Беатрис Коломина

Публичное и приватное

Архитектура как массмедиа

Beatriz Colomina

PRIVACY AND PUBLICITY. MODERN ARCHITECTURE AS MASS MEDIA

Перевод: Иван Третьяков (предисловие, главы 1–3), Антон Вознесенский (главы 4–7)

Научный редактор: Ксения Малич

Оформление: Анна Наумова, Кирилл Благодатских

Издательство благодарит Литературное агентство Александра Корженевского за помощь в получении прав на издание данной книги.

© 1994 Massachusetts Institute of Technology

All rights reserved

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2024

* * *

Посвящается Андреа и Марку

Предисловие

Эта книга со мной уже давно. Трудно сказать, когда всё началось, но я точно знаю, когда написала эссе, которое в конце концов вошло в мою книгу. Было это в 1981 году, в Нью-Йорке. Я писала по-испански, а затем переводила на английский. Когда, довольно скоро, я попробовала писать по-английски, я была поражена, насколько сильно меняется не только то, как я пишу, но и то, что я пытаюсь сказать. Как будто вместе с родным языком я расстаюсь с определенным взглядом на вещи и способом их описания. Даже когда мы думаем, что знаем, что собираемся написать, в тот момент, когда мы начинаем писать, язык ведет нас своим путем, и если это не наш язык, мы определенно оказываемся на чужой территории. В последнее время я начала испытывать то же самое по отношению к испанскому. Блуждая внутри дискурса, практически кочуя по неофициальному маршруту, я начала ощущать себя иностранкой и в том, и в другом языке. Следы этой затейливой траектории встречаются в книге повсюду. Ее текст как бы подвешен между языками и временами, в которые он создавался.

И хотя первоначальное эссе об Адольфе Лоосе 1981 года публикуется здесь в переписанном и расширенном до неузнаваемости виде, в нем сохранилось противоборство разных миров, разных культур и времен. Все внесенные правки свидетельствуют лишь о том, какая пропасть разверзлась передо мной, когда, десять лет спустя, будучи в академическом отпуске, я снова открыла этот текст. Чтение того, что я когда-то сама написала, неминуемо вызывало головную боль. Однако, попытавшись снова углубиться в текст, я поняла, что угодила в его ловушку, запуталась в сетях его литературных отсылок. Я снова погрузилась в пространство, в котором у меня было время и расположенность к чтению романов, ощутила ностальгию по этому пространству и вместе с этим испытывала раздражение от документального свидетельства о нем – этого витиеватого сочинения, которое отчаянно сопротивлялось правке, не желая приходить в соответствие с общим содержанием книги. Я полагала, что мне нужно будет только слегка отредактировать старый текст, но вместо этого я надолго погрузилась в написание нового. За это время я прониклась настроением первоначального текста и в какой-то момент даже пыталась освободиться от него, но уже не смогла. В результате в книге можно наблюдать, как эволюционировала моя мысль за двенадцать лет пребывания в Соединенных Штатах.

В процессе подготовки книги я получила неоценимую помощь от многих людей и институтов. Исследование и написание исследовательской работы проводилось при поддержке грантов и стипендий от Фонда Грэма (Graham Foundation), Фонда Ле Корбюзье, фонда La Caixa, Фонда SOM и Комитета Принстонского университета по исследованиям в области гуманитарных и социальных наук. Помогло мне и то, что я была научным сотрудником Нью-йоркского института гуманитарных наук, работала приглашенным научным сотрудником в Колумбийском университете и постоянным сотрудником в Чикагском институте архитектуры и урбанизма. Хочу поблагодарить Анджелу Джирал и всех работников Библиотеки Эйвери при Колумбийском университете, Франсис Чен из библиотеки архитектурной школы Принстонского университета, сотрудников библиотеки Музея современного искусства (MoMa) и архивов отдела архитектуры и дизайна, и особенно мадам Эвелин Трейен и ее коллег из Фонда Ле Корбюзье в Париже, которые в течение многих лет способствовали моим изысканиям в бездонных архивах этого архитектора.

Отдельные тексты этой книги в ранней редакции публиковались в таких изданиях, как 9H no. 6, Assemblage no. 4, Raumplan versus Plan Libre, UEsprit nouveau: Le Corbusier und die Industrie, Le Corbusier, une encyclopedic, AA Files no. 20, Architectureproduction, Ottagono и Sexuality and Space. Я хочу поблагодарить редакторов всех этих изданий – вот их имена в соответствующем порядке: Уилфрид Ванг, Кеннет Майкл Хейз, Макс Рисселада, Станислав фон Моос, Жак Люкан, Бруно Райхлин, Жан-Луи Коэн, Джоан Окман, Алвин Боярски, Мэри Уолл и Алессандра Понте. Еще в процессе написания книги у меня была счастливая возможность представить ее публике в виде небольшой серии лекций, с которыми я выступила в 1986 году в Гарвардском университете, в 1987 году в Политехническом институте Ренсселера, в 1989 году в Лондонской архитектурной ассоциации и в Йельском университете в 1991 году. И, наконец, когда книга была уже в печати меня пригласили представить ее в архитектурной школе Корнельского университета в рамках Лекций памяти Престона Томаса 1993 года, спонсируемых Леонардом Томасом и его женой Рут. Поддержка, которую оказали мне архитектурные школы, была бесценной, и то, до какой степени это взаимодействие повысило убедительность моей аргументации, невозможно переоценить.

Вероятно, в первую очередь я должна поблагодарить своих студентов, потому что первоначальные идеи я обкатывала на семинарах, сначала в Школе архитектуры Колумбийского университета, а затем уже в Принстоне. Никто так не вдохновляет, как твои первые слушатели, и за это я буду вечно им благодарна. Эта книга во многом написана для них.

Я, конечно, очень благодарна моим друзьям, каждый из которых по-своему внес вклад в этот проект. Это Диана Агрест, Дженнифер Блумер, Кристин Бойе, Кристина Коломина, Алан Колхаун, Элизабет Диллер, Марио Гандельсонас, Майкл Хейз, Жан Леонард, Ральф Лернер, Томас Леесер, Сандро Марпиллеро, Маргарита Наварро Бальдевег, Ирен Перес-Порро, Алессандра Понте, Чачо Сабатер, Рикардо Скофидио, Игнаси де Сола-Моралес, Жорж Тессо и Тони Вайлдер. Хочу особенно поблагодарить Роджера Коновера из MIT Press, который с самого начала поддерживал этот проект, Мэттью Аббате за тщательную редактуру и Жаннет Леендертсе за дизайн.

Я посвящаю эту книгу Марку Уигли и моей дочери Андреа, которой еще не было на свете, когда я начинала ее писать, но без которой я никогда бы ее не написала.

Архив

Вена, Беатриксгассе, 25. В 1922 году, уезжая из Вены, чтобы обосноваться в Париже, Лоос дает указание уничтожить все документы в своей мастерской. Его сотрудники, Генрих Кулька и Грета Климт-Гентшель, собирают то немногое, что остается и что далее ляжет в основу первой книги о Лоосе, «Адольф Лоос. Творчество архитектора», опубликованной в 1931 году под редакцией Кульки и Франца Глюка[1]. Впоследствии были обнаружены и другие документы, но далеко не все. Это собрание фрагментов станет единственным материальным свидетельством жизни и деятельности Лооса для нескольких поколений ученых. Как сказал в 1980 году Буркхардт Рукщо: «Сегодня, когда мы отмечаем 110 лет со дня рождения Лооса, можно с уверенностью сказать, что мы вряд ли когда-нибудь узнаем больше о его творчестве. Значительная часть его проектов утрачена навсегда, а из сотен спроектированных им интерьеров домов нам известны лишь единицы»[2]. Ни одно исследование творчества Лооса не могло обойти стороной тот факт, что он уничтожал за собой все следы. Всё написанное о нем заполняет эти лакуны, пишется поверх или в обход этих лакун. Пишут и о самих этих лакунах, причем зачастую с каким-то нездоровым интересом.

Париж, сквер доктора Бланша, 8–10. Ле Корбюзье довольно рано принимает решение сохранять всё, что связано с его работой и личной жизнью. Он хранит всё – письма, телефонные счета, счета за электричество, из прачечной, банковские чеки, открытки, юридические документы, протоколы судебных заседаний (он часто судился), семейные фотографии, снимки из путешествий, чемоданы, сундуки, картотечные шкафы, керамику, ковры, морские раковины, курительные трубки, книги, журналы, вырезки из газет, каталоги почтовых заказов, образцы товаров, чертежные доски, все черновые варианты каждой рукописи, наброски лекций, каракули, записки, тетради, блокноты, дневники… и, конечно, все свои картины, скульптуры, рисунки, чертежи и всю проектную документацию. Сегодня всё это собрано в коллекцию, которая хранится на принадлежащей Фонду Ле Корбюзье вилле Ла Рош-Жаннере и является основой для многочисленных исследований творчества Ле Корбюзье, кульминацией которых стало празднование в 1987 году столетия со дня его рождения. Обилие имеющегося материала привело к появлению целого ряда мегапубликаций, целью которых было сделать архив общедоступным: это «Архив Ле Корбюзье», состоящий из тридцати двух томов и содержащий тридцать две тысячи иллюстраций – рисунков архитектурных сооружений, градостроительных планов и проектов мебели, труд, который его редактор Аллен Брукс назвал «крупнейшим из существующих изданий»; «Записные книжки Ле Корбюзье» в четырех томах – семьдесят три тетради, заполненные рисунками, сделанными в период между 1914 и 1964 годами, с расшифровкой сопровождающих их текстов; и «Ле Корбюзье: Путешествие на Восток», хроника путешествия, предпринятого Ле Корбюзье в 1910–1911 годах, с путевыми заметками, рисунками, фотографиями и письмами того времени[3]. В этом смысле решение Центра Жоржа Помпиду отметить столетие со дня рождения Ле Корбюзье выпуском энциклопедии тоже симптоматично[4]. Кто еще из архитекторов (или художников) мог бы позволить себе столь подробный отчет о своем творчестве? Ле Корбюзье сам предвосхитил это явление, опубликовав в возрасте сорока двух лет первый том полного собрания своих произведений, охватывающий период с 1910 по 1929 год, к которому со временем прибавилось еще семь томов, последний из них посвящен судьбе его произведений после смерти их автора (1965–1969)[5].

О Ле Корбюзье написано, наверное, больше, чем о любом другом архитекторе XX века. О Лоосе же поначалу писали очень мало. Первая книга о нем вышла в 1931 году и была приурочена к шестидесятилетию архитектора [6], вторая, «Архитектор Адольф Лоос» Людвига Мюнца и Густава Кюнстлера (дополненная документами, найденными после 1931 года, но в остальном опиравшаяся на предыдущую), появилась только в 1964 году[7]. Эта книга была вскоре переведена на английский и стала самым влиятельным источником информации о Лоосе. В 1968 году отдел графики музея Альбертина выкупил документы, которые находились во владении Мюнца, и основал «Архив Адольфа Лооса». И только в 1982 году Буркхардт Рукщо и Роланд Шахель выпустили монументальную монографию «Адольф Лоос. Жизнь и творчество»[8], которая включает полный каталог работ Лооса, составленный на основе материалов архива музея Альбертина и документов трех частных коллекций. Авторы этой книги утверждают, что проделали «поистине детективную работу»: непрерывный поиск документов (который, как они настаивают, никоим образом не закончен, да и как он может быть закончен?), тщательное «прочесывание» прессы времен Лооса, беседы с друзьями, заказчиками и коллегами Лооса. Словам последних, предупреждают они, полностью доверять не следует: «Даже его ближайшие сподвижники и друзья часто подменяют реальность собственной интерпретацией», поэтому их «субъективные» и «апокрифичные» воспоминания были включены в книгу только «после верификации»[9]. В определенном смысле (даже в полицейском) эта книга со всеми ее лакунами и есть архив Адольфа Лооса.

Если изучение наследия Лооса строится на лакунах в архиве, то исследование творчества Ле Корбюзье – на его избыточности. Лоос освобождает пространство, уничтожая за собой все следы. Ле Корбюзье, наоборот, заполняет окружающее его пространство, но не просто любое пространство, а приватное домашнее пространство, собственно, дом. Чтобы понять Лооса, приходится оперировать в публичном пространстве, пространстве публикаций – его собственных и других авторов, но кроме этого еще и в пространстве устного слова, пространстве слухов, сплетен и намеков, полном загадок пространстве косвенных доказательств. Чтобы понять Ле Корбюзье, необходимо проникнуть в частное пространство. Но что здесь означает «частное»? Что это за пространство и как в него попасть?

Сквер доктора Бланша, тупиковый переулок в парижском квартале Отёй, инвагинированное пространство, улица, сложенная пополам, нечто среднее между улицей и коридором, частная дорога. В самом конце переулка под № 8–10 значится вилла Ла Рош/Жаннере, deux maisons accouplees, сдвоенный дом, который Ле Корбюзье спроектировал для Лотти Рааф и своего брата, Альбера Жаннере[10], а также для своего покровителя, коллекционера искусства Рауля Ла Роша; вилла была построена в 1922 году, тогда же, когда Лоос перебрался в Париж. Дом № 8–10 в сквере доктора Бланша – частный или общественный? Это дом или экспонат, архив или библиотека, художественная галерея или музей? Дилемма была заложена в самом техническом задании: у Ла Роша была коллекция искусства, которую он хотел разместить дома; вилла действительно заработала как «дом» для картин, и у двери появилась книга, в которой посетители должны были расписаться. Вскоре вопрос о том, за что именно они отдают свои подписи, за картины или за виллу, оказался размыт, по крайней мере для Ле Корбюзье, который советовал мадам Савой тоже положить при входе в дом «золотую книгу» (даже если она не собирается выставлять там произведения искусства): «Вот увидите, сколько ценных автографов вы соберете. Так сделал Ла Рош у себя в Отёй, и его „золотая книга“ это теперь поистине международный справочник»[11].

Но где же тут вход?

Традиционного входа не видно. Дом Г-образный. Вилла Ла Рош за сеткой-рабицей замыкает переулок, но, так как она стоит на опорах-столбах («пилотис»), уличное пространство продолжается под приподнятым над землей зданием. Справа – две одинаковые двери, расположенные практически в одной плоскости с фасадом; всем своим видом они говорят, что нам не туда. Выпирающее брюхо галереи Ла Роша выталкивает посетителя назад в пространство улицы, но его закругление направляет в тот угол, где стыкуются два объема здания, а рядом виднеется еле заметная калитка в заборе. Откройте ее, и увидите перед собой дорожку, ведущую ко входу. Вероятно, входа не видно сразу, потому что предполагалось, как и в других домах Ле Корбюзье, что мы приедем на автомобиле (и перейдем из одного «интерьера», салона автомобиля, в другой – интерьер модернистского дома, в свою очередь, вдохновленный автомобилем). Справа стена отступает, образуя входное пространство, и вы наконец видите не просматриваемую с улицы дверь.

В «Полном собрании…» Ле Корбюзье изо всех сил старается описать вход в этот дом. Оказывается, всё дело в зрительном восприятии:

Мы входим: перед нами сразу возникает архитектурное зрелище; мы следуем по маршруту, и нашему взору открываются самые разнообразные виды; мы наслаждаемся потоками света, заливающими стены или создающими полутень. Из широких окон открывается вид на экстерьер, в котором мы также обнаруживаем архитектурное единство. В интерьере первые попытки полихромии <…> позволяют создать «архитектурный камуфляж», то есть подчеркнуть или, наоборот, скрыть определенные объемы. Исторические архитектурные явления: сваи, горизонтальное окно, крыша-терраса, стеклянный фасад перерождаются здесь под нашим современным взглядом[12].

«Войти» – значит «увидеть». Но увидеть не статичный объект, не здание, не определенное место, а архитектуру, занимающую свое место в истории, архитектурные явления, архитектуру как явление. Нельзя сказать, что вы «входите в архитектуру», но вы видите, где вход. Элементы модернистской архитектуры («пилотис», ленточное остекление, крыша-терраса, свободный фасад) «рождаются» у нас на глазах. И само это зрелище делает наши глаза «современными».

Современные глаза подвижны. Зрение в архитектуре Ле Корбюзье всегда связано с движением: «Мы следуем по маршруту…», совершаем promenade architecturale[13]. Об этом Ле Корбюзье подробнее расскажет в своей заметке о Вилле Савой в Пуасси (1929–1931):

Арабская архитектура преподносит нам ценный урок. Чтобы оценить ее по достоинству, нужно идти пешком; именно в движении, при перемещении пешим ходом мы можем наблюдать архитектурную композицию в процессе развертывания. В этом ее принципиальное отличие от архитектуры барокко, которая зарождается на бумаге и формируется вокруг неподвижной теоретической точки. Мне ближе то, чему учит арабская архитектура. Этот дом представляет собой настоящий архитектурный променад, откуда открываются сменяющие друг друга виды, неожиданные, а порой и просто изумительные[14].

Точка зрения в современной архитектуре[15] не бывает неподвижной, как в архитектуре барокко[16] или камере-обскуре, она всегда в движении, как в кино или в городе. У людей в толпе, у покупателей в универмаге, пассажиров поезда и обитателей домов Ле Корбюзье есть нечто общее с кинозрителями: и тем и другим не удается задержать (зафиксировать) зрительный образ. Как кинозритель, о котором говорит Беньямин («Едва он охватил [кинокадр] взглядом, как тот уже изменился»)[17], они пребывают в пространстве, которое находится не внутри и не снаружи, не является ни публичным, ни приватным (в традиционном понимании этих терминов). Это пространство сделано не из стен, а из образов. Образы вместо стен. Или, как говорит сам Ле Корбюзье, «стены из света»[18]. Значит, стены, что должны определять пространство, это уже не те массивные стены с просверленными в них окошками; они дематериализовались, истончились, благодаря новым строительным технологиям, а вместо стен – расширенные окна, ленты из стекла, вид сквозь которые определяет теперь пространство[19]. Стены, оставшиеся непрозрачными, теперь парят в пространстве дома, а не создают его. «На вопрос Расмуссена о вестибюле дома Ла Роша Ле Корбюзье отвечает, что важнейшим его элементом является большое окно, и поэтому он поднял верхнюю кромку окна до уровня парапета библиотеки»[20]. Окно становится уже не дырой в стене, оно занимает всю стену. И если, как указывает Расмуссен, «стены кажутся сделанными из бумаги», то большое окно – это бумажная стена с картиной, стена-картина, (кино)экран.

Базовое определение первоначальной идеи дома, которое дает Ле Корбюзье («Дом – это укрытие, огороженное пространство, предоставляющее защиту от холода и жары и позволяющее видеть то, что снаружи»), было бы традиционным, если бы не вид. Для Ле Корбюзье возможность видеть – наиважнейшая функция дома. Дом – это устройство, позволяющее смотреть на мир, приспособление для наблюдения. Укрытие, в котором возможность отгородиться от внешнего мира обеспечивается способностью окна превратить агрессивную среду за пределами дома в жизнеутверждающую картину. «Обитатель дома окружен, опечатан, защищен картинами. Но до чего же узкими были старые окна! – сетует Ле Корбюзье. – Окно „самый ограниченный орган дома“». (Важно, что он называет окно «органом», а не элементом – окно в первую очередь мыслится как «глаз».) Сегодня фасад, уже не «ограниченный» старыми строительными технологиями, которые заставляли стену брать на себя всю нагрузку здания,

исполняет свое истинное назначение – нести свет. <…> Отсюда вытекает подлинное определение дома: уровни этажей, <…> окруженные стенами из света.

Стены из света! Отныне меняется само понятие окна. До сих пор его функция заключалась в том, чтобы обеспечивать поступление света и свежего воздуха, а также возможность смотреть в окно. Из этих трех функций я бы сохранил за окном лишь одну, а именно – возможность смотреть, выглядывать из окна на улицу…[21]

В модернизме трансформация создает пространство, ограниченное стенами из движущихся образов. Это пространство медиа, пространство публичности. Быть «внутри» этого пространства – значит «видеть», и только. Быть «снаружи» – значит быть внутри изображения, быть видимым – на фотографии в прессе, в журнале, в кино, на телевидении или в окне собственного дома. Это уже не то публичное пространство, понимаемое как форум, главная городская площадь, как место, где публика собирается вокруг оратора; здесь любой медиаресурс собирает аудиторию, независимо от места ее фактического пребывания. И конечно, тот факт, что эта аудитория (в большинстве своем) находится у себя дома, не остался без последствий. Приватное сделалось более публичным, чем само публичное.

Приватное – сегодня это то, что не попадает в поле зрения. И это вовсе не то, что мы привыкли называть частной жизнью. Как пишет Ролан Барт: «…эпохе Фотографии в точности соответствует вторжение приватного в сферу публичного, точнее, порождение новой социальной ценности, каковой является публичность приватного: приватное как таковое потребляется публично (об этом свидетельствуют бесконечные вторжения прессы в частную жизнь „звезд“ и растущая неопределенность относящегося к этой области законодательства)»[22]. Приватное стало потребительским товаром. Возможно, именно поэтому Бодлер писал: «Огонь твоих зрачков – как бы витрины в лавках»[23]. Если всегда считалось, что посмотреть в глаза – это единственный способ заглянуть в приватное пространство собственных мыслей человека, то сегодня это значит смотреть на то, что и так выставлено на всеобщее обозрение. Глаза больше не «зеркало души», а грамотно сконструированная реклама. Ницше так писал об этом: «Никто не осмеливается проявить свою личность, но каждый носит маску или образованного человека, или ученого, или поэта, или политика. <…> Индивид притаился в своем внутреннем мире: снаружи его совершенно незаметно»[24].

Если современные глаза светятся как витрины, то окна современной архитектуры и подавно. Панорамное окно работает в двух направлениях: оно превращает внешний мир в образ, который потребляют находящиеся внутри дома, и одновременно с этим представляет внешнему миру образ того, что происходит внутри, в интерьере дома, что не следует путать с раскрытием частной жизни. Все мы уже «эксперты» в области репрезентации самих себя, и если мы научились так тщательно выстраивать истории своих семей при помощи семейных фотографий, то изобразить внутреннюю жизнь нашего дома в панорамном окне можем не менее искусно.

Ощущение неприкосновенности личного сегодня не просто большая редкость, оно вымирает, находится под натиском. Личное пространство проще оградить не стенами, а юридически. Всё началось со споров о праве собственности на изображение, возникших с появлением фотографии. Право на неприкосновенность частной жизни превратилось в право оставаться «вне поля зрения», а это не только право не появляться на фотографиях в прессе и колонках светской хроники, но и право на тайну кредитной истории и – что особенно важно – право на сокрытие информации из медицинской карты. То есть право оставаться вне поля зрения (или пределов «доступности») широкой публики[25].

Таким образом, эпоха модерна совпадает с опубличиванием приватного. Но какое пространство возникает в результате этого передела границ? Больше всего от этой трансформации пострадало пространство архива. На самом деле, новая реальность – это прежде всего вопрос архива. Архив играл важную роль в истории приватности и даже в истории истории. Архив – это приватное, история – публичное (тот факт, что сегодня архивы функционируют в основном как центры обмена информацией об авторских правах на хранящиеся в них документы, лишь подтверждает это различие). История делается не в архиве, но, когда история пишется, особое внимание обычно уделяется созданию сухого отчета для архива[26]. Несмотря на то что любой архив всегда разрознен и неполон, история опечатывает это беспорядочное пространство. История – это фасад. Еще в 1874 году в эссе «О пользе и вреде истории для жизни» Ницше писал:

[С]ущественное свойство современного человека – удивительное противоречие между внутренней сущностью, которой не соответствует ничто внешнее, и внешностью, которой не соответствует никакая внутренняя сущность, – противоречие, которого не знали древние народы.

[М]ы, современные… становимся… ходячими энциклопедиями. Ценность же энциклопедий заключена только в их содержании, т. е. в том, что в них написано, а не в том, что напечатано на обложке, не во внешней оболочке, не в переплете; точно так же и сущность всего современного образования заключается в его содержимом; на обложке же его переплетчик напечатал что-то вроде: «руководство по внутреннему образованию для варваров по внешности».

Интересно, что противоречие между внутренним и внешним Ницше выражает в образе дома, где, как он пишет, «беспорядочно, бурно и воинственно хозяйничает» память, которой приходится решать, либо «достойным образом принять, разместить и почтить чужестранных гостей», т. е. вобрать наши избыточные исторические знания – «невероятное количество неудобоваримых камней»[27], либо «опрятно разложить по ящикам» только то, что «представляется стоящим познания и сохранения». История – это публичная репрезентация такого домохозяйства.

«Всякая деятельность нуждается в забвении», тут же утверждает Ницше. Лоос, похоже, это понимал, если уничтожил все документы в мастерской. В лекции 1926 года он говорил:

Любой человеческий труд <…> состоит из двух частей – разрушения и созидания. И чем больше доля разрушения, когда труд человека состоит только из разрушения, [считается, что] это самый человечный, естественный и благородный труд. Понятие «джентльмен» невозможно объяснить никак иначе. Джентльмен – это человек, который совершает работу исключительно благодаря разрушению. Джентльменов рекрутируют из крестьянского сословия, а крестьянин занимается только разрушительным трудом.

Кому <…> не хотелось бы [порой] что-то разрушить?[28]

Разрушение как созидание. Уничтожение Лоосом своих следов дало начало масштабной созидательной работе по их восстановлению, породило бесконечную кампанию поиска этих следов. Кампанию, в которую поначалу были вовлечены только ближайшие друзья и сподвижники, но которую вскоре подхватило новое поколение соотечественников, таких же преданных делу[29]. В этом смысле книга Кульки была первым камнем, заложенным в фундамент архива Лооса. Если, говоря о Лоосе, мы идем от книги к архиву, то Ле Корбюзье двигается в противоположном направлении. Он сохраняет всё сам. Его одержимость картотекой хорошо известна и задокументирована (между прочим, его собственные картотечные шкафы сами стали объектом хранения в Фонде Ле Корбюзье). Но не является ли такое «хранение» разновидностью забвения?

Что всё-таки делает архив Ле Корбюзье личным архивом, так это его способность скрывать вещи. Иногда лучший способ спрятать предмет, это оставить его на виду. Объясняя решение отпраздновать столетие Ле Корбюзье выпуском энциклопедии, главный редактор издания Жак Люкан пишет:

Книг, статей и научных работ, посвященных Ле Корбюзье, почти бессчетное количество. <…> Это изобилие подкрепляется тем фактом, что, пожалуй, ни один другой художник не оставил потомкам в созданном с этой целью фонде столь огромный объем документов, касающихся всей его деятельности [как публичной, так и частной]. Казалось бы, наличие большого числа документов, должно облегчить задачу историков и биографов. <…> дать им возможность проследить его жизненный путь, <…> маршруты его архитектурной и градостроительной мысли. <…> Как это ни парадоксально, вероятнее всего, ни то, ни другое невозможно[30].

Обилие следов превращает исследование в бесконечный процесс, а новые следы, или, скорее, по-новому увиденные, впервые распознанные в качестве таковых, рождают новые интерпретации, которые вытесняют старые. Энциклопедия, продолжает Люкан, не может вместить в себя Ле Корбюзье, именно потому, что каждая ее статья отсылает читателя к другим по «бесконечной цепочке», как бы приглашая на «литературный променад»[31].

В таком случае у пространства домов Ле Корбюзье и пространства связанных с ним историй есть нечто общее. И то, и другое пространство – это не столько помещение, сколько переплетение внешнего и внутреннего, не традиционный интерьер или содержание, а следование по маршруту (пусть нелинейному и постоянно перестраиваемому); а граница этого пространства выстраивается из мимолетных образов, которые проносятся перед читателем в процессе погружения в материал огромного объема с внушительной массой визуальных образов и множеством других раздражителей, и складываются в коллаж. Разве не точно так же мы воспринимаем современный город? Архив позволяет ученому свободно дрейфовать в материале; он как фланер, гуляющий по парижским пассажам, в которых он и не внутри, и не снаружи.

Такой променад предполагает изменение нашего восприятия архитектуры. Наше восприятие архитектуры зиждется на ощущении соотношения между внутренним и внешним, приватным и публичным. С наступлением эпохи модерна в этом соотношении произошел определенный сдвиг; изменилось традиционное восприятие внутреннего, огороженного пространства как полной противоположности внешнему. Сегодня сдвигаются все границы. И этот сдвиг проявляется во всём: в городе, конечно, но и во всех технологиях, определяющих пространство города, – в железной дороге, газетах, фотографии, электричестве, рекламе, железобетоне, стекле, телефоне, радио… в технологиях войны. Каждую из них можно понимать как механизм, разрушающий старые границы между внутренним и внешним, между публичным и приватным, между ночью и днем, между глубинным и поверхностным, между здесь и там, между улицей и помещением и т. д.

«Странностью» «большого города», к которой человеку, по мнению Беньямина, приходится «адаптироваться», является скорость, непрерывное движение, ощущение, что ничто никогда не останавливается, что пределов нет. В английском языке слово «run» (бежать, бегать) используется для описания абсолютно разных видов деятельности – движения железнодорожных поездов и уличного транспорта, проката кинофильмов и размещения объявлений в газете. Даже о случайной встрече с другим человеком говорят «to run into somebody». Вместе со стирающим границы непрестанным движением приходит новый способ восприятия, который становится фирменным знаком эпохи модерна. Восприятие отныне связано с кратковременностью[32]. Если фотография – это кульминация многовековых попыток задержать образ, «сохранить мимолетные отражения», по выражению Беньямина, то не парадокс ли это: как только мы научились сохранять мимолетный образ, кратковременным становится сам способ нашего восприятия? Теперь сам наблюдатель (фланер, пассажир поезда, покупатель в универмаге) – преходящее явление. Скоротечность и новое пространство города, в котором она переживается, невозможно отделить от новых форм репрезентации.

Для Беньямина кино – это форма, вместе с которой новые механизмы восприятия, глубинное изменение которых «в масштабе частной жизни ощущает каждый прохожий в толпе большого города», получают прекрасный тренировочный снаряд («инструмент тренировки рассеянного восприятия»). Город окажется хорошей съемочной площадкой для кинофильмов. Таких, например, как «Человек с киноаппаратом» Дзиги Вертова (1929). Теоретики кино утверждают, что эта картина о том, какими средствами в кино создается смысл. В обычном фильме точка зрения репрезентируется как «нейтральная», невидимая, превращающая то, что мы видим, в «реальность». В фильме Вертова вид и точка зрения меняются местами. После вида появляется точка зрения субъекта, давая наблюдателю понять, что то, что он или она видит, это всего лишь конструкция. Однако всё это не объясняет, почему для того, чтобы продемонстрировать эту трансформацию, Вертову понадобился город.

Реализм в кино иногда называют «окном в мир». Это архитектурный макет, традиционная модель интерьера с непосредственным видом. Но пространство большого города уже вытеснило модель комнаты с видом, модель камеры-обскуры. И не случайно Вертов выберет город. Его фильм ясно показывает, что новое городское пространство не только определяется новыми технологиями репрезентации, но и преобразовывает эти технологии.

Размышляя о современной архитектуре, приходится всё время колебаться между вопросом пространства и вопросом репрезентации. Будет, конечно, необходимо думать об архитектуре как о системе репрезентации, скорее даже как о серии накладывающихся друг на друга систем репрезентации. Но это не значит, что будет забыт традиционный объект архитектуры – здание. В конечном счете это значит, что мы будем рассматривать его гораздо внимательнее, чем раньше, но еще и иными глазами. Здание следует понимать так же, как мы понимаем рисунок, фотографию, текст, кино и рекламу; не только потому, что здание чаще всего фигурирует в этих медиа, но и потому, что здание само по себе является механизмом репрезентации. В конце концов, здание – это конструкция, во всех смыслах этого слова. Когда мы говорим о репрезентации, мы говорим о субъекте и объекте. Традиционно архитектура рассматривается как объект – ограниченная, единая сущность, противопоставленная субъекту, который, как предполагается, обладает независимым от объекта существованием. В эпоху модерна объект устанавливает множество границ между внутренним и внешним. А поскольку эти границы взаимно противоречивы, объект ставит под сомнение собственную объектность, а следовательно, и единство классического субъекта, предположительно остающегося снаружи. Именно в таком ключе в этой книге исследуются идеологические предпосылки, лежащие в основании нашего взгляда на модернистскую архитектуру.

Традиционный взгляд на современную архитектуру рисует ее высокохудожественной практикой, противостоящей массовой культуре и повседневной жизни. Он сосредоточен на внутренней жизни предположительно автономного, самореферентного объекта – произведения искусства, предъявляемого отдельно стоящему субъекту наблюдения. Этот взгляд игнорирует неопровержимые исторические факты, свидетельствующие об активном вовлечении современной архитектуры в массовую культуру. Культуру XX века в конечном счете определило появление новых систем коммуникации – массовых медиа, которые и стали той площадкой, на которой в действительности создается современная архитектура и с которой современная архитектура напрямую взаимодействует. Можно утверждать (и это основной тезис этой книги), что именно взаимодействие со средствами массовой коммуникации делает современную архитектуру современной. Бенэм считал, что «Современное движение»[33] было первым направлением в истории искусств, которое базировалось не на личном опыте, чертежах или традиционных книгах, а исключительно на «фотографических свидетельствах»[34]. И хотя он имел в виду тот факт, что промышленные здания, на которые как на иконы молились архитекторы-модернисты, были знакомы им не «непосредственно», а только по фотографиям, почти все произведения самих этих архитекторов получили известность благодаря фотографиям и печатным медиа. Всё это предопределяет изменение локуса производства архитектуры; это уже не только строительная площадка, процесс смещается в не совсем материальную область архитектурных публикаций, выставок и журналов. Как ни парадоксально, казалось бы, более эфемерные, чем здания, медиа являются во многом гораздо долговечнее: они закрепляют за архитектурой ее место в истории, ее историческое пространство, спроектированное не только искусствоведами и критиками, но и собственно архитекторами, которые задействуют эти медиа.

В этой книге сделана попытка исследовать некоторые аспекты стратегических взаимоотношений современной архитектуры и медиа на материале творчества двух общепризнанных мастеров, определяющих наш взгляд на «Современное движение»: один отсекает границу исторического пространства, но не заступает за нее, другой захватывает это пространство и доминирует в нем. Переосмыслить их творчество – значит переосмыслить архитектуру этого пространства. Пожалуй, ни одна другая фигура, связанная с «Современным движением», не породила такого количества домыслов о себе, как эти двое. Если Лоос уничтожал все следы, а Ле Корбюзье оставил их слишком много, обоим было что скрывать. Так или иначе, они оставили после себя колоссальный объем критических текстов. Эта книга написана не для того, чтобы заменить собой старое пространство современной архитектуры, порожденное этими многочисленными работами. Это, скорее, первый шаг в попытке задуматься о старом пространстве и его границах и, используя различные ключи, исследовать возможности выхода за пределы этих границ, но при этом воздержаться от однозначных выводов. Каждая глава этой книги посвящена не столько взаимоотношениям архитектуры и медиа, сколько возможности мыслить архитектуру как медиа.

Уолл-Стрит, 1864 год.

Уолл-Стрит, 1915 год. Фото: Пол Стренд

Город

В течение значительных исторических временных периодов вместе с общим образом жизни человеческой общности меняется также и чувственное восприятие человека. Способ и образ организации чувственного восприятия человека – средства, которыми оно обеспечивается – обусловлены не только природными, но и историческими факторами.

Вальтер Беньямин. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости[35]

I

Переоценка вопроса о том, где ты находишься, идет от времен кочевого быта, когда надо было примечать места пастбищ.

Роберт Музиль. Человек без свойств[36]

Вещи, как и люди, теряли свои свойства с поразительной легкостью. Так, например, Вена могла считаться городом, но одно это не делало ее «местом». И причина не в невыносимых условиях, просто эпоха закрытых вопросов, фиксированных мест и вещей-в-себе закончилась, и начался период относительности – новая форма протеста против природы. Вещь обретала смысл только по отношению к чему-то другому. И совсем не обязательно, чтобы это что-то было реальным. «Если есть на свете чувство реальности, – говорит главный герой книги Музиля, Ульрих, – то должно быть и нечто такое, что можно назвать чувством возможности», которое «можно определить, как способность думать обо всём, что вполне могло бы быть, и не придавать большее значение тому, что есть»[37].

Роберт Музиль напишет роман «Человек без свойств» позже, но его герой Ульрих, вызван к жизни именно в это время. Где именно находится человек, тогда было не важно; с тех пор как железная дорога бесстрастно перемещает нас по «мировому торжищу»[38], место как таковое больше не поддается дифференциации. Как в универмаге, где товары не различаются по месту, которое они занимают. Всё находится в одном месте[39]. В обычном смысле, универмаг – это даже не место. В мире, в котором нет мест, даже разговор о путешествии потерял смысл – несмотря на бешеный темп, казалось, никто не двигается. Или, вслед за Ж. К. Гюисмансом, можно было сказать, что странствовать по свету лучше всего, не отходя от камина[40]. Не важно даже, где, в каком городе, ты находишься. Ульрих полагает, что, «когда речь идет о такой… сложной вещи, как город, где кто-то находится» спрашивать, «какой именно город имеется в виду», значит отвлекать «от более важного»[41]. Тогда как другой персонаж романа Музиля, Диотима, утверждает, что «истинная Австрия – это весь мир». Где бы ты ни находился, это место заключало в себе всё, что осталось снаружи. Это даже не было «местом», у него не было «где».

Если Вена больше не была местом, если вопрос о месте в любом случае уже не имел значения, что же можно было сделать, чтобы отличаться? От чего можно было отделить себя, чтобы обрести идентичность? Ведь не от природы же, которая отныне представляла собой густую сеть из рельсов и проводов, опутывающую всё вокруг. Теперь для выживания, не говоря уже о проживании в городе, необходимо было провести границы, и границы гораздо более затейливые, чем четкие линии, лежащие в основании традиционного города.

«Ведь в конце концов, – рассуждает герой Музиля, – вещь сохраняется только благодаря своим границам и тем самым благодаря более или менее враждебному противодействию своему окружению»[42]. Городская жизнь связана с отстаиванием границ, а не существованием в пределах заранее установленных рамок. Вопрос о границах активно обсуждался в европейских столицах. Людвиг Витгенштейн, считал, что граница нужна для того, чтобы обозначить «то, что не может быть сказано, ясно представляя то, что может быть сказано»[43]. А Георг Зиммель в своей «Метафизике смерти» вслед за Ницше говорит: «Тайна формы кроется в том, что форма – граница; она одновременно и вещь, и прекращение вещи, сфера, в которой бытие и небытие предмета сливаются воедино»[44].

Кафе «Музеум» на углу Опернгассе и Фридрихштрассе в Вене

Установление границ – это то, что позволяет не только выживать, но и получать знания в городской среде. Вена на так называемом рубеже веков целенаправленно занималась поиском формы, отчаянно искала границы, которые определяли бы ее идентичность. Но эта идентичность не была незыблемой и застывшей. Идентичность как таковая раздробилась на фрагменты, размножилась. В «Записках Мальте Лауридса Бригге» Райнер Мария Рильке пишет: «Прежде мне не приходило в голову, какое на свете множество лиц. Людей – бездна, а лиц еще больше, ведь у каждого их несколько»[45]. Каждое лицо – это маска.

II

Эпоха модерна тесно связана с понятием маски. В Вене тема маски поднималась часто, и не всегда в одном и том же смысле. Если, как утверждает Ульрих, «у жителя страны по меньшей мере девять характеров – профессиональный, национальный, государственный, классовый, географический, половой, осознанный, неосознанный и еще, может быть, частный», это значит, что он должен иметь столько же масок. Фрейд говорил о маске «культурной» сексуальной морали и противопоставлял ей глубокий анализ психики, который вызовет большой интерес у человека XX века, крайне озабоченного своим душевным «здоровьем». В работе «„Культурная“ сексуальная мораль и современная нервозность» (между прочим, текст, в котором Фрейд цитирует Карла Крауса), господствующая в европейском обществе мораль названа причиной помешательства, особенно у женщин[46]. Оказывается, что маска не просто скрывает «внутренние» расстройства, но несет за них ответственность. Маска порождает то, что призвана прятать.

Кабинет Зигмунда Фрейда на Берггассе, 19. Вена, 1938 год/ Кабинет Карла Клауса на Лотрингерштрассе, 6. Вена, 1912 год

Карл Краус в «Факеле» выступал против тех, кто, в отличие от сказителей прошлого, под маской журналистики занимался не раскрытием, а сокрытием происшедшего. В своей речи «В нашу великую эпоху» Краус признавал, что говорить теперь могут только факты, и новость, независимо от события, о котором она призвана сообщать, сама по себе является фактом: «Если вы читаете газету только ради информации, вы не узнаете правды, даже правды о газете. Правда в том, что газета – это не краткое содержание, а собственно содержание и, более того, подстрекатель»[47]. В таком случае маска – это факт, способный говорить сам за себя. И только то, что под маской, то, «что существует лишь в мыслях», как выражается Краус, «не может быть высказано»[48]. Но не все понимали разрыв между мышлением и речью как исключительное свойство журналистики. Для Гуго фон Гофмансталя, например, этот разрыв был обусловлен самим языком. В «Письме лорда Чэндоса» слово уже не способно раскрыть что бы то ни было, это маска: «Язык, на котором мне, быть может, было бы дано не только писать, но и мыслить, – не латинский, не английский, не итальянский или испанский, это язык, слова коего мне неведомы: на нем говорят со мной немые вещи и на нем, должно быть, некогда по ту сторону могилы мне предстоит дать ответ неведомому Судие»[49].

Архитектура полностью подчиняется всепроникающей логике маски. Адольф Лоос говорил о Вене как о городе масок, когда на страницах журнала Ver Sacrum сравнивал застройку Рингштрассе с потёмкинской деревней: «Кто о них не слышал, об этих потёмкинских деревнях, которые хитрый фаворит Екатерины построил на Украине? Построил деревни из холста и картона, чтобы превратить безлюдную степь в цветущий ландшафт и тем самым усладить взор ее императорского величества. Говорят, хитроумный министр соорудил таким образом целый город. Вы скажете, такое возможно только в России?»[50] Лоос, правда, умолчал о том, что Екатерина, скорее всего, думала, что видит настоящие деревни там, где был только холст и картон, потому что любовалась ими с дороги. Так же и Вена начала носить маску в то время, когда железная дорога стала явлением повседневной жизни. В городе, где реальностью было не само место, а его смещение, где место не имело места, потому что всё стало текучим, остановиться значило замаскироваться, перестать быть реальным, потерять смысл. Это как «позировать для фотографии», как сказал бы Камилло Зитте о тех, кто отваживается присесть на «современной» площади или любит выставлять себя напоказ «как на витрине»[51]. Музиль выразил ту же мысль, только с противоположной стороны, когда писал, что «города можно узнавать по походке, как людей»[52]. Вот как можно распознать носителя маски; пока он неподвижен, он неразличим, он – часть пространства. Его маска становится в один ряд с масками зданий. Говорят только маски (неподвижных людей и зданий), но говорят они не о том, что под ними скрывается. Что-то выдает маску, только когда она движется; но и тогда это нечто загадочное. Это загадочное движение или ритм – единственный след их идентичности.

Реальное различие в городе из холста и картона нужно искать не между разными фасадами, предполагающими будто бы разные интерьеры. Напротив, слитность, соотношения и тому подобное, – вот, что помогает представить город масок как единое целое, как ширму без щелей. Различие внутри самой ширмы, в ее двуликости. Одна ее сторона, очевидно, маска, смотрящая «наружу», отличается от другой, повернутой «внутрь». Связь между тем, что маска сообщает с одной стороны, и конструкцией, которая поддерживает ее с другой, «произвольна». Но посередине – сама ширма, механизм различения. Именно в это время философы начинают понимать язык как систему различий, в которой знак разделен на означающее и означаемое, и даже используют метафору ширмы, перегородки, чтобы донести эту мысль[53]. В каком-то смысле, все венские писатели модерна – «философы» языка.

Но как может архитектура задавать границы в таком городе, где граница не имеют ничего общего с огораживанием, ограничиванием места? В «столице декораций», как называл Вену Герман Брох, нет мест. Поначалу казалось, что граница может проходить только по стене, которая является ее маской. Но затем новое понимание границ поставило под сомнение статус стены. Проблема теперь не в том, здесь ты находишься или там, а в том, находишься ли ты с этой стороны стены или с той. И, конечно, надо добавить, что с одной стороны стены «нутрь», а с другой – «наружа». На самом деле, это казавшееся неустранимым различие вскоре станет мишенью для открытой и последовательной критики со стороны представителей международного архитектурного авангарда, одинаково понимающих смысл городской жизни. Но, отменяя стену, они одновременно придают ей беспрецедентное значение. Архитектура пребывает внутри стены, но это пребывание, это проживание никоим образом не может принимать форму традиционного жилища. Стена – это граница, но не просто граница места.

Так что же такое стена и какую границу она устанавливает? Было уже невозможно рассматривать Вену как место, как совокупность частных и публичных пространств, также как невозможно было считать прессу выражением общественного мнения, и по той же причине. «Мнение – вещь сугубо личная», – пишет Беньямин в эссе, посвященном Краусу[54]. Впрочем, пресса могла заняться и другим делом: вместо мнения давать факты, давать новости в виде фактов. То же можно было сказать и об архитектуре. С публичной стороны стены говорили на другом языке – маскирующем языке информации. С обратной стороны стены лежало невыразимое. Но эта область невыразимого за пределами публичной сферы находится и за пределами сферы частной.

Внимание венцев к маске в итоге сосредотачивается на внутреннем пространстве, еще более отдаленном, внутреннем пространстве «интимности». Это пространство, в отличии от традиционного частного пространства, не так-то просто локализовать, даже через оппозицию с публичным пространством. «Как интимность сердца вне дома и крова, в мире, места не имеет, – пишет Ханна Арендт, – так социальное, против которого она бунтует, отстаивая свое достоинство, тоже не поддается столь же надежной локализации как публичное»[55]. Когда город уже не место и все системы репрезентации, определяющие облик города, становятся масками, появляется новая озабоченность – озабоченность сферой интимного. В самом деле, можно сказать, что именно маска позволяет этой сфере наполняться тем содержанием, которое и делает ее «интимной». Или даже сама нездоровая озабоченность внешним формирует сферу интимного. Интимность – это не пространство, это взаимосвязь между пространствами.

Вспомним в связи с этим Соссюра. Жесткое разделение между устным и письменным словом, которое он устанавливает, зиждется на пространственном противопоставлении внутреннего и внешнего, и тогда письмо – это изображение, репрезентация, внешнее, одежда, фасад, маска речи[56]: «…письмо скрывает язык от взоров: оно его не одевает, а рядит»[57]. Однако в результате устное слово смешивается с письменным. В отрывке, загадочным образом опущенном в английском переводе, Соссюр пишет: «Но графическое слово столь тесно переплетается со словом звучащим, чьим образом оно является, что оно в конце концов присваивает себе главенствующую роль; в результате изображению звучащего знака приписывается столько же или даже больше значения, нежели самому этому знаку. Это всё равно, как если бы утверждали, будто для ознакомления с человеком полезнее увидеть его фотографию, нежели его лицо»[58]. Странный пример. Разве фотография что-то скрывает? Каким образом? Как можно спрятаться за собственной фотографией? Впрочем, Соссюр не случайно использует именно это сравнение. Проблемный статус фотографии был тогда неотделим от размышлений о пространстве, языке и культуре. Возможно, именно поэтому Лоос так настойчиво утверждает (в пассаже, тоже по непонятным причинам отсутствующем в английском переводе его знаменитого эссе «Архитектура»), что интерьер невозможно передать на фотографии: «Мои заказчики не узнают на снимках собственных квартир»[59]. Фотография делает интерьер неузнаваемым, поэтому Соссюр и сравнивает письмо с фотографией, оно так же, как фотография лицо, скрывает речь[60].

Карл Краус после экзамена на аттестат зрелости (с правом на поступления в университет)

Страница из пьесы Крауса «Последние дни человечества» с авторской правкой

«Интимным» в непереведенном отрывке Соссюра является не «внутреннее», не «нутрь», которую письменное слово неадекватно представляет снаружи, иначе говоря, не мысль, верно представленная устным словом, а само «тесное переплетение» графического слова и слова звучащего. Соссюр здесь отождествляет письмо не только с «наружей», внешним образом (озвученной) мысли, но еще и с фотографическим изображением. Любопытно отметить, насколько мысли Соссюра и Лооса схожи с замечаниями Камилло Зитте. Последний выступает за городское строительство, принципы которого выводятся из наблюдений за традицией «использования» публичного пространства (в доиндустриальную эпоху), в противоположность градостроительным тенденциям к «прямолинейности» и «геометричности» (явная параллель с соссюровским противопоставлением устной языковой традиции письменному слову). Именно в этом он и обвиняет «современные» публичные пространства, и в том же духе, утверждая, что они пригодны лишь для того, чтобы служить фоном для фотографии: «Кому придет в голову отдохнуть в таком месте, присесть на скамейку посреди загруженной транспортом площади, и сидеть там в одиночестве, как будто позируя перед фотографом или как на витрине»[61].

Современное городское пространство, в отличие от традиционного «места», невозможно прочувствовать в непосредственном опыте. «Экстерьер» – это не только образ, но и изображение, фотокарточка. Если для Соссюра письмо – аналог сфотографированной речи, для Лооса фотография интерьера ничего о нем не сообщает, то для Зитте «современное» городское пространство – как фотокарточка «места». «Внешнее» – это фотографическое изображение. Маска – это прежде всего изображение.

III

Нужно скрывать глубину. Где?

На поверхности.

Гуго фон Гофмансталь.

Книга друзей

Обозревая местность, я вижу лишь болота, заглядывая в их глубины, я вижу лишь поверхность. В ситуации я вижу только ее проявления, от них до меня доходит одно отражение, и даже его я вижу лишь в общих чертах.

Карл Краус. В нашу великую эпоху

Когда Лоос пишет, «пусть снаружи дом кажется молчаливым и скромным, он откроет свои богатства в интерьере»[62], – он, кажется, вторит Ницше, утверждавшему, что именно беспрецедентный раскол между внутренним и внешним – интерьером и экстерьером, – делает современного человека современным – «удивительное противоречие между внутренней сущностью, которой не соответствует ничто внешнее, и внешностью, которой не соответствует никакая внутренняя сущность»[63]. Лоос мог и не знать этого сочинения Ницше, но проблематика этого текста во многом схожа с той, которой занимается он сам. Когда далее Ницше заявляет, что современный человек превратился в «ходячую энциклопедию», обложка которой ничего не сообщает о ее внутреннем содержании, кроме напечатанного на ней названия, он, как и Лоос, для прояснения пространственных отношений использует метафору из области вербальной коммуникации. Внешнее – всего лишь «обложка» книги, ее наряд, ее маска. «Ценность» же заключается в ее «содержании». Но, опять же, это содержание не может существовать без внешней оболочки. Обложка энциклопедии, какой бы молчаливой и скромной она ни была, придает форму ее содержанию. Но что есть содержание энциклопедии, если, пользуясь ей, мы то входим, то выходим? И не только потому, что каждая энциклопедическая статья по-английски именуется «входом» (entry), подразумевая существование некоего внутреннего пространства, но и потому, что каждая статья, каждое понятие в ней отсылает к другому, превращая это пространство в переплетение или лабиринт. А лабиринт – это не обычный интерьер. И если, понимать слова Ницше о том, что у современного человека «истинной культурой» становится «внутренний процесс»[64], буквально, и старый городской порядок каким-то образом вытеснился внутрь, то этот «интерьер» представляет собой гораздо более замысловатое пространство, чем то, что можно было бы просто противопоставить внешнему. Не об этом ли радикальном усложнении интерьера говорит Лоос? И если это так, то каково это будет, жить в таком пространстве?

