Легенда о заячьем паприкаше

Об авторе

Енё Йожи Тершанский (1888—1969), выдающийся мастер венгерской прозы, известен у нас сравнительно мало. Может быть, свою роль здесь сыграло одно его качество, а именно органическая несовместимость писателя с любыми привычными рамками, будь то рамки идейно-художественных течений, жанровых форм или даже сугубо человеческих проявлений.

По свидетельствам современников, в своей жизни Тершанский меньше всего походил на писателя. Этот неунывающий, крепкий телом и духом человек, увенчанный литературными премиями, вечно что-то изобретал, мастерил, конструировал, был душою компании, играл на всех мыслимых инструментах (даже выступал в кабаре в роли куплетиста и музыкального клоуна!), дорожа этими своими талантами едва ли не больше, нежели многочисленными романами, рассказами и повестями, которые он писал как бы между прочим.

В начале века, когда в прозе преобладали символика и тонкий интеллектуализм, Тершанский, прибыв из провинции в Будапешт «в поисках заработка и, может быть, мировой славы», заявил о себе рассказами, сюжеты которых словно подсмотрены были в жизни. Причем в жизни людей, до этого и близко не подпускавшихся к порогу венгерский литературы — бродяг, мелких воришек, бедноты, — сущих парий тогдашнего общества. Необычность Тершанского состояла, однако, не в открытии новых героев как таковых (как-никак венгры знали уже и Диккенса, и Золя, и раннего Морица), а в той доверительной, без тени сентиментальности или обличительного пафоса интонации, с которой эти герои заговорили с читателями.

Мастерство безыскусного внешне повествования, равновесия идиллии и иронии, глубина всепонимающего, мудрого гуманизма — вот те качества, которые заставляют нас с увлечением и симпатией следить за перипетиями жизни героев Тершанского — таких, например, как бедняга Гажи, свинопас из «Легенды о заячьем паприкаше».

Поистине всенародную популярность и неувядающее признание принес Тершанскому цикл повестей под названием «Марци Какук». В этом цикле, написанном в 20—30-е годы, автор, ничуть не смущаясь ни жанровыми канонами века, ни фарисейскими представлениями о нравственности, создал оригинальнейший образец плутовского романа, в котором поведал о похождениях «профессионального бездельника» и «блистательного прохвоста», бродяги и жизнелюба Марци по кличке Кукушка, невольно разоблачающего ханжество «благородного» буржуазного общества.

С этим романом, выдержавшим в Венгрии уже полтора десятка изданий, нам, надеемся, еще предстоит познакомиться. Что касается предлагаемой читателю книги, то в нее кроме «Легенды о заячьем паприкаше» и обширной подборки, демонстрирующей мастерство Тершанского-новеллиста, включена также повесть «Приключения тележки», уже публиковавшаяся на русском языке. Несмотря на обманчивое, быть может, название, она — о трагических страницах истории, о времени, когда, по словам самого писателя, «кровь, ужасы, низменные инстинкты, позорные даже для животного, беспримерное вырождение Человеческого Духа властвовали над земным шаром». Но и здесь, повествуя о разгуле фашистского террора под занавес второй мировой войны, о том, что было им лично пережито в дни штурма Будапешта, Тершанский остается верен себе: в трагическом опыте он отыскивает зерна нелепого и смешного, доказывая, что, пока человечество сохраняет способность смеяться, дух его неистребим.

В. Середа

ПОВЕСТИ

ЛЕГЕНДА О ЗАЯЧЬЕМ ПАПРИКАШЕ

Деревушка лепилась на склонах двух соседних холмов. Разделявшая их лощина, выбежав на открытое место, превращалась в огромный луг. Звали его Заячье поле. И название это было совсем не случайно.

Ведь мало ли есть на свете всяких там Бобровых долин, Зубровых урочищ или Волчьих полян, где в жизни никто не видывал ни единого завалящего бобренка, а тем паче зубра!..

А на Заячьем поле зайцы прямо кишмя кишели. Все оно, особенно в низких местах, заросло бирючиной, марью, кустами шиповника, переплетенными ломоносом. Лучшего убежища для косого нарочно не придумаешь.

А еще потому расплодился тут заяц, что браконьерствовать в здешних местах было безнадежное дело. Окрестности деревни арендовал под охотничьи угодья один банк, а уж он, когда речь шла о сохранности дичи, шуток не признавал. Для этого был у банка на жалованье объездчик, он же егерь, с ружьем и легавой собакой. Дом объездчика стоял на вершине одного из холмов, следить оттуда, что делается на Заячьем поле, можно было, даже не выходя за дверь, из окошка.

Словом, зайцы на Заячьем поле жили и размножались в покое и безмятежности. Был в году лишь один-единственный день, когда заячьему народу угрожала опасность. Зато опасность такая, что не приведи господь.

День этот не устанавливался по календарю. Наступал он обычно после первого настоящего снегопада.

В этот день банк устраивал на Заячьем поле облаву на зайцев. Состояла облава из трех кругов — ни больше, ни меньше. Что тут творилось! Настоящая бойня. Белый снег залит был заячьей кровью. Убитых зверьков собирали на большую телегу, привязывая за задние лапы к надставленным боковинам, которые укреплялись шатром, вроде стропил двускатной крыши.

Вот в такой зимний день, в день охоты, и разыгрались события, из которых сложилась наша легенда.

*

Однако прежде всего мы должны познакомиться с Гажи.

Нет деревни, в которой не было бы своего Гажи. Этакого жалкого, забитого оборванца, с которым никто не считается, у которого ни родных, ни приятелей, ни зазнобы, ни кола ни двора, будто он однажды просто свалился в эту деревню с луны. На что он живет? Как ухитряется не помереть с голодухи? Откуда берет бесконечное свое терпение, добродушие, готовность услужить любому? Откуда известно ему, что именно таким, как он, нищим духом, и обещал искупитель царствие небесное? На что уповает, чего ждет от жизни такой вот Гажи, когда, изнывая от нескончаемых лишений, терзающих душу его и тело, не бросается все-таки в первый же попавшийся колодец?

Только мечты, мечты дерзкие и несуразные, способны удержать душу в телесной оболочке такого Гажи! Ведь верно же?

Словом, Гажи, который обитал в этой деревне, был убогим, сгорбленным старикашкой. Лет ему было, пожалуй, побольше шестидесяти. А вот сердце его и характер с возрастом ни капельки не состарились. Деревня это знала и, конечно, считала это святое, наивное жизнелюбие Гажи заурядной придурковатостью. Никому в деревне, даже самому распоследнему сопливому мальчишке, в голову не приходило звать его дядей Гажи. Обращались все к нему просто: эй, Гажи!.. И все это благодаря улыбчивому его миролюбию.

Не подумайте только, что Гажи сидел у деревни на шее нищим бездельником. Кто бы с ним тогда хоть так разговаривал? Нет, Гажи сам себе добывал на хлеб, и добывал честным трудом.

Ну а уж что тут можно было поделать, если в деревне ему всегда доставалась такая работа, которая позволяла рассчитывать разве что на черствую краюшку!

Летом, к примеру, была у Гажи почти постоянная, настоящая должность при деревенском свином стаде — должность младшего пастуха. А надо сказать, что и старший-то пастух при свиньях не ахти какой большой пост. Что тогда говорить про младшего! Но Гажи — это Гажи: он и тут не сумел подняться выше.

И пускай за свою долгую жизнь Гажи не одного и не двух старших пастухов пережил. Его ни разу община не сделала старшим. И Гажи не только без всякого недовольства, но даже радостно, всегда готовый расплыться в улыбке, и с таким неисчерпаемым терпением, какое может быть только божьим даром, подчинялся каждому новому хозяину.

Так было летом, когда каждый куст даст тебе приют, питаться же хоть по целым неделям можно тутовыми ягодами с деревьев, растущих по краям поля. Не жизнь, одним словом, а рай!

Зимой же судьба относилась к Гажи похуже. Правда, он и тут кормил себя сам, никому не садился на шею. Дрова он ходил колоть к священнику, или к секретарю управы, или к другим деревенским жителям господского ранга. Потому что мужик, он или сам дрова колет, или батрака держит. В мужицком дворе Гажи не нужен.

Кроме того, в любой деревне всегда случается какая-нибудь неожиданная работа. Или такая, которой все брезгуют. Тут-то и вспоминали про Гажи.

Все знали, где Гажи живет. Зимним его приютом была летняя кухня объездчика.

Гажи и здесь жил как настоящий квартиросъемщик. Объездчик пускал его в свою кухню, что стояла в конце большого двора, не из милости.

За жилье Гажи платил тем, что дважды в день приносил хозяевам по два ведра воды из колодца.

Вот такой человек был Гажи!

*

Однажды — дело было зимой, а вернее, в начале зимы, когда выпал и лег первый снег, — выдался день, очень уж неудачный для Гажи.

Напрасно ходил Гажи по знакомым дворам, ища, где бы наколоть дров. Напрасно околачивался возле управы, вокруг деревенской лавки, корчмы, где какая-нибудь да всегда найдется работа… Все напрасно!

Голодный, усталый, подавленный, возвращался он к вечеру домой. В этот день ему оставалось только сходить еще раз к колодцу, принести два ведра воды в счет квартплаты. А потом пожевать краюшку черствого хлеба, которую он предусмотрительно оставил про запас, и лечь спать. А утром с новыми силами начать обходить деревню в поисках работы и хлеба насущного.

Судьба, однако, распорядилась совсем по-иному.

Банк по первому снегу организовал свою обычную облаву. Когда Гажи пошел домой, охота уже закончилась. И добычу уже собрали. Господа охотники как раз поднимались по склону холма, направляясь к секретарю отметить событие.

За ними на холм поднималась арба с охотничьими трофеями. Следом за нею шагал объездчик, домохозяин Гажи.

Объездчик ужасно был раздосадован и огорчен. И очень ему оказался кстати попавшийся по дороге Гажи, которому можно было высказать все накипевшее на душе.

— Ну, скажу я тебе, Гажи, уж эти мне господа! За все старания дали на чай с гулькин нос. А больше всего знаешь чем я обижен? Тем, что пожалели они для меня одного паршивого зайчонка, из такой-то добычи! Жена моя после каждой охоты уж так ждет зайчатины, паприкаш сготовить на ужин. Помнишь, раньше, когда тут граф был арендатором, я после охоты всегда нес домой зайца, а то и нескольких. И на чай получал каждый раз по десять, по двадцать форинтов. А эти теперь, из банка… эх!.. Приедут человек тридцать, все с ружьями, и три таких круга прогонят: не то что зайца — комара в окрестностях неубитого не останется. Потом уедут — и всю зиму о них ни слуху ни духу. Конечно, чего им тут делать? Я тут хоть сдохни, им наплевать… Ползайца мне пожалели, крохоборы несчастные! Да еще пересчитали, что с собой увезут. А я теперь выслушивай от жены, до чего ей заячьего паприкашу хочетс!

Вот так объездчик изливал Гажи, без всякого передыху, горькие свои жалобы. Потому как, понятно, замечаний или тем более возражений от Гажи он, как и никто другой, не ждал.

Гажи лишь согласно кивал, слушая вопль души своего домохозяина, и ласковая улыбка его стала печальной от той ужасной несправедливости, что может постичь даже такого могущественного человека, как господин объездчик.

Так и шли они, свернув с тракта, в сторону дома. И скоро уж им предстояло разойтись в разные стороны: объездчику — в свой теплый дом, где ждал его горячий ужин, а Гажи — в конец двора, в летнюю кухню, где на промерзшем полу была насыпана куча золы, на ней, завернувшись в старую, облезшую, клочковатую шубу, и спал Гажи.

Постройка эта, летняя кухня, была до того щелевата, что туда ветром снег задувало. Да Гажи ничего, жил, не жаловался. Не мог же он от семьи объездчика требовать, чтобы те его, грязного да убогого, пустили на ночлег в свою теплую кухню.

Подошли они к воротам.

И тут объездчик хватается вдруг за свой пояс.

На поясном ремне у него, как штык у солдата, всегда висел охотничий нож. Висел в кожаных ножнах с медью, на медной блестящей цепочке и желтом медном кольце. И можно было передвигать его на ремне то назад, то вперед, чтобы был под рукою.

И вот сейчас объездчик не обнаружил ножа на привычном месте. Он еще пошарил и там и сям, чуть ли не на спине у себя. Ножа не было.

— У-ух ты! Язви тебя в душу… Ножа-то нет! Потерял!..

Объездчик еще раз торопливо себя ощупал со всех сторон. Нет, это же просто вообразить нельзя, чтобы нож, висящий на крепком медном кольце, просто так отцепился и потерялся с не расстегнутого ремня.

Но напрасно объездчик оглаживал себе бедра. Сгинул нож, да и только.

Одна оставалась надежда: может, остался нож дома? Потому что с ремня ну никак он не мог потеряться.

Но и последняя эта надежда рассеялась.

Потому что объездчик яснее ясного помнил: когда зайцев со всего поля носили к телеге, он тем ножом разрезал бечевку, которой связаны были их лапы.

— А даже если и так! — вслух рассуждал сам с собой объездчик. — Не мог нож вместе с цепью потеряться с ремня. Ножны — это еще пожалуй. Но тогда куда он все-таки подевался?

Гажи с радостью направился бы уже к своим скромным апартаментам, однако чувствовал: как-то не подобает в такой момент взять и покинуть объездчика. А потому почтительно и с сочувствием моргал, глядя на своего домохозяина, который был вне себя от потери, от нового огорчения. Гажи даже почта позабыл, что замерз и проголодался.

*

— Хо-хо! — торжествующе завопил вдруг объездчик. — Вспомнил, где я его оставил! Вспомнил!

— Хе-хе-хе! Ну вот видите! — порадовался за него Гажи.

— Вот послушай! Теперь я точно знаю! Ах, язви его в простоквашу! Слышь, меня директор-то на поле два раза к себе подзывал, все указывал, что делать да как, тыщу мне всяких указаний надавал, и все за те паршивые гроши! — войдя в раж, толковал объездчик дрожащему от холода Гажи. — Меня и в первый раз, когда он меня позвал, зло взяло… это когда мы с возчиком зайцев к телеге подвязывали. А потом, во второй-то раз, возчик велел мне ножик ему оставить, потому как у него своего нету. Ну, я возьми да и отцепи нож. Так что он у него остался! У него и возьму. Но ведь до чего хитер: даже не заикнулся, паршивец! Или забыл?.. Такой славный нож, да еще бесплатно — это никто, конечно, не против! Теперь вот бегай за ним!..

Гажи, слушая его, чувствовал уже, что будет дальше. Объездчику неловко самому бежать вдогонку за той телегой, требовать нож обратно. Он его пошлет, Гажи!

И эту маленькую услугу Гажи готов был с удовольствием выполнить, что и было ясно написано на его подобострастном лице.

Он даже сам уже предложил, видя, как раздосадован объездчик, и желая его поскорее утешить:

— Да вы это, не беспокойтесь! Я сбегаю… Принесу я ножичек-то.

Только объездчик состроил вдруг физиономию еще горше и закричал:

— Стой! Не надо бежать за возчиком! Нет у него ножа. Вспомнил я, как все было! Вспомнил, язви его в селезенку! Возчик-то быстро с моим ножом все дела закончил, когда я еще с директором разговаривал. И крикнул мне, даже два раза крикнул, теперь-то я точно помню. Дескать, ножик он в пень воткнул. Мол, там его и найдешь! Да директор своими дурацкими указаниями голову мне совсем задурил, вот мне память-то и отшибло, до этой самой минуты. Так что ножик — он там, в пень воткнут. Ах, язви тебя в пресвятого архангела! Точно, там он!..

Ну, теперь дела Гажи выглядели совсем неважно. Даже мученическая улыбка, что выражала готовность к любой услуге, исчезла с его посиневшего и сморщенного лица.

Слишком огромно и непосильно, слишком безжалостно было то, что теперь хотел от Гажи объездчик. Тащиться за несколько километров, на ночь глядя, в трескучий мороз, без дороги, вниз, потом вверх по скользкому, заснеженному склону, и без того уж едва волоча ноги, чтобы принести какой-то паршивый ножик!..

И Гажи, пожалуй, впервые в жизни проявил некоторое упрямство и сделал вид, будто понятия не имеет, чего от него хотят. Не стал он снова, как только что, когда речь шла о возчике, предлагать: дескать, он-то, Гажи, на что, он сбегает, он выручит, он принесет.

А объездчик, уже по второму разу, с явным намеком, растолковывал Гажи:

— Да точно, там он, ножик-то, в самую серединку пня воткнут, его там и дитя малое отыщет, хоть среди ночи…

— Тогда, стало быть, не потеряется ножичек, слава богу! — ответил Гажи, и в его словах тоже ясно можно было расслышать, что идти черт-те куда за ножом господина объездчика он совсем не намерен.

Но объездчик был не так прост. Он не впал сразу в отчаяние, увидев, как твердо Гажи стоит на своем. Объездчик опять начал свое:

— Да как же ему не отыскаться-то, ножику! Ты ведь и сам знаешь, где этот пень. На том конце склона, с самого краю, немного левее, вот так, смотри! Другого такого пня нету во всей округе. Есть еще тополевый, правда, этот поближе, возле ручья, да возле него ольховый, что обгорел прошлым летом. Но это не те пни, ты знаешь. А тот, он подальше, эвон там, по левую руку, где еще терновник растет в ряд да две кучи камней. Да чего я тебе толкую? Тот пень шагах в тридцати от высохшего колодца, полевей, в самой середке поля. Там рядом с ним ничего, ни дороги, ни тропки. Только межа, терн, да две кучи камней, да сам пень. Он от дикой груши. Да как ты не знаешь его? Очень даже прекрасно знаешь!

Никогда еще перед Гажи не говорили сразу столько ненужных слов. Ведь кто-кто, а Гажи знал всю округу так, что, наверно, если его прижать, сказал бы, сколько новых кузнечиков поселилось минувшим летом на Заячьем поле. Как-никак пятьдесят с лишним лет ходил он вслед за свиным стадом по окрестным лугам, холмам да увалам.

Так-то вот! А объездчик, он ведь лишь для того так старательно — а на самом деле хитро и бессовестно — растолковывал все это Гажи, что надеялся: может, Гажи за разговорами все-таки перестанет упрямиться и сам вызовется сходить за ножом.

Но все напрасно! Гажи, терпеливо выслушивая объездчика лишь головой кивал.

И даже не думал предлагать: дескать, он сбегает, так и быть, к тому пню, принесет нож.

Ничего не попишешь, пришлось менять объездчику свою тактику. Может, правда в душе у него какое-то понимание появилось. Только говорит он Гажи напоследок:

— Слышь-ка, Гажи! Я нынче, после всей этой беготни, на ногах не стою, устал как собака. Нет у меня никакого духу идти обратно за этим ножом. Но не оставлять же мне его на ночь. Если не унесет никто, так поржавеет он там. Сходил бы ты, а? А я бы тебе за это пять крейцеров отвалил. Вот, гляди!

И чтобы соблазн был сильнее, положил объездчик никелевые монетки себе на ладонь и протянул Гажи, будто какой-нибудь щедрый дар на золоченом подносе.

Твердая решимость Гажи в самом деле зашаталась, затрещала и стала разваливаться. Щедрость объездчика показалась Гажи такой огромной, что он даже стыд ощутил: ах, как неблагодарно ведет он себя по отношению к этому великодушному человеку.

Одна лишь была загвоздка. Ноги у Гажи совсем обессилели, да и весь он продрог и мелко дрожал. Сердце, казалось ему, бьется чуть слышно и неохотно, словно и не в груди у него, а в ледяной глыбе. Нос и уши совсем посинели.

И Гажи слабым, жалобным голосом запричитал:

— Не извольте сердиться, у меня с утра во рту росинки маковой не было, я целый день по деревне ходил. Уж вы не извольте гневаться…

Вот тебе раз! Много чего мог подумать объездчик, только одно он подумать не мог: что старичонка этот, тощий и жилистый, словно еловый сучок, тоже знает усталость, а сейчас едва на ногах стоит. Скорее уж он бы поверил, что Гажи просто цену себе набивает. Очень это объездчику показалось странным и даже бесчестным. Ишь как норовит использовать бедственное его положение!

И объездчик рассерженно крикнул Гажи:

— Ладно, тогда вот, держи еще пять крейцеров! Теперь доволен? За такое пустяковое дело!..

— Не извольте гневаться… — снова, еще жалобнее, чем прежде, завел Гажи.

Потому что, услышав сердитый голос объездчика, бедный Гажи готов был уже к тому, что отказ его обернется достойным возмездием: объездчик тут же откажет ему в квартире и прогонит на улицу — еще, глядишь, и пинками!

И тем не менее дело выглядело таким образом, что даже с изгнанием Гажи сейчас скорее бы примирился. Где-нибудь найдет он угол в хлеву, на конюшне, на худой конец стог или другое укрытие, куда можно забиться и там отдохнуть. Но через силу идти в поле, в снег, ветер, мороз, за несколько километров?.. Это же чистая смерть!

Так что Гажи, с отчаянием растоптанной твари, которой все равно терять нечего, поднял глаза на разгневанного объездчика и отрицательно покачал головой.

Тут случилось совсем непредвиденное.

Объездчикова жена, с нетерпением ожидавшая мужа, вышла на крыльцо и крикнула:

— Какого ты дьявола там застрял? Гажи воду мне не принес еще! А ты сам рожу домой не кажешь, да еще Гажи там держишь!

Услышав голос жены, объездчик тут же забыл про свой гнев. Видно, понял, что лучше спокойно и трезво уладить дело, чем в сердцах взять и выгнать Гажи, который, таская его жене воду, был ей вроде полезной домашней скотины.

— Ладно, ладно, ступай себе в дом! — сказал он жене. — Гажи тут должен сходить кой-куда, за ножом. А вода и потом успеется.

На что жена ему:

— Ты давай в дом иди!

И с этим скрылась за дверью.

Объездчик же обернулся к Гажи. И сказал ему уже совсем другим голосом:

— Видишь, Гажи, жена меня домой требует. Ты знаешь сам, какая она крутая. Что мне, еще из-за этого ножа теперь с ней ругаться? Не ломайся, сходи за ним, Гажи! Тебя бог за это вознаградит!

Объездчик так был уверен в своем успехе, что даже плату обещанную не счел нужным отдать Гажи вперед. Он просто повернулся и двинулся в дом.

А Гажи почувствовал: уж коли такой солидный, уважаемый человек, как объездчик, начинает не с рукоприкладства, а с просьбы, стало быть, у него на то есть такая причина, что не выполнить его желания просто никак невозможно!

Одним словом, когда объездчик еще раз оглянулся с крыльца, Гажи только махнул рукой и просипел покорно:

— Ладно, схожу за ножом, так и быть!

И двинулся от ворот обратно по направлению к полю. Двинулся в свой мучительный, нечеловечески тяжкий путь, спотыкаясь, шатаясь, взывая на каждом шагу к богу: «Господи! Ты меня не оставишь, господи?»

И дело определенно выглядело таким образом, что некую непонятную силу несчастному Гажи давала единственная та мысль, что объездчик за эту его услугу обещал ему божье вознаграждение.

Было у Гажи чувство, что коли уж такой крепкий, здоровый, с красной шеей мужик, как объездчик, попросит у бога милости для него, то бог просто не сможет не выполнить его просьбу!

Выдержит как-нибудь Гажи и эту дорогу, зато вернется домой с божьей наградой. О господи, помоги, дай силы!..

Низина была уже залита сумраком, когда Гажи, проваливаясь в снег, спустился с холма. Горизонт затянуло грязно-серой, унылой дымкой, словно там, взбив тучу пыли, прошло огромное стадо. Опыт подсказывал Гажи, что это признак усиливающегося мороза. Мысль об этом внушала такую безнадежность и безутешность, которые были стократ хуже, чем даже ожидание смерти.

Заставляя себя на каждом шагу одолевать свинцовую, мучительную усталость, Гажи все твердил про себя, что объездчик, кроме десяти крейцеров, обещал ему божье вознаграждение. И мысль эта словно бы сил придавала ему, когда он, тяжко, со стоном дыша, стиснув беззубые десны, зажмурив глаза, брел, загребая ногами снег.

О, Гажи, даже закрыв глаза, даже на заснеженном, ровном поле, знал, куда надо идти. И прямиком вышел к тому самому пню.

Нож объездчика в самом деле торчал там, воткнутый острием в середину.

Гажи выдернул нож. А перед этим, собрав последние силы, продел кольцо, которым заканчивалась цепочка, в свой собственный пояс. Если можно, конечно, назвать так кусок бельевой веревки, которым были подвязаны его лохмотья… Не дай бог, еще потеряет чужое добро.

Потом Гажи рухнул на пень. И, скорчившись, замер на нем в неподвижности.

*

Но нет! Гажи вовсе не был намерен застревать тут надолго, дожидаясь наступления ночи. Отдышавшись немного, он поднялся.

Тело, отчаянно протестуя, тянуло его обратно на пень: полно, дай себе отдохнуть хоть немного, хоть капельку!

Но к самому себе Гажи всегда относился без всякой жалости. И отсрочку себе дал лишь на то небольшое время, пока оглядится вокруг. А потом: вставай, Гажи, вперед!

И вот, когда взгляд его, начав с унылого горизонта, обежал полукругом окрестности и стал ощупывать то, что поближе, острое зрение Гажи среди белизны вдруг обнаружило что-то.

Это что-то было как раз на линии межи, что пересекала поле, и представляло собой свежий холмик снега, в котором чернело какое-то пятно.

Само по себе это не было бы еще ни странным, ни подозрительным. Но если тут, вокруг пня, снег весь был истоптан, изборожден, испятнан кровью, замусорен бумагой и кусками бечевки, то к холмику на меже вела лишь одна цепочка следов. Вот это и бросилось в глаза Гажи.

И даже заставило его подняться с пня. Но, даже встав уже, он все-таки поколебался немного: стоит ли тратить время на эту загадку, идти специально к меже, чтобы посмотреть, что там такое?

Гажи чуть ли не досадовал на себя за то, что все-таки не удержался и двинулся вдоль следов, по направлению к меже.

Это же надо: привиделось что-то ему в обманчивом сумраке и он бежит туда, силы тратит. И что такое особенное может он там обнаружить, в конце убегающей в сторону цепочки следов под снегом? Черта лысого разве…

Так ворчал на самого себя Гажи, пока брел к меже.

И, добредя, с досадой пнул холмик ногой.

И тут глаза у Гажи от удивления полезли на лоб, а рот раскрылся.

В снегу лежал мертвый заяц с окровавленной головой.

Вконец обмякшее тело Гажи в тот же миг словно наполнилось свежей юношеской энергией. Он нагнулся и, ахая, охая и про себя, и вслух, вытащил зайца из снега.

Ей-богу, этого зайца, уже застреленного, кто-то спрятал тут, на меже, для уверенности присыпав снегом. Вон даже задние лапы связаны аккуратно бечевкой.

Да, это в чистом виде божий подарок!

Ага!.. В голове у Гажи теперь все прояснилось. Это объездчик спрятал зайца тут для себя. И его, Гажи, нарочно послал за ним. А нож был всего лишь предлог…

То есть… постой-ка! Неужто же это имел объездчик в виду, когда говорил, что бог вознаградит Гажи за эту услугу?

А почему он тогда не сказал прямо, что под снегом в меже спрятал зайца? Спрятал он его от господ, это понятно. Но откуда он взял, что Гажи обязательно на него наткнется?

Что-то здесь не очень сходилось.

Как только не напрягал бедный Гажи свой скудный, доверчивый, бесхитростный ум, пытаясь разгадать для себя загадку с этим божьим вознаграждением — найденным зайцем!

Но так у него ничего и не вышло!

Одно знал Гажи наверняка: зайца он тут не оставит, кто бы и для кого его тут ни спрятал. Объездчик, он полномочная власть, он отвечает за дичь в округе, так что, куда ни кинь, зайца нужно вручить ему.

А уж он там пускай решает, что делать дальше.

*

Надо сказать, что, пока Гажи так рассуждал, радостное его возбуждение слегка поостыло.

Найти краденое… Уже тут есть что-то не то. А найти, чтобы отдать какому-то дяде… Это уж совсем никуда.

Словом, к тому моменту, когда Гажи взвалил зайца себе на спину, он уже основательно скис.

И то сказать! Теперь ему подыматься по склону вверх, да еще с ношей. А какая ему будет награда за это? Еще объездчик на него же и накричит: дескать, как ты посмел брать чужое? Для тебя его, что ли, спрятали?

Вот так!.. Но хотя благосклонность судьбы уже превратилась на шее у Гажи в проклятье, ее подарки продолжали обильно сыпаться на него.

*

Дело в том, что дичь со связанными ногами охотники испокон веков носят, повесив на палку. У Гажи палки с собой не было.

А потому подошел он к росшему возле межи кусту, чтобы вырезать палку роскошным объездчиковым ножом.

И вот только срезал Гажи подходящую ветку и начал строгать ее, удаляя боковые побеги, как взгляд его чуть поодаль обнаружил на чистом снегу еще цепочку следов. И следы те тоже вели к подозрительной снежной кучке.

Только кучка эта была уже не на меже, а перед грудой камней.

Конечно, Гажи двинулся прямиком туда.

И вовсе не удивился уже, что под снегом и тут оказался убитый заяц. Только у этого кровь была не на морде, а на спине. Но задние лапы тоже связаны.

Гажи вздохнул. Эх, курица тебя забодай! Теперь два зайца будут ему на плечи давить, когда он станет взбираться по склону.

Гажи мог разве что утешить себя тем, что если на концы палки повесить по зайцу, то они по крайней мере будут друг друга уравновешивать.

Поднял Гажи свою добычу и устроил на плече палку, на которой, впереди и сзади, висело по зайцу, словно какой-нибудь ветхозаветный раб в Ханаане, несущий огромные виноградные гроздья.

Нет, ей-богу, это же смех просто!

Только хотел Гажи тронуться с места, как видит, еще цепочка следов на снегу. И ведут следы к новому подозрительному холмику!

Это уж слишком! Третий заяц!

То есть: какое там третий! В этом сугробе, последнем, лежал не один, а три мертвых зайца. И три эти зайца были самыми большими и толстыми из всех найденных до сих пор.

Гажи, бедняга, даже и не охал уже! А стонал, видя такую груду свалившегося на него божьего вознаграждения.

Но не мог он бросить такое сокровище, такое количество вкусного, жирного мяса и мягких шкурок. Взвалил он на плечи палку, едва ли не ломающуюся под весом четырех откормленных зайцев, пятого же взял в руку и двинулся в путь.

К сожалению, пятого зайца было так неудобно нести в руке что Гажи понял: из-за одного он рискует остальных не донести до дому.

Так что Гажи, поторговавшись немного со своей совестью зарыл пятого зайца обратно в сугроб, в котором нашел самого первого.

И затем окончательно направился к дому.

Страшным был этот путь, вот вам святой истинный крест!

Гажи вообще не мог понять, как это он, чувствуя каждый момент, что сейчас упадет и умрет, все-таки продвигался с грузом все дальше и дальше.

Взбираясь по склону наверх, он то и дело оскальзывался и падал. И сначала реже, а после чуть не через каждые десять шагов перекладывал палку с одного плеча на другое.

Но в конце концов добрался все-таки до деревни.

Сил у Гажи осталось уже так мало, что, поднявшись на холм, он тащился медленнее и останавливался больше, чем на всем расстоянии от поля до вершины.

Теперь, если Гажи пытался пройти хоть на два шага больше, чем мог, его начинало шатать, и он падал. А на обледенелой дороге подняться, да с зайцами, было куда трудней, чем на снегу. Так что он предпочел останавливаться через каждые десять шагов и, едва переводя дух, одолевая непомерную тяжесть в руках и ногах, зовя господа бога на помощь… в конце концов оказался все же у двери объездчикова дома.

И тут последняя капля сил оставила Гажи. Ноги его отказались нести безвольное тело, и Гажи, с зайцами и со всем прочим, рухнул на дверь вперед головою.

*

Не будь Гажи так измучен, он еще во дворе услышал бы истошные вопли объездчиковой жены, плач ребятишек и разъяренный крик самого хозяина.

Жена у объездчика была еще крепче, еще упитанней и румяней, чем он сам. Конфетка просто была, а не баба. Росли у него уже трое чудесных детишек. А четвертого она как раз носила под сердцем.

У любой женщины, когда она в положении, характер хоть сколько-то, а меняется. Объездчикова баба, та все время была в каком-нибудь раздражении. То из-за пустяковых причин на нее находили приступы ярости, то она впадала в другую крайность: в слезливую размягченность. Кроме того, ей то и дело чего-то до смерти хотелось. Если кто на глазах у нее что-то ел, а ей не давал, то она вынести этого не могла и как больная вся становилась. А в последнее время эта ее причуда стала еще сильнее. Да еще и усугубилась, потому что хотелось ей все какие-то самые невозможные блюда. То, скажем, соленое, то, наоборот, кислое, то еще черт знает что.

Про бабу эту можно спокойно сказать, что жизнь ее слишком избаловала. Была она дочерью богатых крестьян; правда, детей в семье с нею было семеро, но все равно воспитана она была так, что все время за ней прислуга да батраки ходили. Впереди светило ей неплохое наследство. Никогда и ни в чем не знала она нужды.

Конечно, кишка тонка была у объездчика, чтобы держать в узде такую бойкую, своевольную бабу. Так что в доме у них то, что хотела жена, исполнялось немедленно.

Когда в полдень объездчик получил весть, что господа из банка едут охотиться, баба первым делом сказала:

— Я надеюсь, ты и нам принесешь зайца? Мне так хочется заячьего паприкашу, я с ума сойду, если ты зайчатины не достанешь.

— Если получится! — ответил на это объездчик.

— Что это за разговоры такие мне приходится от тебя слышать? Как это так: не получится? Всегда получалось. Только в прошлом году не принес! Знаю, знаю! У тебя одна отговорка: граф давал без единого слова, а эти, банковские, жмутся. Если бы хорошо попросил, эти тоже бы дали! Так что, будь добр, постарайся! И смотри, без зайца мне не приходи!

— Ладно. Попробую для тебя поклянчить, может, дадут, — обещал объездчик. И на том спор меж ним и его своенравной женой завершился.

Но что-то подсказывало объездчику: его планы насчет зайчатины в этот день подвергаются очень серьезной угрозе. Особенно он загрустил, увидев, что жена за обедом лишь едва-едва ковыряет сочную фасоль со сметаной, в которой варилась свиная хребтина. Эге, баба всерьез, видать, на заячий паприкаш настроилась! А если он зайца не принесет? Что тут будет!..

Только дело обстояло так, что вопрос о зайчатине в доме объездчика давно уже стал щекотливым и приносил одни неприятности. До того как банк снял угодья в аренду, объездчик, конечно, всегда мог потихоньку себе настрелять сколько угодно дичи из графской, несчитанной. В доме даже приелась зайчатина, приготовленная в самом что ни на есть разном виде: и в супе, и маринованная, и всякая другая.

Чертов же банк свои права взялся блюсти до того строго, что даже в деревне завел соглядатаев, следить за объездчиком. И в первый же месяц, из-за одного или двух подстреленных зайцев, чуть не пришлось расстаться ему со своей должностью. С той поры стал объездчик ужас как строг к любителям свежей дичи. И в первую очередь — к самому себе.

Словом, что говорить: не так просто было ему просить зайца из настрелянных банком, напоминая, что бедный объездчик тоже не прочь полакомиться бегающим по угодьям вкусным паприкашем.

Здесь-то и видно, до чего велика была власть капризной бабы над своим мужем: как ни тяжко было ему, а все-таки выполнил он ее приказание.

Ну а что из этого вышло, станет ясно из разразившегося в семье скандала.

*

Едва войдя в дом, объездчик сразу увидел, что взгляд жены прикован к его сумке и бекеше: прячется ли там заяц для паприкаша? И еще он увидел, как на лице у жены появляется зловещее выражение. Потому что ее наблюдения в смысле наличия зайца были вполне негативные.

Объездчик, чтобы как-то спасти свою репутацию, поспешно изобразил на лице досаду и стал говорить про потерянный ножик.

— А заяц где? Ты мне про зайца скажи! — оборвала его баба.

— Рассказывать тебе, что там было? — начал объездчик оправдательную свою речь. — Я едва местом своим не поплатился — за то, что тебя послушался и стал зайца выпрашивать. Рассказать?

— Расскажи! Расскажи! — отвечала объездчица. — Давай-давай!

— Ну так вот. Когда мы с возчиком уже собирали дичь на телегу, подзывает меня директор. Зачем, думаешь? Чтобы держать меня целый час и учить, как я с этого времени должен присматривать за охотничьими угодьями.

— Ты мне зубы не заговаривай. Мне все это неинтересно! — оборвала его баба. — Зайца ты просил или не просил?

— Ты постой! — продолжал объездчик свое. — И вот в самом конце дает мне директор один форинт. Форинтом хочет глаза мне замазать! И после этого еще хватает у него, рожи, этак ласково похлопать меня по спине: ну как, довольны мы друг другом? Так точно, довольны! Это я ему, стало быть, отвечаю, а сам думаю: чтоб ты этим форинтом подавился! А директор мне: вот такой ответ мне нравится! Тут я тебя вспомнил и сразу ему говорю: дескать, нижайше осмелюсь вас попросить, нельзя ли мне одного-двух зайчишек домой отнести из этой огромной добычи?..

— Ну, а он что? Не тяни ты! Что он на это? Говори! — нетерпеливо прервала объездчикова баба.

— Что он на это? Видела б ты его рожу! — стал объяснять объездчик. — Ка-ак, из добычи, зайца? Да еще одного-двух? Дву-у-ух? Я, говорит, и до этого подозревал, что жизнь у вас слишком хорошая и вам только дичи на стол не хватает. Это дело, говорит, я возьму на заметку! Обязательно возьму!

— А ты, конечно, и вякнуть уже не посмел, что у тебя семья есть? — спросила жена.

— Я не посмел? Да ты дай досказать-то! Я ему еще и не то сказал, прямо в глаза: осмелюсь доложить, говорю, бывший-то барин, их сиятельство граф, меньше чем пять форинтов магарыч мне никогда не давали, а они иной год не один раз устраивали охоту. Это я, говорю, не то чтобы жалуюсь. Только из настрелянной дичи я у них брал столько, сколько хотел. Не такая уж, говорю, потеря, если бы господин директор мне зайца паршивенького отдал, вместо одного-то форинта?

— И что он ответил, хотела бы я знать?

— Что? Да вот что! Дорогой, говорит, мой друг, мы не какие-нибудь магнаты, у нас нету трех тысяч хольдов земли за душой, мы просто бедные служащие и не можем разбрасываться деньгами, как их сиятельство господин граф, который охотится из удовольствия и на своих землях, и где захочет. Мы за каждого убитого зайца должны отчитаться перед Акционерным обществом охотничьего хозяйства, и лишней дичи, чтобы раздаривать, у нас нету. И примите, говорит, к сведению, друг мой, что это относится даже к самому распоследнему зайцу! И еще примите к сведению, что если с этих угодий кто-нибудь захочет добывать себе дичь к столу — а я о ваших делишках кое-что уже слышал, — то это будет считаться самой обычной кражей. И мы еще примем меры, не беспокойтесь! А теперь, говорит, идите по своим делам! Ну, что ты на это скажешь?

Произнеся эту яркую речь, объездчик уже надеялся, что одержал победу. Но жена его, даже не усомнившись в сознании собственной правоты, ответила:

— Ладно! Но коли ты знал, что это за люди, и знал, чего от них ждать, ты мог бы ради меня взять и купить у них за шесть крейцеров какого-нибудь зайчишку!

— А я что, не пробовал разве? — взыграла в груди у объездчика оскорбленная гордость. — Разве я ему не сказал, что тогда я могу заплатить за зайца, потому как жене моей очень зайчатины захотелось? И чего я этим добился? Мне директор на это ответил: мы, говорит, не торговцы, а коли у вас такое материальное положение, что вы семью способны кормить зайчатиной, так есть специальные лавки, где дичь продают, там, говорит, вы зайчатины можете сколько угодно приобрести.

Однако рядом с таким всепоглощающим желанием, какое снедало жену объездчика, все это: гордость, истина, разум, достоинство — не имело никакого значения.

Перед внутренним взором объездчицы витал, исходя ароматным паром, заячий паприкаш, и казалось ей: если нынче же она его не отведает, то умрет в страшных муках.

— Ты, может, думаешь, я твоей болтовней сыта буду? — накинулась она на мужа со всей злостью, на которую только была способна. — Ты думаешь, я твоими дурацкими оправданиями наемся?

— Так что же мне было делать-то, если я у них даже за деньги зайца не мог добыть? Украсть, что ли?

— А хоть и украсть! — закричала объездчица. — Может, тебе их жалко? Лучше украсть ради жены, чем с пустыми руками домой приходить!

— И чтобы меня потом с должности погнали? — закричал ей в ответ объездчик. — Ты что, не помнишь, как я на этой дичи однажды обжегся, только милостью божьей и уцелел? Этого ты хочешь? Этого?

Поняла баба, что прямым наскоком ничего не добьешься: муж будет отчаянно защищаться. И возьмет верх, потому что в споре у него доводов больше.

И от пароксизма ярости объездчица перешла к другой крайности. Злоба, что искажала ее лицо, вдруг превратилась в плаксивую мину, и она, словно обессилев, рухнула на скамью у стола.

— Будь ты проклят, мучитель! Знаешь ведь, что в моем положении я до смерти могу заболеть, если не получу, чего хочется. Будь ты проклят, подлый, бессердечный идол!

Честно говоря, объездчику очень хотелось ответить ей: дескать, а что тогда делать мужьям, коли их несчастные женушки захотят зимой свежей черешни?

Но тут он, придя немного в себя, решил, что единственное лекарство против жениных приступов — умное безразличие.

— Ладно, ладно, считай, что ты права! И пускай буду я проклят! Я-то знаю, что сделал все, что мог. А коли это тебя не устраивает, так валяй — реви себе, беснуйся!

И объездчик, пыхтя и бормоча что-то себе под нос, снял наконец с себя ружье, сумку и положил их на место.

А тем временем жена его, уже дрожа и дергаясь всем телом, рыдала возле стола и с воем твердила свое:

— Будь ты проклят, коли ради жены, ради будущего дитяти нашего не захотел какого-то вшивого зайца, из сотни, из тысячи, домой принести! Будь ты проклят!

На объездчика это, по всей видимости, уже ни капли не действовало. Неприязненно хмыкая, смотрел он на бабу и наконец сказал рассудительным тоном:

— А о том ты не думаешь, что я с самого полудня бегаю язык высунув и без крошки хлеба. У меня уже кишки слиплись от голода. Лучше, будь добра, дай мне перекусить. И сама лопай, что есть.

На эти слова баба ответила по-другому. Она вдруг смолкла, вытерла фартуком мокрое от слез лицо, подошла к мужу и умоляющим тоном сказала:

— Да что ж это такое? Нет в тебе ни капельки сочувствия! Не понимаешь ты, что ли, что я теперь на другую еду не могу и смотреть? Я и в обед-то все как есть на тарелке оставила. А ты вот ни на столечко меня не жалеешь, даже зайца на ужин не захотел принести!

Объездчик смотрел на жену совершенно бессмысленным взглядом.

— Да где же у черта в ступе я зайца тебе возьму? Да разве бы я не принес, если б можно было?

— Ты сам знаешь — где! Где у тебя брали, там и ты можешь взять! Ну сделай это ради меня, Андриш, сердце мое! Все ведь знают, что у Богдана всегда есть зайчатина…

И объездчица ласково обняла мужа за шею, намереваясь умолять его дальше.

Но объездчик стряхнул руки жены и вскочил с таким видом, будто собака цапнула его за ногу.

То, на что подбивала его жена, было очень скверным и унизительным делом. Один из лавочников в деревне в прежние времена частенько покупал у объездчика по черной цене подстреленных зайцев. На этого Богдана и донес кто-то банку: дескать, он с браконьерами дела водит, а объездчик смотрит на это сквозь пальцы, потому что ему тоже отсюда кое-что каплет.

Так что объездчик аж задохнулся от возмущения и затряс головой, стиснув кулаки и слушая неразумные бабьи слова. И в конце концов решительным и зловещим тоном сказал:

— Эй, довольно! Неси давай ужин! Я тебе не позволю петлю мне на шею надеть! Чтобы я к Богдану пошел, чтоб меня там после охоты увидели? Да о нем всем известно, что он краденое скупает. Чтоб меня из общины, из стражи вытурили из-за твоего паршивого паприкаша?.. Неси ужин сейчас же! Или плохо будет!

Баба сделала еще одну, последнюю попытку. Ломая руки, она подошла к мужу.

— Андришка! Сердце мое!..

Однако объездчик был непреклонен.

— Не дашь ужин?.. Ладно! Возьму сам.

С грохотом, с шумом вышел объездчик на кухню и вернулся с кастрюлей, что стояла с краю горячей плиты.

Однако этой короткой минутки было достаточно, чтобы слабая, несчастная женщина, униженно просящая снисхождения у своего повелителя, вдруг опять превратилась во взбесившуюся ведьму.

Шваркнул объездчик кастрюлю на стол и взял ложку, чтобы приняться за еду.

Только баба тут завизжала что есть мочи:

— А я? Ты будешь жрать, а я нет? Тогда и тебе не дам! Так и знай!

Схватила объездчица кастрюлю и — бац! Пока только дном, но так шарахнула по столу, что фасоль в сметане брызнула во все стороны, а свинина копченая прыгнула объездчику прямо в лицо, будто какая-нибудь живая, скользкая жаба.

Ух ты-ы! Ну дела, я вам доложу! Хоть стой, хоть падай, хоть караул кричи!

Объездчик с ревом кинулся в угол, за своей палкой. Баба же, неистово визжа, схватила вилку, которой мясо на сковороде переворачивают: дескать, посмей только тронуть, я тебе сразу кишки наружу выпущу! Детишки, все трое, что дремали уже в своем углу, тоже пронзительно завопили: батя мамку убивает. Даже объездчиков легавый пес от ужаса взвыл на кухне.

Это и был тот концерт, который Гажи мог бы услышать еще во дворе, если бы мог что-то воспринимать.

Но зато Гажи его и прервал!

Сами представьте: вдруг с шумом распахивается дверь, и в хату влетает Гажи. Влетает он головой вперед и растягивается во весь рост на полу.

От изумления, от неожиданности в хате воцарилась тишина, и только один сверх меры старательный объездчиков отпрыск продолжал тоненьким голосишком вопить: ай-яй-яй-яй!

Тут объездчик с женой немного опомнились и подбежали к лежащему Гажи.

— Ты гляди-ка! Один, два, три, четыре зайца! — подхватил первым делом объездчик палку с висящими на ней, будто груши на ветке, зайцами.

И вдруг разразился отчаянным хохотом.

— Ах ты, разбойник! — набросилась баба на мужа. — Ты, стало быть, нарочно меня заводил, а сам послал этого беднягу за зайцами, чтобы он тут у нас ноги протянул.

— Черт с рогами его послал, а не я, — запротестовал объездчик. — Я сам не знаю, где он их раздобыл.

— Ну, коли вправду не врешь, тогда надо спросить у этого, — сказала объездчица, глядя на Гажи, все еще с сомнением в голосе: не разыгрывает ли ее муж. — Смотри-ка: несчастный-то уж не помирать ли собрался? Эй, Гажи, что с тобой?

Объездчица и ее муж наклонились над Гажи, который лежал ничком, повернув голову, без сознания. Брезгливо касаясь драной его одежонки, они трясли его, дергали, хмыкали удивленно. Хоть узнать бы, прежде чем Гажи испустит дух, где он взял этих зайцев.

Объездчица поднесла теплую свою ладонь к сизым, шершавым губам Гажи и, подержав, кивнула:

— Дышит он, дышит! Слаб только очень. Скоро очухается, наверное. Дай ему палинки. Пусть понюхает — тогда очнется, а коли нет, влей ему в рот чуть-чуть. Я не буду его тут стеречь. Пойду приготовлю зайца на ужин. Ох ты, какие жирные-то! Жаль, освежевать не поможешь. Оно бы быстрее пошло…

И объездчица срезала одного зайца с палки и ушла с ним на кухню. А объездчик бутылку с палинкой притащил и попробовал оживить Гажи.

Но не успел он присесть рядом с ним, как Гажи сам очнулся. И, только глаза открыв, застонал, заворочался, потом, тяжело дыша, приподнялся, сел и плаксивым голосом сказал объездчику:

— Ничего, ничего, все в порядке! Зайцев я притащил. Это вы их в снег спрятали?

Вот таким человеком был Гажи. В святой нетребовательности своей он даже дух испустить позволить себе не мог тут, в чистой и теплой горнице, чтобы не причинить неудобства хозяевам. Попробовал он было встать на ноги, силенки напряг, но не смог, повалился обратно. И в отчаянии посмотрел на объездчика. И уж так счастлив был, что тот на него не заругался, а, наоборот, предложил стаканчик палинки.

— Ну-ка, держи, сперва выпей вот! Сразу в чувство придешь. А потом расскажешь, как попали к тебе эти зайцы!

— Благослови вас господь! — опрокинул Гажи палинку, и все его ветхое тело, измученную его душу охватила приятная бодрящая теплота.

— Ну, еще раз! Выпей-ка! — протянул объездчик новый стаканчик, и Гажи, послав его следом за первым, опять попробовал встать.

И опять ничего у него не вышло.

— Ай-яй-яй! — запричитал он, оправдываясь. — Немножечко ослабел я. С утра, с самого утра…

— Ага! Да ты есть хочешь, наверно! — догадался объездчик, и взгляд его упал на кастрюлю, сиротливо стоящую на столе. — Погоди-ка! Фасоль-то еще, может, не остыла. Это тебе будет в самый раз. Сейчас дам, ешь на здоровье!

Очень кстати явился Гажи, не придется выбрасывать ужин, который пропал бы из-за заячьего паприкаша.

Объездчик взял со стола кастрюлю и вместе с ложкой поставил на пол, около Гажи. И даже, к счастью, нашел на полу выпрыгнувший кусок копченой хребтины и незаметно кинул его в кастрюлю.

Ну а Гажи, как человек воспитанный, отодвинулся со своим нежданно-негаданно доставшимся ему царским ужином в уголок и там уплел его за милую душу.

*

Когда объездчик узнал у Гажи, как тот нашел зайцев, он, ясное дело, сразу же догадался, кто их припрятал. Кто же мог это быть, кроме возчика?

Когда директор позвал объездчика к себе для беседы, возчик воспользовался моментом и слегка пощипал банковские охотничьи трофеи.

Ха-ха-ха-ха-ха! И повеселились же, обсуждая это, объездчик с женой. Не иначе как сам господь бог решил нынче установить справедливость, а заодно позабавиться! Директора-жмота он наказал, отняв часть добычи руками пройдохи возчика. А у этого вора забрал краденое чистыми руками Гажи. Конечно, забрал, чтобы одарить объездчика, своего честного, не запятнанного дурными помыслами слугу!

А-ха-ха-ха-ха! Объездчик с женой чуть не умирали со смеху, когда говорили, как здорово распорядилась судьба.

Но обсуждение это шло уже на кухне, в пару и в чаду. И Гажи тоже при сем присутствовал. Он лихо расправился с остатками фасоли и теперь, обретя прежнюю силу, старательно помогал хозяевам.

Зайцев надо было освежевать, потом выпотрошить. Так что Гажи то бежал за водой к колодцу, то дрова приносил хозяйке, то заячьи тушки держал, помогая хозяину при разделке.

За все эти его старания не заставила себя ждать и награда.

— А ты бы пример брал с этого недокормыша! — сказала баба своему мужу прямо перед Гажи. — Брал бы пример, как человек из последних сил, но выполняет, что ему велено. А ты мало того, что просьбу мою не выполнил, так лодырь еще и обманщик! Только я не позволю, чтобы бедняга с этими зайцами расстался просто так, за спасибо. Сколько стоят четыре зайца, сколько мясо, сколько шкурки? Посчитай-ка все это. Пускай убогий получит, что положено. Да шевелись поскорее!

Объездчик тоже признал, что так будет справедливо.

Ну, прикинули они стоимость четырех зайцев. И даже пятого сюда прибавили, которого Гажи в поле оставил, но на рассвете сходит и принесет.

Все учли, что вспомнили. Считали, конечно, не по самым высоким ценам.

И все равно: получилась такая огромная сумма, которую они должны были уплатить Гажи, что объездчица и сама испугалась.

И тут в голову ей пришел очень даже удобный способ, как рассчитаться с Гажи и самим не остаться внакладе.

Для такого голодного да убогого дороже любых денег миска горячего супа, и чтобы каждый день! Вот объездчица и предложила Гажи в счет стоимости пятерых зайцев: пока не наступит весна и Гажи не отправится пасти свиней, он ежедневно будет у них получать миску горячей еды. Конечно, из того, что они для себя варят.

Гажи очень доволен был таким договором. Довольны были и объездчик с женой.

Вот так, к общей радости, удовольствию и с доброй надеждой, закончился этот день.

Одна-единственная обида осталась у Гажи после благословенного этого вечера, полного счастливых неожиданностей, злоключений и триумфальных побед.

Когда в объездчиковом котле уже пыхтел, булькал, наполняя весь дом аппетитным запахом, густой, жирный заячий паприкаш, хозяева и не подумали попотчевать Гажи хоть ложечкой этого дивного варева. Объездчик и его жена, хорошо к этому времени проголодавшиеся, усидели вдвоем всего зайца. Господи, как хотелось Гажи попробовать если уж не зайчатины, так хоть юшки! Но напрасно рассчитывал Гажи, что, может, хотя бы завтра дадут ему из остатков немного на ужин! Как бы не так! Хозяева так объелись зайчатиной, что больше и смотреть на нее не могли. Сразу же на другой день отнес объездчик одного зайца в подарок тестю с тещей, второго — крестному куму, а еще двух продал в лавку, которая торговала дичью.

Так что окончательно улыбнулся Гажи заячий паприкаш! А в душе Гажи осталась ныть большая заноза.

С того дня он, правда, жил без всяких забот о еде, получая у объездчицы миску супа, остатки еды, сколько влезет, то, се. Но зайчатина, которую он принес в этот дом и которую даже и не попробовал, оставила горькую зарубку в его незлобивой памяти.

Потихоньку прошла зима. Гажи заступил на обычную свою должность при деревенском свином стаде. От объездчика он на лето съехал, жил в сторожке на деревенской околице. Но, когда свиньи давали Гажи немного времени помечтать, он всегда вспоминал заячий паприкаш в доме объездчика.

Чертов тот паприкаш терзал Гажи тем сильнее, что он никому не мог даже рассказать про свою кручину. Объездчик, само собой, заставил Гажи побожиться, что тот никому, никогда даже словом не намекнет про тех зайцев, которых нашел в снегу после охоты. А Гажи был хозяин своего слова! И не болтал.

Но в мечтах Гажи считал себя все-таки вправе придумать какое-нибудь наказание для объездчика и его жены. И придумал! Какое же?

С наивной своей фантазией Гажи был твердо уверен, что на охоте, которая, как обычно, состоится в начале следующей зимы, все будет точь-в-точь так, как уже было однажды. Ему даже в голову не пришло, что возчик остережется снова закапывать зайцев в снег для какого-то дяди, если уж их у него один раз увели из-под носа. Да и будет ли тот же самый возчик? Не подумал Гажи и о том, что объездчик тоже мужик себе на уме и, помня о прошлогодней охоте, сам обыщет окрестности насчет припрятанных зайцев. На сей раз он не станет у Гажи помощи просить! Это уж как пить дать!

И все-таки Гажи упорно держался за свою мечту, что именно он найдет после облавы зайчатину в сугробах.

Финал этих мечтаний всегда был один и тот же. Принеся зайцев объездчику и его жене, Гажи обязательно поставит условие и будет твердо на том стоять, чтобы ему во что бы то ни стало тоже дали немножко заячьего паприкаша!

Ах! До чего же вкусен, должно быть, паприкаш из зайчатины! Даже запах у него такой, что голова кружится! А уж на язык!..

Ей-богу, порой, зажмурив глаза и мечтая о паприкаше, Гажи почти готов был считать тот сказочный, невероятный момент, когда судьба вложит в руку ему ложку с горячим, жирным, дымящимся паприкашем, чем-то вроде райского блаженства, о котором он так много слыхал в церкви, сидя во время проповеди в самом заднем углу. Вот как сильно захотелось Гажи заячьего паприкаша.

*

Пролетели летние месяцы. Пришла осенняя слякоть, по утрам на траву стал ложиться иней. Свиней в такое время не выгоняют на пастбище. И объездчица не готовит уже еду в летней кухне: вот еще, насморк ей, что ли, себе зарабатывать!

Гажи снова вселился в летнюю кухню, расплачиваясь за жилье водой из колодца.

И вот наступил тот серый, пасмурный день, когда к вечеру пошел снег и падал, падал всю ночь.

Назавтра объездчик, само собой, получил через деревенскую управу извещение, что к обеду прибудут господа из банка — охотиться.

Конечно, прослышал об этом и Гажи. Но, увы, новость он встретил не с радостью, а с отчаянием.

Бедный Гажи дрова накануне колол у учителя. И ближе к вечеру один гнусный чурбак до того неудачно упал на замотанную в тряпье ногу Гажи, что серьезно ее повредил. Скорей всего проклятый чурбак один или даже два пальца сломал на ноге. Больно было ужасно.

Всю ночь не спал Гажи, не зная, куда деваться от дьявольской боли. Все баюкал, лечил, пеленал свою несчастную ногу. Но та не только не заживала, а, наоборот, становилась все хуже и хуже.

Распухнуть она распухла уже давно. Правда, резкая, невыносимая боль в ноге к утру как будто прошла. Но зато двигать ею Гажи совсем почти не мог.

Тут-то, сидя понуро в летней кухне, и узнал Гажи от сынишки объездчика: едут господа на охоту!

Такая страшная, жестокая несправедливость!.. Как с распухшей своей, в синих, зеленых пятнах ногой пойдет Гажи после охоты искать спрятанных зайцев? Как?

*

Вот как все неудачно сложилось, черт побери!

К обеду чуть ли не все население деревни собралось за околицей, выходящей к Заячьему полю, поглазеть, как охотятся господа.

А господа двинулись по поляне, образовав, как обычно, редкую круговую цепь, которая чем дальше, тем становилась все уже. Кое-где гремели ружья, сломя голову удирали косые, кто мог. А на холме веселилась деревенская публика.

С вершины холма прекрасно был виден весь широкий луг с черными фигурками охотников и мечущимися зверьками, которые, выскочив за пределы зловещего круга, вдруг, перекувыркнувшись, становились маленькими, неподвижными пятнышками на белом снегу.

*

Чем же в это время был занят Гажи? После того как сынишка объездчика сообщил ему о начале охоты, Гажи трудился над бедной своей ногой, стараясь намотать на нее побольше тряпок, чтобы как-нибудь защитить ее от холода и от толчков. Потому что Гажи твердо решил про себя, что, с больной ногой или как, он обязательно двинется после охоты искать законную свою добычу.

Так что взял Гажи старую, всю в лохмотьях и дырах, попону и стал осторожно в нее заворачивать свою поврежденную ногу.

Этим он и занимался до самого полдня. Собрал все бечевки в своем жилье, чтобы получше укрепить попону. Бечевка то резала ногу, то слишком была свободна. Пришлось повозиться ему с этим делом.

Но наконец кое-как все же получилось.

Голоса деревенских, собравшихся на холме поглазеть на господское развлечение, стали как раз доноситься до летней кухни Гажи, когда он закончил пеленать свою ногу.

Гажи приноровился, напрягся и встал, чтобы тоже пойти на холм, не пропустить редкое зрелище.

Вот здорово! Если взять еще палку и на нее опереться то Гажи, хромая, кривясь и волоча ногу, кое-как все же способен был передвигаться.

*

И вот он стоял в толпе деревенских.

А на них, как во время какого-нибудь гулянья, нашло-накатило веселье. До господской охоты им почти уже и не было никакого дела. Мало кто из стоящих на вершине холма еще смотрел вниз, на Заячье поле.

Зато народ вовсю принялся играть в снежки. Парни, девки с громкими криками, с визгом бросали друг в друга липкими комьями. Но веселье передалось незаметно и старикам, дряхлым бабкам, и вот уже те норовили тоже засунуть друг другу снежок за шиворот. Рядом слепили снеговика и принялись его обстреливать. А там, где склон был покруче, катились, среди визга и хохота, санки.

Среди всей этой веселой, шумной суеты топтался и Гажи. И вид у него был, ей-богу, совсем не веселый, а очень даже мрачный.

Замотанная больная нога его вела себя очень скверно. Чувствовал Гажи, вряд ли она выдержит долгий путь. Да и попона, в которую он укутал ногу, плохо держалась. Завязки на ней быстро ослабли, и она то и дело грозила свалиться.

А тут еще оказался Гажи на дороге у кучки парней и девок, которые гонялись друг за другом и бросались снежками. Бедного Гажи затолкали, свалили в снег. Какая-то девка, паршивка, споткнулась о него и упала, да при этом так саданула его по больной ноге, что он съежился и зашипел. А она еще его же и обругала: чего болтается под ногами?

Но не обиделся на нее Гажи. Что, разве не права эта девка? Они молодые, им порезвиться надо!

Только на самого себя рассердился Гажи: в самом деле, чего он сюда притащился? Только силы расходует понапрасну! И подвергает риску свою вечернюю экспедицию!

*

Да-да! Гажи все еще не отказался от вечернего своего плана: пойти после охоты за зайцами.

Пока он доковылял обратно к себе, в летнюю кухню, план этот у него в голове превратился в четкую программу.

Сначала он хорошо отдохнет до конца охоты. А заодно полечит еще свою ногу, заново запеленает ее. Приготовит, кроме костыля, еще одну палку, для зайцев: чтобы, как в прошлом году, не бродить за ней по кустам. И еще…

Господи милосердный! Только раз, один-единственный раз, не оставь, не обойди своей милостью!

Слезные, идущие от сердца, молитвы Гажи неслись в пустое, угрюмое зимнее небо, пока он, вернувшись в свою нору, усердно занимался ногой и прочими своими делами.

Беда только в том, что после бессонной ночи, измученный болью и переживаниями, Гажи чувствовал, как все сильнее его охватывает неодолимая, свинцовая вялость.

Напрасно разжигал себя Гажи сладостными мечтами о заячьем паприкаше. Тело его как бы начало постепенно неметь. В глазах метались какие-то странные искры и сполохи.

Лечь, укрыться и спать! Каждая клеточка, каждая жилка старого его тела кричала об этом.

Встряхнулся Гажи, пытаясь прогнать сонливость… Дело-то уже идет к вечеру! Еще проспит время, когда пора будет идти за зайцами. Нельзя, никак нельзя ему задремать!

Нельзя-то нельзя! Только неодолимая дрема, как омут — выбившегося из сил пловца, затягивала и затягивала несчастного Гажи.

И увидел он вдруг, что стоит посреди снежного поля, а вокруг, словно какие-то диковинные цветы, алеют свежие пятна крови… И каждое из алеющих пятен прячет в себе черное ядро: застреленного и спрятанного в снегу зайца… Но тщетно подходил Гажи к каждому из бесчисленных пятен, тщетно разгребал ногой снег… Ничего там не было, кроме снега, пропитанного заячьей кровью… Господи боже! Ты оставил-таки меня!

И казалось Гажи: вокруг, в чистом поле, клубится серый, грязный туман, а в нем рыскают хитрые, злобные, хищные существа. И существа эти то и дело выскакивают из тумана, чтобы утащить зайца из окровавленной снежной кучи… Вон один выпрыгнул! Вон другой… Каждый раз, когда Гажи направляется к красному пятну, его со злорадной улыбкой опережает проворный вор… Если бы поспешил Гажи, если бы обогнал вора, то сумел бы, наверно, схватить хоть одного зайца. Вон сколько их, кровавых пятен, краснеет еще на снеге, аж до самого горизонта!

А ну-ка нажми, Гажи!.. И Гажи бежит, сломя голову, из последних сил… Все напрасно! Воры быстрее, чем он… Мечется Гажи туда, сюда, делает обманные движения, как играющие в салочки ребятишки, чтобы хоть раз, хоть у одной кучки опередить своих мучителей… И каждый раз — жестокое разочарование!.. Под красным снегом нет ничего, ничегошеньки не кроме мерзлой травы…

Он бы рад уже сдаться, прекратить эту страшную, бесполезную гонку. И — не может!.. Что-то толкает его, заставляет бежать с неистово бьющимся сердцем, задыхаться, проваливаться в снег… сходить с ума от боли и от душевной муки… метаться между кровавыми пятнами, хотя ноги уже — как свинец…

*

Любой, даже самый пустяковый, охотник, да и вообще любой человек знает, в какой странной, неразумной традиции воспитаны все старые зайцы.

Непревзойденной вершиной заячьей тактики считают старые зайцы правило: ни за что на свете не вскакивай, услышав подозрительный шум или шорох! Ни в коем случае! Напротив: если уж ты, то есть заяц, почуял вблизи угрозу, замри, затаись в своем убежище. Потому что лежащего, слившегося с окружающей местностью зайца очень трудно заметить; двигающегося же, бегущего увидит каждый. А ружья в руках у людей, как известно, бьют далеко, да и палка, камень иной раз бывают опасны.

Эта наука старых зайцев, которая переходит от отца к сыну и которую заячья молодежь повторяет, как «Отче наш», вещь в общем нужная, мудрая и проверенная. И с ней было бы все в порядке, если бы не второй пункт.

Ибо второй пункт той науки, которую старые зайцы передают молодым, гласит: когда затаившийся заяц почувствует, что опасность его миновала, он должен тут же вскочить и — давай бог ноги! На всякий случай нужно удрать как можно дальше от того места, где его потревожили, где ходит человек.

В теории это все, конечно, прекрасно. Но на практике старые зайцы предоставляют каждому самому решать, в зависимости от темперамента, когда наступает момент уносить ноги. И самая большая ошибка всех зайцев именно в том, что они слишком рано считают опасность прошедшей, а потому и мудрое выжидание, как правило, оказывается напрасным.

Одним словом, заячья мудрость не лучше любой другой жизненной мудрости. Лишь правильно применяя ее, узнаешь, стоит она чего-нибудь или же ни черта не стоит. И, как мы увидим дальше, жизнь иной раз красноречиво доказывает совсем противоположный тезис: бывает, разумнее не соблюдать правила, чем строго им следовать.

*

Дело в том, что в этом году одна мамаша-зайчиха из населяющих Заячье поле очень поздно познала радости материнства.

Особенно неудачным вышел один из ее сыновей, по порядку пятый. Сколько хлопот он доставил матери, просто не приведи бог. Был он слабым, глупым и сонным. Братья и сестры его давно уже стали нормальными, здоровыми зайцами, а этот пятый все нуждался в родительской заботе.

Вообще этот пятый, с глупой, пустой его головенкой, целыми днями от матери не отходил, даже в подростках все за мамину шубку держался. Как должна поступать в таком случае хорошая мама-зайчиха? Да никак: терпеливо нести свой крест, ласкать, миловать своего малыша в меру сил. Даже если уверена, что не далее как этой зимой сделают из него паприкаш.

И слов бы, пожалуй, не стоило много тратить на этого кандидата в котел. Даже когда выпал первый настоящий снег и господа приехали на охоту, он, представьте, все еще висел на маминой шее.

Ситуация, если быть совсем точным, выглядела вот как.

Кандидат в паприкаш затаился вместе со своей мамочкой под кустом терновника, в самой близкой к деревне части Заячьего поля. Как раз там, где господа со своими страшными ружьями образовали большой круг, чтобы затем все сильнее сужать его.

И вот началось избиение заячьего народа. Такое жестокое, такое ужасное, что из рокового круга едва находили возможность удрать даже самые мудрые зайцы.

Вот цепь охотников приблизилась к тому терновому кусту, под которым сидел Паприкаш вместе со своей матушкой. И что бы вы думали: этот простофиля Паприкаш преспокойно дремал в своей ямке. Пускай мамаша дрожит от страха, которым переполняет каждого порядочного зайца вид приближающегося охотника и грохот ружей.

Матушке даже не пришлось напоминать этому балбесу первый пункт заячьих правил о том, как важно затаиться перед опасностью. Паприкаш, при полной его бестолковости, и внимания не обращал на охотников. Спал себе без задних ног?

Так, без сучка без задоринки, миновал самый опасный момент, когда охотники шли мимо тернового куста, где прятался Паприкаш и его мамаша. Не заметили их охотники.

Теперь должен был вступить в силу второй пункт: скачи, косой, подальше от того места, где ходят люди!

Охотники еще не успели отойти достаточно далеко, а мамаша глупого Паприкаша решила уже, что пора удирать. Конечно, как любящая мать, она не забыла и о своем увальне сыне. Толкнула зайчиха Паприкаша в бок:

— Эй, подымайся, бежим скорей! Шевелись!

И, выпрыгнув из-под тернового куста, во весь дух помчалась по заснеженному полю.

*

Тут и произошел тот знаменательный случай, когда Паприкаш полностью пренебрег законами заячьей мудрости и оказался тем не менее в выигрыше.

Паприкаш и так был ленив, а тут еще спросонок, — где ему сразу послушаться матери! Он сперва зевнул, потом потянулся, а потом уж стал неуклюже, хныкая, выбираться из ямки, чтобы потрусить следом за маменькой.

Но тем временем мать Паприкаша, улепетывающую по всем правилам, то есть во все лопатки, заметили сразу трое охотников и взяли ее на прицел. И убийственный заряд дроби, с грохотом вылетевшей из ружья, увы, уложил зайчиху.

Теперь этот малахольный Паприкаш в самом деле не знал, что делать. На всякий случай остался он сидеть под терновым кустом, потихоньку точа слезы по матери.

Это в конце концов и спасло жизнь Паприкашу. Эта его бестолковость, это преступное невнимание к заячьей мудрости.

Цепь охотников ушла в дальний конец Заячьего поля, чтобы образовать там еще один, второй круг.

*

После того как удалились охотники, на снежном поле, усеянном заячьими трупами, забрызганном заячьей кровью, осталось лишь два человека.

Один из них был объездчик. Второй — возчик, приехавший с телегой из города. Не прошлогодний возчик. Другой. Занимались они, разумеется, тем, что собирали по всему полю подстреленных зайцев и сносили их в кучу, примерно в середине круга.

Пока что они далеко были от того места, где сидел Паприкаш. Но наверняка придут и сюда. Ведь труп его матери, в луже замерзшей крови, лежал тут, неподалеку.

Паприкаш на всякий случай не вылезал из-под своего куста. Куст этот внушал ему чувство полной безопасности. Так что лежал он под ним и не шевелился.

Судьба распорядилась таким образом, что приблизился к Паприкашу, бродя туда-сюда по полю, возчик. Что касается объездчика, тот собирал жертвы в другой стороне.

И той же судьбе угодно было, чтобы именно в ту минуту, когда возчик был близко от Паприкаша, у него появилась очень даже практичная мысль.

Что, если он, как бы совершенно случайно, забудет тут, в поле, одного-двух зайчишек, а завтра за ними вернется? Так подумал про себя возчик, держа в руках мать Паприкаша и еще трех зайцев. Потом возчик дальше стал мозгами раскидывать. Потому что тут выходила одна маленькая загвоздка. Ну, насчет того, что ни одна живая душа до завтра в заснеженном поле не появится и никто чужой припрятанных в снегу зайчишек не отыщет, можно было не сомневаться. Но вот как он их сам-то найдет? Кругом все так однообразно: лишь терн, да сухие стебли лебеды и дурнишника, да кочки. Завтра он сам сто раз в этом поле заплутается.

И пришла тут возчику в голову очень умная мысль. А что, если взять да договориться с объездчиком? Он эту местность знает, как собственные пять пальцев, а главное — хоть сегодня сможет вернуться за зайцами. А завтра они их разделят.

И возчик, не долго думая, приложил ко рту руку и закричал:

— Э-ге-ге-ге! Кум, поди-ка сюда на минутку!

Объездчик, в руках у которого тоже было три заячьих трупа, подошел к городскому возчику.

Объездчик, само собой, прекрасно помнил охоту прошлого года. А потому с самой первой минуты зорко следил за возчиком: не сунет ли тот под куст, с преступными намерениями, зайца-другого? Если бы он его в этом заметил, он, конечно, не стал бы кричать-разоряться!.. Есть способ таких воров по-иному наказывать!.. Он сам придет вечерком за этими зайцами. Запомнить, где они спрятаны, легче легкого… И снова окажется в выигрыше! Да и вора накажет примерно! А заодно и скупердяев из банка!

Так рассуждал про себя честный объездчик. Не говоря уж о том, что в своих рассуждениях легко дошел вот до чего: в худшем случае, коли возчик не догадается закопать в снегу пару зайцев, так он сам забудет на поле, где-нибудь в незаметном местечке, одного или двух убитых зверюшек, а вечером, выйдя на поле, ненароком на них же и наткнется.

И весь его замечательный план опрокинул теперь этот возчик, предложив ему вступить в сговор.

— Слышь-ка, кум! А не оставить ли нам пару-другую зайцев в снегу? Вон их как много: невпроворот! Господа не заметят даже. А ты бы их вечерком подобрал… А? Чтобы между собой разделить. Я бы завтра проехал мимо.

Тут объездчик и разозлился, и растерялся. Как быть? Вступить в сговор с этим вором, который в городе найдет тысячу способов выгодно сбыть краденую зайчатину?.. Или стоит изобразить честного служаку и возмутиться?.. Но тогда надо начинать сразу…

К счастью — для объездчика к счастью, — в эту к минуту случился неожиданный инцидент.

*

С объездчиком, конечно, была и его собака.

Это был прекрасный, чистопородный легавый кобель желтой масти. Лихорадка охоты совсем вывела бедняжку из равновесия. Кровь, выстрелы… Уфф!

Но объездчик, само собой разумеется, должен был держать пса во время облавы на поводке… Еще не хватало, чтобы тот носился по полю как вздумается и прежде времени вспугивал дичь перед носом господ охотников. У такой круговой облавы другая техника, чем у охоты с загонщиками… Да и горе-стрелки из банка ненароком еще подстрелят бедного пса…

Одним словом, тут, в поле, пес был нужен вот для чего: если хозяин в самом деле не заметит какого-нибудь подстреленного зайца, то пес тут же лаем ему сообщит об этом. А для этого опять же лучше, если собака на поводке. Она прямо подтаскивает хозяина к каждому зайцу.

Очень умным, дисциплинированным животным был этот желтый легавый пес. По крайней мере с десяток команд понимал и выполнял с первого слова.

Вот сейчас, например, во время облавы, ему по суровому приказу хозяина нужно было полностью воздерживаться от лая. Чтобы панику среди окрестных зайцев не вызвать и не вынудить их перебраться на соседние охотничьи угодья.

Псу было разрешено лишь тихонько скулить на поводке у объездчика.

Зато скулил он без перерыва и так жалостно, что у объездчика сердце сжималось. А пес еще временами подымал на хозяина измученный взгляд и только что не говорил человеческим голосом: ну пожалей же меня, отпусти немного побегать, ведь ты прекрасно знаешь, для меня неистовая погоня за дичью — это верх наслаждения, а ошейник, да еще с поводком, который в иное время я терплю совершенно спокойно, сейчас — адская мука.

*

Ну вот, ситуация была такова: объездчик подошел к возчику для переговоров, и случилось это как раз возле трупа Паприкашевой матери.

Паприкаш хорошо слышал человечью речь неподалеку. Но это ничуть не мешало ему и дальше дремать в своем укрытии. Однако был там кое-кто третий, куда более страшный для зайца. Легавый пес! Близкое присутствие этого врага затрагивало уже совсем другой пункт заячьего устава.

Когда перед тобою собака или, положим, волк, ни в коем случае нельзя лежать, затаившись, и ждать. Ибо собака по запаху и по следу все равно обнаружит зайца. От собаки и волка нужно сразу же удирать, и чем дистанция больше, тем лучше. Услышав лай, учуяв залах собаки, тут же вскакивай и мчись во всю прыть! Так гласит заячий устав!

Что же произошло в нашей истории?

За те несколько секунд, пока возчик предлагал объездчику вступить в безнравственный сговор, желтый пес, чей нюх притупился от множества крови, учуял все-таки Паприкаша, уловил запах живой, теплой дичи. И издал тот особый, ни на что другое не похожий звук, которым легавые дают знать, что поблизости затаилась дичь. Не заскулил, не залаял, а тихо так тявкнул. Каждому охотнику звук этот хорошо знаком.

После этого происходит такая вещь: собака сама ложится на землю. И медленно ползет в ту сторону, где находится дичь. Охотник же осторожно шагает следом. Хорошая легавая еще и оглядывается время от времени на хозяина, поджидая его, если нужно. И, лишь подведя его на расстояние выстрела, с громким лаем вскакивает, чтобы вспугнуть дичь под выстрел.

*

И вот как раз в тот момент, когда объездчик пришел в полную растерянность от слов возчика, легавый пес рванул поводок и тявкнул тихонько, давая понять, что учуял живую дичь. Скулить, разумеется, он уже не скулил.

