Анастасия Владимировна Демишкевич

Там моё королевство

© Анастасия Демишкевич, текст, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Там моё королевство

Часть 1

Каждый день осенних каникул (кроме выходных) с двенадцати до часу дня я сижу в шкафу. В самом обычном, сделанном из фанеры, втиснутом между изголовьем моей кровати и стеной.

Знаю, шкаф – не самое удивительное в мире место, особенно для тех, кто привык играть в прятки. Но я в прятки и не играю. Я прячусь по-настоящему.

Я могла бы пойти на улицу, но там идет дождь, холодно и мерзко. А в шкафу совсем не так уж плохо: тепло и относительно безопасно.

Каждый день в двенадцать дня домой приходит отец. Он всегда обедает дома. Это занимает ровно час, а это значит, что ровно час я должна просидеть в шкафу очень тихо, так, чтобы у него и мысли не возникло, что я дома. Мама придет через полтора часа, и вот тогда я выберусь из своего укрытия, сяду за стол рисовать, и никто ничего не узнает.

Я не люблю оставаться с отцом одна. А прятаться в шкафу гораздо интереснее, чем, например, под кроватью. В шкафу – много всего, а не только пыльный пол, а главное – там темно, а значит, нужно чем-то эту темноту заполнять.

Сегодня он пришел на пять минут раньше. Хорошо, что я его опередила. Это не так уж сложно, его шаги я научилась слышать еще с первого этажа. Они тяжелые и медленные, как будто ступает великан. У нашей двери на втором этаже они ненадолго замирают, и становится тихо, будто только что поднимающийся по ступеням человек просто взял и испарился прямо перед дверью. Но я знаю – это уловка. Он выжидает, прислушивается, принюхивается.

Спустя пару минут ключ поворачивается в замке, а я глубже забиваюсь в угол шкафа и закрываюсь свисающим сверху маминым пальто.

Я слышу, как отец снимает ботинки и идет в ванную мыть руки. Он всегда первым делом моет руки, а потом заглядывает в мою комнату, чтобы убедиться, что меня там точно нет. Меня нет. И он идет на кухню греметь кастрюлями и сковородками.

Пока отец ест, мамино пальто гладит меня по голове рукавом и шепчет, что все будет хорошо.

«Должна же быть в мире еще хотя бы одна девочка, которая сейчас так же, как и я, сидит в шкафу», – думаю я, глядя в темноту. Темнота едва заметно шевелится.

– Привет, – еле слышно говорю я девочке, сидящей напротив меня, – что ты здесь делаешь? Вообще-то это мой шкаф.

– То же самое, что и ты – прячусь, – с вызовом отвечает она. Девочка поправляет складки своего пышного синего платья и смотрит на меня исподлобья большими зелеными глазами.

– От кого ты прячешься? – спрашиваю я.

– Мы с канцлером играем в прятки. Вот от него. Но он ужасно боится темноты, так что не будет здесь искать. – Девочка хихикает.

– Мм, понятно, – говорю я, – а кто такой канцлер?

– Тот, кто обо мне заботится, – важно отвечает девочка, – а еще он помогает мне управлять королевством. Так получилось, что я совсем одна и больше помогать мне некому. А ты что здесь сидишь? Ты сказала – это твой шкаф, но это не так. Он находится в моем королевстве, а значит, он – мой!

– Говори, пожалуйста, тише, – прошу я.

Я слышу, что отец уже закончил с едой и скидывает грязную посуду в раковину. Мне нужно быть осторожной: тот, от кого я прячусь, темноты не боится.

Тяжелые шлепающие шаги (отец всегда ходит дома босиком) снова направляются в ванную. Шлеп-шлеп. Неожиданно они замирают на пороге моей комнаты. Шлеп-шлеп. Отец останавливается прямо у шкафа.

Я смотрю на девочку и прикладываю палец к губам. За тонкой фанеркой – тяжелое дыхание, я знаю, что он принюхивается, он чувствует мой страх.

«Что ему здесь нужно, в этом шкафу нет его вещей, неужели он знает, что я здесь?» Я с надеждой поднимаю глаза на девочку, но ее больше нет.

Я одна, и от отца меня отделяет только тонкая дверца. Мне кажется, он слышит, как громко стучит мое сердце. Я приказываю сердцу замолчать и прижимаюсь к маминому пальто. «Мамочка, вернись, пожалуйста, скорее», – шепчу я про себя. Но я знаю, мамочка не вернется. Придется выкручиваться самой. Я должна что-то сделать, чтобы он не нашел меня, даже если эта дверь откроется. «Если эта девочка откуда-то пришла, значит, и я могу куда-то уйти», – размышляю я.

Зажмуриваюсь так, что глазам становится больно, вжимаюсь в стену и на всякий случай повторяю заклинание, которое должно сделать меня невидимой: «Я пушинка – легче пуха, я пушинка – легче пуха».

Стена шкафа за спиной становится мягкой, и я проваливаюсь в ворох пальто, шуб и платьев, которые заботливо принимают меня в свои объятия.

Откуда-то издалека я слышу звуки открывающейся входной двери – это мама пришла домой чуть раньше. Заклинание сработало, отец не нашел меня.

Пока он о чем-то пререкается с матерью на пороге, я тихонько выбираюсь из своего убежища. Обычно мне удается сделать это до прихода мамы, но сегодня все пошло наперекосяк.

Отец уходит, а мама, проходя мимо моей комнаты, удивленно смотрит на меня:

– Отец сказал, тебя дома нет. А ты здесь. Как так вышло?

– Я сидела в шкафу, – смущенно отвечаю я.

– Зачем ты сидела в шкафу?

Мама хмурится, а мне почему-то становится стыдно.

– Не знаю, мне там нравится, – невпопад отвечаю я.

– И что же ты там делала, позволь узнать, столько времени?

Голос мамы становится веселей.

– Я взяла с собой фонарик и читала книгу. Мне нравится там читать.

Мама недоверчиво и как будто осуждающе смотрит на меня.

– Тебе нужно больше гулять и завести друзей, – выносит она свой вердикт и уходит на кухню.

* * *

Теперь я сижу в шкафу не только во время великаньих обедов. Я надеюсь встретить девочку, имени которой не знаю, но она больше не приходит. Интересно, нашел ли ее канцлер, победил ли он свой страх темноты – или девочка сжалилась над ним и сама пришла к нему, – и что вообще происходит в ее королевстве? А самое главное – где это королевство и как мне попасть туда?

После осенних каникул Валентина Леонидовна объявляет, что у нас в классе – новенькая. Она проболела почти всю первую четверть, так что теперь ей придется многое наверстывать, и зовут ее Лера.

Новенькая протискивается в приоткрытую классную дверь, и я понимаю – это ты. На тебе нет пышного синего платья, вместо него – застиранная белая блузка, клетчатая школьная юбка, колготки гармошкой на коленках и стоптанные ботинки. Твои каштановые кудри заплетены в неряшливую косичку, и твой портфель не несет никакой канцлер.

Девочки в классе неодобрительно разглядывают тебя. Ты смотришь на всех так, как будто вообще не понимаешь, как тебя занесло в эти негостеприимные края. Твои глаза – большие и зеленые. Это ты – девочка из шкафа.

Интересно, вспомнишь ли ты меня?

Валентина Леонидовна отправляет тебя за первую парту в третьем ряду, и я радуюсь, что мне тебя хорошо видно.

Весь этот день я наблюдаю за тобой: тебе явно нет дела до других детей; кажется, ты любишь рисовать; и ты похожа на дикого зверька, который вдруг обнаружил себя запертым в клетке.

Учительница несколько раз делает тебе замечание за невнимательность. Я думаю, что ты достаточно странная. Не знаю почему, но мне это нравится.

Если бы ты смотрела в этот момент на меня, то увидела бы девочку в неудобной школьной форме, с заплетенной вокруг головы косичкой и челкой, выстриженной явно неумелой рукой, и тоже похожую на дикого зверька, который вдруг обнаружил, что он больше не единственный зверь в клетке.

Звонок. Мы спускаемся по школьной лестнице на первый этаж, чтобы разойтись по домам. Шумно, осеннее солнце вычерчивает в коридоре яркие квадраты.

– Привет, – говорю я, наступив в один из них, – ты меня правда не помнишь?

Ты удивленно смотришь на меня:

– Нет, не помню.

Твой голос неожиданно резкий и какой-то не девчачий.

Мне кажется, что ты хочешь, чтобы я от тебя отстала, чтобы побыстрее уйти из школы. Ты хмуро смотришь в окно, а не на меня.

Я уже почти смиряюсь с поражением, но тут мне в голову приходит маленькая хитрость. Девочку из шкафа никак не могут звать просто Лерой, это уж точно.

– Учительница сказала, что твое имя Лера, – начинаю я, – а как тебя зовут по-настоящему?

К моей радости, ты перестаешь хмуро пялиться в окно, поворачиваешься ко мне, смотришь оценивающе пару секунд и шепотом произносишь: «Джеральдина».

Я торжествую: да, именно такое имя и должно быть у девочки из шкафа.

– А тебя как зовут? – спрашиваешь ты.

– Кимберли, – не задумываясь отвечаю я.

Ты улыбаешься так, как будто это имя тебе знакомо, и я радуюсь тому, что мы все же смогли узнать друг друга.

По дороге из школы домой я рассказываю тебе о том, что наша первая встреча – на самом деле не первая, про то, что на тебя наверняка наложили заклятие забывчивости, про канцлера и королевство, которое где-то совсем рядом.

* * *

С того дня домой мы ходим вместе, ты живешь в пятом подъезде, а я – в первом, в большом кирпичном замке на горе. Когда-то он весь принадлежал нам, но потом наши семьи рассорились и поделили замок на две части, а затем еще на три. Их они продали разным людям, так как в девяностые было мало денег и нужно было как-то зарабатывать. Видимо, денег совсем не было, раз третий подъезд достался людоедке, лепившей пирожки из детей и котят. Так, по крайней мере, говорил нам твой старший брат и его друзья. Каждый раз, увидев нас, они повторяли: «В третий пойдешь – к людоедке попадешь, в третий пойдешь – смерть свою найдешь». Умирать нам еще не хочется, поэтому мы на всякий случай обходим логово людоедки стороной.

Почему наши родители поссорились, мы не знали, но это было как-то связано с тем, что твоя мать верит в бога и ходит в церковь, а мой отец считает себя коммунистом и ходит на митинги к памятнику Ленина.

Церковь, которую выбрала твоя мама, почему-то находится не в храме с крестом и куполами, а в обычной квартире. Отец говорит, что твоя мать сектантка. Твоя мать говорит, что мой отец – Сатана.

Нам с тобой глубоко наплевать и на Иисуса, и на Ленина. Тем не менее, родители считают, что мы плохо влияем друг на друга, и стараются свести наши встречи к минимуму.

Я замечаю, как отец смотрит на меня, когда я возвращаюсь от тебя, и принюхивается. Его огромные ноздри раздуваются, и он как будто чувствует запах веры в высшие силы, который я источаю.

– Опять была у этой сектантки? – строго спрашивает он.

– Да, – мямлю я. Врать бесполезно – когда он так спрашивает, то уже заранее знает ответ. Любая ложь только продлит эту пытку, а мне хочется покончить с ней побыстрее.

– Нечего тебе туда ходить, пусть она к нам приходит.

Эта фраза не та, с которой отец обычно начинает свой допрос с пристрастием, поэтому я радуюсь. Кажется, он не в настроении меня сегодня наказывать.

– А почему ты решила, что можешь ослушаться отца? – неожиданно злобным шепотом добавляет он и подходит ко мне совсем близко.

Я быстро прокручиваю в голове все возможные причины, которые могли бы меня оправдать: ты подвернула ногу, и я должна была тебе помочь; мы нашли котенка и понесли его к тебе; у тебя появилась новая интересная игра; мы должны были вместе делать домашнюю работу. Даже если я скажу правду, это не поможет, потому что отец уже начал свою игру. А играем мы всегда только по его правилам.

Впрочем, кое-что я могу. По крайней мере, попробовать стоит.

– А разве верить в бога – это плохо? – пытаюсь отвлечь его внимание я.

Отец прищуривается. Если и есть в мире слово из трех букв, которое он не переносит, то это слово «бог».

– Бога нет, – отвечает отец, – а церковь, куда ходит мать твоей подруги – американская секта. Знаешь, зачем эта секта нужна? – отец повышает голос почти до раската грома.

– Не знаю, – пожимаю плечами я.

– Затем, чтобы запудрить мозги нашим детям, разрушить наши ценности и развалить Россию. А наше капиталистическое правительство им в этом помогает!

– А какие у нас ценности? – помолчав, спрашиваю я.

На этот вопрос отец почему-то не отвечает и идет смотреть новости.

Из этого разговора я усваиваю, что бога придумали американцы, чтобы развалить Россию, а также то, что у нас есть ценности, но вслух о них говорить нельзя.

В следующий раз, как и требовал отец, ты приходишь ко мне, но после встреч у меня ты возвращаешься домой, покрытая неприличным налетом коммунизма. Твоя мама начинает страшно чихать, так как на коммунизм у нее аллергия.

* * *

Все время, что мы проводим вместе, мы ищем в окружающем знаки нашего с тобой королевства. В том, что оно наше, у нас нет ни малейшего сомнения: мы – принцессы, по ошибке попавшие в другой мир и мечтающие вернуться. Лишившись обеих своих принцесс, королевство закрыло все проходы между мирами, ведь без нас оно стало уязвимо. А мы не можем вернуться туда так просто, потому что на нас уже лежит печать этого, не лучшего из миров.

Но королевство посылает нам знаки, которые можем расшифровать только мы, и их предостаточно: облетевшие листья, на которых проступают черты древних лиц; гигантские следы птичьих лап на снегу; фонари, которые зажигаются прямо над нашими головами и ведут нас куда-то.

Королевство постепенно открывается нам, показывает, что может скрываться даже в самых обычных неприметных вещах. Вот поэтому мы и знаем, что живем в замке, что деревья в лесу за домом – живые и что если захотим отправить письмо канцлеру, то нужно написать его на листе, сложить в кораблик и пустить в лесной ручей, а уж вода вынесет его куда надо.

Королевство разговаривает с нами, и хотя мы понимаем его тайный язык, но также помним, что так просто нам туда не вернуться – нас ждут испытания.

Когда после школы мы идем собирать опавшие листья и мох для школьных поделок, ты предлагаешь начать наши попытки со шкафа:

– Ты же говорила, что впервые встретила меня там, что в шкафу есть проход. Почему же мы все еще не попробовали?

– Я боюсь, что может не получиться, – честно признаюсь я.

– Почему? – ты кидаешь только что собранные листья себе под ноги от негодования.

– Там случилось кое-что. Кое-что плохое. Я боюсь, это как-то повлияло.

– Что случилось? – Ты берешь меня за руки. – Расскажи мне, пожалуйста!

Я не хочу тебе говорить о том, что произошло в шкафу, поэтому соглашаюсь попробовать.

– Обещай, что если не получится, ты расскажешь мне, что случилось? – требуешь ты. В этот момент ты смотришь на меня так, как будто одним своим словом способна стереть все плохое, что бы и когда бы это ни происходило.

– Обещаю, – говорю я и сильнее сжимаю твои руки. Твои руки всегда теплые. В отличие от моих.

Я чувствую, что должна сказать что-то ободряющее, чтобы твоя вера не пошатнулась и не слегла прямо здесь гнить вместе с листьями:

– Главное, что мы смогли найти друг друга. Если бы этого не произошло, то королевство погибло бы. Но теперь, когда мы вместе, оно будет проникать в наш мир, пока не заполнит его – и мы не сможем уйти туда насовсем.

Мы выбрали самый безопасный день и время, когда никто из моих родителей точно не сможет нам помешать, ты пришла ко мне и принесла свое самое нарядное платье, а я достала свое – нельзя же возвращаться в королевство, которым ты правишь, в чем попало.

Мы наряжаемся (ты сделала мне венок из листьев, а я воткнула тебе в волосы засушенный цветок) и лезем в шкаф.

– Только после вас, – весело говорю я, открывая дверцу, и ты проходишь первая.

– Премного благодарна вам за это приглашение, – смеясь, отвечаешь ты.

Я следую за тобой и закрываю дверцу. Мы садимся в разные углы шкафа, и я включаю фонарик:

– Вот здесь мы и встретились. На тебе было синее платье, а я сидела в этом же самом углу.

– Кажется, я начинаю вспоминать, – к моей радости, говоришь ты. – Что нужно делать?

– Сейчас я выключу фонарик, мы возьмемся за руки, и я произнесу заклинание, повторяй его за мной, а потом закрой глаза и всеми силами представь себе наше королевство. Я надеюсь, что получится.

– Я буду очень стараться, – обещаешь ты и берешь меня за руку.

Я щелкаю кнопкой фонарика и медленно шепчу заклинание, так, чтобы ты успела повторять за мной:

Там, где солнце встает на западе,

Там, куда не доехать на поезде,

Там, где реки текут в обратные стороны, —

Там наше королевство.

Мы повторяем заклинание три раза, чтобы было вернее, и ждем. Я чувствую легкое движение воздуха и то, как колышутся рукава одежды надо мной. Я пытаюсь изо всех сил поверить в то, что сейчас рукава обернутся ветками, расступятся и пропустят нас. Спиной я ощущаю стенку шкафа, еще немного – она станет мягкой, и я провалюсь, как в тот раз. Провалюсь куда-то, где меня примут в заботливые объятия.

Ничего не происходит.

Я чувствую, как ты отпустила мои руки. Это конец. Ты больше не поверишь мне.

Я щелкаю фонариком. Но вместо разочарования, которое я ожидала увидеть на твоем лице, вижу только беспокойство за меня. Так странно, что ты не злишься, хотя я подвела тебя. Ты такая добрая.

– Расскажи мне, что случилось? – просишь ты. – Это что-то страшное, я знаю, раз мы не можем пройти. Расскажи, пожалуйста!

– Хорошо, – говорю я и рассказываю тебе об одном дне, который мне очень трудно выковыривать из памяти, так как иногда мне кажется, что его никогда и не было.

В этот день мне особенно не хотелось оставаться с отцом дома. На улице похолодало, а значит, его огромные уши, которые всегда наполовину торчат из-под шапки, стали красными, набухшими и покрылись мерзкой шелушащейся коркой. Когда это происходит, отцу нравится усаживать меня рядом с собой и заставлять отдирать эту корочку чешуйка за чешуйкой. «Разве ты не хочешь позаботиться об отце? – говорит он. – Нельзя перечить отцу». Вот, в общем-то, и все, что нужно сказать, чтобы мои пальцы горели, обжигаясь о его ядовитую чешую.

Но в этот раз я решила, что ничего у него не получится. И раз уж шкаф стал для меня таким надежным убежищем, то так теперь будет всегда.

На обед у отца сегодня тушеная капуста с мясом, я сижу в шкафу и прислушиваюсь к каждому звуку и запаху. Сегодня особенно страшно, поэтому я веду себя очень тихо и просто пытаюсь пережить этот час.

Все идет благополучно, я слышу шлеп-шлеп в ванную, шлеп-шлеп на кухню, грохот посуды, а потом опять шлеп-шлеп в ванную.

Когда отец возвращается обратно и проходит мимо моей комнаты, в носу у меня начинает нестерпимо щекотать, и я чихаю. Звук такой громкий, что мне кажется – он разлетается на сотни километров и его слышно даже в королевстве.

Повисает тишина, как будто весь подъезд вымирает разом, а за ним и весь город, и мне тоже очень хочется прямо сию секунду умереть, но сердце предательски стучит и выдает меня еще больше.

Отец кидается в комнату и замирает перед шкафом.

«Я пушинка, легче пуха», – шепчу я в своей голове и ползу в глубь шкафа. Шкаф милостиво расширяется, пока огромные красные руки открывают его дверцы.

Я ползу по тоннелю из одежды: мамины пальто, пиджаки и платья гладят меня по голове и стараются подтолкнуть вперед своими рукавами туда, где я буду в безопасности. Неожиданно я понимаю, что могу выпрямиться и идти дальше во весь рост. Я иду очень долго, проходят сначала минуты, а потом часы, а вещи все никак не заканчиваются. «У мамы никогда не было столько одежды», – думаю я, и неожиданно эта мысль пугает.

Теперь я вижу, что иду по коридору из чужих вещей, они пахнут старостью и гнилью и тянут ко мне свои цепкие полуистлевшие руки. Они хватают меня за плечи и ноги, выдергивают волосы на голове, оставляют синяки и царапины. Я уже не иду, а бегу вперед.

В этот момент кто-то особенно больно хватает меня за локоть и тянет вверх.

Я ударяюсь коленкой о дверцу шкафа, боль настолько сильная, что темнеет в глазах, тоннель из жутких вещей растворяется, и я оказываюсь в комнате.

Передо мной стоит отец. Его кулаки сжаты, а рот съехал куда-то набок. Он очень зол.

Я знаю, он ударит меня, но боюсь я не этого, а того, что он заставит меня рассказать про королевство.

Я заканчиваю свой рассказ и смотрю на тебя. Все это время я тоже смотрела на тебя, но видела перед собой совсем другое.

По твоим щекам текут слезы. Они такие большие, что мне кажется, ты плачешь драгоценными кристаллами. Да так оно и есть.

– Вот поэтому мы и не можем попасть в королевство, – говорю я, – проход запечатан. Зло слишком близко подобралось к нему, и он закрылся.

– Он ударил тебя?

– Ну-у, да.

– Я ненавижу его, – говоришь ты и обнимаешь меня, – он – ужасный, злой человек.

– Да, – отвечаю я, и мы долго сидим, обнявшись, в темноте шкафа.

Ты первая прерываешь молчание:

– Но почему заклинание не сработало? Почему он нашел тебя?

– Я не знаю. У меня есть догадка, но я не уверена. Мне кажется, я должна была не просто повторять слова. Я должна была опередить его. Представить все так, как должно быть, еще до того, как он начал открывать дверь, понимаешь?

– Не уверена.

– Ну, я же встретила тебя еще до знакомства с тобой. Я познакомилась с тобой здесь, в шкафу, а потом уже в школе. Мне кажется, что все всегда происходит немного заранее, а совсем не тогда, когда мы думаем. Не знаю, как так получается, но я научусь этим пользоваться, и заклинания будут работать.

* * *

Сегодня мы возвращаемся домой раньше, последний урок отменили, а значит, я могу ускользнуть от отца на целый час, и он ничего не узнает. Мы очень надеемся, что твоих родителей дома не будет. Для того, чтобы так и было, у нас есть заклинание. Ни в коем случае нельзя говорить, что мы хотим, чтобы родителей не было, даже думать так нельзя. Поэтому мы повторяем: «Хочу, чтобы родители были дома» и «Хоть бы они были дома». Всю дорогу мы повторяем эти слова, чтобы точно сработало. Я остаюсь у подъезда ждать, а ты поднимаешься к себе; если через пять минут ты не спустишься и не позовешь меня – значит, заклинание не сработало, и кто-то был дома.

Я жду тебя десять минут, ты не приходишь, я грустно плетусь домой, там меня ждут уроки, вечно подозрительный отец и говорящие на непонятном языке попугайчики. Заклинания все еще работают через раз.

* * *

Ты очень добрая. Про меня бы так никто не сказал, а про тебя говорят. Ты готова кормить каждую бездомную кошку и лечить каждого больного голубя. Ты готова помогать любому, даже самому мерзкому однокласснику: бесконечно давать им запасные ручки, линейки, свое домашнее задание.

Я не понимаю, почему никто этого не видит и над тобой продолжают смеяться. Для них ты по-прежнему – новенькая, неряха, оборванка, вонючка.

Хотя, вообще-то, все я понимаю – ты слишком добрая, вот поэтому так и происходит.

После уроков на углу школы нас поджидают четыре девочки. Я знаю, что на меня им плевать, им нужна ты. Мы всегда ходим этой дорогой, повернуть сейчас в другую сторону – значит струсить.

– Эй, Лерка – драная коленка! – доносится до меня голос Кати Сколкиной. Она хуже всех, вечно придирается к тебе, а ты ей еще списывать даешь.

Ты не обращаешь внимания на обидные слова, и мы проходим мимо девочек.

– Лерка – драная коленка! – Катя подбегает и хватает тебя сзади за портфель, тянет его на себя так, что ты чуть не падаешь.

– Отстань от меня, – тихо говоришь ты.

Катя самодовольно ухмыляется. Она еще не наигралась с тобой. Я больше не могу на это смотреть и изо всех сил толкаю Катю в ответ.

– С ума сошла! – кричит Катя. – Нас больше!

– Мне все равно, – говорю я, и пока я со злобой смотрю в Катины глаза, моя рука быстро расстегивает рюкзак и вытаскивает оттуда ножницы для трудов. – Не отстанете, я выколю вам глаза. Всем вам.

– Ну ты и больная, – Катя пятится назад к своей компании. Какое-то чутье подсказывает ей, что я действительно могу сделать то, о чем говорю.

– Не связывайся с ней, – поддерживают ее подруги, – она – психичка!

Обсыпав меня всеми этими ничуть не обидными титулами, девочки отступают, злобно шушукаясь.

По пути домой меня грызет злость и чувство, что я недостаточно защитила нас, а значит, это может повториться. Если я, конечно, не сделаю что-нибудь посерьезней. И я начинаю придумывать.

Почему-то мне хочется переломать Катю на множество частей, чтобы ее кости хрустели, ломались и дробились. И я представляю, как она поднимается по лестнице в свою квартиру, гремит ключами в кармане, но до двери ей не добраться. Ступеньки под ней начинают медленно шевелиться, они сползают вниз одна за другой, и каждый раз, когда Катя делает шаг вверх на одну ступеньку, то скатывается вниз еще на три. Она вскрикивает, пробует бежать, но остается на месте. Я вижу ужас и непонимание в ее глазах. С этими двумя чувствами я хорошо знакома, правда, понимать я уже стала гораздо больше. А эта дурочка просто бежит и бежит, пока не падает от усталости, как глупый хомяк в колесе.

Ступеньки резко замирают, распрямляются и превращаются в отвесную горку высотой в несколько этажей. Катя катится с огромной скоростью вниз и ударяется о стену подъезда. Ее кости ломаются, крошатся и вонзаются в нее изнутри десятками острых осколков.

Своими мыслями о происходящем прямо сейчас с Катей я делюсь с тобой. Ты говоришь, что это очень жестоко, но, кажется, она это заслужила.

На следующий день учительница сообщает, что Катю сбила машина, у нее серьезные переломы, и в школе ее не будет несколько месяцев.

Не дожидаясь перемены, ты передаешь мне записку, в ней всего одна фраза: «Это из-за нас?»

«Кажется, я поняла, как работает заклинание. Все всегда происходит чуть раньше, чем мы думаем», – пишу я в ответ.

* * *

Летом твоя семья перебирается жить на дачу, а к нашему королевству прибавляется еще одна точка на карте. Это наша летняя резиденция, и пусть выглядит она как обычный деревянный дом, ничем не отличающийся от своих соседей, мы-то знаем, что за его фасадом скрывается множество просторных чертогов, где мы можем танцевать, завернувшись в платья из занавесок, и устраивать королевские чаепития.

Дача находится в черте города, поэтому я могу иногда приходить к тебе. Но за проход в этот мир приходится платить. Его страж – твоя мать, главный принцип которой – хорошего понемножку. И она требует от меня прополотых грядок, собранных ягод и ранеток, а также помытой посуды. Все эти дары мы должны класть к ее ногам всякий раз, когда хотим встретиться. Пока вся работа не сделана, нам запрещено болтать и даже проявлять какую-либо радость от общества друг друга.

Когда мы принимаемся за ягоды, ты таинственным шепотом быстро сообщаешь, что тебе нужно мне кое-что показать и что это большой секрет. Спокойно продолжать начатое после такого-то заявления становится сложно, и я то и дело уничтожаю смородину слишком сильным нажатием пальцев. Да что там, мне хочется выдернуть весь куст целиком, лишь бы закончить быстрей и пойти смотреть твой секрет. Когда руки становятся совсем красными, страж объявляет нам более чем заслуженный перерыв, и мы, наспех отмывшись от кровавого урожая, бежим в наше тайное укрытие. Оно располагается за сараем, путь в него преграждают гигантские заросли ядовитой крапивы, зыбучие пески, болота и прочие приятные мелочи, призванные отвадить незваных гостей. Проникнуть внутрь можно только пройдя по узкой перекладине, прибитой поперек забора. Но пройти по ней может не всякий, а только тот, чьи имена начинаются на определенную букву. Наши как раз из таких.

Пробравшись над зарослями, мы спрыгиваем на небольшой участок безопасной почвы и оказываемся скрытыми от вражеских глаз со всех четырех сторон: с одной стороны – сарай, сзади нас – забор, а по бокам – высокая крапива. Здесь всегда прохладный сырой полумрак. В общем, то, что нужно, чтобы хранить секреты.

– Обещай, что никому ни слова, – требуешь ты.

– Клянусь нашим королевством, – отвечаю я. Такой ответ тебя устраивает, и ты отодвигаешь одну из досок у забора. За ней оказывается черная курица, пребывающая в том самом состоянии, которое часто противопоставляют жизни.

– Это же Стиффи! Она умерла?

– Это я ее убила, – печально отвечаешь ты, – только, пожалуйста, никому не говори!

– Никому не скажу, я же обещала. Но как это произошло?

– Я не специально, я доску на нее не-ча-а-а-ян-но уронила, – ты плачешь.

– Не плачь, ничего страшного не случилось, – утешаю я тебя. – Стиффи бы этого не хотела, она никуда не исчезла, просто перешла в прошедшее время. Но она была королевой всех куриц, а значит, мы должны похоронить ее со всеми подобающими почестями.

– Угу, – всхлипываешь ты, – если мы не похороним ее как следует, то на нас падет ее проклятье, и мы навсегда разлучимся!

– Этого не будет, мы все сделаем правильно, – успокаиваю тебя я.

В тени курятника под шелест многовековой крапивы палкой с гвоздями мы роем королевскую могилу. Изнутри ты устилаешь ее мхом и листьями, я приношу цветы, опилки и бусинки. Мы аккуратно кладем Стиффи в ее последнюю и самую мягкую кровать.

– Раз – к печали.

– Два – к радости.

– Три – для девочки.

– Четыре – для мальчика.

– Пять – к золоту.

– Шесть – к серебру.

– Семь – к секрету, который с собой заберу, – повторяем мы, засыпая курицу цветами, землей и бусинками.

Так мы с тобой приобретаем первую общую тайну и кое-какой опыт в рытье могил, который, как показало время, нам еще пригодится. По крайней мере, одной из нас.

* * *

Наступает зима, белое одеяло укрывает могилу Стиффи, и мы радуемся, что теперь ей тепло и уютно. Ты серьезно простужаешься, и тебя увозят в больницу на целых две недели. Я пишу письма и передаю твоей матери, запечатав их тремя магическими печатями, чтобы она и не думала читать. Помимо сообщения школьных новостей (до которых нам, в общем-то, нет дела) и новостей из нашего королевства (до которых дело нам есть, но без тебя там ничего не происходит), у меня есть важная миссия – пересказывать тебе серии «Секретных материалов», которые ты теперь не можешь смотреть. Чтобы выполнить эту миссию, нужно обмануть отца, запрещающего мне смотреть все иностранное, а уж тем более такую гадость, как «Секретные материалы». Наказания у него суровые, поэтому нужно быть очень осторожной: если со мной что-нибудь случится, то узнать, что там происходит у агентов Малдера и Скалли, тебе будет не от кого.

«Секретные материалы» показывают вечером, в это время мама наводит порядок на кухне, а отец скрывается в ванной минут на пятнадцать. Как только становится слышен звук текущей воды, я пробираюсь в комнату с телевизором, включаю его очень тихо – у меня есть совсем немного времени, чтобы понять, что там делают агенты, а потом нужно бежать.

Время пролетает быстро, и я слышу, как в ванной утихает вода. Я все еще не выключаю телевизор, хотя замок уже щелкает. Тяжелые шаги по коридору, шлеп-шлеп, мое сердце бешено стучит, я последний раз смотрю на экран. Шаги совсем близко. Шлеп-шлеп. Я успеваю переключить канал ровно в тот момент, когда отец просовывает голову в комнату.

– Что это ты там смотришь? – спрашивает он.

– Ничего, я рекламу переключила, – отвечаю я.

Снег идет каждый день. Тебя нет уже очень долго, я боюсь, что проклятье черной курицы настигнет тебя, ты умрешь, и я останусь совсем одна. Огромный мир сожмется до размеров двухкомнатной квартиры, молчаливой матери, жестокого отца и клетки из парт.

* * *

Наконец ты возвращаешься из больницы – и вместе с использованной ампулой от лекарства, шприцом без иголки и мертвым тараканом в коробке из-под спичек приносишь книгу «Хроники Нарнии». Ты говоришь, что книга как будто написана специально для нас, и ты хочешь, чтобы я тоже ее прочитала. Мы оставляем «Нарнию» у меня в комнате – ее время настанет вечером – и идем совершать обход нашего королевства, которое начало чахнуть, пока тебя не было.

– Знаешь, без тебя королевство чуть не исчезло. Я почти перестала встречать его знаки.

– Значит, мы снова найдем его, – радостно отвечаешь ты, – смотри!

Ты показываешь на большие следы звериных лап на снегу. Это не собачьи следы, потому что лапы у зверя только три. Это – знак, они выведут нас куда надо.

Мы идем по виляющей дорожке с недостающим отпечатком вдоль нашего многоквартирного замка. Следы ведут в сторону горнолыжных склонов, и мы смело отправляемся за трехлапым проводником.

Он приводит нас к ручью, за которым начинается лес, здесь трехлапое существо как будто исчезает, и путь обрывается.

Ручей замерз, успокоился, постарел. Его лицо покрылось множеством извилистых морщин. Летом он был совсем другим – шумным, веселым, молодым.

– Тот, за кем мы шли, перешел ручей и оказался в королевстве, а для нашего мира стал невидимым, – объясняю я исчезновение следа.

– Тогда пойдем, – говоришь ты и протягиваешь мне руку.

– Подожди, так просто нам не пройти. Ручей – это защита, чтобы пересечь его, нужно, чтобы он узнал нас.

– И как ему узнать нас?

– На вкус, конечно. – Я смеюсь, видя недоумение в твоих глазах. – Нужно дать ему выпить пару капель нашей крови, тогда он точно будет знать, что мы – это Кимберли и Джеральдина, а не кто-нибудь еще.

Я достаю из кармана канцелярскую кнопку с пластмассовой головкой и протыкаю палец. Ты без колебаний (больше всего мне нравится, как безоговорочно ты всегда веришь мне) делаешь то же самое, и мы прикладываем пальцы ко льду. Два красных пятна разбегаются по маленьким трещинкам, просачиваются внутрь, распускаются бледно-розовыми цветами под прозрачной кожей ручья. Ручей просыпается, разглядывает нас тысячей глаз и разрешает пройти.

Мы осторожно ступаем на лед и идем вперед, держась за руки. Трещины расступаются под нашими взглядами в разные стороны, поверхность становится такой гладкой и прозрачной, что мы можем увидеть дно. Там, в толще льда, сверкают два маленьких серебряных трона, напоминая нам о том, что королевство ждет нас. Мы долго смотрим под лед, как завороженные.

Когда ноги начинают мерзнуть, мы переходим на другой берег. Там мы кружимся и смеемся, нам радостно оттого, что мы только что видели. Мы не одиноки и не заброшены, где-то есть место, которое ждет именно нас, а нам нужно только благополучно добраться туда.

Когда ноги перестают нас держать, мы падаем в переливающийся снег. Мы сейчас на волшебной стороне ручья, так близко к королевству, как только возможно. Вот поэтому мы и не удивляемся тому, что верхушки деревьев над нашими головами всё растут и растут, а снег идет снизу вверх, отрываясь от земли и взвиваясь в воздух.

Деревья всё растут и растут, пока в лесу не становится темно.

– Пора идти, – говоришь ты. Твоя мать особенно строго следит за тем, чтобы ты приходила домой до полной темноты. «В темноте ничего хорошего не бывает», – говорит она. Мои родители темноты не боятся, так как знают, что плохое случается в любое время суток.

– Хорошо, – соглашаюсь я, – только нужно быть осторожными. Ручей уже уснул и лучше его не будить. Нужно идти по нему очень аккуратно и ни в коем случае не смотреть под ноги.

– А что будет, если посмотришь? – спрашиваешь ты.

– Увидишь сны ручья. Для нас они страшные и непонятные, а еще они могут сбываться.

– Понятно, мне и мои сны не всегда нравятся, не хотела бы я знать, что снится ручьям, – поморщилась ты.

Назад мы идем очень осторожно, но ты все-таки поскальзываешься. Тебя резко кидает назад, потом вперед, и ты падаешь на колени. Твое лицо оказывается прямо надо льдом.

– Закрой глаза! – кричу я. Но уже поздно. Ты замерла и смотришь в глубь ручья на что-то страшное, что тянет твою голову вниз и не отпускает.

Я зажмуриваюсь, обхватываю тебя руками и поднимаю на ноги. Потом, глядя точно перед собой, веду к берегу.

– Что ты видела? – спрашиваю я, когда мы уютно устраиваемся в мягких тронах из снега.

– Я видела красивого человека. Он был мертвый и лежал там, в ручье. Я его не знаю, но мне почему-то стало очень грустно. Он был похож на нас с тобой, только старше.

– Как хорошо, что ручью приснился не канцлер или кто-нибудь из нас, – только и говорю я.

Когда мы возвращаемся домой с прогулки, на пороге нас поджидает разъяренный отец.

Он трясет перед нашими лицами «Нарнией» и кричит:

– Кто принес в дом эту гадость?

Наши волшебные плащи из снега быстро тают в тепле, и мы остаемся совсем беззащитными перед огненным гневом. Я молчу, потому что не могу сказать, что эта «гадкая» книга твоя, я никогда так с тобой не поступлю.

Повисает раскаленная тишина.

– Это моя книга, – набравшись смелости, говоришь ты.

– Твоя, значит? – злобно щурится отец. – А кто тебе разрешил тащить всякую иностранную дрянь к нам в дом?

– Это не дрянь, это книга про волшебный мир, – отвечаешь ты.

Отец угрожающе надвигается на тебя. Мне становится очень страшно, но я все-таки надеюсь, что чужих детей он бить не будет. Я зажмуриваюсь и представляю, как стая черных птиц врывается в окно и рвет отца на мелкие кусочки.

В этот момент за окном что-то громко ухает, и стекла во всей квартире начинают дребезжать. Отец мгновенно забывает и про нас, и про иностранную литературу, надевает ботинки и бежит на улицу.

«Спасибо вам, спасибо», – повторяю я про себя.

На следующее утро мы идем смотреть на взорванного в собственном подъезде бизнесмена, жившего в соседнем доме. Его самого целиком мы, конечно, не находим, зато находим развороченный подъезд, выбитые стекла и маленькие кусочки бизнесмена, которые еще не успели убрать. Говорят, что у него остались жена и двое детей. На месте детей я бы не побрезговала и подобрала бы пару кусочков своего папаши. Ведь другой возможности проститься с его останками им уже не представится.

– Кажется, птицы все-таки прилетали, – говорю я, – но почему они напали не на того?

Ты удивленно смотришь на меня. Ты не понимаешь, о чем я.

* * *

Я проводила тебя до самой квартиры, твоя мать разрешила мне остаться всего на полчаса, так как вечером у вас какой-то сектантский праздник.

Я эти праздники не люблю, меня на них никогда не приглашают, потому что я неверующая, а тебя они отдаляют от меня. После них ты всегда такая радостная: рассказываешь, как вы пели песни про бога, молились, играли в веселые игры и ели много всего вкусного. Песни про бога мне не нравятся, я предпочитаю свои собственные.

Мы сидим в твоей комнате на полу, облокотившись о кровать, ты показываешь мне свои рисунки, а я чувствую, как наше время съедает кусок за куском чей-то прожорливый рот.

– Ты правда веришь в бога? – спрашиваю я.

– Мне кажется, что верю. Но мне не всегда это нравится, – отвечаешь ты.

– Почему не всегда?

– Мама говорит, чтобы я молилась ему каждый день. Но иногда мне совсем не хочется разговаривать с богом, и тогда мама заставляет меня.

– И что ты тогда ему говоришь?

– Я пробую рассказать ему, как прошел мой день, но мама… – Ты запинаешься. – Мама начинает кричать, что я лгунья и что я должна просить прощение за то, что не хочу говорить с богом. А еще рассказывать ему обо всем плохом, что сделала за этот день, и опять просить прощения.

– Но ты ничего плохого не делаешь! – возмущаюсь я.

– Надеюсь, – грустно говоришь ты.

– Странно, мой отец в бога не верит, но заставляет меня делать примерно то же самое – рассказывать ему, что я сделала плохого, а потом просить у него прощения.

– Лучше уж просить прощения у бога.

– Это точно, бог хотя бы не может погладить тебя по голове и сказать – «больше не ври папе». Вот это особенно мерзко.

– Фу! – говоришь ты, видимо, в красках представив моего отца.

Думать об отце мне не хочется, и я начинаю разглядывать карту королевства, нарисованную тобой.