Позволяя дому казаться «молчаливым и скромным», Лоос признает, что возможности архитектуры в большом городе ограничены, признает, что проживать в интерьере не то же самое, что иметь дело с внешним миром, но вместе с этим заявляет о необходимости границ, то есть маски. «Пусть снаружи дом кажется молчаливым и скромным», – естественно, ему нужна не такая маска, как у фасадов Рингштрассе, которую Лоос называет фальшивой; лицо надуманного языка, со всевозможными экивоками пытающегося сообщить, что за этими стенами живут сплошь благородные вельможи, тогда как в действительности там обитают одни лишенные корней «выскочки». Быть оторванным от своих корней не стыдно, считает Лоос – таковы условия существования современного человека. Молчание, которое он предписывает дому, – ни что иное, как констатация шизофреничности городской жизни: то, что находится внутри, незачем выносить наружу. Всё потому, что наша интимная сущность откололась от нашей социальной сущности. Мы стали отделять то, что думаем, от того, что говорим и делаем.

Лоос понимал, что жизнь современного человека протекает на двух разных уровнях – на уровне индивидуального опыта каждого из нас и на уровне нашего существования как общества. Поэтому он отвергал и фальшь маски, и изобретения «эсперантистов». Лоос считал безнадежным делом пытаться передать внешнее в терминах внутреннего опыта. Это две несводимые системы. Внутреннее говорит на языке культуры, на языке опыта обращения с вещами; внешнее говорит на языке цивилизации, языке информации. Внутренняя сущность – это «другое» по отношению к внешнему, так же как опыт – «другое» по отношению к информации, а культура – «другое» для цивилизации[65]. При этом общественные здания могут спокойно говорить о том, что происходит за их стенами: «Здание суда должно корчить грозную гримасу тайному пороку. Здание банка должно сигналить: здесь твои деньги будут храниться в безопасности у честных людей»[66]. Между деятельностью и информированием нет противоречия.

Молчание дома по отношению к внешнему миру означает невозможность сообщения с ним; но именно это молчание защищает непередаваемую интимность дома. И тогда молчание – тоже маска. Маска в зиммелевском смысле, маска, о которой Зиммель пишет в эссе «Мода», что она позволяет внутренней сущности сохранять интимность: «Перед старым фламандским домом висит табличка с загадочной надписью: „Внутри я богаче“»[67].

Адольф Лоос, латунная фурнитура серванта в квартире Отто Штоссля, Вена, 1900 год

Когда Лоос говорит о моде, он рассуждает совершенно в духе Зиммеля: «Тот, кто нынче щеголяет бархатным камзолом, – не художник, а скоморох. Мы стали субтильнее и утонченнее. Древние скотоводы различали друг друга по цветам раскраски; современному человеку нужна просто одежда. Наша индивидуальность стала настолько сильна, что ее уже не выразишь через одежду. Отсутствие орнамента – признак духовной силы. Современный человек использует орнаменты древних и чужих культур по своей прихоти. Собственное его творчество проявляется в других вещах»[68]. Простая одежда для Лооса играет роль маски, которую он связывает не только с индивидуальностью, но и с творчеством: «„Критику чистого разума“ не мог создать человек, носящий шляпу с плюмажем из пяти страусиных перьев, Девятую симфонию не мог написать кто-то с кольцом на шее размером с блюдо»[69]. Но где тогда человеку, который принял условия существования в современном мире (переселенцу, диссиденту, путешественнику, изгнаннику, иностранцу, меланхолику или человеку без свойств), искать свою идентичность? Более не защищенный чем-то фиксированным и постоянным, вещами, которые говорят, современный человек оказывается окружен вещами, лишенными смысла. Лоос пишет, что никогда не стал бы применять в своей работе подобные вещи, заставляя их говорить на выдуманном языке или сочиняя для них фальшивую родословную (именно за это он осуждал художников Сецессиона). Современному человеку, как художнику или первобытному человеку, чтобы восстановить порядок в этом мире и найти свое место в нем, необходимо погрузиться в себя и в свое творчество[70]. Но современному человеку, как и первобытному, нужна маска для того, чтобы это сделать.

Адольф Лоос, Дом Руфера, Вена, 1922 год

Эпоха модерна подразумевает возвращение к функции маски. Но, как отмечает Юбер Дамиш, если в первобытных обществах маска наделяла того, кто ее носил, социальной идентичностью, то современный человек (и художник) пользуется маской, чтобы скрыть свои особенности, оградить свою самобытность[71]. Лоос обобщает, распространяя на «современного человека» то, что Краус приписывал художнику: «Конечно, художник – другой. Но именно поэтому он не должен обнаруживать это перед другими. Для него единственный способ остаться наедине с собой – это слиться с толпой. Если он привлекает к себе внимание чем-то особенным, он делается обыкновенным и наводит своих преследователей на след. Чем больше оснований у художника считать себя не таким как все, тем важнее для него в качестве мимикрии одеваться как посредственность»[72]. Для Лооса каждый человек из толпы – «художник»; каждый старается не выделяться на фоне других и тщательно маскирует свою внутреннюю сущность, свою сексуальность, но еще и свою созидательную энергию – свое «творчество». В конце концов, современные люди – это новые «первобытные», всем им приходится носить маску. Но для Лооса функция современной маски – полная противоположность первобытной. Если примитивная маска первобытного человека транслировала идентичность ее носителя окружающим, в сущности, конструировала эту идентичность, социальную идентичность, то маска современного человека – это разновидность защиты: внешние различия упраздняются специально для того, чтобы сделать идентичность возможной, потому что у каждого теперь своя, индивидуальная идентичность.

А что на счет современной женщины? Для Лооса, и для большинства писателей рубежа веков, современность однозначно ассоциировалась с фигурой мужчины[73]. Женщина и дети – «первобытные», «недостойные дикари», в отличие от героической фигуры современного мужчины, «благородного дикаря». Подобная гендеризация субъекта неотделима от вопроса о маске. Лоос пишет: «Орнамент на службе у женщины будет жить вечно. <…> Орнамент для женщины значит, в сущности, то же, что и для дикаря, – он имеет эротический смысл»[74]. Если для ребенка, папуаса и женщины орнамент – «естественное явление», то для современного человека он «является признаком вырождения»:

Первый созданный человеком орнамент – крест – был эротического происхождения. Первое произведение искусства создал тот первый художник, который намалевал на стене пещеры крест, чтобы избавится от избытка переполнявших его эмоций. Горизонтальная линия – лежащая женщина. Вертикальная линия – проникающий в нее мужчина. Человек, который это сделал, испытывал тот же порыв, что и Бетховен. <…> Но человек нашего времени, который, следуя своему внутреннему влечению, малюет на стенах эротические символы, – преступник или дегенерат[75].

И когда это «вырождение» откровенно отождествляется с гомосексуальностью, нападки Лооса на орнамент становятся уже не просто гендерно-нагруженными, а откровенно осуждающими[76]. Главной мишенью его нападок становится женоподобный архитектор, «декоратор» (члены Сецессиона и Веркбунда[77]), Йозеф Ольбрих, Коломан Мозер, Йозеф Хоффман: все эти «дилетанты», «фаты» и «щеголи из предместья», покупающие свои «галстуки с готовым узлом в отделах женской моды»[78]. Проблема современности неотделима от проблемы гендера и сексуальности.

IV

Истинным противником Лооса был не Ольбрих, как принято считать, и не члены Сецессиона, а Йозеф Хоффман[79]. И современники это знали. Нойтра писал: «Хоффман был тем профессором, которого Лоос старался уничтожить в моих глазах, а может быть, в глазах своего поколения»[80]. Да и сам Лоос писал в предисловии к первому изданию сборника своих статей «Сказанное в пустоту» (Париж, 1921): «Господин Брейер, кропотливо собиравший статьи, отослал их издателю и вскоре получил письмо от редактора, отвечающего в издательстве за художественный отдел, в котором говорилось, что издательство может осуществить публикацию только в том случае, если я соглашусь на изменения и удаление нападок на Йозефа Хоффмана, имя которого, к слову сказать, нигде не упоминается. После этого я отозвал статьи из издательства Kurt Wolff Verlag»[81].

Но несмотря на враждебность по отношению друг к другу, разные подходы, которые Лоос и Хоффман демонстрируют, каждый в своей архитектуре, можно интерпретировать как разные способы решения одной и той же дилеммы – преодоления присущего новому времени раскола между приватным и публичным и связанного с ним разделения города на пространство интимного и пространство социального. Хоффман тоже осознавал раздвоение, заставляющее современного индивида делить свое бытие на приватное и публичное, но решал эту проблему по-своему. Хоффман считал, что дом должен быть заранее спроектирован так, чтобы он гармонировал с «характером» его обитателей. Нет ничего более индивидуального, чем характер человека. Однако заказчик не мог самостоятельно добавить к обстановке дома какой-либо предмет или поручить это другому художнику[82]. Такой подход Лоос жестко критиковал. Он считал, что дом растет вместе с его хозяином, и всё, что касается его внутреннего обустройства, забота его обитателей[83]. С другой стороны, с точки зрения Петера Беренса, хоффмановская идея о характере достойна восхищения. Для Беренса дом – это произведение искусства. Он также пишет, что архитектура Хоффмана обретает смысл в социальной жизни[84], и это замечание снимает все вопросы о том, с каким именно «характером» должен гармонировать дом. Хоффман имел в виду социальный характер. Человек не может оставлять следов в своем собственном доме, потому что дом должен соответствовать той части его характера, которая не принадлежит ему в частном порядке, а отвечает условным социальным нормам, следует обычаю.

И Лоос, и Хоффман понимали, что жизнь в обществе порождает своего рода шизофрению, расщепление личности на «Я приватное» и «Я публичное», как будто вы находитесь на собрании и не понимаете ни слова из того, что там говорят. Такое часто случается с нами за границей, а вернее сказать, сплошь и рядом. Осознавая это отчуждение, оба рассматривали архитектуру как социальный механизм, такой же как одежда или манеры, способ разрешения социальных ситуаций. Разница заключалась в той социальной стратегии, которую каждый из них выбирал. Лоос выбирал стратегию молчания, только это не было молчанием того, кому нечего сказать. Интровертные дома Лооса отворачиваются от внешнего мира, сохраняя молчание человека, который признает невозможность диалога на чужом для себя языке. Это красноречивое молчание. Это не обычное молчание, это отказ от обычая. Это молчание Карла Крауса, писавшего: «…в эту эпоху не ждите от меня ни единого моего собственного слова. Ни единого, кроме вот этих, не позволяющих ложно истолковать мое молчание»[85].

В архитектуре Хоффмана объект тоже замыкается на себя, но это не жест интроверта. В данном случае это скорее желание точно зафиксировать границы объекта наподобие монады, как будто из опасения, что его поглотит равнодушная среда (обратите внимание, как четко обозначены границы в постройках Хоффмана, как нарочито в них сконцентрировано напряжение). Но как только эти линии очерчены – как именно, зависит от принятых в обществе этических норм дистанции – объект вступает в диалог, содержание которого не выходит за рамки обычного набора социальных условностей. Тот факт, что его «речь» не имеет значения (она не может иметь значения, она не соответствует совокупности необходимых условностей языка и говорит на языке, если так можно выразиться, придуманных условностей)[86] – не важен, потому что здесь нет намерения что-то сообщить, а только прикрыть пустоту формой.

Для Хоффмана жизнь – это форма Искусства. Для Лооса, который настаивает на разоблачении пустоты, жизнь – противоположность Искусства. «Я очень хочу, – пишет Беренс в статье о Хоффмане, написанной им для англоязычных читателей, – чтобы архитектурные произведения, которые я здесь представляю, были увидены с правильной точки зрения: чтобы элемент „инаковости“ в них не был ошибочно понят как манерность или результат сознательного желания создать нечто необычное». Эта инаковость не призвана никого шокировать. В ней нет никакой трансгрессии-ради-познания, никакого авангардизма. А, напротив, есть только, как утверждает Беренс, «тесная связь между его великолепной архитектурой и легким гармоничным очарованием благоустроенной жизни в прекрасной обстановке»[87].

Для Хоффмана, как и для Ольбриха, задача искусства – воспитывать: «Творческим личностям предложить пространства, соответствующие их индивидуальности, всем остальным – воспитывать при помощи высокохудожественных интерьеров». Иными словами, задача искусства – нивелировать, интегрировать индивида в социум, заставить его принять установки социума. Всё тот же Ульрих, главный герой романа Музиля «Человек без свойств», озаботившись устройством своего дома, не готов мириться с таким положением дел и снова выступает совершенно в духе Лооса:

Угроза «скажи мне, где ты живешь, и я скажу, кто ты», которую он то и дело вычитывал в журналах по искусству, висела над его головой. После подробного ознакомления с этими журналами он пришел к выводу, что лучше уж ему взять в свои руки отделку собственной личности, и принялся собственноручно делать наброски будущей своей мебели[88].

V

Лоос и Хоффман родились в один год (1870), с разницей всего в один месяц; и в одном месте – в Моравии, входившей тогда в состав Австро-Венгерской империи и ставшей после войны частью Чехословакии. Оба потом оказались в Вене.

Если судить по историографии (а делать это можно только с большой осторожностью), то окажется, что траектории интереса к Хоффману и Лоосу обратно симметричны. В последнее время по обе стороны Атлантики выходит больше публикаций, посвященных Лоосу, чем Хоффману. Но при жизни именно Хоффман был окружен вниманием архитектурной прессы, тогда, как Лооса практически не замечали[89]. Это естественным образом превращало Хоффмана в более влиятельную фигуру в общественных кругах, заинтересованных в производстве и репродукции архитектуры, что, в свою очередь, помогло ему добиться больших успехов в реализации собственных проектов[90].

Закат Хоффмана как публичной фигуры[91] практически совпадает с началом признания Лооса, которое, как и у всех пророков, происходило не в родном отечестве, а в Париже, в кругах, близких к L’Esprit Nouveau. В 1912 году Герварт Вальден опубликовал пять статей Лооса в журнале Der Sturm. Печататься на страницах этого журнала, по словам Рейнера Бэнема, означало иметь выход на, пусть и ограниченную, но международную аудиторию. Именно эти путем слова Лооса дошли до Парижа, где его тексты переиздавались и были оценены дадаистами. Удаленность в пространстве позволяла ему играть роль протагониста, так же как впоследствии удаленность во времени; но между теми временами и нашим существует совсем неслучайная связь, ибо где сегодня признают Лооса, как не в интеллектуальных кругах? Это всё та же, пусть и ограниченная, но международная аудитория, состоящая в определенном смысле из наследников раннего авангарда[92].

Некоторый всплеск интереса к Хоффману тоже объясним: на рынке культурной рекуперации его репутация снова скакнула вверх в 1980-х годах; но я ограничусь здесь лишь этим замечанием[93]. Эта «симметрия» между Хоффманом и Лоосом интересует меня постольку, поскольку она свидетельствует об определенном явлении, о том, что пресса (архитектурные журналы) превратилась в средство производства архитектуры при помощи слов, чертежей и фотографий; и говорит о последствиях, к которым это может привести в профессии, структурно связанной с гораздо более долговечными вещами и прочными материалами. Это явление не ускользнуло от внимания Лооса, который неоднократно обличал манипуляции журналистов, выдвигая в качестве главного аргумента бессмертие архитектурного произведения. В очередном отрывке, красноречиво опущенном в первом варианте английского перевода его эссе «Архитектура» (1910), Лоос говорит:

Я очень горжусь тем, что созданные мной интерьеры на фотографиях кажутся совершенно неинтересными. <…> Честное слово, я отказываюсь от публикации в разных архитектурных журналах. Мое тщеславие не требует подобного удовлетворения.

И потому мои призывы, возможно, не производят желаемого эффекта. Обо мне ничего не знают. Но тут-то и проявляется сила моих идей и правильность моего учения. Пусть меня не публикуют, не знают о моей работе, я единственный из тысяч обладаю подлинным влиянием. <…> Срабатывает только сила примера.

Та сила, которой обладали и старые мастера, чье влияние всё быстрее и энергичнее проникало в самые отдаленные уголки земли, хотя – или как раз потому что – еще не было ни почты, ни телеграфа, ни газет[94].

Архитектура в таком случае разительно отличается от других средств коммуникации, более абстрактных, более синхронизированных со своим временем. Архитектура передает свое сообщение, не нуждаясь в их помощи. Но почему же Лоос ничего не говорит о печатном слове? Я вернусь к этому вопросу позже. Сейчас мне интересно проследить, как мысли Лооса по поводу архитектуры и публикаций перекликаются с гораздо более известными его мыслями об архитектуре и орнаменте.

Для Лооса орнамент – это то, что превращает архитектуру в товар. Под «орнаментом» он подразумевает нечто «придуманное», не то, что коренится в подлинном порыве страсти или рождается из horror vacui (страха пустоты), эмоциях, которые мы сегодня сдерживаем другими, более изощренными способами. Но где, вопрошает Лоос, будут творения Хоффмана лет через десять?[95]

Публикация, как и орнамент, погружая архитектуру во вселенную коммерции, фетишизируя ее, лишает ее возможности трансцендировать. Архитектурные журналы со всем их графическим и фотографическим арсеналом превращают архитектуру в объект потребления[96], отправляя ее циркулировать по миру так, будто она разом лишилась объема и массы, и в этом смысле сами ее употребляют. Дело не в эфемерности этих медиа (очевидно, что Лоос ничего не имел против литературы). Проблемой для Лооса была фотография и ее неспособность интерпретировать архитектуру; в противном случае архитектура могла бы жить в фотографии. Когда Лоос говорит, что ему нет нужды даже рисовать эскизы, что «хорошую архитектуру, когда есть что строить, можно описать», что «можно описать даже Парфенон»[97], он осознает, задолго до Бенвениста, что язык – единственная семиотическая система, способная интерпретировать другую семиотическую систему. Но если оставить в стороне трудности, связанные с интерпретацией архитектуры при помощи слов, то Лоос понимал, что фотография делает из архитектуры нечто совсем другое – она превращает ее в новость. А новость, сама по себе, независимо от факта, к которому она отсылает, это событие, которое Краус назвал бы «фактом».

Как произведение искусства отличается от полезной вещи, так архитектура отличается от новости о ней. А все попытки затушевать эту разницу, завуалировать границу между ними, Лоос считал «декораторством».

VI

Когда Лоос появился в Париже, пишет Бэнем, он был уже знаменит, но знали его скорее по публикациям, часть из которых выходила во Франции, а не по постройкам, о которых было известно, кажется, только понаслышке. Лоосу бы это понравилось: его архитектура передается из уст в уста, как у старых мастеров во времена, когда «не было ни почты, ни телеграфа, ни газет». Но почему Лоос, противопоставлявший архитектуру всем остальным средствам коммуникации, абстрагированным от места, не отвергал печатное слово? Почему эта технология оказалась способной передавать опыт обращения с вещами, если именно она научила нас «действовать, ни на что не реагируя»[98], а печать подготовила основу для того, чтобы мы могли оторваться от места, в результате чего весь мир стал одной большой взлетно-посадочной полосой?

Лоос полагал, что печатное слово может что-то донести только при условии восстановления «здравого смысла», деинтеллектуализации письма, возвращения языка культуре. Сложившаяся в немецком языке традиция писать существительные с заглавной буквы, с точки зрения Лооса, свидетельствует о глубокой пропасти «между письменным словом и устной речью»: «Если немец берется за перо, он уже не может писать так, как думает или говорит. Писатель не может говорить, оратор не может писать. И в конечном счете немец не может делать ни то, ни другое»[99].

Плакат, приглашающий на серию публичных лекций Лооса в Сорбонне под общим названием «Человек с современными нервами», Париж, 1926 год

Лоос и сегодня больше известен своими текстами, чем постройками, которые никто не осмеливается интерпретировать без оглядки на тексты. Такое редко бывает у архитекторов. Но насколько его тексты помогают понять его архитектуру или его самого? Беньямин пишет:

В смене прежних газетных реляций информацией, а информации – сенсацией отражается прогрессирующий упадок опыта. В свою очередь, все эти формы контрастируют с рассказом, одной из старейших форм сообщения. Для рассказа важна не передача чистого события как такового (что делает газетная информация), он окунает событие в жизнь сообщающего, чтобы снабдить им слушателей как опытом. Потому на нем сохраняется след рассказчика, как отпечаток руки горшечника на глиняной посуде[100].

В текстах Лооса есть что-то от этой древней формы; как и тексты самого Беньямина, они обладают почти библейской структурой. Их можно читать с любого места и всё равно воспринять сообщение в его целостности. Как и в устном общении проблема и ее решение затрагиваются в самом начале обсуждения, а затем «целостное сообщение прослеживается снова и снова, вновь и вновь пробегая по виткам концентрической спирали»[101]. Несмотря на кажущуюся избыточность, читать подобные тексты можно снова и снова, и они вам совсем не наскучат, потому что после каждого прочтения вы будете открывать в них новый смысл. Это тексты, в которые нужно войти. Но когда вы войдете, вы извлечете из каждого нового прочтения уникальный опыт. Поэтому эта литература всегда современна, как и архитектура Лооса. И так же, как в случае с домами Лооса, чтобы понять ее смысл, нужно в нее войти, освоить ее.

VII

Каждый имел возможность убедиться, насколько легче взять в объектив <…> архитектурное сооружение, чем охватить его взглядом в действительности.

Вальтер Беньямин.

Краткая история фотографии[102]

Какой должна быть архитектура, чтобы попасть на страницы журнала, если журналы в качестве средства ее передачи используют фотографическое изображение? Можно ли сказать, что фотографическая трансформация архитектуры всего лишь помогает нам по-новому ее увидеть, или же здесь происходит более глубокое преобразование, что-то вроде концептуального соглашения между пространством, которое эта архитектура осмысливает и пространством, имплицированном в самой фотографии? Разве тот факт, что массовое восприятие архитектуры трансформируется при ее фотографическом воспроизведении, не предполагает также изменения ее характера (в беньяминовском понимании этого слова)?

Фотография зарождается почти одновременно с железной дорогой. Их развитие тоже происходит в тесном взаимодействии: мир туризма – это мир фотокамеры. Дело в том, что и фотография, и железная дорога рисуют одну и ту же картину мира. Железная дорога делает из мира товар. Она превращает любое место в объект потребления, и, таким образом, лишает его присущих ему свойств. Горы, океаны и города проплывают перед глазами путешествующего по железной дороге как объекты на всемирной выставке. «Фотографические изображения, – говорит Сьюзен Сонтаг, – [это] не столько высказывания о мире» – в отличие от записей или сделанных от руки зарисовок – «сколько его части, миниатюры реальности, которые может изготовить или приобрести любой»[103]. Фотография делает с архитектурой то же, что железная дорога сделала с городами, превращает ее в товар и направляет через журналы для потребления массами. Это расширяет область производства архитектуры и, соответственно, создает дополнительный цикл ее использования, существующий независимо от пространства физических строительных объектов.

Но, в дополнение ко всему, железная дорога превращает место в антиместо еще и потому, что выступает в качестве новой границы, тогда как раньше роль границы играл строительный объект; но поскольку железная дорога представляет собой «текучую» границу, она фактически сводит на нет прежние различия между внутренним и внешним. О железнодорожных вокзалах часто говорят, что они заменяют собой городские ворота, тогда как в действительности они отменяют понятие фронтира; они не только никак не обозначают границу городской застройки, но и просто игнорируют город как таковой, нарушая городскую ткань. Железная дорога, знающая только пункт отправления и пункт назначения, превращает города в точки (что прекрасно понимал Артуро Сориа-и-Мата, когда называл «города прошлого», т. е. существующие города, «точками», а не пятнами, на которые они больше похожи), объединенные в схематическую железнодорожную сеть; сегодня эта схема и есть территория. Такое представление о пространстве не имеет ничего общего с замкнутым в определенных границах пространством, доставшимся нам в наследство от греков в виде агоры. Это пространство, которое признает только точки и направления, но не признает пустоты и того, что ее окружает, пространство, в котором нет границ, а есть только отношения.

Фотография согласуется с таким пониманием пространства и поэтому способна служить его репрезентацией (в отличие от пространства, понимаемого как вместилище). Фотография, так же, как и железная дорога, «игнорирует» место[104], и это оказывает воздействие на объекты, снятые на пленку, подобно тому, которое оказывает железная дорога на те места, до которых дотягивается, – лишает их присущих им свойств.

Камера Джорджа Р. Лоуренса весом 1400 фунтов (635 кг), 1895 год

Крушение поезда на вокзале Монпарнас, Париж

Лоос понимает это, когда пишет, что его заказчики не узнают собственных квартир на фотоснимках, точно так же, как «владелец полотна Моне не узнал бы своей картины у Кастана»[105]. Шахель в примечаниях к книге Лооса поясняет, что речь идет о Паноптикуме Кастана, венском музее восковых фигур[106]. У Кастана – значит неважно, где; паноптикум – это репродукция воображаемого места. Вот почему владелец картины Моне не узнает ее там: потому что для него картина, которой он владеет, существует как объект, как вещь, а не как представление об этой вещи. Отделить объект от его места, которое всегда часть самого объекта, предполагает процесс абстрагирования, по мере прохождения которого объект теряет ауру, перестает быть узнаваемым[107].

Для Зитте, ненавидевшего фотографию и прочие абстракции, которые к ней привели, фотография была связана с тем ощущением чего-то ненастоящего, того, что делает место никаким. В своем рассуждении Зитте заходит с противоположной стороны и двигается как бы навстречу Лоосу: в «геометрическом» пространстве (геометрическом в понимании Зитте) человек становится ненастоящим, а следовательно, годным только на то, чтобы «позировать перед фотографом» или выставлять себя напоказ «как на витрине»[108].

Должно быть, первые фотографы интуитивно понимали кое-что из этого, если с самого начала использовали сценографию, как будто это было совершенно естественно. Учитывая длительность выдержки в те времена, их жертвам нужно было на что-то опираться, но это не объясняет, почему колонны должны были стоять прямо на ковре и почему, несмотря на обвинения в отсутствии правдоподобия – «каждому ясно, что ковер не может служить фундаментом для мраморной или каменной колонны»,[109] – фотографы закрывались в студии и продолжали не спеша воспроизводить воображаемую вселенную. Сегодня декорации используют только ярмарочные фотографы. Для других случаев бутафория нам не нужна. Сгодится всё, что угодно, даже действительность, в особенности когда она мало чем отличается от бутафорской подпорки, когда уже не важно, где мы находимся[110].

Фотография, которая, по Беньямину, чувствует себя как дома «на ярмарке» и в «разгаданном мире», не способна, как считает Лоос, передавать пространство (Raum), а изображает пространство, которое, хотя и бесконечно запутывает разницу между внутренним и внешним, тем не менее зависит от этой разницы. Площадь Зитте и план пространства (Raumplan, раумплан) Лооса определяются восприятием изнутри, но не снаружи.

Если непередаваемая на фотографии архитектура Лооса замышляется изнутри наружу, то архитектура Хоффмана – снаружи внутрь. Говоря о Дворце Стокле, всегда проницательный Гидион лаконично сообщает, что «плоские поверхности дома банкира сделаны из мраморных плит, но оформлены как картины в рамах»[111].

Когда смотришь на этот (весьма фотогеничный) дом Хоффмана в журнале – а ты обязан смотреть, потому что и здесь, на этой самой станице тоже совершается производство его архитектуры – самое примечательное в нем, – то легкое замешательство, которое испытываешь в первый момент, не понимая настоящая перед тобой постройка или макет. Он невесомый; он парит воздухе; ему не хватает телесности; это коробка – стены вокруг пространства, а не углубление, вырубленное в толще строительного материала. В нем нет – пользуясь бывшим тогда в ходу понятием – никакой «пластичности»[112].

Обманчивое сходство с картонным макетом подразумевает нечто большее, чем концепцию пространства. Не важно, внутренняя это стена или внешняя, поверхность ли это крыши или кухонный пол, не важно, из какого материала сделаны эти поверхности, несущий ли это элемент или не несущий, гораздо важнее – линии примыкания выкроек. Вот чем этот дом напоминает бумажную модель. Всё очевидно, когда выкройки еще на листе бумаги и пока не вырезаны. Каждый элемент соотносится со смежным ему элементом, как в письменной строке каждое слово соотносится со следующим. Все они как бы сшиты, как в хитроумном нарративе, связывающем между собой диаметрально противоположные вещи, который в бумажной выкройке представлен пунктиром шва, отмечающем линию сгиба.

Франц Кафка, ок. 1888 года. Автор фото неизвестен

Адольф Лоос стулом Thonet. Фото без даты

Во Дворце Стокле роль «нарратива» играет круглый металлический профиль с рельефом, который повторяет границы каждой плоскости, попадающейся ему на пути, независимо от того, поднимается ли она вверх или заворачивает за угол (таким образом, сшивая между собой две плоские прямоугольные поверхности); продолжая свой путь этот вездесущий шнур венчает фасад наподобие карниза, по дороге огибая каждый оконный проем так, что и окна в результате тоже получают обрамление; он обхватывает лестничный колодец и сшивает между собой разноудаленные планы, как будто пристрачивает накладной карман, или, наоборот, сбегает вниз, пока не выйдет на уровень земли, где превращается в подобие плинтуса. Всё это напоминает игру, где нужно нарисовать фигуру, не отрывая карандаша от бумаги.

Кафка и другие на самолете в парке «Пратер». Вена, 1913 год

Йозеф Хоффман «летает» со своими сотрудницами, (справа налево) Камиллой Бирке, Хильдой Польстерер и Кристой Эрлих. Париж, 1925 год

В интерьере Дворца Стокле звучит шепот. Петер Беренс отмечает, что больше всего его поразил холл, заставив почувствовать, что «в его стенах нельзя говорить слишком громко. Здесь, несмотря на разнообразие их происхождения, тысячи линий, форм и красок соединились в единое целое»[113]. Здесь тоже по всей высоте пилонов пущена окантовка, которая зрительно делит галерею верхнего этажа на отсеки так, что ее ограждение воспринимается как несколько каменных плит, парящих в воздухе между опорами (Сиклер). Такой же эффект производит и подвешенная под потолком люстра; можно ли было отойти дальше от заветов Витгенштейна? Этот подход применен Хоффманом и в ковровой раскладке плиточного пола, которая, может быть, и призвана задавать направление движения, но в конечном счете создает ощущение, что движешься не ты, а пол у тебя под ногами. Ничто не остается самим собой. Мебель изготовлена под стать помещениям; в ней нет никакой «пластичности», ничего, что могло бы выявить контраст между пространством и его обитателем (такую задачу ставил перед собой Ле Корбюзье). Для Хоффмана пространство и мебель – часть единого целого. Они и есть его обитатели. Ты – это твоя маска.

Стены Дворца Стокле, как верно подметил Гидион, похожи на «картины в рамах» – плоские поверхности, каждая из которых воспринимается независимо от других, так как отделена от других «рамой» металлического профиля. Но так как в этих стенах рама совпадает с краем, отделяющим одну поверхность от другой, то каждая поверхность одновременно и независима, и привязана к соседней. Один и тот же профиль, один и тот же металлический шнур, заключая в раму, дарит им существование и одновременно связывает со смежными поверхностями, формируя таким образом трехмерный объект, коробку.

Йозеф Хоффман, Дворец Стокле на Авеню де Тевурен, Брюссель. Фото ок. 1911 года

Дворец Стокле, фрагмент обрамления из фактурного профиля

Дворец Стокле, проект кухни

В результате по краям коробки возникает напряжение, которое подрывает ее цельность и создает у наблюдателя ощущение, что стены могут разойтись на стыках и потерять устойчивость, гарантированную им кубической формой; вызывает у него предчувствие распада, в результате которого стены вернутся к первоначальному состоянию выкроек. (Такое же впечатление производит один из спроектированных Хоффманом стульев; его тоже нарисовали, не отрывая карандаша от бумаги.) Теперь и стена, и крыша, и планы этажей – всё находится на одной плоскости или одном листе бумаги. Каждый элемент на листе соответствует лежащему напротив. Напротив интерьера – экстерьер[114]. Такое представление о пространстве полностью согласуется с миром техники – железной дорогой, фотографией, электричеством, железобетоном. Это пространство, которое не закрывается и не открывается, а задает отношения между точками и направлениями.

Фрагмент кабины американского паровоза Assanpink, 1855 год

Отто Вагнер, станция «Карлсплац», Вена, 1894 год

Ссылаясь на соображения историка архитектуры Августа Шмарзова, Петер Беренс утверждает, что «архитектура – это искусство организации пространства при помощи разреженных геометрических форм, а скульптура, искусство создания объема, завладевающего пространством, представляет собой ее пластическую противоположность»[115]. Говоря об этом, Беренс также фокусируется – это всегда была его любимая тема – на влиянии технических средств на зрительное восприятие и необходимости приспособления архитектуры к новому способу видеть. Он считал, что простые формы, скомпонованные из лишенных детализации плоских поверхностей, соответствуют эпохе скоростного движения[116].

Под фотографией станции городской железной дороги «Карлсплац», построенной по проекту Отто Вагнера в 1894 году, Гидион повторяет пророчество Вагнера: «…в новой архитектуре будут преобладать плоские плитообразные поверхности и широко применяться строительные материалы в их первоначальном виде» (Moderne Architektur, 1895).

VIII

Постройка правильно воспринимается тогда, когда на плоскости она не производит никакого впечатления[117].

Адольф Лоос

Архитектура Хоффмана производит сильное впечатление не просто на плоскости, но даже на фотографии. Это не только архитектура, главным образом предназначенная для визуального восприятия, но и, благодаря подчеркнутой плоскости, двухмерности, она как будто специально создана для восприятия монокулярным зрением механического глаза – объективом фотокамеры. Вероятно, Лоос имел в виду Хоффмана, когда писал: «Есть архитекторы, которые возводят свои сооружения не для того, чтобы в них хорошо жилось людям, а для того, чтобы они красиво выглядели на фото. Это так называемые эскизные проекты. Благодаря механическому сочетанию темных и светлых линий они лучше всего соответствуют механическому аппарату, то есть в данном случае камере-обскуре»[118].

Под «правильным восприятием» Лоос имеет в виду восприятие пространства не только посредством зрения (бинокулярного человеческого зрения), но и всеми остальными органами чувств. Именно такой способ восприятия, настаивает Лоос, был характерен для времен, предшествовавших эпохе технической воспроизводимости в архитектуре. И он утверждает, что только пространство, удовлетворяющее этому критерию, может считаться архитектурным. Из всех чувств Лоос отдавал предпочтение осязанию: «Фотография дематериализует объект. А я хочу, чтобы люди в моих интерьерах чувствовали вокруг себя материал, чтобы он воздействовал на них, чтобы они ощущали замкнутость пространства, чувствовали материю, древесину, чтобы включилось их зрение и осязание, чтобы, удобно усевшись на стуле и физически, периферийной частью своего тела, осязали его поверхность. <…> Но разве можно доказать ему, глядящему на фотографию, как приятно сидеть на этом… стуле?»[119]

Для Лооса отношения между рисунком и архитектурой, архитектурой и фотографией – это отношения перевода. Ни рисунок, ни фотография не дают адекватного перевода архитектуры. «Каждое произведение искусства имеет настолько сильный внутренние законы, что может явиться в одной-единственной форме»[120]. Архитектура, которая «существует уже на бумаге», как хотелось бы архитекторам вроде Булле и Хью Ферриса, невозможна, по мнению Лооса: «То, что было зачато в одном искусстве, не раскрывается в другом»[121]. Рисунок и архитектура – это две несводимые системы. «Если бы я сумел стереть из памяти современников самое мощное архитектурное сооружение – палаццо Питти, заказать лучшему чертежнику его проект и предоставить этот проект на конкурс, жюри отправило бы меня в сумасшедший дом»[122]. Также невозможно и обратное: «Ужасно, когда рисунок архитектора, который вполне может считаться произведением графического искусства (а среди архитекторов встречаются настоящие художники-графики) воплощается в камне, железе и стекле»[123].

Для Лооса архитектурный рисунок – не более, чем технический язык: «Истинный архитектор – это человек, который вообще не рисует, не может выразить состояние своей души в карандашном штрихе. То, что он называет рисунком, это попытка сделать себя понятным ремесленнику, выполняющему работу»[124]. (И снова отметим сходство с формулировкой Соссюра: «Язык и письмо суть две различные системы знаков; единственный смысл второй из них – служить для изображения первой».)[125] Архитектура – это конкретное средство передачи опыта взаимодействия с пространством. Архитектурный рисунок – это абстрактное, то есть техническое средство коммуникации: «Истинный архитектор сначала прочувствует впечатление, какое желает произвести, а уж потом мысленно нарисует помещения, которые хочет создать»[126]. Только социальное разделение труда в таком случае заставляет архитектора рисовать. Тот факт, что подобное разделение существует – а вместе с ним и своего рода двуязычие: язык информации отделен от языка опыта, – совсем не исключает возможности псевдоперевода. Для Лооса наша жизнь – это абсурдное вавилонское столпотворение; то, что мы можем понять отвлеченным умом, понять как коллективные существа, мы больше не понимаем как индивидуумы.

В таком случае архитектуре, если довести мысль Лооса до логического конца, ничего не остается, кроме как размышлять о дизъюнктивном характере современной культуры. Ей нет смысла заниматься синтезом, который всё равно невозможен. Информация – это другое по отношению к опыту, жизнь – другое по отношению к искусству («Всё, всё, что служит некой цели, следует исключить из царства искусства»), культура – другое для цивилизации, индивидуум – другое для общества, интерьер – другое для экстерьера. Но, как мы смогли убедиться, ни одно из этих существенных различий не является однозначным. Так может показаться на первый взгляд, но при ближайшем рассмотрении все различия оказываются крайне запутанными. Нам придется подробно разбираться с этой запутанностью, так как всё это имеет самое непосредственное отношение к архитектуре.

Взять, к примеру, лингвиста Якоба Гримма, которым Лоос восхищался и у которого позаимствовал идею отказа от практики писать немецкие существительные с большой буквы. В предисловии к «Сказанному в пустоту» Лоос цитирует Гримма, который не только отождествляет заглавные буквы с «орнаментом», но и призывает к отказу от орнамента в терминах архитектуры: «Если мы избавили наши дома от щипцов и торчащих стропил и перестали пудрить волосы, почему мы должны сохранять эту мишуру в нашей письменности?»[127] Если и Гримм, и Соссюр говорят о языке в архитектурных терминах, то практически всё у Лооса может быть прочитано сквозь призму лингвистики. Построенная архитектором вилла у Лооса издает неприятный «скрип», нарушая покой горного озера. И этот скрип, как «крик» Мунка, возникает из невозможности назвать вещи своими именами. «Архитектор, как почти каждый горожанин, не имеет культуры <…> у него нет корней. Культурой я называю равновесие духовного и телесного в человеке. Только оно гарантирует разумное мышление и деяние»[128].

Лоос понимал, что вещи в его культуре утратили свой непосредственный смысл. Подтверждением чему служил тот факт, что художники Сецессиона использовали вещи в качестве символов для выражения внутренних состояний. Но если вещи утратили смысл, считал он, это не значит, что надо заставить их говорить на эсперанто, нужно сделать над собой усилие и учиться их различать. Карл Краус оформил эту мысль в своем знаменитом высказывании: «Мы с Адольфом Лоосом – он делом, я словом – долго и упорно пытались показать, что существует разница между погребальной урной и ночным горшком, и что только наличие этой разницы оставляет зазор для культуры. Тогда как остальные – ценители позитивного знания – делятся на тех, кто использует урну в качестве ночного горшка, и тех, кто использует ночной горшок вместо урны»[129].

Культура и умение видеть разницу – вот основной пафос лоосовской мысли. Орнамент – это всего лишь метафора. Это всё, что пытается размыть границы, все лишние слова[130], «все слова, которые больше не в состоянии передавать смысл», даже «все лишние гласные»[131]. Вместе с изменением статуса орнамента меняется статус знания: «Искусство [Kunst] рождается из знания [Können]. А те дилетанты, что, не выходя из своих мастерских, указывают художнику, творцу, что именно он должен делать, могли бы ограничиться своей областью – областью графического искусства»[132].

В цивилизации безразличия познание – это трансгрессия. Дизъюнкция – это форма познания. Для Лооса нарратив графического искусства – это незнание (невежество); декорация. Интерьеры Лооса консервативны и в то же время дизъюнктивны. Консервативны, потому что соответствуют традиционному представлению о комфорте. В его домах легко представить множество мест, где можно уютно устроиться, в зависимости от настроения, времени суток, от того, что вы желали бы получить от пространства, от чего хотели бы в нем укрыться. В домах Хоффмана довольно просто увидеть себя на экскурсии, но представить, как можно реально использовать эти помещения, очень сложно. Не то чтобы они заставляли вас почувствовать себя лишним, но в приеме, который они вам оказывают, есть что-то от ритуала.

IX

Беньямин приводит сентенцию Теодора Рейка следующего содержания: «Функция памяти состоит в сохранении впечатлений; воспоминание направлено на их разложение. Память в сущности консервативна, воспоминание – деструктивно»[133]. Он также обращает внимание на то, что с конца XIX века философия старается «овладеть „подлинным“ опытом, в противоположность опыту, откладывающемуся в нормированном, лишенном природного начала существовании цивилизованных масс»[134]. Беньямин говорит о двух разновидностях опыта, причем использует для этого два разных слова – Erfahrung и Erlebnis. Оба слова переводятся как «опыт», но слово Erfahrung означает «сырой опыт», то есть опыт, переживаемый без вмешательства сознания; а Erlebnis – «жизненный опыт», переживание, в формировании которого сознание принимает участие. Расщепляя таким образом опыт, Беньямин ссылается также на Бергсона, Пруста и Фрейда[135].

В этом смысле разделение Рейка на консервативную память и деструктивное воспоминание в точности совпадает с тем, что интересует Лооса, когда в эссе «Архитектура» он пишет: «Произведение искусства революционно, дом консервативен. <…> Произведение искусства стремится вырвать человека из привычного уюта». Сходство с формулировкой Рейка более чем очевидно; между памятью и воспоминанием Лоос тоже проводит различие. «Означает ли это, что дом, – продолжает он, – не имеет отношения к искусству, а архитектуру не следует рассматривать в ряду искусств? Да, означает. Лишь очень малая часть архитектуры имеет отношение к искусству – надгробие и памятник». Надгробие и памятник – места, провоцирующие воспоминание: «Если мы увидим в лесу холм длиной в шесть футов и шириной в три, которому лопатой придана пирамидальная форма, мы тотчас загрустим. И что-то в душе подскажет нам: здесь кто-то похоронен. Вот что такое архитектура»[136].

Как коллективные существа, считает Лоос, мы можем создавать только такую архитектуру, как надгробие или памятник. Только в этих двух формах может иметь место опыт, который «содержит элементы ритуала», опыт, изолированный от кризисов, потому что они вызывают к жизни мир вне времени, а следовательно, за пределами разумного.

X

«Искусство, взрыхлившее почву античности и возведшее церковный свод христианства, теперь измельчается на жестянках и браслетах. Эти времена хуже, чем мы думаем».

Эта цитата из Гёте появляется в конце статьи Лооса «Вырождение культуры» (1908), где он критикует Хоффмана и членов Веркбунда за то, что они не видят разницы между искусством и товаром (предметами потребления): «Члены этого Союза – люди, которые пытаются заменить нашу современную культуру какой-то другой. Почему они это делают – не знаю. Но знаю, что им это не удастся. Колесо времени катится быстро, и никто еще не смог остановить его, хватаясь за спицы неуклюжей рукой. Руку просто оторвет»[137].

В связи с этим Бертольд Брехт (в пассаже, процитированном у Беньямина) говорит: «Если понятие произведения искусства больше не удается сохранить для вещи, возникающей при превращении произведения искусства в товар, то тогда необходимо осторожно, но бесстрашно отринуть это понятие, если мы не хотим одновременно ликвидировать функцию самой этой вещи»[138]. Тогда как сам Беньямин пишет: «…из-за абсолютного преобладания его экспозиционной ценности <…> произведение искусства <…> становится новым явлением с совершенно новыми функциями, из которых воспринимаемая нашим сознанием, эстетическая, выделяется как та, что впоследствии может быть признана сопутствующей»[139].

Меняя отношение масс к искусству, техническое воспроизведение качественно меняет сущность искусства. Но что, собственно, подразумевается под превращением архитектуры в предмет? Несомненно, это так или иначе связано с изменением восприятия, в результате которого массы возжелали близости с вещами, стремились овладеть ими. Объекты Хоффмана удовлетворяли этой новой социальной норме. Они были частью усилий архитектуры стать ближе к широким массам. Представить архитектуру как объект, уравнять объект с его изображением – значит сделать его доступным. «В силу самой их доступности, предметы уменьшают страх перед апокалиптическим будущим» (Дж. К. Арган)[140]. «В прошлом недовольство действительностью выражалось в тоске по иному миру. В современном обществе недовольство действительностью выражается активно и назойливо в желании репродуцировать этот»[141](Сьюзен Сонтаг), в стремлении присвоить его фрагменты. «Стремление же „приблизить“ вещи к себе, точнее – к массам, – это такое же страстное желание современных людей, как и преодоление уникального в любой ситуации через его репродуцирование. Изо дня в день всё более неодолимо проявляется потребность владеть предметом в непосредственной близости в его изображении, скорее в репродукции» (Беньямин)[142].

У Хоффмана каждая вещь становится объектом: «Отделка сигаретницы из черного дерева и перламутра напрашивается на сравнение с мраморной облицовкой и металлическим молдингом интерьеров Дворца Стокле. Шкатулка для драгоценностей с инкрустацией в виде стилизованного растительного узора своими пропорциями напоминает миниатюрный павильон, в котором роль карниза играет выступ крышки. <…> В его вазах и подставках для цветов из перфорированных металлических листов невольно видишь трехмерную проекцию чертежной сетки, в которой проект и готовый объект сливаются в единое целое»[143]. Хоффман для Лооса – декоратор, даже не потому что он использует орнамент, а потому что видит общность в том, что следует различать. Объект можно спутать с его чертежом, дом перепутать с макетом, макет с его фотографией, на которой невозможно было бы ничего разобрать, если бы не подпись с перечислением материалов, размеров и указанием того, что на ней изображено.

Лоос придерживается другой позиции: это позиция сопротивления унификации, порождаемой потреблением. «Здание останется для грядущих поколений, и это объясняет, почему, несмотря на все изменения в духе времени, архитектура всегда будет самым консервативным из искусств»[144]. Об этом же говорит и Беньямин:

Архитектура сопровождает человечество с древнейших времен. Многие формы искусства возникли и ушли в небытие. Трагедия возникает у греков и исчезает вместе с ними, возрождаясь столетия спустя только в своих «правилах». Эпос, истоки которого находятся в юности народов, угасает в Европе с концом Ренессанса. Станковая живопись была порождением Средневековья, и ничто не гарантирует ей постоянного существования. Однако потребность человека в помещении непрестанна. Зодчество никогда не прерывалось. Его история продолжительнее любого другого искусства, и осознание его воздействия значимо для каждой попытки понять отношение масс к произведению искусства. Архитектура воспринимается двояким образом: через использование и восприятие. Или, точнее говоря: тактильно и оптически. Для такого восприятия не существует понятия, если представлять его себе по образцу концентрированного, собранного восприятия, которое характерно, например, для туристов, рассматривающих знаменитые сооружения[145].

И не нужно связывать это с ностальгией по тем временам, когда туризма еще не было, с их «полноценным» опытом, когда переживание действительно переживалось. Беньямин, кажется, придерживается мнения, противоположного тому, что высказывал Лоос, когда говорит: «Каждый имел возможность убедиться, насколько легче взять в объектив картину, а еще более того скульптуру или тем более архитектурное сооружение, чем охватить их взглядом в действительности»[146]. Сегодня «подлинное» ощущение архитектуры дает только сторонний взгляд туриста сквозь объектив фотокамеры. Средство коммуникации, безразличное к месту, помогает архитектуре обрести место. В своем наиболее «архитектурном» тексте «Erfahrung und Armut» (буквально «Оскудение опыта»), он пишет: «Бедность опытом <…> не следует понимать так, будто люди жаждут нового опыта. Напротив, они желают избавления от опыта»[147] (курсив мой. – Б. К.). Именно в этом тексте, посвященном опыту, Беньямин цитирует Лооса, называя его «предтечей новой архитектуры», который заявляет: «Я пишу только для тех, кто обладает восприятием современного человека. <…> Для тех, кто исходит томлением по Ренессансу или рококо, я не пишу»[148].

XI

Архитектура, по Беньямину, с давних времен представляет собой «прототип произведения искусства, восприятие которого не требует концентрации и происходит в коллективных формах»[149]. Это форма восприятия, для которой кино становится «прямым инструментом тренировки». А «развлекательная стихия» кино «также носит тактильный характер». Она «поражает» зрителя как «снаряд». В отличие от живописного полотна, которое «приглашает зрителя к созерцанию», «кинокадр» не дает зрителю такой возможности: «Едва он охватил его взглядом, как тот уже изменился. Он не поддается фиксации». Это и делает кино тактильным.

Так работает восприятие в больших городах, в универмагах, в поездах… Вероятно, так мы воспринимаем и современную архитектуру, но не традиционную: «Кино – форма искусства, соответствующая возросшей угрозе жизни, с которой приходится сталкиваться людям, живущим в наши дни. Потребность в шоковом воздействии – адаптационная реакция человека на подстерегающие его опасности»[150]. Шок специфичен для современного опыта (Erfahrung). А слово Erfahrung этимологически связано с опасностью. «Для опыта, о котором говорит Беньямин, – пишет Эдуардо Кадава, – опыта в строгом смысле этого слова, как прохождения через испытание, преодоления опасности, – для опыта характерно то, что он не оставляет после себя никакого следа: <…> это переживание, когда переживаемое не переживается»[151].

И, прежде всего, это касается военного опыта. «Нет, ясно во всяком случае, – пишет Беньямин, – опыт упал в цене, и это касается поколения, которое в 1914–1918 годах прошло одно из страшнейших испытаний мировой истории. <…> Разве не заметили мы тогда, что люди пришли с фронта онемевшими? Не обогатившимися, а обедневшими по части опыта, который можно передать другим? И то, что десять лет спустя полилось потоком книг о войне, совсем не было тем опытом, который один человек может поведать другому»[152].

Joh. Exinger. Единственная фотография, которую Лоос опубликовал в своем журнале Das Andere

«Движения масс четче воспринимаются аппаратурой, чем глазом»[153], – пишет Беньямин, но разве это не почти то же самое, что он говорит об архитектурном сооружении, которое «легче взять в объектив, чем охватить взглядом в действительности»[154]? В таком случае нам следует внимательнее отнестись к тому, что Беньямин пишет ниже: «Это значит, что массовые действия, а также война представляют собой форму человеческой деятельности, особенно отвечающую возможностям аппаратуры»[155]. Следует ли это понимать так, что архитектура тоже лучше воспринимается аппаратурой. И какое отношение архитектура имеет к войне? Конечно, если взглянуть на архитектурный авангард таким образом, можно предположить, что современная архитектура становится «современной» не просто за счет использования стекла, стали или железобетона, как это обычно понимают, а именно за счет взаимодействия с новыми техническими средствами массовых медиа – фотографией, кино, рекламой, паблисити, публикациями и так далее. А это взаимодействие немыслимо без войны. На самом деле, это война с самого начала. Авангард – это передовой отряд в кампании – кампании одновременно рекламной и военной. Современную архитектуру следует переосмыслить и понять, что это боевая архитектура. Тогда историки и критики современной архитектуры, чьи работы здесь заново осмысляются, должны быть признаны военными корреспондентами. Их полем битвы был рынок, а оружием, как и во всех современных войнах, – новые технологии коммуникации. Как сказал в своей речи «В нашу великую эпоху» Карл Краус, (военный) корреспондент – это «коммивояжер, отправляющийся на поле боя изучать рынок»: «Коммивояжеры должны сейчас распустить свои щупальца и продолжить нащупывать покупателей! Человечество – это их клиентура[156].