— Что, что такое? Что с тобой? — обернулся объездчик к собаке, избежав тем самым необходимости ответить немедленно возчику. — Ты что там учуял?

Легавый же пес точно выполнял все, что в таких случаях требует собачья наука.

Первым делом он лег на снег, мордой в том направлении, где лежал под терновым кустом Паприкаш. Этим он показывал, куда надо идти. А поскольку дичь находилась уже в пределах ружейного выстрела, то умное существо ожидало лишь, чтобы хозяин обратил на него внимание и изготовился. В следующий момент пес вскочил и громко залаял.

Ух ты-ы! Что тут началось!

А началось вот что: объездчик, стоя спиной к кусту, под которым прятался Паприкаш, и лишь успев повернуть туда голову, от рывка потерял равновесие. И — хлоп! С ружьем, с сумкой, с тремя зайцами в руках так и ухнул на землю.

А потому и не видел, как Паприкаш выскочил из-под куста и со всех ног понесся через поле.

Объездчик видел только, как возчик с хохотом швырнул своих зайцев наземь и закричал:

— Ну, дела! Вон еще один, гляди-ка!

А совсем обезумевший пес плясал и рвался с поводка, лая на всю округу так, что в ушах звенело.

Конечно, Паприкаш в это время был уже далеко. Правда хорошее ружье в руках опытного охотника, пожалуй, и сейчас бы достало косого. Да только объездчик, придя в себя на снегу и вспомнив, какую обиду нанес ему возчик, настолько расстроился, что даже забыл, как с ружьем обращаться.

Возчик же в охотничьем азарте накинулся на подымающегося с земли объездчика.

— Ай, комар тебя задери! Что ты за охотник такой, что заяц у тебя из-под носа убег! Ты собаку-то хоть спусти!

И тут возчик хватает поводок и сам отцепляет карабин на поясе у объездчика.

Пес в совершенном экстазе подпрыгнул в воздух и, волоча поводок за собой, устремился за Паприкашем, сменив неистовый беспорядочный лай на мелодичное, звонкое пение, с каким легавые гонят зверя.

Гон зайца для охотничьей собаки такое святое право, да что право — священный долг, что ожидать от хозяина специальной команды и вообще думать о чем-то другом, коли уж ты спущен на зверя, — это чистой воды малодушие и халатность.

У объездчика же легавый пес был не каким-нибудь там дворовым барбосом, а благородным, чистопородным животным с длинной родословной.

Но объездчику было пока не до пса. Он вообще позабыл обо всем от переполнявшей его злости: как посмел этот вшивый городской хмырь его попрекать, да еще псом распоряжаться без его согласия!

— Эх, язви тебя в крапиву, жеребячья твоя душа! Это меня ты вздумал учить, как вести себя на охоте? Меня, который десять лет егерем служит? Ты зачем собаку спустил, недоносок? Ты конюшней своей занимайся, а охоты касаться не смей! Будешь теперь отвечать перед господами, что охоту им всю испортил! И мне еще ответишь, жук ты навозный, если эти безрукие мне собаку подстрелят… Принесло ж тебя на мою голову, мерин вонючий!

Ну, на это возчик свое, еще хлеще!

Но, пожалуй, для нас уж не так и важно, как выясняли друг с другом отношения двое бравых мужей и чем кончилась их содержательная беседа.

*

Даже самый что ни на есть распоследний заяц, спасая шкуру, умеет бегать так быстро, что если его и способна догнать собака, то разве что только гончая. У Паприкаша же перед легавым псом была еще фора, так что, если ничего непредвиденного не случится, дела его выглядели неплохо. Не говоря уж о том, что собачьи лапы на снегу — все равно что костыли, заячьи же — настоящие лыжи. А сверх всего на шее у пса болтался, хлестал его по спине, цеплялся за что попало мерзкий тот поводок.

Словом, дистанция между Паприкашем и псом не то что не уменьшалась, а даже наоборот — все время росла.

Вот если б еще Паприкаш взял сразу верное направление, через низину, забирая все время вправо, и там в открытую степь. Уж тогда пес очень скоро позорно остался бы позади.

Но Паприкаш был самым глупым зайцем из родившихся этим летом. Сперва его понесло прямиком на охотников, которые уже начали разворачиваться в новую цепь.

Потом, заметив охотников, он, конечно, шарахнулся влево, на луг.

А слева, в глубине низины, вдоль подножия холмов, проходил, поднимаясь к деревне, наезженный тракт. Путь в ту сторону был свободен. Только на телеграфных столбах сидело несколько нахохленных, грустных ворон. Следя за охотниками, они заранее облизывались, думая о пропитанном кровью снеге и клочках заячьей шкуры, которые достанутся им после этой охоты.

А те из ворон, у которых воображение было более буйное, надеялись, конечно, и на целые заячьи трупы, позабытые на снегу.

Паприкаш храбро скакал прямо к тракту.

Встретить ворону, по заячьим суевериям, дурная примета. В то же время для косого любая птица — союзница. Воздушная почта быстрее всего даст знать об опасности.

Стоп!.. Паприкаш, готовый уже пересечь тракт, вдруг замер на месте.

Вороны предупредили его, что на дороге что-то неладно. Самая крайняя из ворон взлетела, за ней остальные, и все они неохотно, лениво отлетели подальше.

*

Дело в том, что тракт делал здесь крутой поворот и окаймлен был тесным рядом разросшихся тополей. Но не на всем протяжении, а лишь там, где пересекал графские земли. Если ж смотреть вдоль тракта, тополя эти полностью закрывали вид.

По тракту в сторону деревни катилась коляска. Была она уже в ближнем конце тополевой аллеи. Ее и заметили взлетевшие со столбов вороны.

Вот коляска выехала на открытый, только одними столбами окаймленный участок тракта.

Ехала коляска медленно-медленно. Почти как похоронная карета. У кучера даже руки в толстых шерстяных рукавицах свело, так он натягивал вожжи, удерживая в степенном шаге двух застоявшихся, горячих лошадок.

Издали даже могло показаться, что лошади, будто в турецкой сказке, пляшут в воздухе. Красавицы грызли от нетерпения удила, и белая пена, смешавшись с кровью, уже выступала в углах их ртов.

Должно быть, ветер, несущий с Заячьего поля запахи пороха, крови и грохот стрельбы, больше обычного будоражил и без того неспокойных лошадей. Случалось, легкая коляска, то устремляясь вперед, то тормозя, вставала вдруг поперек дороги и ехала наискосок, как старая борона в борозде.

Почему же коляска тащилась по тракту с такими муками? Причина была в том, что в коляске сидела молодая графиня. У графини были больные нервы. Невероятно сложные невротические боли терзали бедняжку контессу. Ее мучили какие-то вегетативные невралгии, местные параличи и тики в самых разных частях ее тонкого организма. Ей не давали покоя секреторные нарушения. Ну и, конечно, она страдала такими запутанными душевными комплексами, в которых сам черт ногу сломит.

Одним из необъяснимых ее капризов было и то, что сейчас, в разгар зимы, молодая графиня захотела уехать в деревню, в тишину глухой усадьбы. И совершала тут такие вот прогулки в коляске. Прогулки эти она желала совершать исключительно в одиночку, даже без компаньонки, забившись в угол коляски. В ее распоряжении был большой, закрытый, комфортабельный лимузин, а кроме него — маленький спортивный автомобиль, быстрый как дьявол! Были у нее и романтические сани с колокольчиком. Но какое это имело значение, если все эти средства передвижения надоели ей, опротивели и она хотела кататься только в этой нелепой, напоминающей о старых добрых временах коляске! В конце концов, коли есть у тебя такая возможность, разве это зазорно?..

Итак, коляска с графиней вынырнула из тополевой аллей на открытый участок тракта.

*

Паприкаш же замер на поле, перед самым трактом, остановленный неведомой какой-то опасностью, о которой сигналили ему вороны.

И вот оказалось, что глупые вороны испугались коляски. Экипажи, телеги Паприкаш видел на тракте не раз — и издали, и вблизи. Никогда они зайцу ничем не грозили.

Так что прикинул Паприкаш расстояние до приближающейся коляски, ширину дороги, разделил все это на свою скорость и — фьюить! — перескочил на другую сторону.

О, коляска была еще далеко, а Паприкаш давно уже скакал дальше по целине.

Лишь кучер оборотился назад и сказал графине доверительно и фамильярно, как говаривали с господами слуги в старые добрые времена:

— Ах ты леший! Не к добру это, барыня! Заяц дорогу перебежал!.. У нас, мужиков, стало быть, чтобы несчастья не вышло, надо сделать так: сплюнуть влево, сплюнуть вправо и сказать: «Чесночок душной! Пошел, зайчик, домой!» И тогда всю порчу как рукой снимет.

Кучера, этого темного мужика, сама графиня к такому обращению приучила, чтобы он, значит, по-простецки с ней разговаривал. Очень ее забавляли дремучие рассуждения такого примитивного существа, как этот кучер.

Вот и сейчас графиня снисходительно улыбнулась и сделала вид, что приняла этот эпизод с зайцем близко к сердцу. А кучеру ответила: «Да-да, я тоже слышала что-то про такую примету. Но вы все же поезжайте дальше, Михай!»

Ну, кучер-то в самом деле охотно бы сплюнул вправо и влево, чтобы несчастье предотвратить. Да как-то постеснялся плеваться перед графиней… И теперь у него до самой смерти никто уже не выбьет из головы, что все то, что произошло немного спустя, произошло не почему-нибудь, а из-за проклятого зайца.

*

Потому что по следу Паприкаша мчался, гавкая, роя снег, желтый легавый пес. И как раз в той точке, где он должен был пересечь тракт, оказалась коляска.

Что тут зря говорить: уважающая себя охотничья собака, да еще во время гона, плевать хотела на какую-то там господскую коляску. Она только и сделала небольшой вираж на бегу, чтобы на лошадей не налететь. Причем пересечь дорогу ей, конечно, требовалось обязательно перед ними. И ей вполне это удалось! То есть…

Пес пролетел буквально на волосок перед мордами благородных, нервно бьющих копытами лошадей.

Те фыркнули, вздернули гордые головы, украшенные султанами. И этим, пожалуй, инцидент был бы исчерпан.

Если б не чертов тот поводок, что метался и бился по сторонам и, когда пес миновал уже пристяжную — хлоп! — ударил ей по передней ноге и даже на нее намотался. Только на каких-то пол мига. Тут же и размотался.

Но этого было достаточно, чтобы все пошло кувырком!

Легавый от неожиданного рывка оказался под упряжкой. Лошади взвились на дыбы. Пристяжная прыгнула влево, коренная помчалась вперед.

Пусть кучер на облучке готов был к этому собачьему цирку. Руки его, от постоянного натягивания вожжей, потеряли чувствительность. А лошадь, она ведь только делает вид, что покоряется воле кучера. Уж коли она понесет, то человек ей что пушинка!

Словом, осатаневшие кони так рванули вожжи, что кучер вперед головой полетел с облучка. И хорошо еще, что не меж лошадей упал, а в сторону, на замерзший тракт. Руки его так и держали вожжи, не разгибаясь. Так что упряжка проволокла его добрый кусок по льдистой, словно усыпанной битым стеклом дороге. Кровь брызгала во все стороны… Ужас!

О ужас!.. Потом вожжи вырвались все же из рук, и он остался лежать в луже крови. И еще остался на тракте, жалобно воя зализывая свои раны, желтый легавый пес.

Коляска же бешено мчалась по тракту, влекомая потерявшими голову лошадьми. А в коляске — графиня с больными нервами!

О ледяная реальность кошмара!..

Расширившиеся зрачки графини еще зафиксировали вздыбившихся, рванувшихся вскачь лошадей и падающего кучера… Спустя минуту в несущейся по дороге коляске лежала несчастная, потерявшая сознание женщина…

Что же в это время было с Паприкашем?

Косой прямиком скакал на противоположный край долины. Однако там, на противоположном краю, был тот крутой склон, где каталась на санках деревенская детвора.

Выскочив из-за маленького пригорка, Паприкаш чуть не наткнулся на ребятишек, которые как раз в эту минуту скатились вниз.

— О-ёй! Заяц! — завизжал один крохотный деревенский житель. Следом за ним подняла вопль прочая мелочь, одетая в маленькие полушубки, сапожки и меховые шапки.

Отшвырнули они санки и толпой бросились за Паприкашем. Ладно! Эта опасность для Паприкаша была еще не опасность. Десять прыжков — и охотничьи амбиции ребячьего войска развеялись как дым.

Но здесь-то и началась та знаменитая гонка, о которой после говорила не только деревня, но и вся округа, весь комитат, да что комитат — вся Венгрия. А может, даже и заграница на нее обратила внимание.

О том, как это произошло, и рассказывается дальше.

Увидев толпу ребятишек, загородивших ему дорогу, Паприкаш впал в панику. Рекорд по части паники давно держит заячье сердце. Паника Паприкаша оставила далеко позади все рекорды, установленные заячьими сердцами.

Среди визга и воплей Паприкаш прижался к земле под каким-то кустом на склоне. Он понятия не имел, в каком направлении ему теперь бежать.

Внизу, на Заячьем поле, за спиной у него, гремели смертоносные выстрелы. Справа был тракт, там, впряженные в графскую коляску, мчались обезумевшие графские лошади. Слева приближалось орущее ребячье войско с рогатками.

Лишь одно направление было еще свободным. Вверх по склону холма. Там еще не появилась опасность.

Паприкаш совсем забыл в панике, что в том безопасном направлении лежит деревня.

И — жми-дави! — прямиком помчался в ту сторону.

Надо сказать, что если уж ему так захотелось попасть в деревню, то обстановка ему в этом очень благоприятствовала. Ребячья орава с санками была на одном холме, толпа деревенских, собравшихся поглазеть на облаву, — на вершине другого. Перед Паприкашем открывалось широкое пустое пространство, откуда, конечно, он не мог пока видеть дома деревни.

Эх, поддай, поддай еще жару! Паприкаш мчался вперед без оглядки.

Разумеется, в тот момент, когда он выскочил из-под куста, ребятня его снова заметила. И заверещала, заулюлюкала еще громче:

— Ой-ей-ей-ей-ей! Заяц в деревню бежит! Уй-юй-юй-юй! Глядите, глядите!

Тут и взрослые, околачивающиеся на другом холме, навострили уши. И вот уж там тоже поднялся невероятный гвалт.

Им как раз надоело в снежки играть да друг за другом гоняться. Так что новое развлечение пришлось очень кстати. Побежал народ вниз по склону, чтобы с фланга на Паприкаша напасть.

Но положение все еще выглядело таким образом, что единственный путь, куда мог Паприкаш направиться, вел к деревне.

Если он даже вздумал бы повернуть обратно, ему преградил бы дорогу бегущий по склону народ. Так что Паприкаш, хоть и зигзагами, бежал все же прямиком к деревне.

Перед ним уже появились крыши первых домов. Но дома, хоть они и вздымались так устрашающе, были все-таки неживыми предметами. В то время как за спиной у косого свистел, орал, улюлюкал живой, неуемный враг.

Старые бабки в ужасе закрывали руками лицо: господи Иисусе, видать, погибель идет, коли уж заяц, дикий зверь полевой, силой хочет деревню занять! Батюшки светы, глядите-ка: вся деревня с палками да с камнями не может прогнать антихриста!

И ведь верно! На околице сумасшедшая эта погоня уже до того дошла, что толпа почти догоняла бедного Паприкаша. Одна-две палки пролетели со свистом почти рядом с ним. Кое-кто уж и шубу снимал, чтобы накрыть ею косого, и тому удавалось лишь чудом прошмыгнуть меж прыгающими, орущими добрыми христианами.

Хорошо еще, что собаки со всей деревни не устремились за Паприкашем. Накануне рассыльный из сельской управы ходил по дворам и строго-настрого приказывал всех собак привязать, чтобы те не вздумали помешать господской охоте. Арендная плата за Заячье поле в бюджете общины занимала совсем не последнее место.

Одним словом, Паприкаш добрался уже до крайних домов. Там ему пришло в голову, что деревня, пожалуй, для длинноухого все ж не самое надежное место. Лучше все-таки проскочить куда-нибудь в сторону, вдоль околицы, по направлению к полю.

Посоветовавшись с самим собой, опять проголосовал он за левое направление. И тут же, не долго думая, влево и поскакал.

Чудесно! Не считая двух-трех ребятишек с санками, слева действительно не было видно серьезных препятствий.

Зато впереди показался одиночный, тихий дом с широким двором и садом. Стоял он на отшибе деревни. Это было жилье объездчика.

Дальше, за ним, снова были дома, деревня спускалась там немного пониже, к пашням. В той стороне виднелись люди, слышался лай собак и прочие сельские звуки.

Паприкаш на бегу раскинул мозгами. И впервые принял решение, которое смахивало на умное. Что делать: безвыходность — самый большой педагог.

Зачем ему рисковать, мчаться опять неизвестно куда? Пока опасности непосредственной поблизости вроде нет. Надо где-нибудь здесь затаиться, выждать немного, чтобы уж точно знать, куда бежать от деревни.

И намылился Паприкаш прямо к объездчиковой усадьбе. Возле дома найдет он себе стог какой-нибудь или копну, куда можно будет забиться на время. Конечно, к дому он зайдет с тыла, со стороны сада.

Дом объездчика казался таким неживым! Да и был таким в самом деле. Хозяйка ушла на холм чесать язык с бабами. Детишки катались на санках. Дом был закрыт на замок.

И Паприкаш, ничтоже сумняшеся, шмыгнул в открытые настежь ворота на двор.

Прыгнул он туда, прыгнул сюда. Принюхался, поднял уши, опустил их. Все тихо! Возле шелковицы во дворе Паприкаш даже умылся передними лапками, по заячьему обычаю.

И стал искать себе временное убежище понадежней.

В углу двора увидел он весьма привлекательную, огромную открытую настежь берлогу. Пойдем поглядим, что там такое!

Он скользнул внутрь.

Но в тот момент, когда он допрыгал до середины берлоги и начал осматриваться вокруг, в нос ему ударил близкий, страшный человеческий запах. И послышался какой-то прерывистый шум, вроде ветра в кустах.

Караул! Бросился он обратно во двор и помчался к воротам, чтобы удрать отсюда сию же минуту, и как можно дальше.

Только вот беда: в раскрытых воротах Паприкаш вдруг увидел двух дико храпящих, взмыленных, бьющих копытами в землю коней.

Что ж теперь?.. Ах, разве можно предугадать, что сделает в непредвиденной ситуации насмерть перепуганный человек? То есть заяц…

Паприкаш заметался, сломя голову кинулся в самый дальний угол двора. И, махнув на все, снова прыгнул в полутемную, пахнущую человеком берлогу.

Из угла ее все еще доносился ритмичный шум.

Но в остальном все было спокойно.

И Паприкаш с колотящимся сердцем затаился возле стены, за кучей пепла.

В нос ему снова и снова били волны адских запахов. Запахи пепла, угля, табака, запахи керосина, одежды, вареной еды — все, что означает близость врага, человека. Но со двора доносились еще более страшные звуки. К тому ж там стоял ясный день, здесь же была полутьма…

*

Пока народ гонялся за Паприкашем, коляска графини, несомая осатаневшими лошадьми, домчалась по тракту к подножию холма.

Где было деревенским увидеть издалека, в какой опасности оказалась коляска! Если кто-то из них и заметил скачущих по дороге коней, то в азартной охоте за зайцем на них и внимания не обратил. Сто или тысячу раз уже видели деревенские, как летят по дороге господские экипажи.

Лишь когда упряжка достигла точки, где налево от тракта, к дому объездчика, отходила тележная колея, несколько мужиков, неторопливо бредущих по тракту, заметили, что на облучке нету кучера, вожжи тащатся по земле, а лошади, потеряв голову, несутся вскачь сами по себе.

Мужики, махая руками и палками, бросились наперерез, пытаясь остановить упряжку.

Только лошади, заметив перед собой препятствие, свернули, не долго думая, влево и поскакали по проселку.

Поворот был таким стремительным, что коляска приподнять на одном колесе, едва не опрокинувшись набок. И тут наши бравые мужички разглядели, что в коляске, на заднем сиденье, откинувшись на подушки, мирно дремлет сама молодая графиня.

Ух, елки-палки! Не может такого быть, чтоб графиня просто спала в летящей без кучера, без вожжей коляске! Что-то тут случилось, видать!..

И мужички, крича во всю глотку, помчались следом за графской коляской. Те из них, у кого фантазия была поживее, уже видели новенькие, хрустящие банкноты, которые посыплются им в руки, если они окажутся спасителями графини.

Так что: вперед, ребята, лихие мадьяры! Заходи с боков не жалей кулаков! Жми-дави, деревня близко!..

Между трактом и домом объездчика на холме был бугор, за ним — небольшой уклон, потом — снова подъем перед объездчиковыми воротами.

Так вот: ретивые мужички взбежали на бугор в тот момент, когда мчащаяся упряжка вдруг остановилась как вкопанная перед воротами объездчика.

Остановиться-то она остановилась, но только лишь на одну минуту. Потом влетела во двор и там пропала.

Фантазия мужичков живо представила им ужасную сцену, как лошади бьют разогнавшуюся коляску о колодезь, о шелковицу, об угол сарая, о крыльцо…

Разлетающиеся в щепки оглобли… окровавленные, храпящие кони, запутавшиеся в постромках, пораненные обломками… И — несчастная контесса!.. Господи упаси!.. И все это вперемешку, одной страшной грудой!..

Храбрые мужички сломя голову бросились под уклон по проселку. Но когда они были уже в двух шагах от объездчиковых ворот, у них аж дух захватило от удивления.

Чинно, будто так и надо, из ворот выезжает графская коляска. На облучке сидит сама молодая графиня. Ручкой своей крепко держит вожжи. А другой-то, другой — лихо помахивает кнутом. Да еще сигарета горящая вместе с кнутом зажата в графининых пальчиках. Подхлестывая коней, она еще успевает затянуться табачком. Вот это да! Не хуже самого молодцеватого кучера-лихача.

Бравые мужички, готовые бежать, хватать, держать, жизнь спасать, только глаза таращили.

Но, разумеется, ни у кого не хватило духу поинтересоваться у могущественной помещицы: а что это за наваждение было, померещилась, что ли, им несущаяся коляска с потерявшими голову конями?

Скинули мужички шапки перед графиней. Та им милостиво кивнула в ответ.

И вот уж коляска катит по проселку в обратную сторону. Да как катит! Потому что графиня кнута не жалеет. И-эх! Как врезает с размаху по резвым и без того коням!

Но чудеса на этом еще не кончились.

Бравые мужички, прибежавшие, чтобы спасти жизнь графине, смотрят и видят, как со всех сторон появляются и бегут в их сторону люди. А первыми — орава ребятишек с санками.

Тоже, должно быть, заметили взбесившуюся упряжку. Тоже бегут, спасители, графине на выручку!..

Черта с два!.. Все до единого — и детишки, и седобородые старики — кричат про какого-то зайца. Что-де заяц какой-то прямехонько прискакал в деревню. И кинулся вроде сюда, к объездчиковой усадьбе.

— А вы не видели? Не видели, куда он делся?..

Вот те раз!.. Ну кто тут что поймет?.. Этим тоже, что ли, наваждение было?

И все эти люди даже слушать ничего не хотят, только бегают взад-вперед, зайца ищут. Тут и сама объездчикова баба с младенцем на руках, объездчиковы дети волокут санки — и этим тоже зайца вынь да положь.

Уж не спряталась ли хитрая бестия где-нибудь возле дома? Ведь за домом, в заснеженном поле, никто никакого зайца не видел.

Стали люди вокруг дома рыскать. Вошли и во двор. Стучат вовсю палками, улюлюкают. Откуда-нибудь да должен паршивец выпрыгнуть!

Только все понапрасну! Пропал заяц, растаял, как радуга-дуга в поднебесье. Был, был — да весь вышел!

Наконец, возбужденно переговариваясь, кое-как разошелся народ кто куда.

А объездчица осталась дома. Время-то не стоит, пора ужин готовить. Муж с охоты скоро вернется, усталый, голодный.

Ах, ну да!.. А какого же дьявола приезжала коляска-то графская? Вон и след ее: видно, как въехала и развернулась на просторном дворе.

Не нашла графиня хозяев. Вот и уехала.

Ну, не беда! Раньше, пока Заячье поле принадлежало графу, к объездчику часто из имения приезжали. Должно быть, по тем же делам и сегодня была коляска. Сходит муж в имение сам, спросит, чего хотели.

На том объездчица и успокоилась.

Поглядела она и в конец двора, в сторону летней кухни. Вдруг Гажи дома сидит? Может, он что расскажет насчет господской коляски?

И вправду, Гажи дома был. Да только спал убогий на своей подстилке. Даже шум во дворе не смог его разбудить, так истерзала беднягу больная нога.

Знала объездчица, что с ним случилось. Потому и не стала его беспокоить. Только дверь прикрыла, отгребя с порога нанесенный ветром снег.

И с тем обе истории: с зайцем и с графской коляской — пока для объездчика завершились.

*

Но как же все-таки вышло то чудо с графиней?

Молодая помещица без сознания находилась примерно до той минуты, когда коляска свернула с тракта.

А там у нее появилось сразу много причин, чтобы срочно очухаться.

Мужички, что орали и прыгали перед коляской, и крутой поворот, и, главное, очень даже заметная разница между трактом и проселком — все это и заставило барышню очнуться от обморока.

Проселочная дорога, ведущая к дому объездчика, была вся в ухабах, с глубокими колеями. Коляска на быстром ходу так подпрыгивала на них, что бедную графиню, и без того измученную жизнью, кидало на сиденье, будто теннисный мяч на ракетке. Когда коляска подъехала к объездчикову двору, графиня уже была в полном сознании. И сознание это переполнено было инстинктом сохранения собственной жизни.

Не смешно ли? Тридцатикилометровая скорость какой-то паршивой упряжки — в конце концов, это вовсе не та скорость, которая может испугать человека. Особенно если человек на своем спортивном автомобильчике по хорошей дороге носился порой и на ста с лишним. Трясясь в коляске, графиня уже совсем решила было, что выпрыгнет на ходу. Она даже знала, что прыгать надо вперед, по движению.

Но потом нашла выход лучше. Потому что знала: в каком бы взвинченном состоянии ни находилось животное, а на голос хозяина оно как-то должно реагировать. И графиня, набрав побольше воздуха в грудь, пронзительным голосом, привстав с сиденья, завизжала:

— Алё!.. Ласточка, Фея! Дуры бешеные!.. Алё!.. Сами же, идиотки, убьетесь, если на что налетите!.. Алё! Фея! Ласточка!.. Стойте, тпру, дряни паршивые!.. Ну что еще! Стоять, вам говорю!

В тот же момент обе лошади вдруг как вкопанные остановились в раскрытых воротах объездчикова двора. Но причиной тому был не голос графини. А маленький, выпрыгнувший откуда-то и тут же бросившийся прочь зверек! Паприкаш!

На лошадей такие неожиданности очень действуют. И на сей раз подобная впечатлительность оказалась как нельзя кстати.

Короче говоря, в воротах лошади пришли в себя. Сообразили, канальи, что, пожалуй, не стоит ломать себе шею из-за минутного помрачения разума.

Так что, когда они ворвались с коляской во двор объездчика, им уже оставалось совсем немного, чтобы утихомириться и, замедляя скорость, спокойно развернуться во дворе.

Общеизвестна способность неврастенических дам полностью подпадать под власть своего настроения. Если они расслаблены, то уж так, что еле-еле душа в теле; если настойчивы, то эта настойчивость переходит в маниакальность; если трусливы, то собственной тени боятся; если смелы, то…

Словом, молодую графиню уже невозможно было узнать. За какие-то пять минут плаксивое, нервическое существо превратилось в бесстрашную амазонку со сверкающим взором!

Спрыгнув с коляски, она подобрала запутавшиеся вожжи, схватила кнут.

И сказала себе: где-то там, на дороге, лежит в крови человек, ее кучер, пострадавший из-за нее. Может, он там умирает уже; надо сию же минуту мчаться к нему на помощь. Это сейчас самое главное ее дело.

И такова была собранность и решимость графини, что она даже вспомнила первую заповедь любого лошадника: если ты имеешь дело с капризным животным, то в первую очередь укроти его, отбей желание своевольничать, иначе командовать им будешь не ты, а его собственные капризы и прихоти.

Графиня вскочила на облучок и повернула упряжку в угол двора, откуда не было выхода, нельзя было броситься ни вперед, ни в сторону. И там изо всех сил врезала лошадям кнутом. Да еще вожжи при этом дернула. Лошади аж присели, потом взвились на дыбы, но в конце концов пришлось им смириться. Однако влетело им основательно!

Конечно же, жестокая и мучительная это процедура. Но с такими закормленными, застоявшимися животными нельзя ласково обращаться, это лишь к безобразиям приведет, а то, пожалуй, и к катастрофе.

Графиня раз пять повторила свою экзекуцию. И даже нежный ее, мелодичный голос стал иным, когда она лошадей поучала.

— Ну, тихо! Тихо, Ласточка, негодяйка паршивая! А ты, Фея, толстая дура! Зажрались, мерзавки! Кровь играет? Ну так вот вам, твари! Кучера сбрасывать вздумали? Получайте!.. Еще!.. Я вам покажу, где раки зимуют…

С тем графиня развернула упряжку и отправилась со двора.

Натянув вожжи, ехала она назад, на то место, где произошел несчастный случай. Лошади, явно чувствуя угрызения совести, с готовностью напрягая мышцы, охотно выдерживали нужный темп.

Тем более что дорога шла под гору. Так что упряжка за считанные минуты оказалась на месте прискорбных событий.

Кучера как раз подымал за плечи хозяин какой-то проезжавшей мимо телеги. А тот все еще не пришел в себя.

Еще час назад графиня разрыдалась бы и забилась в истерике, если кто-нибудь у нее на глазах уколол бы палец иголкой. А теперь? Она быстро спрыгнула с облучка, изнеженной своей ручкой стерла кровь с лица кучера и, смочив одеколоном носовой платок, протерла ужасные ссадины с клочьями содранной кожи.

Потом велела крестьянину взять кучера за ноги, сама подхватила его под мышки. Так они вдвоем подняли бедолагу и положили его в коляску.

Графиня же, сев с ним рядом на заднее сиденье и придерживая его одной рукой, другой ухватила вожжи и погнала упряжку в деревню, к врачу.

Конечно, никто и понятия не имел, что случилось.

Но лишь до того момента, пока, вскоре за коляской, не прибыл тот мужик с телегой, что помогал графине спасать кучеру жизнь.

Мужик до сих пор не пришел в себя от восторга и рассказывал встречным и поперечным, как гордая помещица, перед которой заискивала вся округа, проявила невиданное милосердие к лежавшему возле тракта несчастному. Конечно, мужик полагал, что кучер просто перебрал лишнего и разбился, упав на скользкой дороге. Так и поведал об этом народу, толпившемуся возле амбулатории.

Говорил он, правда, еще о какой-то желтой собаке. Будто видел ее поблизости от того же места: легавая, жалобно воя и волоча заднюю лапу, ползла куда-то по снегу, будто преследуя зверя.

Но кому была интересна какая-то там собака?

Деревенские только хотели побольше знать про графиню, спасшую человека. Ну и, пожалуй, про то еще, как получилось, что кучер лежал на дороге в луже крови.

Об этом мужик с телегой, увы, рассказать ничего не мог. Он кучера без сознания у дороги нашел, а потом коляска графская из деревни подъехала, графиня кучера забрала и вернулась с ним назад в деревню.

Однако немного позже вся эта история стала, как говорится, достоянием гласности.

Дело в том, что окружной врач был на охоте вместе с господами из банка. За ним, по приказу графини, послали гонца на лошади. И врач в скором времени прибыл.

Но к тому времени начинало уже смеркаться, охота и так закончилась. Банковские господа, как обычно, поднялись в деревню к секретарю, удачную охоту отметить.

А среди них был один сочинитель, местная знаменитость, секретарь литературного кружка в соседнем городе, да и сам поэт, журналист-любитель и т. д. и т. п.

И вот господин этот напросился к врачу, чтобы взять у молодой графини интервью насчет несчастного случая. Благодаря ему тайна дорожного происшествия в тот же день стала известна всей деревне.

Во всяком случае, народ, что толпился перед амбулаторией, разразился приветственными криками, когда графиня, выйдя от врача, села в коляску и уехала вместе с перебинтованным кучером.

На другой день газета, выходившая в соседнем городе, расписала, захлебываясь, прекрасный, гуманный, героический поступок графини. Но, естественно, происшествие освещалось и в других статьях. Один конкурирующий провинциальный листок напечатал псевдоинтервью с графиней, в котором «собственный корреспондент», весьма остроумный парень, называя графиню чуть ли не лапочкой, вел с ней за сигаретой и рюмкой коньяка воображаемую доверительную беседу.

Материал этот охотно взяло у своего корреспондента в провинции и столичное агентство. И во всех вечерних газетах появилось двадцатистрочное сообщение о том, как графиня спасла жизнь своему кучеру. А для двух вечерних и одной утренней газеты, которые ловко тянули денежки из графских касс, случай с графиней и ее кучером стал просто лакомым кусочком. В репортажах на целый столбец, в выдуманных интервью чего только не читала про себя графиня.

Но главное — все это были вещи очень лестные и полные восхищения.

И графиня, в общем-то, это восхищение заслужила. Когда врач обнаружил у кучера опасную для жизни трещину лобной кости, требующую неотложной операции… словом, графиня не мешкая усадила кучера в свой автомобиль, в тот же день отправилась в путь и через несколько часов, уже глубокой ночью, подняла с постели знаменитого профессора-хирурга. Так что, собственно говоря, если кучер не отдал богу душу, то исключительно благодаря энергичной графининой помощи.

А приходилось ли вам когда-нибудь слышать, что внезапная необходимость решительных действий, встающая перед неврастеническим, страдающим душевной немочью человеком, способна полностью исцелить его от апатии, навязчивых страхов и даже телесных недугов, имеющих психическое, невралгическое происхождение?.. Именно это случилось с нашей графиней!

Если толпа устраивает вам овацию, восторгаясь вашей смелостью и великодушием, если печать с ее таящейся в буквах гипнотической силой воздействия на общественное мнение превозносит вас как образец твердости духа, как человека, способного в критическую минуту преодолеть страх и слабость, то, даже если подобные качества вам никогда не были свойственны, вы невольно постараетесь стать таким, каким вас изображают.

Молодая графиня в известном смысле тоже должна была быть благодарной печальному происшествию, которое на какое-то время избавило ее от душевной неполноценности.

*

Вот так!

После той роковой, но в конечном счете имеющей благотворные последствия прогулки графиню долго еще не оставляли в покое.

Но события полагается описывать по порядку. Нарушать же порядок допускается только ради того, чтобы в повествовании не оставалось загадок. Ведь главная прелесть литературы как раз в том, что она распутывает все тайны жизни, тайны души человеческой.

Что же стало с Паприкашем? Ведь он сыграл не последнюю роль в этой истории. Более того, в конце концов его роль окажется самой что ни на есть главной. Он приведет события к достойному завершению; если угодно, возложит венец на строящееся здание. Это мы можем сказать уже сейчас… Но не более!

*

Испугавшись коляски и убежав обратно в летнюю кухню, Паприкаш вовсе не собирался надолго обосновываться там.

Навострив уши, он прислушался к доносящимся снаружи звукам.

Вот уехала со двора коляска. Стало тихо.

Паприкаш выждал немного и прыгнул к двери летней кухни. Все спокойно! Во дворе пустота и безмолвие.

Правда, где-то слышны были крики. Но деревня ведь и не может быть совсем безлюдной. Паприкаш привык уже, что вокруг все время раздаются беспорядочные человечьи голоса.

И он поскакал через двор к открытым воротам.

Но что за чертовщина такая? К объездчикову дому опять толпой бегут люди.

Паприкаш во все лопатки кинулся назад, в берлогу, то есть в летнюю кухню.

И там с бешено бьющимся сердцем слушал, как люди, ворвавшись во двор, стучат по ограде. Как улюлюкают, ухают. Паприкаш хорошо знал: люди ищут его… И он, замерев, напряженно прядая ушами, ждал.

Боже, заячий боже! Вот к летней кухне приближаются чьи-то шаги… звучит голос человечьей самки.

Паприкаш, весь подобравшись, готовый на все, хотел было выпрыгнуть в дверь и, какой угодно ценой, пробиться через людское кольцо.

Так-то оно так! Только в следующий момент дверной проем закрыла широкая юбка самки. Как прыгать на нее зайцу?

Это были минуты всепоглощающего, леденящего ужаса.

Спасло Паприкаша лишь то, что по натуре своей он был склонен скорее к пассивности, чем к активности. Свинцовый страх безысходности сковал его, отняв последние силы.

Так он и сидел, ожидая самого худшего, в полутьме, которая стала еще гуще, когда самка встала в дверях.

Что-что-что такое?.. Ведь человечья самка, что-то проверещав и совершив какие-то движения передними лапами, уже покинула вход в берлогу. Но от этого мрак в берлоге не стал слабее.

Тут Паприкаш широко раскрыл глаза. Выход загораживало что-то твердое. Доска!

О горе!.. В нудных поучениях старых зайцев был и такой пункт: ловушка!

В памяти Паприкаша тут же всплыло: «Берегись, подрастающий заяц, если увидишь тесаное дерево, доски, и от них будет пахнуть человеком. Не трогай там ничего, какая бы вкусная пища тебя ни манила. Это — приманка! Избегай даже приближаться к таким местам!»

Но было уже поздно! Паприкаш заперт был в летней кухне.

*

А Гажи тем временем, широко раскрыв рот и дыша жаром, спал горячечным сном на своей подстилке.

Пятна крови на снежном поле превратились в красные воротники служек, и вот уже преподобный отец в кружевном стихаре благословлял склоненную голову Гажи. Но что за чудеса! Гажи один был паствой, зато преподобных отцов стало не меньше тысячи. Тысяча служек звонили в колокольчик, и тысяча канторов выводили псалом, и тысяча пастырей духовных благословляли единственного верующего, его, Гажи. А Гажи и в голову не приходило удивляться, что ему одному досталась такая масса божьей благодати.

Потому что у Гажи во время этой горестной мессы голова была занята одной мыслью: чем же ему смазать свою пилу. Пила эта так визжала, что кухарка священника с проклятьями, руганью прибежала в дровяной сарай и набросилась на Гажи: он что, с ума хочет всех свести своей немазаной пилой? Ну, Гажи тогда, конечно, немножко старого сала попросил, пилу смазать. И, пока мазал пилу, все думал, как бы немного себе этого сала припрятать. Иных, избалованных, от этого нутряного сала, которым только сапоги мазать, может, и затошнило бы. А Гажи был бы рад и такому.

Но — что за черт? Кухарка-то, она вовсе и не кухарка, а совсем другая какая-то баба, а в миске со старым салом, которое она вынесла Гажи — господи всемилостивый! — горячий заячий паприкаш… Это — порция Гажи!..

И Гажи стал есть заячий паприкаш. Он ел его, ел, ел, ел. От наслаждения слезы текли у него из глаз, пот на лбу выступал. Вот как уплетал он тот паприкаш!..

Вот это да! Так хорошо он еще в жизни себя не чувствовал… Каждая клеточка его тела, исполненная довольством, словно пела, мурлыкала… и Гажи…

*

И Гажи с тихим, приятным ощущением радости проснулся в летней кухне.

С минуту он пустым взглядом смотрел в темноту. Потом вдруг содрогнулся от ужаса.

Сладкие, баюкающие образы его сна куда-то исчезли, а вместо них в ночной тьме проступила страшная, непоправимая реальность.

Он тут дрыхнет, забыв обо всем, вместо того чтобы, дождавшись конца охоты, пойти искать припрятанных зайцев! Гажи пошевелил больной ногой. Нога не болела, но до того распухла, что стала будто слоновья. С такой ногой Гажи и шагу не сделает.

Господи Иисусе! Всемогущий, всемилостивый! Ты оставил меня!

И от огромного, невероятного горя слезы полились у бедного Гажи. Кое-как поворачивая больную ногу, он встал на колени и, сложив ладони, взмолился:

— Отец небесный! Помоги рабу твоему! Сделай чудо, как совершил ты его для столь многих несчастных!

Но что это? В углу летней кухни послышался вдруг странный шорох.

Что там такое?

Уж не крыса ли забралась в его обиталище?.. Что-то там, в углу, живое, в этом нет никакого сомнения… И кажется, больше, чем крыса!.. Может, бездомная кошка?..

— Брысь отсюда! — крикнул он и бухнул рукой по шероховатой, в сучках и заусенцах, стене летней кухни, чтобы прогнать кошку туда, откуда явилась.

Замерший в своем углу Паприкаш, испугавшись этого грохота, в панике ничего не видя, прыгнул куда-то во тьму. Аж голова его стукнулась о деревянную стену. Но даже это дурачка не остановило. Он снова прыгнул вслепую, сам не зная куда… И угодил в тот угол, где находился Гажи… Прямо ему на голову шлепнулся сумасшедший заяц!..

Эй-й, бес тебя забери!

Гажи тоже стал молотить кулаками куда-то туда, где находилось это бешеное невесть что… Молотил, а сам трясся от страха… Будто с нечистой силой сражался…

А этот полоумный Паприкаш и остановиться уже не мог, прыгал и прыгал в темноте как заведенный… Бац!.. Хлоп!.. Шлеп!.. Бумм!.. Каждый раз на что-нибудь налетал, и чем сильней стукался, тем ожесточеннее прыгал.

Гажи все-таки оказался чуть-чуть умней: первым понял, что не годится это — драться в темноте неизвестно с кем.

Потихоньку нащупал он в кармане своего драного-передранного полушубка спичечный коробок, в котором гремело несколько спичек.

Был у Гажи в кухне и свой светильник. Старый, ржавый фонарь, какие на стену вешают. Очень берег его Гажи и зажигал редко-редко, чтобы масло не кончилось.

Сейчас Гажи решил все же его зажечь, чтобы увидеть, что за чертовщина забралась в его апартаменты.

И Гажи, озираясь осторожно по сторонам, зажег свою лампу.

Едва он первый раз чиркнул спичкой, как неведомо что прекратило дьявольскую свою пляску. Любое животное замирает, увидев огонь.

При слабеньком, мерцающем свете, сощурившись настороженно, Гажи рыскал взглядом по кухне, ища затаившееся чудовище.

И наконец в углу, меж двумя деревянными кадушками, увидел две светящиеся точки. Конечно же, это были круглые, глупые, перепутанные глаза Паприкаша… Пресвятая дева Мария!

Да ведь у него в летней кухне живой, настоящий заяц!.. Что же это еще за загадка?..

Ну, каким бы придурковатым ни считали Гажи в деревне и каким бы он ни был набожным, суеверным, как ни верил он в чудеса… все же первой трезвой, разумной мыслью его обо всем этом было предположение, что наверняка это дело рук объездчика и его жены.

Паприкаш в свете фонаря не шевелился, забившись между кадушками. А Гажи все думал и думал, вздыхал и опять принимался думать… Странно все-таки, что объездчик запер зайца здесь, у него, когда у них есть для этого сотня других мест: клетки, хлев, кухня… Хм-хм!

Еще немного подумал Гажи, потом задул свой фонарь, кое-как поднялся на ноги, подковылял к окошку и выглянул.

Смотри-ка! Окно в доме объездчика светилось, отбрасывая желтое пятно на заснеженный двор.

И тут Гажи, собравшись с силами, осторожно держась за стену, допрыгал на одной ноге до двери.

Осмотрительно, чтобы, чего доброго, заяц не взял да не выскочил, приоткрыл Гажи дверь и протиснулся в щель. Но Паприкаш даже не шелохнулся в своем укрытии.

Гажи заковылял по снегу к кухне хозяев.

А это еще что такое? На белом снегу Гажи заметил вдруг темное пятно и, приглядевшись, увидел, что перед дверью летней кухни лежит легавый объездчиков пес.

Вот те на! Лежит пес неподвижно, точно как в тот момент когда дичь обнаружит. Голова — на снегу, меж передними лапами.

Нет, такое не может померещиться человеку!.. Подходит Гажи к собаке ближе.

— Габи, ко мне! Эй, Габи! Ты чего здесь?

Но собака внимания не обращает на Гажи… Тот наклоняется — и тут понимает, что собака-то — дохлая… Ай-яй-яй! Не собака, а статуя: окоченела уже на морозе.

Охо-хо! Что-то скажет на это объездчик?

Теперь Гажи с двойным усердием тащит свою больную ногу к хозяйской кухне.

*

Но когда Гажи стукнул в дверь и вошел, хозяева будто ходячего покойника увидели: так вздрогнули, с таким ужасом уставились на него.

Был в кухне, кроме жены объездчика, еще один, чужой человек, с кнутом. Но и он в испуге воззрился на Гажи.

Гажи, конечно, тут же смекнул, откуда этот непонятный испуг. Посреди кухни лежит на полу груда мертвых, окровавленных зайцев. Перед домом же стоит телега. Ясное дело, объездчик стакнулся с возчиком, и теперь они переправляют в город трофей от своей, отдельной охоты.

Но Гажи никому зла не хочет. Он только улыбается подобострастно, без всякой задней мысли, когда объездчик рявкает на него:

— Тебя какая нелегкая принесла?

— Скажу я, скажу! — отвечает Гажи.

Но объездчик, совсем разъяренный, и слушать Гажи не желает. Оборачивается он к жене и, многозначительно сощурив от злости глаза, показывает на Гажи:

— С этим сама разбирайся! Это ведь ты его на дворе у нас держишь! Иди давай!

Баба тут же подскакивает к Гажи и выталкивает его за дверь. И сама выходит за ним на крыльцо. А там, угрожающе качая пальцем у него перед носом, говорит:

— Вот что я тебе скажу, Гажи! Ты ведь знаешь, я к тебе по-хорошему относилась и в прошлую зиму. За тех зайцев, что ты принес, я тебя сколько времени поила-кормила. Так вот: коли будешь держать язык за зубами, и сейчас будешь иметь от меня каждый день миску горячего. Но попробуй только проговориться, что ты сейчас видел в кухне! Так и знай, получишь тогда от мужа заряд в брюхо. Выбирай, что тебе лучше!

— Да разве я хоть раз проговорился кому-нибудь? И никогда не проговорюсь! — заскулил в ответ Гажи.

— Вот так-то! — И тут у объездчицы появляется дьявольская идея. — Вот так-то! Я тоже думаю, что ты не проговоришься. Сам подумай: на этот раз мы подобрали зайца-другого после облавы, а в прошлом-то году это ведь ты был главный вор! Мы бы сами и не додумались до такого!..

Господи! Гажи толком и не понимает уже, чем грозит ему баба. Неужто же, кроме ежедневной миски еды с объездчикова стола, нужно еще что-то, чтобы заставить Гажи держать язык за зубами? Да для Гажи это ее обещание — проявление самого чистого милосердия и доброты.

Господи! Гажи и так уж сама покорность. И с радостью соглашается быть главным вором. Раз надо!..

Видит это баба прекрасно. И уже собирается возвратиться в дом. Тут все будет в порядке.

Но Гажи с таинственным видом останавливает объездчицу:

— Скажите-ка… А может, вы еще и живого зайца поймали. Поймали, а?

— Живого зайца? Ты что, тронулся? — глядит на него объездчица.

— Нет? Не поймали? — серьезно допытывает ее Гажи.

Объездчица только рукой на него махнула. Будет она разбираться с бреднями нищего придурка! Она бы просто над ним посмеялась, не будь у нее сейчас другого, куда более важного дела.

Она опять поворачивается, чтобы уйти. Но Гажи кричит почти с отчаянием:

— А собака?.. А Габи-то?.. Окочурился Габи! Видели вы уже?

Да-а, это уже никакие не бредни… Объездчик чуть не пристукнул возчика из-за пропавшей собаки… Одна была у него надежда: может, Габи в погоне за зайцем куда-нибудь на запретную территорию забежал и там его изловили. Найдется, разве что штраф надо будет небольшой уплатить, а может, и так…

Спустя две минуты объездчик уже топал ногами и орал будто резаный возле мертвой собаки. И с возчиком они чуть снова не подрались, а уж изругали друг друга на чем свет стоит.

Но что же случилось с несчастным Габи?

Объездчик установил, что какой-то ужасный удар переломил псу хребет. И бедный пес, превозмогая невероятную боль, со сломанным позвоночником, до последнего вздоха гнал поднятого им зайца. Проклятый заяц бежал куда-то сюда, в эту сторону, и пес, преследуя его, добрался-таки до хозяйского двора и здесь испустил дух.

Да, величие, благородство, упорство прекрасны, даже когда их питает кровожадный инстинкт.

Объездчица громко ревела, жалея умную, дорогую свою собачку. Объездчик и сам глотал слезы. Даже кругом виноватый возчик качал сочувственно головой возле собачьего трупа.

А Гажи, испуганный и озадаченный, смотрел, ничего не понимая, на странные эти события.

Конечно, постепенно и он начал улавливать какую-то связь между гибелью пса и косым, обнаруженным в летней кухне. Особенно когда кое-что услышал в разговорах объездчика и его жены.

Но, несмотря на то что некоторые очевидные вещи складывались в довольно целостную картину, Гажи твердо держался за свое убеждение, что здесь не иначе как вмешалась рука Всевышнего, покровителя всех слабых и убогих, и вмешалась в ответ на его молитву!

Гажи, с неизощренным его умом, нашел способ как-то связать чудо с реальностью. Да-да! Господь не всегда ведь являет вечную свою сущность при помощи сияющих облаков или неопалимых купин. Но, самым причудливым образом сталкивая зверей, растения, предметы, ветер, снег, человеческие страсти, время, пространство, он даже в самых будничных буднях помогает тем, кому хочет помочь, и ставит палки в колеса надменным и гордецам… О повелитель всего сущего!

Вот, пожалуйста!.. Как мечтал он, нищий старик, о заячьем паприкаше! А объездчик и его жена не дали ему попробовать паприкаша, даже когда сами им объелись до отвращения. Причем благодаря ему, Гажи… Да разве теперь, когда вовсе не он принес им зайчатину, дадут они ему хоть кусочек?..

И вот вам! Заячий паприкаш, которого ему так хотелось, и хотелось по праву, сам пришел к нему с поля по воле вездесущего провидения.

Что это, если не чудо?

*

Гажи, оберегая ногу, вернулся в летнюю кухню и снова лег на подстилку. Свой трофей, подарок небес, косого, он, конечно, не видел, потому что было темно: время шло понемногу к рассвету. Но он знал, что заяц где-то тут, поблизости.

И Гажи снова предался давней своей мечте о заячьем паприкаше, придумывая все новые подробности и варианты, которые тем отличались от прежних, что становились уже довольно конкретными.

Словом, так! У объездчика зайцев теперь навалом, но Гажи они наверняка зайчатины не дадут. Так что он завтра изловит этого своего зайца, отнесет его хозяйке и скажет: вот, глядите, я тоже зайца принес, чтобы вам за вашу доброту отплатить, но прошу нижайше, угостите и меня тарелочкой паприкаша, который сделаете из моего зайца!..

Уж эту-то просьбу они никак не посмеют не выполнить. И тогда, после черствого хлеба, похлебок и всяких там каш да картошки, завтрашний обед будет у него праздничный… Заячий паприкаш!

Ой-ёй-ёй! Ц-ц-ц! Это же настоящий пир будет!

*

Такие мысли бродили у Гажи в мозгу, пока он лежал на своей подстилке, а в ноге у него то стреляло, то ныло. И вот наконец рассвело… Гажи открыл ставни.

Пора было браться за осуществление плана.

Где ж этот заяц?

Гажи подобрался к кадушкам, между которыми прятался заяц. Там его не было!.. Гажи обошел кухню, держа в руке свою суковатую палку, постучал по стенам, по пустой бочке из-под капусты, по треснувшему ушату, по верстаку. Нету косого нигде!

У Гажи стало тревожно на сердце. Может, и вправду нечистая сила шутила с ним, обернувшись зайцем?

Да нет, нет! Когда Гажи заглянул напоследок даже в печь, в ней, в самой глубине, он увидел две блестящие точки.

Н-да… Мало того, что дичь сама приходит к тебе домой, она еще и в печку сама залезает. Такую предусмотрительность в самом деле можно ждать только от всемогущего провидения.

Даже Гажи посмеялся над этим.

А теперь должна была последовать совсем нетрудная палаческая работа, которую тысячи и тысячи человеческих рук совершают что ни день, без малейших уколов совести, над бьющимися в ужасе, не желающими расставаться с жизнью животными.

Заколоть зайца в тесной топке в самом деле было пустяковой задачей. Или задушить дымом, а потом вытащить.

Но Гажи стало вдруг почему-то стыдно и тошно от предстоящего убийства.

Может, вы думаете, какие-то нравственные принципы породили у Гажи чувство вины, когда он думал, что должен для своего насыщения убить живое, слабое существо? Ничего подобного. Просто по какому-то совершенно стихийному внутреннему побуждению он вдруг, уже приготовившись убить несчастного зверька, ощутил в душе некое незнакомое еще ему удивление и растроганность.

Заглянул Гажи в печку еще раз и увидел в глазах у зайца неизмеримую, отчаянную мольбу. Не отнимай у меня жизнь! Она дорога мне, как тебе дорога твоя жизнь! Ты ведь так же несчастен, как я. Не обижай меня!

Если б еще этот чертов заяц удирал от него, боролся за свою жизнь! Тогда и Гажи легче было бы ожесточить свое сердце. Но зайчишка сидел, съежившись, и смиренно ждал смерти; лишь в глазах его была тихая мольба.

Гажи! Небо послало тебя сюда и вручило в руки твои мою жизнь. Но, может, небо хочет лишь испытать, с моей помощью, твое сердце… а, Гажи? Ты помнишь, ночью, когда я тебя разбудил, тебе удалось отвоевать у объездчицы ежедневный обед. Так, может, не надо желать моей смерти?.. Будь ко мне милостив, Гажи, как другие, более сильные, оказались милостивы к тебе именно сейчас, когда ты с поврежденной ногой мог бы с голоду помереть в этой берлоге…

И Гажи вдруг взял и поставил в угол свою суковатую палку. Он отказался от намерения убить зайца.

*

— Большая, ох, большая дурость с моей стороны, что я тебя не трогаю! Сам подумай: что мне после этого делать с тобой, милый ты мой Паприкаш? Я тебя буду так звать, ладно? Чем я буду тебя кормить? Ведь ты у меня, поди, хлеб отнимешь, глупое ты животное? Ты уж гляди не подохни мне с голоду, пока я пользы еще от тебя никакой не увидел! Тогда, значит, все ж таки бог напрасно послал мне тебя!.. Ну на вот кусочек хлеба, пожуй, Паприкаш!.. Не надо?.. Даже не хочешь пошевелиться?.. Может, ты пить хочешь?.. Ладно, принесу тебе воды в блюдечке… Ага-а! Вот так-то! Видно, в самом деле пить хочешь, а, Паприкаш? Что, нюхаешь блюдечко?.. Так мы, глядишь, с тобой скоро подружимся. То-то чудо будет!

С этого дня, если бы кто-нибудь захотел подслушать, что делает Гажи у себя в летней кухне, он все время слышал бы вот такие странные речи.

Гажи мало-помалу приучал к себе зайца, посланного ему небом и облюбовавшего жильем печку. Он сделал ему постель из тряпицы, а уже к вечеру первого дня настолько продвинулся в приручении, что Паприкаш в самом деле пожевал немножечко хлебных крошек. А когда Гажи сообразил, что этому зайцу надо, и, ковыляя и охая, принес из сада молодую веточку, Паприкаш уже без боязни грыз ее прямо у него на глазах.

Во как! Гажи чувствовал, что в самом деле правильно поступил, оставив Паприкаша в живых. Ведь для него зверек этот будет чистое развлечение. Он может сделать его совсем ручным… И, если надо будет, всегда успеет выручить за эту забавную скотинку, подаренную ему небом, столько, сколько захочет!..

Объездчику и его жене он, конечно, не стал сообщать, кто у него прячется в печке.

Да тем что? Тем было мало дела, чем занимается Гажи зимой в летней кухне! Они и не заглядывали туда… Разве что объездчиковы детишки разговаривали иногда с Гажи… Но и они никогда не заходили к нему. А уж чтобы еще в печку лезть!..

Утром и вечером Гажи, даже с больной ногой и хромая, приносил хозяйке, а заодно и себе, дневную норму воды из колодца. В полдень он являлся на кухню к объездчице со старой побитой кастрюлькой за остатками от обеда.

А вообще Гажи с тех пор жил только для Паприкаша. И в этом никто ему не мешал. Особенно пока больная нога не давала ему уходить из дома.

Вообще все как-то так складывалось, что Паприкаш, этот посланец неба, обязательно должен был оставаться в живых. На радость Гажи.

Собаки у объездчика уже не было, некому было учуять рядом, во дворе, живого зайца. Нога у Гажи заживала долго и трудно. Не очень-то он мог ходить в деревню, даже если бы и хотел.

К тому времени, когда Гажи стал выбираться из дому, Паприкаш, воспитываемый Гажи, не просто стал совсем ручным, ученым, домашним зверем, но проявил такие феноменальные способности, какие имеются разве что у дрессированных зверей в цирке.

Честное слово! Например, в летней кухне Паприкаш расхаживал как хотел, в открытую дверь разве что осторожно выглядывал, но на волю не убегал. Заслышав голос или шаги, он тут же прятался в печку, в самую что ни на есть глубину.

Это был первый урок, которому он обучился. Первый и самый главный.

Кроме того, Паприкаш по команде Гажи прекрасно «служил». По команде «Умывайся!» тер морду лапками. Но это еще что!

Гажи, скажем, брал в руку прутик, а Паприкаш плясал вприсядку, точно выдерживая такт. Еще он умел прыгать вперед и назад, и через прутик, и просто.

Гажи ему аккомпанировал, напевая веселую мелодию. Что-нибудь в таком роде:

— Хайя-хайя-тра-ла-ла! Тра-ла-ла-ла-хайя-я! Хоп-хоп-хоп!

Удивительно легко удалось Гажи научить Паприкаша всем этим штучкам. Ведь он, по простодушию своему, добивался, чтобы Паприкаш делал по команде все то, что делал и так, без команды.

И еще Гажи все время играл с Паприкашем: когда кормил, когда спать укладывал, когда звал из укрытия. Он ему пел, он с ним разговаривал, и цокал, и свистел, и крякал на том наречии, основы которого освоил за пятьдесят лет, проведенных рядом со свиньями.

Так Паприкаш стал самым лучшим, самым преданным другом Гажи, а Гажи — Паприкашу.

*

Объездчик мог бы привлечь банковского возчика к суду за своего погибшего пса, да и с господ из банка мог за него потребовать деньги.

Вот только возчик прочно держал его за глотку как сообщника в похищении зайцев. Судиться же с банком, который ему хлеб давая… Нет, не мог пойти на это объездчик.

Словом, немного облегчив душу пятью тысячами самых отборных ругательств, объездчик совсем было смирился с потерей легавого пса. Но, на свою беду, он читал иногда газеты — и как-то, из одного интервью графини, узнал с удивлением, что причиной несчастья, которое произошло с нею ранней зимой, была желтая легавая собака, напугавшая лошадей. А тут еще довелось объездчику поговорить с мужиком из соседней деревни, который ехал тогда с телегой и помог графине спасать кучера; мужик тоже ему рассказал про какую-то желтую собаку. Объездчику после этого стало ясно, что собаку его погубила графская упряжка. А потому подумал он и решил потолковать с одним адвокатом.

Адвокат же ему объяснил как дважды два, что графиню следует обязательно привлечь к суду, так как это ее понесшие лошади сломали хребет его обученному, породистому, дорогому охотничьему псу, который тихо-мирно гнал себе зайца и никого не трогал. Готовое свидетельство уже есть: интервью графини в газете.

Теперь надо было установить лишь точную стоимость пса.

И объездчик с помощью некоторой хитрости добился этого.

Дело в том, что желтый пес к объездчику попал как раз с графской псарни. Сам граф подарил ему в свое время щенка.

Значит, родословная пса занесена была в какие-то книги. Имя, возраст, имя отца и так далее, как уж водится. Там даже записано было, когда и за сколько купил граф первых собак этой породы.

Так что объездчик, много лет состоявший у графа на службе и потому частенько бывавший в усадьбе, за какую-то пустячную услугу добыл у одного писаря бумагу насчет предков своего пса.

К графу эта порода легавых попала аж из Германии, и цена одного экземпляра, конечно уже натасканного для охоты, была, страшно сказать, двести форинтов.

Вот из эту сумму и предъявил адвокат иск графине.

Задумано все это было великолепно. Да только ведь у графиня тоже был адвокат. И графский адвокат не просто оборонялся против иска объездчика.

Графский адвокат быстро докопался, что объездчиков пес бегал где попало как раз во время установленного властями строгого ареста на всех деревенских собак. Так что иск объездчика никакого веса заведомо не имеет.

Более того, как показала графиня, лошади в графской упряжке понесли как раз потому, что их напугала шляющаяся в нарушение закона собака объездчика. А потому объездчик несет всю ответственность за этот несчастный случай.

Таким образом, против объездчика возбужден был ответный иск: пускай возместит расходы на лечение кучера, такую-то и такую-то сумму, все документально подтверждено.

Это тоже была сумма нешуточная.

Два параллельных иска; для адвокатов это было дело очень запутанное, увлекательное и к тому же весьма доходное. Для объездчика же ничего, кроме волнений, огорчений, хлопот, потерянного времени да бесконечных расходов.

В конце концов объездчик был несказанно рад, когда полюбовное соглашение положило конец тяжбе: обе стороны отказались от иска, оплатили собственные судебные расходы, а объездчик, вместо утраченного охотничьего пса, получил бесплатно щенка с графской псарни.

Надо ли говорить, что щенок этот обошелся объездчику дороже, чем если бы он сам заказал его за границей?

*

Читатель, возможно, начинает уже ворчать, кому это нужно, следить ad infinitum[1] за сухими перипетиями какой-то судебной тяжбы. Смею уверить, читатель глубоко не прав.

Перипетии этой тяжбы имеют прямое отношение к нашей невероятной истории. Ведь у графини благодаря им все время были какие-то неотложные хлопоты.

Но графиня вовсе и не сердилась, что на нее наседают с каким-то там иском. Если некое дело отбрасывает на вас особый, благоприятный отблеск, то вас даже наглые наскоки не так раздражают.

Графиню эти судебные перипетии горячо интересовали и волновали.

Она с готовностью давала адвокату новые и новые пояснения, касающиеся несчастного случая. А после с воодушевлением выступала и на суде как главный свидетель по обоим процессам. Вся эта волокита оказала на самочувствие графини какое-то необычное, бодрящее действие.

А показания пострадавшего кучера, получившего сотрясение мозга и трещину в черепе!.. Они каждый раз приводили графиню в сильнейшее возбуждение.

Этот болван кучер, когда у него брали показания, упрямо твердил, что несчастье с коляской случилось из-за какого-то зайца. Ведь если заяц тебе дорогу перебежит, значит, жди беды, это ясно, как божья заповедь! Он еще там, на дороге, об этом барыне говорил.

Кучер больше ни о чем не хотел помнить! Ни о какой собаке он и понятия не имел.

Это и приводило графиню в отчаяние. Какое невероятное, дремучее невежество! Чтобы заяц — да перебежал им дорогу перед коляской, да еще где-то далеко впереди, да еще чтобы это как-то подействовало на лошадей!.. Но ведь вот она-то ничего подобного не помнит.

Удивительно, до чего странное действие оказывает суеверие на души таких вот простых людей из народа!.. У графини действительно что-то такое брезжило в памяти… вроде бы кучер за минуту перед несчастным случаем рассказывал ей про забавный, невежественный обычай… какое-то заклинание против дурного влияния зайцев… Иначе она в самом деле подумала бы, что тот бред, который упорно несет кучер, лишь следствие сотрясения мозга!..

Это феноменальное свойство крестьянской души весьма занимало графиню даже после того, как процесс, связанный с несчастным случаем, завершился.

*

Ну так вот! Была уже поздняя весна, буйная, щедрая, полная зелени. Как-то утром, выехав из усадьбы, графиня остановилась выкурить сигарету на том самом месте, где она зимой спасла своего кучера… Говорят, преступника вот так же неодолимо тянет на место совершенного им преступления.

В то время у графини появилась новая привычка: одна, в мужском пуловере она на стокилометровой скорости носилась по дорогам на своем мотоцикле с коляской.

Словом, останавливает графиня, просто так, без всяких особых намерений, свой прекрасный английский мотоцикл на обочине и оглядывает окрестности.

Конечно, было чистой случайностью, что мимо как раз проходил, осматривая Заячью поляну, объездчик со своей новой рыжей легавой.

— Спаси Христос, ваше сиятельство! — самым естественным тоном приветствовал объездчик графиню, широким жестом приподняв шляпу.

— Добрый день! — дружелюбно кивнула графиня и добавила. — Это ведь вы тот егерь, чья собака, не эта, другая еще, зимой столько бед моему кучеру причинила? Как интересно: на этом самом месте.

— Да, ваше сиятельство, вот тут вы и раздавили своей коляской мою дорогую собачку! — полностью согласился с ней объездчик.

Но уж коли ему представился случай пожаловаться такой важной особе на свою судьбу, на ущерб, им понесенный, он, не теряя времени, завел:

— Ведь кучер-то ваш сам показал на ваше сиятельство, что лошади из-за зайца того взбесились, а уж потом на собачку мою наехали, будто осатанели… Она, бедняжка, и отскочить не успела.

Графиня и на этот раз вся взволновалась, услышав про зайца.

— Послушайте, егерь! — ответила она. — Я знаю, во время судебного разбирательства нельзя обижаться, если одна сторона в глаза уличает другую во лжи. Но уж коли мы с вами не судимся больше, вы мне, без свидетелей, поверите, думаю, если я слово дам, что к тому несчастному случаю, к лошадям, которые кучера сбросили, никакой, совершенно никакой заяц не имел ну ни малейшего отношения. Иначе бы я ведь его хоть как-нибудь да увидела… Ведь увидела же я собаку, как она лошадям под копыта бросилась. Заяц только померещился моему суеверному кучеру, который уверен, что если заяц дорогу перебежит, значит, будет беда…

Тут графиня вдруг замолчала, почти в отчаянии, видя, как объездчик упрямо, убежденно трясет головой и говорит:

— Не так это было, ваше сиятельство! Потому что насчет зайца все чистая правда: иной заяц несчастье приносит. Вот и этот заяц такой был. Пятнистый. Об этом не только кучер говорит, а и другие! Я сам не видел, как тут все было, да и не посмел бы я в глаза вашему сиятельству говорить, что вы врете. Только я побожиться могу, да и не один я.

— Нет, это просто фантастика! — возмутилась графиня. — Чтобы люди, в наше-то время, верили в такую бессмысленную примету! Но объясните мне, очень вас прошу, откуда вы это берете, что тут вообще заяц замешан? Ведь если он и пробегал, то где-нибудь в стороне, и лошади его не испугались, тогда как собака… еще раз вам говорю…

Объездчика так распирало, что он непочтительно перебил графиню:

— Коли вы, ваше сиятельство, ни кучеру вашему, ни мне, ни всей деревне не верите, что в этом зайце бес прячется, или оборотень, или черт знает кто… и что он силой в деревню ворвался и слушает только деревенского дурачка и все понимает, как человек… так вы своими глазами в этом можете убедиться… Я раньше и сам не верил, что в животину лесную лукавый может вселиться… и порчу на людей напускать…

Графиня, конечно, улыбалась, слушая эти речи… И все-таки ее очень заинтриговал фанатизм объездчика. В этом его фанатизме она угадывала нечто совсем другое, чем то суеверие, которое тесно переплелось с происшествием, оказавшим на нее столь сильное действие.

Так что она с удовольствием и с вниманием слушала объездчика, который увлеченно толковал про своего зимнего квартиранта Гажи, старого деревенского свинаря, и про летнюю кухню, и про зайца, который зовется Паприкаш и умеет плясать… ну и так далее.

*

— Так ведите же меня к этому вашему полоумному пастуху. Мне ужасно все это интересно. Особенно заяц! Где он сейчас?

В ответ на просьбу графини объездчик оглядел местность.

— Сию минуту, ваше сиятельство!.. Сейчас рано, стадо еще далеко где-нибудь. Я так думаю, оно как раз около графского леса. Здесь напрямик надо идти, чтобы быстрее добраться. Только машину эту в такую даль с собой волочить — дело ой какое нелегкое…

— А вы что, сесть в нее не хотите? — спросила графиня.

— Как? Вы на ней поедете? Без дороги, прямо по пастбищу? — не поверил объездчик. — Разобьете только машину.

— Посмотрим, что выйдет. Садитесь-ка!

Объездчик забрался в коляску и вздохнул. Примерно так вздыхает человек, приготовившись отдать богу душу.

Пастбище сплошь заросло репейником, дурнишником, терном. Не говоря уж о кочках и ямах. Больше трясти могло разве что на проселочной дороге, где колея глубиной в полметра.

Графиня, махнув рукой на всякую осторожность, помчалась прямиком через пастбище. Мотоцикл, рыча и фыркая, прыгал, словно взбесившийся козел. Объездчик на всякий случай стиснул зубы, чтобы не поплатиться за эту прогулку собственным языком.

И все равно из него чуть душу не вытрясло, пока добрались они до деревенского стада.

Но самое грустное было не это. Если графиня тряслась затем, чтобы увидеть волшебного зайца-оборотня, то ужасную эту дорогу она проделала зря.

*

Когда Гажи с первым весенним солнышком от объездчика перебрался в летнюю свою резиденцию, в сторожку возле деревни, жизнь у него там стала совсем другая.

Дверей у сторожки вообще не было. И внутри — никакого укромного уголка. Например, печурки, куда Паприкаш, пока Гажи нет дома, мог бы забиться. Какое там!

Вот и приходилось Гажи, куда бы он ни направился, таскать зайца с собой, чтобы с ним ничего не случилось. Да это бы еще ничего!

Паприкаш был так предан Гажи, что за ним бы попрыгал на край света. Но ведь надо было оберегать его от бродячих собак, да и от котов посмелее, которые считали своим долгом кидаться на Паприкаша, едва только его увидят.

Короче говоря, Гажи сшил для косого специальный мешок и сажал в него зайца там, где было опасно.

Ну а на пастбище, пока Гажи стерег свиней, Паприкаш, ясное дело, что хотел, то и делал. Вел себя свободно.

Даже слишком свободно! До того свободно бродил Паприкаш по лугу, что иной раз на два-три часа, а то и на полдня пропадал с глаз. А Гажи и не тревожился насчет зайца. К тому времени, как стадо домой гнать, Паприкаш всегда сам находился.

Гажи, конечно, поругает чуть-чуть Паприкаша, будто мальчишку-неслуха. Шкурка у Паприкаша в грязи, в репьях. Гажи чистит его, оглаживает.

Порой бродячие собаки нападали на Паприкаша. Гажи их прогонял прочь.

А то еще… и это случалось все чаще и чаще… Гажи видел, что следом за Паприкашем прыгает похожий на того, дикий заяц. И никак не хотел тот заяц от Паприкаша отстать.

Гажи быстро догадался, в чем тут дело. А дело было в том, что Паприкаш оказался зайчихой и был как раз невестой на выданье. Появляющиеся же с ним косые были, конечно, ухажерами.

Гажи из деликатности не обращал внимания на эти увлечения Паприкаша, как и на другие его проделки.

Однако что факт, то факт: Паприкаш (или уж как его теперь звать: Паприкашиха, что ли?) даже своих ухажеров бросал ради Гажи.

Зато уж и Гажи любил своего Паприкаша так, как еще никого не любило человечье сердце. Ни за что в жизни он с ним не расстался бы. А у него уж просили продать зайца… и всерьез, и ради шутки…

Но к чему растравлять незажившую, кровоточащую рану?

Шлялся где-то Паприкаш, шлялся, да и не вернулся однажды… Что с ним стало, один бог знает…

Горько плакал Гажи по своему Паприкашу… И каждый день молил бога, чтобы вернул он ему своего посланца… Прямо в черную тоску впал Гажи из-за косого…

Но что делать: сгинул Паприкаш бесследно. Как раз за две недели до того дня, когда объездчик встретил на тракте графиню. И когда они совершили то безбожное путешествие на мотоцикле по целине, чтобы посмотреть на Паприкаша.

Вот какие дела!

*

— Так у тебя уже нету зайца? Старый ты, проклятый осел! Знал я, что ты его потеряешь тут со стадом! Чтоб тебя черти за это на вертеле жарили! — сердито кричал объездчик, размахивая своей палкой над бедным Гажи.

Дело в том, что к Паприкашу объездчик относился немного как к своей собственности. Ведь как-никак это его пес пригнал зайца к его летней кухне, куда тот, по свидетельству Гажи, таинственным образом проник через закрытую дверь.

— Да разве ж мне не жалко его? Разве я его не искал? Разве не ждал каждый божий день? — вертел Гажи в руках драную свою шапку, стоя перед объездчиком, и крупные слезы капали у него из глаз.

— А… — махнул на него рукой объездчик. — Пойди вот к барыне, расскажи ей, какой это был заяц. А то я вроде как ей все наврал.

Графиня остановилась со своим мотоциклом в сторонке.

Потому что истоптанное, изрытое свиньями пастбище было к тому же все в лужах. Да и вонь от свиней, если нюхать ее вблизи, не всем по вкусу.

Так что объездчик, все еще насупленный, направился вместе с Гажи к графине.

И вот стоят они перед ней. А графиня, будто в каком-то странном экстазе, глядит за их спины, на луг.

Объездчик смущенно откашливается и принимается объяснять барыне: дескать, заяц-то… он у Гажи… того…

Но графиня, не давая ему говорить, показывает куда-то:

— Ах, смотрите!.. Конечно же!.. Как интересно!..

Объездчик оборачивается — и вдруг рот его и глаза широко раскрываются, он стоит как остолбенелый.

Невдалеке от них спокойно, как ни в чем не бывало, скачет по травке, направляясь в их сторону, Паприкаш. Время от времени он останавливается, торчком поднимает уши, опять прижимает их. Садится на задние лапы, умывается. Снова делает пару скачков.

Сразу видно, держится он так не из страха. А из вежливости. Он ведь пришел к Гажи, к хозяину, а тот беседует с посторонними, и воспитанному зайцу в такой ситуации негоже встревать.

Но… смотрите-ка! Это еще что такое?

Ведь Паприкаш не один. Позади него прыгают, резвятся на травке еще четверо-пятеро крохотных, с детский кулак, зайчат.

Господи Иисусе! Да ведь Паприкаш-то семьей обзавелся!

Вот почему он на две недели покинул Гажи! Ему, то есть ей, предстояли материнские радости, и Паприкаш, из стыдливости или из осторожности, не хотел причинять хозяину лишних хлопот. Да и то сказать: где бы Гажи устроил его на это время?.. Паприкаш предпочел найти себе какое-то надежное и укромное место, как делают другие зайчихи.

— Так ты вернулся ко мне? — кинулся к Паприкашу Гажи. — И детишек своих мне привел… А я, старый дурень, не верил, что ты меня больше всех любишь, даже больше, чем своих зайчат… О-о, о-о! Ну, иди ближе!.. Тут как раз посмотреть пришли на тебя… Мне уж влетело, что ты пропал!..

Гажи своим намотанным на кнутовище кнутом весело манил Паприкаша и хохотал во весь рот… Захохотал и объездчик… Захохотала следом за ними графиня… Хохотал весь луг, залитый солнечным светом раннего лета…

— Ну давай, покажи ее сиятельству, что умеет твой заяц!

И Гажи с Паприкашем послушно продемонстрировали все свои незамысловатые достижения.

— Поклонись, Паприкаш!.. Та-ак!.. Теперь попляши вприсядку! Хайя-хайя-тра-ла-ла! Хоп-хоп-хоп!..

Объездчик с торжествующим видом обернулся к графине:

— Ну что, может сделать такое зверь, если лукавый в него не вселился? Видели вы такое где-нибудь, ваше сиятельство? Видели?

А графиня и в самом деле забыла, что в ослепительном свете цирковых арен и душных варьете в больших городах она видела сотни куда более поразительных номеров, настоящие чудеса дрессировки, когда звери говорили, считали, отплясывали канкан, катались на велосипеде, курили сигары, играли в карты.

Графиня стояла в сиянии ласкового, но не палящего еще солнца, завороженная совсем иным чудом. В голове у нее всплывали слышанные или читанные в детстве мифы, легенды о святых старцах с незапятнанной, детской душой, к которым без страха приближались лесные звери и которые возглашали слова добра и милосердия птицам небесным… Казалось графине, что она видит сияющий нимб над седыми, редкими волосами старого, блаженно улыбающегося свинаря в лохмотьях.

— Скажите мне, милый дядюшка, чего бы вы хотели?.. Чем я могу вам помочь? — спросила вдруг Гажи графиня.