– А тебе не кажется, что рай чем-то похож на наше королевство? – лукаво улыбнувшись, спрашиваешь ты.

– Нет, не похож. – Меня удивляет, как жестко звучит мой голос. – Рай – он для всех, а королевство только для нас. Он мало чем будет отличаться от мира, в котором мы живем, если туда отправятся все те же самые люди, что живут здесь. К тому же, чтобы попасть в рай, нужно умереть.

– Вот это правда странно, – соглашаешься ты.

Мы могли бы проговорить еще часа два, но в комнату заглянула твоя мать, чтобы выпроводить меня до того момента, как у вас на пороге появятся правильные, верующие люди.

К себе домой идти мне не хочется, я медленно спускаюсь по ступенькам, не зная, куда себя деть, и между вторым и первым этажом прямо напротив надписи «Егор – лох» натыкаюсь на твоего соседа Диму. Он младше нас на год, у него рыжие волосы и противный вздернутый нос, ты говорила, что он тебя обижает.

– Была у бомжихи? – спрашивает он.

– Чего?

– Твоя подруга – бомжиха, – скалясь наполовину беззубым ртом, сообщает Дима. – От нее воняет!

Я вспоминаю о том, что над тобой часто смеются из-за зашитых колготок и недостаточно опрятной одежды, и чувствую, как что-то горячее сжимается у меня в животе, кидается в голову и разливается по глазам.

Плакать я и не думаю, хотя мне очень обидно за тебя. Я знаю, что будь бы Дима побольше, как отец, например, я бы с ним ни за что не справилась, но он такой же, как я, а значит, получит свое. Почему-то мне не хочется выдумывать никакие заклинания, тем более, я все равно не увижу, как они сработают. А увидеть, как наглая ухмылка сползет с Диминого лица, мне хочется прямо сейчас.

Я размахиваюсь и ударяю его прямо в противный вздернутый нос. Он вскрикивает, такого он явно не ожидал от девчонки. На секунду я думаю, что теперь-то надо бежать, но меня останавливает чья-то ледяная рука. Она снова разворачивает меня лицом к мальчишке и, больно ущипнув, толкает закончить начатое. Кажется, я знаю, чья эта рука…

Я пинаю все еще ошарашенного Диму и, когда он падает на подъездный пол, сажусь ему на ноги и начинаю беспорядочно молотить по лицу. Он извивается и орет. Я не знаю, сколько это длится, наверное, пока на шум не прибегает кто-то из соседей.

Вечером на пороге возникают родители Димы, они кричат, что я психованная и меня бы надо подлечить.

– Что из нее дальше-то вырастет, если она сейчас так дерется?! – визгливо вопрошает мать Димы, обращаясь к моей.

Моя мать бесконечно извиняется, а отец к ним даже не выходит – надвигаются выборы, и он очень увлечен коробками с агитационными листовками. Кажется, ему совершенно наплевать на то, что я украсила лицо соседского отпрыска двумя фингалами и разбитым носом.

Сидя в своей комнате, я понимаю, что не смогу тебе об этом рассказать, хотя сделала это для тебя. Мне почему-то очень стыдно, но вместе с тем и очень приятно. Теперь я знаю, что смогу защитить себя и тебя.

* * *

Несмотря на наши старания, проклятье черной курицы настигает нас в пятом классе: твои родители разводятся из-за того, что твоя мать любит Иисуса, а твой отец любит выпивку и других женщин. Теперь в нашем окружении, со слов твоей матери, появляется еще один сатана, и мы радуемся, что мы обе – дочери сатаны.

Наша радость длится недолго, твоя мать решает переехать вместе с тобой в большой город в тридцати шести километрах от нашего.

Перед отъездом мы не знаем, что нас ждет, поэтому готовимся к худшему.

– А что, если мы больше никогда не увидимся?

– Увидимся. Ну, хотя бы тогда, когда станем старше.

– А если я встречу тебя только через много лет и не смогу узнать? Или еще хуже – кто-нибудь притворится тобой? – спрашиваю я.

Кажется, такая перспектива не на шутку тебя пугает.

– Это ужасно! Мы должны что-то придумать. Может быть, нам обменяться рисунками и всегда носить их с собой, чтобы по ним мы смогли друг друга узнать?

– Нет, рисунки могут украсть.

– Но ведь все на свете могут украсть! – возмущаешься ты. – Одна девочка из класса украла у меня карточки с английскими буквами, а потом сказала, что у нее такие же!

– Кое-что все-таки украсть не могут.

– И что же это?

– Имена! – радостно кричу я. – У нас не могут украсть имена!

– У нас слишком обычные имена – никто не захочет их красть, – грустно говоришь ты. – В мире так много людей с такими же именами, разве мы сможем узнать друг друга по ним?

– Конечно, нет, вот поэтому я и говорю про наши настоящие имена, их-то никто не знает.

– Точно! Но тогда мы должны дать их друг другу. Ну, знаешь, как будто посвятить в рыцари, – предлагаешь ты.

– Хорошо, что имена у нас уже есть, нужно только отречься от наших ненастоящих, чтобы заклинание имен непременно сработало!

– Отличная идея. Для такой церемонии нам нужны свидетели.

Мы собираем по квартире все горшки с растениями и расставляем их по кругу в центре комнаты. Эти цветы живые, а значит, они могут быть нашими полноправными зрителями.

Мы аккуратно пересекаем цветочную границу и садимся в центр круга.

– Я называю тебя Кимберли, – торжественно объявляешь ты, заткнув мне за ухо воронье перо.

– Я отрекаюсь от имени Аня и принимаю имя Кимберли. А тебя я называю – Джеральдиной, – говорю я и передаю перо тебе.

– Я отрекаюсь от имени Лера и принимаю имя Джеральдина, – повторяешь заклинание ты.

Теперь у нас есть имена, которые знаем только мы, чтобы по ним узнать друг друга, если вдруг так случится, что мы потеряемся в наших новых жизнях. А еще эти имена из другого мира, из нашего собственного, потому что там нас не могут называть так же, как и здесь. Мы отрекаемся от имен, данных нам нашими странными родителями, чтобы принять имена, выбранные самым лучшим другом.

Перед самым твоим отъездом мы на всякий случай пишем письмо канцлеру:

«Дорогой канцлер!

Как ты там? Не болит ли спина? Очень надеемся, что ты не развалил королевство и хорошо за ним приглядываешь.

Этот мир постоянно посылает нам суровые испытания. Нас хотят разлучить! Сделать так, чтобы мы забыли, кто мы. Но мы не сдаемся и боремся со всеми, кто мешает нашей дружбе и нашему возвращению.

Пошли нам какой-нибудь знак.

Надеемся, до скорой встречи!

Кимберли и Джеральдина».

Ты уезжаешь.

Тут-то и должна была закончиться наша преступная дружба, потому что расстояние в тридцать шесть километров для ребенка непреодолимо. Но мы не сдаемся. Я закатываю отменные истерики маме – на отца-то они не действуют, – и иногда она возит меня к тебе в гости. Ты же ведешь себя очень-очень хорошо, выполняешь всю работу по дому и по секте, чтобы эти встречи были возможны.

Мы не видимся неделями, а иногда месяцами, но именно это и делает каждую нашу встречу настоящим праздником, с которым не сравнится ни Рождество, ни годовщина Октябрьской революции.

В школе без тебя становится совсем мрачно. Пока ты была здесь, у меня не было никакой необходимости замечать еще хоть кого-то. Теперь я вынужденно смотрю на всех – и то, что я вижу, мне не нравится. Кто-то все еще играет в куклы, кто-то бегает за мальчишками, кто-то занят тем, что создает свою маленькую армию и нападает на каких-нибудь одиночек вроде меня. Мне не интересно ни то, ни другое, ни третье, но я делаю вид, что интересно, чтобы просто пережить школу. К тому же, какая разница, что происходит здесь, когда там ждешь меня ты.

* * *

Не знаю, что лучше – ожидание радости или сама радость. Некоторые говорят, что ожидание.

Если я знаю, что поеду к тебе в конце недели, то ждать начинаю уже с понедельника, если же по какой-то причине к тебе мне нельзя, то ждать мне нечего, и неделя проходит крайне уныло. Такую неделю я пропускаю, пинком отправляя в небытие, а ждать начинаю уже со следующей. Бог создал мир за неделю. Неделя – более чем достаточно для моих страданий.

Сегодня суббота, в школе два урока (уроки в субботу – это варварство, иначе я могла бы уехать еще вчера). Раздается звонок, и начинается мой путь к счастью. Усатая гардеробщица с бородавкой на крючковатом носу (не прозвать ее Бабой-ягой было бы трудно) возвращает мне мой чудо-плащ как залог того, что я вырвалась из этих мрачных стен и снова свободна. Она стережет его неделю, год, а может быть, и вечность, но теперь у меня есть причина, чтобы выйти, и Баба-яга знает, что не сможет мне помешать.

Я надеваю чудо-плащ, который должен укрыть меня от холода, а если нужно, то и от вражеских глаз, и ступаю за школьный порог. Путь к счастью только один – электричка. Совсем недавно я добилась права ездить к тебе самостоятельно, но, по договоренности с мамой, добираться должна была на электричке, так как от станции, куда она прибывала, ближе было до твоего дома, чем от остановки междугороднего автобуса, а главное, не нужно было переходить дорогу. Не знаю, где меня подстерегало больше опасностей: на пешеходном переходе или в электричке – давнем прибежище маргинальных элементов и насупленных дачников. Наверное, нигде, так как у меня был волшебный плащ и у него, надо думать, имелась пара функций на любой случай, будь то встреча моей тщедушной фигурки с транспортным средством или попытка зарубить меня лопатой.

Я тороплюсь, хотя и не опаздываю, хочу посидеть еще немного на вокзале, посмотреть на большие часы, стрелки которых лениво отмеряют последние минуты до начала моего пути. Иногда я слышу, как они шепчутся.

Я, наверное, самый счастливый человек на этом вокзале.

– Билет на поезд на одиннадцать сорок, пожалуйста, – говорю я кассиру.

– Это не поезд, а электричка, девочка, – отвечает мне она, протягивая билет.

«Это для вас это электричка», – улыбаясь думаю я.

Наконец пора, сбегаю вниз по пятнадцати ступенькам, ведущим к платформе. Когда я вернусь, ступеньки подрастут, и мне тяжело и грустно будет взбираться по ним. Так происходит всегда, когда твой путь обратный.

Но сейчас это значения не имеет – главное сесть у окна.

Поезд урчит и отдувается, за этим шумом можно услышать: «Я могу отвезти тебя куда угодно. Так куда ты хочешь?»

– Спасибо, я хочу попасть к Лере, – тихо отвечаю ему я.

С важным видом пройдя по вагону (еще бы! Со мной только что говорил поезд), я сажусь именно туда, куда и хотела – у окна справа. Поезд трогается, мои коленки на секунду подскакивают вверх от радости. Много интересного предстоит мне увидеть, и много опасностей ждет на пути. На смену мирным осенним холмам с заплатками снега приходят высокие, покрытые мхом скалы. На одной из них, я знаю, живут огромные птицы, и время от времени они сбрасывают вниз тяжелые камни. Нужно быть очень везучим, чтобы не угодить под такой.

А дальше – дальше поезд въезжает в Ведьмин лес. Это единственный участок пути, который я не очень хорошо знаю, так как его я всегда проезжаю зажмурившись или с полузакрытыми глазами. Дело в том, что по этому лесу бродит ведьма, и если встретишься с ней глазами, то непременно превратишься в дерево. Я люблю деревья, но если я превращусь в одно из них, то больше не смогу увидеть тебя, поэтому-то я и закрываю глаза каждый раз минут на десять.

Но не Ведьмин лес – самое страшное место в пути. Есть другое. И оно гораздо более коварное и опасное.

Уже перед самым въездом в твой город поезд останавливается на одной маленькой станции. Это – Станция времени. На ней поезд дожидается другой состав, идущий в противоположном направлении, и благополучно с ним разъезжается. Однако не все знают, что поезд дожидается не какого-то другого состава, а самого себя, идущего из будущего в прошлое. А так как в данную минуту я нахожусь на поезде, следующем из прошлого в будущее, то мне совершенно не хочется оказаться вдруг на том, что уже возвращается назад. Такое, между прочим, случалось. Некоторые люди вдруг обнаруживали, что пустились в обратный путь, так и не достигнув пункта назначения. Точнее, они его, конечно, достигли, только вот это уже было в прошлом, и они могли только вспоминать об этом.

Мне до сих пор не удалось разгадать загадку Станции времени, но я надеюсь, что меры предосторожности, которые я принимаю для того, чтобы не оказаться не в том поезде – правильные. Нужно обязательно быть сосредоточенным, следить за каждой мелочью, происходящей здесь и сейчас, ничего не терять из виду, а главное – не спать. Спать ни в коем случае нельзя – это верный путь к тому, чтобы проснуться совсем не там, где ожидал.

Однажды рядом со мной сидел человек, он задремал где-то на середине пути. Мы подъехали к станции, я смотрела в окно, ожидая встречного поезда, а когда я вновь повернулась к своему попутчику, его уже не было. Можно было предположить, что он пошел, например, в туалет. Однако я таких предположений не делала, так как через пару минут увидела его, таким же мирно спящим, в окне другого, встречного, поезда. Когда поезда одновременно тронулись, человек проснулся. Я успела увидеть только мгновение его пробуждения, но мне хватило. Смертельный ужас был в его глазах, как будто вся его жизнь прошла мимо него, а он и не заметил. Вот поэтому я и смотрю в окно во все глаза и время от времени щиплю себя за руку.

Поезд замедляет ход, а значит, уже совсем близко. Еще минут десять до самого радостного мига встречи, от которого пойдет обратный отсчет. Я рассматриваю старые привокзальные здания, каждый камень на ветхих, поросших мхом крышах. Потом появляются люди. Они всегда появляются неожиданно, как будто одна картинка накладывается на другую, и нет больше ни мхов, ни древнего леса, ни мрачных таинственных станций. Ты где-то среди людей, но пока я тебя не вижу.

Двери открываются, и на меня обрушивается запах пенициллина (это завод медпрепаратов приветствует меня), он немного похож на запах жареной картошки, только гораздо противнее. Первое время от него даже немного тошнит. Но, несмотря ни на что, это – мой любимый запах, потому что он возвещает о том, что я прибыла именно туда, куда надо, и через мгновение увижу тебя. А вот и ты машешь мне рукой.

* * *

В следующий раз, когда ты приезжаешь ко мне на выходные, все идет наперекосяк. Мы знаем, что в мире много злых сил, которые замышляют помешать нашей дружбе, и в этот раз они стараются на славу. Днем в субботу заявляются две одноклассницы, которые очень хотят узнать, почему меня не было в школе и не заболела ли я. Можно подумать, их волнует мое здоровье. На самом деле я знаю, что они хотят украсть наше с тобой время и пошпионить. Увидев, что родителей нет дома, одноклассницы решают зайти.

Мои новые школьные знакомые тебе не нравятся, мне они не нравятся тоже, но с тех пор, как моя жизнь раздвоилась, мне приходится с ними мириться. Однако тебе они неприятны настолько, что ты берешь книгу и фонарик, залезаешь в шкаф, в котором я впервые встретила тебя, и сидишь там. Целый час я трачу на разговоры о какой-то школьной ерунде. Целый час, который можно было бы потратить на рисование или на обход нашего с тобой королевства.

Когда девочки уходят, ты выбираешься из шкафа и говоришь, что тебе было очень весело сидеть там и слушать про то, что на классном вечере Марина будет изображать певицу Алсу, а Лена – Кристину Агилеру.

Как ни странно, на российской и зарубежной эстраде наши неприятности не заканчиваются: через полчаса в квартиру врывается отец, которого мы теперь называем призраком коммунизма. Пройдя в мою комнату сквозь закрытую дверь, он задает свой коронный вопрос, обозначающий одновременно угрозу и то, что у него хорошее настроение:

– Дети, а что это вы тут делаете?

После нашего краткого отчета он зачем-то требует, чтобы ты написала любую фразу на клочке бумаги. Зная его, можно предположить, что он подозревает, будто это именно ты оставила ему какую-нибудь оскорбительную записку, написала неприличное слово на Мавзолее или развалила Советский Союз.

Ты берешь ручку и пишешь: «Кимберли и Джеральдина долго и счастливо правили своим королевством».

Призрак коммунизма хмыкает и сообщает нам, что завтра мы в обязательном порядке идем на митинг в честь годовщины Великой Октябрьской социалистической революции.

В воскресенье мы, исполняя волю призрака, идем на митинг. Я боюсь, что кто-нибудь из одноклассников меня там увидит, и в школе надо мной будут смеяться. Коммунистический митинг – не самое модное времяпрепровождение для ученицы средней школы, а отец, баллотирующийся в муниципальные депутаты от «красных», – не самый удобный вариант отца. Хотя, если бы это был его единственный недостаток, я бы не возражала. Так или иначе, за поход на это мероприятие я купила себе возможность поехать к тебе на следующие выходные.

– Не волнуйся, – говоришь ты, – я ведь не просто так взяла плащ-невидимку. Покажемся на глаза твоему отцу, а потом наденем его, и никто нас больше не увидит.

Скажи мне кто-то другой про плащ-невидимку, я бы покрутила пальцем у виска, но всему, что говоришь ты – я верю.

Твой план мне нравится. Мы спускаемся по ста пятидесяти трем ступенькам на улицу Комсомольская (кажется, эту улицу придумали специально, чтобы проводить на ней митинги). У памятника Ленину – средних размеров толпа, красные флаги и старухи. Призрак коммунизма парит над сценой и, кажется, готовится произнести пламенную речь. Мы встаем так, чтобы он нас обязательно заметил.

Из речи мы узнаем о том, что Ельцин – это плохо, а Зюганов – хорошо, и голосовать нужно за Зюганова. Мы ни за кого из этих двоих голосовать бы не стали хотя бы потому, что знаем, один из них – заколдованный ведьмой старый кабан, а другой – гигантская жаба.

– Если бы люди только знали, между кем и кем они собираются выбирать, – шепчемся мы и смеемся.

Весь обратный путь до моего дома мы сочиняем дурацкие стихи про Ленина, Зюганова, Ельцина и Клинтона, а точнее, переделываем стихотворения из школьной программы. Так у нас появляются: Клинтон опрятней модного пакета; Ельцин, сверкающий великолепными трусами под голубыми небесами; Зюганов, решивший Клинтона убрать, потом страну атаковать – и наконец Ленин, который даже в стихах остается памятником, правда, с очень длинными руками. Но до нас ему не дотянуться.

Когда мы заходим в подъезд, от смеха болят животы. Нам так смешно, что мы не замечаем, как зловеще мигают лампочки, трещит облупившаяся краска и скалятся перила, стараясь предупредить нас о том, что впереди поджидает опасность. На лестничном пролете между первым и вторым этажом стоят двое мужчин лет двадцати пяти в спортивных костюмах.

– Вот эта – дочь коммуняки, – говорит один из них, тыкая в мою сторону длиннющим, как шпага, пальцем. Мужчины надвигаются на нас, их руки сжимаются в кулаки, а глаза превращаются в узкие щели.

– Передай отцу, чтобы не рыпался, – говорит второй. – Вас таких закапывать надо.

Я сжимаю твою руку и одними губами произношу «бежим». Мы несемся прочь, надеясь, что заколдованная дверь хоть ненадолго задержит наших врагов. Она легко распахивается перед нами и мгновенно закрывается, оставив преследователей в подъезде. Заклинание слабое, скоро его действие закончится, поэтому мы бежим в сторону леса – там когда-то начиналось наше королевство. Если мы перейдем границу, то будем под защитой, и уже никто и ничто не сможет причинить нам вред.

Лес – в пятнадцати минутах ходьбы от дома, мы долетаем до него за пять, назад не оглядываемся, поэтому не знаем, преследуют нас или нет, но чувствуем, как по мере приближения к древним деревьям зло отступает.

В наших краях снег уже выпал, на склонах гор мелькают лыжники, которых мы принимаем за приспешников наших преследователей и стараемся двигаться незаметно. Мы переходим через замерзший ручей и оказываемся в лесу. Теперь бояться нам решительно нечего, мы пересекли границу нашего королевства, деревья сомкнулись за спинами, а ручей проснулся и яростно забурлил.

Тишина обнимает нас, как старый друг, мы сидим на ветке самого главного дерева в лесу, свесив ноги, и мечтаем о том, каким будет наше будущее.

– Главное, пережить детство, – говоришь ты.

– А что потом?

– Потом мы будем свободны. Все взрослые – свободны.

– Думаешь? Твоя мама не выглядит свободной, она принадлежит секте.

– Моя мама – дура.

– А твой отец – сатана, – добавляю я.

– Ну, твой-то тоже сатана, – говоришь ты, и мы смеемся.

– Думаешь, наше королевство исчезнет, когда мы совсем повзрослеем? – спрашиваю я.

– Если мы будем вместе, оно никуда не исчезнет. Ты только поклянись, что мы всегда будем вместе.

– Так и будет. Никто никогда не сможет нас разлучить. Клянусь, – отвечаю я.

Мы скрепляем нашу клятву двумя плевками под дерево. Вся сложность в том, чтобы один плевок попал точно в другой. У нас получается, а это значит, что все будет так, как мы задумали, и ни второе пришествие, ни мировая диктатура пролетариата не смогут нам помешать.

В этот момент я отчетливо вижу, как деревья сбрасывают свои белые шали, расступаются, и мы с тобой смотрим на многие годы вперед, туда, где две древние старушки отправляются в свое последнее в жизни путешествие, взявшись за руки.

* * *

С семьями нам с тобой не слишком повезло, поэтому наша встреча и дружба кажутся нам иногда небывалой щедростью. Впрочем, когда в качестве матери ты получаешь жизнерадостную сектантку, а в качестве отца – законсервированного коммуниста, то небывалой щедростью может показаться очень многое. Нам стоит радоваться уже хотя бы тому, что никто из нас не получил этих двоих оптом – в качестве обоих родителей. Это было бы слишком жестоко даже для того мира, в котором мы живем.

У меня дома по-прежнему под запретом все западное, включая книги, так что моя любовь к чтению не особенно поощряется, и «Нарнию», «Хоббита», «Властелина колец» мне приходится читать тайком. Периодически в комнату врывается призрак коммунизма со своей неизменной фразой: «Дети, а что это вы тут делаете?» За секунду до его появления и ты, и я успеваем спрятать книги под подушку. Последствия промедления могут быть чудовищны – книги будут изъяты. Я понимаю, что призрак едва ли оценит тот факт, что мы с тобой просто сидим и читаем, каждая свою книгу, при этом общаемся ничуть не меньше, чем если бы говорили вслух. Вот поэтому я каждый раз отвечаю:

– Ничего особенного, разговариваем. Мы же долго не виделись.

Удовлетворив любопытство, призрак скрывается в недрах коридора, мы смеемся и снова беремся за книги.

Когда я гощу у тебя, действуют уже другие запреты, самый непонятный из которых – запрет на излишнее веселье и радость. Нам с тобой не очень понятно, как радость может быть излишней. Зато это очень хорошо понятно твоей матери, которая тут же находит для нас какую-нибудь работу, если видит, что нам весело.

– А ну, хватит веселиться! Хорошего – помаленьку, – говорит она и отправляет нас мыть пол. Ты пытаешься защитить меня от этого неблаговидного занятия и начинаешь спорить:

– Но ведь она здесь в гостях, разве в гостях работают?

– Не спорь! Ничего с твоей драгоценной подружкой не случится, если она пол помоет. Кудахчешь над ней, как наседка над яйцом.

«Лучше уж мыть пол с тобой, – думаю я, – чем сидеть даже на самом прекрасном троне в одиночестве».

Я принимаю услужливый вид и иду за шваброй, ты показываешь язык за спиной у матери, а потом улыбаешься мне, давая понять, что согласна с моими мыслями.

Мы часто развлекаемся, воображая, как хорошо было бы избавиться от худших частей наших семей и соединить лучшие: то есть мою мать и твоего отца. К сожалению, эти наши мечты о маленькой семейной чистке не спешат воплощаться. Тем не менее, ничто не мешает нам думать, что мы сестры, и отнюдь не во Христе, а в самом что ни на есть природном смысле. Нашу уверенность в этом подкрепляет то, что мы узнаем страшный секрет твоей матери, которую мы теперь называем Ведьмаком за скверный нрав и любовь к тонким материям. Нам, в общем-то, было бы все равно, что Ведьмак сделал аборт за год до твоего рождения, но мы быстро решаем, что этим неродившимся ребенком должна была быть я, но поскольку Иисус, видимо, выпустил Ведьмака из поля зрения в тот момент, мне пришлось родиться в другой семье. Ну и что? Даже это большое недоразумение не смогло разлучить нас.

* * *

Иногда я думаю, как было бы хорошо, если бы отец умер. В своей голове я убиваю его множеством способов: протыкаю его горло ножом, подливаю яд в суп, толкаю с лестницы и под машины. Кроме меня, его убивают бандиты, смертельная болезнь, упавшая с девятого этажа ваза и другие нелепые случайности. Но я знаю, что, к сожалению, мои заклятия над ним не властны. Возможно, потому что он только притворяется живым.

Ночью, подойдя к его с мамой кровати с ножницами в руках, я вижу, как рядом с живой дышащей мамой лежит мумия. Даже не мумия, а гипсовая статуя, точно такая, как бюст Ленина на столе у отца.

Отец не дышит, его гипсовые веки не шевелятся, руки как будто приклеены к животу. Но я знаю, его неподвижность – это обман, стоит мне издать хоть малейший звук, его холодная рука моментально метнется ко мне и сожмет мою шею каменной хваткой.

Как хорошо, что мама спит так крепко: если она случайно проснется среди ночи, то наверняка сойдет с ума от ужаса.

Тихо-тихо на цыпочках я крадусь в свою комнату. Нет, так мне его не победить.

– Ненавижу тебя! – кричу я отцу, когда он запрещает мне поехать к тебе на выходные. Без всякой причины, просто потому, что ему так захотелось.

Отец больно хватает меня за руку и бьет по лицу ладонью. Я кричу. На крик прибегает мама:

– Не трогай ребенка!

– Этот ребенок меня только что оскорбил, – шипит отец.

– Это не повод распускать руки. В чем она виновата?

– А знаешь, ни в чем, – неожиданно говорит отец и зловеще улыбается.

Я не могу понять, что происходит. Так все точно закончиться не может. Он еще не выпустил весь свой гнев. Я растерянно смотрю на мать.

– Она ни в чем не виновата, – продолжает отец, – виновата ты. Ведь это ты постоянно настраиваешь дочь против меня. Вот с тобой мы сейчас и поговорим.

Теперь я понимаю, какую игру он затеял. Он нутром чувствует, что за себя мне страшно гораздо меньше, чем за мать. Еще страшнее мне было бы за тебя, но на втором месте всегда – мама. Это моя слабость. Ее-то он и обернет против меня.

Отец выталкивает меня из комнаты, я отчаянно сопротивляюсь, но что я могу без своих заклинаний?

– Не трогай ее! Отстань! – кричу я, колотя в дверь, но никто не обращает на меня внимания. За дверью я слышу крики. Звонкие, а потом глухие удары. Я уже знаю, что глухие удары – страшнее всего.

Я должна что-то сделать, но на отца мои заклинания не действуют. Но если я дочь сатаны, то во мне течет его кровь, а сила крови – огромна. Я не могу убить его, но могу ослабить. Догадка приходит так неожиданно и быстро, что я даже перестаю плакать.

Я иду на кухню и беру нож. Немного потерпеть я смогу. Ничего страшного.

Нож не очень острый, поэтому скорее карябает, а не режет мою руку. Я прикладываю чуть больше стараний, и вслед за лезвием появляются кровавые бусинки, а за бусинками – тонкий ручеек. «Вот так, с каждой каплей моей крови, ты будешь терять свою силу, пока не упадешь совсем без них. Как я, так и ты», – шепчу я.

Крики становятся тише, дальше. Я лежу на полу и смотрю, как прямо с потолка кухни идет снег. И я улыбаюсь, потому что снег пахнет королевством и тобой.

* * *

На свое тринадцатилетие я получаю настоящий королевский подарок. После того случая с порезанной рукой в голове моей матери что-то щелкает и она начинает настаивать на разводе. Отец долго сопротивляется, но, после того как я забрала у него столько сил, он не может противостоять неизбежному. Заклинание набирает свою мощь. Если же я вижу, что процесс развода родителей начинает буксовать, то на моих руках появляются новые порезы.

Я слишком хорошо понимаю, что должна заплатить своей кровью за нашу свободу. Все самое дорогое всегда покупается только кровью.

Для нас я готова сделать все что угодно, даже отрезать себе палец, если нужно.

В один прекрасный вечер отец пакует свои вещички, правда, далеко не все: на стене он оставляет свой портрет времен службы в армии, на полке – бюст Ленина, а на балконе – кучу рухляди, которую будет забирать еще несколько месяцев. Он стоит на пороге и мнется с ноги на ногу, говорит, что «папа всегда рядом, хоть его и выгоняют из собственного дома». Он умеет прикинуться жалким, когда это нужно. Но я начинаю чувствовать внутри себя силу, так что ему меня не сломить.

Так мы избавляемся от моего отца. И несмотря на то, что моя мать и твой отец совершенно не интересуются друг другом, радости нашей нет предела.

Теперь остается победить только твою мать.

* * *

Пока мы живем вдали друг от друга, я выбираю стратегию хамелеона: я быстро учусь делать вид, что ерунда, о которой говорят девчонки в школе, мне интересна и я совсем не против обсудить чужие прыщи, одежду и кто с кем целовался на школьном вечере, у меня даже появляются подруги. Я бы с большим удовольствием проводила все время без тебя в одиночестве, но я слишком хорошо понимаю, как важно выглядеть нормальной. Это как с ядовитой ягодой: не будешь выглядеть как все, тебя выдернут с корнем еще до того, как ты успеешь выполнить свою миссию, попав в чей-то жадный до сладенького рот.

Ты ведешь себя по-другому, и за тридцать шесть километров от меня у тебя появляются твои собственные друзья.

Каждый раз, когда ты приезжаешь, я прошу тебя все-все мне про них рассказывать. Кажется, они мало чем лучше тех, с кем приходится проводить время мне, но я-то их друзьями не называю.

К сожалению, к друзьям добавляется еще и собака, небольшой терьер, которого ты выпросила у матери. Вообще-то я против собак ничего не имею, они мне даже нравятся. Но к терьеру Джонни почему-то прилагалась еще и твоя новая подруга Маша, у которой тоже была собака.

У меня собаки никогда не было. Отец бы быстро показал мне, что значит собачья жизнь, если бы я притащила домой щенка, так что я ничем не могла потягаться с Машей и вашими веселыми ежедневными прогулками со своими лохматыми швабрами на ножках. Больше всего меня, конечно, расстраивало то, что у кого-то вообще есть такая роскошь, как ежедневные прогулки с тобой.

Джонни здорово меняет привычный ход вещей: теперь, когда я приезжаю к тебе на выходные, ты несколько раз в день идешь гулять с ним и Машей, так как у нее тоже есть собака и вы дружите. Ты, конечно, зовешь меня с собой, но я каждый раз демонстративно отказываюсь.

Ты слишком добрая и не видишь, что единственная цель, которую преследует эта девчонка – разрушить нашу дружбу. Если бы не эта дурацкая собака, ты бы ей никогда не заинтересовалась.

– Собаки – очень милые, – говорю себе я, – но Джонни – оборотень и приспешник зла, а не собака, а значит, он опасен.

В эту субботу мне везет. Все складывается как нельзя лучше для того, что я задумала.

Стоит начало осени, и Ведьмак берет тебя, меня и Джонни с собой на вашу новую дачу, а это значит, что никакой Маши сегодня не будет.

Мы проходим по залитым солнцам холмам, спускаемся к пруду, переходим через старый деревянный мост и оказываемся в Ведьмачьих владениях.

Весь день нам предстоит собирать с деревьев красивые сине-красные сливы, из которых твоя мать потом сварит варенье. Занятие само по себе, может, и не очень интересное, если только не считать каждую сливу живой и не придумывать ей имя.

– Эмма! – кричу я со своего дерева.

– Джеймс! – отвечаешь мне ты.

– Петр!

– Клара!

Сегодня вечером все эти Эммы, Джеймсы и Клары отправятся в раскаленный Ведьмачий котел, где захлебнутся в собственном соке. А вместе с ними отправится еще кое-кто.

Спустя полтора часа твоя мать забирает первую партию слив и отправляется с ними в дом, тебя она просит пойти и как следует прибраться там перед обедом. Скоро должно приехать сектантское подкрепление для сбора урожая, а значит, в доме должно быть чисто.

Джонни несется в дом за тобой, но Ведьмак выставляет его за дверь.

Убедившись, что осталась одна надолго, я спускаюсь со стремянки и подзываю к себе пса. Когда я глажу его, мне приходит в голову, что он так же хорошо притворяется собакой, как и я нормальной школьницей. Я беру свой рюкзак, в котором сегодня чуть более необычное содержимое, чем всегда: обычно мешки, веревки и камни я с собой не ношу, но сегодня я хорошо подготовилась. Даже колбасу взяла.

Мы с Джонни идем к пруду, мне кажется, что он начинает что-то подозревать, поэтому я подкармливаю его колбасой.

– Хороший мальчик, – говорю я, поглаживая пса между ушей. У Джонни мягкая шерсть и доверчивые умные глаза. Мне становится жалко его, а этого допускать нельзя, поэтому нужно закончить с этим поскорее.

«А что если он просто обычная собака?» – задаю я вопрос себе. И тут же отвечаю на него, но другим голосом:

«Он – не обычная собака, совсем скоро ты поймешь это. Не позволяй ему околдовать тебя».

«Но я боюсь, вдруг все-таки…»

«Не бойся, ты делаешь это ради Джеральдины и вашей дружбы, а значит, ты должна быть смелой».

«Да, должна, и я буду».

Когда я завязываю веревкой извивающийся и скулящий мешок, я не могу избавиться от чувства, что делаю что-то неправильно.

«Камни, я не положила камни», – догадываюсь я. Хорошо, что я взяла два мешка: в один – собаку, в другой – камни, и один – в другой.

Вернувшись на дачу, я заливаюсь слезами, но снова взбираюсь на стремянку и каждую брошенную в корзину сливу упорно называю Джонни, пока меня не зовут обедать.

Во время обеда пропажа Джонни обнаруживается, и остаток дня проходит ужасно: ты наматываешь круги по округе; плачешь взахлеб, лежа на кровати; снова бежишь искать пса; опять плачешь; расспрашиваешь всех встречных о собаке, до последнего надеясь найти Джонни. Но никто его не видел, потому что Джонни не убежал, а уплыл на прекрасной лодке на другой конец озера, туда, где тень зла вылетела из него, и он превратился в обычного пса.

– Мы еще встретимся, Джонни, – шепчу я, сжимая твою руку, свешивающуюся с соседней кровати, и засыпая в слезах.

* * *

Помимо меня у тебя появляются и другие гости. Кстати, гораздо менее приятные. Сезонная миграция сектантов заставляет тебя то и дело делить квартиру с какими-нибудь жаждущими божественного внимания адептами из близлежащих городов. Они слетаются, как правило, на Соборное собрание или какие-то свои замысловатые праздники. Твоя мать селит их в свободную комнату, где они преспокойно живут иногда по несколько недель. Мы с тобой смиренно принимаем этот факт и находим в нем если уж не что-то приятное, то уж кое-что смешное точно.

Так случается и этим летом, когда Ведьмак уезжает на сектантский отдых (плот, на который сажали только лучших представителей церкви и отправляли бороздить водохранилище).

Тебя она оставляет на попечение парочки отборнейших любителей Иисуса: стервозной халды Нади и ее супруга – проныры-подкаблучника, имя которого мы никак не можем запомнить. Сектовые занимают одну из трех комнат и практически оккупируют вторую, в оставшейся живешь ты и приехавшая в гости я. Нам такое соседство не особенно по душе, поэтому мы стараемся оградить наше последнее прибежище от непрошеных постояльцев всеми возможными заклятьями, в том числе перевернутыми крестами и пентаграммами, мелко нацарапанными на обоях и двери. Мы с тобой никакими сатанистами никогда не были, но перспектива припугнуть не в меру впечатлительных адептов кажется нам слишком уж заманчивой.

Уже через пару дней халда Надя недвусмысленно заявляет тебе о том, что настоящие хозяева здесь они, а ты – так, приложение к мебели, и должна выполнять все, что тебе скажут. В это все входит уборка комнат, которые занимают свалившиеся на нас высокопоставленные особы, мытье посуды, выполнение мелких поручений, а также поддержание подобострастного вида все то время, что мы попадаемся им на глаза.

Нам с тобой по четырнадцать лет, и такое положение дел нам не особенно нравится. Так начинается наше величайшее сражение с иноземными захватчиками за контроль над территорией и твою самостоятельность.

Изгнать двух взрослых особей, осененных Иисусьей благодатью, из квартиры подростку довольно сложно, поэтому мы решаем не скупиться на средства и сразу же обращаемся за помощью к силам ада – твоему отцу.

Сатана, надо сказать, приходит в ярость. Он и так-то не очень жалует свою бывшую жену и ее братию, но твой рассказ про обнаглевших сектантов его окончательно раздраконил. Запахло серой и кровопролитием.

Перед началом сражения мы решаем, что мне как посторонней лучше не присутствовать, по крайней мере, в обозримом виде. С другой стороны, пропустить явление Сатаны в хате адептов веры Христовой я не хочу, кроме того, я должна поддержать тебя, поэтому мы решаем поместить меня в шкаф в твоей комнате, откуда я смогу слышать все происходящее, но никем не буду замечена.

Сидение в шкафу давно вошло у нас с тобой в привычку, и мы поочередно наслаждались его гостеприимством по различным на то причинам. Дважды мы бывали в шкафу вместе: в первый раз – искали проход в другой мир, во второй – встречали Новый год.

Сатана появляется на следующий день в половине одиннадцатого утра, дома в этот момент – халда Надя, ты и я, спрятавшаяся в шкафу. Сатана без особых церемоний, на то он и царь ада, заявляет Наде, чтобы она паковала вещички и катилась на все четыре стороны. На что она нахально отвечает, что вообще-то Ведьмак оставил ее здесь для того, чтобы она «следила за моральным обликом вашей дочери в ее отсутствие».

– Моральный облик моей дочери тебя не касается! – раздается громоподобный раскат сатанинского голоса.

– Еще как касается! Даже и не подумаю съезжать, – огрызается халда Надя.

– Отлично, тогда я вызову милицию и посмотрим, у кого прав больше.

– Я тоже вызову! – истерично взвизгивает Надя.

– Вызывай-вызывай, посмотрим, кого они послушают: законную владелицу квартиры и ее отца или незаконно вселившуюся сюда стерву.

Халда Надя, конечно, блефует и никакую милицию вызывать она не собирается, так как она явно в невыгодном положении. Она выбирает другую тактику и начинает просто игнорировать Сатану. Интересно, о чем она вообще думает? Я бы на ее месте поостереглась игнорировать самого князя тьмы.

Последствия не заставляют себя долго ждать. Сатана хватает халду Надю за копну мочалистых кучерявых волос и волочет к двери. Ты издаешь победный клич, я тихонько присвистываю в ответ.

Надя, испугавшись, заявляет, что готова уйти по-хорошему, но, высвободившись из лап Сатаны, начинает звонить мужу и кричать, что ее избивают.

Проныра-подкаблучник появляется минут через пятнадцать, не забыв заручиться поддержкой сектанта поувесистей, так как сам он далеко не Бэтмен. Сатана, истинно дьявольски осклабясь, заявляет, что и пальцем не тронул Надю, ты, разумеется, это подтверждаешь. «Отлично сработано», – думаю я, пощелкивая пальцами.

С приходом сектантского подкрепления разговор, как ни странно, входит в нормальное русло, под которым я подразумеваю монолог Сатаны и молчаливое соглашательство сектантов. Спорить с ним было бесполезно: закон – на его стороне, впрочем, как и все силы ада. Вскоре сектовые уже проворно пакуют вещи, и через полчаса за ними захлопывается дверь. Победа была за нами, однако что-то тебя смущает.

– Ключи, они забрали копию ключей, – наконец понимаешь ты. Буквально влетев в кроссовки, ты со скоростью света мчишься догонять с позором изгнанных сектантов. Через пять минут ты возвращаешься, победно потрясая металлической связкой ключей от нашей свободы.

Вернувшийся через пару недель Ведьмак перестает разговаривать с тобой, а мне строго-настрого запрещает переступать порог вашей квартиры.

Хитрый Ведьмак уже давно знает, что для нас нет ничего страшнее разлуки.

Часть 2

Для нас с тобой наступают лучшие времена. Нам по семнадцать, школа наконец-то остается позади, а вместе с ней и бесконечные разлуки.

На выпускные, которые у нас в разные дни, мы покупаем одно платье на двоих и особенно этим гордимся. Платье черное до колен с бирюзовой каймой и широкими длинными рукавами, похожими на крылья большой птицы. Ни твоей матери, ни моей оно не нравится, что в наших глазах сразу же добавляет ему особую прелесть.