Фотография

Механический глаз

В фильме Дзиги Вертова «Человек с киноаппаратом» есть кадр, когда в линзе объектива кинокамеры появляется отражение человеческого глаза. В этот самый момент камера – а точнее, представление о мире, которое она с собой несет, – порывает с классической и гуманистической эпистемой.

Традиционное определение фотографии («прозрачное изображение реальной сцены») имплицитно описывает схему работы и связанную с ней модель видения камеры-обскуры, устройства, претендующего на предоставление субъекту точного «воспроизведения» внешней для него реальности. Согласно этому определению, фотография укладывается в систему классической репрезентации. Но Вертов помещает себя не за объективом кинокамеры, чтобы использовать ее как глаз, что соответствовало бы реалистической эпистемологии. Он использует линзу объектива как зеркало: приближаясь к камере, первое, что видит глаз, – это собственный отраженный образ.

Свет, попадая на пленку, покрытую чувствительной эмульсией, оставляет на ней свой след, который навечно запечатлевается там в виде тени. Манипуляция с двумя реальностями – наложение двух кадров, каждый из которых есть след материальной реальности, – производит нечто такое, что уже не укладывается в логику «реализма». Вместо репрезентирования реальности создается новая реальность.

Фотография и кино кажутся на первый взгляд «прозрачными» медиа. Но то, что прозрачно (как стекло в нашем окне), также отражает внутреннее (как это бывает ночью) и накладывает отражение на наше видение внешнего. Стекло работает как зеркало, если камера-обскура освещена.

Фрейд вешает зеркало в рамке на окно своего кабинета рядом с рабочим столом. Как замечает Мари-Одиль Брио: «Зеркало (псишé) лежит в одной плоскости с окном. Отражение в нем – это еще и автопортрет, спроецированный во внешний мир»[157]. Зеркало Фрейда, помещенное на границе, отделяющей внутреннее от внешнего, подрывает определенность этой границы. Что воздействует и на архитектуру. Это уже не та граница, которая разделяет, отсекает и разобщает; это уже не картезианская граница, а скорее фигура, условность; ее цель – задать отношение, которое будет постоянно определяться и переопределяться. Это то, что Франко Релло назвал бы «линией тени»[158].

Кадр из фильма Дзиги Вертова «Человек с киноаппаратом», 1928–1929 годы

Камера-обскура, 1646 год

Кабинет Зигмунда Фрейда на Берггассе 19, с зеркалом на окне рядом с рабочим столом. Вена, 1938 год

Распространение фотографии совпадает по времени с развитием психоанализа. И это не единственное, что их связывает. Беньямин говорит, что только с помощью фотографии человек узнает об оптически-бессознательном, «так же как о бессознательном в сфере своих побуждений он узнает с помощью психоанализа»[159]. Сам Фрейд рассматривает связь между сознательным и бессознательным на примере фотографии:

[В]сякий душевный процесс <…> сначала существует в бессознательной стадии или фазе и только из нее переходит в сознательную фазу, примерно как фотографическое изображение представляет собой сначала негатив и затем благодаря позитивному процессу становится изображением. Но не из всякого негатива получается позитив, и так же не обязательно, чтобы всякий бессознательный душевный процесс превращался в сознательный[160].

Бессознательное и сознательное, незримое и зримое, как негатив, заключенный в фотокамере, и отпечатанный снимок, результат «проявки» негатива, – немыслимы одно без другого. Более того, и фотография, и бессознательное несут с собой новую пространственную модель, в которой внутреннее и внешнее больше не поддаются четкому разделению. Действительно, с появлением фотографии уходит в прошлое модель видения, организованная по аналогии с камерой-обскурой, а вместе с ней, как отмечает Джонатан Крэри, и «интернализованный наблюдатель», «приватизированный субъект, ограниченный квазидомашним пространством и оторванный от публичного внешнего мира»; и возникает другая модель, в которой различия между внутренним и внешним, субъектом и объектом, оказываются «окончательно размыты»[161]. Точно так же и психоанализ бесповоротно усложняет отношения между внутренней психикой и ее внешними проявлениями. Одновременное и взаимосвязанное возникновение психоанализа и фотографии знаменует собой появление иного ощущения пространства и, конечно, иной архитектуры.

Фотографический фетиш

В тех редких случаях, когда критики обращались к теме «Ле Корбюзье и фотография», они рассматривали фотографию как прозрачное средство репрезентации и колебались в диапазоне между реалистической интерпретацией самого этого средства и формалистической интерпретацией объекта репрезентации. Речь шла либо о Ле Корбюзье как фотографе, либо об изображениях его работ. Роль фотографии в производственном процессе Ле Корбюзье никем не освещалась. Джулиано Грезлери, автор замечательной книги «Ле Корбюзье. Путешествие на Восток» тоже упускает возможность обратить на это внимание, хотя в книге есть тонкий момент, благодаря которому она приобретает и дополнительный смысл как ностальгический альбом фотографа-любителя[162]. Показателен подзаголовок книги: «Неопубликованные работы Шарля-Эдуара Жаннере, фотографа и писателя». Во-первых, inediti, «неопубликованные», а значит, неизвестные: здравый смысл подсказывает, что если речь идет об «оригиналах», которые до сих пор не публиковались, то они гораздо ценнее, чем любые растиражированные изображения. Потом – «Шарль-Эдуар Жаннере, фотограф и писатель»: использование этих слов накладывает на Ле Корбюзье координатную сетку, которая делит знание на изолированные отсеки, представляя его разносторонней личностью, способной создавать ценные произведения в различных, специализированных отраслях знания. Ле Корбюзье, фотограф, писатель, живописец, скульптор, редактор; эти подразделения, часто встречающиеся в стандартной академической критике, маскируют принципиально неакадемический метод работы Ле Корбюзье.

Этот неакадемический метод особенно ярко проявился в путешествиях Ле Корбюзье, сыгравших существенную роль в его становлении (я здесь имею в виду не то, что обычно называют «периодом становления», а дело всей его жизни). Путешествие предоставляет возможность встречи с «иным». Во время первой поездки Ле Корбюзье в Алжир весной 1931 года он делал зарисовки обнаженных алжирских женщин и покупал открытки с изображением голых туземок в антураже восточного базара. Жан де Мезонсель, который восемнадцатилетним юношей водил Ле Корбюзье на прогулку по старому городу, позже вспоминал: «Наши блуждания по переулкам привели нас в конце дня на улицу Катаружи, где [Ле Корбюзье] был очарован красотой двух молодых девушек, испанки и алжирки. По узкой лестнице они провели нас в свою комнату. Там он нарисовал цветными карандашами – к моему удивлению, в школьной тетради в клетку – несколько обнаженных тел. Рисунки – испанки, возлежащей на постели, и вдвоем с алжирской подругой – получились довольно точные и реалистичные; но он отказался их показать девушкам, заявив, что они неудачные»[163]. Гид Ле Корбюзье также говорил, что был крайне удивлен, когда увидел, как архитектор покупает «пошлые» открытки. Алжирские зарисовки и открытки – вполне обычный пример и глубоко укоренившийся способ фетишистской апроприации женщин, Востока, «иного»[164]. Но Ле Корбюзье, как отмечают Самир Рафи и Станислав фон Моос, обратил этот материал в эскиз для будущей монументальной композиции, «планы которой, [он] вынашивал много лет, если не в течение всей своей жизни»[165].

Эжен Делакруа, «Женщины Алжира», холст, масло, 1833 год. Париж, Лувр

Ле Корбюзье, сидящая на земле женщина, вид спереди (по мотивам картины Эжена Делакруа, «Алжирские женщины»), калька, акварель, 49,7 × 32,7 см. Без подписи и даты. Милан, частная коллекция

С первых месяцев после возвращения из Алжира до самой своей смерти Ле Корбюзье создал, кажется, несколько сотен рисунков на желтой кальке, накладывая ее поверх первоначальных набросков и обводя контуры фигур. Кроме того, он тщательно изучал знаменитую картину Делакруа «Алжирские женщины» и создал серию рисунков, повторяя контуры изображенных на ней женщин только без их «экзотических одежд» и «окружающего декора». Вскоре эти два проекта слились воедино; он изменил позы фигур Делакруа, постепенно придавая им большее сходство с фигурами на его собственных набросках. Он говорил, что хотел назвать окончательную композицию «Женщины Касбы», но так ее и не завершил. Он продолжал ее перерисовывать. Рисование и перерисовывание этих изображений стало навязчивой идеей всей его жизни, что свидетельствует о снедающем его беспокойстве. С очевидностью это проявилось в 1963 и 1964 годах, когда незадолго до смерти, Ле Корбюзье, раздосадованный заметным ветшанием желтой кальки, копирует часть этих рисунков на прозрачную кальку и – что симптоматично для человека, который всё сохранял, – сжигает оригиналы[166].

Но наибольшего напряжения, если не сказать истерики, процесс навязчивого перерисовывания достигает в 1938 году, когда Ле Корбюзье превращает свои штудии «Женщин Касбы» в стенную роспись в доме E.1027 на мысе Мартен, который спроектировала и построила в 1927–1928 годах Эйлин Грей для Жана Бадовичи. Ле Корбюзье называл этот мурал «Граффито на Кап-Мартен». Фон Моос пишет (цитируя новую собственницу дома, Мари-Луиз Шельберт): «Ле Корбюзье объяснял своим друзьям, что справа изображен „Баду“, слева – его подруга Эйлин Грей; он утверждал, что абрис головы с локоном, принадлежащей сидящей фигуре в центре, это „желанный, но нерожденный ребенок“». Эта поразительная сцена, осквернение архитектуры Грей и, возможно, даже покушение на ее сексуальную идентичность, очевидно, является «темой для психиатра»[167], как сам Ле Корбюзье говорит в книге «К архитектуре» (в пассаже, как ни странно, опущенном в английском переводе) о призраках, которыми люди населяют свои дома. Особенно, если учесть странное отношение Ле Корбюзье к паре Грей и Бадовичи и этому дому, проявившееся, в частности, в квазизахвате территории, когда после Второй мировой войны он выстроил для себя крохотную деревянную хижину на границе владения, прямо за домом Эйлин Грей. Он осуществлял захват и контролировал территорию путем наблюдения – его хижина не многим отличалась от наблюдательной площадки. Без разрешения Эйлин Грей, которая к тому времени уже съехала, Ле Корбюзье расписал стены дома (в общей сложности он создал восемь муралов), что подчеркивало насильственность этого захвата. Грей сочла это актом вандализма, а Питер Адам – «изнасилованием»[168]. Когда в 1948 году Ле Корбюзье опубликовал эти муралы в журнале L’Architecture d’aujourd’hui, дом Эйлин Грей был назван «виллой на мысе Мартен», а ее имя не было даже упомянуто. Впоследствии Ле Корбюзье будут приписывать авторство дома и даже некоторых предметов мебели в нем[169].

Ле Корбюзье, три женщины. Стенная роспись в доме E1027 (архитектор Эйлин Грей). Рокбрюн-Кап-Мартен, 1938 год

«Хижина» Ле Корбюзье. Рокбрюн-Кап-Мартен, 1952 год

Фетишизация алжирских женщин вполне согласуется у Ле Корбюзье с насилием над Эйлин Грей. Можно даже утверждать, что, изображая ребенка на мурале, он восстанавливает отсутствующий (материнский) фаллос, нехватка которого, по Фрейду, способствует формированию фетишизма. В этом смысле постоянно обновляемый рисунок – это сцена, где разыгрывается насильственная фетишистская подмена, для которой в качестве опоры, по мнению Ле Корбюзье, кажется, нужен дом, домашнее пространство. Насилие разворачивается на подступах к дому и проникает внутрь. И в Алжире, и на Кап-Мартен сцена начинается с проникновения в дом, со тщательно срежиссированного захвата дома. Но в конце дом вымарывают (стирают из алжирских зарисовок, уродуют на Кап-Мартен).

Интересно, что Ле Корбюзье сравнивает сам процесс рисования с «проникновением в чужой дом». Он пишет: «Работая рукой, рисуя, мы словно проникаем в чужой дом, исследуя, мы приходим к ценным итогам; мы изучаем»[170]. Рисование, как часто отмечалось, играет важную роль в процессе «присвоения» им внешнего мира. Ле Корбюзье неоднократно противопоставлял фотографии свой способ рисовать: «Когда путешествуют и изучают зримые объекты: архитектуру, живопись или скульптуру, то смотрят и зарисовывают для того, чтобы постичь видимые вещи, понять и запомнить их. Когда вещи проникли в ваше сознание в результате работы карандашом, они остаются в вас на всю жизнь, они написаны; они записаны. Фотоаппарат – орудие лени, так как вы доверяете механическому прибору миссию видеть и фиксировать за себя»[171]. Заявления, подобные приведенному выше (оно сопровождало рисунки, сделанные во время путешествия на Восток и опубликованные в поздней работе Ле Корбюзье «Мастерская терпеливого исследования»), принесли ему репутацию человека, страдающего фобией фотографирования, – репутацию настолько твердую, что обнаружение целой коллекции фотографий, сделанных им в том же путешествии, стало, по словам Грезлери, «полной неожиданностью». Не совсем понятно, правда, почему подобное мнение о нем в принципе могло сложиться, а тем более закрепиться, учитывая исключительно чуткое отношение к фотоматериалам, столь явственно проявленное им в публикациях собственных произведений.

И всё-таки, ощущал ли Ле Корбюзье какую-то особую связь между рисунком и фотографией? В конце концов, делая зарисовки алжирских женщин, он не только перерисовывал собственные наброски живых натурщиц, но и копировал открытки. Можно с уверенностью утверждать, что искусственно созданные образы алжирских женщин с популярных в то время французских открыток, влияли на натурный рисунок Ле Корбюзье, так же как повлияли на него туристические путеводители и открыточные виды экзотических городов (таких как Стамбул или Алжир), которые, как считает Зейнеп Челик, он воспроизводит, посещая эти города[172]. В этом смысле он не только «знал, что хочет увидеть», но и видел, как утверждает Челик, то, что хотел видеть, то, что уже видел (на картинках). Он «проникает» в эти картинки. Он вселяется в эти фотографии. Когда он копирует «Алжирских женщин» Делакруа, он тоже, скорее всего, копирует открытки и репродукции, а не картину в Лувре, считает фон Моос. Так в чем же тогда заключается особая роль фотографического изображения как такового в фетишистской сцене проекта «Женщины Касбы»?

Французская открытка с алжирскими женщинами: «Сцены и типы – Лежащие мавританки»

Фетиш всегда подразумевает «присутствие», пишет Виктор Бёрджин: «…и сколько раз мне приходилось слышать о том, что фотографиям не достает присутствия [здесь и сейчас], что ценность живописных произведений как раз и заключается в их присутствии!»[173] По всей видимости, именно это разделение между живописным и фотографическим изображением лежит в основе сложившегося мнения об отношении Ле Корбюзье к фотографии. Но несмотря на то, что некоторые уже упомянутые высказывания Ле Корбюзье могут подтолкнуть читателя к тому же выводу, нужно понимать, что эти комментарии не затрагивают процесс создания рисунка от руки, медитативное творчество «на основе» фотографии – репродукции картины, открытки, даже собственных фотографий архитектора. Фотография тоже часто и в разных смыслах трактуется как фетиш. Виктор Бёрджин пишет:

В фетишизме объект служит заменой пенису, которым ребенок наделяет женщину (ее «неполнота» угрожает его собственной целостности). Фетишизм таким образом осуществляет разделение знания и веры, характерное для репрезентации; его задача – сохранить единство субъекта. <…> Фотография для субъекта-наблюдателя играет роль фетишизируемого объекта. <…> Мы знаем, что видим двухмерную поверхность, но верим, что смотрим сквозь нее и видим трехмерное пространство; мы не можем делать и то и другое одновременно и колеблемся между знанием и верой[174].

Тогда, если Ле Корбюзье, рисуя, «проникает в чужой дом», не служит ли «дом» здесь заменой фотографии? Перерисовывая, он вторгается в фотографию, которая и является чужим домом, перерабатывая изображение, захватывает и реструктурирует пространство, город, сексуальную идентичность другого. Рисунок по фотографии – это орудие колонизации.

На самом деле, даже судя по ранним материалам, собранным Грезлери в книге «Ле Корбюзье. Путешествие на Восток», можно сделать вывод о том, что некоторые рисунки – например, рисунок собора в Эстергоме со стороны Дуная – были выполнены «по фотографиям»[175]. Практика перерисовывания образов, уже зафиксированных фотокамерой, встречается в творчестве Ле Корбюзье сплошь и рядом и напоминает его не менее загадочную привычку по многу раз перерисовывать эскизы своих проектов, даже если они уже давно были реализованы. Он перерисовывал не только свои собственные снимки, но фотографии, которые встречал в журналах, каталогах, в виде открыток. В архивах журнала L’Esprit Nouveau хранится множество схематических набросков на кальке, явно повторенных с фотографий. На этих снимках из журнала L’Illustré и перепечатанных в книге «Декоративное искусство сегодня», изображены самые неожиданные, и «ужасные» (horreurs), как сказал бы сам Ле Корбюзье, персонажи, например, «Кхай Динь, действующий император Аннама», и сюжеты, такие как «Король и королева на открытии английского парламента». Есть там и портрет президента Французской Республики Гастона Думерга[176].

Вид собора в Эстергоме. Фото: Шарль-Эдуар Жаннере, 1911 год

Шарль-Эдуар Жаннере, рисунок собора в Эстергоме, 1911 год

Президент Гастон Думерг. Фото из журнала L’Illustré

Ле Корбюзье, рисунок по фотографии Гастона Думерга

Император Кхай Динь. Фото из журнала L’Illustré

Ле Корбюзье, рисунок по фотографии императора Кхай Диня.

И хотя эти рисунки, очевидно, были сделаны для того, чтобы обозначить, на какой странице будет размещена соответствующая фотография, это не просто примитивные контуры. Они скорее напоминают пуристические работы Ле Корбюзье в том, как тщательно в них обыденные вещи сводятся к базовым формам. В этом смысле они, вероятно, свидетельствуют о его сопротивлении пассивному восприятию фотографии, потреблению образов, свойственному миру туризма и массовых медиа. Сталкиваясь с взрывным потоком информации в иллюстрированных газетах, промышленных каталогах и рекламных брошюрах – с их претензией на репрезентацию реальности посредством экстенсивной документации, путем добавления всё новых и новых «фактов», – Ле Корбюзье действует методом исключения. В условиях, продиктованных логикой массовых медиа, фотография сама по себе не несет никакого смысла, смысл возникает только в связи с другими фотографиями, с подписью к ней, с текстом, с версткой страницы. Ролан Барт так говорит об этом: «Любое изображение полисемично; под слоем его означающих залегает „плавающая цепочка“ означаемых; читатель может сконцентрироваться на одних означаемых и не обратить никакого внимания на другие. Полисемия заставляет задаться вопросом о смысле изображения. <…> Вот почему любое общество вырабатывает различные технические приемы, предназначенные для остановки плавающей цепочки означаемых, призванные помочь преодолеть ужас перед смысловой неопределенностью иконических знаков»[177]. Хотя фотография в том виде, в каком она бывает представлена в средствах массовой информации, чаще всего некритически воспринимается как факт, Барт далее поясняет, что «газетный фотоснимок» это всё-таки «нечто обработанное, отобранное, сверстанное, выстроенное»[178]. Ле Корбюзье с удовольствием перестраивает эти «выстроенные» образы, изымая, по крайней мере, некоторые из них из первоначального контекста, иллюстрированного журнала или почтового каталога, и перерисовывая их. Рисуя, он, как говорил сам, исследует и открывает то, что фотография скрывала. Рисуя, он вынужден совершать отбор, сокращать детали изображения, сводя их к нескольким линиям. Готовое изображение таким образом становится частью творческого процесса Ле Корбюзье, но получает его интерпретацию. Вот, что говорит об этом он сам:

Рисовать самому, следить за абрисом профиля, заполнять поверхности, узнавать объемы – это прежде всего смотреть, быть способным наблюдать, даже открывать. <…> В этот момент у вас проявляется способность изобретать. Процесс изобретательства приводит к созиданию; всё существо вовлечено в действие; это действие знаменует вершину. Другие остались пассивными; вы же, вы видели![179]

Рисунок – инструмент «терпеливого исследования». Это способ преодолеть патологическую закрытость объекта, вернуть и включить его в процесс – в процесс «без начала и конца». Для Ле Корбюзье процесс важнее результата. Этим объясняется и манера его письма, для которой характерно бесконечное комбинирование обрывочных мыслей, их использование в разных контекстах и переработка, как бы сопротивляющиеся их окончательному оформлению. Как однажды выразился Питер Эллисон, несмотря на «очевидные самоповторы, <…> он никогда не повторялся буквально»[180].

Рефлексия и восприятие

Во время своего первого путешествия в Италию и Вену в 1907–1908 годах Ле Корбюзье осознал разницу между архитектурой и ее фотографической репрезентацией. Размышления о репрезентации стали постоянной темой его писем. В Вене, куда направил Ле Корбюзье с товарищем, Леоном Перреном, Шарль л’Эплатенье, путешественники не могли найти дома, которые видели в архитектурных журналах. Ле Корбюзье писал л’Эплатенье и просил прислать адреса современных домов, опубликованных в Innen Architektur и Deutsche Kunst: «Illogisme, se faire indiquer de La Chaux-de-Fonds des adresses pour Vienna; tant pis c’est ainsi»[181]. Л’Эплатенье выслал им репродукции интерьеров Хоффмана вместе с фотографиями музыкальной комнаты, спроектированной одним из его собственных учеников для дома Матти-Доре в Ла Шо-де-Фон[182].

Ле Корбюзье был разочарован снимками музыкальной комнаты: «Они очень хорошо сделаны, но эффект плачевный. Да, нас с Перреном действительно расстроило то, как фотография передает прекрасные вещи, которые мы знаем». Они утешались тем, что их собственные снимки, сделанные несколькими месяцами раньше, осенью 1907 года, во Флоренции и Сиене, тоже оказались неудачными: «И мы утешали себя тем, что из всей красивой архитектуры, которую мы видели в Италии, ни одно здание не получилось на снимке: фотография всегда выглядит до обидного неестественно в глазах тех, кто видел оригинал». С «эффектными» (epatent) репродукциями интерьеров Хоффмана всё было с точностью до наоборот; поначалу они впечатляли, но при ближайшем рассмотрении первое впечатление рассеялось:

Взгляните, какое впечатление производят эти залы и столовые Хоффмана на фотографиях: какое единство, как это сдержанно, просто и красиво. Давайте всмотримся и проанализируем: что это за стулья? Это некрасиво, неудобно, скучно и по-детски. Эти стены? В гипсовой штукатурке, как на аркадах Падуи. Этот камин – бессмыслица. А этот комод, эти столы и прочее? Какое всё холодное, угрюмое и жесткое, и как, черт возьми, всё это построено?

Атектоничность «современной Вены» шокировала Ле Корбюзье, была ему отвратительна, как человеку, изучавшему местные традиционные ремесла. «Вся конструкция замаскирована и подделана [masqué et truqué]», – писал он л’Эплатенье. «Немецкое движение стремится к оригинальности сверх меры, не заботясь о конструкции, логике или красоте. Никакой точки опоры в природе». Он винил л’Эплатенье за то, что тот направил его по ложному пути («Вы отправили нас в Италию, чтобы мы развивали вкус, полюбили то, что [хорошо] построено, то, что логично, и хотите, чтобы мы всё это делали, потому что какие-то фотографии эффектно смотрятся в художественных журналах»), и предложил ему самому провести две недели в Вене, а не доверять журнальным картинкам. Сам же он решил покинуть Вену и поехать в Париж изучать конструкции: «c’est qu’il me faut, c’est ma technique»[183]. Неудивительно, что Вене он почти не рисовал.

Музыкальная комната в доме Мати-Дорелей в Ла-Шо-де-Фон. Интерьер учеников Шарля л’Эплатенье, 1908 год

Йозеф Хоффман, дом д-ра Фридриха В. Шпитцера, холл, 1902 год

Интересно, как эти письма перекликаются с критикой фотографии Лооса, который не верил в ее способность передавать архитектуру. В 1910 году в эссе «Архитектура» он писал: «Я очень горжусь тем, что созданные мной интерьеры на фотографиях кажутся совершенно неинтересными. <…> Честное слово, я отказываюсь от публикации в разных архитектурных журналах. Мое тщеславие не требует подобного удовлетворения»[184]. Это была его реакция на путаницу между архитектурой и ее изображением, столь характерную для перекормленных журналов югендштиля. Но Ле Корбюзье пошел еще дальше. В Париже, а точнее, благодаря опыту, приобретенному в L’Esprit Nouveau, он пришел к пониманию того, что пресса, печатные медиа – это не только средство распространения уже существующей культуры, но и вполне самостоятельная производственная среда. Его встреча с большими столичными городами привела к разрыву с секцией ремесел л’Эплатенье, где вещь идентифицируется с миром, а материал сохраняет след руки мастера. Эта преемственность между рукой и объектом лежит в основе классического представления об артефакте и отношениях между производителем и его продуктом. С появлением массового промышленного производства и воспроизводства эта преемственность прерывается, и отношения между производителем и его продуктом переворачиваются с ног на голову. Как отмечают Адорно и Хоркхаймер, в «обществе потребления» производство развивается исключительно согласно собственной внутренней логике его циклов, логике воспроизводства. Основным механизмом производства становится «культуриндустрия», двигателем которой являются массовые медиа – кино, радио, реклама и периодические издания[185]. Ле Корбюзье активно вовлекается в эту индустрию. И, может быть, только так и можно осуществить индустриализацию архитектуры.

Подделанные изображения

В шестом номере журнала L’Esprit Nouveau Ле Корбюзье публикует свою единственную постройку в Ла Шо-де-Фон и единственную признанную им вещь того периода. (Этот дом, построенный в 1916 году, не вошел в полное собрание его произведений.) В сопроводительной статье Озанфан под псевдонимом Жюльен Карон пишет о сложностях, связанных с фотографированием архитектуры: «Если фотография обманывает нас даже при передаче поверхности (картины), насколько же она искажает, когда пытается передать объем»[186]. Надо сказать, что опубликованные фотографии действительно «обманывают» – они «подделаны».

Ле Корбюзье отретушировал фотографии виллы Швоб, чтобы сделать их ближе к эстетике пуризма. На «фасаде со стороны двора» (façade sur la cour), например, он замаскировал перголу, от которой осталась только белая полоса на земле, и очистил пространство сада от зелени и других отвлекающих деталей (кустов, вьющихся растений и собачьей конуры), открыв вид на четко очерченную внешнюю стену дома. Он также видоизменил входную группу служебного входа со стороны сада, обрезав в одной плоскости с дверью выступающую прихожую с прямоугольными ступенями (разница видна при сравнении с опубликованными в той же статье первоначальными планами). Окно прихожей тоже превратилось в простой квадратный проем[187].

Шарль-Эдуар Жаннере, чеканка на крышке часов, ок. 1902 года

Реклама фирмы Omega во втором номере журнала L’Esprit Nouveau

Ле Корбюзье избавился от всего живописного и контекстуального в доме, сосредоточившись на формальных свойствах самого объекта. Но самой поразительной из всех поправок, внесенных в фотографии этого дома из L’Esprit Nouveau, является тот факт, что в этих снимках нет и намека на реальный участок, который, между прочим, имеет довольно крутой уклон. Избавившись от участка, он превращает архитектуру в объект относительно независимый от места. В архитектуре Ле Корбюзье 1920-х годов это соотнесение идеального объекта с идеальным участком присутствует постоянно. Например, он спроектировал для своих родителей небольшую виллу на берегу Женевского озера, еще не зная, где она будет построена[188]. А в Буэнос-Айресе предложил план пригородной застройки, состоящей из двадцати «реплик» виллы Савой[189].

Анализ «Полного собрания произведений Ле Корбюзье» показывает, что обработке подвергались и другие фотоматериалы. В опубликованных фотографиях виллы Савой, например, Ле Корбюзье замаскировал, покрасив в серый цвет, выбивающиеся из ряда других (возможно, влажные) колонны, которые видны на других снимках. Интересно также, что опубликованный разрез виллы Савой соответствует более ранней версии проекта, чем та, что была реализована[190]. Становится очевидно, что для Ле Корбюзье любой относящийся к процессу документ, лучше других отражающий концепцию дома, имеет преимущество перед точной репрезентацией реализованного архитектурного объекта. Ясно также, в чем заключается для него разница между реальным пространством и пространством страницы. Так как последнее – заведомое упрощение, некоторые элементы (влажные колонны, например), безобидные при эмпирическом прочтении здания, на фотографии отвлекают внимание.

Шарль-Эдуар Жаннере, Вилла Швоб в Ла-Шо-де-Фон, 1916 год. Публикация в шестом номере журнала L’Esprit Nouveau, 1921 год

Вилла Швоб в журнале L’Esprit Nouveau

Вилла Швоб, фрагмент перголы. Фотография, ок. 1920 года

Точно так же на плане виллы Штейн, опубликованном в «Полном собрании», он убрал две опоры по краям выступающей из столовой в гостиную апсиды[191]. Получившийся в результате план передает пространственное, эмпирическое прочтение дома. Отсутствие двух опор подчеркивает диагональную направленность виллы и еще больше дробит «центральную ось»[192].

Вилла Швоб в журнале L’Esprit Nouveau

Вилла Швоб. Фотография, ок. 1920 год

За пределами архитектурной практики Ле Корбюзье пользовался аналогичными методами для подкрепления своих теоретических тезисов. Так, например, он публикует в L’Esprit Nouveau, а позже и в книге «К архитектуре», фотографию Пизы из коллекции собственных снимков, сделанных во время первой поездки в Италию; но перед этим обводит черной тушью некоторые детали, чтобы подчеркнуть чистоту и четкость линий стилобата[193]. Листок с рисунками из рабочих материалов для книги «К архитектуре» содержит не менее примечательные инструкции с изменениями, которые нужно было внести в фотографии базилики Санта-Мария-ин-Козмедин в Риме[194]. Нужно было удалить декор с арок, убрать табернакли, кожаные подушки, колонны, окна и всё остальное, что могло бы помешать читателю разглядеть Грецию в «Византийском Риме». Ле Корбюзье пишет: «Греция через Византию [явила нам] чистое творчество духа. Архитектура есть ничто иное, как упорядоченность, великолепные призмы в лучах света»[195].

Копии Виллы Савой в сельской местности Аргентины. Проект Ле Корбюзье, представленный им на лекции в Буэнос-Айресе в октябре 1929 года и опубликованный в книге «Уточнения по поводу современного состояния архитектуры и градостроительства»

Рисунки интерьера базилики Санта-Мария-ин-Космедин в Риме с инструкциями по изменению исходных фотографий для публикации в книге «К архитектуре»

Фото базилики Санта Мария-ин-Космедин в книге «К архитектуре», 1923 год

Станислав фон Моос писал о том, что связь архитектурного произведения с конкретным участком и его материальное воплощение были для Ле Корбюзье вопросами второстепенными; что для него архитектура – вопрос концептуальный, решать который следует в царстве чистых идей, что реализованная архитектура смешивается с миром феноменов и неизбежно теряет чистоту[196]. Интересно, однако, что, когда тот же самый реализованный архитектурный объект попадает в двухмерное пространство печатной страницы, он возвращается в царство идей. Функция фотографии не в том, чтобы зеркально отражать архитектуру в том виде, в каком получилось ее построить. Строительство – важная часть процесса, но ни в коем случае не конечный продукт. Фотография и верстка строят свою архитектуру в пространстве страницы. Замысел, его реализация и воспроизведение – это отдельные, последовательные стадии традиционного творческого процесса. Но с эллиптическим подходом к этому процессу Ле Корбюзье их иерархия нарушается. Стадия замысла здания может совпадать со стадией его воспроизведения.

Непрерывное редактирование

При распределении задач между членами редколлегии L’Esprit Nouveau Ле Корбюзье возложил на себя ответственность за «администрирование и финансирование». Амеде Озанфан и Поль Дерме занимались более традиционной для журнального производства редакторской деятельностью. Но Ле Корбюзье предпочел окунуться в мир, лежащий за пределами узкого круга интеллектуалов, мир промышленности и финансов, в котором желал активно участвовать сам, будучи «производителем», а не «интерпретатором» (типичное занятие интеллектуалов) новой индустриальной реальности[197]. Так как финансирование журнала в основном осуществлялось за счет рекламы, Ле Корбюзье вступил в контакт с культурой массовых медиа.

В таком случае его богатая коллекция промышленных каталогов, брошюр из универмагов и вырезок из газет и журналов отчасти объясняется производственной необходимостью. Ле Корбюзье искал рекламодателей для L’Esprit Nouveau. И действительно, некоторые каталоги принадлежат фирмам, реклама которых в итоге появлялась на страницах журнала. Но Ле Корбюзье апроприировал этот материал в качестве источника иллюстраций для своих статей и книг[198].

В L’Esprit Nouveau фотография не преподносится как художественное произведение, а является средством документирования. Но в статьях самого Ле Корбюзье фотографии, взятые из рекламных материалов, сосуществуют с изображениями, извлеченными из книг по искусству, и фотографиями его собственных творений. На этих страницах мир массовой культуры вторгается в мир высокого искусства, потрясая его здание до самого основания. Сколько бы Ле Корбюзье ни говорил о превосходстве произведения искусства над повседневной вещью, в его собственном творчестве всегда присутствует «примесь» из материала низкой культуры[199].

На обложке рекламной брошюры, которую Ле Корбюзье подготовил к выходу книги «К архитектуре», он провозглашает: «Vient de paraître / [далее идет изображение обложки книги] / Ce livre est implacable / Il ne ressemble à aucun autre»[200]. Внутри он объяснил, в чем новизна его книги – дело в использовании изображений: «Эта книга подпитывает свое красноречие новыми средствами; великолепные иллюстрации, помещенные рядом с текстом, ведут свой параллельный и очень мощный рассказ»[201].

В своих книгах Ле Корбюзье редко использует фотографию для репрезентации чего бы то ни было. Наоборот, фотография становится участником неразрешимого конфликта изображения и текста и обретает смысл только в результате возникающего между ними напряжения. Многое в этом методе Ле Корбюзье позаимствовал у современной рекламы: например, понимание того, что при помощи комбинации изображений или изображения и текста можно вызывать ассоциативное представление. Похожий подход можно видеть и на фотографиях ранних вилл Ле Корбюзье, снятых им самим, на которых, как отмечает фон Моос, часто присутствует какой-нибудь автомобиль, разве что не его собственный Voisin: «В самом деле, на этих изображениях не всегда ясно, что именно, машина или дом, составляет контекст этой рекламы современного благополучия»[202]. В книгах Ле Корбюзье изображения не «иллюстрируют» письменный текст, они сами конструируют текст. В той же рекламной брошюре для книги «К архитектуре» он пишет: «Эта новая концепция книги <…> позволяет автору воздержаться от пустых фраз и бесполезных описаний; факты предстают перед глазами читателя благодаря силе образов».

Фотография турбины из каталога швейцарской компании Brown Boveri, ок. 1924 года

Разворот книги «Декоративное искусство сегодня», 1925 год

На самом деле при подготовке своих книг Ле Корбюзье постоянно занимался редактированием готовых изображений. Об этом свидетельствуют рабочие материалы книг «К архитектуре» и «Декоративное искусство сегодня»[203]. Там есть серия схематичных набросков, сгруппированных на листе бумаги в виде виньеток, каждая из которых соответствует изображению, которое будет опубликовано в книге. Какие-то образы Ле Корбюзье брал из памяти («carte postale, ou est la carte postale?»[204] – гласит подпись под одной из виньеток); другие – из каталогов различной техники, греческих фотоальбомов Фредерика Буассона и т. д. И он почти всегда видоизменял эти фотографии. Ле Корбюзье не только изымал их из первоначального контекста, но и красил, убирал детали, менял рамку кадра; вот они – образы, обработанные, отобранные, сверстанные, выстроенные.

Рекламная брошюра книги «К архитектуре», 1923(?) год

Ле Корбюзье и Пьер Жаннере, Вилла Штейн-Де Монзи в Гарше, 1927 год

Разворот книги «К архитектуре» (1923) с репродукциями фотографий Фредерика Буассона, взятых из книги Максима Коллиньона «Парфенон» и отредактированных

Постраничные эскизы книги «К архитектуре»

Эскизы макета книги «Декоративное искусство сегодня» на фирменном бланке L’Esprit Nouveau

Хотя с фотографией доступным становится всё – «весна, знаменитости и зарубежные страны» (по выражению Беньямина), ее суть – не накопление, а отбор. Что попадет в рамку кадра – вот вопрос фотографии. Фотографии Греции Буассона, которые Ле Корбюзье опубликовал в книге «К архитектуре», в основном были позаимствованы из книг Максима Коллиньона «Парфенон» и «Акрополь»[205]. Некоторые из них были перекадрированы и приобрели сходство с его собственными рисунками из «Путешествия на Восток». Они такие же «неполные». В них возникает напряжение, которое притягивает взгляд к недостающему элементу. Вот, что писал об этих рисунках Стэнфорд Андерсон:

Точки зрения, с которой мы могли бы воспринимать здание объективно, не существует. Даже если бы такая точка существовала, эти рисунки говорят нам о том, что тогда мы упустили бы что-то другое – сам опыт и знание, которое приходит только с опытом. <…> Ле Корбюзье на концептуальном уровне исследует связь между нашим опытом и знанием. <…> Разговор о важности опыта звучит убедительнее в присутствии произведения [Парфенона], для которого у нас есть внушенные нам способы апроприации. <…> Ле Корбюзье не повторял и не вносил уточнения в прошлые исследования, <…> он сделал несколько зарисовок, которые живо передают опыт последовательного восхождения на Акрополь[206].

Фотографии Буассона демонстрируют этот внушенный нам способ эстетизированной апроприации Парфенона. Огромные иллюстрации книги заставляют читателя, переворачивая страницу, мысленно делать шаг назад, потому что каждое изображение в ней подается как объект, требующий созерцательного погружения, подается как «произведение искусства». Ле Корбюзье порывает с первоисточником, когда выносит эти изображения из храма высокого искусства, уменьшает их размер и ставит в один ряд с картинками из повседневной жизни, взятыми из газет и промышленных каталогов (и подвергнутыми аналогичной обработке). Массовые медиа всё делают единообразным и равноценным. Ле Корбюзье не претендует на соблюдение иерархии и не делит материал на жанры и виды. Он предъявляет нам коллизию фрагментов, соответствующих опыту бытования культуры в пространстве медиа. И так его творчество становится исключительно важным комментарием к состоянию культуры в наше время.

Это переосмысление культуры путем систематической реапроприации фотографии трансформирует фундаментальное ощущение пространства в произведениях Ле Корбюзье. Процесс этот особенно очевиден в его рассуждениях об окне. В конце концов, окно, как и фотография, это, в первую очередь, рамка. Рамка горизонтального окна Ле Корбюзье, как и его фотографии Парфенона, не оправдывает ожиданий классического наблюдателя, именно потому что вырезает что-то из поля зрения.

Окно с видом

Никого так не расстроило горизонтальное окно Ле Корбюзье, как его учителя, Огюста Перре. После полемики на страницах Paris Journal в 1923 году их спор о fenêtre en longueur[207] продолжился и растянулся на многие годы; подробный анализ этих ожесточенных дебатов провел Бруно Райхлин[208].

Лист эскизов Ле Корбюзье с заголовком «Ronéo», обнаруженный в архивах журнала L’Esprit Nouveau, судя по всему, появился в процессе подготовки рекламной брошюры для одноименной компании[209]. Но представлен на этих рисунках тот самый спор Ле Корбюзье и Перре. Перре утверждал, что вертикальное окно, porte-fenêtre, воспроизводит «впечатление от полного пространства», потому что позволяет видеть и улицу, и сад, и небо, и тем самым создает ощущение глубины перспективы. Горизонтальное (ленточное) окно, fenêtre en longueur, напротив, сужает «область восприятия и не позволяет правильно оценивать ландшафт». Причем, как доказывал Перре, оно вырезает из поля зрения самое интересное – полоску неба и передний план, который как раз и поддерживает иллюзию глубины перспективы. Ландшафт присутствует, но, как выразился Бруно Райхлин, напоминает плоскостную проекцию, «прилипшую к окну»[210].

Ле Корбюзье, лист эскизов с заголовком Ronéo, иллюстрирующий полемику Ле Корбюзье и Огюста Перре по поводу ленточного окна

В этом споре Перре с исключительной ясностью демонстрирует власть традиционного взгляда на репрезентацию в рамках реалистической эпистемологии, когда под репрезентацией подразумевается субъективное воспроизведение объективной реальности. Именно ее, объективную реальность, имеет в виду Перре, говоря о «полном пространстве». Идея горизонтального окна Ле Корбюзье, как и многие другие аспекты его творчества, бросают вызов этой концепции репрезентации. Если классические живописцы старались идентифицировать изображения с теми, кто им позировал, то пуристы, картины которых наполнены формами и изображениями узнаваемых вещей – бутылок, бокалов, книг, курительных трубок и прочего, – уклоняются от такой идентификации, что подтверждают Озанфан и Жаннере. В книге «Современная живопись» они называют стандартные предметы, которые изображают на своих полотнах, объектами «абсолютной банальности», преимущество которых заключается в их «абсолютной прочитываемости и узнаваемости без усилий»[211]. Предметы на холсте в таком случае, как слова в предложении: они отсылают к узнаваемым вещам, но сами объекты этого мира, которые репрезентируются, не так важны, как соединение дифференциальных модулей на полотне картины, значимость каждого из которых определяется его местом в ансамбле, или, по Соссюру, определяется «не положительно – их содержанием, но отрицательно – их отношениями к прочим членам системы»[212].

Розалинд Краусс находит в картинах и рисунках Ле Корбюзье три аспекта «картинной фронтальности»:

Во-первых, каждый объект фиксируется как чистая протяженность, как плоская [четко очерченная] форма, которая ничем не нарушает фронтальности полотна, даже не пытаясь повернуться одной из своих граней в глубину. Во-вторых, констелляция притиснутых друг к другу объектов имеет общий подчеркнуто непрерывный контур, который пуристы называли mariage de contours. В-третьих, цвет и текстура вводятся таким образом, что поверхностность этих «вторичных свойств» становится очевидной, – так что даль и глубина на картине больше не отвечает за передачу пространства, отделяющего один объект от другого в реальном мире. Расстояние здесь преображается в цезуру между явлением объекта и самим объектом[213].

Наблюдение ландшафта из окна предполагает удаленность. А «окно», любое окно, «нарушает связь между пребыванием в ландшафте и наблюдением ландшафта. Ландшафт становится чистой видимостью, и мы полагаемся на собственную память, чтобы узнать в ней свой реальный опыт»[214]. Горизонтальное окно Ле Корбюзье как раз и демонстрирует это состояние, эту «цезуру».

Сопоставление porte-fenêtre и fenêtre en longueur, рисунок Ле Корбюзье.

Амеде Озанфан, рисунок, 1925 год

Как показал Райхлин, окно Перре соответствует традиционному для западного искусства пространству перспективного изображения. Я же утверждаю, что окно Ле Корбюзье соответствует пространству фотографии. Не случайно, продолжая полемизировать с Перре на страницах книги «Уточнения по поводу современного состояния архитектуры и градостроительства», Ле Корбюзье «научно» доказывает, что горизонтальное окно дает лучшее освещение, опираясь на фотографическую таблицу с показателями длительности выдержки[215]. Хотя фотография и кино, базирующиеся на перспективе с одной точки, часто рассматриваются как «прозрачные» медиа, наследующие классической системе репрезентации, между фотографией и перспективой существует эпистемологический разрыв. Точка зрения в фотографии – это объектив камеры, механический глаз. Живописная условность перспективы концентрирует всё в глазу смотрящего и называет эту видимость «реальностью». Камера, в особенности кинокамера, подразумевает отсутствие центра.

Если воспользоваться противопоставлением художника и кинооператора Вальтера Беньямина, то, судя по его архитектуре, Ле Корбюзье ставит себя по ту сторону камеры[216]. Я здесь не повторяю сделанный выше вывод о том, что Ле Корбюзье не «интерпретатор», а «производитель» индустриальной реальности, я прошу понимать меня буквально и предлагаю обратить внимание на то, как целенаправленно Ле Корбюзье рассеивает взгляд в своих виллах 1920-х годов, используя эффект архитектурного променада, который вместе с горизонтальным окном, обрезающим внешнее пространство, можно считать архитектурным коррелятом пространства кинокамеры.

Можем ли мы на этом основании говорить, что архитектура Перре принадлежит гуманистической традиции, а творчество Ле Корбюзье – модернистской? Надо заметить, что в рисунке под заголовком «Ronéo» есть нечто парадоксальное. Этим рисунком Ле Корбюзье стремится проиллюстрировать превосходство горизонтального окна, но то, как живо и подробно он изображает porte-fenêtre, «французское окно», которое отстаивает Перре, в отличие от схематично показанного горизонтального окна, говорит о том, что первое вызывает у него больший эмоциональный отклик[217]. Это видно даже по тому, как он изображает фигуру человека рядом с каждым из этих окон. У porte-fenêtre тщательно прорисованный человек стоит прямо по центру и широким движением обеих рук распахивает окно, как бы иллюстрируя слова Перре из воображаемого диалога, опубликованного Ле Корбюзье в «Альманахе современной архитектуры»: «Окно – это сам человек. <…> Porte-fenêtre придает человеку обрамление, оно гармонирует с его силуэтом. <…> Вертикаль – это линия прямостоящего человека, это линия самой жизни». Тогда как миниатюрный человечек, нарисованный у горизонтального окна, стоит сбоку от него; это окно открывается сдвижным способом. Ле Корбюзье писал в «Альманахе…»: «fenêtre, elément type – elément mécanique type: nous avons serre de près le module anthropocentrique»[218].

Каждая из концепций окна отвечает определенному пониманию отношения между внутренним и внешним, между приватным и публичным пространством. В творчестве Ле Корбюзье это отношение представлено контрастом между бесконечным пространством и опытом тела, которое в индустриальную эпоху сделалось суррогатом машины. В своей книге «Декоративное искусство сегодня» он пишет: «Декоративное искусство – это окружающая нас механическая система, которая является <…> продолжением наших органов; ее элементы – это фактически искусственные конечности. <…> Декоративное искусство становится ортопедическим, становится деятельностью, которая взывает к воображению, изобретательности, мастерству, но остается ремеслом, аналогичным ремеслу портного: его заказчик – человек всем нам знакомый и точно определенный»[219]. А в одной из сносок в той же книге он говорит, что, с тех пор как в употребление вошла пишущая машинка, антропоцентризм вылился в стандартизацию: «Стандартизация оказала значительное влияние на мебель учреждением модуля – модуля коммерческого формата. <…> Была создана международная конвенция по [стандартизации писчей бумаги, журналов, книг, газет, холстов, фотопластинок]»[220]. Ле Корбюзье ставит в этот ряд и окно и относится к нему не как к обрамлению тела, а как к механическому заменителю тела.

Ле Корбюзье и Пьер Жаннере, Вилла Кук, 1926 год

Это видно и по эволюции ленточного окна (fenêtre en longueur). Окно, идущее вдоль фасада виллы родителей Ле Корбюзье в Корсо на Женевском озере – дома, который положил начало знаменитому спору Перре и Ле Корбюзье, – не открывается сдвижным способом. Оно составлено из четырех элементов, каждый из которых разделен на три секции. Центральная прямоугольная секция открывается поворотом; две квадратные неподвижны. Здесь обитателю дома для того, чтобы открыть окно, еще приходится идти в центр помещения, а значит, он всё-таки оказывается в рамке. На рисунке «Ronéo» ленточное окно тоже поделено на три секции, но здесь в центре такой же квадрат как и остальные, и он не открывается. Это окно раздвижное; когда оно открывается, одна стеклянная поверхность наползает на другую. Теперь, чтобы открыть окно, человек должен стоять сбоку от окна, а не по центру. Здесь вытеснение субъекта аппаратурой заходит дальше, чем на вилле в Корсо.

Маленькая вилла в Корсо, построенная для родителей. Интерьер с видом на Женевское озеро. Рисунок Ле Корбюзье

Вилла Кук, вид ленточного окна в отражении зеркала буфета

То, насколько важно для Ле Корбюзье делить окно на три секции, хорошо видно по его зарисовкам родительской виллы: вид в раме каждой секции кажется относительно независимым от вида в соседней. В то же время сборки занавесок у боковых опор, также акцентированные на рисунках Ле Корбюзье, подчеркивают четырехчастность окна. Панорама, «прилипшая» к оконному стеклу, накладывается на ритмическую сетку и напоминает ряд расположенных одна за другой фотографий, а может быть, и кадров киноленты.

Представим, что по озеру плывет лодка. Если бы мы смотрели из «французского окна» (porte-fenêtre) идеальный момент выглядел бы так: лодка появляется в центре проема в точности на уровне наших глаз – как в классической живописи. Затем она выйдет из поля зрения. Но из ленточного окна (fenêtre en longueur) будет вестись непрерывная съемка этой лодки, и каждый момент будет скадрирован по-своему.

Ленточное окно Ле Корбюзье возвращает нас к Дзиге Вертову, к неуловимому, нематериализуемому образу, к последовательности сцен без режиссуры, сменяющихся не направленно, а возвратно-поступательно, по воле механизма, или следуя за движением человеческой фигуры.

Паблисити

Готовые изображения

В каждый отдельный момент, непосредственно или посредством газет и журналов, нам демонстрируют предметы, потрясающие своей новизной. Все эти предметы современной жизни формируют в долгосрочной перспективе современное состояние ума.

Ле Корбюзье. К архитектуре

Как свидетельствуют архивы L’Esprit Nouveau в Фонде Ле Корбюзье, за годы издания журнала, с 1920 по 1925 год[221], Ле Корбюзье собрал множество промышленных каталогов и рекламных проспектов, обильно иллюстрированных фотоснимками продукции разных производителей. Здесь представлены не только автомобили марок Voisin, Peugeot, Citroёn и Delage, аэропланы Farman и летающие плавучие дома Caproni, чемоданы и сундуки от Innovation, конторская мебель и картотечные шкафы от Ronéo, сумочки, спортивные сумки и портсигары фирмы Hermès и часы Omega, но также (что, возможно, более удивительно) турбины компании Brown Bovery, центробежные вентиляторы высокого давления Rateau, промышленное оборудование предприятий Clermon-Ferrand и Slingsby. Ле Корбюзье регулярно обращался к компаниям с просьбой выслать те или иные материалы, нередко переступая при этом через собственные принципы. Каталоги не только обеспечивали ему рекламные контракты (журнал в конечном счете рекламировал продукцию большей части этих компаний), но также влияли на его произведения.

