Бордонов Жорж

Том 3. Кавалер дю Ландро. Огненный пес

К читателю

В третий том избранных произведений известного современного французского писателя Жоржа Бордонова вошли исторические романы, время действия которых — XIX век.

Вы, уважаемый читатель, конечно, обратили внимание на привлекательную особенность творчества автора, широко издаваемого во многих странах, а ныне, благодаря этому трехтомнику, ставшего популярным и в России. Прежде чем сесть в тиши кабинета за письменный стол, Ж. Бордонов внимательно изучает всю панораму увлекшей его исторической эпохи, весь «пантеон» полководцев и правителей, «по доброй или злой воле которых живут и умирают люди». А затем отодвигает великих людей на второй план (их силуэты маячат где-то на фоне пейзажа) и выводит вперед фигуру дворянина, «невольника чести», в чьих жилах течет кровь многих поколений воинственных предков. Автор бросает его в бурный поток событий и внимательно следит за тем, как несет героя через водовороты и пороги, как он ломает его жизнь, судьбу, но не дух, не волю, не честь.

Место действия романов — западная окраина Франции, чей пейзаж мало изменился со времен Вильгельма Завоевателя. Холмистые, поросшие трудно проходимыми кустарниками, дубовыми, каштановыми, ореховыми лесами и рощами пространства, речки с лесистыми берегами. Между ними крестьянские усадьбы и дворянские гнезда — старинные замки. Эти места — сердце Вандеи — называют «Бокаж» (по-русски — «роща»).

Исторический фон «Кавалера дю Ландро» — кровавый террор французской революции против мятежной Вандеи, восстания и бунты непокорных дворян и крестьян, победы Наполеона и гибель его армии в снегах России, реставрация Бурбонов… Призрачная возможность «вписать свою строчку в историю» бросила гордого, независимого дю Ландро в водоворот событий первой трети XIX века. И хотя разумом он быстро понял всю обреченность борьбы, войн и восстаний, чувство чести не позволило ему выбраться из захлестнувшего потока.

Роман «Огненный пес» — как бы вторая часть дилогии о судьбах дворянства Вандеи, хотя герои не связаны даже далеким родством. Исторический фон романа — Франция 1880 года, оправившаяся после поражения, нанесенного ей Пруссией, когда под Седаном была пленена вся французская армия и последний монарх Наполеон III. Герой романа — маркиз Эспри де Катрелис. В его жилах течет горячая кровь древнего, воинственного рода, но ныне он всего лишь помещик, обремененный судьбой. «Кто назовет себя несчастным, потому что он не царь? — цитирует маркиз Блеза Паскаля. — Только царь, лишившийся престола». Успокоившейся, сытой Вандее уже не нужны герои. И Катрелис, которому о славном прошлом рода напоминает лишь герб, становится одним из последних Дон Кихотов вандейской аристократии. Только войну он повел не с ветряными мельницами, а с врагами, равными ему по силе, мужеству и хитрости, — с волками…

С. Чумаков

КАВАЛЕР ДЮ ЛАНДРО

Часть первая

1787 год

т шевалье дю Ландро остался старый портрет в раме с облупившейся позолотой и отколотыми во многих местах ажурными завитками, некогда украшавшими ее. На нем он держит под уздцы свою любимую лошадь по кличке Тримбаль, лоб которой украшает ромбовидное белое пятно, едва различимое под густой сетью трещин, покрывающих старую, поблекшую краску. На шевалье темно-синего цвета редингот и галстук, завязанный в причудливый, запутанный узел. В петлице — кроваво-красная лента ордена Почетного легиона. Он очень высок ростом, при этом сухопар и выглядит почти тощим. Короткие завитки седых волос спадают на лоб, резко контрастирующий своей бледностью с покрытыми загаром щеками. Бакенбарды спускаются к квадратному подбородку изящно разбросанной светлой стружкой. Губы под тонкой полоской усов сложены в улыбку, но взгляд из-под полупрозрачных век, таких же бледных, как лоб, разит своей пронзительностью, как из ружья. Глаза, почти без белков, похожи на глаза его лошади, они так же черны и глубоки и светятся едва уловимым диким животным блеском. Поразительно, но у хозяина и лошади один и тот же взгляд: влажный и пристальный. Какое странное сходство! Впрочем, если знать, что Тримбаль для Ландро была больше, чем просто лошадь — она была другом и соратником, наделенным чувствами, превосходящими человеческие, это сходство уже не удивляет.

После Ландро осталась и старая усадьба Нуайе у подножия горной цепи Алуэтт около Эрбье, в самом сердце вандейских Бокаж. По своему внешнему виду — надменное и неприступное сооружение, немного таинственное и без всяких архитектурных излишеств, оно напоминает военное укрепление. Уже давно его используют как ферму, но дух ее бывшего, необыкновенного и загадочного хозяина витает там и поныне, хотя комнаты, где он обитал когда-то, находятся в полнейшем запустении. Владельцы фермы так и не решились использовать помещения, где жили шевалье и мадемуазель Виктория — единственная женщина, чью помощь он принимал. Непостижимо, но в наше просвещенное время причиной этого было не столько почтение к бывшему владельцу, сколько страх перед неким «присутствием». В этом краю найдется немало домов, где какой-нибудь убеленный сединами старик непременно знает его историю, или вернее истории, и рассказывает их, пересыпая шутками, восклицаниями и смехом, смешанными отчасти с удивлением. Ландро был и остался не похожим на жителей этих мест — крестьян и мелкопоместных дворян. Его почитали и поносили одновременно. Это был необъяснимый феномен. Он был, если хотите, нигилист, нигилист с большой буквы, нигилист абсолютный! Он восставал против любой признанной, официальной власти, был противником любого режима. Ландро служил Наполеону и участвовал в заговоре против него. Сражался за возвращение Бурбонов и ненавидел Реставрацию. Был злейшим врагом всех префектов и мэров, причем кем бы они ни были — бонапартистами, либералами или роялистами. Не верил в Бога и ненавидел духовенство. Ландро не питал уважения ни к чему, исключая, может быть, самого себя, хотя, казалось, пренебрежительно относился и к собственной персоне. Этот человек был словно одержим демоном, веселым и трагичным одновременно. Казалось, его пожирал какой-то внутренний неугасимый огонь. Радость он находил только в горьком, смрадном чаду кабака, держа в руке стакан вина, или в бою, сжимая рукоять сабли. Казалось, он метался в поиске сам не зная чего, может быть, самого себя? Постоянно преследовал какую-то печальную мечту, все время ускользавшую от него!

Местный летописец, седой, почтенный господин, писал в своих мемуарах: «В шевалье дю Ландро, казалось, был избыток жизненных сил, постоянно кипела нерастраченная энергия. Немногие, к коим имею честь принадлежать и я, в конце концов разгадали секрет его экстравагантных поступков, порой чрезмерно жестоких: страшное событие потрясло в детстве душу дю Ландро. Он хранил в себе видение, которое ничто не могло вычеркнуть из его памяти, хотя он не раз пытался от него бежать. Оно отравляло его существование, несмотря на все, что он пережил и преодолел впоследствии. Не пытаясь найти ему оправдание, я убежден, что именно оттуда берут начало его озлобленность и жестокость, презрение к человеку и внутренняя опустошенность, которые он пытался всеми средствами скрыть. Он чувствовал себя комфортно только в атмосфере хаоса и катаклизмов, даже природных. Однажды, когда внезапно разразилась гроза и все устремились в укрытие, он, вдыхая ее запахи полной грудью, оседлал Тримбаль и унесся, смеясь, навстречу стене дождя и всполохам молний. Я слышал от местных крестьян, что его присутствие вроде бы даже притягивало молнии. Они говорили, что грозы „идут за ним по следам“. Эти люди очень суеверны, а кавалер не ходил в церковь и не ладил с кюре, так что никто не осмелился подтвердить свои слова крестным знамением».

Как бы то ни было, шевалье дю Ландро появился на свет именно в грозу, ноябрьским вечером 1787 года. Дата нашего повествования может вызвать у читателя недоуменный вопрос: «Почему автор не пишет о нашем времени, которое переполнено яркими событиями?» Конечно, среди наших современников нередко встречаются люди, чьи характеры имеют схожие черты с характером дю Ландро. Но они не живут так, как могли бы и хотели бы жить. Связанные жесткими правилами нашего лицемерного, ханжеского общества, они не могут стать тем, кем стал Ландро, и жить так, как он жил. Кроме того, время теперь летит так быстро, потрясения в обществе так часты, что скоро последние свидетели того образа жизни, самобытного, простого, смиренного и непритязательного, исчезнут. Уйдут даже те, кто, подобно мне, сохранил только смутные воспоминания о том времени. Вот почему у меня вызрела внутренняя необходимость нарисовать портрет этого в чем-то типичного человека из минувшей эпохи, неясная тоска по которой возрождается вновь и вновь то там, то здесь: на крутых дорогах Вандеи; под сырыми сводами каминов, в которых воет ветер; в настороженной тишине увитых плющом и поросших мхом покинутых человеческих жилищ, некогда наполненных шумом, песнями, смеющимися детьми, лошадьми и собаками; в тихих чащах лесов в час, когда поднимается туман, слетает в гнездо последний ворон и просыпаются для ночной охоты совы. Я хотел бы, поскольку еще не скоро будет написано об этом, попытаться материализовать этот фантом, вернуть его образу живую, трепещущую плоть.

«Я часто спрашиваю себя, — пишет все тот же летописец, — почему подобные люди появляются на земле? Неспособные принести счастье своим близким, они и сами несчастны. Как могут они жить с грузом постоянного страдания, раздирающего душу? Но мне кажется, что смятение, которое испытывал Ландро, было вызвано не столько душевной болью, сколько какой-то непостижимой яростью по отношению к жизни, смешанной с вызывающим отчаяние вопросом к окружающему миру. Однажды, когда он, по его грубому по-солдатски выражению, „распахнулся“ передо мной, дю Ландро сказал, словно пролаял: „Да! Ты знаешь, что такое радость жизни! У тебя есть жена, дети, дом! И тебе этого достаточно! А я? Ничто в этой жизни не приносит мне успокоения, ничто меня не привлекает. Какого черта я делаю на земле?“ И он снова скрылся за своей обычной маской, устыдившись нечаянно вырвавшегося откровенного признания. Его смех, больше похожий на ржание, чем на смех человека, поставил точку в этой неожиданной исповеди».