В нем нам предстоит попрощаться с детством: сначала мне, а потом тебе. Я родилась на месяц раньше тебя, и платье мне надевать первой. На моем выпускном тебя никто не ждет, а меня никто не ждет на твоем. На этот праздник мы должны пойти порознь, но он же станет последним, на котором мы будем не вместе.

– Как прошло? – спрашиваешь ты, когда я передаю тебе платье.

– С тобой было бы веселей. Музыка была – ужас, а в сок кто-то налил водку.

Ты смеешься. Развернув платье, обнаруживаешь перемотанную лентой прядь волос:

– Чьи?

– Одного одноклассника. Мы же так договорились? – отвечаю я.

– Да. Сложно было?

– Не-а, он напился, как скотина, а когда полез ко мне обниматься, я выхватила маникюрные ножницы и отстригла ему клок. Кажется, он даже не заметил.

– Понятно, – говоришь ты, – я тоже тебе принесу.

Когда и твой выпускной проходит, мы устраиваем собственный праздник. В этот день мы должны вступить в новую эпоху нашего царствования, поэтому ты и я решаем нанести новую точку на карту нашего королевства. Но сначала ее нужно найти.

Вооружившись посохами из подобранных на дороге длинных палок, обмотавшись диким хмелем, заткнув за уши по вороньему перу, я и ты отправляемся в путешествие. Конечная его цель нам неизвестна, так как мы договорились идти, пока не наткнемся на что-нибудь интересное.

Мы пересекаем долину поездов, которая начинается практически сразу за твоим домом. В этой долине поезда, проделывающие каждый день длинный путь, отдыхают и набираются сил. На путях спит длиннющий состав, обходить его слишком долго, поэтому нам нужно пролезть прямо под ним, но так, чтобы не разбудить его. Если поезд проснется, то непременно начнет двигаться, и тогда нам – конец. Поэтому мы ведем себя очень тихо и даже задерживаем дыхание, пробираясь под мерно подрагивающим брюхом поезда.

За долиной начинаются пустоши Завода Медпрепаратов, а за ними – опасные горные подъемы. Мы отважно направляемся прямо к склонам, проходим вдоль негостеприимных дачных крепостей и натыкаемся на кровожадных псов, стерегущих эти места. Для псов у нас есть кусочки колбасы и суровый взгляд.

Мы поднимаемся все дальше и дальше, петляем среди колючих кустарников и камней и наконец забираемся на самую вершину, так что дальше идти уже некуда. Так мы находим наивысшую точку нашего королевства. Втыкаем посохи в землю и исполняем ритуальный танец, взявшись за руки и попеременно постукивая пяткой о пятку друг друга. Теперь гора принадлежит нам.

Кроме величественного вида на окрестные холмы и реку мы получаем еще кое-что в знак того, что нашли верное место.

– Смотри, что это там? – стараюсь я перекричать ветер.

– Не знаю, похоже на какие-то ворота!

Мы бежим к каменной конструкции на противоположном склоне горы. Перед нами вырастают непонятного назначения каменные столбы в виде ведущих в никуда ворот, похожие на останки какой-то древней стены.

– А что если это проход в другой мир? – говоришь ты.

– Давай проверим.

– Давай, но сначала закопаем наше платье. Так будет верней.

– Да, ты права, кажется, мы нашли для него подходящее место.

Так уж мы решили: платье сделало свое дело, послужило нам обеим, а теперь пора ему отправиться в землю вместе с нашими детскими слезами и секретами.

Вырыв неглубокую яму, мы осторожно кладем в нее платье, посыпаем его волосами, добытыми с голов наших врагов-одноклассников. Ты берешь горсть земли, кидаешь на платье и произносишь:

– Раз – к печали.

– Два – к радости, – говорю я.

– Три – для девочки.

– Четыре – для мальчика.

– Пять – к золоту.

– Шесть – к серебру.

– Семь – к секрету, который с собой заберу.

Забросав платье землей, мы беремся за руки и проходим через врата.

Ничего не происходит. Никто не проваливается ни в рай, ни в ад, ни даже в канализацию.

* * *

Мы поступаем в один университет, и, судя по всему, тебе предстоит стать учителем английского, а мне – истории. Мы не очень понимаем, кем именно нам хочется быть, возможно, потому что мы уже давно стали теми, кем должны были, но никто, кроме нас, об этом не знает. Вот поэтому нам и приходится согласиться на всю эту затею с учебой и дальнейшей взрослой жизнью.

Учеба в другом городе становится весомой причиной для моего переезда. И вариант есть только один. Ежемесячное подношение в виде платы за комнату задабривает Ведьмака; кроме того, она уже утратила свое былое могущество и не может манипулировать нами так, как раньше. Однако она все еще водит дружбу с Иисусом (от таких знакомцев так просто не избавишься), и сектанты по-прежнему частые гости в вашей квартире. Правда, теперь они нам не страшны, а наше любимое развлечение – это подслушивать сектантские молитвы, особенно те из них, которые, как они утверждают, на иных языках.

Сегодня нам везет, и к Ведьмаку заходит королева выжженных земель Лупоглазая – наша давняя знакомая. Свой титул она получила от нас с тобой за понятную форму глазных яблок, а приходит она всегда за тремя «по»: постираться, позвониться и помыться, так как живет она в деревянном аварийном доме, и своей стиральной машинки, ванной комнаты и телефонного аппарата у нее не имеется. Зато у Лупоглазой есть двое детей, которых она носит в огромных клетчатых сумках вместе с грязным бельем.

Перед тем как отправиться постираться, Лупоглазая и Ведьмак решают обратиться к богу, а мы, конечно, тут как тут.

Подбираемся к закрытой двери в Ведьмачью комнату, где она вместе с Лупоглазой вовсю голосит что-то неразборчивое, включаем телефон на запись и слушаем.

– Кэмэн-кэмэн! Сила-сила! Т-т-т-т-т! – неистово раздается из-за двери, мы покатываемся со смеху и бежим в нашу комнату.

Теперь эта комната наша, и даже если кругом славят Иисуса, бегают сектантские дети, а Ведьмак смотрит неодобрительно, то можно просто закрыть дверь. За дверью пахнет другим миром. Здесь стены из цветов, а кровати пустили корни прямиком в подвал. У нас один письменный стол и шкаф, откуда вырываются наружу вещи: синие и черные платья, рваные джинсы, змеями выползают разноцветные колготки; каждый вечер мы собираем их по всей комнате и возвращаем назад в шкаф, где они сворачиваются в клубки и дремлют до утра.

Связи нашего королевства расширяются, друзей в университете мы заводим быстро, но предпочитаем не раскрывать им наши истинные имена и цели – мы ищем союзников, ведь именно этим и должны заниматься мудрые правители.

Для такого дела нам нужны новые имена: тайные мы, разумеется, открыть никому не можем, поэтому мы становимся братьями Лаэмом и Ноэлом. Если у кого-то возникают вопросы, то мы говорим, что это наши любимые рок-музыканты.

При всей нашей любви к наименованию предметов и явлений мы сразу же называем наш небольшой коллектив Славными товарищами. Самым хитрым и маргинальным нашим соратником становится Гнилой, против этого прозвища он решительно не возражает, потому что в обычной жизни его зовут просто Маша. Гнилой – будущая училка начальных классов, и я до сих пор думаю, что на самом деле учителя начальных классов самые отвязные.

Гнилой всегда ходит в одной и той же одежде: старых джинсах и советской футболке с надписью «Спорт». Когда холодает, Гнилой кутается в видавшую виды безразмерную олимпийку, зимой – надевает дутый пуховик. Другой одежды у Гнилого, кажется, нет.

Гнилой живет с матерью и отчимом где-то на окраине города, в свободное от учебы время он подрабатывает на заводе сторожем, пишет циничные стихи и играет на гитаре. В общем, мы с тобой приходим к мнению, что Гнилой чертовски крут, и он – именно тот, кто нам нужен на должность королевского казначея.

Вторым нашим соратником становится Дарья – мрачноватая барышня, любительница камуфляжных штанов и Адольфа Гитлера. Вот из-за таких-то предпочтений мы решаем сделать Дарью министром военных дел.

Поскольку называемся мы Славными товарищами, то и дела мы совершаем славные: устраиваем дни советских шмоток, заявляясь в универ в нейлоновых комбинашках, надетых поверх нашей обычной одежды, и с бабкиными котомками в руках; наводим ужас на продавщиц ближайшего магазина, заходя друг за другом и спрашивая «Беломор» поштучно. Весь добытый «Беломор» мы, как водится, отдаем Гнилому, а уж он употребляет его по назначению или продает, чтобы выручить деньги для королевской казны.

Главное то, что я больше не волнуюсь за нашу дружбу, потому что товарищи – это не друзья, а друг может быть только один, и это – ты.

* * *

Видимо, мы теряем бдительность: Ведьмак перестает доставать, у нас появляются друзья-товарищи, что внушает кое-какую веру в людей, и даже бойфренды. Их обществу, правда, мы по-прежнему предпочитаем общество друг друга. Непонятно, зачем они вообще нужны, если не имеют никакого отношения к нашему королевству? Но мы договорились вести себя как все нормальные люди нашего возраста, а значит, бойфренды нам необходимы.

Фантазии у них – ни на грош, думаю, они бы и под увеличительным стеклом не разглядели, кто мы такие. Бойфрендам мы даем смешные прозвища и периодически рисуем на них карикатуры, тем не менее ты все больше времени проводишь с мистером «Туфли с рынка», и мне становится скучно.

Наверное, поэтому в моей жизни и появляется Андрюша. С фантазией у него все хорошо, и он тоже не согласен прозябать в реальном мире, когда есть много других вариантов. Андрюшей он называет себя сам, что, конечно, не очень оригинально, но все-таки лучше, чем Андрей.

– Классный рюкзак.

Рюкзак у меня действительно классный. Поэтому, не сомневаясь, что фраза обращена ко мне, я поворачиваю голову.

– Спасибо, – кричу я в ответ темноволосому высокому парню, мне приходится кричать, потому что музыка на концерте задумана так, чтобы перекрывать все глупые разговоры.

Парень подходит ближе. И я уже начинаю придумывать какую-нибудь гадость, чтобы незнакомец быстрее от меня отстал, но он меня опережает.

– Не любишь людей? – с какой-то издевательской улыбкой спрашивает он.

– С чего ты взял? – Я пытаюсь вложить в этот вопрос максимум презрения.

– Ну, стоишь тут одна, смотришь на всех так, как будто хочешь, чтобы вся эта дискотека провалилась прямиком в ад.

Я сдерживаю улыбку, хотя мне очень хочется улыбнуться, так точно он описал мои чувства.

– Я не одна, – говорю я, – с подругой вообще-то.

– Кажется, подруге не до тебя. – В голосе незнакомца опять издевательские интонации, и он показывает мне туда, где рядом со сценой ты целуешься с мистером Тухли.

Такие картины меня никогда не радовали, поэтому я быстро отворачиваюсь и, пробурчав под нос «ненавижу его», иду к лестнице на первый этаж.

– Эй, подожди! Я его тоже ненавижу! – кричит незнакомец и догоняет меня на ступеньках.

– С чего бы это, интересно? – удивляюсь я.

– Ну, раз ты его ненавидишь, то я тоже его ненавижу.

Я смотрю на парня так, как, мне кажется, должны смотреть на законченных идиотов.

– Я – Андрей, кстати, – игнорируя мой взгляд, говорит он. – А ты можешь не представляться, я и так знаю.

– Что ты знаешь?

– Твое имя.

Мои руки мгновенно леденеют, я пугаюсь так, как будто этот совершенно незнакомый мне человек сейчас возьмет и назовет мое тайное имя. Имя, которое знаем только я и ты. И это будет значить, что всему конец.

– Тебя зовут Аня.

Я выдыхаю.

– Отлично, – говорю я, – я – Аня, а ты – Андрей, видимо, псих, который следит за мной. Приятно познакомиться.

– Не такой уж я псих. И вряд ли то, что я узнал тебя по фото из соцсетей, можно считать слежкой восьмидесятого уровня.

– Ну, ты как минимум долго торчал на моей странице, чтобы запомнить, как я выгляжу.

– Да не особо, просто у тебя запоминающиеся фотографии. Интересные, странные, немного безумные. Ты художница?

– Пока что нет, и вообще-то я абсолютно нормальная.

– Охотно верю. – Андрей усмехается. Я замечаю, что у него зеленые глаза, прямо как у тебя и меня. Он смотрит на меня так, как будто хорошо меня знает. Это немного жутко, но я не успеваю как следует это прочувствовать, потому что вижу тебя. Ты наконец одна и идешь ко мне.

– Ладно, не буду мешать, – говорит Андрей, – я напишу тебе сегодня или завтра.

Не дожидаясь моего ответа, Андрей уходит, широко размахивая длинными тонкими руками.

– Прости, – говоришь ты, – я тебя в какой-то момент потеряла.

– Да ничего.

– А кто это был, кстати?

– Какой-то псих. Следит за мной во ВКонтакте.

Андрей пишет мне в тот же вечер. Мы начинаем общаться каждый день, перекидываясь едкими сообщениями. Андрей остроумный, мне это нравится. Он старше меня на два года и учится на программиста заочно. Он не ест мясо, родители Андрея больше любят его младшего брата, а начальник Андрея ходит с калоприемником из-за какой-то болезни. Андрей говорит, что покончил бы с собой, если бы с ним такое случилось. Тут я с ним, в общем-то, согласна.

Окончательной симпатией друг к другу мы проникаемся, когда во время одной из прогулок мне в ногу втыкается несколько здоровенных художественных кнопок, которые я неосторожно положила в карман джинсов. Мы с превеликим удовольствием выковыриваем их из моей плоти и смеемся.

– Теперь мы с тобой связаны кровью, – продолжая смеяться, говорит Андрей.

– А вот и нет. Кровью – это если бы ты тоже поранился, – со знанием дела замечаю я.

– И тогда бы мы смешали нашу кровь?

– Я бы без этого обошлась, заразишь еще чем-нибудь.

– А разве смысл не в доверии? – спрашивает Андрей и хлопком втыкает кнопку себе в ладонь. Он явно хочет произвести на меня впечатление, но я и виду не подаю, что удивлена.

* * *

В квартире Андрея, которую он снимает вместе с другом, меня больше всего привлекает шкаф. На всякий случай я всегда проверяю шкафы во всех местах, в которых оказываюсь. Я знаю, что уже довольно взрослая для всего этого, но знать – это одно, а верить – совсем другое. Знать что-то наверняка почти всегда невозможно, поэтому недалек момент, когда ты непременно разочаруешься в своем знании и поймешь, что ничего-то ты и не знал. Ведьмак, например, знал, что выходит замуж за обычного мужчину, а после пятнадцати лет брака обычный мужчина превратился в Сатану.

Вот так и понимаешь, что тебя обманули, обвели вокруг пальца, поставили лицом к лицу перед разочарованием – и тем, что ты идиот.

С верой все по-другому. Особенно если ты хранишь ее в тайне. Она принадлежит только тебе, никто никогда не доберется до нее, а значит, разочарован ты не будешь. Разочарование приносят другие.

Я верю в то, что однажды путь в королевство откроется, это настолько вошло в привычку, что я уже не могу представить себя без нее. Это просто буду не я. Поэтому, первый раз оказавшись у Андрея дольше, чем на полчаса, я первым делом иду к шкафу.

– Это просто шкаф, – говорит он.

– Я в курсе, – отвечаю я и открываю дверь. – Да тут жить можно!

– Это что-то типа кладовки. А почему тебе так интересно? Хочешь покопаться в моих вещах?

– Если бы я хотела покопаться в твоих вещах, то выбрала бы момент, когда ты засядешь в туалете. Я просто люблю шкафы, мне в них хорошо, – говорю я и сажусь на пол под свисающую одежду.

– Какая ты все-таки странная.

– А это так плохо? – Мне нравится, что тон Андрея скорее одобряющий, а не осуждающий.

– Нет, милая, это замечательно.

– Ты назвал меня «милая»? У нас даже секса еще не было.

– Ну, мы можем легко это исправить. – Андрей смеется и садится на пол рядом со мной.

– Хорошо, – говорю я, – только прямо здесь.

– В шкафу? Серьезно?

– Только в шкафу!

– Ну, не знаю. – Андрей притворно возмущается.

– Это мое последнее слово.

– Хорошо, уговорила. Но только ради тебя. И знаешь что?

– Что еще?

– Это будет мой первый раз.

– Ты шутишь?

Вижу, как Андрей смеется, глядя на мои нахмуренные брови.

– Мой первый раз – в шкафу, – выждав, добавляет он.

– Ну, это радует. Смотри, как бы он не стал последним, – подкалываю я.

Не знаю, на что я рассчитывала, когда смотрела на покачивающиеся надо мной вещи. Может быть, на то, что они погладят меня рукавами по голове, как в детстве? А может быть, на то, что вход в королевство наконец-то откроется, благодаря такому вот странному ритуалу?

Но Андрей – это не ты, а секс, кто бы там что ни утверждал, – никакое не волшебство. Поэтому все остается на своих местах, кроме пары упавших свитеров.

Все всегда остается на своих местах, и мне так грустно от этого, что хочется плакать. Зато будет, что тебе рассказать, – решаю я и проглатываю непролившиеся слезы.

– Для тебя это что-нибудь значило? – спрашивает Андрей, пытаясь придать произошедшему какую-то завершенность.

– Не знаю, все занимаются сексом, что в этом может быть особенно значимого?

– Значит, вернемся к кровавым ритуалам? – усмехнувшись, предлагает он.

– Что-нибудь придумаем, – без особого энтузиазма говорю я.

Проходит пара недель, и вместо кровавых ритуалов мы изобретаем новые. Андрей, как я уже говорила, был парнем с хорошей фантазией, поэтому вскоре он начинает называть меня доченькой, расчесывать мои волосы, гладить одежду и даже рвется отработать за меня практику в Художественном, куда я поступаю, забросив обучение на учителя истории. Мне такое странное отношение нравится, все-таки интереснее обнаружить рядом с собой отца, который старше тебя всего на два года, чем очередного парня.

– Ты похожа на маленькую злую капризную девочку, – часто говорит он мне.

– А ты, похоже, хорроров пересмотрел про маленьких зловещих девочек.

– Нет. Просто ты вызываешь у меня желание постоянно о тебе заботиться. Это даже меня самого удивляет.

Не помню, чтобы кто-то сильно рвался обо мне заботиться. Обычно ты заботилась обо мне, а я о тебе, и мы вместе заботились о нашем королевстве. Это было правильно.

Что-то меняется, но пока я не чувствую опасности.

В общем, все складывается таким образом, что я и Андрей собираемся жить, если и не долго, то уж точно счастливо, поэтому приходит время познакомить Андрюшу с тобой. Я долго не могу на это решиться, так как раньше ни мне, ни тебе не удавалось подружиться с бойфрендами друг друга. Но раньше это и не имело значения. А теперь неожиданно я обнаруживаю, что с Андрюшей можно делать все то же самое, что и с тобой и даже кое-что сверх того. Единственное, что с ним делать нельзя – это пытаться попасть в другой мир через шкаф.

* * *

Несмотря на мои опасения, ты и Андрюша легко находите общий язык. Вскоре он начинает называть тебя сынком. У Андрея, как и у нас с тобой, серо-зеленые глаза и каштановые волосы, так что он вполне может называться нашим отцом. В это, конечно, никто не поверит, а вот на то, что я и он – брат и сестра, некоторые покупаются, что приводит нас в страшный восторг.

Несмотря на это, мы не можем впустить Андрюшу в наше королевство, поэтому создаем еще одно поверх нашего. В нем мы трое можем быть неразлучны как самопровозглашенная патологичная семья, в которой все друг с другом в сомнительном родстве.

С появлением Андрюши наше веселье утраивается: мы смеемся над теми, кто старше; теми, кто младше; над влюбленными парочками, мамашами с детьми, вегетарианцами, неформалами, старухами, младенцами, девушками на каблуках, мужчинами в остроносых туфлях. Но больше всего мы смеемся над Андрюшиным соседом – Пашей, получившим от нас прозвище Old fart за чрезмерное для своего возраста занудство и любовь к традиционным ценностям.

– Old fart просит, чтобы ты не приходила, когда он дома, – как-то вечером сообщает мне Андрей.

– Это еще почему? – не особо удивившись, спрашиваю я.

– Он говорит, что у тебя слишком темная энергетика, – давясь со смеху, отвечает Андрей.

– Не знаю, как насчет темной энергетики, но чесотка у меня точно есть.

– У дочки чесотка? – притворно сюсюкая, спрашивает Андрюша.

– Похоже, что да. Помнишь, мы нашли в парке спящего бомжа, и ты фотографировал меня с ним?

– Конечно, это же теперь твое лучшее фото.

– Вот. Думаю, тогда я ее и подцепила.

– А меня заразишь?

– Если хочешь, но вообще у меня есть идея получше. Дай мне полотенце Old fart’а и еще какие-нибудь его вещи. Пора ему столкнуться с реальными проблемами, а не энергетическими. Ты же не против?

– Нет, конечно! Дочка, ты отлично придумала. Кстати, должна приехать его сестра с ребенком, думаю, им чесотка тоже не помешает. В прошлый их визит они меня дико достали: ходили туда-сюда, что-то постоянно ели и аж лоснились от своего мещанского позитива.

– Да мы так полгорода заразить можем, – смеюсь я. – Лера тоже заболела, мы решили пока не лечиться, нас не особо что-то беспокоит. И у нее тоже есть пара кандидатов для чесоточного подарочка.

– Тебе с ней очень повезло, – говорит Андрей.

– Почему?

– Ну, у меня никогда не было таких друзей.

– Друзей с чесоткой?

– Нет. Друзей, от которых ничего не нужно скрывать. Друзей, которые готовы разделить с тобой абсолютно все.

Мне кажется, что я слышу в Андрюшином голосе что-то похожее на зависть, и это меня удивляет.

– Значит, у тебя не было друзей, – говорю я.

Чесотка связывает нас троих надолго посильней всяких клятв. Пока Old fart и его родственники ошалело расчесывают руки и животы, а сестра твоего парня вопит: «Откуда у меня могла взяться чесотка?!», мы наслаждаемся нашим могуществом и друг другом. Нам хорошо в этом новом мире, где мы с тобой обрели то ли отца, то ли брата, но мы все меньше и меньше вспоминаем про наше с тобой королевство. Неудивительно, что оно приходит в запустенье, влекущее за собой катастрофу. В общем, как любил говорить Ведьмак: «Хорошего должно быть понемножку». И наше понемножку вот-вот закончится.

* * *

Новый год мы встречаем втроем.

Новый год для нас с тобой не просто какой-то праздник, когда принято много есть, пить шампанское и ходить в гости. Для нас это попытка еще раз удостовериться в том, о чем мы и так знаем, но во что никогда не поверим. В последние минуты перед Новым годом мы всегда залезаем в шкаф, беремся за руки, зажмуриваемся так, что начинают гудеть виски, и ждем. Ждем мы, конечно, того, что стенка шкафа наконец-то растворится и пропустит нас в другой мир в самом прямом смысле этого слова.

В этот Новый год мы в шкафу не сидим, так как теперь нас трое. Втроем в шкаф не влезешь, да и Андрюша, при всех его плюсах, не способен оценить такое.

За пять минут до наступления праздника ты занимаешь место перед экраном телевизора и, выключив звук, произносишь речь вместо президента. На голове у тебя – дуршлаг, и твоя речь в миллион раз интереснее, чем занудство Владимира Путина, которого мы, конечно же, называем эльфом-домовиком Добби – так как давно привыкли, что президенты далеко не те, кем кажутся.

Ты сообщаешь, что этот год был, разумеется, хуже предыдущего, и ты надеешься, что следующий будет еще хуже. Так уж в нашей маленькой семье принято – никаких надежд на будущее, а только здоровый пессимизм.

– Мы все стали умнее, старее и морщинистее, но, несмотря на всю мерзопакость этого года, я ему рада, потому что в этом году я встретила папу Андрея, – говоришь ты.

«Интересно, – думаю я, – я встретила Андрюшу чуть больше года назад, но не стала бы говорить об этом в президентской речи, и почему ты ничего не сказала обо мне?»

– За то, чтобы в этом году заразить всех чесоткой и СПИДом! – объявляет Андрей, подняв бокал с шампанским.

– За славных товарищей! – говорю я.

После бешеных танцев под самую неновогоднюю музыку, которую нам удалось найти, мы засыпаем: я и Андрюша – на одной кровати, ты – на другой.

Ночью мне снится кошмар, в котором Андрей превращается в огромную черную курицу. Он ловко прыгает на твою кровать и клюет тебя до тех пор, пока от тебя не остаются только ногти и зубы. А самое страшное в этом сне то, что ты и не думаешь сопротивляться и, кажется, даже улыбаешься.

На следующий день мы должны ехать ко мне. Я радуюсь тому, что мы с тобой наконец-то сможем остаться вдвоем: сходим в лес к нашему дереву и к твоей давно проданной даче, где навсегда упокоилась черная королева Стиффи, будем сидеть на моей кровати до глубокой ночи и придумывать разные истории о нашем королевстве. Подумав обо всем этом, я говорю, что не хочу знакомить Андрюшу с мамой, поэтому он с нами не поедет. Андрей возмущается, так как всерьез считает себя моим парнем, а ты начинаешь дуться и нудеть:

– Давай возьмем папу, давай возьмем папу!

Двое против одного, ничего не поделаешь, мне приходится согласиться.

Самое смешное, я догадываюсь, что наша клятва всегда быть вместе, данная у самого древнего дерева, означает ни что иное, как всегда быть вдвоем. Мы же вдвоем больше не были, нас теперь трое, и я чувствую что-то неправильное во всем этом. Ты больше не стремишься проводить как можно больше времени со мной. Зато ты всегда охотно присоединяешься ко мне и Андрюше, что начинает здорово раздражать. Андрей же почему-то считает, что я слишком много времени провожу с тобой, хотя почти постоянно торчит с нами.

– А тебе не кажется, что ваше общение с Лерой все-таки какое-то странное? – как-то заявляет он мне.

– Нет, не кажется. Что ты вообще имеешь в виду? – мгновенно злюсь я.

– Ну, вы же все время вместе: живете вместе, ходите везде вместе, ничего друг без друга делать не хотите, все время что-то скрываете, шепчетесь.

– Во-первых, это неправда, – возмущаюсь я, – вот сейчас мы тут сидим с тобой вдвоем и Леры тут нет. А во-вторых, тебе-то какая разница, что в этом такого ужасного по-твоему?

– Ничего. Немного волнуюсь за тебя.

– С чего бы это, интересно?

– Просто люди взрослеют, начинают с кем-то встречаться, жить вместе, что-то планировать… А ты, кажется, вообще ничего не стремишься менять в своей жизни.

– Тебя что, твой нудный старый друг покусал? – негодую я. – Не ожидала от тебя такое услышать! Может, еще с родителями познакомишь?

– Могу и познакомить. Правда, тебе они не понравятся.

– Нет уж, спасибо. Обойдусь как-нибудь без таких знакомств.

– Не злись, дочка. Я желаю тебе только добра. Ты как будто собираешься всю жизнь жить у Леры, с Ведьмаком и сектантами. Вряд ли ты этого заслуживаешь.

– Ну допустим, без Ведьмака и сектантов я бы с радостью обошлась. Но почему бы мне не жить всю жизнь с Лерой?

– Не знаю. Ты не думала, что, может быть, она этого не хочет?

– Если бы не хотела, то сказала бы мне, – с уверенностью говорю я.

– Так сильно ее любишь?

– Конечно.

– Видимо, меня ты любишь меньше.

Я смотрю на Андрея, его глаза такие грустные, что ему можно почти поверить. Но я вижу, как где-то в их глубине разрастается черная пустота. Этой пустоте нужна я. Нужны мы. И вот тогда она насытится.

Я стараюсь вести себя с Андрюшей прохладно, чтобы он не воображал о себе слишком много, и даже прошу его не целовать меня в общественных местах, потому что это мерзко. Я не знаю, чем это может помочь нам с тобой, но стараюсь делать хоть что-то, чтобы Андрей не стал кем-то слишком важным. Наши разговоры с ним становятся примерно такими.

– Во сколько завтра? – спрашивает он, прощаясь со мной на автобусной остановке.

– Не знаю.

– Ну, в три или в четыре?

– А если пойдет дождь? – всерьез надеясь на такую возможность, спрашиваю я.

– Ну что за отстой, а?

– Что?! – возмущаюсь я.

– Знаешь, такое ощущение, что ты, увидев меня, как, например, сегодня, думаешь: «Опять он, чертов кретин». В твоих глазах – никакой радости, заботы, любви или хотя бы желания.

– А что мне, от счастья прыгать? Кажется, ни ты, ни я не фанаты такого поведения.

– Еще это твое отношение к публичному проявлению чувств, – не реагируя на мои слова, продолжает Андрей, – уверен, если бы ты испытывала любовь, тебе бы было все равно на любую публику.

– А я и испытываю.

«Только не к тебе», – добавляю я про себя.

По пути домой, глядя в запотевшее окно маршрутки, я думаю о том, что, возможно, мое сердце слишком маленькое и просто не может вместить любовь к двум людям сразу, или же я не умею разделить любовь так, чтобы всем досталось поровну. Поэтому я предпочитаю любить только тебя.

* * *

Чем больше я пытаюсь отдалиться от Андрюши, тем сильнее он липнет ко мне. Если мы с тобой собираемся в кино, то перед кинотеатром нас непременно ждет Андрей.

– А он что здесь делает? – спрашиваю я у тебя, потому что точно знаю, что я ему не говорила.

– Я его позвала, подумала, что втроем будет веселей.

– Да уж куда еще веселее, – бормочу я.

Мы смотрим «Гадких лебедей» Лопушанского и выходим из зала совсем грустными. Андрей говорит, что мрачным быть хорошо, а вот веселеньким и довольным жизнью – убого. Я думаю, что лучше всего быть сильным, поэтому решаю наконец-то избавиться от Андрюши. Предлагаю ему прогуляться вдвоем. Вижу, что тебе эта идея не очень нравится, возможно даже, ты чувствуешь себя лишней, но это ненадолго, скоро мы опять будем вместе.

С Андреем я иду в сторону парка, туда, где деревья спрячут нас от посторонних глаз – кажется, он что-то подозревает. Не удивлюсь, если он читает мои мысли. Я представляю, как было бы хорошо, если бы люди просто исчезали, – это спасло бы от невыносимых попыток объяснять что-то, чего сам до конца не понимаешь. Нужно перестать думать и начать читать стихи, чтобы он не смог влезть мне в голову, но остановиться так сложно.

Мы прыгаем по камням через ручей, я захотела пойти сюда, потому что некоторые разговоры лучше всего начинать у воды, особенно если знаешь, что она течет из нашего королевства, а значит, придаст сил, если я вдруг вздумаю струсить.

Вижу, как Андрей поскальзывается на камне, переходя через ручей, его длинные тонкие руки описывают нелепую дугу, и он падает в воду. Вода смешивается с кровью из пробитой головы и что-то шепчет ему. Наверное, говорит, чтобы он успокоился, потому что нет ничего особенного в том, чтобы умереть в такой ясный осенний день, самому превратиться в воду и уплыть куда-то далеко. Темные волосы Андрея превращаются в водоросли, краска из его глаз выливается, и он весь становится прозрачным и легким.

Все, что остается от Андрея – это его пальто, которое так и будет лежать в ручье, биться в предсмертных конвульсиях вместе с течением.

– Ты не можешь быть равнодушна и испытывать такую злость! – доносится до меня спустя полчаса разговора.

– Я испытываю злость, потому что вообще не хочу говорить.

– А я хочу! Обидней всего, что ты так распорядилась этими, возможно, самыми лучшими моими чувствами. – Голос Андрея начинает звучать как-то неестественно, и мне становится гораздо более грустно, чем я могу себе позволить.

– Ну ты еще заплачь, просто не будем общаться какое-то время и все.

– Захочу и заплачу, что такого-то? Все тут залью слезами к чертям, чтобы мы оба в них захлебнулись.

Вечером Андрей присылает мне сообщение: «Ты, наверное, считаешь меня виноватым в тысяче преступлений, как и я тебя. Но тебе все прощает любовь. А моя вина только в том, что не хочу быть лучше тебя».

О чем это он, интересно? Андрей всегда умел выражать свои мысли максимально непонятно, но тут уж я совсем ничего не понимаю. Не удивлюсь, если он просто говорит фразами из понравившихся ему фильмов.

То, что я прекратила общение с Андреем, никак нам не помогает. К моему удивлению, мы не стали проводить больше времени вместе. Почти каждый день ты уходишь гулять с ним, смотреть фильмы – тоже с ним, даже на нашу гору ты забираешься вместе с Андреем.

– А что такого-то? Это же не я с ним поссорилась, – говоришь ты.

Не понимаю, почему дружба с ним вдруг стала для тебя такой важной. Что он вообще может предложить, кроме нескончаемых шуток над общими знакомыми и пафосных фраз? У нас же с тобой все по-другому, мы в ответе за целый мир, который создали сами, за мир, исчезающий без нас.

– Что будет с нами, когда мы станем совсем взрослыми? – спрашиваю я тебя в один из тех дней, когда ты опять собираешься уйти гулять без меня. Стоишь, наглаживаешь платье, как будто и не замечаешь, как холод расползается по комнате, сжимает мне запястья, делает меня пленницей в собственном теле.

– Не знаю, – говоришь ты, – то, что должно быть за детством, еще не наступило, и я не знаю, где я сейчас. Не хочется обо всем этом думать, если честно.

– А разве за детством что-то обязательно должно быть? – спрашиваю я.

– Наверное, должно быть.

– Работа, семья, дети, ипотека, старческая комбинашка?

– Я бы обошлась примерно без всего из этого списка, – смеешься ты.

– Я бы тоже. Я бы просто хотела всегда быть с тобой.

– Жаль, мы не лесбиянки, это решило бы кучу проблем, – опять смеешься ты.

– Нам не обязательно ими быть, чтобы быть вместе.

Ты как-то странно смотришь на меня и уходишь гулять с Андреем. Я остаюсь дома одна делать домашнее задание по живописи, которое потом преподаватель назовет «депрессивным натюрмортом в неестественно холодных тонах».

Пока ты радуешься весенним дням в компании человека, от которого я пыталась избавить нас, я стараюсь сосредоточиться на учебе в Художественном. Но каждый одинокий вечер с полусгнившими фруктами, которые я усердно малюю, заставляет меня все больше злиться. Без тебя наша огромная комната, пахнущая лесом, сжимается до размеров каморки, королевские кровати превращаются в старые пыльные кресла, а их корни, уходящие глубоко в землю, сжирают подвальные крысы. Без тебя все чахнет.

Одним таким вечером я не выдерживаю и пишу Андрюше сообщение: «Веселитесь там без меня?»

Минут через пять приходит ответ: «Рад, что ты одумалась! Приезжай».

Почти сгнившее в ручье Андрюшино пальто начинает снова обретать человеческую форму и тянется ко мне своими полуистлевшими рукавами, обнимает за ноги, холодные мокрые пальцы лезут в ботинки и кольцами сжимают лодыжки. Так не должно быть.

– Зачем ты продолжал общаться с Лерой? – спрашиваю я Андрея несколько дней спустя.

– Это был мой способ оставаться поближе к тебе. Я знал, что без нее ты точно начнешь от скуки вязать клоунов в полный рост.

– Что? Причем тут скука?

– И ведь, знаешь, сработало – дочка вернулась ко мне.

В Андрюшином голосе звучит самодовольство, как будто ему удалось заманить в ловушку какое-то редкое животное и теперь он обдумывает, что бы с ним сделать.

Мы снова втроем, и, кажется, Андрей рад этому больше всех.

* * *

Одним летним днем огромные тени наползают на наше королевство. Они приходят откуда-то из-за леса, и сначала я принимаю их за тени от деревьев, но разве тени от деревьев пожирают все на своем пути?

Я хочу позвонить тебе и беру Андрюшин телефон, так как у моего села батарея. Забиваюсь в самый дальний угол, где он не сможет меня услышать – в туалет, закрываю дверь. Я даже свет не включаю, потому что темнота и тишина – это почти одно и то же, а мне нужна тишина. Ищу твой номер среди сообщений и вижу то, чего видеть не должна.

Ты пишешь Андрюше: «Мне надоело ее обманывать, мы должны ей рассказать».

Читаю следующее твое сообщение: «Я тебя люблю». Проговариваю его по слогам, пытаясь представить, как бы ты могла сказать такое. Чтобы вообще представить, что ты могла такое кому-то сказать.

В этот момент тени достигают нашего королевства и поглощают его.

Я знаю, что если сейчас открою дверь туалета и выйду, то упаду прямо в черную пустоту. Пока я читала эти невозможные слова, комната, квартира и даже город исчезли. Я выйду и упаду в пустоту, и буду падать так долго, что даже деревья успеют состариться, и все бы ничего, но там, куда я упаду, меня не будешь ждать ты.

Я открываю дверь, делаю шаг и лечу вниз, над собой я вижу открытую дверь туалета, из которой на меня смотришь ты с Андрюшей, вы смеетесь и машете мне руками.

Выбегаю из подъезда, пока дом рушится за моей спиной, нужно быстрей попасть к тебе, ты мне скажешь, что все это неправда, что все это происки темных сил, которые хотят нас разлучить.

Открываю дверь ледяным ключом, дверь долго не поддается, так как замочную скважину заполнила какая-то липкая черная жижа. Неужели они уже добрались до тебя?

Пока дверь со скрипом открывается, проходит лет сто, на меня обрушивается спертый воздух и полумрак коридора. Я скидываю туфли и бегу в комнату, коридор все никак не заканчивается, а дверь в нашу комнату не приближается ни на сантиметр. Неужели я так и буду бежать всю жизнь, не зная ответа на самый главный вопрос? «А может быть мне лучше ничего не знать?» – проносится в голове. Я останавливаюсь, удивленная этой мыслью, и практически утыкаюсь носом в дверь. Я не знаю, что меня ждет за ней, поэтому, повторяя про себя все известные мне заклинания, распахиваю ее, готовая вступить в битву с любым ужасом, оказавшимся за дверью, отбить тебя у него.

В комнате светло и тихо, ты спокойно сидишь за компьютером.

– Привет. – Ты едва смотришь на меня. – Нам надо поговорить.

– Скажи, что это неправда! – не дожидаясь, пока невозможные слова повиснут в нашей комнате, кричу я.

– Это правда, прости. Мне очень больно от того, что я обманывала тебя.

Ты говоришь это так просто, как будто сообщаешь о том, что прожгла мое платье утюгом.

За окном стремительно темнеет. Дерево что есть силы бьет ветками в стекло, умоляет впустить его и спрятать, но я не могу помочь ему.

– Но почему? Это же просто Андрюша! Дурацкий Андрюша.

Что-то меняется в твоем взгляде, он становится чужим и колючим.

– Для тебя это просто дурацкий Андрюша, о которого ты вытирала ноги, а для меня он стал больше, чем другом, я ничего не могла с этим сделать.

– Я не вытирала о него ноги, я просто не хотела, чтобы между нами был кто-то еще. Я не хотела, чтобы кто-то становился для меня важнее, чем ты.

– А ты не думала, что, возможно, я хочу, чтобы был кто-то еще? – Ты смотришь в сторону так, как будто прямо там этот кто-то и стоит.

– Не верю тебе.

– Еще бы. Ты же думаешь, что мир крутится только вокруг тебя и любить могут только тебя. Я чувствую вину только за то, что врала тебе, а не сказала сразу. Ни в чем другом я не виновата.

Я перестаю узнавать тебя. Твой голос такой размеренный и отстраненный, как будто кто-то другой надел тебя как выходной костюм и теперь говорит со мной, шевеля твоими губами.

– А тебя не смущает то, что мы с ним помирились? Зачем ему было опять начинать все со мной, если у вас с ним такая любовь? – Мне кажется, что этот вопрос должен бы был поставить тебя в тупик и заставить задуматься: «А ведь правда, что-то в поведении Андрюши неправильно».

К моему удивлению, у тебя находятся ответы:

– Это из-за тебя он стал таким странным, из-за того, что ты так долго над ним издевалась! Ты сделала его зависимым и нерешительным.

– То есть это я во всем виновата? Это я заставила его быть со мной, потом – с тобой, а потом снова со мной и при этом всем врать? Почему ты не понимаешь, что он все это устроил только для того, чтобы отомстить мне?

– Вот опять! Думаешь, что все всегда происходит только из-за тебя.

– Нет, просто я неплохо знаю Андрея и знаю, на что он способен. Пойми, он опасен.

– Опасен? Не смеши, пожалуйста.

Я не понимаю, почему не могу сказать тебе самое главное – то, что Андрюша сделал это не просто, чтобы отомстить мне, а чтобы навсегда разлучить нас с тобой. Он видит меня насквозь и знает, что если уничтожить нашу дружбу, то исчезнет и королевство – то, что связывает нас сильнее всего. Не могу сказать, что видела то, что он сделал: как тени наползали на деревья, не оставляя после себя ни листочка, как рушились дома и падали последние крепости.

Ты больше не поверишь мне.

* * *

Все, что теперь осталось от нашего мира (как, наверное, и от множества когда-то существовавших миров) – это блокноты с рисунками, старые карты и тетрадки с записанными историями. Я смотрю на них каждый день и не понимаю – почему я не смогла спасти все это?