Наряду с промышленными каталогами Ле Корбюзье собирал каталоги товаров универсальных магазинов (Primtemps, Au Bon Marché, La Samaritaine), газетные и журнальные вырезки из The Autocar, Science et la vie, Review of beton armé, L’Illustré. Практически он собирал, кажется, всё, что привлекало его внимание – от почтовых открыток до обложки школьной тетради с рисунками основных геометрических фигур[222]. Этот материал, «образы повседневности», служили источниками многих иллюстраций в L’Esprit Nouveau и пяти книгах, родившихся в результате опыта издания журнала: «К архитектуре», «Градостроительство», «Декоративное искусство сегодня», «Современная живопись» и «Альманах современной архитектуры»[223]. Чаще всего из «подручного материала» подбирали иллюстрации для «Декоративного искусства сегодня». Фотографии из каталогов универмагов, рекламы производителей и L’Illustré перемежаются здесь с изображениями, заимствованными из книг по истории искусства и естественной истории. Целая полоса зарезервирована под снимок промышленного светильника, который производитель, очевидно, обещал, но так и не предоставил; на его месте можно прочесть историю этой неудачной попытки: on ne se comprend pas[224].

Лицевая обложка 1-го выпуска журнала L’Esprit Nouveau, 1920 год

Обложка 4-го выпуска журнала L’Esprit Nouveau, 1921 год. Сменился подзаголовок. Поль Дерме больше не редактор

«Время ваших работников – это ваши деньги». Обложка каталога фирмы Slingsby. Архив L’Esprit Nouveau

Реклама фирмы Delage в L’Esprit Nouveau: подготовлена, но не опубликована. Пробный оттиск

Рекламная брошюра фирмы Caproni. Архив L’Esprit Nouveau

Полоса из каталога Slingsby

Новаторство Ле Корбюзье в оформлении L’Esprit Nouveau выражается главным образом в том, как он сочетает изображение и текст. В отличии от «репрезентативного» использования изображений в обычных книгах, где иллюстрация подчинена тексту и соответствует ему, приемы Ле Корбюзье следует рассматривать в контексте неразрешимого конфликта этих двух элементов. В этом нетрадиционном замысле исполнения книги можно усмотреть влияние техники рекламы. Как и в рекламе, сильнейший эффект достигается здесь благодаря воздействию визуального материала.

Когда в книге «К архитектуре» перед шмуцтитулом главы «Архитектура или революция» в качестве концовки предыдущей рубрики помещен снимок центробежного вентилятора низкого давления компании Rateau, а на самом шмуцтитуле – снимок турбины Центральной тепловой электростанции в Женвилье, столкновение заголовка и изображения словно поясняет: отнюдь не сами социальные условия в целом, что было бы ожидаемо, всего больше занимают Ле Корбюзье, но положение архитектора в индустриальном обществе. Вентилятор Rateau в буквальном смысле изображает промышленный переворот. В тексте главы мы читаем, что «современное общество не жалует интеллектуалов, зато по-прежнему терпимо относится к старым порядкам вроде собственности, что создает серьезный барьер на пути к преображению города или дома». Ле Корбюзье выступает здесь за общественную собственность и необходимость решать жилищную проблему посредством массового производства, непосредственно критикуя то, что ставит «переворот» в положении архитектора в индустриальном обществе под угрозу[225].

Изображения из рекламных материалов встречаются на страницах L’Esprit Nouveau существенно чаще, чем из собственно архитектурных источников – так, например, широко известен случай заимствования Ле Корбюзье фотоснимков американских зернохранилищ из статьи Гропиуса в ежегоднике Веркбунда[226] (Werkbund Jahrbuch) за 1913 год. В то время как это заимствование у Гропиуса (и последующее кочевание изображения по изданиям авангардистов – журналам De Stijl, MA, Buch neuer Künstler и т. д.)[227] само по себе можно рассматривать как «медиафеномен» (еще Рейнер Бэнем отмечал, что зернохранилища, о которых шла речь, никто из архитекторов собственными глазами не видел[228]), появление такого нестандартного рекламного материала на страницах L’Esprit Nouveau отражает перемену в привычном восприятии этого журнала: от внутреннего обмена мнениями между течениями авангардного искусства (как бы заключенными в своем собственном «заколдованном кругу», не соприкасающемся с низкой культурой) он переходит к диалогу с нарождающейся новой реальностью, а именно – с культурой рекламы и массмедиа.

Электрическая турбина компании Brown Boveri. Архив L’Esprit Nouveau

Полоса из 25-го выпуска журнала L’Esprit Nouveau. Здесь предполагалось поместить фотографию промышленного светильника

Фотография светильника фирмы Sautter-Harlé. Изображение поступило в редакцию слишком поздно

Полоса из почтового каталога парижского универмага Au Bon Marché. Архив L’Esprit Nouveau

Современные средства массовой информации – это военные технологии. Они возникли в результате технической революции в период после Первой мировой войны: почти так же, как средства передвижения – автомобили и аэропланы – были порождены довоенной технической революцией[229]. Средства массовой информации развивались как часть технологии и инструментария ведения войны. Именно коммуникации, преодолевшие расстояние между полем битвы и географическими пунктами – получателями новостей, между боевыми действиями и пунктами принятия решений, сделали возможным участие в Первой мировой войне такого огромного числа столь далеких друг от друга стран. Считается, что Марнское сражение было выиграно посредством coups de telephone[230]. В классических работах, посвященных Первой мировой войне, разъясняется существенная роль пропаганды, развернутой среди воюющих наций, в особенности – через газеты. После войны эта технология была постепенно окультурена. Вслед за тем, как регулярные авиарейсы связали в начале 1920-х самые отдаленные уголки Европы, радио и телекоммуникации вошли в обиход.

Разворот из книги «К архитектуре», 1923 год. Фотографии вентилятора и турбины позаимствованы из промышленных каталогов

Полоса из рекламной брошюры Société Rateau. Именно это изображение вентилятора Ле Корбюзье использовал в книге «К архитектуре». Архив L’Esprit Nouveau

В сравнении с тем, как часто архитектуру Ле Корбюзье рассматривали в связи с культурой «века машин»[231], связь ее с новыми средствами коммуникации, с культурой века потребления не удостоилась большого внимания. Парадоксально, но сама идея «века машин», для своего времени символическая, во многом была порождением рекламной индустрии[232]. Для того чтобы установить роль архитектуры в тот период, требуется исследовать ее связи с механизмами этой индустрии.

Оглядываясь назад, можно сказать, что концепция «века машин» послужила критикам для поддержания мифа о «Современном движении» как об автономной художественной практике, в которой художнику (архитектору) отводится место интерпретатора новой индустриальной реальности. В поддержании этого мифа заинтересованы те из критиков, кто под вывесками вроде «века машин» объединяют различные подходы к этой индустриальной реальности – к примеру, футуристов, дадаистов и Ле Корбюзье. Однако различия между ними более очевидны, чем сходства.

Обложка еженедельника L’Illustration от 15 февраля 1919 год

Обложка рекламной брошюры радиоприемника Radiola. Архив L’Esprit Nouveau

Так, когда Ле Корбюзье выбирает изображения аэропланов из каталогов Farman, Voisin, Bleriot и пр. в качестве иллюстраций для статьи «Глаза, которые не видят» в L’Esprit Nouvea (позже статья вошла отдельной главой в книжку «К архитектуре»), важно учитывать, что речь здесь не об аэропланах, а о серийных домах. Интерес Ле Корбюзье привлекает подключение архитектуры к современным условиям производства. (Футуристы, в свою очередь, используя те же изображения, оставались равнодушны к процессу индустриализации.) В действительности интерес Ле Корбюзье был более чем просто философским. Он на самом деле вел переговоры с ведущими промышленниками вроде Габриэля Вуазена. В конце войны в стремлении сохранить загрузку авиазавода компания Вуазена пыталась выйти на строительный рынок[233]. Вуазен изготовил два образца дома, изображения которых были опубликованы в L’Esprit Nouveau в статье «Дома́ „Вуазен“». Ее авторы, Ле Корбюзье и Озанфан, утверждали:

Невозможно ждать результата медленного взаимодействия последовательных усилий экскаватора, каменщика, плотника, столяра, плиточника, водопроводчика <…> дом должен расти как единое целое, должен изготавливаться на фабрике машинами, собираться, как Форд собирает автомобили – на движущихся лентах конвейеров. <…> Авиация добивается чудес серийного производства. <…> Именно на авиационных заводах солдаты-архитекторы намерены строить дома; они намерены строить этот дом, как воздушное судно, основываясь на тех же самых структурных методах, с использованием тех же облегченных каркасов, металлических скоб, трубчатых опор[234].

Интерес Ле Корбюзье к современным условиям производства – это неизбежно интерес к механизмам, поддерживающим производство: рекламе, средствам массовой информации и паблисити. Изображения аэропланов, которые он опубликовал, в значительной мере уже были частью народного воображения. Иллюстрированные газеты, например, от фетишистской демонстрации военных аэропланов переходили к образам новых пассажирских летательных средств, так что примерно в 1919 году изображения и тех, и других появляются рядом. Ле Корбюзье использовал современную технику паблисити: с одной стороны, посредством выразительного изображения он захватывает визуальное внимание читателя, чтобы направить его к идее, которую продвигает – к серийному производству домов. С другой стороны, в изображениях, которые он выбирает, подспудно заключено приручение военной технологии.

«Типовые дома». Из книги «К архитектуре», 1923 год

Эскиз полосы, на которой предполагалось воспроизвести изображение аэроплана из каталога фирмы Farman

Полоса с комментариями из рекламной брошюры фирмы Farman. Отмеченное изображение будет опубликовано в 9-м выпуске L’Esprit Nouveau в статье «Глаза, которые не видят… Самолеты», впоследствии вошедшей в качестве отдельной главы в книгу «К архитектуре»

В этом смысле Ле Корбюзье не только обладал «интуитивным пониманием медиа и определенным чувством нового», как пишет Мари-Одиль Брио в одном из немногих существующих исследований о Ле Корбюзье и массмедиа[235]. Культуру пуризма, посредством которой, на мой взгляд, Ле Корбюзье и Озанфан рассчитывали выработать на страницах L’Esprit Nouveau теорию культуры в индустриализированной повседневной жизни, можно рассматривать как «отражение» (в прямом, «зеркальном», и переносном, «интеллектуальном», смысле слова) культуры новых средств коммуникации, мира рекламы и массмедиа.

Изображение из каталога Farman на шмуцтитуле книги «К архитектуре»

Крыло аэроплана Farman глазами пассажира. Журнал L’Illustration, февраль 1919 года

Дома фирмы Voisin. Статья Ле Корбюзье – Сонье во 2-м выпуске L’Esprit Nouveau, 1920 год

К первому, буквальному, значению слова относится использование Ле Корбюзье культуры массмедиа – повседневных образов из прессы, паблисити производителей, каталогов товаров и рекламных объявлений – в качестве реди-мейдов, которые подлежали интеграции в его редакционной работе. Эскизы и наброски архитектора на страницах каталогов указывают на то, что он не просто пассивно заимствовал изображения; они свидетельствуют о формальном поиске, в конечном счете подчиненном его работе над дизайном издания. А кроме того, здесь на сцену выходит второе, переносное, значение слова «отражение». В само́м факте существования печатных средств массовой информации Ле Корбюзье разглядел важный сдвиг, произошедший у современного человека в отношении функции культуры и восприятия окружающего мира. В «Декоративном искусстве сегодня» он пишет: «Поразительное развитие книг, печати и классификация всей новейшей археологической эпохи переполнило наши умы и ошеломило нас. Мы в совершенно новой ситуации. Нам известно всё»[236].

Дома фирмы Voisin

Макет рекламы сумок Hermès в 24-м выпуске L’Esprit Nouveau, 1924 год

Амуниция французского солдата в военное время. Журнал L’Illustration, февраль 1919 год

Новые условия, когда известно «всё про всё», отражают ключевую трансформацию традиционной культуры. Парадоксально, но классическое, гуманистическое накопление знаний становится проблематичным[237]. Позицию Ле Корбюзье перед лицом этой трансформации можно начать рассматривать с одного ее аспекта – представления архитектора о статусе произведения искусства в индустриальном обществе.

Появление массмедиа, по мнению Ле Корбюзье, радикально изменило роль искусства в обществе. В «Декоративном искусстве сегодня» он пишет: «В настоящее время широкое распространение через книги, школы, газеты и кинематограф получила словесная форма наших переживаний, прежде веками находивших свое выражение в искусстве»[238]. В предисловии к «Современной живописи» Ле Корбюзье и Озанфан размышляют: «Фотография и кинематограф оставили в прошлом подражательное искусство. Пресса и книга гораздо эффективнее, чем искусство, справляются с религиозными, нравственными и политическими задачами. Какова же участь искусства сегодня?»[239]

Непростой статус объекта

Возникает вопрос: в какой мере использование Ле Корбюзье рекламных изображений как приема реди-мейд соответствовало практикам дадаизма? Вопрос заключает в себе концептуальную проблему, которая приобрела особую важность в недавней критической дискуссии о различиях модернизма и авангарда в контексте первой половины этого столетия[240].

Пикабия, к примеру, для своей серии «объектов-портретов» подбирает изображения машин в каталогах товаров и рекламных объявлениях, перерисовывает их и снабжает подписями. Все они – «А вот и Авилан» (портрет Поля Авилана в виде переносной электрической лампы); «Вот, вот он, Штиглиц» (Альфред Штиглиц в виде складной камеры); «Портрет девушки-американки в обнаженном виде» (девушка-американка в виде свечи зажигания), и проч. – воспроизведены в журнале Штиглица 291[241]. В отличие от Пикабии, Ле Корбюзье не остается заложником репрезентативной парадигмы трагической мизансцены. Ле Корбюзье сопоставляет изображения на странице: значение остается в пустоте, в безмолвии белого пространства между изображением и текстом. Пробельный материал используется не в репрезентативной манере, а как «разделитель».

Более продуктивным может оказаться сравнение Ле Корбюзье с Марселем Дюшаном. Взять, к примеру, изображение биде фабрики Maison Pirsoul, которое Ле Корбюзье публикует в L’Esprit Nouveau на спуске статьи «Иные предметы: музеи», и «Фонтан Р. Матта» 1917 года. (Между прочим, Дж. Л. Мотт был в то время известным производителем изделий из железа. Кроме сантехнических приборов, завод Мотта изготавливал настоящие фонтаны – изящные объекты с мифологической скульптурой, на самом деле весьма «художественные». Это позволяет предположить, что в названии «Фонтан Р. Матта», помимо всего прочего, содержался намек и на имя этого фабриканта, и на его продукцию, которая должна была быть знакома Дюшану по рекламным объявлениям[242].)

Если репрезентацию считать прозрачной средой, то и биде Maison Pirsoul, и «Фонтан Р. Матта» – просто сантехнические приборы. И оба предназначались (с учетом сексуальных аллюзий, столь дорогих дадаистам) для атаки на институт искусства. Менее очевиден тот факт, что оба они существуют лишь как репрезентации. Истоки первого восходят к публикации на страницах L’Esprit Nouveau; иного «оригинала» здесь нет. Второй предполагалось выставить на Салоне независимых художников в Нью-Йорке, чего так и не произошло, поскольку идея была отвергнута. Всё, что осталось, – фотография. Тем не менее именно этот снимок, наряду с критикой современницы Беатрис Вуд в нью-йоркском журнале дадаистов The Blind Man обеспечило этому предмету место в истории. Подлинный предмет, настоящий писсуар, был утрачен. Таким образом, оба эти «объекта» существуют лишь в «репродукции». Иной аспект проблемы отсутствия оригинала имеет отношение к самим объектам, представленным в том или ином воспроизведении. Произведение Дюшана – предмет серийного производства, который перевернули, подписали и отправили на выставку. «Сырье» у Ле Корбюзье – рекламное изображение, взятое явно из каталога промышленных образцов и размещенное на страницах художественного журнала.

Всё это – внешние сходства двух документов. Различия кроются между тем в значении каждого из этих жестов и в контексте, в который документ помещен. Контекст «Фонтана Р. Матта» – это выставочное пространство. Неважно, что в действительности «Фонтан» никогда там не выставлялся. Именно в этой среде его следует воспринимать; вне этой интерпретации он не существует. Петер Бюргер в «Теории авангарда» пишет, что исходное значение жеста Дюшана заключается в противопоставлении предмета серийного производства, с одной стороны, авторства и экспозиции на художественной выставке – с другой. Подписывая продукт серийного производства, Дюшан отрицает категорию индивидуального творчества и разоблачает арт-рынок, на котором подпись значит больше, чем качество произведения. Этот авангардистский жест, по определению Бюргера, – атака на искусство как институт[243].

Реклама переносной электрической лампы фирмы Wallace

Франсис Пикабиа. А вот и Авилан: поэзия похожа на него (15, 1915)

Полоса из 20-го выпуска L’Esprit Nouveau, 1924 год

«Дело Ричарда Матта». Из журнала The Blind Man (2, 1917)

В какой степени мы можем рассматривать биде Ле Корбюзье как авангардистский жест? Контекст биде – это L’Esprit Nouveau. Изображение предваряет статью «Иные предметы: музеи», входившую в цикл, опубликованный в 1923–1924 годах и перепечатанный в 1925-м в «Декоративном искусстве сегодня». Цикл был опубликован в преддверии Международной выставки декоративного искусства в Париже 1925 года. Ле Корбюзье утверждает: «Музеи только что родились. Их не было в прежние времена. По тенденциозной нелогичности музеев, в них существуют не модели, а только элементы точки зрения. Истинный же музей – тот, в котором содержится всё».

Близки оказываются эти наблюдения в отношении музеев и Дюшану. Посетитель музея может лишь совершать интеллектуальную операцию; созерцание более невозможно. Когда «Фонтан Р. Матта» был отвернут Обществом независимых художников как «плагиат, простой сантехнический прибор», Беатрис Вуд писала в The Blind Man: «Неважно, создал ли г-н Матт фонтан своими собственными руками или нет. Он ВЫБРАЛ его. Он взял обыкновенный предмет быта, поставил его так, чтобы благодаря новому названию и новой точке зрения исчезло его утилитарное значение – т. е. создал новую мысль об этом объекте»[244]. Если музей преобразовывает произведение искусства – по сути же создает его как таковое, и оставляет зрителю только интеллектуальный опыт его восприятия, поступок Марселя Дюшана демонстрирует это, создавая новую мысль об обычном продукте.

Биде фабрики Maison Pirsoul – бытовой предмет, промышленная продукция, и Ле Корбюзье никогда не имел намерения лишить ее этого статуса. Его утверждение о том, что этот прибор должен быть в музее, вовсе не означает, что он намеревался представить его в качестве арт-объекта. В устах Ле Корбюзье заявление о том, что биде должно быть в музее – точнее сказать, в музее декоративного искусства – означает: биде говорит нечто от лица нашей культуры, подобно тому, как в иные времена фольклор определенной местности свидетельствовал о ее культуре. Но в тех краях, где уже проложили железные дороги, вторил Лоосу Ле Корбюзье, фольклор было невозможно более сохранить. Промышленная продукция стала фольклором века коммуникаций[245]. И фольклор, и промышленное производство – коллективные феномены. Современное декоративное искусство не обладает индивидуальностью, характерной для художественного творчества, оно анонимно, подобно промышленному производству или фольклору.

Обложка рекламного каталога фонтанов промышленника Дж. Л. Мотта

Полоса из каталога фонтанов

«Кубисты против дадаистов». Газетная вырезка. Архив L’Esprit Nouveau

Открытка. Архив L’Esprit Nouveau. Происхождение неизвестно

Если Марсель Дюшан задавался вопросами, касающимися института искусства и индивидуального творчества художника, Ле Корбюзье (и это сближало его с Адольфом Лоосом, который также был очарован сантехническими приборами) заботило различие между утилитарным объектом и арт-объектом. Ведь многими положениями «Декоративного искусство сегодня» Ле Корбюзье обязан Лоосу, автору не только знаменитого эссе «Водопроводчики» (1898), но и другого, написанного в 1907 году, – «Излишнее». Последний текст посвящен архитекторам Веркбунда. Лоос пишет:

Теперь они все собрались на конгресс в Мюнхене. Они желают продемонстрировать свою значительность нашим ремесленникам и промышленникам. <…> Только промышленные товары, которым удалось схорониться от Излишних, приобрели стиль нашего времени: наша автомобильная промышленность, наше стеклянное производство, наши оптические инструменты, наши трости и зонтики, портфели и чемоданы, седла и серебряные портсигары, наши ювелирные изделия и наше платье современны. <…> Разумеется, художественные изделия нашего времени не имеют никакого отношения к искусству. <…> Девятнадцатый век составит важную главу в истории человечества; радикальный разрыв между искусством и промышленностью оказался ему по плечу[246].

Вопреки общепринятому представлению о Лоосе, «современен» для него не только «темный ремесленник», шорник. Современным для Лооса является всё, что мы таковым не считаем: анонимный продукт коллективного труда. Ле Корбюзье, как и Лоос, различает искусство и жизнь, арт-объект и предмет быта. В «Декоративном искусстве сегодня» он пишет:

Неизменность декоративно-прикладных искусств? Или, точнее сказать, объектов, которые нас окружают? Именно в этом мы должны определиться: сначала Сикстинская капелла, потом стулья и картотечные шкафы – сказать по правде, проблемы второго плана, подобно как покрой костюма – проблема второго плана в жизни мужчины. Иерархия. Сперва Сикстинская капелла, то есть произведение, в котором запечатлена страсть. Следом – машины для сидения, для систематизации, для освещения, типы машин, проблемы очищения, чистоты…[247]

В этом пассаже есть три ключевых слова: неизменность, страсть и очищение. Два первых ассоциируются с искусством, третье – с предметом быта. Для Ле Корбюзье в искусстве существенна его неизменность, долговечность. Как отметил Бэнем, Ле Корбюзье отвергал теорию футуристов о caducità[248], или эфемерности, произведения искусства. Он различает произведения искусства и технические приспособления и утверждает, что морально устаревают только последние[249].

Продукту разума Ле Корбюзье противопоставляет продукт страсти, страсти творческого человека, гения. Свойство произведения искусства вызывать чувство, качественно иное, чем удовольствие от созерцания прекрасного объекта, заключено в возможности осознания жеста страсти создавшего произведение художника в любое время и в любом месте. Так он отделяет произведение искусства от предмета быта, художника – от всех других «производителей» в обществе.

«Узурпация фольклора». Иллюстрация из 21-го выпуска L’Esprit Nouveau, 1924 год, перепечатанная позже в книге «Декоративное искусство сегодня»

Наконец, «Декоративное искусство сегодня» пропагандирует чистоту, очищение. Это вновь напоминает нам о Лоосе, который в «Водопроводчиках», отметив попутно, что «самое заметное различие между Австрией и Америкой – водопровод» (тут же приходит на ум заявление Дюшана о том, что «произведения искусства, которые дала миру Америка, исчерпываются водопроводом и мостами»[250]), продолжает:

Нам совсем не нужно искусство. У нас всё еще нет даже своей собственной культуры. Вот, где государство может прийти на помощь. Вместо того чтобы ставить телегу вперед лошади, вместо того чтобы тратить деньги на искусство, давайте попробуем создать культуру. Давайте построим бани прежде академий и наряду с профессорами обеспечим работой служащих бань[251].

В то же время язвительные и провоцирующие эссе Лооса следует отличать от тактики шока дадаистов. Замечание Вальтера Беньямина в адрес Карла Крауса применимо здесь и к Лоосу, предрекшему, что в XX веке на Земле будет доминировать одна цивилизация: «Сатира – это единственная законная форма искусства на родине». «Сатирик большого масштаба, – продолжает Беньямин, – только тогда ощущает под ногами твердую почву, когда он среди людей, которые намерены подняться на танк и натянуть противогаз, среди людей, у которых уже нет слез и остался только смех»[252]. Ле Корбюзье – фигура послевоенная, Лоос – довоенная. Зодчий Ле Корбюзье – это «солдат-архитектор»; архитектор Лооса – «каменщик, знающий латынь» (т. е. образованный ремесленник). Хотя связь между их произведениями установить возможно, ключевой вопрос остается без ответа: является ли война демаркационной линией, определяющей существенные различия их свидетельств об истории?

Архитектор как (вос)производитель

В теоретических рассуждениях Ле Корбюзье использует приемы риторики и убеждения, заимствованные у современной рекламной индустрии, и манипулирует настоящими рекламными материалами, внедряя в них собственное видение – иначе говоря, размывая границу между текстом и паблисити. Делает он это вполне сознательно, уверяя, что убеждение в этом случае максимально эффективно: «L’Esprit Nouveau – утверждается в рекламной брошюре, которую он рассылает промышленникам, – читают спокойно. Вы удивляете своего клиента спокойствием, далеким от деловых вопросов, и он слушает вас, поскольку не знает, что вы намерены взять его в оборот».

Добиваясь рекламного контракта, Ле Корбюзье часто изменял обычный порядок. Он посылал письмо в компанию, прилагал номер журнала и требовал оплатить предоставленное компании паблисити – в журнальных статьях использовались изображения из промышленных каталогов или даже помещались настоящие рекламные объявления. Разумеется, свое пожелание Ле Корбюзье выражал не так грубо, а уснащал льстивой риторикой: мол, продукт обратил на себя внимание как эталон духа времени, и проч.

Стратегия не всегда давала результаты: «Чемоданы Moynat сердечно благодарят руководство L’Esprit Nouveau за бесплатную рекламу в выпусках 11 и 13, <…> но в настоящий момент мы не можем принять на себя обязательства по рекламному контракту». Бывало, однако, как в случае с компанией Innovation, что Ле Корбюзье получал не только контракт на рекламу в L’Esprit Nouveau, но и заказ на новое оформление и издание каталога фирмы. Заказы подобного рода, которых удавалось добиваться и от других компаний, в частности Ingersoll-Rand и Ronéo, были частью более широкого проекта, задуманного Ле Корбюзье под названием «Специальные каталоги L’Esprit Nouveau»: «Итак, мы разработали определенную форму паблисити: она почти не отличается от редакционной статьи, но применима – что очевидно – лишь к тем товарам, производство и использование которых отвечает определенному новому духу». (Отметим, что значение при этом имеет не сам товар, не его формальные свойства, но его производство и использование.) «L’Esprit Nouveau сам комментирует предоставленный рекламодателем продукт, и это, безусловно, будет иметь у публики эффект, несопоставимый с эффектом обычной рекламы»[253].

Компания должна была в течение года размещать в каждом выпуске L’Esprit Nouveau по одной рекламной полосе с различными текстами и иллюстрациями. В конце года все двенадцать полос предполагалось отпечатать «тиражом 3000 (или более) на первоклассной бумаге» и собрать из них особую брошюру или каталог, озаглавленный «Новый дух» (L’Esprit Nouveau), который фирма-рекламодатель «получит возможность с пользой распространять среди определенного сегмента аудитории».

Первая полоса «редакционного паблисити» компании Innovation появилась в 18-м выпуске L’Esprit Nouveau. Вместо обычного текста из каталога фирмы («Гардероб Innovation вмещает в три раза больше обычного. Приводит всё в порядок. Позволяет избежать ненужных складок») читаем: «Серийное строительство – необходимость при возведении дома…» Тема продолжается в выпуске 19: «Заниматься серийным строительством – значит посвятить себя поиску элемента. <…> Анализируя элемент, приходишь к стандарту. Нам следует установить стандарты строительства – окон, дверей, планировки и всей механики, необходимой в интерьере современному человеку для удобства и гигиены». Патетика постепенно и очевидно усиливается. Разворот в выпуске 20-м, текст на котором сверстан в форме песочных часов, открывается словами: «Война вывела нас из ступора. О тейлоризме спорили, к нему стремились…» Конкретных упоминаний продукции Innovation во всех этих текстах фактически не встречается.

Хотя здесь – не место для исчерпывающего анализа этих рекламных полос, произведенных Ле Корбюзье, – анализа, замечу попутно, который мог бы быть весьма продуктивен не только для понимания идеологии Ле Корбюзье, но и для прослеживания истоков некоторых из его архитектурных идей, как, например, горизонтального окна – я всё же постараюсь связать эту стратегию Ле Корбюзье с современными ему рекламными стратегиями.

Даниэль Поуп в книге «Создание современной рекламы» разделяет историю рекламы на три периода. Третий – современная эпоха – простирается с 1920-х до настоящего времени и обозначена автором как «эпоха сегментации рынка». На этом этапе рынок начинает переживать трансформацию от производства товаров для массового потребления, то есть для недифференцированной группы потребителей, к рынку стратифицированному, для которого типичны организованные в относительно четко определенные подгруппы потребители. Именно в эту категорию попадает L’Esprit Nouveau. Аудитория в этом контексте становится «товаром», который подлежит продаже рекламодателям. Вот почему в контракте с компанией Innovation устанавливается, что «г-н Жаннере принимает на себя обязательства по созданию текста и подбору сопровождающих его изображений, тем самым снабжая вас каталогом, который может оказывать нужное воздействие на вашу аудиторию и в особенности – на архитекторов»[254].

Рекламная брошюра L’Esprit Nouveau, которую рассылали потенциальным рекламодателям журнала

Рекламная листовка фирмы Innovation в форме шкафа-кофра. Архив L’Esprit Nouveau

Рекламный разворот фирмы Innovation в 20-м выпуске L’Esprit Nouveau, 1924 год

Еще одна стратегия, примененная Ле Корбюзье, – использование в настоящих рекламных объявлениях изображений собственных работ – часто встречается в «Альманахе современной архитектуры» (тексты, составившие альманах, изначально задумывалось опубликовать в 29-м выпуске L’Esprit Nouveau, который так и не вышел в свет). В тексте и в рекламе в таких случаях используется одно и то же изображение. Порой изображение постройки, спроектированной архитектором, размещается в рекламном модуле компании, участвовавшей в ее возведении (Summer, Euboolith и пр.) – стратегия, которая ясно иллюстрирует предыдущий пункт: паблисити адресовано целевой аудитории, в данном случае – архитекторам.

Рекламное объявление фирмы L’Euboolith. Из «Альманаха современной архитектуры», 1925 год

Иное измерение появляется, когда процесс меняет направление, как в случае с проектом жилого комплекса «Здание-вилла». Изображение в тексте и в рекламном объявлении на сей раз тоже не совпадают. Но поскольку в действительности комплекса не существовало, изображение в рекламе сообщает ему некоторую степень легитимности (сверх того, что дает уже сама публикация). Рекламный контекст соединяет сферу идей с областью фактов. Нечто подобное происходит и в тех случаях, когда Ле Корбюзье на почве своих фантастических проектов объединяется с промышленниками. По утверждению Станислава фон Мооса, Ле Корбюзье старался привлечь к участию в градостроительном плане Парижа производителя шин, компанию Michelin («План центра Парижа Мишлена и Вуазена»). В письме Michelin Ле Корбюзье писал: «Связь имени Michelin с нашим планом привлечет к проекту широкий общественный интерес. Можно будет гораздо основательнее, чем, например, с помощью книг, стимулировать внимание общества»[255]. Это заявление показывает, что интерес Ле Корбюзье в привлечении промышленников был двояким: с одной стороны, промышленники должны были поддержать его проекты экономически, редакционно или как-то еще; с другой же – связь с подобными концернами должна была иметь множественный эффект, обусловленный именно репутацией их имен и товаров в массовом сознании. Само собой разумеется, размывание границ между рекламными и редакционными материалами в L’Esprit Nouveau было эффективно также не только для рекламируемого продукта, но и для распространения идей редакции. Всякий раз, когда в ином контексте читатели журнала встречали, положим, рекламу Ronéo, подсознательно она ассоциировалась у них с идеями Ле Корбюзье.

Ле Корбюзье эффективно использовал L’Esprit Nouveau для популяризации собственных произведений. В архивах журнала в Фонде хранятся многочисленные письма от потенциальных заказчиков. То были читатели L’Esprit Nouveau или посетители павильона L’Esprit Nouveau на Международной выставке декоративного искусства. Роберто Габетти и Карло дель Ольмо отмечали, что павильон имел целью не продвижение журнала, но привлечение профессиональной аудитории[256]. Ле Корбюзье отвечал на полученные письма, рассылая эскизы и предварительные сметы, а в отдельных случаях и предлагал конкретный участок для строительства. Эта тема – предмет отдельного исследования, для наших задач будет достаточно отметить, что некоторые из читателей L’Esprit Nouveau стали заказчиками в действительности.

Рекламное объявление проекта «Здание-вилла». Из «Альманаха современной архитектуры», 1925 год

В 1925 году выпуск L’Esprit Nouveau прекратился («Пять лет – большой срок для журнала, – заявил Ле Корбюзье, – не следует бесконечно повторяться. У других, молодых людей, будут более свежие идеи»), этот опыт сделал Ле Корбюзье признанным архитектором. Зрелости его способствовал выпуск журнала и характер аудитории, на которую он был рассчитан. Статистические данные из письма, отправленные в ателье Primavera (дочернее предприятие универмага Printemps) в расчете получить рекламный контракт, свидетельствуют, что только 24,3 % подписчиков L’Esprit Nouveau были художниками (живописцами и скульпторами). Остальная часть представляла «людей, занимающих активные позиции в обществе». Архитекторы, разумеется, включались в эту последнюю категорию наряду с врачами, юристами, преподавателями, инженерами, промышленниками и банкирами. Хотя верить этим данным можно не до конца (Ле Корбюзье заявлял также, что L’Esprit Nouveau выходит тиражом пять тысяч экземпляров, между тем как на деле тираж журнала никогда не превышал трех с половиной тысяч), его утверждение в том же письме, будто «L’Esprit Nouveau пользуется особенно сочувственным откликом в активных кругах общества» – не просто уловка с целью продать аудиторию L’Esprit Nouveau в ателье Primavera в качестве товара; оно разоблачает упорное стремление Ле Корбюзье интегрировать свою работу в современные условия производства. Согласно его утверждению, среди подписчиков было больше всего промышленников и банкиров – 31 %, архитекторы составляли 8 %[257]. Финансирование журнала, обеспечивать которое в обязанности Ле Корбюзье, поступало также по большей части от промышленников и банкиров, часто швейцарского происхождения[258].

То, что Ле Корбюзье понимал, как работают массмедиа, обеспечило журналу положение в международных архитектурных кругах. Карта, опубликованная в выпуске 17 L’Esprit Nouveau, отражает распределение подписчиков по отдельным странам. В одно время Ле Корбюзье и Озанфан пытались даже выпустить на рынок англоязычную версию журнала, но «Американский проект» (L’affaire Américaine), как они называли эту затею между собой, так и не был реализован[259]. L’Esprit Nouveau стал сетью обмена с такими журналами авангардистов, как MA, Stavba, De Stijl, Veshch/Gegenstand/Objet, Disk и прочими. Корреспонденция из собрания Фонда свидетельствует об общении Ле Корбюзье с Эль Лисицким, Ильей Эренбургом, Вальтером Гропиусом, Ласло Мохой-Надем, Тео ван Дусбургом, Карелом Тейге и др. Возможно, наиболее знаменательным в этом отношении документом, причем не только в символическом плане, является визитная карточка Зигфрида Гидиона, писавшего Ле Корбюзье в 1925 году о том, что он работает над книгой о современной архитектуре и что навестить Ле Корбюзье рекомендовал ему Мохой-Надь.

Письмо Тео ван Дусбурга редакторам L’Esprit Nouveau, 10 апреля 1924 года

Письмо Карела Тейге Ле Корбюзье, 29 января 1923 года

География подписки. 17-й выпуск L’Esprit Nouveau, 1922 год

Открытое письмо Зигфрида Гидиона Ле Корбюзье и Пьеру Жаннере

Одно только это демонстрирует связи между авангардистами, захваченными идеей своей исторической легимитизации, чем-то вроде того, что осуществил в полном масштабе Гидион в форме первой действенной критики «Современного движения». «Под действенной критикой, – поясняет Манфредо Тафури, – обычно понимается такой анализ архитектуры (или искусства в общем), который имеет целью не абстрактное исследование, а планирование четкой поэтической тенденции, заложенной в ее структуре и полученной методом исторического анализа программно искаженной и завершенной»[260]. Связь между действенной критикой и культурой потребления очевидна. Различия стираются в процессе «маркировки», в результате чего продукт становится товаром. Современная архитектура не просто обращается к массовой аудитории или эксплуатирует массовую культуру. Она сама с первых своих дней является товаром. Возможно, с наибольшей очевидностью это продемонстрировали в 1932 году выставка «Современная архитектура» в Музее современного искусства и приуроченная к этой выставке книга – «Интернациональный стиль. Архитектура с 1922 года».

Музей

(Американский) извод Ле Корбюзье

Когда «Современное движение» достигло Америки – открылась выставка «Современная архитектура» кураторов Генри-Рассела Хичкока и Филипа Джонсона и вышла в свет приуроченная к ней книга тех же авторов, «Интернациональный стиль» – о взаимодействии Ле Корбюзье с массовой культурой словно позабыли. Его работы, как и работы других деятелей «Современного движения», рассматривались исключительно с точки зрения эстетики, были низведены до «стиля», лишенного социального, этического и политического содержания[261]. Произвольность этой интерпретации сегодня общепризнана. Однако вопрос о «стиле» требует пересмотра с позиций игры между высокой и массовой культурой. Об этом и идет речь в этой книге.

Музей представлял американской публике культурные реалии, давно получившие распространение. Пропагандируя современность, настоящее (Хичкок и Джонсон повторяют снова и снова, что «интернациональный стиль уже существует в настоящее время»), выставка обращалась к прошлому: «Наша книга написана с оглядкой на предыдущее десятилетие». Иными словами, «настоящее время» на деле было «недавним прошлым», но таким прошлым, которое попросту не имело будущего: «Интернациональный стиль, в 1932 году, конечно же, почти завершился, – большинство этого не понимают – но я этого не осознавал. Мы можем осознавать прошлое, но не настоящее»[262]. Те же переживания близки Ле Корбюзье: «Наша эпоха день за днем устанавливает собственный стиль. Глаза наши, к несчастью, не в состоянии этого увидеть». Но если, по Ле Корбюзье, современный стиль следовало искать именно в предметах быта и промышленной продукции, то есть в неосознанном анонимном дизайне, то для Джонсона и Хичкока интернациональный стиль был связан с конкретными мастерами и их шедеврами, определенным каноном, заложенным выполненными работами. В их книге говорится: «Четверо лидеров современной архитектуры – это Ле Корбюзье, Ауд, Гропиус и Мис ван дер Роэ». В предисловии к изданию 1966 года Хичкок хвалится тем, насколько своевременной оказалась их книга: «Напиши мы ее несколькими годами ранее (как я – „Современную архитектуру“ в 1929 году), список работ, определивших канон, на котором основывалось наше определение стиля, был бы существенно неполон, поскольку две самые прекрасные постройки в новом стиле – вилла Савой Ле Корбюзье и вилла Тугендгат Миса – еще не существовали»[263].

Для Ле Корбюзье, сосредоточенного на повседневности, новый стиль повсюду, и поэтому разглядеть его трудно. Для Джонсона же, увлеченного исключительными событиями высокой культуры, сложность состояла в том, что интернациональный стиль неизбежно умирает в тот самый момент, когда становится каноном. Интернациональный стиль завершился в 1932 году потому, что никогда и не существовал вне своей репрезентации: выставки и сопровождающих ее публикаций. Он и родился, и закончил свой век в рамках своего публичного бытования. Как только деятельность некоторых архитекторов была объявлена «интернациональным стилем» и признана (через включение в собрания музея) высоким искусством, она неотвратимо покинула эту сферу, продолжая распространение уже как часть популярной культуры.

В этом смысле важно определить роль, которую сыграло при рождении интернационального стиля учреждение – Музей современного искусства. Музей, разумеется, принимал в качестве «искусства» отдельные работы архитекторов «Современного движения». Выставка «Современная архитектура» и книга «Интернациональный стиль» способствовали появлению в музее отдела архитектуры (который возглавил Джонсон) спустя всего два года после его открытия. В этом смысле учреждение было в состоянии развиваться, только выделяя «Современное движение» из повседневной жизни, благодаря чему стало возможным отнести его к высокой культуре.

Кураторы установили дихотомию между искусством и жизнью, произведением искусства и предметом быта, придерживаясь иерархии между архитектурой и строительством, между «эстетическим» и «техническим или социологическим». В интервью 1982 года Джонсон сказал:

Самая главная фраза в нашей книге – последняя: «У нас всё еще есть архитектура». Ведь функционалисты это отрицали. Мы писали эту книгу, будучи в ярости от функционального подхода немецких рабочих – социал-демократов к архитектуре как к составляющей социальной революции. Мы полагали, что архитектура всё еще является искусством; что это нечто, на что можно было еще взглянуть; и, следовательно, архитекторы должны заботиться не о социальных подтекстах, но о том, хорошо ли выглядит их произведение или нет. В этом смысле у нас было только трое союзников в «Современном движении» – Ле Корбюзье, Ауд и Мис. Говорить с Гропиусом было бессмысленно: он по-прежнему возвещал гидионовские банальности о социальной дисциплине и революции – вроде той, что упоминает Ле Корбюзье: «Стеклянные стены освобождают»[264].

Полемизируя с архитекторами и критиками, заявлявшими, что «сегодня в мире нет ни времени, ни денег, чтобы удержать строительство на уровне архитектуры» (Ханнес Майер и Гидион), Хичкок и Джонсон утверждали, что, исключая Россию, в современном мире эти аргументы недействительны: «Многие заказчики по-прежнему в состоянии позволить себе архитектуру в дополнение к строительству, вне зависимости от того, следует им это делать или нет»[265]. Заказчики – те, кто может позволить себе искусство.

Но если музей и искажал взаимосвязь современной архитектуры с повседневностью, в каком-то смысле он же осознавал это взаимодействие более ясно, чем кто-либо. Ясность тут проявлялась, конечно, не в конкретных описаниях архитектуры, не в письменном тексте или особенном выборе изображений. Выражалась она скорее в глубоком понимании массмедиа: в выставке, в сопровождающем ее каталоге и в последовавшей книге. В этом особом смысле они подражали Ле Корбюзье очень точно.

Альфред Барр (исполнительный директор музея) свое предисловие к каталогу начинает следующей фразой: «Экспозиции и выставки изменили характер американской архитектуры за последние сорок лет, быть может, в большей степени, чем любой иной фактор». Таким образом, уже в первых строках он провозглашает, что в формировании американской архитектуры выставки более эффективны, чем школы, газеты, журналы и чем, конечно, сама актуальная практика строительства. Иными словами, выставки более «публичны», чем здания. Чувствительность к медиа очевидна также в его предисловии к книге «Интернациональный стиль», в котором он сетует по поводу хаоса и неразберихи в современной американской архитектуре – неразберихи, знакомой ему в большой степени не по реалиям города, а по их интерпретациям в статьях из двух американских журналов – «Новое строительство для нового века» (которая, «возможно, типична для того, что происходит в Европе») и «Поэты стали», посвященной современной архитектуре в Америке[266]. Барр утверждает, что «неразбериха» в американской архитектуре – это прежде всего неразбериха в общественном мнении. Международная выставка «Современная архитектура» и книга «Интернациональный стиль» были запланированы как рекламная кампания с целью изменить это мнение.

В действительности, как отмечал Теренс Райли, интернациональный стиль был задуман сперва как книга и лишь потом – как выставка[267]. Изначально планировалось переписать «Современную архитектуру» Хичкока (1929) в более популярном духе и добавить иллюстрации. Перед тем как Хичкок и Джонсон отправились на теплоходе в Европу, Барр написал рецензию, в которой похвалил книгу как «научное достижение», однако при этом нашел ее «слишком сложной» для широкого читателя и «скупой» по части иллюстраций[268]. Появление идеи выставки в значительной мере было связано с трудностями, возникшими с новым изданием. «Здесь, в Германии, никому не нужна новая книга о современной архитектуре, – жаловался Джонсон в письме матери в июле 1930 года. – Тщетно мы стараемся объяснить, что книги, которая охватывала бы вполне стиль в целом и ничего, кроме стиля, так и нет»[269]. В декабре 1930 года была представлена первая заявка на выставку.

Организаторы с самого начала провозглашали приверженность паблисити. В своей заявке они писали: «Паблисити у мероприятия будет огромным. Помимо объявлений и обзоров в газетах и журналах, общая привлекательность мероприятия, с уверенностью можно утверждать, будет дополнительно притягивать внимание архитекторов, инженеров, промышленников, строителей, равно и широкой публики. Экспериментальный характер мероприятия вкупе со своевременностью его появления, непременно, вызовет оживленную и продуктивную полемику»[270]. Подчеркивалось значение каталога в большей степени как инструмента «пропаганды», чем просто «документального источника». В дополнение авторы отмечали его непреходящую ценность (в сравнении с довольно эфемерной ценностью выставки).

Эффект самой выставки предполагалось усилить посредством длительного турне по Соединенным Штатам. (Фактически после того, как выставка прекратила свою работу в Музее современного искусства, она путешествовала на протяжении семи лет.) Привлечь внимание широкой общественности призван был также цикл лекций Хичкока и Джонсона, которые были запланированы изначально и прочитаны ими по всей стране: не только в музеях и других учреждениях искусства, но, что более важно, в универмагах – Sears, Roebuck and Co. в Чикаго и Bullocks в Лос-Анджелесе, куда даже выезжала экспозиция. Подобно тому как Ле Корбюзье пытался посредством L’Esprit Nouveau вовлечь французские универмаги в сражение за модернизацию дома, Джонсон и Хичкок старались пробиться на исключительно консервативный рынок жилья для среднего класса. Особенно красноречиво высказывался по этому поводу Джонсон: «Самая интересная [для публики] выставка по-прежнему посвящена частному дому». Индивидуальный дом был выделен организаторами в качестве двигателя популяризации «стиля» и, соответственно, стал привилегированным разделом выставки. В стремлении привлечь архитекторов с проектами индивидуальных домов Джонсон был даже готов предоставить им дополнительное пространство: «Хотелось бы, чтобы частных домов было как можно больше. Я на самом деле думаю предложить архитекторам представить не один образец, а более – с тем, чтобы один из них был частным домом»[271]. В конечном счете экспозицию составляла почти полностью жилая архитектура: Фрэнк Ллойд Райт представлял макет своего проекта дома над водопадом и фотографии домов Роби, Робертса, Милларда и Джонса; Ле Корбюзье – модель виллы Савой и фотоснимки апартаментов де Бестеги, виллы Штейнов и Двойного дома в поселке Вейсенгоф; Ауд – макет к проекту дома в Пайнхёрсте; Мис – макет дома Тугендгата, фотографии домов Ланге и Джонсона и немецкого павильона в Барселоне (по-видимому, проект жилой постройки, если и не дома).

Обложка каталога Международной выставки «Современная архитектура» в нью-йоркском Музее современного искусства, 9 февраля – 23 марта 1932 года

Если рассматривать интернациональный стиль как кампанию по созданию паблисити современной архитектуры, то нацелена она была на гораздо более широкую публику, чем те, «кто может позволить себе искусство»: на посетителей универмагов, средний класс, в основном – женщин. Однако в этой акции на продажу выставлялся не просто дом. Ведь отдел архитектуры в музее, выросший из выставки, по факту был «отделом архитектуры и дизайна». Интернациональный стиль предавал огласке частную жизнь – не только потому, что открывал для посещения частные дома некоторых коллекционеров искусства, но и потому, что предлагал этот образ массовому потребителю в виде разнообразных, относительно доступных дизайнерских предметов, из которых этот образ складывался – ковров, стульев, ламп, столов, приборов и т. д.

Экспозиция выставки «Современная архитектура» в Музее современного искусства

Уже в «Декоративном искусстве сегодня» Ле Корбюзье утверждал, что искусство «повсюду» – на улице, в городе – только не до́ма. Собственная его кампания имела целью как раз приведение дома в соответствие с требованиями XX века. Музей современного искусства отчасти добился этой цели. Даже Мамфорд, традиционно – защитник города, был исключительно красноречив в своих оценках значения индивидуального дома. В главе, посвященной жилому строительству в оригинальном каталоге «Современной архитектуры» (в книгу «Интернациональный стиль» эта глава не вошла), он пишет:

Возведение домов составляет самую важную часть архитектурной работы в любой цивилизации. На протяжении последних ста лет условия нашей жизни полностью изменились; однако лишь на памяти последнего поколения мы начали задумываться над новой жилой средой, в которой достижения нашей техники и науки будут использованы на благо человека. Закладка новых оснований жилого строительства была одним из главных успехов современной архитектуры с 1914 года…

С возвращением в дом развлечений благодаря изобретению фонографа, радио, кинематографа, а в ближней перспективе – телевидения, условия для отдыха компенсировали дому то, что он потерял с исчезновением прежнего домашнего хозяйства. Итак, правильное планирование дома приобретает новое значение, ибо – к большой и всеобщей радости – в его стенах, возможно, будут проводить больше времени[272].

Если, по Джонсону, современный дом нужно было рекламировать посредством медийного аппарата, приведенного в движение музеем, то Мамфорд утверждает, будто современный дом изменился сам благодаря внедрению медиа. Дом является теперь медиацентром, реальностью, которая навсегда изменит наше понимание и публичного, и частного. В этом Мамфорд ближе к Ле Корбюзье, чем когда-либо желал себе представить. Даже его ссылка на 1914 год не могла быть случайностью. Она перекликается с отождествлением самого Ле Корбюзье современной архитектуры с войной: современный дом возводится с использованием переработанных военных технологий, в том числе и информационных.

Больше того, основные архитекторы этого медийного события – Барр, Джонсон и Хичкок – рассматривали свою акцию по формированию паблисити как военную кампанию. В книге часто используется военная риторика: «Американские националисты будут выступать против стиля как новой европейской интервенции. <…> Так или иначе, интернациональный стиль уже одержал блестящие победы в Америке, что подтвердит один только взгляд на фотографию небоскреба Хоу и Лесказа. <…> В Европе также <…> Петер Беренс и Мендельсон <…> оба переметнулись на сторону интернационального стиля»[273].

Книга задумывалась в качестве орудия паблисити для распространения современной архитектуры в Америке. Боеприпасами служили изображения. Текст полностью подчинен тщательно отобранному изображению. Авторы предупреждали: «Поскольку в данной книге текст призван служить введением к иллюстрациям, едва ли стоит говорить о них долго. Авторы потратили на сбор фотографического и документального материала, из которого были отобраны иллюстрации, около двух лет»[274]. Завершенные проекты представлены одним убедительным кадром – рекламным изображением, которое становится каноническим вместе с самим зданием (если не более каноническим, чем само здание).

В этом смысле музей очень чувствителен к взаимодействию Ле Корбюзье с массмедиа: «Первым о рождении нового стиля миру сообщил Ле Корбюзье. <…> Влияние Ле Корбюзье было тем больше <…> благодаря ярой пропаганде, с которой он выступал в журнале L’Esprit Nouveau в 1920–1925 годах. Вдобавок с тех пор он написал несколько книг, эффективно пропагандирующих его технические и эстетические теории»[275]. В силу этого учреждение использовало Ле Корбюзье как публициста. Впоследствии он вспоминал: «1935 год. Приглашение Рокфеллера (нью-йоркский Музей современного искусства) прочитать 23 лекции об архитектуре и градостроительстве в Нью-Йорке, Бостоне, Филадельфии, Балтиморе, Чикаго, Мичигане и т. д. Во время поездки по Америке было выполнено 350 м рисунков углем и цветными мелками на архитектурные темы, на шести рулонах бумаги, разрезанных на 180 листов размером 200 × 140 см каждый. Двенадцать лет спустя в июне 1947 года во время обеда, который Нельсон Рокфеллер устроил в своем доме в Централ-парке в Нью-Йорке, он заявил Ле Корбюзье: „Это вы в 1935 году изменили облик архитектуры в Соединенных Штатах…“»[276]. Однако Ле Корбюзье вовсе не менял облик архитектуры в Соединенных Штатах. В действительности его влияние состояло в методике репрезентации и популяризации архитектуры. Интернациональный стиль был мифом, получившим жизнь благодаря стратегическому внедрению рекламных технологий массовой культуры. Увлечение Ле Корбюзье этими методиками привело его в страну их происхождения (притом, что этого никто не понял).