Итак, для своего рождения он выбрал момент, когда над Нуайе неистовствовала свирепая гроза! Небольшая усадьба казалась еще меньше и беззащитнее перед разгулом стихии! В этой части Вандеи грозы являют собой впечатляющее зрелище. Тучи, пришедшие с моря, встречаются здесь с тучами, зародившимися над холмами — старыми, разрушенными за миллионы лет дождями и ветрами горами. Воздушные вихри бросают вам в лицо свои черные, как сажа, бешено крутящиеся массы, неистово разрываемые на части. Раскаты грома, перекатываются над деревьями, листья которых дрожат и трепещут, как в лихорадке. Земля издает протяжные мрачные стоны под ударами небес. Птицы, застигнутые стихией в полете, падают замертво на залитые водой поля и застревают в перепутанных сетях из ветвей деревьев. По берегам прудов камыш сгибает свои крепкие, прямые стебли под непосильной тяжестью, и его рыжевато-коричневые бархатистые шишки склоняются почти до воды. Кипящий, истерзанный ударами молний пруд издает резкий, пронзительный, как у флейты, звук. Деревья на горизонте кажутся неясными призрачными силуэтами, сотрясающимися в конвульсиях. Запах насыщенного электричеством воздуха перехватывает дыхание. В зависимости от сезона эта вакханалия стихии может длиться часами. А самые свирепые грозы случаются зимой, тогда с небес одновременно бьют десятки молний.

В такую грозу и возвестил белому свету о своем рождении криком дю Ландро. Как раз в момент его появления сверкающий зигзаг молнии расколол трехсотлетний дуб, стоявший прямо перед господским домом. Затем, наткнувшись на склон горы Жюстис, возвышавшейся перед усадьбой, и оттолкнувшись от него, гроза ушла в другие края Вандеи. Но злобное ее ворчание не сразу стихло вдали, и, хотя мадам Ландро задыхалась в душной комнате, никто из прислуги, включая акушерку, не осмелился открыть окно и впустить в комнаты свежий воздух.

Внизу «счастливый отец» мерил зал нервными шагами в ожидании «события». Когда молния ударила в дуб, он ненадолго покинул дом, опасаясь пожара и желая оценить причиненный ущерб. Однако все осталось целым и невредимым за исключением старого дерева! Не пострадала ни одна черепица. Только дуб стоял обезображенный, расколотый до самых корней. В большом зале, который служил одновременно гостиной, кабинетом и столовой, господин дю Ландро продолжал ходить, покусывая губы. Смерть старого дерева глубоко огорчила его. Но он ободрял себя одной и той же произносимой мысленно фразой: «Уже скоро мадам должна разрешиться». Господин Ландро, имевший двух дочерей, очень надеялся на рождение сына. Он так был уверен, что родится непременно мальчик, что по этому случаю надел свой старый мундир капитана кавалерии с лентой Св. Людовика на груди. Позолота и галуны немного потускнели от времени, но общий вид мундира еще производил впечатление. Господин дю Ландро, хотя и был в прошлом кавалерийским офицером, не претендовал на элегантность, С саблей, бьющей по ногам, с изрядно пожелтевшими перчатками, смятыми руками заложенными за спину, он взволнованно ходил взад-вперед, как влюбленный перед свиданием. Он никогда не умел согласовывать свои движения со своим положением, не знал, что такое походка благородного человека, хотя и гордился принадлежностью пусть к небогатому, но древнему роду. Увидев впервые в Версале короля Людовика XVI, он не смог удержаться и расхохотался: «Да у него походка, как у нашего индюка!» В Париже, служа в армии, он нахватался философских идей и с тех пор охотно поддерживал вольнодумцев и атеистов. Но сейчас он не мог выбросить из головы засевшую занозой глупую, словно он был простым крестьянином, мысль: «Что может означать гибель старого дуба именно в этот день?» Старый дуб не был обычным деревом. Он появился в одно время с усадьбой, во всяком случае, так гласит семейное предание. Его было видно издалека, и он даже получил собственное имя — «дуб Ландро». Дерево было местной достопримечательностью, чем-то вроде языческого бога — хранителя очага. «Старина сильно пострадал, — вертелось в голове господина дю Ландро, пока он не переставая расхаживал по комнате, — но такой ветеран, как он, еще может выкарабкаться, если его хорошенько подлечить». Он решил попытаться спасти дерево: залить гигантскую рану смолой, чтобы защитить ее от мороза и насекомых.

В этот момент из-за приоткрывшейся двери показалась голова служанки:

— Свершилось, мой господин! Хорошенький мальчик и орет, как поросенок!

— Прекрасно!

Господин Ландро надел треуголку, перед овальным зеркалом поправил ленту ордена Св. Людовика и торжественным шагом начал подниматься по винтовой лестнице. Это была широкая и красивая гранитная лестница, освещаемая светом, льющимся через старинные бойницы. Она занимала все внутреннее пространство башни. Ее ступени имели небольшой подъем, такой, что лошадь могла подняться на второй этаж: деталь, имеющая свое значение для нашего повествования! В стену, между дверями комнат, было вделано тяжелое железное кольцо, за которое гости могли привязывать своих лошадей. Господин Ландро постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, вошел. Придерживая саблю, он взмахнул треуголкой и проговорил торжественно, как только мог:

— Мадам, благодарю вас за то, что вы подарили мне сына после двух дочерей. Это очень любезно с вашей стороны.

Мадам Ландро, бледная и вспотевшая, устало улыбнулась. На ее щеках появился румянец. Господин Ландро сказал ей, что она прекрасно выглядит, и, поцеловав ее в лоб, направился к колыбели младенца.

— Ах! Ах! Что за голос! Мы хотим перекричать грозу? Прекрасно!

Он повернулся к госпоже Ландро, снова отсалютовал треуголкой и произнес:

— В нашем роду все так появлялись на свет, с ревом, напоминающим сигнал охотничьего рога.

— А знаете, наш господин, — всхлипнула одна из женщин, — что у него уже два зуба?

— Все Ландро настоящие мужчины. Мы всегда отличались этим. Ну-ка покажи… Ух! Жемчужины, настоящие жемчужины!

— Да, а мне его кормить, — жалобно проговорила женщина.

Господин дю Ландро не понял, что так огорчило бедняжку: быть искусанной до крови этими «жемчужинами». Он гордо воскликнул:

— Тебе выпала большая честь, Селлин, ты будешь кормить львенка!

Но она не знала, что это за зверь, и тем развеселила господина дю Ландро до слез:

— Это сын льва, Селлин! Лев — царь зверей. После человека это самое благородное существо на земле.

— Может быть, наш господин, но это грех, христианке не пристало кормить зверя.

Дух вольного Парижа и философских салонов взыграл в господине дю Ландро:

— А знаешь ли ты, что человек — это крещеное животное?

Кормилица перекрестилась:

— Иисус Христос, что я слышу?

— Успокойся, за мальчика ты будешь получать вдвойне. Довольна?

Решив на этом, что он выполнил свои обязательства, Господин Ландро поцеловал жену в лоб и, еще раз повторив церемониальные манипуляции со шляпой, сказал на прощание:

— Мы назовем его Юбер, мой друг, в честь святого — покровителя охотников! У него будет твердая рука, и я бьюсь об заклад, что в верховой езде он также будет первым. Впрочем, как все в нашем роду. Спокойной ночи!

Как только он оказался один на гранитных ступенях лестницы, этот вольнодумец и богохульник выхватил свою саблю из ножен, поднес ее клинок к губам и, торопливо перекрестившись три раза, истово поцеловал ее. Кто знает? Бога или какое другое высшее существо господин дю Ландро благодарил за подаренного ему сына.

Таким было, как говорят, рождение шевалье дю Ландро. Но как бы ни были необычны обстоятельства, сопровождавшие его появление на свет, это было вполне обыкновенное рождение в гражданском смысле этого слова, если можно так сказать. Он родился в своем настоящем обличье, как личность, которой он должен был стать, только спустя семь лет, в 1794 году.

«Адские колонны»

В очаге догорала охапка дров. Слабый, колеблющийся свет едва разгонял мрак в большой комнате. Время от времени огонь вспыхивал искрами на ветках и на короткие мгновения высвечивал фигуру человека, глубоко сидящего в кресле, грубо сколоченный стол и скамейки, затем он снова опускался на поленья, лениво лизал их, и пространство помещения снова погружалось в полумрак. Тогда, при слабом, мерцающем свете фитиля, можно было различить только разбитые сапоги, косичку и позолоченные нити эполет. Год назад, во время Великой войны в Вандее, этот человек командовал кавалерией, брал города, отбивал у неприятеля батареи. От яркой роли, звания генерала королевской армии у него остались только воспоминания и эти жалкие эполеты. Теперь он был всего лишь главарем банды разбойников-шуанов, которого все знали под именем «Бесстрашный Форестьер», последней защитой от «Адских колонн», набросившихся на страну. Но он своим трезвым умом уже понимал неизбежность поражения. Если он еще и не отказался от борьбы, то уже потерял всякую надежду на победу. Когда пламя вспыхивало, можно было разглядеть сердце, вышитое красными нитками на левой стороне мундира. Сколько раз синие прицеливались в это матерчатое сердце, чтобы попасть в другое, не знавшее пощады, в неукротимое сердце восставшего роялиста!

Рукой со следами запекшейся крови Форестьер провел по волосам. По необходимости или по собственному желанию он носил длинные, свисающие до плеч волосы. Многодневная щетина покрывала его узкий подбородок, почти скрывала тонкие губы. Глаза сверкали из-под бровей, словно нарисованные: два голубых стеклянных шарика невыносимой пронзительности. Его грудь судорожно поднималась и опускалась, освобождаясь от зловонного воздуха, наполненного сажей и копотью. Казалось, его гнетет тяжелое беспокойство. Иногда он внезапно поднимал голову, словно услышав подозрительный шум или далекий зов, но вокруг были только обычные ночные звуки: глухое потрескивание старых стен и мебели, шипение полена, истекающего расплавленной смолой, фырканье и стук, доносящиеся из конюшни. Неслышным шагом подошла миниатюрная в своем черном платье и накидке женщина, подала чашку горячего молока:

— Наш командир, выпейте, это вас подкрепит. Я плеснула сюда немного винного спирта, как вы любите… Почему вы не спите? Ночь спокойная.