В одном из блокнотов нахожу наш портрет, я рисовала его карандашом, когда не видела тебя больше месяца. Мы держимся за руки и кружимся, глядя вверх на падающий снег, кажется, что мы отрываемся от земли и взлетаем. И я знаю, так и было. Я помню этот день, потому что именно в этот день мы с тобой обнаружили, что у нас есть души. Я знаю, что все думают, что души кто-то вкладывает в человека, когда он еще даже не родился. Ничего подобного. У меня никакой души не было до этого самого снежного дня. Она прорастала во мне долгое время, пила воду, грелась на солнце и крепла, но окончательно прижилась именно тогда. Так было и у тебя. Нам вдруг одновременно захотелось плакать, как будто у нас великое горе, и смеяться до боли в животе, как будто наша учительница по математике неожиданно оказалась абсолютно голая перед всем классом. И мы плакали до смеха и смеялись до слез, кружились под снегом, пока не взлетели.

Теперь мне больше не взлететь. Я хожу по пыльным серым улицам и не узнаю ничего вокруг. Странно, как по собственному желанию можно было согласиться жить среди всего этого? Но ты согласилась. Ты выбрала Андрюшу, а не меня и наш мир.

* * *

Не знаю, откуда мне известно, что дома никого не будет. Я могу наткнуться на Ведьмака, сектантов, на тебя, наконец. Из предосторожности сначала звоню в дверь. Ничего не происходит, поэтому я открываю дверь своим ключом. Я должна была бы вернуть его, но с этим я не спешу. С тобой мы больше не живем вместе да и вообще не общаемся, я приехала забрать свои оставшиеся вещи.

Стоя на пороге твоей квартиры, я чувствую себя прожженным медвежатником, только что вломившимся в чужой дом и раздумывающим, чем здесь можно разжиться. Вообще-то, взять кое-что я планирую, но это явно не Ведьмачьи вещички. Я иду прямиком в нашу с тобой бывшую комнату. Теперь это только твоя комната, и я нахожусь в ней в твое отсутствие и без твоего разрешения.

На самом деле, мои вещи меня мало заботят, если бы я хотела, то давно бы забрала их. Я хочу узнать что-нибудь о тебе, поэтому первым делом включаю компьютер – только он способен теперь рассказать мне о твоей жизни, а это знание – как раз то, что я действительно планирую унести отсюда. Но если меня кто-нибудь застукает за таким неблаговидным занятием, то я, разумеется, моментально извлеку откуда-нибудь пару пакетов с колготками и прочей одеждой и с увлечением начну в них рыться. Вроде как, я просто мимо проходила и про бельишко-гнильишко вспомнила.

На компьютере я обнаруживаю пару новых папок с фотографиями. С твоими фотографиями, сделанными уже без меня. На фото – ты с Андрюшей на каком-то озере. Догадываюсь, что вы вместе ездили отдыхать. Есть фотографии, на которых вы вдвоем, сидите на пляже с шапками из водорослей на головах. Кто, интересно, фотографировал? Наверное, твой брат. Значит, ездили вы с твоим отцом вчетвером. Настоящий семейный отдых, нечего сказать. Интересно, весело ли тебе было? И как тебе вообще может быть весело без меня?

Обида и злость двумя острыми занозами впиваются мне в глаза, открываю другую папку – здесь, к счастью, только ты. Лицо твое почему-то кажется мне чужим и одутловатым, как будто груз чего-то непосильного навсегда исказил его. Фото сделано на нашей горе, ты не могла не думать обо мне, когда сидела там.

Поняв, что чужие фотографии бессильны рассказать мне хоть что-нибудь связное, я открываю шкаф, сажусь в него, зарываюсь в пакеты носков и колготок и, уткнувшись носом в свисающую сверху твою одежду, плачу минут пятнадцать. Колготки горестно обвиваются вокруг моих ног, а платья и кофты гладят по голове пустыми рукавами. Успокаиваюсь я только тогда, когда понимаю, что мне нужен носовой платок. Платка я не нахожу, зато нахожу мужской растянутый серый свитер. Узнав в нем свитер Андрюши, я охотно сморкаюсь в его рукав. В эту же минуту у меня впервые возникает желание сделать тебе гадость. «Наверняка ведь спишь с этой поганой кофтой. Слюни в нее пускаешь. Посмотрим, что ты скажешь, когда, придя домой, не обнаружишь своего ночного приятеля», – думаю я.

В общем, я решаю похитить свитер Андрюши. На похищение века это, конечно, не тянет, но твое вытянувшееся от недоумения лицо должно стать для меня хорошей наградой. Что делать с Андрюшиным свитером я еще не решила, но думаю, местные бомжи будут рады, если я оставлю им такую обновку в мусорном баке у дома.

К неудовольствию бомжей, я быстро передумываю. В моих руках – не просто какой-то там свитер, а кожа-чешуя Андрюши, делающая его привлекательным и скрывающая его истинную гнилую сущность. Я бы на его месте такими вещами где попало не разбрасывалась. Андрей будет в бешенстве, когда не сможет снова обернуться в свою шкурку, он будет выть и рычать от того, что больше некуда спрятать клыки и когти, которыми он разорвал нашу с тобой дружбу на мелкие кусочки. Оставшись без нее, он больше не сможет пускать тебе пыль в глаза, и ты наконец увидишь монстра, которого он скрывал.

Осторожно прикрыв дверь в твою комнату, я решаю вернуться за своим вещами в другой раз. Так у меня, по крайней мере, будет причина оказаться здесь еще.

* * *

Пока мы с тобой в ссоре, наши славные товарищи ломают головы над тем, как бы нас помирить.

– Лера сказала, что Андрей плел ей всякие небылицы про тебя, – как-то сказала мне Даша во время нашего экстренного собрания.

– Какие еще небылицы? – я так зла, что мне хочется вцепиться в его лживое лицо и разодрать его на части.

– Ну, то, что ты, например, всегда относилась к Лере как к вещи, с которой тебе просто удобно.

– Что?!

– Да, что тебе нравилось руководить ей и вы просто делали только то, что хочешь ты. Ходили туда, куда хочешь ты; увлекались тем, что интересно тебе; дружили с теми, с кем хочешь ты.

– Но это неправда!

– Конечно, неправда, – подключился Гнилой, – я первая познакомилась с Лерой, а потом она уже познакомила меня с тобой. Знаешь что, мне никогда этот Андрюша не нравился. Он с какой-то гнильцой. – При слове «гнильца» Гнилой заразительно засмеялся так, что даже я улыбнулась.

– Надо что-то с этим делать. Вам надо поговорить с Лерой, когда все эмоции схлынут, – предлагает Даша.

К сожалению, даже такие славные умы, как товарищи, не в силах нам помочь. Ты – под властью Андрюши и отказываешься слушать кого бы то ни было.

Помогает украденный мной свитер, я знала, что он еще сыграет свою роль – плохую или хорошую. Пока свитер находится у меня, Андрюшины чары начинают рассеиваться и ты понемногу понимаешь, что за игру он затеял, но просто лишить его кожи недостаточно.

* * *

Я стою перед зеркалом, держу Андрюшину шкуру в руках и не могу решиться. Знаю, выбора у меня нет, но все равно не могу. Когда я надену ее, я смогу победить, но, возможно, потеряю себя. Плата за самое смертоносное оружие всегда такова. Но заплатить ее я должна сейчас, а не потом – в этом суть заклинания. Все плохое произойдет сейчас перед зеркалом, а потом будет уже все равно.

Смотрю на себя последний раз: у меня зеленые глаза и каштановые волосы, такие же, как у тебя. Этого мне хватит, чтобы не забыть.

Просовываю руки в колючие рукава, накидываю свитер на голову, тьма смыкается надо мной и острыми когтями царапает спину. Горловина теперь выглядит светом в конце тоннеля, и я знаю – пока я доберусь до нее, моя спина и руки превратятся в кровавое месиво. Шерстяная темнота набухает и превращается в Андрюшино лицо. Оно шевелится множеством острых ворсинок. Большой вязаный рот Андрея смеется и извивается, прижимается к моим губам, и ворсинки втыкаются в них как хоботки жадных насекомых, готовые высосать из меня всю жизнь до последней капли.

Пока я добираюсь до конца тоннеля, проходят недели, свет ослепляет меня, и я шумно вдыхаю. Второй вдох сделать не успеваю, так как воротник свитера, через который я наконец протиснулась, сдавливает горло. Рукава заламывают мне руки за спину и завязываются в узел, я не могу ни дышать, ни шевелиться. Шерстяной Андрей торжествует, он получил полный контроль над моим телом. Колючая шерсть забивается мне в глаза, рот, уши, опутывает меня, чтобы навсегда оставить здесь – с собой, сделать меня частью узора, придуманного не мной.

«У меня зеленые глаза и каштановые волосы, как у тебя. У меня день рождения в сентябре, а у тебя – в октябре. Мы должны были родиться в один день, но я родилась на месяц раньше. Мы закопали черную курицу за сараем. Твоя мать называет наших отцов сатаной», – повторяю я про себя.

– У тебя каштановые глаза и зеленые волосы, как у меня. У тебя день рождения в никабре. Мы не должны были родиться. Черная курица закопала нас с сатаной, – слышу злобный скрипучий голос в ответ.

– У меня зеленые глаза и каштановые волосы, как у тебя, – не переставая шепчу я, пока не теряю сознание.

– Теперь вернешь мне кофту? – спрашивает Андрей, растянувшись рядом со мной на кровати. Он торжествует. Каждое его движение уверенное и гибкое, он думает, что получил не только мое тело, но и мои мозги на блюдечке со свечками. Сейчас он задует их, и я навсегда останусь его любимым подарком. Но он недооценивает меня, как я когда-то недооценила опасность, которую представляет он.

– Пусть пока побудет у меня, неплохо сочетается с серыми джинсами, – уклончиво отвечаю я, а про себя думаю: «Еще чего, не дождешься, слишком дорого я за нее заплатила».

– А смешно ты все-таки кофту у Леры выкрала. Не представляешь, как она меня за все это время достала, ведет себя как мамашка, чуть ли носки мне не стирает. Ну какая из нас пара? Ты – совсем другое дело. Ты носки стирать не будешь. Скорее уж меня заставишь стирать свои. – Андрей заходится злым смехом.

Дождавшись, пока он просмеется, я наконец задаю вопрос, который мучал меня все это время:

– А чем ты раньше думал? Зачем тебе вообще все это с Лерой было нужно?

Я догадываюсь, что истинных причин Андрей мне не выдаст, поэтому не удивляюсь, когда он говорит:

– Я просто не хотел прощаться с тобой. Мне ни о ком никогда не хотелось заботиться, кроме тебя. Когда я это почувствовал, то понял, что эту связь уже не разорвать.

Завершает заклинание со свитером диктофонная запись нашего с Андреем разговора, которую я пересылаю тебе. В ней он недвусмысленно говорит, что был с тобой только затем, чтобы не потерять связь со мной. Теперь твои глаза откроются.

* * *

Прошло три месяца, прежде чем мы с тобой встретились, чтобы возродить наше королевство из руин. Даже Ведьмак радовался нашему примирению, уж она-то наверняка заметила, что мир вокруг стал совсем мрачным. Напомнить бы ей, как она не одобряла нашу дружбу раньше. Хотя, наверное, на фоне твоей дружбы с Андрюшей наша с тобой стала казаться ей гораздо более приемлемой и безопасной.

– Как я переживала, что вы поссорились, – щебетал Ведьмак, снова увидев нас вместе. – Вы же не просто так столько лет дружили, есть в этом какой-то божественный промысел!

– Божественный промысел, – передразниваешь ее ты, когда мы остаемся вдвоем, – скорее уж наоборот, учитывая то, кого она записала нам в отцы.

Я улыбаюсь твоей шутке и спрашиваю:

– Я все это время думала про тот случай с курицей из детства, помнишь?

– Да, проклятье черной курицы, – отвечаешь ты.

– Я боялась, что оно наконец настигло нас, что мы что-то сделали неправильно.

– Думаю, для Андрюши слишком много чести – называться чьим-то проклятьем, – хмыкнув, говоришь ты.

Мне кажется, что ты сейчас не совсем верно толкуешь проклятье черной курицы, но я решаю не придираться. То, что мы снова разговариваем – уже огромное чудо.

– Мне очень жаль, что наша дружба пострадала из-за такого куска говна, как Андрюша, – продолжаешь ты, – я вела себя очень глупо, мне как будто кто-то в голову залез.

– Ты не виновата, так оно и было.

Замечаю твой недоверчивый взгляд, но решаю не обращать внимания. Ты можешь сейчас многого не понимать после всего, что случилось. Андрюшин яд еще не растворился до конца.

– Мы должны ему отомстить, – помолчав, говоришь ты.

Мне странно слышать это от тебя, ведь ты всегда была добрее, такое скорее предложила бы я, но я рада тому, что ты первая заговорила об этом.

– Должны. Иначе, боюсь, нам уже не вдохнуть жизнь в наш погибший мир.

– Это можешь сделать только ты. На меня ему наплевать.

Я опять удивляюсь тому, как холодно и расчетливо звучат твои слова.

– Хорошо, – соглашаюсь я. Что-то щекочет мою ногу, я заглядываю под кровать и вижу там маленький зеленый росток, я глажу его и мысленно обещаю, что совсем скоро все станет как прежде, я смогу вернуть все назад.

Он появился здесь, чтобы сказать мне, что все правильно и что ни одно сотворение мира еще не начиналось без великой жертвы.

Для мести мы выбираем самый простой с точки зрения стратегии, но самый сложный в исполнении план.

Следующие шесть дней я должна провести с Андреем так, как будто бы наконец поняла, что только его-то в моей жизни и не хватало.

Если я в чем-то и убедилась за время нашего с ним общения, так это в том, что он привязан ко мне так же сильно, как я к тебе. А это значит – я смогу сделать ему по-настоящему больно. Он уползет в свою нору зализывать раны, мрак над королевством рассеется, и все станет так, как было раньше.

Свою кошмарную неделю и свой крестовый поход против чудовища я начинаю с извинений перед Андреем. Говорю, что поступала с ним плохо только потому, что испугалась чувств к нему. Мне удается себя убедить в этом в достаточной степени, так, чтобы и он мне поверил.

– Я не могу злиться на тебя, дочка. Потому что слишком хорошо тебя понимаю, – говорит он.

«Ну, это вряд ли», – думаю я, глядя, как в глазах Андрея колышется теплая пустота.

– Я не могу злиться на тебя даже, когда ты делаешь мне плохо. Я могу понять любой, даже самый мерзкий твой поступок. И да, я тоже испугался, когда понял, что готов на все что угодно, чтобы быть с тобой. Если бы ты не вернулась ко мне, я бы трахнул всех твоих друзей обоих полов, просто потому, что они твои, и таким образом я мог бы быть с тобой хоть как-то.

– А тебе не кажется, что это слишком? – я стараюсь, чтобы мой голос звучал непринужденно, но меня пугает Андрюшина одержимость. Пугает потому, что я слишком хорошо с ней знакома.

– Ну, про оба пола я, наверное, загнул, – смеется он, – но, знаешь, мне больше всего хочется быть в твоей жизни.

– Почему, интересно? – на самом деле мне не особо интересно, но я спрашиваю, чтобы поддержать видимость нормального разговора.

– Потому что у тебя хорошая фантазия, – Андрей улыбается, – а еще потому, что ты не прикидываешься доброй. Ты вообще не прикидываешься. Для этого нужна большая смелость.

– Подожди-ка… то есть ты сейчас назвал меня злой?

– Нет, просто ты даешь себе волю в том, в чем никто обычно не дает, и не стесняешься этого.

– Звучит как лучший комплимент на свете, – смеюсь я.

Андрей доволен и, кажется, ничего не подозревает. Он вытягивает из меня все силы, и пустота в его глазах начинает заполняться и мерцать. Мы гуляем, ходим в кино, подолгу сидим на берегу ручья и обсуждаем планы на будущее. То есть Андрей считает это будущим, а я думаю, что лучше умру, чем позволю этому будущему наступить. Если оно и наступит, то только на мое горло. Он предлагает мне променять наш с тобой мир на унылое существование женщины и мужчины, забыть, кто я, и жить нормальной, как он это называет, жизнью. Он только на словах ругает приторно-счастливые семьи, стремление к комфорту, походы по выходным в торговый центр и на шашлыки, а на самом деле именно это он и предлагает. А самое страшное то, что для тебя в его планах места почти не остается: ты будешь просто какой-то подругой, тогда как мы с ним будем чем-то большим. Интересно, как можно быть чем-то бóльшим, чем друзья?

Я стараюсь никак не выдавать своего отвращения и время от времени опускаю руки в воду, чтобы смыть с себя налет Андрюшиных слов. Я вижу черную пустоту, гнездящуюся в нем, именно поэтому он так и липнет ко мне, чтобы оторвать куски моего мира и заполнить ими эту огромную дыру внутри себя.

На седьмой день моим мучениям приходит конец.

Мы выпиваем чайного гриба из наших королевских кубков за то, чтобы все прошло удачно. Гриб стал нашим любимым напитком в основном потому, что выглядел очень мерзко. Склизкая бесформенная масса, колыхающаяся в банке, однажды принесенная Ведьмаком, сначала пугала нас, но потом мы сделали из нее собственный объект поклонения. Всякий раз, когда Ведьмак затевал молитву со своими братьями и сестрами, мы направлялись к банке с чайным грибом, с почестями уносили его в нашу комнату и воспевали так, что, думаю, даже сектанты позавидовали бы такому рвению. Сегодня вкус гриба был особенно прекрасным, потому что сегодня Андрюша лишится своей иллюзорной власти. Надеюсь, он почувствует все то, что чувствовали мы, когда остались друг без друга.

Андрей ждет меня в парке и еще не знает, что он может хоть вечность здесь стоять – я не появлюсь. Спустя минут двадцать он начинает звонить, я с удовольствием сообщаю, что больше мы не увидимся и что нам с тобой гораздо лучше без него, и он идиот, если думал, что я предпочту его тебе.

Андрей отказывается верить в происходящее, как и я тогда, когда ты предала меня. Ему плохо, это понятно по тому, как его голос бьется между шепотом и криком. Мы с тобой торжествуем.

Проходит еще полчаса, и Андрей появляется под нашим окном. Твоя квартира на первом этаже, поэтому его маячащая в нескольких сантиметрах от нас фигура выглядит довольно угрожающе. Он звонит мне, потом тебе. Я не беру трубку, ты отвечаешь, и я слышу крики: «Что ты ей наговорила?! Кто тебя просил лезть, мразь?!» Андрей также угрожает свернуть тебе шею, а меня умоляет поговорить с ним. Я отхожу от окна, тогда он начинает в него колотить. На шум прибегает Ведьмак и просит не шуметь, потому что она занята переводами церковных текстов. «Что это за тексты такие важные? – думаю я. – К твоей дочери в окно ломится какой-то странный тип, а ты как ни в чем не бывало тексты переводишь?» Хотя рассеянность Ведьмака, пожалуй, все-таки лучше, чем ее пристальное внимание – пришлось бы ей что-то объяснять, а это было бы неловко.

Отдав нам свое Ведьмачье указание – не шуметь, твоя мать удаляется.

Ты продолжаешь говорить какие-то гадости Андрюше, они пролетают мимо меня так быстро, что я их даже не слышу, и впиваются в него десятками осколков. Я снова подхожу к окну, смотрю на трясущегося Андрея, предлагаю ему уйти и понимаю, что так просто он меня не отпустит.

– Пожалуйста, поговори со мной, – просит он, – разве ты не помнишь, как хорошо нам было все эти дни?

– Не было. Я притворялась.

– Ты не могла так притворяться. Даже если ты и хотела врать, то тебе все равно было хорошо со мной. Даже сквозь всю твою злобу. Никто не знает тебя так хорошо, как я.

«В чем-то он все-таки прав», – начинаю думать я. Его слова как яд, поэтому я начинаю шептать про себя заклинание, чтобы не забыть, кто я, не дать себя запутать.

– А если и так? Я не хочу тебя больше видеть, потому что ты испортил нашу дружбу с Лерой, а мы с ней – гораздо важнее, чем ты. Ты должен был бы это знать, если правда считаешь, что знал меня.

– Дочка, милая…

Я молчу.

Андрюшины глаза из зеленых превращаются в черные, руки беспорядочно ищут, за что бы им зацепиться.

– Вы – змеи! Неудивительно, что в итоге вы друг друга изжалили, – кричит он.

– Это неправда, – говорю я, – мы никогда бы не причинили вред друг другу специально. Тут уж ты постарался.

– Да, конечно! Если бы я любил Леру, а не тебя, то она бы о тебе сейчас и не вспомнила.

Я понимаю, что даже сейчас Андрюша пытается поссорить нас, заставить сомневаться друг в друге, но он нас не знает. Не знает нас настоящих – и это наше главное преимущество.

Видя, что заставить нас не доверять друг другу ему не удается, Андрей пускает в ход свое последнее и самое страшное оружие.

– Если ты не выйдешь поговорить со мной, я пойду на железнодорожные пути.

– И что? – спрашиваю я.

– И убью себя, – насмешливо отвечает Андрей, – буду приходить к вам из ада каждую ночь и кидать угли в кровати, пока вы, бессовестные, не тронетесь умом.

– Очень страшно, – говоришь ты и хитро смотришь на меня, – у тебя смелости на это не хватит.

– Смелости?

Андрей проговаривает слово вслух, как будто слышит его впервые, и вопросительно смотрит на меня.

– Не хватит! Ты ни за что этого не сделаешь, – повторяешь ты. И тут я понимаю, чего ты на самом деле хочешь, ведь это же наше детское заклинание: не говори того, о чем действительно мечтаешь, а говори все наоборот, и тогда получишь то, что тебе нужно. Повторяй, что хочешь, чтобы уроки были – и тогда их отменят, проси, чтобы родители были дома – и их не будет. Но если ты сказала: «Ты ни за что этого не сделаешь», то значит, ты хочешь, чтобы Андрюша сделал это.

Заклинание не сработает, если я не поддержу его, я смотрю на тебя, и впервые твой взгляд ничего мне не говорит. Раньше мы могли говорить без слов, а теперь я не вижу ничего, кроме злости и обиды, никакого отношения ко мне не имеющих, и потому непроницаемых. Я стараюсь посмотреть вдаль, так далеко, как только могу, туда, где две маленькие девочки встречаются с двумя древними старухами, и нет в них ни сожаления о прошлом, ни страха перед будущим.

– Ты трусливый и слишком любишь себя, поэтому ничего такого не сделаешь, – говорю я Андрею и вижу, как черная пустота вырывается из него и со всей силы бьется в стекло, застилая его. Она шепчет мне последнюю колыбельную, которую он пел мне:

Баю-бай, рельсы режут провода,

А-а-а, щеки в краске от вина,

М-м-м, месяц скатится по крыше,

Вдоль по лужам – к дочке в сон,

Где гуляет лесной гном.

Когда тьма рассеивается, Андрея за окном уже нет.

* * *

Мы бежим в долину поездов кратчайшим из возможных путей, пробираемся под брюхом спящего состава, забыв о всякой осторожности. На путях, заставленных поездами, Андрея не видно. У нас нет времени, чтобы обходить каждый поезд вокруг – слишком уж они длинные. И мы несемся к виадуку, потому что только оттуда, с высоты, можно что-то разглядеть наверняка. Ступеньки тормозят нас, как могут, но наконец мы оказываемся наверху, облокачиваемся на перила и вглядываемся вдаль.

– Я не вижу его.

– Он не сделает этого, – презрительно говоришь ты, – уже наверняка на полпути к дому, строчит тебе плаксивые сообщения.

Я смотрю на экран, сообщений нет.

– Конечно, не сделает, – говорю я, – но я доведу заклинание до конца.

– Электропоезд до станции «Ручьи» прибывает на первый путь. Будьте внимательны! – объявляет женский голос.

Тот самый поезд, на котором мы все детство ездили друг к другу. Тот, с которым я разговаривала и который был готов отвезти меня куда угодно, но я всегда выбирала путь к тебе. Если Андрей и правда исполнит задуманное, то я помогу ему.

Я закрываю глаза и последний раз смотрю на Андрея. Он лежит на рельсах, они дребезжат, скороговоркой кричат ему в уши:

– Принцу – в лоб – хоп!

– Принца – в гроб – хлоп!

Электричка приближается. В глазах Андрея – страх крутится бесконечным колесом. Все быстрее и быстрее.

Нет, я так не хочу. Не знаю почему, но мне его жаль. Но это не значит, что я сдамся. Я доведу все до конца, я обещала тебе.

– Я ничего не вижу! Его там нет, – кричишь ты мне.

– Он там, – шепчу я, – возьми меня за руку.

Я все еще смотрю на Андрея. Ему больше не страшно. Состав надвигается на него и замедляет ход.

Перед самым носом поезда Андрей встает, отряхивается, приглаживает растрепавшие волосы. Поезд легко останавливается, так, как будто встретил дорогого друга и хочет его сию секунду обнять. Кабина машиниста открывается, и, в последний раз улыбнувшись мне, Андрей садится в нее. Я не знаю, куда отвезет его поезд, но это и не важно, потому что там ему будет хорошо.

– Аня! – Ты кричишь и толкаешь меня в плечо. – Открой глаза! Там кто-то кинулся под поезд! Там, вдалеке! Или мне показалось, я не знаю.

Тебя трясет так сильно, что ты садишься прямо на асфальт и плачешь.

– Поезд все еще едет, – зачем-то говорю я.

Поезд останавливается, не доезжая до платформы. Через мгновение мы слышим все тот же женский голос, сообщающий о неисправности на путях.

Ты кричишь.

– Хочешь, пойдем посмотрим? – говорю я, взяв тебя за руку.

– Нет! – взвизгиваешь ты и выдергиваешь свою руку из моей.

А я смотрю, как поезд проезжает под виадуком и уносится вдаль со своим единственным пассажиром.

* * *

Я попрощалась с Андреем задолго до дня его смерти. Для меня он уплыл вниз по реке ясным осенним днем, спокойный и гордый, а не умер, разрезанный поездом надвое, в летней пыли, под лязг и скрежет. Очень надеюсь, что поезд сжалился над ним и спел ему одну из своих грустных усыпляющих песен.

Для тебя все было не так. Ты злилась, плакала и обвиняла себя и меня. Если бы ты успела попрощаться с Андреем, как я, ты бы так не мучилась, но откуда тебе было знать.

На похороны к Андрюше мы решаем не ходить – мы будем там лишними, боюсь, даже сам Андрюша будет там лишним. Вместо этого мы приходим на кладбище через несколько дней после них, чтобы совершить свой собственный обряд. Разгребая ворох бессмысленных искусственных венков, мы освобождаем землю. Я принесла с собой цветы и бусины, слова и обрывки воспоминаний.

– Раз – к печали; два – к радости… – начала я заклинание, кидая цветы на Андрюшину могилу.

– Ты можешь хотя бы сейчас обойтись без этого? – почему-то шепотом спрашиваешь ты. Словно все те люди, которые были здесь несколько дней назад, могут тебя услышать и начать стыдить за то, что последний звонок Андрея был на твой номер, а ты ничего не сделала.

– Без чего – без этого?

– Без всей этой детской фигни! – все так же шепотом кричишь ты. – Он убил себя из-за нас, и никакие бусинки и дурацкие заклинания этого не изменят!

Я молчу и смотрю в землю, туда, где между комьями исчезают брошенные мной цветы, как будто кто-то под землей благодарно вдыхает их. Не понимаю, почему ты просто не можешь признать, что хотела этого и это было нужно. Я хорошо помню твой взгляд, ждущий моего ответа. Неужели ты не заметила, как долго я думала тогда? Самым страшным мигом должен быть тот, когда принимается решение, а не тот, когда ты видишь его последствия.

– Без всей этой детской фигни, как ты сказала, Андрюшина смерть не имеет смысла. Ты бы хотела, чтобы его смерть не имела смысла?

Ты хочешь что-то сказать, но слова застревают у тебя между зубов, а слезы замирают в уголках глаз. Тебе нечего ответить на это, ты качаешь головой и начинаешь повторять вместе со мной:

– Три – для девочки.

– Четыре – для мальчика.

– Пять – к золоту.

– Шесть – к серебру.

– Семь – к секрету, который с собой заберу.

– Этот секрет нам точно стоит унести с собой в могилу, – неожиданно злобно говоришь ты.

Мне становится нестерпимо жаль тебя.

– Если тебе станет легче, то он был не один, – быстро говорю я, – он умер еще до поезда, там, на ручье, и я была с ним. Это была его настоящая смерть, смерть его души, и он не страдал. Он не страдал ни секунды, он…

– А-а-а-а-а, – кричишь ты, – прекрати! Пожалуйста, прекрати!

Я замолкаю и чувствую, как невидимая рука сдавливает мне горло. Ты не хочешь, чтобы я помогла тебе. Мне кажется, нет ничего больней, чем когда твой самый дорогой друг отказывается от твоей помощи. Я вижу, как стою у твоей постели, а ты смертельно больна и мучаешься, в руках у меня обезболивающее, но ты запрещаешь мне даже приблизиться к тебе. На такое невозможно смотреть, а я стою и смотрю.

* * *

– У нас в церкви нововведение, – сообщает Ведьмак. Мы переглядываемся, так как точно знаем, что сейчас думает каждая из нас: «Искать у себя еврейские корни уже не модно, и сектанты придумали что-то не менее оригинальное».

– Какое? – спрашиваешь ты.

– Это – наказание.

«Ну еще бы», – думаем мы.

– Все становятся в цепочку, и тот, кто чувствует себя виноватым, проходит через нее, а все по очереди его ударяют или плюют в него. Вот так, – жизнерадостно заключает Ведьмак.

– Э-э, – только и можешь сказать ты. Я срочно берусь за мытье скопившейся в раковине посуды, чтобы никак не реагировать на рассказы твоей матери.

– А вы чувствуете себя в чем-нибудь виноватыми настолько? – как будто издеваясь, спрашивает она.

Я почти физически ощущаю, как кружащая в воздухе пыль замирает и падает на пол замертво, а напряженное молчание расползается по комнате и заполняет ее, не оставляя места ни для чего другого.

Ты швыряешь на стол недопитую чашку чая и бежишь в свою комнату. Я так и продолжаю стоять у раковины, подставив руки под теплую воду, и молчу.

«Да, я чувствую вину, старая ты сучара! Я чувствую такую вину, что тебе и не снилось. Но я знала, на что иду, я, представь себе, хорошо думаю прежде, чем что-то сделать. Так что я готова к последствиям и не собираюсь отмываться от них чужими слюнями», – покричав про себя, я выключаю воду.

– А что я такого сказала? – спрашивает Ведьмак у моей удаляющейся спины.

– Ничего такого, – говорю я и стучу в дверь твоей комнаты.

Ты не открываешь, хотя знаешь, что это я. Может быть, ты не открываешь именно потому, что это я.

* * *

Мы больше не говорим про наше королевство: между нами как будто заключен негласный договор – никогда больше не говорить ни о чем таком. И я чувствую, как мой язык с каждым днем все сильнее присыхает к нёбу, потому что больше не может произнести ни одного действительно важного слова. Ты откуда-то знаешь, когда мои силы молчать вот-вот закончатся, и в такие моменты всегда сбегаешь куда-нибудь или начинаешь болтать про планы на всю дальнейшую жизнь: о том, как тебе хочется вырваться отсюда и о том, что ты будешь учиться в США и много путешествовать.

Жертва, которая должна была возродить мир, оказалось непомерной. Наша земля поперхнулась Андрюшиным телом и зачахла.

Проклятье черной курицы наконец настигло нас. Мы разлучимся, и я прощаюсь с тобой заранее, потому что все настоящее происходит не в один момент с очевидным для глаз событием, а за какое-то время до него. Так работает мое заклинание, и так оно спасает меня от неминуемой боли.

Сегодня облака волочатся прямо по верхушкам деревьев, острые ветки вспарывают им животы, и они ползут дальше, роняя на землю свою кровь. Мы сидим на нашей горе и смотрим вниз на море листьев. Все изменилось: теперь это уже не наша гора, а просто какая-то гора, едва отличимая от всех других вокруг. Под горой извивается какая-то река, а у деревьев больше нет имен, как и нет их у нас с тобой.

– Ты останешься там, куда поедешь, если будет возможность? – спрашиваю я.

– Да, – говоришь ты. Так просто, как будто одну ночь собралась провести у подруги.

И я знаю, так и будет: за одной ночью последует еще одна, за ней – месяцы и годы, Джеральдина уплывет за море и никогда не вернется. Я последний раз сжимаю твою руку, пока эта рука еще твоя.

– Нам нужно сфотографироваться.

– Сфотографироваться? – удивляюсь я. Мы больше никогда не увидимся, а ты хочешь сфотографироваться? Для такого события я придумала бы что-нибудь более оригинальное, чем снимок на память. Нам стоило бы развести огромный костер и сжечь все свои вещи, или установить памятник из вечных камней прямо на этом месте, или хотя бы закопать «секретики».

– Хорошо, давай, – соглашаюсь я, потому что знаю, что все мои идеи теперь покажутся тебе глупыми или опасными. Ты больше не хочешь наделять окружающий нас хаос смыслами.

Вдалеке раздаются раскаты грома, и я радуюсь тому, что хотя бы погода соответствует происходящему.

Ты ставишь таймер на фотоаппарате и бежишь ко мне, садишься рядом на траву и ныряешь головой под зонтик, который я держу. Раздается щелчок, и в память об этом великом последнем дне остается фотография наших спин на фоне лесных волн.

В день, когда ты улетаешь в США, ничего особенного не происходит: небо не падает на землю, даже чай не выливается из кружки на стол.

В аэропорт мы едем вчетвером: ты, Сатана, твой брат и я. Всю дорогу мы не переставая над чем-нибудь смеемся: над названием деревни «Дрокино», над тем, что у тебя дырка на кедах, и тем, что твой брат вот-вот расплачется и, конечно, над тем, что Сатана – Сатана. Я хочу наклониться к тебе, чтобы в очередной раз прошептать про истинно сатанинскую скорость машины, но неожиданно встречаю препятствие. Между нами сидит Андрюша, кутаясь в плащ из черных перьев, цветов и бусинок. Он скрежещет зубами от холода и пытается сложить на меня свои посиневшие голые ноги.

– Что ты хотела сказать? – спрашиваешь ты.

– Ничего, – быстро говорю я и отворачиваюсь к окну, – уже ничего.

Все, что бы я ни сказала тебе сейчас, не имеет смысла, я уже прожила этот день, сидя на горе вместе с тобой.

– Я напишу тебе, сразу как прилечу, – говоришь ты, перед тем как скрыться в зале ожидания. Я киваю, хотя знаю, что ты не напишешь. Ты убегаешь от чувства вины так далеко, как только можешь, и не захочешь, чтобы что-то напоминало тебе о случившемся.

* * *

Каждую субботу с двенадцати до часу дня вот уже десять лет я сижу в шкафу.

Нет, я больше не надеюсь, что ты вдруг возникнешь передо мной, как в детстве. Это просто час, посвященный тебе. Я оказываюсь в темноте, и мне так легко представить, чем ты сейчас занимаешься.

Десять лет – не так-то уж много для того, кто готов ждать вечно. Я знала, что ты вернешься. Хотя бы для того, чтобы повидать свою семью: Сатану и Ведьмака. Годы разлуки сгладили твои с ними отношения и, наверное, ты уже даже не называешь Сатану – Сатаной. И мне нестерпимо грустно от этого. Ты совсем взрослая. Пока меня не было – нет, пока тебя не было, ты успела выучиться на художницу в американском колледже, выйти замуж и развестись. Хочется верить, что детей ты не завела из-за нашего привычного к ним презрения, а не по какой-то другой причине. Все десять лет я следила за тобой в соцсетях, представляла, чем ты занимаешься каждый день, какие фразы ты сейчас говоришь и кто твои друзья. Я даже пыталась представить себе твои сны, но потом перестала, потому что в них мы никогда не могли встретиться.

Тебе понадобилось так много времени, чтобы получить гражданство и набраться смелости для возвращения.

Я надеюсь, что ты все еще помнишь наши тайные имена, и я смогу узнать тебя при встрече. Я надеюсь, что ты – это все еще ты.

Пока ты выходила замуж и разводилась, я тоже не сидела сложа руки. Я выучилась на медсестру – мне очень хотелось помогать людям, потому что чужие страдания и боль заглушали мои собственные и заполняли пустоту, оставшуюся после тебя.

А еще я знала, что медицинское образование когда-нибудь пригодится мне по-настоящему, и наконец этот день настал.

Все время, что тебя не было, я поддерживала отношения с Ведьмаком, это сокращало расстояние между нами и давало ощущение хоть какой-то близости. Я могла хоть с кем-то поговорить о тебе. Кроме того, это был разумный вклад в будущее, потому что мне-то Ведьмак и позвонил, когда ты прилетела, и предложил прийти завтра. Я, конечно, отказываться не стала. Внутри себя я снова чувствовала ту легкость и силу, которую ощущала в четырнадцать лет.

Когда я пришла на следующий день с огромным букетом синих цветов, которые ты всегда любила, на столе уже все было приготовлено к чаю, стоял торт, варенье из слив и бутылка вина. Я пришла раньше, ты еще не вышла из душа.

– А вы говорили Лере, что я приду? – спрашиваю я у Ведьмака.

– Нет, решила сделать ей сюрприз.

– Это вы правильно решили, – поддакиваю я, всерьез сомневаясь, что ты рада будешь меня видеть.

– Аня? – спрашиваешь ты, выйдя из душа. «Как будто привидение увидела», – отмечаю я про себя.

Я вскакиваю и обнимаю тебя, ты не сопротивляешься, но твои объятия какие-то сдержанные и холодные.

– Привет, Джеральдина, – шепчу я так, чтобы Ведьмак не услышал.

– Привет, Аня, – громко говоришь ты. Особенно подчеркиваешь это имя «Аня».

Ведьмак умиляется нам, как обычно, не замечая всего самого главного. Например, того, что ты скорее испугана, а не рада.

– Не ожидала тебя увидеть так быстро, – говоришь ты.

– Прошло десять лет. Не так уж и быстро.

Ведьмак зовет нас пить чай, подразумевая вино или вино с чаем. Мы битый час говорим о какой-то ерунде. Вино явно успокаивает тебя. Ты так часто смеешься. Я не ожидала, что ты станешь такой веселой. Я почти разучилась смеяться, улыбаюсь – и все.

– А знаешь, у Ани ведь здесь тоже дача недалеко. Там очень красиво, – сообщает тебе Ведьмак. Она, конечно, не догадывается, что я специально купила дачу поближе к ней.

– У тебя дача?! Не может быть!

– Да.

– Не могу представить тебя дачницей. – Ты снова смеешься.

– Я тоже не могла представить, – говорю я и улыбаюсь тебе, – а потом захотелось быть ближе к природе.

– Вот-вот. И у меня так было, – поддерживает меня Ведьмак. – Лера, а вы бы, правда, сходили на дачу к Ане, прогулялись бы заодно.

– Сходим, – как-то неопределенно говоришь ты.

Когда мы остаемся одни, ты шепчешь:

– Я пойду, если только ты пообещаешь мне не начинать разговоры о прошлом.

– Хорошо, обещаю, – легко соглашаюсь я. Все идет именно так, как я задумала.

Ты быстро собираешься, и мы выходим на улицу. От дачи Ведьмака до моей идти минут двадцать. Я привыкла проделывать этот путь в одиночестве, но сегодня все по-другому. Все оживает, потому что мы снова вдвоем. Камни на дороге ворчливо перекатываются, чтобы освободить нам путь, кусты смородины и малины приветственно машут ветвями, трава радостно щекочет ноги, и даже летнее вечернее небо смотрит на нас во все глаза.

– Давай зайдем в магазин, хочу купить еще бутылку вина, – говоришь ты.

– У меня есть, тебе понравится.

– Окей.

Пока мы идем через снова ставший осмысленным мир, ты рассказываешь мне про своего «мудацкого» эгоистичного мужа и ваш развод. Мне очень жаль, что тебе пришлось пройти через это. Если бы я была рядом, ничего такого бы не произошло. Я бы защитила тебя.

– А ты встречаешься с кем-нибудь?

– Да, но ничего серьезного. По крайней мере, замуж я не собираюсь, – отвечаю я.

– Ты всегда такой была, – улыбаясь, говоришь ты.

– Ты тоже такой была. Когда-то. Прости, – тут же спохватываюсь я, потому что разговор начинает уходить в прошлое.

– Да ничего. Я просила не говорить сама знаешь о чем, а не о прошлом вообще.

– Это хорошо. А то я боялась даже использовать прошедшее время.

Теперь я улыбаюсь тебе максимально естественно. Ловлю себя на мысли, что так же, наверное, улыбался мой отец, и по спине бегут холодные мурашки.

– А у тебя тут и правда нереально красиво!

Мы зашли на мою дачу, она стоит немного в стороне от других, на краю леса, и лес как будто прорывается на ее территорию двумя большими соснами.

– Серьезно! Не могу поверить, столько кустов и цветов. Особенно цветы. Ты молодец, как тебе это удалось?

– Что удалось? – не понимаю я.