Если при этом общее понятие о современной архитектуре, представленное в «Интернациональном стиле», изолировало ее от повседневности и тем самым оставляло в тени ее политическую программу (на что указывали многие критики), то в действительности запущенная Музеем современного искусства кампания по формированию паблисити возвращала современную архитектуру в повседневность, превращая ее в товар, предмет моды, подлежащий потреблению на международном рынке среднего (в значительной степени) класса. Наконец, то, что интернациональный стиль был не просто репрезентацией существующей уже архитектуры, а продуктом, соответствует роли самого Ле Корбюзье скорее как производителя, чем как интерпретатора существующей промышленной реальности. Возможно, именно по этой причине, несмотря на очевидно неверное толкование его деятельности, склонный к громким высказываниям шумный Ле Корбюзье никогда не сетовал об этом открыто (в отличие, скажем, от известного случая с Райтом). Фактически же сам успех выставки в распространении современной архитектуры по всему миру в таких масштабах, что она сделалась анонимной, можно считать реализацией одной из самых ранних фантазий, высказанных в годы L’Esprit Nouveau.

Faut-il brûler le Louvre?[277]

Ключ к пониманию позиции Ле Корбюзье по универсальной культуре обнаруживается в само́м его представлении о музее: «Настоящий музей – тот, в котором хранится всё». Это замечание Ле Корбюзье высказывает в контексте публикации изображения биде. По этому определению, однако, музей и мир смешиваются между собой. По-видимому, Ле Корбюзье не говорит всё же о музеях вообще, по крайней мере, в буквальном смысле – как об ограниченном пространстве, содержащем определенные объекты – в особенности, поскольку, как мы видели, он не утверждает, что биде является арт-объектом: биде – предмет быта, который прояснит нечто в современной культуре будущим поколениям. Для Ле Корбюзье проблема музея – это проблема истории культуры, а традиционные механизмы музея не отражают современные изменения в культуре. Изменение концепции музея у Ле Корбюзье становится очевидным впоследствии, когда в книге «Декоративное искусство сегодня» он легко переходит от идеи музея к дискуссии о популярной литературе (в журналах Je sais tout, Sciences et vie, Sciences et voyages), кинематографе, газетах, фотографии, обо всём в новой индустрии культуры, что вводит, так сказать, мир в наш дом[278].

Массмедиа превращает музей в устаревшее хранилище из XIX века. Поэтому, когда Ле Корбюзье утверждает, что настоящий музей должен хранить всё, речь идет о воображаемом музее, о музее, который появляется благодаря новым средствам коммуникации, практически о том, что Мальро назовет впоследствии «музеем без стен»[279]. «Долгое время, – говорит Ле Корбюзье в рукописи из собрания Фонда, озаглавленной «Письмо из Парижа», – главной задачей рисования было создание документов. Этими документами были первые книги. <…> Но вот, сто лет назад появилась фотография, а тридцать лет назад – кинематограф. Сегодня документы получаются посредством щелчка объектива или движущейся пленки»[280].

Поскольку благодаря медиа нам известно всё, проблема заключается не просто в документировании, а в классификации информации. В рассуждении Ле Корбюзье вопрос о музеях отступает на второй план перед вопросом о классификации. «Они покажут, что в двадцатом [веке] мы научились классифицировать», – пишет он о картотечных шкафах Ronéo[281]. Но классификация не просто вносится в инвентарную книгу как еще один знак культуры посредством размещения в музее картотечных шкафов. Классификация – это методика регистрации, замещение музея. Картотечный шкаф сам является музеем. (Фонд Ле Корбюзье в этом смысле – «настоящий музей» Ле Корбюзье.)

«Музей без стен» Мальро начинается с размышлений о трансформации «произведения искусства» в контексте музея:

Романское распятие не осознавалось современниками как произведение скульптуры, а «Мадонна» Чимабуэ – как картина. <…> Музеи навязывали зрителю совершенно новое представление о произведении искусства. Ибо они склонны лишать произведения, которые собирают, их оригинальных функций и даже портреты превращают в картины[282].

Заголовок статьи в 6-м выпуске L’Esprit Nouveau, 1921 год

Ле Корбюзье. Проект «Музея с неограниченным ростом площади», 1939 год

«Типовые потребности». Статья из 23-го выпуска L’Esprit Nouveau, позже была перепечатана в «Современном искусстве сегодня»

Музей, утверждает Мальро, это место, где произведение искусства становится таковым. Вальтер Беньямин следует обратным маршрутом, когда пишет:

Подобно тому как в первобытную эпоху произведение искусства из-за абсолютного преобладания его культовой функции было в первую очередь инструментом магии, который лишь позднее стали опознавать как произведение искусства, так и сегодня произведение искусства становится из-за абсолютного преобладания его экспозиционной ценности новым явлением с совершенно новыми функциями, из которых воспринимаемая нашим сознанием, эстетическая, выделяется как та, что впоследствии может быть признана сопутствующей[283].

Техническая репродукция, утверждает Беньямин, качественно воздействует на природу искусства, изменяя его взаимоотношения с публикой. Нечто подобное осознавал Ле Корбюзье в полемике с Марселем Темпоралем, руководителем группы художников, стремившихся возродить фреску как художественное средство:

Фреска запечатлела историю на стенах церквей и дворцов, повествуя о добродетели и тщеславии. Когда нет книг, читают фрески. (Походя – краткая отсылка к Виктору Гюго: «Вот это убьет то»[284].) <…> Афиша – современная фреска, и ее место на улице. Она живет не пять столетий, а две недели, а затем ее меняют[285].

Не только современная афиша успешно заменила фреску и устранила необходимость в ней как в средстве информации. «Искусство повсюду на улице – в этом музее настоящего и прошлого», – продолжает тему Ле Корбюзье в «Декоративном искусстве сегодня»[286]. Произведения в этом воображаемом музее – афиши, мода, предметы промышленной эстетики, реклама; в наши дни они равноценны мадоннам, распятиям и фрескам средневекового общества. Я хочу сказать, что перед ними мы не осуществляем некоей интеллектуальной операции. Мы воспринимаем их в несколько расслабленном состоянии, что, в частности, позволяет рекламе добиваться своей цели. Они представляют собой объекты культа – культа потребления, столь же необходимого для воспроизводства социальной системы, как религиозные изображения во времена Средневековья. Они воплощают ценности и мифы нашего общества. Как отмечали Адорно и Хоркхаймер, они являются не просто двигателем идеологии, но самой идеологией.

«Фреска». Иллюстрация в 19-м выпуске L’Esprit Nouveau, 1923 год

Критика идеологии современного архитектурного произведения должна принимать во внимание статус этого средства, статус, который принуждает Ле Корбюзье вопрошать: если «пресса и книга гораздо эффективнее, чем искусство, справляются с религиозными, нравственными и политическими задачами. Какова же участь искусства сегодня?» Предметы быта, промышленная продукция, инженерная конструкция не были для него произведениями искусства в традиционном смысле:

Долой, долой. <…> Моя жизнь не для того, чтобы хранить мертвые вещи. Долой паровоз Стефансона. <…> Долой всё, ибо мои двадцать четыре часа должны быть продуктивны, гениально продуктивны. Долой всё, что́ в прошлом, всё, кроме того, что еще работает. Определенные вещи служат вечно: это Искусство[287].

Посредством подобных заявлений Ле Корбюзье обособляет себя от авангарда как выпада против высокого искусства. Для него неизменность по-прежнему отличает произведение искусства от предмета быта, архитектуру от инженерии, живопись от афиши. Художник как творец отделяется от прочих производителей индустриального общества. Институт искусства, его автономность от повседневной жизни, остается непоколебимым. К тому же Ле Корбюзье сам – не та типично модернистская фигура, к изображению которых нас приучили традиционные исторические дискурсы. Возможно, лучше всех это оценил Манфредо Тафури в «Теориях и истории архитектуры», где он попутно отмечает, что Ле Корбюзье не воспринимал новые промышленные условия как некую внешнюю реальность, относился к ним не как «толкователь», но скорее стремился адаптироваться к ним как «производитель».

Толкователями же являются те, кто «увековечивает фигуру художника-знахаря», по определению Беньямина – те, кто, перед лицом «новой природы искусственных вещей», которые надлежит использовать в качестве сырья в их художественной практике, остаются «верными принципу мимесиса». На противоположном полюсе – художник-хирург, в контексте того же пассажа Беньямина – те, кто уразумели, что техника репродукции создает новые условия для художника, для публики и средств производства. Вместо того, чтобы просто представлять «оборудование», они «следуют за ним и используют его»[288].

Это различие включает статус репрезентации, а именно – трансформацию паблисити. Ле Корбюзье, возможно, первый среди архитекторов, кто в полной мере использовал современные условия массмедиа (он опубликовал, по грубым подсчетам, пятьдесят книг и построил примерно пятьдесят зданий). В этом смысле традиционные способы интерпретации, основанные исключительно на эстетической цели, недостаточны. Работы Ле Корбюзье подрывают дихотомию высокого искусства и массовой культуры как отношений противопоставления и исключения, фундаментальные для традиционного прочтения. Использование рекламных материалов и газетных вырезок рядом с изображением, заимствованным из книг по искусству, отражает вторжение материалов «низкой культуры» в сферу «искусства высокого» – вторжение, которое, если и нельзя считать непосредственным, авангардистским выпадом против института искусства, тем не менее разрушает идею о его автономности от сферы повседневности. Несмотря на заявления Ле Корбюзье – в духе модернистов – о более высоком статусе арт-объекта в сравнении с предметом быта, архитектуры – в сравнении с инженерией и строительством, живописного полотна – в сравнении с афишей, его собственные произведения во многих отношениях основательно осквернены материалами низкой культуры. Произведения Ле Корбюзье немыслимы вне структурной функции этого осквернения.

Выставка в чемодане

Исследовать глубже роль Ле Корбюзье как «производителя» позволяет сравнение его «Полного собрания сочинений» с «Коробкой в чемодане» Марселя Дюшана. «Коробка в чемодане» – картонная коробка, обтянутая тканью, иногда к тому же в кожаном чехле, в которой содержится множество миниатюрных копий и цветных репродукций произведений Дюшана. В 1955 году в телевизионном интервью Джеймсу Джонсону Суини работавший над «Коробкой» с 1936 года Дюшан рассказывал:

Опять же, была задействована новая форма выражения. Моей целью было не рисовать, а воспроизвести живопись и объекты, которые мне нравились, и собрать их в как можно меньшем пространстве. Я не знал, как к этому подступиться. Сперва я думал о книге, но сама идея мне была не по душе. Позже мне пришло в голову, что это может быть коробка, в которой все мои произведения были бы собраны и развешаны – как в маленьком, переносном музее, назовем это так[289].

У этой затеи было несколько версий. Первая, выпущенная в Нью-Йорке в 1941 году, состояла из двадцати нумерованных экземпляров. На кожаном чехле каждого из них золотыми заглавными буквами было вытиснено имя владельца. В каждой коробке был один оригинал – рисунок, рукопись или сертификат подлинности.

Произведение Дюшана – острая реакция на развитие арт-рынка, на положение торговца-художника, чьи работы низведены до коммерческих образцов. Однако реакция эта несколько нивелируется другим обстоятельством: объекты в коробке были репродукциями, повторно наделенными особой аурой: тем, что обычно устраняет процесс воспроизведения.

Такие категории, как «оригинал» или «аутентичный», неприменимы к «Полному собранию сочинений» Ле Корбюзье. Станислав фон Моос писал о Ле Корбюзье как об архитекторе своего «Собрания». Пользуясь суждением Мальро о Пикассо («его конечной целью были не его полотна, но альбомы репродукций Кристиана Зервоса, в которых безмолвное течение работ гораздо более эффектно, чем самая лучшая из них может быть сама по себе»), фон Моос предполагает, что то́ же применимо и к Ле Корбюзье, стоит лишь заменить полотна на здания, а Зервоса на издателя Бёсигера[290]. Впрочем, тома «Полного собрания сочинений» – не альбомы репродукций из традиционной книги по искусству. Изображения используются здесь не для того, чтобы представить ранее существовавшие, авторизованные объекты (постройки Ле Корбюзье). Репродукции образуют иной тип объекта, они используются для создания нового типа зрелища. Ле Корбюзье использует средства воспроизведения для производственных целей. Он и автор, и производитель.

«Выставка в чемодане». Газетная вырезка. Архив L’Esprit Nouveau

Марсель Дюшан. Коробка в чемодане

Полоса из каталога фирмы Innovation. Архив L’Esprit Nouveau

Марсель Дюшан. Коробка в чемодане

Рекламная кампания «солдата-архитектора» велась на двух фронтах – «Полного собрания сочинений» и Фонда Ле Корбюзье. И в том, и в другом случае грань между искусством высоким и низким рассматривалась в качестве основной проблемы. Эта проблематизация неизбежно изменяет статус как произведения искусства, так и предмета быта. Но Дюшанова критика института искусства, как ни странно, возвращает авторитет и художнику-творцу, и арт-объекту. Всё решает привилегированная подпись художника-автора: «Фонтан Р. Матта» является арт-объектом, потому что «он ВЫБРАЛ его». «Коробка в чемодане» – традиционное помещение, ограниченное пространство, заполненное ауротичными объектами. О «Полном собрании сочинений» Ле Корбюзье невозможно судить с точки зрения пространства или объекта. «Собрание» вытесняет архитектуру из области объектов и пространств в область медиа. Когда Ле Корбюзье заменяет музей картотечным шкафом, а картотечный шкаф – средствами массовой информации, и это не просто замена архитектуры, одного типа объекта другим, но замена всего института архитектуры, всех ее объектов.

На кону – замена внутреннего. Когда Ле Корбюзье касается актуальной физической проблемы музея, то разрушает именно ограждение в традиционном смысле, в смысле границы между внутренним и внешним. Так, о своем проекте Музея современного искусства в Париже он пишет:

Фасад у музея отсутствует; посетитель никогда не видит фасада; он видит только интерьер музея. В сердце музея попадают через подземный переход, и как только музей в полной мере достигнет своих великолепных размеров, проем входной двери составит 9000-й метр общей развернутой длины музея. <…> Музей расширяется по желанию: на плане он имеет форму спирали – истинную форму гармоничного и регулярного роста. Жертвователь картины может пожертвовать также стену (или перегородку) для размещения этой картины; две колонны плюс две балки или шесть брусьев плюс несколько квадратных метров перегородки. И этот скромный дар позволит присвоить его имя залу, в котором они будут выставлены[291].

Пространство традиционного музея превратилось в чистую длину, в стену, что непрерывно складывается сама на себя. Стена эта не обозначает в традиционном смысле пространства, поскольку через нее нельзя смотреть или пройти. В ней нет проемов. В это сооружение попадают снизу. Интерьер присутствует, но за его пределами ничего нет. Это – пространство коммуникаций XX века. Та же ситуация – в «Мунданеуме» («Всемирном музее»), раннем (1929) проекте Ле Корбюзье, и более позднем проекте «музея с неограниченным ростом площади» («Musée à croissance illimitée», 1939). Однако эта замена интерьерности нигде так не очевидна, как в домашнем пространстве.

Полоса из «Полного собрания сочинений» Ле Корбюзье, 1929–1934 годы

Марсель Дюшан. Коробка в чемодане

Ле Корбюзье. Проект Музея современного искусства в Париже, 1931 год

С наступлением современности интерьер перестает быть просто огражденной территорией, противоположенной внешнему миру. Анализ статуса жилого дома у Лооса и Ле Корбюзье позволяет более тщательно проследить трансформацию отношений между пространством частным и общественным, свертывание граней между внутренним и внешним, спровоцированное формирующейся реальностью коммуникаций: газет, телефона, радио, кино и телевидения.

Интерьер

«Жить – значит оставлять следы, – пишет Вальтер Беньямин, рассуждая о рождении интерьера. – В интерьере они подчеркнуты. Придумывается множество чехлов и покрытий, футляров и коробочек, в которых запечатлеваются следы повседневных предметов обихода. Следы обитателя также запечатлеваются в интерьере. Возникает литературный детектив, идущий по этим следам. <…> Преступники первых детективных романов – не джентльмены и не отбросы общества, а частные лица из буржуазной среды»[292].

Итак, в детективном романе интерьер присутствует. Но возможен ли литературный детектив о самом интерьере, о потайных механизмах, посредством которых пространство становится интерьером? Иначе – литературный детектив о само́м расследовании, о контролирующем взгляде, о контроле взгляда, контролируемом взгляде. Но где же тогда запечатлеваются следы взгляда? С чего нам начать? Какие у нас есть подсказки?

В одной хорошо известной книге – «Градостроительстве» Ле Корбюзье – есть следующий малоизвестный пассаж: «Лоос сказал мне однажды: „Образованный человек не выглядывает из окон; в окнах у него матовое стекло; оно там затем, чтобы пропускать свет и не пропускать взгляд“»[293]. Фраза указывает на очевидную, но очевидно всеми игнорируемую особенность домов Лооса: дело здесь не только в матовом остеклении или занавесках, плотно прикрывающих окна, но и в том, что сама организация пространства и расположение встроенной мебели, по-видимому, препятствуют проникновению в дом. Диван часто расположен у са́мого окна; обитатели сидят к нему спиной, а лицом в интерьер, как в спальне дома Яна Бруммеля (Пльзень, 1929). Зачастую это касается даже окон, обращенных в другие помещения интерьера, как в зоне отдыха в будуаре хозяйки в доме Мюллеров (Прага, 1930). Или, более эффектно, в домах поселка Веркбунда (Вена, 1930–1932) – в позднем проекте, в рамках которого Лоос заставил себя, наконец, сделать вполне современные окна двойной ширины; но и этот проем по-старому закрывает занавеска, а на галерее верхнего яруса в зоне отдыха жильцы, сидя на кушетке спиной к окну, опасно парят в воздухе. (Характерно – и мы еще вернемся к этому – что в случае, когда в аналогичном доме зона для отдыха используется как кабинет хозяина, сидение повернуто к окну.) При этом входящий в интерьер Лооса всем корпусом обращен постоянно к пространству, которое он только что миновал, а не к тому, в которое входит или из которого выходит. Каждый поворот, каждый брошенный вспять взгляд сковывает его тело. Рассматривая фотографии, легко представить кого-нибудь на этих четких, статичных позициях, обозначенных обычно незанятой мебелью. Как видно на снимках, предполагается, что воспринимать эти пространства следует через их захват, через использование этой мебели, через «вхождение» в фотографию, через ее заселение[294].

В доме Моллера (Вена, 1928) в углу гостиной на некотором возвышении расположена зона для отдыха с диваном, установленным спинкой к окну. Хотя самого́ окна не видно, присутствие его сильно ощущается. Книжные стеллажи по сторонам от дивана и свет, льющийся из-за спины сидящего, создают комфортные условия для чтения. Но комфорт здесь не только физический: есть и психологическое его измерение. Ощущение защищенности обеспечивает расположение дивана, посадка обитателей лицом против света. Любому, кто, поднявшись по лестнице от входа (довольно темным переходом), войдет в гостиную, потребуется несколько мгновений, чтобы опознать того, кто сидит на диване. Напротив, любая попытка проникновения тотчас же будет замечена человеком, занимающим эту позицию, – подобно тому, как выходящего на сцену актера немедленно увидит зритель в театральной ложе.

Лоос обращается к этой идее, отмечая, что «малые размеры театральной ложи были бы непереносимы, когда нельзя было бы выглянуть из нее в большое пространство вовне»[295]. Кулька и позже Мюнц толкуют это замечание с позиций экономии пространства, предусмотренной раумпланом, упуская из виду его психологический подтекст. По Лоосу, театральная ложа существует на пересечении клаустрофобии и агорафобии[296]. Этот пространственно-психологический механизм подлежит также истолкованию в плане власти, режима контроля внутри дома. Расположенная на возвышении зона для отдыха в доме Моллера обеспечивает жильцу выгодную позицию для наблюдения за интерьером. Комфорт в этом помещении связан и с интимностью, и с контролем.

Квартира Яна Бруммеля в Пльзене. Архитектор Адольф Лоос, 1929 год. Диван в спальне расположен у окна

Дом в поселке Веркбунда в Вене. Архитектор Адольф Лоос, 1930–1932 годы. Двухуровневая гостиная. Диван расположен «против» окна и подвешен в пространстве

Дом в поселке Веркбунда в Вене. Угловой кабинет на галерее. Фотография, 1932 год

Эта зона – самое интимное из всех жилых помещений, однако, как ни странно, расположено оно вовсе не в сердце дома, а на его краю. На лицевом фасаде это помещение выделяется над парадным входом внушительным объемом. С ним же соотносится самое большое (почти горизонтальное) окно на этом фасаде. Тот, кто находится на этом месте, может не только увидеть любого, кто переступает порог дома (находясь при этом за занавеской), но и следить (оставаясь в контражуре) за любым его передвижением в интерьере.

Окно в этом помещении служит лишь источником света, а не рамой для пейзажа. Взор обращен вовнутрь. Обзор окружающей территории с этого места возможен, лишь если бросить взгляд через весь дом, от алькова через гостиную и далее – через музыкальный салон, откуда открывается вид на задний садик. Иначе говоря, вид экстерьера зависит от вида в интерьере.

Намерение повернуть взгляд внутрь самого дома обнаруживается и в других интерьерах Лооса. В доме Мюллеров, к примеру, последовательность расположенных вокруг лестничной клетки помещений отмечена возрастающей приватностью: гостиная сменяется столовой и кабинетом, а затем комнатой хозяйки с приподнятой зоной для отдыха, расположенной в самом сердце дома[297]. Однако окно в этой комнате выходит на жилое помещение. Здесь также самая интимная комната подобна театральной ложе, помещенной как раз над входом в общественное пространство этого дома так, чтобы любого незваного гостя можно было бы без труда разглядеть. Подобным же образом, взгляд из этой «ложи» вовне, обращенный к городу, включается в обзор интерьера. Вознесенное в центре дома, это помещение получает характер и «святилища», и наблюдательного пункта. Комфорт обеспечивают два как будто противоположных условия: интимность и контроль.

Вряд ли это – то самое представление об интерьере девятнадцатого века, что описывается в работе Вальтера Беньямина «Луи-Филипп, или интерьер»[298]. В интерьерах Лооса чувство безопасности достигается не просто благодаря тому, что их обитатели сидят, повернувшись к миру спиной и погрузившись в свой микрокосмос – «ложу во всемирном театре», используя метафору Беньямина. Не дом теперь – театральная ложа; театральная ложа располагается внутри этого дома, позволяя обозревать его внутренние общественные пространства. Обитатели домов Лооса одновременно и актеры, и зрители семейной драмы – и вовлеченные в свое пространство, и изолированные от него[299]. Классические различия внутреннего и внешнего, частного и общественного, объекта и субъекта, становятся запутанными.

Дом Моллера в Вене. Архитектор Адольф Лоос, 1928 год. Зона для отдыха на возвышении над пространством гостиной

Дом Моллера. План приподнятого цокольного этажа. Альков изображен у́же, чем выполнен в реальности

Дом Моллера. Лестница, ведущая из вестибюля в гостиную

Дом Моллера. Общий вид с улицы

Дом Моллера. План и разрез, на которых изображено направление взгляда из зоны для отдыха на задний садик. Рисунок Йохана ван де Бека

Традиционно театральная ложа обеспечивала привилегированным лицам приватное пространство посреди опасной стихии публики через переустановление границ между внутренним и внешним. Характерно, что когда в 1898 году Лоос проектировал театральное здание (проект не был реализован), то отказался от лож, поскольку те «не отвечали современной аудитории»[300]. Таким образом, от ложи в публичном театре он избавляется с той лишь целью, чтобы ввести ее в «частный театр» дома. Общественное вошло в частный дом через общественные пространства[301], но в домашней «театральной ложе» сохраняется еще последняя линия сопротивления этому вторжению.

Дом Мюллеров. Приподнятая зона для отдыха в комнате хозяйки, где расположено окно в гостиную

Дом Мюллеров. Комната хозяйки

Дом Мюллеров. Библиотека

Дом Мюллеров в Праге. Архитектор Адольф Лоос, 1930 год. План главного этажа

Театральные ложи в домах Моллера и Мюллеров – помещения, обозначенные как «женские», домашний характер мебели в которых составляет контраст обстановкой смежном «мужском» помещении – библиотеке. Кожаные диваны, столы, камин, зеркала обозначают «общественное пространство» в доме: в интерьер последнего вторгаются контора и клуб. Однако это вторжение ограничено замкнутым пространством, которое входит в череду парадных комнат дома, но не взаимодействует с ними. Как отметил Мюнц, библиотека является «резервуаром покоя», «отгороженным от домашней суеты». Альков на возвышении в доме Моллера и комната хозяйки в доме Мюллеров, с другой стороны, – это не просто контроль над общественным пространством; эти помещения расположены на самом краю парадной части, на пороге части приватной – потаенных комнат верхнего этажа, где таится сексуальность. Женщины – хранительницы неописуемого – помещены на границе видимого и невидимого[302].

Но театральная ложа – это устройство, которое обеспечивает защиту и в то же время привлекает к себе внимание. Вот почему, описывая вход в парадные помещения дома Моллера, Мюнц говорит: «Когда вы входите, взгляд ваш блуждает по противоположной стене гостиной, пока его не останавливает светлый, привлекательный альков, приподнятый над уровнем пола. Теперь мы уже точно внутри дома»[303]. «Так где же мы были до того? – хочется спросить. – С того момента, как переступили порог дома, прошли через вестибюль и гардероб в нижнем этаже и поднялись по лестнице в приемную на втором этаже или в бельэтаже?» Посторонний «внутри», он проник в дом, только когда его или ее взгляд добрался до наиболее интимного помещения, в котором обитатель в лучах света, льющегося из-за его спины, превращается в силуэт. «Наблюдатель» в «театральной ложе» сделался объектом чужого взгляда; его подловили во время наблюдения, застали врасплох в момент осуществления контроля, театральная ложа обрамляет обзор, а также зрителя. Невозможно покинуть помещение, не говоря уже о доме, без того, чтобы вас не заметил тот, на кого возложен контроль. Объект и субъект меняются местами. Не имеет значения, скрывается ли некто за любым из взглядов, или нет.

Я чувствую, когда на меня пристально смотрит кто-то, даже если не вижу, не различаю его глаз. Всё, что необходимо – чтобы нечто указывало мне на то, что здесь могут быть другие. Окно – если немного стемнеет и если у меня будут причины думать, что за ним кто-то есть – вот уже и пристальный взгляд. В продолжение того момента, пока длится этот взгляд, я уже в чем-то другой – в том, что я чувствую, как становлюсь объектом для взглядов других. Но в этом – обоюдном – положении другие также знают, что я – объект, знающий, что его видят[304].

Архитектура – это не просто платформа, вмещающая наблюдающего субъекта. Она – механизм обзора, который порождает субъекта. Она опережает и обрамляет своих обитателей.

Театральность интерьеров Лооса обеспечивается посредством разных форм репрезентации (среди которых вовсе не обязательно наиболее важны элементы интерьера). Так, многие фотографии создают впечатление, что некто вот-вот должен войти в комнату, что вот-вот должна разыграться некая сцена семейной драмы. Действующих лиц, отсутствующих на сцене, посреди декораций и реквизита – демонстративно расставленных предметов мебели – подсказывает воображение[305]. Единственная опубликованная фотография жилого интерьера Лооса, на которой запечатлена фигурка человека, – это вид входного проема в салоне дома Руферов (Вена, 1922). Через проем необычных очертаний в помещение собирается войти мужчина. Фигура его едва различима на пороге[306]. Однако именно здесь, на пороге, чуть в стороне от сцены, актер (посторонний) наиболее уязвим, поскольку прямо в затылок ему (или ей) смотрит маленькое окошко из комнаты для чтения. Этот дом, который традиционно считается прототипом раумплана, содержит и прототип театральной ложи.

В трудах, посвященных проблемам дома, Лоос упоминает домашние трагедии. Так, в журнале Das Andere он пишет:

Попробуйте описать, как звуки рождения и смерти, крики боли по недоношенному сыну, предсмертный хрип умирающей матери, последние мысли молодой женщины, решившей умереть <…> разносятся по комнате, спроектированной Ольбрихом, а потом стихают! Просто представьте себе картину: молодая женщина, лишившая себя жизни. Она лежит на деревянном полу. В руке у нее всё еще дымится револьвер. На столе письмо – прощальное письмо. Оформлена ли комната, в которой это происходит, со вкусом? Кто спросит о этом? Это просто комната![307]

Можно было бы задаться также вопросом: отчего же только женщины умирают, рыдают и кончают жизнь самоубийством? Оставляя на время этот вопрос без ответа, Лоос говорит о том, что дом не следует воспринимать как произведение искусства, что существует разница между домом и «чередой украшенных комнат». Дом – это сцена семейного театра, место, где люди рождаются, живут и умирают. Между тем как произведение искусства, живописное полотно представляются отстраненному зрителю объектом, дом воспринимается как среда, как сцена, на которой задействован и зритель.

Для того чтобы организовать сцену, Лоос назрушает дом как объект, кардинальным образом запутывая отношения между внутренним и внешним. Один из его приемов – зеркала, которые, как отметил Кеннет Фремптон, кажутся проемами, и проемы, которые можно спутать с зеркалами[308]. Еще более загадочно расположение зе́ркала в гостиной виллы Штейнеров (Вена, 1910) точно под окном с матовым остеклением[309]. Здесь снова окно – всего лишь источник света. Зеркало, размещенное на уровне глаз, возвращает взгляд в интерьер – к лампе над обеденным столом и предметам на буфете, вызывая в памяти кабинет Фрейда на Берггассе, 19, где маленькое зеркало в раме, висящее напротив окна, отражает свет лампы на рабочем столе. В теории Фрейда зеркало символизирует психику. Отражение в зеркале является также автопортретом, спроецированным во внешний мир. У Фрейда размещение зеркала на границе между интерьером и экстерьером размывает статус границы как фиксированного предела. Внутреннее нельзя просто отделить от внешнего. Схожим образом у Лооса зеркала поддерживают взаимосвязь между реальностью и иллюзией, между актуальным и виртуальным, размывая статус границы между тем, что внутри, и тем, что снаружи.

Квартира Адольфа Лооса в Вене, 1903 год. Вид из гостиной на зону у камина

Дом Руферов в Вене. Архитектор Адольф Лоос, 1922 год. Вход в гостиную

Дом Тристана Тцары в Париже. Архитектор Адольф Лоос, 1926–1927 годы. Вестибюль

Двусмысленность между внутренним и внешним усиливается благодаря обособлению зрения от других чувств. Материальные и зрительные связи между пространствами в домах Лооса часто разделяются. В доме Руферов широкий проем устанавливает зрительную связь между столовой и музыкальной гостиной, которая не поддерживается возможностью связи физической. Точно так же и в доме Моллера кажется, что в столовую нельзя попасть из музыкальной гостиной, расположенной на семьдесят сантиметров ниже; единственный способ для этого – воспользоваться выдвижной лестницей, спрятанной в деревянном основании столовой[310]. Подобная стратегия физического разделения и зрительной связи – стратегия «обрамления» – встречается во многих других интерьерах Лооса. Проемы часто задрапированы занавесками, усиливая сходство помещений со сценой. Следует отметить, что в качестве сцены обычно выступает столовая, в то время как музыкальная гостиная – пространство для зрителей. В раму в этом случае заключается традиционная сцена повседневной домашней жизни.

Вместе с тем разрыв между внутренним и внешним, раскол между зримым и осязаемым обнаруживаются вовсе не исключительно на домашней сцене. Наблюдается он и в проекте Лооса особняка Жозефины Бейкер (Париж, 1928) – до́ма, в котором семейная жизнь исключалась. В этом случае, однако, «раскол» получает иное значение. В доме был запроектирован большой, освещенный сверху бассейн двойной высоты со входом на уровне второго яруса. Карл Унгерс, близкий сотрудник Лооса в этом проекте, писал:

Гостиные, расположенные на первом этаже вокруг бассейна – большой салон (при нем обширный вестибюль с верхним освещением), малая гостиная и круглое в плане кафе – указывают на то, что это пространство было задумано не для частного пользования, но как миниатюрный развлекательный центр. Низкие переходы окружают бассейн. Они освещены широкими окнами, видимыми на фасаде; на противоположных же стенах перехода, со стороны бассейна, прорезаны окна с толстыми прозрачными стеклами, так что можно было наблюдать за теми, кто плавал и нырял в кристально-чистой воде, озаренными сверху потоками света: подводное ревю, так сказать[311].

Как и в домах Лооса раннего периода, глаз субъекта, обращенного спиной к внешнему миру, повернут внутрь интерьера; но субъект и объект взгляда поменялись местами. Обитатель, Жозефина Бейкер, теперь – основной объект, а посетитель, гость – глядящий субъект. Самое интимное помещение – плавательный бассейн, образчик чувственного пространства – занимает центр дома и является также точкой фокусировки взгляда посетителя. Как пишет Унгерс, развлечение в этом доме состоит в наблюдении. Однако между взглядом и его объектом – телом – расположена ширма из стекла и воды, которая делает это тело недоступным. Плавательный бассейн освещен сверху дневным светом, так что окна внутри него становятся отражающими поверхностями, не дающими пловчихе видеть стоящих в переходах посетителей. Взгляд этот противоположен паноптическому взгляду из театральной ложи: он, в свою очередь, соотносится со взглядом через замочную скважину, у которой субъект и объект могут попросту меняться местами.

Дом Штейнеров в Вене. Архитектор Адольф Лоос, 1910 год. Вид столовой, в которой под окном расположено зеркало

Кабинет Зигмунда Фрейда на Берггассе, 19 в Вене. Зеркало рядом с рабочим столом ученого

Дом Моллера. Вид на столовую из музыкальной гостиной. Посередине подиума – лестница, которую можно опустить

Дом Моллера. Вид на музыкальную гостиную из столовой

Модель парижского дома Жозефины Бейкер. Архитектор Адольф Лоос. 1928 год

Дом Жозефины Бейкер. Планы первого и второго этажей

Жозефина Бейкер

Мизансцена в доме Жозефины Бейкер приводит на память описание механизма вуайеризма в кинематографе Кристиана Метца:

Важно даже <…> что актер должен вести себя так, будто его никто не видит (и, следовательно, будто он не видел того, кто за ним подсматривает), что он должен заниматься своими обычными делами и продолжать свое существование так, как предусматривает сюжет фильма, что он должен продолжать свои ужимки в закрытой комнате, изо всех сил стараясь не замечать, что вместо одной из стен установили стеклянный прямоугольник и что он живет в своеобразном аквариуме[312].

Однако архитектурное решение этого дома еще сложнее. Пловчиха также могла в обрамлении окна видеть отражение своего изворотливого тела, наложенное на бестелесные глаза темной фигуры наблюдателя, нижняя часть тела которого была скадрирована рамой. Иначе говоря, она видит себя в глазах другого: нарциссический взгляд, наложенный на взгляд вуайериста. Этот эротический комплекс взглядов, в котором она подвешена, вписан в каждый из четырех оконных проемов в пространство бассейна. Каждый из них, даже если через него никто не смотрит, представляет собой пристальный взгляд с обеих сторон.

Разделение зрения и других чувств, которое обнаруживается в интерьерах Лооса, заложен в его определении архитектуры. В «Принципе облицовки», самом его земперовском тексте, Лоос пишет: «…Художник… архитектор, сначала прочувствует впечатление, какое желает произвести, а уж потом мысленно нарисует помещения, которые хочет создать. Он стремится вызвать у зрителя… ощущение уюта в жилом доме»[313]. Для Лооса, интерьер – это доэдипово пространство, пространство до аналитического дистанцирования, порожденного языком, пространство, как мы его ощущаем, подобно одежде; то есть, как одежда до того, как появилось готовое платье, когда нужно было выбрать сперва материю (а для этого требовалась – если мне только не кажется, будто я это помню – особая церемония: отвести взгляд от ткани, почувствовать ее фактуру, будто зрение каким-то образом мешало ощущению).

Лоос, кажется, вывернул наизнанку картезианскую схизму между перцептивным и концептуальным. В то время как Декарт, по выражению Франко Реллы, лишал тело статуса «вместилища достоверного и передаваемого знания» («в ощущении, в опыте, происходящем из него, кроется ошибка»)[314], Лоос ставит физический опыт восприятия пространства выше его ментальной конструкции: архитектор у него сначала ощущает пространство, а затем визуализирует его.

Для Лооса архитектура – это форма оболочки. Но это не просто прикрытые стены. Структура играет вторичную роль, а ее главное назначение – удержание оболочки на своем месте. Следуя Земперу почти буквально, Лоос пишет:

Допустим, архитектор выполняет заказ на постройку теплого уютного дома. Тепло и уют создают ковры. И он решает постелить на пол ковер, а еще четыре ковра развесить на стенах, чтобы образовались четыре стены. Но дом из ковров не построишь. И напольный, и настенные ковры требуют конструктивного каркаса, который будет удерживать их в правильном положении. Изобрести этот каркас – лишь вторая задача архитектора[315].

Пространства интерьеров Лооса укрывают обитателей, как одежда прикрывает тело (в каждом случае – своя особая подгонка). Хосе Кетглас заметил: «Разве не было бы приемлемо то же самое давление на тело в дождевике, что и в халате, в джодпурах или в пижамных штанах? <…> Всю архитектуру Лооса можно истолковать как оболочку тела». От спальни Лины Лоос (этого «мешка из меха и тряпок») и до плавательного бассейна Жозефины Бейкер («этого прозрачного аквариума»), в его интерьерах всегда имеется «теплый мешок, в который можно завернуться». Это «архитектура удовольствия», «архитектура чрева»[316].

Но пространство в архитектуре Лооса не просто ощущается. Для нас важно, что в приведенной выше цитате Лоос называет обитателя дома зрителем, поскольку фактически его определение архитектуры – это определение архитектуры сценической. «Тряпки» настолько удалены от тела, что им теперь требуется самостоятельная структурная опора. Они сделались «декорацией». Обитатель пространства одновременно в нем «укрыт» и от него «изолирован». Конфликт между ощущением комфорта и комфортом как контролем подрывает роль дома как традиционной формы репрезентации.

Конфликт этот подрывает также любую репрезентацию дома. Статус архитектурного рисунка, к примеру, радикально поменялся. В статье «Архитектура» Лоос пишет: «Признак постройки, возведенной должным образом, заключается в том, что в двух измерениях она неэффективна»[317]. Под «неэффективностью» он имеет в виду то, что рисунок не может передать «впечатление» от пространства, поскольку это требует участия не только зрения, но и других чувств[318]. Раумплан Лоос разработал как средство концептуализации пространства таким, как оно ощущается, при этом – что характерно – его теоретического определения он не оставил. По наблюдению Кульки, он «вносит много изменений в процессе строительства. Пройдет по комнате и скажет: „Высота потолка мне не нравится, изменить!“ Концепция раумплана делала сложным завершение проекта прежде, чем строительство обеспечивало его визуализацию в пространстве». Нейтра вспоминал, что Лоос «гордился тем, что он – архитектор без карандаша»:

В 1900 году Адольф Лоос взбунтовался против практики давать точные размеры или чертежи в масштабе. Как ему казалось, о чем он часто мне заявлял, подобная процедура дегуманизирует проект. «Если я желаю, чтобы деревянные панели или обшивка была определенной высоты, я стою у стены, поднимаю руку на нужную высоту, а плотник отмечает ее карандашом. Потом я отхожу в сторону и гляжу – с одной точки и с другой, изо всех сил стараясь представить себе конечный результат. Это – единственный человеческий способ определить высоту обшивки или ширину окна». Лоос старался как можно меньше использовать чертежи; в своей голове он хранил все детали – даже самого сложного проекта[319].

Критика архитектурной фотографии и ее распространения посредством архитектурных журналов у Лооса имела в основе тот же самый постулат о невозможности репрезентации пространственного эффекта или ощущения. Когда он пишет, что его «величайшей гордостью является то, что созданные им интерьеры совершенно неэффективны на фотографиях…», что он «гордится тем, что обитатели его пространств не узнают свое собственное жилище на фотографиях, подобно тому, как владелец живописного полотна Моне не узнал бы его в „Каштане“»[321], то хочет сказать, что фотографии и рисунки не в состоянии адекватно передать его интерьеры, которые обладают, помимо оптических, также и тактильными свойствами.

Схема из «Учения о страстях…» Рене Декарта

Схема из «Учения о страстях…»

Квартира Адольфа Лооса. Спальня Лины Лоос

Однако Лоос не просто противопоставлял чувственный опыт абстракции. Речь шла, скорее, о непереводимости языков. Так как рисунок не может передать напряжения между всеми прочими чувствами и зрением, то не в состоянии и адекватно перевести здание. Для Лооса архитектурный рисунок был следствием разделения труда, для него он всегда оставался не более чем технической декларацией, «попыткой [архитектора] донести свою мысль до ремесленников, выполняющих работу»[320].

И всё же, опознать свои собственные дома на фотоснимках жильцам не удается также из-за изменений, происходящих в процессе воспроизведения. Населенный дом воспринимается как среда, не как объект, и потому восприятие его протекает в рассеянном состоянии. Фотографии дома в архитектурном журнале требуют внимания совсем другого рода – внимания, предполагающего дистанцию. Эта отстраненность близка к тому, что требуется от зрителя при созерцании произведения искусства в музее: Моне в примере Лооса. Интерьеры Лооса переживаются больше, как рама некоего действия, чем как некий объект в раме.

Между тем на фотоснимках интерьеров Лооса есть нечто характерное, что наводит на мысль о его причастности к их изготовлению. Присутствие одних и тех же характерных предметов вроде египетского табурета едва не на каждом интерьерном снимке отмечал Кеннет Фремптон. Возможно также, что Лоос редактировал фотографии, добиваясь, чтобы они лучше отражали его представление о доме. Архивы с фотографиями, которые использовал в своей книге Кулька, разоблачают некоторые из таких трюков: вид через «горизонтальное окно» на фотоснимке коттеджа Хунера (близ Пайербаха, 1930) – фотомонтаж[322], как и виолончель в застекленном шкафчике в музыкальной гостиной дома Моллера. Не обошлось без фантазий и на фотоснимке уличного фасада дома Тристана Тцары (Париж, 19216–1927) с тем, чтобы сделать его более похожим на оригинальный проект, а многочисленные «отвлекающие» предметы домашнего быта (лампы, ковры, растения) были стерты вовсе. Эти случаи вмешательства дают основание предположить, что изображения тщательно контролировались, так что фотографии зданий Лооса нельзя считать в буквальном смысле формой репрезентации, подчиненной самой постройке.

Так, Лоос часто помещает объем пространства в раму, как в спальне на вилле Хунера или в зоне у камина в своем собственном доме. В результате появляется эффект уплощения видимого через раму пространства, что делает его больше похожим на фотографию. Как и прием размывания различия между проемами и зеркалами, этот оптический эффект усиливают, если вообще не порождают, сами фотографии, снятые с той самой точки, в которой этот эффект возникает[323]. Критику Лооса по поводу фотографической репрезентации архитектуры не следует принимать за ностальгию по «реальному» объекту. Посредством этой игры с отражающими поверхностями и приемами заключения изображения в раму он порицает фотографию как прозрачную среду, а в более широком смысле – и классическую репрезентацию. Подобные приемы разрушают референтный статус фотографического изображения и его притязания на воспроизведение реальности такой, «какая она есть». Фотографии притягивают внимание зрителя к уловкам при фотографическом процессе. Как и рисунки, они не являются репрезентацией в традиционном смысле; они не просто восходят к существовавшему до них объекту, но сами создают объект, в буквальном смысле – конструируют его.

Критика Лооса в адрес традиционных представлений о репрезентации архитектуры связана с феноменом формирующейся городской культуры. Социальные институты Лоос рассматривает как системы репрезентации, и его выпады против семьи, венского общества, профессиональных организаций и государства, звучавшие со страниц журнала Das Andere, наблюдаются и в его постройках. Ведь архитектура во всех возможных формах своего утверждения – в чертежах, фотографиях, текстах или зданиях – не более, чем практика репрезентации. Субъект архитектуры Лооса – житель мегаполиса, вовлеченный в его абстрагированные связи, стремящийся отстаивать независимость и индивидуальность собственного существования перед лицом угроз со стороны нивелирующей человека власти общества. По Георгу Зиммелю, битва эта – современный эквивалент борьбы примитивного человека с природой; одежда – одно из полей сражения, а мода – одна из его стратегий[324]. Он пишет: «Если в „обществе“ в тесном смысле слова банальность определяет хороший тон, то представляется бестактным, когда кто-то выступает с индивидуальным своеобразным изречением… Слепое повиновение общим нормам во всем внешнем сознательно служит им желанным средством сохранить свои чувства и свой вкус…»[325] Другими словами, мода – это маска, сохраняющая приватность жителя мегаполиса.

Коттедж Хунера близ австрийского Пайербаха, 1930 год. Вид за окном – фотомонтаж

В том же самом духе пишет о моде Лоос: «Мы измельчали и изнежились. В далеком прошлом цвет одежды указывал на племенную принадлежность; сегодня это всего лишь маска. В индивидуальности человека столько могучей силы, что одежда уже не может служить средством самовыражения. <…> Орнаменты других культур… наш современник использует по своему усмотрению. Но делает собственные открытия совсем в других областях»[326]. В западной культуре мода и этикет определяют язык поведения – язык, который не выражает чувств, но действует как своеобразная форма защиты – маска. «Как следует одеваться? – пишет Лоос. – Современно. Человек одет современно, когда он наименьшим образом выделяется».

Примечательно, что, говоря об экстерьере дома, Лоос использует те же выражения, что и говоря о моде:

Когда мне поручили, наконец, построить дом, я сказал себе: внешне дом может измениться не больше, чем смокинг. Не так уж, следовательно, сильно. <…> Мне следовало стать существенно проще. Золотые пуговицы я был принужден заменить черными. Дом должен был сделаться незаметным[327].

Дом не обязан говорить что-либо своему фасаду: все его богатство должно получить выражение внутри[328].

Лоос словно устанавливает принципиальное различие между интерьером и экстерьером, которое отражает разрыв между частной и социальной жизнью обитателя мегаполиса: «вовне» – это сфера обмена, денег и масок; «внутри» – это сфера неотъемлемого, не подлежащего обмену, невыразимого. Кроме того, в этом разрыве между внутренним и внешним, между всеми прочими чувствами и зрением присутствует гендерный фактор. Экстерьер дома, как пишет Лоос, должен походить на смокинг – мужскую маску, поскольку неделимая личность, защищенная безупречным гладким фасадом – мужского рода. Интерьер – сцена сексуальности и репродукции – всего того, что могло бы разделить субъекта во внешнем мире. Однако это догматическое разделение внутреннего и внешнего в литературных работах Лооса разрушает его архитектура.

Утверждение, что экстерьер – это просто маска, натянутая на некий существовавший ранее интерьер, вводит нас в заблуждение, поскольку интерьер и экстерьер сооружаются синхронно. Проектируя, к примеру, дом Руферов, Лоос использовал разборную модель, позволяющую работать над интерьером и экстерьером одновременно. Интерьер – это не просто пространство, ограниченное фасадами. Между тем, что снаружи, и тем, что внутри устанавливается множество границ; конфликт между внутренним и внешним гнездится в разделяющих то и другое стенах, статус которых у Лооса нарушен из-за замещения традиционных форм репрезентации. Исследовать интерьеры Лооса – значит исследовать разрыв стены.

Рассмотрим, например, характерную особенность исполнения чертежей на четырех карандашных эскизах фасада дома Руферов, выполненных Лоосом. На каждом из них показаны не только контуры фасада, но также – пунктиром – горизонтальные и вертикальные членения интерьера, расположение помещений, толщина полов и стен, при том, что окна изображены черными квадратами, без рам. Это – ни фасады, ни разрезы, это чертеж мембраны между внешним и внутренним: между репрезентацией обитания и маски находится стена. Субъект Лооса обитает в этой стене. Это обитание создает напряжение на границе, оказывает на нее влияние.

Это – не просто метафора. В каждой постройке Лооса имеется точка максимального напряжения, и она всегда совпадает с порогом и границей. В доме Моллера – это альков на возвышении, выступающий на лицевом фасаде: обитатель дома удобно расположился здесь под защитой интерьера, от которого, однако, он изолирован. Субъект домов Лооса – посторонний, незваный гость в своем собственном пространстве. В особняке Жозефины Бейкер стена плавательного бассейна прорезана окнами. Он был растянут в стороны, так что вокруг бассейна оставался узкий проход, в котором каждое окно распадалось на два: внешнее и внутреннее. Гости в буквальном смысле обитали в этой стене, позволявшей им глядеть и внутрь – в бассейн, и наружу – на город; сами они при этом были ни внутри, ни снаружи дома. В столовой дома Штейнеров взгляд в направлении окна возвращает зеркало, превращая интерьер в экстерьер – сцену. Субъект смещается: будучи не в состоянии занимать защищенную внутреннюю часть дома, он может занимать только незащищенное поле между окном и зеркалом.

Дом Руферов. Фасады

Искажение границ усиливается в магазине мужского белья, построенного Лоосом в Вене для фирмы Goldman & Salatsch (1898). Пространство этого магазина простирается между частной вселенной интерьера и внешним миром. Оно находится на пересечении тела и языка, между пространствами домашней жизни и общественной сферы – экономики. Goldman & Salatsch предлагали своим посетителям нижнее белье и аксессуары: галстуки, шляпы и трости – то есть наиболее интимные предметы одежды, которые носят на голом теле, а также предметы, которые поддерживают (в прямом и переносном смыслах) тело как личность (подпорки для тела, своего рода протезы). В этом магазине выставляются и продаются самые «невидимые», наиболее интимные предметы, которые переместились из сферы домашней жизни в сферу обмена. Вместо них в интерьер вошли иные – «видимые» – предметы, наиболее часто встречающиеся в местах обмена, маска, защищающая целостность человеческой личности в публичном пространстве.

На фотографии, опубликованной в 1901 году в журнале Das Interieur, изображено помещение, стены которого облицованы высокими прямоугольными зеркалами в темных рамах. Некоторые из них укреплены на стене, другие вставлены в дверцы шкафчиков, однако иные установлены у проемов проходов в другие помещения. В этом помещении двое мужчин: один, по-видимому, посетитель, появляется из прикровенной атмосферы примерочной, другой – приказчик – из внешнего мира финансов. Оба они возникают на одной и той же стене, однако характер их появления не совсем ясен. Один из них стоит, по всей вероятности, на пороге проема; его образ отражает зеркальная дверь и затем еще, возможно, дверца буфета в правой части снимка. Но всего загадочнее третья фигурка, от которой только верхняя часть видна за прутьями, словно заключенная в клетку. Даже с помощью недавно реконструированного плана магазина (более не существующего), установить действительное положение фигур в пространстве не удается. Кажется, что одна из них стоит рядом с изображением своей спины. Или всё вообще иначе? Объем ее тела, ее материальное присутствие стерто. В помещении возникают и другие – неизвестно кого – отражения.

В прихотливом пространстве этой фотографии лишь фигура женщины одна «полноценна» и, очевидно, там – в этом пространстве. Словно всё это должно означать, что в современности именно субъект мужского рода или, скорее, конструкт «мужского» не знает больше, где ему стоять. Угроза современности, поиск способа справиться с бесконтрольностью мегаполиса – с угрозой кастрации. В этом смысле, возможно, более пристальное внимание следует уделить повторяющейся ассоциации мегаполиса и его неопределенных границ с женским началом.