— Кто знает!

— Не раньше завтрашнего дня синие смогут выйти к Ублоньер. Она очень удобно расположена в долине и хорошо укрыта в лесу. Наткнуться на нее можно только случайно.

— Дорогая Перрин, если бы во всем мире была бы только твоя Ублоньер!

— А как вы думаете, что в эдакий холод делают синие? Да они попрятались от мороза в свои казармы и боятся высунуть нос!

— Ты права, конечно, но у меня на сердце неспокойно. Вчера в окрестностях Эрбье мы их изрядно потрепали. Они захотят отомстить, как только соберут силы. Эх! Перрин, что осталось от наших полков девяносто третьего? После стольких славных побед мы здесь изгнанники, преследуемые и затравленные, словно звери. Король умер на гильотине, но Бог, моя Перрин, Бог всемогущий на небесах, как допустил он такое?

— Наш командир, не гневите, ради всех святых, небеса. Бог — наш господин. Он еще скажет свое слово, когда придет время. Верьте ему, он сейчас смотрит на нас и слушает, поглаживая свою бороду… Господин Форестьер, о чем вы сейчас думаете? Вы слышите лай собак? У них слух тоньше нашего. Они первыми почуют опасность!

— Нет, ничего не слышно.

— Тогда выпейте молоко маленькими глотками, это вам поможет уснуть. И ложитесь отдыхать.

— Я не могу. Даже тишина мешает мне спать. Понимаешь? Это плохая, тревожная тишина.

Доски заскрипели под шагами на чердаке. Наверху, в проеме лестницы, появилась лохматая голова:

— Господин Форестьер… Вставайте… Что-то подозрительное…

Форестьер вскочил, вскарабкался по лестнице. Слуховое окно светилось в сумерках белым пятном.

— Там, там! — указывая вдаль, воскликнул часовой. — Смотрите туда, командир.

Форестьер выглянул в окно. Морозный воздух обжег ему щеки. Вокруг все было белым, кроме верхушек деревьев. Вдали белизна поднималась к самому беззвездному небу. Между двух холмов разрасталось розовое сияние.

— Это Нуайе! — сказал он. — Ты ничего не слышал?

— Ничего.

— Ни выстрелов, ни криков?

— Погода дрянная, плохо слышно.

— Я так и чувствовал. Проклятье!

— Что случилось?

— А что могло случиться, дурак? Крестный ход? Огни Святого Иоанна?

Он кубарем скатился вниз по лестнице с криком: «Фонарь, быстро!» Распахнул ворота сарая, как будто хотел сорвать их с петель. На соломе вповалку спали человек тридцать крестьян, прикрыв широкополыми войлочными шапками ружья.

— Синие у ворот! Подъем!

Люди проснулись, стали подниматься, ежась и стряхивая соломинки с таких же длинных, как и у Форестьера, волос. В глубине сарая виднелись коровы и быки. Единственная лошадь наблюдала эту сцену, дожевывая овес и насторожив уши.

— Они в Нуайе, ребята. Надо захватить их врасплох и заставить поплясать под нашу музыку. Быстрее!

У всех них на мешковатых куртках был пришит знак в виде красного сердца. Отряд разобрал оружие и приготовился к походу.

— Вы двое и часовой наверху остаетесь здесь. Будьте начеку. Стреляйте при малейшей опасности.

Почти все они участвовали в сражениях девяносто третьего и пережили кошмар Савиньи. Все добровольно собрались здесь, чтобы мстить убийцам и поджигателям, посланным Конвентом. На их обветренных, обожженных солнцем лицах, казалось, выдолбленных из куска дерева, лежала одинаковая печать страшной усталости, но взгляд горел ненавистью.

— Пошли, ребята. Это их карательный отряд.

— Я боюсь, — раздался слабый голос самого молодого из крестьян.

— Пойдешь вместе со всеми!

— Господин Форестьер, может, он готовится стать епископом?

— Тем более.

Затерянный в заснеженном пространстве маленький отряд, сжимая в руках старенькие ружья, двигался, растянувшись в длинную цепочку, и впереди в своей шляпе с перьями — Форестьер. Вокруг них стояли темными тенями деревья в горностаевой оторочке снега, но ни малейший проблеск света луны или звезд не освещал их путь. Черное небесное покрывало казалось, давило на плечи тяжелым грузом. Форестьер шел решительным, энергичным шагом, одна рука лежала на эфесе сабли, другая сжимала рукоять пистолета. Он не взял своего коня, чтобы идти вместе со всеми. Слабый северный ветер раскачивал растопыренные пальцы ветвей, сдувая с них облачка белой колючей пыли. Снег скрипел под ногами. Птицы в эту морозную ночь спали, забившись в дупла деревьев или в гнезда из смерзшихся листьев. Вдруг Форестьер заметил, как три ворона поднялись из лесной чащи и взяли курс в направлении Нуайе. Красное зарево в той стороне потускнело и превратилось в бледно-розовое свечение, отражавшееся на склонах близлежащих холмов. Все новые и новые тучи стервятников вылетали из леса и, тяжело размахивая крыльями, направлялись в сторону поместья. В их приглушенных криках слышалась зловещая радость.

— Быстрее, ребята! — с тревогой крикнул Форестьер.

Отряд ускорил шаг, и вскоре можно уже было различить усадебные постройки: занесенные снегом крыши, высокие дымовые трубы и ряды смутных силуэтов ореховых деревьев вдоль ограды.

— Внимание! Приготовиться к бою!

Послышался звук взведенного курка пистолета, и блеснул клинок обнаженной сабли. Остальные, как послушные солдаты, приготовили свои ружья. Небольшой дымок, подсвеченный всполохами пламени, поднимался над крышей одного из домов.

— Огонь уже догорает. И там полно стервятников, — тихо сказал кто-то.

Форестьер взмахнул саблей, рванулся вперед, остановился:

— Следы! Их не больше полусотни, а каждый из нас стоит четверых. Вперед!

Они снова остановились перед воротами. Несмотря на засовы и запоры, тяжелые дубовые створки не устояли перед ударами топоров.

— Тише, ребята! Подкрадемся незаметно!

За первыми воротами виднелись и вторые, также разбитые топорами и распахнутые настежь. Отряд оказался на широком квадратном дворе, окруженном забором, вдоль которого тянулись постройки.

— Опоздали! — в ярости закричал Форестьер. — Они ушли!

На снегу лежали три истерзанных трупа. Они были исколоты и изрезаны штыками и саблями. Рядом лежала отрубленная кисть со скрюченными пальцами. Форестьер отбросил ее ногой. Внезапно он обрел спокойствие.

— Управляющий, кучер и парень, работавший на конюшне, — произнес он. — Они пытались защищаться. Ты, — обратился он к одному из своих солдат, — возьми этот пистолет. Он им больше не понадобится, а нам пригодится, хорошее оружие.

Через открытые двери сарая валили клубы дыма и прорывались всполохи еще не погасшего огня.

— Ты возьми десять человек и потуши огонь, — приказал командир одному шуану.

Он стоял в нерешительности, как лошадь перед препятствием. Было заметно, что увиденное коробит его. Наконец парень медленно направился к парадному входу. Выполненный в готическом стиле, с витыми колоннами и сводом, украшенным лепниной, он был гордостью семьи Ландро. Кто-то тронул Форестьера за рукав.

— Командир, с разбитого дуба упал живой мальчишка.

— Веди же его!

Солдат привел дрожащего ребенка.

— Парнишка прятался на дубе!

— Дайте свет! — воскликнул Форестьер.

Свеча осветила низ лестницы, крестьянина и мальчика, свалившегося с дерева.

— Да это Юбер, маленький шевалье дю Ландро, напуганный до смерти, но невредимый. Принесите воды, я его приведу в чувство! Слава Богу! Хоть кто-то спасся. Вперед, ребята, осмотрите дом!

Остальные обитатели усадьбы — в кухне, в большой зале, в комнатах лежали в лужах крови. Перепрыгивая через ступени с ребенком на руках, Форестьер вбежал в комнату «мадам» и отступил в ужасе.

Маленький шевалье открыл глаза и увидел свою мать на смятой постели со вспоротым животом. Слова, произнесенные кем-то из стоявших рядом, отпечатались в его памяти как раскаленным железом:

— Ее изнасиловали перед тем, как перерезать горло.

Один из солдат закрыл расширенные от ужаса, мертвые глаза несчастной и накинул на тело покрывало. Девочки тоже лежали в своих кроватях в лужах крови с перерезанным горлом, с открытыми в немом крике ртами.

Усилием воли Форестьер унял охватившую его дрожь.

— Отнесите тела женщины и детей в часовню. И остальных тоже, если останется место.

— Без причастия и молитвы?

— С нашими молитвами! Кроме того, жертвы насилия имеют право на место в раю. Ты разве этого не знал?

Он остался в этом скорбном зале с затихшим ребенком. На каменном полу около камина лежало искалеченное тело Селлин. Форестьер сделал большой глоток вина, смочил им губы мальчика и, помолчав, спросил:

— А как тебе удалось спастись?

— Я был наказан, поставлен в угол и заперт в кладовке под лестницей. Но Селлин оставила дверь открытой.

— И ты сумел спрятаться?

— На старом дубе. Они везде бегали с лампами и длинными ножами, все ломали. Я выбежал во двор и быстро-быстро, чтобы они меня не заметили, забрался на дерево! Потом все кричали!

— Все это закончилось, малыш! Ты в безопасности!

В этот момент в первый раз из горла ребенка вырвался тот странный звук, подобный ржанию, который останется с ним навсегда и через много лет удивит старого господина, автора мемуаров.

Вошли несколько человек:

— Командир, они не все ушли! Мы нашли четверых в погребе, около бочек с вином.

— Приведите их!