– Ну, вырастить так много красивых цветов. У тебя здесь прямо какое-то сказочное королевство.

Я удивленно смотрю тебе в глаза. Ты сказала «королевство» и, кажется, даже не вспомнила, как это слово много для нас когда-то значило.

– Не знаю, сначала ничего не получалось, – отвечаю я на твой вопрос, – а потом я стала много времени здесь проводить, и цветы меня успокаивали, поэтому я занималась ими все больше и больше. Ну вот как-то так и получилось.

– Меня тоже цветы успокаивают. Ты говорила, что у тебя есть вино.

– Да, сейчас принесу. Или ты хочешь зайти?

– Давай пока здесь посидим.

– Хорошо.

Позже вечером я звоню Ведьмаку и говорю, что ты слишком устала и уснула у меня на диване и, наверное, проведешь здесь всю ночь.

– Пусть отдыхает, – соглашается Ведьмак.

– Пусть отдыхает, – говорю я.

* * *

Ты просыпаешься часов в пять утра. Твои руки и ноги связаны, но так, чтобы тебе не было больно. Я лежу рядом с тобой на кровати и мгновенно реагирую. Заклеиваю тебе рот, чтобы ты не кричала. Сначала ты должна меня выслушать, а потом можешь и покричать.

– Я вырубила тебя амитриптилином и феназепамом, ты еще долго будешь чувствовать сильную слабость. Не пытайся кричать, сейчас рано, никто тебя здесь не услышит. Прости, я просто хотела, чтобы ты наконец выслушала меня.

Ты мычишь что-то непонятное через кляп.

– Прости, что все так. Я не причиню тебе вреда, не бойся.

Я глажу тебя по голове. Ты мотаешь ей из стороны в сторону и мычишь.

– Почему ты бросила меня одну? Я все время крутила этот вопрос в голове, он вращался, как обезумевшее чертово колесо. Все это время у меня было чувство, что я умираю, но никак не умру до конца. Я сейчас расклею тебе рот, пожалуйста, ответь на вопрос. Не кричи.

Я убираю скотч, ты делаешь два шумных вздоха, а потом все твое ослабленное тело начинает трястись и ты кричишь.

К счастью для меня, не очень громко. Ты сделала неверный выбор, и я снова заклеиваю тебе рот. Ты слабо бьешь руками и ногами по кровати, по твоим щекам катятся слезы и попадают на заклеенный рот.

– Прости-прости, – опять повторяю я, – и не плачь, пожалуйста, мне очень больно видеть твои слезы. Не надо кричать, я в любом случае отпущу тебя.

Кажется, эти слова вселяют в тебя надежду, и ты успокаиваешься.

– Я просто хочу поговорить с тобой. Послушай меня, пожалуйста.

Ты мычишь что-то, похожее на слово «хорошо».

– Я не буду говорить про Андрюшу, как и обещала. Не бойся.

С тех пор как ты улетела, почти каждую ночь я попадаю в один и тот же сон, в котором я по-прежнему в нашей комнате, напротив меня – разобранная кровать и твои вещи, разбросанные по полу. «Это ты? Ты вернулась?» – думаю я.

Слышу звуки пианино из соседней комнаты, теперь я уверена, что ты здесь. Я увижу тебя! В этот раз увижу. Нас разделяет темный коридор, в который выходить мне почему-то страшно, наверное, я боюсь, что он запутает меня, разветвится на десятки других, как было уже много раз, и я так и не смогу добраться до тебя. Я смотрю на полоску утреннего света из приоткрытой двери в конце бесконечного коридора и быстро иду к ней, стараясь не замечать ничего вокруг, чтобы не сбиться с пути.

Ты поворачиваешься на скрип.

– Я тебя разбудила? – спрашиваешь ты. – Прости!

Я кидаюсь к тебе и обнимаю. Твои волосы ничем не пахнут, но я смахиваю эту мысль, пока она не прижилась и не проросла во что-то страшное. То, что волосы не пахнут, может разрушить все.

– Конечно, не разбудила, ты не можешь меня разбудить. Милая моя, как давно я не видела тебя, как хорошо, что ты вернулась.

– Ты видела меня вчера, я уже месяц здесь, – говоришь ты и гладишь меня по волосам.

– Месяц? Но ведь ты только приехала!

Ты улыбаешься и качаешь головой:

– Я давно здесь, прошло тридцать дней, ты же знаешь.

– Но если прошло столько дней, почему я ничего не помню? Где была я, почему меня с тобой не было?

– Мы были вместе, – продолжаешь ты, – как обычно ты вставала раньше меня и шла ставить чайник.

– Я этого не помню! Этого не могло быть, если я не помню.

– Но все это было, – говоришь ты, – ты просто забыла, так бывает. Но знаешь, не обязательно пытаться вспоминать что-то, когда можно это вообразить. Хочешь, я расскажу тебе о каждом нашем дне, а ты только представляй?

– Хочу, – говорю я и кладу голову к тебе на колени, – пусть этот рассказ будет длинным.

– Он будет длинным, я обещаю, ты только засыпай.

Я закрываю глаза и надеюсь, что твой рассказ будет длиться вечность и я навсегда останусь здесь, с тобой.

– Ты просыпалась раньше меня и шла ставить чайник, – продолжаешь ты, – когда он закипал, ты приходила будить меня, а мне так не хотелось просыпаться. Ты аккуратно садилась на самый край кровати и начинала читать книгу, но знаешь, ты читала ее вслух, не очень громко, а так, чтобы слова едва до меня долетали. Мне, конечно же, становилось интересно, и я пыталась расслышать их и угадать книгу. Но сколько я ни пыталась, у меня никак не получалось, а на обложку я посмотреть не могла, так как притворялась спящей. Я начинала вспоминать все книги, которые вчера видела в комнате, но эта была не похожа ни на одну из них. А потом вдруг, услышав свое имя, свое настоящее имя, я поняла, что ты не читаешь книгу, а рассказываешь мне историю о нас.

Твой голос становится тише, растворяясь в окутывающем нас утреннем свете, и я засыпаю. Я засыпаю во сне, чтобы проснуться в мире, который я не выбирала.

Каждый раз, пробуждаясь, я испытываю шок от того, что память моментально наваливается на меня гранитной плитой, из-под которой я буду пытаться выбраться весь оставшийся день, не переставая думать о том, что тебя здесь нет. Удается выскользнуть из-под нее мне обычно только к вечеру, и тогда, когда заходящее солнце последний раз задевает верхушки деревьев, я вспоминаю, что ты оставила мне кое-что важное. Ты оставила мне мое имя, а я все еще помню твое, это значит, что где бы мы ни встретились – мы узнаем друг друга.

Но я не узнаю тебя. Ты назвала меня «Аней», а Аня – это не настоящая я. Скажи, что ты – это все еще ты.

Я отклеиваю тебе рот. Два жадных вздоха.

– Меня зовут Джеральдина, а тебя – Кимберли, – шепчешь ты срывающимся голосом, – пожалуйста, развяжи меня. Мне больно.

– Конечно, – отвечаю я. Ты назвала меня по имени, а значит ты – это действительно ты. Я тянусь к узлам, которые держат твою правую ногу.

Вместо того, чтобы развязать их, я достаю шприц из сумки, стоящей рядом, и проверяю катетер на твоей руке.

– Аня! Кимберли! Пожалуйста, не надо! Не надо! Не надо! Помоги…

Я снова заклеиваю тебе рот. Достаю второй шприц из сумки.

– Помнишь, в детстве ты как-то сказала, что у рая и нашего королевства много общего?

– Мм-ммм-мма-а. – Ты изо всей силы мотаешь головой и бьешь ногами по кровати.

– А я ответила, что совсем ничего общего у них нет. Потому что для того, чтобы попасть в рай, нужно умереть, а для того, чтобы попасть в королевство – нет. И знаешь что?

– Мм-ммм-мма-а.

– Я ошибалась. Для того, чтобы попасть в королевство, тоже нужно умереть. Так что, в итоге, ты оказалась права.

Мы столько времени искали путь туда, а все оказалось так просто. Прямо как в Библии. Глупо, да?

Сейчас я вколю тебе лекарство, а потом – себе. У нас будет минут пять, а потом мы просто уснем. Не бойся, милая, никому не будет больно. Когда я сделаю укол, ты почувствуешь слабость. Не сопротивляйся, я уберу скотч, потому что не хочу, чтобы ты ушла из этого, хоть и не самого приятного, мира с заклеенным ртом.

Я вкалываю тебе многократно превышенную дозу амитриптилина. Второй шприц втыкаю в заранее поставленный себе в вену катетер. Глажу тебя по голове, снимаю скотч и без сил падаю рядом с тобой на кровать.

Там, где солнце встает на западе,

Там, куда не доехать на поезде,

Там, где реки текут в обратные стороны,—

Там наше королевство,—

шепчу я, держа твою холодную руку в своей, чтобы точно не потерять тебя на пути туда, где Кимберли и Джеральдина долго и счастливо правили своим королевством.

И я вижу, как мы идем туда, взявшись за руки.

Рассказы

Рассказ бывшей девочки

Разбитый нос – это ерунда, если ты болен раком. Я раком не больна, поэтому ору во все горло. Кроме того, в моем возрасте не так уж это и стыдно. Мне тринадцать лет, и я только что завязала довольно тесное знакомство с асфальтом. Асфальту я представилась кем-то средним между Пеппи Длинныйчулок и девочкой из хоррора «Звонок». Асфальт выпендриваться не стал и представился смесью песка, гравия и битумов, получаемых на Анском нефтеперерабатывающем заводе.

Почему это так важно? Ну, наверное, потому, что скоро мне предстоит познакомиться с директором Анского нефтеперерабатывающего завода поближе, гораздо ближе, чем мне бы (и уж тем более ему) хотелось.

Директор еще не знает, что через пару дней он окажется в затруднительном положении. Я бы даже сказала, что весь пласт народного фольклора с упоминанием фразы «оказаться в полной жопе» будет отныне вызывать у директора Анского НПЗ нервное подергивание и покашливание. Дело в том, что директор получит строгий выговор – за то, что не сумеет обеспечить необходимую явку рабочих Анского завода на предстоящих парламентских выборах. Проще говоря, процент рабочих, проголосующих за партию «Здоровое Завтра», окажется неприемлемо низким.

За это директору Анского НПЗ пригрозят снятием с должности, а он обязуется изменить обстановку к последующим выборам президента. Ни о чем из вышесказанного директор Анского НПЗ еще не догадывается, а поэтому спокойно курит и смотрит на жопы без всяких дополнительных смыслов.

* * *

Живу я у тети. Она красит волосы в фиолетовый цвет и иногда угощает меня папиросами. Складывается впечатление, что я сирота, но это не совсем так, хотя некоторые и пытаются убедить меня в этом. Нонна Семеновна, например, неоднократно заявляла, что если мама и папа не появились ни на одном родительском собрании, то их как бы и вовсе нет. Нонна Семеновна страдает запорами, климаксом и тремя кошками, поэтому я на нее не обижаюсь. Однако это не мешает ей обижаться на меня, когда я советую ей пересмотреть жизненные приоритеты и приобрести «золотой ключик от всех запоров».

«Хамка! – кричит она. – Родители в школу чтобы!..» Нонна Семеновна всегда замолкает на этой фразе, понимая несбыточность своих желаний.

Мои родители – люди выдающиеся, но как объяснить Нонне Семеновне, что ведь и они не волшебники? И что не могут они, без веской на то причины, взять и материализоваться посреди классной комнаты. Отец, конечно, любит добрую шутку, но представить трудно, чтобы он – убежденный социалист – бросил Рауля Кастро один на один в борьбе с капиталистическим миром. Даже ради такой отменной шутки, как материализация в классной комнате, думаю, он бы этого не сделал.

А маме вообще не до шуток. Она – океанолог и в данный момент изучает химические процессы где-то в водах Атлантического океана.

Кажется, я не видела родителей несколько лет. Шесть, если быть точной. Но я регулярно получаю от них открытки. Может быть, я иногда и скучаю, но сознание исключительности моей семьи придает мне сил и не позволяет распускать сопли. Далеко не каждый может похвастаться такими родителями. Продавец, кассир, электромонтер, учитель – пусть они и готовят завтрак, обед и ужин, провожают детей в школу, ходят на собрания и в магазин, а по вечерам смотрят телевизор. Нет, своим родителям я такого не пожелаю, пусть лучше открытки шлют.

* * *

Если уж по совести, то мои лучшие времена давно прошли. В тринадцать лет тебе уже никто не верит. Перепрыгивая через определенный возраст, кто-то становится слишком тяжеловесным и покрывается прыщами, а кто-то слишком неубедительным в даче ложных показаний. Как ни крути – скатываешься на дно жизни.

Если нужно обвинить взрослого человека в какой-нибудь гнусности, то никого лучше ребенка на эту роль не найти. Детям верят. Дети – глупые. А моя работа в том и заключается, чтобы обвинять взрослых во всяческих неправедных поступках, в основном сексуального характера. Я член международной засекреченной детской организации, работающей в основном с политической клиентурой. Можно сказать, что я проститутка, хотя это и не совсем так. Ко всем прочим радостям, на пенсию мы выходим в четырнадцать лет.

Кстати, о дне жизни.

Я уже начала себя чувствовать или стареющим близоруким бухгалтером, которого держат из жалости, или потасканной стриптизершей, на которую позарится разве что как раз какой-нибудь близорукий бухгалтер. В общем, мои профессиональные дни сочтены, и ничего с этим не поделаешь. Жизнь – штука скоротечная. Не успеешь оглянуться, а ты уже порченый товар, на твоем месте сидит кто-то другой, свесив ноги. Остается доживать деньки в муниципальной школе, вспоминать прошлое и надеяться на последнее задание.

* * *

В тот самый момент, когда я могла бы покуривать теткину папиросу и предаваться упадническим мыслям, я просто предавалась упадническим мыслям, так как тетушка сделала мне выговор за то, что я слишком много курю для тринадцатилетней, и даже припрятала все необходимое куда-то в свое барахло. Директор Анского НПЗ тоже приуныл. И было от чего. Ему только что сделали выговор. Политику он не любил. Он любил нефть. Земные недра и процесс «до́бычи нефти́» радовали его сильнее, чем первые шаги собственных детей. Детей он вообще не особо любил, а женщины казались ему странными. Может быть, потому что у них не было бороды. У директора-то она была, и ему нравилось представлять себя гномом, который вместе с такими же крепкими и охочими до богатств соратниками спускается в темные таинственные пещеры. Что ему не нравилось, так это получать по шее от начальства и раздумывать над тем, как заставить рабочих голосовать за партию «Здоровое Завтра». Когда он совсем вспотел от напряженного мыслительного процесса, он решил больше не думать и предоставить это дело тому, кто в нем разбирается. Директор позвонил в несколько учреждений, промышляющих политическим пиаром, и остановил свой мудрый выбор на одном из них.

Дело пришлось иметь с Левой Зорькиным. Лева Зорькин производил впечатление человека вполне вменяемого и компетентного. В свободное от этого занятия время Лева пьянствовал на селе и слушал синти-поп.

Лева был пофигистом, но вид имел благостный. Прихватив с собой кучу схем, графиков, транспарантов, видео-презентаций, меченую колоду карт и прочее барахло, быстро убедил директора Анского НПЗ в том, что он – Лева – именно тот, кто нужен. Главным жизненным принципом Левы было «не париться», и он тут же применил его на деле, укатив на село, где в перерывах между распитиями спиртных напитков разработал пару концепций для продвижения партии «Здоровое Завтра» среди рабочих. Первым делом Лева предложил устраивать тематические обеды.

В тот же день заводской матюгальник объявил, что сегодня в столовой день «поморской трещочки». Какое отношение трещочка имела к продвижению партии «Здоровое Завтра» было понятно только Леве. Следующий день был объявлен днем шанег, козулей и прочей выпечки. Объявить оставшиеся три дня днями русской водочки Леве, однако, что-то помешало. Будучи человеком либеральным, Лева так же распространил на заводе мотивационные брошюрки с текстом: «ГОЛОСУЙ ИЛИ НЕ ГОЛОСУЙ».

* * *

Опрокинув пару стопок с деревенскими, Лева приплелся домой, чтобы продолжить. Компания ему не требовалась, ему требовался кассетник. У Левы их было штук пять – Лева был парнем зажиточным. Несмотря на это, в быту Лева был довольно скромен, тратиться ему было особо некуда, тем более после того, как жена Левы сбежала в Москву с бывшим геем.

Лева пытался себя развлечь картинами этих двоих, бомжующих у трех вокзалов, но ему тут же становилось нестерпимо жалко жену, а после двух стаканов – и бывшего гея. Превысив эту дозу, Лева уже никого не жалел, а только подмурлыкивал доносившемуся из колонок музлу и, как правило, вырубался.

Иногда он видел сны. Как человеку с богатой профессиональной биографией, Леве часто являлись рабочие моменты, в которых, по его мнению, что-то пошло не так. Так случилось и сегодня.

Пару лет назад он работал на одного депутата, который хотел стать то ли мэром, то ли губернатором, а стал зэком. Хотя Леве казалось, что шансов стать губернатором у депутата все-таки больше, чем шансов колонизироваться.

Во сне Лева сидел на даче у депутата, попивал депутатский чаек, предлагая будущему зэку одну политическую стратегию за другой. Также он предлагал стратегии по улучшению имиджа, стратегии продуктивного общения, мастер-класс «Как привлечь в свою жизнь подходящую женщину», кассету с синти-попом и огурчики в маринаде с Омега-3. Лева уже начал замечать характерный блеск в глазах депутата, который всегда говорил о том, что Лева на верном пути, когда на лестнице на второй этаж возникли детские ноги в синих гольфах. Депутат удивленно уставился на них. За ногами появилась девчонка, довольно потрепанного вида, надо сказать. Она спустилась, перескакивая через две ступеньки, пулей пронеслась по комнате и перед тем, как выскочить за дверь, повернулась и, гнусно осклабясь, показывая свой беззубый рот, подмигнула Леве. «Наверное, дочка кого-то из обслуги», – прокомментировал депутат, а через неделю оказался на скамье подсудимых, обвиненный в педофилии. Леве тогда пришлось немало понервничать, проходя свидетелем по данному делу. Его спрашивали, видел ли он когда-либо потерпевшую, и ему приходилось неизменно отвечать: «Да, видел».

Девчонку, несмотря на статус потерпевшей, Лева сразу невзлюбил, мало того, что она увела у него клиента, лишив порядочной суммы и возможности несколько месяцев придаваться сельскому угару, так еще и было в ней какое-то необъяснимое зловещее самодовольство и ощущение собственной власти, что, по мнению Левы, для ребенка было уж точно неприемлемо.

* * *

После первого тура президентских выборов мне пришла открытка от мамы и папы. Обратный адрес – Куба. Как они там, интересно?

Открытка – это всегда добрый знак, поэтому я не удивилась, когда вечером мне сообщили о последнем задании. Еще бы пачку чипсонов – и день определенно удался.

Чипсов не нашлось (тетка урезала мне деньги на карманные расходы), поэтому я лежала в кровати, грызла подсохший кусок батона и думала о завтрашнем дне. Мое последнее задание. Кто бы мог подумать, что это произойдет так скоро.

Я мысленно прокручивала его шаг за шагом, чтобы ничего не забыть. Моя главная задача – сохранять невинный вид и строго следовать данным мне указаниям, ни при каких обстоятельствах не отклоняться от утвержденного графика. На завтра мне заказали человека, и выспаться было бы неплохо, но сон не шел. Хотелось, чтобы кто-нибудь погладил меня по голове и сказал, что все обязательно будет хорошо. Но мало ли кому чего хочется.

* * *

Ровно в 13:20 я делала вид, что околачиваюсь во дворе одной из многоэтажек, в 13:22 я зашла в подъезд и вызвала лифт, за мной зашел мой клиент и тоже решил не брезговать ожиданием последнего. (Все было хорошо спланировано: при своей комплекции он едва ли захотел бы прогуляться пешком до одиннадцатого этажа). Я повертелась перед камерой, глазеющей на нас с потолка, и вошла в лифт. Дверь за нами закрылась, и я с интересом уставилась на директора. Передо мной был главный гном, дородный, добродушный и усталый. Ему не было до меня никакого дела, его мысли блуждали глубоко в недрах земли, где он с отважными и алчными до золота и нефти соратниками пускался на поиски сокровищ. «До скорой встречи, мой бедный директор», – подумала я и вышла на своем восьмом, директор поехал дальше.

Через неделю я и директор снова встретились, но уже не в приятной интимной атмосфере кабины лифта, а в гораздо менее располагающей к чему бы то ни было атмосфере следственного комитета. Директор обвинялся в совершении развратных действий в отношении несовершеннолетней. Точнее, в том, что во время нашего с ним недолгого пребывания в лифте исхитрился показать мне свои гениталии. Я, конечно, оскорбилась и поимела немалый стресс. Следователя почему-то очень интересовали половые органы директора (может, он был педерастом, не знаю), он даже спросил, какого они были цвета. Я пыталась придумать самый неопределенный и ни к чему меня не обязывающий цвет и поэтому сказала: «Сизые».

– Именно так! – подтвердил мои слова следователь.

«Откуда бы ему знать», – подумала я.

* * *

Есть вещи, которые ты просто знаешь. Я, например, всегда знала, что наши профессиональные пути с Левой Зорькиным еще пересекутся.

Лева был готов скорее выпить стакан мочи, чем поверить в то, что только что потерял еще одного жирного, обещающего всеразличные блага заказчика. Еще трудней ему далось осознание того факта, что потеря клиента произошла при столь же сомнительных обстоятельствах, что уже имели место в его недалеком прошлом. Местный телеканал сообщал про обвинение директора Анского НПЗ в развратных действиях в отношении несовершеннолетней. О несовершеннолетней, кроме возраста, ничего не сообщалось, однако Лева не на шутку уверовал в то, что это та же самая противная маленькая гусеница, что и в прошлый раз. Здравый смысл пытался нашептать Леве, что такое едва ли возможно, но ему было плевать на здравый смысл, первый раз за долгое время он был в чем-то уверен, и ему не было пофиг. Он дважды потерял крупный навар, и кто-то должен был за это ответить. Лева даже почувствовал вкус к жизни и временно завязал с пьянством, что было для него, пожалуй, слишком.

В понедельник утром Лева – непривычно облагороженный, а главное, трезвый – спешил на слушание по делу директора. Его туда особенно не приглашали, но на этот случай у Левы имелось удостоверение прессы, да и вообще он проявил всю необходимую шустрость и предприимчивость.

Его печально знакомая девчонка сидела на скамье и болтала ногами, она подросла, отрастила волосы и зубы, но Лева без труда узнал ее. Она бесстыдно уставилась на него, и Лева явственно услышал: «Было твое – стало мое», хотя губы ее ни разу не шевельнулись. Он взглянул на бледно-зеленого директора и вспомнил серию любимого мультсериала «Бивис и Баттхед» про то, как Бивис намеренно направлял свое тощее тулово под колеса машин, чтобы потом хорошенько вытрясти карманы ошарашенного водителя. По мнению Левы, девчонка промышляла чем-то похожим. Она, как пить дать, не являлась никакой жертвой, ей скорее был директор, а заодно и Лева, терявший возможность обогатиться. «Так не пойдет», – думал Лева. Зловредная маленькая гнида шныряет по городу, сажает за решетку кого ей вздумается, а главное, обдирает его, Леву.

«Потерпевшая» была при тетке, с ней-то он и решил побеседовать, старуха могла оказаться алчной сутенершей, своеобразно приторговывающей своей племянницей. Пообщавшись с ней, Лева быстро отбросил эту мысль: необходимой концентрации изощренного зла в тетушке он не обнаружил, впрочем, как и ума, требующегося для проворачивания таких небогоугодных дел.

После окончания слушания Лева неожиданно для себя решил проследить за девчонкой – врага нужно знать как облупленного, эту истину он давно усвоил.

Ему удалось прокрасться за ней до дома – обычная пятиэтажка, ничего особенного, если только не знать, что в ней поселилось настоящее исчадие ада. Леве, конечно, хотелось пробраться внутрь, установить прослушку, камеры, влезть на пятый этаж и посмотреть какими гнусностями девочка занимается у себя в комнате, но это ему не светило, Лева был далеко не Человек-Паук.

Следующие несколько дней Лева всерьез чувствовал себя трагичной судьбы журналистом, внезапно обнаружившим глобальный заговор. Он вполне бы мог поспать, но вместо этого наливал себе седьмую кружку кофе, беспрестанно курил, раскидывал упаковки от пиццы и не менял носков. Лева штудировал криминальную хронику последних лет, искал подозрительные случаи, сравнивал их с тем, с чем столкнулся сейчас. Всем этим Лева занимался по ночам, а днем он выходил на «охоту», хотя по супергеройской логике, которой он придерживался, все и должно было быть наоборот. Леву это не особо смущало и, нацепив кепку, темные очки и бутафорские усы, он отправлялся на слежку. За четыре дня Лева сумел сделать несколько важных открытий: девица исправно посещала школу (что Леву, признаться, удивило), курила втихаря, а вечером каталась на велосипеде. Хоть какого-то намека на друзей Лева не заметил, что, конечно, настораживало до чертиков. Чем она занималась в остальное время, Леве по-прежнему было неизвестно, но вряд ли она поедала печенье, пялясь в компьютер, и болтала с подружками по телефону.

* * *

Для своих лет я довольно сообразительна и не могла не обнаружить за собой слежку. Раньше мне не приходилось сталкиваться с подобными проблемами. Наверное, старею. А может быть, впервые за всю свою карьеру я встретила достойного противника. Разумеется, не я одна заметила, что Лева вьется вокруг меня. В пятницу, когда я возвращалась из школы, я обнаружила угрожающее послание. Рядом с моей дверью было нацарапано слово «бомж», и это было не просто какое-то оскорбление, обозначающее человека с огромной зловонной клетчатой сумкой. В нашей организации «БОМЖ» – это предупреждение, получить «бомжа» – это как получить желтую карточку или отрезанный палец лучшего друга по почте. Кроме того «бомж» – это незавидная перспектива в случае, если ты поставишь под угрозу нашу контору. Это что-то вроде понижения в должности, только гораздо хуже. Повзрослев, мы отходим от дел и получаем приличную пожизненную пенсию, обеспечивающую наше вечное молчание. Но провалившие задание никуда не уходят. Они остаются внутри организации: встречают старость в качестве подставных родителей, тетушек-дядюшек кого-нибудь из агентов, подвергаются постоянным пластическим операциям, получают гроши и бесконечную порцию презрения. Я слышала об одном мальчике, который покончил с собой, не справившись со своим делом, и я его вполне понимаю.

* * *

Лева собирался встретиться с адвокатом директора и выложить ему все, что удалось узнать. Однако заведенная им привычка супергеройствовать давала о себе знать, и он решил пошпионить еще денек. С пивом в руке и усами под носом он расположился на скамейке неподалеку от школы. Около двух часов очередная порция школоты, плохо сдерживая свои первобытные инстинкты, прорвалась наружу, и Лева, как заправский педофил, обшарив глазами всех девочек-подростков, сосредоточил свой взгляд на одной из них. Девочки расходились небольшими группами. К той, что практически лишила Леву куска хлеба, это не относилось. «Популярностью она явно не пользуется», – подумал он. И уж конечно, не мог не вспомнить о том, что сам-то тоже был отнюдь не школьным королем. Скорее говнарем. Лева плелся на некотором расстоянии за объектом своих наблюдений, когда девчонку догнала группа школьниц и начала дразнить.

– Тебя из детдома взяли! – выкрикнула одна из них.

– Это неправда. У меня есть родители, – тихо, но с вызовом ответила Левина знакомая.

– Да ну? И где же они, почему их никто не видел? – не унимались девочки.

– Они очень занятые люди.

– Да, конечно, и чем же они заняты? Алкоголизмом? – девочки засмеялись. – Детдомовская! Бомжиха!

Лева отвернулся. Ему почему-то очень хотелось заступиться за объект своей недавней ненависти, но он не мог. Странно, но девчонка больше не казалась Леве такой нахальной и самоуверенной, как в суде. В школе она явно была не в своей тарелке, да скорее всего – не только в школе. Она шла, ссутулившись, шаркая ногами, ничто в такой походке не выдавало беззаботного детства. Неожиданно она остановилась и что-то подняла с земли. Не успел Лева сделать вид, что сосредоточенно шарит по карманам или завязывает шнурки, как девочка обернулась и уставилась на него. Выглядела она устало и старше своих лет. В руке она аккуратно держала бычок.

В тот вечер Лева так и не позвонил адвокату.

* * *

Можно было бы пожалеть директора, но я не жалела, я – профессионал. Кто был действительно достоин сочувствия, так это моя бедная тетка. Она чуть с ума не сошла от всей этой истории.

Вечер следующего дня после суда начался совершенно безобидно – видимо, чтобы разрядить обстановку, тетка задала свой обычный вопрос.

– А ты кем станешь, когда вырастешь? – тетка задавала мне этот вопрос каждый день. То ли издевалась, то ли правда забывала ответ.

– Океанологом, как мама.

Тетка фыркнула и выпустила мне в лицо струйку сигаретного дыма. Я сделала вид, что закашлялась.

– А ты кем станешь, когда умрешь? – решила парировать я. Тетка задумалась.

– Вот засранка, – беззлобно сказала она, – ну, наверное, я превращусь в перегной или что-то вроде того. Могилку-то я себе прямо на даче бы и соорудила. Малинка с клубникой тогда уродились бы жирненькими, сочными. А ты бы их лопала и вспоминала свою старую тетушку.

Малина с кусочками тетки решительно не вызывала у меня аппетита, поэтому я спросила:

– А открытки от мамы с папой не приходили?

Тетка недовольно поморщилась:

– Ну иди посмотри, я почтовый ящик давно не проверяла.

Я радостно поскакала по ступенькам на первый этаж. Вернулась с двумя красивыми открытками с кучей марок. На пороге меня ждала недовольная тетка.

«Видимо, обнаружила пропажу сигарет», – догадалась я.

– А гены, я смотрю, берут свое.

– Чего? – не поняла я.

– Нонна Семеновна звонила.

– А, кошатница эта, и что?

– Кошатница-то она, может, и кошатница, – тетка хмыкнула, – но еще она твоя классная руководительница. И знаешь, что она мне сказала?

– И что же она тебе сказала? – передразнила я тетушку.

– Что ты стихи неприличные сочиняешь и одноклассникам их рассказываешь.

– Какие такие стихи? – невозмутимо поинтересовалась я.

– А я же тебе расскажу, вот ей богу, язык не отсохнет.

– А вдруг отсохнет? Может, лучше не надо? – притворно испугалась я. – С кем я тогда буду разговаривать?

– Нет уж, послушай свое творение.

Тетка вдохнула в прокуренные легкие побольше воздуха и начала:

«Кто я? Что я?

Я не Клава, я не девочка с небес,

Я – паскудная шалава,

Безо всяческих чудес»,—

продекламировала она и злобно потрясла кулаком у меня перед носом. – Как тебе вообще такое в голову пришло?

– Ну смешно же, – захихикала я, а про себя подумала: «Не так уж это и далеко от правды».

– Нет! Не смешно! Позоришь меня тут. Сначала эти меня позорили, а теперь, вот, ты…

– Кто это «эти», тетя?

Тетя не ответила.

– А ну давай сюда открытки! – тетка схватила их жирными пальцами и оторвала край одной из них. – Не получишь назад, пока не извинишься перед всем классом.

– Ты порвала их! Порвала! – ударилась в истерику я. – Это все, что у меня есть от мамы с папой, а ты…

– И хорошо, что все. Эти-то тебя и испортили. Яблочко от яблоньки недалеко падает. Как уж тут я ни старайся, гены возьмут свое.

Неожиданно меня осенило: «Да тетка просто сошла с ума от всей этой истории с судом, с дубу рухнула, окончательно омаразматилась и несет какую-то чушь». Я сразу успокоилась.

– Теть, а теть, – примирительно начала я, – ты же знаешь, что гены у меня более чем приличные. Мои родители – ученые, и они не виноваты, что у них нет времени на мое воспитание. Есть вещи все-таки поважней детей.

– Ну все! Хватит! – тетка неожиданно взвизгнула. – Больше я эту ложь прикрывать не буду! И раз уж ты меня позоришь, то пора бы тебе и самой хлебнуть пару кружечек позора. А то сидишь тут, жуешь мои супы, а вместо благодарности…

– Какую еще ложь?

«Башкой поехала», – подумала я.

– А вот такую: родители твои разлюбезные – никакие не ученые, а самые обычные подзаборные алкаши! Их прав родительских лишили, вот я с тобой и вожусь.

«Точно поехала».

– Что за бред? А открытки мне тогда от кого приходят? У меня их целая коробка.

– А открытки эти я тебе рисую уже семь лет.

Тетка наконец растеряла свой пыл и плюхнулась в кресло.

– Все, чтобы ты себя нормальной чувствовала, нужной и любимой, – грустно добавила она, – а ты мне вон чем отплатила.

– Это неправда! – кричу я. – Ты это все выдумала.

Я бегу в свою комнату, достаю из-под кровати коробку с открытками и высыпаю все их на пол.

– Много открыток за семь лет. Хоть замок строй, – говорит тетка. – Вот ты и построила. Только не принцесса ты никакая.

– Неправда! Ты их всегда ненавидела! Врешь! – я кричу, плачу и опять кричу. Падаю на пол и обсыпаю себя сверху всеми этими открытками с обратными адресами: Куба, Австралия, Аляска, Новая Зеландия, Гренландия, в надежде, что они укроют меня, как одеяло, и спрячут навсегда.

– Вот и рухнул твой замок, – уже без злобы говорит тетка. – Ну, кончай реветь. И похуже люди живут.

– Ну и пусть живут.

Мы молчим минут десять.

– А знаешь, – наконец говорю я, – кем я стану, когда вырасту?

– Ну, и кем же?

– Профессиональной танцовщицей.

– И зачем тебе это?

– Затем, что, когда ты умрешь, ты не превратишься в перегной. Ты будешь спать долго-долго под землей. А я буду приходить к тебе каждую ночь и отплясывать на твоей могиле, так что ты глаз не закроешь.

После этого мы с теткой неделю не разговаривали. Стоит ли говорить, что выборы прошли не очень удачно, директор Анского НПЗ отправился мотать срок, а я на заслуженную пенсию. Лева Зорькин был верен себе и отправился на село.

* * *

В день, когда я окончила университет, директора выпустили из тюрьмы. Не буду слишком уж оригинальничать и скажу, что жена от него давно сбежала, а бывшие друзья и коллеги считали его мерзотным извращенцем. В моей жизни тоже произошло много всякого. Открытки от мамы с папой больше не приходили.

На выпускной я не пошла. Меня там никто не ждал. С тех пор, как я завершила свою карьеру, меня никто нигде особенно не ждал. Разве что тетка, но она ждала продукты из магазина, которые я приношу, а не меня.

Я до сих пор так и не узнала, почему Лева Зорькин неожиданно отстал от меня, но благодаря ему я поменяла унылую школу на унылый университет, а тетушка еженедельно может получать свои покупки.

Чтобы как-то отметить конец своего студенчества, я купила бутылку вина и пошла к реке, делающей живописный изгиб неподалеку от НПЗ. Освободившийся директор сидел на берегу и курил. Я не сразу его узнала, он утратил былую пышность и рассыпчатость форм и даже стал каким-то жилистым. Он больше не был гномом, и это было самым печальным. Я подошла и аккуратно дотронулась до его плеча. Директор или не узнал меня, или не удивился.

– Здравствуйте, рада, что вы здесь, – ласково сказала я и села рядом. Мысль о том, как круто сожительствовать с бывшим зэком старше меня на сорок лет, к счастью, быстро перестала казаться такой уж крутой. Директор молчал, я тоже не спешила начинать разговор.

Мимо ковылял Лева Зорькин с бутылкой пива в руке, увидев нас с директором, он замахал руками, как старым друзьям.

– Вот мы и снова все вместе, – Лева плюхнулся на траву и глуповато улыбнулся.

Директор хмыкнул и недобро покосился на меня.

– Выпускной, что ли, сегодня? – спросил он, глядя на мою университетскую мантию.

– Да, – ответила я.

– Вот и у меня выпускной, – усмехнулся директор.

– Поздравляю.

– А я развелся, – невпопад сообщил Лева.

– Поздравляю, – директор похлопал Леву по плечу.

А я подумала: как здорово, если бы мы зажили где-нибудь все втроем, такой настоящей счастливой семьей. У нас был бы большой старый дом в каком-нибудь захолустье и собака. Обязательно собака, большая и лохматая, а не какой-нибудь презренный той-терьер. По вечерам мы бы читали книги и играли в шахматы: я с Левой против директора, я с директором против Левы, – можно было придумать много всяких комбинаций.

Знаю, в моей жизни было много всего фантастического, но это, пожалуй, было бы уже слишком.

Вечная весна

Дядя Виталя уже с трудом помнил, как оказался на окраине города в богом забытой обшарпанной пятиэтажке. Как ему досталась квартира на четвертом этаже в пятом подъезде, он тоже не очень понимал.

Помнил только, как однажды бабушка тогда еще просто четырнадцатилетнего Виталика привела его в эту квартиру и сказала: «Ну все, теперь ты будешь тут жить».

– Как жить? Один? – удивился Виталя. Бабушка жила совсем в другом месте, с ней жил кот и ворчливый неродной дедушка. Почему Виталя теперь будет жить в этой неопрятной двухкомнатной квартире, в его маленькой голове не укладывалось.

– Теперь это твой дом, – отрезала бабушка.

– Но дом там, где живет моя семья! – не выдержав такого непонятного хода вещей, вскрикнул Виталя.

– А ты будешь жить один.

– Но почему?

– Это твое наказание. Считай, что тебя в угол поставили.

– Но я же ничего не сделал! – кричал Виталя в закрывающуюся перед ним дверь.

Бабка приходила к нему раз в неделю, приносила банку супа, банку каши и другую домашнюю еду, спешно прибиралась, но на любые расспросы Витали отвечать отказывалась. Теперь будет так – и всё тут.

Была весна, пронзительная, прохладная, тоскливая. Виталя плакал каждый день. Обида и непонимание – за что с ним сделали такое – так сильно резонировали с этим голубым небом, щебетом птиц, ощущением, что все оживает, что он навсегда запомнил ее. Ему казалось, что теперь весна будет вечной. И даже зимой и жарким летом он чувствовал эту пронзительную тоску, которая бывает только весной.

С бытом Виталя примирился быстро: он составил себе четкий распорядок и следовал ему, чтобы не было времени думать о том, почему с ним так поступили. Завтрак, школа, прогулка, уроки, прогулка, книга. Книга, пока не заснет.

Виталю перевели в другую школу поближе к новому «дому». Устроили все так, как будто родители все время в разъездах, и никому нет до него дела, да дела никому и не было. Даже новым одноклассникам. Над ним даже не издевались, а просто сторонились, как будто он был заразный. Даже то, что Виталя жил один в квартире – привилегия, доступная далеко не каждому четырнадцатилетнему, – никого к нему не привлекала. А ведь такой мощный ресурс должен был сделать его королем местных пацанов, но даже это не помогло.

Странный высокий парень с серыми глазами, которые как будто постоянно что-то искали, но не находили, не интересовал никого.

Единственными, у кого неожиданно появившийся мальчуган вызывал интерес, – были соседи по подъезду. Людьми приличными их можно было назвать с большой натяжкой. Явно сумасшедший дед Виктор Адольфович, уличенный несколько раз в поджигательстве; любительница крепенького и сплетница тетка Леонидовна (имя ее, кажется, никто не знал); неблагополучная семья из двух человек – Вова и Лида (последней, видимо, частенько доставалось от мужа, о чем красноречиво говорили причудливые россыпи синяков); наконец, пожилые супруги Труфановы, страдающие от того, что дочь не приезжает к ним с единственной внучкой, потому что квартира их завалена хламьем настолько, что туда едва протиснуться можно.

Детей в подъезде вообще не было, как будто их выкосила какая-то невиданная детская болезнь.

Вот именно от таких людей бабушка всегда говорила Витале держаться подальше, а получается – прямо к ним его и привела. Как будто спрятала ото всех в самом плохом месте, где искать точно никто не будет. «Но кто – эти все?» – часто спрашивал себя Виталя.

Виталя был мальчик добрый и негордый, а еще смышленый, поэтому, быстро поняв, что другой компании у него не предвидится, постарался примириться и даже если не полюбить, то пожалеть своих соседей.

Последний раз бабушка пришла, когда ему исполнилось восемнадцать, принесла почему-то пасхальный кулич с одной свечкой.

– Теперь ты сам по себе.

– Я давно уже сам по себе, – грубовато ответил Виталя.

– Нет, теперь ты совсем сам по себе, я свой долг выполнила, больше я не приду.

– Нашла чем удивить.

– Задуй свечку и помолись, как я учила. И к нам не суйся. Оставляю тебя с богом, – сказала она и ушла – в этот раз действительно навсегда.

А Виталя поплелся в угол, повернулся к нему лицом, задул свечку и съел кулич: неаккуратно, жадно, размазывая по большому рту. Пока жевал, прямо с набитым ртом повторял бабкину молитву, которая скорее была похожа на заговор:

«Птица божья прилети – страх отгони, под крылом укрой, господь с тобой.