Демонстрационный зал в магазине мужского белья Goldman & Salatsch в Вене. Архитектор Адольф Лоос, 1898 год

Мало того, субъект, разделенный на несколько фрагментов, которые затем размножены, с фотографии интерьера магазина Goldman & Salatsch, – не просто «обитатель» пространства. Растворение фигур в поверхностях стены ставит вопрос не только об их положении, но также и о положении того, кто рассматривает фотографию. В попытке разобраться в этом изображении зритель перестает понимать, где он или она стоят по отношению к картинке сами.

Даже Лоос, вроде как – воплощение мастерства в качестве архитектора пространства, выступает сам неравнодушным зрителем своего собственного произведения. То, что Лоос является хозяином положения, человеком, от которого зависит всё и который отвечает за свою работу, неразделенный субъект, – сомнительно. В действительности его создает, контролирует и ломает его произведение. Взять, к примеру, идею раумплана: Лоос конструирует пространство (прежде завершения рабочих чертежей), а затем позволяет, чтобы им манипулировала эта конструкция. Подобно обитателям своих домов, он и внутри, и снаружи объекта. Объект имеет над ним столько же власти, сколько и он над объектом. Он – не просто автор[329].

Критик – не исключение в этом смысле. Не будучи в состоянии отстраниться от объекта, он параллельно производит новый объект и сам становится его произведением. Критика, которая представляется как новая интерпретация существующего объекта, на деле конструирует новый объект. Лоос 1960-х, аскетичный пионер Современного движения, в 1970-х уступил другому Лоосу – самой чувственности, а в 1980-х – Лоосу-классику. С другой стороны, прочтения, которые не претендуют на интерпретацию, объективные описи – классические монографии о Лоосе (Мюнц и Кюнстлер в 1960-е годы, Граваньоло в 1980-е) выводит из равновесия сам объект их внимания. Отторжение это нигде не ощущается так остро, как в их интерпретациях дома Жозефины Бейкер.

Мюнц, в остальном автор вполне осмотрительный, свою оценку особняка начинает с возгласа: «Африка: вот с чем более или менее четко ассоциируется этот образ при созерцании его модели!» Позже, правда, он сознаётся, что не ведает, отчего ему в голову пришла подобная ассоциация[330]. Он пытается анализировать формальные черты проекта, однако всё, что он в состоянии констатировать, – что «они смотрятся странно и экзотично». Что поразительней всего в этом пассаже – это мимолетное сомнение в том, говорит ли Мюнц о модели дома или о самой Жозефине Бейкер. По-видимому, он не в состоянии ни отделить себя от этого проекта, ни войти в него внутрь.

Подобно Мюнцу, Граваньоло ловит себя на том, что пишет безотчетно, ругает себя, после чего старается снова взять себя в руки:

Поначалу есть в этой игривой архитектуре свое очарование. Это не просто дихроматия фасадов, но – в чем мы убедимся – зрелищная природа внутренней артикуляции, которой определяется ее утонченный и чарующий характер. Вместо того чтобы предаваться удовольствию предположений, тому, кто стремится понять механизм композиции, сто́ит разобрать эту «игрушку» на части с аналитической отстраненностью[331].

Затем он устанавливает систему аналитических категорий («архитектурная интровертность», «возрождение дихроматии», «пластическая аранжировка»), которые нигде в этой книге больше не использует. И после заключает:

Вода под потоками света, освежающее купание, вуайеристское удовольствие от наблюдения сквозь толщу воду – всё это тщательно сбалансированные составляющие объекта игривой архитектуры. Более важно при этом то, что приглашение к зрелищу, заявленное темой дома звезды кабаре, передано Лоосом с проницательностью и интеллектуальной отстраненностью, скорее как поэтическая игра, включающая мнемоническую погоню за цитатами и аллюзиями к римскому духу, чем как вульгарное потакание голливудскому вкусу[332].

Граваньола завершает тем, что приписывает Лоосу «отстраненность» (от Голливуда, вульгарного вкуса, феминизированной культуры) в «трактовке» проекта, на которую критик пытался выйти в своем анализе сам. Настойчивое требование отстраненности, переустановления дистанции между критиком и объектом критики, архитектором и зданием, субъектом и объектом указывает, разумеется, на тот очевидный факт, что Мюнц и Граваньола сами не смогли отделить себя от объекта. Образ Жозефины Бейкер обещает удовольствие, но являет собой также угрозу кастрации, исходящую от «других»: образ женщины в воде – такой верткой, скользкой, что ее невозможно контролировать, загнать в угол. Одним из способов реакции на эту угрозу является фетишизация.

Особняк Жозефины Бейкер обозначает перемену в статусе тела. Эта перемена касается установлений не только по части пола, но также расы и класса. Театральная ложа в интерьере жилого дома помещает обитателя против света. Тело кажется силуэтом, таинственным и желанным; вместе с тем боковой свет привлекает внимание к нему как физическому объему, телесному присутствию в рамках дома с его собственным интерьером. Обитатель контролирует интерьер, но и сам заключен в его стенах. В особняке Бейкер тело становится зрелищем, объектом эротического взгляда, эротической системы взглядов. Экстерьер дома нельзя толковать как немую маску, разработанную для того, чтобы укрывать свой интерьер; это татуированная поверхность, которая не имеет с интерьером ничего общего, не скрывает его и не раскрывает. Фетишизация поверхности повторяется в «интерьере». Посетители в переходах потребляют тело Бейкер как некую поверхность, прилипшую к окнам. Как и тело, дом весь представляет собой поверхность; в нем попросту и нет интерьера.

Окно

В домах, спроектированных Ле Корбюзье, наблюдается противоположный, чем в интерьерах Лооса, подход. Окна на фотографиях никогда не задернуты здесь занавесками, и ничто не мешает подойти к ним изнутри. Напротив, всё в этих домах словно нарочно расположено так, чтобы снова и снова подталкивать субъекта к периферии дома. Экстерьер целенаправленно притягивает взгляд, точно подсказывает, что эти дома – рама для обзора. Даже наружние стены – на террасе или на «крыше-террасе» – спроектированы так, что обрамляют пейзаж, а взгляд оттуда в интерьер, как на канонической фотографии виллы Савой, проходит как раз через него к заключенному в раму пейзажу (так что фактически можно говорить о нескольких рамах, перекрывающих одна другую). Посредством променада этим рамам сообщена темпоральность. Не в пример домам Адольфа Лооса, восприятие здесь происходит в движении. Трудно представить здесь кого-либо в статичном положении. Если на фотографиях интерьеров Лооса интерьеры создают ощущение, что кто-то вот-вот должен войти, у Ле Корбюзье возникает впечатление, что некто только что был здесь – оставил пальто и шляпу на столе в вестибюле виллы Савой, немного хлеба и кувшин на обеденном столе (заметьте также, что дверь здесь открыта, подтверждая предположение, что мы упустили кого-то), или рыбину на кухонном столе в вилле Штейнеров в Гарше (из нее можно приготовить что угодно). И когда только мы доберемся до самой высокой точки дома – скажем, террасы виллы Савой на фоне окна, обрамляющего пейзаж, кульминации променада, то и здесь обнаружим шляпу, пару солнечных очков, коробочку (пачку сигарет?) и зажигалку: но куда же отправился джентльмен теперь? Поскольку, как вы уже заметили, разумеется, все вещи принадлежат мужчине (в их числе нет ни сумочки, ни губной помады, ни какого-либо предмета женского гардероба). Но до этого. Мы преследуем по пятам кого-то, следы его присутствия предстают нам в цикле снимков интерьера. Смотреть на эти фотографии нам не дозволено. Это взгляд детектива. Взгляд вуайериста[333].

Вилла Савой в Пуасси. Архитектор Ле Корбюзье, 1929 год. Висячий сад

Вилла Савой. Вестибюль

Вилла Савой. Кухня

Вилла в Гарше́. Архитектор Ле Корбюзье, 1927 год. Кухня

Вилла Савой. Крыша-терраса

В кинофильме «Архитектура сегодня» (1929) режиссера Пьера Шеналя с Ле Корбюзье в главной роли[334] последний подъезжает на автомобиле ко входу виллы в Гарше, выходит и энергично поднимается в дом. На нем темный костюм и бабочка, волосы его приглажены брильянтином, волосок к волоску; во рту у него сигарета. Камера скользит по фасаду дома и останавливается на «крыше-террасе», где сидят женщины и резвятся дети. Малыш катает игрушечную машинку. В этот момент Ле Корбюзье снова появляется в кадре, но с другой стороны террасы (в контакт с женщинами и детьми он не вступает). Он пыхтит сигаретой. А затем весьма ловко карабкается по спиральной лестнице, ведущей к самой высокой точке этого дома – к смотровой площадке. Всё еще в строгом костюме, с сигаретой во рту, он задерживается, чтобы осмотреться по сторонам из этой точки. Он выглядывает наружу.

В этом фильме снимается также женщина. Она прогуливается по дому. Дом заключает ее в раму – это ее вилла Савой. Здесь обходится без автомобиля. Камера показывает дом с расстояния – объект в пейзаже – и затем ползет по дому: внутри и снаружи. И вот тут-то, на середине пути через интерьер, в кадре появляется женщина. Она уже внутри, дом уже содержит ее в себе, уже заключает ее в своих стенах. Она отворяет дверь, ведущую к террасе, и по пандусу поднимается – спиной к камере – к крыше-террасе. На ней «внутреннее» (повседневное) платье и обувь на высоких каблуках; поднимаясь по пандусу, она держится за перила; ее волосы и юбка развеваются на ветру. Она кажется уязвимой. Ее тело фрагментировано, его кадрирует не только камера, но и сам дом – балясины перил. Кажется, она движется изнутри дома наружу – в крышу-террасу. Но то, что́ здесь снаружи, опять же, сконструировано как то́, что внутри: пространство обводит стена, в которой проемы с пропорциями окон кадрируют пейзаж. Женщина продолжает двигаться вдоль стены, словно под ее защитой; там же, где стена делает изгиб, в котором расположен солярий, женщина тоже сворачивает, берет стул и присаживается. Лицом она должна быть обращена в «интерьер» – к пространству, через которое только что прошла. Но от камеры, которая теперь показывает нам общий вид террасы, ее скрывают заросли кустарника. То есть в тот самый момент, когда она обернулась и лицо ее должно было бы оказаться в кадре (идти дальше некуда), она исчезает. Мы так и не встречаемся с ней взглядом. В этом случае мы буквально следуем за кем-то: точка наблюдения вуайериста.

Можно собрать и больше свидетельств. Лишь на немногих фотоснимках построек Ле Корбюзье изображены люди. И на этих немногих снимках женщины всегда глядят в сторону от камеры: обычно они сняты со спины, и почти никогда не занимают столько же пространства, как и мужчины. Взять хотя бы фотографии дома «Кларте» из «Полного собрания сочинений». На одной из них в интерьере женщина и ребенок, они сняты со спины, сидят лицом к стене; мужчины на балконе, они выглядывают наружу – в сторону города. На следующем снимке женщина, снова снятая со спины, стоит, облокотившись на раму окна на балкон и глядя на мужчину, сидящего с ребенком на балконе.

Вилла в Гарше́. Кадр из кинофильма «Архитектура сегодня», 1929 год

Вилла в Гарше́. Кадр из кинофильма «Архитектура сегодня»

Вилла Савой. Кадр из кинофильма «Архитектура сегодня». «Дом – это не тюрьма: вид меняется на каждом шагу»

Дом «Кларте». Терраса

Доходный дом «Кларте» в Женеве. Архитектор Ле Корбюзье, 1930–1932 годы. Вид интерьера

Подобная пространственная структура повторяется очень часто – не только на фотографиях, но и на эскизах к проектам Ле Корбюзье. Так, на рисунке к проекту жилого дома Ваннера женщина стоит в проеме верхнего этажа, примостившись у окна веранды, и смотрит на своего героя – боксера, который расположился в jardin suspend [335]. Его взгляд обращен на боксерскую грушу. А на эскизе «Ferme radieuse»[336] женщина на кухне смотрит через стойку на мужчину, сидящего за обеденным столом. Тот читает газету. Здесь снова женщина помещена «внутри», мужчина – «снаружи»; женщина смотрит на мужчину, а он глядит «в пространство».

Однако ни один, возможно, пример не многозначителен так, как фотоколлаж экспозиции гостиной на Осеннем салоне 1929 года, включающий всё «оборудование жилища», – проект, реализованный Ле Корбюзье совместно с Шарлоттой Перриан, чьи заслуги впоследствии были практически полностью позабыты. В действительности же некоторые из тех предметов мебели, которые мы сегодня считаем работами Ле Корбюзье, например – siège tournant [337], были спроектированы, экспонированы и опубликованы Перриан еще прежде, чем она познакомилась с Ле Корбюзье[338]. На этом снимке, опубликованном Ле Корбюзье в «Полном собрании», Перриан сама возлежит на chaise-longue[339], отвернувшись от фотоаппарата. Замечательно, что на оригинальной фотографии, использованной в этом фотоколлаже (так же, как и на другом снимке из «Полного собрания», на которой шезлонг представлен в горизонтальном положении), видно, что кресло было установлено у самой стенки. Характерно, что она уставилась в стену. Она сама – почти часть стены. Она не может ничего видеть.

И, конечно, для Ле Корбюзье, автора высказываний вроде «Я существую в этой жизни при одном условии: что я вижу» («Уточнения…», 1930), или «Вот как всё устроено: смотреть <…> смотреть / наблюдать / видеть / открывать / изобретать, создавать» (1963), или же (в последние недели жизни): «Я был и остаюсь непоколебимым визуалом»[340] («Фокусировка»), видеть – самое главное. Но что значит в этом случае – видеть?

Если теперь припомнить тот пассаж Ле Корбюзье из «Градостроительства», в котором говорится об окне у Лооса («Лоос мне сказал однажды: „Образованный человек не выглядывает из окон; в окнах у него матовое стекло; оно там затем, чтобы пропускать свет и не пропускать взгляд“»[341], мы обнаружим, что в этом самом пассаже он оставил нам ключ к разгадке: «Подобные чувства (то, что говорит Лоос по поводу окна) могут иметь объяснение в переполненном, беспорядочном городе, где непорядок получает выражение в беспокойных образах; парадокс [лоосовского окна] можно даже принять перед лицом впечатляющего природного зрелища, слишком впечатляющего»[342].

Для Ле Корбюзье мегаполис был сам «слишком впечатляющим». Взгляд в архитектуре Ле Корбюзье – это не взгляд того, кто делает вид, будто зрелище мегаполиса созерцает с прежней отстраненностью наблюдателя величественного пейзажа (как на полотнах Каспара Давида Фридриха). Это и не взгляд Хью Ферриса, автора цикла рисунков «Мегаполис сегодня», к примеру, где маленькая фигурка, примостившись на вершине небоскреба, глядит вниз, в бездонную пропасть каньонов вымышленного города точно так же, как маленькие, одетые по-городскому фигурки созерцают бескрайнее зрелище природы[343].

В этом смысле весьма характерен пентхаус, который Ле Корбюзье устроил для Шарля де Бестеги в старом здании на Елисейских Полях в Париже (1929–1931). В доме, в котором изначально предполагалось только принимать посетителей и который должен был служить рамой для вечеринок («дневных вечеринок, ночных вечеринок», говорит Ле Корбюзье), не было электрического освещения. Как писал Бестеги, «свеча была восстановлена в своих правах, поскольку лишь она дает живой свет»[344]. В свою очередь, «электричество, современная сила, невидимо, оно не освещает жилище, но открывает двери и двигает стены»[345].

Шарлотта Перриан в шезлонге у стены. Осенний салон 1929 года

Шезлонг в горизонтальном положении

Апартаменты Шарля де Бестеги в Париже. Архитектор Ле Корбюзье, 1929–1931 годы

Электричество – невидимое, словно «покорный слуга», которого Ле Корбюзье в «Декоративном искусстве сегодня» равняет с «частями тела человека» («продолжение наших конечностей», соответствующее нашим «типовым потребностям», besoins-types), слуга «ненавязчивый, готовый пожертвовать собой ради свободы хозяина»[346] – используется внутри этих апартаментов для того, чтобы двигать перегородки, открывать двери, проецировать киноизображение на металлический экран, который автоматически раскладывается, как только канделябры поднимаются шкивами, и снаружи, на крыше-террасе, – чтобы двигать ряды живой изгороди, обрамляющие вид Парижа: «En pressant un bouton électrique, la palissade de verdure s’écarte et Paris apparaît»[347],[348]. Электричество используется здесь не для освещения – не с тем, чтобы делать видимым, но как способ обрамления. Двери, стены, изгороди, то есть традиционные архитектурные приспособления для обрамления, приводятся в действие с помощью силы электричества – так же, как встроенные кинопроектор и киноэкран, и когда эти современные средства горят, «живой» свет канделябров отступает перед другим живым светом, мерцающим лучом кинопроектора – фильмой.

«Электричество в доме». Архитектор Рене Шосса, фотограф А. Кертеш

Это новое «освещение» кинопроектора, как прежде – электричество, вытесняет традиционные формы уединения. Примерно в то же время, когда возводились апартаменты Бестеги, в надежде привлечь новых заказчиков Парижское общество распространения электричества выпустило рекламную книжку – «Электричество в доме». Посредством архитектуры электричество становится видимым. Цикл фоторабот Андре Кертеша представляет виды интерьеров, созданных такими известными архитекторами, как А. Перре, Шоса, Лапрада и М. Перре. Один из них, возможно, самый необычный, представляет собой снимок крупным планом «горизонтального окна» на остекленной террасе в квартире, спроектированной Шоса: Париж за окном и вентилятор на подоконнике. Изображение отражает коллизию между двумя традиционными функциями окна – вентиляцией и освещением, которыми ныне управляют электрические машины, и новой его функцией – обрамлением вида. С другой стороны, апартаменты Бестеги – реакция на новые условия, предоставленные медиа. Здесь не только электричество контролирует новый медийный аппарат («la T. S. F., le théâtrophone et le pick-up[349], установленные в различных помещениях – на верхней террасе, в гостиной, в спальне…»[350]), но технологии управляют и видами из внутренних и наружных помещений апартаментов: «Париж открывается из этого бельведера по всем четырем сторонам, <…> но parti[351] должно была перекрывать этот панорамный вид Парижа… предлагая [вместо того] в определенных местах захватывающие виды (perspectives émouvantes) четырех объектов, составляющих гордость Парижа: Триумфальную арку, Эйфелеву башню, базилику Сакре-Кёр, собор Парижской Богоматери». Среди наружных помещений, например, первую площадку террас (расположенных в четырех уровнях) скрывают шпалеры. С возвышения, к которому ведет несколько каменных ступеней, открывается вид на Нотр-Дам – отдельно от остального города. А стоит лишь нажать кнопку, как шпалера медленно отъезжает в сторону, открывая вид на Париж. В интерьере два панорамных окна имеются в салоне (одно обращено на юг, на Эйфелеву башню, другое – на восток, на Нотр-Дам); посредством электрического привода южное окно еще вполовину раздвигается, открывая вид на большую террасу, где среди стриженных самшитов появляется Триумфальная арка. В этом проекте задействованы лишь два из множества приемов обрамления. По словам Ле Корбюзье, в этих апартаментах сложное механическое и электрическое оборудование потребовало четыре тысячи метров кабеля (Питер Блейк не смог удержаться от комментария по этому поводу: мол, только «влюбленный в новые машины француз мог, описывая свой ландшафтный проект, уточнять, сколько пошло метров кабеля, чтобы всё работало»)[352].

Все эти многочисленные технологии вступают в союз с традиционными архитектурными элементами, чтобы усложнить различия между внутренним и наружным. В пентхаусе Бестеги, если подняться на верхний уровень террасы, высокие стены chambre à ciel ouvert[353] позволяют видеть только отдельные фрагменты силуэта города – верхушки Триумфальной арки, Эйфелевой башни, Сакре-Кёр. Любоваться зрелищем мегаполиса возможно, лишь оставаясь на том же уровне террасы и лишь при помощи перископа. Как писал Тафури, «расстояние между пентхаусом и панорамой Парижа преодолевается посредством технического устройства – перископа. „Невинное“ воссоединение фрагмента и целого более невозможно; хитроумное устройство здесь – необходимость»[354].

Но если перископ, эта примитивная форма протеза, этот «искусственный орган», возвращаясь к идее, высказанной в Ле Корбюзье в «Декоративном искусстве сегодня», в апартаментах Бестеги необходим (как и все прочие хитроумные изобретения в этом доме – движимые силой электричества устройства для обрамления и другие протезы), то потому лишь, что апартаменты по-прежнему расположены в городе девятнадцатого века: это пентхаус на Елисейских Полях. В «идеальных» градостроительных условиях хитроумным устройством становится сам дом.

Апартаменты де Бестеги. Второй и третий уровень террасы. Шпалера отодвигается, открывая вид на собор Парижской Богоматери

Апартаменты де Бестеги. Перегородка между салоном и столовой может раздвигаться благодаря электрическому приводу

Апартаменты де Бестеги. «Комната под открытым небом»

«Лужайка и шпалеры на девятом этаже дома на Елисейских Полях»

Апартаменты де Бестеги. Терраса с перископом. «Париж скрыт от глаз: видны только некоторые из самых священных мест: Триумфальная арка, Эйфелева башня, вид на Тюильри и собор Парижской Богоматери, Сакре-Кёр»

Апартаменты де Бестеги. Перископ – камера-обскура. Выход с лестницы, ведущей из салона на третий уровень сада, и стеклянный стол, на который перископ проецирует виды Парижа. Лестничный пролет перекрыт для того, чтобы устранить лишний свет. Когда нужно открыть дверь-люк на лестницу, стол опускается

Для Ле Корбюзье новые градостроительные условия – это последовательно связанные между собой инструменты медиа, которые устанавливают взаимодействие между артефактом и природой, делая «обороноспособность» лоосовского окна, лоосовской системы ненужной. В том же пассаже из «Градостроительства», где речь идет о лоосовском окне, Ле Корбюзье, продолжая свое рассуждение, пишет: «Горизонтальный взгляд уводит в далекую даль. <…> В наших конторах нам кажется, будто мы дозорные, поставленные над миром для наведения порядка. <…> Небоскребы аккумулируют в себе всё: машины, упраздняющие время и расстояние, телефоны, кабели, радиоприемники»[355]]. Взгляд внутрь себя, обращенный на себя самого в интерьерах Лооса, у Ле Корбюзье становится взглядом властителя, вознесенного над внешним миром. Но почему речь идет о горизонтальном взгляде?

Вопрос возвращает нас к дискуссии между Ле Корбюзье и Перре о горизонтальном окне[356]. В какой-то момент Ле Корбюзье в квазинаучной манере пытается показать, что горизонтальное окно обеспечивает лучшее освещение. Характерно, что в этом он полагается на шкалу времени выдержки экспонометра.

Я установил, что горизонтальное окно освещает помещение лучше, чем вертикальное. Таковы мои наблюдения за реальностью. Несмотря на это, у меня имеются горячие оппоненты. Так, мне был брошен следующий аргумент: «Окно – это мужчина, оно стоит вертикально!» Это убеждает, если дело лишь в подборе слов. Я же недавно обнаружил подобные графики выдержки экспонометра; я более не плаваю в допущениях моих личных наблюдений. Я имею дело с чувствительной фотопленкой, которая реагирует на свет. Из таблицы следует: «В освещенном горизонтальным окном помещении фотографическая пластина требует в четыре раза меньшего времени выдержки, чем в комнате, освещенной двумя вертикальными окнами…» Дамы и господа… Мы оставили виньолизированные[357] берега наших традиций. Мы в открытом море; давайте же не расставаться этим вечером, не сориентировавшись. Первое, архитектура: столбы-опоры приподнимают дом над землей, дом повисает в воздухе. Вид дома – вид категориальный, он никак не связан с землей[358].

Если для Перре «окно – это мужчина, оно стоит вертикально», то у Ле Корбюзье возбужденного мужчину перед porte-fenêtre[359] Перре сменяет фотографический аппарат. Вид ни к чему не привязан, «без какой-либо связи с основанием» или с мужчиной позади камеры (аналитическую шкалу экспонометра сменили «личные наблюдения»). «Вид дома – вид категориальный». Обрамляя пейзаж, дом помещает его в систему категорий. Дом как механизм для классификации. Он вмещает виды и тем самым классифицирует их. То, что определяет природу изображения, и есть окно. В еще одном пассаже из той же самой книжки окно само рассматривается как объектив фотоаппарата: «Когда вы покупаете фотоаппарат, вам приходится снимать то сумеречной парижской зимой, то в искрящихся песках оазиса; как вы это делаете? Вы изменяете диафрагму. Ваши стекла в окнах, ваши горизонтальные окна позволяют по желанию менять диафрагму. Вы впускаете столько света, сколько желаете[360].

Если окно – это объектив, дом сам по себе – фотоаппарат, нацеленный на природу. Изолированный от природы, он подвижен. Так же, как фотоаппарат можно из Парижа привезти в пустыню, дом можно брать с собой из Пуасси в Биаррицу или в Аргентину. В тех же «Уточнениях…» Ле Корбюзье описывает виллу Савой следующим образом:

Дом – это коробка в воздухе, пробитая со всех без исключения сторон fenêtre en longueur[361]. Коробка помещена в центр лужайки и доминирует над садом. <…> Простые столбы нижнего этажа благодаря точному расположению разрезают пейзаж на равные фрагменты, поэтому выделение «фронта» и «тыла», «бока» здания лишено всякого смысла. <…> План простой, выполнен в точном соответствии с потребностями. Дом расположен в подходящем месте посреди сельского пейзажа Пуасси. Но и в Биаррице он был бы великолепен. <…> Этот же самый дом я намереваюсь пересадить в живописную сельскую местность в Аргентине: двадцать домов поднимутся из высокой травы сада, среди которой будут по-прежнему пастись коровы[362].

Дом описан с точки зрения того, как он кадрирует пейзаж и как это влияет на восприятие самого́ дома у подходящего к нему гостя. Дом висит в воздухе. У него нет ни фронта, ни тыла, ни боковой стороны[363]. Этот дом может быть в любом месте. Он нематериален. Иными словами, дом выстроен не просто как некий материальный объект, из которого потом открываются какие-то виды. Дом – не более, чем изобразительный ряд, выстроенных гостем так же, как кинорежиссер осуществляет монтаж картины. Характерно, что некоторые из своих проектов, такие как вилла мадам Мейер или дом Рене Гиетта, Ле Корбюзье изобразил в виде циклов эскизов, отражающих восприятие дома глазами идущего[364]. Как отмечалось, рисунки эти представляют собой раскадровку, в которой каждое изображение неподвижно[365].

Описание виллы Савой в «Уточнениях…» приводит на память отчет Ле Корбюзье в той же книжке о процессе строительства petite maison[366] на побережье Женевского озера:

Мне было известно, что местность, где мы намеревались строить, представляла собой гряду холмов, на протяжении 10–15 километров тянущихся вдоль озера. Предварительные условия: первое – озеро; второе – великолепный вид, фронтальный; и еще одно: [вид] с юга – тоже фронтальный.

Следовало ли сначала подыскать участок и в соответствии с ним работать над проектом? Такова обычная практика. Я подумал, что будет лучше разработать точный проект, идеально согласованный с тем, как собираются использовать дом, и предопределенный тремя перечисленными выше факторами. Покончив с этим, с планом в руках отправляться на поиски подходящего места[367].

«Ключ к решению проблемы современного жилья, – продолжает Ле Корбюзье, – заключается в том, чтобы сначала заселить… а после поместить кого-либо на это место». Но что здесь подразумевается под «заселением» и «помещением»? Три фактора, которые «определяют проект» дома – озеро, великолепный вид со стороны лицевого фасада, южный, также лицевой фасад – точно те же факторы определяют и фотографию участка или, точнее, фотографию, снятую на участке. «Заселить» означает здесь – заселить этот снимок. Ле Корбюзье пишет: «Архитектура создается в голове», затем изображается на бумаге[368]. Лишь потом подыскивается участок. Но участок – только там, где «снят», скадрирован мобильным объективом пейзаж. Возможность фотосессии появляется на пересечении систем коммуникации, которые устанавливает эта мобильность: железной дороги и пейзажа. Но под пейзажем понимается здесь полоска длиной в десять-пятнадцать километров, а не какое-то определенное место (в традиционном смысле слова). Фотоаппарат может быть установлен в любом месте этой линии. Географию теперь определяет железнодорожная сеть: «Географическое местоположение утвердило наш выбор, поскольку в двадцати минутах оттуда останавливаются поезда, следующие в Милан, Цюрих, Амстердам, Париж, Лондон, Женеву и Марсель». Место предопределяет теперь система коммуникации. Именно в рамках этой системы перемещается дом: «В 1922–1923 годах я несколько раз садился на экспресс „Париж – Милан“, или на Восточный экспресс („Париж – Анкара“). В кармане у меня был план дома. План без участка? План дома в поисках участка земли? Да!»[369]

Вилла мадам Мейер в Париже. Архитектор Ле Корбюзье. Второй проект. 1925 год

Дом нарисован уже после того, как в голове сложилась картинка. Дом нарисован как рамка для этой картинки. Рамка устанавливает различие между тем, чтобы «видеть» и просто смотреть. Картинка получается посредством окультуривания «назойливого» пейзажа. Ле Корбюзье пишет:

Назначение стен, которые мы здесь видим, – перекрывать обзор на север и на восток, частично на юг и на запад, поскольку нескончаемые, назойливые пейзажи по всем сторонам горизонта со временем начинают утомлять. Замечали ли вы, что в подобных условиях перестаешь «видеть»? Чтобы сохранить значительность пейзажа, его нужно ограничить, дать ему меру. Стены должны перекрывать обзоры, проемы требуются лишь в определенных точках, где открывается беспрепятственный обзор[370].

Именно это окультуривание обзора – в большей, степени чем само расположение жилого пространства, место в традиционном смысле – делает дом домом. Два рисунка, опубликованных в «Маленьком доме», поясняют, что Ле Корбюзье подразумевает под «помещением». На одном из них, подписанном «Мы нашли участок», возникает маленькая фигурка, и рядом с ней – большой глаз (сам по себе, без какой-либо связи с фигуркой), обращенный к озеру. План дома помещен между глазом и озером: дом предстает расположенным между глазом и видом. Фигурка человека здесь – почти стаффаж. Другой эскиз, подписанный «План разработан», не изображает, как вроде бы обещает его заглавие, взаимодействия плана и участка, как мы традиционно его понимаем. Участка на этом эскизе нет. В сравнении с первым рисунком, здесь отсутствует даже береговая линия озера. На эскизе представлены лишь план дома, полоска озера и полоска гор. Иначе говоря, план, и над ним – вид. Участок – это вертикальный план, план зрения. Участок – во-первых и прежде всего – это взгляд.

Разумеется, в современной архитектуре нет ни единого «оригинального» объекта, поскольку проект не зависит теперь от условий какого-то определенного участка. Во всех своих литературных произведениях Ле Корбюзье твердит об относительной автономии архитектуры от места. Возвращаясь к теме petite maison, он пишет: «Согласованность площадки и дома сегодня – больше не вопрос участка или непосредственного контекста»[371]. И в противовес традиционному участку в Рио-де-Жанейро он разрабатывает «искусственный участок»: «Вот вам идея: здесь у вас есть искусственные участки, бессчетные новые дома; что же касается дорожного движения, гордиев узел разрублен»[372]. Всё это, однако, не означает, что архитектура Ле Корбюзье не зависит от места. Но сама концепция места изменилась. Речь об участке, предопределенном взглядом. Какой-то взгляд могут обеспечивать разные участки.

«Мы нашли участок». (Из книжки «Маленький дом», 1954 год)

«План разработан». (Из книжки «Маленький дом», 1954 год)

«Собственность» переместилась из горизонтальной плоскости в вертикальную – это пространство зрения. Даже в апартаментах Бестеги, основное местоположение (с традиционной точки зрения) – прославленные Елисейские Поля – полностью подчинено виду[373]. Фактически же из апартаментов невозможно увидеть даже улицу. Взор обращен вверх, но не просто для того, чтобы наслаждаться панорамой. Когда Ле Корбюзье урезает панорамный вид на Париж, который здесь позволяет местоположение, «подавляет» этот вид, то делает это лишь с тем, чтобы заменить его на ряд точно спроектированных и технологически контролируемых видов города. Более того, эти виды – на Триумфальную арку, Эйфелеву башню, Нотр-Дам, Сакре-Кёр и т. п. – в точности соответствуют наиболее популярным туристическим достопримечательностям, «символам» Парижа, которые Ле Корбюзье назвал бы lieux sacrés de Paris[374]. По сути дела, эти виды воспроизводят «реальность» Парижа, изображенную на почтовых карточках. Ведь Ле Корбюзье не только собирал почтовые карточки, но внедрял их в свои архитектурные проекты. В этом смысле совсем не удивляет, что в процессе изготовления рисунка к проекту доходного дома на рю Фабер (1935) он наклеил открытку на лист бумаги, дорисовав вокруг то, что предполагала его идея. Для Ле Корбюзье город – не столько некая материальная реальность, сколько репрезентация, коллаж из видов. Городская ткань, общественное пространство улицы сменились ограниченным набором изображений (наподобие стандартного набора открыток), которые, однако, не составляют какого-то простого, единого целого.

Если для Ле Корбюзье города́ – это коллекции почтовых карточек, окно составляет первую и главную проблему градостроительства. Именно поэтому оно становится центральной точкой всякого градостроительного проекта Ле Корбюзье. В Рио-де-Жанейро, к примеру, он выполнил цикл рисунков в виньетке, рисунки представляют взаимосвязь жилого пространства и зрелища[375].

Эта скала в Рио-де-Жанейро знаменита.

Вокруг нее простираются замысловатые хребты гор, омываемые морем.

Пальмы, банановые деревья; тропическое великолепие наполняет это место жизнью.

Кто-то здесь задерживается, устанавливает кресло.

Щелк! Со всех сторон – рамка. Щелк! Четыре кривых перспективы. Ваша комната смонтирована перед строительной площадкой. Целый морской пейзаж проникает в вашу комнату[376].

Сперва знаменитый вид, открытка, картинка. (И вовсе неслучайно, что Ле Корбюзье не только срисовал свой пейзаж с настоящей открытки, но также и опубликовал ее, наряду со своим эскизом, в «Лучезарном городе»[377].) Затем некто заселяет пространство перед этой картинкой, устанавливает кресло. Но вид этот, эта картинка сооружаются одновременно с домом[378]. «Щелк! Со всех сторон – рамка. Щелк! Четыре кривые перспективы». Дом монтируется перед площадкой, а не на ней.

Ле Корбюзье. Фотомонтаж в проекте доходного дома на рю Фабер

Рио-де-Жанейро. Вид конструируется одновременно с домом. (Из книжки «Дом для людей», 1942 год)

Рио-де-Жанейро. Почтовая карточка с видом знаменитой скалы

Дом – это рамка для вида. Окно – гигантский экран. Но затем вид проникает в дом, он в прямом смысле «прописан» в договоре аренды: «Соглашение с природой заключено! Благодаря существующим средствам городского планирования возможно включить природу в договор аренды. Рио-де-Жанейро – славное место. Но Алжир, Марсель, Оран, Ницца и весь Лазурный Берег, Барселона, многие другие приморские и расположенные внутри материка небольшие города также могут гордиться превосходными пейзажами»[379].

Опять же, проект этот может быть размещен на разных площадках: различные локации – различные картинки (так же, как в мире туризма). А еще – различные картинки одной и той же локации. Повторение секций, в которых окна под слегка различными углами, с различными обрамлениями, как в том случае, когда такая ячейка становится секцией в градостроительном проекте для Рио-де-Жанейро, представляющем собой шестикилометровую полосу поднятой на столбах-опорах жилой застройки под автомагистралью, снова приводит на ум сравнение с кинолентой, где каждое окно – как кадр. Образ киноленты сохраняется и внутри, и снаружи: «Архитектура? Природа? Лайнеры подходят к берегу, они видят новый и горизонтальный город; площадку под застройку это делает еще более впечатляющей. Просто представьте себе эту широкую светящуюся ленту ночью»[380]. Лента жилой застройки – это кинолента, с обеих сторон.

«Заселить» для Ле Корбюзье означает – заселить фотоаппарат. Но фотоаппарат – это не традиционное место, это система классификации, своего рода картотечный шкаф. «Заселить» означает – использовать эту систему. Лишь после мы можем перейти к «обитанию», то есть к тому, чтобы поместить вид в доме, снять фотографию, поместить вид в картотечный шкаф, классифицировать пейзаж.

Эту критическую трансформацию традиционного архитектурного понимания места можно наблюдать также на эскизе к проекту «Лучезарного города», на котором дом представлен как ячейка с видом. Здесь квартира – высоко над землей – трактована как терминал телефонной связи, газоснабжения, электричества и водоотведения. В квартире предусмотрен также «правильный воздух» (отопление и вентиляция): «Окно для того, чтобы давать свет, не для вентиляции! Для вентиляции мы используем машины; это механика, это физика»[381].

Рио-де-Жанейро. Автострада, вознесенная на высоту сто метров и «летящая» от холма к холму над городом. (Из «Лучезарного города», 1933 год)

Эскиз из «Лучезарного города», 1933 год

Если у Лооса окно разделило наблюдение и освещение, у Ле Корбюзье оно отделяет вентиляцию (дыхание, по его выражению) от этих двух форм «света»[382]. Внутри квартиры у него – маленькая фигурка человека, а из окна смотрит наружу огромный глаз. И то, и другое – само по себе. Квартира здесь – хитроумное приспособление для обитателя в условиях внешнего мира, фотоаппарат (и машина для дыхания). Внешний мир сам становится приспособлением: как и воздух, он кондиционирован и благоустроен – он становится пейзажем. Квартира определяет современную субъективность своим собственным глазом. Традиционно субъектом может быть только посетитель, и в этом качестве он – часть механизма видения. Гуманистический субъект заменен.

Именно с позиции посетителя Ле Корбюзье писал об обитателе своих домов. Так, о вилле Савой он пишет в «Уточнениях…»:

До сего дня посетители виллы всё кружат и кружат, спрашивая себя, что происходит, с трудом понимая причины того, что видят и слышат; они не находят ничего, что можно было бы назвать «домом». Вокруг себя они ощущают нечто вполне новое. Но… им не скучно, я полагаю![383]

Обитатели дома Ле Корбюзье вытеснены: во-первых, потому что дезориентированы. Они не знают, как держать себя по отношению к этому дому. Он не похож на «дом». Далее, потому что обитатель – всего лишь «посетитель». В отличие от субъекта лоосовских домов, в одно и то же время актера и зрителя, задействованного на домашней сцене и отстраненного от нее, у Ле Корбюзье субъект дистанцируется от дома – словно посетитель, зритель, фотограф, турист.

Об этом свидетельствуют предметы, словно «следы», на фотографиях домов Ле Корбюзье. Как правило, это вещи посетителя (шляпа, плащ и т. д.). Среди них мы не встретим ни единого следа «домашнего уюта» в традиционном понимании[384]. Эти предметы можно истолковать также как следы архитектора. Шляпа, плащ, очки определенно принадлежат Ле Корбюзье. Им отведена та же роль, что играет сам Ле Корбюзье в картине «Архитектура сегодня», где он скорее проходит через дом, чем живет в нем. Даже архитектор отчужден от своего произведения, выдерживает от него дистанцию как посетитель или киноактер.

На фотоснимке интерьера виллы Чёрч небрежно брошенная шляпа и пара раскрытых книг на столе свидетельствуют, что здесь только что кто-то был. Окно с традиционными пропорциями живописной картины обрамлено таким образом, что его можно принять и за экран. В углу комнаты появляется фотоаппарат на треноге. Это – отражение в зеркале снимающего аппарата. Как зрители фотографии, мы в той же точке, что и фотограф, то есть в той же точке, что и фотоаппарат, поскольку фотограф, как и посетитель, уже покинул помещение. (Нам посоветовали его покинуть.) Субъект (посетитель дома, фотограф, архитектор и даже тот, кто разглядывает эту фотографию), уже вышли. Субъект в доме Ле Корбюзье отчужден и вытеснен из своего дома.

Отчуждение это, быть может, не слишком отличается от того, что испытывает киноактер перед кинокамерой. В пассаже, приведенном у Беньямина, Пиранделло описывает это чувство следующим образом:

Киноактер чувствует себя словно в изгнании. В изгнании, где он лишен не только сцены, но и своей собственной личности. Со смутной тревогой он ощущает необъяснимую пустоту, возникающую от того, что его тело исчезает, что, двигаясь, растворяется и теряет реальность, жизнь, голос и издаваемые звуки, чтобы превратиться в немое изображение, которое мгновение мерцает на экране, чтобы затем исчезнуть в тишине[385].

В театре непременно знают о понятии расположения – в его традиционном смысле. Оно всегда предполагает присутствие. И актеру, и зрителю определено постоянное место в некоем пространстве и во времени – в пространстве и времени представления. В процессе съемки фильма такой целостности нет. Произведение актера разделяется на серию дискретных монтируемых эпизодов. Природа иллюзии, которую переживает зритель, – результат монтажа. Беньямин пишет: «Актер, играющий на сцене, погружается в роль. Для киноактера это очень часто оказывается невозможным. Его деятельность не является единым целым, она составлена из отдельных действий»[386].

Субъект архитектуры Лооса – актер на сцене. Но если центр дома здесь оставлен пустым, чтобы разместить представление, субъекта мы обнаруживаем расположившимся на пороге этого пространства. Разрушающим его границы. Субъект разрывается между ролями актера и зрителя своей собственной игры. Завершенность субъекта растворяется, как и стена, у которой он(а) расположились.

Субъект в произведении Ле Корбюзье – киноактер, «отчужденный не только от сцены, но от своей собственной личности». Момент этого отчуждения ясно обозначен на рисунке «Лучезарного города», где традиционная гуманистическая фигурка, обитатель дома, изображен чем-то случайным в поле глаза фотоаппарата; он приходит и уходит: он просто посетитель.

Вилла Чёрч в Виль-д’Авре. Архитектор Ле Корбюзье, 1928–1929 годы

Разрыв между традиционным гуманистическим субъектом (обитателем или архитектором) и глазом – это разрыв между смотрением и видением, между внешним и внутренним, между пейзажем и площадкой. На рисунках Ле Корбюзье обитатель дома и человек в поиске участка представлены крохотными фигурками. Внезапно фигурка видит. Снимок снят, и большой глаз, автономный от самой фигуры, изображает этот момент. Это и есть момент заселения. Это заселение вне зависимости от места (понимаемого в традиционном смысле); то, что снаружи, он обращает в то, что внутри:

Я осознаю, что произведение, которое мы создаем, ни единично, ни изолировано; что вид вокруг него рождает другие поверхности и другие полы, другие потолки, что та гармония, что заставила меня замереть перед скалой в Бретани, существует, может существовать где-то еще, в любое время. Произведение не делается только из себя самого; существует и то, что остается снаружи. То, что снаружи, закрывает меня от всего того, что похоже на комнату[387].

Фраза «Le dehors est toujours un dedans» («То, что снаружи, – это всегда то, что внутри») означает, среди всего прочего и то, что «внутри» – это картинка. И что заселить – означает видеть. В книжке «Дом человека» есть рисунок фигурки, стоящей (снова) бок о бок с автономным глазом: «Давайте не забывать, что глаз у нас находится на высоте 1 метра и 60 сантиметров от поверхности земли; наш глаз, эта входная дверь восприятия архитектуры»[388]. Этот глаз – «дверь» в архитектуру, а «дверь», разумеется, – это архитектурный элемент, первая форма «окна»[389]. Впоследствии в этой книге «дверь» заменяет мультимедийное оборудование. «Глаз – это инструмент для записи»:

Глаз – инструмент для регистрации. Он помещен на высоте 1 метра и 60 сантиметров над землей.

Прогулка создает разнообразие зрелищ перед нашими глазами.

Но мы покинули землю на аэроплане и обрели глаза птицы. Фактически мы видим то, что прежде могли видеть только посредством духа[390].

Если глаз – «инструмент для регистрации», то окно у Ле Корбюзье является первейшим средством коммуникации. Он снова и снова увязывает идею «современного» окна, окна для наблюдения, горизонтального окна с реальностью новых медиа: «телефоны, кабели, радиоприемники… машины, упраздняющие время и расстояние». Контроль отныне заключен в этих медиасредствах. Взгляд из небоскребов Ле Корбюзье, «поставленных над миром для наведения порядка», это не взгляд через перископ у Бестеги и не взгляд, обеспечивающий защиту (обращенный на самого себя) в интерьерах Лооса. Это взгляд, который «регистрирует» новую реальность, «записывающий» глаз. В «Уточнениях…» вся аргументация строится вокруг описания в самом начале современности как массовой коммуникации:

«Глаз – инструмент для записи». (Из книги «Дом для людей», 1942 год)

Механизация сокрушила всё.

Коммуникации: В прошлом люди планировали свои предприятия исходя из возможностей своих ног: время шло с иной скоростью. Идея мира заключалась в его огромных, не имеющих предела размерах. <…>

Взаимопроникновение: Однажды Стефенсон изобрел локомотив. Над ним смеялись. Поскольку предприниматели – первые капитаны промышленности, своего рода новые конкистадоры – относятся к этому серьезно, просят предоставить им право проезда, то господин Тьер – государственный деятель, правивший в то время во Франции, немедленно выступает в парламенте, умоляя депутатов быть серьезнее. «Железной дороге никогда <…> не удастся соединить два города…»

Пришло время телеграфа, телефона, пароходов, аэропланов, радио, а теперь телевидения. Слово, произнесенное в Париже, долетает до вас в течение доли секунды! <…> Аэропланы летают повсюду; их орлиные глаза исследовали пустыни и проникли в тропические леса. Ускоряя взаимопроникновение, железная дорога, телефон неустанно соединяют деревню с городом, город – с деревней…

Разрушение региональной культуры: то, что считали самым священным, пало: традиция, наследие предков, национальное мышление… всё разрушено, уничтожено. <…>

Нытики проклинают тревожащие их машины. Люди умные и активные думают: давайте сохраним, пока есть время, в фотографиях, в фильмах или на магнитофонных лентах, в книгах и журналах потрясающие свидетельства многовековых культур[391].

Архитектура Ле Корбюзье создается в результате подобного рода взаимодействия с масс-медиа, но, как и в случае с Лоосом, разгадку его позиции следует в конце концов видеть в его заявлениях относительно моды. Если для Лооса английский костюм был маской, необходимой для сохранения индивидуальности в условиях существования в мегаполисе, то для Ле Корбюзье этот костюм обременителен и не достигает эффекта. И если Лоос противопоставляет достоинство мужской британской моды маскараду женской, то Ле Корбюзье женскую моду ставит выше мужской за то, что первая претерпела изменения сообразно новому времени.

Женщина опередила нас. Она провела реформу своего платья. Она оказалась в тупике: следовать моде и отказаться от преимуществ, которые дает современная технология, современная жизнь. Отказаться от занятий спортом и, что представляет более ощутимую проблему, оказаться неспособной работать там, где женщина становится деятельной частью современного производства и получает возможность самостоятельно зарабатывать на жизнь. Если следовать моде, она не сможет ни водить автомобиль, ни ездить в подземке или в автобусе, ни действовать быстро в конторе или лавке. Если выполнять все повседневные требования современного «туалета» – прическа, туфли, платье на пуговицах, – времени на сон у нее не останется. И вот, женщина подрезает волосы, юбки и рукава. Она выходит из дома простоволосой и с голыми руками, ноги ее свободны. И одеться она в состоянии за пять минут. Она прекрасна при этом; она соблазняет нас очарованием своей грации, из которой дизайнеры извлекли свою выгоду. Смелость, живость, изобретательность, с которыми женщина совершила революцию в одежде, – это чудо нашего времени. Благодарим!

А мы-то что, мужчины? Удручающее положение! В наших парадных костюмах мы выглядим генералами Великой армии[392], мы носим накрахмаленные воротнички! Это так неудобно[393].

Если Лоос говорил, как вы помните, о внешности дома в понятиях мужской моды, то комментарии Ле Корбюзье сделаны в контексте обустройства жилого интерьера. Мебель в стиле (Людовика XIV) следует заменить оборудованием (стандартной мебелью, в большой части восходящей к мебели конторской), и эта перемена уподобляется перевороту в платье, который осуществили женщины. Он признает, однако, что у мужского костюма имеются известные преимущества: «Английский костюм, который мы носим, тем не менее преуспел в важном. Он нейтрализовал нас. В городе полезно иметь нейтральный вид. Знак превосходства уже не в страусовых перьях, воткнутых в шляпу, но во взгляде. Этого довольно»[394].

За исключением этого последнего замечания – «знак превосходства… во взгляде» – утверждение Ле Корбюзье вполне совпадает с лоосовским. Но в то же время именно этот взгляд, о котором говорит Ле Корбюзье, и обозначает различия между ними. Для Ле Корбюзье интерьер не требует определения как системы защиты от внешнего мира. Выражение «то, что снаружи – это всегда то, что внутри» означает, что интерьер является не просто территорией, обведенной границей и противопоставленной экстерьеру. Экстерьер «предначертан» в жилище. Окно в век массовых коммуникаций обеспечивает нас еще одним плоским изображением. Окно является экраном. Отсюда возникает настойчивое требование устранить любой выдающийся элемент, «девиньолизировать» окно, выдающееся за подоконник: «Господина Виньолу интересуют не окна, а то, что „между окнами“ (пилястры и колонны). Я отменяю Виньолу, утверждая: „архитектура – это освещенные полы“»[395].

Разумеется, такой экран разрушает стену. Но здесь это не физическое разрушение стены, ее оккупация, как в домах Лооса, а дематериализация, следующая за возникающими медиа. Организующая геометрия архитектуры ускользает от перспективного угла зрения, от гуманистического взгляда, от угла обзора объектива. Именно в этом соскальзывании современная архитектура становится современной благодаря взаимодействию с медиа. Исходя из того, что медиа так часто идентифицируют с женским началом, не будет удивительным обнаружить, что это соскальзывание не нейтрально в гендерном плане. Мужская одежда неудобна, но обеспечивает тому, кто ее носит, «взгляд», «знак превосходства». Одежда женщины практична и современна, но превращает ее в объект чужого взгляда: «Современная женщина остригла волосы. Наши взгляды наслаждались формой ее ног». Картинка. Она ничего не видит. Она – приложение к стене, она больше не проста. Она окружена пространством, границы которого определяются взглядом. Если для Ле Корбюзье женщина – олицетворение современности, то статус ее продолжает вызывать беспокойство.

Источники иллюстраций

С. 24. Открытка из Архивов Нью-Йоркской фондовой биржи; Открытка. Фото Пола Стренда.

С. 27, 37, 53, 163, 165, 166, 170, 172, 173, 177, 180, 183. Фотографии любезно предоставлены отделом графики музея Альбертина, Вена.

С. 29, 70, 172. Из книги: Berggasse 19: Sigmund Freud’s Home and Offices. Vienna, 1938 (New York: Basic Books, 1976). Фотографии Эдмунда Энгельмана.

С. 29. Из книги: Klaus K. Briefe an Sidonie Nádherny von Borutin 1913–1936. Munich: Kozel Verlag, 1974.

С. 33. Из книги: Weigel H. Karl Kraus.

С. 38. Из книги: Kulka H. et al. Adolf Loos. Viennа, 1931.

С. 47. Из книги: Rukschcio B., Schachel R. Adolf Loos. Salzburg; Vienna, 1982.

С. 50. Открытки.

С. 53. Из книги: Wagenbach K. Franz Kafka: Pictures of a Life. New York: Pantheon Books, 1984.

С. 54. Источник неизвестен.

С. 54, 56. Hoffman Estate.

С. 56. Архив Е. Ф. Сиклера.