Четверо пьяных синих, связанных одной веревкой, вошли, качаясь, толкая друг друга и ничего не понимая, в комнату. Старший из них, с трудом открыв глаза и едва стоя на ногах, уставился на белый пояс Форестьера и вышитое сердце на его груди.

— Бандит! — вскричал он, пытаясь нашарить саблю на боку. — А! Ты сбежал! Подожди, сейчас я с тобой рассчитаюсь! Эй, к оружию! Держите его!

На стол свалили мешки и сумки, набитые подсвечниками, столовым серебром, блюдами с гербами, ворох кружевного белья и небольшие коробочки с драгоценностями.

— Славное занятие, — мрачно проговорил Форестьер. — Ничего не скажешь — доблестная армия! Что не смогли унести, разбили и испортили.

И он обвел взглядом разбитые рамы, исколотые штыками и разрубленные саблями портреты. Синий попытался принять гордую позу. Он оперся кулаками о стол и изрыгнул:

— Плевал я на твой крест, поп, на твоего Бога и на твоего короля! Да здравствует Республика!

— Это свою грязную душу ты сейчас выплюнешь, сволочь, если она у тебя вообще есть!

Самый молодой из солдат простонал:

— Я вам говорил, друзья. Не надо было задерживаться.

— Чего ты боишься? Наши скоро заметят, что мы отстали, и вернутся за нами.

— Бедная моя мама, если бы ты видела своего сына!

Форестьер крепче прижал к себе маленького Ландро.

— А его мать? Что вы с ней сделали?

Синий провел ладонью по мокрым от вина усам:

— Этот бандитский выродок тоже уцелел? Подождите еще немного, посмотрим, чья возьмет.

— Откуда вы пришли? — резко спросил Форестьер.

— Из Сен-Лорана, города монастырей, вернее, того, что от него теперь осталось! — пьяно рассмеялся усатый солдат.

— Куда направлялись?

— В Бурнье, на мельницы. Спустить шкуру с этих мельников дьявола. С помощью крыльев мельниц они подают сигналы тревоги. Больше не будет никаких мельниц! Ни аристократов, ни мельниц!

Из горла маленького шевалье опять вырвался странный звук, и он спросил:

— Куда мы теперь пойдем, господин Форестьер?

— На мельницы. В Бурнье, малыш.

Старый солдат поднялся и крикнул:

— Я называю это — отправиться в пасть к волку!

— Правда? Прогулка по морозу тебя протрезвит, мой дорогой!

Мельницы Бурнье

Ребенка завернули в старое меховое пальто, которое нашли среди разбросанных вещей. Форестьер взял его на руки. Маленький отряд покинул Нуайе и, вытянувшись цепочкой, двинулся в направлении мельниц. Синие со связанными руками плелись следом. Если кто-нибудь из них падал, то ударом ноги: его приводили в чувство. Кто-то несмело произнес:

— Командир, мальчик, кажется, заснул. Я мог бы отнести его в Ублоньер.

— Нет! Я хочу, чтобы он увидел все.

— Но зачем?

— Я так решил. Он уже в том возрасте, что сможет все понять!

С одного из синих свалилась треуголка, и он наклонился, чтобы ее поднять. Это был усатый солдат. Он вскрикнул, почувствовав укол сабли в зад:

— Вот как проклятые бандиты обращаются со своими пленниками!

— А вы? Вы расстреливаете и рубите головы на гильотине.

— Мы? Мы дети народа! А вы мятежники!

— Тридцать ферм, десять имений и пять церквей сожжены в округе, и вы не пощадили ни одного человека. Не только способных носить оружие мужчин, но и стариков, кормящих матерей и детей! Они, конечно, представляют большую опасность для Республики!

— Там, впереди, нас ждут наши товарищи. Они отомстят за нас. Вы все, вместе с этим маленьким разбойником, над которым ты трясешься, словно наседка, получите свое. Снег будет красным от крови.

— У тебя красивый голос. Поупражняй его, пока есть время.

Показались силуэты трех мельниц Бурнье с распростертыми крестом крыльями. Крылья последней крутились, но в другую сторону, против ветра. Снег вокруг них был испещрен следами. Форестьер, все более и более мрачнея, пытался в них разобраться. Ветер с севера усилился. Парусина и растяжки вибрировали и свистели. Света в окнах не было, но двери были распахнуты настежь и сорваны с петель. Наступало время рассвета, но было непонятно, небо ли светлело или это был отблеск очередного пожара. Опустив голову, с ребенком на руках Форестьер ходил по снегу, всматриваясь в следы.

— Сделав свое дело и забрав добычу, они вернулись в Сен-Лоран. Ты был охотником, — сказал он одному из своих людей. — Пройди немного вперед и проверь, так ли это. Будь осторожен. Возьми двух человек: они тебя прикроют. Посмотрите! Посмотрите, друзья. Они все шли на заплетающихся ногах. Только лошадь офицера не была пьяной… А мы вернемся в Ублоньер, согреемся и просушим одежду.

Мельников нашли внутри мельниц, лежащими в лужах крови, разрезанными на куски.

— Солдат, твой батальон набирали не на бойне?

— Мы из квартала, окружавшего Бастилию, — гордо ответил усач. — Смотри на меня, бандит, я гулял по Парижу с головой Делоне на пике и горжусь этим!

Форестьер подумал: «Глупцы, они вырезали мельников, но не сломали мельниц, а они еще смогут нам послужить!»

Но солдат не унимался:

— Неважно. Нет мельников, не будет больше и сигналов. Мы знаем ваш код как свои пять пальцев.

— И какой же он, по вашему мнению?

— Крылья в виде прямого креста: все спокойно! Косой крест: общий сбор! Наклон влево: тревога! Наклон вправо: синие ушли!

— Верно!

— Командир, а если он сказал наугад, чтобы узнать настоящий код?

— Не бойся. Он никому уже его не сообщит.

Форестьер посмотрел на самого молодого пленника:

— Почему ты все время стонешь?

— Я натер ноги.

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцать, господин. В нынешнее Рождество будет семнадцать.

— Ты еще помнишь о святых праздниках?

— Как же, надо ведь помнить и верить.

— Тогда сложи руки и молись, если можешь.

— Парень, — вступил усатый, — не слушай этого бандита. Этого защитника попов. Ты свободный человек, настоящий санкюлот, твердый, как кремень!

Но юноша, под взглядом Форестьера, покорно зашептал «Отче наш».

— Закончил?

— Да, господин.

Пламя выстрела осветило окрестности. Молодой солдат пошатнулся, его колени подогнулись, и с простреленной головой он распростерся на снегу.

— Он еще слишком молод, чтобы мучиться, — сказал Форестьер.

— Расстреляй нас! — закричал усач. — Я вижу, тебе очень хочется крови. Но советую тебе запомнить, что Республика победит. Она тебя раздавит!

— Поживем — увидим. А пока привяжите их к крыльям мельницы!

— К крыльям?

— Да, ребята. Достаточно крепко, чтобы они держались на них, но так, чтобы они опускались при каждом обороте колеса. Понятно?

— Да ты с ума сошел! Наши товарищи вернутся, они увидят!

— Я надеюсь!

Вскоре три человека, словно куклы, были прикручены веревками к крыльям мельницы, ногами к оси.

— Запускайте механизм, но сначала медленно, ребята. Потом мы увеличим скорость. Пусть господа ее прочувствуют.

Крылья мельниц начали медленно вращаться под напором ветра. Они то поднимали людей вверх, то бросали их к земле, а затем снова возносили к небу и опять несли их вниз.

— Сметите снег с земли под крыльями.

Оказавшись в очередной раз наверху, усатый солдат закричал:

— Смерть тиранам и бандитам! Да здравствует Республика!

— Хорошенько метите снег, чтобы осталась голая земля.

Люди подчинились, хотя казнь, придуманная командиром, их поразила. Их глаза с тревогой следили за безжалостным движением крыльев: вверх, вниз, вправо, влево.

— Быстрее! Установите механизм на максимальную скорость.

Поверхность крыльев со свистом разрезала воздух, деревянные шкивы и распорки издавали протяжный скрип. Крики жертв становились все пронзительнее и наконец перешли в жуткий вой.

— Будьте милосердны, — произнес один из разбойников, — прикончите их.

— Нет!

Стаи воронов кружились над мельницами. Какое для них веселье! Какой пир! Волосы одного из солдат, самого тяжелого, при очередном повороте коснулись земли.

— На колени ребята! Помолимся все же за спасение их душ.

Тридцать пар рук стали перебирать четки. Голоса забормотали молитвы, как будто они оказались в церкви. Форестьер также читал молитву. Солдаты сползали все ниже и ниже с каждым оборотом колеса. Наконец череп первого из них раскололся, встретившись с гранитом промерзшей земли. Маленький шевалье напрягся, наблюдая за этим зрелищем.

— Смерть тиранам! — закричал он.

И опять из его горла вырвался странный звук, похожий на ржание. Все перестали молиться и надели шляпы.

Было уже светло, когда отряд подошел к деревушке и усадьбе Ублоньер, сурово молчащий, похожий на стаю волков, идущую за своим вожаком, несущим маленького волчонка. Но инстинкт рода в нем еще не проснулся. По его телу пробегала крупная дрожь.

— Тебе холодно?

— Нет, господин.

— Ты дрожишь, как листок!

Неловко, рукой, которая на морозе опять начала кровоточить, он поднял меховой воротник. «Бог мой, он промерз, сидя на дереве, — думал он. — Мальчик провел на нем не менее двух часов. Трупы успели окоченеть. Да, по крайней мере, два часа».

Позади послышалось ворчание.

— Что вам не нравится?

— Мельницы, господин Форестьер. Слух об этом разнесется повсюду.

— И что?

— Будут говорить: они еще более жестоки, чем синие, настоящие лесные звери.

— Да, — проговорил седой крестьянин со шрамом через всю щеку, — да, это слишком! Наказать убийц, поджигателей и насильников — это правильно, но там, на мельницах, это больше, чем наказание. До сих пор я никогда не осуждал вас, командир, но эта смерть не для христиан!

— А смерть мадам Ландро, ее дочерей, прислуги?

— Это правда, но парни, привязанные к крыльям мельницы, как какие-то несчастные твари!.. Это останется на моей совести. Вы знаете, как я вас уважаю, но я покаюсь на исповеди!