Но Гажи лишь бессмысленно улыбался, глядя ей в глаза.

Потому что уже непривычное обращение это растрогало Гажи… Неловко было ему просить что-нибудь… Все желания, что приходили ему в голову, не простирались дальше десяти крейцеров на табак… Ну, может, двадцати…

Объездчик же, видя беспомощность Гажи, впервые в своей жизни ощутил, как жалость щиплет ему глаза, жалость и сочувствие к ближнему своему, к этому отвергнутому другими людьми нищему старику, которому бог не дал большого ума.

— Ваше сиятельство, — сказал он, повернувшись к графине. — Уж коли я говорю, что этот полоумный лучшей доли заслуживает, стало быть, оно так и есть! Он любое дело делает хорошо, вы мне поверьте, ваше сиятельство, я ведь его с детства знаю. И все равно вперед никогда не вылезет, такой уж он есть, простофиля то есть, все только улыбается и всем доволен. Его бы в имении где пристроить… Заслужил он, чтобы хоть на старости лет получше пожить: вон какая душа в нем, чистая добрая, он даже в звере лесном укротил лукавого…

*

Так оно и было дальше! Графиня сама увезла Гажи, вместе с нехитрым его барахлишком, в коляске своего мотоцикла. Паприкаш тоже прыгнул в коляску и сел там в ногах у Гажи. А объездчик кое-как собрал семью Паприкаша, рассыпавшуюся по лугу, и посадил их к матери.

И стал Гажи, по строжайшему наказу графини, одним из графских работников, уважаемым человеком. Служил он при свинарне, делая дело, к которому был приспособлен… И жил долго и счастливо, пока не помер.

Эпилог

Знаю я, такого вот Гажи никогда не считают достойным того, чтобы видеть в нем образец душевного благородства, миролюбия, жертвенности, справедливости, веселого и покладистого характера!.. Хотя я со всей ответственностью могу вас спросить: а почему, собственно говоря, не считают, если у него есть для этого все, что нужно?.. Потому я и назвал, в назидание прочим, историю эту легендой…

1936

Перевод Ю. Гусева.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ТЕЛЕЖКИ

Вступление во вступление к вступлению

Господин главный редактор, обуреваемый прожектами об исправлении общества, держал путь в редакцию иллюстрированного еженедельника. Дело было в первом квартале 1944 года.

Редакция располагалась на соседней улице.

Чтобы попасть туда, господину главному редактору надлежало пересечь Надькёрут, притом в чрезвычайно оживленном месте, где регулировал движение полицейский с белой повязкой на рукаве.

И вот буквально перед носом господина главного редактора полицейский остановил поток людей и машин.

Стоя на перекрестке среди других прохожих, господин главный редактор имел случай обратить внимание на проезжую часть улицы. Он увидел там таксиста, который, высунувшись из машины, отвратительно грубо орал на двух людей, осадивших свою тележку назад, прямо на его таксомотор.

Те двое, естественно, не остались в долгу и ответствовали оскорблениями противу чести, причем в исключительно сочной манере.

Один из них, тащивший тележку спереди, был в стареньком, потрепанном пиджачке. Другой — тот, кто толкал ее сзади, вернее, делал вид, что толкает, — судя по всему, более преуспел в жизни. На нем красовалось добротное зимнее пальто с меховым воротником и цилиндр.

Тележка была нагружена фантастически. На высоте бельэтажа поверх узлов, сундуков и всяческой мебели раскачивался в кадушке большой олеандр. Ежеминутно он грозил обрушиться на того бедняка, что тащил тележку, и пришибить его насмерть.

Сие зрелище породило в господине главном редакторе сложное состояние духа.

Прежде всего он был ошеломлен перегруженностью тележки и опасностью, угрожавшей возчику. Та же цепочка чувств вызвала в нем искреннее возмущение и гнев против человека, толкавшего тележку. Это, несомненно, заказчик. Сколь бессовестно эксплуатирует он несчастного возчика! А между тем и внешний вид его, и нагруженные на тележку вещи говорят о том, что он мог бы раскошелиться даже на грузовое такси или нанять ломовика.

Но тут следующая волна чувств и мыслей, вызванных неприятным зрелищем, внезапно бросила главного редактора в другую крайность. Радость и торжество пронзили его мозг.

Вот великолепная тема для статьи! Достойная его, главного редактора, тема. Да, с помощью этой тележки он как в зеркале покажет обществу истинное его лицо. Какое унижение для человеческого достоинства — приравнять труд человека, заслуживающего лучшей участи, к труду животного, машины! И это здесь, в центре Европы, не в Китае, не в джунглях Африки. И сегодня! В 1944 году!

Тут господин главный редактор слегка запнулся и жар его праведного гнева несколько поостыл. Ибо боковым ходом мысли он тут же сообразил, что переживаемая эпоха, декларируемая исторической, никак не может именоваться вершиной европейской цивилизации, где человеческая жизнь, достоинство, труд пользуются особым почетом. Более того. Войны и прочие кровопролития показывают обратное.

К тому же следует, вероятно, поинтересоваться и мнением тех, кто тащит эту тележку: ведь вполне возможно, что за неимением лучшей работы они рады тащить ее, лишь бы не видеть сверкания оружия, не слышать разрывов бомб…

Пустяки! Пустяки! Все это второстепенно! Возвращение человека к животному состоянию есть позор для цивилизации. Такая статья нужна газете.

И к тому же срочно, сегодня, прямо в номер.

Господин главный редактор стремительно взлетел по лестнице. По обыкновению проскользнул в свой кабинет через черный ход и вызвал метранпажа.

Метранпаж тотчас явился.

— Привет, коллега! — воскликнул господин главный редактор и сразу перешел к делу: — Послушай, если в течение четверти часа вы не будете меня беспокоить, я, пожалуй, напишу кое-что в номер. Как он у вас?

— Сверстан, — ответил метранпаж.

— Что можно из него выбросить, приблизительно на полполосы? — спросил главный редактор.

Метранпаж помолчал, соображая, наконец сказал:

— Разве что выбросить статью, в которой пережевывается новогоднее заявление Гитлера: «Он с легкостью разрешит кризис, переживаемый Германией, он остановит советское наступление, он выгонит англосаксов из Италии… — и так далее и тому подобное, — и в конечном счете победа за нами».

— Так это же чистый бред! Верстайте меня вместо Гитлера! — решил главный редактор.

— All right![2] — кивнул метранпаж.

— К статье вы как будто давали и его орущую физию? — осведомился главный редактор.

— Так вот, на место Гитлера щелкните к моей статье какую-нибудь ручную тележку. Больше ничего. Гони сейчас же нашего фотографа на улицу, пусть снимет где-нибудь поблизости ручную тележку с возчиком. Пока все. Теперь дай мне поработать!

Вступление к вступлению

Далее события развивались так. Метранпаж прибежал взмыленный к фоторепортеру и погнал его на улицу увековечивать тележку, запряженную человеком.

Фоторепортер пулей вылетел из редакции, также по черной лестнице, которая выходила на тихую улочку. Здесь на углу призывно глядела вывеска небольшой корчмушки, вернее, распивочной. А перед распивочной стояла тележка. Хозяина ее не было видно. Из нагруженных на тележку плохо увязанных мешков зимний ветер выдувал клочья кудреватой щетины. Сверху раскорячились во всей красе остов видавшей виды кушетки и несколько стульев той же обивки.

Фотограф, руководствуясь собственным художественным вкусом, нашел чрезвычайно живописной эту кстати явившуюся, вернее, стоявшую тележку.

Ее-то и снимет он для газеты!.. Но где хозяин? Конечно же, десять против одного — попивает себе в корчме.

Фоторепортер не погнушался войти в распивочную, где стоял тяжелый винно-табачный смрад, и гаркнул:

— Хелло, господа! Чья это тележка стоит перед корчмой?

— Моя! — отозвался некто в шапке, расположившийся возле стойки.

— Готов оплатить один фреч[3], если вы сейчас выйдете и впряжетесь в свою тележку, словно везете ее, а я вас сфотографирую, — объявил человеку в шапке репортер. — Согласны?

— А куда пойдет снимок? — поинтересовался хозяин тележки.

— В газету.

— И я там себя увижу? — просияв, осведомился тот.

— Само собой, — ответил репортер.

— Ясное дело, увидишь, если они поместят тебя в газете и ты до тех пор не ослепнешь, — к вящему удовольствию окружающих, вмешался в переговоры какой-то весьма потрепанного вида завсегдатай корчмы.

На съемку вышли не только хозяин тележки и газетчик, но и вся шумная любопытная компания.

Фоторепортер щелкнул возчика в шапке. Весело скалясь, возчик тащил свою тележку; на заднем плане виднелось еще несколько ухмыляющихся физиономий.

Затем фоторепортер предложил владельцу тележки прийти на другой день в редакцию за бесплатным номером газеты — сверх оплаченного фреча. И тут же помчался назад в редакцию.

Снимок быстро проявили и немедля тиснули, подверстав к статье главного редактора. Фоторепортер был работник опытный, а статья шла под личную ответственность главного редактора, не считая, конечно, цензуры…

Вот так и случилось, что на следующий день в иллюстрированной газете жалкая ручная тележка вытеснила с уготованного ему места Адольфа Гитлера, властелина Европы, предназначенного, по мнению тогда еще многих — да славится их слабоумие! — быть господином мира.

Это ли не карьера, не сенсация, это ли не факт, толкающий на размышления?.. Даже в том случае, если происходит такое всего лишь с предметом, с вещью?!

Вступление как таковое

Да-да, даже если это необычайное событие происходит всего-навсего с вещью?!

Как часто говорят: «Эх, если бы эта скамья (или эта кушетка) могла рассказать про все, что видела!»

Так вот, любезный читатель, именно это и произойдет на последующих страницах. Тележка, которая с весьма заметного, кажется нам, события начала играть свою роль в нашем повествовании, останется и в дальнейшем главным его героем. Ты сможешь проследить ее судьбу, ибо именно она будет неизменно в центре событий. Ты увидишь жизнь такой, какой бурлила она — красивая, безобразная, веселая, горестная, славная или ужасная — вокруг тележки, куда бы эта тележка ни двигалась, где бы ни стояла…

Вещь, объект!.. А почему бы и не стать объекту объектом повествования, не выйти на первый его план? Важнейшим достоинством рассказа считается объективность, достоверность, беспристрастность. Вот и будем смело придерживаться здесь этого ведущего принципа.

Итак, тележка подана! Отправимся же и мы с нею в путь.

Хозяин тележки и дом ее

Владелец тележки был пресимпатичный здоровяк с вьющейся шевелюрой и блестящими черными глазами. По профессии он был обивщик мебели. На маленькой жестяной табличке, укрепленной по борту тележки, можно было прочитать его имя, фамилию, а также адрес его лавчонки или мастерской:

Янош Безимени,

обивщик мебели,

1, улица Пантлика, 9.

Улица Пантлика вьется по Буде, в самом низу Крепостного холма.

Тележка выглядела такой же крепко сбитой, пропорциональной, сработанной на славу, как и ее хозяин. Сделана она была из дуба — дерева, не боящегося ни времени, ни воды.

Однако ж более подробное изучение тотчас обнаруживало дефект как в повозке, так и в ее хозяине.

Янош Безимени сильно припадал на правую ногу. Что сразу объясняет, почему этот здоровяк, косая сажень в плечах, не был призван в армию.

А тележку странным образом заносило влево. Настолько, что Безимени приходилось то и дело поправлять ее ход, подталкивая рукоять вправо, — иначе его тележка покатила бы поперек улицы.

Что повредило ход тележки — ошибка мастера, ее создателя, несчастный случай или почтенный ее возраст? Не все ли равно? Безимени так привык уже каждые десять шагов подталкивать тележку вправо, что, доведись ему везти повозку с нормальным ходом, непременно столкнул бы ее на обочину.

На улице Пантлика довольно много пустырей, и рядом с ветхими, старыми хибарками возвышаются современные многоэтажные дома-коробки.

Дом номер девять именно таков: это совсем новое здание, похожее на спичечную коробку, поставленную торчком, как бы вклинивающееся в длинный ряд прочих домов, старых и новых.

Посередине фасада — парадный вход, к которому ведут несколько ступенек. Налево от парадного в полуподвале — но с большими прекрасными светлыми окнами, глядящими на улицу, и всего лишь двумя ступеньками, ведущими вниз, — расположена лавчонка, она же мастерская Яноша Безимени, обивочных дел мастера.

Рядом с мастерской, также в полуподвале, — квартира дворника.

Направо от парадного зазывает гостей вывеска корчмы, чудовищно окрещенной на венгерский лад «Питейный дом „Молодушка“»; помимо пьяного угара, еще и название это приманивает посетителей; на вывеске корчмы дщерь отчизны, кокетливо подмигивая, прыгает через кусты в юбочке, окаймленной лентой национальных цветов.

Рядом с корчмой выходит на улицу еще одно окно. В окне — табличка, на ней корявым почерком выведено:

Обучаю игре на

гармонике, гитаре, рояле и скрипке.

Профессор Карой Андорфи.

Добравшись до дому, Безимени выполнил весь свой привычный ритуал.

Он поднял железную решетку, закрывающую вход в его мастерскую. Протиснулся внутрь и мгновение спустя снова выбрался на улицу с грязной, видавшей виды мешковиной. Тележку свою он подтянул к самой лесенке и, бросив рядом мешковину, прежде всего сгрузил поклажу в мастерскую. Затем снова опустил решетку и мешковиной быстро-быстро очистил колеса тележки от грязи. Потом открыл настежь обе створки парадной двери и более или менее благополучно провел тележку сперва по двум ступенькам вверх, затем через площадку и, наконец, по двум другим ступенькам, ведущим во двор, где и поставил ее у самой стены.

Что правда, то правда, выложенный кирпичом двор был крайне тесен даже для того, чтобы держать здесь тележку. Между тремя устремленными ввысь доходными домами и двухэтажным особняком он выглядел поистине дном обвалившейся шахты.

Сразу за тележкой зиял вход в подвал, иначе говоря — в бомбоубежище. За ним, совсем вплотную к брандмауэру, находилась перекладина для выбивания ковров. Чуть дальше тянулся ввысь развесистый дикий каштан, борясь с сырым сумраком дворовой шахты. Пространство от дерева до самой стены заполонила большая поленница. Над ней торчали, приставленные к стене, две лестницы. У корчмы, возле черного хода, горой свалены были ящики, бочки, плетенки, у двери в квартиру учителя музыки также громоздилось разное барахло.

Здесь-то и оставил Безимени свою тележку.

Он не стал выходить опять на улицу, а отпер дверь со двора, чтобы уже изнутри, из мастерской, открыть свой главный вход. В это время стоявший в дверях корчмы тип довольно отталкивающего вида сказал другому, также не слишком чистому и не слишком трезвому:

— Ну, так его растак, припожаловал! Привет! Я пошел. Подожди меня здесь, покуда я обернусь с тележкой. Всего и делов-то минут на пятнадцать, от силы на полчаса… А тележку я у него выпрошу!

Скандал в доме из-за тележки

Обивщик мебели меж тем успел забросить в угол мешки со свиной щетиной и сел передохнуть на позолоченный стул, имитировавший стиль Людовика XIV. Открыв жестяной коробок, он свернул самокрутку. В этот момент дверь отворилась и на пороге показался субъект, ошивавшийся до того у корчмы. Взгляд Безимени, брошенный на него, не выразил приятного удивления.

— Ну что это, Вицишпан? Уже набрался? С утра пораньше!

Так встретил гостя обивщик.

Насмешливое прозвище «Вицишпан» пристало к гостю по лежащей, так сказать, на поверхности игре слов[4]. Ибо фамилия его был Вициан, Шандор Вициан. К тому же был он вице-дворник по должности, коей пренебрегал совершенно. Впрочем, ему это легко сходило с рук: его бойкая жена и младшая ее сестрица делали по дому все, что нужно, вместо господина Вициана.

Более того, старший из четверых его чад, тринадцатилетний Шаника, уже выполнял за отца и мужскую работу.

Помимо вымогательства у жены и свояченицы, Вициан жил случайными заработками, подряжаясь изредка на какую-нибудь хорошо оплачиваемую работу. Целыми днями он пил и разглагольствовал на политические темы. Нилашистская партия[5] могла чтить в его лице, так сказать, одного из самых активных своих членов.

Обивщику мебели, заподозрившему, что он пьян, Вицишпан ответил тупой, но высокомерной ухмылкой.

— Много ты понимаешь, дуралей! Ну что для меня, — он хлопнул себя по животу, — каких-нибудь шесть фречей? Я тут на одну работенку подрядился. У артистки. Приволоку ей бидон смазки… от мясника. Можно будет и тележку смазать… Ха-ха-ха! — захохотал Вицишпан и подмигнул обивщику.

— Не хватает силенок на своем горбу бидон жира принести с того угла? — проворчал обивщик. — Неохота мне давать тележку. И так уж дворничиха лается, что я через парадное ее таскаю.

— Да брось ты! — отмахнулся гость. — Что может дворничиха против артистки! А ты за свою тележку получишь почасовую.

— От тебя? — Безимени окинул Вицишпана неповторимо презрительным взглядом.

Но тот сейчас же парировал:

— От артистки. Она сама так сказала. Да я не только бидон привезу. Еще и консервы, два ящика… Пусть себе набивает кладовку. Зато уж как придет к власти Салаши[6], вот тут-то мы повеселимся!

Обивщик мебели хотел было отбрить хорошенько Вицишпана за Салаши, но ему помешал визгливый крик, донесшийся со двора. Оба прислушались.

— Дворничиха, — определил Вицишпан.

— И спорим, меня честит из-за тележки. Слышишь? — вскочил со стула Безимени.

Оба бросились к двери, что вела во двор.

— Погоди! Давай здесь отсидимся. Послушаем, чего она там разоряется. — Вицишпан оттащил Безимени от двери. — Мы же и на занятиях ПВО сегодня не были, так что лучше нам не показываться.

Они остались стоять за приоткрытой дверью, прислушиваясь к тому, что происходит во дворе.

А дворничиха большой железякой, служившей ей для открывания котла парового отопления, с бешенством колотила по тележке Безимени и визжала:

— Вдребезги разобью, собственными руками разнесу этот паршивый, дрянной рыдван! Изничтожу! Чтоб сегодня же уволок отсюда свой драндулет. Ах, диванщик подлый, ах, негодяй! Может, он заплатит мне за все дорогие юбки, что я об его рухлядь порвала?! С нынешнего дня тележке нету здесь места! Прочь ее отсюда! Прочь! Прочь!

Свидетелем ужасного гнева дворничихи был поначалу лишь ее муж. Он пытался ее урезонить:

— И далась же тебе эта тележка! А юбку ты где хошь разодрать можешь, коли ходишь не глядя и за все во дворе задеваешь. Да не ори тут, не командуй! И гляди, тележку-то не сломай. Или заплатишь за нее?

— Ах ты недоумок! На этом тесном дворе только тележек и не хватало! Ты бы еще телегу сюда поставил!

Так орала дворничиха на своего мужа. А чуть позднее ее визг слышали уже буквально все жильцы дома, дружно высыпавшие во двор.

Но по какой же причине?

Спектакль ПВО

В убежище шли занятия. И не какие-нибудь, а занятия по оказанию первой помощи.

Строжайший приказ под страхом сурового наказания обязывал всех без исключения жильцов дома присутствовать на этих занятиях.

Комендантом дома был кадровый офицер в чине майора. Он относился чрезвычайно ревностно ко всем противовоздушным и прочим мероприятиям. Некоторые жильцы дома уже стали жертвами мучительной бюрократической волокиты, подверглись штрафам и даже кратковременному лишению свободы, ибо проявленные ими безответственность или неповиновение свидетельствовали о вопиющем пренебрежении к мероприятиям по безопасности.

В тот день господин майор на занятиях не присутствовал. Следует заметить, что недавно он изъявил милостивое согласие занять ответственнейший пост на большом заводе. Он стал псевдодиректором, то есть «Аладаром» или «парашютистом», как окрестил эту должность пештский жаргон[7]. Однако дух майора незримо парил на занятиях во устрашение жильцов: во-первых, майор ждал точных донесений от своего заместителя по ПВО; во-вторых, стукачи дома, в частности дворничиха, должны были осведомлять его и относительно его заместителя.

Заместителем майора была артистка Вера Амурски. На том основании, что она менее кого бы то ни было в доме могла отговориться занятостью, а ее здоровье, как и духовный настрой — так сформулировал это майор, — были безупречны.

Да, то была именно Вера Амурски — младшая сестра великой Линды Амурски, известной всему миру певицы и кинозвезды. Впрочем, и Веру знала по крайней мере половина мира: она уже несколько раз получала небольшие роли в театре и в кино.

Линда Амурски — красавица только в кино, в жизни же она, как известно, рябовата и совсем не хороша собой. Звездой первой величины ее сделали игра и ангельский голос. А Вера Амурски, хотя и без особых голосовых и сценических данных, была дивно, волшебно, почти устрашающе красива.

Итак, ее обязанностью было, после того как она прошла соответствующую подготовку на курсах, посвятить жителей дома в теоретические и практические секреты противовоздушной обороны или, как в данном случае, научить их оказывать первую помощь.

Артистка несколько вечеров подряд долбила и разучивала перед зеркалом эту достаточно сухую роль. И даже практиковалась многократно на своей горничной Аги, дабы не провалиться перед публикой.

Благодаря этому ее выступление прошло блестяще. Публика, расположившаяся на скамьях в убежище, приняла овациями и чуть ли не возгласами «браво!» ее лекцию о защите жизни.

Ну а практическая часть? Вот тут-то все вышло совсем не так, как полагалось на сугубо официальных занятиях по противовоздушной обороне.

Последним номером программы предполагалось разыграть на практике то, о чем говорилось в лекции: поднять на носилки раненого, скажем со сломанной конечностью, перевязать травмированное место или в случае простого вывиха вправить его, а затем по лестнице внести пострадавшего в помещение.

— Итак, кто же будет у нас пострадавшим? Господа, прощу вас, вызывайтесь сами! — прозвучал призыв руководительницы занятий.

Среди мужского населения выбор был невелик: мужчин насчитывалось всего шестеро. Притом двое из них отпадали из-за физических, так сказать, недостатков.

Из полуподвала на занятия явились только дворник и учитель музыки. Корчмарь укатил куда-то в провинцию за вином. Его супруга замещала мужа в «Питейном доме»; на занятии присутствовала их дочь, прелестное создание, с братишкой-школьником. Обивщик мебели отпросился — он должен был доставить заказ, а нилашист Вицишпан просто не явился, как и все его семейство.

Муж хозяйки белошвейной мастерской с первого этажа сражался на фронте. Но сама хозяйка пришла, притом с дочерью и двумя мастерицами. Майор находился на заводе, его супруга хворала. Зеленщик Клейн страдал в рабочем батальоне, так что жене приходилось заменять его в лавке. Сосед зеленщика, мужской портной, служил в армии, посему на занятиях его семейство могло быть представлено лишь женой и дочерью.

Адвокат со второго этажа, доктор Ягер, известный, между прочим, симпатиями к нилашистам, привел с собой двоюродного брата. Но последний мог сойти лишь за полчеловека. Ибо был он карлик, ростом не больше метра. Его стыдились, но держали в доме из милосердия, которое он отрабатывал с лихвой в адвокатской конторе брата.

Приковылял со второго этажа и Армин Вейнбергер, ушедший от дел торговец модным и краденым товаром, — не посмел не явиться, хотя весь отек и весил сто двадцать килограммов: он страдал почками. Передвигаться помогала ему жена.

Соседка Вейнбергеров, ее светлость баронесса, была дамой столь хилой и древней, что перебраться из лифта в квартиру было для нее непосильной задачей. Она прислала свою экономку. С третьего этажа присутствовали: от семейства инженера — две дамы, из квартиры покойного начальника отдела министерства финансов — вдова его и свояченица, от семейства бухгалтера банка — три совсем юные дочери, от семейства часовщика — жена и служанка.

Четвертый этаж был представлен самой артисткой и ее горничной Аги, двумя дамами из профессорской семьи и еще одной дамой из третьей квартиры. С пятого этажа на занятия пришли также одни женщины.

Из обитателей художественной мастерской, насмешливо прозванной жильцами голубятней, и прилегающей к ней квартиры тоже явились только женщины. Хозяин мастерской — молодой художник, равно как и его постоялец, торговавший вразнос всякой мелочью, пребывали в рабочих лагерях.

Итак, на призыв артистки адвокат ткнул локтем в живот своего доброго приятеля, учителя музыки, и сказал:

— А вот и случай, чтобы какой-нибудь родственничек твоих юных учениц переломил тебе хребет за то, что ты кружишь им головы. Словом, первый опыт проведем на тебе. Вызовись!

— Господа, прошу вас! Больше серьезности! — вмешалась артистка. И тут же, взглянув на Андорфи, спросила: — Ну что же, решились, господин музыкант?

— С одним условием, — ответил учитель музыки. — Чтобы занимались мною только женщины. Мужские лапы пусть меня не касаются, я этого не потерплю. Зато от дам готов вынести все что угодно. А потом, сударыня, поменяемся ролями!

Заявление учителя вызвало общий смех. Все заговорили разом, посыпались остроты, шутки.

В шум снова ворвался густой бас адвоката:

— К делу, к делу! Вались на пол и говори, что у тебя сломалось! Не будем терять времени! Меня ждут клиенты.

— Прошу вас, сударыня, распоряжайтесь! — вскинул руку Андорфи.

Артистка тотчас защебетала:

— Итак, предположим, перелом у щиколотки. Вам нужно будет только подвернуть брюки повыше, и мы выполним перевязку, укладывание на носилки, доставку. Прошу принять в этом участие вас, сударыня… и вас… и вас…

Из сознательного или бессознательного озорства назвала актриса в числе трех дам супругу часовщика? Ответить на это не могла бы, пожалуй, и она сама.

Во всяком случае, именно с этого момента собрание потеряло последние остатки серьезности.

Жена часовщика обладала чудовищными, встречающимися разве что в сатирических журналах формами. То, что она совершенно заплыла жиром, еще пустяки. Но ее живот достиг уже таких размеров, что под ним почти совершенно исчезали ее короткие толстые ножки.

А так как это была сравнительно молодая особа, к тому же живая и подвижная, да еще бесхитростная до наивности, по-детски восторженная и общительная, то свою безнадежную борьбу с ожирением она вела совершенно в открытую. Исполненная несокрушимой энергии и пафоса, достойного газетной рекламы, жена часовщика мобилизовала против одолевающего ее жира решительно все — врачей, массажистов, парилки, гадальщиц, чудодейственные средства, прославлявшиеся старыми календарями, колдовство деревенских знахарок.

Столько женщин вместе! На любом, куда более интересном собрании неизбежны были бы подмигивания, смешки, перешептывания. Просто так, из-за любого пустяка. Тем более если попадется на зубок что-нибудь пикантное.

Но уж такое! Найдется ли в мире сила, способная притормозить жадную, безжалостную готовность женщин посмеяться над себе подобными?

Когда жена часовщика услышала приказ руководительницы занятия, ее круглая пухлая физиономия исказилась ужасом, но тут же заискрилась гордостью: да, да, ее отличили из всех, избрали для выполнения задания по противовоздушной обороне! И тотчас, без перехода, в глазах ее заметалось сомнение: справится ли, оправдает ли доверие?..

Вся женская рать уже хихикала, посмеивалась, давилась от смеха. Иные прижимали ко рту платочек, чтобы не прыснуть невзначай.

Все пошло прахом — авторитет руководительницы занятий, строго соблюдаемая дисциплина. Если стайка женщин, стайка молодых девушек получила повод посмеяться, они смеются — и все тут!

И учитель музыки уже не был похож на себя; словно балетный танцор, он высоко вскинул одну ногу, затем опустился на скамью, стоявшую у стены, и провозгласил:

— Итак, милостивые государыни, позвольте мне пасть на грязную землю. То есть считайте, что эта скамейка и есть земля. Так вам будет легче до меня добраться! Прошу вас, приступайте!

О-ох! Учитель музыки вовсе не жену часовщика имел в виду, говоря все это. Но все восприняли его слова именно так. Ибо жена часовщика первой, по усердию своему и доверчивости, сделала движение, дабы стянуть носок с щиколотки пострадавшего. И потому было невообразимо смешно даже представить себе, как она проделывает это, склонившись до земли со своим бочонком-животом.

Да и так, чтобы нагнуться к скамье (уже это грозило ей апоплексическим ударом!) и с горем пополам перевязать волосатую ногу Андорфи, она должна была рукою несколько раз вправлять свой живот.

Для пущего увеселения собравшихся помощницей жены часовщика при перевязке была тоненькая как тростинка дочь корчмаря.

Но все же собрание пока еще сохраняло хоть некоторую видимость самоконтроля и дисциплины.

Начальственные окрики артистки, пробиваясь сквозь шум, в какой-то мере еще сдерживали жильцов.

— Серьезнее, господа, прошу вас, серьезнее… Пожалуйста, следите за перевязкой…

Поток откровенного веселья окончательно захлестнул аудиторию, когда перевязанного Андорфи надо было поднять на носилки и по лестнице отнести наверх.

Во время перевязки Андорфи очень правдоподобно стонал и шипел от боли. Жена часовщика — именно она, от рук которой он претерпевал все страдания, — нашла это «прелестным» и с детской откровенностью расхохоталась.

Вот он, случай вырваться на волю сдавленным, затаенным смешкам! Секунда — и все убежище сотрясалось от смеха.

Наконец настал черед процедуры перекладывания пострадавшего на носилки. Три сестры милосердия подхватили Андорфи под мышки и за ноги и переложили со скамьи на низенькие носилки. Среди них, естественно, была и жена часовщика, которая то тяжело отдувалась, то буквально захлебывалась от смеха. Это доконало зрителей — они хохотали как сумасшедшие, взвизгивая и подталкивая друг друга локтями.

Тут уж не выдержала и руководительница занятий. Упав в объятия своей горничной, она смеялась до слез.

Словом, хохотали все.

Впрочем, оказывается, не все!

Дворничиха, как будто под защитой некоего контрволшебства, даже не прыснула. Она молча взирала на происходящее, и потемневшее лицо ее было желчным и угрожающим.

Суровое должностное лицо в юбке

Дворничиха вела сейчас наблюдение за собственным мужем, который, поддавшись общему настроению, от души хохотал над злоключениями учителя музыки.

Дворник бочком-бочком ускользнул в другой конец подвала. Он сделал это потому, что жена уже несколько раз пыталась его приструнить:

— Хоть ты остепенись! Не гогочи над каждой глупостью.

Но дворничиха, обойдя всех сзади, подобралась к мужу вплотную и прошипела ему в ухо:

— Да ты, может, забыл, что господин майор приказал нам сразу же после занятий позвонить ему на завод и доложить, все ли в порядке! И про то, как вела себя его заместительница. Ну что ж, изволь! Полюбуйся! В борделе и то держатся пристойнее!

— Да брось ты! — отмахнулся дворник. — Занятия-то проведены!

— Ах вот как! Ну что ж, оставайся и беснуйся тут, а я иду звонить!

Дворничиха двинулась к выходу. Муж, струсив, попытался ее урезонить; он плелся за ней по лестнице и бормотал примирительно, успокаивающе:

— Да послушай же ты, дуреха оголтелая! Кто затеял здесь весь этот бедлам? Не ваш ли нилашист, господин адвокат? На него ты тоже наклепаешь майору своему?

— Погодите у меня. Вы, значит, плевать на нас хотели? Ну так я покажу вам!.. Да и нам с тобой может нагореть за то, что ты покрываешь эту синагогу! Вон они как распоясались — еще и насмехаться вздумали над официальными мероприятиями! Порядок, в доме установленный, вышучивают… Но господин майор ужо займется ими… О господи, пресвятая дева!

Возглас в конце тирады, совершенно не связанный с предыдущим, исторгли покрытые пеной гнева уста дворничихи в тот миг, когда, продолжая нестись вперед, она обернулась на голос мужа, и тут ее юбка, зацепившись за железную скобу злополучной тележки, с треском порвалась.

В убежище между тем покончили с перевязкой и перекладыванием на носилки одной из дам. Процедура даже отдаленно не походила на забавную комедию с учителем музыки и потому быстро завершилась.

Вера Амурски, закончив занятия, опять стала для всех просто артисткой и вышла во двор вслед за остальными.

От спектакля ПВО — к спектаклю вокруг тележки

Обивщик мебели и Вицишпан напряженно прислушивались к экспромтом начавшемуся во дворе разбирательству.

Вицишпан ухмылялся и толкал Безимени в бок. Но разгоревшаяся во дворе дискуссия ошеломила и поразила обивщика до глубины души, так что он никоим образом не мог воспринимать ее столь весело.

На тележку, собственно говоря, обрушился весь дом.

Первой поддержала захлебывавшуюся яростью дворничиху экономка баронессы:

— Эта рухлядь выпачкала мазутом два персидских ковра ее светлости, их едва отчистили. Приходящая прислуга вынесла ковры во двор и случайно положила их на повозку. Куда это годится, чтобы на таком тесном дворике, где жильцы выбивают ковры, стояла грязная телега!

— Да ее и не обойдешь никак, когда выносишь ковры! — подхватила дочь хозяйки белошвейной мастерской. — Правильно тут говорят! Почему бы обивщику не держать свой драндулет у себя в лавке или не оставлять на улице перед домом?

— Так ведь тележка в его дверь не пролезет, а на улице он боится оставлять ее, чтоб не украли, — справедливости ради сказала служанка жены часовщика. — Но и мое мнение такое, что тележке этой здесь не место. К тому же на лестничной площадке вечно грязь от нее.

Таким образом, к вящему торжеству дворничихи, чуть ли не все дамы высказались против тележки.

Это расположило дворничиху в пользу женского населения дома, и она уже отказалась от недавнего пылкого намерения обрушить на жильцов кару майорову. Всю свою жажду мести и безумную страсть к порядку она могла теперь выместить на тележке.

И дворничиха объявила во всеуслышание:

— Мне нужно еще сегодня доложить господину майору о том, как прошли занятия! Ну так я уж позабочусь, чтобы этот паршивый драндулет был удален отсюда как помеха на пути в убежище!

— Какая помеха, где?! — заорал на жену дворник. — С этим к господину майору идти и думать не моги!.. Верно, господин доктор? Вы-то что скажете? — повернулся он к адвокату.

Первое высказывание в пользу тележки всех озадачило.

Дом молчал. Он желал выслушать правовую точку зрения юриста.

Доктор Ягер прочистил горло и сказал:

— Если бы пребывание тележки в данном месте нарушало установления, сопряженные с мерами по противовоздушной обороне или защите жизни, она подлежала бы немедленному удалению. Однако же доказать это не столь просто. Места во дворе для прохода и спуска в убежище вполне достаточно.

Женская рать разочарованно и даже подавленно задвигалась, зашепталась.

— Ну, съела? — снисходительно бросил дворник своей супруге.

Однако адвокат поднял руку, показывая, что еще не кончил.

— Позвольте, позвольте! Тем не менее распоряжаться двором имеет право лишь владелец дома. И ежели ему неугодно терпеть во дворе какой-либо предмет, вызывающий общее недовольство, он волен удалить его, когда пожелает.

Здесь адвокат бросил многозначительный взгляд на дворничиху. Но в эту минуту из подвала появилась руководительница занятий по ПВО, то есть артистка Вера Амурски, в мужского покроя костюме, с длинной пахитоской во рту, сопровождаемая Аги, ее неизменным адъютантом в юбке.

Жена мужского портного наивно воскликнула:

— Так вот же госпожа Амурски, она может заменить коменданта дома! К тому же она поддерживает постоянную связь с домовладельцем, пусть и скажет ему про эту повозку.

— Связь госпожи Амурски с домовладельцем носит совершенно иной характер, — не скрывая неприязни, заметил адвокат. — Вот господин майор — иное дело.

— Что случилось? — полюбопытствовала артистка.

Однако никто не стал пока вводить ее в курс дела.

Дворничиха, также не скрывая ненависти, проговорила дрожащим голосом:

— Считайте, что все улажено. Вот увидите, господин майор прикажет господину домовладельцу убрать отсюдова эту колымагу!

— Как это он прикажет? Ты в уме? — воскликнул дворник, смерив жену сердитым взглядом.

Однако она, распалясь, отбрила его:

— Я-то в уме. А вот ты — нет!

— То есть как это он прикажет, позволь спросить?! — Дворник против обыкновения не отступил на этот раз от публичного обмена мнениями. Деспотические замашки жены были ему уже невтерпеж, и он разъярился.

Во дворе наступила тишина, порожденная любопытством, однако ее тут же нарушил голос адвоката:

— Просто, дражайший господин дворник, ее милость супруга ваша полагает, что господин домовладелец как выкрест иудейского происхождения не станет связываться при нынешних обстоятельствах с офицером столь высокого звания.

— Про обстоятельства лучше бы не упоминать! — подал тут голос Вейнбергер, бывший галантерейщик. — Обстоятельства менялись и будут меняться. Вопрос только — как.

— Счастливый вы человек, ежели уповаете на будущее своих единоверцев! — И адвокат таким взглядом полоснул галантерейщика, что это могло вполне сойти за зуботычину.

— Оставим политику политикам! У нас занятия по ПВО, и только! — воскликнул учитель музыки. — А этот тележный бунт к ПВО отношения не имеет. Сударыня, вы, как руководитель занятий, предложите своим слушателям разойтись.

— Я уже сделала это! — сказала артистка и, дрожа от негодования, добавила: — Что же касается замечаний относительно моих личных дел, то я попрошу впредь меня избавить от них! И еще. Словечки вроде «иудей» и тому подобное, по-моему, скоро выйдут из моды! Аги, уйдем отсюда! Не будем вступать в пререкания!

Казалось, этот пороховой взрыв должен был либо положить конец дебатам, либо придать им иную форму.

Однако произошло вот что.

Карлик, двоюродный брат адвоката, подскочил вдруг к галантерейщику, впятеро превосходящему его ростом, и пропищал скрипучим своим голоском:

— С каких это пор вы стали такой чувствительный, что слова «иудей» не выносите?

— Замолчи! — рявкнул адвокат на родича.

Поздно! Поздно!

Не утруждая себя ответом, Вейнбергер лишь наклонился низко и вытянул голову с двойным подбородком, словно искал обладателя странного голоса где-то у самой земли.

В тот же миг двор огласился дружным хохотом.

Дворничиха бледнела и краснела, наливаясь лютой злобой. И решила уже окончательно: она позвонит коменданту дома и доложит ему про это занятие, похожее скорей на надругательство а заодно уладит и дело с тележкой.

В свою квартиру она вошла со словами:

— Могу поспорить с кем угодно и на что угодно: завтра этой тележки здесь не будет и синагоги тоже не будет!

Обивщик мебели, прислушивавшийся у себя за дверью, содрогнулся.

Рычаг политической пропаганды в действии

Вицишпан тоже сник. Тележка и для него служила средством пополнения доходов. Почесывая в затылке, он сказал:

— Хоть бы разошлась поскорее эта банда со двора, чтобы я мог вытащить тележку. Ну как майор припожалует сейчас домой, а эта ведьма и вправду настропалит его, заставит вышвырнуть твою тележку со двора! Что бы такое придумать?

— Там видно будет! — пожал плечами Безимени с мрачным и рассеянным видом.

— Вот видишь! — не умолкал Вицишпан, поглядывая на гуськом бредущих по двору жильцов и прислушиваясь к непрерывному гудению лифта, перед которым выстроились обитатели верхних этажей. — Видишь, вступи ты в нилашистскую партию — а я могу тебе устроить это в два счета, — ничего подобного и в помине не было бы. Да тебя и так-то все нилашистом считают — видят, что ты с нами неразлучен. Хе-хе-хе! Одни только мы, нилашисты, не считаем тебя нилашистом. А я голову прозакладываю, что ты социалистишка подлый, еврейский наймит, с дворником нашим на пару. Но ты же сам видишь, дворника уже пообмяла для нас супружница его. Глядишь, не сегодня завтра и его в партию к нам затянет. А ведь он бывший рабочий-металлист и еще недавно хаживал на их тайные сходки. Не бывать здесь больше еврейскому засилью! Дворничиха-то права. А вступишь в нашу партию, так эта дворничиха станет для тебя — тьфу! — все равно что, например, для меня, зато майор будет словно брат родной. Подумай!

В голове Безимени между тем, словно запись тибетской молитвы, перематывался все время один и тот же текст. Примерно такой:

«Ужо Аги посоветует, как быть! Откуда мне знать, как с ними держаться! Но Аги скажет, как поступить. Потому что я ведь не знаю, как мне держаться с этими, в доме… Так что пусть уж Аги скажет…»

Однако настойчивые доверительные уговоры Вицишпана, голос которого проникал ему уже в самые печенки, привели к тому, что ручища Безимени выпросталась из кармана, схватила Вицишпана за плечо и легонько его толканула, отчего настырный гость отлетел в сторону.

— Иди-ка ты к черту, — мирно посоветовал Безимени, — ступай по своим делам с тележкою вместе. Нужна тебе она или не нужна?

— Это твой ответ? — Вицишпан потемнел. — Осел ты этакий! Когда немцы выиграют войну…

— Чем? Как? Когда? — прервал его Безимени, на этот раз с раздражением.

— Имеется у них такое оружие, которое…

— Которое они даже сейчас в загашнике держат, когда русские и англичане бьют их на всех фронтах!

— Дурень ты дурень! Так немцы же нарочно! Ведь англичане да большевики все время разбегались от них, прятались кто куда, ну так теперь немцы их вперед заманивают, пусть все вместе соберутся, а тогда ка-ак жахнут! Хрясть! Тут им и конец!.. А у нас Салаши заправлять будет!.. Ну да это еще раньше случится. Гитлеру капнули уже, что здесь только Салаши справиться может! — разглагольствовал Вицишпан.

— А ну катись, катись отсюда! — И Безимени подтолкнул его к выходу.

На лестнице было уже тихо. Вицишпан, хоть и с ворчанием, решился наконец взять тележку.

Безимени прислушивался: на площадке Вицишпан с дворничихой затеяли перепалку. Затем все стихло.

— Покарай вас всех господь! — бормотал, оставшись один, обивщик. — Майор! Ишь кого она на мена науськать хочет! Ну ничего, пусть! Аги уладит все это!.. Пойду!.. Аги посоветует… Аги поможет!..

Тайная, но законная связь

Обивщик, стараясь ступать бесшумно, не воспользовавшись даже лифтом, поднялся по черной лестнице на четвертый этаж. И позвонил в квартиру актрисы.

Однако вместо Аги дверь ему отворила незнакомая кухарка. Она была вся выпачкана в муке, с ее толстых рук что-то капало, на лице написано было раздражение.

— Добрый день! Я хотел бы с Агицей…

— Ай-яй-яй, и чего ж бы это вы с ней хотели?

— Я жених ее.

— Ладно, сейчас позову.

— Но в комнатах эдак-то не скажите, просто, мол, обивщик мебели поговорить с ней хочет.

— Обивщик? Сейчас позову… Присядьте тут где-нибудь.

На кухне бушевал ураган спешных приготовлений. Кастрюльки бурлили, сковородки шипели на газу, из духовки благоухало печеньем, куда ни повернись, всюду лежала наготове кухонная утварь: доска для разделывания теста, мясорубка, ступка, скалка. Пахло сырым мясом и специями.

Где уж тут было найтись свободному месту для обивщика! Немного охмелев от жары и запахов, исполнившись почтения и оробев, он ждал, когда кухарка громовым своим голосом вызовет из комнат горничную.

Аги влетела, тоже страшно взвинченная:

— Ой, Янчи, миленький, ужас как ты не вовремя. У нас сумасшедший дом. Стерва эта восемь человек гостей ждет. У нее день рождения. Двадцать восьмой, говорит. Как же! Пыль в глаза пускает всем этим хлыщам… Тебе что нужно?

— Очень важное дело, слышишь! Дворничихе приспичило вышвырнуть со двора мою тележку… может, еще сегодня… Майора натравливает на меня… мол, тележка противовоздушной обороне помеха, так чтоб не стояла внизу. А куда мне девать ее?

— Беда! Майора, говоришь?.. Это ж зверь лютый… А по-твоему, у дворничихи хватит… как его… влияния, чтобы… Попробуй вот этот пряник!

— Адвокат — да ты, может, и сама слышала — говорил внизу, что двором только домохозяин распоряжаться может. А тележка на пути в убежище не стоит!

— Это точно?.. Вот еще этого пирожного отведай!

— Точно!

— Тогда все обойдется! Его высокоблагородием старым псом мы как хотим, так и вертим. Вот только как с ним сегодня вечером разговор завести? Кутеж-то пойдет до утра. Да и меня сегодня не дождешься, разве что сюда подымешься… Вот этого съешь теперь. Бери!

— Так когда же? — допытывался обивщик, давясь печеньем, которое горничная запихнула ему в рот.

— Приходи завтра — так, к полудню. Может, уже встанут. Потому как завтра мы скатаем на машине в имение, надо какие-то вещи привезти… А теперь ступай! Вон уж зовут меня!

Из комнат слышался голос хозяйки, призывавшей свою горничную и для верности изо всех сил нажимавшей на звонок, который был проведен на кухню.

Подготовка большого и малого веселья

На визитной карточке домовладельца под короной, свидетельствующей о благородном происхождении, значилось:

Фердинанд Гара Сабадперчский,

правительственный советник,

генеральный директор АО по операциям

с недвижимостью.

Советник Гара разошелся уже со второй женой. Первая многократно сделала его не только отцом, но и дедушкой. От второй он также имел двух мальчиков, уже не маленьких.

Словом, если принять во внимание семь принадлежавших ему домов и одно предприятие, а также несколько имений в провинции, то детей у него могло быть даже больше и домашних очагов тоже.

Нежная дружба его с Верой Амурски родилась не очень давно. Однако ж она все укреплялась. Так, помимо всего прочего, его заботами была заново обита вся мебель артистки.

Заказ выполнял Безимени. За время работы между обивщиком и Агицей, горничной артистки, при полном обоюдном согласии завязалась любовь.

Однако по настоянию Аги отношения свои они скрывали как от жильцов дома, так и от всех прочих.

Когда артистка нанимала ее, Аги, дабы убедить хозяйку, что она не будет приводить в квартиру мужчин и сама ни к кому ходить не станет, придумала и поведала артистке романтическую историю.

Она до смерти любила своего жениха, как и он ее. Беднягу отправили на фронт. Там он погиб или попал в плен. Но она верит, что дождется от него весточки и даже его самого. Но если он никогда не вернется, она все равно будет любить его вечно и никому не удастся вытеснить милый образ из ее сердца.

Естественно, после всего этого Аги не могла напрямик объявить артистке, что нашла себе милого в лице обивщика мебели из полуподвала.

Но, как бы там ни было, Безимени спускался от своей невесты с легким сердцем и все его страхи как рукой сняло: Аги взяла судьбу тележки в свои руки, а это означало, что тележка его в верных руках!

Он заперся в мастерской и навел там некоторый порядок.

Срочной работы у Яноша пока не было. Как раз утром он переправил заказчику сравнительно большой заказ. Снова пересчитав полученные деньги, он распределил их себе на неделю.

За этим занятием и накрыл его Вицишпан, явившийся не один, а вместе с Карчи Козаком.

Козак, как и его приятель, пренебрег приобретенной некогда профессией ремесленника и подался в какую-то контору служителем. На непыльной своей работенке он трудился с семи утра до трех часов дня. Затем бросался в объятия «Молодушки», лакал фреч и разглагольствовал о политике. Он, как и Вицишпан, исповедовал высокие идеалы нилашистской партии.

В тесную дружбу с этими типами Безимени замешался ради грошового «шнапсли»[8], в которое они ежедневно резались в «Молодушке».

Вицишпан и Козак, нагрянувшие к обивщику мебели, были в великолепном расположении духа.

— Ну-ка разуй глаза! Гляди, сколько я отхватил у артистки! Сегодня, между прочим, я сподобился быть поставщиком двора ее милости по случаю ее дня рождения! — Он помахал у обивщика перед носом десяткой и сунул ее в карман. И тут же широким жестом протянул вторую десятку Козаку: — А вот это получил от артистки он — за то, что подсобил мне шмотки ее в квартиру втащить.

— Развернем-ка бумажечку! — ухмыльнулся Козак, любовно разглаживая между двумя пальцами свою десятку.

— А теперь самый смак! — провозгласил Вицишпан. — После этаких благодеяний у меня, сам понимаешь, не хватило духу попросить еще и за твою тележку, как мы с артисткой договаривались. Но тут вдруг подала голос эта хорошенькая сучка, Али: «А обивщику не пошлем чего-нибудь за его тележку?» — «Дайте им и на его долю десятку, — сказала тут артистка, — все-таки сегодня мой день рождения…» Держи, подонок! — протянул он десятку Безимени. — Это ж надо — такие деньги за тележку! Ну и проценты! Можешь горняшечку поблагодарить. И что это ты башку воротишь? По-до-зри-тельно!

— Видать, стакнулся с ней? — подмигнул Козак.

— Чтоб ты ослеп! — рявкнул обивщик. — Слышишь?!

— Ага, значит, правда?! Понял, осел? — захохотал Вицишпан, обращаясь к Козаку. И ладонью прикрыл ему глаза. — А ты закрой, закрой зенки-то, как бы и впрямь не ослепнуть. Так вот почему подонок этот бежит от «шнапсли», вот почему никогда больше одного фреча не выпьет, вот почему жмотничает и после закрытия никогда нас к себе в мастерскую не пускает! Оказывается, к нему по ночам горняшечка бегает! Ах ты негодяй, ах подонок, так ты ж и эту десятку с девкой своей поделишь!

На душе у Безимени с каждой минутой становилось все тяжелей, все гаже. Вдруг он схватил Вицишпана за грудки.

— Эй, ты! Я тебе нос об стенку расквашу, и сейчас, не сходя с места, если ты без причины порядочную девушку хулить будешь!

Глаза Вицишпана испуганно вперились в обивщика. Но трепать языком он не перестал да еще сопровождал свои гнусные речи безобразным гоготом. Забрав что-нибудь в голову пьяницы, как известно, становятся необыкновенно изобретательны.

— Докажи, что у тебя с Агицей не общий котел! — захлебывался он. — Пропей с нами эту десятку за здоровье артистки, в честь ее дня рождения!

Безимени, приучивший этих бесхребетных типов к тому, что его слово свято, на секунду туго свел густые брови, соображая как же ответить.

Сегодняшний заказ выполнен. Аги ему сегодня не видать разве что мимолетом на кухне удастся обменяться парой слов! Десятка от артистки дуриком ему досталась. Стыдно, трудами этих бездельников заполучив чаевые, не разделить с ними шальные деньги.

— Идет, — отпустил он пальто Вицишпана. — Угощаю на всю десятку.

— И-их-ха! — взвыл Козак. — Три банки чопакского, три большие — сельтерской. Да еще сдачи останется два кругляка! Айда! Сегодня ты король! Ну, чего стоишь?

— Не спеши! — отозвался Безимени. — На голодный желудок я спиртного не принимаю. Есть тут у меня кусочек свиной грудинки. И вас угощу.

— Ну, этот нынче на радостях, что в кои-то веки собрался выпить по-человечески, из состояния мгновенного умопомрачения перешел в разряд временно помешанных! — заключил Вицишпан, который среди прочих своих занятий некоторое время, по собственному признанию, служил санитаром в доме для умалишенных, или психушке, как он называл его; злые языки однако, утверждали, что он сам находился там на излечении, причем в отделении для уголовников.

Козак стал вдруг рыться в бездонном рваном кармане своего видавшего виды зимнего пальто.

Несколько раз слышался треск разрываемой ткани, но наконец после долгих усилий и ухищрений ему удалось извлечь из прорехи, именовавшейся карманом, круглую жестяную банку.

— Ух, так тебя растак! — взревел Вицишпан. — На кухне подхватил?

— Тра-та-та! — пропел Козак и потряс головой.

— А ну, ты, сейчас же тащи назад! Чтобы из-за тебя горничную воровкой объявили! — И ручища Безимени угрожающе сжалась в кулак.

— Опомнись! — вскрикнул Козак, отступая с жестяной банкой. — Ноги моей на кухне той не было. Туда только Вицишпан входил. Верно ведь, Вици?

— Значит, ты украл? — шагнул Безимени к Вицишпану. — Воруешь, а потом чтоб на горничную клепали?!

— Дайте же мне досказать! — заорал Козак. — Я у мясника ее спер со склада, когда Вицишпан послал меня туда тележку грузить.

— Словом, меня подвел под монастырь? — взвился Вицишпан. — Мясник-то меня заподозрит!

— Ах-ах, а ты этого не вынесешь! — захохотал Козак.

— Очень нужно мне из-за тебя на улицу Марко[9] угодить! — возмутился Вицишпан.

— А пошел ты знаешь куда, дурень, осел безмозглый! — взъярился на товарища Козак, задетый за живое в своем профессиональном чувстве. — Как это мясник покажет на тебя? Свидетель-то я один, а меня он и не знает.

— Ну, хороша компашка! — расхохотался наконец Безимени.

— Точно! — отозвался Козак. — Чего он тут распрыгался? Да и ты тоже! Кого ты жалеешь — мясника, жулика этого, который из-под прилавка больше продает, чем ты в открытую, или вот его, брата[10] Вицишпана? Но и он расфырчался! Подумаешь, улица Марко! Ну и прогулялся бы в кутузку — на днях вроде как раз годовщина будет…

— Чтоб ты сдох! — положил конец словопрениям Вицишпан. — А ну поглядим, что за консервы!

Все трое стали обследовать банку.

— Э-э-э… погодите-ка! — протянул Вицишпан и, как самый образованный, прочитал: — «Tonfisch in oel»… «Фиш» значит «рыба»! Тащи-ка сюда чем вспороть ее!

Пока вскрывали банку, обивщика мебели одолели нравственные сомнения:

— Не охотник я до рыбы в масле. Ешьте сами. А я грудинку эту не променяю…

— Послушай, ты! — грозно набросился на Безимени Вицишпан. — Ежели я готов жрать и грудинку твою, и рыбу эту — гляди, какое мясо у нее белое, — тогда или ты ешь вместе с нами, или плевал я на тебя и на выпивку твою тоже! Выбирай!

— Точно! — поддакнул Козак.

Поколебавшись немного, Безимени попался на крючок.

Они до отвала наелись отличнейшей осетрины. Взяв пустую банку, Козак вышел на улицу, приподнял решетку канализационного стока и спустил туда жестянку… Улика исчезла. Вернувшись к приятелям, он сделал остроумное заявление:

— Ну, ежели до сих пор вы боялись, как бы мясник не допер, что рыбка его к нам уплыла, то теперь это можно доказать только вот сейчас, немедленно — заживо вспоровши каждому из нас брюхо… Однако дохлая рыба тоже любит плавать, да не в водице. Пошли! Я сейчас на все готов ради фреча!

Маленькой гулянке угрожает преждевременный конец

Вместо обычного фреча Безимени заказал литр вина и большую бутылку содовой, и теперь они сами составляли себе фречи, перекидываясь в благородное «шнапсли».

В корчме уже сидело несколько вечерних завсегдатаев. Корчмарка и ее красотка дочь вязали между делом теплое белье для солдатиков и, как всегда, судачили о продовольственных карточках, о ценах на черном рынке, перемалывали разные слухи.

Впрочем, легковые машины, в тот день подъезжавшие к дому одна за другой, оглашая улицу воем моторов и назойливыми гудками, дали беседе иной поворот.

Здесь основательно и всесторонне перемывали косточки Вере Амурски и владельцу дома, правительственному советнику Гаре. Главным образом за нынешний кутеж, затеянный «в такое ужасное время, когда вокруг сплошной траур да бесконечные очереди!».

Дряхлый директор ремесленной школы, самый аристократический и самый постоянный гость заведения, подверженный белой горячке, уже в пятидесятый раз голосом возвышенным и суровым изрекал исполненную несравненного остроумия истину:

— В мирное время порядочные люди становились в очередь только во французской кадрили! Вот в чем различие между прежними и нынешними временами!

— Истребите жидов, которые заграбастали себе все жизненное пространство наших сограждан, и мирные времена вернутся! — провозгласил пенсионер-регистратор, неизменный собутыльник директора. И, заприходовав все «вот именно» и «правильно», поднял стакан с фречем: — Ваше здоровье! Да здравствует Салаши!

Яноша Безимени, как это говорится на жаргоне пьянчуг, быстро развезло.

Коль скоро здесь хлещут его вино, он тоже желает испить свою долю! Обычно стакан фреча приятно расслаблял его нервы. Не говоря уж о том, что утолял жажду. Но больше алкоголя он принимать не желал, противясь его зловредному колдовству. А вот сейчас полностью отдался ему во власть. И сам не заметил, как потерял всякий самоконтроль и ясность ума.

Литровая бутылка опустела. Безимени потребовал вторую. Опустела и вторая. На столе появилась третья.

Два его собутыльника, натренированные в питии, продолжая игру в «шнапсли», почти с наслаждением установили по запинающейся речи, необычно широким жестам Яноша и по его бессильным попыткам уйти, что на этот раз, пользуясь их же жаргоном, они классно выставили простака.

Наступила, однако, минута — дело все равно уже шло к закрытию, — когда корчмарка сочла бессмысленным дальнейшее бодрствование ради совсем пустяковой выручки.

Возле самой стойки, уронив голову на стол, храпел вконец упившийся оборванец. Это был местный дурачок. Он жил случайными заработками, которые давала ему улица.

Иногда этого несчастного даже не выгоняли на ночь из корчмы. Позволяли спать до утра. Зато перед открытием хозяева использовали его на уборке, вознаграждая слабоумного рюмкой палинки.

В корчме, не считая дурачка, оставались теперь только наши картежники, расшумевшиеся в углу зала.

— Господа, закрываю! Заканчивайте там! Илонка, прибирай столы! — донеслось до картежников решительное, не подлежащее на сей раз апелляции распоряжение хозяйки корчмы.

— С-с-сейчас! — послушно отозвался обивщик мебели.

Язык уже не повиновался ему, слова, выбираясь наружу, как бы натыкались на незримые препятствия. Безимени сидел, глупо ухмыляясь, и раскачивался на стуле из стороны в сторону; колоду карт он швырнул на середину стола.

Алкоголь на каждого действует по-разному. Могучего обивщика хмель повергал в состояние небесного блаженства, ангельской кротости и прочувствованной печали.

Хилый Вицишпан от вина превращался в безобразную, злобную, дикую тварь. А Козака смешанное с содовой вино толкало на всяческие мудрствования; он становился вдруг обличителем общества, и мозг его так и кипел от самых невообразимых идей.

— Помилуйте, дражайшая! — Резкий голос Вицишпана рассек спертый воздух корчмы. — До закрытия еще далеко! Мы заказали у вас немало и вообще пьем сегодня достаточно, чтобы иметь право сидеть здесь! Подайте нам один…

— Хватит с вас, Вицишпан! Я устала и спать хочу. Пейте в другом месте! Илонка! С их стола тоже убери! — коротко и ясно распорядилась корчмарка.

— Оставьте ее! — заплетающимся языком проговорил Козак. — Это проклятие всего нынешнего мироустройства. Человек низкой судьбы… то есть… низкого положения, предопределения… человек… вынужден совершенно подчиняться… подчиняться…

Между тем Илонка, дивная фея корчмы, храбро собирала с их столика бутылки и стаканы своими белыми ручками. Пьяный Вицишпан старался помешать ее действиям, но всякий раз запаздывал. Ему удалось схватить лишь собственный стакан, что девушка и разрешила ему с очаровательно-презрительной гримаской.

— Вы, барышня, обязаны обслуживать! В самом деле, что за обхождение! Сиди, Безимени! Ах ты хромая обезьяна! Никуда мы отсюда не пойдем!

Хилый Вицишпан, который словно прирос к стулу со стаканом в руке, мог бы служить моделью для грандиозного памятника «Сопротивление».

Корчмарка устремила на веселую компанию взгляд, не предвещавший ничего доброго. И протянула вперед свои великолепные руки таким движением, каким приветствуют друг друга перед состязанием борцы-тяжеловесы.

Но в эту минуту дверь корчмы распахнулась и в нее ввалились три новых посетителя.

Не опьянение, а лихорадочная возбужденность, явно связанная с какой-то значительной акцией, угадывалась в каждом их движении.

Корчмарка их знала; теперь она была воплощенная любезность и услужливость. Бросившись им навстречу, она за руку поздоровалась с поздними гостями.

— Добрый вечер! Как поживаете? С совещания пожаловали? Три рюмочки абрикосовой и по стаканчику содовой?.. Илонка! Илонка, доченька!

Илонка, едва завидев новых гостей, попросту вывалила на стол подгулявших картежников всю груду стаканов и бутылок. И опрометью бросилась на зов.

Козак сидел спиной к двери, вошедших не видел, но, поняв причину суеты, загудел на весь питейный зал:

— Что за суматоха? А-а… вот как!.. Кто-то явился?.. Ну так слушайте, вы все! Вот оно, проклятие нынешнего мироустройства. Мы пьем на свои денежки, но поскольку… поскольку принадлежим к низшему общественному слою… то всякие…

— Заткнись, чего разорался! — набросился на него Вицишпан. — Это Кайлингер со своими ребятами!

В эту самую минуту вновь пришедшие осчастливили угловой столик мимолетным взглядом. Вицишпан, сразу протрезвев, напряженно ждал этого мгновения, замерши на своем стуле. Тотчас привскочив, он высоко вскинул руку с возгласом:

— Борьба![11] Да здравствует Салаши!

Кайлингер, высокий энергичный блондин с красивым лицом, ответил на приветствие острым, спокойным, не слишком приязненным взглядом и лишь слегка взмахнул ладонью:

— Приветствую, брат! Да здравствует Салаши!

Козак, следуя примеру Вицишпана, сделал налево кругом, чуть не свалившись при этом вместе со стулом, и, выбросив вперед ладонь, прокричал:

— Выдержка! Да здравствует Салаши!

Один только Безимени не принял никакого участия в великих событиях. Он по-прежнему сидел мирно на стуле и счастливо, глупо ухмылялся.

Когда чистоту чьей-то души определяет его антипод

Каждое движение Вицишпана кричало о том, что он попал в свою стихию: он оживился, его распирало от желания выступить, показать себя, влиться в круг интересов того, другого стола… Но пока такой возможности не представлялось и предлога подходящего тоже. Гости, сидевшие за другим столом, не обращали внимания на своих приткнувшихся в углу собратьев. Сблизив головы, они обсуждали что-то важное.

На всякий случай Вицишпан с ораторскими раскатами в голосе обратился к корчмарке:

— Сударыня, пол… литр вина, пожалуйста!

— Илонка! Литр вина господам! — коротко распорядилась хозяйка корчмы.

Безимени ухмыльнулся и хотел спросить: «Разопьем еще?» Но одновременно вопрос сформулировался в его голове иначе: «Выпивка продолжается?» А вслух он произнес:

— Распивка еще?

— Распивка? Хо-хо-хо! Распивка! Слышишь? — веселился Козак. — Что такое распивка? Распивка!..

Между тем физиономию Вицишпана исказила злобная гримаса. Подмигнув сперва сообщнически Козаку, он проговорил гораздо громче, чем это требовалось, если речь его относилась лишь к собутыльникам:

— Собственно говоря, ни ты, ни я, да и никто на свете ничего не знает толком про эту хромую обезьяну — кто он, что он, откуда родом? Из деревни он? Или из города? Эй, Янчи, откуда ты родом, слышь, Янчи?

— Э-э-эх, да ниоткуда! Так оно и есть, как я говорю! — вздохнул Безимени.

Вицишпан опять скосил глаза на Козака и нарочито громко продолжал допрашивать вдребезги пьяного Безимени:

— То есть как это? Как прикажешь тебя понимать? Сделай милость, расскажи… да ты выпей сперва! Твое здоровье!

Безимени потянулся за стаканом. Залпом выпил вино. Вдруг лицо его исказилось, и он горестно всхлипнул.

Козак захохотал. Вицишпан ошеломленно вздернул плечи. Илонка, остановившаяся как раз возле их столика, полюбопытствовала не без сочувствия:

— Что это с вами? Обидели вас?

— Припадочный он! — заявил Вицишпан. — Не знает, где родился, вот и ревет. Говорит: я ниоткуда! Эй, Безимени! Примадонну из себя не строй. Рассказывай, где родился!

— Ладно! — Безимени вытер глаза. — Вам я расскажу. Знайте же, что родился я у порога церкви.

— Заговаривается! — загоготал Козак так, что, казалось, задрожали стены корчмы.

— Ненормальный он, — кивнул Вицишпан. — То-то в мастерской у него крест на стене висит и ликов святых не меньше десятка. У него… как это… лери… как это… религиозное помешательство, что ли.

Видя, что над ним смеются, Безимени совсем расстроился.

— Выходит, я вру? — прорыдал он. — Я?! Да меня же на площади Роз нашли, на пороге тамошней церкви… Тогда эта площадь Приютской называлась…

— Тьфу ты! — Козак опять расхохотался. — Значит, ты найденыш? И оттого ревешь? Да сколько евреев золотишком заплатили бы, если б доказать могли, что не своих отца-матери сынки, а найденыши, на улице подобранные… Ха-ха-ха!

Между тем на обивщике мебели сосредоточилось внимание всей корчмы. Обернулась к нему и корчмарка. Трое новых гостей также перестали совещаться и прислушались.

Общее любопытство выразила прекрасная Илонка:

— Что вы воздух здесь портите шуточками своими и его обижаете? Куда интереснее, что Янчи рассказывает!.. Пусть расскажет!

— Давай выкладывай! Чего придуриваешься? — рявкнул Вицишпан на обивщика, усердно выслуживаясь перед обществом. — Ну, нашли тебя там, дальше-то что?

— Вот так и нашли, как мать родила! Новорожденного… На газете. Только газетку и подстелила. А возле меня собака лежала. Дело было в августе, теплынь стояла. Это все потом уж рассказала мне старая сиделка из больницы. Меня ведь в больницу отнесли… И такой переполох устроили… все хотели, значит, мать мою сыскать… Собаку посылали на розыски… но ее и след простыл… Об этом даже в газетах писали. Эти газеты у сиделки в больнице есть… она мне показывала…

— Ну и дела-а! Слыхано ли такое? — искренне потрясенная, прошептала прекрасная Илонка и, подойдя к горько рыдающему Безимени, запустила пальчики в его густые черные вьющиеся волосы. — А дальше-то что с вами сталось, Янчи? Рассказывайте же!

— Так что ж рассказывать, — продолжал Безимени. — Поместили меня в приют. Там мне было неплохо… разве ж знали мы, мелкота, что бывает судьба и получше? Но потом отдали меня в деревню, да такой ведьме старой, такой лютой! Била она меня, голодом, работой изводила… Сбежал я от нее… И мне за это ничего не было… Ну а дальше — посчастливилось поступить в ученики к обивщику мебели… Там все шло как по маслу. Хозяин мой порядочный человек был, одна беда — сицилист. Он все бога ругал… «Нет бога! — твердил. — Да и где ему быть? Это все бабьи сказки»… Но я-то знаю, что бог есть! Из собственной жизни моей знаю. А сейчас тем более!..

— Говорил же я! У парня не все дома! — проворчал Вицишпан. Ему давно уже стала поперек горла популярность обивщика, внимание собравшихся к его пьяным речам. И никто не смеялся над ним! Особенно невмоготу было Вицишпану видеть расположение Илонки к Янчи.

— Не бубните вы! — приструнила его корчмарка. — Пусть выговорится! Ну, рассказывайте дальше, Янчи!

— Да чего рассказывать? Больше и нет ничего, — уже в полудреме отозвался Безимени.

— А ногу где сломали? Помнится, вы говорили, будто в солдатах? Или не так? — полюбопытствовала Илонка.

— А, не-ет. Это еще когда я в учениках ходил, вот тогда солдаты прикладом мне ее и сломали!

— Да как же это? Как же? — спросило сразу несколько голосов.

— Я, говорю, тогда еще в учениках ходил. Но рослый был, уже и усы пробивались. Тогда как раз первую коммуну[12] объявили. Работал у нас подмастерье, рядом со мной он что котенок был, хилый, невидный. Но уже служил в Ленинском отряде, по провинции ездил, кто его знает, что он там делал… слухам-то верить негоже… Вздернули его потом в централке и косточки небось в котле выварили…

— Ух ты! Еще окажется, чего доброго, что этот прохвост… — опять прервал обивщика Вицишпан.

— Не мешайте, брат! — прикрикнул на Вицишпана один из нилашистских вожаков.

— Да, да, — покивал Безимени. — Когда уже румыны были в Будапеште… или нет… как раз ушли они… как-то являются вдруг в мастерскую сыщик, два солдата с перьями на шапках[13] и офицер, бросаются к подмастерью — бац, бац! — исколошматили его и поволокли. А тут я вхожу с ведром воды. Меня тоже один солдат хвать за грудки. Я, конечно, отбиваться, брыкаться: «Чего вам от меня надо? Я ученик!» — «Ученик?» И ка-ак двинет меня прикладом по щиколотке. Я тут же свалился как подкошенный. Потащили они меня с собой, всю дорогу я на одной ноге прыгал. Продержали пять дней — подвесят и бьют, — покуда не выяснилось, что я и правда к действиям красных непричастен… Хозяин мой, тот просто сбежал. Дело стал вести я вместе с его женой… Но был я к тому времени уже инвалид, потому что не залечили мне перелом вовремя. Вот уж намучился!.. Но зато теперь — теперь мне куда как ясно, что такова была воля божья, его рука то была. Иначе бедовать бы мне сейчас на фронте!

Ого! В обществе нилашистов это заявление прозвучало как сигнал тревоги. Хвастать трусостью перед лицом войнопоклонников!

Корчмарка и ее дочь испуганно переглянулись.

Вицишпан поспешил использовать положение. Он выпрямился с подобающей случаю важностью и проговорил:

— Порядочное же ты дрянцо все-таки, коль не желаешь пострадать за родину свою! Вот и в партию его никак затянуть не можем. Никого знать не хочет, кроме дружков своих евреев… Вот так-то, брат. И пора сказать об этом прямо!

Бандитские физиономии нилашистских главарей слегка потемнели, они переводили глаза с Вицишпана на Безимени и с Безимени на Вицишпана. Наконец Кайлингер вынес приговор:

— Таких вот, как этот парень, надо оставить в покое, брат! Он, может быть, и такой и сякой и разэдакий, но про него не скажешь, что он камень держит за пазухой. Отведите его домой!

Безимени между тем сладко спал, сникнув на стуле, и даже начал похрапывать.

Этапы горького пробуждения

Словно часы, словно хорошо отрегулированный механизм, Безимени, даже отравленный алкоголем, проснулся, как всегда, в сумерках зимнего рассвета. И содрогнулся. Чувствовал он себя отвратительно.

В мозгу плыл мучительный дурман. Желудок, выщелоченный обильными и непривычными вечерними возлияниями, терзали спазмы. Только бы не вспоминать ничего, не знать, уйти в небытие! Естественное для утреннего похмелья состояние духа снова вдавило голову обивщика в подушку; сознание его угасало, погружалось в сон.

Вот-вот он отдастся блаженному беспамятству! Есть ли сейчас что-либо более желанное! Он будет спать, спать, по крайней мере скорей избавится от этой паскудной хвори.

«Больше никогда не стану пить! Больше никогда не стану так упиваться!» — твердил про себя Безимени.

И вдруг мощно чихнул, чихнул второй раз, третий, а потом еще пять раз подряд.

Глаза его между тем набрели на верстак и лежавшие на нем часы, карандаш, носовой платок; рядом с содержимым кармана он заметил вдруг свой бумажник и возле него два узеньких зеленых билетика в кино.

Обивщик мебели подскочил словно ужаленный. С ошалелым видом посидел на постели, потом сбросил ноги на пол да так и застыл, скорчившись и не отрывая тяжелого, мрачного взгляда от верстака; иногда по его телу проходила дрожь, и он даже стонал от мучительного стыда — к нему возвращались, фантастически искаженные, картины минувшей ночи.

Первая картина. Он, верно, заснул в «Молодушке», потому что вдруг его начали грубо дергать и громко при этом хохотали. Он схватил Вицишпана за руку, так что у того затрещали кости, и Вици, дико взвыв, жахнул его чем-то по голове.

Вторая картина. Он уже очухался немного и видит: стоят перед ним хозяйка корчмы и ее красавица дочка — стоят, улыбаются ласково. Корчмарка протягивает ему эти самые билеты. И говорит:

— Поглядите-ка, Янчи! Вот эти два билета в кино мы получили на вашу долю от господина окружного начальника нилашистов. На замечательный немецкий фильм! Но ведь у вас, бедная вы головушка, насколько я знаю, и нет никого, чтоб пригласить в кино. Так что хватит вам и одного билетика.

А он на это, как идиот, как подлец, выболтал:

— А вот и есть! Есть у меня голубка милая, благослови ее бог! И с божьей помощью еще в этом году она станет женой мне!

Ух, с каким торжеством ржали два его собутыльника! И, гогоча, объяснили, пьяные скоты, корчмарке и ее дочери:

— Это ж Аги! Горничная артистки — вот кто его краля! Ах тихоня, ах жулик, ах хитрец! Затаился, а сам — бац! — и подбил курочку!

Тут он как вскочит да как заорет на Вицишпана:

— Ах ты!..

Но перед ним уже стоит милая, улыбающаяся Илонка.

— Да бросьте вы их, Янчи! Ну что вам за дело до них? Спрячьте билеты! Берите же!

И тогда он достает свой бумажник, и бумажник выскальзывает из его пьяных, неловких рук и падает на пол, да так, что карточка Аги отлетает далеко в сторону.

Козак подхватывает фотокарточку и показывает ее всем:

— Вот она! Горняшечка! Ха-ха-ха! Пожалуйте!

Третья картина. У-ух! Самая мучительная!

Они вывалились во двор из задней двери корчмы. Он начал гоняться за Козаком и Вицишпаном по скользкому, припорошенному свежим снежком двору. Один раз даже растянулся во весь рост. Конечно, он хотел отобрать фотокарточку!.. Произошла короткая схватка, и вот фотография опять у него в руках вместе с билетами в кино. Но тут раздается с лестничной площадки визг дворничихи:

— Что здесь происходит? Скачки? Кажется, уже говорено, чтоб ночью через заднюю дверь никого не выпускать, только на улицу! Вверху гвалт, внизу гвалт!..

Ну, потом-то все обошлось, Вицишпан обезоружил дворничиху подробным рассказом, а главное — упоминанием особы господина окружного начальника с его присными и билетов в кино. Но ужас, ужас! Вицишпан выложил при этом и про Аги!

И вот наконец он в своей берлоге. В стельку пьяный, но несмотря на это, встревоженный и полный недобрых предчувствий, валится он на кровать.

Скандал вокруг иллюстрированной газеты

В ярости и отчаянии Безимени охотней всего разорвал бы смял, разжевал и проглотил оба пропагандистских билетика, полученных от окружного начальника Кайлингера.

Крайняя необходимость найти выход и в то же время полная растерянность нарисовали перед ним поистине причудливую перспективу спасения.

Яношу пришла вдруг в голову мысль, что он должен немедля встать и отправиться в Пешт, в редакцию иллюстрированной газеты, причем рано утром, как велел фотограф, и еще до начала разноски газет раздобыть экземпляр, где изображен он вместе со своей тележкой.

Это, несомненно, приглушит скандал, бурю, какую может поднять Аги (да не только Аги, но и артистка и даже домохозяин) из-за того, что он выбалтывает интимные тайны перед нилашистами, этим наказанием и бичом всего дома!

Как представлял себе это Безимени? Аги, артистка, домохозяин, дрожа от любопытства и томясь жаждой сенсации, через головы друг друга разглядывают его фотографию с тележкой в иллюстрированной газете, которую он с торжеством им протягивает, и с тем уходит в забвение, теряет всякую значительность разболтанная ради билетов тайна.

Впопыхах кое-как одевшись и повесив на двери табличку: «Сейчас вернусь», Безимени ринулся из Буды в Пешт.

Редакцию он нашел сравнительно легко, припомнив, что половину фронтона величественного здания занимал яркий, многоцветный транспарант с огромными, в два человеческих роста, рисованными фигурами.

Фоторепортер еще не являлся в редакцию, и Безимени нужно было как-то убить целый час в ожидании его.

Однако он не пошел в корчму выпить привычный стакан фреча. При одной мысли о спиртном его передергивало от отвращения. Он предпочел слоняться по улице, всеми своими расслабленными членами вбирая зимний холод.

Наконец он вернулся в редакцию. Фоторепортер был уже там.

Он принял Безимени довольно дружелюбно. Обернувшись к печатавшей на машинке барышне, спросил:

— Рези, душенька! Нет ли у тебя экземплярчика? Дай его вот этому молодцу!

Барышня вытащила из ящика стола новехонькую газету и протянула обивщику, но фотограф — само дружелюбие и любезность — пожелал собственноручно показать ему картинку.