С. 57. Из книги: Alexander Z. P. Iron Horses. American Locomotives 1829–1900. New York: W. W. Norton, 1968;

Из книги: Giedion S. Space, Time and Architecture. Cambridge: Harvard University Press, 1941.

С. 67. Из журнала Das Andere, выпуск 2 (1903).

С. 70. Кадр из фильма Дзиги Вертова «Человек с киноаппаратом» (1928–1929);

Из книги Crary J. Techniques of the Observer: On Vision and Modernity in the Nineteenth Century. Cambridge: MIT Press, 1900.

С. 74. Из собрания музея Лувра.

С. 74, 75, 82, 83, 90, 92, 98, 101, 106, 107, 119, 151, 159, 190, 191, 194, 197, 202, 206, 209, 211, 218. © 1993 ARS, Нью-Йорк / SPADEM, Париж.

С. 78. Из книги: Alloula M. The Colonial Harem. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1986.

C. 81. Из книги: Gresleri G. Le Corbusier, Viaggio in Oriente. Venice: Marsilio Editori; Paris: Fondation Le Corbusier, 1984.

С. 82, 83, 96. Из книги: Le Corbusier. L’Art décoratif d’aujourd’hui. Paris: Editions Crès, 1925.

С. 86. Из книги: col1_0 The Early Drawings of Charles-Edouard Jeanneret, 1902–08. New York: Garland, 1977; Из журнала Dekorative Kunst, выпуск 7 (1903–1904).

С. 88. Из книги: Le Corbusier. L’Atelier de la recherche patiente. Stuttgart: Gerd Hatje, 1960.

С. 88, 90, 92, 110, 113, 120, 121, 124, 128, 133, 139, 151, 153. Из журнала L’Esprit Nouveau (номера и даты выпусков указаны в подрисуночных подписях).

С. 93. Из книги: Le Corbusier. Précisions. Paris: Editions Crès, 1930.

С. 93, 96, 97, 110, 111, 113, 115, 117, 121, 126, 133, 139, 157. Из собрания Фонда Ле Корбюзье.

С. 93, 98, 115, 119, 120. Из книги: Le Corbusier. Vers une architecture. Paris: Editions Crès, 1923.

С. 97. Из книги: Le Corbusier. Une Maison, un palais. Paris: Editions Crès, 1928.

С. 103, 190, 191, 216. Из журнала L’Architecture vivante (1929–1931).

С. 130. Из книги: Giedion S. Mechanization Takes Command. New York: W. W. Norton, 1969.

С. 117, 120, 121. Из журнала L’Illustration.

С. 124. Из журнала Art Bulletin (сентябрь – декабрь 1966).

С. 134, 136. Из: Almanach de l’architecture moderne. Paris: Editions Crès, 1925.

С. 144, 146. Из собрания Музея современного искусства, Нью-Йорк.

С. 157, 159. © 1994 ARS / ADAGP, Париж.

С. 165, 166. Из книги: Munz L., Kunzler G. Adolf Loos: Pioneer of Moderne Architecture. London: Thames and Hudson, 1966.

С. 165. Из книги: Risselada M. Raumplan versus Plan Libre. Delft: Delft University Press, 1988.

С. 170. Из журнала Der Architect, номер 22 (1922).

С. 173. Из книги: Haney L. Naked at the Feast: A Biography of Josephine Baker. New York: Dodd, Mead & Company, 1981.

С. 177. Из книги: Ozenfant A. Foundations of Modern Art, 1931.

С. 185. Из журнала Interieur (1901).

С. 193. Кадры из фильма «L’architecture d’aujourd’hui» (1929).

С. 197. Из журнала АА Files, выпуск 15 (1987), из коллекции Шарлотты Перриан.

С. 199. Из: L’électricité À La Maison. Paris: Compagnie Parisienne de distribution d’électricité, 1930.

С. 201, 202. Из журнала L’Architecture (1932).

С. 213. Из книги: Le Corbusier. La Ville radieusse. Paris: Vincent, Fréal, 1933.

Примечания

1

Kulka H. Adolf Loos, das Werk des Architekten / with a contribution by F. Gluck. Vienna: Anton Schroll, 1931; rpt. Vienna: Locker, 1979.

2

Rukschcio B. Adolf Loos Analyzed: A Study of the Loos Archive in the Albertina Graphic Collection // Lotus International. 1981. Vol. 29. P. 100.

3

Brooks H. A. Foreword / ed. H. A. Brooks // Le Corbusier. Princeton: Princeton University Press, 1987. P. ix. В этой книге собрано пятнадцать очерков, впервые опубликованных в: The Le Corbusier Archive // ed. H. A. Brooks, 32 vols. New York: Garland Publishing Co.; Paris: Fondation Le Corbusier, 1982–1984; Le Corbusier Carnets, 4 vols. New York: Architectural History Foundation; Paris: Herscher/Dessain et Tolra, 1981–1982; Gresleri G. Le Corbusier, Viaggio in Oriente. Venice: Marsilio Editori; Paris: Fondation Le Corbusier, 1984.

4

Выход «Энциклопедии Ле Корбюзье» под общей редакцией Жака Люкана был приурочен к открытию выставки «L’aventure Le Corbusier» в Центре Жоржа Помпиду; в книге собраны 144 статьи 66 авторов и 231 иллюстрация (Le Corbusier, une encyclopédie / ed. J. Lucan. Paris: Editions du Centre Pompidou, 1987).

5

Le Corbusier, Jeanneret P. Oeuvre complete / ed. W. Boesiger, 8. vols. Zurich: Girsberger, 1930ff; vol. 1, 1910–1929; vol. 2, 1929–1934; vol. 3, (ed. M. Bill) 1934–1938; vol. 4, 1938–1946; vol. 5, 1946–1952; vol. 6, 1952–1957; vol. 7, 1952–1965; vol. 8, 1965–1969.

6

Также к шестидесятилетию Лооса был выпущена памятная книга, тексты для которой написали многие его друзья, коллеги и заказчики: Adolf Loos, Festschrift zum 60. Geburtsta am 10.12.1930. Vienna: Richard Lanyi, 1930.

7

Münz L., Künstler G. Der Architekt Adolf Loos / introduction by O. Kokoschka. Vienna and Munich: Verlag Anton Schroll, 1964. В переводе на английский: Adolf Loos: Pioneer of Modern Architecture / introduction by N. Pevsner, appreciation by O. Kokoschka. London: Thames and Hudson, 1966.

8

Rukschcio B., Schachel R. Adolf Loos, Leben und Werk. Salzburg and Vienna, 1982. Хотя здесь и не место для полной библиографии, в качестве очередной вехи в деле обнаружения новых документов не могу не упомянуть о публикации в 1970 году специального номера журнала Bauforum под редакцией Йоханнеса Шпальта и Фридриха Куррента, приуроченного к столетию Лооса, со множеством ранее не публиковавшихся документов и фотографий. Отдельно Дому Лооса на Михаэлерплац посвящена книга Германа Чеха и Вольфганга Мистельбауэра «Das Looshaus» (Czech H., Mistelbauer W. Das Looshaus. Vienna: Locker & Wogenstein, 1976). Позже вышли: Raumplan versus Plan Libre / ed. M. Risselada. Delft: Delft University Press, 1988; The Architecture of Adolf Loos: An Arts Council Exhibition. London: Arts Council of Great Britain, 1985 и Adolf Loos. Vienna: Graphische Sammlung Albertina, 1989.

9

Adolf Loos, Leben und Werk. P. 7–9.

10

Хотя виллу обычно называют «домом Жаннере», ее [строительство] полностью оплатила Лотти Рааф, которая впоследствии вышла замуж за брата Ле Корбюзье, Альбера Жаннере. См.: Benton T. The Villas of Le Corbusier 1920–1930. New Haven and London: Yale University Press, 1987. P. 46ff.; а также Walden R. New Light on Le Corbusier’s Early Years in Paris: The La Roche-Jeanneret Houses / ed. R. Walden // The Open Hand: Essays on Le Corbusier. Cambridge and London: MIT Press, 1977. P. 116–161.

11

Письмо Ле Корбюзье мадам Савой, 28 июня 1931 года (Fondation Le Corbusier).

12

Le Corbusier. Oeuvre complèt. Vol. 1. P. 60. (Курсив мой. – Б. К.)

13

Архитектурный променад (франц.). – Примеч. переводчика.

14

Le Corbusier. Oeuvre complete. Vol. 2. P. 24.

15

В теории модернизма определение «модерное» в значении «актуальное» и «современное» имеет широкое толкование, как и понятие «современная архитектура» (modern architecture). Речь идет об архитектуре, которая появляется с принципиально новым подходом, возникающим уже в творчестве Лооса. Собственно, об этой границе и рассуждает автор книги. – Примеч. ред.

16

Говоря об архитектуре барокко, Ле Корбюзье, вероятно, отвечает Зигфриду Гидиону, который прямо сравнил дом Ла Роша с баро́чной церковью: «Манера, с которой прохладные бетонные стены – сами по себе живые – поделены, нарезаны и рассредоточены во благо новой планировки внутреннего пространства, встречается только в некоторых баро́чных капеллах, принадлежащих совсем другой архитектурной среде». «The New House» (1926), reprinted in «Le Corbusier in Perspective» (Le Corbusier in Perspective // ed. P. Serenyi. Englewood Cliffs, New Jersey: Prentice-Hall, 1975. P. 33).

17

Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости [1935] / пер. С. Ромашко // Краткая история фотографии. М.: Ад Маргинем Пресс, 2017. С. 124.

18

Le Corbusier. Twentieth Century Building and Twentieth Century Living // The Studio Year Book on Decorative Art. London, 1930, reprinted in Risselada M. Raumplan versus Plan Libre. P. 145.

19

Интересно, что концепция «стен из света» Ле Корбюзье и связанная с ней идея пространства в своем материальном воплощении оказывается ближе к архитектуре Миса ван дер Роэ, чем к его собственной. Горизонтальное окно Ле Корбюзье это всё еще окно, даже если оно подразумевает «дематериализованную» (ненесущую) стену. С другой стороны, Мис пишет: «Я пробиваю отверстия в стенах там, где мне это нужно, чтобы открыть вид или осветить помещение»; а это тоже совсем не вяжется с архитектурой Миса. Mies van der Rohe L. Building // G. September 1923. No. 2. P. 1. Trans. In: Neumeyer F. The Artless Word: Mies van der Rohe on the Building Art / trans. M. Jarzombek. Cambridge and London: MIT Press, 1991. P. 243.

20

Reichlin B. Le Corbusier vs De Stijl / ed. Y. -A. Bois, B. Reichlin // De Stijl et l’architecture en France. Brussels: Pierre Mardaga, 1985. P. 98. Райхлин обращается здесь к статье Стина Эйлера Расмуссена «Ле Корбюзье – будущее архитектуры?» (Rasmussen S. E. Le Corbusier – die kommende Baukunst? // Wasmuths Monatshefte fur Baukunst. 1926. Vol. 10. No. 9. P. 381.

21

Le Corbusier. Twentieth Century Building and Twentieth Century Living. P. 146.

22

Дальше Барт пишет: «Однако в силу того, что сфера частной жизни (le privé) есть не только благо (подпадающее под действие исторически сформировавшихся законов о собственности), но также и нечто большее: обладающая абсолютной ценностью, неотчуждаемая связь, где мое изображение свободно (свободно себя упразднить) <…> я восстанавливаю границу между публичным и приватным». Барт Р. Camera lucida. Комментарий к фотографии [1980] / пер. М. Рыклина. М.: Ад Маргинем Пресс, 2011. С. 173–174.

23

Бодлер Ш. Цветы зла [1857] / пер. В. Шершеневича. М.: Водолей, 2017. – Примеч. переводчика.

24

Здесь и далее цит. по: Ницше Ф. Несвоевременные размышления: О пользе и вреде истории для жизни [1874] / пер. Я. Бермана // Ф. Ницше. Соч. в 2 т. Т. 1. М.: Мысль.

25

Современные словари так определяют выражение «быть на публике»: «быть на виду, в свободном доступе для окружающих». Большой словарь английского языка Random House (1966).

26

Ср.: Kaplan A. Y. Working in the Archives // Reading the Archive: On Texts and Institutions. Yale French Studies no. 77. New Haven: Yale University Press, 1990. P. 103.

27

Марк Уигли выдвигал теорию о том, что идея дома связана с идеей пищеварения, а точнее, с преодолением расстройства пищеварения. См.: Wigley M. Postmortem Architecture: The Taste of Derrida // Perspecta. 1986. Vol. 23.

28

Loos A. Die moderne Siedlung // Samtliche Schriften, Adolf Loos, vol. 1. Vienna and Munich: Verlag Herold, 1962. P. 402ff. В оригинале Лоос использует именно английское «gentleman».

29

Почти вся научная работа по документированию наследия Лооса ведется австрийцами. См. примеч. 1, 7 и 8.

30

Lucan J. Avertissement // Le Corbusier, une encyclopédie. P. 4.

31

«С исторической точки зрения между различными формами сообщения существует конкуренция», – пишет Беньямин. Может быть, по этой причине, читая эти строки Люкана, мне представляется не столько пространство энциклопедии, всётаки формы XIX века, а ее современный аналог – компьютеризированная информация. Я представляю себе систему, которая заключала бы в себе всё, как «настоящий музей», о котором говорит Ле Корбюзье, каждую статью о нем, и плохую, и хорошую, и научную, и скандальную (и систему доступа к этой информации, которая будет напоминать скорее супермаркет или даже торговый центр, чем библиотеку). Компьютерное пространство – вот, что предвосхищает и чему «завидует» Ле Корбюзье, когда активно поддерживает возможности систематизации информации, предоставляемые картотекой.

32

Цит. по: Крэри Д. Техники наблюдателя. Видение и современность в XIX веке [1990] / пер. Д. Потёмкина. М.: V-A-C press, 2014.

33

«Современное движение» (Modern Movement) – термин, относящийся к периоду становления архитектурного модернизма. К «Современному движению» относятся функционализм, «новое строительство», конструктивизм, рационализм, творчество студентов и преподавателей школы «Баухаус» и другие направления архитектурного эксперимента 1920–1940-х годов. – Примеч. ред.

34

Banham R. A Concrete Atlantis: U.S. Industrial Building and European Modern Architecture. Cambridge and London: MIT Press, 1986. P. 18.

35

Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости // Краткая история фотографии. C. 74.

36

Музиль Р. Человек без свойств. В 2 т. [1930] / пер. C. Апта. М.: Ладомир, 1994.

37

Там же.

38

Вольфганг Шивельбуш в книге «Путешествие по железной дороге» (Schivelbusch W. The Railway Journey. New York: Urizen Books, 1979) срав- нивает сферу туризма XIX века с универмагом, торгующим пейзажами и городами. Есть еще роман Брэдфорда Пека «Мир – универмаг» («The World a Department Store»), который он опубликовал на собственные средства в 1900 году; Рейчел Боулби цитирует этот роман в своей книге «Я просто смотрю. Культура потребления в творчестве Драйзера, Гиссинга и Золя» (Bowlby R. Just Looking: Consumer Culture in Dreiser, Gissing and Zola. New York and London: Methuen, 1985. P. 156–157).

39

«Всё под одной крышей» и «фиксированные цены» – такие рекламные лозунги выбрал Аристид Бусико для первого в мире универмага Bon Marché, открытого им в Париже в 1852 году. Фраза «Всё под одной крышей» подразумевает безразличие к «месту». В средневековых городах улицы называли по роду деятельности местных жителей. «Фиксированные цены» – еще одна абстракция. Стоимость товаров больше не зависит от таких случайных вещей, как остроумие торговца во время сделки, умение покупателя торговаться или время суток. В современном городе внимание рассеивается так же, как в универмаге, из-за такого же нагромождения зданий, от которых так же слепит глаза. Универмаги, в свою очередь, расположением товаров создают архитектуру. О восприятии в больших городах см., например: Ozenfant, Jeanneret. Formation de l’optique modern // L’Esprit nouveau. 1923. Vol. 21: «Изменение внешних рамок нашего существования основательно повлияло не на фундаментальные свойства нашей оптики, а на интенсивность и скорость функционирования нашего зрения, на его остроту, повысив его разрешающую способность, на его толерантность к неизвестным доселе зрелищам (часто сменяющимся изображениям, новым цветовым гаммам в новых соотношениях, благодаря изобретению ярких химических красок и т. д.); дело в том, что наши глаза, как и наши уши, натренированы: крестьянина, приехавшего в Париж, оглушает разнообразие и интенсивность обрушивающихся на него звуков; в то же время, его ослепляет кажущаяся какофония зрительных образов, которые ему приходится фиксировать со скоростью, к которой он не приучен». Описание восприятия большого универмага находим в романе Эмиля Золя «Дамское счастье» (Париж, 1883), где ощущение потерянности, которое испытывает в магазине героиня, Дениза, провинциальная девушка, впервые оказавшаяся в столице, прямо сравнивается с чувством, которое испытывает человек, заблудившийся в городе: «Она чувствовала себя затерянной, совсем крошечной по сравнению с этой чудовищной машиной, еще находившейся в состоянии покоя; и ей чудилось, что движение, от которого уже начинали содрогаться стены, должно непременно увлечь и ее за собой. Мысленно она сравнивала лавку „Старый Эльбёф“, темную и тесную, с этим огромным магазином, пронизанным золотистым светом, и он представлялся ей еще больше, словно целый город, с памятниками, площадями, улицами, – ей даже начинало казаться, что она так и не найдет г-жу Орели». Эмиль Золя, «Дамское счастье» (пер. Ю. Данилина). Прототипами универмага для Золя послужили магазины Bon Marché (открыт в 1852 году) и Louvre (открыт в 1855 году). См.: предисловие Кристин Росс к английскому переводу «Дамского счастья», где она, в частности, указывает на то, что «нелогичная планировка [универмагов] способствовала дезориентации покупателей – растерявшийся или изумленный посетитель больше склонен совершать незапланированные покупки» (Zola E. The Ladies’ Paradise / introduction by K. Ross. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1992. P. viii). Об универмагах см. также: Рейчел Боулби, «Я просто смотрю» («Just Looking»); это важная работа о раннем периоде развития культуры потребления и ее гендерных и классовых последствиях. Об универмагах в Америке см.: Boyer M. C. Manhattan Manners: Architecture and Style 1850–1900. New York: Rizzoli, 1985.

40

Гюисманс Ж. К. Наоборот / пер. Е. Кассировой; под ред. В. Толмачева // Ж. -К. Гюисманс, Р. М. Рильке, Д. Джойс. Наоборот. Три символистских романа. М.: Республика, 1995.

41

Музиль Р. Человек без свойств.

42

Там же.

43

Витгенштейн Л. Логикофилософский трактат [1921] / пер. Л. Добросельского. М.: AST Publishers, 2018.

44

Процитировано Манфредо Тафури в: Зиммель Г. Избранные работы. Киев: Ника-Центр, 2006. С. 158.

45

Рильке Р. М. Записки Мальте Лауридса Бригге [1910] / пер. Е. Суриц. М.: Рипол-Классик, 2022.

46

Фрейд З. «Культурная» сексуальная мораль и современная нервозность / пер. М. Бочкарёвой. Ижевск: Ergo, 2022.

47

Kraus K. In dieser grossen Zeit, 1914. Цит. по: Беньямин В. Карл Краус / пер. Г. Снежинской // Беньямин В. Маски времени: Эссе о культуре и литературе. СПб.: Симпозиум, 2004.

48

«Во владениях нищенской фантазии, где человек умирает от душевного истощения, хоть и не ощущает душевного голода, где перья окунают в кровь, а мечи – в чернила, неизбежно совершается то, для чего нет мыслей, то же, что существует лишь в мыслях, не может быть высказано». Карл Краус, «В нашу великую эпоху». Цит. по: Беньямин В. Карл Краус.

49

Гуго фон Гофмансталь, «Письмо лорда Чэндоса». Впервые опубликовано в берлинской газете Der Tag от 18 и 19 октября 1902 года под названием «Ein Brief» («Письмо»). Цит по.: фон Гофмансталь Г. Письмо / пер. А. Назаренко // Г. фон Гофмансталь. Избранное. М.: Искусство, 1995.

50

Лоос А. Потёмкинский город [1898] / пер. Э. Венгеровой // Орнамент и преступление. М.: Стрелка, 2018. C. 7.

51

Зитте К. Городское строительство с точки зрения его художественных принципов [1889] / пер. И. Вульферт. М.: Упр. Моск. губ. инж., 1925.

52

Музиль Р. Человек без свойств.

53

Фердинанд де Соссюр использует похожую метафору в своем «Курсе общей лингвистики» (1916): «Язык можно также сравнить с листом бумаги. Мысль – его лицевая сторона, а звук – оборотная; нельзя разрезать лицевую сторону, не разрезав и оборотную. Так и в языке нельзя отделить ни мысль от звука, ни звук от мысли». де Соссюр Ф. Труды по языкознанию / пер. под ред. А. Холодовича. М.: Прогресс, 1977. C. 145.

54

Беньямин В. Карл Краус // Маски времени. С. 313.

55

Арендт X. Vita Activa, или О деятельной жизни / пер. В. Бибихина. М.: Ад Маргинем Пресс, 2023. C. 53.

56

См. прочтение Соссюра Жаком Деррида в главе «„Наружа“ и „нутрь“» в: Деррида Ж. О грамматологии / пер. Н. Автономовой. М.: Ад Маргинем Пресс, 2000. С. 147–164. См. также прочтение Деррида Джеффом Беннингтоном в статье «Сложность без противоречий в архитектуре» (Bennington G. Complexity without Contradiction in Architecture // AA Files. Summer 1987. Vol. 15. P. 15–18).

57

Соссюр Ф. де. Курс общей лингвистики. Цит. по: Деррида. О граммотологии. С. 153. Курсив Деррида.

58

Соссюр Ф. де. Курс общей лингвистики / пер. А. Сухотина. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 1999. C. 63. (Курсив мой. – Б. К.) Странно, что Деррида, внимательный читатель Соссюра, выбрал не этот пассаж, в котором Соссюр, кажется, самым радикальным образом опровергает собственную теорию о строгом различии между внутренним и внешним, между письмом и речью.

59

Loos A. Architektur [1910] // Samtliche Schriften, Adolf Loos, vol. 1. Vienna and Munich: Verlag Herold, 1962. P. 309. Английский перевод этой фразы взят из книги: Architecture and Design: 1890–1933, An International Anthology of Original Articles / ed. T. Benton, C. Benton, D. Sharp. New York: Whitney Library of Design, 1975.

60

Похоже, эти удивительные купюры в английском переводе Соссюра и Лооса появились тоже не случайно и, возможно, свидетельствуют об определенной позиции или даже фобии по отношению к взаимозависимости между современными медиа и пространством со стороны культуры формально верных, нейтральных переводов. Но что именно в мыслях Соссюра и Лооса о фотографии и пространстве провоцирует эти отклонения? Что такого интимного в этом «тесном переплетении», даже в мыслях о нем, чего нельзя открывать?

61

Зитте К. Городское строительство с точки зрения его художественных принципов.

62

Лоос А. Искусство родины [1914] // Орнамент и преступление. С. 89.

63

Ницше Ф. Несвоевременные размышления: О пользе и вреде истории для жизни.

64

Там же.

65

Музиль дает гендеризированнное описание этого раздвоения, когда пишет: «…Диотима открыла у себя самой тот известный недуг современного человека, который называется цивилизацией. Это стеснительное состояние, полное мыла, радиоволн, самонадеянной тайнописи математических и химических формул, политической экономии, экспериментальных исследований и неспособности к простому, но высокому общению людей. <…> Цивилизацией было, таким образом, всё, чего не мог объять ее ум. А потому цивилизацией давно уже и прежде всего был ее муж». Роберт Музиль, «Человек без свойств».

66

Лоос А. Архитектура // Орнамент и преступление. С. 74.

67

Simmel G. Fashion // International Quarterly. October 1904. Vol. 10. P. 130.

68

Лоос А. Орнамент и преступление [1908] // Орнамент и преступление. С. 50. (Курсив мой. – Б. К.)

69

Loos A. Die Überflüssigen. P. 269.

70

Георг Зиммель в самом начале очерка «Большие города и духовная жизнь» (1903) говорит, что современный человек переживает глубочайший конфликт (ставший, добавим от себя, источником всей его культурной продукции), но не с природой, с которой первобытный человек воевал испокон веков, тем более что границы между природой и городом больше не существовало; человек теперь ведет борьбу за самостоятельность и самобытность против насилия со стороны общества, «против нивелирования его и поглощения общественно-техническим механизмом». Цит. по: Зиммель Г. Большие города и духовная жизнь [1903] // Логос. 2002. № 3–4.

71

Ср.: Damisch H. L’Autre ‘Ich’ ou le désir du vide: pour un tombeau d’Adolf Loos // Critique. August – September 1975. Vol. 31. No. 339–340. P. 811.

72

Kraus K. Sprüche und Widersprüche. Munich: Albert Langen, 1909. P. 83.

73

Как отмечает Джанет Уолфф в статье «Невидимая фланерка: женщины и литература эпохи модерна», литераторы-модернисты описывают исключительно мужские переживания: «Отождествляя современность с публичностью в своих сочинениях такие влиятельные авторы, как Бодлер, Зиммель и Беньямин, а позднее Ричард Сеннет и Маршалл Берман, оказались неспособны описать женский опыт восприятия современности». The Invisible Flaneuse: Women and the Literature of Modernity // Theory, Culture and Society. 1985. Vol, 2. No. 3. P. 37–48. См. также работу Сьюзен Бак-Морсс «Фланер, человек-сэндвич и шлюха. Политика бродяжничества» (Buck-Morss S. The Flaneur, the Sandwichman, and the Whore: The Politics of Loitering // New German Critique. Fall 1986. Vol. 39. P. 99–140); в этой работе Бак-Морсс говорит о «шлюхе» как о важной женской фигуре современности. В последние годы появилось много исследований за авторством представителей разных дисциплин, в которых современность рассматривается не только сквозь призму частного женского опыта, но и в свете гендерного конструирования, опирающегося на разделение публичной и частной сфер. См., например, работу Гризельды Поллок «Модернити и пространства феминности» (Pollock G. Modernity and the Spaces of Femininity // Vision and Difference. London; New York: Routledge; Chapman & Hall, 1988. P. 50–90); Джудит Мэйн «Частные романы, публичное кино» (Mayne J. Private Novels, Public Films. Athens; London: University of Georgia Press, 1988); Джулианы Бруно «Прогулки вокруг платоновской пещеры» (Bruno G. Streetwalking around Plato’s Cave // October. Spring 1992. Vol. 60. P. 111–129). Что касается архитектуры, то в ряде недавних исследований тоже представлен новый взгляд на современность; теперь он сфокусирован на преобразовании жилого, а не публичного пространства. Среди прочих следует назвать диссертацию Чачо Сабатера, в которой он исследует трансформа цию барселонского интерьера в контексте «расширения» города по плану Ильдефонса Сердаи-Суньера (плану, традиционно рассматриваемому с чисто градостроительной точки зрения): Primera edad del Ensanche: Arquitectura domestica. Barcelona, 1989; Жорж Тессо «Болезнь места жительства» (Teyssot G. The Disease of the Domicile. Forthcoming from MIT Press); а также авторитетные статьи Робина Эванса на эту тему, включая часто цитируемую «Фигуры, двери, коридоры» (Figures, Doors and Passages. Architectural Design. 1978. Vol. 4. P. 267–278).

74

Loos A. Ornament und Erziehung // Sämtliche Schriften. 1924. Vol. 1. P. 395–396.

75

Лоос А. Орнамент и преступление. С. 33, 34.

76

Я благодарна Тодду Палмеру за то, что он поднял этот вопрос на семинаре в Принстонском университете.

77

Германский производственный союз (Werkbund) – объединение художников, архитекторов, мастеров художественных ремесел, основанное в 1907 году в Мюнхене. – Примеч. ред.

78

Loos A. Underclothes // Neue Freie Presse. 25 September 1898; trans. in: Spoken into the Void. P. 75. См. также: The Leather Goods and Gold- and Silversmith Trades; transl. in: Spoken into the Void. P. 7–9.

79

Буркхардт Рукщо утверждает, что Лоос порвал со Сецессионом в 1902 году после того, как Йозеф Хоффман помешал ему разработать интерьер Зала Ver Sacrum (Ver Sacrum-Zimmer) в Доме Сецессиона. См.: Rukschcio B. Adolf Loos Analyzed: A Study of the Loos Archive in the Albertina Graphic Collection // Lotus International. 1981.Vol. 29. P. 100, n. 5.

80

Neutra R., review of «Adolf Loos: Pioneer of Modern Architecture» by L. Münz; G. Künstler // Architectural Forum. July – August 1966. Vol. 125. No. 1. P. 89.

81

Loos A. Ins Leere gesprochen. Paris, 1921. P. 6; «Foreword to the First Edition» in: Spoken into the Void. P. 130.

82

Behrens P. The Work of Josef Hoffmann // Journal of the American Institute of Architects. October 1924. P. 426.

83

См., например: Loos A. Die Interieurs in der Rotunde, 1898.

84

Behrens P. The Work of Josef Hoffmann. P. 421.

85

Цит. по: Беньямин В. Карл Краус // Маски времени. С. 318.

86

Придуманными я называю такие условности, которые не являются общепринятыми знаками, как лингвистические знаки или знаки традиционной архитектуры. В этом смысле пояснение, которое Беренс считает своим долгом дать по поводу «инаковости» архитектуры Хоффмана, говорит само за себя (см. следующий абзац). В Вене в этом не было необходимости, но для англосаксонского общества, которое не утратило того, что Лоос называет «здравым смыслом», это пояснение нужно было сделать.

87

Behrens P. The Work of Josef Hoffmann. P. 421.

88

Музиль. Человек без свойств.

89

Альдо Росси объяснял остракизм, которому всю жизнь подвергался Лоос как архитектор, его «способностью раздражать»: «Несомненно, эти люди, современники Фрейда, прекрасно понимали, что „каждая шутка – это убийство“». Альдо Росси, предисловие к «Сказанному в пустоту» (Spoken Into the Void / trans. S. Sartarelli. P. viii).

90

О творчестве Йозефа Хоффмана см.: Sekler E. F. Josef Hoffmann: The Architectural Work. Princeton: Princeton University Press, 1985.

91

Girardi V. Josef Hoffmann maestro dimenticato // L’architettura, cronache e storia. October 1956. Vol. 2. No. 12.

92

Кое-что из того, что делало Лооса привлекательным для авангардистов, со временем всё же было утрачено, а именно его нигилизм, беспощадная язвительность по отношению к стилю бозар [от франц. beaux-arts – «изящные искусства». – Примеч. ред.], искусствам и ремеслам и вообще ко всему, что можно было посчитать учрежденным на неподлинном основании. Интерес к Лоосу сегодня вызывает даже не его полемический задор, а та герметичность и вместе с тем прозрачность его многозначительного послания, которые позволяют каждому вычитывать в этом послании свой смысл. Если в работах Альдо Росси, Кеннета Фрэмптона, Хосе Кетгласа и Массимо Каччари о Лоосе и есть сходство, то оно должно напоминать нечто, заставившее самого Лооса сказать Витгенштейну: «Ты – это я».

93

В то время, когда я впервые писала об этом статью для журнала 9H (1982), Хоффман был «поднят» со дна истории постмодернистами. Как теперь выяснилось, мода на него быстро прошла, а интерес к Лоосу сохранился.

94

Loos A. Architektur, 1910. Здесь я использую более поздний перевод Уилфреда Ванга, где есть этот пассаж. См.: The Architecture of Adolf Loos. P. 106. [Цит. по: Лоос А. Архитектура // Орнамент и преступление. С. 61, 63.]

95

«Десять лет назад, одновременно с кафе „Музеум“, Йозеф Хоффман, представляющий Веркбунд в Вене, спроектировал интерьер фирменного магазина свечной фабрики Apollo на Ам-Хоф. Сие творение было расхвалено как символ нашего времени. Сегодня никто этого больше не утверждает. Дистанция в десять лет показала, что высокая оценка была ошибкой. Пройдет еще десять лет, и всем станет ясно и понятно, что нынешние работы в этом направлении не имеют ничего общего со стилем нашего времени». Лоос А. Вырождение культуры [1908] // Орнамент и преступление. С. 29–30.

96

В этом смысле интересно наблюдение молодого Джона Рёскина о том, что получить фотографию дворца «почти то же самое, что получить» сам дворец: «…каждый камень, и каждая трещинка, и каждое пятнышко на камне – вот они, тут, и, разумеется, никаких ошибок в передаче пропорций». Из письма отцу, Венеция, 7 октября 1845 года (Works of John Ruskin. London: George Allen; New York: Longmans, Green, and Co., 1903. Vol. 3. P. 210, n. 2).

97

Лоос А. О бережливости / пер. Э. Венгеровой // Почему мужчина должен быть хорошо одет. М.: Стрелка, 2016.

98

Маклюэн М. Понимание Медиа: Внешние расширения человека [1964] / пер. В. Николаева. М.; Жуковский: КАНОН-пресс-Ц, Кучково поле, 2003.

99

Адольф Лоос, предисловие к «Сказанному в пустоту» (Вена, 1921).

100

Беньямин В. О некоторых мотивах у Бодлера / пер. С. Ромашко // В. Беньямин. Бодлер. М.: Ад Маргинем Пресс, 2015. С. 121, 122.

101

Маклюэн отмечает, что подобное круговое рассуждение характерно для устных обществ (Маклюэн М. Понимание Медиа. C. 34)

102

Беньямин В. Краткая история фотографии / пер. С. Ромашко. М.: Ад Маргинем Пресс, 2021. С. 55.

103

Сонтаг С. В Платоновой пещере / пер. В. Голышева // С. Сонтаг. О фотографии. М.: Ад Маргинем Пресс, 2020. С. 13, 14.

104

«Какие перемены должны теперь наступить в наших воззрениях и наших представлениях! Поколебались даже основные понятия о времени и пространстве. Железные дороги убивают пространство, и теперь нам остается еще только время. <…> В четыре с половиной часа доезжаешь теперь до Орлеана, за столько же часов – до Руана. А что будет, когда закончится постройка линий, ведущих в Бельгию и в Германию, и когда они будут соединены с тамошними дорогами! Мне чудится, будто горы и леса всех стран придвинулись к Парижу. Уже я слышу запах немецких лип…» Гейне Г. Лютеция / под ред. Н. Берковского и др. // Соч. в 10 т. Т. 8. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1958. С. 219.

105

Лоос А. Архитектура // Орнамент и преступление.

106

См.: Schachel R. notes to: Loos A. Ornamento y Delito, y otros escritos. Barcelona: Gustavo Gili, 1972. P. 241.

107

Фотография, безразличная к месту, где она была сделана, уничтожает вещь (объект теряет свою ауру). В фильме Алена Рене «Прошлым летом в Мариенбаде», главный герой Икс показывает женщине фотографию, которую он сделал в парке в один из дней прошлого года, но она говорит, что это ничего не доказывает. Она: «Кто угодно мог снять этот кадр, когда угодно и где угодно». Он: «Сад. <…> Какой угодно сад. Вот если бы я мог показать вам украшение из белых кружев вокруг вас, море белых кружев, среди которых ваше тело. <…> Но все тела похожи и все кружева, все гостиницы, все статуи, все сады. [пауза] Но для меня этот сад не был похож ни на один другой. Каждый день я вновь встречал вас там». Только о том, что невозможно воспроизвести, как тело или сад, а лишь о том, чем является этот сад для того, кто там побывал, – только об этом опыте и можно всё еще говорить с уверенностью.

108

Зитте К. Городское строительство с точки зрения его художественных принципов.

109

Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости // Краткая история фотографии. С. 45.

110

«На самолете мы не путешествуем, мы просто перепрыгиваем через время и пространство. Как-то я летал из Нью-Йорка в Беркли, где должен был выступать с речью. Утром я вылетел из Нью-Йорка, и утром же прилетел в Беркли. Я произнес речь, с которой уже выступал раньше, и встретился с людьми, которых знал. Все вопросы я уже слышал раньше, и отвечал на них так же, как и раньше. Потом я вернулся домой. Это было ненастоящее путешествие». Shenker I. As Traveller // April 1983. New York Times.

111

Гидион З. Пространство, время и архитектура [1941] / пер. М. Леонене, И. Черня. М.: Стройиздат, 1984.

112

По поводу атектоничности архитектуры Хоффмана см.: Sekler E. The Stoclet House by Josef Hoffmann // Essays in the History of Architecture Presented to Rudolph Wittkower. London, 1967.

113

Behrens P. The Work of Josef Hoffmann. P. 422.

114

Этот вид пространства близок к японскому понятию татеокоси: «В японской архитектуре есть разновидность чертежа, которую мы называемаем „план татеокоси“. Каждая поверхность [проектируемого] пространства рассматривается как план. В теории архитектор мысленно ставит стены на свои места в помещениях и таким образом может представить, как будет выглядеть готовое пространство. В японской мысли пространство компонуется исключительно из двумерных граней. Глубина создается комбинацией двумерных граней. Пространство между гранями измеряется промежутками (потоками) времени. Основная причина, по которой это слово используется для обозначения одновременно и времени, и пространства, по-видимому, заключается в том, что японцы понимали пространство как стихию, возникающую в результате взаимодействия этих граней со временем». Isozaki A. MA: Space-Time in Japan. New York: Cooper Hewitt Museum, 1979.

115

Ср.: Anderson S. Peter Behrens and the New Architecture of Germany: 1900–1917. Ph.D. dissertation, Columbia University. Частично опубликовано в: Oppositions. No. 11, 21, 23. См. в частности: Modern Architecture and Industry: Peter Behrens and the Cultural Policy of Historical Determinism // Oppositions. 1977. No. 11. P. 56.

116

Беренс «утверждал, что скоростные поезда несут нас быстро, что в нашем восприятии от города остается лишь его силуэт. И конечно, когда мы перемещаемся по городу в таком темпе, у нас нет никакой возможности рассматривать детали архитектуры». Anderson S. Oppositions. 1981. No. 23. P. 76. См. также: Behrens P. Einfluss von Zeit- und Raumausnutzung auf moderne Formentwicklung // Deutscher Werkbund, Jahrbuch. 1914. P. 7–10. А также: Uber den Zusammenhang des baukünstlerischen Schaffens mit der Technik. Berlin; Kongress für Ästhetik und Allgemeine Kunstwissenschaft 1913, Bericht. Stuttgart, 1914. P. 251–265.

117

Лоос А. Орнамент и преступление.

118

Лоос А. О бережливости // Почему мужчина должен быть хорошо одетым.

119

Курсив мой.

120

Лоос А. Архитектура // Орнамент и преступление.

121

Там же.

122

Там же.

123

Там же.

124

Лоос А. Орнамент и образование.

125

Соссюр Ф. де. Курс общей лингвистики.

126

Лоос А. Принцип облицовки // Орнамент и преступление. С. 14.

127

Якоб Гримм, из предисловия к «Немецкому словарю»; цитируется Лоосом в предисловии к «Сказанному в пустоту» (Spoken into the Void. P. 2).

128

Лоос А. Архитектура. С. 53.

129

Kraus K. Nachts [1918] // A. Loos. Festschrift zum 60 Geburtstag am 10.12.1930. Vienna, 1930. P. 27.

130

Cacciari M. Loos-Wien // Oikos, da Loos a Wittgenstein. Rome, 1975. P. 16.

131

Лоос А. Орнамент и образование.

132

Loos A. Glas und Ton // Neue Freie Presse. 26 June 1898; пер. на англ.: Glass and Clay // Spoken into the Void. P. 37.

133

Беньямин В. О некоторых мотивах у Бодлера // Бодлер. C. 123.

134

Там же. С. 118.

135

Согласно Бергсону, структура памяти играет решающую роль в анализе опыта: «Опыт и взаправду – дело традиции как в коллективной, так и в частной жизни. <…> Однако Бергсон никоим образом не намеревался давать памяти историческую характеристику. Он скорее отвергает какую бы то ни было историческую обусловленность опыта. Тем самым он прежде всего – и по сути – проходит мимо того опыта, из которого берет начало его собственная философия или, вернее, которому она была адресована. Это неуютный, слепящий опыт существования в индустриальную эпоху. Глазу, не желающему воспринимать этот опыт, представляется опыт другого типа, опыт комплементарного характера в виде спонтанного остаточного образа». Пруст разделяет mémoire volontaire (произвольное воспоминание) и mémoire involontaire (непроизвольную память): «…частью mémoire involontaire может стать только то, что не было „пережито“ явно и сознательно, с чем субъект не знаком как с „переживанием“». Фрейд же утверждает, что «сознание возникает на месте, где сохранился след воспоминания». А значит, «осознание и сохранение следа памяти несовместимы в рамках одной системы». Сознание по Фрейду «играет роль защиты от раздражителей», защиты от «шока». Цит. по: Беньямин В. О некоторых мотивах у Бодлера // Бодлер. С. 118–125.

136

Лоос А. Архитектура. С. 70–71, 74.

137

Лоос А. Вырождение культуры // Орнамент и преступление. С. 25.

138

Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости // Краткая история фотографии. С. 84.

139

Там же. С. 80.

140

Установить источник этой фразы Аргана автору не удалось.

141

Сонтаг С. О Фотографии. С. 111.

142

Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости // Краткая история фотографии. С. 50.

143

Vetrocq M. E. Rethinking Josef Hoffmann // Art in America. April 1983. Ветрок восхищается «преемственностью между архитектурой и предметами дизайна Хоффмана».

144

Сходство с формулировкой Беньямина поразительно: Лоос тоже сравнивает архитектуру с формами искусства, ушедшими в небытие, в частности с трагедией: «Казалось бы, то, что радовало нас 500 лет назад, сегодня уже не радует. Трагедия, которая тогда растрогала бы нас до слез, сегодня вызывает у нас не более, чем интерес. Шутка той поры не заставит нас даже скривиться. <…> Трагедий больше не ставят, шутки забыты. А здание останется для грядущих поколений…» и т. д. Loos A. Die alte und die neue Richtung in der Baukunst // Der Architekt. Vienna, 1898.

145

Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости // Краткая история фотографии С. 114, 116.

146

Беньямин В. Краткая история фотографии // Краткая история фотографии. С. 55.

147

Беньямин В. Оскудение опыта [1933] / пер. С. Ромашко // В. Беньямин. Девять работ. М.: РИПОЛ классик; Панглосс, 2021. С. 98.

148

Беньямин В. Оскудение опыта // Девять работ. С. 98. Нужно также отметить, что в этом необычном тексте Беньямин ставит в один ряд Лооса и Ле Корбюзье, когда говорит о новых помещениях из стекла и стали, в которых трудно оставить следы, о «трансформируемых передвижных стеклянных домах, таких, которые уже представили Лоос и Ле Корбюзье». Что? Стеклянные, трансформируемые и передвижные дома у Лооса (не говоря уже о Ле Корбюзье)? Эта ремарка Беньямина подтверждает подозрение о том, что о постройках Лооса в 1930-е годы знали только понаслышке. Текст Лооса, на который ссылается Беньямин, вероятно, «Керамика» (1904).

149

Здесь и далее цит. по: Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимо сти // Краткая история фотографии. С. 114.

150

Там же. С. 105.

151

Cadava E. Words of Light: Theses on the Photography of History // Diacritics. Fall – Winter 1992. P. 108–109. Подробнее об этимологии слова experience (опыт) см. «Ответы на опрос Роже Мунье об опыте»: Mise en page. May 1972. No. 1. P. 37. Цит. по Эдуардо Кадаве.

152

Беньямин В. Оскудение опыта // Девять работ. С. 90.

153

Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости // Краткая история фотографии. С. 120.

154

Там же. С. 26.

155

Там же. С. 115.

156

Kraus K. In These Great Times. P. 73.

157

Briot M. -O. L’Esprit nouveau; son regard sur les sciences // Léger et l’esprit modern. Paris: Musée d’Art moderne de la ville de Paris, 1982. P. 38.

158

Понятие «линия тени» (linea d’ombra) я позаимствовала у Франко Релла, который использует его в своей статье «Образы и фигуры мысли» в журнале Rassegna 9 (1982) с отсылкой к роману Джозефа Конрада «Теневая черта» («The Shadow Line»). См.: Rella F. Immagini e figure del pensiero // Rassegna. 1982. Vol. 9. P. 78.

159

Беньямин В. Краткая история фотографии. С. 40.

160

Фрейд З. Общая теория неврозов. Введение в психоанализ: Лекции / пер. Г. Барышниковой. СПб.: Питер, 2012. С 169, 170.

161

Крэри Д. Техники наблюдателя. Ви́дение и современность в XIX веке [1990] / пер. Д. Потёмкина. М.: V-A-C press, 2014. С. 42, 54, 60.

162

Gresleri G. Le Corbusier, Viaggio in Oriente. Gli inediti di CharlesEdouard Jeanneret fotografo e scrittore. Venice: Marsilio Editore; Paris: Fondation Le Corbusier, 1984.

163

Письмо Жана де Мезонселя Самиру Рафи, 5 января, 1968 год. Цит. по: von Moos S. Le Corbusier as Painter // Oppositions. 1980. Vol. 19, 20. P. 89. Согласно фон Моосу, Жан де Мезонсей, впоследствии директор Национального музея изящных искусств Алжира, работал у градостроителя Пьера А. Эмери, когда его попросили сопроводить Ле Корбюзье в Касбу.

164

О французских открытках с изображением алжирских женщин, выпускавшихся между 1900 и 1930 годами, см., например: Alloula M. The Colonial Harem. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1986. См. рецензию на эту и другие книги по этой теме: Bal M. The Politics of Citation // Diacritics. Spring 1991. Vol. 21. No. 1. P. 25–45.

165

von Moos S. Le Corbusier as Painter. P. 89. См. также: Rafi S. Le Corbusier et les femmes d’Alger // Revue d’histoire et de civilisation du Maghreb. January 1968.

166

von Moos. Le Corbusier as Painter. P. 95.

167

«Каждый справедливо мечтает о собственном доме, в котором он будет чувствовать себя в безопасности. Поскольку это невозможно в нынешних обстоятельствах, эта мечта считается несбыточной и вызывает настоящую сентиментальную истерию; желание построить собственный дом во многом похоже на составление завещания. <…> Когда я построю дом <…> я поставлю свою статую в холле, и у моей собачки Кетти будет своя комната. Когда у меня будет крыша над головой и т. д. Но это тема для специалиста по нервным болезням». Le Corbusier. Vers une architecture. Paris: Editions Crès, 1923. P. 196. В переводе на английский язык пассаж, данный курсивом, опущен.

168

«Это было изнасилование. Коллега-архитектор, человек, которым она восхищалась, без ее согласия испортил ее проект». Adam P. Eileen Gray: Architect/ Designer. New York: Harry N. Abrams, 1987. P. 311.

169

Ibid. P. 334, 335. Как указывает Питер Адам, ни в одной подписи к фотографиям стенных росписей в L’Architecture d’aujourd’hui нет имени Эйлин Грей. В последующих публикациях дом фигурирует либо просто как «Дом Бадовичи» («Maison Badovici»), либо автором постройки называют Бадовичи. В журнале Casa Vogue (1981. No. 119) авторами дома значатся Эйлин Грей и Ле Корбюзье, а диван Эйлин Грей назван «уникальным произведением Ле Корбюзье» («pezzo unico di Le Corbusier»). Первая после 1920-х годов публикация о вкладе Эйлин Грей в архитектуру вышла в 1972 году, см.: Rykwert J. Eileen Gray: Pioneer of Design // Architectural Review. December 1972. P. 357–361. Но и сегодня ее имя отсутствует в большинстве изданий по истории современной архитектуры, в том числе новейших и считающихся обязательными для прочтения.

170

Ле Корбюзье. Творческий путь [1960] / пер. Ж. Розенбаума. М.: Издательство литературы по строительству, 1970. C. 213.

171

Там же. С. 50.

172

Çelik Z. Le Corbusier, Orientalism, Colonialism // Assemblage. 1992. Vol. 17. P. 61.

173

Burgin V. The End of Art Theory: Criticism and Postmodernity. Atlantic Highlands, N. J.: Humanities Press International, 1986. P. 44.

174

Ibid. P. 19.

175

Gresleri G. Le Corbusier, Viaggio in Oriente. P. 141.

176

Le Corbusier. L’Art décoratif d’aujourd’hui. Paris: Editions Cres, 1925. P. 9–11. Соответствующие рисунки см.: Fondation Le Corbusier A3(6).

177

Барт Р. Риторика образа / пер. И. Косикова // Р. Барт. Третий смысл. М.: Ад Маргинем Пресс, 2015. С. 39.

178

Барт Р. Фотографическое сообщение / пер. С. Зенкина // Р. Барт. Третий смысл. М.: Ад Маргинем Пресс, 2015. С. 10.

179

Ле Корбюзье. Творческий путь. С. 50.

180

Allison P. Le Corbusier, ‘Architect or Revolutionary’? A Reappraisal of Le Corbusier’s First Book on Architecture // AAQ. 1971. Vol. 3. No. 2. P. 10.

181

«Нелогично справляться о венских адресах в Ла Шо-де-Фон, но, увы, приходится» (франц.). – Примеч. переводчика.

182

Переписка Ле Корбюзье и Шарля л’Эплатенье хранится в Фонде Ле Корбюзье. Цитаты из писем от 26 февраля, 29 февраля и 2 марта 1908 года. Подробный комментарий к этой переписке см.: Sekler M. P. M. The Early Drawings of Charles-Edouard Jeanneret, 1902–08. New York: Garland, 1977. P. 221ff.

183

«Это то, что мне нужно, – техника» (франц.). – Примеч. переводчика.

184

Loos A. Architektur. P. 302–318. Английский перевод: Wang W. Architecture // The Architecture of Adolf Loos, exhibition catalogue. London: Arts Council of Great Britain, 1985. P. 106. Следует отметить, что в более раннем переводе этого знаменитого текста на английский язык этот и другие важные пассажи опущены. (См. примеч. 25 к главе 2). О Лоосе и фотографии см. также Главу 2 и 6 книги «Публичное и приватное». Цит. по: Лоос А. Архитектура // Орнамент и преступление. С. 61, 62.

185

Хоркхаймер М., Адорно Т. Культурная индустрия. Просвещение как способ обмана масс [1987] / пер. Т. Зборовской. М.: Ад Маргинем Пресс, 2016.

186

Caron J. Une villa de Le Corbusier, 1916 // L’Esprit nouveau. 1922. Vol. 6. P. 693.

187

Эти «окрашенные» фотографии хранятся в фототеке Фонда Ле Корбюзье: Fondation Le Corbusier, Photothèque L2 (1).

188

von Moos S. Le Corbusier: Elements of a Synthesis. Cambridge: MIT Press, 1979. P. 299.

189

Le Corbusier. Précisions sur un état présent de l’architecture et de l’urbanisme. Paris: Editions Cres, 1930. P. 139.

190

Я благодарна Маргарет Собески за указание на «пропущенные» колонны у виллы Савой, которое она сделала, выступая на семинаре в Колумбийском университете. См.: Le Corbusier. Oeuvre complete 1929–1934. Zurich: Editions Girsberger, 1935. P. 24–31.

191

Le Corbusier, Jeanneret P. Oeuvre complète 1910–1929. Zurich: Editions Girsberger, 1930. P. 142–144.

192

Колин Роу писал: «В Гарше центральная доминанта целенаправленно разрушается, концентрация в какой-либо одной точке дробится и расчлененные фрагменты центра случайным образом рассеиваются на периферии, образуя серии областей интереса по краям пространства». The Mathematics of the Ideal Villa and Other Essays. Cambridge: MIT Press, 1977. P. 12. Слабым местом этого блестящего анализа, сделанного на основании классической концепции репрезентации и фотографии, было то, что Роу послушно восстановил опоры на плане виллы Штейн, размещенном для сравнения рядом с планом виллы Фоскари («Мальконтента») Палладио, так, как будто представление виллы в Гарше в «Полном собрании» было всего лишь ошибкой печати.