— Делай как хочешь. Но запомните все: я буду делать все, что решил, и без ваших советов. Я сам отвечу перед Богом.

— Вы так решили?

— Да, гладя на растерзанных детей и их несчастную мать.

— Лучше бы было, если бы их защищал отец.

— Замолчи! Господин Ландро сражался на Рейне рядом с принцем Конде. Он имеет право на наше уважение.

— А кто против?

— Правда, его в здешних краях не любили, но он был справедлив.

— Доброта — лучше, чем справедливость.

Они вышли к ограде усадьбы. Над забором, на крышах, возвышалась, белея, шапка чистого снега. Ребенок застонал. На пороге показалась Перрин. Она бросилась к мальчику:

— Да он весь горит! У него жар.

— Укрой его потеплее. Пусть он пропотеет и завтра будет на ногах.

На следующий день состояние молодого Ландро ухудшилось: его тело покрылось потом и сотрясалось в судорогах, зрачки расширились и глаза иногда почти закатывались, на лбу бились вздувшиеся вены. В окрестностях не было врачей. Большинство из них поддерживали Республику и с началом мятежа покинули находившуюся под контролем шуанов территорию. По приказу Форестьера сходили за аббатом Гишто. Священник лечил с одинаковым успехом как людей, так и домашних животных, почти одними и теми же средствами. Его считали немного и знахарем, и колдуном, и чудотворцем. Аббата уважали за то, что он отказался принести присягу Конституции и теперь жил изгнанником, отлученным от службы. Он продолжал совершать обряды тайно: отпевать умерших, благословлять молодоженов, служить мессы в глухих уголках леса или в заброшенных сторожках.

Он долго осматривал больного ребенка, щупая его ноги и руки, поднимая веки, вслушиваясь в прерывистое дыхание и неровное биение сердца. В соседней комнате Форестьер беспокойно ходил, нервно покусывая губы. Он обошел стол, натыкаясь на скамейки, остановился у очага. Отбросил носком сапога вывалившуюся головешку, тяжело вздохнул: «В конце концов, это судьба! Ничего более! Если бы не я, кто бы его мог спасти? Он бы замерз на своем дубе. Я спас его, и вот это несчастье! Форестьер, у тебя сердце болит, словно речь идет о твоем сыне… Я его спас, значит, он немного и мой сын. Я должен позаботиться о нем, потому что его отец… его отец…»

В дверях показался озабоченный священник.

— Ну что? Это воспаление легких или простуда?

Аббат поднес руку ко лбу.

— Хуже, мой дорогой друг. Воспаление мозга. От того, что увидел и пережил бедный ребенок!

— Это из-за меня?

— Мне все рассказали. Не надо было приводить его в комнату матери и сестер.

— Если бы я знал! Они могли еще быть живы!

— Генерал, вы непосредственно здесь ни при чем. Но было еще одно обстоятельство. И это я ставлю в упрек вам. Зачем надо было брать ребенка на мельницы? С какой целью?

— Чтобы он увидел и запомнил, что его близкие отомщены.

— Эта жестокость помутила его сознание. Его болезнь не имеет другой причины, вот результат! Зачем эти ужасы?

— Вы священник, а не солдат.

— Я стараюсь им быть.

— Вы не можете этого, понять. До революции я был миролюбивым человеком, жил среди цифр и бумаг, а теперь я стал таким, какой есть.

— Это вас не извиняет!

— Да! Я пережил разгром под Шале, форсирование Луары, на моих глазах погиб Лескур. Я видел, как республиканские гусары рубили стариков, женщин и детей, владельцев поместий и крестьян у Мана и под Савиньи. И теперь на нас идут «Адские колонны». Я тогда сказал себе: «Нет! Они убивают, и я буду убивать! Смерть за смерть!»

— Наш долг являть человечность, гуманность, а не усердствовать в жестокости.

— Весной прошлого года, когда только появилась наша Великая вандейская армия, мы пели Verilla Regis перед залпом, мы заранее просили прощения у наших врагов, мы отпускали пленных, взяв с них обещание не поднимать против нас оружие. Великой армии больше нет! Сто тысяч наших погибли, выиграв шестьдесят сражений подряд! Сто тысяч…

— Я знаю.

— Время извинений прошло. Требуются жестокие кары, чтобы привести в ужас синих, заставить их уйти.

— Может быть. Однако согласитесь, что вы не должны были показывать этого несчастному ребенку.

— Это закалит его сердце!

— Если мне удастся его вылечить, он будет или сумасшедшим, или… Это будет… Это будет человек, похожий на вас! Я хочу сказать такой, каким вы стали сейчас, а не таким, какого я знал раньше.

Аббат ушел. Форестьер вошел в комнату, где лежал больной мальчик, и сел у изголовья его постели. Он не мог оторвать взгляда от худенького тельца, сотрясаемого судорогами, от тонких, искаженных черт лица, бледного лба, покрытого крупными каплями пота, к которому прилипли мокрые волосы! Он долго оставался там, словно приклеенный к креслу, удрученный и потерявший надежду. Только шептал:

— Пусть проклятье падет на мою душу! О! На мою душу! Я молю его спасти… На мою проклятую душу…

Осторожно, почти робко, вошел один из шуанов, снял шапку и сказал:

— Господин Форестьер, кавалерийский отряд синих в Бурнье! Они сняли своих.

Форестьер равнодушно пожал плечами. Шуан в нерешительности сделал шаг вперед. Он увидел, как по щекам командира катились слезы. Смущенный и растерянный, он молча вышел из комнаты.

— Ну что? — спросили его товарищи.

— Он плачет. Я думаю, что парень умирает.

— Благословение Господа с ним. И нам теперь не видать больше радости.

Элизабет Сурди

Каждый день аббат Гишто отправлялся в Ублоньер, несмотря на все еще сильный мороз и снег, который все прибывал и прибывал, вместо того, чтобы таять, увеличивая число несчастий. Он приносил траву для бульона, флягу с микстурой собственного приготовления, свои молитвы и ободрение. Иногда он получал сигнал о появившемся патруле. Тогда он часами лежал в какой-нибудь яме или залезал в дупло дерева. Почти невозможно остаться незамеченным в этом белом от снега лесу. Сама природа предавала мятежников. Иногда он ночевал на ферме, в сарае, на соломе, вместе с людьми. Иной раз появлялся только поздним вечером. Аббат выходил на опушку леса около фермы и кричал совой, прикладывая руки к губам, как его научили разбойники. Такой же крик раздавался из окна под крышей: отвечал часовой. Это был условный сигнал. Святой отец пересекал широкий двор, пробирался к постройкам и стучал условным стуком в дверь. Она открывалась, и его впускали. Перрин подносила ему чашку горячего молока, плеснув туда винного спирта, или, если он был голоден, наполняла супом на свином сале глубокую миску. Мальчик был жив, но болезнь, которая уложила его с лихорадкой; в постель, не отпускала ребенка. Аббата встречали прерывистые стоны, похожие на ржание. Он клал свои длинные сухие теплые руки на лоб больного ребенка. Крики стихали, тело расслаблялось. Казалось, проблески сознания появлялись в глазах больного. Травы сняли жар, но напрасно аббат задавал вопросы мальчику: он потерял способность говорить, совсем не улыбался, хотя Гишто и пытался его рассмешить.

— Если он не останется сумасшедшим, то будет немым, молчаливым и диким, как животное. Иногда я почти желаю…

— Он должен жить!

— Смерть ему не грозит. Но он стоит на краю пропасти. Его сознание висит на волоске. Любое, достаточно сильное переживание может его оборвать.

— Вы хотите лишить меня надежды? Вам нужно мое раскаяние?

— Нет, генерал. Я верю в вашу искренность. И не могу одобрить, хотя понимаю ваши мотивы, даже больше, чем ваше нынешнее поведение.

Форестьер пожал плечами.

— Вы не хотите больше сражаться? Почему людьми командует этот бывший солдат? Он заслуживает уважения и готов отдать жизнь в бою, но он не способен руководить отрядом. Он довольствуется нападением на одиночных, заблудившихся солдат синих.

— Он отбил обоз, который шел из Нуайе; я не смог бы сделать это лучше. Мебель, портреты, все теперь у нас на сеновале.

— У него нет вашего опыта и вашей, хитрости. Это простой солдат, недалекий человек. Я вам говорю, что он скоро попадется и мы, может быть, тоже вместе с ним. Жители края удивлены и обеспокоены. Кое-кто хочет разыскать Стофле или Шаретта.

— Теперь вы убеждаете меня снова взять в руки оружие?

— Это необходимо! Иначе синие посчитают, что вы умерли, или пропали, или ушли к Шаретту, или к кому-нибудь еще.

Несколько раз странный аббат начинал подобные разговоры с Форестьером и всякий раз наталкивался на отказ.

— Раз ребенок жив, я сам буду его охранять!

— Какая ошибка! Бывшие наши командиры, высшее духовенство собирают силы. Они, наконец, забыли все свои глупые споры и обиды, объединяются и хотят покончить с «Адскими колоннами». Страна страдает и молится! Многие дети еще несчастнее маленького шевалье: они тысячами, потеряв родителей, бродят по дорогам полуголые, голодные, часто раненые! Мальчик же в безопасности, имеет кров и пищу, за ним ухаживают, его любят и лелеют. Я уверяю вас, что жизнь его вне опасности, даже осмысленность временами появляется в его взгляде.

— Вы говорите это, чтобы меня задобрить. Это ваш последний аргумент…

Но однажды вечером, как всегда, прокричав совой, аббат, не дождавшись ответа, поспешно пересек двор и постучал в дверь.

— Синие по дороге на ферму! Уже недалеко отсюда. Человек двадцать конных! Едут сюда!

Форестьер пробудился от своего оцепенения, снова стал бесстрашным волевым командиром, готовым к действиям. Раздались команды, и вот уже из каждого окна, каждой щели глядит ствол ружья.

— Каждый целится в своего, ребята. Стрелять во всадника, не в лошадь: лошади нам еще пригодятся… Ты, Перрин, когда они въедут во двор, выйдешь к ним одна, чтобы они успокоились!

— Одна! Дева Мария!