Однако в эту минуту какой-то молодой сотрудник редакции, вылетев задом из обитых дверей кабинета главного редактора и потрясая длинными патлами, прокричал с воодушевлением:

— Фотографу немедля явиться к господину главному редактору!

— Подождите меня! Я сейчас, — бросил фотограф Яношу Безимени и поспешил к двери, дабы без промедления предстать перед ликом главного редактора.

Безимени терпеливо ждал, хотя уже нашел и хорошо разглядел фотографию своей тележки, собственную смеющуюся физиономию и весело ухмыляющихся завсегдатаев, высыпавших из корчмы.

Прошло несколько долгих минут, прежде чем фотограф появился в дверях кабинета. Но, увы, любезное и дружеское выражение исчезло с его лица. Теперь оно нервно, раздраженно подергивалось.

Увидев обивщика мебели, фотограф словно обезумел.

— Дождались? — заорал он. — Убирайтесь подобру-поздорову, болван! Из-за вас еще выволочку получать! И чего вы скалились там, перед тележкой?.. Убирайтесь!

Бедный Безимени не мог прийти в себя от изумления. Чем он не угодил этому психу?

Но и в кабинете разразилась непонятная, неожиданная гроза — вправление мозгов, как именует это пештский блатной жаргон.

В дверях показался весь штаб газеты с метранпажем во главе, а позади всех, сотрясаемый яростью, семенил главный редактор и кричал, не помня себя:

— Именно так! Я ни в чем не могу на вас положиться! Тычетесь, словно кутята безмозглые! Позор!

— А в прошлый раз, прошу прощения, ты поднял точно такой же шум из-за того, что мы сделали какое-то замечание по твоей статье. Ума не приложу, как и держаться с тобой! — смело, спокойно отвечал метранпаж.

Главный редактор, словно жокей на скачках, управляющийся с несколькими лошадьми сразу, отчаянно жестикулировал и, выходя вслед за сотрудниками из кабинета, громко обличал их:

— А ведь это могло быть и по злому умыслу! Что стоило самим пробежать мою статью? Или показать фотографию мне? Но вы, вы погубили меня! Выставили на посмешище перед всем городом, перед страной! Показываю ухмыляющихся возчиков и называю это в статье рабским, принудительным трудом! Повторяю, это можно квалифицировать и как злой умысел!

— Я протестую! — возражал метранпаж.

Молодой длинноволосый сотрудник, который только что вызывал в кабинет фотографа, вдруг, словно придумав, как отвести в сторону, погасить гневную вспышку главного редактора указал ему на Безимени:

— Это он был! Вот этот ухмыляющийся тип!

— Ну, вы-то чего радуетесь, когда вас, как осла, в тележку впрягают? Черт бы вас побрал! Полоумный вы, что ли? Черт бы вас побрал!.. Хоть бы на глаза-то не лезли! Шагайте по своим делам!

Редакционный служитель ухватил Безимени за плечо и вытолкнул за дверь. Газету обивщик уронил. Ее вышвырнули за ним вслед в коридор вместе с шапкой.

Шумный Кёрут кружился и колыхался перед Безимени, когда он, спустившись с лестницы, зашагал восвояси, то и дело останавливаясь и пытаясь разобраться в случившемся.

И кое-как разобрался. Не понимал он только одного: что может дать ему этот иллюстрированный листок, который он сжимает в руке? Рядом с мрачно-обличительной статьей фотография выглядит действительно комично и делает комичной саму статью.

И тут цепочка мыслей, освещенная вечным огнем неразумного гнева, привела Безимени к следующему выводу: «Всему виной эта паршивая тележка! Не случайно ее ненавидит весь дом! Может быть, на ней лежит проклятие и она всем приносит несчастье?»

Если бы он не пошел со своей тележкой в Пешт, его не снял бы фотограф. Если бы не взял тележку Вицишпан, они не получили бы шальные чаевые и не упились бы. Если бы они не упились, он не разболтал бы про свои отношения с Аги!

А теперь ему надо еще Аги на глаза являться — притом опять из-за проклятой тележки, — чтобы, впутав дворничиху и домохозяина, окончательно осложнить всю эту мучительную историю.

И такой гнев обуял тут Безимени, что он решил: «Приду домой, возьму топор и разнесу в щепки эту паршивку, эту дрянь. А потом, может, раздобуду себе узенькую ладную тележку, а не то и трехколесный велосипед, который бы пролезал в дверь с улицы и стоял бы в мастерской, никому не мешая».

Да, да! Вот до чего дошло — сам хозяин покушался на свою тележку!

А средоточие всех этих бурных событий, несчастная тележка, страдавшая левым уклоном, тем временем печально стояла во дворе.

«Ну что вы, что вы, что вы, в самом деле! — могла бы воскликнуть она. — Да разве могу я перед кем-либо провиниться? И если меня не трогают, разве я трогаюсь с места?»

Тайные отношения, ставшие явными

На балконах, выходящих во двор, и на перилах галерей хозяйки еще выбивали ковры. Упрямый старьевщик уже в третий раз заводил свой любовный призыв.

— Старье бе-ере-ом! — звучало сквозь шум двора.

Безимени как раз вовремя высунул нос во двор, чтобы получить полную информацию о себе и состоянии собственных дел.

Дворничиха стояла у самой его двери и беседовала с хозяйкой корчмы.

Судя по всему, корчмарка указала на какое-то смягчающее обстоятельство относительно политического лица обивщика мебели, потому что дворничиха отвечала ей так:

— Он-то? Да он красный, голубка, красный до мозга костей. Может, даже и не соцдем, как мой муж был, а чистый коммунист. Солдаты Хорти никому не ломали ног просто так, за здорово живешь.

— Думаешь? — проговорила корчмарка.

— А то как же! Да у него тележка и та влево тянет! Хи-хи-хи! Это брат господин адвокат сказал про него.

Безимени, стараясь не шуметь, чуть пошире отворил дверь, выходившую во двор, чтобы лучше слышать их болтовню.

Теперь к первой паре присоединились еще две дамы. Белошвейка и родственница учителя.

Как видно, этих последних не захотели посвящать в тайны нилашистской политики, потому что дворничиха вдруг сказала:

— Они еще не слыхали главной новости! Оказывается, эта маленькая сучка, что у артистки служит, с обивщиком мебели, наглым бандитом и пронырой, это самое…

— Да-да, он мне признался вечером спьяну. То есть гости мои из него вытянули. Даже карточку ее носит в бумажнике, собирается в жены ее брать! — рассказывала корчмарка.

— Вот уж повеселюсь я! — захлопала в ладоши дворничиха. — В жены брать?! Чего же не брать, коли дает! Она, потаскушка, даст, даст — и ему даст, и другому не откажет.

Дикая ярость взыграла в Яноше, когда он услышал наглые оскорбления в адрес его милой Агики.

Минутой позже он распалился еще больше, потому что дамы по непонятной причине удалились в другой конец двора и теперь речи их были недосягаемы для его ушей. Однако он понял все-таки, что корчмарка защищает Аги, в то время как остальные немилосердно ее поносят и, хихикая, ее «просвещают».

Что оставалось делать Безимени? Выскочить? Броситься на них? Ему было совершенно ясно: побежденным останется он. Против острого языка женщин оружия нет.

Он притих и, мучаясь, отчаянно корил себя.

Аги, когда они сошлись, призналась обивщику, что он у нее не первый. И опять, как щитом, прикрылась романтическим своим женихом, укатившим на поле брани: после того как они обручились, он легко сбил ее с пути праведного и лишил предписанной религиозной нравственностью невинности.

Но с тех пор в ее жизни мужчин не было! И обивщик — второй, единственный, последний.

Безимени чувствовал, что ждать в мастерской до полудня, когда Аги разрешила подняться к ней по поводу тележки, будет невыносимо: время тянулось мучительно. Эдак он совсем изведется!

Вдруг он услышал, что на улице перед мастерской сигналит машина.

Машина! Девять из десяти останавливавшихся перед их домом машин приходили по вызову артистки или домохозяина. У домохозяина отобрали на нужды армии уже две автомашины. Теперь он выходит из положения иначе — арендует машину на целый день, а то и на целую неделю.

Но этот гудок словно бы знаком был Яношу.

В самом деле! Когда Безимени выскочил из мастерской на улицу, рыжий верзила шофер с трудом вылезал вместе со своей шубой из машины и ругался на чем свет стоит:

— Чтоб им пусто было! Посигнальте, мол, и мы выйдем!.. Сами же сказали. И вот сигналю уже добрых полчаса, порчу из-за них сирену, а теперь придется еще и наверх переться.

— Я передам! Мне все равно надо зайти к ним! — предложил Безимени шоферу.

Он запер мастерскую и с улицы вошел в дом. Ни к чему сплетничавшей во дворе компании знать о том, что он идет к артистке.

Заключительный эпизод пирушки великих мира сего

Аги не только встала, но была даже в пальто и сейчас, кого-то дожидаясь, болталась без дела на кухне.

После щедрого поцелуя горничная сказала хвастливо:

— Ну, что скажешь? Читай!

Она протянула Безимени клочок бумаги. На нем вкривь и вкось женской рукой было что-то написано, но внизу стояла четкая мужская подпись. Безимени прочитал:

«Отныне и навсегда предоставляю место во дворе моего дома тележке Яноша Безимени, обивщика мебели.

Гара,

правительственный советник».

— Вот хорошо! Вот здорово! — возликовал Безимени.

— Но ты не спеши, только тогда сунь эту бумагу дворничихе в нос, когда она и вправду вздумает убрать тележку! — с легким злорадством подмигнула Аги.

— Беда! — сказал Безимени. — Кто-то подглядел, видно, что ты у меня была, потому что дворничиха треплет об этом по всему дому да еще говорит, что ты и к другим захаживаешь.

— Пусть языки почешут! — передернула плечами Аги. — Разве им помешаешь?.. Что это у тебя — газета с твоим портретом?

Безимени с облегчением отметил, что Аги не слишком близко к сердцу приняла сплетни вокруг своей особы. Передавая ей газету, он спросил:

— Куда это ты собралась?

— Старый пес берет меня в помощь, — ответила Аги. — Надо на машине привезти вещи со станции, их должны доставить туда из его имения… Ух ты! Что это?

Из дальней комнаты — через гостиную и переднюю — пробился шум отчаянной ссоры.

Безимени бросился вслед за девушкой в переднюю, чтобы уяснить себе суть происходящего.

Стеклянная дверь, ведущая в комнаты, были приоткрыта. Через щель слышен был бы любой шепот, а уж истошный визг артистки и подавно:

— Остаешься? Или между нами все кончено! Остаешься? Или все кончено! Я желаю, чтобы ты остался!

— Значит, мне нужно повторить, ангел мой? Все необходимое для кухни ты получишь, не о том речь. Но мой управляющий с ящиками и пакетами ожидает меня на станции, и любой фининспектор, полицейский, железнодорожник может обнаружить, что товары, которые он сторожит там, запрещены, что они с черного рынка. Ты хочешь засадить меня? — Голос домовладельца молил о пощаде.

— Да! Хотя бы и засадить! — визжала артистка. — Настоящие любовники ради женщин воровали, обманывали, шли на каторгу, на виселицу! А ты, надев шубу, уже ни за что не сбросишь ее ради меня. Сам же так и сказал, когда я принимала ванну.

— Ну-ну, ангел мой! Ну, сказал глупость. Беру свои слова обратно. Истинную причину ты уже знаешь. И не пей ты с самого утра! Ведь больна будешь. Лучше ляг, отдохни. А я еще до вечера вернусь с вещами. До свидания, малютка!

— Прощай навсегда. И не возвращайся! — несся вслед домовладельцу хриплый от злобы, табака и вина голос артистки.

И тут произошел следующий совершенно несообразный эпизод.

Передняя имела форму буквы L, в нее выходили еще две двери: одна, в конце короткого крыла, — в коридор, другая, посередине длинного крыла, — на кухню.

Аги, мгновенно сориентировавшись, толкнула Безимени к двери в коридор — словно только что впустила его или, наоборот, выпустила, — а сама поспешила навстречу хозяину дома, который направился прямо в кухню.

И тут домовладелец, который увидел Аги, но не заметил Безимени, недвусмысленно, даже вполне интимно шлепнул горничную по круглому ее задику:

— Едем, Агица, детка. Она сама придет в себя. Пройдем через кухню. Вера ляжет спать.

И они — горничная впереди, домовладелец за ней — вышли через кухню.

Безимени застыл в передней, потрясенный и уязвленный в самое сердце.

Он успел еще увидеть отчетливо, что милая его возлюбленная, его невеста не только стерпела интимное пошлепывание, но еще и улыбнулась старому коту послушно и кокетливо.

Ему представилось вдруг божественно прекрасное, хотя и потерявшее свежесть от краски, бесконечных ночных бдений и кутежей лицо Веры Амурски; он невольно сравнил артистку с курносой, свеженькой девятнадцатилетней ее горничной… И этот старый потаскун… и они вдвоем катят сейчас на станцию… хотя артистка истерически молит своего любовника остаться подле нее…

Нужны ли пояснения к столь отчетливым кинокадрам?

Однако обивщику не удалось даже прийти в себя от потрясения.

Дверь из комнаты распахнулась, и в ней появилась артистка, прямо перед ним, лицом к лицу.

Непрошеное, непредвиденное свидание

Обивщик мебели понятия не имел об истории Монны Ванны. Иначе она непременно связалась бы в его мозгу с возмущением и тупой растерянностью, какие овладели им при виде артистки в распахнутом купальном халате, неожиданно возникшей перед ним. Она даже не поспешила запахнуть свое одеяние. Дивный стан ее сильно покачивался на прекрасных ногах.

— Ну и ну! — с недоумением уставилась она на Безимени. — Вас здесь оставили? И Аги здесь?! Аги! Аги! Аги!

— Понапрасну ее зовете! Аги силком увез с собою его милость! — с нескрываемой горечью поведал артистке Безимени.

Вера Амурски смерила обивщика мебели пристальным взглядом, тщетно пытаясь собраться с мыслями, понять ситуацию. Наконец жестокое злорадство сверкнуло в ее глазах, и она расхохоталась.

— Ха-ха-ха! Вас направили ко мне посланцем мира? Ха-ха-ха! Недурно! Повесьте же пальто на вешалку и войдите!

Указательным пальцем артистка ткнула в воздух по направлению к вешалке. Затем, словно кнутиком, взмахнула пальцем над головой, указывая назад.

И, повернувшись, ушла в комнату.

У Яноша каждая клеточка трепетала желанием немедля выбежать из этой квартиры и пуститься вдогонку за своей Аги и его милостью домохозяином. Не посмотреть ни на бога, ни на человека, ни на собственные интересы… пришибить насмерть и девку подлую, и старого кобеля!

Вместо этого он послушно, словно кукла, стянул с себя пальто. Затем, как ручной, домашний пес, поплелся в комнату с иллюстрированной газетой в руке.

Вера Амурски уже полулежала на кушетке. Перед ней стоял стол на колесиках, уставленный изысканными яствами: там была икра, калачи, мед, фруктовый сок, масло, сливки и еще всякая всячина.

— Прошу! Угощайтесь! Вы позавтракали? Нет еще? Садитесь вот туда. Покажите газету. Это вы здесь?

Из посыпавшихся на него градом вопросов и указаний Безимени уловил сперва лишь одно и сел. В голове слабо забрезжило: в самом деле, время идет к полудню, а у него еще маковой росинки во рту не было, вчерашняя выпивка испортила ему желудок.

Подсев к столу, он промямлил:

— Еще… э-э… еще покуда… не это… но я не…

— Приступайте! Не жалейте этого добра! — подбодрила его артистка. — Но сперва выпьем. Это несравненнейший коктейль. Чистый спирт и фруктовый сок. Не бойтесь, от него ни голова не заболит, ничего. Можно пить до тех пор, пока…

Артистка протянула Безимени стакан с каким-то желтым напитком и сама тут же стала допивать свой стакан.

— Ох… — заикнулся было Безимени.

— За твое здоровье! — чокнулась артистка с обивщиком. — Пей до дна! — приказала она и сама выпила залпом; когда же Безимени, отхлебнув желтой жидкости до половины, отставил свой стакан, снова приказала: — Да пейте же до конца! И закусывайте!

Собственно говоря, Безимени сел к столу, взбудораженный даже больше, чем когда был пьян. Напиток он нашел действительно необыкновенно вкусным. И единым духом осушил большущий стакан. Тотчас в нем проснулся необоримый аппетит; решительно, но страшно неловко он через стол потянулся своей вилкой за ветчиной и принялся кромсать ее ножом.

Артистка, предоставив его самому себе, курила сигарету глубоко затягиваясь. Только еще раз налила по полстакана блаженного напитка.

Когда обивщик уписал несколько ломтиков ветчины с кусочком хлеба, артистка показала через стол на блюдо, где словно игрушечные кубики, лежали белые квадратики какой-то рыбы:

— Воткните-ка свою вилку вот в это! Рыба — чудо!

— Вот спасибо! — подчинился Безимени, орудуя вилкой уже несравненно более смело и ловко.

— И мне могли бы уделить кусочек! — ласково пожурила гостя артистка, почему-то не найдя взглядом своего прибора.

Безимени подхватил своею же вилкой кусочек великолепной рыбы и протянул хозяйке. Он совершенно не узнавал себя.

Только что здесь сидел тупой, неотесанный чурбан. А сейчас? Безимени увидел вдруг дорогую мебель, которую вскоре опять можно будет обить заново и сорвать изрядный куш сверх условленного вознаграждения от этого сказочно щедрого, озорного и славного создания. Аги? Ничего, он с ней еще поговорит. Так шуганет, что она веретеном завьется… Свет клином на ней сошелся, что ли? Ого-го!..

Артистка наполняла уже третий стакан своим коктейлем. Для этого ей пришлось приподняться и сесть на диване прямо. Наливая, она говорила заплетающимся языком:

— Такой человек, как вы, м-мне симпатичен, потому что говорите вы мало. Не треплете попусту языком, из вас и слова-то не вытянешь. По-моему, таким и должен быть настоящий мужчина. Ну, пейте! Пейте же! — Артистка протянула ему стакан, но вдруг отвела руку. — Идите-ка сюда, сядьте со мной рядом. Или боитесь?

— Вот уж нет! — Безимени поднялся и пересел на кушетку к артистке.

Они чокнулись. Выпили.

Взгляды их скрестились. Из глаз Веры Амурски прямо в глаза Безимени изливалось веселое озорство, и Безимени отвечал ей тем же.

Внезапно артистка без звука, приоткрыв губы, в распахнувшемся халате упала Безимени на руки.

Достоверная картина чисто душевных треволнений

Впутаться в такую безумную, такую паскудную историю! Что-то будет теперь?

Безимени покинул Веру Амурски уже далеко за полдень.

Когда он уходил, артистка спала как мертвая. И не проснулась бы, даже если б всю ее квартиру разнесло в щепки. Однако обивщик мебели вынес от нее лишь иллюстрированную газету. Ту где был изображен он сам со своей тележкой.

Поначалу Безимени тоже испытывал лишь одно-единственное желание — спать! Не бить и крушить, а спать!

Он растянулся на своей лежанке, укрывшись всем, чем только мог, так как помещение сильно остыло и его колотил озноб.

Котельная дома давала жильцам только горячую воду. Отопление же было печное.

Безимени спал, должно быть, час-полтора, но зато глубоким, крепким сном.

Проснувшись, он пришел в ужас: его разум не в силах был справиться с обрывочными, спутанными мыслями.

Какие последствия может иметь это его приключение с артисткой? Будет ли она притязать и далее на его услуги такого рода? А что он, решительно станет на путь кота, ловеласа? Или?..

Нет, Аги теперь в счет не идет!

В этом вопросе Безимени не испытывал никакой неуверенности. Им владел только гнев, только инстинкт мести. Он лежал с открытыми глазами в мрачной задумчивости.

Стемнело. Но вот он вздрогнул: перед домом, знакомо сигналя и фыркая, остановилась машина.

Однако Безимени не стал выбираться из-под наваленного на себя барахла, чтобы поинтересоваться, кто приехал.

Так пролежал он с полчаса. И вот со двора в двери щелкнул ключ.

Кроме него, ключ от этой двери был только у Агицы.

Как грешник исповедует невинного

Девушка проворно захлопнула за собою дверь и остановилась, ласково улыбаясь Безимени; он, однако, продолжал лежать неподвижно и, устремив на нее равнодушный, но в то же время сурово-испытующий взгляд, ждал, с чего начнет его невеста. Аги спросила:

— Почему не затоплено? Ты не ждал меня?

— Ого! Еще как ждал! Да только не так скоро! — отозвался Безимени. — У вас на все хватило времени?

Аги еще не уловила враждебности в словах жениха. Она мило затрещала:

— Послушай! Эта стерва там, наверху, так упилась, что заснула на кровати голой. Как упала навзничь, так и лежит бревно бревном. Наш советник никак не мог ее растолкать, хоть и я помогала. А ему нужно было уйти. Он укатил уже. А чего мы навезли! Погляди! Масло, мясо, сало, свиная грудинка — это я тебе принесла!

Пока Аги выкладывала все на стол, Безимени медленно поднялся, а так как лежал он одетый, то потянулся только, разминая кости, и шагнул к девушке:

— Это он дал тебе? Для меня дал? В возмещение убытков, что ли?

— Да ты что, заговариваешься? Что плетешь-то? О ком? — затрепетав, спросила девушка и попятилась к двери.

Но Безимени быстрым тигриным движением схватил Аги за плечо и, не дав опомниться, отвесил ей несколько пощечин.

— Убьешь ведь! Спятил ты?! — дрожа всем телом, вскрикнула насмерть перепуганная девушка.

— Думаешь, я не видел, как этот старый кобель лапал тебя, а ты еще ухмылялась ему прямо в морду его поганую? Уезжаешь поблудить с ним, а потом ко мне являешься? Или тебе мало?

— Ну чем мне поклясться, что между мной и его милостью ни на вот столечко нет ничего! Матерью своей, жизнью, нашим счастьем, нашим ребеночком, тобою клянусь!

— Слушай меня, ты, дрянь распоследняя! — сказал на это Безимени. — Сейчас ты расскажешь мне все, что между вами было, и тогда я пальцем тебя не трону. Тогда можешь уматываться, соберешь это свое барахло — и скатертью дорожка! Но если вздумаешь отрицать, я задушу тебя здесь же. Вот этими руками! Пускай хоть в карцере тюремном сгнию за это, пускай на виселицу попаду! Ну! Говори!

Обивщик мебели плюхнулся на старое рекамье, из которого тучей поднялась пыль: оно давно уже ждало ремонта. Но зато стояло это старье как раз между дверью и Аги. Теперь ей не улизнуть.

— Я и не отрицаю, что старый пес обхаживал меня! Но я-то, я все его обещания, все посулы отвергла. Уж чего он не сулил мне — и одеть с головы до ног, и домик купить…

— А я обо всем об этом не должен был знать?

— Да разве могла я сказать? Чтобы ты укокошил его? Чтобы скандал на весь мир учинил? Я и сама еще в силах справиться с бесстыдником этим!.. Погоди! Ты за сегодняшнюю поездку подозреваешь меня?

— Еще бы не подозревать! Думаешь, поймаюсь на сказочки твои завиральные? Так-таки и не тронул он тебя, когда вы с ним заглянули в придорожную гостиницу? — стоял на своем Безимени.

— Ну ладно! По крайней мере с этих пор и навеки я буду очищена в глазах твоих, если ты не совсем еще ума решился! — живо воскликнула девушка.

— Как же это, позволь узнать?

— Очень просто! — заторопилась Аги. — Ты про все можешь узнать у шофера. Уж как я боялась, что наябедничает он тебе про то, как визжала я в машине, когда этот старый боров ко мне сунулся и на все лады начал улещивать… хочешь шофера выспросить? Он в корчме Паппа сидит, фречем наливается.

Все подозрения, вся следовательская страсть перевернулись вдруг в Безимени вверх тормашками. Он уже чувствовал, что несправедлив к Аги! Девушка невиновна. У него самого рыльце в пушку. Да таким и останется. Ведь если Аги узнает про его похождения!..

И все же он продолжал сурово допытываться:

— А когда вы выходили из машины? Шофер и тогда слышал твои крики?

— Подличаешь ты со мной, вот что! — отрубила девушка. Она словно почуяла, что взяла верх. — Собирайся-ка да пойдем к шоферу. Я слова не скажу. Ты сам его про все спросишь.

Из обвинителя — обвиняемый после показаний главного свидетеля

Они и в самом деле нашли шофера в корчме Паппа. Но он был не один.

Пришлось им сесть за другой столик, заказать пол-литра вина. Затем Безимени поманил к себе рыжего, похожего на молодого бычка шофера.

Поговорили о том о сем. Аги показала шоферу иллюстрированную газету. Наконец Безимени приступил к делу:

— Скажи, верно ли, что Аги в машине пришлось тебя на помощь звать?..

Шофер был подготовлен к содержанию допроса. И не замедлил с ответом:

— Я уж и сам догадался, зачем вы сюда пожаловали! Значит, барышня говорит, что его милость желал немного побаловаться в машине, а она кричать стала? Это правда. Ну, только я тебе так скажу: из-за того, что старый трухляк слегка с нею заигрывал, голову терять тебе не резон. В его-то годы пусть себе щиплется! У него уж все книзу, как у Телеги Небесной[14] дышло… Так, бывало, покойный мой дед говаривал. А этот — не злой человек. У него и подзаработать можно.

— Что ж, это понятно. — Голос обивщика мебели оставался сдержанным и строгим. Он задал следующий вопрос: — Ну а когда они без тебя, вдвоем были?

Физиономия шофера недоуменно вытянулась. Вдруг он сердито фыркнул:

— Ха! Понимаю. Ты, значит, насчет барышни сомневаешься? Боишься, чтоб она не споткнулась? Ну, ко мне-то, надеюсь ты ее не ревнуешь?

— С чего бы я стал ее к тебе ревновать? — тупо спросил Безимени.

— А с того, что сегодня барышня только со мной наедине оставалась, и в машине и в корчме, пока его милость по делам уходил. Да опомнись ты, парень!

— Вот-вот! А кто сотрет с лица моего те две пощечины которыми этот подлый палач наградил меня? А все из-за своей подозрительности! — воскликнула торжествующая Аги.

— Знаешь, поцелуй-ка ты поскорее барышню. Да утешь ее. Потому что ты есть свинья и дурак, ежели ее обидел, — заключил шофер к полному посрамлению Безимени.

О, если бы они еще могли заглянуть ему в душу! Как скулила она, словно бесхвостый щенок, в сознании собственной вины, собственного падения! И как терзала его тревога…

Но перенести подозрения на шофера было бы сейчас уже более чем смехотворно.

Разбитый в пух и прах, Безимени тупо уставился на Аги и протянул ей руку:

— Ну, тогда… это… тогда, значит…

— Убирайся! — буркнула Аги и отбросила руку Безимени. — Так легко ты у меня не отделаешься! Сперва в грязи вывалять, а потом облизать?

Шофер опять загоготал и попрощался. Его позвали — надо было отвезти груз.

— Ну прости меня! — попросил Безимени девушку. — Сколько у тебя свободного времени? Ну чтоб не возвращаться домой?

— Почему не возвращаться? — спросила Аги, и в голосе ее звучало недвусмысленно: как же иначе можно прийти к полному примирению, если не вернуться к обивщику в мастерскую?

Однако Безимени вытащил из кармана два зеленых билетика в кино, полученных от нилашистов.

— Потому что мы в кино могли бы пойти.

— Заранее билеты купил? Откуда ж ты пронюхал, что вечером я буду свободна? — допытывалась теперь Аги, да так подозрительно, что Безимени побагровел. — Или… Что бы это значило.

— Билеты нилашистский окружной начальник вчера вечером раздавал в «Молодушке»… мне ведь пришлось магарыч выставить на ту десятку, что ты для меня выудила, — заикаясь, проговорил Безимени.

Аги смерила его суровым взглядом и покачала головой.

— Тебя что, совсем окрутили подонки эти? Очень уж воняет от тебя дружками твоими. Стоит день нам не видеться, и они тут как тут, обхаживают тебя вовсю. Может, и девки кабацкие тебя меж собой делят?

Политические осложнения в дополнение к любовным

Часто вспоминался Безимени тот вечер, когда они вышли из кино.

Фильм заворожил их, взволновал до глубины души, так что и Безимени и Аги почти совершенно утратили присущее им обычно верное ощущение реальной действительности и теперь способны были лишь через призму фильма рассматривать все явления жизни.

Герой фильма, немец по происхождению, хотя по имени славянин, передовой рабочий, благодаря своему уму, прилежанию и верности стал любимцем директора завода. В то же время и горничная директорской семьи имеет сильное влияние на хозяев. Передовой рабочий почти полновластно распоряжается наймом и увольнением. А вокруг — безработица, нищета. Особенно страдают от безработицы ввиду перенаселенности несколько образцовых, чисто немецких поселений. Ибо директор не выносит немцев и постепенно изгоняет их со своих предприятий.

Но тут между передовым рабочим и горничной завязывается тайная дружба. Выясняется, что горничная — немка по происхождению и германофилка. Рука об руку становятся они на сторону бледных, оборванных немецких безработных и всеми правдами и неправдами устраивают их одного за другим на завод. В это время в страну триумфально вступает немецкая армия. Хозяин завода бежит. Но его любимцев, горничную и управляющего, хватают.

Дело уже доходит до того, что управляющего и его помощницу, горничную, которых немцы сволокли в тюрьму и осудили, вот-вот казнят как ближайших приспешников директора завода, дравшего шкуру с рабочих.

Но тут за них вступаются тайно устроенные ими на завод бывшие немцы-безработные. Они протестуют, управляющий и его лебедушка освобождены, мир и благоденствие, счастье до ушей.

Во время фильма Безимени и Аги то и дело стискивали друг другу руки, целиком и полностью отождествляя себя, свою судьбу с героями фильма. Аги всхлипывала, да и Безимени в самые критические моменты, при особенно волнующих сценах судорожно глотал стоявший в горле ком.

Прохладным вечером, какие часто случаются ранней весной, они возвращались домой, тесно прижавшись друг к другу, и тихо беседовали.

— Не только от нилашистов, но даже от самых ученых и почтенных людей в доме только и слышишь: немцы победят! Они завлекут сюда русских, выманят из-за моря американцев, а уж тогда выставят такое оружие, которое в два счета уничтожит их всех. Теперь примечай — кто говорит иначе? Ну, твоя хозяйка. Так ведь это шлюха, и только… Ну, домовладелец — так ведь он еврей. Выкрест. Еще учитель музыки из полуподвала, мой сосед, — но он же чокнутый и живет на то, что от своих еврейских учеников получает. Еще профессорское семейство, но у них у самих дети полукровки — тоже наполовину евреи. Ну и другие евреи, что в доме живут. А больше никто. Вот и сообрази!

На сей раз горничная не придиралась к мудрствованиям Безимени, растревоженная собственными сомнениями.

— Я тоже не знаю, что и думать! — проговорила она. — Но все же, по-моему, что тебе, что мне нет смысла прилепляться ни туда, ни сюда. Работать хлеба ради все равно нужно, немцы здесь господа или кто другой. Пусть те их сторону держат да паразитничают, кто через них себе выгоды ищет: По-моему, и тебе и мне это без надобности, а значит, и дрожать не придется ежели другая сила верх возьмет и станет вешать да расправу чинить. Кто бы ни давал тебе заказ — еврей или не еврей, важно одно: чтоб платил исправно. И мне тоже безразлично, кому прислуживать. Вот и вся премудрость!.. Ох!

Что верно, то верно; даже тревоги политического свойства посещавшие иной раз Безимени, Аги легко удавалось развеять! Но на этот раз не успел он успокоиться, как она уготовила ему глубокое потрясение.

— Что с тобой? — взглянул Безимени на Аги, так неожиданно оборвавшую свои рассуждения.

— Мне вдруг подумалось: ну как эта стерва очухалась уже и теперь устроит мне выволочку за то, что я удрала из дому. Давай-ка отнесем ей сейчас газету с твоей фотографией… если ты зайдешь со мной, она не станет скандалить. Задурим ей голову твоей тележкой!

В темноте Безимени дважды переменился в лице. Сперва побледнел и покрылся потом, затем густо побагровел. И дыхание у него перехватило.

Что теперь делать? Буркнуть небрежно, что артистка уже видела газету? Но помнит ли об этом артистка? И вообще, как она намерена вести себя? А ему как держаться, но главное — как с Аги, как все теперь будет?.. Ужас! Ужас!

Самым надежным сейчас показался обивщику испытанный прием — внезапно перейти на грубый тон.

— Еще чего! Договорились же, что по мере возможности не будем показываться вместе на людях! А ты теперь нарушаешь? — проворчал он. — Никуда я не пойду.

Аги ничего не заподозрила.

— Ну-ну! С чего ты надулся, будто мышь на крупу? Не пойдешь? Не надо. Сам же говорил, что в доме уже знают про нас. А я все-таки покажу ей сейчас твою фотографию.

— Это еще зачем? — снова грубо рявкнул Безимени и хотел выхватить у Аги газету.

Но девушка опять ничегошеньки не заподозрила. С газетой в руке она отскочила в сторону и, громко смеясь, вбежала в подъезд. Ибо за разговорами они уже подошли к дому.

Итак, Безимени не оставалось ничего иного, как выбрать из двух зол меньшее. Но что же лучше? Оставить газету у Аги и потом грызть себя в своей берлоге: что-то произойдет наверху, когда с газеты разговор между Аги и артисткой перейдет на него! Или же броситься вдогонку за Аги и устроить шум, скандал, ссору… чтобы потом все обрушилось на его же голову?

Тем временем Аги одолела уже пятый лестничный пролет; почувствовав себя в полной безопасности, она обернулась и достаточно громко, хотя и с опаской, прошептала сверху:

— Слышишь? Если стерва эта не очнулась, я сойду к тебе!

И горничная, пренебрегши лифтом, бросилась вверх по лестнице.

Но напрасно поджидал Безимени свою невесту, терзаясь сомнениями, тревогами, кошмарами. В ту ночь она к нему не пришла.

Новая свара по поводу вредности безвредной тележки

«Шандор, Йожеф, Бенедек нам несут тепло навек!» — гласит старый стишок о весне-красне.

Что же в тот памятный тысяча девятьсот сорок четвертый год день Йожефа действительно крепко нагрел всю Венгрию немецким вторжением[15].

За несколько дней до этого Безимени получил легкую, хорошо оплачиваемую работу по украшению зала к празднику 15 марта[16].

Но увы, в прекрасный праздник венгерской свободы ворвался оглушительный рев сирены. И тотчас о воздушной опасности залаяло радио.

Разумеется, все, кто видел, как в венгерском небе без всяких помех, словно на учениях, огромными серебряными орлами проплывают американские и английские бомбардировщики, были потрясены до глубины души.

Тележка Безимени вот уже четыре-пять дней как не стояла на обычном своем месте во дворе.

Дворничиха воспользовалась этим. Она вынесла из убежища запасную кадку, мешки с песком и другие предметы, имевшие отношение к противовоздушной обороне, и нагромоздила все это на пустовавшее место тележки Безимени.

Обивщик заметил ее маневр. Но, располагая охранной грамотой домовладельца, не без ехидства размышлял так: когда он привезет тележку домой, то попросту передвинет все эти противовоздушные причиндалы с законного ее места или же поставит тележку с ними рядом, а то, что там она в самом деле будет мешать при спуске в убежище, его не касается. Только в воскресенье утром у Безимени нашлось время, чтобы доставить тележку домой. Таща за длинную рукоять нагруженную инструментом и упаковочным материалом тележку, Безимени был занят вовсе не перипетиями мировой войны, ее критическими этапами. Он погрузился мыслями в собственные свои малые личные заботы.

«Проклятая тележка! — ругался он про себя. — Снова из-за нее ввязываться в перепалку с дворничихой. А если она не посчитается с запиской домовладельца? Тогда придется все же идти на поклон к артистке… и уж там-то быть скандалу!»

Обивщик мебели все еще не знал, в каких он отношениях с артисткой.

Аги, спустившись к Безимени на следующий вечер, вернула ему газету и сказала просто так, между прочим:

— Почему тебе не хотелось, чтобы я показала ее этой стерве? Ты же сам ей показывал. По крайней мере она сказала, что уже видела.

Безимени просто дурно стало от этой пытки. Застигнутый врасплох, он не успел собраться с духом и грубостью оборвать разговор. Он только промычал что-то, тупо уставясь на девушку.

— Да что с тобой? — вытаращила на него глаза Аги. — Почему нельзя видеть эту фотографию кому угодно? Разве не для того ее в газете напечатали?

В воображении Безимени кошмарной чередой пронеслось: если артистка помнила о фотографии, то она не могла не помнить и обо всем, что произошло между ними, а если так, то как она вывернулась перед своей горничной?

Наконец отчаянное его положение подсказало Безимени спасительную мысль, и он простонал, обернувшись к девушке:

— Но разве я не говорил тебе, что статья никуда не годится из-за того, что я здесь разулыбался до ушей? Меня ведь за это и в редакции послали ко всем чертям. А я буду всем показывать.

— Тьфу, чепуха какая! — отмахнулась горничная и перешла к обычной повестке дня.

Однако Безимени в воображаемых своих страхах дошел уже до того, что счел подозрительным полное отсутствие каких бы то ни было подозрений на его счет у Аги. Но, может, она и ее хозяйка не так-то уж и делятся друг с дружкой?..

Вот о чем размышлял Безимени, толкая к дому тележку и с отвращением думая о том, что из-за проклятой этой колымаги ему, возможно, еще сегодня придется встать лицом к лицу с артисткой в присутствии Аги.

Опасный переполох вокруг тележки

Перетаскивая громыхавшую тележку через лестничную площадку, Безимени толкал и дергал ее более нервно, чем обычно. В результате рукоять тележки, круто завернув в сторону, ударилась о стену, о кричаще-красную стену, и отбила порядочный кусок штукатурки.

У Безимени застыла кровь в жилах.

Он тотчас решил, поставив во дворе тележку, самому явиться в дворницкую и, чистосердечно покаявшись, взять на себя все расходы по возмещению ущерба.

Но, пока тележка с левым уклоном громыхала по двору, дворничиха уже выскочила из своей квартиры и сразу заметила на кроваво-красной стене безобразную белую выбоину.

Что тут началось! Какой отвратительный, какой безобразный скандал!

— Иди сюда! Иди сюда сейчас же! — как сирена воздушной тревоги, завопила она, призывая на помощь мужа. — Он испоганил стену, он весь дом разнесет… Вот, погляди, полюбуйся!.. Ни минуты не потерплю больше здесь его повозку! Господин майор приказал вынести из убежища все лишние вещи, и теперь тележке его во дворе больше нет места. Она всем мешать будет. Посмотрим, куда он ее поставил!

Последние слова дворничихи донеслись уже со двора.

Напрасно сунулся теперь Безимени к дворнику с робкими объяснениями. Дворник лишь крутил головой.

— Уж вы, господин Безимени, поищите другое место для тележки. Иначе нам придется удалить ее с помощью полицейского. Противовоздушная оборона прежде всего.

— Вот, прочитайте — письменное разрешение домовладельца держать мою тележку во дворе дома! — протянул ему Безимени свою бумажку.

— И это не поможет! — опять потряс головой миролюбивый дворник. — Хотите беду накликать? Тогда настаивайте на своем.

— Уж он за это поплатится! — злобно верещала дворничиха.

— А ты не кричи, голубка, не угрожай! Пойдем домой! Господин Безимени обдумает, как ему быть.

— Не домой, а к господину майору, вот куда я пойду! — прошипела, чуть не лопаясь от злости, дворничиха.

Ее муж вернулся в дворницкую, а Безимени удалился в мастерскую, чтобы наедине с собой обмозговать создавшееся положение.

И он мозговал, мозговал, мозговал изо всех сил.

Из-за поганой этой тележки впутать в неприятности не только себя, но доброго домовладельца и артистку? Связываться с комендантом? С самим господом богом — всесильным ведомством противовоздушной обороны? С майором?!

Куда бы деть ее, черт возьми! Схватить топор да разнести в щепы, на растопку?..

Вдруг перед домом трижды раздался знакомый гудок. Значит, пришла машина — либо за домохозяином, либо за артисткой.

А ну-ка, быстро навстречу — будь то он, она или оба вместе. Выложим господам все начистоту. И пусть решают, как быть с тележкой.

Вот что придумал второпях Безимени. И выбрался из своей берлоги на улицу.

Но в эту самую минуту сверху, с балкона четвертого этажа, выходившего на улицу, прозвучал милый голосок Аги, обращенный к шоферу:

— Послушайте! Скажите обивщику мебели, чтобы он поднялся к нам! Да тотчас! Немедля!

Безимени взлетел на четвертый этаж.

Столкновение власть имущих из-за пустяка

Майор был сравнительно молод и строен — как говорится, красавец мужчина.

Его супруга, дама на редкость некрасивая, страдала неизлечимой хворью, какой-то бледной немочью. День-деньской лежала она на софе, курила, раскладывала пасьянсы и читала — один за другим глотала дешевые романы, до отказа набитые всяческими ужасами.

Когда-то из-за небольшого чисто бухгалтерского просчета майор распростился с армией. Затем маклерствовал, даже барышничал. Во время войны армия снова приняла его в свои объятия. Вскоре он выступил в роли директора завода.

Майор редко облекался в военную форму. Но в то утро вместо элегантного штатского костюма на нем красовался мундир и штиблеты со шпорами. В этот воскресный день ему надлежало присутствовать на официальной церемонии, имеющей быть ровно в полдень.

Накануне, в день святого Шандора, майор, носивший сие христианское имя, основательно набрался вечером в веселой компании.

Когда дворничиха позвонила в дверь, он уже успел принять ванну. Однако самочувствие у него было препоганое. С наивысшим удовольствием он снова бухнулся бы в постель. У майора трещала голова, ныло в животе.

Конечно, он предпочел бы швырнуть дворничиху за дверь, вместо того чтобы выслушивать ее жалобы.

Но дворничиха в столь драматических красках расписала неслыханные преступления обивщика мебели, который плюет на все заботы армии о гражданской обороне да еще потрясает письменным распоряжением домовладельца, «этого выкреста», что в конце концов майор тоже распалился.

— Я сам улажу с господином Гарой. А вы, Юлишка, не ввязывайтесь больше в эту историю! — распорядился майор.

— Наемный автомобиль только что просигналил под окнами, видно, господин Гара сейчас уедет! — информировала дворничиха своего начальника. — Уж вы попробуйте перехватить его!

И майор согласился. Он вошел в лифт и, поднявшись на четвертый этаж, позвонил в квартиру артистки.

Необычный свадебный подарок

Когда Аги втолкнула Безимени в комнату, он был ни жив ни мертв от страха.

— Тебя зовут! Говори смело! Домохозяин за тебя стоит! И я, и артистка чего только не наговорили уже майору про дворничиху! — напутствовала его Аги и сильно дернула при этом за руку, побуждая к мужской стойкости.

Зрелище, открывшееся обивщику мебели, снести было непросто.

Артистка раскинулась на кушетке, точь-в-точь как в тот раз, когда принимала его. Она полулежала в том самом обворожительном своем халатике.

К кушетке, точь-в-точь так же, придвинут был стол на колесиках, уставленный всевозможными яствами.

А у стола сидел майор в наводящем страх военном парадном мундире. Его грудь была увешана побрякушками.

Домовладелец стоял здесь же, но уже в пальто. Он говорил:

— Надеюсь, дражайший господин майор, наши личные отношения не пострадают от того, что, как лица официальные, мы с тобой не во всем согласны. Положение, думается мне, не таково, чтобы я не имел уже права во дворе собственного дома держать то, что мне угодно. В крайнем случае просто переставим пресловутый предмет в такое место, где бы он не мешал мероприятиям по противовоздушной обороне. Но сейчас позволь откланяться. У меня важное заседание, и я должен уйти.

Самолюбие майора — офицера и коменданта дома, — которое от ночных возлияний приобрело особую чувствительность, было оскорблено не смыслом слов, а высокомерным тоном домохозяина. И он сказал:

— Боюсь, что вынужден буду причинить тебе целый ряд неприятностей. Начать хотя бы с того, что я прикажу немедленно удалить упомянутый предмет со двора с помощью органов внутреннего порядка, а тебя и владельца сего предмета привлеку к ответственности за противодействие… Ну-с?

— Тут, полагаю, возможны самые серьезные последствия с точки зрения права! — холодно парировал домовладелец и они обменялись с майором непреклонными взглядами; затем домовладелец, как бы смягчая ситуацию, допустил на лицо свое ироническую усмешку и пошутил:

— А теперь, пока ты оставляешь меня на свободе, я на всякий случай сбегаю!

— Не ссорьтесь! Умоляю! Прошу вас, господин майор, отведайте, чудодейственно возбуждает аппетит! — И артистка налила майору того самого желтого зелья, которым угощала обивщика мебели. Потом сказала правительственному советнику, все еще медлившему у столика, чтобы еще раз сцепиться: — А ты, дружок, иди уж на свое важное совещание! И не порть нам дела. Мы с господином майором как-нибудь сами договоримся.

— Ну и прекрасно! Будьте здоровы! — Его милость Фердинанд Гара на сей раз попрощался окончательно.

Ахи между тем буквально протолкнула Безимени мимо домохозяина со словами:

— Да иди же, иди! Они хотят выслушать тебя!

— Смотрите не поддавайтесь и не бойтесь, Янчи! — подбодрил обивщика и домовладелец. — Удаление вашей тележки — просто уголовное преступление, преступление противу частной собственности, то есть, по-венгерски говоря, грабеж и злоупотребление официальным положением.

— Но Дини! Ты сошел с ума! — подскочила на кушетке артистка. — Не принимайте этого всерьез, господин майор! Да иди же ты!

Майор с высокомерной улыбкой ответил только:

— Он может жестоко поплатиться за подобные речи! На что он надеется?

Домовладелец вызывающе громко захлопнул за собой дверь.

Стакан артистки звякнул о стакан майора, они выпили.

— Ну а вы, дражайший преступник! — обратил вдруг майор свое внимание на Безимени. — Вам-то есть ли смысл в случае чего в кутузку угодить из-за этой вашей тележки?

— Ох, что вы, господин майор! — ужаснулся Безимени. — Вот одно только… где мне ее держать, тележку-то? Куда отвезти? Ума не приложу. Разве что разбить ее да на растопку пустить…

— Ну, это уж оставьте напоследок! — шутливо возразил майор. — Но со двора тележку придется убрать.

— Господин майор! — вмешалась тут Ахи. — Этот молчун бессловесный даже за свою правду рта не раскроет! Обивщик мебели без тележки — ничто, он ведь живет ею! Да не он один — и Вици, и все окрестные бедняки, все братья нилашисты пользуются его тележкой. Позавчера господин окружной начальник дал ему два бесплатных билета в кино за то, что он членам нилашистской партии бесплатно уступает, когда им надо, свою тележку. А дворничиха что? Ведь это злыдня бессовестная, ей бы только покомандовать да покуражиться над бедным человеком!

— Пожалуй, она права! — кивнула майору и Вера Амурски. — В конце концов, и поленницы во дворе стоят, и бочки… только для тележки нет места.

Майор немного подумал. Потом взглянул на Безимени и искренне расхохотался.

— Послушайте, мастер, а ведь кого дамы так поддерживают, тот не пропадет! Чем это вы их приворожили? Хотел бы я у вас поучиться.

Безимени ответил на шутливые речи майора лишь нелепой гримасой. Он предпочел бы сейчас провалиться сквозь все четыре этажа, лишь бы не присутствовать на этом мучительном обсуждении.

— Янчи хороший парень, и дворничиха несправедливо все время подкапывает под него! — заявила артистка.

— А вы, голубушка, сдается мне, и вовсе горой стоите за Янчи! — улыбнулся майор, поглядев на Аги.

И вдруг Аги решительно затрещала:

— Почему бы мне не признаться вам, сударыня, и вам, господин майор, дворничиха да корчмарка все равно растрезвонили по дому, что Янчи жених мой; мы уже обручились и скоро заживем вместе!

— Вот как? Вот как? Ну-ну, желаю вам счастья! — хохотал майор. — Конечно, это никудышный свадебный подарок — помиловать и водворить обратно тележку, но все же примите его от меня. А я улажу это с Юлишкой официально.

— Спасибо! Благодарим вас! — одновременно воскликнули Безимени и Аги.

Все это время Безимени, замирая от ужаса, наблюдал за артисткой. Более того, его взгляд буквально прилип к ней, словно он не мог поверить в то, что артистка и после признания Аги улыбается им обоим так же безмятежно и ласково-одобрительно.

— А теперь пойдем! Наше дело улажено! Оставим господ в покое!

И Аги потащила Безимени из комнаты. Однако, ступив на мягкий персидский ковер передней, она снова подтолкнула его к двери, чтобы подслушать беседу второй пары.

Наисерьезнейший фактор исторического момента: анекдот!

— Есть у вас какой-нибудь новенький анекдот? Или уже и их не стало? — поинтересовалась артистка, взглянув на майора.

— О Черчилле слышали?

— Смотря какой!

— Господь бог призывает к себе его и Гитлера, потому что ему уже наскучило кровопролитие на земле… Слышали?

— Слышала. Превосходный! — засмеялась артистка, но тут же повернулась к майору и серьезно, в упор спросила, немного понизив голос:

— А теперь скажите, ведь вы военный, кадровый офицер: как вы расцениваете нынешнее положение? После всех сообщений с фронтов, после всех заявлений немецкого командования могут ли немцы еще выиграть войну?

— Видите ли, сударыня, мне бы полагалось высказаться только в оптимистическом духе, как теперь принято! — отозвался майор, и видно было, что осторожность заставила его забраковать эту фразу. — Одно точно: немцы еще очень сильны. Они способны тянуть войну до бесконечности. И как знать, может быть, вырвут договор с Соединенными Штатами…

— Как далеко это от первоначальной высокомерной самоуверенности Гитлера!

— Увы! — кивнул майор с кислой миной.

— А что слышно о чудо-оружии? — поинтересовалась Вера Амурски. Но майор лишь уныло махнул рукой, и она продолжала: — Ну, тогда я расскажу вам анекдот про чудо-оружие.

— Ну-ну!

— Такое оружие уже изобретено! Оно все разрешит и обеспечит немцам полную победу!

— Неужели! И что же это?..

— Пишущая машинка Геббельса. Она-то и есть чудо-оружие!.. Ну ладно! Еще немного этого божественного напитка! Скажите, разве он не божествен?

— Превосходен, право! Но после него я не смогу, кажется, стоять по стойке «смирно» на церемониале.

— Ну чуточку!

— Только совсем, совсем немножко!..

Артистка опять надела вдруг маску серьезности.

— Знаете, что я вам скажу? Легко этим великим политикам, за которыми стоят вон какие державы и сотни миллионов людей. Но истинно велики лишь государственные деятели таких маленьких стран, как Венгрия. Взять хотя бы Каллаи, уж как его не честили — и глупец, мол, он, и мошенник. А сейчас видите, как он держится! Венгрия стала пристанищем для иностранных беженцев. Да Черчилль попросту растерялся бы и задал реву, как сопливый мальчишка, там, где венгерские государственные мужи играючи выбираются из беды. Я знаю прелестный анекдот о Каллаи.

— Расскажите!

— Послы нейтральных стран вне себя, они хотят наконец как-то выяснить позиции венгерского правительства. И вот загоняют в угол Каллаи, премьер-министра. А Каллаи совершенно откровенно им заявляет: «Послушайте, я и Керестеш-Фишер, министр внутренних дел, — англофилы и прямо в том признаемся. Но я и Ремени-Шнеллер, мой министр финансов, — германофилы…

Майор от души посмеялся над анекдотом. Потом, задумавшись чуть-чуть, проговорился:

— Что ж, нам, венграм, нелегко выкарабкаться из этой каши. Горький опыт говорит: сражаться немцы умеют, но зато и тонут потом до самого дна…

— Дини считает, что это случится со дня на день. Потому-то он так и заносится! — вставила артистка.

К величайшему ее недоумению, майор протестовать не стал. Лицо его было мрачно, хотя он и улыбался.

— И это возможно! — проговорил он.

За дверью Аги подтолкнула Безимени локтем.

— Слыхал? Похоже, что немцам капут.

В эту минуту зазвонил телефон.

Домашние пертурбации в исторический момент

— Что?.. Не понимаю… Говори громче!.. Боишься?.. Вот как!.. Кошмар… Жду, жду!

Прелестное личико Веры Амурски побледнело и выражало теперь полнейшую растерянность. Она с ожесточением дула в телефонную трубку. Наконец вспомнила о майоре.

Майор между тем уже в который раз спрашивал ее:

— Что там? Что случилось?

— Сущие пустяки! — воскликнула она драматически. — Немцы, заманив Хорти в свою штаб-квартиру, вторглись в страну. Сегодня на рассвете расшвыряли наших ничего не подозревавших пограничников — и вот они уже здесь, в Будапеште. Хватают подряд всех видных политических деятелей… Дини хочет смыться… и больше сюда не придет!

— Что ж, этого следовало ожидать! Более того, непонятно, почему немцы до сих пор не сделали этого, — проговорил с виду не слишком взволнованный майор.

— Что означает это лично для вас? — допытывалась артистка.

— Для меня? Это мне самому неясно, — признался майор. — После всего происшедшего надо как-то сориентироваться. Во всяком случае, нынешняя праздничная церемония отпадает.

— Понимаю, — кивнула артистка.

Она как будто ожидала, что майор вскочит и бросится за информацией, но, так как он этого не сделал и продолжал неподвижно сидеть, сдвинув над переносицей брови, артистка также углубилась в свои мысли.

— Невозможно предугадать последствия! — бормотал себе под нос майор.

— Знаете что? Оставайтесь у меня к обеду. Обед у нас будет на славу. А Дини по телефону сообщит нам, что происходит. Положитесь на него. Он чертовски сообразительный и деятельный. Быстрее разнюхает, что к чему, чем все разведчики армии, вместе взятые.

— Позвольте! — раздумывал майор. — Этот мундир на мне сейчас или на пользу, или во вред. Сниму-ка я его лучше. К тому же все равно нужно предупредить жену, что я не обедаю дома. Сейчас я пойду к себе, но скоро вернусь.

— Правильно! — кивнула артистка. — Но вернетесь непременно?

— Непременно!

— Допьем пока остатки. Это и как успокаивающее действует отлично! — подняла свой стакан артистка.

— Ваше здоровье, сударыня! — потянулся чокнуться с нею майор.

— Никаких «сударыня»! Это звучит так холодно! Меня зовут Вера, а вас Шандор. Будь здоров, Шандорка!

— Твое здоровье, Верочка! — Майор еще раз чокнулся с артисткой.

Подслушивающие под дверью Аги и ее жених сломя голову бросились на кухню. Майор, позвякивая орденами и шпорами, удалился.

— Ф-фу! — оторопело выдохнула Аги. — Все ж таки немцы взяли верх, ежели нас захватили. А эти двое тоже ничего не знали.

— Ну да ведь это как бывает! — проговорил обивщик мебели. — Все равно как бы я, к примеру, дрался вместе с дружком своим против кого-то третьего, а дружок вдруг возьми да мне же и дай по шее. Венгерская граница со стороны немцев, конечно, не была укреплена как следует. Что им стоило ее перейти!

— А сколько у них друзей здесь!.. Что-то теперь будет? — встревоженно проговорила Аги.

— А то и будет, что начнется здесь такое позорище, какого еще свет не видывал! — предсказал Безимени.

Убежище уже не для занятий

С любой точки зрения — человека ли, вещи ли — можно наблюдать житейскую суету.

Нашу тележку на некоторое время оставили в покое в ее углу.

Между тем вокруг нее, у людей — венца творения, началась настоящая вакханалия.

Несколько дней спустя дом ринулся в убежище уже не на занятия — люди бежали вниз среди сотрясавшего землю и небо грохота, завывания сирен и воплей репродукторов.

В этой суматохе тележка и в самом деле оказалась у всех на пути. Но сейчас она была под охраной не только Веры Амурски, но и самого коменданта дома.

Майор стал у артистки завсегдатаем — не только как лицо официальное, но и как ее поклонник. Он пожелал заменить ей удалившегося в неизвестном направлении правительственного советника.

Сидя после очередного отбоя воздушной тревоги на балконе у артистки, они оглядывали результаты чудовищной работы американских бомбардировщиков, видели ужасные, закрывшие небо черные и грязно-желтые клубы дыма со стороны Чепеля и Шорокшара, а главным образом от нефтеперегонных заводов.

К этому времени семья Вейнбергеров ходила уже с кричаще-яркой желтой звездой. Как и бедная еврейка с дочерью, снимавшие комнату у художника.

Дворничиха согнала их с занятого ими ранее места в убежище и оттеснила к самому входу в подвал. Они предпочли перебраться оттуда во двор, чтобы их не затолкали в суматохе прочие жильцы.

Там они и сидели на тележке, испуганно перешептываясь, когда дворничиха снова на них набросилась:

— Это кто же вам разрешил покинуть убежище во время тревоги? А ну извольте спуститься на подвальную лестницу!

Среди жильцов дома нашелся один-единственный человек, достаточно отчаянный, чтобы на глазах у всех поддерживать отношения с желтозвездным семейством.

Это был Андорфи, преподаватель музыки.

Сев на тележку рядом со своей ученицей, дочерью мелочного торговца, он возразил дворничихе:

— Вы, сударыня, сами велели им подняться из убежища, а теперь отсюда гоните вниз!

— Приказ! Не я его выдумала! Евреи не могут находиться в местах, предназначенных для остальных жильцов! — сверля музыканта взглядом, прошипела дворничиха. — А они евреи!

— И евреи люди! — рассудил Андорфи.

— Для вас! — с угрозой пролаяла дворничиха. — Гляди, как бы в беду из-за них не попасть.

— Это уж мое дело, ангел мой! — презрительно отозвался музыкант.

И действительно, уже в другом случае, выступив в защиту нашей тележки, он дал в буквальном смысле слова звонкий пример индивидуального протеста в защиту желтозвездников дома.

Права желтозвездников

В тот день на стенах домов появились плакаты, извещавшие о том, что евреям надлежит переселиться в дома, отмеченные желтой звездой. С утра до вечера квакало об этом и радио.

Вейнбергеры наняли подводу, чтобы перебраться на ней в дом под желтой звездой.

Когда грузчики уже закончили работу, из корчмы вышел вдруг окружной начальник в нарядной нилашистской форме.

Его сопровождал Козак. На Козаке также красовался теперь черно-зеленый новехонький мундир, на ногах сверкали сапоги.

Приметив нервно топчущихся у подводы Вейнбергера и его жену, окружной начальник заорал:

— То есть как? Что тут происходит?! Евреи стоят, а люди им грузят барахло? Снять все! И грузить заново! А ну, евреи, за дело!

Вейнбергер и его супруга с полными ужаса глазами, спотыкаясь, бросились было к подводе. Но, на их счастье, возчик подошел к помахивавшему дубинкой окружному начальнику и взмолился:

— Господин Кайлингер! Не разоряйте меня! Мне еще дважды надо обернуться! А сколько ж это времени я потеряю тут, с этими?

— Так и быть! Только ради вас! — кивнул окружной начальник. — Но чтоб я больше не видел, как венгры работают на евреев. А эта тележка кого поджидает?

Козак, стоя в дверях корчмы, весело гоготал над происходящим.

Он поспешил осведомить своего принципала:

— Да Янчи Безимени одолжил ее еврейчикам победнее, тем, что с голубятни!

— А ты позаботься о том, брат, чтобы он не помогал им. Пусть и нагружают, и везут сами. Пусть учатся работать! Я даже остался бы. Но нельзя — дела! Выдержка, брат!

Окружной начальник удалился. А Козак, пока суд да дело, скалясь, вернулся в корчму к своему фречу.

Переселение с неожиданно серьезной развязкой

В тот день Андорфи в третий раз призвали в армию.

Он форменным образом лютовал.

Служба в армии обрекала его на материальный крах и нравственное падение. Дома он терял учеников, а на службе упивался до белой горячки от отвращения. Теперь у него иной раз тряслись руки, даже когда он играл на рояле.

Нещадно ругаясь и проклиная все на свете, он вытащил свой мундир прапорщика артиллерии, выбил его и вычистил.

Повестка валялась на ковре. Она была смята и слегка надорвана — получив ее, Андорфи от злости скомкал листок в кулаке и швырнул на пол.

Теперь он поднял повестку и еще раз поглядел на нее.

Чудо, что эта официальная бумажка не вспыхнула у него в руке пламенем от его горевшего ненавистью взгляда.

Между тем Безимени и дурачок Муки с шумом и громом тащили вниз с самой верхотуры жалкий скарб мелочного торговца.

Тележка с левым уклоном была уже наполовину нагружена. Сейчас спускали по лестнице видавшее виды пианино. Единственное сокровище, надежду и утешение молоденькой дочери мелочного торговца.

Девушка тоже помогала обивщику мебели нести пианино. Внизу, на улице, она попросила:

— Его только стоймя можно перевозить, господин Безимени. С ним надо очень осторожно…

— Ладно, барышня! Мы аккуратно! Давай, Муки, подымай поосторожнее! — позвал он дурачка. — Ну, взяли!

В эту минуту из корчмы показался Козак. А из-за его спины выглядывала дебелая корчмарка.

Козака осенила вдруг великолепная мысль. И, повернувшись к корчмарке, он громко провозгласил:

— Какой бы ни был еврей разнищий, все равно у него добра вдвое больше, чем у христианина. Разве не хотелось бы вашей Илонке на пианине учиться? Но вы не можете себе этого позволить… Ну, вот что! Эта пианина останется здесь!

— Что это вы надумали! Нас-то не впутывайте! — затрясла головой корчмарка.

Но Козак уже выскочил на улицу и запрыгал перед Безимени и Муки, которые как раз собрались поднять пианино.

— Эй, Янчи! В концлагерь захотел из-за нехристей угодить?

— С чего это? — удивился Безимени.

— А с того, что господин окружной начальник только что, вот на этом самом месте, когда переселялся другой еврейский выводок, распорядился: помогать евреям при переселении не разрешается! Пусть сами потрудятся! Им это не помешает! Христианин не должен их обслуживать никогда и ни в каком виде!

— Ну! Взяли? — заторопился дурачок Муки, единственный человек на всей улице, озабоченный не приказом окружного начальника, а причитающейся за погрузку палинкой.

И когда Безимени бросил ему: «Погоди!» — глазки Муки злобно сверкнули.

— Чего годить-то? Наплюй на Козака! Пошел ты, Козак в… — И он указал точно куда. — Видишь, мы работаем!

Неповиновение дурачка нилашистскому молодчику вызвало всеобщее оживление. За перепалкой следили все — прохожие, жильцы окрестных домов, высыпавшие на балконы или выглядывавшие из окон.

Козак разделался с Муки попросту, двинув его изо всей силы в зад. Но затем, разъяренный смешным положением, в которое попал, начал орать на Безимени:

— Значит, я вру? А ну, кто слышал приказ окружного начальника? Вы слышали, сударыня? А вы, барышня?

Первой свидетельницей Козак вызвал корчмарку, но той не по сердцу была вся эта сцена.

— Только меня не впутывайте! — передернула она плечами и хотела скрыться в своем заведении.

Козак, однако, удержал ее с применением силы.

— Слышали или нет? Может, вам угодно в лужу меня посадить из-за евреев этих?!

— Ну слышала, слышала! Так все и есть! — призналась тут корчмарка.

Сверху, из окна, дали показания и Сабо с дочерью:

— Правду он говорит! Начальник велел ему следить здесь!

— Ну видишь? — сверкнул Козак глазами на Безимени.

Безимени растерянно озирался. Он жалел девушку-еврейку. Создавшееся положение его удручало. Вместе с тем он чувствовал себя слишком маленьким человеком, чтобы вступать в конфликт с окружным начальником и даже просто с настроениями дома и улицы.

Он поглядел на смертельно побледневшую жену мелочного торговца, переминавшуюся возле его повозки и ломавшую руки, И показал глазами, движением головы и рук полное свое бессилие: здесь уж он помочь не в состоянии!

Между тем девушка-еврейка, не разобравшись толком в посягательствах Козака, уяснила себе только, что Козак, этот враг, нилашист, задерживает Безимени, и подумала: она использует вынужденную задержку для того, чтобы попрощаться с Андорфи, ее учителем, который до сих пор имел достаточно мужества, чтобы как ни в чем не бывало продолжать общаться с евреями.

Андорфи, стоя посреди комнаты с повесткой в руке, услышал стук в окно, выходившее на улицу. Подняв голову, он увидел свою ученицу. Словно почувствовав, что нужен ей, он знаком показал девушке: подождите, сейчас выйду.

Так как его квартира имела выход только во двор, Андорфи появился на улице через парадное.

— Я просто хотела попрощаться! Не буду вас задерживать, — сказала девушка, протягивая своему учителю руку.

Однако Андорфи почуял, что на улице происходит нечто необычное. Он повернулся к обивщику мебели:

— Что такое? Что здесь стряслось?

— Козак говорит, что евреи при переезде не имеют права нанимать христиан на подмогу. Говорит, что того, кто будет помогать им, он упрячет в концлагерь.

— В самом деле? — спросил Андорфи Козака.

— Что значит — в самом деле?! Христианин не может работать на еврея!

— Простите, но пока это относится только к прислуге. Евреям принадлежит еще ряд заводов, а также некоторые магазины и мастерские, и работают там самые настоящие христиане! — отпарировал Андорфи.

— И очень плохо! Но здесь, в нашем округе, такого уже нет! И не будет! Распоряжение господина окружного начальника, — объявил Козак.

— Ваш окружной начальник не властен ни предвосхитить, ни приостановить действующие в стране законы. Это называется превышение полномочий, что требует соответствующего отношения! — решительно глядя негодяю прямо между глаз, произнес Андорфи. Затем обернулся к Безимени: — Смелее! Помогите им! Грузите!

Безимени побелел. Он стоял вплотную к Андорфи и потому прошептал ему чуть не в ухо:

— Достанется мне от них…

Андорфи понимал, что сейчас от его слова зависело, станет ли этот маленький человек жертвой нилашистской мести. Он оценил положение и, хотя видел, что Безимени уже засучивает рукава, готовясь приняться за погрузку, остановил его:

— Погодите! Вы правы! Этой банде с вами легче разделаться! Лучше я помогу им. Подержите-ка мой пиджак!

Сбросив пиджак, Андорфи накинул его Безимени на плечи.

Дурачок Муки уже понял. Для него ведь главное было покончить с работой и добраться до обещанной палинки.

— Ага, съел, съел! — И он показал Козаку кукиш.

— А ты не боишься, Муки? — улыбнулся дурачку Андорфи.

— Пусть его черт боится! — огрызнулся Муки.

Но это было уже слишком даже для привычного к переделкам многотерпеливого Козака.

Да и в кружке зрителей кое-где послышались смешки.

Если он молча стерпит это, тогда конец его авторитету утвердившемуся здесь с помощью нилашистского террора и личных бандитских подвигов «строителя здания нации».

— Ах ты мразь! — рявкнул он на придурка. — Ужо я вытряхну тебя из драных твоих портков!

— Ну-ну, потише!

Козак вполне способен был отколошматить придурка, но между ними оказался вдруг Андорфи. Он молча стал между Муки и Козаком, и, как ни изворачивался последний, дотянуться до радостно гоготавшего Муки ему не удавалось. Но тут сцена приобрела новый поворот.

Девушка-еврейка, окинув взглядом публику, поняла, что только часть ее находит положение забавным. Другая же часть, угрожающе ворча, явно была на стороне Козака и против Андорфи.

И девушка по чистой самоотверженности сделала наихудшее из всего, что могла сделать.

Она подскочила к Андорфи и взмолилась:

— Ради нас не надо… пожалуйста! Я боюсь, что…

Козаку, не сумевшему выместить зло на Муки, девушка показалась также вполне подходящей жертвой.

— И правильно боишься, подлая тварь! — взвыл он и, схватив девушку за руку, с силой отшвырнул ее.

В тот же миг Андорфи, не произнеся ни слова, нанес такой удар прямо в физиономию Козаку, что тот описал полукруг и, вытянув перед собой обе руки, шмякнулся о стену.

Бурная развязка не имеет продолжения

Шум, скандал, споры, бурный обмен мнениями, крайне правые, крайне левые, центристы… Одним словом, улица кипела вокруг развернувшихся событий.

Однако главным было то, что учитель музыки Андорфи, обивщик мебели Безимени и дурачок Муки благополучно переправили семейство мелочного торговца в дом под желтой звездой.

Козак, изрыгая дикие угрозы, ринулся в Дом нилашистов за карателями.

Он и не попытался дать сдачи Андорфи, ибо удар, полученный им, поразил даже корчмарку, а уж она-то была достаточно натренированной свидетельницей драк и могла судить об этом вполне квалифицированно.

Справившись с миссией грузчика, Андорфи вернулся домой, и в парадном между ним и дворничихой состоялась следующая беседа:

— Господин профессор, я передала вам с уборщицей повестку… Изволили получить?

— Да.

— Но боже мой, господин профессор, уходя в армию, затевать такую историю! Спасать евреев, на брата нилашиста поднять руку! — закрякала дворничиха.

— Подня-а-ать руку? Что значит поднять руку?! — воскликнул Андорфи. — Я просто саданул разок в его поганую рожу, так что он на стену полез…

— Но за такое и разжаловать могут! Да и эти, что в корчме сидят, того гляди, набросятся… Их уже четверо там собралось.

— Послушайте-ка, милейшая! — проговорил Андорфи. — В каждой стране существуют законы, и за соблюдение их несут ответственность официальные правительственные органы. Я же лишь выполнял закон в самом буквальном его значении. До сих пор, насколько мне известно, венгерский закон не давал нилашистскому окружному начальнику или члену упомянутой партии власти и права преступать закон, опустившись тем самым до уровня бандитов и грабителей с большой дороги. Как человек и как офицер, я воздал по заслугам не нилашисту, а именно бандиту, застав его на месте преступления, когда он оскорблял женщину и терроризировал без всякого на то право нескольких налогоплательщиков, венгерских граждан, живущих своим трудом. Если кто-либо из них высунет рожу из корчмы и встанет мне поперек пути, я застрелю его как собаку. Шепните им об этом! Ключ от моей квартиры у тетушки Мари. Господь да благословит вас, милейшая!

С этими словами Андорфи вернулся к себе и уложил вещи. Затем надел мундир и сунул в кобуру револьвер, который обычно держал в чемодане, чтобы не оттягивал бок.

Он спокойно запер квартиру. К этому времени как раз подъехало вызванное им такси. Андорфи спокойно сел в него и спокойно покатил на станцию.

Однако в штабе он докладывал о своем прибытии для прохождения службы отнюдь не так спокойно, ибо тотчас заметил, что кое-кто из офицеров, но прежде всего те тыловые крысы, коих устав прежней армии даже не включал в личный состав армии, а именовал «приданной единицей» (они, правда, носили мундир, но исключительно вдали от линии фронта), — так вот, все эти лица отдавали честь уже не согласно уставу венгерской армии, а классическим римским — то есть немецко-фашистским, то есть нилашистским — взмахом руки.

Между тем Козак не нашел в Доме нилашистов окружного начальника и потому прихватил с собой просто двух братьев и засел с ними в «Молодушке»; впоследствии он клялся всем и каждому, что учитель музыки Андорфи быстренько убрался из Дому, пока он, Козак, ходил в Дом нилашистов за оружием, чтобы попугать его малость.

Ну что ж! И самые серьезные, самые достоверные исторические труды страдают подчас несколько вольным истолкованием событий. Но если достоверные факты попадаются лишь вразброс среди потока искажений — вот это уже беда.

Роман о закопанных кладах, однако на новый лад

История сия все же претендует на то, что главным героем ее является тележка с левым уклоном.

Следовательно, какие бы сногсшибательные события и пертурбации ни происходили в мире, все это может вписываться в историю тележки лишь постольку, поскольку оказывает непосредственное влияние на ее судьбу.

Смысл политики в умении точно ориентироваться в путаном лабиринте мировой конъюнктуры. Искусство не терпит окольных путей, всевозможных вывертов, иначе оно превращается в бездарную халтуру.

Кровь, ужасы, низменные инстинкты, позорные даже для животного, беспримерное вырождение Человеческого Духа властвовали над земным шаром.

А с тележкой между тем не происходило ничего примечательного.

До одной летней ночи.

Над затемненной столицей сияла полная луна — для одних волшебная, для других зловещая, для кого-то восхитительная или таинственная.

Из квартиры Андорфи через открытые окна лилась фортепьянная музыка. Играл, однако, не учитель, а его сестра. Причем младшая, старшая же слушала.

Сам Андорфи со своей батареей сражался на фронте. Взяв на несколько дней отпуск, он помог своим родственницам, бежавшим от наступающей Советской Армии и конфликтов с румынами, добыть надежные документы и разместиться в его квартире.

Впрочем, трудно было не отметить и не удивиться тому, что у смуглого узколицего учителя музыки такие светловолосые круглолицые сестры.

С не менее странными родственницами беседовали в этот чудный лунный вечер артистка и майор на балконе четвертого этажа.

Появились откуда-то беженцы и в профессорской квартире, хотя никто никогда не слыхал, что у них есть родственники.

Буда полна была такими беженцами, державшими путь на Запад и нашедшими здесь временное пристанище. Уехала и супруга майора; вняв призыву властей эвакуироваться, она также покинула насиженное место.

Около десяти Аги спустилась к Безимени.

О, теперь уже на законных основаниях, к жениху!

Ночь была необычайно теплая. Безимени выключил свет в квартире, открыл дверь во двор и сел на свою тележку покурить. Здесь и нашла его Аги.

— Послушай, а может кто-нибудь подглядывать к тебе отсюда, из темноты? — спросила она Безимени. — Ну, через щелку какую-нибудь?

— Нет! С чего ты взяла? — поинтересовался Безимени.

— Войдем-ка. Закрой дверь.

Безимени повиновался, впрочем нехотя.

— Зачем спешить? Не успеем, что ли?

— Запри дверь на ключ! — распорядилась Аги. И сама дважды повернула ключ в замке. Потом из фирменного бумажного пакета, приспособленного под сумочку, вынула маленькую, не больше кирпича, шкатулку. — Я хотела показать тебе вот это! — И она поставила шкатулку на стол.

— Что в ней? Драгоценности? — спросил Безимени, на глаз прикинув, что́ может быть в шкатулке; лицо его при этом помрачнело, не предвещая для Аги ничего доброго.

— Ну что, ну что, ну что ты смотришь на меня, словно убийца! — заговорила Аги. — Я и сама уже жалею, что согласилась взять ее на сохранение. Но и ты не выдержал бы просьб госпожи Вейнбергер, да обмороков, да слез — и все ради этой шкатулки!

— Мне это не нравится! Пусть сами прячут свое добро! Зачем мы для этого понадобились? — кратко высказался Безимени.

— Но она только нам доверяет! Ихний брат, говорит, из провинции да зять здешний, пештский, наскребли кое-что за всю жизнь, и сами они, мол, двадцать лет мучились в магазинчике своем, чтобы приобрести то, что собрано в этой шкатулке. Госпожа Вейнбергер и ключ от нее дала мне: чтобы я поглядела, что́ там, и сохранила для нее. А уж они в долгу не останутся!.. И до тех пор просила, молила, покуда я не приняла от нее шкатулку. А теперь куда ее девать?

— Чтоб тебе ни дна ни покрышки! — разозлился Безимени. — Ужо накличешь ты беду на наши головы!

Побеседовав таким образом, Безимени и Аги поняли: пора прийти к какому-то практическому решению и припрятать шкатулку.

Предварительно они на всякий случай решили осмотреть ее содержимое.

И обомлели. В шкатулке тускло светились тяжелые золотые цепи, нитки жемчуга, золотые часы, множество колец, броши с драгоценными камнями, сверкавшие бриллиантами подвески, тяжелые браслеты. И два свертка наполеондоров.

— Я, пожалуй, вот что могу предложить, — сказал Безимени. — Под моей тележкой один кирпич вынимается. Шкатулка точь-в-точь такой величины. Положим ее под этот кирпич. Кто станет там искать? Выйдем сейчас, ты сядешь на тележку, после лишь, а я аккуратно захороню шкатулку.

— Здорово! — обрадовалась Аги. — Лучше не придумаешь! И потом, — добавила она, прежде чем выйти во двор, — ведь кто знает, что станется с этими Вейнбергерами! Мне они наказали: тот, кто явится от них за шкатулкой, будет знать каждую вещь, что в ней находится. Из этого мы поймем, что пришедший и правда владелец шкатулки. А если другой кто потребует когда-либо от нас драгоценности, мы можем смело прогнать его прочь. Ничего, мол, знать не знаем — и точка!.. Пусть лучше нам достанется!.. Вот что сказала мне госпожа Вейнбергер. На том я и приняла от нее шкатулку.

Итак, тележка с левым уклоном была единственным свидетелем погребения драгоценностей.

Аги восседала на тележке. Безимени орудовал стамеской. Лишнюю землю из-под кирпича для вящей предосторожности они спустили через унитаз в канализационную трубу.