Птица божья прилети – боль забери, за спину повесь, далеко унесь».

Так и простоял Виталя в углу больше двадцати лет. Пока не привык, и «угол» не стал ему домом. Как будто под его давлением Виталя постепенно горбился, скрючивался, старел, казалось, гораздо быстрее своих лет. Вот так, незаметно для себя, но совершенно очевидно для всех остальных, он и превратился в дядю Виталю.

Распорядка жизни дядя Виталя не нарушал: школу сменил техникум, потом – работа каменщиком, неизменные прогулки в лесу, книга на ночь, молитва перед сном, а еще у Витали появилось увлечение – он стал вырезать из камня и даже оборудовал в квартире небольшую мастерскую.

Привычки и пристрастия соседей не коснулись дяди Витали. Как ни старались привить ему любовь к алкоголю, сквернословию и сплетням, Виталя только отнекивался и предлагал научить резать по камню или в лес сходить погулять.

«Чокнутый, но безобидный», – думали соседи. «Что же не так со всеми этими несчастными людьми. – думал дядя Виталя. – Годами живут здесь беспробудной мрачной жизнью, и ничего не меняется, никто не переезжает, не въезжает, даже не умирает никто. А может, все дело в этом месте – в подъезде? – размышлял он. – У других вон в доме все в порядке: работают, машины покупают, дети бегают, и только здесь ничего путного не происходит».

Вскоре дядя Виталя стал замечать странности, происходящие с подъездными обитателями, что только подтвердило его догадки и еще больше разжалобило его по отношению к соседям.

Леонидовна

Поскольку Леонидовна была самая разговорчивая, то что-то неладное дядя Виталя впервые заметил именно с ней.

Леонидовна была из той породы женщин, которые как будто сразу же родились тетками. В семнадцать лет она уже выглядела на сорок, была крупная, рукастая, с большим широким лицом и выдающимся бюстом, охочая до всяческих сплетен и жутких семейных историй.

Может быть, наслушавшись таких историй в юности, свою семью Леонидовна заводить не стала. Ей нравилось жить одной: есть макароны со шкварками из сковородки, смотреть мыльные оперы, не брить ноги, ругаться матом и не обслуживать никаких спиногрызов и их хлипеньких папашек. При всей своей культивируемой бессемейности, у всех неженатых мужчин, попадавших в ее поле зрения, Леонидовна непременно спрашивала: «Жениться когда собираешься?» Для женщин у нее был заготовлен другой вопрос: «Рожать-то думаешь?» Если ответ Леонидовну не удовлетворял, она вспоминала и про часики, и про стакан воды, который некому будет подать, и зачем-то про то, что дети вытянут из тебя все жилы, а потом разъедутся по заграницам.

После сорока лет Леонидовна плотно пристрастилась к коньяку, но жить ей это особо не мешало, здоровья у нее было на троих.

Была у Леонидовны и своя тайна, грешок, как она ее про себя называла. Грешок свой она тщательно лелеяла и никому о нем не рассказывала, даже когда выпивала полбутылочки. Ей нравилось осознавать, что она все про всех знает, а про ее грешок не знает никто.

Много лет назад, еще в комсомольской юности, Леонидовна сделала то, что ни одной порядочной советской женщине делать не полагалось. Всякое, конечно, бывало, но аборт, как считала Леонидовна, случай все-таки исключительный, делавший ее на голову выше всех тогдашних подруг. «Родить-то каждая может, – думала она, – а вот сделать аборт пойди-ка, попробуй». В общем, при мысли о содеянном Леонидовна неизменно испытывала пикантное чувство одновременной гордости и стыда, которое ей очень нравилось.

В выходной день, высидев положенный срок на скамейке у подъезда, Леонидовна засобиралась домой, но вдалеке увидела дядю Виталю. Сегодня он возвращался из леса в особенно радостном настроении.

У дома его и встретила любопытная соседка.

– А что это у тебя в ящике? Ягод, что ли, набрал? – причмокнув, спросила она.

– Да вот, камень хороший нашел для изделия, – смущенно улыбаясь, ответил дядя Виталя.

– А глянуть можно? Ящик-то какой большой, в такой и человек поместится.

– Да ну что вы, скажете тоже. Смотрите на здоровье, – дядя Виталя приподнял тряпку, скрывающую его находку.

Леонидовна взвизгнула и отскочила. В ящике лежал голый и скользкий недоношенный младенец. Его морщинистые ручки и ножки извивались во все стороны, а крошечные крысиные пальчики, казалось, тянулись прямо к ней.

Дядя Виталя сунул руку в корзину и почесал по лысой склизкой черепушке скрючившегося там младенца.

– Тьфу ты ж! – Леонидовна попятилась.

– Что такое? – удивился дядя Виталя. Он продолжал как ни в чем не бывало улыбаться, будто издевался.

Леонидовна почувствовала, как синтетическая кофта прилипает к взмокшему телу, а вместе с ней липнет и чувство, что дядя Виталя специально ее пугает. Ходит такой весь из себя добрый, а сам нечисть всякую из лесу тащит.

– Ничего-ничего, просто показалось, – пробормотала она, стараясь не смотреть в ящик.

– Камни не любите? – добродушно поинтересовался дядя Виталя.

Леонидовна все-таки не выдержала и снова покосилась в сторону соседской находки. В ящике лежал большой булыжник без всяких признаков человечьих рук и ног, гладкий и с прожилками.

«Покажется же такое, – подумала Леонидовна. – Это я сериалов вчера, видать, пересмотрела».

– Ничего хорошего из такого страшного камня не получится, – важно сказала она.

– Посмотрим, – добродушно ответил дядя Виталя. – Хотите, для вас что-нибудь сделаю?

– Если только фляжку для коньяку, – усмехнулась Леонидовна.

– Нет, фляжку не буду, уж извините, а вот оберег какой могу.

– Какой еще оберег? – удивилась Леонидовна. – Колдун, что ли?

– Скажете тоже, какой из меня колдун, – грустно ответил дядя Виталя.

От него не укрылось странное поведение соседки. Уж если она что и видела в корзине, то точно не камень.

Лида и Вова

Следующей соседкой, с которой столкнулся дядя Виталя в этот день, была Лида из 64-й квартиры. Она рыдала на лестничной площадке, потирая свежий синяк под глазом.

– Здравствуйте, – как будто не замечая ни слез, ни синяка, поприветствовал ее дядя Виталя.

Лида разрыдалась еще сильнее и сползла куда-то ему под ноги.

– Ну что вы? Что случилось?

– Бьет, паскуда, опять бьет. Трезвый бьет, пьяный бьет. У-у-у-у-у.

Дядя Виталя осторожно приподнял женщину и спросил:

– А когда бьет, то что говорит?

Лида опешила от такого вопроса:

– Вы уж простите, но мне стыдно о таком говорить.

– А вы не стесняйтесь. Стыдно – бить, а говорить не стыдно.

– Он говорит, – Лида всхлипнула, – что когда мы с ним сексом занимаемся, вы простите ради бога, я в мать его превращаюсь. Он смотрит на меня – а на нем его мать скачет. Он мне как врежет, чтобы от наваждения избавиться – и так каждый раз.

Не успела она договорить, на пороге квартиры появился Вова.

– А ну домой пошла, чего перед соседями позоришься! Не трону я тебя больше.

– Вы только ему не говорите, что я сказала – убьет, – шепнула она дяде Витале и скрылась за дверью.

– Покурим, может? – предложил Вова. – А, ты ж не куришь.

– А я рядом постою, пойдем, – согласился дядя Виталя, и они пошли на общий балкон.

– Зачем жену свою обижаешь? – очень ласково, без всякого осуждения спросил дядя Виталя. – Что она тебе сделала?

В любом другом случае Вова бы за такие вопросы двинул хорошенько в жбан, но добрый и какой-то юродивый дядя Виталя не вызывал в нем такого желания.

Дядя Виталя пристально смотрел в глаза мужчине, так, что Вове стало больно, как будто он посмотрел на солнце не жмурясь.

– Да не хочу я ее бить. Честно, не хочу. Но она мне одного человека напоминает или превращается в него, уж не знаю, и это меня с ума сводит.

– Понимаю.

Дядя Виталя порылся в карманах и извлек оттуда маленькую каменную фигурку – два листа дерева, один внутри другого.

– Вот, возьми, мне настоятель в одном монастыре дал, – соврал дядя Виталя, – от такого, говорит, как раз помогает.

– От какого такого? – спросил Вова.

– От наваждений всяких.

Дядя Виталя не то чтобы верил в чудодейственную силу своих камней, зато верил в силу доброго слова и убеждения. А еще в то, что почему-то должен помогать всем этим людям, которые, хоть и против его воли, стали его новой семьей.

Виктор Адольфович

Виктора Адольфовича дядя Виталя встречал редко, в основном поздним вечером, когда тот выбирался из своего обиталища на пустырь за домом и жег там траву.

Травой, как рассказывала Леонидовна, дело не ограничивалось: Адольфович любил жечь найденную на помойке сломанную мебель, из-за чего у него часто случались шумные конфликты с собирателями всякого старья – семейством Труфановых. А однажды, по словам все той же Леонидовны, Виктор Адольфович чуть не спалил свою квартиру.

Виктор казался дяде Витале самым неприятным человеком. Все остальные пытались созидать в этой жизни хоть что-то: Леонидовна генерировала сплетни; Труфановы хоть и своеобразно, но все же обустраивали свой дом; Лида и Виктор, как могли, поддерживали порядок в подъезде, Адольфович же не делал ничего – только разрушал. Он даже разговаривать не хотел, а только недовольно бурчал.

Так произошло и сегодня, когда дядя Виталя пришел на пустырь, чтобы оценить опасность от устроенного пожарища.

– Хорошо горит, – примирительно начал он.

– Кха-а, – издал звук одобрения Адольфович.

По лицу его бегали огоньки пламени, то отрезая, то добавляя новых фрагментов к и без того жуткому образу. Его ввалившиеся глаза удовлетворенно блестели.

– Горит-горит, – бормотал он.

Долго разговаривать с Адольфовичем не хотелось, объяснять про опасность пожаров явно было бесполезно.

– А знаете, что еще хорошо горит? – обратился дядя Виталя к соседу. Адольфович бессмысленно уставился на дядю Виталю. – Хорошо горит ночник, я специально для вас сделал его: выточил каменное основание и вставил самую яркую лампочку.

Виктор Адольфович недоверчиво попятился.

– Да возьмите, это я специально для вас сделал. Подарок! Будете дома зажигать.

«Может, и в округе тогда что-нибудь уцелеет», – беззлобно подумал дядя Виталя.

Труфановы

Подсунуть подарок Труфановым казалось задачей очень простой, но не тут-то было. Собиратели со стажем наотрез отказались брать что-то из рук дяди Витали.

– Мы сами все найдем, – сказал Труфанов.

– Все, что нам нужно, нас уже ждет-дожидается, – придурковато хихикнула Труфанова.

– Понятно. Ну, доброго вам здоровья тогда.

Сдаваться дядя Виталя не собирался. В этот же вечер он подкинул на помойку большую каменную шкатулку-матрешку, в которой, как он надеялся, исчезнет все «богатство» четы Труфановых, и дочь наконец привезет к ним внучку.

Вещь была ценная, поэтому дядя Виталя расположился неподалеку на скамейке, чтобы кто-нибудь другой случайно не уволок не предназначенный ему подарок.

Труфановы выползли на свой ежевечерний обход спустя полчаса. Наметанный глаз собирателей сразу приметил красивую шкатулку, и с небывалой для себя прытью Труфановы припустили прямиком к помойке. Они придирчиво осмотрели ее со всех сторон и все-таки решили, что вещь эта достойна занять положенное место в их огромной коллекции.

Вот так дяде Витале все-таки удалось вручить свой подарок, и, довольный, он пошел домой.

Было десять вечера, когда дядя Виталя совершил свой ежевечерний ритуал: привел квартиру и себя в порядок, постоял на балконе, посмотрел на закат, прочитал молитву, которой учила его бабушка (от нее он так и не смог отказаться, непонятно, почему молитва казалась очень важной). Почитав немного книгу, дядя Виталя выключил ночник и – счастливый от ненапрасно прожитого дня – уснул.

Подарки

Проснулся дядя Виталя от того, что в комнате было гораздо светлее, чем обычно, хотя он был уверен, что до утра еще далеко. А еще его беспокоил звук, нет, какофония звуков: разговоры, крики, чавканье, стоны, писк.

Он беспомощно оглянулся по сторонам, кончики пальцев мгновенно онемели, а дядя Виталя понял, что закричать не сможет больше никогда.

Он, действуя как любой человек в кошмарном сне, бросился к выключателю, но в квартире было и так светло. И свет этот нельзя было выключить.

Все углы его квартиры светились, пронзая пространство вверх и вниз, делая его прозрачным жутким паноптикумом, где дядя Виталя мог одновременно видеть всех своих соседей по лестничной клетке. Они казались призрачными, подсвеченные неестественным светом, но все же хорошо различимые. Видели ли они его?

Ему казалось, что нет. Иначе бы они не смогли… «Не смогли бы творить такое!» – вскрикнул про себя дядя Виталя.

Он опустил глаза вниз, туда, где была квартира Леонидовны, и увидел, как эта грузная женщина абсолютно голая лежит на грязном кухонном кафеле. За что-то, похожее на пуповину, она вытягивает из себя синюшного, непропорционально огромного ребенка. Тот пищит, извивается и явно пытается пробраться назад, но Леонидовна упорно вытягивает и вытягивает его на свет божий. «Да божий ли?» – пронеслось у дяди Витали.

В квартире под Леонидовной, точнее, прямо под Леонидовной, как будто перетекая из нее сверху вниз, на стареньком скрипучем диване неистово трахались Вова и Лида. Вот только вместо изможденной тридцатилетней Лиды, на Вове скакала тощая старуха с обвисшими грудями, похожая на его мать. «Да это и есть его мать», – догадался дядя Виталя. Парочка стонала, завывала, и до дяди Витали доносились отчетливые безудержные шлепки – это Вова лупил по сморщенному заду свою единокровную любовницу.

Еще ниже, на первом этаже, Труфановы, злобно скалясь, ползли друг за другом по лабиринту из всевозможных вещей, которые захламляли их дом.

– Кусь-кусь, – кричал Труфанов, – догоню и укушу.

– Не догонишь, старый козел, – парировала Труфанова, протискиваясь на брюхе между стульями, стеллажами, сломанными детскими колясками и прочим хламом. В какой-то момент она все таки застряла между ножек допотопного столика, и Труфанов настиг ее.

– Кусь-кусь, – сказал он и впился зубами в жирный зад жены. Труфанова взвыла от боли.

Дядя Виталя почувствовал, что его мутит, но рвота так и замерла где-то внутри, так же как и голос. Он прикрыл глаза. Ему стало полегче, но, когда он открыл их, привычка поднимать глаза вверх, к небу, сыграла с ним злую шутку.

Прямо над ним жил Адольфович, и ни одно его действие тоже не ускользнуло от дяди Витали. На столе Адольфовича горела большая свеча, а в руках он держал совсем крошечного котенка. Рукой он вцепился в его мордочку, а маленький хвостик медленно подносил прямо к пламени свечи.

– Господи, помоги! – закричал дядя Виталя, и голос наконец вернулся к нему. Он неистово забормотал, пытаясь отогнать жуть увиденного:

Птица божья прилети – страх отгони, под крылом укрой, господь с тобой.

Птица божья прилети – боль забери, за спину повесь, далеко унесь.

Никто из соседей не обратил на него внимания и продолжал каждый заниматься своим захватывающим делом. Дядя Виталя бросился к входной двери, чтобы не дать Адольфовичу совершить его жуткую задумку. Дверь, как ни странно, поддалась, но как только он вышел за порог, тошнота и темнота в глазах окончательно опутали его, и он рухнул прямо у своей квартиры.

– Подъем! Работа, конечно, не волк, но ждать не будет! – разбудил дядю Виталю чей-то властный голос. Прямо над ним возвышалась Леонидовна. Выглядела она как обычно: нагловато, суетно и слегка навеселе. Ничего в ней не выдавало вчерашнего происшествия.

– Напился, что ли? – спросила она. – А говорил – непьющий. Все вы так говорите поначалу.

– Да не пил я, плохо мне стало.

– Сердце, что ли, прихватило? Это не шутки. Давай-ка помогу подняться.

– Да я сам. В порядке все. Правда, – добавил дядя Виталя с вымученной улыбкой. Ему хотелось как можно скорее скрыться с глаз Леонидовны, да и вообще больше никогда не видеть никого из соседей.

Но у Леонидовны, похоже, были на него другие планы.

– У нас соседи новые, сегодня заезжают, – не унималась она. – Семья с детьми.

– С детьми? – с испугом переспросил дядя Виталя.

– Да-да, – ответила Леонидовна. – А что такое, детей не любите? У нас их тут давненько не было.

«Лучше бы и дальше не было, не место это для них», – подумал дядя Виталя, а вслух сказал:

– Люблю, конечно, как не любить. Я пойду лучше, как-то мне нехорошо.

– А я пойду новичков караулить, – хищно заявила Леонидовна.

Оказавшись в квартире, дядя Виталя закрыл дверь на оба замка, задернул шторы. К счастью, углы больше не светились, ночная прозрачность всего вокруг испарилась, как сон. «Если бы это и правда был только сон», – с надеждой подумал дядя Виталя, но сомнение тут же зашевелилось в нем. Не он ли сам виноват в том, что увидел? Вдруг, желая соседям добра, раздаривая им эти свои «подарочки», он сам вызвал в жизнь этот кошмар? Камень – штука сильная, особенно в его руках, он это давно понял. Еще и жильцы эти новые с детьми. «Нельзя им сюда», – почему-то был уверен дядя Виталя.

Савельевы

Савельевы сразу же вызвали всеобщий интерес. Уж очень они отличались от прочих обитателей пятого: безработных, работных-алкоголиков и тех, о чьем роде деятельности лучше было не знать. С Савельевыми же все было ясно: муж Андрей всем представлялся как доктор Андрей. Какой доктор, он, впрочем, не уточнял.

– Скажите, доктор, а от запою вы лечите? – вместо приветствия обратился к Андрею подвыпивший Вова.

– От запоя не лечу, – сухо ответил Андрей.

– Ну и какой вы тогда доктор? – негодуя, пробурчал Вова, махнул рукой и поплелся в сторону ларька с разливным пивом.

С женой Ольгой все было еще яснее – Ольга работала домохозяйкой в декрете. В свободное от этой работы время Ольга ходила на «ноготочки», делала бразильскую эпиляцию и радовала мужа как могла. Было у Савельевых двое детей с вычурными именами. Вычурность имен происходила, видимо, от многих часов Ольгиного безделья и желания добавить в свое мещанское существование перчинки. Старшую дочь она назвала Мелиссандрой, а младшего – Мечегором: три года назад была мода на славянские имена.

– А чего это ваш пацан ничего не говорит, он у вас не дэбил, часом? – чтобы как-то завязать знакомство, поинтересовалась Леонидовна.

– Как это не говорит?! – возмутилась Ольга. Мечегор, как бы подтверждая ее слова, ткнул пальцем в сторону Леонидовны и заверещал: «Би-би, би-би».

– Я не би-би, а человек, – назидательно изрекла Леонидовна и пошла разносить слух о том, что младший у Савельевых, оказывается, с придурью.

После недельного перетаскивания вещей и бесконечных уборок, жизнь Савельевых быстро вошла в прежнюю колею: Андрей уходил на работу, где весь день пялился в черно-белые снимки чужих внутренностей, вечером перед домом он украдкой выпивал бутылочку пива, чтобы сделать вечер в компании шумных отпрысков более сносным, а Ольга в это время готовила еду, крутилась вокруг детей и сетовала на мужа за то, что он зажал денег на квартиру подороже, и теперь ей – жене и матери двоих детей – приходится жить по соседству со всяким сбродом.

Андрей недовольство жены не разделял, потому что обитатели пятого были для него людьми, в общем-то, привычными и понятными, он трудился в противотуберкулезном диспансере, где его ежедневно осаждали наркоманы, алкоголики и люди с пониженной социальной ответственностью. Андрей даже чувствовал к ним какую-то странную, непонятно откуда взявшуюся приязнь.

В общем, жизнь опять шла как по маслу, хотя масло это и было скорее с ЗМЖ. Андрей не жаловался, пока спустя две недели в новой квартире его не разбудил неприятный и очень знакомый звук. Андрей открыл глаза и прислушался. Да, так и есть, профессиональный слух не обманул его, Андрей снова услышал надсадный болезненный кашель, доносившийся, видимо, из квартиры сверху. «Вот, работа и здесь достала», – подумал Андрей, слушая сухие лающие звуки.

На следующую ночь зловещий кашель не только снова дал о себе знать, но и повторялся каждые часа полтора, не давая Андрею спокойно спать. Андрей лежал в темноте и вращал глазами, рядом всхрапывала Ольга. Почему ей кашель не мешает, ему было непонятно. Воображение Андрея рисовало иссохшего, с ввалившейся грудной клеткой мужика, который нарочно тащится в ванную, взбирается там на ее край, подносит голову к самому вентиляционному отверстию и неистово туда кашляет, отправляя к соседям несметное количество палочек Коха. После такой щедрой на туберкулезные фантазии ночи, не выспавшийся и злой Андрей решил нанести визит своему кашляющему соседу и как следует его проконсультировать.

Вообще-то, Андрей был человеком робким, поэтому он зашуганно переминался с ноги на ногу, не решаясь позвонить в дверь к подозреваемому в туберкулезной диверсии. Наконец он осмелел и нажал кнопку звонка. За дверью раздались шаркающие звуки, Андрей вдохнул поглубже, пытаясь представить себя разъяренным львом. Против всяких ожиданий, за дверью оказался не иссушенный чахоточный мужик в семейных трусах, а его новая знакомая – дородная тетка Леонидовна.

– Ой, – от неожиданности вскрикнул Андрей.

– И вам здрасьте – забор покрасьте, – ответила Леонидовна. – Хотели чего?

– Да, – замялся Андрей, – с мужем бы вашим пообщаться.

Леонидовна присвистнула:

– Уж поверьте, если бы у меня был муж, я бы об этом знала.

– А кто кашляет тут у вас, вы, что ли? – пошел в атаку Андрей.

– Никто тут не кашляет, с ногами вот у меня проблемы, а кашлять – не кашляю.

– Может, из соседей тогда кто? Дело-то серьезное. Такой кашель – он для туберкулеза характерен.

– Я ничего не слышала, уж поверьте, мимо моего уха это бы не прошло, – самоуверенно заявила Леонидовна, вздернув усатую верхнюю губу.

– Конечно, – согласился Андрей. Сомневаться в том, что глаз и слух Леонидовны сканировали подъезд, как рентгеновский аппарат, ему не приходилось.

Весь день Андрей провел как на иголках, к вечеру беспокойство стало прямо-таки нестерпимым, и по дороге домой он выпил не одну бутылочку пива, а две. Совсем измотанный, уснул он быстро, но кашляющий мужик и не думал оставлять свою жертву. Ворочаясь, Андрей положил руку на грудь жены, но вместо пышной, свисающей, выкормившей двоих детей сиськи, Андрей обнаружил нечто плоское, ребристое и холодное. Андрей заорал и открыл глаза.

– Ты чего, котик? – Ольга как ужаленная подскочила на кровати. К радости Андрея, обе ее груди были по-прежнему при ней. Хоть спросонья ему и показалось, что болтаются они где-то на уровне колен.

– Ничего, все нормально, сон плохой приснился. А ты спи.

Ольга уснула, а Андрей продолжал бессмысленно таращиться в темноту, и вскоре она зашлась надсадным кашлем.

Андрей бегал по квартире, как спаниель, которого забыли выгулять, пытаясь определить, откуда доносится звук, наконец, он сунул ноги в ботинки и вышел в коридор. Чувствуя себя извращенцем в период обострения, Андрей шнырял по этажам и прикладывал ухо к каждой двери. Кашель же блуждал по подъезду, и каждый раз уверенность Андрея в том, что зловещий туберкулезник сидит за этой самой дверью, рассыпалась в прах. Окончательно выбившись из сил, Андрей плюнул себе под ноги, чего никогда не делал, и пошел на общий балкон курить. Он открыл дверь и оцепенел от ужаса: на балконе спиной к нему стоял человек. «Попался», – подумал Андрей. «Это ты попался», – пронеслось у него в голове. Человек медленно повернулся.

– Доброй вам ночи, – неприметный и, по слухам, юродивый сосед дядя Виталя так радостно улыбнулся Андрею, как будто только его он здесь и ждал. В голове у Андрея прояснилось, даже вокруг стало как будто светлее. Нет, дядя Виталя точно не походил на зловредного вездесущего туберкулезника.

– И вам доброй. Вот покурить вышел.

– Не спится? – с участием спросил дядя Виталя, пряча в карман бычок, чтобы не мусорить.

– Нет.

Андрей не хотел рассказывать о своих беспокойствах, но дядя Виталя выглядел так, что казалось – расскажи ты ему хоть о том, что ешь детей, приправленных соусом из котят, – он ко всему отнесется с пониманием и сочувствием.

– А вы не знаете, кто тут кашляет? Уже которую ночь слышу, вот и не сплю нормально.

Андрею показалось, что дядя Виталя нахмурился, но через секунду он снова смотрел добрым, окутывающим покоем взглядом.

– Или вы никакого кашля не слышите? – спохватился Андрей.

– Иногда слышу, – как-то грустно ответил дядя Виталя, – но откуда он доносится, сказать не могу. Я бы на вашем месте не думал слишком много об этом кашле, очень скоро, я надеюсь, вы его слышать перестанете.

«Интересно почему, помрет, что ли, кто?» – подумал Андрей, а вслух сказал:

– Ладно, пойду спать, ночь все-таки.

– Подождите.

Андрей обернулся. Дядя Виталя вытащил из кармана каменную фигурку птички и протянул ее Андрею.

– Вот, возьмите. Я из камня их вытачиваю, а у вас же дети есть, будет им игрушка.

– Спасибо, я им передам, доброй ночи.

Как только Андрей оказался один в подъезде, он явственно почувствовал исходящий непонятно откуда запах травы. Он принюхался и понял, что благоухает он сам. «А что этот дядя Виталя сам-то делал среди ночи на балконе?» – подумал он и скрылся в недрах своей квартиры.

Как и обещал, Андрей вручил подарок дяди Витали одному из своих отпрысков – той, что была более вменяемой и могла оценить фигурку. Мелиссандра птичке обрадовалась, но быстро про нее забыла, так как у нее были игрушки поинтересней, а Мечегор ткнул в птичку пальцем и сказал свое неизменное «би-би». В общем, фигурка досталась Андрею, а он определил ее на стол в гостиной.

После странной ночной встречи с соседом Андрей с удивлением заметил, что жуткий кашель прекратился. Он снова мог спать и жить нормально, чем с радостью пользовался: флиртовал с медсестрами, пил пиво с друзьями, пытался увернуться от родительских обязанностей, связанных с выгулом семейства и разными какашечными делами. В общем, существование Андрея стало опять нормальным и предсказуемым, пока однажды пятничным вечером дома его не встретила разъяренная, потрясающая руками и грудями Ольга.

– Ты зачем этот хлам домой притащил?! – кричала она.

– Какой хлам? Ты о чем вообще?

– О птице твоей этой! Она же вся на части разваливается, а Мечегор… – она задохнулась от надвигающихся всхлипов.

– Что Мечегор? – встревожился Андрей.

– А Мечегор отломал ей кусок хвоста и засунул себе в рот, – плаксиво закончила Ольга.

Андрей понесся в детскую, быстро прикидывая, как сейчас будет реанимировать сына, но это не понадобилось. Мечегор как ни в чем не бывало сидел на полу, тыкался в экран ноутбука, где на этот раз и правда были «би-би».

– Так что случилось-то? Куда делся кусок хвоста? Он его проглотил?

– Не проглотил, я вовремя увидела, – гордо заявила Ольга.

– А к чему тогда весь этот ор? – Андрей недоумевал.

– Не проглотил, но мог бы! – взвизгнула Ольга и, хлопнув дверью, скрылась в спальне.

Спустя минут двадцать, Андрей осторожно постучал в дверь.

– Что надо? – с деланной обидой в голосе спросила жена.

– А птица-то где?

– Выбросила я ее к хренам.

В эту ночь Андрей снова услышал кашель. Промучившись до утра, он встал с кровати с мыслью, что сегодня после работы не успокоится, пока не обойдет каждую квартиру и не удостоверится, что кашляющий мужик действительно существует и просто водит его за нос. Однако после работы домой идти не хотелось, Андрей сидел в парке и пил одно пиво за другим, пока ему не начала названивать жена с требованием срочно явиться и вынести мусор.

Андрей оказался дома на два часа позже, чем планировал. Он открыл дверь своей квартиры, втягивая голову в плечи, готовясь к шумному разносу. В квартире было как-то безжизненно тихо и супом не пахло как обычно. Не пахло вообще ничем: ни детским лосьоном, ни потными кроссовками, ни ароматическими свечками. Семейства явно не было дома. «Ушли гулять без меня», – подумал Андрей и направился на кухню. Там он первым делом схватил банку кабачковой икры, сунул туда ложку и, предвкушая, закатил глаза. Против всяких ожиданий, икра кабачковая Андрея разочаровала. Вкуса у нее не было, впрочем, как и запаха. Андрей сунул еще пару ложек в рот и, встревожившись, завертел головой. Все было вроде бы как всегда, но как-то не так. Слишком тихо, как будто не существовало ни соседей за стенами, ни машин на улице. Тарелки, кружки, кастрюли и сковородки стояли слишком аккуратно, словно их расставили для вида. Андрей машинально взял свою любимую тарелку с золотистой каемкой и не почувствовал ее веса. Тревога зашевелилась внутри него. Вдруг за закрытыми дверями спальни он услышал знакомый кашель. Андрей беспомощно оглянулся, как бы призывая кого-то в свидетели полнейшего беспредела, с ним происходящего, и ринулся в комнату. Он распахнул дверь и так и замер на пороге. На его кровати, спиной к Андрею, сидел скрючившийся человек и сотрясался от жуткого кашля.

– Ты какого… – попытался закричать Андрей, но не смог закончить фразу, ужас сковал его челюсть, как намордник. Кашляющий с нечеловеческим проворством перекувырнулся через голову, повернулся, хрустя всеми косточками, и уставился на Андрея ввалившимися глазами.

Андрей же смотрел на самого себя, только иссушенного, тощего, с безумной улыбкой, перекосившей рот.

– Где кашель, там и хворь! – взвизгнул кашляющий и вперился в Андрея Андреевыми глазами.

Андрей спиной вперед попятился к двери, чувствуя, как на каждой ноге у него повисло по десятикилограммовой гире. Пальцы скользили по обоям, пытаясь нащупать в них ускользающий привычный мир, но обои забивались под ногти какой-то холодной и липкой жижей, на которую лучше было не смотреть. В висках стучало, ни одна мысль не задерживалась в голове, кроме той, что сейчас все и закончится.

– Доктор, а я жить буду? – жалобно и требовательно, как будто выпрашивал, а не спрашивал кашляющий. Лицо его скуксилось, казалось, он вот-вот заплачет, но вместо этого он зашелся визгливым смехом. Просмеявшись, он продолжил:

– Приходит пациент к доктору, а доктор ему и говорит: у меня для вас две новости… – Он снова засмеялся, явно наслаждаясь своим готовым прорваться наружу остроумием и ужасом Андрея. – Знаешь, какие две новости?! – вскрикнул он. – Знаешь, знаешь, а?

Андрей пытался нащупать за спиной ручку входной двери, но ее не было. Он скорее не увидел, а почувствовал, что прихожая удлинилась, а дверь теперь где-то далеко, так далеко, что ему никогда до нее не добежать.

– Если скажешь, какие две новости, то сможешь выйти, – неожиданно серьезно сказал кашляющий и пытливо уставился на Андрея. Тот сжался до боли в каждой мышце, его тошнило от ужаса и напряжения. Все возможные варианты анекдотов про врачей неслись в его голове, наскакивая друг на друга, лишая его возможности вычленить из этого потока хоть что-то.

– Какие две новости? Какие-какие? – не унимался кашляющий.

Откуда-то издалека, как будто даже не из другой квартиры, а из другого мира, до Андрея долетел едва уловимый звук. Он был похож на детскую свистульку, такие мальчишкой он делал из стручков акации. Звук шел как будто из Андреевой собственной головы и успокаивал его. Казалось, что если закрыть глаза, то все исчезнет: жуткий кашляющий мужик, его нечеловеческое обиталище, страх, вечное недовольство собой, кредиты, жена, дети – абсолютно все. Останется только он, идущий по залитой светом, щекочущей ноги траве, и звук.

– Одна – хорошая, другая – плохая! – выкрикнул Андрей, не в силах дать никакого более точного ответа. Голоса своего он не услышал. Зато надсадный кашель как вихрь прокатился по прихожей, обдал Андрея холодом и распахнул входную дверь. За дверью стоял дядя Виталя и дул в свистульку. Впрочем, Андрей этого не заметил, шевеля губами, он пронесся мимо него, сбежал на первый этаж и кинулся на улицу, на воздух, к людям.

Спустя пару часов, ближе к полуночи, Андрей наконец решился открыть дверь своей квартиры. Квартира на этот раз и правда была его, о чем ему сразу возвестил крик жены:

– Где шлялся, козел?!

– Лучше тебе не знать, – буркнул Андрей и, не снимая ботинок, закрылся в туалете.

– Как это мне лучше не знать? – орала Ольга, колотя в дверь. – Я – жена, я – номер один в твоей жизни, я должна знать все!

Андрей ничего не ответил и нажал на слив. После этого случая он стал совсем притихший, говорил мало, пил много и все чаще покашливал.

Мелиссандра

Дядя Виталя сел напротив глыбы, принесенной несколько дней назад из леса, и долго смотрел на нее мутным взглядом. «Займись чем-нибудь, а то черт в голову полезет», – вспомнил он слова бабки.

Дядя Виталя, не зная все еще, что хочет сделать из камня, взялся за инструменты и стал размечать, откалывать, обтесывать. Чтобы заглушить ночные крики, теперь все время стоявшие в ушах, включил музыку погромче.

За работой он провел часа два, камень стал приобретать черты человеческого тела – фигурки маленькой девочки. Вместо того, чтобы успокоиться, дядя Виталя почувствовал сильную «весеннюю» тоску и то, что если прямо сейчас не выйдет из этой квартиры, этого подъезда и дома, то сойдет с ума. Он кинулся прочь, даже шнурки не завязал.

Далеко от дома он, впрочем, не ушел. Дошел до первого подъезда, туда, где была детская площадка, и сел там на самую дальнюю скамейку, подальше от шумных радостных детей и юрких мамаш. Дяде Витале всегда нравилось смотреть на детей и быть к ним поближе, еще с того момента, когда он сам мог считаться ребенком. Их звонкие голоса, игры, неземная какая-то грациозность успокаивали и завораживали его. Ему казалось, что он и сам молодеет, вот так – совсем немножко, посидев рядом с детьми, прикоснувшись к их чистому непостижимому миру.

Детские голоса заговаривали его тоску, движения увлекали вслед за собой тяжесть из тела, а ясные глаза вытягивали ужас ночных видений. Так было всегда, даже тогда, когда ничего настолько плохого с дядей Виталей еще не происходило.

Бабка совсем невзрослого еще тогда дяди Витали так, впрочем, не считала.

«Нечего на детей пялиться, чего ты там околачиваешься постоянно, подумает кто еще что-то не то», – вспомнил он ее злые и непонятные для него тогда слова.

«Что-то не то», – отчетливо прозвучало у него в голове. Теперь он уже понимал, что это такое – «что-то не то», что могли подумать люди. Теперь он уже сам мог подумать «что-то не то», и это пугало его и отравляло минуты безмятежности.

На площадке дядя Виталя увидел Мелиссандру и Мечегора с матерью. Он махнул рукой новым соседям, девочка радостно замахала ему в ответ. Дядя Виталя переживал за эту семью, жизнь в пятом подъезде явно не шла им на пользу: Андрей стал каким-то мрачным и отстраненным, а Ольга все чаще ходила заплаканная, только Мечегор и Мелиссандра вели себя как обычно.

Взгляд дяди Витали невольно остановился на девочке. Ему нравилось смотреть на нее, ей было лет десять, и вся она была какая-то совсем нездешняя, тонкая, почти прозрачная, а голос звонкий и сильный, непонятно как помещавшийся в такое хрупкое тельце.

Дядя Виталя был уверен, что если поднять Мелиссандру на руки и закружить, то никакого веса девочки он не почувствует.

«Вот оно, – мгновенно одернул себя дядя Виталя, – что-то не то. Зачем мне поднимать на руки чужую девочку?»

Он продолжал смотреть на Мелиссандру, не мог перестать смотреть, и представлял, как кружит ее, а она смеется своим звонким смехом. Дядя Виталя не заметил, как стал улыбаться, такой яркой и доброй была картина в его голове.

Улыбка быстро сползла с его лица, когда он заметил, как недовольно косятся на него сбившиеся в стайку мамашки. Дядя Виталя слишком хорошо понимал, как нехорошо он – бездетный, неопрятный мужик – выглядит на детской площадке, поэтому поспешил убраться подальше, пока не начались вопросы. Мысленно он попрощался с девочкой.

Дядя Виталя

Дядя Виталя был никаким не дядей. Племянников у него не было, а по возрасту на дядю он никак не тянул. Но все обитатели пятого подъезда пребывали в уверенности, что дядя Виталя – самый настоящий мужик лет шестидесяти, немного ненормальный, но безобидный.

Неизвестно, что укрепляло их в этом знании: возможно, то, что дядя Виталя позволил своей бороде расти как придется, а может, мешковатая одежда, или стариковские глаза – мудрые, с множеством мелких морщин по углам, или привычка желать всем доброго здоровья. Так или иначе, никто бы не подумал, что единственная причина, по которой дядя Виталя выглядит мужичонкой лет за шестьдесят, – это то, что он сам так хочет. Бабушка учила его быть незаметным и безопасным. Пожилой дядя Виталя хорошо сливался с обитателями подъезда и действительно стал незаметным и безопасным.

Но как только он оказывался за закрытой дверью своей квартиры, он моментально преображался. Особенно после таких, как сегодня, сидений на детских площадках.

Из практически старика он перевоплощался в крепкого сорокалетнего мужчину: шаркающая походка становилась стремительной, плечи распрямлялись, морщинки разглаживались, а вечно блуждающая на лице улыбка пропадала. Взгляд делался усталым и жестким, как будто дядя Виталя тащил непосильный груз, а не просто слонялся весь день по двору с добродушно-дурашливым видом.

Чувствуя свое внутреннее и внешнее преображение, дядя Виталя быстро направился к своей только начатой скульптуре. Он всегда старался работать с камнем, когда чувствовал в себе такую силу. Он не знал, как определить ее, сила казалась ему и злой, и доброй одновременно, а чтобы она оставалась доброй, нужно было работать. А иначе «черт в голову полезет».

Дядя Виталя работал до позднего вечера. За окном давно стемнело, а камень приобрел хорошо узнаваемые черты Мелиссандры. Помня о ночных кошмарных образах соседей, дядя Виталя был готов работать всю ночь, но он по-настоящему чудовищно устал и пару раз уже задремывал над скульптурой, а значит – пора было заканчивать и ложиться. Спать было страшно. С другой стороны, он спал каждый день всю свою жизнь – значит, это было хорошо и правильно, и сегодня ему тоже надо поспать. Кто он такой, чтобы нарушать привычный ход вещей?

Дядя Виталя выключил свет и, не раздеваясь, лег в кровать. Углы мгновенно засветились, и жуткий паноптикум появился перед ним, точнее, дядя Виталя снова оказался внутри него.

Ужас скрючил его так сильно, что даже пальцы рук изогнулись каким-то неестественным образом.

Никаких звуков не было слышно. И вообще все было как-то не так. Когда веки устали жмуриться, дядя Виталя осторожно приоткрыл глаза и посмотрел вниз.

Леонидовна мирно спала в своей кровати, синюшный младенец лежал рядом с ней и посасывал грудь мертвым ртом. Ниже – Вова посапывал, уютно устроившись на животе своей матери. Труфановы сплелись в какой-то непонятный клубок из человеческих тел и тряпок, но тоже спали, свернувшись на ветхом матрасе под столом. Даже Адольфович спал на верхнем этаже, у кровати его поблескивал ночник, сделанный дядей Виталей. Савельевых он не видел.

Все было спокойно. Все успокоились. Успокоился и дядя Виталя и уснул крепким сном.

Неделю все было мирно: комната светилась, соседи не буянили, дядя Виталя ходил на работу, бежал домой как можно быстрее, потому что там его ждала Мелиссандра, незавершенная и прекрасная. Была весна, и хоть привычная тоска иногда и пробивалась, но дядя Виталя был счастлив этой весной как никогда раньше.

Соседи заметили, как преобразился дядя Виталя.

– Ты как-то неприлично помолодел, – заявила как-то Леонидовна.

– А разве можно помолодеть неприлично? – с улыбкой спросил дядя Виталя.