— Не бойся. Аббат, я поручаю вам командовать людьми в доме. Возьмите ружье.

— Я не имею права делать это!

— Имеете! В целях самообороны! А я возьму десять человек и зайду им с тыла, чтобы отрезать путь к отступлению.

Двадцать всадников показались из перелеска. Они остановились на опушке, видимо, советуясь. Перрин открыла дверь и вышла на порог. Офицер, которого можно было узнать по эполетам и плюмажу, подъехал ближе:

— Ты кто, бандитка?

— Бедная вдова, господин. Не обижайте меня. У меня есть вино для вас.

Офицер усмехнулся, сделал знак остальным. Всадники резко выделялись черными силуэтами на фоне белого снега. Полная луна освещала двадцать треуголок и столько же карабинов.

— Спешиться! — подал команду офицер.

Это был его последний приказ. В тот же момент двадцать языков пламени разорвали ночную тьму. Солдаты упали как подкошенные, кроме троих, которые были ранены и пытались убежать, но далеко не ушли. Из леса, в свою очередь, раздались выстрелы, и они мертвыми рухнули на снег. Обезумевшие лошади носились кругами по двору.

— Закройте ворота. Пусть лошади успокоятся, потом мы их поймаем, — распорядился Форестьер.

Он вышел на середину двора, не обращая внимания на бешеный круговорот табуна, оглядел распростертые на снегу тела и вновь обретенным решительным военным шагом вернулся к дому.

— Это я называю прекрасной работой! Ты, старина, обойди все кругом. Посмотри, нет ли тут кого-нибудь еще. Нет, стой, я пойду сам… А вы уберите трупы и подметите двор. Затем займитесь лошадьми.

Скоро в отряд начали приходить все новые и новые добровольцы, неизвестно как узнавшие о происшедших событиях. Те, кто умел держаться в седле, ежедневно патрулировали окрестности. Форестьер обрел свою прежнюю активность. Он снова «держал в руках» округу. Вскоре он перестал довольствоваться засадами на отдельные мелкие отряды синих. Шуаны перешли к активным действиям, начали нападать на гарнизоны и казармы республиканцев, захватывать обозы с продовольствием, фуражом и оружием. Шаретт, Сапино, Марини и Стофле также нанесли удары по вторгшимся войскам в зоне своих действий. И напрасно Конвент издавал все новые и новые приказы и распоряжения. Напрасно власти в Нанте вешали, расстреливали и посылали людей на гильотину. Не помогало и то, что с неудачливых генералов срывали погоны и они также клали головы под нож гильотины. Почти побежденная, растерзанная Вандея наносила удар за ударом! Повсюду ходили разговоры о скором большом наступлении, возможной победе, если удастся объединить все силы. Страх уступил место гневу. Все возвращалось к своему началу. Не было ни побежденных, ни победителей, друг против друга поднялись два разъяренных зверя.

Ублоньер не видела больше других «гостей». Форестьер оставил в усадьбе лишь десяток самых надежных людей, но сам возвращался туда при малейшей возможности. Маленький шевалье поднялся с постели, но все свое время проводил перед камином, забившись в угол кресла. Когда с ним заговаривали, он опускал голову и отвечал мычанием или, если продолжали настаивать, своим странным ржанием. Затем он впадал в молчаливое оцепенение. Перрин нежно заботилась о нем. У нее самой было четыре сына, но в живых остался только один. Трое погибли в девяносто третьем, вместе со своим отцом. Она пыталась приручить несчастного ребенка. Несмотря на свое горе, она пела ему песни: старый способ успокаивать детей. Она доставала для него белую муку и сахар, оставляла самые вкусные кусочки. Но даже есть приходилось обучать его заново. Часто он отбрасывал в сторону ложку и начинал лакать суп прямо из тарелки, как собака. Иногда его внезапно охватывала дрожь, но он упрямо отказывался лечь в постель. Тогда Перрин закутывала мальчика в одеяло прямо в кресле, и он, согревшись, засыпал. Женщина садилась напротив него, положив скрещенные руки на колени, и долго смотрела на бледное, худое лицо. Всю свою материнскую любовь, все нерастраченное душевное тепло она перенесла на этого ребенка.

— Хорошо, что он окружен любовью, несмотря ни на что, — говорил Форестьер. — Хорошо, что ты к нему привязалась. Это его поддерживает. Надо надеяться, Перрин. Продолжай заботиться о нем. Чем дальше, тем больше я соглашаюсь с аббатом. Он нас понимает! Он нас слышит! Его сознание где-то рядом…

— Да услышит вас Бог! Что меня больше всего тревожит, так это то, что малыш никуда не выходит. Он не хочет даже двигаться. Его ноги слабеют, они высохнут без работы.

Элизабет появилась в жизни шевалье в середине весны, с первыми цветами. Она приходилась ему кузиной и была его ровесницей. На ферму она пришла со своей матерью, мадам Сурди, и Форестьером. Мадам Сурди почему-то нравилось походить на крестьянку. Она была одета в линялое, когда-то голубое бумазейное платье, на голове у нее был толстый шерстяной платок, а на ногах грубые башмаки, перетянутые веревкой. В корзинке, которую она поставила на стол, лежало белье и кусок серого хлеба. Перрин узнала ее и присела в реверансе, но мадам Сурди расцеловала ее со словами:

— Мы с тобой сестры по несчастью. Я так же, как и ты, вдова. У меня никого нет, кроме моей крошки. Мне даже меньше повезло: наше имение Сурди разорено.

— О! Мадам…

Маленький Ландро зашевелился в своем кресле. Нервный тик передернул его бледное лицо. Мадам Сурди подошла к нему. Несмотря на свой маскарад, она сохранила походку и поведение благородной дамы. Руками слишком тонкими и слишком ухоженными — ах, как выдавали они свою хозяйку — она убрала непокорные волосы с лица мальчика, погладила его по щеке. Ребенок отшатнулся, как от укуса осы. Дама продолжала его ласкать. Она опустилась на колени, чтобы быть к нему поближе, лучше его видеть. Он заржал. Элизабет весело рассмеялась, у нее был чудесный тоненький голосок:

— Мама, да это же жеребенок, а не мальчик! — удивилась она.

— Подойди сюда, вместо того, чтобы болтать глупости. Ты не узнала своего кузена?

— Нет, конечно, нет!

— Посмотри внимательнее.

— Нет и нет, это не он.

— Это он, моя дорогая. Без всякого сомнения, это Юбер дю Ландро. Но в каком он состоянии!

— Мадам, — сказала Перрин, — я делаю все, что в моих силах.

— Тебя никто не упрекает, — подал голос Форестьер.

— Но вы его у меня не заберете?

— Нет. Мадам Сурди останется в Ублоньер, с твоего разрешения. Ее дом разрушен. Она убежала, брела от фермы к ферме, пока не наткнулась на нас. Здесь она пока остановится.

— Буду счастлива, командир. Я первый раз счастлива с того времени как… С того времени…

Прошло несколько недель. И те, кто знает, чем закончился этот период в истории страны, сказал бы, что вокруг Ублоньер начали сгущаться тучи. Но в жизни Юбера дю Ландро произошло очень важное событие. Но прежде надо сказать, что Элизабет пыталась развлекать мальчика, однако он почти не реагировал на ее попытки. Ничего, кроме мычания, судорожных жестов и странного ржания, не удавалось от него добиться. Однажды — один милосердный Господь знает почему! — ей пришла в голову мысль поцеловать его. И он, о чудо! — он словно ожил под ее нежными губами! Медленно протянул свои тонкие тщедушные пальцы к ее волосам, дотронулся до них, и все, кто был в это время в комнате: Перрин, мадам Сурди, два шуана, сидевших за столом, услышали:

— Прекрасно! О! Как это прекрасно…

Юбер дю Ландро вновь обрел способность говорить! Он выздоровел!

Часть вторая

Шаботри

Уже знакомый нам пожилой господин снял нагар с восковой свечи, тщательно прочистил гусиное перо, почесал висок. Не будем судить его слишком строго. У него было, насколько я его знаю, и это видно из его записок, горячее сердце и чистая душа, что вообще было присуще в то время людям в этой части страны. После потрясений революции и наполеоновской эпопеи он снова вернулся к жизни, которую и должен вести человек! Каждый день он начинал с молитвы, благодарил Бога за то, что живет! В любой мелочи он находил повод для радости. Впрочем, вернемся к нашей истории. Этот господин пишет в своих воспоминаниях:

«Мне хотелось бы оставить после себя свидетельства о людях, с которыми свела меня судьба. Но для этого надо иметь стиль Шатобриана. Читая его сочинения, я испытываю неловкость за себя и желание оставить мои литературные труды и никогда больше не брать в руки перо. Меня успокаивает только то, что эти скромные записки будут читать лишь мои прямые потомки. Я хотел бы посвятить несколько страниц своих воспоминаний моему другу шевалье дю Ландро. Но невозможность объяснить и описать этот необычный характер парализует меня. Я должен написать о нем, я считаю, что он этого заслуживает, но не знаю, как связать события его детства: бойню в Нуайе, казнь на мельницах в Бурнье — с его взрослой жизнью. Мое дрожащее перо с этим не справляется. Потому что все, что происходило потом, не заключало в себе ничего необычного. Он был ребенком, не отличавшимся от нас. Наши поместья почти все были сожжены, но мы остались владельцами земель. Большинство потеряло родителей. Но мы были окружены любовью, уважением и заботой. Вандея залечивала свои раны, заново отстраивала дома, обрабатывала поля. Возрождалась надежда. Вандея все потеряла и все приобрела. Ведь нашим крестьянам Бог был нужен больше, чем король. Поэтому они оставили оружие и снова встали за плуг. Когда это поняли господа там, в Париже, когда вернулись к своим прихожанам опальные священники, когда стало возможно пойти в церковь, не боясь смерти, и когда республиканские солдаты получили приказ помогать в уборке урожая, вместо того чтобы его жечь, тогда Шаретт и Стофле были схвачены и казнены. Я рос на ферме, разграбленной „Адскими колоннами“. Ландро — на нетронутой Ублоньер. Но мы не жаловались. Нам еще повезло. Родственники помогали нам, правда, издалека, но мы не чувствовали себя одинокими. Кюре наставляли нас и воспитывали в вере и благочестии. А Франция отдалась Бонапарту. Он объявил себя сыном революции, но скоро стало заметно, что наступают другие времена. Террор и связанные с ним ужасы остались в прошлом. Так прошло несколько лет. Я стал тем, кто я есть, и никем более. Ландро, с которым мы жили в близком соседстве и росли вместе, был ребенком, похожим на других. Драчун и шалун не больше, чем другие. Его юность не отличалась особенными трудностями. В тот же год, когда я вернулся в только что отстроенный свой дом, он переехал в Сурди, тоже частично отремонтированное и восстановленное свое поместье. Я бы хотел написать его точный портрет, но не могу. Хотелось бы найти какие-нибудь особенности, которые могли бы, развившись, превратить его в того, кем он стал, но, повторяю, он ничем не отличался от нас. Некоторые, например, племянник великого Шаретта, или молодой Гулен, или Тэнги и Буор — наши сверстники, также обездоленные революцией, были отмечены даже большей оригинальностью. Младший Шаретт был более непримиримым шуаном, чем его дядя. Гулен прекрасно сидел в седле. Буор был настоящим геркулесом: в пятнадцать лет он гнул подковы и поднимал наковальню. Тэнги отличался острым умом и прекрасным, почти как у англичанина, чувством юмора, а его преданность близким людям выдержала все испытания. Ландро не обладал никакими яркими отличиями, за исключением, может быть, своего роста. Он любил охоту и лошадей, но держал из экономии лишь несколько собак. Наши отцы погибли в девяносто третьем году по ту и эту сторону Луары. Но нам осталось в наследство хотя бы семейное имущество. У Ландро остались только Ублоньер и ферма, принадлежавшая матери. Родовое имение Нуайе — фермы и усадьба — было национализировано, когда его отец эмигрировал, а затем продано некоему Ажерону. Шевалье был, конечно, далеко не беден, но то, что он не является больше хозяином Нуайе, в глубине души оскорбляло его. Можно сказать о еще одной детали: наши попечители были людьми нашего круга. А Ландро опекал пресловутый Форестьер, жесткий характер которого был уже достаточно известен. Это он оплачивал мадам Сурди содержание и воспитание молодого шевалье. Бывший шуан и в недавнем прошлом генерал мятежной королевской армии вновь стал мирным нотариусом и все свои помыслы направил на обустройство будущего своего воспитанника. Но, будь его воля, он убил бы нынешнего владельца Нуайе. По этому поводу я могу напомнить шокировавший нас случай, что, впрочем, по словам Тэнги, с жаром защищавшего Ландро, доказывало лишь „вырождение у нас чувства своей принадлежности к благородному роду“. Юбер поехал на охоту вместе с Форестьером, который, по своему обычаю, всю дорогу читал молодому шевалье наставления. И у подножия горы Жюстис они встретились почти нос к носу с Ажероном. Ажерон заставлял называть себя „де ля Мартиньер“, хотя это был самый что ни на есть „парвеню“ и, по большому счету, скверный хозяин. Увидев охотников, он крикнул:

— Вы заехали на мои земли, господа. Убирайтесь!

Юбер вскинул ружье, и, если бы не Форестьер, помешавший ему, он бы его убил. Толстый Ажерон бросился наутек и даже побоялся подать жалобу. Мы увидели в этом поступке дурное влияние Форестьера. Худо-бедно, но мы считали себя и были в какой-то степени культурными, воспитанными людьми. Когда же мы попытались расспросить о происшедшем Ландро, он ответил нам своим „ржанием“».

Он не был совсем уж не прав, этот старик. Но судил поверхностно и рассматривал только видимую часть событий. И все же случай с Ажероном мог бы ему открыть глаза, ибо это было проявление истинной природы Ландро. «Настоящим» он был, целясь в Ажерона, а не тогда, когда загонял зайца в компании своих сверстников или шаркал ножкой и говорил любезности на балах. Но старый Форестьер все понимал правильно. Сам он не простил ничего и никому. Он рассказывал Юберу о прошлых боях, водил его по местам сражений девяносто третьего года, описывал случаи героизма или трусости, впадая при этом в неистовство. Иногда во время этих прогулок они случайно встречали участников той войны, опять ставших крестьянами и нашедших в этом свое счастье. Иной раз земля, поднятая плугом, выбрасывала волнующие кровь старого солдата предметы: рваный ранец из буйволиной кожи, ржавый клинок сабли или байонетту, позолоченную шпору. Однажды в колючем кустарнике они наткнулись даже на разбитое орудие. Форестьер не смог сдержать слез:

— Да, именно здесь мы их встретили. Ах, малыш! Какая это была мясорубка! Залп в упор! Смотри, мы были вот здесь, чуть выше, за укрытием. Ни один не ушел. Некоторые еще были живы, и их оставили там, среди раненых и агонизирующих лошадей. С тех пор это поле так и зовется — Поле Умирающих Лошадей. Это было в марте девяносто четвертого.

— Когда?

— В девяносто четвертом, когда я снова вернулся в строй. Ах! Я и забыл, извини…

При одном упоминании об этой дате молодой человек помрачнел. Нервный тик передернул его подбородок и вздернул левую бровь. Затем он замолчал на несколько часов, односложно отвечая на вопросы Форестьера.

Многие ветераны радовались мирной жизни. Не потому, что они все забыли. Но в их памяти остались страдания и тяготы войны, а не эфемерность побед Великой королевской католической армии. Они чаще вспоминали о смерти своего родственника, местного церковного старосты или свою сгоревшую ферму. И когда Первый консул провозгласил свободу веры, амнистировал опальных священников и официально открыл церкви, он тем самым примирил крестьян с революцией. Это он принес мир на землю Вандеи. Казнь герцога Энгиенского в Венсеннском лесу взволновала только благородных господ да таких фанатиков, как Форестьер. Он «не позволил себя обмануть, как этих глупцов». Предводитель шуанов питал к Наполеону стойкую и неистребимую ненависть и называл его не иначе, как «Буонапарте». Узнав о пленении Жоржа Кадудаля, Форестьер плакал.

— Последний, — повторял он. — После него никого не осталось! Он был последней опорой трона!

Когда проводились мессы в честь коронации императора, Форестьер собрал несколько бывших товарищей и пропьянствовал все время торжеств. После чего он, как примерный христианин или считая себя таковым, покаялся.

— Сын мой, вы смешиваете политику и религию, — сказал ему священник.

— Если бы религия не смешивалась с политикой! Вы не понимаете, что ваш император так же нуждается в церкви, как и в армии, в священниках — так же, как в генералах. Они нужны ему, чтобы обеспечивать его процветание, чтобы убедить народ, что он — наследник Карла Великого. Но посмотрим, святой отец, правде в глаза. Это выскочка! Его вынесла наверх революция, и он хочет теперь там остаться. А вы молитесь за него, за победу его оружия!

— Остановитесь! Прекратите вашу брань! Вы не на площади, сын мой, а в храме Господнем. Вы грешите против Бога. Какими бы ни были ваши намерения.

Однажды между Юбером и старым шуаном произошла размолвка. В своих скитаниях по грязным дорогам, в ночевках под холодными звездами Форестьер потерял здоровье и в старости стал страдать от ревматических болей. При смене погоды, особенно осенью, его суставы отказывались ему служить. Боль настигала его внезапно и на многие часы приковывала к креслу. Тогда надо было кормить его с ложечки, как младенца, переносить на кровать, готовить ему грелку и брить бороду. Руки его становились похожи на птичьи лапки и кожа шелушилась. Он кусал губы, чтобы подавить стоны, и на его лбу выступали капли пота. После очередного приступа старый рубака пытался даже шутить: «Ружье отстреляло свое, мой дорогой. Устаревшая модель! Приклад треснул, и ржавчина разъела ствол. Пора забраковать его и отправить на переплавку!» Очередной раз болезнь скрутила его по возвращении из Шаботри, куда он возил своего воспитанника. Шаботри — это имение, где был схвачен синими Шаретт, в марте 1796 года.

— Ах, малыш! Ты упрекаешь меня в излишних поучениях. Но я не могу не показать тебе эти места, не рассказать о них. Я хочу, чтобы ты знал об этом. Места, где происходили великие события, накладывают на душу, способную чувствовать, свои колдовские чары. Ты понимаешь? Душа возвышается! Нынешние хозяева Шаботри хорошие люди, и я не имею ничего против них. Но пока стоит дом, это будет дом Шаретта.

— Для вас, конечно.

— Для тебя и всех, кто им восхищается. В королевской армии были талантливые и волевые командиры. Но никто не годился ему и в подметки.

Так, беседуя, они доехали до Сурди.

— Ты хорошо разглядел кухню? Отныне эта комната делает честь Шаботри. Там, на столе, синие положили раненого Шаретта.

— Да, перед тем, как выпить за победу Республики!

— И тем не менее синие относились к нему с уважением. Они сами не верили, что им удастся его схватить. Я прямо вижу, как он лежит на этом столе почти без сознания. Мое сердце разрывается от жалости…

Форестьер прервал свой рассказ. Из его груди вырвался стон. Он покачнулся в седле. Юбер подхватил повод. Подбежавшие люди сняли с лошади бледного, как полотно, старика. Занесли его в дом. Прибежала мадам Сурди. Старый шуан еще нашел в себе силы извиниться. Он потребовал подать коляску, чтобы ехать к себе.

— Нет, это рискованно и глупо! — сказал молодой Ландро. — Мы положим вас в моей комнате. А мне поставим походную кровать. Теперь моя очередь ухаживать за вами.

Голубые глаза старика странно заблестели. Кажется, даже увлажнились. Если бы речь шла не о Форестьере, то можно было бы предположить, что сейчас появятся слезы. Но у него дело закончились лишь подрагиванием век.

— Конечно, — вмешалась мадам Сурди, — это самое лучшее. Я совершенно согласна с Юбером.

Шевалье выказал тогда редкостную самоотверженность. Он с радостью исполнял роль слуги, не только обслуживал старика, но и терпеливо выслушивал бесконечные монологи больного.

— Ах, Юбер, я думаю, что даже сын, если бы он у меня был, не сделал бы для меня большего. Из-за войны у меня не было времени жениться, я постоянно говорил себе: «Старый дурак, сейчас не время заводить детей, производить на свет еще одно несчастное существо».