Они уже улеглись в постель у себя в мастерской, когда оглушительно заорало радио, завыли сирены. Сейчас все помчатся в убежище.

Впрочем, принимая во внимание, что подножие Крепостного холма почти не подвергалось бомбежке, майор согласился на то, чтобы жильцы первого этажа оставались во время воздушной тревоги в своих квартирах.

Таким образом, Безимени и Аги могли из постели наблюдать, как двор наполняется угрюмыми сонными жильцами. Но кому же могло прийти в голову, что́ припрятано под кирпичом, скрытым неказистой тележкой, которую все обходили, на которой сидели, коротая тревожную ночь в разговорах!

Тележка становится похоронными дрогами

Безимени и его невеста так же, как в тот летний вечер, лежали в постели. Только в печных трубах уже завывал и ухал злой осенний ветер.

Козак и два его дружка нилашиста втолкнули в корчму несчастного Вейнбергера.

С улицы корчма была закрыта: спиртное продавалось теперь лишь по определенным дням. Гостей внутри не было. Впрочем, у стены на трех составленных вместе стульях храпел Вицишпан.

Дело в том, что ему поручили охранять пустую корчму, пока его приятели съездят на такси в Дом нилашистов и привезут оттуда Вейнбергера.

Вейнбергера привезли вот почему: уже в Доме нилашистов они выколотили из несчастного, что один его складской подвал набит текстильным товаром, ключ же от подвала он оставил на хранение своей бывшей прислуге. Просто накинуться на эту женщину и отобрать у нее ключ нилашистские палачи сочли неразумным. Гораздо проще привезти к ней Вейнбергера, чтобы он сам попросил у нее ключ.

Все это было уже проделано. И склад обследован. Сейчас они явились в корчму лишь затем, чтобы утолить жажду двумя большими бутылями вина, доверенными Вицишпану. Однако Вицишпан за время продолжительного ожидания выпил весь запас. Более того, налакавшись сам, угостил еще и Безимени с Аги.

Винный подвальчик корчмы был защищен от опустошения тяжелым замком на железном засове. Владелец же корчмы предоставил в распоряжение братьев нилашистов только две бутыли вина.

Поэтому для начала братья по партии пинками привели в чувство Вицишпана и затеяли жестокую свару.

Потом решили попытаться добыть спиртное в другой корчме, причем явиться туда не с голыми руками, а с рулоном канвы.

Вейнбергера, естественно, пришлось тащить с собой. На этот раз пешком, поскольку такси они отпустили.

Так и порешили. Но тут Вицишпан, желавший как-то загладить свою промашку с вином, вдруг воскликнул:

— Эй, ребятки! А ведь у этого подлеца Вейнбергера, я сам видел, столько драгоценностей было! Жена — чисто витрина ювелирного магазина, да и у самого чего только не было: и перстень большой, и часы с тяжелой золотой цепочкой…

— Но господа, клянусь жизнью, счастьем семьи моей! Все свои драгоценности я сдал! У меня ничего не осталось! Умоляю, поверьте мне! — скулил Вейнбергер.

— Скотина! — завопил Козак и резиновой дубинкой огрел Вейнбергера по жирному затылку. Другой нилашист тотчас вытянул жертву кнутом по спине.

Вейнбергер испустил звериный рев и разразился ужасными воплями и стонами.

— Заткни ему глотку! — приказал Козак Вицишпану.

Тот уже запихивал свой грязный платок в рот Вейнбергеру, добавив ему для порядка две увесистые затрещины.

— Не хочешь признаваться, подлец? Зачем тогда тебе и рот разевать? Сделай знак, если надумаешь высказаться!

И на несчастного галантерейщика обрушился град ударов. Наконец истерзанный Вейнбергер поднял руку, показывая, что хочет говорить.

— Ну! Где драгоценности? Где деньги? — Тяжело дыша, Козак плюнул Вейнбергеру прямо в его окровавленную физиономию.

— Если только не… — успел простонать Вейнбергер и, потеряв сознание, рухнул на пол.

Его пинали ногами. Сбрызнув водой, привели в чувство. Тогда Козак наклонился к нему и остроумно предложил:

— Ну, ну? Пропой мне, иуда, на ушко, если попросту говорить не можешь!

— Может быть, жена моя… — простонал Вейнбергер.

— Ясно! — взревел Вицишпан. — Ключ от склада отдали прислуге, ей же, верно, и драгоценности передали!

— Нет, нет, нет! Не ей… Скорее… — прохрипел слабеющим голосом Вейнбергер.

— Да говори же, пес проклятый!.. А, чтоб тебя! — тряс его стараясь вернуть к жизни, Козак.

Но смертельно измученный, нещадно избитый, и раньше-то страдавший почками Вейнбергер вдруг сильно дернулся и вытянулся на полу. Его спас разрыв сердца.

Однако смерть, явившаяся перед братьями в столь кошмарном обличье, особенного испуга у них не вызвала.

— Этого ты здорово отделал! Капут ему! — Вицишпан попинал ногой трясущийся живот Вейнбергера.

— А ты?

— И я тоже! Ну и что? Один христопродавец сдох, только и делов!

И славные братья по духу покончили таким образом с темой об убийстве.

— Но куда ты переправишь отсюда эту падаль? Ведь с центнер будет, — перешел Козак к практической стороне сокрытия следов человекоубийства. — Потому как надо его убрать отсюда, и сейчас же!

— Попросим тележку у Янчи, — предложил Вицишпан.

— Щекотливое дельце! — рассудил третий нилашист. — Как по-вашему?

— Станет этот тронутый разбираться, кого мы на его тележке увозим! — отмахнулся Козак. — Хорошо еще, что у Вицишпана есть ключ от подъезда. Иди же, скажи Янчи, что забираешь его тележку. Ведь хуже будет, если он проснется, услышав шум, и выскочит поглядеть. А я покуда выволоку эту падаль за дверь. Завернем его в ковер, а потом привезем ковер обратно.

— Но куда мы его повезем-то?

— К Дунаю.

— Далеко больно! Да и остановить могут, ночь все-таки.

— Остановить? Кто? Полицейский?.. Да брось ты! Это нас-то?

Разговор этот происходил уже в дверях корчмы.

Тем временем Вицишпан стучался к Безимени:

— Я тележку твою возьму! А ты лежи себе, чего тебе на холод вылезать!

— Черт бы вас побрал! И ночью покоя не дают, — сердито огрызнулся из постели Безимени, а в его затуманенном сном сознании возникли картины ужасов, творимых по соседству. И он зашептал Аги: — Слушай, а может, эти заподозрили что-то?

— Вот еще! — шепнула горничная. — Тогда бы они не тележку просили, а под нею рыть стали. — Безимени успокоился.

Вот так знаменитая его тележка стала катафалком, вернее, похоронными дрогами Вейнбергера, торговца модным товаром.

Тележка покидает свое место и тоже перебирается ближе к западу

Как показывает этот случай, лихие зеленорубашечники, убивая и грабя, проявляли поначалу некоторую неопытность. Позднее они делали это все с большей уверенностью. И с легким сердцем, а также с возрастающим профессиональным мастерством открывали одну за другой человеческие бойни.

И прибегать к помощи тележки им больше не требовалось.

Лишь однажды, несколько недель спустя, население улицы заставило тележку основательно потрудиться.

До тех пор американские и английские тяжелые бомбардировщики не удостаивали посещением улицу Пантлика. Тем больший размах приняла их деятельность позднее.

Огромный доходный дом, что возвышался налево от дома номер девять, тяжелая бомба сровняла с землей. Угловой дом номер три потерял половину своих этажей, словно гигантским ножом его рассекли надвое.

Напротив дома номер девять, немного правее, тяжелая бомба угодила в мостовую, завалив внутрь фасад противоположного здания и прорвав большую водопроводную трубу; огромная воронка быстро заполнилась чистейшей водой, а вскоре из нее заструился вниз, к основанию Крепостного холма, узенький ручеек.

К этому времени выпал первый снег. Уличное озерко покрылось тонкой корочкой льда. Затем лед окреп настолько, что мальчишки со всей улицы в перерывах между бомбежками устроили там каток. А положение было уже таково, что из-за воздушных тревог будапештцы больше времени проводили в убежищах, чем снаружи.

В самом деле, державы оси напоминали теперь сильно поношенное платье, на котором больше заплат, чем изначального материала.

Урон, причиненный окрест бомбежками, заставил майора распорядиться о засыпке всех дверей и окон, выходящих на улицу… Выполнение этого приказа, направленного на обеспечение безопасности жильцов, возлагалось на самих жильцов.

Некоторое время тележка стояла в центре внимания.

Впрочем, что значит — стояла? В течение нескольких дней она ни минуты не стояла на месте. Все жильцы дома, в том числе и благородные дамы, согревая руки дыханием, притопывая ногами от холода, нагружали ее кирпичом, который выбирали из разрушенных домов и передавали по цепочке, или промерзшей землей, которую приходилось долбить заступами. Но конечно, работы велись лишь в редкие промежутки между налетами.

Радио все еще завывало на немецком языке. В уши лезли слова, взятые как будто из словаря умалишенных: «аист», «гвоздика», «шпинат» и прочая белиберда… Призывы к разуму, выдержке, мужеству, вере доносились по радиоволнам лишь до тех, у кого хватало еще храбрости ловить русские, английские, американские передачи.

Прочие же радиоголоса вещали об одних лишь ужасах, звучавших анекдотически, или изощрялись в поистине ужасных анекдотах. Наши тогдашние великие политики доверяли эфиру такие сообщения, что иначе как чистейшим безумием это и не назовешь.

Анекдот из анекдотов, однако, принадлежал самому регенту[17], главе правительства, который не по радиоканалам противника, а по своей, внутренней, сети объявил, что он прекращает военные действия! Что ж, сообщение попало в хорошие руки! В руки друзей!

Но да ограничится наша история событиями, происходившими вокруг тележки с левым уклоном!

Упорную и тяжкую работу по оборонному строительству на улице Пантлика приходилось выполнять всем. Кроме тех, кто любил употреблять по отношению к себе выражение: «Мы — бескорыстные строители здания нации!» Да, ни один нилашист не участвовал в этой работе!

Еще бы! Власть действительно сама далась в руки их главарю — «вождю нации» Ференцу Салаши. Они, нилашисты, стали господами положения. И теперь лишь очень редко удостаивали посещением такие захудалые уголки, как бывший их клуб на улице Пантлика. А если и удостаивали, то держались эдакими элегантными маркграфами, вооруженными до зубов, с непременными ручными гранатами за поясом, да еще с наивысшей по тем временам привилегией — правом всегда и везде упиваться до одурения. Оно и правильно! Можно ли было им видеть, чувствовать, знать, что́ происходит вокруг и что́ еще готовится!

Итак, дом номер девять по улице Пантлика — вернее, весь его первый этаж, кроме подъезда, — был засыпан, заколочен, превратен в бастион.

Исчезла дверь Безимени, исчезло окно учителя музыки вместе с вывеской. Кому пришло бы сейчас в голову перетягивать мебель или учиться музыке? Исчезли окна дворницкой, двери и окна «Питейного дома», как и физиономия задорной молодушки.

Попасть в «Молодушку» можно было теперь лишь со двора, пройдя через парадный подъезд.

Впрочем, скорее мир перевернулся бы вверх тормашками, чем обитатели Пешта и даже Буды отказались бы от присущего им юмора.

В корчме даже в эти дни жизнь не прекращалась. Более того, в законопаченной «Молодушке» не только по ночам, но иной раз и среди бела дня стоял пьяный гул.

Однако обслуживал теперь посетителей сам грубиян корчмарь, а помогал ему придурок Муки. Хозяйка и ее прелестная дочь Илонка укатили в провинцию, подальше на Запад. Милые женские голоса уже не вплетались в свирепый гул мужского бражничанья.

Вошедшая в моду массовая эвакуация, бегство на Запад, захватила как будто и нашу тележку: она не вернулась на свое насиженное место во дворе.

Придя после окончания общественных работ домой и собравшись уже было втащить тележку с улицы в подъезд, Безимени, у которого от усталости подгибались колени и отказывались повиноваться мускулы, вдруг изменил свое намерение.

Ну кто позарится теперь на тележку, если он оставит ее прямо на улице, за углом, возле груды наваленного кирпича? За целый день редко-редко пройдет кто-нибудь по улице Пантлика, где путь преграждало образовавшееся из лопнувшей водопроводной трубы озеро и многочисленные ручейки, истекающие из него.

Ведь с тех пор, как вода замерзла, прохожий, отваживавшийся ступить на эту часть улицы Пантлика, скользил, словно по льдинам Северного полюса, ежеминутно подвергаясь опасности сломать себе руки-ноги или свернуть шею.

Так тележка с левым уклоном вместо обжитого лона двора, гулким эхом откликавшегося на все события, оказалась на улице, в холодном и бескрайнем одиночестве.

Тележка замораживается, как скоропортящийся продукт

К тому времени советские части уже со всех сторон заперли Будапешт. Это был рождественский подарок и надежда для отчаявшихся душ. Но увы, для безумцев, как и для злодеев, готовых на все, даже это не стало достаточным устрашением! Света, газа, водопровода более не существовало.

Впрочем, водопровод действовал дольше всего. Здесь, у подножия Крепостного холма, в подвалах, убежищах и даже на первых этажах из водопроводных кранов еще долго бежала вода. А там, где ее уже не было? Оттуда люди целыми караванами шли к местам, богатым водой: к садовым колодцам, к озерам, подобным озерку на улице Пантлика.

Во льду сделали прорубь. Установив очередь вдоль веревки или телефонного провода, грязные, голодные, измученные, опустившиеся обитатели будайских убежищ запасались здесь водой для готовки и питья.

Ибо о более или менее регулярном поддержании чистоты покуда могли еще думать лишь в таких домах-счастливчиках, как дом номер девять по улице Пантлика.

Артистка Вера Амурски умудрялась даже принимать ежедневно ванну. Как? В перерывах между бомбежками она подымалась в мастерскую Безимени. Там для нее грели на печурке воду и выливали в ванну. Кран в ванной уже отказал, и воду приносили из убежища или со двора, из крана, находившегося рядом с квартирой Безимени.

Но это возможно было лишь во время налета.

Когда же налет прекращался, во дворе выстраивалась очередь с чайниками и бутылями — люди приходили из соседних домов, уже не имевших воды.

Подъезд давно не запирался. Взрывная волна от бомбы, упавшей на улице, сорвала одну створку парадной двери и высадила в доме все стекла.

Она же прикончила двух седоков эсэсовского мотоцикла, когда он, буксуя, с трудом поднимался по обледенелой улице. Эсэсовцы лежали на краю пустыря рядом с десятком изуродованных лошадиных трупов — бомба угодила в середину расположившегося табором обоза.

Только на рассвете да под вечер люди выбирались из-под земли.

Тележка, стоявшая у стены дома под прикрытием длинного балкона угловой квартиры, служила водоносам подставкой для ведер и чайника.

Естественно, что вскоре тележку плотно укрыли наледи от стекавшей и замерзавшей вокруг воды, колеса накрепко пристыли к земле. Примерзла к днищу тележки и пачка листовок. Можно было разобрать несколько строк, содержавших доброжелательные предупреждения командования Советской Армии, а также призыв действовать, обращенный к ее сторонникам:

«Венгры!

Ваши палачи дошли до того, что, попирая международное соглашение, расстреляли наших парламентеров.

Это могло бы дать нам право уничтожить поголовно все мужское население города и полностью разрушить вашу столицу.

Но мы хотим спасти вас и потому призываем: гоните прочь ваших палачей!..»

Все это прекрасно, и, вероятно, в других районах столицы могли быть и были зачатки Сопротивления! Но здесь? Здесь, где даже шепот прямо в ухо тотчас достигает слуха врагов и распоясавшихся их приспешников, где из трех человек один непременно наушничает?! Лишь безмолвное терпение да милосердный бог могли помочь здесь выстоять…

Опасность, буквально вгрызающаяся в тело тележки

Следующий период в жизни тележки ознаменовался временно полным одиночеством.

Огромный доходный дом, стоявший по соседству, после некоторого колебания — в буквальном смысле этого слова, ибо он именно закачался весь, снизу доверху, когда в него угодила бомба, — рухнул. И окончательно перегородил улицу, образовав завал вровень с крышей приземистого домишка напротив.

Таким образом, водоносы могли подойти теперь к уличному озеру только с противоположной его стороны.

Больше некому было останавливаться по пути возле тележки. Кому бы пришло в голову лезть прямо через завал?

Но вот однажды вечером появился в доме Андорфи, учитель музыки.

Он появился в мундире лейтенанта, ибо получил повышение в чине. И стал сам командиром своей батареи. Вот только орудия его остались на линии огня. И спас он лишь своих людей. И четырех лошадей. Это были упитанные, сильные артиллерийские лошади.

Майор, комендант дома и даже квартала, по всей форме принял рапорт Андорфи.

Хитрец майор в убежище ходил в мундире, но поверх него надевал уже штатскую шубу до пят и высокую пастушью шапку.

Он принял к сведению, что Андорфи предоставил самому себе официальный служебный отпуск с линии фронта на несколько дней, однако намерен вскоре, набрав солдат, снова бросить свой отряд в бой.

Место, предназначенное Андорфи в убежище, было сохранено для него. Вернее, оно было занято его сестрами. И находилось по воле случая в той же части убежища, где устроились и майор с артисткой, а также Безимени и его Аги, горничная артистки.

Итак, Андорфи, как романтический герой, поведал сестрам равно как и артистке с майором, свои фронтовые переживания! А именно — как он уступил с превеликой радостью первому же натиску превосходящих сил красных.

Под командой Андорфи находилось пятеро солдат. Все — истинные венгры, молодцы хоть куда. Они тоже кое-как разместились в убежище. Но где устроить бедных четырех лошадей? Нельзя же было втащить их во двор!

Во дворе дома кран все еще действовал, хотя и накапывал в час по чайной ложке. Вокруг него неизменно толпился народ, то и дело возникала давка, и уже ни дня не проходило без какой-нибудь потасовки. Лагерь водоносов рос пропорционально уменьшению количества воды.

В конце концов артиллеристам не осталось иного выбора, как привязать своих четырех лошадей к четырем колесам тележки, стоявшей у дома, на углу. Там по крайней мере сверху их кое-как защищал балкон, а сбоку — завал.

Однако Андорфи и его людям приходилось иногда исчезать на два-три дня — якобы на фронт, по долгу службы. Полем боя при этом служило им убежище другого доходного дома, где Андорфи так же официально явился к начальству, испросив у коменданта разрешение временно обосноваться у них. Дабы время от времени удаляться оттуда на линию огня, то есть в дом номер девять по улице Пантлика.

Так-то оно так, но не могли же артиллеристы таскать за собой взад и вперед бедных своих лошадок!

Малая толика фуража, что прихватили они с собой, скоро кончилась. То немногое, что перепадало лошадям из убежища — картофельные очистки, помои, отбросы, — переставало поступать, как только артиллеристы покидали дом. У каждого хватало своих бед и забот, чтобы заботиться еще и о четвероногих тварях божиих.

Так что тележке, если бы ее, паче чаяния, сотворили подобной живым существам, было бы отчего прийти в ужас: ей грозила чудовищная опасность!

Сперва лошади начали слизывать лед с нее, затем, добравшись до досок, стали грызть дерево.

Бедняги все грызли его и грызли, покуда наконец каждая не выгрызла со своей стороны лунку. Они грызли бы и дальше, до самой середины, до полного уничтожения тележки, если бы не оказалась она обита железными полосами. Лошади попытались было грызть и железо, но зубы им пронзало болью, и они оставили это занятие.

В конце концов милосердная советская бомба освободила бедных животных от мучений.

Все четыре погибли мгновенно.

Так тележка была спасена от их зубов.

Сложности общественного снабжения во время осады

Дом номер девять был обеспечен продовольствием, можно сказать, великолепно. Во всех углах убежища высились целые горы запасов: там были мука, сахар, кофе, консервированное жареное мясо и уложенные в плетенки яйца. Корчма, находившаяся в том же доме, еще долго снабжала жильцов спиртными напитками. В сыром, грязном, исполненном ужасов мире убежищ алкоголь был поистине жизненным эликсиром для души и тела. Наконец, подвалы и двор дома, имевшего и раньше печное отопление, были забиты дровами. Несколько железных печурок в убежище давали жильцам тепло и возможность готовить горячую пищу.

Поначалу в убежище дома номер девять по улице Пантлика имели место даже «хождения в гости» и легкие кутежи.

Но вскоре продовольствие и напитки остались лишь у наиболее богатых и запасливых семейств.

И конечно, в первую очередь у артистки Веры Амурски.

Однако она вела себя поистине гуманно. У ее соседок по убежищу, сестер Андорфи, почти совсем не было запасов. И жили они только щедротами артистки, так же как и ее собственные две родственницы. Иначе всем им пришлось бы умереть голодной смертью.

Но на великолепной, американского образца керосиновой печурке, принадлежавшей артистке, постоянно сменяли одна другую булькающие кастрюльки, шипящие сковороды. И всегда находилось довольно остатков жареного-пареного для бедствующих.

К сожалению, и здесь произошло то же, что с водой.

Чем скорее опустошались продовольственные запасы жильцов, тем быстрее росло число местных — в этом доме, в этом квартале живущих, — а потом и вовсе чужих людей, впавших в полную нищету.

Вслед за солдатами Андорфи в доме пришлось разместить рабочую роту христианского вероисповедания. Выглядели они устрашающе. Они приходили в убежище обогреться и, если повезет, подкрепиться. Места для них здесь не хватало, и они занимали полуподвал и даже квартиры первого и второго этажей. В соседнем доме жили два врача. Установленный у них пункт первой помощи Красного Креста уже не справлялся с наплывом раненых и больных. И те атаковали окрестные дома, главным образом не пострадавшие еще от бомб, например счастливый дом номер девять.

В довершение всего на улице обосновались эсэсовские, артиллерийские и различные технические подразделения. Для них полагалось в два счета освобождать облюбованные ими части убежищ. До жильцов уже никому не было дела.

Когда же стало казаться, что каждый уголок дома набит до невозможности, до невероятности, до удушья, до отказа потребовалось немедленно и неукоснительно разместить в оставшихся невредимыми домах этой улицы крупный немецкий госпиталь для летчиков.

Но что же из всего этого кавардака перепало на долю главного героя нашей истории — тележки с левым уклоном?

Тележка в роли бойни

Четыре трупа лошадушек, как окрестили во время осады бедных, запряженных в войну животных, лежали после взрыва бомбы вокруг тележки, еще не остыв.

Смеркалось. Напуганные жильцы вылезли из домов, чтобы проветриться и немного размять ноги.

Среди артиллеристов Андорфи был деревенский скотобоец. Сговорившись с приятелями и вооружившись большим кухонным ножом и топором, которым рубили дрова, он подступился к лошадиному трупу. И вырезал самые благородные части — печенку и почки.

Для разделки туши тележка подошла как нельзя лучше.

Его примеру последовали жильцы, сновавшие вокруг, и солдаты из рабочей роты — все они, кто с ножом, кто с топором, накинулись на тушу.

Тележка продолжала служить разделочным столом. Вокруг нее поднялась несусветная суета и толчея.

В ту ночь, просачиваясь из убежищ, по улице неслись аппетитные запахи бульона, жаркого, котлет из конины.

Те, кто поначалу крутил носом, уверяя, что скорей умрет с голоду, чем возьмет в рот хоть кусочек конины, наелись теперь до отвала, признав, что, если не обращать внимания на мелочи, лошадушкино мясо — превосходный питательный продукт.

Артистка Вера Амурски тоже сперва заявила категорически, что даже печку свою не позволит осквернить стряпней из конины. Но потом, все-таки вняв мольбам, не только выдержала запах, но даже попробовала в конце концов лошадиного жаркого и нашла его вполне съедобным.

Одна лишь тележка испытывала некоторые неприятности от того, что лошадиное мясо превратилось в весьма ходкий продукт общественного питания, ибо поверх земли и битого кирпича, поверх ледяного покрова прибавилось на ней еще и кровавое месиво, оставшееся от разделанных лошадиных туш.

Теперь каждый, взглянув на тележку, всем существом ощутил бы отвращение и брезгливость. Впрочем, чувство отвращения и брезгливости было вполне уместно и своевременно также и в других точках земного шара. Это был, так сказать, крик моды в человеческом обществе вообще.

Очень даже объяснимое самоубийство

Теперь уже и в самом деле нетрудно понять, что вид грязной, обледеневшей и окровавленной тележки способен был отпугнуть кого угодно.

Но тогда каждую ночь, словно огромные фантастические бабочки, опускались с неба немецкие парашюты, которые доставляли в осажденные районы Буды боеприпасы и продовольствие.

И вот как-то ночью один такой цилиндрический ящик с боеприпасами на красном парашюте опустился непосредственно возле тележки.

Немного погодя на гору обломков, перегородившую улицу, лег еще и белый парашют.

На белых парашютах в осажденные районы доставляли — также в жестяных ящиках — перевязочные материалы, спирт, шоколад и консервы.

Эсэсовская часть, разместившаяся в доме номер девять по улице Пантлика, обнаружила в ту ночь в подвале корчмы замурованный кирпичом тайник, где корчмарь припрятал в больших количествах спиртное. Причем это был первоклассный ром, коньяк и ликеры.

Служба в эсэсовских частях к этому времени состояла в том, что каждый эсэсовец четыре часа отдыхал, а следующие четыре часа бодрствовал у пулемета.

В таком состоянии полного душевного и физического истощения спирт — лекарство и благословение.

Немцы, обнаружив эти солидные запасы, набросились на них и разом выпили все. Это не осталось без последствий. Они орали, пели, стреляли, изрядно потревожив спокойствие жильцов дома. Однако службу свою, впитавшуюся в плоть и кровь этих служак, несли исправно, с точностью часового механизма.

Когда занялась заря, один очень молодой и очень пьяный эсэсовец выскочил из-за стола, чтобы сменить товарища у пулемета; пост находился в конце длинной улицы Пантлика.

Он вышел из подъезда и первым делом заметил на груде обломков белый парашют. Потом увидел и красный, возле тележки.

У него еще оставалось немного времени до начала дежурства, чтобы обследовать содержимое ящика, доставленного белым парашютом. Он бросился к груде обломков и, скользя и спотыкаясь, стал карабкаться вверх.

Ему удалось вскрыть ящик, и он прежде всего вытащил алюминиевую флягу, ибо знал, что в ней спирт.

Фляга была уже у него в руке, и он прикидывал про себя успеет ли вернуться и позвать товарищей.

Но в рассветной тишине вверх по улице Пантлика шагал еще один немец. Причем был это не кто иной, как командир эсэсовцев, решивший собственной персоной проверить посты.

— Эй, Ганс! — крикнул он молодому эсэсовцу. — Ты что там делаешь? Так-та-ак!

Тут Ганс, форменным образом приготовившийся к смерти скатился с развалин и, встав перед командиром во фрунт, отчеканил:

— Честь имею доложить! Спешу на пост. Хайль Гитлер! — И он вскинул руку.

Командир медленно вытащил пистолет и без всякого гнева проговорил:

— Спирт выкрал из ящика? А на другой ящик, с боеприпасами, ноль внимания? Не налакался еще?

Ганс, стоя навытяжку и слегка покачиваясь от опьянения, глубоко дышал, отчетливо сознавая, что дышит в последний раз — сейчас командир его пристрелит.

Но офицер с непонятно отрешенным видом уставился куда-то вдаль. Потом, будто только сейчас заметив молодого эсэсовца, слегка вздрогнул и неожиданно сказал:

— Дай-ка сюда флягу и ступай к своим. Эту линию обороны мы оставляем. Попробуем удержать следующую улицу, повыше… очевидно с тем же успехом. Можешь идти! Хайль Гитлер! Ганс, совсем еще мальчик, в счастливом охмелении отдал честь и ринулся к своим товарищам.

Тогда эсэсовский офицер, открутив пробку у фляги, хлебнул чистого, крепчайшего спирта. И содрогнулся с гримасой отвращения. Потом выражение лица его необыкновенно смягчилось. Он зашагал к тележке, стоявшей на углу.

Предутренний ветерок подхватил тонкий и легкий ярко-красный шелк парашюта и набросил его на обезображенную грязью и кровью тележку.

Эсэсовский офицер сел на нее. Поставил флягу перед собой и задумался.

Внезапно черты его исказились отвращением и ужасом. Быть может, в его памяти возникли пережитые кошмары? Пронеслись тени окровавленных, хрипящих жертв его?

И вдруг, словно по команде, он выхватил свой пистолет и, приставив дуло к виску, выстрелил.

Офицер соскользнул с тележки, его окровавленная голова упала прямо в слякоть, возле колеса с левым уклоном. Алое полотнище парашюта то укрывало его, то вновь открывало по капризу ветра.

Отряд охотников за головами

В мертвой рассветной тишине эсэсовская часть перебралась улицей выше.

Первую гремучую очередь, эхом прокатившуюся по склону Крепостного холма, выпустил из своего пулемета именно Ганс, словно в ознаменование собственного спасения.

В самом низу улицы Пантлика грохот выстрелов заставил встрепенуться двух мужчин престранного вида.

Один из них — с длинной бородой и в темных очках — был еврей, скрывавшийся от облав. Товарищ его был коммунист-рабочий, который его прятал.

Но, увы, как раз в ту ночь случайный пушечный снаряд снес одноэтажный домишко, в подвале которого они нашли себе пристанище. Теперь подвал был непригоден для жилья. Что же будет с его обитателями?

Запасясь надежными документами, они отправились искать себе другое убежище.

С нижнего конца улицы Пантлика, где, застигнутые канонадой, они стояли, прижавшись к стене, в глаза им бросилось прежде всего ярко-красное полотнище парашюта, трепыхавшееся возле тележки.

— Эх, а я-то было решил, что там, наверху, уже укрепили красный флаг. Но это всего-навсего парашют, видишь? — обратился к товарищу рабочий.

— Теперь уж недолго ждать! — отозвался тот.

— Стой! А, ч-черт… Засекли! Останемся здесь!.. Не беги! Не прячься!

Дело в том, что из-за поворота извилистой улицы Пантлика, лестницей подымавшейся к Крепости, неожиданно показался вооруженный отряд.

Вид у этого отряда был весьма странный. Впереди шагали пять-шесть старых полицейских с длинными противотанковыми ружьями на плече. За ними следовали гуськом несколько штатских в обыкновенных зимних пальто, но перетянутых военными ремнями, с гранатами на поясе. Строй замыкали вооруженные солдаты в обычной форме венгерской армии.

Нилашистскую форму их вожака прикрывало кожаное пальто. Через плечо у него висел автомат.

Позади отряда также шествовал нилашист, и тоже с автоматом.

Первый нилашист был сам Козак, гордость улицы Пантлика, великий ее сын!

Все поведение его было до предела начальственным. Только автомат свой он несколько беспомощно передвигал туда-сюда на патриотической груди. Как будто опасное оружие его нервировало.

Причина была в том, что какой-то знаток накануне утром разъяснил ему, что во влажном и холодном зимнем воздухе автомат частенько заедает. И нужно при любых обстоятельствах ежедневно давать из него хотя бы одну очередь, в противном случае автомат может ранить своего же хозяина и даже убить разорвавшись в руках.

Так-то оно так! Козак выпустил бы очередь с превеликим удовольствием, из одного лишь героического усердия, но его удерживала мысль: а вдруг автомат уже заело и его, Козака прихлопнет во время испытания…

Однако же что понадобилось здесь Козаку и его отряду?

Козак вышел на охоту за людьми.

Под свою предпоследнюю резиденцию нилашистское командование захватило казармы Радецкого, расположенные вдоль Дуная. Оттуда оно рассылало во все стороны еще подвластной им, но уже предельно сузившейся территории своих прихвостней, самых проверенных своих палачей, дабы согнать еще способный передвигаться человеческий материал в оборонительные отряды и швырнуть на линию огня.

Оказывают сопротивление? Уничтожать, расстреливать на месте! Беспощадно!..

Результатом нынешней ночной облавы, устроенной Козаком и его сподвижником, и был этот отряд.

Осведомленность охотников за головами в военных делах

Козак не случайно двинулся походом именно против родной своей улицы. Один оболваненный, запуганный обыватель, явившийся по собственному почину в казармы Радецкого, нашептал Козаку, что на улице Пантлика время от времени появляется учитель музыки, уже в чине лейтенанта, командира батареи, и набирает людей для отправки на фронт. Однако с некоторых пор лейтенант Андорфи скрывается в убежище в гражданском платье — он явно дезертир. Да и солдаты его, судя по всему, отлынивают от войны.

А ну-ка, Козак! Сейчас ты можешь с лихвой вернуть учителю музыки ту оплеуху, что он отвесил тебе, уходя в армию.

Нилашистское командование уже произвело Козака в чин капитана. Так что, даже если слух о том, будто учитель музыки скрывается, ложен, Козак, как старший по чину, заставит его поплясать!

Ого! А это еще что за два типа, затаившиеся на улице Пантлика в грязном зимнем рассвете?

— Стой! — приказал своему отряду Козак. Потом рявкнул тем двум: — Эй, вы там! Кто такие?

Рабочий, стреляный воробей, поднаторевший в области психологических наук, заторопился к палачам-нилашистам, изображая самый пылкий восторг и воодушевление.

— Ну, наконец-то! Хоть что-то узнаем! — воскликнул он и вскинул руку: — Выдержка!

— Выдержка! — взмахнул рукой и Козак; однако, вооруженный опытом всевозможных ошибок и разочарований — недавно он наскочил уже вот так на псевдонилашистов, — капитан-нилашист усвоил манеры следователя. Поэтому он смерил двух незнакомцев суровым взглядом: — Откуда идете?

— Мы работали на военном предприятии, брат! — ответил рабочий и, сунув руку в карман пиджака за документами, стал торопливо объяснять: — Вчера нам сказали, чтобы мы, значит, явились сегодня в казарму, она здесь где-то должна быть. Да, видно, заблудились…

Еврей в черных очках молчал и уже протянул свои документы. Козак вполглаза изучал их, но не выпускал из поля зрения и рабочего, который указывал рукой вверх по улице Пантлика.

В серой дымке раннего утра резко выделялся белый парашют на груде развалин — как символ сдачи, конца, крайней опасности. Точно так же вспархивавший то и дело над тележкой купол красного парашюта как бы являл собою ужас смерти от нежданной вражеской пули. Вряд ли рекомендовалось появляться вблизи от него.

— Что это там? — поинтересовался Козак. — Где они?

— Большевики-то? Так вы не знаете, брат? — спросил с вполне правомерным упреком в голосе рабочий. — Как ни говори, а боевому подразделению надлежит лучше знать положение на фронте!

— Уже досюда дошли? — испугался Козак.

— Нам сказали, что они вон там, за развалинами, и простреливают эту улицу насквозь.

— Тьфу, к черту все!

Козак ошалело отскочил к стене и приказал отряду:

— Назад! Кру-гом! Не высовывать носа! И вы к стене поближе держитесь! — приказал он рабочему и его товарищу. И тут же быстро объяснил им ситуацию: — Принимать бой нам нельзя! Мы не можем нарушить общий план боевых действий! Вы пойдете с нами!

— А не лучше ли взглянуть, брат, что там? — предложил рабочий. — Говорят, эти свиньи красные в гражданских не стреляют. А потом мы вас догоним и доложим, если удастся что приметить.

Козак тотчас напыжился.

— Ты молодец, брат! — произнес он. — Ступайте. А потом вот так, прямехонько, и пойдете за нами следом, все время вверх. И направо. Да здравствует Салаши! Борьба!

— Выдержка! Мужество! — вскинули ладони рабочий и его спутник.

Потом, когда Козак скрылся в переулке, подгоняя свой отрядец, они оба припали к стене, чтобы вдоволь нахохотаться над удачной проделкой и порадоваться, главное, своему спасению.

Они даже не подозревали, скольких человек, помимо себя, спасли на этой улице.

Время смены душ и расцветок

Труп эсэсовского офицера был обнаружен, правда, возле тележки, но все решили, что его настигла вражеская пуля или осколок.

Человеческий труп, если он не лежал кому-то поперек дороги, не вызывал уже в те дни особых переживаний.

У подъезда дома застыл труп солдата с окровавленным затылком. Солдата рабочей роты, умершего от ран в квартире Безимени, попросту отволокли под дерево в конце двора.

В двух квартирах первого этажа так и валялись два замерзших трупа до смерти замученных солдат рабочей роты — умерших не столько от ран, как от болезней.

Палачи-надсмотрщики с ужасающей и бессмысленной жестокостью каждую ночь гоняли этих бедных старых инвалидов копать окопы. Пока наконец не угнали вовсе с улицы Пантлика на другой какой-то участок.

Солдаты рабочих рот уже открыто обсуждали, как бы всем вместе перебежать к большевикам и при первом удобном случае отстать от своих частей.

Исчезли из дома и эсэсовцы. Персонал госпиталя для летчиков также переселился куда-то. Но скученность была прежней, ибо несчастные больные и зловонные, оставшиеся без перевязок раненые не могли перебраться в другое место.

Где уж они, русские части, почему медлят?.. Даже самые оголтелые германофилы предпочитали теперь, чтобы приход красных был позади — лишь бы выбраться подобру-поздорову из пекла войны.

Андорфи, одетый в гражданское платье, давно уже вдоль и поперек исходил весь район, принося вести о том, где и как близко придвинулась линия фронта. Но опасности и ужасы войны по-прежнему висели над улицей Пантлика. Грохотали пушки, взрывались мины. Стрекотали пулеметы и автоматы.

С утра до вечера выли русские самолеты. Бомбы так и сыпались, словно на учениях. Какая-либо противовоздушная оборона в кольце осады перестала существовать.

Дамы, которые еще несколько недель назад появлялись на людях только в зеленых чулках, зеленых косынках или зеленых шапочках и даже в зеленых туфельках — модный у нилашистов цвет, — сейчас, переменив один за другим разные другие, переходные, цвета, все с большим азартом стали обрамлять себя украшениями, решенными в красных тонах.

Контрапункт мази от обмораживания и кормовых бобов

В той части убежища, где расположились артистка и ее окружение, в последние дни стало так тесно, что лежать на постелях можно было уже не вдоль, а только поперек. Ходить же — лишь перепрыгивая через стонавших на полу раненых и больных. Воздух в убежище стал зловонным.

Вопрос свободного передвижения, вопрос пользования печурками, рукопашные вокруг уборных, бесконечные очереди и связанное с этим распределение дежурств по уборке — все это создавало бесчисленные ссоры.

Андорфи в поисках средств умерить муки голода изобрел лепешки из кормовых бобов на мази от обмораживания.

В одном из закутков дома немцы, уходя, оставили несколько мешков кормовых бобов и еще несколько мешков с банками мази от обмораживания.

Учитель музыки утверждал, что мазь эта — наичистейший жир высшего качества! И свиной, и любой другой жир имеет запах — правда, он пробуждает аппетит, но все равно запах есть запах. Тогда как мазь от обмораживания — самое чистое и полезное жировое вещество. Запаха не имеет совершенно, разве что какой-то потусторонний. Точно так же и кормовые бобы: из всех бобовых именно они содержат наибольшее количество сахара и витаминов.

Итак, учитель музыки слегка поджарил кормовые бобы, размолол их в кофемолке, затем подмешал чуточку муки и, влив воды, нажарил из этого месива разных пышек и лепешек на растопленной в сковородке мази.

Артистка Вера Амурски заявила, что стряпня учителя музыки это позор, жаловалась на невыносимый смрад, хоть нос зажимай! Она протестовала и проклинала все и вся.

Однако при первом опыте учителя музыки артистка не присутствовала — ее не было в это время в убежище, — а майора о своем отношении к затее Андорфи не предупредила.

Майор подошел к Андорфи, колдовавшему над печкой, и с любопытством спросил:

— Что это? Лепешки печешь?

— Да, новым способом. Попробуй!

Майор попробовал лепешку и нашел ее отменной.

Тут-то и застала их артистка.

Она устроила из-за этого ужасную сцену, целую баталию: ах так, майора не удовлетворяет ее кухня! Ходит по соседям объедки выпрашивает!

Майор не знал, как и оправдаться: о, да конечно, он сразу почуял в лепешках что-то подозрительное, но… вот так и так…

Горький, но невольный юмор ситуации сделал артистку всеобщим посмешищем. Она сцепилась из-за этого с громко смеявшимися сестрами Андорфи и обеими своими родственницами. Более того, ей предстояло вступить в борьбу со всем убежищем, потому что опыт учителя музыки приобрел не только поклонников, но и последователей.

А уж новое, куда более страшное событие взбесило артистку окончательно.

Комедия черной опасности

До сих пор дом номер девять по улице Пантлика сотрясали лишь взрывы бомб, упавших поблизости.

Но в тот день на дом-счастливчик упали, пропоров его сверху донизу, четыре бомбы, к счастью маленькие, сброшенные тройкой самолетов.

В убежище это произвело чудовищное впечатление.

Здешние жильцы мало-помалу уверовали в случайно дарованную им кем-то исключительную милость. Поэтому взрыв, потрясший дом до основания, породил в убежище безобразную, ужасающую панику.

Прежде всего от прямого попадания погас свет. И тут в кромешной тьме пламя, сажа и пепел из всех очагов взметнулись разом в тяжелый, и без того удушливый воздух. Кое-где раскалившиеся докрасна дымоходные трубы вылетели из стен, из печек, угрожая пожаром. Густо повалил дым.

Крики, детский плач, пронзительный визг, истерические вопли и мольбы о помощи довели всех до полного отчаяния. Однако ничего более опасного не последовало.

Когда вспыхнул свет первых коптилок, свечек, ламп, уже можно было установить, что, не считая испуга, ничего страшного не случилось. Более того, из одной крайности всех бросило в другую.

Даже умеренное освещение позволяло увидеть, что густой дым, пыль и сажа превратили обитателей убежища в чертей, негров.

Из разных углов раздались взрывы смеха. В конце концов те, у кого нервы оказались покрепче, по собственной инициативе принялись энергично наводить порядок. Насколько было возможно, поправили очаги, проветрили помещение.

А тут как раз кончился и воздушный налет.

Обитатели убежища высыпали наружу.

И на свежем воздухе, в закатном свете дня черные от сажи и копоти люди, только что бывшие на волосок от гибели, сразу ожили, развеселились, воспрянули духом.

Снегом, водой, даже той самой мазью и песком принялись они счищать с себя липкую, неотвязную сажу. Кое-кто протряхивал одежду. А те, кому было невтерпеж, попутно искали вшей.

Над тележкой нависает смертельная опасность

День за днем, едва приближалась обычная пауза в бомбежках, Андорфи исчезал из дому, чтобы вести наблюдения.

Сегодня благодаря этому он избежал участи своих соседей по убежищу, превратившихся в трубочистов. Отнюдь не сияя белизной, обросший бородой, он все же сохранил человеческий облик по сравнению с остальными жильцами.

Вдоволь повеселившись над «копченым горе-фронтом», Андорфи выложил великую новость:

— Я слышал, что на третьей отсюда улице жильцы уже вступили в контакт с красными солдатами. Больше того, русские уже знают, что на улице Пантлика тоже нет врага. Но они хотят сперва как следует прочесать освобожденный участок, чтобы по ним не ударили с фланга. А уж тогда спокойно вступят сюда. Теперь жаль каждой капли крови.

Андорфи поведал свои новости собравшимся во дворе и перед домом жильцам, как вдруг из убежища появилась Вера Амурски, пожелавшая также услышать его рассказ.

Однако сообщение Андорфи лишь прибавило пылу истерическим стенаниям артистки.

— Я больше не выдержу! Пойми! — вскричала она, обращаясь к майору. — Если вы не поможете мне принять ванну, я сама устрою себе купание!

— Но где же ты хочешь принимать ванну, душа моя? — отозвался майор. — Квартира Безимени и для сортира не подходит — ужас, в каком состоянии оставила ее рабочая рота! Да и где взять воды на целую ванну? И дров, чтобы нагреть ее?

Дрова, принадлежавшие адвокату, все окрестные заборы, все древесные обломки, собранные на месте рухнувшего дома, — все это давно поглотили уже печки самих жильцов, госпиталя, немцев, рабочей роты. Да и воду — вернее, грязную жижу — приходилось нацеживать из уличной лужи да двух дальних колодцев, отстояв предварительно длинную очередь, то и дело вступающую в рукопашную.

Однако артистка не отступала.

— Уборку в мастерской обивщика мебели я беру на себя вместе с Аги. А вы с Янчи только воды достаньте. Хоть на полванны. Иначе, клянусь, я сойду с ума!

Безимени стоял у майора за спиной. Он сказал:

— Кадка-то цела, господин майор. Поставим ее на тележку мою и, пожалуй, за одну ездку привезем воды как раз на полванны.

— Янчи, вы душка, золото! — заверещала артистка.

И началась битва — битва за одну-единственную ванну. Волшебная улыбка артистки по-прежнему — имела здесь над всеми деспотическую власть.

Майор и Безимени, оттолкнув в сторону труп эсэсовского офицера и топориком освободив ото льда и смерзшейся грязи колеса тележки, водрузили на нее кадку и покатили к остаткам уличного озера. Количества грязной жижи, добытой ими из-под льда, оказалось недостаточно, и они пополнили ее жидкой грязью из колодца. Но в это месиво они набросали такое количество чистого льда и снега, что кадка наполнилась даже с верхом. За это время Аги и артистка с помощью лопат более или менее очистили невообразимо замусоренное жилище обивщика. Песком и снегом отскребли кое-как и ванну, так что ею уже можно было пользоваться. Оставался нерешенным лишь вопрос с дровами.

Между тем был уже поздний вечер. Они, все четверо, стояли во дворе, вокруг тележки.

— Откуда добыть дров? Или что пустить на дрова? — почесал вшивую бородку майор.

Безимени, почесывая вшивую голову, поглядел на тележку.

— Может, ее? Все равно уж на ладан дышит!

Над тележкой нависла смертельная опасность. Хозяин сам — в пылу служения артистке — осудил ее на смерть.

Топорик для скалывания льда висел на плече обивщика.

Тележка не взвизгнула: «О вы, неблагодарные! Убийцы! Так вот награда за безотказную мою службу — я гожусь еще в дело, а вы меня убиваете!..» Она покорно ждала своего конца.

Но тут майор сказал вдруг:

— Это дуб. Он только обугливается, но не горит. А сейчас еще весь водой пропитался. К тому же за то время, пока мы будем рубить тележку, можно стащить где-нибудь балку или доску.

Так и сделали. Артистка благополучно вымылась.

А тележка не только осталась цела, но и вернулась на исконное свое место — во двор дома номер девять по улице Пантлика.

Обстоятельства и мотивы популярности

Дому номер девять по улице Пантлика повезло еще раз в самый момент освобождения, ибо его избрало под штаб-квартиру советское командование, причем довольно высокого ранга.

Причиною послужило, без сомнения, то, что здание сравнительно мало пострадало.

События развивались стремительно.

Несколько дней спустя пала и Крепость.

И тут же среди развалин закипела работа: все перестраивалось либо строилось заново.

Место коменданта дома, майора, заняла именуемая теперь доверенным лицом дома старшая из сестер Андорфи. Впрочем, в первый же день выяснилось, что она вовсе не родня учителю музыки, зовут ее Магда Вермеш и что младшая сестра тоже не сестра, а всего лишь подруга старшей. А другие две беженки — родственницы Веры Амурски — оказались дальними родственницами домовладельца.

Люди быстро организовались, и закипела жаркая работа по приведению в порядок домов, улиц. Нужно было вызволить из руин, убрать бесчисленное множество трупов — и людей и лошадей. За этим встала задача наладить жизнь в квартирах, находившихся в ужасающем состоянии, и одновременно пусть с невероятным трудом, но обеспечить насущнейшие нужды людей — дать им кусок хлеба, воду, освещение.

В этом первом и самом тяжком сражении за жизнь нашей тележке с левым уклоном выпала грандиозная роль.

Тележка была нарасхват, ее популярность не знала границ.

Безимени и майор, в числе первых попавшие на общественные работы, трудились в совсем незнакомом месте, Аги уехала в деревню к родным.

У тележки не было больше хозяина. Она стала общим достоянием жильцов. Вопрос о пользовании ею обсуждался на специальных собраниях, ради этого была даже создана особая комиссия под председательством доверенного лица дома.

Если в прежние времена тележка наша была предметом вражды, недоброжелательства, интриг, то теперь сколько ревностной заботливости вызывала она у жильцов, какую жажду обладания вселяла в их души!

Необыкновенная жизнь требует столь же необычайного завершения. Так и тележка в самом расцвете славы удостоилась совершенно особенного конца.

Апофеоз тележки

В то время, когда в доме не было уже ни газа, ни электричества, артистке Вере Амурски неоценимую службу сослужила ее американская печурка, стоявшая в убежище и топившаяся керосином.

Беда была только в том, что горючее вышло, а где раздобыть его, никто не знал.

И вдруг — счастливая случайность: какой-то солдат приволок две большие канистры с керосином и поставил их на стоявшую в самом углу двора тележку. А сам исчез.

Но, увы, одна канистра в днище слегка протекала. Когда же солдат с размаху плюхнул ее на тележку, пробоина стала еще больше и керосин полился широкой струей.

Солдат этого не заметил.

Поздно вечером артистка вышла на балкон, чтобы подышать немного сладким и прохладным весенним воздухом. И выкурить сигарету.

Дом спал глубоким тихим сном. Артистка со свойственной ей беспечностью бросила горящий окурок вниз, во двор. Пафф! Горящий окурок, покружившись, угодил прямо на тележку. А в ней уже набралась порядочная лужа керосина из прохудившейся канистры.

Керосин тотчас вспыхнул.

Но артистка этого уже не увидела: она ушла в комнату и, как говорится в романах, спокойно уснула в объятиях морфея. Сухая, пропитавшаяся керосином тележка загорелась сразу. От жара выскочила пробка из второй канистры, ее содержимое загорелось, растопило жестяную свою тюрьму и присовокупило свои усилия к тому, чтобы тележка сгорела вся без остатка, не считая разве что железной обшивки. И выглядело все это поистине апофеозом какого-нибудь великомученика. Правда, свидетелей при этом не было — только глухие, незрячие стены дома да звезды небесные, мигающие в весенней ночи. Впрочем, жильцы дома номер девять по улице Пантлика искренне скорбели по поводу гибели тележки и только что не оплакивали ее. А ведь не каждый усопший удостаивается этого.

Послесловие

Что ж, милый читатель, если ты найдешь дом номер девять по улице Пантлика, ты увидишь там и мастерскую Яноша Безимени на прежнем месте, только под новой вывеской.

Ты сможешь увидеть и его налитую молоденькую супругу — некогда тоненькую девушку Агицу, — которая, забавляя маленького Безимени, отправляется с ним на прогулку.

А заглянув в саму мастерскую, ты обнаружишь в углу новую, полированного дерева тележку обивщика мебели — легкую, стройную и изящную тележку на резиновом ходу; ее не приходится уже держать во дворе под открытым небом, а вполне можно ввезти в мастерскую прямо с улицы.

Эта новая тележка, несомненно, практичнее, чем ее хворая предшественница с левым уклоном. Но можно ли предположить, что у нее будет столь же интересная жизнь?! Нет, нет и нет!..

Перевод Е. Малыхиной.

РАССКАЗЫ

ПО ЗАЛИТЫМ ВЕСЕННИМ СОЛНЦЕМ ХОЛМАМ…

Я бродил по залитым весенним солнцем холмам, подставляющим лесу склоны свои на диво грациозной дугой.

Просторный, улыбчивый покой широко разливается над лугами, а по уклонам хлопотливо плещут прожилки ручьев. И там, где они пробегают, на темно-зеленой хляби весело горят желтые звездочки цветов.

Я прилег под каштаном и, уткнувшись лицом в подвяленную траву, подумал: вот если не шевельнусь и не оглянусь, здесь подле меня непременно что-то произойдет.

Сейчас, сию минуту, с превеликой опаскою раздвинет ветви Фавн из латинских сказок и внимательно оглядится.

А когда никого не увидит и не услышит ничего, кроме стрекотания кузнечиков, смело выйдет на лужайку. Он походит туда и сюда, понаблюдает живыми, блестящими своими глазами, а потом и сам привалится где-нибудь неподалеку. Спиной обопрется о старый каштановый пень и вынет камышовую дудочку. Устроится удобно, по-барски, закинет одна на другую мохнатые козлиные ноги и заиграет.

На вопли его свирели посыплется из зарослей целая армия маленьких фавнят. Юркие детеныши старого козлоногого Фавна.

Словно сорвавшись с цепи, станут они прыгать, кувыркаться, скакать на зеленой траве.

Глядишь, нет-нет и столкнутся бодливо, дугами совьются тела их, а тощие ручонки выставятся из-за спин под острым углом.

А не то, сцепившись руками, станут все полукругом и завертятся в бешеной пляске, закидывая назад головы.

Блестящими глазами смотрит на расшалившихся своих бесенят старый Фавн и играет им, все поддавая жару.

Кто-то шел, насвистывая, из-за холма, вверх по дороге. Он насвистывал школьный марш, вроде тех, на немецкий лад, какие распевают, возвращаясь с прогулки, школьники с цветами в руках.

Это и в самом деле был школьник в коротких штанишках. Беспечно, лихо шагал он по середине дороги, широко размахивая руками, шел словно во сне. И при этом сильно поддавал ногой камешки, да так внезапно, так яростно, как будто камешки эти вызывали в нем злобу.

Потом он остановился посреди изъезженной телегами дороги в серьезной, взрослой позе, засунув руки в карманы: куда бы податься? И вдруг метнулся к придорожной канаве. А перескочив ее, победоносно огляделся вокруг, словно ожидая за это похвал.

И он зашагал по лугу, прямо ко мне. Но заметил меня не сразу.

Он наклонился, чтобы сорвать цветок, и долго возился с ним, прилаживая к шляпе. Но слабый стебель кукушкиных слезок, должно быть, смялся в его руках, потому что он сердито отшвырнул цветок и опять надел свою шляпу. Вообще, с той минуты, как зашагал он по траве, в каждом движении его чувствовалось какое-то здоровое нетерпение. Вот он постоял спокойно, огляделся, затем — пожелал чего-то, потянулась за чем-то рука, и опять он застыл с полусогнутой рукой, словно движения прятались у него под мышками, готовые выскочить в любой миг.

Он достал карманный ножик, срезал ивовый прут и попытался выпрямить его.

Серьезно, благоговейно он оглядел небо, склоны холмов. И вокруг себя огляделся, живо и с любопытством, и вдруг беспокойно задвигал шеей. Попытался расслабить воротничок, крутя головой, словно вертишейка. Затем изогнулся всем телом, как будто следил за чем-то.

Сделал еще несколько шагов вперед и вдруг ни с того ни с сего захохотал.

Он хохотал, потом, дурачась, два-три раза высоко подпрыгнул, брыкаясь в воздухе, и бросился плашмя на траву. Он болтал руками и ногами, катался по траве, хохоча во все горло, визжа, словно потерял рассудок. Потом опять вскочил на ноги.

Он стоял — просто стоял. Но вот опять подкинул вверх шляпу. «Гей-гей-гопля!» — закричал он и бешено замахал руками.

Эх, крепко же захмелел паренек от весенних запахов, подумал я, и по спине пробежали мурашки от щекочущего шального восторга, как, бывало, при звуках марша нашей команды на соревнованиях по гимнастике.

Парнишка, вероятно устав неистовствовать, сел на траву. И теперь спокойно и весело, покачивая в такт головой, вновь стал насвистывать марш. Но сел он, верно, на мокрое место и, когда, приподнявшись, стал ощупывать ладонями промокшие на ягодицах штаны, опять захохотал безудержно, дико.

Случайно он обернулся и тут заметил меня. На мгновение бедняга застыл неподвижно. И медленно, почти с усилием встал. Раз-другой просвистел в воздухе прутиком, словно скрашивая прежние выходки. Он оказался сейчас вполоборота ко мне, и я увидел, как от мучительного, до слез, стыда побагровело его лицо.

Неловко ступая, неуверенно, словно калека, зашагал он вниз по склону. О господи, как же захотелось ему пуститься бегом! Должно быть, никогда в жизни не желал он так страстно убежать, исчезнуть.

Я опять уткнулся лицом в траву, словно кающийся грешник, и чувствовал себя так, как если бы мне плюнули в глаза за какой-то мой грязный, позорный проступок.

Ох, как же сильно обидел я этого паренька! И обидел с ним вместе весну, и исправить это уже невозможно.

Ибо я забросал грязью белые одежды невинных, которые, украсив себя венками из цветов кизила, играют на серебряных трубах боевую песнь Весны.

Перевод Е. Малыхиной.

МАЛЬЧИШКА МАТИ

1

После обеда Мати, по привычке не дожевав последнего куска, уже болтался на улице.

Было тяжко, зной отуплял, от солнца болели глаза. Приятель-сосед тоже подоспел со своими поросятами. Эти два никудышных поросенка доставляли мальчишкам бездну хлопот. Никогда из-за них нельзя было спокойно покупаться. Вот и сейчас они неслись вперед по пылище, прямо как угорелые. Однако ребята плелись за ними на удивление безучастно. От жары они были как вареные, ничего не хотелось, глаза зудели от яркого света. Впереди, над кремнисто-желтым рукавом реки, переливчато колыхался воздух.

От конца улицы до воды было рукой подать. Наваленные на берегу кучи мусора тусклыми, пыльно-зелеными островками обступал доходящий до колен бурьян. Поросята обыкновенно прохлаждались здесь, в тенечке. Приходилось, правда, подождать, пока они улягутся.

Место для купания было чуть выше. У плотины, где и поглубже, и дно песчаное.

Оттуда доносились неистовые вопли купающихся. Обожженные солнцем, голые ребятишки возились в траве, а потом всем скопом, пронзительно визжа, бросались с высокой плотины в воду. Или неподвижно растягивались на солнце, на раскаленном песке.

Некоторые обмазывали друг дружку грязью и, взвизгивая, радостно скакали, словно чертенята. Если кому-то надоедало купаться и он выбирался на берег, то черномазая команда с громким хохотом набрасывалась на него с объятиями, так что ему опять приходилось лезть в воду.

За одним парнишкой пришла мать. Скуля, он натягивал на себя мокрую одежку. Женщина взяла сына за руку, он вырывался, чтобы удрать, и она принялась лупить его. Остальные улюлюкали им вслед. Женщина обернулась и, выкрикивая что-то гневное, погрозила им. Но руку-то сыновью она выпустила! Мальчишка — фьють — припустился от нее во весь дух. Она за ним. Тяжело дыша, заплетаясь ногами в лебеде, в которой застревала ее юбка.

Голозадые ребятишки от хохота пошлепались на землю.

2

Горя от нетерпения, приятели ждали, пока поросята утихомирятся. Они как раз облюбовали себе местечко под большим кустом лебеды. Ребята тем временем разделись и, голые, с торчащей из-под мышек одеждой, стояли и ждали.

Но поросята вдруг вскочили, недовольно хрюкая и фырча. За кустом лебеды барахтался в пыли петух, он-то и испугал их своим истошным «кукареку».

Мальчишки рассвирепели. Они побросали вещи на землю и в гневе запустили вслед петуху по камню.

И надо же было такому произойти, чтобы камень Мати попал прямо в убегающего петуха. В самый хохолок. Петух подпрыгнул раз-другой, закачался и повалился лапками кверху.

Вот тебе раз! Ребята просто опешили. Подхватили из пыли одежду и уставились друг на друга, перепуганные не на шутку. Потом нерешительно, робея от страха, подкрались к петуху.

Он лежал в траве неподвижно, с окровавленной головой, ребята же, склонившись над ним с двух сторон, разглядывали его с волнением, но не без любопытства. Однако дотронуться до петуха не решались.

Они то прыскали, то испуганно переглядывались и еще довольно долго беспомощно топтались вокруг него.

Однако крики купающихся настойчиво лезли в уши. Тут как раз захохотали над женщиной, и галдеж усилился чуть ли не вдвое. Это отвлекло внимание ребят, они оглянулись и увидели, что поросята уже мирно посапывают под лебедой. С горькой досадой они опять уставились на петуха.

Немного посовещались, и сосед — наверное, потому, что не чувствовал за собой особой вины, — решительно потянулся к петуху. Они подняли его, затем, то и дело оглядываясь и быстро-быстро перебирая ногами, сбежали вниз к реке, где от купающихся их скрывал береговой изгиб.

Размахнулись, держа петуха за оба крыла, — и вода с плеском сомкнулась над ним. Тогда они сели рядышком на корточки и с большим интересом стали смотреть вслед петуху, как он скользил, застревая между камнями.

Они хохотали, заливаясь, корча друг другу рожи и тыча в бока кулаками. Только когда петух исчез в водорослях, Мати вдруг серьезно о чем-то задумался, потому что какое-то время молча вглядывался в воду. Потом неожиданно вскинул голову.

— Конечно… — сказал он и опять задумался.

— Что «конечно»? Бежим отсюда к чертовой бабушке! — поторопил его приятель и, смеясь, набросил ему на голову подхваченный с камней ворох одежды.

3

Потом, когда они смешались с ватагой купающихся, думать о петухе было уже некогда, и только на секунду, пока Мати грелся на песке под солнцем, в голове у него мелькнула мысль: а что, если рассказать обо всем ребятам?

И лишь когда вода высинила его губы до синюшного цвета и даже на палящем солнце его била мелкая дрожь, пока он, сидя на траве, судорожно натягивал на мокрые коленки штаны, опять его начал преследовать этот петух. И теперь уже всерьез.

Конечно. Этот петух был для Мати не то, что остальные. Этого петуха его мать подарила нищенке Жуже. И Мати сам относил его соседке.

В маленькой задней комнатушке стояла страшная вонь. Жужа сидела посреди комнаты на куче тряпья и щипала перо. Она чуть не заплакала от радости и все поглаживала мальчика по лицу. А он, хотя и стеснялся отвернуть голову, ужасно страдал от прикосновения морщинистой, темно-коричневой руки и едва решался вздохнуть в этой вонище. А Жужа без умолку жаловалась ему.

Впрочем, она каждый день ковыляет, кашляя, вдоль по улице со своей клюкой и, если кто из прохожих остановится рядом с ней, тут же принимается ему жаловаться. Глаза у нее всегда на мокром месте, кажется, будто она и не перестает плакать.

Мати охватило неприятное, острое чувство. Что-то вроде дурноты, пришлось помотать головой, чтобы отогнать его. Мальчик даже не стал дожидаться приятеля и отправился домой один. По дороге он, понурившись, размышлял.

От Жужи его мысли перешли к матери — тут он остановился.

— Неправда, вовсе это не я… — сказал он вполголоса, словно уже стоял перед матерью.

Потом в голове мелькнуло: вечером он залезет в сарай и поймает другого. Но тут же стало ясно — не выйдет. Между тем Мати добрался до улицы.

Перед ним шел почтальон. Тяжелая сумка в такт шагам била его по боку. Мати уже довольно долго шел за почтальоном и не замечал этого. Но, как только заметил, мысль о петухе сразу же вылетела у него из головы. Он изо всех сил старался идти в ногу с почтальоном и в такт повторял про себя: «Вов-се не я, вов-се не я…» А когда они подошли совсем близко к дому, смеясь, припустился бегом и влетел в калитку.

4

Они полдничали на веранде, в холодке, как вдруг слепящая белизна изгороди, что была напротив, поблекла. Налетел ветерок, и принесенные им редкие увесистые капли, шлепаясь на проселочную дорогу, поднимали крошечные облачка пыли. По улице разлился тяжелый запах дождя.

Раз-два, девушки подхватили стол, и, только втащили его в комнату, полило как из ведра.

Стулья тоже внесли и с боязливым восторгом наблюдали за грозой. Все вздрагивали от раскатов грома, работники крестились.

Мати залез коленками на стул и прижался носом к стеклу. Смотрел, что творилось снаружи.

«У-у-у-х», — проносился по улице вихрь, с яростью набрасываясь на деревья перед домами, и Мати готов был кричать и прыгать от восторга.

Через двор, хохоча, бежал работник с ворохом сушившегося белья, про которое забыли.

Примерно через час гроза двинулась дальше. Дождь залил сухой блеск выцветшей, пепельно-голубой дранки на крышах, и теперь их теплая коричнева притягивала взор. И весело, здоровым смехом смеялась сочащаяся каплями зелень листьев.

Вода застряла на улице в огромных лужах, и ребятишки, гомоня, шлепали по теплой жиже, словно утки.

Мати в ярости носился по комнате, гоняя шляпу. Пинок — и он рванулся к двери. Но, открыв ее, увидел на улице что-то такое, от чего сразу сник, и, крадучись, прошмыгнул на стул в углу комнаты. Испуганно ерзая на стуле, он мял и вертел в руках шляпу.

По улице в толпе скачущей детворы медленно брела старая Жужа. Она делала большие шаги, чтобы не попасть в воду, и вся она была сплошь покрыта грязью, и такая, насквозь промокшая, выглядела еще более жалкой, чем всегда.

Жужа направлялась прямо к калитке Мати.

— Хозяюшка! — неуверенно прокричала она. — Вы петуха моего не видели?

— Нет, Жужа, не видела, — ответила с веранды мать.

— Храни вас господь… Я ведь неспроста говорю… Так не видели?

Пока мать выходила, чтобы расспросить обо всем подробно, Жужи и след простыл.

5

Мати, затаив дыхание, прислушивался к разговору со своего стула в углу и готов был кричать от облегчения, когда Жужа ушла. В смятении он выглянул на улицу, в горле у него стояли слезы.

Тут к нему подошла младшая сестренка и стала дразниться.

На первый раз Мати спустил насмешку, и только глаза его зло загорелись. Ему было так обидно, что хотелось завыть и вцепиться зубами в прыгающую вокруг него, улыбающуюся девчонку. Неожиданно у него хлынули слезы, и он разразился громким, всхлипчивым плачем. Сестра притихла от изумления.

— Ты что? Что на тебя нашло, Матика? — И она погладила его по голове.

— Не трожь меня! — воскликнул Мати и яростно оттолкнул от себя ее руку.

Вошла услышавшая плач мама и накричала на них обоих.

Маги примолк и, ни слова не говоря, поплелся во двор. Сел, съежившись, на нижнюю ступеньку чердачной лестницы.

В голове его, словно черви, копошились мысли. Время от времени он все еще всхлипывал, дергая носом и подбородком.

Между тем сегодня вечером все вокруг казалось совсем не таким, как всегда. Небо над головой Мати было чернильно-черным, и покоричневевшие крыши домов, земля, забор выглядели под черным небом еще более темными.

Перед тем как закатиться, проглянуло солнце, и лучи его хлынули на задворки дома. Хлынули плавным, прозрачно-желтым потоком. Волшебно засветилась влажная зелень листьев, волшебно поблескивая, стлался по кровельной дранке пар.

А прямо напротив плыло и колыхалось поверх забора это желтое-прежелтое сияние. О, оно было таким, какое отбрасывают свечи с катафалка на лицо и руки хоронящих. А с темной улицы доносились веселые крики ребят.

Между тем за забором, словно оборванное черное привидение, опять возникла Жужа. Она, как и раньше, делала большие шаги, чтобы обойти грязь.

Мати резко спрыгнул с лестничной ступеньки и, плача, вскрикивая и дрожа, побежал через двор в дом.

1910

Перевод С. Солодовник.

МАРИШКИН ТАЛЕР

Старая Маришка с дочерью и с двумя внучатами жила в убогой лачуге у подножия холма с виноградниками. Чем жила, спросите? Милостыней, а еще тем, что удавалось после страды подобрать в саду, в поле или, не без того, стащить и продать. Неизвестно, в общем, на что они жили. Только факт, что в неделю раз, если не два, мать и дочь напивались так, что хоть выжми.

Из ребятишек один был светлый, второй — чернявый. Отцы у них были разные. У старшего — белокурый мясник, у младшего — черноволосый шахтер с искалеченной рукой. Дочь Маришкину оба бросили потому, что уж очень она пила, все с себя до рубашки пропивала.

Старший из мальчиков, Яника, в школу уже ходил. То есть — ходил бы, да так как-то получилось, что обуть ему было нечего. И получилось это как раз перед рождеством. Бедняга два дня, сидя дома, горько плакал, особенно когда девчонка соседская рассказала, что для детей бедняков приход устроит в субботу утром елку и там будут раздавать одежду и, наверное, еще что-нибудь.

— Ну не реви, принесу я тебе, обязательно принесу чего-нибудь на ноги, а вы тут пока поиграйте вдвоем.

И с тем бабушка в среду утром отправилась на базар.

— Плинесет она, как же, знаю, как вчела плинесла, пьянь палшивая. Чтобы их челти задлали! — всхлипывал Яника и, измученный нетерпением, одолеваемый то неверием, то надеждой, выбегал босиком из теплого дома на снег, поглядеть, не идет ли бабушка. Переживания истерзали бедного, он и про игру даже думать не мог, братишку побил, когда тот его в бабки позвал играть, а потом кошку принялся мучить, так что она орала дурным голосом, и все бегал и бегал на улицу.

Старой Маришке тоже было не слишком радостно на базаре. На продажу нашлось у нее всего-навсего чабреца немного, выручила она пятнадцать крейцеров. Холодно было, ветер дул, базар был неважный, на душе у Маришки кошки скреблись. Больше всего тревожила ее забота о Янике. Совсем она голову сломала, придумывая, как достать сапоги внучонку. К кому пойти, кто согласился бы ей помочь? Лишь о том она как-то не вспоминала, что целое лето, едва только грошик какой-нибудь перепадет, в тот же момент они с дочерью тратили его на палинку, а там хоть трава не расти. Ну, она ладно, старая дура, ей простительно, но дочь-то, корова ленивая…

На пятнадцать крейцеров купила она хлеба. Отломила себе краюшку, остальное дочери отдала, пусть домой отнесет, а сама она будет ходить, пока не достанет мальчишке какую-нибудь обувку.

— Я дак уж и не знаю, где искать, — с лицемерной рожей сказала дочь. — Да и мне за дровами еще идти. Вы уж, мама, постарайтесь найти что-нибудь для бедняжки, а то я прямо не знаю…

Врала она все. Целых четыре монеты у нее было в кофту завязано, да она себе думала: пускай старая ходит, клянчит, добрые люди, глядишь, ей и так ради Христа подадут.

Примерно то же думала про себя старая Маришка, пока брела, сама еще не зная куда, из зеленного ряда. Для начала решила она поглядеть у старьевщиков. И чуть ли не сразу же видит: на куче всякого барахла выставлены сапожки. Взяла она в руки их, повертела. Сапоги почти совсем целые, и размер — точь-в-точь на Янику. Стала торговаться. Цыганка свою последнюю цену назвала: ровно пенгё. Маришка же восемьдесят крейцеров хотела, да не вышло. В конце концов сказала она цыганке: ладно, ей надо подумать, а сапоги пускай подождут до обеда, она за ними придет.

— Ай, золотая моя, — сказала цыганка, — не дождусь я тебя здесь. Сейчас складываться начну. Коли до тех пор не продам, ко мне домой приходи, там и возьмешь.

— Ладно, будь по-твоему, — пошла Маришка прочь, сама не ведая, зачем она цыганке так долго голову морочила, только время потратила зря. Где возьмет она целое пенгё?

Потом, раскинув мозгами, решила Маришка попытать счастья у Кормошихи. Там ее знают давно, к тому же у Кормошихи сынок точно такой, как их Яника. Быть не может, чтобы не нашлось у нее старых каких-нибудь башмаков. Правда, еще летом взяла у нее Маришка двадцать крейцеров, взяла с тем, что на другой день принесет прутиков для левкоев. Но потом позабыла свое обещание и с тех пор, а тому уж три месяца, так и не вспомнила. Э, теперь все одно. Может, и Кормошиха успела забыть насчет прутиков?.. Вот так и шла, утешая себя, Маришка. О той удаче, что ее ожидала, она, конечно, и думать не думала.

Когда поведала она Кормошихе, с какой к ней заботой пришла, та принялась изо всех сил прибедняться:

— Миленькая, я бы с радостью помогла, да нету у нас ничего, ей-богу. У Белушки только пара расхожих ботиночек да выходных пара. Если бы было, я бы с радостью, да теперь и у нас…

Маришка испугалась уже, что та начнет ей свои несчастья рассказывать. Но был там один высокий такой, красивый молодой человек, он к ним в гости приехал на праздник. И вот барчук этот без лишних слов вытаскивает из кармана талер и отдает его Маришке.

— Держите! Купите мальчику обувь. — А сам быстро прячет за спину руки, пока Маришка целовать их не кинулась.

Маришка ног под собой от счастья не чуяла, когда выходила на улицу. Встала она посреди дороги, посмотрела на талер у себя в кулаке, потом подняла глаза к небу.

— О господь милосердный, вседержитель небесный, не оставляешь ты добротой своей бедного человека. Знаю, ради ребенка невинного творишь ты благо свое, ради него одного… — И вот уже до конца стал понятен ей промысел божий. — А иначе — зачем?.. Зачем, кто скажет, велела бы я цыганке сапожки оставить? О чудо, чудо небесное!

Так она шла по улице и разговаривала сама с собой. Пока лукавый вдруг не шепнул ей кое-что на ухо. И теперь она уже про себя рассуждала:

— А может, отдаст-таки мне цыганка сапожки за восемьдесят? Тогда бы к этой краюшке купила я жареного мясца да горячительного стаканчик. Ведь что такое двадцать-то крейцеров? Разве деньги? Не деньги это, коли есть еще восемьдесят…

Так она, споря сама с собой, топталась в нерешительности перед пивнушкой, когда кто-то вдруг окликнул ее сзади. Глядит она, а там баба одна, старая ее знакомая из деревни.

— Куда путь держишь, Мариш? — спрашивает ее баба. — Никак в пивную? Пошли-ка лучше со мной в погребок, я угощаю. Вон я тебя как давно не видала. И вообще надо отметить, я нынче двух поросят продала.

Сказано — сделано. Она Маришке и мяса купила у уличного торговца, и в погребок ее повела. Было там тепло, мясо очень утешило Маришку, и вино хорошо пошло. Выпили они, со свиданьицем-то, от души, так что, когда из густых испарений веселого погребка вышли на свежий воздух и Маришка с благодарностями, с поклонами распрощалась со своей деревенской знакомой, пришлось старой хорошо оглядеться по сторонам, чтобы сообразить, в ту ли она идет сторону. Да и куда вообще-то она собиралась?

Очень было приятно чувствовать, как под морщинистой кожей ходят теплые волны от выпитого вина. А уж когда она вспомнила снова про талер!.. Не устояла Маришка, вынула из-за пазухи грязный холщовый мешочек, вытряхнула монету в ладонь и опять подняла глаза к небу.

— О господь милосердный, на небеси пребывающий, безмерна твоя доброта, не оставляешь ты ею бедных чад твоих. Знаю, знаю, ради дитяти невинного, только ради него… — и теперь, во второй уже раз, прояснился в ее голове божий промысел. — А иначе — зачем?.. Зачем, растолкуйте мне, не позволил он разменять этот талер… и даже толику его потратить? Нет, он воздал мне так, чтобы талер весь внучонку достался. — И, сложив перед грудью ладони, она благоговейно смотрела на небо.

Только вот в городке нынче скверные времена наступили для пьяниц. Вместо прежних миляг гайдуков за порядком следят теперь суровые, неумолимые жандармы, и дан жандармам строгий приказ: кто на улице колобродит, на ногах нетвердо стоит, тех безо всякого якова — в каталажку. Старая Маришка же от молитвенного усердия равновесие потеряла, едва удержаться смогла, навалившись на ближайшую стену, и случилось все это, на ее беду, как раз тогда, когда на нее был направлен неподкупный жандармский взгляд. Словом, как ни божилась, ни зарекалась она, отвели ее тут же в участок.

День был базарный, так что в каталажке собралась уже теплая, благоухающая компания. Иные храпели вовсю на полу, кто-то шумел, недовольный несправедливостью, другие ворчали и причитали, двое бродяг спокойно беседовали, сидя на лавке.

— Цыц у меня! — рявкнул фельдфебель на Маришку, когда она собралась было рассказать ему про внучонка и про сапожки, которых он ждет не дождется, а заодно и про деревенскую свою знакомую и про божий промысел. Так что пришлось ей на том успокоиться и терпеливо ждать вечера. Вечером ее должны были выпустить. Только Маришка как раз задремала от скуки, пригревшись в углу, и гайдук, поглядев на нее, не стал беспокоить старую. Так и осталась она ночевать с теми, кто должен был дожидаться в каталажке утра.

Начинало светать, когда она оказалась на улице. В церквах звонили к заутрене.