193

Fondation Le Corbusier, Photothèque, L1 (10) 1.

194

Fondation Le Corbusier, B2-15.

195

Le Corbusier. Vers une architecture. Paris: Editions Crès, 1923. P. 130 (Le Corbusier. Towards a New Architecture // trans. F. Etchells. New York: Praeger, 1970. P. 162, 163).

196

von Moos. Le Corbusier. P. 299.

197

Манфредо Тафури справедливо замечает, что Ле Корбюзье «не считал „новую природу“ индустриальной эпохи внешним фактором, он претендовал на то, чтобы стать ее „производителем“, а не интерпретатором». Tafuri М. Theories and History of Architecture. New York: Harper & Row, 1976. P. 32. (Оригинальное издание: Teorie e storia dell’architettura. Rome; Bari: Laterza, 1969.) Говоря об «интерпретаторах» и «производителях», Тафури продолжает мысль Вальтера Беньямина, высказанную им в эссе «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости». См. также Главу 5 книги «Публичное и приватное».

198

В архивах журнала L’Esprit Nouveau сохранились каталоги автомобилей Voisin, Peugeot, Citroёn и Delage; самолетов и гидропланов Farman и Caproni; чемоданов Innovation; офисной мебели Or’mo, картотечных шкафов Ronéo; спортивных и дорожных сумок Hermès. Там есть и более «экстравагантная» подборка: турбины швейцарской компании Brown Boveri; центробежные вентиляторы высокого давления фирмы Rateau; промышленное оборудование Clermon-Ferrand и Slingsby. В архивах также хранятся почтовые каталоги универмагов Primtemps, Au Bon-Marché и La Samaritaine. См. также главу 4 книги «Публичное и приватное».

199

Томас Кроу писал, что, и Клемент Гринберг, и Адорно «полагают, что отношения между модернизмом и массовой культурой – это отношения решительного неприятия»; при этом «модернизм то и дело подрывным образом приравнивает высокое к низкому и низкое к высокому, сдвигая, казалось бы, раз и навсегда установленные рамки этой иерархии в новую убедительную конфигурацию, и таким образом ставит ее под сомнение изнутри». Crow T. Modernism and Mass Culture in the Visual Arts / ed. B. H. -D. Buchloh, S. Guilbaut, D. Solkin // Modernism and Modernity. Halifax, Nova Scotia: The Press of the Nova Scotia College of Art and Design, 1983. P. 251.

200

«Только что из печати / Это безжалостная книга. Она не похожа ни на какую другую» (франц.). – Примеч. переводчика.

201

«Vient de paraître», рекламная брошюра книги «К архитектуре». Fondation Le Corbusier, B2 (15).

202

von Moos S. Le Corbusier. P. 84. Интересно, что, когда смотришь на эти фотографии сегодня, машина кажется «старинной», в то время как дома по-прежнему выглядят «современно».

203

Тот же метод выстраивания аргументов при помощи образов применяется во всех его книгах и лекциях. Рабочие материалы к книге «К архитектуре», см.: Fondation Le Corbusier, B2 (15).

204

«Открытка, где эта открытка?» (франц.). – Примеч. переводчика.

205

Collignon M. Le Partenon and L’Acropole, photographs by Frederic Boissonnas and W. A. Mansel. Paris: Librairie Centrale d’Art et d’Architecture Ancienne, n. d.

206

Anderson S. Architectural Research Programmes in the Work of Le Corbusier // Design Studies. July 1984. Vol. 5. No. 3. P. 151–158.

207

Ленточном окне (франц.). – Примеч. переводчика.

208

Reichlin B. The Pros and Cons of the Horizontal Window // Daidalos. 1984. Vol. 13. P. 64–78.

209

Следует уточнить, что эти рисунки могли быть сделаны во время подготовки «Специального каталога L’Esprit Nouveau для компании Ronéo». Об этих каталогах см. также главу 4 книги «Публичное и приватное».

210

Reichlin B. The Pros and Cons of the Horizontal Window. P. 75.

211

Ozenfant A., Jeanneret C. -E. La Peinture moderne. Paris: Editions Cres, 1925. P. 168.

212

de Saussure F. Course in General Linguistics // trans. W. Baskin. New York: McGraw-Hill, 1966. P. 120. [ «В языке имеются только различия без положительных членов системы». де Соссюр Ф. Труды по языкознанию / пер. А. Сухотина. М.: Прогресс, 1977. С. 149–152.]

213

Krauss R. Leger, Le Corbusier and Purism // Artforum. April 1972. P. 52–53.

214

Bunschoten R. Wor(l)ds of Daniel Libeskind // AA Files. Vol. 10. P. 79.

215

«В комнате, освещенной горизонтальным окном, фотопластинка засвечивается в четыре раза быстрее, чем в комнате с двумя вертикальными окнами». Le Corbusier. Precisions. P. 57. На эту тему см. также главу 7 книги «Публичное и приватное».

216

В эссе «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости» Беньямин рассматривает кино как пример искусства, чьи технические возможности воспроизведения [действительности] помещают художника, публику и средство производство в новые условия существования. Он пишет: «В отличие от знахаря <…> хирург <…> отказывается от контакта с пациентом лицом к лицу, вместо этого он осуществляет оперативное вмешательство. Знахарь и хирург относятся друг к другу как художник и оператор. Художник соблюдает в своей работе естественную дистанцию по отношению к реальности, оператор же, напротив, глубоко вторгается в ткань реальности. Картины, получаемые ими, невероятно отличаются друг от друга. Картина художника целостна, карти на оператора расчленена на множество фрагментов, которые затем объединяются по новому закону. Таким образом, киноверсия реальности для современного человека несравненно более значима, потому что она предоставляет свободный от технического вмешательства аспект действительности, который он вправе требовать от произведения искусства, и предоставляет его именно потому, что она глубочайшим образом проникнута техникой». Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости // Краткая история фотографии. С. 100, 101. См. также примеч. 40 в этой главе.

217

Я благодарна Керри Шир за указание на парадоксальность рисунка «Ronéo» во время семинара в Колумбийском университете.

218

Le Corbusier. Almanach d’architecture modern. Paris: Editions Cres, 1925. [ «Окно – типовой элемент, типовой механический элемент дома <…> мы вплотную подошли к антропоцентрическому модулю» (франц.). – Примеч. ред.]

219

Le Corbusier. The Decorative Art of Today. P. 72.

220

Ibid. P. 76n.

221

Журнал L’Esprit Nouveau издавали в 1920–1925 годах в Париже Ле Корбюзье и французский художник Амеде Озанфан. Изначально редактором издания был поэтдадаист Поль Дерме, но в процессе подготовки четвертого выпуска его уволили в результате полемики в редакции, закончившейся судебным разбирательством. Позже в воспоминаниях Озанфан напишет: «Дерме вбил себе в голову сделать журнал дадаистов; мы выгнали его». Одновременно с отставкой Дерме многозначительно сменился подзаголовок издания: «Международный журнал эстетики» стал «Международным журналом современной деятельности». Эта перемена подразумевала смену курса: от «эстетики», специализированной области, далекой от повседневной жизни, к «современной деятельности», включавшей, помимо живописи, музыки, литературы и архитектуры, также театр, эстраду, спорт, кинематограф и книжный дизайн. По поводу Ле Корбюзье и паблисити см.: von Moos S. Le Corbusier: Elements of a Synthesis. Cambridge: MIT Press, 1979 и его более позднюю статью: Standard und Elite: Le Corbusier, die Industrie und der Esprit nouveau / ed. T. Buddensieg, H. Rogge // Die nützliche Künste. Berlin, 1981. P. 306–323; L’Esprit nouveau: Le Corbusier und die Industrie, 1920–1925 [каталог выставки в Цюрихе, Берлине и Страсбурге] / ed. S. von Moos. Berlin: Ernst & Sohn, 1987; Fabre G. C. L’Esprit moderne dans la peinture figurative – de l’iconographie moderniste au Modernism de conception // Léger et L’Esprit moderne 1918–1931. Paris: Musée d’Art Moderne, 1982. P. 82–143; Will-Levaillant F. Norme et forme à travers l’esprit nouveau // Le Retour à l’ordre dans les arts plastiques et l’architecture, 1919–1925. Université de Saint-Etienne, 1986. P. 241–276.

222

На обороте этого «найденного объекта», школьной тетради, Ле Корбюзье написал: «Вот что напечатано на школьных тетрадях Франции / Это геометрия / Геометрия – это наш язык / Это – наш способ измерения и выражения / Геометрия – это основа». Фрагменту этого изображения предстояло попасть в статью Озанфана и Ле Корбюзье «Природа и создание» (L’Esprit Nouveau, выпуск 19), позже перепечатанную в La Peinture Moderne (1925). Целиком изображение вновь появляется в книге «Градостроительство» (1925), вместе с приведенным выше комментарием. Иллюстрации из статьи в журнале The Autocar, озаглавленной «Гармония очертаний», были опубликованы в L’Esprit Nouveau (выпуск 13) в качестве фотоэссе, озаглавленного «Эволюция форм автомобиля».

223

Изначально эти тексты были опубликованы в L’Esprit Nouveau как цикл статей, за исключением главы «Архитектура или революция», дополнившей работу «К архитекту ре». Тексты, составившие «Альманах современной архитектуры», предполагалось опубликовать в особом, полностью посвященном архитектуре выпуске L’Esprit Nouveau, который так и не вышел в свет.

224

Мы не понимаем друг друга (франц.). – Примеч. переводчика.

225

Работы Ле Корбюзье никогда не подразумевают однозначного прочтения. Вентилятор фирмы Rateau можно интерпретировать также как спираль – один из тех образов, что преследовали Ле Корбюзье на протяжении всей его жизни – образ, который в современной психологии связывается с процессом индивидуализации. Спираль можно рассматривать как выражение пути от жизни – к смерти и снова – к жизни. Возрождение человека (архитектора) возможно через умирание части его прежнего существа. В этом смысле статью «Архитектура или революция» можно прочитать также как призыв к духовно-культурному возрожде нию. Не претендуя на исчерпание сложного значения спирали, можно упомянуть также миф о Дедале, строителе лабиринта: «Если верить старой истории <…> мы сможем продеть нить через морскую ракушку». См.: Kerenyi K. LabyrinthStudien. Zurich: Rhein-Verlag, 1950. P. 47.

226

Телефонных звонков (франц.). – Примеч. переводчика.

227

Так, Тео ван Дусбург заимствовал из L’Esprit Nouveau некоторые изображения зернохранилищ для публикации в журнале De Stijl (выпуски 4 и 6 за 1921 год). Ле Корбюзье и Озанфан писали к ван Дусбургу, выговаривая ему за то, что тот не сослался на L’Esprit Nouveau как на источник. Те же фотографии зернохранилищ снова появились в издании: Kassák L., Moholy-Nagy L. Uj Miiveszek Konyve. Vienna; republished in Berlin as «Buck neuer Kiinstler», 1922 и позже в журнале MA (№ 3–6, 1923). См.: Fabre. L’Esprit Moderne dans la peinture figurative. P. 99–100.

228

Banham R. A Concrete Atlantis: U.S. Industrial Buildings and European Modern Architecture. Cambridge: MIT Press, 1986. P. 11.

229

Ср.: Briot M. -O. L’Esprit Nouveau and Its View of the Sciences // Leger et VEsprit modern. P. 62.

230

Leblond M. -A. Gallieni parle. Paris, 1920. P. 53. Cit. by: Kern S. The Culture of Time and Space: 1880–1918. Cambridge: Harvard University Press, 1983. P. 309.

231

Выражение «век машин» вошло в употребление в связи с выставкой, устроенной журналом Little Review в 1927 году в Нью-Йорке; несмотря на широкое распространение термина, он едва ли вполне подходит для характеристики художественных практик на заре двадцатого века в Европе.

232

«Примерно в то же самое время, когда серьезные художники открывали для себя в индустриальном пейзаже новые религиозные символы, бизнесмены познавали силу рекламы. В стремлении предотвратить перепроизводство рекламные агентства обращались к образам „века машин“, чтобы стимулировать потребление». Trachtenberg A. The Art and Design of the Machine Age // New York Times Magazine. 21 September 1986.

233

Banham R. Theory and Design in the First Machine Age. New York: Praeger, 1967. P. 221.

234

Le Corbusier – Saugnie. Les Maisons ‘Voisin’ // L’Esprit nouveau. P. 214. Cit. in: Banham. Theory and Design in the First Machine Age. Сонье – псевдоним, под которым Озанфан писал в L’Esprit Nouveau об архитектуре. Хорошо известно, что Ле Корбюзье – псевдоним Шарля-Эдуара Жаннере, изначально избранный для той же цели.

235

Briot M. -O. L’Esprit Nouveau and Its View of the Sciences. P. 62.

236

Le Corbusier. L’Art décoratif d’aujourd’hui. Paris: Editions Crès, 1925. P. 23.

237

Абраам Моль в работе «Социодинамика культуры» отмечает: «Роль культуры состоит в том, что она дает человеку „экран понятий“, на который он проецирует <…> свое восприятие внешнего мира. У традиционной культуры этот „экран понятий“ имел рациональную сетчатую структуру, обладавшую, так сказать, почти геометрической правильностью. <…> Человеку ничего не стоило… соотнести новые понятия со старыми. Современная культура, которую мы называем „мозаичной“, предлагает для такого сопоставления экран, похожий на массу волокон, сцепленных как попало. <…> Этот экран вырабатывается в результате погружения индивидуума в поток разрозненных, в принципе никак иерархически не упорядоченных сообщений: он знает понемногу обо всем на свете, но структурность его мышления крайне ограниченна». Моль А. Социодинамика культуры / пер. Б. Бирюкова. М.: Изд-во ЛКИ, 2008. Постоянные попытки Ле Корбюзье классифицировать знание не исключают его произведения из описанных Молем культурных условий, а делают их скорее одним из возможных выражений последних. Традиционность (почти во вкусе XIX века), с которой Ле Корбюзье конструирует оглавления в своих книгах, самым драматическим образом противоречит их фактическому содержанию, сотканному, как утверждается, в соответствии с новым «визуальным мышлением» из всевозможных источников информации под сильным воздействием новых условий, в которых существовали печатные средства массовой информации.

238

Le Corbusier. L’Art décoratif d’aujourd’hui. P. 127

239

Ozenfant A., Jeanneret C. -E. La Peinture modern. Paris: Editions Crès, 1925. P. i.

240

«Проблема, к которой я обращаюсь <…> состоит не в том, чем „на самом деле был модернизм“, а в том, как его воспринимали ретроспективно, какие он нес в себе основные ценности и знания, как функциони ровал в идеологии и культуре после Второй мировой войны. Именно специфический образ модернизма стал у постмодернистов камнем преткновения, отчего образ этот следует реконструировать, если мы хотим разобраться в непростом отношении постмодернизма к модернистской традиции и его претензиях на отличия». Huyssen A. Mapping the Postmodern // New German Critique. 1984. Vol. 33. P. 13. Обычное отождествление авангарда с «модернизмом» – часть этого общепринятого представления. Особенно показателен в этом смысле сам «изм», который сводит всё к вопросу стиля. Вопреки этой традиции, мы всё же должны попытаться разобраться в специфике различных направлений в рамках современного периода – или провести, пользуясь выражением Манфредо Тафури, «тщательное расследование о том, есть ли всё еще основания говорить о „Современном движении“ как о монолитном корпусе идей, поэтики и языковых традиций». Tafuri M. Theories and History of Architecture / trans. G. Verrecchia. New York: Harper & Row, 1980; оригинальное изд.: Rome and Bari, 1969. P. 2.

241

Camfield W. A. The Machinist Style of Francis Picabia // Art Bulletin. September – December 1966.

242

В интервью Отто Хану 1966 года Марсель Дюшан обнародовал не только связь между Маттом и Моттом, но, что более существенно, разницу в попытках интерпретировать «Фонтан Р. Матта» в рамках традиции высокого искусства и в массовой культуре: О. Х. Возвращаясь к вашим реди-мейдам: я полагал, что подпись на «Фонтане» «Р. Матт» – это название производителя, однако в статье Розалинды Краусс я читаю: «R. Mutt – каламбур с немецким словом Armut, нищета. Это должно было бы полностью изменить смысл „Фонтана“». М. Д. Розалинда Краусс? Это рыжая? Дело совсем не в этом. С ней можно поспорить. Матт – от «Заводов Мотта», названия крупного производителя сантехнического оборудования. Но Мотт был совсем близко, так что я изменил его на Матта, героя ежедневного мультсериала «Матт и Джеф», который появился в это время и всем был знаком. То есть изначально была связь с Маттом: маленьким веселым толстяком, и Джефом – высоким, худым мужчиной. <…> Мне нужна была любая старая фамилия. И к ней я прибавил имя Ричард [франц. разг. – толстосум. – Б. К.]. Неплохое название для писсуара. Ясно теперь? Не нищета, а совсем наоборот. Но даже не в этом дело. Просто Р. Матт, и всё». Hahn O. Passport No. G255300 // Art and Artists July 1966. Vol. 1. No. 4. P. 10. Иные интерпретации для «R. Mutt» см.: Camfield W. A. Marcel Duchamp Fountain. Houston: The Menil Collection, Houston Fine Art Press, 1989. P. 23, note 21.

243

Bürger P. Theory of the Avant-Garde. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1984. P. 52. Бюргер отмечает также то, как легко воспринимается этот жест Дюшана: «Очевидно, что провокации подобного рода нельзя повторять бесконечно: в данном случае идея заключена в том, что индивидуальное является объектом художественного творчества. Как только сушилка для бутылок была признана музейным объектом, провокация больше никого не провоцирует, а превращается в свою противоположность. <…> Она не разоблачает рынок произведений искусства, а приспосабливается под него». Манфредо Тафури отдает также предпочтение вопросу об институте (в данном случае институте архитектуры). «Невозможно „предвосхитить“ классовую архитектуру, – пишет он, – возможно лишь внедрить классовую критику в архитектуру. <…> Любая попытка ниспровержения института, дисциплины в форме самого красноречивого отторжения или самых неожиданных насмешек – вспомним дадаистов и сюрреалистов – обязательно обернется позитивным вкладом в „конструктивный“ авангард, в идеологию столь же позитивную, сколь критическую и самокритическую». Theories and History of Architecture, note to the second (Italian) edition.

244

Wood B. The Blind Man. 1917. Vol. 2. The Blind Man – журнальчик Марселя Дюшана, Беатрис Вуд и Анри-Пьера Роше; вышло всего два выпуска. По словам Дон Адес, «есть основания предполагать, что главной его целью была популяризация „Фонтана“».

245

Ср.: Le Corbusier. L’Art décoratif d’aujourd’hui. P. 57.

246

Loos A. Die Überflüssigen // Sämtliche Schriften. 1908. Bd. 1. S. 268. [Пере- вод на русский язык выполнен по немецкому оригиналу. – Примеч. пер.]

247

Le Corbusier. L’Art décoratif d’aujourd’hui. P. 77.

248

Мимолетности (франц.).

249

Banham R. Theory and Design in the First Machine Age. P. 250.

250

Wood B. The Blind Man. 1917. Vol. 2.

251

Loos A. Die Plumber // Neue Freie Presse. 17 July 1898. Англ. пер.: Spoken into the Void // trans. O. J. Newman, J. H. Smith. Cambridge and London: MIT Press, 1982. P. 46.

252

Беньямин В. Карл Краус / пер. С. Ромашко // В. Беньямин. Озарения. М.: Мартис, 2000. С. 333–334.

253

Fondation Le Corbusier, A1 (7), 194.

254

Fondation Le Corbusier, A1 (17), 1.

255

Письмо Ле Корбюзье в компанию Michelin от 3 апреля 1925 года. Fondation Le Corbusier, A2 (13). Cit.: von Moos S. Urbanism and Transcultural Exchanges, 1910–1935: A Survey / ed. H. A. Brooks // The Le Corbusier Archive. Vol. 10. New York: Garland, 1983. P. xiii.

256

Gabetti R. Carlo del Olmo, Le Corbusier e L’Esprit nouveau. Turin: Giulio Einaudi, 1975. P. 6. Все три письма содержатся в деле, озаглавленном «Demandes et offres d’etudes de projets et de construction à la suite des visites au Pavilion». Fondation Le Corbusier, A1 (5).

257

Письмо в ателье Primavera. Fondation Le Corbusier, A1 (10).

258

Документы из Fondation Le Corbusier, A1 (18). См. также: Gabetti, del Olmo. Le Corbusier e L’Esprit nouveau. P. 215–225.

259

Документы из Fondation Le Corbusier, A1 (17), 105.

260

Tafuri. Theories and History of Architecture. P. 141.

261

Международная выставка «Современная архитектура» открылась в Музее современного искусства 10 февраля 1932 года. Она расположилась в пяти залах помещения музея на Пятой авеню, 730, и представляла модели, фотографии, чертежи и рисунки, в основном Фрэнка Ллойда Райта, Вальтера Гропиуса, Ле Корбюзье, Й. Я. П. Ауда, Миса ван дер Роэ, Рэймонда Гуда, бюро «Хоу и Лесказ», Рихарда Нейтры и братьев Бауманов. Работы этих архитекторов вошли в каталог выставки (Modern Architecture: International Exhibition, by Henry-Russell Hitchcock, Philip Johnson, and Lewis Mumford. New York: MoMA, Plandome Press, 1932; 5000 экз.; репринт: New York: Museum of Modern Art and Arno Press, 1969). Экспозиция путешествовала по Соединенным Штатам в течение семи лет. Ее обычно называют выставкой «Интернациональный стиль» по заглавию книги «The International Style: Architecture since 1922» (New York: Norton, 1932) кураторов мероприятия ГенриРассела Хичкока и Филипа Джонсона. Книга и каталог по содержанию не совпадают. См. подробнее: Stephens S. Looking Back at Modern Architecture: The International Style Turns Fifty // Skyline. February 1982. P. 18–27; Searing H. International Style: The Crimson Connection // Progressive Architecture. February 1982. P. 89–92, Wilson R. G. International Style: The MoMA Exhibition // Ibid. P. 93–106, и прежде всего относительно недавнюю книгу: Riley T. The International Style: Exhibition 15 and the Museum of Modern Art. New York: Rizzoli and Columbia Books of Architecture, 1992.

262

Филип Джонсон в интервью Питеру Айзенману: Skyline (February 1982). P. 15.

263

Hitchcock, Johnson. The International Style. P. 33, viii – ix.

264

Johnson interview. Skyline. P. 14.

265

Hitchcock, Johnson. The International Style. P. 80–81.

266

Ibid. P. 12–13. «Статья „Новое строение для нового века“ („New Building for the New Age“) включает [работы] Сааринена, Мендельсона, Тенгбома, Дюдока. <…> „Если прибавить неоромантическое здание Центрального вокзала в Штутгарте, кубистическое здание с улицы Малле-Стивенса, железобетонную церковь братьев Перре и здание ратуши в Стокгольме в формах необарокко и неороманики, мы получим почти полный перечень наиболее известных современных построек, <…> которыми восхищается подавляющее большинство американских архитекторов“. Статья „Поэты стали“ („Poets in Steel“) посвящена небоскребам: неороманским, маянским, неоренессансным, ацтекским, неоготическим и в особенности модернистским. <…> Неудивительно, что иные из нас были шокированы этим хаотичным поворотом при [всеобщем] величайшем интересе и ожидании к интернациональному стилю».

267

Riley. The International Style. P. 10.

268

Barr A. H. Jr. Modern Architecture // The Hound and Horn 3. April – June 1930. No. 3. P. 431–435. Cit. in: Riley. The International Style.

269

Письмо Филипа Джонсона супруге Гомера Осии Джонсона [Луизе Осборн Джонсон] из Берлина от 21 июля 1930 года. Johnson Papers. Cit. in: Riley, The International Style.

270

«Переработанная заявка на выставку» от 10 февраля 1931 года: Riley. The International Style. Appendix 2. P. 219.

271

Письмо Джонсона братьям Баума нам от 22 мая 1931 года. Museum Archives, MoMA, New York. Cit. in: Riley. The International Style. P. 42, 47.

272

Mumford L. Housing // Modern Architecture: International Exhibition. P. 179–184.

273

Алфред Г. Барр в предисловии к: The International Style. P. 15.

274

Ibid. P. 15–16.

275

Hitchcock, Johnson. The International Style. P. 31.

276

Le Corbusier. My Work. London, 1960. P. 51. [Ле Корбюзье. Творческий путь / пер. Ж. Розенбаума. М.: Стройиздат, 1970. С. 64. – Примеч. пер.] Цикл лекций, прочитанных во время этой поездки, лег в основу его книги «Когда соборы были белыми: Путешествие в край нерешительных людей» (When the Cathedrals Were White: A Journey to the Country of Timid People. New York: Reynal and Hitchcock, 1947).

277

Сто́ит ли поджечь Лувр? (франц.). – Примеч. переводчика.

278

Le Corbusier. L’Art décoratif d’aujourd’hui. P. 127.

279

Malraux A. The Museum without Walls // The Voices of Silence. Garden City, N.Y.: Doubleday, 1953.

280

«Письмо из Парижа» («Lettre de Paris»), недатированная рукопись. Fondation Le Corbusier, A1 (16). Документ хранится в архиве L’Esprit Nouveau. Рассуждения настолько близки к высказанным в «Декоративном искусстве сегодня», что позволяет датировать документ 1924–1925 годов.

281

Le Corbusier. L’Art décoratif d’aujourd’hui. P. 17.

282

Malraux A. The Museum without Walls. P. 13–14.

283

Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости [1935] / пер. С. Ромашко // Краткая история фотографии. М.: Ад Маргинем Пресс, 2017. C. 82, 83.

284

Гюго В. Собор Парижской Богоматери.

285

Материал под заголовком «Фреска» («Fresque») опубликован в выпуске 19 L’Esprit Nouveau. Тема этой афиши снова поднимается в 25-м выпуске, где П. Буляр, он же Ле Корбюзье, в рубрике «Актуальное» пишет: «На улицах суматоха. Рекламный щит Bûcheron («Лесоруб») на бульваре Сен-Жермен. За десять дней кубизм распространился на километр и предстал на всеобщее обозрение». Автором афиш, которыми восхищался Ле Корбюзье, был А. М. Кассандр. Однако тогда этого он не знал, или не хотел признавать. Вместо того он написал в компанию Le Boucheron, реклама которой содержалась в афише, в надежде получить для L’Esprit Nouveau рекламный контракт. Смотри письма от 6 и 14 июня 1924 года. Fondation Le Corbusier, A1 (17). Разумеется, для Ле Корбюзье афиши Кассандра были не «искусством», а всего лишь еще одним примером тех прекрасных вещиц, что выдавала в эпоху индустриализации повседневная жизнь. Больше об этом предмете см.: A. H. L’Affiche / ed. S. von Moos // L’Esprit nouveau: Le Corbusier und die Industrie, 1920–1925. Berlin: Ernst & Sohn, 1987. P. 281.

286

Le Corbusier, L’Art décoratif d’aujourd’hui. P. 189.

287

Ibid. P. 182.

288

Ср.: Tafuri M. Theories and History of Architecture, trans. Giorgio Verrecchia. New York: Harper & Row, 1980. P. 32. Пассаж Беньямина, на который ссылается Тафури: Benjamin W. The Work of Art in the Age of Mechanical Reproduction. P. 233. В этом пассаже Тафури находит различительные признаки отдельных течений авангарда двадцатого века. Интересно отметить, что Марселя Дюшана он причисляет к тем, кто увековечивает фигуру художниказнахаря. Theories and History of Architecture. P. 32. См. также главу 3, примеч. 55.

289

Джеймс Джонсон Суини, «Разговор с Марселем Дюшаном…», интервью в Филадельфийском музее искусства, представляет собой звуковую дорожку к тридцатиминутному фильму, снятому в 1955 году компанией NBC. Cit. in: Schwarz A. The Complete Works of Marcel Duchamp. New York: Abrams, n. d. P. 513.

290

von Moos S. Le Corbusier: Elements of a Synthesis. Cambridge: MIT Press, 1979. P. 302.

291

Le Corbusier 1910–1965 / ed. W. Boesiger, H. Girsberge. Zurich: Les Editions d’Architecture, 1967. P. 236–237.

292

Беньямин В. Париж, столица девятнадцатого столетия // Краткая история фотографии. C. 22.

293

Le Corbusier. Urbanisme. Paris, 1925. P. 174. Когда эта книга была опубликована на английском под заглавием «Город сегодня и его планирование», цитируемая фраза в переводе Фредерика Этчеллса звучала так: «Один приятель как-то сказал мне: „Ни один образованный человек никогда не выглядывает из окон; у него на окне матовое стекло; предназначено оно единственно для того, чтобы пропускать свет внутрь, а не чтобы выглядывать из него». В этом переводе Лооса поменяли на «приятеля». Возможно, что Этчеллсу имя Лооса ничего не говорило, или это – еще один пример того же недоразумения, что привело к неверному переводу самого заглавия книги. Возможно, уничтожить имя Лооса решил сам Ле Корбюзье. Иного порядка, но не менее знаменательна неточность в переводе выражения laisser passer le regard («позволять взгляду пройти наружу») как to look out of («выглядывать») – словно вопреки мысли, что взгляд может зажить, так сказать, собственной жизнью, независимо от своего хозяина.

294

Восприятие пространства создается тем, что его представляет. В этом смысле застроенное пространство не более убедительно, чем рисунки, фотографии или описания.

295

Münz L., Künstler G. Der Architekt Adolf Loos. Vienna and Munich, 1964. P. 130–131. Англ. пер.: Adolf Loos, Pioneer of Modern Architecture. London, 1966. P. 148. «Можно было бы вспомнить наблюдение Адольфа Лооса (по свидетельству Генриха Кульки) о том, что малые размеры театральной ложи были бы невыносимы, если нельзя было бы выглянуть из нее в большое пространство, и что, следовательно, можно сэкономить пространство даже при проектировании небольшого дома, привязывая низкие закутки к высокому основному помещению».

296

Жорж Тейссо отметил, что «бегсоновское представление о пространстве как об убежище от окружающего мира следует понимать как „соприкосновение“ клаустрофобии и агорафобии. Эта диалектика обнаруживается еще у Рильке». Teyssot G. The Disease of the Domicile // Assemblage. 1988. P. 95.

297

Существует также более прямой и более приватный маршрут к зоне для отдыха – по ступенькам при входе в гостиную.

298

«При Луи-Филиппе на историческую арену выходит приватье, частное лицо. <…> Для приватье жизненное пространство впервые вступает в конфликт с рабочим местом. Основой жизненного пространства является интерьер. Контора является его дополнением. Приватье, сводящий счеты с реальностью в конторе, требует, чтобы интерьер питал его иллюзии. Эта необходимость оказывается тем более настоятельной, что он не собирается расширить свои деловые соображения до пределов общественных. Создавая свое частное пространство, он уходит и от того, и от другого. Отсюда фантасмагории интерье ра. Для приватье это вселенная. Он собирает в нем то, что удалено в пространстве и времени. Его салон – ложа во всемирном театре». Беньямин В. Париж, столица девятнадцатого столетия // Краткая история фотографии C. 20, 21. (Курсив мой. – Б. К.)

299

Этот сюжет вызывает в памяти статью Фрейда «Ребенка бьют» (1919), где, как писал Виктор Бёрджин, «субъект позиционируется как в зале, так и на сцене – где он и агрессор, и жертва агрессии». Burgin V. Geometry and Abjection // AA Files. No. 15. Summer 1987. P. 38. Построение интерьеров у Лооса, по-видимому, совпадает с построением бессознательного у Фрейда. Freud S. A Child Is Being Beaten: A Contribution to the Study of the Origin of Sexual Perversions // Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud. London: Hogarth Press, 1953–1974. Vol. 17. P. 175–204. В связи со статьями Фрейда см. также: Rose J. Sexuality in the Field of Vision. London, 1986. P. 209, 210.

300

Münz L., Künstler G. Adolf Loos. P. 36.

301

См. примеч. 7. В беньяминовских интерьерах отсутствует общественное пространство. «Создавая свое частное пространство, – пишет Беньямин, – он [приватье – Б. К.] уходит и от того, и от другого» [и от деловых, и от общественных соображений]. У Беньямина интерьер находится в оппозиции конторе. Однако, как отметила Лора Мальви, «рабочее место не содержит угрозы жизненному пространству. Одно поддерживает другое в надежной, взаимозависимой поляризации. Угроза поступает из иного… из города». Mulvey L. Melodrama Inside and Outside the Home [1986] // Visual and Other Pleasures. London: Macmillan, 1989. P. 70.

302

Критикуя рассуждение Беньямина о буржуазном интерьере, Лора Мальви пишет: «Беньямин игнорирует тот факт, что частная сфера, жизненное пространство является существенным дополнением к буржуазному браку и, следовательно, ассоциируется с женщиной: не просто с особью женского пола, а с женой и матерью. Именно мать гарантирует дому приватность, поддерживая его респектабель ность: такая же необходимая защита от любопытства и проникновения, как и внешниестены самого дома». Mulvey L. Melodrama Inside and Outside the Home.

303

Münz L., Künstler G. Adolf Loos. P. 149.

304

Lacan J. The Seminar of Jacques Lacan: Book I, Freud’s Papers on Technique 1953–1954 // ed. J. -A. Miller, trans. J. Forrester. New York; London: Norton, 1988. P. 215. Лакан в этом пассаже ссылается на работу Ж.-П. Сартра «Бытие и ничто».

305

В статье «Интерьер в ротонде» (1898), одном из самых автобиографических текстов, Лоос пишет: «У каждого предмета мебели, каждой вещи, каждого элемента обстановки есть, что рассказать – своя семейная история». Spoken into the Void: Collected Essays 1897–1900 / trans. Jane 0. Newman and John H. Smith. Cambridge: MIT Press, 1982. P. 24.

306

Впервые эта фотография была опубликована лишь недавно. На этом же снимке в монографии Кульки (труда, в котором автор говорит о Лоосе) представлен тот же самый вид, но без человеческой фигуры. Странный проем в стене привлекает внимание зрителя к пустоте – к отсутствующему актеру (неестественность, прикрыть которую, вне всякого сомнения, в буквальном смысле пытался фотограф, впечатывая фигурку). Неестественность эта и создает субъекта, подобно как встроенная кушетка на возвышении в доме Моллера, или окно в комнате хозяйки с видом на гостиную в доме Мюллеров.

307

Loos A. Das Andere. 1903. No. 1. S. 9.

308

Из лекции Кеннета Фремптона в Колумбийском университете осенью 1986 года.

309

Следует отметить, что это окно выходит наружу, в отличие от другого, раскрывающегося в промежуточное пространство.

310

Отражающая поверхность в задней части столовой дома Моллера (посередине между непрозрачным окном и зеркалом) и окно в задней части музыкальной гостиной «зеркальны» не только их расположению и пропорциям, но даже в том, каким образом расположены на двух уровнях растения. Всё это порождает на фотографии иллюзию того, что грань между этими двумя пространствами непреодолима, непроницаема.

311

Письмо Курта Унгерса Людвигу Мюнцу. Цит. по: Münz L., Künstler G. Adolf Loos. P. 195. (Курсив мой. – Б. К.)

312

Metz C. A Note on Two Kinds of Voyeurism // The Imaginary Signifier. Bloomington: Indiana University Press, 1977. P. 96.

313

Лоос А. Принцип облицовки // Почему мужчина должен быть хорошо одет. С. 80. (Курсив мой. – Б. К.) Очевидно, что Лоос использует здесь концепцию архитектурного пространства как обрамления, заимствуя у Земпера даже само выражение – «принцип облицовки». Влияние Земпера обнаруживается в разных идеях Лооса. Возможно, что истоки этого влияния восходят ко времени учебы последнего в Дрезденской технической школе, где Лоос в 1889–1890 годах состоял вольнослушателем. Готфрид Земпер преподавал в той же школе с 1834 по 1848 год и оставил после себя влиятельное теоретическое наследие.

314

Rella F. Miti e figure del modern. Parma: Pratiche Editrice, 1981. P. 13, note 1. Descartes R. Correspondance avec Arnauld et Morus / ed. G. Lewis. Paris, 1933: письмо Гиперасписту, август 1641 года.

315

Лоос А. Принцип облицовки // Почему мужчина должен быть хорошо одет. С. 79. Ср. высказывание Земпера: «Развешанные ковры оставались подлинными стенами, зримыми границами пространства. Позади них нередко требовались – по причинам, далеким от созидания пространства – прочные стены; нужны они были ради безопасности, для несения нагрузки, из-за их долговечности и т. д. Там, где этих вторичных потребностей не возникало, ковры оставались оригинальным средством разделения пространства. Но даже если возведение прочных стен становилось необходимо, последние были лишь внутренними, невидимыми конструкциями, спрятанными за настоящими и законными заместителями стен – пестрыми ткаными коврами». Semper G. The Four Elements of Architecture: A Contribution to the Comparative Study of Architecture [1851] / trans. H. F. Mallgrave, W. Herrmann // G. Semper. The Four Elements of Architecture and Other Writings. Cambridge: Cambridge University Press, 1989. P. 104.

316

Quetglas J. Lo Placentero // Carrer de la Ciutat. January 1980. No. 9, 10. P. 2. Специальный выпуск, посвященный Лоосу.

317

Лоос А. Архитектура // Орнамент и преступление.

318

Сравните в этом смысле использование Лоосом слова effect («воздействие», Wirkung) в других пассажах. Так, в цитате из «Принципа облицовки», приведенной выше, «впечатление» – это «ощущение», которое пространство производит в наблюдателе, ощущение дома в жилой постройке.

319

Neutra R. Survival through Design. New York: Oxford University Press, 1954. P. 300.

320

Лоос А. Орнамент и преступление.

321

Лоос А. Архитектура // Орнамент и преступление. (Курсив мой. – Б. К.)

322

Это единственное «видовое» окно, которое можно обнаружить в произведениях Лооса, указывает на различия его архитектурных работ в городском пространстве и в сельской местности (вилла Хунера – это сельский дом). Различия существенны не только в том, что касается архитектурного языка, что широко обсуждалось (Граваньоло, к примеру, говорит о различии «побелённых шедевров» – домов Моллера и Мюллеров – и виллы Хунера, «такой родной, такой анахронично альпийской, такой деревенской» (см.: Gravagnuolo B. Adolf Loos. New York: Rizzoli, 1982), но и в том, что касается способа, посредством которого дом получает свое место в окружении внешнего мира, устройства его внутреннего и наружного.

323

На фотоснимке столовой дома Моллера иллюзию того, что сцена виртуальна, что реальный вид столовой является зеркальным отражением помещения, из которого его снимают (то есть из музыкальной гостиной), что, иначе говоря, оба помещения проваливаются одно в другое, создается не только благодаря тому, как проем обрамляет пространство, но и посредством кадрирования: в кадре края проема точно совпадают со сторонами задней стены, так что столовая стано вится картинкой в картинке.

324

«Глубочайшие проблемы современной жизни вытекают из стремлений индивидуума охранить свою само стоятельность и самобытность от насилия со стороны общества, исторической традиции, внешней культуры и техники жизни. Это – последняя из выпавших на нашу долю форм борьбы с природой, борьбы, которую первобытный человек ведет за свое физическое существование». Зиммель Г. Большие города и духовная жизнь. С. 23.

325

Зиммель Г. Мода / пер. М. Левитиной // Зиммель Г. Избранное. Т. 2. Созерцание жизни. М.: Юрист, 1996. С. 282, 283.

326

Лоос А. Орнамент и преступление / пер. В. Шеиной // Speech. 2018. № 1.

327

Лоос А. Архитектура // Орнамент и преступление.

328

Loos A. Heimat Kunst [1914] // Sämtliche Schriften. Vol. 1. P. 339.

329

Критики предпочитают эпистолярные труды Лооса всем другим формам репрезентации и тем самым поддерживают миф о Лоосе как об авторе. Исследователи допускают изучение зданий, чертежей и фотографий через письменные высказывания архитектора. Подобная практика создает проблемы на разных уровнях. Критики сами пользуются словами. Отдавая предпочтение словам, они отдают предпочтение самим себе. Они утверждаются как авторы (автократоры). Эта условность продиктована классической системой репрезентации, которую я здесь ставлю под сомнение.

330

Münz L., Künstler G. Adolf Loos. P. 195.

331

Gravagnuolo B. Adolf Loos. P. 191. (Курсив мой. – Б. К.)

332

Ibid. (Курсив мой. – Б. К.)

333

Иные интерпретации тех же фотографий вилл Ле Корбюзье, представленных в «Полном собрании сочинений», см.: Becherer R. Chancing It in the Architecture of Surrealist Mise-en-Scene // Modulus. 1987. Vol. 18. P. 63–87; Gorlin A. The Ghost in the Machine: Surrealism in the Work of Le Corbusier // Perspecta. 1982. Vol. 18; Quetglas J. Viajes alrededor de mi alcoba // Arquitectura. 1987. Vol. 264, 265. P. 111, 112; Schumacher Т. Deep Space, Shallow Space // Architectural Review. January 1987. P. 37–42.

334

Копия этого фильма имеется в Музее современного искусства в Нью-Йорке. О самом кинофильме см.: Ward J. Le Corbusier’s Villa Les Terrasses and the International Style. Ph.D. dissertation. New York University, 1983; Idem. Les Terrasses // Architectural Review. March 1985. P. 64–69. См. также: Becherer R. Chancing It in the Architecture of Surrealist Mise-en-Scene. Бичерер сравнивает фильм Ле Корбюзье с работой Мана Рэя «Тайны замка для игры в кости» («Les Mystères du Château du dé», 1928), где в качестве декораций фигурирует вилла Ноай архитектора Робера Малле-Стивенса.

335

Висячем саду (франц.). – Примеч. переводчика.

336

Лучезарная ферма (франц.). – Примеч. переводчика.

337

Вращающийся табурет (франц.). – Примеч. переводчика.

338

McLeod M. Charlotte Perriand: Her First Decade as a Designer // AA Files. 1987. Vol. 15. P. 6.

339

Шезлонге (франц.). – Примеч. переводчика.

340

Crosset P. -A. Eyes Which See // Casabella. 1987. Vol. 531, 532. P. 115. [Рус. пер.: Троицкая М. И. Архитектура и образы животного мира в творчестве Ле Корбюзье // Architecture and Modern Information Technologies. 2022. № 1 (58). С. 61.] Нужно ли напоминать читателю, что у Ле Корбюзье левый глаз перестал видеть еще в 1918 году (отслоение сетчатки в результате работы по ночам над полотном «Труба?») См.: Ле Корбюзье. Творческий путь. С. 67.

341

См. главу 6, примеч. 2.

342

Le Corbusier. Urbanisme. Paris: Crés, 1925. P. 174–176.

343

О Хью Феррисе Ле Корбюзье упоминает в книжке «Лучезарный город» (La Ville radieuse. Paris: Vincent, Fréal, 1933), где коллаж изображений, противопоставляющих Хью Ферриса и сам подлинный Нью-Йорк плану Вуазена и собору Парижской Богоматери, сопровождает подпись: «Французская традиция – Нотр-Дам и план Вуазена (горизонтальные небоскребы) против американской линии (суматоха, ощетинившийся хаос, первое взрывоопасное государство нового Средневековья)» (The Radiant City. New York: Orion Press, 1986. P. 133).

344

Шарль де Бестеги в интервью Рожеру Баше: Plaisir de France. March 1936. P. 26–29. Цит. по: Saddy P. Le Corbusier chez les riches: l’appartement Charles de Beistegui // Architecture, mouvement, сопtinuité. 1979. No. 49.

345

Рожер Башет, интервью с Шарлем де Бестеги: Plaisir de France. March 1936.

346

Le Corbusier. L’Art décoratif d’aujourd’hui. Paris: Crés, 1925. P. 79.

347

Saddy P. Le Corbusier e l’Arlecchino // Rassegna. 1980. Vol. 3. P. 27.

348

При нажатии электрической кнопки живая изгородь раздвигается, и появляется Париж (франц.). – Примеч. переводчика.

349

Радиосвязь, театрофон и переговорное устройство (франц.). – Примеч. переводчика.

350

Appartement avec terrasses // L’Architecte. October 1932.

351

Parti – ограждение (франц.). – Примеч. переводчика.

352

Blake P. The Master Builders: Le Corbusier, Mies van der Rohe, Frank Lloyd Wright. New York: Alfred A. Knopf, 1961. P. 60.

353

Комнаты под открытым небом (франц.). – Примеч. переводчика.

354

Tafuri M. Machine et memoire: The City in the Work of Le Corbusier // ed. H. A. Brooks. Princeton: Princeton University Press, 1987. P. 203.

355

Le Corbusier. Urbanisme. P. 176.

356

См. также главу 3.

357

Здесь, вероятно, содержится отсылка к творчеству Джакомо Бароцци да Виньолы (1507–1573) – архитектора и теоретика архитектуры позднего итальянского Возрождения, автора трактата «Правило пяти ордеров архитектуры», в котором был переработан античный канон. «Правила» Виньолы широко использовали архитекторы в последующем. Известно, что Ле Корбюзье стремился избавиться от этой традиции в архитектуре. – Примеч. ред.

358

Le Corbusier. Précisions sur un état présent de l’architecture et de l’urbanisme. Paris: Vincent, Fréal, 1930. P. 57–58. (Курсив мой. – Б. К.)

359

Окном-дверью, застекленным окном (франц.). – Примеч. переводчика.

360

Le Corbusier. Précisions. P. 132–133.

361

Лежащего окна (франц.). – Примеч. переводчика.

362

Ibid. P. 136–138. (Курсив мой. – Б. К.)

363

Отказ от понятия «фронта» (вопреки утверждению традиционной критики о том, что постройки Ле Корбюзье следует воспринимать исходя из их фасадов) – центральная тема литературных работ Ле Корбюзье. Так, говоря о проекте дворца Лиги Наций, он писал: «Итак, скажут мне беспокойные, стены вокруг или между своими опорами вы возвели, чтобы не создавать тревожного ощущения гигантских зданий, висящих в воздухе? О, совсем нет! Я с удовлетворением демонстрирую эти опоры, которые несут нечто, которые отражаются в воде, которые пропускают под зданиями свет, тем самым устраняя сами понятия „спереди“ и „сзади“ здания». (Курсив мой – Б. К.)

364

Разумеется, это не означает, будто эти рисунки изображают некий маршрут, как то́, кажется, стремится истолковать Тим Бентон, пытаясь с помощью оператора реконструировать прогулку архитектора по дому, в чем, естественно, терпит неудачу. См.: Benton T. Le Corbusier у la promenade architecturale // Arquitectura. 1987. Vol. 264, 265. P. 43. Главное в кинофильме – монтаж, а не линейное повествование. О связи между Ле Корбюзье, Эйнштейном и идеями последнего см.: Cohen J.-L. Le Corbusier et la mystique de TURSS. Brussels: Pierre Mardaga Editeur, 1987. P. 72.

365

Wright L. Perspective in Perspective. London: Routledge and Kegan, 1983. P. 240, 241; Fernandez-Galiano L. La mirada de Le Corbusier: hacia una arquitectura narrative // A&V, Monografias de Arquitectura у Vivienda. 1987. Vol. 9. P. 32. Следует отметить также взаимосвязь между формой репрезентации, задействованной в этих постройках, и способом, посредством которого Ле Корбюзье строит рукописи своих книг или примечания к своим лекциям. Ход его мысли легче проследить через изобразительный ряд, иллюстрирующий его идеи. См. также главу 3.

366

Домика (франц.). – Примеч. переводчика.

367

Le Corbusier. Precisions. P. 127.

368

Ibid. P. 230.

369

Le Corbusier. Une petite maison. Zurich: Editions d’Architecture, 1954. P. 8, 5.

370

Ibid. P. 22, 23.

371

Le Corbusier, de Pierrefeu F. La Maison des hommes. Paris: Plon, 1942. P. 68. Примечательно, что этот и другие ключевые для этой книги пассажи в английском переводе были опущены (The Home of Man. London: Architectural Press, 1948).

372

Le Corbusier. The Radiant City. P. 224.

373

В «Уточнениях…» он пишет: «Необходимо отметить, что именно улица независима от дома, а не наоборот».

374

Священными местами Парижа (франц.). – Примеч. переводчика.

375

О взаимосвязи между понятиями зрелища и жилища см.: Damisch H. Les Tréteaux de la vie modern // Le Corbusier: une encyclopédie. Paris: Centre Georges Pompidou, 1987. P. 252–259. См. также: Reichlin B. L’Esprit de Paris // Casabella. 1987. Vol. 531, 532. P. 52–63.

376

Le Corbusier, de Pierrefeu F. The Home of Man. P. 87.

377

Le Corbusier. The Radiant City. P. 223–225.

378

См.: Damisch. Les Treteaux de la vie moderne. P. 256.

379

Le Corbusier, de Pierrefeu F. The Home of Man. P. 87.

380

Le Corbusier. The Radiant City. P. 224.

381

Le Corbusier. Précisions. P. 56.

382

Этимология английского слова window обнаруживает в нем сочета- ние слов ветер и глаз. По утверждению Жоржа Тейссо, в этом слове совмещаются «элемент наружного и аспект внутреннего. Обособление, лежащее в основе жилища, для всякого существа является возможностью состояться» (Teyssot G. Water and Gas on All Floors // Lotus. 1984. Vol. 44. P. 90). Но у Ле Корбюзье это установление разделяет самого субъекта, а не просто внешнее и внутреннее. Установление задействует сложную геометрию, посредством которой стирается грань между интерьером и экстерьером, между субъектом и самим собой. К этимологии слова window обращается также Элен Ив Фрэнк (Frank E. E. Literary Architecture. Berkeley: University of California Press, 1979. P. 263).

383

Le Corbusier, Précisions. P. 136.

384

Мы обнаруживаем здесь не случайно забытую в кадре чайную чашку, но «художественную» композицию из предметов повседневного обихода, как на кухне виллы Савой или виллы Штейнеров. Это скорее «натюрморты», чем предметы домашней обстановки.

385

Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости // Краткая история фотографии. C. 90.

386

Там же. C. 93.

387

Le Corbusie. Précisions. P. 78.

388

Le Corbusier, de Pierrefeu F. The Home of Man. P. 100.

389

Virilio P. The Third Window: An Interview with Paul Virilio / ed. C. Schneider, B. Wallis // Global Television. New York and Cambridge: Wedge Press and MIT Press, 1988. P. 191.

390

Le Corbusier, de Pierrefeu F. The Home of Man. P. 125.

391

Le Corbusier. Précisions. P. 26, 27. Англ. пер. «Уточнений…»: On the Present State of Architecture and City Planning / trans. E. S. Aujame. Cambridge: MIT Press, 1991. P. 25–27.

392

Название части наполеоновской армии. – Примеч. ред.

393

Le Corbusier. Précisions. P. 106, 107.

394

Ibid. P. 107.

395

Ibid. P. 53. Англ. пер. «Уточнений»: P. 51.

Content

Беатрис Коломина
Публичное и приватное
Архитектура как массмедиа

Предисловие

Архив

Город

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Фотография

Механический глаз

Фотографический фетиш

Рефлексия и восприятие

Подделанные изображения

Непрерывное редактирование

Окно с видом

Паблисити

Готовые изображения

Непростой статус объекта

Архитектор как (вос)производитель

Музей

(Американский) извод Ле Корбюзье

Faut-il brûler le Louvre?

Выставка в чемодане

Интерьер

Окно

Источники иллюстраций

Примечания