– Мужику можно, – отрезала Леонидовна. – Так молодеют, когда любовницу заводят.

– Нет у меня никакой любовницы. У меня и жены-то нет, – смеясь, ответил дядя Виталя.

– Вот это точно, – буркнула Леонидовна.

Откуда ей было знать: все, что вдохновляет дядю Виталю – это просто прекрасная каменная девочка, которая с каждым днем все больше и больше походила на настоящую.

Проснувшись ранним утром, специально, чтобы до работы успеть еще немного поработать над скульптурой Мелиссандры, дядя Виталя неожиданно для себя снова почувствовал пронзительную тоску. После безмятежной недели это было особенно тяжело и странно. Не приводя себя в порядок, как он делал обычно, в одном халате и тапках он прошел в мастерскую, где под полотном была спрятана каменная девочка. Он был уверен, что что-то не так было именно с ней. Он раздернул шторы и впустил в комнату чистый утренний свет.

Подошел к скульптуре и сдернул с нее покрывало. К нему склонялась маленькая кудрявая головка Мелиссандры, глаза ее были такие ясные, что даже по камню можно было понять, что они небесно-голубого цвета. Мелиссандра должна была стать его ангелом-хранителем: дядя Виталя был уверен, что именно благодаря этой фигурке ночные кошмары в подъезде прекратились. Так, благодаря камню, он сначала увидел жуткие личины своих соседей, а потом, благодаря ему же, излечил их. Но главное: он излечит самого себя. Когда закончит работу.

Но с Мелиссандрой что-то было не так. Он понял это по своим собственным мыслям. Это были те самые мысли, которые бабушка называла «что-то не то». Что он думал, глядя на нее?

И почему он раньше не замечал, как широко раздвинуты ее согнутые в коленях ноги? Зачем они так? Для чего?

Почему ее рот вместо ангельской улыбки так похотливо приоткрыт?

– Это не Мелиссандра! Это не моя Мелиссандра! – закричал дядя Виталя. Схватив молоток и не зная, что делать с собой и этим, он бегал по комнате кругами и бормотал:

– Не моя Мелиссандра, не моя, не моя!

Ужас и тоска нарастали в нем, обдавая волнами, и каждая следующая была больше и холоднее предыдущей.

Наконец его захлестнула беспомощная ярость на самого себя, он сжал молоток и изо всех сил ударил Мелиссандру по голове. Кусок камня откололся и отлетел к окну. Лицо девочки исказилось. Дяде Витале показалось, что на нем проступили боль и обида.

«За что ты так со мной?» – услышал он у себя в голове.

– Я не с тобой! Я с собой! – выл дядя Виталя, нанося своему творению все новые и новые удары, пока от Мелиссандры не осталась гора обломков.

Бессмысленно оглядев дело своих рук, дядя Виталя выбежал из квартиры, туда, где было утро, свет и весна.

Новый Год

Дядя Виталя прогулялся в небольшом леске за домом и, успокоившись, пошел на работу. Тоска отпустила его, за работой забывалось и стиралось все.

Вечером, подойдя к дому, дядя Виталя увидел объявление. «Пропала девочка. Мелиссандра Савельева. Была одета…»

Буквы поплыли перед глазами дяди Витали. Он знал, как плохо заканчиваются такие истории.

– Видели? – спросила его незнакомая соседка по дому.

– Кого? – опешил дядя Виталя.

– Девочку, конечно, – с укором ответила соседка.

– Нет, а давно она?..

– Сегодня не вернулась из школы. Часа три прошло, а мать уже тревогу забила. В полицию звонит, объявления клеит.

– Правильно делает, – сдавленно ответил дядя Виталя.

Он бросился домой со всех ног, жуткое предчувствие клокотало внутри. Он встретил Мелиссандру утром, когда она шла в школу. Он так привык к ней, точнее, к ее каменному образу, что даже осмелился заговорить с ней, чего никогда не разрешал себе делать.

Он узнал, что она любит маму, литературу, терпеть не может математику и школьную форму. А еще мечтает завести сороку.

– Почему сороку? – спросил дядя Виталя.

– Это волшебные птицы, – улыбаясь, ответила Мелиссандра.

Вот и все. Дальше она пошла в школу, а дядя Виталя – бегом, с опозданием – на работу. По крайней мере, именно так он это помнил.

Откуда тогда этот животный клокочущий ужас внутри?

Дядя Виталя добежал до своего подъезда и распахнул дверь. То, что он там увидел, могло поразить даже самое больное воображение.

Стояла весна, на зиму, а уж тем более на Новый год не было и намека. Тем не менее подъезд был украшен как самая аляповатая в мире новогодняя елка. Отовсюду свисала мишура, пол был усыпан конфетти так, что обшарпанной подъездной плитки практически не было видно. На стенах висели гирлянды, подключенные, видимо, к розеткам в квартирах соседей. Все они беспорядочно мигали десятками разноцветных огней, дергались, гасли, снова загорались, создавая ощущение полнейшего безумия.

На площадке второго этажа появилась Леонидовна, разряженная в обтягивающее платье из таких же сверкающих, как все вокруг, пайеток. Они переливались на ее брюхе, делая похожей на змею, проглотившую пару кроликов. В руке она держала поднос с кексами.

– А вот и ты! – радостно вскрикнула она, приветствуя дядю Виталю.

– Что? Что происходит?

– Так Новый год же, дурачок, – кокетливо ответила Леонидовна, протягивая дяде Витале кекс.

Внутри у нее что-то зашевелилось и явно попыталось выбраться наружу, но она, игриво улыбнувшись, засунула руку под подол платья по самый локоть и задвинула это что-то назад.

– Не сейчас, Андрюша, детское время еще не настало. Не пугай соседа.

Дядя Виталя глазами, превратившимися в две мутные плошки, смотрел на Леонидовну. Не зная, что приводило его в больший ужас – постоянно рождавшийся и не рожденный ребенок внутри нее или этот импровизированный Новый год.

– Какой Новый год? – только и смог выдавить он.

– Как какой? Праздник такой.

– Так весна же?! – негодовал дядя Виталя.

– Какая весна? Снега вон навалило.

Не решившись выяснять, какого снега и где навалило, дядя Виталя хотел броситься к себе, но властная рука Леонидовны остановила его.

– Сначала – кексик.

Взяв кекс из рук Леонидовны, дядя Виталя машинально повернул голову туда, куда она смотрела во все глаза.

По ступенькам подъезда под руку, как какие-то король с королевой, слепленные безумным старьевщиком, важно спускались Труфановы. За Труфановой волочился поистине королевский шлейф из тряпок, на которые были нашиты елочные игрушки, вилки, всевозможные сломанные склянки и искусственные цветы. Голову, как и голову ее мужа, украшал венец-гнездо из негоревшей гирлянды.

– Ах, ну разве не хороши?! – умильно воскликнула Леонидовна, обращаясь ко всем сразу.

За Труфановыми появился Адольфович. Он горел практически в прямом смысле этого слова, так как с ног до головы был обмотан гирляндой, которую он каким-то образом запитал с помощью не менее пяти удлинителей.

– Смотри, Виталя, я горю! – радостно сообщил он. Кажется, это была первая самая осмысленная и длинная фраза, которую он когда-либо говорил дяде Витале.

– Простите, мне срочно нужно домой, – вспомнил дядя Виталя.

– А что у тебя там дома такое интересное, что ты туда так рвешься? – нахально спросила Леонидовна.

Дядя Виталя испугался. И правда – что там дома? Что он так боится там найти?

– Что, шампанского даже с нами не выпьешь? – с укором спросил вынырнувший откуда-то из недр подъезда Вова. За талию он держал свою пожилую спутницу Лиду, хотя никакая это была не Лида, догадался дядя Виталя, а его мать. – Праздник, нехорошо! – продолжал настаивать Вова.

Дядя Виталя и не заметил, как в его руке оказался бокал, а за ним – второй и третий.

Он знал, что ему срочно нужно домой, но не мог набраться смелости. После трех бокалов шампанского стало легче. Клокочущий ужас, гнавший его наверх – узнать, что на самом деле он сотворил утром, – понемногу отступал.

«Да я же просто скульптуру разбил», – вспомнил он, когда большая рука Леонидовны повисла у него на плече. Его собственную руку она плюхнула себе на талию и закружила его в какой-то подзаборной пародии на вальс.

Адольфович сиял, меняя музыку в двухкассетном магнитофоне, пока три пары, кружась, перемещались с этажа на этаж.

Когда пробило двенадцать, обитатели пятого подъезда начали радостно обниматься, громко чмокать друг друга в щеки и рты и хватать за разные места.

– С Новым годом! – кричала Леонидовна.

– С новым счастьем! – вторили ей остальные.

Все, казалось, пребывали в полном восторге от этого действа и постепенно сплетались в один омерзительно пропахший кислятиной клубок тел.

Это зрелище несколько отрезвило дядю Виталю. Еще сильнее его отрезвила рука Леонидовны, шарившая у него в паху.

– Мне пора, – он сказал это странно трезвым голосом, оттолкнул Леонидовну и бросился наверх, как можно быстрее к своей квартире.

Он был уверен, что за ним гонятся. Кряхтя и чавкая, клубок из человеческих тел катился за ним с бешеной скоростью снизу вверх.

Он выхватил ключ, еще не добежав до квартиры, мгновенно воткнул его в замок и скрылся за спасительной дверью, из-за которой продолжали раздаваться стоны и завывания.

Наказание

Было темно. Весь свет остался там, внизу – в подъезде. Дядя Виталя был рад этому как никогда. Оставшись один, он вспомнил, что пугало его посильнее происходящего в подъезде. Сам с трудом понимая, почему вообще осмеливается произносить это имя, он позвал:

– Мелиссандра?

Никто не ответил ему. Звуки стихли. Было темно, только из мастерской сквозь незашторенное окно пробивался ночной свет. Чувствуя, как ноги превратились в несгибающиеся ходули, дядя Виталя поковылял в мастерскую. Тоскливый ужас вернулся и обдал его первой волной.

Фигура Мелиссандры была на своем месте, как обычно накрытая покрывалом.

«Значит, не разбивал я ничего утром», – с облегчением подумал дядя Виталя.

Он подошел к каменной девочке. Вторая волна тоскливого ужаса подкатилась к нему.

Он сдернул покрывало со скульптуры, и третья волна накрыла его, заполнив собой всю комнату, не оставив места больше ни для чего. Ни для самой маленькой надежды, ни для самого крошечного оправдания.

На постаменте перед дядей Виталей сидела Мелиссандра. Ее согнутые в коленях ноги были подвязаны веревкой, чтобы придать нужную позу. Маленькие кулачки лежали на коленях и были плотно, до боли, сжаты. Сломанная шея девочки неестественно свисала, пытаясь передать тот грациозный наклон, который задумал для своего творения дядя Виталя.

Дядя Виталя сполз к краю постамента, обхватил его руками и по звериному завыл, как воют животные, попавшие в капкан и знающие – им уже не выбраться.

Постепенно вой и рычание перешли в тихие слезы и бесконечную жалость к Мелиссандре, к себе, ко всему миру. А потом пришло осознание.

Ни в какую школу девочка утром не пошла, а пошла она к доброму дяде Витале – посмотреть на скульптуру, которую он сделал. Добрый дядя Виталя посадил Мелиссандру на колени, чтобы просто подержать это маленькое чудо рядом с собой, но девочке это не понравилось, и она начала так истошно орать, что он вынужден был зажать ей рот. Он просил ее, умолял замолчать, потому что не хотел зажимать ей рот, но как только он убирал руку, она снова начинала кричать.

В какой-то момент он схватил ее за шею и, не мысля никакого зла, сжал ее в попытках остановить раздирающие его душу крики.

Осознание тихо вошло в комнату вместе с давно умершей бабушкой.

– А вот и твое преступление, – сказала она, рассевшись в кресле напротив дяди Витали. – Это за него я тебя наказала. Или не я, не знаю уж, кто. Кто-то поважнее. Я все поняла, когда увидела, как ты на детей смотришь. Мне священник потом еще говорил, что паренек ты порченный и что спасать надо. А как спасать? Только через наказание. Так накажешь заранее, а там, может, и обойдется.

– Так ты поэтому меня бросила здесь, одного, в этом проклятом подъезде?

– А вот, видишь, не обошлось. Не обошлось, милый Виталенька.

– Чтобы наказать за то, чего я даже еще не совершил?

– Совершил. Так или иначе совершил бы. В мыслях ведь сначала все совершается.

– А ты не думала, что если бы ты не прогнала меня как плешивого пса, а любила бы, как любят всех детей, то ничего этого не было бы? Не было бы никакой Мелиссандры?! – голос дяди Витали сорвался на крик.

– Думала, конечно, но не Мелиссандра бы была, так кто-нибудь еще. А так ей все и закончится.

– За что ты так со мной? Чем я так плох? – вопросы его к бабушке становились более бессвязными, выражающими лишь жуткую обиду.

– Ты, Виталик, правильно все сделай сейчас. – Бабушка подошла и погладила его по голове. Единственная ласка за всю его долгую жизнь вызвала в нем такую боль, что он разрыдался так сильно, что перестал видеть бабушку из-за потока слез.

– Что я должен правильно сделать?

– Не чуди. Прими свое наказание до конца. Не пытайся бежать от него.

– Да куда мне бежать. Туда что ли? – Дядя Виталя махнул рукой в сторону подъезда.

Когда дядя Виталя вытер глаза от слез, никакой бабушки в комнате не было. Он был один. И Мелиссандра. Даже мертвая она продолжала быть.

Вечная весна

Когда в квартире дяди Витали нашли убитую Мелиссандру, жизнь обитателей пятого подъезда совершенно преобразилась. Они, всегда считавшие себя отбросами общества, отщепенцами, да просто несчастными и никому не нужными монстрами в человеческом обличье, вдруг поняли, что никакими монстрами они не были. А настоящий монстр скрывался под видом самого приличного из них, человека, которого непонятно как занесло в их жалкий уголок бытия, такого доброго, вежливого и внимательного к ним.

Вот на его-то фоне обитатели пятого и воспрянули духом. Чем они хуже, в самом деле, этого монстра? Если он умудрялся жить так хорошо и при этом убивал детей, то разве они не справятся? Они же никакие не убийцы в отличие от этого, а значит, заслуживают лучшей жизни. В общем, пьянство, драки, сплетни и прочие дурные «привычки» в подъезде пошли на убыль. Даже Адольфович перестал охотиться за котятами.

Жизнь же дяди Витали после того, как он повесился, практически не изменилась. Он по-прежнему рано вставал, варил кофе, читал книги. И все вырезал фигуру девочки, в которой постоянно находил какой-то изъян, ломал ее и начинал свой труд заново. День за днем за окном – голубое небо и щебет птиц, а внутри – пронзительная весенняя тоска.

Вот только весна теперь была по-настоящему вечной.

Ненастоящая мать

Лена уже минут двадцать не могла выбрать подарок для дочери. Она стояла в торговом центре у витрины с детскими товарами, ковыряла лак на ногтях и смотрела так, как будто ее загипнотизировали. Из витрины на нее пялились страшненькие куклы.

– Мама! – кто-то дернул ее за край пальто.

«Как странно, Катю же я с собой не брала», – подумала Лена и обернулась. На уровне ее живота маячила синяя шапка с помпоном и в катышках.

Из-под шапки и исподлобья на нее смотрела незнакомая девочка.

– Мамочка, я тебя нашла, – сказала девочка и обхватила Лену руками.

Женщина осторожно отстранила от себя ребенка и присела так, чтобы быть одного с девочкой роста.

– Ты что, потерялась? – участливо спросила она.

– Я уже нашлась, – ответила девочка.

– Как тебя зовут?

– Алиса.

– Хорошо, Алиса, а меня зовут Лена. А где твоя мама? Ты ее потеряла?

– Ты – моя мама! – с нажимом сказала девочка и снова обхватила Лену руками.

– Послушай, малышка, я не твоя мама. – Лена осторожно попыталась высвободиться из цепких объятий. – Давай мы сейчас пойдем и поищем твою маму. А еще лучше – пойдем к информационной стойке, и они по громкой связи позовут твою маму. И она очень быстро тебя найдет.

– Не найдет.

– Это почему?

– Потому что я уже сама нашла тебя, ма-м-м-мо-чка.

Лене стало как-то не по себе от настойчивости девочки, и она скорее потянула ее к стойке информации.

По торговому центру разнеслось: «Найдена девочка, на вид – шесть лет, одета в оранжевый пуховик и синюю шапку…»

Лена посмотрела на Алису, которую все еще держала за руку, лицо ребенка начало неприятно плаксиво кривиться:

– Мамочка, не бросай меня!

– Я тебе не мама! – не выдержала Лена и выдернула свои пальцы из маленькой ладошки. И тут же почувствовала стыд: ребенок ищет маму, а она психует.

Вместо того, чтобы разреветься, девочка вдруг по-серьезнела и, сосредоточенно глядя на Лену, начала выворачивать карманы.

– Я могу дать тебе фантик, я могу дать тебе два рубля, я могу тебе дать голову Барби, я могу тебе дать вот что еще, – быстро тараторила девочка, протягивая Лене свои дары, – если ты останешься моей мамой.

Лена беспомощно оглянулась по сторонам. Ей хотелось убежать, но она застыла на месте. Девочка с надеждой смотрела на нее.

«А что если ее мама не придет? Что тогда? И что у ребенка за мать такая, от которой она так хочет избавиться?»

– Простите, это моя дочка, – услышала она спасительный голос, – убежала вот от меня.

Лена обернулась, ожидая увидеть какую-то злобную напомаженную тетку с алкогольным амбре, но на нее смотрела женщина, похожая на погрустневшую волшебницу из детских сказок. Престарелую волшебницу.

– Ваша? – Лена испугалась того, как удивленно прозвучал ее голос. Мать девочки, казалось, скорее годится ей в бабушки. – Простите, – тут же добавила Лена.

– Ничего. Я привыкла, – ответила женщина и протянула руку, чтобы погладить девочку по голове.

– Я не твоя дочка! – неожиданно взвизгнула девочка и ударила по большой руке, тянувшейся к ней. – Это моя мама! – Она указала маленьким пальцем на Лену и тут же затараторила: – Я могу дать тебе фантик, я могу дать тебе два рубля, я могу тебе дать голову Барби, я могу тебе дать вот что еще!

– Алиса, прекрати, – устало и как-то совсем грустно попросила женщина.

– Ненастоящая! Ненастоящая мама! – продолжала кричать девочка.

Лене хотелось провалиться сквозь землю. Она чувствовала, что вот-вот расплачется. Ей было стыдно за то, как плохо она подумала о матери девочки. «Дети все-таки бывают удивительно жестокими, – подумала она. – Но почему Алиса так себя ведет? Если бы моя Катя такой концерт устроила, я бы с ума сошла».

– Почему она называет вас так? – не особо рассчитывая на ответ, спросила она.

– Как – так? – спросила женщина.

Лене не хотелось говорить эту фразу вслух, но женщина как будто ее провоцировала, а может, просто нервничала и потеряла нить разговора.

– Ну, – Лена замялась, – ненастоящей…

Женщина вздохнула и, грустно улыбнувшись, ответила:

– В садике Алисе кто-то сказал, что я не могу быть ее матерью, потому что слишком старая. Она это запомнила, и вот теперь стыдится меня и ищет настоящую мать.

– Простите меня, пожалуйста, за то, что спросила. Да и вообще, простите.

– Не за что вам извиняться. Уж вам-то точно.

– Я могу дать тебе фантик, я могу дать тебе два рубля, я могу тебе дать голову Барби, я могу тебе дать вот что еще!

– Алиса, ну хватит! Смотри, на тете уже лица нет от твоих криков.

Женщина подхватила девочку и понесла ее к выходу под крики: «Ненастоящая! Ненастоящая мама-а-а-а!»

Лена, не зная куда себя деть, побрела назад к витрине с куклами. В горле саднило, руки тряслись. «Ну хоть подарок Кате куплю», – подумала она.

Выбрав наиболее «взрослую» на свой взгляд куклу, она потянулась в карман пальто за кошельком.

Кошелька в кармане не было. Как давно уже не было несчастной маленькой девочки и грустной обиженной женщины.

Вот именно такими, какими нарисовало их воображение Лены, их никогда и не было. От злости она теперь по-настоящему разревелась.

– Лапает сейчас какую-нибудь другую дурочку с криками «ненастоящая мать», – плаксиво передразнила девочку Лена.

Интервью

– Поздравляю, завтра ты умрешь, – с явным энтузиазмом сообщил Валере визгливый голос.

Перед ним на столе сидел ребенок мужского пола и, болтая ногами в спущенных носках, подтирал свисающие зеленые сопли. Не старуха с косой, что было бы в общем-то более уместно, а ребенок. Валера не знал, кто испугал бы его больше, но к старухам у него всегда была какая-то приязнь.

– Нашел чем удивить, я и без твоих соплей уже знаю, – буркнул Валера. – Сопли-то, кстати, подбери. Развесил тут.

«Не могли прислать кого-нибудь посимпатичней, это же практически последний в моей жизни разговор», – обреченно подумал он.

– Меня зовут Борис, будь добр ответить на не-е-е-е-есколько вопросов, – противно протянул ребенок и достал из огромного портфеля потрепанную тетрадь – видимо, с вопросами. – Нам в школе дали задание: взять интервью у того, кто вот-вот отправится на тот свет, – ребенок захихикал, радуясь, что употребил такой сложный эвфемизм, – меня вот отправили к тебе.

– Знаю я про ваш этот новый предмет для младшеклассников – «Интервью с почти умершим». Давай уже, начинай, каждая минута в твоей компании – хуже смерти.

Валера решил не стесняться в выражениях. Раз уж ему подсунули такого интервьюера, то и он не обязан с ним любезничать.

– Боишься смерти? – без всякой подготовки набросился на Валеру мелкий засранец.

– Боюсь, – честно признался Валера.

– Отец твой тоже боялся, а ты даже на похороны к нему не пришел. Не стыдно? – Ребенок сморщился, как будто перепутал дольку мармеладки с куском лимона.

– Отец был мудак, так что – нет, не стыдно.

– А он, между прочим, раскаялся. Плакал, звал тебя: «Где же мой сыночек, сыночек-цветочек?» Так и умер один, скрюченный и несчастный. Про это фильм даже сняли, но его только старшеклассникам показывают.

– Про смерть моего отца сняли фильм? Да ладно.

– Ну да. «Сын не приходит к умирающему отцу» – так и называется. Что он сделал-то тебе? Меня папка вон любит, хоть и по жопе дает иногда.

Ребенок опять захихикал, видимо, от слова «жопа».

– Бросил он нас, когда я был примерно твоего возраста. Вышел в магазин и не вернулся, – попытался объяснить Валера. Говорить об этом ему не хотелось, но предсмертное интервью требовало предельной честности, тем более врать было бесполезно, все факты его биографии уже были проверены. Вот поэтому мелкий засранец так ловко и жонглировал ими.

– А может… а может, его сбила машина, он ударился головой, потерял память и оказался в другом городе? – воодушевленно затараторил Борис.

– Так только в фильмах бывает, а в реальности все по-другому.

– А как в реальности?

– А в реальности мы его через пару месяцев с мамой встретили. Шел под ручку с какой-то бабой. Увидел нас, шарахнулся на другую сторону. Мама тогда чуть с ума не сошла.

– Мой папка бы так не сделал. – Борис шмыгнул носом и самодовольно задрал подбородок.

– Да уж, не сомневаюсь. Твой папка вообще образец для подражания.

– Ну, а сейчас ты бы поступил по-другому, пришел бы к отцу?

«Думает, эта история про умирающего в одиночестве отца меня разжалобила. А вот и нет», – беззлобно подумал Валера.

– Не пришел бы. Предсмертное раскаяние ничего для меня не меняет.

Ребенок хмыкнул, подтер сопли рукавом и надолго вперился взглядом в тетрадку, на которой было написано: «Смерть – это нормально».

– Ну, а хорошие поступки в твоей жизни были, есть чем гордиться?

– Ты сам эти вопросы, что ли, сочинял? – не выдержал Валера.

– Нет, у нас стандартные, одобренные министерством образования.

– А-а, ну раз министерством… Ну, как тебе сказать, думаю, я могу гордиться тем, что превратил одну гетеросексуальную женщину в гомосексуальную, а одну гомосексуальную – в гетеросексуальную.

– Ничего себе!

– Да, это тебе не жизнь чью-то спасти и не книгу написать.

– А как это было на практике? – потерявшиеся в щеках глаза Бориса стали еще меньше и радостно заблестели.

– Про практику ты давай как-нибудь сам. Или у папки своего спроси, вот он порадуется.

Мелкий посмотрел на часы, почесал затылок и быстро затараторил:

– Ну а теперь наш главный вопрос, то, что нас больше всего в твоем случае заинтересовало. Ты ведь ничем не болен, так?

– Угадал.

– Тогда почему завтра в 12 часов 45 минут ты собираешься провести процедуру эвтаназии?

– Ну, во-первых, потому что я могу себе это позволить. Ха-ха. Это ведь теперь законно. А во-вторых, во-вторых – будет длинным. Приготовься записывать в свою тетрадь смерти.

– У меня диктофон вообще-то, – обиженно пискнул ребенок.

– Я решил завершить свою жизнь потому, что не хочу знать, что будет дальше. То есть хочу, но боюсь, что конец меня разочарует. Я и фильмы люблю с открытым финалом.

– У твоего фильма получится определенно закрытый финал.

– Для вас – да, но не для меня. Я так и не узнаю, какой могла бы быть моя жизнь, какой сценарий из сотни возможных стал бы моим. Все ведь дело в том, что я не хочу выбирать, выбор убивает все остальные варианты и в итоге – обязательно разочаровывает.

– А мама говорит, что ни разу не пожалела, что выбрала отца, – встрял интервьюер.

– Еще бы. Глядя на тебя, я думаю – у вас в семье вообще не принято ни о чем жалеть и ни в чем сомневаться.

– А ты не думаешь, что ты просто боишься того, что сам себя разочаруешь, не достигнешь того, чего хочешь, поэтому предпочитаешь сбежать прямо сейчас?

– Непременно разочарую. При любом раскладе.

– Думаешь, лучше умереть молодым?

– Конечно. Думаю, надо начинать уже в твоем возрасте. Так вероятностей развития твоих жизней будет еще больше.

– А по-моему, ты просто струсил и боишься.

– А по-моему, эти слова – почти одно и то же. Вот тебе точно стоит бояться того, что превратишься в копию своего обожаемого папки.

Борис недовольно поджал губы:

– Должен тебе сообщить, что время интервью подходит к концу.

– Не поверишь, но это лучшая новость за сегодняшний день, – почти искренне обрадовался Валера.

– Поэтому два последних вопроса: считаешь ли ты такие интервью полезными для нашего общества пост-пост-смерти? И что ты решил написать на своем пост-смертном камне?

– Хм-м, сложно сказать, если бы такие интервью убивали, я бы сделал их высшей мерой наказания. Но, знаешь, за них неплохо платят. Только никому не говори. А с камнем – все просто, на нем будет надпись: «Даже не пытайтесь».

Борис, справившись наконец-то с соплями, осторожно шмыгнул за дверь и закрыл ее как можно тише. Над дверью висела табличка «Достойная смерть каждому».

Его тут же окружили дети, и со всех сторон посыпались вопросы: «Ну как?», «Интересно?», «Как прошло?», «Не страшно?»

– А ну тихо, – гаркнула Екатерина Васильевна, – вам тут не школа и не базар, а серьезное учреждение. Потерпите немного и сами все узнаете. Каждый из вас. Кто там следующий в очереди к почти умершему?

– Я, – пискнул мальчик по имени Антон Петров.

– Отлично, Петров. Проверь вопросы и вперед.

Петров проскользнул за дверь, за которой смиренно стояли в очереди еще двадцать девять человек из 3 «Б» класса.

Валера удивленно посмотрел на вошедшего.

– Я же только что… – начал он и не закончил. Нелепая догадка пронеслась в его голове, но он не успел оформить ее в связную мысль.

В Тот Свет Валера, конечно, не верил, а после смертельной инъекции ожидал прекращения вообще всего, без какого-либо намека на продолжение.

Тем не менее интервью все продолжалось и продолжалось.

Гнездо

У меня с отцом отношения так себе. Ну и что? Такое случается.

Не видела его больше года – и хорошо. Он все время где-то далеко, я – тоже. Больше у нас ничего общего. С мамой все проще – она предсказуемая и безопасная, до определенного возраста это подкупает.

Так уж получилось, что эта большая развалина, похожая на застывшего от солнечного света тролля, принадлежала нам всем, хотя родители давно развелись. Каждый мог приехать сюда, когда ему вздумается, и наслаждаться уединением, скрипящими полами, сквозняками и осиным гнездом на чердаке. Дом был устроен так, что в нем можно было вообще не встречаться. В прошлом году мне удалось прожить здесь две недели, и за все это время я видела отца только пару раз из окна.

В этот раз я сразу поняла, что мой покой будет нарушен. Мама зачем-то привезла бабулю, а вместе с ней запах лекарств, мочи и разложения. Да, покоя не будет, как и привычной свежести; как в санатории для туберкулезников – бабуля боится сквозняков и холода, потому что холод – это смерть.

В один из испорченных дней маме понадобилось уехать в город. Ба она оставила на нас с отцом. С ним мы не разговаривали лет сто, и никто не спешил начинать. Мы молча ели за столом, рассчитанным на настоящую семью, мама зачем-то застелила его сизо-серой скатертью, от которой я не могла оторвать глаз. Этот цвет напоминал мне о том, что было на чердаке, но почему это так важно, я понять не могла.

Бабуля создавала слишком много шума в соседней комнате. Наверное, опять взялась за свои фокусы с падением. Она все время падала, старческие ноги не слушались ее, но она все равно упорно вставала. Ей хотелось шевелиться, ведь движение – это жизнь.

Мы нехотя встали и пошли посмотреть.

Бабуля валялась на полу и требовала, чтобы ее подняли. Она цеплялась за диван, ноги ее скользили по паркету, и она все дальше отъезжала носом в пол. Ее ночная рубашка задралась: трусов на ней нет, стыда тоже. Мы с отцом стоим и смотрим. Вот так стоим и смотрим. То есть мы, конечно, пытаемся ей помочь: стул подставляем, чтобы она за него держалась, иногда пытаемся приподнять за руки, но она опять соскальзывает.

На самом деле, мы просто делаем вид. Стоим и смотрим, как я уже говорила.

Бабуля барахтается на полу и просит поднять ей то это, то другое. Отец пытается, но я-то знаю, что не особо. Я тоже не стараюсь. Говорю, что она слишком тяжела для меня.

Елозя голой жопой по паркету, бабуля продолжает хныкать и причитать: «Поднимите меня, поднимите».

Я ловлю взгляд отца, в нем отвращение и завороженность. В моем взгляде тоже отвращение и завороженность. Я никогда не думала о том, что мы похожи, как две капли, или как там говорят. Да, мы одинаковые, уже даже практически одного роста. Высокие и красивые, как две новые отполированные клюшки для гольфа. А бабуля бесформенная и противная, вьется на полу жирной гусеницей, такая большая и такая беспомощная.

Мы с отцом смотрим друг на друга. Мы чувствуем, а я знаю, мы оба чувствуем, что нас объединяет что-то большее, чем все это нытье про родную кровь.

Однажды, в детстве, отец видел, как я поймала малиновку и выдергивала перья из ее маленьких беспомощных крыльев. Одно за одним. Думаете, он отругал меня и прочел лекцию про братьев наших меньших?

Нет. Он просто стоял и смотрел, как и мы сейчас.

Я внимательно смотрю на отца. Он улыбается мне, как когда-то в детстве, когда мир еще умел удивлять. Я думаю о том, что вообще-то никто в жизни меня так хорошо не понимал.

Я сажусь бабуле на ноги, а он берет подушку. Ноги бабули отбивают последний смертный танец. Думаю, лучший танец в ее жизни.

Потом отец берет меня за руку (впервые за много лет), и мы идем на чердак смотреть на осиное гнездо. Оно всегда было там, сколько я себя помню – идеальное воплощение семьи.

За окном слышится приближающийся гул мотора.

– Кажется, у мамы сильная аллергия на ос, – говорю я.

Белая

– Пьешь? – спросила Белая.

– Пью, – ответил дядя Гриша. – Компанию составлять будешь?

– Не буду, – презрительно скривилась Белая. – Пойду лучше к Ваньке с третьего.

– К Ваньку? Так он же малой еще, – удивился дядя Гриша.

– Малой – не малой, не твое дело! – огрызнулась Белая. – Вы, старые пьянчуги, – вот у меня уже где. Молодого, сочного хочется.

Ваня был последним человеком, на которого Белая могла обратить свое внимание. По крайней мере, в этом доме. Ваня был маленьким человеком. Ребенком, проще говоря.

Было тихо. Все по своим постелям: храпел отец, сопела бабушка, кот Барсик урчал. Ване спать не хотелось. Он радовался тому, что завтра с отцом они пойдут в зоопарк смотреть на тигров, оленей, сов и кабанов. Ваня редко видел отца, как-то в сентябре отец уехал и больше не возвращался. Позже выяснилось, что Ваня теперь может ездить к отцу в гости как к чужим.

– Совушка прилетит, собаченька придет, лисонька хвостиком укроет, – шептал Ваня.

Мама всегда укладывала его спать с этими словами, как бы снимая с себя ответственность и отдавая ее другим. И действительно, как она может защитить Ваню во сне? А вот лисонька и собаченька могли это сделать. И делали – хранили Ваню.

Никто не слышал, как вошла Белая. Она бесшумно скользнула по коридору и ловко, для своих лет, запрыгнула в постель к Ване. Холодное и липкое прикоснулось к нему, Ваня закричал, но не услышал своего голоса. В кровати его лежала какая-то старая тетка и тяжело дышала ему в ухо.

– Кто ты? Что тебе надо? – Голос вернулся откуда-то из пяток.

– Я – Белая, а надо мне тебя, мальчишка.

Белая ближе придвинулась к Ване и запустила цепкие пальцы ему в волосы.

– Меня? Я тебя не знаю.

– Не знаешь, так узнаешь. Знание – сила! Или как там у вас в школе говорят. – Белая беззубо захихикала.

– Исчезни! – крикнул Ваня, рукой нащупывая выключатель прикроватной лампы. Ваня был умным мальчиком и знал, что в темноте может привидеться всякое, а свет всегда спасителен. Ничего не произошло, свет не загорелся. А Белая продолжала прижиматься к Ване, быстро ощупывая его шею, плечи, спину, как будто что-то искала.

– Отпусти меня! Отстань! – Крикнул Ваня как мог громко. Страх медленно закатывал его в кокон, и голос отказывался слушаться.

– Не отпущу. Я тебя поймала, малец, – захохотала Белая, – крепко держу, не отпуш-ш-шу-у-у.

От Белой пахло чем-то кисло-сладким и тяжелым. Так иногда пахло от соседа дяди Гриши. Ваня запомнил этот запах, он был противен ему, но когда он вдыхал его, то не мог надышаться. Ему казалось, что вот-вот на следующем вдохе из омерзительного он превратится в прекрасный. Но этого никогда не происходило.

– Мамочка, помоги! – просил Ваня, вырываясь.

Когти Белой вонзились в шею Вани, она специально отрастила их для этого случая. Белая, чавкая от удовольствия, раз за разом втыкала когти в бьющееся тело, с каждым разом все глубже и глубже.

– Помогите! Мама, папа! – звал Ваня. Боль и ужас все сильнее опутывали его, и не мог он выбраться из страшных объятий.

– Нет мамы, нет папы. Только ты и я, – шептала Белая. – Никто тебя не спасет, никого больше нет.

Она добралась до мышц и связок и, причмокнув, стала их рвать, как мокрую бумагу.

Сил не осталось у Вани. Белая вгрызалась в него, в самую его сущность. Не в кожу, не в жилы, не в кости, а в самого него.

– Совушка прилетит, собаченька придет, лисонька… господи помоги! Господи, помоги! – закричал Ваня и проснулся.

Ваня вскочил с кровати и, чувствуя внутри себя Белую, кинулся прочь. Врезаясь в стены, он бегал из комнаты в комнату и нигде не находил убежища. Ему хотелось выплюнуть ее, выкричать, выплакать.

– Господи, помоги. Господи, помоги! – просил он и плакал.

Все в доме повскакивали. Отец, бабушка, кот. Дедушка заворочался в своей комнате.

– Ванечка, Ванечка, что с тобой? – испуганно лепетала бабушка.

– Припадок у него какой-то, – заключил отец, крепко схватив Ваню за плечи. – А ну-ка, проснись! Иван, проснись!

– Как будто белая горячка, – сказала бабушка и перекрестила Ваню.

– Какая белая горячка? Заранее, что ли, пришла? Ерунду не говори! – прикрикнул на бабушку отец. – Иван, проснись!

Ваня проснулся.

Прожил до тридцати трех лет и умер от алкоголизма.

Жило дерево

Долго я стою на этом холме. Солнце пригревает меня, и я жмурюсь от его ласковых лучей, дождь умывает меня и избавляет от усталости, птицы находят приют в моей поредевшей шевелюре. Когда-то она была густой и белокурой. Когда-то я было мальчишкой.

Когда-то я было мальчишкой. Но я совсем ничего не помню об этом. Мне помнится старик, он что-то все время записывал, а замусоленный карандаш выскальзывал из его слабеющих пальцев, разрастающихся и превращающихся в узловатые ветви.

Старик знал, что ему осталось недолго. Но он не понимал, почему никто не видит происходящих с ним изменений.

– Ну, а вы что хотели? Возраст, – неизменно говорила угрюмая не по годам санитарка. Дома у нее был маленький ребенок, неоконченный ремонт и бутылка коньяка. Ей было не до стариковских причуд.

– Возраст, – вздыхал старик. С возрастом приходят болезни и немощь. И одеревенелость.

Вот это последнее и беспокоило старика. Он не просто умирал, он превращался в дерево. Сначала появились почки. Они умели казаться обычными родинками, которыми и были раньше. Когда-то маленькая девочка считала их и говорила: «Бородавчатый ты, как лягушенька». И вот давно уже нет этой девочки на свете, а родинки есть. И с каждым днем они все больше, и листья пробиваются сквозь них. Санитары в хосписе не видят этого. Не хотят замечать и ставят очередную капельницу. А старик чувствует, как рвется его ветхая кожа под напором молодого и сильного. Он кричит от боли, но все кричат от боли здесь. В стройном хоре предсмертных криков его собственный едва слышен.

Становиться деревом было больно. Кому-то повезло, и он просто проснулся однажды березой или тополем, старик же мучился, с трудом расставаясь с самим собой.

За почками стали пробиваться ветви, они надорвали ненужные больше ногти и стали расти из самых пальцев. Старик стал пачкать простыни окровавленными руками. Санитарки ругались и привязывали ему руки.

– Опять себя расцарапал, старый, – озлобленно шептали они.

Когда настала очередь корней, старик бился на кровати так сильно, что пришлось привязать и ноги. Они как будто отделились от тела и жили сами по себе, с какой-то только им одним известной целью. Скручиваясь, они росли с каждым часом. И все меньше становилось старика. А потом совсем не стало.

Все силы старика перешли ко мне, и, пробившись сквозь сырость и черноту земли, я увидело свет. Было тепло и спокойно, ничего больше не тревожило меня.

Кроме девочки.

Стоит она где-то сейчас осиной и считает родинки, а меня с ней нет.

За стеной

Вчера весь день они провели на воздухе, а сегодня у Маши поднялась температура.

– Сходи за лекарством для сестры, – сказала страшно занятая мама.

Аня побежала, перескакивая через две ступеньки. На улице шел снег, но Анина миссия была очень важной. Она воображала, что сестру поразило страшное проклятье, и только она одна может ей помочь. Не то чтобы она слишком в это верила, просто реальность казалась ей не особенно интересной, и ей нравилось придумывать всякое. «Если бы я двигалась так же медленно, как все остальные люди, боюсь, что Маша уже бы умерла. Но я в пять раз быстрее, я не хожу, а практически летаю, бесшумно скольжу над поверхностью земли. Даже снег не успевает упасть мне на плечи».

Несмотря на свои сверхчеловеческие способности, Аня была уже прилично усыпана снегом, который, впрочем, по ее желанию легко превращался в белые перья, и она летела дальше. Она хотела сократить путь до аптеки и пошла напрямую, а не тем путем, что обычно. Может, поэтому, а может быть, потому, что слишком размечталась, Аня увидела перед собой не аптеку, а кирпичную стену. Стена была длинная, но не очень высокая, тем не менее заглянуть за нее она не могла. Неужели придется признать, что заблудилась и вернуться назад? Этого Ане совсем не хотелось – ведь это займет столько драгоценного времени. Кто-нибудь непременно подскажет ей дорогу.

Она стала оглядываться, но как назло никого не было, да и из-за снега ничего было не видно. Поскольку смотреть было особенно некуда, Аня посмотрела наверх.

На стене сидел человек и как ни в чем не бывало болтал ногами и курил трубку. Выглядел он не очень опрятно. Скорее, бомжевато. Одежда его была потертой, в некоторых местах даже до дыр, лицо украшала свалявшаяся рыжая борода, показавшаяся Ане ненастоящей.

– Добрый вечер, – сказала Аня.