«Не продала цыганка сапожки-то? — бредя по улице, думала Маришка. — Вдруг продала?.. Ничего, там, у цыган, и другие можно найти. Не у одного, так у другого. Может, еще и дешевле купить удастся…»

Зябко Маришке было, в животе — пусто, во рту — скверно. И опять шепнул ей лукавый: зашла бы ты вон хоть в ту лавку, шкалик бы опрокинула, бубликом бы заела. Сапожки ведь можно найти и дешевле. А если не продала цыганка вчерашних сапог, так еще, поди, и уступит немного…

В лавке стоял такой шум, что с улицы было слыхать. Прогуляв всю ночь напролет, по дороге домой заглянули сюда, для поправки здоровья, помощник судебного исполнителя — новый в городке человек, пока холостой, — и с ним бухгалтер из налоговой конторы — этот женатый. Они как раз возле стойки угощались абрикосовой палинкой. Господин бухгалтер здоровье свое напоправлял до того, что уж и говорить не мог, лишь бормотал что-то. Сидел он возле стойки на табуретке, время от времени падая носом на бидон с селедкой, и все домой идти порывался, все жену поминал. А у судебного следователя настроение было как раз самое радужное. Шутки из него так и сыпались, и каждая была лучше, смешнее, чем предыдущая. Во всяком случае, сам он хохотал так, что физиономия у него была уже свекольного цвета. Ну и лавочника рассмешил изрядно: тот даже в подсчетах сбился и вместо семи записал господину бухгалтеру, за чей счет шло веселье, целых пятнадцать рюмок палинки.

Тут и вошла в лавку Маришка. Судебный исполнитель, увидев ее, еще пуще развеселился.

— Ну что, старая? Тебе чего надо? Согреться, поди, захотела? Эй, налей даме, Клейн, я угощаю! Ты, бабуся, какую предпочитаешь? Что-нибудь этакое, чем ворота запирают?.. Ну, еще разок! Угощай даму, Клейн! Что? Лучше бы скушали что-нибудь? Ну-ну, поглядим-ка, что тут у нас имеется! Салями, селедочка… Вот! Держи-ка, — и он вытащил из бидона за хвост две селедки. — Рыбку, старая, любишь? Вот и бублик тебе. А может, еще разок дернешь? А? Как?.. Рюмку, Клейн, быстро!..

Маришка с готовностью подчинялась.

— Хорошее настроение у их милости… Любят, видать, бедного человека, — объяснила она себе неожиданную удачу и, посмеиваясь, уселась в сторонке со своими селедками.

А господину бухгалтеру очень приспичило уже домой. Никакие остроты не могли его расшевелить. Куда деваться: пришлось судебному исполнителю отправиться с ним. Да еще по-дружески держать его на улице под руку, потому что он не столько шагал, сколько спотыкался. А у приятеля его как раз молодечество взыграло, да так, что и не уймешь.

— Ах ты, господи боже, ну что ж это такое? — с досадой корил он повисшего на нем господина бухгалтера. — Ведь мы же с тобой к заутрене собирались… А потом ты хотел бубликов купить жене!..

— Пра-шу в письменном виде, — ответил ему господин бухгалтер, которому чудилось, что какой-то клиент умоляет освободить его от налога.

— Ого-го-го! — вдруг заорал во всю глотку судебный исполнитель и принялся колотить палкой по закрытым ставням спящего дома, возле которого они находились. — О-го-го! Подымайтесь, черт вас подери, и быстро к заутрене! А ты, цифирька, не спать мне, в храм божий идешь, не куда-нибудь!.. Пускай нам этот кантор вонючий на органе сыграет:

Едет поезд, едет поезд

из Канижи,

из Канижи, из Канижи

к нам на мессу.

Машинист

глядит в окошко…

Гей, гей, гоп! Едет, едет, едет, едет

к нам на мессу…

На каждый такт он дергал за локоть ничего уже не соображающего господина бухгалтера и при этом — бум! бум! бум! — колотил палкой по закрытым ставнями окнам.

А тем временем по переулку, направляясь на главную улицу, медленно брел жандарм. Брел он, брел себе, иногда останавливался, оглядывал окружающие дома, не спеша скручивал цигарку, тер ладони — скучал, одним словом. В переулке этом, отсюда недалеко, была у него зазноба, одна белокурая горничная. Сегодня он еще не видел ее с утра. Кругом тишина, кругом полный порядок, два дня уже никаких происшествий, бродишь только без дела, время теряешь… И вдруг слышит он развеселые вопли и грохот палки по ставням. «Ага, пьяный дебош!» И он решительным шагом направляется в ту сторону, откуда доносится шум. Хоть пару затрещин отвесить кому — все какое-то развлечение. Руки совсем вон закоченели… Правда, спешить он совсем не спешил. Заранее предвкушал, какой будет сюрприз забулдыгам, когда он появится у них за спиной. То-то рты разинут, мерзавцы! Сразу присмиреют, как барашки…

И, выйдя из переулка, узнал дебоширов. Господин судебный исполнитель, а с ним этот… как его… свояк секретаря управы… домой, видать, направляются… Домой изволят идти…

Глянул он еще раз им вслед, подумал-подумал немного — и повернул назад, в переулок.

Тем временем Маришка тоже вышла из лавки. «Ну и ну!..» — удивилась она, чуть не растянувшись прямо у выхода: совсем позабыла, что тут еще две ступеньки. Нельзя описать словами, как она себя чувствовала. Казалось ей, что, пока она была в лавке, на улицу опустился туман и туман этот тихо звенел, вроде бы пел даже. С детских лет еще помнила Маришка песню одну, про деву Марию и про дитя ее, младенца Иисуса, и вот сейчас эта песня звучала в ней, где-то совсем глубоко, и звучала вокруг нее, в воздухе, и слова в ней были все перемешаны: и ясли, и Яника, и сапожки, и пастухи, и блестящий талер. Если б не знала она, что горло ее осипло давным-давно, пожалуй, запела бы тоже, прямо сейчас. И в третий раз прояснился в ее голове божий промысел. Не удержалась она, чтобы снова не вынуть талер. Посмотрела, как он сияет в ее ладони, и опять возвела глаза к небу:

— О господь наш всемилостивейший, на небеси восседающий, не оставляешь ты в горе несчастных рабов твоих. Ведь опять же, зачем? О, зачем не позволил ты мне разменять этот талер, если не из великой благости своей? Пускай весь, нетронутый, достанется он мальчонке. Снова дал мне бог вкусить от щедрости своей. О чудо небесное! О драгоценный господь наш спаситель!..

Привалилась она на минутку к каким-то воротам, чтобы всласть помолиться. А когда молитву закончила и собралась идти дальше, не отпустили ее ворота. Удержали, будто невидимым клеем: только хочет она идти, сразу обратно валится, и опять валится, и опять…

А жандарм тем временем снова вышел из переулка. «Ага, — подумал он, увидев Маришку, — все-таки есть кое-что…» Улов, правда, не бог весть какой, да все равно он уже собрался в участок, погреться, в утреннюю газету к ефрейтору заглянуть. А так но крайней мере и повод будет.

Словом, опять Маришка в каталажку попала. На этот раз была она там одна. Только пригрелась было и задремала чуть-чуть в уголке, как входит ефрейтор.

— Эй, это еще что такое? Ты опять тут? — и вопросительно смотрит на гайдука. — А? Ковач! Да? Керестури ее привел?

— Ваша милость, целую ручки, дозвольте великодушно…

— Цыц! Ковач! Дай-ка ей веник, пусть подметет. И заодно в коридоре. Пьяная свинья!..

Что оставалось Маришке делать? Побрызгала она пол, вымела и дежурную комнату, и камеру, и коридор, под конец даже немного во дворе подмела перед входом. А только управилась, тащит ей гайдук с чердака ворох всякой одежды: ментиков, брюк, жилетов, вперемешку новых и в пятнах, старых, но всех одинаково пыльных.

— Вот тебе щетка. И чтоб все было честь по чести!

— Дозвольте нижайше, ваша милость…

— Цыц! Нечего сложа руки сидеть!

Дело уж к вечеру шло, а одежды нечищеной больше половины еще оставалось. «Пойду, — подумала старая Маришка, — пойду к нему снова, пусть хоть убьет меня господин гайдук, а попрошу его, чтоб отпустили, мальчонка-то со вчерашнего дня, бедный, сапожек ждет, завтра утром будут детишкам подарки давать…»

В участке народу набилось, яблоку негде упасть. Гайдуки, жандармы, дворники. Как раз ввалилась куча возчиков, отчитаться о какой-то работе по городу. И занимался с ними Маришкин гайдук. Сидел он за столом, к ней спиной, и записывал, что ему возчики говорили по очереди. Рядом другой гайдук стоял, смотрел, как он пишет. У того под мышкой были бумаги какие-то, целая пачка в грязной холстине. Он только вернулся из города, ходил разносить.

— Как же мне его позвать-то сейчас? — колебалась Маришка. Но когда она уже собиралась обратно уйти к своим ментикам, гайдук-разносчик заметил ее за спинами и подошел к ней, думая, что она с улицы.

— Тебе чего тут? — рявкнул он на нее.

— Очень нижайше прошу, ваша милость…

— Брысь отсюда! У нас не подают!

— Да я, ваша милость, только прошу нижайше…

— Брысь, говорю! Убирайся, пока в кутузку не посадили! — гаркнул на нее гайдук и, открыв дверь, вытолкал Маришку взашей.

Сделал он это по доброте душевной, полагая, что она пришла побираться и по незнанию забрела в такое место, где ее вполне могут наказать за попрошайничанье без разрешения.

Так опять оказалась Маришка на свободе. Правда, промысел божий стал ей казаться уже немножечко странным, и, бредя по улице прочь, она теперь бормотала что-то насчет дурного сглазу: ведь это же надо, какие чудеса с ней творятся, не иначе как дело нечисто… В самом деле, даже зимнее солнце, перед тем как уйти на покой, изливало на все вокруг непривычный какой-то, зловеще желтый свет, отчего все темное: подворотни, двери в подвал, отверстия сеновалов — казалось аспидно-черным, а светлое: беленые стены, снег — полыхало слепящим сиянием, и потому вокруг было как-то тревожно и беспокойно. Даже мутная, пенистая вода в канаве у мельницы убегала под арку моста, словно холодный и злобный зверь, торопящийся спрятаться от человеческого взгляда.

Маришка больше уж не раздумывала, куда ей пойти. Она двинулась прямиком в цыганскую слободу и через короткое время уходила оттуда с сапожками. Ни полгроша не уступила ей цыганка, так что Маришке нечего было теперь и мечтать съесть какой-нибудь бублик — это с утра-то! — и пропустить стаканчик спиртного. И все же она шла домой, чувствуя на душе странную, незнакомую легкость. Время от времени она поднимала сапожки, любовно оглядывала их со всех сторон, потом возводила глаза к небу. И, не останавливаясь уже, на ходу возносила благодарственную молитву:

— О господи всеправедный, милосердный, на небеси обитающий, не оставил ты нас, бедных слуг твоих, добротою своею. Знаю, не ради меня, а ради дитяти малого…

А все же не слишком-то ей хотелось думать о том, что она скажет дома. Где была со вчерашнего дня?.. Сапоги, вот они, это верно. И еще расскажет, как трижды господь совершил с нею чудо… Только насчет каталажки хотелось ей как-нибудь промолчать. Пусть только дочь попробует вякнуть! Она тоже найдет, чем ей нос утереть…

Не так давно имение по соседству купила одна богатая деревенская баба, и был у нее сын, молодой, восемнадцати лет, парнишка. Вот этот парень в последнее время и завел шуры-муры с дочерью Маришки. А вернее, шуры-муры она с ним завела, потому что уж очень он был недотепа еще, прямо теленок.

— Ага… — Маришка даже остановилась вдруг посреди дороги. — Вот, стало быть, зачем ты за дровами да за дровами в лес шастаешь. Хахаль твой там тебя поджидает. — Маришка разозлилась всерьез, будто уже с дочерью препиралась. — Ах ты!.. Мало тебе двоих, ты еще и от этого в подоле норовишь принести… Ишь! На желторотого ее потянуло! — И она, сердито хмыкая, вытерла закоченевшей рукой свой нос, который совсем покраснел от холода.

Уже почти совсем стемнело. Засветилась над лесом первая звездочка, и вот за поворотом дороги, среди черных, голых, как раздерганная метелка, деревьев, у подножия заснеженного холма показался их домик с двумя желтыми окнами. Подойдя к дому, Маришка по привычке сперва заглянула в окошко. Парень в самом деле сидел там, на сундуке, с ухмылкой от уха до уха. Дочь же была вся в делах: как раз ставила на стол две кружки, одну жестяную и одну фарфоровую, с отбитым краешком. А на столе между ними желтело полбутылки рома. Видела Маришка, дочь ее наклюкалась уже основательно. Добираясь от плиты до стола, качалась она, как осина под ветром, и что-то, жестикулируя, толковала парню. Даже снаружи слышно было, что язык у нее заплетается. А ухажер, что она ни говорила ему, знай себе улыбался. Чисто паяц балаганный.

— Ну-ну, поглядим немного, что будет! — сказала про себя Маришка. — Чай греет. Это ничего, это дело хорошее. Коли гость в доме, его привечать надо.

Дочь, прихватив передником, взяла с плиты дымящийся котелок. Поставила его на стол, поморгала, подмигнула парню, потом вдруг нашло на нее веселье: хлопнула она его по плечу и запела что-то по-румынски:

Хей, палинкуце паприкатэ-э,

Да-да хей, бее ом лик одатэ-э — хей![18]

Яника, если бабушка правильно видела, спал. На обычном своем месте, в углу, лежа на драном полушубке, другим укрывшись.

И десяти минут не прошло еще, как он уснул. Со вчерашнего утра все выскакивал из теплого дома на снег, высматривать бабушку, и все больше в отчаяние приходил. То реветь принимался, то ругался последними словами, проклиная бабку, мать, пропащую свою жизнь, и при этом все сильнее кашлял, надрывно, нехорошо кашлял, из глубины груди, и кашель его звучал как-то надтреснуто, будто готовый развалиться горшок, если стукнуть его по донышку. Вечером, когда стемнело, он стал жаловаться, что мерзнет, что голова болит, и, как ни старался усидеть за столом, коленями встал на лавку, все же в конце концов лег. И теперь спал, красный, открыв рот, тяжело дыша. Рядом с ним и братишка был, но этот со сном пока в прятки только играл: приляжет, потом снова поднимется, разговаривает сам с собой, напевает что-то, с деревянной ложкой играет.

Когда Маришка открыла дверь, дочь оборвала песню и сначала долго разглядывала ее, будто не узнавая. Потом сказала:

— Где это вас черти носят?

Маришка ей не ответила, только на приветствие Микулая кивнула. Села на табуретку, поставила рядом с собой сапожки.

Микулай с этой минуты все не мог свои руки пристроить куда-нибудь. То ли их на сундук положить, то ли себе на колени, то ли просто свесить?.. Дочь Маришки тоже ничего не придумала, кроме как спросить снова:

— Где вы были-то? Говорите же!

— Где надо, там и была! — буркнула старая и, видя, что Яника в самом деле спит, взяла сапожки и повесила их на гвоздь, на стену, чтобы мальчонка, проснувшись, сразу увидел их и обрадовался.

Дочь тем временем поставила на стол еще одну кружку, налила в нее чаю. Маришка посмотрела на кружку сердито: очень уж раздосадовала ее такая встреча. Но немного спустя она потянулась-таки за кружкой. Что-нибудь теплое в животе сейчас очень кстати. «Ну, храни бог», — сказала она. Чай, однако, был совсем еще кипяток, она только рот себе обожгла. Дочь, увидев это, захохотала.

Тут вдруг Яника заметался, замахал руками во сне, потом сбросил с себя полушубок, вскочил и, шатаясь, вышел на середину комнаты.

Очень стыдно было хозяйкам перед чужим человеком, что на мальчике только матроска драная, а ноги голые совсем…

Яника же затопал ногами, глаза мутные поднял и, словно умоляя о чем-то, жалобно заговорил, как застонал:

— Ой, глядите, ягненочек! Господи, в воду он упадет! Господи, не пускай его в воду. Унесет!..

На личике, в глазах у него стоял ужас. Потом он вдруг стих и оглядел всех вокруг.

— Дайте мне, Христа ради, немножко водицы попить!

Дали ему воды. Пил он жадно, долго. Но напрасно ему говорили, глянь-ка, мол, что на стене висит: сапожки, — он только головой тряс, а потом опять принялся умолять:

— Зачем вы ягненочка в воду пускаете? Ой, не пускайте ягненочка в воду!

Кое-как его успокоили и уложили. Тяжело дыша, он опустил усталые веки.

И тут мать его, пьяная голова, принялась причитать во весь голос, волосы на себе рвать, упала возле мальчика на колени, закричала, завыла… Никак не хотела оставить в покое бедняжку.

Глаза у Маришки засверкали бешеной яростью. Схватила она из угла палку гостя и — бац! бац! — принялась колотить дочь по голове, по спине.

— Ах ты, свинья, ах, шлюха! Что ты с ребенком сделала? Микулай тебе нужен?.. — Била она ее куда ни попадя. Но тут и дочь бросилась на нее, сорвала с ее головы платок, обе упали на пол и катались там, вцепившись друг другу в волосы.

Младший сынишка, трясясь от ужаса, верещал изо всех сил. Микулай, не будь дурак, сбежал, даже дверь за собой не закрыв. Кошка спрыгнула с лавки и в испуге выскочила на улицу, в неприкрытую дверь, следом за Микулаем. Только Яника лежал как лежал, ни о чем не желая знать, да сапожки мирно висели себе на стене. Висели они и на следующий день, когда для детей бедняков в приходе устроили елку.

Перевод Ю. Гусева.

СИГАРЫ МАКОВИЧА

Макович — человек крупный, плечистый, с бесформенным, угловатым черепом, холодными синими глазами навыкате и вечно красными веками — будто он только что вернулся с попойки, — а когда он смеется, то губы обнажают ярко-розовое полукружие десен с желтыми зубами.

Вместе с тремя такими же мелкими чиновниками Макович каждый день с утра до вечера корпит над бумагами в полутемном, пропахшем пылью кабинете.

Горьковатый сигарный дух, пропитавший комнату, уже въелся, казалось, и в тела, и в души чиновников… С каким брезгливым равнодушием они отрываются от своих бумаг, если кто-нибудь отворяет к ним дверь. А Макович — тот и вовсе с откровенной неприязнью смотрит на вошедшего.

Людей по виду простых или просителей из деревенских он, бывает, по полчаса заставляет ждать у своего стола, а если кто-то осмелится выказать нетерпение, то услышит в ответ лишь грозный окрик. И уж не дай бог бедняга вздумает о чем-то просить — чинуша смерит просителя таким ехидным и даже злорадным взглядом, словно находит особое удовольствие в созерцании униженного, бессвязно что-то бормочущего человека.

Перед посетителями же из благородных он услужливо приподымается — особенно если ему светят чаевые, — держа наготове папку с делом. Но даже и таких клиентов он наставляет высокомерным тоном всеведущего человека. И окружающие пребывают в полной уверенности, что никто с таким достоинством не блюдет честь мундира, как это делает Макович.

Сослуживцы не слишком симпатизируют Маковичу, но все же авторитет его достаточно высок. Да и начальство выговаривает ему за промахи гораздо мягче, чем другим, — отчасти благодаря его внушительной фигуре.

Будучи по природе своей человеком педантичным и придирчивым, Макович любит поморализировать, но еще большее удовольствие находит он в том, чтобы кого-нибудь высмеять и унизить перед всеми.

Если, бывает, соберутся сослуживцы поболтать и в этой компании оказывается Макович, то никому не удается и рта раскрыть — он один и разглагольствует. А говорит он размеренно, с большими паузами, так что часто и не поймешь — закончил он свой рассказ или нет. Заставить же слушать себя Макович умеет всегда.

Пребывая в язвительном настроении, он часто подшучивает над кем-нибудь, и не просто подшучивает, а, облюбовав себе жертву, выставляет ее посмешищем на весь свет. Задачу ему облегчают сослуживцы — они с трусливой угодливостью гогочут над несчастной жертвой, забывая при этом, что рано или поздно сами станут объектом насмешек Маковича.

Лет ему 35—40, и он еще холост. Собственно говоря, особых перемен в жизни у него не происходило с пятнадцатилетнего возраста. Если не считать повышения зарплаты и ежемесячных кутежей с приятелями после первого числа. Днем он на службе, а вечером отправляется подышать свежим воздухом, с неизменной сигарой, торчащей в углу рта. И даже не с сигарой, а с огрызком сигары, причем дешевой, без мундштука. И никто никогда не видел, чтобы Макович закуривал целую сигару.

Однажды он, держа в руках бумаги на подпись, поднялся в кабинет к начальнику. Только Макович собрался подать бумаги, как у начальника возникло какое-то срочное дело.

— Подождите, я сейчас, — бросил он и торопливо вышел.

Макович так и застыл у начальственного стола по стойке «смирно». В кабинете, кроме него, был еще молоденький писаришка. Он сидел за столом в углу комнаты, спиной к Маковичу. Это был совсем еще зеленый, прямо-таки безусый юнец, всего неделю служивший в их конторе.

— Ну что, молодой человек, усики уже пробиваются? — насмешливо спросил Макович и подмигнул юноше.

Но у молодого человека, видимо, была срочная работа, поэтому он, взглянув через плечо на Маковича, только вежливо улыбнулся и с усердием, свойственным новеньким, продолжал проворно перебирать бумаги. Макович от нечего делать стал оглядывать кабинет. Сонная тишина, повисшая в комнате, нарушалась лишь шелестом бумаг на столе писаря. Три голубоватые, тоненькие, почти прозрачные змейки дыма плыли из недокуренной сигары начальника и, обгоняя друг друга, поднимались вверх, к олеографическому портрету на стене. Стол начальника содержался в идеальном порядке: папки с деловыми бумагами, фотография в серебряной рамке, книги, разные канцелярские мелочи — все это было разложено и расставлено аккуратнейшим образом. Рядом с Маковичем оказалась сигарочница, полная сигар. Они лежали как попало, в беспорядке, — так обычно и бывает, когда сигары из коробки берут не глядя. Каждая посередке была опоясана бумажным ярлычком.

Сигары-то и привлекли внимание Маковича. Он пытался смотреть вверх, на потолок, но шкатулка все-таки притягивала взгляд. И когда он переводил взгляд с потолка на сигары, с сигар на потолок, чу́дное маленькое воспоминаньице шевельнулось в его душе. Воспоминание двухнедельной давности, такое нежное, ароматное и едва уловимое, как сигарный дым. В тот день начальник праздновал именины, и, как водится, все сослуживцы с утра явились к нему домой с поздравлениями. К столу было подано холодное мясо и коржики со шкварками, из напитков — коньяк и пиво, кто что пожелает. А курили точно такие же сигары с красными бумажными ярлычками, и чудесный дым наполнял всю комнату. Начальник был сама любезность. И его жена, белокурая, улыбчивая женщина, тоже. В какой-то момент, когда один из сослуживцев что-то серьезно рассказывал, Макович вмешался в разговор и отпустил такое удачное, остроумное замечание, что все общество покатилось со смеху. Начальник, тот даже взвизгнул от удовольствия, а его жена и через полчаса еще вспоминала удачную шутку и, приветливо улыбаясь, кивала Маковичу. Она даже села рядом с ним, и они долго беседовали, до самого ухода гостей.

Вспомнив об этом, Макович украдкой улыбнулся. И тут же опять бросил жадный взгляд на сигары. «Одну-две можно бы и взять, — промелькнуло у него в голове, — заметно не будет, ведь они лежат как попало… вот с того краю… парочку… там же их полно». При этом Макович воровато оглянулся на писаря. И хотя тот по-прежнему усердствовал за своим письменным столом, Макович не шелохнулся — его остановило неожиданное соображение: а вдруг сигары пересчитаны или начальник запомнил, в каком порядке они лежат? Но такую нелепость он сразу отбросил. И рука его шевельнулась. Однако это движение руки, вернее, одно сознание того, что он этой рукой может сейчас взять сигару и даже почти уже берет ее, напугало его, и, вместо того чтобы протянуть руку к коробке, Макович быстро оглянулся на дверь: в любой момент ее может открыть начальник, и чем дальше он будет раздумывать, тем большая вероятность попасться.

И тогда Макович совершенно спокойно запустил руку в коробку и взял две сигары, причем одна из них выскользнула, но он тут же подхватил ее. И в этот момент он почувствовал легкое головокружение. Чиновник резко дернул головой и, взглянув через плечо писаря, стал прятать сигары — рука в спешке нашаривала карман сюртука. И тут-то писарь оглянулся. Видимо, юношу заставила отвлечься от бумаг непривычная тишина, но он сразу же опустил голову. У Маковича перехватило дыхание. «О господи! — Рука его судорожно сжала добычу. — А вдруг писарь видел, как я прятал сигары или как вытаскивал руку из шкатулки?» — с ужасом подумал Макович.

Он осторожно положил сигары в карман и принялся нервно постукивать рукой по краю письменного стола. Ему в голову пришла простая мысль: а почему бы не закурить одну из сигар? Мальчишке это должно показаться вполне естественным. Правильно. А начальник… разве он воспримет так же естественно свою сигару во рту у Маковича? Но стоит ли рисковать, ведь еще вопрос — видел ли что писаришка?

Чиновник внимательно наблюдал за юношей. Тот теперь принялся за какую-то писанину и так старался, что его макушка подрагивала над столом в такт движению руки.

«Исключено, — подумал Макович, — молокосос ничего не заметил». И эта мысль немного успокоила его. Но ненадолго. Макович снова заглянул в сигарочницу и увидел, что сигары лежат теперь совсем не в том порядке, что прежде. И опять им овладело беспокойство: начальник наверняка заметит исчезновение двух сигар, да и писарь, конечно, видел… он только притворился равнодушным. «Хитрый сопляк! Через час весь город будет знать об этом позоре». И ужас стыда охватил Маковича. Он решил было положить обратно эти злополучные сигары или хотя бы поправить остальные, но еще раз запустить руку в шкатулку не осмелился. Едва он подумал об этом, как вошел начальник. И Макович похолодел от страха: что, если бы он его застал!

Выйдя с подписанными бумагами, Макович вдруг понял, что от одной из мучивших его тревог он освободился: начальник, подписав бумаги, спокойно опустил руку в коробку и, даже не заглянув в нее, достал сигару. Однако с писарем все еще было неясно. Сколько ни старался Макович, он никак не мог убедить себя в том, что юнец ничего не заметил. А ведь если тот что-то видел, то нет же никакой уверенности в том, что юнец пощадит Маковича и не растрезвонит на весь свет о его позоре.

«Врежу ему, если что скажет, — думал Макович. — И потом, кто ему поверит? Уж больно щекотливое это дело».

С тех пор как писаришка пришел к ним в контору, Макович при каждом удобном случае поддевал его своими шуточками, иногда довольно грубыми. Стычка произошла в первый же рабочий день юнца.

Служащие собирались домой. Макович, как на грех, был очень голоден и потому зол. Когда он на мгновение замешкался, снимая пальто с вешалки, юноша, как и положено новичку, услужливо подскочил, чтобы помочь.

— Что вам нужно? Оставьте, я и без вас оденусь, — резко обернулся к нему Макович.

Юноша, как побитый, смущенно отдернул руку и что-то забормотал. Маковичу стало жаль писаря, и он с какой-то дурацкой шуткой протянул ему на прощание руку. Это означало примирение.

Тот незначительный случай и вспомнился теперь Маковичу.

Выйдя со службы, он ждал писаря у подъезда. Часть пути им было по дороге, правда, они еще ни разу не ходили с работы вместе. Вот и сейчас, как всегда, юноша, кивнув Маковичу, хотел было пройти мимо.

— Что это вы так спешите? — остановил его чиновник.

Юноша с почтительным недоумением приостановился, приноравливаясь к шагу чиновника. А Макович второпях никак не мог придумать объяснение своего повышенного внимания к юнцу. И это еще больше напугало его: если у писаришки было хоть слабое подозрение, то после такого поступка Маковича оно только укрепилось. Пока стоял у подъезда, он был уверен, что сумеет ловко и незаметно вызнать у писаря, видел ли тот что. Теперь же разговор с ним никак не клеился у Маковича. На все свои вопросы о служебных делах чиновник получал односложные и робкие ответы юноши.

«Э, да не знает он ничего», — подумал Макович и решил, что своими фантазиями он только морочит себе голову.

Они уже приближались к месту, где их пути должны были расходиться, когда хитрая идея пришла в голову Маковичу. Он опустил руку в карман и там, в кармане, содрал с одной из сигар бумажное колечко-ярлычок. Потом достал сигару и остановился, сделав вид, будто ищет спички.

— Нет ли у вас спичек? — спросил он у писаря.

Юноша услужливо схватился за карман и торопливо поднес зажженную спичку к сигаре. И Макович по этому движению окончательно понял, что юноша ничего не заметил. Это его даже слегка раздосадовало.

— Ну, вы уже закончили тот реестр? — с серьезным видом спросил Макович. — Нет еще? Да… недаром говорят: не допускай детей к делам взрослых. Небось еще недели две провозитесь! А впрочем, прощайте.

Удалившись на приличное расстояние от юноши, Макович остановился, повертел в пальцах сигару и вдруг пожалел о том, что сорвал красный ярлычок.

«Как бы его приспособить обратно?..» — подумал он.

1915

Перевод Г. Лапидус.

ИВОЛГИ

Г-н Гриллус самый пунктуальный чиновник в конторе, хотя, на наш взгляд, этим и исчерпываются все его совершенства. Правда, есть у него жена, очень красивая, статная шатенка, есть хорошенькая белокурая дочь и сын-первокурсник, «блаженный», как тамошние говорят, в Шельмеце учится в академии.

Рядом с домом г-на Гриллуса раскинулся обширный, подзапущенный сад. Принадлежит он отставному полковнику. В центре сада виднеется дом, обычно пустующий: полковник, как и положено бобылю, бо́льшую часть года бродяжит по свету, а домой наведывается лишь на месяц-другой. В его отсутствие за домом присматривает слуга, Янош Ваго, — крупноголовый, востроглазый, коренастый парень, типичный венгр; г-н Гриллус встречает его чуть не каждое утро, когда шагает в контору, а он идет с ведрами от колодца и, пока дойдет до ворот, раз двадцать поставит их посреди дороги, чтобы с кем-нибудь поболтать.

В доме у г-на Гриллуса живет горничная, Лиди. Миловидная, опрятная, работящая, аккуратная, добродетельная, безупречная девушка. Возвращаясь домой из конторы, г-н Гриллус чуть ли не каждый день встречает Яноша Ваго, потому что между полдником и ужином у Лиди выдается полчасика, и тогда Янош Ваго обычно приходит к ней в гости во двор. Вечером к Лиди ему не пробраться. Ворота с восьми часов заперты, а на кухню являться нельзя.

Установи такие порядки г-н Гриллус, с ними можно было бы не считаться. Но установила их госпожа, ее благородие, вот и приходится соблюдать. Янош Ваго говорит по этому поводу, что у их благородий шляпу носит ее благородие.

Как-то раз, ближе к вечеру, г-н Гриллус возвращается из конторы домой. То есть прежде следует уточнить, что на дворе ранняя весна. Деревья в просторном полковничьем саду взволнованны, готовятся к свадьбам, скоро уже. Не сегодня завтра исполненные надежды коричневые цвета начнут сменяться строгими черными и на кончиках веток серыми ожерельями повиснут в несметном богатстве почки.

Есть в саду перелесок из развесистых кленов, лип и разных других деревьев; как султан над меховой шапкой, возвышается над их кронами пирамидальный тополь. В ветвях одного из деревьев сняла себе этой весной квартиру семейка иволг. Пока только он и она; похоже, совсем еще молодые супруги, залетели попытать удачи в эти края. До чего же счастливым казался их утренний пересвист!

За последние лет пятнадцать г-н Гриллус при всем желании не припомнил бы более приятного чувства, чем то, какое испытывал, выходя утром из ворот, прислушиваясь и замирая в восторге. Лицо и грудь его еще ощущали свежесть холодной и чистой воды, во рту еще сохранялся вкус кофе и горячей, румяной пышки; прозрачность нежных, струящихся лучей весеннего солнышка, падавших на обветренную ограду сада, завораживала. Вдыхаемый воздух тоже будто оставлял привкус некой бесценной сладости; и деревья, и синее небо. Иволги, ликуя, встречали все это радостным, беззаботным и полным надежды маршем. Г-н Гриллус подумал: надо бы постараться часам к одиннадцати проверить учетный журнал, составить для дирекции справку, и тогда он сегодня освободится пораньше и прогуляется перед обедом.

Сделал он так или нет, нам сейчас совершенно не важно. Мы ведь начали с той минуты, когда к вечеру он вернулся из конторы домой. Полдничая, г-н Гриллус послушал баркаролу, которую играла на пианино его бесценная, синеглазая Эдитка. Играла она, правда, вовсе не ему, а стажеру-лесничему, в последнее время все чаще бывавшему у них в доме. Стажер же не мог внимательно слушать игру Эдитки, потому что должен был отвечать на вопросы ее матушки.

— А скажите-ка, сколько вам стоит стирка белья?

Юноша робко ответил.

— Неслыханно! — всплеснула руками ее благородие. — А мы, знаете ли, столько не платим.

Г-н Гриллус смущенно поморщился. «Сколько да сколько, — думал он. — И зачем пытать юношу о таких деликатных вещах?» Жене, однако, ничего подобного он сказать не посмел, тотчас бы поплатился за свое замечание. Решив, что он явно лишний, г-н Гриллус осторожно вышел из комнаты. Захотелось взглянуть, как принялись вьюнки под верандой.

У задней стены веранды Лиди развешивала белье после стирки. Был там и Янош Ваго, который рассказывал ей о семейке иволг.

— Думаю, — говорит, — чего их трогать, подожду лучше, пока птенцы в гнезде вылупятся. Оперятся чуток, а я уж присмотрел одну клетку, добрую, прочную, на задах конторы валяется, господин и не знает, узоры на ней лобзиком выпилены. Куплю, думаю, краски зеленой, выкрашу, посажу их туда, пусть, думаю, чирикают. Красота! Еще, думаю, одной язычок подрежу да марш научу высвистывать.

Г-н Гриллус, как нам известно, пришел взглянуть на вьюнки под верандой; нацепив пенсне и присев на корточки, он ощупывал стебельки. Янош Ваго, однако, решил, что его благородие тоже слушает; и вправду, когда он заговорил о том, как собирается обчистить гнездо, глаза г-на Гриллуса за стеклышками пенсне округлились, и казалось, он что-то хочет сказать. Но Янош Ваго расценил поведение его благородия по-другому — как само собой разумеющийся интерес к рассказу — и с еще большим увлечением продолжал:

— Встречаю сегодня утром старого Ягера. Говорю ему, что придумал. Он мне: зря, говорит, дружище, сдохнет иволга в клетке. Черт бы его побрал, думаю! А я уже краску купил. Ну, погоди, мне в таком разе и ружье взять не лень.

— Ай-яй-яй, — произнес г-н Гриллус.

— Прошу извинить, — жестом остановил его Янош, — это еще не все. Достаю ружье, сыплю в дуло щепотку пороха, сверху пыж, потом дробь, еще пыж, примял хорошенько и выхожу. Одна из них в самый раз на верхушке дерева, на тоненькой веточке, и свистит себе.

— Ай-яй-яй, — опять произнес г-н Гриллус.

— Прошу извинить, — снова затряс рукой Янош, немного даже обидевшись, что его перебивают на самом интересном месте. — Кладу дуло меж сучьев. Бабах! Глаза чуть не выскочили. Грохот был, как из пушки. Земля, думал, треснет. Вот этот-то выстрел вы в полдень и слышали. Гляжу, падает моя иволга. А мне того и надо.

Тут Янош снял шляпу и показал аккуратно расправленные и приколотые к ней крылышки иволги.

Если бы г-н Гриллус, у которого все внутри закипело, не потерял в ту минуту дар речи, то закричал бы примерно следующее:

— Убийца! Живодер! Скотина! Зверь бессердечный! Разбойник! Убирайся вон, висельник!..

Однако г-н Гриллус, слегка побледнев, чуть дрожащим от зашедшегося сердца голосом сказал только:

— Позвольте! Полезную птицу, помимо того что…

— Прошу извинить, — поднял руку Янош, — это только о первой. Вторая взлетела. Как увидела, что эта падает, так, наверное, и взлетела. Ну, думаю, уйдет. Но нет, гляжу — кружит, кружит, да все надо мной. Сесть, что ли, хочет, думаю. Заряжаю по новой ружье. Хорошенько опять утрамбовываю. Не прошло и минуты, а иволга моя и взаправду садится на яблоню, что за конюшней. Подхожу потихоньку к конюшне. Получай! Даю прикурить и второй. Вот только вид у нее, если б вам показать… В дробинах вся, как рыба в чешуе.

Поостыв, г-н Гриллус в уме уже сформулировал сокрушительный ответ на это безмозглое, мерзкое бахвальство и даже начал было:

— Позвольте…

Но тут на веранде возникла ее благородие.

— Папочка, можно тебя на минуту? — позвала она г-на Гриллуса.

— Чего тебе? Я сейчас.

— Ну, идем же, — настаивала супруга.

— Извини, мне тут надо сказать кое-что, — слегка раздраженно ответил г-н Гриллус и начал опять: — Бедная, полезная птица…

От жены ему наверняка досталось бы за такое упрямство, не приди ей внезапно на ум о чем-то попросить Яноша.

— Янош, — сказала она, — у меня к вам просьба.

— Слушаю! — вытянулся в струнку Янош. Выслушав поручение, он надел шляпу и тотчас ушел.

В гостиной г-ну Гриллусу все же дали высказаться. И если на ее благородие, как следовало ожидать, история с убийством иволг не произвела сильного впечатления, то Эдитка и ее кавалер согласились, что это жестоко и мерзко. Г-жа Гриллус была озабочена делом совершенно иного рода, а именно: чтобы г-н Гриллус, как глава семьи (?), всерьез побеседовал с молодым человеком. Г-н Гриллус, однако, вместо того чтобы проникнуться ответственностью момента, в разговоре вновь и вновь возвращался к иволгам.

— Дались тебе эти птицы! — в конце концов шепотом перебила его жена. — Ты становишься просто невыносимым! — добавила она, метнув в г-на Гриллуса взгляд, полный ненависти.

Но г-н Гриллус уже решил про себя, что не оставит столь возмутительное злодеяние безнаказанным, а как следует выговорит этому бессердечному мужику. По крайней мере хоть объяснит, что к чему. Весь вечер он обдумывал предстоящий разговор. Только бы встретить утром этого Яноша Ваго.

Однако надо же, как подчас не везет: на следующий день ни утром, ни вечером Янош Ваго ему не встретился. То ли раньше, то ли позже его показывался на улице, то ли по делу где пропадал, неизвестно. Зато в конторе историю с иволгами узнали все. А перед троими самыми близкими приятелями г-н Гриллус до того распалился, что представил сочиненную накануне обвинительную речь будто бы уже произнесенной в разговоре с Яношем Ваго и красочно описал, как переполняло Яноша искреннее раскаяние в содеянном зле.

Настало утро третьего дня. Уже кизиловый куст в полковничьем саду облачился в желтое платье с иголочки, да и более сдержанные его сотоварищи стали переодеваться в новые бледно-зеленые одежды. Но готовящимся свадебным торжествам недоставало веселой музыки.

По дороге на службу г-н Гриллус с острой болью думал о скончавшихся музыкантах в желтых курточках. На сей раз, однако, хоть повезло встретить их коварного палача. Издалека он шагал навстречу с полными ведрами. Сердце в груди у г-на Гриллуса замерло и тотчас забилось с утроенной силой. Он уже прикинул, в какой приблизительно точке улицы они сойдутся. Но странное дело: в глубине души он не возражал, если б Янош дошел до ворот быстрее, исчез в них и разговор, таким образом, отсрочился бы сам собой.

Янош, однако, по привычке опустил ведра посреди улицы. Это тоже устраивало г-на Гриллуса; только не перемешались бы в памяти заготовленные и так славно выстроенные фразы, не перепутать бы, с чего начать и чем кончить. К счастью, с Яношем заговорила какая-то барышня. «М-да, перед посторонними неудобно», — с некоторым облегчением подумал г-н Гриллус. Но когда до них оставалось всего несколько шагов, барышня распрощалась. Янош стоял между ведрами и, как частенько в прежние дни, спокойно дожидался г-на Гриллуса, чтобы лишь в самый последний момент в знак приветствия прикоснуться рукой к шляпе. На этот раз г-н Гриллус поздоровался первым:

— Добрый день.

— Добрый день, — ответил Янош.

«Пройти мимо? Не заговаривать? — растерянно вопрошал себя г-н Гриллус, видя, что ноги уже проносят его мимо Яноша, а тот как в рот воды набрал. — Да что же это? Какая трусость, ведь самое время было заговорить! Что ж мне теперь, возвращаться?»

Надо признать, что в тот день у г-на Гриллуса сложилось не слишком высокое мнение о своей смелости и вообще о себе. В конторе он в конце концов успокоил щемящую совесть тем, что лучше будет поговорить дома, вечером, где-нибудь во дворе, как бы между прочим, а не так вот напрямик.

К полднику, однако, были гости, и г-ну Гриллусу пришлось занимать их беседой. К изумлению супруги, он снова завел речь об иволгах.

— Рехнулся?! Опять эти иволги! — яростно набросилась она на него в дверях, когда переходили с гостями в другую комнату.

Иволги и впрямь занимали все мысли г-на Гриллуса. Ночью ему приснилось, что он сидит за столом. Ноздри щекочет аромат любимого блюда, свеженького — этого года — цыпленка. Но что удивительно — среди гостей, с тупой, глумливой физиономией, восседает Янош Ваго, рядом, вообще без какого-либо выражения на лице, пристроилась г-жа Гриллус; и вот ему уже чудится, будто на столе не цыплята, а те две иволги. У одной все до последней косточки переломаны, а между тем откуда-то слышатся трели: тилио, тилио… чирь, чирь… Что за наваждение? Жареная иволга заливается.

Проснувшись еще до рассвета, г-н Гриллус и сам удивился, с чего в нем такая безбрежная ненависть к Яношу Ваго. Кажется, если б били его или пытали и он со слезами отчаяния молил о помощи и если бы г-ну Гриллусу достаточно было лишь слово сказать или знал бы он другой способ спасти несчастного — не спас бы! Так и надо тебе, собаке!.. Клянусь честью, в мозгу г-на Гриллуса вертелось нечто подобное.

Но что самое интересное, в то утро Яношу Ваго и вправду понадобилось обратиться за помощью к г-ну Гриллусу. Дело в том, что Янош уже давно хотел поступить в какую-нибудь контору рассыльным и теперь вот нашел местечко, где должность скоро освобождалась. От полковника он еще раньше получил для этой цели хорошую характеристику, которую хранил в сундуке; но там она, к несчастью, пропиталась маслом, и половину ее съели мыши. Как раз ту, где стояла полковничья подпись. Полковник же находился то ли в Каире, то ли черт его знает где. А к кому еще мог прийти Янош Ваго со своим горем, как не к соседям, точнее — к ее благородию.

Г-жа Гриллус была примерной хозяйкой, вставала чуть свет, и Янош уже рано утром застал ее на веранде. Он часто оказывал ее благородию всяческие мелкие услуги, и она, выслушав его, взяла бумагу и отправилась к г-ну Гриллусу в спальню. Г-н Гриллус на этот раз позволил себе всерьез заупрямиться.

— Да ты понимаешь ли, что это значит? — сказал он. — Подделка документа! Самое меньшее — два года тюрьмы. Тебе-то, конечно, все равно, дорогая, не так ли? И ради кого! Ради человека без сердца, который не моргнув глазом убивает полезных птиц, а потом еще приходит бахвалиться.

— Окончательно спятил! Опять ты мне со своими птицами? Выходит, какие-то драные иволги тебе дороже живого человека? Ну, ладно же, последний раз в жизни тебя просила, ничего, сама подпишу, или Эдит подпишет. А ты погоди у меня!

После этого ее благородие, по обыкновению, должна была, надув губки, удалиться из спальни, но она сделала вид, будто поправляет подушку.

Г-н Гриллус обвел взглядом комнату, задержавшись на картине с изображением трубадуров и как бы спрашивая у них совета, помялся немного и наконец, сдвинув брови, сказал:

— Изволь, я согласен. Пусть меня посадят… — Он хотел добавить: «Из-за убийцы», но решил, что это уж будет слишком, и молча выхватил у жены бумагу. — Но я ему все же скажу, что убивать невинных птиц…

— И ему скажешь? — вскричала жена, уже толком не помня, что там именно было с иволгами. — Ты и впрямь теряешь рассудок, все время об этих птицах! Сколько недель подряд только о них и твердишь, извел всех!

Да, в эту минуту и сам г-н Гриллус понял, что сейчас, когда Янош Ваго нуждается в помощи, отчитывать его неприлично. Нет, подумал он, не теперь.

Но мы погрешили бы против истины, если бы утверждали, будто, укладывая с помощью щеточки седеющие свои пряди, г-н Гриллус по большому секрету и с едким сарказмом не признался отражению в зеркале, что он редкий мямля да вдобавок фальсификатор.

1917

Перевод П. Бондаровского.

ДВА БРАТА

1

О Карст, грозный Карст!

Там, на Карсте, все это и произошло, там, когда пришел его черед, стоял на посту в ущелье, уже, казалось, целую вечность, один из братьев, Лайош Борота. И зачем он только там стоял?! Конечно, куда ему до героев былых времен, вроде Миклоша Толди, или Пала Кинижи, или каких-нибудь смельчаков Надьвашара и Бучунапа. Да и нужна была ему их геройская слава, увековеченная в песнопениях поэтов! Ему бы мясца поразваристей в суп да угол в пещере посуше, а главное — в отпуск, в отпуск бы! Домой бы, домой как-нибудь попасть!

Впрочем, в тот самый момент, может, и не было у Лайоша Бороты никакого другого желания, кроме как иметь часы. На что они ему? А вот на что.

Полк, в котором служил Лайош Борота, был смешанный. В основном румыны, несколько швабов, а венгров — раз-два и обчелся. При румынском большинстве, когда все командные посты тоже у них, а швабы всегда и повсюду в любимчиках, кучка венгров чувствовала себя неуютно и неприкаянно.

Однако Лайош был родом из Трансильвании, поэтому по-румынски говорил, как по-венгерски. Он быстро сошелся с румынами, которые между собой живут дружнее и родственнее, чем венгры. Кроме того, сторожевые на Карсте часто сменялись, так что позднее однополчане-румыны и вовсе не догадывались, что Лайош Борота чужого роду-племени. Впрочем, он и был таким же нищим деревенским парнем, как все они, может, только еще чуточку незлобивее и простодушнее, чем другие.

Так все, значит, и шло, пока во взвод к Лайошу не назначили взводным венгра. У взводного власть нешуточная, и дружбой такого человека не стоит пренебрегать. Ну и этот взводный оказывал, естественно, Лайошу разные мелкие и не совсем мелкие услуги, из-за чего среди румын сразу же пошли пересуды, разгорелась зависть. А уж что поднялось, когда он добился от командира роты, чтобы Лайош Борота в положенное время попал в списки отпускников! Не раньше, чем в положенное время. Но сколько их было, тех, кого в положенное время вычеркнули из этих списков! Если не поминать всех, то взять хотя бы Лайошева ефрейтора. Словом, среди румын вспыхнули вполне понятные и справедливые ропот, недовольство и ненависть к Лайошу. Но что все это значило тогда для него, если он мог попасть домой?! Он был и слеп, и глух — в общем, совершенно вне себя от счастья.

Однако после отпуска пришлось ведь возвращаться обратно, на Карст. Мало этой печали, вдобавок ко всему покровитель Лайоша Бороты, взводный, попал тем временем в результате ранения в госпиталь. Румыны же с той поры Лайоша даже по имени в своем кругу не называли, одно слово — мадьяр! А что они еще могли против него сказать, хотя бы и сам ефрейтор?

Только в расщелинах Карста даже маленькое нерасположение оборачивалось многими бедами. Всего лишь кусок из котла чуть поменьше да хлеб, которые распределяет ефрейтор, посырее и пообкрошеннее — и так каждый день. Всего лишь спальное место чуть похуже, там, где в пещере всегда капает, где и снизу вода, — начнись между солдатами раздоры, ефрейтор решит именно так. В пещере, где всегда теснотища и на двух солдат часто приходится один угол — отдыхаешь, пока другой не вернется с поста. В пещере, где иногда неделями приходится жаться на корточках, ненадолго задремывая, и двумя пальцами распрямлять затекшие члены — вот и весь отдых, прежде чем впряжешься в новое тягло. В пещере, откуда совсем не все равно, когда и куда выходить на работу да на дежурство, что тоже решает ефрейтор. На дежурство, на котором не все равно, на полчасика или хоть на пять минуточек ты должен дольше стоять на посту — в мороз, в бурю, в ливень. А если к тому же вокруг беснуются призраки смерти! Призраки смерти, в окружении которых смена караула — освобождение — показывает для караульного минуту жизни на часах ефрейтора. На часах ефрейтора, если они у него есть. Потому что, если их нет, тогда время течет по милости господа и не все равно, где находиться — на гибельном посту или в пещере, под укрытием скалы. Не все равно для караульного, которому если не часы, то ни биение сердца, ни подергивание век, ни ватность членов, ни замирание души, ни сам господь-покровитель не определят время до пересменки — а только ефрейтор. Обманывать, правда, в этом деле нельзя, но ведь можно ошибиться, коли нет часов.

Так вот стоило Лайошу Бороте вспылить или пойти жаловаться на то, что его обделили едой и местом, как ему сразу же выговаривали в ответ: «А тебе, дружище, может, больше других причитается?» И Лайош Борота понял, что своим недовольством он только добьется репутации социалиста, что даже хуже, чем если бы начальство знало его за отцеубийцу или труса. Но он уже и после удлинившихся дежурств часто получал такой ответ: «Послушай, дружище, откуда ты знаешь, что стоял на посту дольше обычного? У тебя что, есть часы?»

Теперь вам, наверное, понятно, почему Лайош Борота так страстно мечтал о часах. Как, пожалуй, ни о чем другом.

Бог мой, мечты обитателя ущелья! Что и оставалось ему, живущему в грязи, в страхе, в поту, в муках, как не многокрасочный театр мечтаний и грез?

Однако какая еще пища для воображения нужна была Лайошу, если перед ним и так наяву разыгрывались сцены домашней жизни, той, отпускной? Ведь упоительные, полные нежности и огня картины мира, пребывания в госпитале, встреч с любимой — все уже тысячу раз прошли перед его внутренним взором, вселяя в него еще большую горечь, чем мечты, надежды и желания. А вот поди ж ты, воображению все равно потребна игра, и, если не находится ничего заманчивее, сойдет и безделица, пустяк какой-нибудь, хотя бы часы.

Лайош Борота слышал недавно про случай в другом батальоне, где обыкновенного рядового выдвинули на взводного только потому, что у него были часы, которыми пользовался весь взвод. И ему больше не надо было стоять в карауле, а только отдавать приказ о смене, не надо было работать — только присматривать и главным образом раздавать еду и напитки, из чего все самое вкусное — а в придачу самые удобные места в пещере — он придерживал для себя.

Вот где таился новый сюжет для воображения Лайоша Бороты. Настоящая комедия, которую можно было бы назвать, к примеру, так: «Ну погодите, ужо я вам задам! « Ведь это было делом одной строчки, чтобы ему прислали из дому часы.

И Лайош Борота уже разыгрывал в уме сцены, как унтер-офицеры ходят к нему справляться о времени, а однажды когда-нибудь у господина лейтенанта сломаются часы, и вот его срочно вызывают, и господин лейтенант говорит: «Этот солдат давно в рядовых, и часы у него есть, надо бы сделать его ефрейтором!»

Не откладывая, стало быть, дела в долгий ящик, Лайош отправил родителям путаное письмо, чтоб купили ему часы и как можно скорее выслали, ибо от этого зависит его продвижение по службе. Так и написал. А мог бы написать, что от этого зависит его счастье. И нисколько не погрешил бы против истины, если судить по тому лихорадочному нетерпению, с каким он изо дня в день ждал посылки, из которой извлечет часы.

Посылки, которая, однако, все не приходила, пришло же, напротив, по прошествии долгого времени, из дома письмо. Письмо о том, что у них все пребывают в добром здравии, чего и ему желают от милостей господних, кроме того, такая приключилась печаль, что младшего брата тоже призвали, кроме того, спешат ему сообщить, что часы они со всей радостью купят, однако, как им растолковали на почте, посылкой пересылать опасно — обозники стащат, поэтому они теперь ждут, пока найдется какой-нибудь отпускник, с которым они и перешлют, и да хранит господь их любезного сыночка от всех напастей, и Терушка его тоже помнит и целует.

Бывало, получив письмо из дому, Лайош даже все точки и запятые пожирал глазами, теперь же он едва скользнул взглядом по строчкам о здоровье родителей, о мобилизации брата, даже о Терушке, он искал, где же про часы, и, найдя, снова и снова жадно впивался в слова и раз от разу все больше мрачнел. Мало того, в нем вдруг поднялся беспричинный и отвратительный гнев против родителей за их недоверие к почте и обозникам. Он даже толком не ответил им, так, черкнул что-то. И все напирал на часы, и в начале и в конце, не забудьте, мол, и как можно скорее!

Пролетали дни, недели, даже месяцы, приходили и отсылались письма, а часов все не было. Однако желание Лайоша заиметь их становилось только мучительнее, он уже вовсю клял в душе отца с матерью. Бродил как в воду опущенный, все, ему казалось, на этом свете против него, не только однополчане, но и итальянские артиллеристы, которые начинают обстрел именно в тот момент, когда он заступает в караул, даже пошедший не ко времени дождь, и небо, и земля — в общем, все, все! Странно, нет ли, но уверенность в том, что часы, подобно какому-нибудь магическому предмету, избавят его ото всех бед, стала своего рода безумием.

И если бы в тот момент Лайоша Бороту отыскал сказочный волшебник и сказал ему: «Любезный сын мой, ты исполнил свой долг в этом гиблом месте, куда не ступала нога человека, отправляйся домой, живи себе с миром!» — не исключено, что Лайош уехал бы в неизбывной тоске, поскольку часов он так и не получил.

Прошло время, и однажды Лайош опять получил письмо, но не из дому, а из находящегося на обучении за линией фронта маршевого батальона. Писал младший брат: «Вот и мой черед подошел выступать, наше подразделение движется туда-то и туда-то, не могу дождаться, когда мы наконец встретимся…» — и еще много разного писал младший брат, но что повергло Лайоша Бороту в радостную дрожь, как вы можете догадаться, это сообщение о том, что брат везет часы. Чтоб не сказать, часы везут брата — для полного счастья.

Однако прошло еще добрых несколько недель. Рота Лайоша Бороты была переведена с передовой в резерв и обратно. Пока наконец однажды связные, полевая кухня и трудовые отряды не разнесли весть, что маршевый батальон прибыл в полк и, как говорят, уже завтра же в поредевшие караульные роты пришлют пополнение.

Ну, Лайош Борота насел на одного раздатчика, чтобы тот разыскал внизу брата и передал ему: просись, мол, когда будут распределять, в двенадцатую роту, к нему.

2

Маршевый батальон тем временем действительно прибыл в штаб полка, где располагались кухни, склады, канцелярии, еще в значительном отдалении от самой линии фронта.

Младший брат Иштван Борота, едва достигший девятнадцати лет, был тощим, долговязым парнишкой, с круглыми, сравнительно с его худобой, щеками, которые, однако, вовсе не свидетельствовали об избытке здоровья. Он еще и тут, за линией фронта, мог бы уже раз десять попасть в госпиталь, если бы его не поддерживала надежда на встречу с братом. Ну и возликовал же он, когда раздатчик передал ему братнин наказ, и решил тут же уладить дело с распределением.

Но командир его роты ушел к какому-то своему приятелю в штаб полка, а старший сержант уже переписал список, кого куда из рядовых отправляют. Поэтому он наорал на Иштвана, чтоб тот катился к черту, не будет он из-за него снова все переписывать. Потом случилось так, что роту Иштвана Бороты оставили в резерве, внизу, при штабе полка, и на передовую нужно было ходить только на задания. Поэтому уже и солдаты подтрунивали над Иштваном, и чего это он так торопится под огонь, будет еще время встретиться с братцем в более подходящем месте. И Иштван Борота, парнишка боязливый, не решился больше просить.

Однако как-то около полудня в роту поступил приказ, что к вечеру два взвода должны доставить на передовую проволоку, в тринадцатую роту полка. И Иштван Борота сразу же разузнал, что это ближайшие соседи брата, двенадцатой роты. Но словно сама судьба противилась, чтоб он шел: послали два других взвода, а не его, Иштвана. Это, впрочем, несложно было уладить. Любой из посланных с радостью готов был поменяться с Иштваном Боротой, чтоб остаться на месте, полагая, что заглянуть в пасть смерти всегда лучше завтра, чем сегодня. Так что Иштван Борота все-таки попал во взвод, чтобы с началом темноты встать в шеренгу тех, кто отправлялся на передовую, с тяжелым мотком проволоки на шее и с греющей сердце надеждой, что скоро он наконец сможет расцеловаться с братом.

Едва, однако, взвод тронулся, как Иштвана Бороту пронзила мысль, от которой он впал в отчаяние. Идущие на задание оставляли амуницию внизу, и Иштван забыл часы в вещевом мешке. Часы, о которых старший брат столько писал, канючил, умолял, из-за которых гневался в письмах. Часы, которые Иштван Борота даже не посмел вынуть из футляра, когда их принесли от часовщика, тем более пользоваться ими, пока они не попадут к брату. Из футляра, что был обернут шелковой бумагой и уложен в коробку, а она уже, завернутая в платок, лежала на дне вещевого мешка. Мешка, который сейчас без присмотра остался в роте, так что часы могли запросто стащить.

Как же было Иштвану Бороте не впасть в отчаяние! И как же было ему не развернуться в ту же секунду и, покинув строй, не помчаться с тяжелым мотком проволоки на шее обратно, к оставленному мешку, за часами. А потом, взяв их, не припустить изо всех сил назад, за ротой.

Однако бежать из последних сил оказалось легче, чем догнать товарищей. Вернее, не догнать, а найти дорогу, по которой они ушли. Ведь там тогда по большим дорогам и маленьким дорожкам, по тропинкам, расселинам и лужайкам народ и зверь просто валом валили. На рассвете к передовой подносили продукты, боеприпасы, и все дороги были стоптаны, сучья на кустах обломаны.

Иштван Борота отметил про себя, что уже дважды догонял отряд с проволокой — и все не свою роту. Он их спрашивает, а они лопочут что-то на разных языках. Были и словаки, и немцы — те хохочут, — и бошняки — эти только взглядом смерят, а иные огрызнутся, — бог весть, кто такие, но его роты нет как нет.

Наконец он напал на каких-то венгров, от которых узнал, что идет ровно в другую сторону, так как его полк стоит на самой передовой и ему нужно идти туда-то и туда-то.

Ну Иштван пошел, куда показывали.

Уже почти стемнело, ведь на дворе стоял ненастный, ветреный, дождливый ноябрь. Со стороны ущелий в небо взвились одна, другая ракеты, осветили вершины холмов, и показалось, будто к громадным коричневым шлемам прицепили гигантские красные, зеленые, белые султаны. Сверкали вспышки орудийных залпов, бахало и урчало, или вдруг в этот сплошной гул врезались отдельные сухие щелчки. О, Иштвану Бороте чудилось, будто он попал в заколдованное злое царство из сказки. Да, обессиленному и очумевшему, ему мерещилось именно это, а брат, где-то там впереди, далеко-далеко, представлялся покорителем этого жестокого и странного царства, который избавит его от мучений.

Так он шел и шел, теряя последние силы, шаг от шагу все унылее, копя на сердце тяжесть, с мотком проволоки на шее, пока не дошел до прячущегося за холмом ущелья, у входа в которое отдыхали солдаты, подобно ему тащившие какие-то грузы. Он спросил кого-то, как спрашивал уже многих и многих, где полк, где тринадцатая рота, соседняя с двенадцатой, и далеко ли до нее идти. Один сказал — с полчаса, другой — часа два, но все сходились на том, что ущелье как раз ведет к передовой, а там повсюду посты, так что ему там точнее подскажут, куда идти.

Что ж, Иштван Борота побрел по ущелью. Скорее даже поковылял. Но в конце концов он все-таки добрался до первого поста. Он снова спросил про полк, про роту. Часовой послал его к другому часовому. Тот к третьему. Третий к четвертому.

Иштван Борота уже едва плелся с тяжелым мотком на шее. Однако, в довершение всех несчастий, неожиданно разразился страшный ливень, смешав небо и землю в единый черный поток. Встречные сбили Иштвана с ног в темноте, в узком ущелье, и шагали прямо через него, еще и ругаясь вдобавок. Но поднявшись, он и сам уже чуть не падал, то и дело натыкаясь на скалы. От мучений и беспомощности он разрыдался. Ему отказывали руки, ноги.

Потом вдруг на каком-то повороте Иштвана обдало вонючим теплым паром, глаза ослепил мигающий луч.

Он оказался перед входом в пещеру. Вход был занавешен плащ-палаткой, но сквозь щель можно было заглянуть в глубь пещеры, где при свете огарочка свечи, словно отверженные какие-нибудь, жались обитатели ущелья.

Иштван Борота хотел попроситься внутрь, но, не успев открыть рта, наткнулся прямо у самого входа на какую-то фигуру. Это был батальонный связной, который искал здесь спасения от ливня. Ибо внутрь при всем желании не пролезла бы и кошка.

Связной скучал, а может, просто был славный и добрый малый. Он потеснился, чтобы освободить Иштвану возле себя место, и сразу же стал расспрашивать, кто он да откуда. На это Иштван Борота опять назвал полк, роту и на сей раз добавил, что ищет брата, с которым все никак не может встретиться.

Тут связной, к вящей радости Иштвана, сообщил, что двенадцатая рота отсюда всего в нескольких сотнях шагов. Надо только идти, никуда не сворачивая, по ущелью. Он даже посчитал посты: раз, два, три, потом пулеметчики, четыре, пять, у пятого поста, который под самой вершиной, лучше вылезти из ущелья, потому что иначе придется гораздо больше кружить, и потом по склону горы, по натоптанной дорожке, прямо до командного пункта роты, где Иштвану живо отыщут брата.

Рассказывая, связной дважды употребил какое-то странное слово: провал, провал, которого надо беречься. Но откуда было Иштвану Бороте знать, что это за штука такая. Он знал только одно: теперь он как-нибудь доплетется до брата.

Поэтому, не теряя ни минуты, Иштван Борота едва отдышался и сразу же отправился дальше. Он спотыкался, падал, но упрямо тащился вперед по скользким скалам, в грязи, по рытвинам.

Однако расстояние в несколько сотен шагов показалось ему теперь бесконечным, и когда он наконец добрался до пятого часового, то почувствовал, что идти дальше невмоготу. Его вопрос, здесь ли тропинка из ущелья, прозвучал как стон. И он еще секунду постоял за часовым, борясь с одышкой. Часовой коротко буркнул «да». И Иштван Борота потащился дальше в потоках ливня.

3

Так же лило накануне и прошедшую ночь. В такие дни мало того, что у солдат на дежурстве зуб на зуб не попадал от мокрой одежды, которая давила своей тяжестью, еще и в пещере их отовсюду — и сверху, и снизу — поливало водой. К тому же там по-настоящему начинало лить, как раз когда на улице стихало, — известняк с опозданием пропускал грунтовые воды. В тот день, впрочем, дождь то прекращался, то начинал хлестать с новой силой и облака мерзкими, застиранными тряпками жалко висели над холмами. Ветер трепал их, гонял, пинал изо всех сил, ворча и постанывая от досады, словно отчаявшийся слуга, у которого никак не ладится с уборкой.

В лазарет из ущелья уже непрекращающимся потоком шли, кряхтя и кашляя, ревматики и простуженные. В роте Лайоша Бороты тоже почти не осталось людей. Из каждых трех часов караульной службы два приходилось на его взвод. Все были измучены, совсем пали духом. Было самое время получить подкрепление из маршевого батальона, и нечего и говорить, как его ждали.

Лайош Борота в тот день уже не раз стоял на посту, когда под вечер его опять назначили в караул. На пост, который располагался в самом конце роты, в месте, где ущелье, делая резкий поворот, подымалось в гору, а потом опять опускалось вниз.

Посередине же образованного этим поворотом полукруга была огромная круглая дыра. Будто гигантский колодец. Так называемый провал. Его называли еще голубиным провалом, потому что в его отвесных берегах вили гнезда дикие голуби, единственные живые существа, кроме людей и паразитов — крыс, мышей, — которые ютились в этих про́клятых скалах. Голуби — птицы мира, любви, преданности! Они носились иногда над этими грозными холмами, если было тихо, но даже самый яростный ураганный огонь не мог выгнать их из надежных жилищ. О, чего они только не видели, эти мирные птицы! Когда на серых скалах полыхали лужи крови, совсем как их красные лапки и клюв на фоне пепельного оперения.

Так вот, провал этот был огорожен проволокой, чтобы проходящие не могли в него свалиться. Проволока, конечно, во многих местах порвалась от разрывов снарядов, мин. Впрочем, местные солдаты и так знали каждый камень в округе. Нужна им была эта проволока! Ну а если какой-нибудь итальяшка рухнет в пропасть, так чем скорее, тем лучше, думали те, в чью обязанность входило чинить разрывы.

Солдаты, однако, всегда переходили из роты в роту по склону и, понятное дело, не ясным днем, на глазах итальянцев, когда гора как на ладони, а в сумерках, когда опускался туман или уже темнело, вылезая из ущелья, чтобы сэкономить на повороте, то есть шли не полукругом, а напрямик. Тропинка же, по которой выбирались из ущелья, была у самого поворота, где стоял часовой. И это был Лайош Борота.

Именно Лайош Борота, который на сей раз как будто и впрямь не ошибся насчет своей звезды. Ибо не прошло и получаса, как из-за пепла сумерек проступила черная сажа ночи. Воздух, казалось, подобно затянувшемуся бельмом глазу, навсегда утратил прозрачность. И в этой беспросветности разразился ужасающий ливень. Он с таким неожиданным и бешеным напором обрушился с неба, что весь человеческий опыт и здравый смысл подсказывали: раз налетел как сумасшедший, значит, быстро перестанет.

Увы, это была ошибка. Он лил, лил и лил и все с той же силой лил и лил. Лайош Борота не видел даже кончика своего носа. И если бы ему сейчас крикнули прямо в ухо, он ничего бы не услышал из-за дождя, который так хлестал его по каске и плащ-палатке, как одеялами лупят в казарме бездельников. И если бы итальянцы вдруг ворвались в ущелье, переступая прямо через голову Лайоша, он бы тоже не почувствовал. Зачем только ставят в такую погоду часовых?

Впрочем, до военных ли тонкостей было сейчас застывшему в скрюченной позе Лайошу, с этими их итальянцами, со всем на свете! Лайошу подумалось о брате, который, может, уже пробирается где-то за его спиной по склонам, к нему, в этом светопреставлении, не дай бог, случится что-нибудь с таким беспомощным новичком, да еще с часами в кармане. С часами, на которых будто и впрямь лежит заклятье, кажется, и земля, и небо поднялись против них напоследок.

Однако некоторое время спустя, хотя лить не перестало, просветлеть все-таки немножечко просветлело. К равномерному шуму дождя теперь добавилось завывание ветра, и после нескольких яростных приступов ливень на секунду стихал, словно делал глубокий выдох перед новым вдохом для следующего забега. В ущелье, за спиной Лайоша Бороты, уже струился поток, сбегавший по каменистой круче, и его журчанье довершало неразбериху, как бывает, когда в стройный ритм щелкающих бичей врывается размеренное щелканье других бичей.

Вдруг Лайошу Бороте показалось, что из ущелья доносится шум поднимающихся шагов, голоса.

— Эй! — услышал он теперь уже совсем близко. — Есть кто на посту?

— Есть! — отозвался Лайош Борота. — Вы кто такие?

— Несем проволоку в тринадцатую роту. Нам сказали, где-то здесь должен быть подъем. Ты последний часовой от вашей роты?

— Последний, — подтвердил Лайош. — А вы случайно не из маршевого батальона?

— Из него, — отвечали ему.

— Правда, из него? — встрепенулся Лайош. — А Иштвана Бороту не знаете, это мой брат?

— Нет, не знаем, — услышал он в ответ. Однако секундой позже кто-то переспросил. — Как ты сказал? Стефан Борота? Кажется, знаю, он из моего взвода, из второго, но он вроде венгр.

— Венгр, венгр! Он не с вами? — повернувшись на сто восемьдесят градусов, допрашивал Лайош.

— Нет, не видно, — ответил из темноты тот же голос.

— А ты не знаешь, просился он в двенадцатую роту?.. Может, он с пополнением придет? — успокаивал сам себя Лайош.

— Проситься-то просился, но ему не разрешили. Те уже наверху. А мы внизу остались, вот, проволоку только отнесем — и назад, — сообщил Лайошу голос.

Стоявшие позади, однако, начали шуметь, что под дождем да с тяжестью не очень-то приятно торчать из-за их разговоров в ущелье, ведь двоим на узкой тропинке между скалами не разойтись. И отряд полез наверх, разлучив Лайоша Бороту с голосом, который знал его брата.

Лайош злился, что не удалось выяснить все до конца. Но за первым отрядом с проволокой пришел другой и третий, отставшие из-за ливня и темноты от проводника и товарищей. И Лайошу еще не раз представился случай довершить начатый однажды диалог. Среди солдат всегда находился кто-нибудь, кто кое-что знал о брате. Но поднимается брат или нет, то ли с носильщиками проволоки, то ли с ротным пополнением, на это с определенностью никто не мог ответить. А один к тому же сказал, что поднимался, но вернулся назад.

Словом, сегодня брат уже не придет! О господи! От разочарования Лайоша взяла досада, и это вместо того, чтобы порадоваться, что брату не пришлось мокнуть под дождем. Однако он все равно продолжал приставать с расспросами ко всем проходящим.

Стали подтягиваться одиночки, группами по двое, по трое. Те, кто был послабее, постарее товарищей и потому отстал. Запыхавшимися, измученными голосами спрашивали они дорогу наверх, к тринадцатой роте.

Но Лайош Борота больше не расспрашивал. Поняв, что брат с часами не придет, он, и раньше-то оживлявшийся только в надежде на известия, окончательно впал в тупое безразличие. От насквозь промокшей одежды и ветра он совсем заледенел, его била мелкая дрожь, от переутомления начинала кружиться голова. Два часа караула, казалось, растянулись на вечность, если бы их не подгоняло спасительное забытье. Лайошу уже было не до сетований. И не до брата, и не до часов. У него осталось одно-единственное желание — забраться в свой угол. Каждое слово сейчас дорого бы ему стоило.

Но вверх по ущелью больше никто не поднимался. Только раз еще, намного позже всех остальных, один кто-то. Он тоже хотел узнать, где тропинка.

— Здесь?

— Да, — буркнул Лайош Борота, даже не изменив скрюченной позы, уже в полусне, чувствуя зияющую пустоту в душе, куда время от времени из настоящего врывались тусклые, недобрые видения, с обрывками звуков, с вызывающими боль ощущениями, которые вяло и неуверенно скользили по нервам, словно стрелки испорченных часов, готовых вот-вот остановиться.

А последний из пришедших еще постоял немного в ущелье, за спиной Лайоша Бороты. Наверное, у него уже не было сил идти. Потому что голос, минуту назад окликнувший Лайоша, был такой тонкий и слабый, как у замученной, скулящей о пощаде собаки. Может, солдат был очень пожилой или, наоборот, очень юный. Может, на звук этого голоса что-то шевельнулось в душе Лайоша Бороты, ибо неискоренимо сострадание человека к человеку, товарища к товарищу, брата к брату, сострадание, преодолевающее оцепенение собственных мук. Может, Лайош Борота хотел сказать ему «Берегись голубиного провала, брат! Берегись, брат мой по несчастью!» — как говорил до этого всем остальным.

Но последний из пришедших уже побрел дальше, и с трудом шевельнувшееся было доброе намерение снова кануло в муть расслабленности.

Дождь к тому моменту утих, и бурлящая темень сменилась черной тишиной. Вдруг Лайош Борота услышал в воздухе странный шелест, так, словно где-то затрясли платками. Казалось, прямо над его головой. Может, летучая мышь? Или, скорее, что-то вспугнуло голубей из пропасти, и они теперь слепо мечутся в темноте, не находя дороги в гнезда.

Так вот это и произошло. Лайош Борота уже никогда не получил своих часов, потому что его брат свалился в голубиный провал.

1920

Перевод С. Солодовник.

СТРАННИК

Далеко-далеко в горах, почти у самых снеговых вершин, притулилась маленькая деревушка. Крутые горные склоны застилали от нее божий свет, а земля тамошняя была скудна и бедна, и не могло уродиться на ней никакого злака. Словом, нищенский, забытый богом уголок.

Жители деревушки пробавлялись лишь тем, что давал лес: собирали грибы, горную землянику, малину. Излишки раз в год отправляли в город, на ярмарку, и там продавали, а на вырученные от продажи деньги покупали себе теплую одежду и только самое необходимое, чтобы как-то перезимовать. Так и жили.

Но однажды на деревню обрушилась беда. И принесла ее страшная буря, всю зиму бушевавшая в горах. Снежные лавины среза́ли на своем пути кусты и деревья, а кое-где как бы сбривали лес вместе с землей, оставляя лишь голые скалы. Мороз, какой обычно держится только до масленицы, стоял в тот год до середины весны.

Обитатели деревушки впали в отчаяние. Уцелевший вокруг лес, в часе ходьбы от деревни, они опустошили уже к середине лета. Но запаса на зиму так и не насобирали.

Уныло слонялись люди вокруг деревни, безнадежно брели в лес, не зная, куда еще податься в поисках пропитания, лениво переругивались у обчищенных до последней ягоды кустов.

Однажды утром, таким же безнадежным и унылым, как и предыдущие, когда народ по привычке собирался в лес, у околицы показался незнакомец.

Внешне он ничем не отличался от деревенских — в такой же драной одежонке, как любой из них. Но в облике незнакомца не было и следа того уныния и отчаяния, которые владели местными.

Его веселая песня слышна была еще из-за околицы.

— Чего печалитесь, люди добрые? — подойдя к деревенским, спросил странник.

— А с чего нам веселиться-то?! — отвечали они. — Или мы сумасшедшие, чтобы радоваться такой жизни?!

— Радуйтесь, не радуйтесь — все едино. По смеху ли, по плачу ли — одинаково воздастся вам, — сказал на это странник. А узнав об их большой беде, добавил: — Не горюйте. Доверьтесь мне! Я поведу вас в лес… Вот увидите, со мной у вас все будет иначе.

Так они и сделали — отправились всей деревней в лес: странник впереди, за ним деревенские. Доро́гой чужеземец пел и шутил, не умолкая ни на минуту. И так уж он усердствовал, что в конце концов всех заразил своим весельем. И тут случилось чудо…

В лесу, где все тропинки были уже хожены-перехожены, стало вдруг появляться на их пути что-то съедобное. А надежда и веселое настроение звали людей вперед и уводили дальше в лес, а там все чаще и чаще им попадались ягодные и грибные места.

Кончился этот удивительный день. А назавтра чудо повторилось. И так продолжалось все лето — изо дня в день, из месяца в месяц.

Не успели оглянуться, как пришло время собираться на ярмарку. На продажу набрали видимо-невидимо, и это сулило деревне такой сытый год, какого еще никогда не бывало.

И вот отправились деревенские на ярмарку — на свой единственный праздник в году. Повеселились они там на славу! И про чужеземца своего позабыли, не было в нем теперь никакой нужды — веселье так и било через край.

Наконец собрались в обратный путь — счастливые, нагруженные добром да запасами на зиму.

Странник по-прежнему был с ними. Сам-то он на ярмарку ничего не привез — не успел собрать, ведь все лето он только и делал, что пел да шутил, ободряя людей и вселяя в них надежду. Вот и остался ни с чем: добра у него сейчас было не больше, чем в тот день, когда он впервые появился в деревне.

— Уж теперь-то, люди добрые, вы не поскупитесь и поделитесь со мной кто чем может, — заговорил он, когда вернулись из города. — Летом я был с вами, так что сейчас вы же не бросите меня бедовать, позволите перезимовать с вами. Если каждый выделит понемножку из своих запасов, получится как раз столько, чтобы и мне продержаться до весны.

— С какой это стати мы должны делиться? — разворчались деревенские между собой. — Сам-то он чего не запасся? На кой он нам теперь сдался?!

Так ответили они страннику. И тут в первый раз увидели все, как этот веселый человек опечалился.

— Я ошибся в вас, — сказал он. — Да что там говорить, не в этом дело… Вы уверены, что я вам больше не понадоблюсь? Как бы обратно звать не пришлось… Ну да ладно, господь с вами!

Сказал им это странник и двинулся в путь. А на дорогу затянул свою песню — и так же весело, как в тот день, когда впервые появился в деревне.

А деревенские не больно-то и убивались: ведь всего у них теперь было вдоволь и никогда еще они так богато и сытно не жили, как в тот год.

Но вот пришла зима. И на этот раз она была не мягче предыдущей. Так что весну, а за ней лето встретили люди, как и в прошлом году, в полном отчаянии и безысходности, как говорится — положив зубы на полку. Нищета и заботы снова свалились на них. И не было рядом странника, чтобы приободрить бедолаг.

Правда, мысль о нем многим приходила в голову, но, помня свою неблагодарность, люди стыдились заговаривать друг с другом о веселом страннике.

В конце концов тяжелая нужда все же заставила одного из них признаться:

— Сдается мне, зря мы тогда отпустили чужеземца. Пока он тут распевал свои песни, все было хорошо. А ушел он — ушло вместе с ним и наше счастье.

— Правильно говоришь, — поддержали остальные. — Мы и сами-то теперь не рады, сами казнимся. Эх, если бы он снова был здесь, с нами…

Не успели они произнести эти слова, как за околицей послышалась знакомая песня. И люди, минуту назад унылые и угрюмые, мгновенно преобразились — повеселели и приободрились.

— Я здесь! — воскликнул неизвестно откуда взявшийся странник. — На этот раз я прощаю вас, потому что вижу: ваши души посетило раскаяние. И я верю, что впредь вы будете добрее и разумнее. Истинно говорю вам: кто меня отринет — будь то горожанин или деревенский, богач или бедняк, — лишится не благ земных, а сокровищ души. Запомните мои слова!

Запомнилось ли что жителям маленькой деревушки, научили их чему речи странника? Еще бы! Ведь истину его слов они познали на своем опыте. Но немало еще упрямцев осталось на белом свете — для них-то и рассказана эта сказка.

1924

Перевод Г. Лапидус.

ИСТОРИЯ ЯНОША ТАНЦОРА

До войны Янош Танцор был простым кучером. Невзрачный такой человечек и к тому же хромой.

Была у Яноша, само собой разумеется, настоящая фамилия, да только кличка прилепилась к нему намертво. А заработал он ее так: напился как-то раз пьяным, вспрыгнул в корчме на стол и заорал что было мочи: глядите, мол, сейчас пройдусь вприсядку, да так, что вам, с двумя ногами, и не снилось.

Всю жизнь одолевали Яни Танцора честолюбивые мечтания — удел всякого калеки. Но вот что хромота сослужит добрую службу — это, как говорится, ни сном ни духом.

Хозяин Яни Танцора был сержантом запаса, как только война началась, его призвали. Жена хозяина с сынком переправилась к родителям, а бричку и лошадей продала.

У Яни Танцора к тому времени кой-чего поднакопилось. Вот он эту бричку и купил — понятное дело, за бесценок.

Конечно же, Яни Танцор с превеликой радостью пошел бы воевать и хоть сейчас был готов отдать жизнь за кайзера, да что поделаешь — не судьба, зато в утешение ему досталась бричка. И на этом дело не кончилось.

Решил Яни как-то раз продать плохонькую лошаденку, глядь — а дали за нее вдвое против первоначальной цены. Дождался он следующего базарного дня и заработал на остальных лошадях по стольку же.

Дальше объяснять нечего — и так ясно. Яни Танцор быстро усвоил: маклачество — дело доходное, сидя на козлах, столько не заработаешь. Долго ли, коротко ли, война в разгаре, а Яни сидит себе в кафе и обделывает делишки, платье на нем дорогое, и в кошельке монеты звенят.

Что ж, не он один выиграл оттого, что мир перевернулся.

И зажил Яни Танцор припеваючи. Уж так милостива, так милостива была к нему война — даже с хромотой помогла разобраться.

С каждым днем прибавлялось на улицах хромых вроде Яни Танцора — кто в мундирах, потертых и продымленных, а кто и в гражданском. Меж ними Яни ничем не выделялся, никому и в голову не приходило, что нянька выронила во младенчестве его из корыта.

Яноша Танцора, дело понятное и простительное, все это вполне устраивало. Он и на прямые вопросы с разъяснениями не спешил. Среди бесчисленных новых знакомцев он считался раненым героем, да и сам почти что в это уверовал.

Как-то раз сидел Яни Танцор в одном из своих «придворных» кафе и почитывал газету.

И тут подходят к столику двое: нищий в солдатском платье и черных очках да поводырь-мальчонка.

Кинул Янош Танцор нищему пару монет, а потом ненароком взглянул на него и остолбенел.

Его, Яноша, бывший хозяин — вот кто был этот нищий слепец! Яни тут же вскочил и схватил его за руку.

— Господин Сакач, неужто вы?

Калека сразу признал по голосу бывшего слугу — слух у него, как у всех слепцов, был тонкий. Последовала трогательная сцена — все как подобает.

У Яноша Танцора было доброе сердце. Он прямо-таки прослезился, увидев, что сталось с этим славным человеком, которому он — было время — сильно завидовал.

Да только здесь, в кафе, встреча эта могла повлечь за собой всяческие нежелательные разоблачения. Поэтому Янош Танцор поспешил увести бывшего хозяина в более надежное место.

Они перебрались в корчму поскромнее, чтобы посидеть спокойно часок-другой.

Там калека и поведал за бокалом вина историю своего ранения.

— Граната у нас в окопе взорвалась, а я, представь себе, и боли-то совсем не почувствовал. Бабахнуло — и все, очухался уже в лазарете. Муки адские потом начались, в госпитале, пока глаза не прооперировали! Да еще перевязки! Боже мой! Боже мой!

Мало кого так жалел в своей жизни Яни Танцор, как бывшего хозяина. Все, что было в его силах, он сделал. Перво-наперво угостил беднягу как подобает, а потом, когда тот наотрез отказался принять денег, тайком сунул бумажки мальчонке в карман — дескать, матери передашь.

Было, однако, в том разговоре кое-что, что не давало Яни покою. Вино язык развязало, вот он и не удержался, чтоб не похвалиться перед калекой своим счастьем.

Не сразу заметил он горькую ухмылку слепого. А заметил — уж поздно, сказанного назад не воротишь.

Оттого, должно быть, Янош Танцор и не сдержал обещания — не наведался к бывшему хозяину в гости. Они снова расстались на годы.

Как-то раз, весенним вечером, сидел Янош Танцор в одном из шикарных ресторанов на берегу Дуная в обществе элегантной дамы.

— Ну так вот, значит, — вещал он, — боли-то я совсем не почувствовал, когда меня ранило. В окоп к нам граната угодила. Взрыв, огонь! Ба-бах!

Тут он треснул кулаком по столу, нимало не заботясь о том, что рассказ его привлекает внимание не только спутницы, но и тех, кто сидит за соседними столиками.

— Очухался я только в лазарете. Потом госпиталь, операция — вот где муки-то адские! Да еще перевязки! Боже мой! Боже мой!

И невдомек Яношу Танцору, что вошел в ресторан слепец в солдатском мундире, что остановился он прямо за его спиной и внимательно слушает.

А слепец внезапно вырвал руку у мальчонки-поводыря, размахнулся что было силы и, не говоря ни слова, швырнул свой посох туда, откуда доносился знакомый голос. Лишь потом вырвался из груди его негодующий вопль, тут же утонувший во всеобщей сумятице.

Описание предшествовавших событий с разнообразными пояснениями и примечаниями вскоре появилось в газетах под заголовком: «Скандал между инвалидом войны и его бывшим кучером».

Что можно сказать по поводу истории Яноша Танцора и его хозяина? Искать справедливости в человеческих судьбах или же добиваться оной — возможно ли?

1925

Перевод В. Белоусовой.

ПРЕЗИДЕНТ СТРАНЫ СНОВ

(СКАЗКА — ВОЗМОЖНО, ДАЖЕ ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ)

Разве сны чаще всего не прямая противоположность действительности? В них всегда сбываются самые заветные наши мечты. Во сне мы утопаем в золоте как раз тогда, когда наяву у нас нет ни гроша. Короче говоря, по аналогии с этим примером вы легко можете себе представить, какова общественная и политическая обстановка в Стране снов.

Скажу только об одном: в Стране снов самым образцовым гражданином считается вовсе не тот, кто больше других работает, постоянно куда-то спешит, а тот, кто больше других лентяйничает и полеживает у себя дома на диване. Поэтому немудрено, что и главой государства в Стране снов избирают не самого работящего, а самого сведущего по части безделья.

В реальной жизни вы, конечно, и сами знаете, кто упорнее других избегает кос и мотыг. Но ведь есть и такие, для которых лежать на диване и грезить наяву стало чуть ли не профессией. Кто же это, спросите вы? Как «кто»? Поэты.

Вот мы и дошли до самой сути: главой государства в Стране снов, самого счастливого, самого богатого, самого свободного в мире государства, является поэт.

Страна снов, разумеется, — республика. Там поистине равны между собой господин и слуга, богатый и бедный, великий и ничтожный, сильный и слабый. И лишь блистательностью своего ума выделяется среди других граждан первый человек республики, ее президент, величайший поэт Страны снов, который избирается ежегодно путем аккламации.

Ведь в Стране снов, как и в реальной жизни, много, очень много поэтов. И много, очень много величайших поэтов. Там тоже, о каком бы поэте ни заходила речь, критики обязательно называют его «одним из лучших поэтов отчизны». Поэтому каждый более или менее сносный поэт непременно считает себя великим. Без этого вообще нельзя быть поэтом. Но поскольку, как я уже сказал, в Стране снов много величайших поэтов, здесь каждый год выбирают нового президента, чтобы до каждого из величайших поэтов могла дойти очередь.

Ну так вот, к тому времени, о котором в нашей сказке пойдет речь, в Стране снов очень уж много развелось поэтов. Жил там тогда и молодой поэт по имени Гергей Эстэвер. Разумеется, он тоже был одним из величайших поэтов своей отчизны и никак не мог дождаться того часа, когда после всех своих многочисленных конкурентов он сможет наконец занять президентское кресло. Его все время проваливали на выборах. Все время находился какой-нибудь нелепый повод, чтобы отклонить его кандидатуру, как бы он ни усердствовал и ни совершенствовался из года в год в рифмоплетстве.

В конце концов Гергей Эстэвер вынужден был признать, что честным трудом он никогда ничего не добьется. И это его чрезвычайно огорчило.

Была неподалеку от столицы Страны снов одна бездонная пропасть. И вот в один прекрасный день Гергей Эстэвер надел шляпу и, крайне огорченный, направился к этой бездонной пропасти. Он подошел к самому ее краю, снял с головы шляпу и бросил ее оземь. А потом возвратился в столицу.

Возвратиться-то он возвратился. Но здесь важно вспомнить об одном существенном обстоятельстве.

У торговца маскарадными костюмами Гергей еще накануне приобрел просторную монашескую сутану и длинную, в полметра, искусственную бороду. Сверток с этими вещами он принес с собой под мышкой и, бросив на краю пропасти свою шляпу, облачился в монашескую сутану, приклеил бороду. А потом никем не узнанный возвратился в столицу.

«Какие тайные намерения были у Гергея Эстэвера?» — возможно, спросите вы. Об этом не трудно догадаться. Он хотел побывать на собственных похоронах. Хотел узнать, насколько он знаменит в своей стране и еще кое-что помимо этого. Но прежде всего — насколько знаменит.

Потому что, к сожалению, как и в реальной жизни, в Стране снов люди больше любят умерших, чем живущих. Могилы поэтов, к примеру, всегда увенчаны такими лаврами и такими красивыми словами, каких эти поэты никогда не удостаивались при жизни.

Так вот, у Гергея Эстэвера и возник смелый план устранить эту несправедливость. Да, я забыл сказать, что у себя дома на столе Гергей оставил листок бумаги, на котором написал:

«Я устал от жизни. Не ищите меня. Будьте счастливы!»

На следующий день, когда этот листок бумаги был обнаружен, неожиданное и трагическое исчезновение поэта Гергея Эстэвера произвело настоящую сенсацию в столице Страны снов.

На третий день еще большая сенсация: отыскали Гергея Эстэвера — ну нет, не его самого, а его шляпу — на краю пропасти.

Самая главная газета страны поместила вместо передовой статьи извещение о его смерти. Другая самая главная газета страны тоже в передовой статье язвительно писала: разумеется, при жизни в известных нам газетах Гергей Эстэвер удостаивался лишь упоминания в редакционных обзорах, да и то среди критикуемых авторов.

Так развивались события. Раз уж тело покойного никак нельзя было достать из той бездонной пропасти, то решено было организовать символическое погребение праха Гергея Эстэвера, пышное и торжественное. Самый первый в стране миллионер не пожалел средств на великолепный надгробный камень. Другой самый первый в стране миллионер учредил фонд под названием «Пожертвования на надгробие Эстэвера» — для оказания помощи таким же усердным молодым поэтам, как Гергей Эстэвер.

А сколько надгробных речей, хвалебных слов прозвучало над его могилой? Скажу только, что наиболее яростный его противник, его конкурент, которого среди величайших поэтов страны всегда упоминали сразу следом за Гергеем, произнес об Эстэвере самую пылкую, самую проникновенную речь. Он бросил своей стране обвинение: ее великий сын потому расстался с жизнью, что давно уже должен был занять президентское кресло, и такое пренебрежение его кандидатурой его ужасно огорчило. Ну а теперь? Разве есть в стране кто-либо достойнее, чтобы занять его место?.. И так далее все в этом же духе. У Гергея Эстэвера теперь не было недостатков. Только сияние окружало его преображенный лик в благоговейной памяти сограждан.

А он тем временем стоял рядом в монашеской сутане и посмеивался.

Случилось все это за несколько дней до окончания срока правления очередного президента в Стране снов.

Как обычно, народ Страны снов собрался, чтобы путем аккламации выразить свою волю, назвать того, кого он желает видеть главой государства. Процедура была очень простой. На самой большой площади столицы установили огромный помост, на котором выстроились кандидаты на пост президента, самые лучшие из всех поэтов. Кругом шумел, толпился его величество народ. Каждый поэт, когда подходила его очередь, делал шаг вперед и представал перед народом, и любой гражданин республики, имеющий хоть какое-нибудь возражение против этой кандидатуры или же желающий указать на ее достоинства, мог выступить. Потом из числа достоинств вычитали число недостатков, и тот, у кого оказывался наилучший результат, становился президентом республики.

Итак, один за другим представали перед народом поэты.

Разумеется, не было ни одной кандидатуры, по поводу которой не прозвучало бы из толпы возражений. Одного видели, как он бежал поглазеть на скандал на улице. Другой — вопиющий факт — тут же вскакивал с постели, как только просыпался. Был и такой, которого признали виновным в подстрекательстве к спешке. Правда, сам он не торопился, но подгонял других. Например, своего портного, требуя, чтобы тот к условленному сроку сшил ему костюм. Был среди поэтов и такой, вина которого, помимо подстрекательства к спешке, усугублялась еще и взяточничеством. Несколько человек слышали, как он обещал младшему кельнеру двадцать филлеров, если тот сию секунду принесет ему вечернюю газету. Следующий претендент — и того хуже — тараторил, как ненормальный. У него, правда, было смягчающее вину обстоятельство — этот недостаток его был врожденным. И обвинения, обвинения, обвинения до бесконечности…

Но не это было самое интересное. Самое интересное было то, что всякий раз, когда какой-нибудь претендент на президентское кресло представал перед судом народа и затем терпел поражение, над толпой раздавался голос почтенного старца, чья густая, доходящая до пояса борода внушала всем огромное уважение.

— Теперь вы видите, братья мои, — звучал его громовой голос, — насколько и этот кандидат уступает Гергею Эстэверу, которого вы не уберегли от трагической гибели. Вот что случается, когда люди бывают глухи к таланту.

— Верно говорит! Верно! — одобрительно гудела в ответ толпа, с каждым разом все громче, все единодушнее.

Но монах на этом не успокоился. Когда чью-либо кандидатуру народ уже вот-вот готов был одобрить, почтенный старец чуть ли не в последнюю минуту налагал свое вето: как ничтожны достоинства этого претендента и как жалки его попытки ничегонеделания по сравнению с вечным покоем великого усопшего.

Вот уже осталось всего несколько претендентов. Вот уже и до последнего дошла очередь.

Это был тот самый конкурент Гергея Эстэвера, которого всегда упоминали вместе с ним, но всегда следом за ним. Разумеется, он был почти уверен в исходе выборов. Лучшего кандидата на президентский пост быть не могло, ведь он оставался последним, единственным претендентом.

Но тут вновь прогремел над площадью голос монаха с длинной седой бородой:

— Неужели же, возлюбленные братья мои, вы изберете своим президентом того, кого и при жизни Эстэвера всегда ставили ниже великого усопшего?

Толпа просто оторопела от внезапно открывшейся ей истины. Потом заколыхалась, что-то растерянно забормотала. Но тогда кандидат на президентское кресло сам вступился за правое дело ради процветания своей республики.

— Да, я и раньше признавался вам, — сказал он, — что моя ничтожность по сравнению с величием Гергея Эстэвера все равно что блеск монеты в пять крейцеров против сияния луны. Да, один лишь Гергей Эстэвер был бы достоин президентского кресла в Стране снов. Но я осмелюсь обратить ваше внимание на то обстоятельство, что, кроме меня, других кандидатов на пост президента нет, и что же будет со Страной снов, если она останется без главы государства? Ведь великий усопший не может восстать из праха, чтобы по праву занять это место.

— А вот тут вы сильно заблуждаетесь! — воскликнул ко всеобщему изумлению монах. — А что, если Гергей Эстэвер не умер? А что, если именно поэтому я пришел сюда?! И вот теперь я спрашиваю вас: раскаиваетесь ли вы чистосердечно в том, что были несправедливы к нему, и готовы ли вы избрать его своим президентом?

Толпа, конечно, единодушно прогудела: «Готовы». И по ней пробежал суеверный шепоток о чуде.

— Так желаете ли вы увидеть его? — спросил монах.

— Желаем! — загудел народ. — Верни его нам!

— Да будет так! — воскликнул монах. И с этими словами он скинул с себя монашескую сутану, сорвал бороду, и пред изумленным народом предстал его оплаканный великий сын: Гергей Эстэвер.

1925

Перевод Н. Васильевой.

СЛУЖАНКА

«Вон Фи́гуры идут!» — говорили им вслед в городке.

Иначе, как по фамилии, не всякий их знал. У мужчины, впрочем, и имя звучало похоже: Зигора. Странная пара, что правда, то правда. Оба маленькие, квелые.

Детей у них не было. В гости ни к кому не ходили. Так и жили совсем одни.

Отец с матерью у Зигоры зажиточные крестьяне, до их деревни от города рукой подать. Вся родня при земле, при солидном хозяйстве. Он же двойняшкой родился, чахлым и вырос. В школу его потому отдали, что тщедушный был, косить да мотыжить силенок недоставало. Так вот и стал Зигора горожанином. На большой завод контролером устроился.

У жены его был диплом воспитательницы детского сада. Но, как ни старалась, не брали ее на должность. А дома-то дел всего ничего, скука одна. Чуть не дни напролет у окна просиживала. Или роман читала, или на цимбалах поигрывала.

Вдвоем они тоже все больше скучали. И ничего, ну ровным счетом ничего в их жизни не происходило. Единственный, кто иногда, то есть довольно часто, нарушал покой в доме, — это младший братец хозяйки, Карой.

Отпетый жулик был этот Карой. Из седьмого класса гимназии его выгнали, и он с тех пор все, какие есть, профессии перепробовал. Но с непутевым, разгульным своим характером нигде долго не задерживался. А уж мошенник был, каких свет не видывал. Бедные хозяева, бывало, трех слов сказать не успеют, а он уже или денег, или еще чего выманит. И так, и сяк пытались с ним сладить, да все впустую. Обставлял их Карой с неслыханной ловкостью.

Не было еще случая, чтобы явился он с какой-нибудь просьбой. Всегда — с грандиозной вестью. Всегда так, будто у него с собой целый мешок гостинцев.

А в последний раз умудрился внушить, что только благодаря ему сестрицу и взяли наконец воспитательницей в городской детский сад. Что, мол, один из его дружков замолвил насчет нее словечко местному депутату.

В малокровную жизнь супругов перемена эта внесла сразу ворох событий.

Прежде они не держали прислуги. Работу потяжелее выполняла приходящая домработница. Теперь, однако, бо́льшую часть дня хозяйка была занята, вот и решили взять постоянную служанку.

Решению этому предшествовали немалые волнения, опасения, долгие разговоры. Сошлись на том, что служанка должна быть безукоризненной. В конце концов домработница рекомендовала одну деревенскую девушку, абсолютно надежную и работящую.

При первом знакомстве она буквально шокировала супругов.

Такой здоровенной оказалась эта девица, что из нее, пожалуй, запросто вышла бы не одна, а даже две пары подобных хозяевам доходяг. И голос у нее был низкий, как у мужчины, зычный и с хрипотцой.

Но она так покорно поцеловала руку хозяйке, а затем и хозяину, что тревоги их тотчас развеялись. Они даже смутились перед ней из-за этой сцены и, как могли, постарались уверить девушку, что если она будет себя прилично вести, то о лучшем месте ей и мечтать не придется.

В первый же день что бы она ни делала — все приятно изумляло хозяев.

Только успела положить в кухне свой узелок, как уже заметила на потолке паутину. Тотчас взяла метлу и смахнула. Не приходилось даже указывать, что ей следует делать. Все она замечала сама. Перемыла посуду, подмела двор, крыльцо. В большой же стирке и генеральной уборке не столько хозяйка ей, сколько она хозяйке советы давала.

Про себя супруги считали такое усердие чрезмерным и даже каким-то подозрительным. Но внешне это проявлялось лишь в том, что они одно за другим нарушали самими же установленные правила.

Зигора заявил девушке, что отныне кладовка целиком и полностью вверяется ей. Хозяйка же намекнула, что если есть у нее приличный кавалер, то можно по вечерам приглашать его к себе на кухню.

Перед сном супруги обычно читали в постели. Тогда же обсуждали и самые сокровенные дела. В этот вечер речь, разумеется, зашла о девушке.

— По-моему, она как раз то, что нам нужно, — сказала жена. — Идеальная служанка. Но тебе, дорогой, все-таки не следовало бы вмешиваться в домашние дела. Чтобы в кладовке она была полной хозяйкой — это уж слишком.

— Видишь ли, это, я думаю, не так страшно, как то, что сказала ей ты, — парировал муж. — По вечерам чтоб парней сюда приводила. На что ты ее толкаешь?!

И пошло-поехало. Они вдруг вроде как испугались, не притупила ли девушка их хозяйскую бдительность. Голос, однако, друг на друга не повышали. Чуть ли не благодатью казались им случай и повод для такого вот обмена мнениями.

Лишь сущая безделица слегка омрачила вечер. Девушка в кухне неожиданно захрапела. Да так, что склянки на полках задребезжали.

Но этот маленький диссонанс можно было стерпеть. В дальнейшем девушка с лихвой возместила его работой.

На другой день Зигора заметил, что дрова для печки кончаются, и хотел было послать девушку за дровосеком. Но она лишь рукой махнула:

— Зачем, господин? Доверьте это мне.

И чуть погодя сама уже орудовала пилой в дровяном сарае.

Но это еще что. Хозяйка только упомянула о булочнике, а девушка удивилась:

— Зачем, госпожа? Духовки у нас, что ли, нет? Сама испеку.

Золото, не прислуга! Да что говорить! Через день девушка отказалась идти за каменщиком, чтобы оштукатурил облупившийся фасад дома. Сама замесила раствор, все сделала, а проем между окнами даже лепниной украсила, в виде цветочков.

В дождь вода на чердак протекала. Так девушка по лестнице взобралась на крышу и набила, где надо, новую дранку.

Пол двора вскопала под цветник и грядки.

Дровосек не нужен, плотник не нужен, каменщик тоже. За одну неделю хозяева сэкономили больше, чем платили служанке.

И это еще не все, далеко не все. Вскоре она заявила, что надо бы кур купить да начать поросят откармливать, чтобы объедки не пропадали. Словом, вместо расходов прислуга сулила сплошной доход.

Супруги были не просто довольны, а даже стеснялись такой преданности.

Уже и единственная тревога, что девушка станет водить к себе любовника, и та рассеялась. Хоть и призналась, что есть у нее жених, но вот уже неделю она в доме, а никакого мужчины и близко не видно.

Нет, потом он все-таки появился. Но последствия это имело совершенно неожиданные.

Как-то раз, когда г-жа Фигура вернулась домой из детского сада, девушка, переделав уже все дела, стояла на улице у ворот и скучала.

Хозяйка, как обычно, устроилась с книгой у распахнутого окна. Однако, честно говоря, она с гораздо большим удовольствием поболтала бы с девушкой. Уже не раз испытывала она такое желание, да все беспокоилась за свой господский авторитет. Сама же девушка с разговорами не навязывалась.

В тот вечер, впрочем, она осторожно приблизилась к окну, смущенно теребя передник.

— Милостивая госпожа! — сказала она. — Извините за любопытство, о чем в ваших книгах написано? Я читать-то умею, но по складам только и если буквы большие. Вот на обложке картинка, где господин с пистолетом стоит, а рядом на земле лежит барышня. Он ее случаем не застрелил? И что значит «ар-ри…»? Вон там, под картинкой написано.

— «Тайна замка Арривокс»! — смеясь, прочитала хозяйка.

Она была счастлива своим превосходством над этой детской простотой; и тотчас в ней вспыхнуло настойчивое желание продолжить такую вот просветительскую беседу.

— Хотите, я вам почитаю? — неожиданно предложила она.

И сама поразилась, представив, как будет читать вслух собственной прислуге. Но поздно, слово сказано. Дай во взгляде девушки заискрилась такая радость, что хозяйка устыдилась своих опасений.

Когда Зигора в шесть часов вечера возвратился со службы, глаза у него полезли на лоб. Супругу он застал дочитывающей вслух девушке первую главу «Тайны замка Арривокс».

Возникла смущенная пауза, и чтение пришлось прекратить. Девушка выскользнула прочь, а хозяйка, слегка покраснев и принужденно рассмеявшись, принялась оправдываться.

Зигора, усталый от корпения за письменным столом и проголодавшийся, не разделил веселье супруги. Они даже немного повздорили. Но за ужином примирились, и все забылось. Да и что такого произошло?

Однажды вечером хозяйка отправилась навестить родителей. Муж не мог с ней пойти, потому что взял на дом какую-то срочную работу.

С делом он управился гораздо раньше, чем вернулась жена. Зигора скучал в одиночестве и задумчиво курил «Порторико».

Время от времени он с любопытством прислушивался к доносившимся из кухни голосам. К девушке, похоже, пришел-таки кавалер. Зигоре страсть как хотелось взглянуть на него. Но он стеснялся и боялся смутить влюбленную пару.

Чуть погодя, однако, девушка сама постучалась к нему. Густо краснея, она сказала:

— Я как-то видела в ящике шкафа потрепанную колоду карт. Не будете ли вы так любезны, господин, дать ее нам? Хотим в дурачка сыграть. Ко мне Габор пришел, жених мой.

Выяснилось, что Габор — старший рабочий на одном с Зигорой заводе. До сих пор он ходил во вторую смену, потому и не появлялся. Он и впрямь оказался на редкость порядочным парнем. Зигора поздоровался с ним за руку, немного даже поговорили.

Но самое интересное, что, выйдя на кухню от нечего делать, от скуки, Зигора там и остался. То есть снова зашел, когда Габор и девушка сели играть, и стал наблюдать.

Вскоре он, разумеется, не удержался, сделал пару-другую замечаний по ходу игры, и в конце концов девушка робко предложила ему составить компанию.

Оно, конечно, Зигора хозяин, домовладелец, но скука сморила его. Была не была! Снисходительно посмеиваясь, он уселся за стол.

Когда хозяйка вернулась домой, настала ее очередь изумиться столь фамильярному поведению мужа. Представился повод бросить ему его же упреки.

Вместо этого, однако, после недолгих уговоров хозяйка подсела к столу и принялась сдавать карты собственной служанке и ее жениху. Засиделись допоздна.

Возвратившись потом к себе в комнату, супруги ощутили в душе нечто вроде вины, как при тяжком похмелье. И все же не могли не признать, что очень даже приятно провели время.

Вот так. А на следующий день, когда они вернулись с обычной своей вечерней прогулки, все повторилось снова. И на третий день тоже. И позже.

Одним словом, девушка позаботилась и об их развлечении.

Единственное, что продолжало беспокоить, — не пострадает ли таким образом их авторитет. Но и девушка, и ее жених вели себя неизменно почтительно, так что, снисходя до их общества, супруги испытывали даже некое особенное, щекочущее нервы удовольствие. Как сильные мира сего, когда инкогнито отправляются на поиски приключений.

С появлением девушки в доме поселилось почти такое же счастье, такая же безмятежность, какие ангел посылает глубокой ночью послушным детям.

А раз так, то настало время и неминуемого явления сатаны.

В субботу, когда время близилось к вечеру и супруги — чего уж скрывать! — уже предвкушали очередную карточную идиллию, их осчастливил визитом давно не заглядывавший братец Карой.

Вот он влетает к ним с просветленным лицом и сияющим взором. Само волнение. С порога предупреждает, что, к сожалению, времени задержаться подольше у милых родственников почти нет, хотя:

— Знаю, сердитесь, что давно к вам не забегал.

Вот какой молодчина их братец Карой. Однако напрасно он распаляется. У обоих супругов в уме одна и та же мысль: «Интересно, зачем этот вымогатель на сей раз явился? Неужто хватит нахальства опять просить в долг?»

А между тем Карой заводит речь о прямо противоположном. О том, что его пригласили распорядителем на воскресный пикник торговцев. Что он там сможет задарма пить и есть сколько влезет. Больше того, ему еще причитается процент с выручки — все, что останется после благотворительного пожертвования. Сумма такая, что он наверняка рассчитается с долгами.

Здесь он делает паузу и, похоже, задумывается, не спросить ли ему: может, милые родственники испытывают материальные затруднения? А то, если надо, он готов помочь.

Такой беззаботный, веселый, лихой этот Карой — ни дать ни взять обедневший аристократ. Но легче усыпить бдительность десяти коммивояжеров, чем Зигоры с супругой.

Они ждут не дождутся конца этого визита. И вот Карой уже поднимается, чтобы прощаться. Критические минуты, обычно он преподносит сюрпризы под самый занавес.

И вправду Карой словно внезапно о чем-то вспомнил:

— Ах, да, послушай, у тебя не осталось той типографской бумаги, что ты с завода носишь?

Бумаги?! Хозяева не знают, пугаться им или вздохнуть с облегчением. Неужели он только за этим пришел?

— Бумага-то? Из конторы? Да думаю, есть еще! — отвечает Зигора.

Он не смеет и виду подать, что ему интересно, зачем это Карою понадобилась бумага. И Зигора собрался было пойти принести ему, пусть подавится.

Но Карой пренебрежительным тоном, так, между прочим, сам объясняет зачем!

— Видишь ли, — говорит, — хочу попросить у тебя на вечер черный сюртук. Я человек аккуратный, помять боюсь, а в типографский-то лист его завернуть — милое дело.

Карой выпаливает это скороговоркой, и Зигора от ужаса поначалу не может понять ни слова. Наконец он берет себя в руки.

— Извини, но черный сюртук мне и самому нужен. Не могу я его тебе дать!

Карой искренне изумлен.

— Что? Вы, может быть, тоже собираетесь на пикник? Тогда дело другое.

Зигоре вдруг вспоминается прошлогодний заводской бал, где Карой заказал на весь стол шампанского, и это стоило половины месячного оклада. Зигоре, разумеется. Не удержавшись, он раздраженно запротестовал на свою голову:

— Никуда мы не собираемся! Очень надо!

— Ну а раз так, то не все ли равно, будет твой сюртук в шкафу висеть, или я его немного проветрю? Он что, рассыплется от этого? А утром к восьми я верну.

Сердце у Зигоры мучительно сжимается. Неужели выхода нет?

Хоп! Вот прекрасная и правдивая отговорка:

— Но ведь тебе мой сюртук не подойдет. Он и мне-то немного жмет.

— Что? Он мне мал? — приходит в негодование Карой. — Как у тебя язык повернулся? Ты ведь в груди меня шире!

Очковтирательство! Бесстыдная ложь! Карой долговязый, костлявый малый. А Зигоре в магазине готового платья и выбрать нечего, разве что в детском отделе.

Но Карой одним прыжком подскакивает к Зигоре и хватает его за плечо. Прижавшись спина к спине, они меряются, при этом Карой слегка подгибает колени и призывает в свидетели сестру:

— Ну, скажи, Янка, разве не он в груди шире? Он и в плечах-то пошире будет. А ну-ка! — Изогнувшись, он заводит руку за спину и измеряет пядью. — У меня пять пядей, а у тебя — пять с половиной… Вот видишь, я же говорю, что ты в плечах на пол-пяди шире меня.

Зигора был бы счастлив поверить в это открытие. Да и жена подтверждает:

— И правда! Кто бы мог подумать? Карой настолько выше, а ты все-таки его шире!

Ну нет! Зигора и на такое счастье не променяет свой сюртук. Он готов стоять до конца. Но Карой уже уверен в успехе.

— Эй, послушай-ка, — говорит он. — Самое лучшее — взять да примерить. Не подойдет — не возьму.

Мгновение — и он уже у шкафа. Супруга Зигоры с присущей всем женщинам очаровательной суетливостью помогает извлечь сюртук; она уверена, что на долговязом братце он будет висеть мешком, ведь у мужа-то плечи шире. Карой скидывает жилетку, приговаривая, что летом поддевать ее под сюртук теперь не модно, сбросил бы с себя и семь шкур, как змея, ссохся бы до скелета, лишь бы сюртук подошел. И тот, потрескивая, в конце концов — о чудо! — напяливается на Кароя. Смирительная рубашка. Застегнуться Карой не в силах, рукава достают только до локтей. Он тотчас стаскивает его с себя, мысленно прикинув уже, что надо лишь распороть да чуть выпустить рукава и прогладить. Тогда в самый раз будет. Все равно на пикнике сюртук можно снять и ходить в сорочке.

Теперь главное — улизнуть раньше, чем хозяин придет в себя. Карой упаковывает сюртук в бумагу, а Зигора топчется рядом.

— Но в понедельник, к восьми утра, ты уж, будь добр, принеси непременно!

Уже в дверях Карой заверяет, что принесет даже к семи. Как только шаги его затихают, вся ярость, накопившаяся в душе Зигоры, выплескивается наружу.

На чем свет стоит он поносит и проклинает всех до единого родственников жены. Ярость его переходит в бешенство, когда он припоминает, как поверил, будто Карой честно измерил их плечи.

Настоящим Гарабонцашем[19] был Карой для этого дома. Кроме него, никому не удавалось вызывать здесь подобные бури.

Сюртук, разумеется, не вернулся на свое место в шкафу не только в понедельник утром, но и к вечеру.

Каннибалы едва ли слышали когда-нибудь в свой адрес такие страшные проклятия, какие Зигора, спеша домой со службы, мысленно посылал Карою.

Опять скандал! Тут уж не до игры в дурачка. Отбросив приличия, Зигора прошелся по поводу родственников жены в присутствии девушки и ее жениха.

В конце концов служанка вызвалась рано утром сходить за сюртуком.

Однако к тому времени, когда Зигоре пора было отправляться на службу, она еще не вернулась. Карой сказал, чтобы приходила к полудню, тогда точно отдаст.

Необходимость в отсрочке возникла потому, что сюртук требовал кое-какого ремонта.

Карой собственноручно вновь подшил выпущенные рукава и прогладил. Сам же заштопал лопнувший локоть. Нитки у него нашлись только серые, и он старательно подкрасил стежки чернилами. Чернилами же замазал и подозрительные пятна на лацканах, щетка их не брала.

Так что в полдень он все же вручил сюртук девушке и просил передать хозяевам благодарность.

Когда служанка со свертком в руках вошла в дом, Зигора уже сидел за обедом.

Он, конечно, тотчас развернул и тщательно осмотрел сюртук. На первый, обманчивый, взгляд все было в порядке, и он чуть было не воскликнул, что, мол, слава богу, ничего страшного. Но тут внимание его привлекли замазанные чернилами пятна на лацканах и грубые стежки на локте. Больше того, рукава показались ему длиннее, чем были прежде.

Пиджак он перед обедом обычно снимал и сидел в сорочке. А раз так, то решил примерить не откладывая.

Вне себя от ярости, он с силой просовывает руку в рукав. Трах! Рукав лопается по всему шву. Карой умудрился пришить его к подкладке.

Едва ли этот верзила отплясывал на пикнике такой лихой чардаш, в какой пустился вокруг стола со скромным своим обедом Зигора.

Ему, впрочем, было не до смеха. Настолько, что все вертевшиеся на языке ругательства он в неистовом гневе обрушил на жену. В жизни не слыхивала она таких оборотов, какие звучали в эту минуту. Да еще в присутствии девушки.

Хозяйка рыдала, забившись в угол. Хозяин же бесновался, метался, топал ногами, распаляясь все больше и больше. И девушка, разорвись она хоть на семь частей, все равно не поспевала бы бегать от одного к другому, пытаясь успокоить и примирить.

Ситуация не изменилась и через полчаса. Хозяйка заявила, что разводится, собирает вещи и уходит к родителям. И очень правильно делает, ответил Зигора. Ярость его понемногу иссякала, и под конец он кричал уже только о том, чтобы Карой, этот проклятый злодей, к порогу их дома больше и близко не подходил!

— И он еще передал, что заглянет сегодня вечером?

— Ну да, — кивнула девушка.

— Так вот, извольте прямо в воротах сказать, что ему больше нечего делать в моем доме! Кончено!

— Будьте спокойны, скажу. — Как все прочие господские заботы, девушка взяла на себя и эту.

Вечер. Зигора уже возвратился домой со службы. Конфликт находился в стадии угрюмого молчания обеих сторон. Девушка стояла на улице у ворот.

Вскоре показалась долговязая фигура Кароя. Подойдя к воротам, он спросил девушку:

— Дома?

Девушка сперва преградила ему дорогу и лишь затем ответила:

— Дома ли, нет ли, а господин приказал, чтоб вы шли восвояси, дорога широкая.

— Что такое? — вскипел Карой и, не желая ничего слушать, схватил было девушку за руку, чтобы отстранить ее и пройти.

Но получил внушительный удар в грудь. Изловчившись, Карой все же проскользнул мимо нее в ворота.

— Ах, вот как! Дрянь, батрачка вонючая! К родной сестре еще смеет меня не пускать!..

И так он ее, и сяк, и эдак! Карой шагал через двор, за ним следом спешила девушка. Преданная и гордая, она выполняла волю хозяина и считала, что действует правильно. В комнату супругов Карой буквально вломился.

— Это что такое? Как эта шлюха смеет вставать у меня на пути?! Кто дал ей право?! И как вы можете держать в прислугах такую нахалку?!

Девушка молча ждала за порогом какого-нибудь знака хозяев, чтобы теперь уж как следует встать на их защиту. Она уже приготовилась ухватить Кароя одной рукой за воротник, а другой за штаны и, волоча да подталкивая, выдворить за ворота.

Однако Зигора, испуганный и смущенный, протянул навстречу руке шурина свою и виноватым тоном, запинаясь, сказал:

— Да как же, я ей не говорил, чтоб она тебя… того… Но ты же сам видел, в каком состоянии сюртук…

Взгляд его на миг встретился с полным горечи и негодования взглядом служанки, и он закрыл двери комнаты.

Далее в комнате не произошло ничего интересного. Кое-какую пользу супруги, впрочем, извлекли. В конце концов, это был первый случай, когда Карой ушел, ничего у них не забрав, что можно считать почти достижением, если бы не оставшееся после его визита щемящее душу чувство неполноценности.

А когда чуть позже хозяева заглянули на кухню, увидели на полу знакомый узелок и стоящую возле него девушку.

Не помогли никакие объяснения, утешения, обещания. Девушка готова была поплатиться половиной месячного жалованья, лишь бы ни на одну ночь больше не оставаться в этом доме. Там, где ее можно так несправедливо и безнаказанно оскорблять, она и минуты лишней не проведет! И ушла.

О другой служанке супруги даже думать не смели, а стало быть, новую решили не брать. С тех пор вечерами они, как прежде, скучали, и разве что Карой время от времени являлся их поразвлечь.

1925

Перевод П. Бондаровского.

ВЕСЕЛЫЙ МОРЯК

Я тогда жил в Порто-Азинелло. Это захудалый портовый городишко прямо у самой государственной границы, настоящее эльдорадо для контрабандистов.

Неважно, как я туда попал, это долгая история и к делу не относится. Скажу только, что был я владельцем непременной романтической мансардочки на пятом этаже старого доходного дома.

Да-да, эта история произошла со мной в тот период жизни, когда в ней были одни невзгоды и лишения. В ту обыкновенную для художника пору нищеты, о которой мы по глупости любим так весело рассказывать пухлым и сытым филистерам, чтобы они из-за нас не расстраивались. Еще и пожалеем их в конце концов за то, что описанием своих несчастий вогнали их в тоску и теперь, того и гляди, у них случится несварение желудка.

Впрочем, пусть они думают, что нужда — дело забавное. Я же могу открыто признать, что даже в таком розовом свете она достаточно тягостна и неприглядна.

Всю зиму напролет, если ветер нанимался драматическим тенором, а ему, подвывая, аккомпанировало море, сквозняком, который дул из щелей моего окна, можно было бриться. Он и водичкой сбрызгивал. Мне не нужно было заказывать свой ежедневный насморк со стороны. Я получал его прямо с постели.

И ко всему этому, как я уже говорил, прибавьте борьбу за хлеб насущный. Впрочем, ничего серьезного я тогда не делал. Краски у меня к тому времени все вышли на портреты. Я таскал какие-то пустячки тушью или пастелью в иллюстрированные журналы. А свое тающее имущество — почти за ту же цену — ростовщикам. Тем и перебивался.

В тот день, когда началась эта история, дела мои были уже совсем плохи. Всей моей наличности едва хватало на порцию дешевого сыра и стакан кьянти, и надежды на то, что в скором времени я разживусь деньгами, тоже не было.

В общем, шел я домой, осаждаемый со всех сторон ветром с дождем, кутался в свою альмавиву, которая была такой тонкой, что не годилась даже для ловли мух — они бы ее в два счета прорвали.

Внизу нашего дома размещался крошечный трактир. Квартал был не из богатых, и в трактир наведывалась не самая изысканная публика. Я, во всяком случае, не замечал, чтоб кого-нибудь ждал перед входом автомобиль. Гораздо чаще трактир покидали в сопровождении блюстителей порядка и с расквашенной физиономией. Но движение начиналось в нем, как правило, ближе к вечеру. Если только этим невинным словом можно обозвать те каннибальские оргии, которые там устраивались. В течение же дня трактир всегда пустовал. И часто случалось, что я заглядывал туда пропустить стаканчик для бодрости.

В тот раз тоже было еще не очень поздно, и, немного поколебавшись (денег-то у меня всего ничего!), я зашел поесть. Эта трапеза должна была заменить мне ужин, кроме того, по всей вероятности, всю еду следующего дня и не исключаю, что и последующего тоже. Я мог бы смеха ради назвать ее «Последняя вечеря» на родине Леонардо из Винчи.

В крошечном помещеньице возле стойки не было ни души. Сделав заказ, я расположился там.

Поев, я не смог придумать ничего умнее, как только остаться сидеть и отхлебывать по капле из своего стакана, не спеша оказаться в холодной комнате. Правда, и здесь особой жары не было, но некоторую иллюзию тепла создавал шедший из кухни запах.

Потягивал я, стало быть, свое винцо и размышлял. Мысли, проносившиеся в моей голове, по своему настрою походили, верно, на те, что отягощали в пустыне избранный богом народ перед тем, как на него посыпалась манна.

Возможно, этот образ возник у меня в воображении из-за того, что хозяин трактира чем-то напоминал мне пророка. Скажу даже больше — самого Моисея. Если не считать трактира, он был обладателем точно такой же длинной, раздвоенной бороды и таких же проницательных, полных гордого достоинства глаз, как статуя Микеланджело. Вот разве что лицо у него было гораздо круглее. И как это часто бывает у непомерных толстяков, с него не сходило выражение благожелательства.

Однако, прежде чем перейти к рассказу о его пророческой и спасительной роли в моей жизни, нужно упомянуть о другом.

В трактир тем временем зашел еще один посетитель.

Заправский новеллист написал бы, что, несмотря на щегольской костюм, уверенность, свободное и надменное обращенье, его изборожденное морщинами, обветренное лицо говорило о том, что он знавал в жизни и другие, не столь безмятежные дни.

Клянусь, я вовсе не пытался его изучить. Если я что и заметил, так в первую очередь закрученные кверху, рыжевато-русые усы à la кайзер Вильгельм. И ничего удивительного, это было довольно непривычное зрелище на фоне смуглолицых и темноволосых итальянцев.

В остальном же я обратил на него внимание — а он на меня — лишь постольку, поскольку мы достаточно долго сидели друг против друга и иногда наши взгляды невольно пересекались. Однако они свидетельствовали о том, что нам обоим не до такой степени скучно, чтобы мы пытались завязать разговор.

Вот и вся моя встреча с незнакомцем.

Наконец он залпом допил вино и позвал хозяина расплатиться.

Перебросился с ним несколькими словами, потом заплатил деньги и ушел.

Когда мы остались в комнате вдвоем с хозяином, я, с робостью человека, у которого в карманах пусто, тоже подозвал его рассчитаться, чтобы лишний раз не отрывать от дела.

Тут произошла маленькая заминка. Оказалось, что я обсчитался. До суммы, названной хозяином, мне не хватало нескольких сольдо.

Мне было страшно неловко. Хотя трактирщик знал, что я живу в этом доме, настолько мы с ним были знакомы. Но все равно ситуация мучительная.

Я шарил по карманам и только хотел промямлить что-нибудь в свое оправдание, как трактирщик неожиданно вывел меня из затруднения. Он поднял ладонь и сказал, поглядывая на меня, казалось, вполне понимающе:

— Сделайте одолжение, господин художник! Если вы никуда не торопитесь, не откажите в любезности выслушать меня.

— Конечно, прошу вас, — ухватился я за отсрочку.

— Я знаю, что вы рисуете для газет и вообще художник. То есть абы за что не возьметесь. Но все-таки…

И поскольку тут он, судя по всему, подошел к деликатной части разговора и стал подыскивать нужные слова, я решил вмешаться.

— Говорите, не стесняйтесь. Вы, должно быть, заметили, что за моими полотнами не приезжают бронированные машины с золотом от Миланского герцога. Поэтому, возможно, я соглашусь и на более скромный заказ. Вы не ошиблись, прошу вас, продолжайте.

— По правде говоря, я вижу, что дела у вас идут не лучшим образом, — не стал он спорить.

Я был уверен, что он, скорее всего, захочет с моей помощью увековечить свой образ — закажет портрет. Не исключено, что с фотографии. Что даже надежнее, с точки зрения сходства. А платить наверняка собирается натурой — обедами и ужинами. Потому и мнется.

Плевать! Поверите ли, я даже не дрогнул от подобной мысли. В конце концов, речь шла о том, быть мне живым ремесленником или, лелея свой авторитет, погибнуть — в том числе и для истинного искусства — от голода.

Но хозяин уже продолжал:

— Так вы возьметесь?

— За что?.. Впрочем, за что угодно.

На это трактирщик сказал:

— Мне нужна новая вывеска на дверь. Эту так размыло дождем, что она стала похожа на скелет. Вы, верно, видели?

Действительно, сравнение трактирщика было очень метким. «К веселому моряку» призывала вывеска, изображавшая матроса в голубом кителе со стаканом в руке. Но появившиеся от дождей поперечные белые полосы на самом деле создавали впечатление, будто у этого типа из-под кителя проглядывают ребра. А на месте глаз и рта и вовсе остались только портившие вид черные пятна.

— Такие вот дела, — продолжал трактирщик. — Вчера один из гостей даже подшутил надо мной. «Послушайте-ка, — говорит, — если вы хотите заманивать к себе народ с помощью этого остова, намекая, что на ваших харчах мы все придем к этому, то не лучше ли переименовать ваше заведение в похоронное бюро?»

Вторя хозяину, я из деловых соображений тоже выдавил из себя смешок. Но, к чести моей надо сказать, в душе дрогнул. Так низко пасть, чтобы малевать вывески, это уже слишком, даже если берешься за заказ во имя коммерческого искусства. Однако слово дано, ах, если б я не был в таком отчаянном положении…

Я пробормотал что-то вроде: «Честно признаться, мне такого никогда не приходилось делать».

— Ну да ладно, по рукам! — решился я наконец. — Я сделаю то, что вы просите. Я сейчас как раз свободен.

И желудок мой тоже! — с готовностью мелькнуло в голове. Во всяком случае, я уже прикидывал, какой задаток мне удастся вытянуть под заказ из моего мецената.

Но для начала мне пришлось выслушать своего рода напутствие.

— Раз так, господин художник, то мне, знаете ли, не хотелось бы, чтоб вы изображали какого-нибудь толстяка. Чтоб вроде заманчивей было. Потому что я так рассуждаю: моряки, которые ко мне ходят, народ все больше поджарый и кряжистый. На корабле жиру не нагуляешь. Так чтоб эти мошенники не издевались потом надо мной, что для моего матроса и судна не найдешь, которое его выдержит.

Я понял опасения доброго человека и готов был сделать все, что в моих силах. Итак, мой первый опыт общения с меценатами свидетельствовал о том, что среди них попадаются люди неглупые. Денежный вопрос между тем трактирщик и впрямь собирался решить так, как я предполагал, то есть идя навстречу моим гастрономическим потребностям. Причем заметил, что мне даже больше перепадет, если он рассчитается едой и напитками.

Словом, мы обо всем договорились.

Я полез в свое орлиное гнездо с тем, что к вечеру мальчишка-подручный притащит ко мне вывеску, а к следующему дню я намалюю на ней новый рисунок.

Мне пришлось обшарить комнату и собрать все старые тюбики, чтобы выдавить для своего нового творения нужное количество краски. Потом я принялся за скелетообразного моряка, который к тому моменту уже ухмылялся мне с мольберта. Соскоблил его подчистую.

Внутренним ухом я между тем явственно слышал, как рыдает над моей предательской неверностью муза подлинного искусства. Но про себя я утешал ее сиятельство тем, что, только добыв себе с помощью халтуры пропитание, я смогу накопить силы для нашей будущей любви.

Что ж, приступим! Засучив рукава, я взялся за кисть.

Я, конечно, был уверен, что для меня, питомца серьезного искусства, нет ничего проще, чем намазюкать какую-то дурацкую вывеску. Если бы! Я глубоко ошибался. Я застрял сразу же, едва только попытался представить, каким будет этот мой моряк.

Все дело было в том, что я хотел блеснуть перед трактирщиком. Уж если вывеску для его лавочки взялся рисовать настоящий художник, думал я, то это должна быть вывеска! Конечно, не с точки зрения живописного мастерства, а по своей выразительности. Словом, я хотел намалевать на доске какой-нибудь подходящий к случаю и радующий неискушенный глаз китч. Какого-нибудь завлекательно улыбающегося Адониса. Одновременно я не мог оставить без внимания здравую мысль трактирщика о том, что черты лица матроса должны нести отпечаток морских бурь и экваториального зноя; то есть отпечаток определенной мужественности. Все это я, естественно, должен был воплотить в красках.

Но, как я уже сказал, воображение отказало мне начисто. Напрасно пытался я оживить в памяти всех этих красавцев с парикмахерских вывесок, чьей приветливостью я намеревался разбавить суровую неприступность индейцев, стерегущих бакалейные лавки. Но сколько я ни старался — я так и не смог, не смог заставить свои зрительные нервы воспринять эту сияющую свирепой веселостью, двуликую физиономию.

В памяти у меня всплыли первые рисовальные опыты студенческих лет, когда я, копируя под руководством преподавателя цветные открытки, осваивал проецирование на плоскость объемных предметов.

Я был почти близок к тому, чтобы ради облегчения задачи поискать среди моего хлама такую открытку. Но все-таки удержался. Это было бы уже слишком, если б я, и так опустившись до последнего уровня халтуры, оказался на точке замерзания. И занялся плагиатом.

Ну хорошо, а что же дальше? Когда я уходил, трактирщик поинтересовался:

— А как скоро все будет готово, господин художник? Сегодняшний вечер вы можете продержать доску у себя, посетители и так придут. Но вот завтра к обеду хорошо бы ее уже повесить, я не могу долго оставлять дверь без вывески.

Я тогда в своей злосчастной самоуверенности ответил:

— Можете не сомневаться. Завтра утром пришлите за ней. Хотя при электрическом освещении и трудно смешивать краски, задача столь проста, что, я думаю, справлюсь. В крайнем случае посижу ночь. Положитесь на меня. Все будет в порядке.

И на тебе! Ни малейшего представления о том, как мне теперь оправдать свое дерзкое бахвальство.

Поверите ли, ни перед одной картиной, предназначенной для авторитетной выставки, я не стоял в таком бессилии, как перед этой смехотворной вывеской. Я вынужден был признать, что изготавливать халтуру труднее, чем создавать изысканнейший шедевр.

Время между тем шло, а в голове у меня все еще не появилось даже и намека на идею.

Наконец, чтобы не сидеть без дела, я решил до поры до времени оставить лицо в покое. Ведь вся загвоздка именно в нем. В качестве примера передо мной возник образ одного моего служившего в армии родственника: богатырь, попирающий бомбы и штыки, с лицом, вырезанным из фотографии и наклеенным между шеей и кивером. Нарисую-ка и я сначала торс, а там, может, соображу, как быть с лицом.

Так я и сделал. Нарисовал веселого, скачущего в мазурке моряка. Обрядил его в кобальтовый китель с иголочки, с золотыми пуговицами. Из стакана в чокающейся руке струился пурпурный нектар.

Все было превосходно. Но лицо, увы, так и не явилось мне. Более того, от чрезмерного напряжения, учтите к тому же, что было далеко за полночь, на меня напала такая сонливость, с которой я и в лучшем состоянии не смог бы совладать. Она была столь безудержной, что мне казалось, легче проспать несколько дней подряд не ев, не пив, чем дорисовать эту картинку.

Завтра! Я обещал! Ерунда! Я свалился в постель.

Но как это часто бывает, даже если человек спит как убитый, волнение продолжает бродить в нем и понукает доделать несделанное. И так как я путано уговаривал себя, что утром наверняка все докончу, не успело рассвести, как я действительно начал просыпаться.

Первое, что бросилось мне в глаза, была, естественно, фигура веселого моряка.

И тут, о, чудо из чудес, безо всяких усилий с моей стороны передо мной, словно на фотографической бумаге, опущенной в проявитель, возникло мужественно-благодушное лицо.

Я как был в полудреме, так и выскочил из кровати. И пока, ни на секунду не задумываясь и не останавливаясь, весь глаза и руки, клал на доску мазок за мазком, пребывал все в том же состоянии.

Через полчаса лицо было готово. Я щедро, ученически старательно наслюнил на него обретенное в многочисленных невзгодах залихватское благодушие. Но самый смак был не в этом, а в умопомрачительных морковно-рыжих бакенбардах, которые наверняка завоевали бы первый приз на конкурсе парикмахерского мастерства. Это были бакенбарды, которые, казалось, распространяли вокруг моряка загадочность дальних стран и придавали ему вид самого что ни на есть заправского, высокопробного морского волка.

Через час, протерев доску олифой, я уже передавал ее мальчишке-подручному.

О завтраке я старался не думать, смакуя удовлетворение от хорошо сделанной работы. Тем основательнее я готовился к дневным поздравлениям трактирщика, надеясь, что не придется даже и упоминать о причитающемся мне обеде.

Я не ошибся. Трактирщик остался доволен, и обед был такой, что не придерешься.

Не извольте, однако, впасть в тоску от этого избытка благополучия. Главное еще только начинается.

Выхожу я, отобедав, из трактира и вижу, что перед вывеской стоят двое. Бурно чему-то радуются и показывают друг другу на рисунок. Потом останавливают еще и третьего и опять, теперь уже втроем, начинают пересмеиваться. Но это еще что. Один из них привлек внимание выглядывавшей из окна дамочки. Через несколько минут они веселились уже вчетвером. Их становилось все больше и больше. Уже целая толпа собралась перед картиной, все что-то восклицали.

Я, естественно, наблюдал за происходящим с приличествующего расстояния. Ибо, как вы понимаете, тут же отошел в сторону, из скромности. Однако мне было любопытно, чем вызван такой успех. Поэтому я счел нелишним минутку понаблюдать за его величеством народом, от которого, кстати сказать, веяло отнюдь не благоуханием.

По правде говоря, в поведении толпы мне почудилось что-то странное. Но издалека, конечно, было не разобрать, что они там обсуждают. И я предположил самое естественное: что заслуженный восторг вызвала бесшабашная игривость моего матроса, а главным образом его щедро золотящиеся бакенбарды.

Я удалился в тот момент, когда в дверях трактира, к вящей радости собравшихся, появился сам хозяин. Такая популярность была мне уже ни к чему. Чтобы трактирщик, не дай бог, заметил меня и подозвал, желая представить автора. Во всяком случае, столь убедительный успех на поприще халтуры привел меня в некоторое уныние: а как же тогда настоящее искусство?

Но ничего не попишешь! Я побродил немного вокруг пристани. Сделал пару мрачных карандашных набросков. С тем и отправился домой, лишь начало темнеть.

К тому времени толпа уже не заполняла тротуар перед моим творением. Напротив того, пока я поднимался к себе, встретившаяся на лестнице уборщица доложила, что в комнате меня чуть ли не с самого обеда дожидается какой-то господин.

— И не хочет уходить, — сказала она. — Желает говорить с господином художником наедине. Он живет где-то на нашей улице. Я его часто вижу.

О, святая мадонна! Наверняка весть о моем матросе уже разнеслась и это какой-нибудь новый заказчик вывески. Может, сосед-сапожник. А может, портной с угла. Что же, если я правильно думаю и так оно пойдет и дальше, то я смогу, «обвывесив» квартал, получить полное обеспечение вплоть до гардероба.

Такая у меня мелькнула мысль. Однако девушка, к моему полному изумлению, вдруг продолжила:

— Но мне кажется, этот господин страшно зол. Будьте осторожны.

Стоит ли говорить, что это предположение вызвало у меня лишь улыбку.

Вхожу я, значит… (Выпейте, прошу вас, сразу же стакан воды, если вы чувствуете себя слишком слабыми для волнующих неожиданностей.) Ибо вхожу я, и действительно с моего единственного походного стула меня встречает пара таких бешено вращающихся глаз, какие бывают только у наглядных пособий в лечебнице для душевнобольных.

— Вы мне за это ответите, господин хороший! — налетел на меня мой посетитель, хрипя и запинаясь.

— Что вы имеете в виду? — изумляюсь я.

Тут я, кстати, уже узнал пришедшего. Это был тот самый господин, напротив которого я день назад сидел в трактире. Но чем я вызвал такой его гнев и за что мне придется отвечать? Я терялся в догадках.

Однако он уже рычал мне навстречу:

— То, что эта картинка для трактира — ваша работа.

— Ну и что?

— А то, что вы нарисовали меня.

Поверите ли, только теперь я по-настоящему изумился.

— Я?.. Вас?.. — вырвалось у меня.

— Только не вздумайте ломать комедию! — орал он. — Я не позволю делать из себя дурака!

Что ж, если кому-нибудь когда-нибудь и удавалось разгадать мои сомнения в здравости его рассудка, так это был тот самый отчаянный незнакомец. Ведь, сколько я ни насиловал свой хваткий на человеческие лица глаз, я не мог обнаружить абсолютно никакого сходства между пришедшим и портретом на вывеске. В конце концов, здесь, на взморье, на каждом шагу можно было встретить такое обветренное и изборожденное морщинами лицо. Но кроме этого между ним и моим моряком не было ни тени сходства.

Все это я попытался облечь в слова, надеясь, быть может, вызвать в незнакомце минуты просветления, которые случаются даже при самых буйных помешательствах. Вдруг он извинится и уйдет.

— Помилуйте, ради всего святого, ведь портрет нисколько на вас не похож. Не говоря уже обо всем прочем, у моего моряка бакенбарды, а у вас такие прекрасные усы, — сказал я.

Однако от этого моего хитрого комплимента гость бешено задергался каждой своей клеточкой, словно отплясывая какой-то безумный танец.

— А-а, у меня там, значит, бакенбарды? — орал он. — Вы все-таки изволите ломать комедию? Вы думаете, у меня других забот нет, как только спорить здесь с таким бездельником, как вы? Последний раз спрашиваю, пойдете ли вы сию же минуту со мной и переделаете эту вашу мазню или… — Тут он сделал угрожающее движение и докончил: — В любом случае вы мне еще ответите за ваше безобразие.

Не могу и сказать, насколько я растерялся от его тона. Однако мне было ясно: судьба столкнула меня с кровожаднейшим из маньяков. Я судорожно стал припоминать, как полагается вести себя с этими несчастными. Не противоречить. Дать им высказаться, понять, какой у них пунктик. И, подлаживаясь под их логику, направить ход рассуждений в нужное русло.

До того момента я ни разу не согласился, что гость имеет с моим матросом какое-либо сходство. Поэтому теперь я сделал вид, будто меня вдруг осенило, что он прав. А сам тем временем толковал о полномочиях искусства. Сослался на коронованных особ, которые бывали счастливы, когда художник отдавал свою кисть в их распоряжение.

Все без толку! Этот тип не шел ни на какие уступки. И, если это было еще возможно, буйствовал и грозился все отчаяннее.

Так мы и препирались.

Ибо, как вы понимаете, его требование, чтобы я нарисовал матросу новое лицо, встретило во мне определенное противодействие. В памяти были еще свежи мои жуткие ночные мытарства с этой физиономией. И чтобы я сейчас опять из-за прихоти какого-то безумца начал погоню за новой физиономией! Но это еще что!

Посудите сами, он хотел лишить моего будущего матроса как раз его роскошных бакенбард! Это было самое непонятное во всем деле. Ругаться из-за сходства и восставать против бакенбард — ведь у него-то усы!

В конце концов, бакенбарды были моей гордостью, моим триумфом! Это и положило конец моему долготерпению и настроило на решительный лад.

— Я не намерен продолжать этот разговор, — заявил я вежливо, но категорически. — Нам не из-за чего торговаться. Даже в том случае, если б действительно портрет был похож и я умышленно изобразил на нем вас. Надеюсь, вы не считаете себя более важной персоной, чем премьер-министр, которого изображают в журналах и ослом, и мартышкой, однако он ни на кого не кидается. Красоваться на трактирной вывеске по сравнению с этим просто…

Продолжения не последовало. Брови моего гостя вдруг полезли в разные стороны, подталкиваемые той холодной, отчаянной враждебностью, которая свидетельствует о готовности на все.

Он потянулся к карману. И вынул револьвер.

— Так! — сказал он, приставив его к моему животу. — Или вы немедленно делаете то, что я сказал, или я пристрелю вас, как поганого пса.

Не стану отрицать, что пружина в моих коленках изрядно ослабла. В конце концов, если он пальнет в меня, я немногого достигну тем, что его повесят за бессмысленное убийство. Или засунут обратно в желтый дом.

— Что же, пожалуйста, если вы так настаиваете, — пролепетал я. — Но учтите, что вы мне тоже ответите за это насилие.

— Можете не сомневаться, — сказал он. — Идемте!

Тут он отвел пистолет, чем вернул мне некоторую долю храбрости. Поэтому я рискнул сделать одно маленькое замечание:

— Я все-таки не понимаю, к чему такая спешка. Уже вечер, те, кто видели картину, все равно ее видели, а другие сейчас даже при желании ничего не смогут разглядеть. К тому же и я не могу рисовать в такой темноте. Короче, отложим все до завтра.

У меня была определенная задняя мысль, что благодаря отсрочке мне в моем затруднительном положении, возможно, удастся обратиться к властям за помощью. Но неизвестный господин отгадал мои тайные надежды, поскольку сказал следующее:

— Хорошо, договорились. Я жду вас завтра в первой половине дня. Но учтите, если вы вздумаете побежать в полицию и поднять там скандал, клянусь, что исковыряю вашу шкуру почище, чем арбуз на базаре.

И, как я уже говорил, все свидетельствовало о том, что он не станет тянуть с выполнением этой угрозы. Поэтому я счел за лучшее смириться. И сказал:

— Будьте покойны, я не собираюсь ничего поднимать. Не потому, что испугался, а чтобы доставить вам удовольствие, если уж вы так сходите с ума из-за этого своего портрета. Я его переделаю. Хотя не знаю, кто станет оплачивать мои дополнительные труды.

— Радуйтесь, что эта подлость не обошлась вам дороже! — ответил он.

Да, и само собой разумеется, что трактирщик должен дать свое согласие, поскольку он был вполне доволен картиной. Это тоже учтите.

Я выдвинул этот довод в качестве последнего робкого возражения. На что гость свирепо блеснул глазами.

— Пусть только попробует у меня умничать! — сказал он и, кажется, уже пошел приступом на дверь, как вдруг вернулся. У него было лицо человека, который неожиданно осознал, что самое-то главное он как раз и забыл. С недоверчивой подозрительностью во взгляде он шагнул ко мне. — Признайтесь, трактирщик велел вам нарисовать этот портрет с меня? Или кто-то другой? Потому что он отрицает. О вас же я не могу предположить, что вы хотели сделать мне гадость. Тогда кто же это? Скажите, кто?!

— Помилуйте! Ради всего святого! Неужели вы не верите, что все это вам только померещилось? Портрет вовсе не похож на вас, а если похож, то совершенно случайно…

Он даже не дал мне договорить.

— Так не хотите сказать? — оборвал он меня на полуслове. — Что ж, на это у нас еще будет время. Теперь главное, чтобы завтра же днем я не видел там этой картины в том виде, какой она сейчас имеет.

Вы можете догадаться, что все это время гораздо сильнее страха меня терзало любопытство, какая нелепая тайна — если мой гость паче чаяния не сумасшедший — кроется за всей этой историей. Вдобавок, когда я сделал последнюю попытку склонить его к объяснению, то получил в ответ:

— Послушайте, дружище, хоть вам и не нужно особенно стараться, чтоб доказать мне, что вы глуповаты, все же не пытайтесь меня уверить, будто не знаете того, о чем знает каждый ребенок на улице.

С тем он меня и покинул. В состоянии, признаюсь, весьма похожем на то, какое бывает в разгар спиритического сеанса, да не простого, а супер, когда вокруг вздыхают вызванные по твоему требованию таинственные духи.

Заправский писатель сейчас на моем месте наверняка помурыжил бы вас, чтобы накалить интерес к загадочной тайне моего посетителя. Но поскольку я всего-навсего художник, то смело могу признаться, что сразу же после его ухода я решил пойти к трактирщику и все у него выспросить.

Трактирщик долго смеялся над моим недоумением, но еще больше его поразило мое неведение. Тогда он рассказал следующее:

— Ну, конечно, его здесь все знают. Его так и прозвали — Джузеппе-враль. Потому что если на улице вдруг тявкнет пудель, то он потом всем растрезвонит, что за ним гнался лев. За это его дразнили и дразнят. И с картиной та же история. Но если вы ничего не слышали, то я сначала объясню, почему он прицепился к бакенбардам… Ну, о том, что здесь многие торгуют контрабандой, вы, конечно, знаете. Бог мой! Здесь никто и не считает это зазорным. Но ему попробуй только намекни. Его денежки тоже оттуда, это теперь он погуливает да слушает у меня по вечерам цитру. А был период, с тех пор около трех лет прошло, когда мы его полтора года не видели. Да! Однако по порядку. Он не здешний, из Австрии. И с товаром всегда на родину ездил. Те полтора года он тоже где-то обделывал свои делишки. А когда вернулся, на вид был чистый скорпион. Отощал донельзя. Но всем, кто спрашивал, говорил, что плавал. Где-то там у сарацинов будто бы. Была у него вроде как своя барка. И чего он только не плел по привычке! Носил он тогда как раз бакенбарды, а усы брил, тут многие иностранные моряки так ходят. Ну, его россказням верили постольку-поскольку, как обычно. Но однажды здесь оказался его старый знакомый, еще оттуда, и, когда ему передали байки Джузеппе, он хохотал как безумный. «Плавать-то плавал, — говорит, — только не на моряцких, а на судейских харчах, в темнице. Его в родной деревне зацапали с куском шелка, да и тот он стянул с какого-то склада». Ну, вы можете себе представить! Он неделю не смел носа на улицу высунуть из-за этих мошенников. Даже женщины и дети кричали ему вслед: «Эй, Джузеппе, ты когда опять отправляешься в плаванье?..» Теперь вы понимаете? Вчера они тоже собрались перед вывеской, потому что какому-то прохвосту пришло в голову, что ваш портрет похож на Джузеппе после его возвращения. Опять появилась тема для насмешек. Он был просто взбешен. Сначала набросился на меня, что это я велел его изобразить. А если не я, то тогда кто? И кто нарисовал? Я вас не выдал. Но он сам вспомнил, что третьего дня вы вместе сидели у нас под вечер. Мол, тогда-то вы и примерялись к нему. Ну, теперь вы понимаете?.. Что я скажу насчет другого рисунка? Не знаю, что и сказать. Решайте сами. С ним, конечно, лучше не связываться. У них тут, кого ни возьми, нож всегда наготове. Вы не думайте, я не боюсь ни его, ни других. А вот что он вас как-нибудь не подстережет в темном переулке и не продырявит, как обещал, за это не поручусь…

Так была принесена в жертву главная гордость моего шедевра, бакенбарды, а все из-за сумасбродства посидевшего в тюрьме контрабандиста.

Выходит, мой успех обернулся разочарованием? Как это ни горько, но в дальнейшем гораздо более серьезные мои произведения давали мне возможность убедиться, что и в изысканно благоухающей толпе успех и неудача зависят от чего-то иного, а вовсе не от подлинной ценности шедевра.

1926

Перевод С. Солодовник.

ЗА ОТВЕТОМ ПРИХОДИТЕ ЗАВТРА

Йожеф Лютик, как и миллионы его собратьев на земле, принадлежал к разряду тех отверженных, в чьей каторжной жизни без счету хлопот и мало радостей. И если Лютик в душе все же ощущал себя кем-то вроде ротшильда или земельного магната, то никому до этого никакого дела не было.

Лютик был способен на любое вранье, когда ему удавалось кого-нибудь заловить. А так как он не мог похвастаться, что отправляется в собственном автомобиле на Ривьеру, то ему всеми правдами и неправдами приходилось маскировать свою бедность и выдавать желаемое за действительное.

У Лютика была крошечная лавчонка в подвале замызганного барака. То есть не то чтобы она была его, он получил ее в придачу к жене, но и жене она не принадлежала. Лютики просто торговали в ней за проценты на одного коммерсанта.

Словом, получалось так, что Лютик служил у собственной жены, которую в свою очередь некий коммерсант взял на службу в филиал.

Несмотря на это, Лютик ежедневно намекал знакомым на двадцатикратные прибыли, в среднем раз в неделю приобретал лавчонку в полную собственность, на каждый следующий год планировал завести грузовик для доставки товаров клиентам, расширял предприятие, покупал барак, занимал первый этаж, осыпал благами квартал, свергал правительство, и, хотя Лютик ничего об этом не говорил, можно было догадаться, что имя властителя образующегося не сегодня завтра Нового Эльдорадо будет милостью его Сновидческого Величия Йожеф Лютик Первый.

Два или три раза в неделю, а в субботу вечером непременно, Лютик с несколькими приятелями, такой же мелкой сошкой, как и он сам, в уютной корчме на углу расписывал пульку за столом, покрытым красной скатертью, заказав один-два фреча; игра шла по маленькой.

Партнеры Лютика уже знали его. Они или выслушивали его небылицы, не споря и перемигиваясь, или, когда бывали в настроении, подшучивали над ним.

Итак, однажды вечером в корчме только закончилась партия в преферанс. Партнеры Лютика осовели и разошлись по домам.

Лютик остался за столом один. Такое не часто случалось! Лютик не потому остался, что не был усталым и сонным. А именно потому, что был слишком усталым и сонным.

Вернее, Лютик уже тогда был слишком усталым и сонным, когда пришел в корчму. В тот день он почему-то вдвое больше против обычного суетился и разглагольствовал в лавке и весь вечер превозмогал свое утомление ради карт.

А в такие моменты каждый смертный впадает в некое подобие транса. Ему уже не хочется ложиться, сонливость, оскорбленная сопротивлением, исчезает без следа. Вместо нее появляется какое-то оживление.

Это и произошло с Лютиком. Голова его горела от каких-то странных, будоражащих мечтаний, по членам пробегало волнение, мучила жажда.

Он заказал еще один фреч. Налег локтями на стол. Свернул себе еще одну папиросу. И всей душой, буквально изнывая от томления, возжаждал кого-нибудь, с кем можно было бы поболтать.

Но такого человека в корчме не случилось.

В зале с белыми скатертями веселилась большая компания. Хозяин был занят там. А его помощник у стойки если не возился с кружками, то клевал носом и бурчал, что пора бы закрываться.

Тут кто-то вошел. Лютик оглянулся: вдруг знакомый! Но увы! Лютик разочарованно покривился. Вошедший был немочно-бледен и тощ. Его глаза бессильно скользнули по стойке, измученным голосом спросил он чего-нибудь поесть и стограммовку, полную.

Потом, не отходя от стойки, принялся жевать булочку, а сам продолжал оглядывать корчму.

Однако теперь, когда его взгляд во второй раз остановился на Лютике, вошедший вдруг перестал жевать, свел брови и выкрикнул в его сторону:

— Господин младший сержант!

— Ба, Богатич, неужто вы? — тут же откликнулся на приветствие Лютик и так весь и засиял от радости и оживления. Господь все-таки позаботился о собеседнике для него. И вот он уже говорил: — Да, когда вы служили под моим началом, я еще точно был младшим сержантом. Но не прошло и двух месяцев, как я стал старшим сержантом, потом получил бронзу, лихоманка ее разбери, ведь меня, знаете ли, представили к серебру. Ну да подсаживайтесь ко мне.

— Спасибо, господин старший сержант, — с робостью принял приглашение Богатич.

И тут Лютик обрушил на него словесный шквал. Казарма, поход, поле боя, госпиталь — целый семитомный роман, сначала выжимка, потом по новой, в подробностях.

Именуемый Богатичем незнакомец боялся пошевелиться и, блуждая вымученным взглядом, лишь старательно кивал, чтобы выказать заинтересованность.

Было видно, что он с удовольствием распрощался бы. Но он не мог найти просвета в стремительно движущихся фалангах Лютиковых слов.

Наконец-таки, свертывая новую папиросу, Лютик уронил ее на пол. И пока он наклонялся за ней и его голос журчал откуда-то из-под стола, Богатич воспользовался этим маленьким интермеццо и встал.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал он. — Мне бы давно надо быть дома. Я едва держусь на ногах.

— Неужели вы так спешите? — вынырнул из-под стола Лютик. — Вы даже не рассказали мне, как вы-то сами.

— Бог его знает! — пожал плечом Богатич и так горестно покривился, такая безысходность застлала его глаза, что та громада слов, которая тем временем опять поднималась в Лютике, на секунду даже дрогнула.

— Что, плохи дела?

— Не стоит об этом и говорить, — обронил Богатич, надеясь, судя по всему, что после этого он сможет распрощаться.

Но Лютик, хоть и покачал головой с искренним сочувствием и даже похмыкал, уже в следующее мгновение был охвачен настоящей паникой, что, если Богатич вырвет у него согласие на уход, у него просто комом в горле станет то, что он собирается рассказать о себе. Поэтому он начал так:

— Да, нехорошо, нехорошо… Я, правда, пока держусь… Давайте-ка выпьем по последнему фречу. Ну куда вам, в самом деле, так торопиться. Ведь завтра воскресенье.

— У меня не бывает воскресений! — воскликнул Богатич. — У меня и завтра…

Естественно, Лютик пропустил это мимо ушей, и пошло-поехало: «Мой магазин, товарооборот, заведем свое дело, доставка на дом, на будущее, с божьей помощью, подержанный грузовик…» — и так далее и тому подобное…

В конце второго фреча словесный запас Лютика настолько оскудел, что он позволил и Богатичу произнести порядка десяти предложений.

Эти десять предложений, что и говорить, рисовали картину беспросветную. Большая семья, крошечные дети, болезни, нищенское жалованье… — «Сил моих больше нет!»

Тем он и закончил.

Когда Лютик вышел из корчмы в прохладу улицы и достал из кармана последние несколько филлеров, чтобы дать на чай привратнику, его мысли о случившемся вылились в одинокий вопль следующего содержания:

— Ах, черт меня дери! Ну и наворотил я дел.

Речь шла вот о чем.