– Отличный вечер, – ответил бомжеватый.

– Не подскажите, как мне найти аптеку? Моей сестре нужно лекарство.

– Аделаида больна? Ай-ай, как нехорошо.

– Мою сестру зовут не Аделаида, а Маша, – возмутилась Аня. – Что это за имя вообще такое?

– Имя как имя, у человека вообще может быть много имен. У меня вот их несколько.

– Ну и как вас зовут?

– Тебе все перечислить? – человек осклабился, показав несколько подгнившие зубы.

– Ой, нет, все не надо, я очень тороплюсь, – запротестовала Аня. – Скажите, что вы видите за этой стеной? И нет ли там аптеки?

Человек немного помолчал и выдохнул облако дыма:

– Что ж, за стеной я вижу девочку, которая не знает меня, но хочет познакомиться.

– Да нет же, не с этой стороны стены. Что вы видите с другой стороны?

– А с другой стороны я вижу девочку, которая знакома со мной, но знать меня не желает. Шалтай-Болтай к вашим услугам.

– М-м, очень приятно, а я – Аня. А как насчет аптеки?

– Ну, раз есть девочка – значит, есть и аптека. А вообще я могу дать тебе одну вещь, которая избавит тебя от необходимости в последней.

– У вас есть что-то, что поможет сестре?

– Несомненно. Только ты должна кое-что мне пообещать.

– Я не могу пообещать кое-что, я могу пообещать только что-то конкретное.

– Разумный подход. Пообещай, что завтра ты вернешься сюда с сестрой.

Аня задумалась. Перспектива была так себе, но идти куда-то вместе с Машей было в тысячу раз лучше, чем одной. Да и вообще любое дело, даже самое неприятное становилось лучше, если они делали его вместе.

– Маша, конечно, не в восторге будет, но ладно, обещаю.

– Верное решение, дорогая Эмилия!

Бомжеватый незнакомец, представившийся Шалтаем, явно очень обрадовался.

– Что за имя дурацкое? – возмутилась Аня. – Я – Аня, и, кстати, где обещанное?

Что-то упало в сугроб рядом с ней.

– Расческа?

– Именно, пусть Аделаида расчесывает ей волосы каждый день, перед тем как лечь спать, и она почувствует себя лучше.

Шалтай говорил это тоном, не терпящим возражений, но у Ани почему-то возникли сомнения, и она решила все-таки поискать аптеку, как только отделается от нового знакомого.

– Спасибо, конечно, но скажите, а как мы сможем найти это место? Я совершенно не ориентируюсь в этой части города.

– Выходите из дома и идите по следам.

– По каким следам? Все следы к тому времени уже заметет.

– О-о, эти следы вы не пропустите. Они, как бы это сказать, будут весьма заметными.

Температура у Маши спала после того, как она воспользовалась расческой, но мама не разрешила ей выходить из дома еще по крайней мере несколько дней. Запрет этот, тем не менее, можно было легко обойти, так как мама уходила на работу до шести вечера.

Когда Аня и Маша вышли из подъезда на следующий день, то действительно увидели следы. И эти следы, как и обещал Шалтай-Болтай, невозможно было не заметить. Они даже как-то слишком бросались в глаза, и девочки не понимали, почему до сих пор вокруг них не собралась толпа любопытных. Не каждый день все-таки можно увидеть следы гигантских птичьих лап. Однако люди проходили мимо и совершенно не смотрели себе под ноги. Ане и Маше ничего не оставалась, как пойти по следам и радоваться тому, что с ними происходит что-то необычное.

– Может, нам все-таки не стоит к нему идти? – спросила Маша. – Мы ведь его совсем не знаем.

– Брось, пока мы вместе, ничего плохого случиться не может. Ты же знаешь.

– А какой он – этот Шалтай-Болтай? – снова поинтересовалась Маша.

– Если честно, то довольно мерзкий. Ничего общего с тем, как обычно выглядят волшебники. То есть я, конечно, не знаю, как они выглядят, но, во всяком случае, представляют их обычно по-другому.

– Может, он только притворяется таким.

– Может быть. Здорово все-таки, что с нами это происходит.

– Ага.

С небывалым чувством собственной исключительности Аня и Маша следовали дальше. Наконец они оказались у вчерашней стены.

– А вот и вы! – обрадовался Шалтай-Болтай и очень быстро швырнул что-то, похожее на бутылку, за стену. – Очень рад видеть Аделаиду в добром здравии.

Маша только хотела возразить, но вспомнила, что Аня предупреждала ее о странных наклонностях Шалтая.

– Добрый день, – сказала она. – Рада познакомиться.

– Я позвал вас затем, – торжественно начал Шалтай-Болтай, – чтобы показать то, что за этой стеной.

Шалтай театрально махнул рукой в противоположную сторону, на мгновение потерял равновесие и чуть не сверзился вниз.

– Да неужели? А мы думали затем, чтобы сыграть в пинг-понг, – шепнула Аня Маше, и они захихикали. Шалтай нагнулся за стену, извлек оттуда лестницу и опустил ее туда, где стояли девочки. Рука его снова исчезла, и через минуту рядом с ними стояла вторая точно такая же лестница.

– Прошу, не бойтесь. С той стороны гораздо лучше, чем с этой. Но только помните, не пытайтесь туда перебраться.

– Почему это, если там так хорошо? – спросила Маша.

– Терпение, милая Аделаида, сейчас туда нельзя, но кто знает, что будет потом?

Девочки осторожно забрались вверх, и так как Аня была немного выше Маши, то первая увидела то, что было за стеной. Сначала ее ослепил свет, а потом вдруг стало видно так хорошо и четко, как никогда до этого.

– Маша, смотри!

Теперь и Маша заглянула за стену и так же замерла в восхищении. Они увидели город на холме, освещенный золотистым теплым предзакатным светом. Он был окружен горами, с которых падала вода, образовывая множество небольших озер, искрящихся в лучах солнца. Но самым удивительным было то, что над городом парили огромные птицы. И хотя девочки не могли видеть жителей города, но они слышали их пение, которое едва доносилось до них. Столько радости было в этом пении, и песня казалась такой знакомой, что они не заметили, как стали подпевать, хотя обычно с ними такого не случалось. Маша отказалась от занятий хором год назад, а Аня вообще считала свой голос отвратительным, однако сейчас они совершенно забыли об этом.

– Пора спускаться, – голос Шалтай-Болтая донесся до них откуда-то издалека.

– Ну, еще немного! Можно мы еще немного посмотрим? – захныкали девочки.

– Никак нельзя. Немедленно слезайте, – отрезал Шалтай.

Они нехотя оторвались от созерцания города и, сосредоточенно глядя себе под ноги, стали спускаться на землю. Оказавшись внизу, Аня и Маша недовольно уставились на Шалтай-Болтая. После того, что они видели, он показался им особенно гадким и неуместным. Пальто его задралось, обнажая потертые и вытянутые на коленках рейтузы, борода покосилась куда-то набок.

– Ну-у, – выжидающе протянул он.

– Что это за место? Как нам туда попасть? – наперебой начали девочки.

– Что это за место – решать исключительно вам. А вот как туда попасть – это, пожалуй, я могу вам сказать.

– Как же?

– Ну, вам нужно пройти три испытания. Я помогу вам, но вы должны оказать мне ответную любезность.

– Ну вот, началось, – недовольно прошептала Аня. – Что за любезность?

– М-м, в вашем доме живет один старик, он каждый день выгуливает большую белую собаку в парке напротив…

– Мы его видели, – перебила Шалтая Маша.

– Так вот, хоть он и гуляет с этой собакой, собака эта ему не принадлежит. Она попала к нему случайно и должна вернуться назад к своему настоящему хозяину…

– А кто ее настоящий хозяин? – перебила Шалтая на этот раз Аня.

– Приведите ее ко мне, эта собака из-за стены, ей не место здесь, – уклончиво ответил Шалтай-Болтай.

– Вы что, хотите, чтобы мы украли собаку?

– Не украли, а вернули. Вы ведь хотите получить шанс? У вас есть на это три дня, – ответил Шалтай, резко качнулся назад и свалился за стену. Девочки ойкнули и, недоумевая, уставились друг на друга.

– Как думаешь, он не ушибся?

– Не знаю, звука падения я не слышала. Шалтай-Болтай сидел на стене, Шалтай-Болтай свалился…

Маша влетела в комнату, запнулась о школьную сумку, глубоко вдохнула и заговорила:

– Скорей! Бежим! Там, на улице, человек с собакой. Я его из окна только что видела.

Натягивая колготки, Аня выглянула во двор: старик сидел на скамейке и смотрел, как большая белая собака, радостно виляя хвостом, то убегает вглубь парка, то возвращается, как бы приглашая его следовать за ней.

– Нужно колбасы взять, – предложила Маша.

Девочки быстро собрались, выбежали из дома и остановились в нерешительности – до сегодняшнего дня им не доводилось «возвращать» чьих-либо собак. Решено было, что Аня отвлечет старика, а Маша в это время приманит пса и уведет его в другой конец парка, а оттуда уже они отправятся к Шалтай-Болтаю.

– Добрый день, – сказала Аня, присаживаясь рядом с хозяином пса.

– Добрый день, милая девочка, – ответил он. Голос его был ласковым, и Аня почувствовала неприятный укол совести. Старик был весь белый, под стать своему псу, он добродушно взглянул на Аню из-под косматых бровей и улыбнулся.

– Отличный день для прогулки. Вот и я решил, что нечего нам с Джимом сидеть дома в такую погоду.

– Джим – это ваш пес? – спросила Аня.

– Да, вот прибежит, и я вас познакомлю. Он добрый, не кусается.

– Это хорошо, – ответила Аня, помня о том, что у Маши сейчас есть возможность испытать хваленую доброту пса на себе. Ей опять стало не по себе, и она никак не могла придумать, что бы еще спросить. Старик, как будто почувствовав это, продолжал говорить без всяких вопросов. Аня была взволнована и большую часть рассказа пропускала мимо ушей, а старик рассказывал о том, как встретил Джима, как лечил его и о том, как радостно им жилось.

– Извините, мне пора, – сказала Аня, заметив, что собака давно исчезла из виду.

– Что ж, не смею задерживать. Жаль, Джим где-то забегался, вы бы наверняка подружились.

– Да, жаль… – Аня смущенно взглянула на старика и быстро зашагала прочь.

Ей было стыдно и грустно.

– Ну вот, ничуть он и не похож на злобного похитителя чужих собак, – первым делом сказала она Маше, ждавшей ее у противоположного входа в парк и державшей за ошейник собаку.

– А он и не должен, Шалтай же говорил, что собака попала к нему случайно, а он, может быть, просто не подумал ее вернуть.

– Может быть, – Аня погладила пса. – Его Джим зовут.

Джим неожиданно спокойно следовал за девочками первую часть пути, Маша то и дело подкармливала его колбасой, и он, казалось, даже и не думал удирать.

Однако как только появилась стена, Джим стал скулить и упираться, колбаса уже не помогала.

– Джим, ну что с тобой? – спросила Аня.

– Джимка, мы ничего плохого тебе не сделаем, – присоединилась Маша.

Уговоры не срабатывали, Джим лаял и вырывался.

– Джим, ты же из-за стены, а значит, ты не обычная собака, может быть, ты умеешь говорить? Если ты скажешь нам, почему мы не должны вести тебя к Шалтаю-Болтаю, то мы не будем заставлять тебя, – обратилась к Джиму Аня.

– Ну же! Скажи нам что-нибудь.

Джим, как ни странно, упорно молчал. Он только смотрел на девочек печальными глазами и мотал головой. Им было жаль Джима, и они решили не отдавать его Шалтаю, пока он не объяснит, зачем ему этот пес.

Шалтай-Болтай, как обычно, сидел на стене. Под ним, на снегу, красовалось небольшое углубление желтого цвета, о происхождении которого можно было только догадываться.

– Кого я вижу! – развязно выкрикнул он. – Аделаида, Эмилия! И наконец-то блудный пес, Джим! Весьма рад вам всем. И поздравляю вас с успешно выполненным заданием. – Шалтай скинул со стены длинную веревку, другой конец которой продолжал сжимать в руках. – Будьте любезны, привяжите эту веревку к ошейнику собаки.

– Постойте, – начала Аня, – мы исполнили вашу просьбу и привели вам Джима, но давайте на чистоту, что вы с ним собираетесь делать? Мы отдадим вам его, только если вы гарантируете, что с ним все будет в порядке.

– Вы готовы отказаться от возможности попасть за стену из-за собаки? Что ж…

– И говорите правду! – добавила Аня.

– Ну, разумеется – правду! Так уж получилось, что я не могу говорить неправды, как бы мне порой этого не хотелось. Хотите знать про собаку – хорошо. Джим, как вы поняли, не обычный пес. Он имеет одно замечательное свойство – продлевать жизнь своему владельцу. Владельцем Джима был я, пока он не удрал от меня. Ну, и как можно догадаться, я не всегда был таким, годы, знаете ли, стали сказываться. Зубы вот вываливаются, а мне важно поддерживать товарный вид. – Для пущей убедительности Шалтай сплюнул в снег пару гнилых зубов.

– Понятно, – проговорила Аня, поморщившись. – Значит, вы заинтересованы в том, чтобы с Джимом все было в порядке?

– Разумеется, как никто другой. Кроме того, Джим создает по эту сторону стены, как бы это сказать, дисбаланс.

– Ну вот, Джим, ты будешь в безопасности, кроме того, вернешься домой, – обрадовалась Маша и привязала веревку к ошейнику отчаянно залаявшего пса. – Кстати, а когда мы сможем попасть за стену?

– О, в самое ближайшее время, но вы должны выполнить еще одно мое задание. Оно очень важно, так как это – плата за проход на другую сторону.

– Что мы должны сделать?

Шалтай вытащил из кармана мяч и бросил его под ноги девочкам:

– Возьмите этот мяч и отдайте его тому, кого вы больше никогда не хотите видеть. Все очень просто, как видите. И даже приятно, я бы сказал.

– И правда, просто, – согласились Аня и Маша. – Но что будет с тем человеком, которому мы отдадим это мяч?

– Этот человек исчезнет, – как всегда невозмутимо ответил Шалтай-Болтай.

На обратном пути, когда Аня и Маша подходили к дому, у одного из подъездов стояла машина скорой помощи, они не обратили на нее внимания, так как воображение рисовало им чудесный мир за стеной. Через три дня состоялись похороны, но о них они тоже ничего не узнали.

Вернувшись домой, девочки обнаружили неприятный сюрприз – у них в гостях была Саша, племянница их мамы и, стало быть, их двоюродная сестра.

Сестрой они, впрочем, ее никогда не считали, и на то у них были причины.

Больше всего на свете Саша любила выбалтывать чужие секреты. Львиная доля наказаний, полученных Аней и Машей, была делом ее рук. Она была младше их на два года и обо всем, что было непонятно ее не слишком развитому мозгу или просто казалось неправильным, она тут же докладывала взрослым. Именно благодаря Саше девочки были наказаны за чтение недетских книг, а также за вранье по поводу существования другого волшебного мира.

К огромному их возмущению, мама пустила Сашу в их комнату, где она расположилась в кресле и нахально перебирала сцапанные с полок игрушки.

Вид у нее был довольный – значит, она уже успела на что-то нажаловаться.

– Поздоровайтесь с сестрой, – строго сказала мама.

– Привет, – с нотками брезгливости проговорили Аня и Маша.

– Аня, можно тебя на минуту? – все так же строго позвала мама. Это был явно не вопрос, и Аня сразу поняла, что разговор будет не из приятных. Она скорчила рожу за спиной у Саши, подмигнула Маше и пошла на кухню.

– Анна, откуда у тебя эта расческа? – спросила мама, помахивая той самой расческой, которую Аня получила от Шалтая-Болтая. Тон ее не предвещал ничего хорошего.

– Я ее нашла, – не придумав ничего лучше, ответила Аня. Не могла же она сказать, что ей ее подарил рыжий неприятный мужик с накладной бородой. И уж тем более то, что это волшебная расческа.

– Нашла, значит… А вот Саша утверждает, что это ее расческа, и ты взяла ее у нее без спроса, когда мы несколько дней назад заходили к ним.

«Ну, конечно же, Саша утверждает», – пронеслось в голове у Ани.

– И если уж называть вещи своими именами, то ты ее украла.

– Ничего я не крала! – возмутилась Аня. – Можешь и дальше верить этой Саше, она всегда говорит про нас гадости.

– Я у тебя такой расчески не помню и очень сомневаюсь, что ты ее нашла. А если и нашла, то не должна была поднимать.

– Но я действительно ее нашла. – Негодование Ани быстро улеглось, так как она понимала, что доказать что-либо она все равно не сможет.

– Хватит, замолчи! Я тебя, кажется, не учила брать чужие вещи, и я уж точно не хочу растить воровку, поэтому ты немедленно вернешь эту расческу Саше и извинишься. Кроме того, с сегодняшнего дня для тебя каникулы закончены, никаких прогулок и игр во дворе. Да, и еще, ты, должно быть, заметила торт на столе? Так вот, этот торт – не для тебя.

Ане хотелось заплакать, она-то знала, что ее обвиняют несправедливо и что наказания она не заслуживает. Особенно такого сурового. Кроме того, эта расческа нужна была Маше, ведь именно благодаря ей она пошла на поправку. Поток обидных мыслей прервала одна единственная, которая сразу примирила ее со всем происходящим. «Если и есть на свете человек, которого я больше никогда не хочу видеть, то это – Саша».

– Мама, а могу я в качестве извинения подарить Саше свой старый мяч, мне он уже не нужен? – спросила Аня.

– Конечно, мне эта идея нравится, но это не отменит твоего наказания.

– Хорошо, – Аня сказала это практически злорадно, в свойствах вещей, подаренных Шалтаем, у нее еще не было повода усомниться.

Маша, недолго раздумывая, одобрила Анину идею, так они избавятся от Саши и выполнят второе задание Шалтая.

– Интересно, она сразу исчезнет, как только мы отдадим ей мяч, или случится что-то другое? – спросила она у сестры.

– Не знаю.

Саша недоверчиво уставилась на Аню, протягивающую ей мяч, но все-таки приняла его, как, впрочем, и расческу, якобы принадлежавшую ей. А поскольку Аня еще и убедительно извинилась, то Саша самодовольно спрятала в сумку полученные вещи и удалилась на кухню пить чай с полным сознанием своего превосходства.

– Как думаешь, что с ней будет? – с тревогой в голосе спросила Маша.

– Не знаю, мне все равно, надеюсь, она получит по заслугам.

– Хорошо бы. Все-таки она ужасно противная.

В течение часа девочки то и дело заглядывали на кухню, им казалось, что на том месте, где сидела Саша, вот-вот должна оказаться только дымящаяся кружка чая и недоеденный торт. Но каждый раз Саша неизменно оказывалась на своем месте и отправляла в рот очередной кусок торта.

– Сколько можно лопать?! – возмутилась Маша.

– Ага, она скоро сама станет, как мячик.

– Может, именно так мяч и должен подействовать?

– Не знаю, но если так будет продолжаться, то она съест весь наш торт. Хотя я в любом случае сегодня останусь без него – мама меня наказала.

К неудовольствию девочек, Саша не только никуда не исчезла, но и, съев добрую половину десерта, отправилась домой на своих двоих, тогда как Аня и Маша рассчитывали, что ее заберет машина скорой помощи с подозрением на переедание.

Мама пошла вместе с Сашей – проводить ее. Девочки еще долго слышали стук в коридоре – это Саша, спускаясь по ступенькам, стучала мячиком об пол.

На следующий день Аня проснулась позже обычного. Мама не разбудила ее, и это было странно. Маша еще спала, Аня осторожно спустила ноги на холодный пол, пытаясь нащупать шерстяные носки. Не обнаружив их, она слезла с кровати и заглянула под нее. Вместо носков она увидела мяч, который вчера дала Саше, он выкатился из-под кровати и замер у ее ног.

Аня вскрикнула, на мяче было небольшое красное пятно. Чувствуя какую-то смутную тревогу, она потерла его пальцем, но с пятном ничего не произошло.

– Что случилось? – спросила проснувшаяся от вскрика Маша.

– Мяч Шалтая. Он вернулся, смотри! – Аня протянула его сестре.

– Может быть, Саша его не забрала? – с надеждой спросила Маша.

– Забрала, мы же слышали вчера, как она играла с ним в подъезде, а теперь он снова здесь. И пятно это на кровь похоже.

– Это значит, то, о чем говорил Шалтай, произошло?

– Кажется, да, мы больше никогда не увидим Сашу, потому что… – Аня не договорила, ей стало страшно.

Мама вернулась только к вечеру, глаза у нее были красные, сказала, что у нее плохие новости. Утром, играя с мячом, Саша выбежала за ним на дорогу, и ее сбила машина. Такая вот обычная глупая смерть. Девочки и сами не знали, чего ждали, но точно не такого.

Аня и Маша закрылись в комнате. Плакать они не могли, но и радости тоже не испытывали. Они чувствовали себя виноватыми и, не находя друг для друга слов утешения, сидели, обнявшись, и смотрели на то, как за окном медленно падает снег. К ночи у Маши опять поднялась температура.

– Не говори маме, – попросила она сестру.

– Не буду. Это все из-за того, что ты больше не расчесываешь волосы. Лучше бы вместо мяча у нас оказалась волшебная расческа.

Аня собиралась выбросить мяч, но, взяв его в руки, обнаружила, что маленькое пятно разрослось и превратилось в слово: «Завтра».

– Маша, смотри, завтра мы сможем попасть за стену!

– Здорово, – измученно ответила Ане сестра, – принеси мне воды, пожалуйста.

Из-за несчастья, случившегося с племянницей, мама не заметила ухудшения Машиного состояния и на следующий день опять ушла рано утром помогать своей сестре с подготовкой похорон. Аня и Маша остались одни. Они проснулись сразу же, как только захлопнулась входная дверь. Маше стало заметно хуже. Температура была высокая, появились приступы удушливого кашля. Несмотря на это, утро было радостным, а вчерашний день казался далеким и каким-то ненастоящим. Аня напоила сестру горячим чаем и дала ей жаропонижающее.

Они принялись обсуждать, какие вещи стоит взять с собой и нужно ли им вообще что-нибудь брать в мир за стеной. Решено было взять один чемодан на двоих. В него они сложили пару платьев, любимые книги, цветные карандаши и разные другие, казавшиеся им необходимыми мелочи. К полудню все было готово, Аня помогала Маше одеться.

– Как думаешь, мы вернемся? – спросила она.

– Я не знаю.

– Может, оставить маме записку?

– Она нам все равно не поверит, ты же знаешь, какая она. Лучше мы отправим ей письмо, когда доберемся, это будет более убедительно.

– Ты права.

Девочки вышли на улицу. Была их любимая снежная погода. В одной руке Аня держала чемодан, другой поддерживала сестру, которой тяжело было идти.

Они шли долго. Снег превратился в настоящую бурю, которая, казалось, изо всех сил мешала им двигаться вперед. Мокрые хлопья с силой хлестали по лицам, забиваясь в глаза и носы, ветер был такой сильный, что каждый шаг давался с трудом.

– Не могу больше, – прохрипела Маша.

– Потерпи, еще совсем чуть-чуть осталось, – попыталась успокоить ее Аня.

– Я правда не могу больше идти, – Маша закашляла и села на снег.

Аня сняла с себя длинный шарф. Один его конец она привязала к чемодану, а другой обхватила руками.

– Садись, – сказала она сестре, – он скользкий, поедешь как на санках.

Когда девочки подошли к стене, снежная буря, казалось, успокоилась, и снег снова падал мягкими хлопьями как ни в чем не бывало.

Шалтай, завидев их еще издали, стал приветственно махать рукой. Маша махнула ему в ответ.

– Аделаида, Эмилия, наконец-то! Я вас заждался. Прекрасная погода сегодня, не правда ли? – как будто издеваясь, спросил он.

– Да уж, – пробурчала Аня, потирая замерзшие руки.

Приблизившись, девочки заметили, что Шалтай-Болтай помолодел, наверное, лет на пятьдесят. Ну, если не на пятьдесят, то уж на тридцать точно.

«Влияние Джима», – догадались они. Со стены на них гордо смотрел довольно молодой, опрятно и даже щеголевато одетый, похорошевший Шалтай-Болтай. Рыжие волосы были аккуратно приглажены, а всклокоченной бороды не было и в помине. Шалтай радостно осклабился, показав два ряда белоснежнейших зубов. «Раньше-то он такими зубами не мог похвастаться», – подумала Аня.

– Что вы сделали с нашей двоюродной сестрой? – спросила она.

– Я? С вашей сестрой? – удивился Шалтай. – Боюсь, я ничего не делал. Я всего лишь дал вам мяч и предупредил о его свойствах, а остальное вы сделали сами.

Аня и Маша ответили ему только хмурыми взглядами.

– Но, я вижу, вы опечалены. Не грустите, за вход нужно было заплатить, таков ритуал, ничего уж тут не поделаешь. А вы все сделали правильно, теперь путь открыт.

Шалтай достал из-за стены лестницу и опустил ее рядом с девочками.

– Вы дали нам всего одну лестницу, – удивилась Маша.

– Кхм, – прокряхтел Шалтай, несмотря на приобретенную молодость, его повадки не изменились. – Видите ли… Я дал вам одну лестницу, потому что попасть за стену сможет только одна из вас.

– Что?! – в один голос закричали девочки. – Вы нас обманули! Вы – грязный старый обманщик!

– Ну, это не самое страшное, что я слышал в свой адрес, кроме того, не такой уж я старый, – невозмутимо продолжал Шалтай. – Я не обманывал вас, я говорил, что испытания будет три, и это и есть ваше последнее испытание. Вы сами решите, кто из вас отправится за стену, а кто останется здесь.

– Но это ужасно ставить нас перед таким выбором!

– То есть, по-вашему, лучше бы, чтобы его у вас не было? А ведь, между прочим, то, что у вас есть выбор, как нельзя лучше доказывает мой честный подход к делу.

Услышав это, Маша заплакала.

– О, дорогая Аделаида, не стоит плакать. Не подумайте, что я из вредности характера не хочу пропустить вас обеих. Это совершенно не соответствует истине.

– Но почему тогда? – всхлипывая, спросила она.

– Потому что вы должны остаться по разные стороны для, так сказать, равновесия. Отправить вас двоих за стену – то же самое, что сложить тяжелый груз на один конец лодки. Знаете, что тогда случится? – не дожидаясь ответа, Шалтай продолжал: – Лодка утонет. То же самое и с вами – вы должны выбрать.

Маша и Аня с силой сжали руки друг друга.

– Мы не можем, – с уверенностью сказала Аня.

Шалтай усмехнулся.

– Дорогая Эмилия, нет никаких «мы». Есть ты, и есть она, – для пущей убедительности он ткнул пальцем в сторону Маши, – и выбор этот вы должны сделать поодиночке. Ну, и кто же из вас осмелится?

Аня закрыла глаза от напряжения – настолько быстро побежали мысли у нее в голове. Неожиданно она увидела перед собой двух старушек, бредущих под руку по какому-то красивому незнакомому городу. Было лето, и она почувствовала, как тепло на самом деле кругом.

– Я даже гадать боюсь, – сказала одна из старушек. – Я что же, съела ее?

– Практически. Ты подошла ко мне и, можешь представить такое, выбила ее у меня из рук, и бабочка улетела.

Старушки засмеялись. «Нет, я никогда не расстанусь с Машей», – подумала Аня и улыбнулась своему видению.

В этот момент Маша заговорила.

– Я хочу за стену, – прошептала она.

Смех старушек становился все тише, и они расплывались перед Аниными глазами.

– Что? – Она удивленно повернулась к сестре, как будто вообще не понимала, как здесь очутилась.

– Я хочу за стену, – повторила Маша так же тихо. – Но я не хочу, чтобы Аня осталась здесь.

– Желание похвальное, – вмешался Шалтай, – но если ты отправишься за стену, то кто же останется здесь?

– Я не знаю, не знаю. – Маша боялась поднять глаза на сестру, она плакала.

– Тогда я повторю вопрос, – настаивал Шалтай. – Если ты будешь за стеной, то кто останется здесь? Кто, если ты будешь там? Кто останется с этой стороны?

«Не может быть, этого просто не может быть», – шептала Аня про себя.

– Аня, – услышала она голос сестры и не узнала его.

Шалтай-Болтай сидел на стене, Маша поднималась по лестнице, которая казалась бесконечной. Стена как будто выросла, и края ее больше не было видно. Шалтай пел дурным издевательским голосом. Песню он, похоже, сочинял прямо на ходу:

Старый Билл жизнь люби-и-ил. Старый Би-и-и-и-илл,

Но во снах он видел другой мир. Старый Би-и-илл,

Чтоб попасть в этот ми-и-ир, старый Би-и-илл

Украл, убил и предательство соверши-и-ил.

Аня вернулась домой, когда уже стемнело. Мама накинулась на нее прямо с порога:

– Господи! Где ты была?! Машу увезли в больницу с пневмонией!

«Вот, значит, как все будет», – подумала Аня.

Другой Веня

Веня проснулся в своей квартире. Было сильно за полдень, разбудил его телефонный звонок. Он был уже готов совершить бросок к аппарату, но его опередили.

– Веня слушает, – раздался писклявый бабский голос, но Веня мог поклясться, что голос принадлежал мужику, степень своего знакомства с которым Веня пока определить не мог.

«Кто, интересно, меня так разыгрывает? И с хрена ли?»

Веня выкатился из кровати и пошел на кухню.

– Мужик, ты кто? – спросил Веня, удивленно уставившись на субтильного паренька в какой-то пидорской пижаме.

– Я – Веня, – ответил неизвестный, тряхнув сальными патлами и щедро сдобрив пол Вениной хаты перхотью.

– Хрен-то там. Веня – это я. А ты кто и как сюда попал? Чей-то брат, которому вчера некуда было пойти?

– Я здесь живу, – пропищал неизвестный. – Живу с тех самых пор, как матушка переехала к бабуле и оставила мне эту квартиру, так как на семейном совете мы решили, что я уже большой мальчик и мне пора начинать самостоятельную жизнь.

– Чо? – брови Вени медленно поползли вверх.

– Ну, знаешь, самостоятельную жизнь: поливать цветы, покупать продукты, готовить, но не просто разогревать полуфабрикаты в микроволновке, а готовить вкусную и полезную пищу. Самому. Желательно вегетарианскую и на пару.

– Вегетарианскую?

– Да, вегетарианскую. Не люблю, когда животные страдают. Какими же ужасными могут быть люди! А ведь человечество уже достигло той степени развития, когда мы можем отказаться от всех этих варварских пережитков вроде мяса и звериных шкур, и мама говорит, что там уже и до девушек недалеко.

– Что, и от девушек отказаться? – ехидно переспросил Веня.

– Да нет же. Я говорю о самостоятельной жизни, о том, что девушка обязательно появится, а я уже буду готов. Смогу взять ее в любое путешествие, каким бы опасным оно ни было, и буду точно знать, что смогу позаботиться о ней: разжечь костер, поставить палатку, сварить суп и защитить ее от диких животных и индейцев, понимаешь?

Веня, конечно, ничего не понимал:

– Э-э, постой-ка, чувак. Давай заканчивай уже нести херню и говори, чо ты здесь делаешь вообще?

– Да живу я здесь, – истерично взвизгнул псевдо-Веня.

– А я тогда где живу?

– А ты… – незнакомец замялся.

– Жопой нюхаешь цветы, – не дожидаясь, пока «гость» разразится очередной тирадой, закончил фразу Веня.

«Надо срочно выпить», – подумал Веня потом и потянулся к холодильнику.

– Та-ак, апельсиновый сок, минеральная вода без газа, морковный сок. А где водка?

– Какая еще водка? С роду у меня не было никакой водки, – удивился неизвестный.

– Да моя водка, а не твоя, мудила. Вчера здесь стояла. А черт с ней, может, пить брошу, и ты вообще исчезнешь?

– Никуда я не исчезну, – запротестовал псевдо-Веня. – То есть, конечно, через неделю мы с ребятами из клуба «Веселый походник» отправляемся в одно увлекательное путешествие, но я не помню, чтобы сообщал кому-то об этом. Кроме того, не думаю, что я там пропаду без вести. Путешествие, конечно, обещает быть опасным: горные переходы, бурлящие реки, ночевки под открытым небом, но я хорошо подготовлен, так что исчезать не собираюсь.

Венины нервы начинали танцевать степ.

– Не, ну из хаты моей ты щас точно исчезнешь! – не выдержал Веня.

– Без агрессии, пожалуйста. Я ведь, знаешь ли, тоже могу силу применить, – огрызнулся псевдо-Веня.

– Да я тебя прямо из этого окна сейчас в поход отправлю, ушлепок! – Веня занес кулак, чтобы как следует съездить по мордам незваному гостю, но неожиданно получил под дых.

– Ах ты, паскуда, – взвыл Веня.

– Я же предупреждал! Мама в двенадцать лет отдала меня в секцию по рукопашному бою, чтобы я мог постоять за себя и стал настоящим мужчиной, способным защитить себя и даму.

– Твоя мамаша – хитрожопая тварь, а ты долбанутый во всю черешню! – продолжая вопить, Веня кинулся на обидчика.

Схватка длилась минут десять и больше напоминала порно: Веня пытался задавить противника весом, тот же ужом выползал из-под него и продолжал наносить короткие быстрые удары.

Наконец Вене это дело осточертело, и он схватился за сердце.

– Может, водички принести? – поинтересовался псевдо-Веня.

Он отдышался и был готов задвинуть очередную речь:

– Мужчинам, конечно, свойственно пытаться отстоять свою честь посредством драки, но есть ведь и другие, более цивилизованные способы разрешения противоречий. Я понимаю, что Катерина тебе тоже понравилась, а я пригласил ее в поход, но это не повод доводить дело до рукоприкладства. Катерина – свободная женщина и вправе делать свой осознанный выбор.

– Как же ты задрал, – устало сказал Веня. – Какая еще Катерина? А, нет, не отвечай. Не надо. – Он замахал руками. Подумав, что, должно быть, умер и попал в свой персональный ад, Веня решил скрыться в душе. Другой Веня отправился паковать рюкзак к предстоящему походу.

Веня хотел выйти из душа как обычно, в чем мать родила, но вовремя вспомнил, что в квартире его околачивается какой-то самозванец, поэтому, обмотав нижнюю часть тулова полотенцем, он осторожно выглянул из-за двери.

– Эй, мудила? – позвал Веня.

Никто не ответил. Веня с неожиданным для себя проворством метнулся в комнату, потом в другую, выглянул на балкон – самозванца нигде не было. «Нет никого, да и не было, – подумал Веня. – Белка, видать, началась. Допился до галюнов. В скорую звонить или маме?»

Паника нарастала. Веня как в жопу ужаленный бегал по квартире, пытаясь сообразить, что делать. Неожиданно он тормознул в прихожей и вперился взглядом в какой-то чужеродный предмет. «Не, ну это-то здесь откуда? – недоумевал он, глядя на огромных размеров походный рюкзак. – Это я в поход, что ли, собирался? Совсем что ли с дуба рухнул?»

Вене вдруг стало нестерпимо страшно.

– Лечиться надо! Природой лечиться надо! Природа меня вылечит! – непонятно кому выкрикнул Веня, схватил рюкзак и убежал в неизвестном направлении.

Где-то через полчаса дверь Вениной хаты снова отворилась. На пороге стоял цветущий и готовый к походу другой Веня с двумя банками сгущенки в руке: их он закупил, чтобы угостить под луной у костра Катерину. Потом он планировал ей спеть «Я тебя целовал у ночного огня, я оставил с тобой половинку себя», а затем уже непосредственно перейти к главному – сделать Катерине предложение.

Веня был уже готов схватить рюкзак и пуститься навстречу приключениям, но рюкзака-то он не обнаружил. «Вот незадача, – подумал Веня. – И куда я, скажите на милость, его дел?»

Веня бороздил квартиру вдоль и поперек, но рюкзака нигде не было. Совершенно отчаявшись, он заглянул под кровать. Рюкзака он там не обнаружил, зато нашел бутылку водки.

– Это-то здесь откуда? Не может быть, чтобы моя! – Веня нервно закрутился по сторонам. Неожиданно его лицо озарила улыбка.

– Видимо, вселенная что-то хочет мне сказать, – пропищал он. – Это – знак! Знак! – заключил Веня и полез в шкаф за стаканом.

Наперегонки

– Эй, а давай наперегонки? Спорим, я тебя уделаю!

Толик обернулся на голос. Там, где должно было маячить лицо окрикнувшего его, лица не было. Толик повел взглядом вниз и наткнулся на лысину, поблескивающую на солнце пониже его плеча. Перед ним сидел мужик в инвалидной электроколяске, мерцал гладким черепом и нахально ухмылялся.

– Да не смотри ты так. Ты на своих побежишь, а я – на своих, – мужик похлопал руками по колесам и заржал.

– Это как-то нечестно, может, не стоит? – спросил Толик, пытаясь высвободиться из неловкой ситуации.

– Нечестно по отношению к кому: к тебе или ко мне? – ехидно спросил колясочник.

– Э-э, ну к тебе, наверное, – неуверенно ответил Толик.

– Ха! – усмехнулся инвалид. – Честно-нечестно, зато – весело.

Толик начал бегать недавно, после сорока он стал стремительно толстеть, появилась одышка, брюшко́, женщины стали смотреть как-то неодобрительно, а лучший друг все чаще повторял: «Ну что, Толян, арбуз растет, а кончик сохнет, да?»

В общем, Толик решил основательно разогнать жиры, подтянуть мышцы и оздоровиться, но соревновательные забеги в его планы не входили. Особенно с инвалидами.

– Да не ссы ты, я в полсилы побегу, – сказал мужик в кресле и опять заржал.

– Ладно, хрен с тобой, побежали, – без особого энтузиазма согласился Толик.

– Один круг по парку, победителю – вечная слава, а проигравшему… – Инвалид хитро прищурился.

– Что проигравшему? – спросил Толик.

– Да ничего хорошего, – просиял колясочник.

– Заманчиво, – съязвил Толик. – Ну, что – на старт?

– Внимание! Марш!

Спустя треть дистанции Толик уже жалел, что согласился: инвалид явно затеял этот забег, чтобы над ним поиздеваться. Он нахально катился немного впереди, и пока мышцы Толика ныли и гудели, сердце рвалось наружу, а в висках стучало, инвалид только и делал, что жал на кнопку, подставлял рожу под ветер, подначивал его и зубоскалил.

Откуда-то он вытащил бутылку колы, притормозил, и когда Толик поравнялся с ним, звонко открыл крышку, сделал смачный глоток, тряхнул несуществующими волосами и громко и с удовольствием причмокнул: «М-мм-ма».

«Как в рекламе, – подумал Толик, – только там женщина красивая, а тут – лысый инвалид».

– А чо медленно-то так? Поддай газку! Смотри, не перни! – дразнил его колясочник.

Толик яростно сжимал челюсти и старался бежать быстрее, в какой-то момент ему даже удалось оторваться от своего обнаглевшего спутника, но спустя пару минут он услышал зловещий шелест колес и крик:

– Сейчас я буду тебя догонять!

«Мало того, что инвалид, так еще и псих», – подумал Толик и рванул вперед. Чтобы бежалось быстрее, он даже представил, что за ним гонится вырвавшийся из ада демон, брызжа слюной и дыша Толику в спину огненным дыханием.

Через минуту демон на колесиках настиг его.

– Хорошо! Прохладно! Ветерок обдувает! – снова начал дразнить он. Толика ветер не обдувал, по лицу его стекал пот, футболка липла к телу. Толик поймал себя на мысли, что ему хочется врезать инвалиду. Но нельзя – он же инвалид-колясочник.

– Кого обдувает, а кого – нет, – злобно ответил он, с трудом шевеля ногами.

– Ну зато ты на своих ногах бежишь.

– Резонно.

– А знаешь, что еще резонно?

– Что?

– То, что я сейчас выиграю. – Инвалид вжал кнопку и помчался к финишу, издавая победные вопли.

– Вот гандон на колесах, – не выдержал Толик.

Когда он добрался до финиша, в голове стучало так, что он завалился прямо на дорожку. Его новый знакомец выкатился откуда-то из-за деревьев, победно скалясь.

– Ну, что? Кто победил? – ухмыляясь, спросил он.

– Ты победил. Доволен?! А теперь катись отсюда, – прохрипел с земли пунцовый Толик. Он безуспешно пытался пошевелить ногами, но они почему-то не слушались.

– Кататься теперь ты будешь. – Инвалид хохотнул, вскочил с кресла и потопал к выходу из парка на своих двоих. Толик, как прикованный, смотрел на сильные подтянутые икры, сверкающие в лучах заходящего солнца.

Content

Анастасия Владимировна Демишкевич
Там моё королевство

Там моё королевство

Часть 1

Часть 2

Рассказы

Рассказ бывшей девочки

Вечная весна

Леонидовна

Лида и Вова

Виктор Адольфович

Труфановы

Подарки

Савельевы

Мелиссандра

Дядя Виталя

Новый Год

Наказание

Вечная весна

Ненастоящая мать

Интервью

Гнездо

Белая

Жило дерево

За стеной

Другой Веня

Наперегонки