У Богатича была какая-то нищенская работенка, за которую он держался ради нескольких пенгё. Он надрывался с рассвета до позднего вечера и не получал даже столько, чтобы самому каждый день быть сыту. Жена из-за ребятишек не могла из дома и шагу ступить… Сам он тоже был близок к тому, чтобы не сегодня завтра свалиться где-нибудь на улице от слабости и голода…

— Ах, черт меня дери! Что же я наговорил? — доходило постепенно до Лютика. — Ах, дьявол! Я ведь, кажется, сказал этому Богатичу: «Бросьте вы вашу дурацкую работу, мне в магазине с первого числа позарез будет нужен помощник. Много я вам тоже дать не могу, но все-таки у меня вы будете получать вдвое больше против того, что имеете сейчас. Прибавьте еще к этому чаевые…» А Богатич еще спросил: «Так я могу рассчитывать с первого?» Потому что тогда он завтра же предупредит, что уходит!.. А я сказал: «Конечно, конечно, не беспокойтесь! С первого наверняка…» Вот это было уже лишнее! — укорял себя Лютик.

Затем мысли его приняли иное, довольно странное направление.

Он занялся своего рода самовнушением, рассуждая приблизительно так: «Спору нет, этому человеку надо помочь. Он мне пришелся по душе. Потом мне в самом деле необходим подручный. С женой я как-нибудь договорюсь…»

Однако этому убеждающему голосу решительно воспротивилось чувство реальности: «Как ты мог давать обещания? Ведь ты сам живешь на грани нищеты. Из каких доходов ты будешь платить Богатичу такое жалованье? Да и меньшее тоже? Зачем морочишь голову бедолаге? Если ты в своем уме, завтра же дай ему знать, чтоб он ни на что не рассчитывал. Стыдно, конечно. Но все-таки лучше, чем оставить все как есть».

Тут мысли и чувства Лютика погрузились в кромешный мрак. Затем, охваченный каким-то странным, поддельным оптимизмом, он нашел выход из беды. Он думал примерно следующее: «Может, Богатич и сам понял, как обстоят дела. Может, он не поверил мне и, значит, больше не явится. И все само собой разрешится…»

С этим Лютик и заснул — правда, немного обеспокоенный.

Наутро стоило Лютику проснуться, как мысли его опять растревожил призрак Богатича и данного обещания. Но, как обычно, он впрягся в работу, и все куда-то отодвинулось. В течение дня он несколько раз вспоминал об этом, но чем дальше, тем все смутнее, уже не приходя в отчаяние. Еще более смутными воспоминания стали на второй и на третий день. Через неделю Лютик почти забыл о своем обещании.

Жене он даже ничего не сказал. То есть он намекнул ей, что хорошо бы в конце концов решить, берут они помощника или нет, по крайней мере на три самых бойких дня в неделю. Но о том, что у него есть кое-кто на примете, он даже не заикнулся.

Жена и раньше на все разговоры о помощнике отвечала бранью. Потом она все-таки согласилась, что на худой конец три раза в неделю им могла бы помогать ее младшая сестра, которая жила с ними.

После этого у Лютика не осталось никакой надежды выполнить свое обещание.

Итак, за несколько дней до первого Лютик опять сидел в корчме.

Сидел вдвоем с приятелем. Они как раз ждали третьего партнера по преферансу.

Лютик, конечно, болтал. Разглагольствовал о том, что не найти на свете женщины, с которой можно было бы делать дела.

— Вы только послушайте, — подкрепил он примером свое общее соображение. — Товарооборот у нас, благодарение богу, постоянно растет. Но напрасно я каждый день долблю жене, что нам нужно взять помощника. Нет и нет, ни за что на свете. По ее бабскому разумению, мы экономим на том, что жалованье подручного остается нам. И никак я не могу втемяшить ей в голову, что если мы вдвоем не справляемся, как положено, с обслуживанием покупателей, то мы больше потеряем, растеряв клиентов, чем платя жалованье подручному. Хочет подсунуть мне сестру, эту маленькую бездельницу, чтоб ее обворовывали почем зря. Не могу вбить ей в башку, что с толковым помощником мы могли бы увеличить товарооборот. Пора в конце концов или расширять дело, или…

Из слов Лютика хорошо видно, что настоящие причины, побуждавшие его взять помощника, осознавались им уже слабо, но тем сильнее они давили на подсознание.

Теперь предметом разговора должны были, конечно же, стать мечты о расширении магазина. Но Лютик внезапно оборвал свою речь, так как в корчму совершенно неожиданно вошел Богатич.

Стоит ли говорить, что Лютику показалось, будто он видит перед собой призрак. Он слегка побледнел, по лицу пробежала дрожь. Выручил азарт болтуна, едва успевшего войти во вкус.

Лютик, ровно великий оратор или знаменитый актер, помахал Богатичу с самым безмятежным и уверенным видом:

— Хорошо, что вы пришли. Я тут как раз рассказываю, что помощник мне нужен, просто как хлеб насущный. Присаживайтесь. Выпьете фречу?.. С вами все в порядке. Одна только маленькая загвоздка.

И поскольку от этого противоречивого заявления немочно-бледное лицо Богатича сначала разгладилось, а потом опять собралось в морщины от беспокойства, Лютика это, казалось, лишь подстегнуло в его мании величия.

— Не пугайтесь! — сказал он Богатичу. — Сущие пустяки. Просто моя жена хочет взять в помощницы свою младшую сестру. Но я все устрою. Я ей о вас еще не говорил. Завтра мы с ней все обсудим. Приходите за ответом завтра.

Лицо Богатича не утратило своего тоскливого выражения. По сути, это был отказ, это «Приходите за ответом завтра».

— Хорошо, господин Лютик, — понурил он голову. — Но только чтоб уж точно, ведь там я, изволите ли видеть, уже сказал, что ухожу.

— Можете на меня положиться, — заверил Лютик, чувствуя себя в ответе за то, что Богатич отказался от места, и желая заглушить угрызения совести.

Тем временем подошел третий партнер. Богатич заспешил домой. Лютик все распространялся насчет завтра, окончательного ответа и тому подобного сначала перед Богатичем, а потом, когда тот ушел, перед приятелями. Потом за преферансом все забылось.

Однако по дороге домой Лютик опять прокручивал в голове варианты, хмыкая, путаясь в обманных рассуждениях.

Нет! И на следующий день Лютик не сунулся к жене с вопросом о помощнике, а равно и не избавился от этого несчастного Богатича, выложив ему все как есть.

Состоялась еще одна встреча в корчме. На этот раз по крайней мере Лютик похлопал Богатича по плечу без особой твердости.

— Завтра, говорю вам, завтра я вам все совершенно точно скажу.

— Но, господин Лютик, помилосердствуйте, вы же знаете, в каком я положении. Завтра уже первое. Завтра я даже прийти не смогу, потому что если увольняться, так мне вечером нужно сдавать склад. Поэтому я только послезавтра приду, — молил Богатич. — Скажите лучше, если совсем никакой надежды нет.

— Что вы, что вы! — упорствовал Лютик. И теперь уже, глядя на несчастного и в глубине души оплакивая его судьбу, он только поэтому и не решился сказать ему правду. Губы Лютика подергивались, вдобавок и сердце заколотилось, когда он заставил себя слегка поступиться своей самоуверенностью: — Хотя, может, мне сразу надо было вам сказать, что если вы вдруг паче чаяния найдете место получше, то, наверное, не стоит отказываться.

— Где же это? Тем более сейчас! — впился в Лютика измученный взгляд Богатича.

— Ну-ну, я ведь так, к слову, — пролепетал содрогнувшийся от угрызений совести Лютик. Но тут же последовала новая порция еще более энергичного похлопывания по спине. — Впрочем, ничего не бойтесь. Приходите завтра или послезавтра, и я вам дам окончательный ответ.

Наутро, в интервале между обслуживанием двух клиентов, в подвальном магазинчике Лютиков разразился страшный скандал.

Жена Лютика неистовствовала:

— Ты сумасшедший! Ты чудовище! Это сюда ты хочешь притащить лишний рот, в этот жалкий магазинишко? И еще пять ртов в придачу? Какого-то калеку с семейством? Какого-то доходягу с поля боя, твоего подчиненного, видите ли. Да чтоб вам вместе там сгинуть! Он мне двадцать пенгё под залог оставит? А знаешь ли ты, что мне, чтобы расплатиться с банком, нужно шестьдесят пять пенгё да еще на налог придется занимать. И ты еще кому-то хочешь выкроить жалованье? А в Липотмезё[20] не хочешь?!

— Что же мне теперь делать, господин Лютик, хоть посоветуйте что-нибудь, — просил вечером в корчме Богатич. — На старое место меня уже не возьмут. Искать чего-нибудь еще — а как искать, когда мы за вчера и сегодня почти растратили те несколько крейцеров, что мне заплатили под расчет. Куда я теперь подамся?

— Не сердитесь на меня, — ерзал в муках Лютик. — Я хотел вам помочь. Но что я могу поделать? Эта ужасная женщина не желает понять, что… Я, поверьте, все испробовал. Но что я могу поделать? Я, конечно, завтра еще раз попытаюсь уговорить ее. Но обнадеживать вас уже не рискую. Может, вы найдете где-нибудь другую работу?

— Где? Это я-то? Посмотрите на меня! — воскликнул Богатич.

Он стоял перед Лютиком, пошатываясь, всем своим видом раздирая душу, такой безнадежно немощный, что тот и впрямь не нашелся что сказать.

Они молча смотрели друг на друга. У Богатича, казалось, готовы были вырваться слова проклятья, по меньшей мере упрека. Но пока в нем копился гнев, сам гнев, похоже, засомневался: встряхни он этот несчастный, дряхлый скелет, не развалится ли он тотчас же на части?

Богатич молча отвернулся и с бессмысленным взглядом поплелся к выходу.

Таким же бессмысленным взглядом, не произнося ни звука, следил за ним Лютик, и в мозгу его роились беспорядочные, зловещие видения, как тот, второй горемыка падает без сил на улице, или висит с выпученными глазами на веревке, или как поток несет его раздувшийся труп…

Чтобы что-то сделать, только бы не видеть этих страшных картин, Лютик машинально потянулся за лежащей на красной скатерти газетой.

Первое предложение, на которое он наткнулся, было набранное в тексте жирным шрифтом начало абзаца какой-то статьи:

…Преступнику ничего не оставалось, как покончить со своей жертвой…

Лютик вздрогнул и уронил газету на скатерть.

1928

Перевод С. Солодовник.

ТИРОЛЬСКИЙ КОРЧМАРЬ

Сижу в корчме «Тироль». В Тироле? Не в Тироле. В Будапеште.

С Тиролем у этого маленького ночного заведения всего-то и общего, что играет здесь шраммель-ансамбль[21], стены украшены изображениями влюбленных парочек в тирольских национальных костюмах, да в мебели отразились потуги передать милую взгляду простоту вкусов горцев, что удалось лишь отчасти. Вино куда ближе напоминает подлинно тирольский букет: на самой грани между вяжуще-кислым и терпко-горьким. В Токае и его окрестностях это вино назвали бы просто винишком; такое там получают, когда вымачивают и еще раз отжимают уже отпрессованный однажды виноград.

Ах, да! Самое главное: официантки здесь тоже в тирольских национальных костюмах.

Три милые девушки. Две подавальщицы. И одна старшая; у нее — на тирольский, очевидно, манер — поверх передника болтается большая, как у кенгуру, сумка. В остальном, одеждой, обесцвеченными до белизны волосами, она очень похожа на другую официантку, без сумки, такую же худощавую, такую же неестественно белокурую и в таком же платье.

Вторая подавальщица тоже очень мила. Но шатенка и ростом не вышла. На удивление подвижная, юркая, ловкая. Обе ее высокие товарки не снуют столько среди посетителей, сколько она одна.

Я сижу в одиночестве. Жду приятеля. Рановато пришел, так что сам же себя и обрек на долгую скуку.

В таких случаях слух и зрение обостряются.

Народу в корчме не особенно много. Но и пустующих столиков почти нет. И все же заметно, что посетителей уходит больше, чем приходит. Потому что поздно уже.

Вполоборота ко мне и тоже в одиночестве не спеша потягивает вино мужчина. На его долю, похоже, выпало в жизни немало бурь. Он явно поседел раньше времени.

Сидит он здесь, по-моему, ради коренастенькой шатенки-подавальщицы. Каждый раз, как выдается свободная минутка, она подходит к нему, и они о чем-то болтают.

Корчмарь производит странное впечатление.

Во-первых, он слишком уж элегантный, даже экстравагантный. Лет ему что-нибудь между тридцатью и сорока.

Очень нервный. Ходит да ходит между столиками. Здоровается с новыми посетителями. С некоторыми заговаривает. Несколько раз подходил побеседовать и с моим соседом.

Со мной поздоровался даже дважды. И до и после приветствия на нервном лице его отражается тревога.

Я заметил, что то же самое происходит с ним, когда он приветствует и других незнакомых посетителей. Какая-то неприязнь сквозит тогда в его взгляде. Затем на мгновение лицо его расплывается в загадочной улыбке и вновь становится то ли хмурым, то ли испуганным.

Но настоящая паника охватывает его при виде какого-нибудь непорядка, который он тотчас устремляется исправлять.

Нет, не беспорядок в привычном смысле этого слова тревожит его.

Например, столик может быть заставлен грязной посудой, может упасть на пол кость или кусок хлеба, которые следовало бы подобрать, чтобы не затоптали. Могут что-нибудь опрокинуть на стол, на скатерть.

Это корчмаря не волнует.

Зато если, скажем, с какого-то столика скатерть свисает неравномерно, он тотчас подскочит, подтянет и выровняет. Издали, как художник к картине, примеривается он к уголкам скатерти: на одинаковой ли они высоте от земли?

Столь же стремительно мчится он к столику, если стулья вокруг расставлены не так, как надо. Поправит. Посмотрит. Обойдет кругом. Один стул придвинет на два сантиметра. Другой на три выдвинет.

Потеха!

Если столик занят, он и тогда недовольно косится, что кто-то сидит далеко или сдвинулся на угол.

Точно так же со скатертью. Если сдвинут ее ненароком, подойдет и поправит.

— Пардон, — только и скажет. И дернет ее из-под самых локтей уютно навалившегося на стол посетителя, что мужчины, что женщины — все едино.

Места мало, и стремление использовать его до последней пяди превратилось у корчмаря в настоящую манию. Такой я поначалу сделал вывод.

Тянется время. Приятель мой все не приходит. «Чтоб тебе ни дна ни покрышки!» — со смаком мысленно повторяю я.

Музыканты уже ушли. До сих пор хоть они заглушали мое нетерпение… Милое дело теперь заняться самосозерцанием. Если б только душа, раздраженная ожиданием, могла составить хорошую компанию! Остается глазеть по сторонам. Но все примечательное и интересное, что есть в корчме, я уже приметил и разглядел.

Впрочем, постойте-ка! Что это?

Та половина корчмы, где обслуживает маленькая шатенка, опустела быстрее.

Она уже почти все время стоит без дела. Навела порядок на столиках. Подкрасила губки. Припудрила щечки.

А теперь подошла поболтать с моим рано поседевшим соседом.

Мне все хорошо слышно. Она говорит:

— Да клянусь же тебе, он собирается меня выгнать!

— Н-ну д-да! — с неподражаемым пештским акцентом произносит мужчина и презрительно морщится. — Выдумываешь! Ослеп он, что ли? Эти две курицы тебе в подметки не годятся! За версту видно.

— Стала бы я говорить! Думаешь, подразнить тебя захотела? При всех заявил, что возьмет третьей официанткой посудомойку… И чтоб я радовалась, если ее место достанется мне!

Никого не стесняясь, девушка плачет навзрыд… Утирает глаза носовым платком. Прячет в него свой курносый нос и громко, с трубным звуком, сморкается. Опять дает волю слезам. Снова пудрится, красит губы.

Мужчина тем временем принимает позу индийского йога. Сжав кулаки, он воздевает руки к небу. Он беспредельно сосредоточен, глаза почти провалились в глазницы. Они не блестят. Они пылают.

Это длится не более полутора минут. Вот он уже в нормальной позе и говорит маленькой смуглянке:

— Да погоди, погоди, погоди!.. Не реви! Не устраивай тут демонстрацию…

— Да-а-а! От радости, что ли, прыгать? — не успокаивается девушка.

— Какая она из себя, эта посудомойка? — неожиданно спрашивает мужчина.

— Какая? А какой ей быть? Стерва.

— Блондинка или шатенка?

— Тебя сейчас это волнует?

— Ты ответишь или мне пойти посмотреть?

— Блондинка. Тебе-то зачем?

— Высокая или маленькая? — рычит на нее мужчина. — Выше тебя? Такая же долговязая, как старшая?

— Во-во! — кивает смуглянка. — Вроде нее.

— В таком случае с завтрашнего дня старшей здесь будешь ты! — говорит мужчина. — На что спорим?

— Брось валять дурака, Йенё! Мне сейчас не до того! — отвечает девушка.

— Так на что спорим? — повысив голос, настаивает мужчина.

— Слушаю! — кричит девушка кому-то из посетителей и убегает.

Ухажера даже словом не удостаивает.

Я тоже не нахожу большого смысла в заявлении своего соседа. Мысленно записываю его в сумасброды. Из подвида хвастливых и безответственных лжецов, из подкласса страдающих манией покровительства… Сколько же кругом ненормальных!

Течет время. В корчме все тише.

Теперь происходит вот что.

Сосед жестом подзывает старшую официантку. Даже не взглянув на нее, перечисляет, что заказывал.

Расплачивается пятикроновой.

Получает сдачи два пенгё и мелочь.

Больше процента галантно возвращает девушке — на чай.

Из мелочи только одну двухфиллеровую монету не отдает. А может, она случайно остается на скатерти, рядом с двумя пенгё?.. Да, наверно, просто случайно.

Хватит с нее. Два белых пенгё и черная двухфиллеровая лежат на столе.

Мужчина, вроде как от нечего делать, катает монетки по скатерти.

Взгляд его между тем устремлен в сторону.

Он не отрываясь следит за корчмарем. Я это вижу. Следит, но не подзывает.

В лице моего рано поседевшего соседа, когда он смотрит на корчмаря, появляется что-то вызывающее, насмешливое. Как только их взгляды встречаются, он тотчас отворачивается, будто дразнит. Затем опять сверлит его глазами.

Корчмарь в полном недоумении. В конце концов подходит к соседу.

Сознательно ли мужчина этого добивался, или вышло случайно?.. Судить не берусь. Одно бесспорно: корчмарь стоит перед ним, как обезьяна перед удавом, по известной естественнонаучной схеме. Насмешливым взглядом сосед словно гипнотизирует его. Такой гипноз называют парализующим, вспоминаю я.

Как бы то ни было, а я начинаю уважать своего соседа, хотя совсем еще недавно считал его идиотом и хвастуном.

Какая чушь!.. При таких-то способностях!

Корчмарь нервно переминается с ноги на ногу перед столиком.

А сосед тянет время. Молчит. Корчмаря это еще больше смущает, он не в силах терпеть.

— Такие вот у нас дела на сегодня, — доносится до меня голос корчмаря. Он, видимо, продолжает какой-то прежний их разговор.

Сосед молчит. Но взгляд его становится еще насмешливее, буквально пронизывает корчмаря.

Корчмарь нервно поеживается, глаза у него испуганные.

А сосед все поигрывает монетками на светлой скатерти — двумя белыми пенгё и черной двухфиллеровой. То разбросает, то выстроит в ряд.

Корчмарь следит взглядом за этой игрой.

Он не знает, уйти ему или остаться. Не человек, а скульптурное воплощение нерешительности.

И тут сосед говорит:

— Знаете, что у вас плохо, господин Паличи?.. Что все в этом заведении так радует глаз, и только официантки какие-то разношерстные. Неприятно.

Корчмарь теперь не корчмарь, а само ошеломление.

— Что вы имеете в виду? А?.. Что вы этим хотите сказать? А?.. Что? Почему вы молчите?.. Как я должен вас понимать?

Корчмарь выплескивает это скороговоркой, путая ударения.

Сосед строит презрительную гримасу и будто не слышит его. Со скучающим видом он озирается по сторонам. Ковыряет пальцем в носу, в ухе. Разглядывает потолок.

Продолжай корчмарь и дальше повторять свой вопрос, он уже совсем сошел бы за полоумного. Но он умолкает. Поведение собеседника приводит его в отчаяние. Не ругаться же с ним!.. Может, уйти?.. Или что еще сделать, чтобы не выглядеть дураком?

По лицу корчмаря я почти что прочитываю эти вопросы один за другим.

Сосед мой, однако, с безграничным нахальством продолжает корчить гримасы.

В конце концов неожиданно, и для меня тоже, произносит:

— Конечно!

— Что-что?.. Вы, может, смеетесь? — не в силах выдержать вновь возникшую паузу, переспрашивает корчмарь.

— Чего мне смеяться? — пожимает плечами мужчина. — Разношерстными они кажутся потому, что одна из официанток, Пирошка, по сравнению с другой, Манцикой, не иначе как пожарная каланча. Люди входят к вам и хохочут, когда их видят! Да вы сами-то посмотрите!

Тут корчмарь глубоко-глубоко вздохнул, как во сне. Шепелявя, заикаясь и согласно кивая, он заладил как автомат:

— Да-да. Да-да. Да-да. Я тоже… знаете ли…

Он явно собрался растолковать моему соседу, до какой степени его самого это мучает. Ребенку, дураку видно, о чем сейчас хочет сказать корчмарь.

На сей раз, однако, сосед молнией опережает его.

— Взгляните сюда! — кричит он ему. — Вот два пенгё, положим их так. А вот так положим двухфиллеровую. Смотреть же противно!

Он кладет на стол пенгё, а рядом двухфиллеровую. Еще пенгё оставляет в сторонке.

— Да-да! Да-да! Да-да! — кивает корчмарь.

— Ну конечно! — говорит мой сосед. — Плохо же, если пенгё и двухфиллеровая на равных находятся под началом у другого пенгё. А теперь смотрите!

— Ну-ну? — с нетерпением произносит корчмарь. И не смеется. Не понял еще, что его втянули в игру, какой забавляются уличные мальчишки. Нет, он всерьез следит за руками мужчины и ждет.

А тот кладет оба пенгё рядом, это как бы патруль, а двухфиллеровую, как командира патруля, выдвигает вперед. И торжествующе тычет в них пальцем:

— А вот так будет полный порядок. Эти две одинаково крупные, и командует ими третья, помельче.

— Да! Теперь полный порядок, — удовлетворенно посапывая, соглашается корчмарь.

На это мужчина совершенно безразличным тоном, вроде как между прочим, отвечает советом:

— Отдайте малютке Манцике сумку старшей официантки. А те две одинаковые коровы пусть будут у вас подавальщицами. Курс акций вашего заведения подскочит на двадцать процентов.

— Легко сказать. Я ведь уже… — Корчмарь опять вздумал поразмышлять вслух, поделиться своими мучительными сомнениями.

Но дадут ли ему хоть пикнуть?

Как же!

Чуть не упершись носом ему в лицо, мужчина говорит:

— Насколько мне известно, у вас нет никаких обязательств перед старшей!

— Нет! Нет! — Корчмарь рад, что хоть в чем-то может согласиться с этим на редкость сообразительным и понимающим его посетителем.

— Ну а если станет дуться как мышь на крупу, что ее опять в подавальщицы, то я видел у вас на кухне посудомойку, которую даже лучше было бы сделать официанткой, тогда ваши долговязые телки совсем одна к одной будут. Они, может, маленько неповоротливы, но клиентов этим не распугаешь, а вот когда одна долговязая да неуклюжая, другая же носится как заведенная, такое несоответствие, знаете ли, шокирует. Тут вы мне хоть верьте, хоть нет, господин Паличи. Но если будете на своем настаивать, привлекательность вашего заведения только потеряет… Или я не прав?

— Да я и сам вижу! Вижу теперь. Я только хочу сказать… — тараторит корчмарь.

— Это уже совсем другое, другое! Все правильно! И вы правы, раз меня поняли! — одобрительно и торжественно говорит мой сосед. — Однако вас зовут, господин Паличи!

Не знаю, удивляться мне или смеяться. Эмоции разрывают меня.

Раньше времени поседевший сосед мой, понимая, что одержал победу, уже не сдерживает себя.

Он оглядывается. Наши взгляды встречаются. Он от души хохочет. И сверлит меня глазами, как бы говоря: «Здорово у меня получилось, молодчина я, правда?.. Ты слышал?»

Отправляясь на кухню, откуда его позвали, корчмарь сердито ворчит, что ему постоянно мешают.

Как на продрогшего теплая ванна, как вино на изжаждавшегося, пища на голодного, как новое платье вместо дырявого, как нежданные деньги и т. д. и т. п. — так подействовал на него этот разговор, проливший бальзам на раны.

В движениях его и во взгляде сквозит невиданная доселе раскрепощенность. Так в первую минуту опьянения притупляется боль души.

Вскоре после того, как он вышел, на кухню позвали старшую.

Это наверняка означает, что он решил не откладывая покончить с проблемой асимметричности официанток.

И вправду!

К столику моего соседа со всех ног мчится Манцика.

Другая, высокая и белокурая, подавальщица еще ни о чем не знает.

Она стоит в противоположном углу зала, опершись от нечего делать на пустующий столик.

Внезапно передумав, Манцика направляется к ней. Возбужденно рассказывает ей что-то. Ну разумеется, о решении корчмаря.

Наконец Манцика подходит к моему соседу. А высокая подавальщица бросается на кухню.

Жаль, ни слова теперь не слышно из разговора Манцики с ее ухажером. Они шепчутся, наклонившись друг к другу… Хохочут!

Я вижу, как мужчина придвигает к Манцике лежащие на столе монеты — два пенгё и одну двухфиллеровую. Вероятно, объясняет суть дела.

Они трещат без умолку.

В конце концов мой рано поседевший сосед поднимается и уходит.

Случай этот заинтриговал меня.

Прежде я проклинал приятеля, которого дожидался. Беру те мысли назад и благословляю его бесстыдство, неуважительность, наглость за то, что опаздывает, что я вынужден его ждать.

Больше того!.. Меня теперь беспокоит, что он явится раньше, чем я успею выспросить у крошки официантки, кто ее таинственный покровитель и о чем они только что говорили.

Приятель мой человек воспитанный, высокообразованный и преуспевающий. Такие люди обычно до ужаса толстокожи. Случаи, подобные происшедшему на моих глазах, их нисколечко не интересуют. Попытайся я ему рассказать, он либо историю эту назовет глупой, либо меня глупцом, потому что отвлекаюсь на такую вот чепуху вместо того, чтобы заняться, как он, серьезным, практичным и страсть до чего полезным делом.

Впрочем, избытком желчи я не страдаю… От одного только тошнит: от высокомерной пренебрежительности ко всему, происходящей из уверенности в незыблемой прочности собственного положения в мире.

За одним из столиков уже готовы устроить скандал. Хотят расплатиться, а официантку не дозваться.

— С-сейч-час-с! С-сейч-час-с! — сквозь зубы кричит им высокая белокурая подавальщица, выглядывая из кухни. И тотчас опять исчезает, а старшая так и не появляется.

Я-то, конечно, все понимаю. На кухне разразился кризис.

Можно даже попробовать заглянуть туда. Но нет, к черту, поединок между старшей официанткой и ее хозяином меня не интересует. Это реальность. Внешняя форма. За ней всегда что-нибудь да скрывается… Начинаю обдумывать эту мысль.

— Ну наконец-то! — раздается за столиком, где хотят расплатиться.

Бросаю в ту сторону взгляд и, к своему приятному удивлению, вижу стоящую перед столиком маленькую смуглянку Манцику. На ней, поверх передника, сумка… Она по-хозяйски копается в ней.

Да, правительственный кризис завершился принятием радикальных мер.

Высокая белокурая подавальщица тоже встала у столика, следя за порядком.

Беседуя с Манцикой, своей новой начальницей, она мастерски сдерживает себя. Во взгляде и жестах не чувствуется ни зависти, ни испуга, ни ненависти, ни обиды. Но нет и смирения, угодливости, заискивания.

А ведь нервы у всех взвинчены до предела свершившимся только что дворцовым переворотом.

Я тоже подзываю старшую.

К сожалению, я не обладаю ловкостью детектива, чтобы какой-нибудь изощренной хитростью разговорить эту маленькую чернявую новоиспеченную arrivé[22].

Так что спрашиваю напрямик, без обиняков:

— Стало быть, тот господин, что сидел здесь, все же выиграл у вас пари? Я слышал, как он говорил о вас с шефом.

— Раз уж слышали, то должна вам заметить, что уговорить шефа было нетрудно. Ведь кому же еще, как не мне, и носить эту сумку? — восклицает девушка, хлопая себя по животу.

— А вам не кажется, что если бы тот господин не воспользовался одной очень интересной уловкой, то шеф ни за что не назначил бы вас старшей?

— Что он у нас сумасброд, это всякий знает! — отвечает Манцика. — А каким-нибудь фортелем его и в чем хочешь убедить можно. Но будьте спокойны, меня здесь и без протекции ценят. Хоть подряд у ста посетителей спросите, что́ я для этого заведения значу… Я так обслуживаю, что даже завзятые скандалисты довольны… Да чтоб мне провалиться, если большинство и приходят-то сюда не ради меня! Не ради Манцики!

Не судите меня слишком строго, если позволю себе небольшое отступление и немного порассуждаю.

События, особо значительные факты, поразительные достижения сплошь и рядом складываются под воздействием фантастических, ирреальных сил. Но как только процесс завершается, все, кто были ему свидетелями, тотчас принимаются врать себе и другим, выискивать задним числом реальные основания и причины вместо фантастических и ирреальных.

Потому что лишь с horror vacui[23] может сравниться живущий в нас необъятный страх перед проникновением в настроенный на будничную реальность мозг чего-либо мешающего, не укладывающегося в привычные схемы. Сколь бы ни было интересно это что-либо!

Всякий предпочитает казаться скорее глупым, чем безумным. Чем даже частично подозреваемым в приятии безумства.

Этой стократно и во множестве вариантов сформулированной истине я нахожу здесь яркое и конкретное подтверждение.

Впрочем, готов признать: я в данном случае не беспристрастен.

Ярость и негодование заклокотали во мне, когда я услышал, с какой неблагодарностью и напускной наивностью Манцика пытается подыскать реальное объяснение тому, чего ее кавалер достиг фантастической ловкостью.

Поддайся я этим чувствам, я бы просто заорал на нее:

— Дура! Слепая курица! Продемонстрируйте своему шефу хоть самые вершины официантской науки, он и тогда не сделает вас старшей. Потому что ваша фигура уязвляет его болезненную симметроманию. А если вы ответите, что и при этом с ним нетрудно было бы сговориться, то и тогда вы жертва ужасного заблуждения. Потому что, когда маньяку открыто указывают на его манию, он, естественно, машет руками и протестует, не настолько он глуп, чтобы признаваться. А вот чтобы найти изящный и верный способ направить его сумасбродство в угодное русло, для этого нужен редчайший талант, гениальность, ни в какое сравнение не идущая с нашим будничным умничаньем… Ваш удивительный приятель сумел для вас это сделать, Манцика, а ваше неутомимое прилежание, ловкость, преданность не сыграли тут и малейшей роли.

Так бы ex abrupto[24] и высказал это Манцике. Но вижу, что апеллировать к ее рассудительности и чувству справедливости дело совершенно безнадежное, и поэтому лишь спрашиваю:

— Скажите, а кто этот господин?

— Ну кто-кто! — отвечает Манцика. — Дружок мой. Бывает, и после закрытия меня дожидается. Сегодня-то скучно опять болтать с шефом, все равно — обо мне или о нашей стерве старшей речь пошла бы, о той, что недавно закатила шефу истерику и уволилась.

— Об этом я знаю, — говорю я. — А дружок-то ваш, он кто будет?

— Ну, он это… — мнется Манцика.

Я добавляю:

— Не психиатр случайно?

— Еще чего! — отвечает Манцика и хохочет.

— Так кто же? — не отстаю я. — Служит где-нибудь? Живет-то на что?

— Сейчас? — Манцика косится на меня своими красивыми черными глазками. — Сейчас он маклер. Неплохо зарабатывает. За прилавком стоять отказался, хоть там и процент платят выше… А тут иногда столько набега́ет…

— Интересно, — вырывается у меня. В искреннем изумлении я морщу лоб и пытаюсь представить, как при столь высоком уровне мышления можно довольствоваться таким существованием.

— Что — интересно? Может, сделку ему предложить хотите? Он тут уже заключал, трижды, если не вру. Даже с шефом моим! — уточняет Манцика.

— Пожалуй, можно обговорить одно дельце! — привираю я. — Он ведь к вам, конечно, каждый день заходит?

— Да нет! — отвечает Манцика. — Каждый день нет. Но вы скажите, я передам.

— Послезавтра, допустим, в это же время! — говорю я, решив и дальше выдавать себя за коммерсанта. Эта маленькая хитрость только поможет вытянуть из Манцики то, что меня интересует, думаю я.

— Обязательно передам! — кивает Манцика.

В эту минуту нас прерывают.

— Счет! — кричат из-за дальнего столика.

— Иду! — отвечает Манцика и убегает, но движением головы дает понять, что сейчас вернется.

Мне расплачиваться еще предстоит, а стало быть, если Манцика не придет, то не надо выдумывать повод, чтобы ее подозвать.

Но она, рассчитав посетителей, возвращается прямо ко мне.

А я между тем забыл, что обещал ее дружку сделку и что поэтому она и спешит обратно. Меня занимает одно только собственное любопытство.

И вместо того, чтобы для отвода глаз обронить еще пару фраз о «деле», я, закусив удила, устремляюсь in medias res[25] и спрашиваю:

— Меня очень интересует, о чем вы недавно беседовали с вашим дружком. Что он вам говорил о вашем шефе?

Манцика бросает на меня откровенный разочарованный взгляд и отвечает:

— Но ведь он говорил не о шефе.

— А о ком же? Вы разве не о нем разговаривали? — в изумлении переспрашиваю я.

— Да я-то о нем. Рассказала, как там, на кухне, шеф наконец увидел, чего стою я, а чего старшая, и пообещал, что в ближайшие дни я займу ее место… А Рози, когда услышала это, тотчас сорвала с себя сумку и бросила шефу. Ах, вы так, говорит… И давай глотку драть да грозиться, что сию же минуту уволится… И уволилась… Пробкой вылетела! Вот дура-то! Кому хуже сделала? Только себе. А я в сто раз лучше ее работать буду!..

Пока она распинается, я в отчаянии ломаю голову, как бы мне если и не убедить эту глупую курицу в удивительном психологическом даре ее дружка, то хотя бы заставить заговорить о нем.

С мучительной завистью думаю я о том, как все-таки здорово уметь обращаться с другими так, чтобы они говорили нужное нам, а еще лучше — чтобы и делали то же!

В конце концов я перебиваю ее:

— Но дружок ваш показывал вам монеты, двигал их. Я же видел. Он что, и тогда говорил не о шефе? Ни за что не поверю.

— Но это правда! — трясет головой Манцика. — Он в ту минуту совсем не о шефе рассказывал.

— А о ком?

— О превосходительстве одном, или бог его знает, кем он там был, хозяин его прежний! — говорит Манцика.

От неожиданности я ничего не могу понять, эта новость настолько не вяжется со всем остальным, что я начинаю сомневаться в реальности сцены, увиденной и услышанной вроде бы собственными глазами и ушами, как недавно удалившийся мой сосед гипнотизировал корчмаря.

— О превосходительстве? — неуверенно спрашиваю я.

— Ну да! — говорит Манцика. — Он у того превосходительства лакеем служил… Такой, говорит, был… в общем, страсть до чего хороший был человек, и притом… в общем, образованный был, умный даже… но вот больно уж… в общем, аккуратность очень любил, прямо как шеф наш… Во всем…

— Ага! — вырывается у меня.

Манцика тотчас умолкает. Косится в мою сторону, будто от меня вдруг каким-то неприятным запахом потянуло. И сию же минуту лицо ее принимает деловое выражение.

— Слушаю вас! Что заказывали? Двести граммов зёлдсильванского[26], миньон и… — Карандаш бегает по бумажке счета.

Перебивать ее, не расплатившись, я не осмеливаюсь. Но затем прибавляю изрядную сумму на чай и говорю:

— Так вы не закончили. В чем там дальше дело-то было, с превосходительством этим?

— А! — Манцика машет рукой. — С чего бы мне было запоминать?

— Дружок ваш еще монетки по столу двигал, когда рассказывал! — напоминаю я.

Но вижу, что вспоминать ей не хочется. Она, кажется, уже ненавидит меня за то, что я пристал к ней с этим. И что никак не отстану.

Поэтому, прежде чем отвечать, строит кислую мину.

— Ну, например, когда они в карты играть садились, на деньги, то его превосходительство не успокаивались, пока весь свой банк не переведут или в одни только кроны, или если в банкноты, то чтоб одинакового достоинства… Раскладывал их перед собой, будто войско, и одну монету или бумажку назначал командиром, ту, что или крупнее остальных, или просто другая… Глупость какая! — вдруг возмущается Манцика. — Неужели это может кого-то интересовать?

— Еще как! — в испуге подбадриваю я. — Меня это интересует больше всего на свете. Будьте любезны, продолжайте!

— И вот так у него во всем было! — нехотя продолжает Манцика. — На письменном столе каждая вещь должна лежать там, где обычно. Носовой платок мог хоть полчаса складывать, зато чтоб каемочка к каемочке. В театре билет сам у себя отрывал, точно по дырочкам, билетерше не доверял — боялся, испортит… И таких странностей у него было множество… В остальном же милейший, доброй души человек… Его сын потом и пристроил дружка моего на то место, где он сейчас так зарабатывает…

— До чего похожи, подумать только! Неужели не поняли? — довольно рискованно замечаю я. — Дружок ваш потому и вспомнил об этом, что хотел объяснить, каким образом умудрился склонить шефа на вашу сторону. Воспользовался, так сказать, накопленным на службе у его превосходительства опытом…

— Еще чего! — раздраженно восклицает Манцика. — Вы, мужчины, пройдохи все до единого, вечно друг дружку выгораживаете… Странностей у всякого хватает, не только у нашего шефа, но хотела бы я посмотреть, как он взял бы сюда, в корчму, грязную, склочную, ленивую, тупую официантку или выгнал такую, как я! Какой бы белибердой ему голову ни заморочили!

— Короче, если вначале вы лили тут слезы из-за того, что шеф вас собрался уволить, а потом вдруг оттаял и даже повысил в ущерб другой, то никакой заслуги вашего дружка вы в этом не видите?

— Нет! — Манцика даже топает ножкой. — Ну, разве немножко помог… помогло… Что поговорил все-таки с ним…

— И шеф тотчас переметнулся из одной крайности в другую? — не унимаюсь я. — Но с какой же стати вашему шефу, даже если он суеверный, было так поступать? Где найти этому разумное объяснение?

— О! Да начальство то и дело устраивает подобные встряски, чтобы припугнуть человека! — поучительным тоном говорит Манцика. — Вы, видно, совсем в этом не разбираетесь. Начальство подчас и не такое вытворяет, чтобы поторговаться, чтобы зарплату тебе понизить, чтобы застращать до смерти да заставить за те же деньги вдвое больше работать… Но я-то прилежная… со мной-то…

И так далее, и так далее, и так далее.

Я начинаю понимать, что если наряду с одним вероятным объяснением взаимосвязи вещей вдруг возникает кошмарной вспышкой другое, не менее вероятное, то нельзя да и не стоит навязывать его людям, которым удобнее или приятнее зажмурить при этой вспышке глаза…

Ведь доказано: знание — это ничто! Убеждение — все!

1938

Перевод П. Бондаровского.

УЖЕ НАЧАЛО СМЕРКАТЬСЯ

Уже начало смеркаться, когда груженая повозка подошла к последнему, но самому тяжелому подъему в Буде. В начале подъема старую, костлявую клячу вдруг покинули последние силы.

Кучера охватил такой приступ ярости, что он готов был убить и клячу, и самого себя.

Если он сейчас здесь застрянет, то наверняка потеряет место. Хозяин требовал, чтобы он обязательно сделал еще одну ездку. Даже если бы все шло как надо, и то это дело совсем нелегкое. Доставить груз нужно отсюда, из Буды, в Зугло, на другой конец города. Туда он доберется лишь поздно вечером, после тяжелой разгрузки ему предстоит еще долгий перегон, правда, на пустой телеге (но лошадь уже будет валиться с ног), до конюшни хозяина, до самого конца проспекта Ваци. Когда он накормит и почистит свою клячу и сможет наконец прилечь, будет уже наверняка за полночь. А ему на рассвете надо быть далеко отсюда, за ту работу ему обещали хорошо заплатить.

Кучер подумал о своей жене, которая, должно быть, ворчит сейчас, в пятый раз разогревая ему на ужин жалкую похлебку, и не ложится из-за него. Он вспомнил об их лютых ссорах, из-за которых всегда просыпаются три бедных их малыша… И вдруг как-то само собой пришло решение.

У него есть шестьдесят филлеров, которые он вообще-то хотел отнести домой. Но сейчас он спрыгнет с козел, дойдет до ближайшей корчмы и там, за стойкой, закажет себе рому на все шестьдесят филлеров. Этого будет достаточно, чтобы затуманить мозги. Тогда он вернется сюда и прикончит клячу. Потом пойдет домой и прикончит жену. Потом прикончит спящих малышей. А потом покончит с собой…

Разве это жизнь? Спать по три-четыре часа в сутки! Не знать, что такое отдых. Питаться впроголодь. Мокнуть под дождем, дрожать от холода, получать нагоняи, терпеть оскорбления… Это не жизнь!

Он спрыгнул с козел. Огляделся в поисках ближайшего кабака. Шагах в двухстах заметил что-то подходящее.

Ярость, отчаянная решимость всецело владели им, когда он быстрыми шагами шел к стойке. Но привычный гомон корчмы, дым, перегар, галдеж пьянчуг и картежников несколько пригасили в нем жажду крови.

Заказанный же крепкий напиток, когда из желудка он постепенно добрался до мозга, оказал действие, совершенно противоположное ожидаемому. Вместо того чтобы затуманить ему мозги, он озарил его мыслью: было бы глупо из-за одного досадного случая — а их столько в жизни бывает — теперь вдруг взять и потерять голову. Хорошо все-таки иногда пропустить глоток-другой! Как разогревает, как подгоняет он застоявшуюся кровь! Жить хорошо! А всего-то — несколько капель бальзама. Нечего думать о всяком вздоре. Надо успокоиться! Кучер уже снова сидел на козлах.

— Н-но! — Он взял в руки поводья и тихо добавил: — Ты ведь малость передохнула, чертова кляча, и теперь тронешься с места! А если будешь стоять как вкопанная, тогда проси пощады у господа бога! Я тебя до смерти забью, и ты это заслужила!

Так вполголоса он говорил с лошадью, и та, чувствуя, как постепенно натягиваются поводья, изо всех сил напрягая свои дряхлые сухожилия, налегла на хомут и…

И тихо застонала! Сил у нее для такого рывка, чтобы сдвинуть с места нагруженную телегу, не хватало.

Кучер видел это. Но отчаяние замутило его рассудок.

— Что, не можешь? Не можешь? — бурчал он, в мозгу его вдруг разлилось бешенство, он весь затрясся от злости, схватил кнут и стал яростно хлестать клячу по спине. Потом взял кнут за другой конец и бил, бил им лошадь по хребту, так что брюхо ее гудело, как пустая бочка.

Но и от этих зверских ударов лошадь не тронулась с места. Только опущенная голова ее вздрагивала. Лошадь вновь и вновь налегала на оглобли, но сдвинуть телегу ей так и не удавалось…

К счастью, рука кучера скоро онемела от ударов. Да он и сам выдохся, хрипел и дрожал всем телом. И все же приподнялся напоследок на козлах и, стоя, еще несколько раз хлестнул беднягу кнутом… А потом в изнеможении повалился на козлы. Кнут выпал из его обессилевшей руки. Он сдался. Закрыл глаза и задремал, вытянув ноги, свесив голову на грудь, как он частенько подремывал во время долгих спокойных перегонов…

В этом его положении, в самой его безнадежности и безутешности, было даже что-то приятное, как и в полудреме…

Ничего нельзя поделать! Ровным счетом ничего! Остается только сидеть здесь и ждать!

Мыслей в голове никаких не было, и это делало его положение сносным. Очнуться ото сна, думать было бы для него мукой и проклятием. А когда сознание снова вернулось к нему, хотя все органы чувств еще дремали, какая-то добрая, милосердная сила все же не давала ему окончательно проснуться, удерживала его между сном и явью…

Он знал, что сидит на козлах. Но все другие обстоятельства, другие подробности осознавал смутно, с трудом. Эту лошадь, это дряхлое, измученное животное, которое было подле него, он воспринимал как олицетворение чего-то, как какой-то символ: она была причиной его отчаянного положения, потому что совершенно выбилась из сил, но и единственным его спасением, если бы вдруг каким-то чудом вновь обрела силы…

Сейчас в его сознании как-то совсем исчезло то, по сути, незначительное различие, которое есть между человеком и животным, между двумя этими живыми существами, незначительное особенно в минуты крайней нужды и отчаяния! Да и в другое время тоже!.. Бесхитростная душа кучера, словно поднявшись над обыденностью, вдруг обрела чувство какого-то высшего единения с другим страдающим существом. Тяжелое дыхание лошади, всхрапывания, фырканье словно говорили ему что-то…

— Эх, ты! Человек! Венец творенья, мой господин и повелитель, а сердце-то есть у тебя? Ну что ты разъярился? Ни за что ни про что избил меня! А я не таю на тебя зла и, видишь, все тебе простила. И вновь готова тебе служить, если ты не будешь безумствовать, а, наоборот, проявишь ум, находчивость, которые когда-то и сделали тебя моим господином, тебя, такого слабого, сделали господином над гораздо более сильным существом… Мои сухожилия были главным твоим орудием, они помогли тебе, Человек, создать жизнь такой, какой она теперь есть, помогли распространить твой род по земному шару, в ущерб и на погибель всех других живых существ… Я, лошадь, была самым сильным, самым верным твоим слугой! Зло и добро творил ты с моей помощью, проливал кровь, осушал слезы, сколько приютов веселья и радости построил ты с моей помощью… Я не упрекаю тебя. Я говорю об этом, чтобы в трудную минуту, минуту отчаянья, своим примером, своим безграничным терпением и непритязательностью дать тебе силы стать достойным самого себя… У меня нет своей воли, ты подавил ее, у меня нет своего разума, я выполняю твои приказы. Ты сорвал на мне свою злость, но теперь ты снова нуждаешься во мне. Ведь мечта у нас с тобой одна! Я тоже хочу добраться домой, до своей соломенной подстилки, хочу получить свой жалкий клок сена, ведро воды и немного передохнуть, как и ты… Подумай лучше, как заставить меня, твоего верного слугу, напрячь все силы, чтобы выбраться из беды?..

Было уже совсем темно, когда кучер открыл глаза, несколько раз тяжело вздохнул. Тупо, отчужденно, без всякого интереса посмотрел по сторонам…

Дорога глубоко врезалась в холм. По обе стороны буйно росла бирючина, какой-то репейник, чертополох и лопухи. Телега стояла у края дороги. Старая кляча то и дело наклоняла голову, тянула свою длинную шею к придорожной траве… Но дотянуться не могла!

Кучер, наблюдая за ней, подумал про себя, что кляча, должно быть, проголодалась. Но никакой другой мысли вслед за этой у него не возникло.

Голова лошади вновь наклонилась, шея вытянулась за недосягаемым лакомством. Оглобля скрипнула, когда она налегла на нее.

Кучер даже подскочил на козлах, его словно током ударило. И закричал как ненормальный:

— Я знаю, что тебе нужно, старушка!

Он спрыгнул с козел, взобрался на обочину дороги и с корнем вырвал большой куст сочной лебеды. Потом немного отпустил поводья и протянул лошади букет лебеды, чтобы она могла щипать его.

— Н-но! — заорал он, точно уловив подходящий момент…

И лошадь вдруг налегла на хомут. Проклятая, упрямая телега скрипнула и тронулась с места.

— Но! Но! Но! — кричал, вне себя от счастья, кучер, когда кляча быстро тянула телегу вверх.

Крик этот скорее походил на хвалебную песнь, на благодарственный псалом, исполняемый во славу свершившегося чуда. Повозка несколько раз останавливалась, пока не добралась доверху. Но кучера теперь это уже не пугало. Всякий раз перед новым рывком он терпеливо и сочувственно давал лошади передохнуть.

Пучок травы кучер положил на телегу, иногда он слезал с козел, подходил к своей кляче, гладил ее по голове, шептал ей:

— Я тебя не обману, старушка! Не бойся! Там, наверху, я накормлю и напою тебя. Вот только взберемся туда!.. Моя дряхлая мудрая кобылка! Отдохнула?.. Ну пошла, пошла!

Когда они взобрались на самый верх, откуда дорога шла уже вниз и тянуть телегу было гораздо легче, кучер долго смотрел на небо.

— Кто бы мог подумать! — покачав головой, пробормотал он. — Господь бог помог.

Лошадь была вся в пене, ноги ее дрожали. Кучер быстро нарвал листьев лопуха на обочине дороги, вынул у нее изо рта удила. Потом насыпал ей корма.

— Боюсь, вздует тебе брюхо от свежей травы. Да еще если воды потом напьешься! — объяснял он лошади. — Но я тебе обещал!

Он снял с телеги ведро и побежал к водопроводному крану на ближайший двор.

К его приходу кляча покончила уже с угощеньем и нетерпеливо фыркнула, почуяв воду. Жадно, до последней капли, выхлебала она ведро воды, и ее кроткие, умные глаза довольно, благодарно смотрели на кучера, словно говорили: «Видишь, как мало нужно, чтобы радоваться жизни?»

Горячая волна любви захлестнула грубую душу кучера.

— Так, значит, все в порядке? Ах ты, старая шельма! — Он похлопал ее по шее и вдруг неожиданно поцеловал в морду.

1941

Перевод Н. Васильевой.

ДОБРОТА ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ

Цыган-медвежатник Пишкири на постоялом дворе обчистил в карты лошадиного барышника. Барышник этот был необузданный и свирепый тип. В конце игры он вскочил и с криками обвинил Пишкири в жульничестве. Тут же, понятное дело, потребовав деньги назад.

Поднялась, конечно, дикая свалка и грызня. Пишкири удалось вырваться и дать деру.

Барышник ринулся за ним.

В кулаке он сжимал открытый кривой нож, и, в пьяном исступлении, единственной его мыслью было — убить обидчика.

Река, протекавшая за постоялым двором, перерезала околицу пополам. Через речку вел шаткий мосток. Перед ним барышник и настиг цыгана.

Не долго раздумывая, тут же и всадил ему в спину нож.

Пишкири взвыл и рухнул наземь. Острие ножа вошло в самое сердце. Цыган захрипел, дернулся разок на снегу, с тем и испустил дух.

Барышник шало попятился от трупа. Потом, словно желая оправдать в собственных глазах содеянное, с силой пнул тело.

— Получил? — рявкнул он.

Тело цыгана чуть откатилось от пинка и осталось лежать неподвижно, навзничь.

Тут барышник присел рядом на корточки и вытащил у цыгана кожаный кошелек с деньгами. Потом, обхватив труп рукой, поволок его от мостика вдоль по берегу.

Берег с этой стороны круто обрывался в воду. Одним мощным пинком барышник отправил труп в струящийся поток.

Раздался всплеск — он огляделся.

Свидетелей его зверства не было. Заснеженные окрестности безлюдно цепенели в ранних зимних сумерках. На постоялом же дворе не сочли ссору достойной внимания. Случившееся было в порядке вещей.

Примадонна Янка, партнерша Пишкири, лежала тем временем в заброшенной сторожке на другом конце села.

В носу у Янки было кольцо, за которое цеплялась тонкая цепочка. Еще она носила ошейник с гвоздями, а к нему цыган прикрепил железный прут, чтобы медведица не налетала на него во время танца. Кроме того, к ошейнику прицеплялась еще толстая цепь.

За эту цепь цыган водил Янку. И теперь медведица за нее же была привязана в сторожке к ржавому крюку.

На самом деле, однако, все эти многочисленные предохранительные средства были излишними и имели скорее символический характер.

Янка не была какой-нибудь кровожадной, лесной хищницей. Она была воспитанной, обходительной артисткой. Она родилась в неволе, в обстановке культуры и просвещенности. Даже в мыслях своих медведица, наверное, не могла бы представить, как она набрасывается на живое существо, раздирает его на куски и съедает. Овощи, фрукты, хлеб, сладости Янка любила больше, чем мясо, особенно сырое. Да и желудок ее не переварил бы такой пищи. Потому что зубы у нее уже пришли в негодность. Янка давно миновала тот возраст, который самые дерзкие и энергичные примадонны все еще почитают молодостью. По правде говоря, она была тихой, умной, страдающей атеросклерозом старушкой.

Во время их артистических турне вопрос жилья доставлял партнерам множество хлопот. Люди, к несчастью, питают непобедимое предубеждение против хищных зверей, какими бы дрессированными они ни были. Поэтому цыган Пишкири решал жилищный вопрос так: он отыскивал какую-нибудь пещеру, лачугу или сушильню подальше от жилых мест, куда и забирался вместе с Янкой. Если стояли холода, печкой служила Янка. Цыган Пишкири ложился к ней под бочок, и так они и спали.

Но вот сейчас цыган Пишкири оставил Янку одну, и она просто не знала, что и думать.

Уже больше суток Янка тревожилась за хозяина. Сердце ее ныло, сжимаясь от ужаса: куда он мог запропаститься? Кроме того, она проголодалась, ее мучила жажда. Янка даже несколько раз принималась реветь от отчаяния. И постанывала, ворчала, скребла в смятении землю.

Цыган закрепил цепь на никудышном, ржавом крюке на столбе. Так что Янка могла бы одним рывком заполучить свободу. Только это было бы серьезное нарушение дисциплины, за которое цыган, явись он, задал бы ей хорошую трепку. Поэтому Янка не решалась рисковать.

Впрочем, не нужно думать, что Янка, как любой другой хищник, из сторожки бросилась бы прямо в лес, в обитель своих предков.

Никогда! Янка отправилась бы в ближайшую деревню — искать хозяина. Потому что она привыкла к людям, доверяла им, любила их.

А почему бы и нет? Ведь когда она танцевала, люди собирались вокруг, совали ей сласти и никогда не обижали ее. А цыган Пишкири заботился о ней, как родной отец.

Потому-то Янка терпела и ждала в сторожке на привязи…

Все это произошло за два дня до рождества.

Янка вот уже сорок восемь часов перемогалась в сторожке.

Все, больше она не могла. Она сорвала цепь с крюка и одним ударом распахнула завязанную на веревку дверь.

И вот она уже в поле, свободна!

Вокруг было белым-бело. На всем лежал дивный снежный покров.

Янка вынюхала на снегу следы хозяина и пошла прямо по ним, в деревню.

Когда она добралась до деревни, воздух стал по-сумеречному густым. Одно за другим вспыхивали окна домов и на улицах стояла предпраздничная суета.

На краю деревни Янка сразу же столкнулась с колядниками.

Как и полагалось при виде толпы людей, опытная примадонна поднялась на задние лапы, собираясь затанцевать.

И что же она увидела?

Колядники с дикими воплями бросились от нее врассыпную.

— Помогите! — кричали они. — Медведица убила цыгана и уже опять здесь! Ищет новую жертву! Спасите! На помощь!

Янка недоумевала: как понимать такое глупое и неучтивое поведение людей?

Впрочем, прежде всего она хотела разыскать своего хозяина, цыгана. Поэтому она не стала долго раздумывать и мешкать, а снова опустилась на все четыре лапы и побежала по следам цыгана уже трусцой.

Следы вели через деревню, к располагавшемуся на другом конце постоялому двору под названием «Всякая всячина».

Подобно колядникам, все живые существа при виде Янки прятались в диком ужасе по домам. Собаки заходились в истошном вое. В хлевах и конюшнях в панике билась скотина.

Перед постоялым двором кого-то ожидала элегантная господская коляска. Две норовистые лошадки, когда ветер донес до них запах приближающегося медведя, громко захрипели, встали на дыбы и, шарахаясь из стороны в сторону, понесли коляску, не разбирая дороги, к околице.

Из дома высыпали люди. Но, завидев Янку, опрометью бросились назад.

Янка, не останавливаясь, трусила по следам цыгана.

Только достигнув обрывистого берега реки, Янка почувствовала, что с хозяином, должно быть, произошло что-то ужасное.

Ее подвывание перешло почти в плач, пока она спускалась по склону к воде.

Но там?.. Там следы хозяина обрывались… Задравши голову, Янка жалобно взвыла. С разбегу врезалась она в воду, словно требуя от нее отдать хозяина назад.

Тем временем в деревне нашлись двое с ружьями, которые смело двинулись по следам вырвавшегося на волю хищника.

Они, конечно, быстро обнаружили, куда побежала Янка.

С постоялого двора тоже вышел обходчик с ружьем. И, сопровождаемые толпой любопытных, все трое бросились к реке.

Едва завидев на высоком берегу людей, Янка, как и положено, немедленно поднялась на задние лапы. Умоляюще взревела, словно спрашивая:

— Вы не видели Пишкири, люди, цыгана, моего хозяина?

Однако три героя с ружьями неправильно поняли рев и позу медведицы. Они прицелились и разом выстрелили в нее…

Янка рухнула, и ее сотрясаемое болью тело увлекло потоком…

Так в святой вечер любви окончила свою жизнь примадонна Янка, медведица, которая верила людям и была преданна своему хозяину.

1942

Перевод С. Солодовник.

СПАСИТЕЛЬНАЯ ПОЩЕЧИНА

Из Буды в Пешт мне впервые удалось попасть после окончания боев за город, когда через Дунай был наведен временный мост. В самом начале улицы Кирая всегда толчея. Здесь я и встретил старика профессора. Объятия, поцелуи, как это принято у друзей-приятелей. Разговорились. Свежи были в памяти ужасы пережитого.

Я не знал, что профессор — еврей, как не подозревал этого о многих других своих давних знакомых. Не верилось, что среди преступно загнанных изгоев мог оказаться такой тихий, славный человек, одаривавший всякого своим вниманием, точно благословением.

Слово за слово, как вдруг старик хватает меня за руку и прямо-таки с неистовой радостью показывает на одного из прохожих.

— Не может быть! Наконец-то! — кричит он. Но спустя несколько мгновений пожатие его руки слабеет. Звучит разочарованно: — Нет. К сожалению, я ошибся. Этот полицейский только похож на него.

Профессор показывает на удаляющегося сержанта полиции средних лет. Я ничего не могу понять.

— Что все это значит?

— Постой-ка! Я должен тебе рассказать! — Старик снова берет меня за руку и, расталкивая людей, увлекает в толпу.

«…Меня, знаешь ли, как и других, — начинает он свой рассказ, — забрали прямо из квартиры. Привели сначала в один дом «под звездой», затем в другой, а потом гоняли каждый день без всякого смысла, то на набережную Дуная, то на кирпичный завод, то опять в гетто…

Вечером того дня на нас обрушился еще и страшный ливень. Шли мы где-то в районе Пожоньской улицы.

Я то и дело выбивался из строя. Как ни старался я выбросить лишнее, узел с вещами был так тяжел, что под ним едва можно было удержаться на ногах. Все время я боялся упасть и потерять сознание, настолько был изнурен усталостью, голодом, жаждой. Представь себе положение старца, привыкшего всю свою жизнь к работе за письменным столом!..

Но, впрочем, это детали!

В тот день после полудня к нашей колонне был приставлен невероятно грубый и жестокий молодчик-нилашист. На всякого, кто отставал, он набрасывался с руганью и побоями и, конечно, угрозами пристрелить…

Но если бы не он гнал нашу команду и если бы я не плелся в хвосте — не выжить бы мне. Страх, страх перед этим подростком гнал меня вперед, и я шел! Едва передвигая ногами, проклиная свою судьбу…

Правда, и страха оказалось недостаточно, чтобы держать в постоянном движении мое уже совершенно измученное тело… В какой-то момент мрачный, разрываемый ветром вечер превращается в моих глазах в пляску огней… Это конец. Сознание уходит. Кружится голова, подкашиваются ноги…

Сил нет ни на шаг… Останавливаюсь в злобе на собственное бессилие…

А в следующие несколько мгновений происходит вот что.

Сопляк нилашист, как жаждущий крови вепрь, подбегает ко мне сзади и замахивается винтовкой, чтобы обрушить приклад на мою голову… Но рядом еще один конвоир — полицейский, молчаливый мужчина средних лет.

Полицейский этот не производил впечатления добряка или радушного человека. Да и чего можно было ждать от полицейского? Он так же кричал на людей с желтой звездой, толкал их в спину, загоняя в строй… Разве что не бил так сильно, как тот нилашистский подонок.

И вот когда этот молокосос замахивается прикладом, полицейский, опережая его, наносит мне пощечину. Да такую, что я валюсь к стене, а вернее, к подворотне и растягиваюсь на брусчатке.

— Оставь его мне! — обращается он к молодчику. — Я его живо пригоню. Ты лучше присмотри за остальными, а то темнеет. — С этими словами полицейский пинает меня ногой в спину.

Нилашист хохочет:

— Давай, давай! Ну ты, Моисей, поднимайся!

И, оставив нас, уходит с колонной.

Я лежу на мокрых от луж камнях, поливаемый сверху дождем. Почти неживой, готовый принять смерть.

Полицейский знай орудует сапогами, хочет как-то расшевелить меня. Подталкивает ко мне ногой мой мешок и запихивает его в арку. Затем с бранью и криками толкает туда и меня:

— Быстро, быстро в подворотню! Чего ради я должен мокнуть?!

Когда же я кое-как, то ползком, то на четвереньках, забираюсь под арку, мой полицейский оглядывается: где колонна, нет ли кого во дворе?

Колонна ушла. Двор пуст.

Он наклоняется ко мне и медленно, стараясь как можно более внятно, шепчет:

— Господин учитель! Ради бога, соберитесь с силами, если можете. Идемте со мной. Но, прошу вас, ни звука. Если что — я ваш конвоир.

— Как это? — спрашиваю.

Тут полицейский выходит из себя, опять начинает кричать, что если я не двинусь с места, то меня ждет пуля.

Я собираю последние остатки сил, кое-как поднимаюсь и бреду впереди полицейского.

Он и поклажу помогает мне нести, поддерживая ее сзади. А если кто встречается, бьет по мешку: давай, мол, вперед…

И шли мы так довольно долго, пока не дошли до какого-то огромного, похожего на склад здания на улице Ваци.

— Ну вот. Теперь я сам понесу мешок, — говорит мой конвоир. — На седьмой этаж вам его не затащить. Здесь вы будете спасены. Только прошу вас не разговаривать. Вперед и быстрее!

— Ради бога, откуда вы меня знаете?

— Вы были учителем моего сына. Но сейчас не надо об этом. Однажды вы меня сигарой угостили, когда я приходил к вам просить за своего парня… Ну да ладно. Пошли!

Лифт не работал, и на седьмой этаж мы забирались пешком. Полицейский взял мой мешок, а я его поклажу.

А поклажа эта была продолговатым свежеиспеченным хлебом. Он сунул мне его в руки:

— Это вы несите. Хотите есть, не стесняйтесь, откусывайте. Он еще мягкий. Это вам…

Дальнейшие мои перипетии — как я прятался, как потом бежал из Будапешта — неинтересны. Вместе с шестью другими беженцами мы укрывались за стеною какой-то художественной мастерской — крохотной заброшенной клетушки. Кормил нас полицейский. И побег в деревню устроил он…

Его сын — мой ученик — погиб в армии. Сам он с тех пор не давал о себе знать. Я обошел все учреждения, какие только существуют. Никаких следов. Будет очень горько, если я не смогу сказать этому человеку слова благодарности или хотя бы еще раз увидеть его… Но ты, кажется, спешишь… Собственно говоря, и рассказ мой кончен…»

А я вот пересказываю его вам. Разве он этого не стоит?

1945

Перевод В. Дорохина.

Я ОПЛАКИВАЮ РОЗИ

Сначала о том, как состоялось наше с Рози знакомство.

Зимний рассвет. Я тащу воду, пробираясь развалинами товарной станции. Здоровенные ведра оттягивают руки. Я таскаю изо дня в день, правая рука все время немеет, болят обмороженные пальцы. Но этим ведрам с водой цены нет.

Пить надо, и еду готовить тоже надо. И даже умываться и стирать, хотя бы время от времени. Водопровод в нашем районе давным-давно не действует. Электричество? Газ? Мы уж и забыли, что это такое.

Буда в осаде.

Дело идет к концу. Да вот только мы — те, которые внутри, — об этом не знаем. Догадываемся разве что.

Русские уже подошли к Шашхедь, теперь нас разделяют три улицы. Каждый день прилетают их самолеты, гудят, кружат как ни в чем не бывало — маневры, да и только. Обороны — что немецкой, что венгерской — нет и в помине. Напхедь — в развалинах. Вокзал — в развалинах. Вот и сейчас горит, потрескивая, очередной склад.

Я бреду, спотыкаясь, между рельсами, по грязному, закопченному, перепаханному снарядами снегу.

Навстречу мне идет Пал Бако. Он служит в обозе, младший сержант.

Бако с пятью товарищами разместился в том же доме, что и мы. Их лошади — шестьдесят штук — маются на вокзале. Несчастных тварей позапирали на складах. Что их ждет?

Бомба — вот высшее милосердие для бедняг. На худой конец — нож или револьверная пуля. По крайней мере быстрая смерть. Иначе их ожидает мука мученическая. Они умрут от голода и жажды или сгорят заживо вместе со складами.

Голодают они уже давно, но в последние дни им не перепадает ни зернышка, ни травинки, ни капли воды.

Итак, мы встречаемся с Бако. Между прочим, он мой земляк. Дома Бако был мясником. Я понимаю: он явился сюда, чтобы избавить от мучений какую-нибудь из лошадей. А мясо и потроха потом попадут к нам, в наше убежище.

Незаменимым человеком стал Пал Бако. Кусок мяса по нынешним временам — вопрос жизни и смерти. Те, что прежде воротили носы от конины — лучше, мол, с голоду помереть, — теперь уплетают ее за обе щеки.

— Эй, Пали! С добрым утром!

— С добрым утром, господин лейтенант!

Земляк хочет сказать мне приятное. Он слыхал, что я — офицер запаса. А меня это обращение приводит в ярость. Я очень рад, что смог уклониться от призыва. Не хватало только обнародовать мое воинское звание как раз теперь, когда нилашистская братия так и шастает из дома в дом в погоне за дезертирами — проверяют документы, убивают, грабят.

Я набираю в грудь побольше воздуха, чтобы рявкнуть на земляка: «Какой я вам лейтенант!» — но слова застревают у меня в горле.

В нескольких шагах за спиной Бако вырисовывается сквозь утренний туман силуэт лошади. Стройная кобылка, темно-серой масти, на лбу — белая звездочка, и бабки тоже белые. Красивая лошадь. Едва держится на ногах от истощения — того и гляди рухнет, бедняжка, прямо на рельсы, и тогда с нею покончит мороз — есть и такой вид гибели среди многих прочих.

— Гляньте-ка, Пали! Скотина сама пустилась ножу навстречу. Понимает, бедняга, что так оно лучше будет.

— А-а-а! — оборачивается Бако. — Это Рози. Куда тебя несет, дуреха? Что здесь, что на складе — все одно, жрать нечего.

Рози, красавица лошадка, стоит перед нами, принюхивается, изредка всхрапывает. Бледные облачка слабеющего дыхания расплываются в зимнем тумане. Карие глаза смотрят на нас с доверием и мольбой: помогите!

Бако, мясник, щурится мрачно и сурово.

— А вот за то, что с этой скотиной подеялось, командованию нашему, подлецам несчастным, особо причитается.

Меж тем Рози, молодая кобылка темно-серой масти, жалкая, высохшая кляча, вытягивает шею и смотрит в мою сторону, но не на меня, а куда-то в землю. Ну да, конечно, ведь там, на снегу, стоят ведра с водой. Начинается мучительная душевная борьба: пожертвовать страждущему животному одно из ведер, облегчив ему тем самым последние часы, и лишить драгоценной воды жену да и самого себя тоже?

— Отдам! — решаюсь я.

Но Бако останавливает меня предостерегающим жестом.

— Да вы что? А готовить как? Кто знает, удастся ли завтра нос высунуть. А что, ежели колодец пересохнет?

— Да ведь сил нет смотреть, как она мается, поглядите только! — Я указываю на Рози, которая из последних сил тянется к вожделенной влаге, того и гляди грянется оземь.

— Погодите-ка, — отвечает Бако. — Я сложу ладони вот так, ковшиком, а вы плесните мне чуток. По дороге так и так расплескалось бы — вот мы Рози и напоим.

Рози слизывает жалкие капли, и я мысленно прощаюсь с нею, занеся ее в число тех, кому суждено погибнуть в огненной геенне вокзала.

Я не спрашивал Бако, что было дальше: зарезал он Рози или нет и не перепало ли нам жаркого из ее мяса.

Вскоре после гибели лошадей Бако получил приказ — обоз перебрасывают на передовую.

За день до освобождения, дождавшись относительного затишья, я выхожу проветрится и поглядеть, что делается возле дома.

Бывают такие воспоминания, которые в любой момент прокручиваются перед глазами во всех подробностях, подобно кинопленке. Это — одно из них.

Сумерки. Я пролезаю сквозь щель в стене и оглядываюсь по сторонам. Воздух пронизан отсветами пожаров — жуткая и аляповатая картина. Кажется, будто пылает все разом — и грязный снег, и продырявленная бомбами стена, и серое зимнее небо, и руины, руины… Поразительно и — привычно.

Эти роскошные, эти нелепые сумерки венчают чудовищный день.

И тут я вижу во дворе Рози, молодую кобылку темно-серой масти, со звездочкой во лбу. Она обнюхивает пучок соломы и роется в картофельных очистках. Сумела, выходит, единственная из всех, добраться то человеческого жилья.

Суметь-то она сумела, да только секунду спустя я замечаю, что из шеи у нее хлещет кровь, окрашивая снег под ногами. И на крупе зияет отверстие, а вокруг — корочка запекшейся крови. Рози стоит на снегу и жует картофельные очистки. Настиг все-таки рок бедняжку. Она истечет кровью.

Не знаю, в этом ли было дело? А может, просто подступила тоска, бесконечная, невыносимая горечь, усталость, сломившая дух и тело… Я заплакал, заплакал впервые в своей нелегкой, суровой жизни.

Стою и плачу, а в мозгу стучит непрерывно:

— Проклятая, беспощадная жизнь, проклятые, беспощадные, несчастные люди!

Лето, жара; я бреду по мосту Сабадшаг, поминутно отирая пот.

Какая-то повозка застряла на самой крутизне. Несколько добровольных помощников берутся подтолкнуть ее сзади. Я присоединяюсь к ним. Возница садится на козлы и жмет на тормоз, чтобы повозка не развалилась на части, поехав под уклон. Он благодарит нас за помощь, и тут взгляд мой случайно падает на лошадь.

Никакого сомнения! Это моя Рози! Вот они шрамы — на шее и на крупе. Не может быть на свете второй темно-серой кобылки со звездой во лбу и такими же шрамами.

Господи боже мой! Рози, милая, значит, ты все-таки пережила, значит, мы с тобой все-таки пережили весь этот ужас. Значит, жизнь все-таки прекрасна! Так не надо проклятий и прочь уныние!

1947

Перевод В. Белоусовой.

Примечания

1

До бесконечности (лат.). — Здесь и далее примечания переводчиков.

2

Хорошо! (англ.)

3

Смесь сухого вина с содовой.

4

Вицишпан, точнее вице-ишпан, — помощник губернатора (венг.).

5

Нилашистами называли членов венгерской фашистской партии по их эмблеме — скрещенным стрелам (от венг. nyíl — стрела).

6

Глава венгерской фашистской партии действительно 16 октября 1944 года с помощью немецких оккупационных сил взял власть в свои руки и развязал в стране жестокий террор; после войны был приговорен к казни как один из главных военных преступников.

7

«Аладарами» (аристократическое венгерское имя) или «парашютистами» называли в Венгрии во время второй мировой войны лиц аристократического происхождения, приглашавшихся (естественно, за солидное вознаграждение) на роль подставных руководителей предприятий, принадлежавших евреям.

8

Карточная игра («шестьдесят шесть»).

9

На улице Марко находилась Центральная будапештская тюрьма.

10

Брат — обращение, принятое среди членов партии нилашистов.

11

«Борьба!», «Выдержка!», «Мужество!» — лозунги нилашистов.

12

Имеется в виду Венгерская Советская Республика, провозглашенная 21 марта 1919 года и продержавшаяся четыре с половиной месяца.

13

Перья на киверах носили чины жандармерии.

14

Венгерское народное название созвездия Большая Медведица.

15

Немецко-фашистские войска оккупировали Венгрию, своего же союзника, 19 марта 1944 года.

16

15 марта в Венгрии отмечается годовщина национально-освободительной революции 1848 года.

17

Имеется в виду Миклош Хорти, который 15 октября 1944 года сделал запоздалую и неудачную попытку выйти из войны, объявив о том по радио; в результате был подвергнут немцами аресту, а власть в стране захватила фашистская партия Салаши.

18

Искаж. румынск. Приблизительный перевод: «Гей, выпьем палинки перцовой / И нальем скорее снова!»

19

В старых народных поверьях — прожорливый колдун, под видом странствующего студента просившийся на ночлег и требовавший на ужин молока и яиц; если хозяева отказывали или давали мало, то после его ухода на дом обрушивался ураган.

20

Квартал Будапешта, где находится лечебница для душевнобольных.

21

Ансамбль, исполняющий австрийскую народную музыку, — две скрипки, кларнет, гитара, цитра и гармоника. Название происходит от фамилии венских музыкантов братьев Йоганна и Йозефа Шраммелей, впервые образовавших такой ансамбль во второй половине XIX века.

22

Добившийся успеха, признания (искаж. франц.).

23

Боязнь пустоты (лат.).

24

Сразу, без предварительной подготовки (лат.).

25

К самому главному (лат.).

26

Сорт белого столового вина.

Content

Легенда о заячьем паприкаше

Об авторе

ПОВЕСТИ

ЛЕГЕНДА О ЗАЯЧЬЕМ ПАПРИКАШЕ

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ТЕЛЕЖКИ

Вступление во вступление к вступлению

Вступление к вступлению

Вступление как таковое

Хозяин тележки и дом ее

Скандал в доме из-за тележки

Спектакль ПВО

Суровое должностное лицо в юбке

От спектакля ПВО — к спектаклю вокруг тележки

Рычаг политической пропаганды в действии

Тайная, но законная связь

Подготовка большого и малого веселья

Маленькой гулянке угрожает преждевременный конец

Когда чистоту чьей-то души определяет его антипод

Этапы горького пробуждения

Скандал вокруг иллюстрированной газеты

Тайные отношения, ставшие явными

Заключительный эпизод пирушки великих мира сего

Непрошеное, непредвиденное свидание

Достоверная картина чисто душевных треволнений

Как грешник исповедует невинного

Из обвинителя — обвиняемый после показаний главного свидетеля

Политические осложнения в дополнение к любовным

Новая свара по поводу вредности безвредной тележки

Опасный переполох вокруг тележки

Столкновение власть имущих из-за пустяка

Необычный свадебный подарок

Наисерьезнейший фактор исторического момента: анекдот!

Домашние пертурбации в исторический момент

Убежище уже не для занятий

Права желтозвездников

Переселение с неожиданно серьезной развязкой

Бурная развязка не имеет продолжения

Роман о закопанных кладах, однако на новый лад

Тележка становится похоронными дрогами

Тележка покидает свое место и тоже перебирается ближе к западу

Тележка замораживается, как скоропортящийся продукт

Опасность, буквально вгрызающаяся в тело тележки

Сложности общественного снабжения во время осады

Тележка в роли бойни

Очень даже объяснимое самоубийство

Отряд охотников за головами

Осведомленность охотников за головами в военных делах

Время смены душ и расцветок

Контрапункт мази от обмораживания и кормовых бобов

Комедия черной опасности

Над тележкой нависает смертельная опасность

Обстоятельства и мотивы популярности

Апофеоз тележки

Послесловие

РАССКАЗЫ

ПО ЗАЛИТЫМ ВЕСЕННИМ СОЛНЦЕМ ХОЛМАМ…

МАЛЬЧИШКА МАТИ

МАРИШКИН ТАЛЕР

СИГАРЫ МАКОВИЧА

ИВОЛГИ

ДВА БРАТА

СТРАННИК

ИСТОРИЯ ЯНОША ТАНЦОРА

ПРЕЗИДЕНТ СТРАНЫ СНОВ (СКАЗКА — ВОЗМОЖНО, ДАЖЕ ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ)

СЛУЖАНКА

ВЕСЕЛЫЙ МОРЯК

ЗА ОТВЕТОМ ПРИХОДИТЕ ЗАВТРА

ТИРОЛЬСКИЙ КОРЧМАРЬ

УЖЕ НАЧАЛО СМЕРКАТЬСЯ

ДОБРОТА ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ

СПАСИТЕЛЬНАЯ ПОЩЕЧИНА

Я ОПЛАКИВАЮ РОЗИ

Примечания