— Вы были не правы.

— Да, потому что у тебя есть родной отец.

— По крайней мере, я на это надеюсь. За все время я получил от него, как вы знаете, только одно письмо.

— То, что из России? Это, конечно, огорчает тебя, но ты должен понять, что, служа царю, он чувствует себя более полезным, чем на родине. Насколько я знаю, он имеет там чин. Вы из военного рода. Когда-нибудь твоя кровь тебе это подскажет. Пока человек растет, его естество спит, таков закон природы. Надо дождаться своего часа.

Но на ясном небосклоне их отношений все же появилось облачко. Как-то в отсутствие Юбера старик захотел почитать. Совершенно случайно, ни в коем случае не специально (она на это просто не способна), Элизабет дала ему газеты, сложенные в шкафу у Юбера. Таким образом, Форестьер узнал, что его воспитанник, в тайне от него, собирает сообщения о победах Наполеона. Там были бюллетени Великой армии, вырезки из газет о ее победах в Италии и Египте. Когда шевалье вернулся, старик не смог удержаться от упреков:

— Ну вот! Ты, оказывается, якобинец! Неужели он тебе нравится?

— Вы это о ком?

— Не делай вид, что не знаешь. Маленький человек в шляпе, этот шут гороховый, кровавое ничтожество! И этот полосатый флаг! Он тебе тоже нравится? Флаг, под которым пришли к нам «Адские колонны»…

— Он развевается над всей Европой.

— Да, залитый нашей кровью!

Так он возмущался несколько часов подряд, удивляя мадам Сурди и ее дочь. И только усталость заставила его замолчать. Но когда Юбер поднялся в свою комнату после ужина, Форестьер снова взял его за руку.

— Извини меня за мою глупую выходку. Кто-то сражается, штурмует города, а ты здесь, с собаками и охотничьим ружьем. Живешь на свою ренту. Они победителями идут по Европе. Получают чины и медали. От их разукрашенных мундиров приходят в экстаз женщины, а на твоих плечах тяжелым грузом висит гражданское платье. Я должен был тебя понять. В твоем возрасте я… Но я тебя заклинаю, умоляю: не попадись на эту приманку! Эти молодцы в позолоченных мундирах скоро будут мертвецами. В позолоченных мундирах, но мертвецами! В древности существовал монстр, пожиравший юношей. Я забыл, как его звали…

— Минотавр.

— Да, может быть. Так вот: это Наполеон Бонапарт! Он их пожирает тысячами.

Уже ночью, лежа в постели, Юбер услышал:

— Ты не спишь?

— Я думаю.

— Я тоже. Я думаю, что твой отец, возможно, был под Аустерлицем вместе с русским царем. Представь себе, что ты окажешься перед ним лицом к лицу с оружием в руках. А? Нет, ты не можешь служить Наполеону. Ты не имеешь права.

Наступила пауза, затем старик продолжил:

— Подожди. Этот удачливый генерал — император по случаю, не по праву. Победитель сейчас, он еще будет побежден. Русские, австрийцы и остальные, в конце концов, остановят его. И тогда наступит наше время! Для этого момента ты должен беречь себя, мой мальчик. А пока ждать и надеяться…

Юбер не ответил, подумав: «Прежде всего я чувствую себя французом».

«Махровая фиалка»

Действительно, та ужасная ночь в Нуайе и Бурнье, месяцы болезни в Ублоньер затуманили сознание юноши. Проходили годы. Туман постепенно рассеивался, но темный след его никуда не девался. Так наступает зимой рассвет. Не яркий свет сменяет темноту ночи, а медленно светлеющая серая молочная дымка. И шевалье еще не покинул эту свою оболочку и не раскрыл свою настоящую сущность. Казалось, он не испытывал того воодушевления, того бурного восторга, который свойственен молодости. Его характер проявлялся в очень редкие моменты, не думаю, что он его скрывал или прятал под маской, которая позже так удивила нашего любителя воспоминаний. Шевалье обладал рассудительностью и умом. Он свободно выражал свои мысли, но ничто не связывало его по-настоящему с действительностью! Даже восхищение Наполеоном не затрагивало глубинные пласты его души. Форестьер напрасно по этому поводу беспокоился. Это было все же поверхностное увлечение, несмотря на столь яркое его проявление. Юбер перестал собирать газеты и бюллетени с сообщениями о победах Великой армии. Но не потому, что он изменил свое мнение или не хотел расстраивать старого шуана. Просто ему это стало безразлично. Шевалье до сих пор шел по жизни, ни за что не цепляясь. Это была какая-то душевная болезнь. Как сказали бы сейчас — душевная травма. Он был окружен заботой, его лелеяли, любили, но ничто не могло надолго его взволновать. Однако никто не обращал на это внимания. Даже мадам Сурди. Он был из породы Ландро, и этим все объяснялось, считала она. «Их холодность известна, — объясняла она простодушно, — во за ней скрывается горячее сердце. Его отец был такой же. А дед, так тот за всю свою жизнь поцеловал сына всего три раза». Как в Ублоньер, так и в Сурди шевалье рос в одиночестве. Он был похож на растущее дерево, приспосабливающееся к разным временам года: в дождь или на солнцепеке, под снегом или в ветреную погоду оно продолжает набирать силы. Правда, это сравнение может стать поводом для отдельного разговора. Деревья не просто растут, они борются! Обманчиво их молчание. Достаточно внимательно поглядеть на лесную чащу, и мы увидим непрекращающееся жестокое сражение за место под солнцем. С каким молчаливым упорством они простирают свои корни к источнику влаги, к самой плодородной почве. С какой беспощадностью лишают света своими кронами слабейших из них. Как они чувствуют малейшее изменение состояния атмосферы. Какой силой наливаются весной их просыпающиеся огромные стволы! Нет, это атлеты, это борцы! И только наши слабые чувства и наш недалекий разум не в состоянии понять их страсть и волю к жизни. Смерть дерева. Вопль, который испускают их души, гораздо громче треска ломающихся веток. Он вылетает из самых корней и, протестуя, возносится к облакам. Даже разрубленное, распиленное и ошкуренное, дерево не сдается. Случается, что на досках и через двадцать лет появляется сок!

Но всего этого Ландро был лишен. Его тело Адониса не будоражило кипение молодой крови. Он был просто заурядным молодым человеком, похожим на других, и старался не выделяться ни в чем. Охотился, потому что этим занимались его товарищи, ездил верхом, потому что люди его круга не ходили пешком, у него даже не было желания достичь в этом искусстве совершенства. Ландро жалел, что не является больше владельцем Нуайе, потому что об этом ему часто напоминали. Он читал, поскольку считалось хорошим тоном говорить о литературе, отвечал выражением симпатии на хорошее к себе отношение и со стороны казался даже приветливым. Между тем сердце его было холодно ко всем, исключая, может быть, Форестьера. Молодой человек испытывал к старику нечто вроде привязанности, возможно, привнесенной откуда-то, но откуда именно — он забыл. Еще его интересовала судьба отца. Единственное письмо, которое он получил из России, чудом дошло до него, минуя полицию и цензуру. Ничто не задевало его душу. Страшные события в Нуайе и на мельницах в Бурнье заглушили его чувства, заморозили сердце. По словам аббата Гишто, священника-врача, у него была частичная потеря «чувствительности нервов». Проведя в седле целый день и еле держась на коне, он не «чувствовал» усталости. Как не чувствовал холод или дождь. Однажды в лесу низко расположенной веткой его на всем скаку сбросило с лошади. Поднявшись и осмотрев свое тело, он снова как ни в чем не бывало сел в седло и продолжил свой путь. А сколько было у него синяков! Получив на охоте удар от раненого кабана, он с шутками вернулся в Сурди: оказалось — его сапог был полон крови! Но пойдем дальше. Война в Вандее, общие испытания, разделенные несчастья установили между крестьянами и владельцами поместий более чем на столетие отношения согласия, добровольно поддерживаемые первыми и накладывавшие строгие обязательства на вторых. Сложившиеся отношения напоминали, если я не ошибаюсь, мистическую связь эпохи раннего феодализма. Юбер понимал это. Он принимал выражение почтения со стороны крестьян, допуская легкую фамильярность с их стороны. Ему нравилось, когда его называли «наш молодой хозяин», что являлось признаком приязни и даже любви к нему этих простых людей. Но любил ли их он? Даже в этой области шевалье сравнивал себя с наследниками погибших офицеров королевской армии. Ему не приходила в голову мысль, что однажды эта преданность может ему пригодиться. Форестьер, каким бы неотесанным и грубоватым он ни казался, прекрасно все понимал. Он говорил: «Ничто не может на него повлиять. Ничто не трогает его. Ни жара, ни холод. Он спит бодрствуя и бодрствует во сне». Пребывая постоянно в этом состоянии абсолютной нечувствительности, Юбер дю Ландро считал, что эта пустота, эта тишина и есть жизнь! «Терпение, — говорил Форестьер, — его час пробьет!»

Конечно, образ жизни, принятый в Сурди, не располагал к веселью. Дом был наполнен воспоминаниями, атмосферой траура и неспешности. Его посещали только священники и монахини. Гостиная напоминала храм, посвященный г-ну Сурди, зарубленному гусарами Марсо. Большое распятие Христа из слоновой кости на эбонитовом кресте возвышалось над портретом покойного. Внизу вдова прикрепила его саблю и пистолеты. Портрет был посмертный и изображал офицера, каким он, возможно, мечтал бы быть, а не того, каким он в действительности был: в коническом шлеме с позолоченными галунами, с плюмажем, достойным Генриха IV, в рединготе, расшитом лилиями, в замшевых коротких штанах, гусарских сапогах, с позолоченным поясом и генеральской шпагой! Каждый день глядя на эту помпезную фигуру и рассказывая о своем муже, мадам Сурди сама уверовала в исключительную роль, которую она приписывала ему в защите короля и отечества. Форестьер, который был с ним знаком и видел в деле, так говорил о нем: «Отважен, я не отрицаю, и даже до безрассудства, но только в компании за столом!» Однако на полотне г-н Сурди ведет за собой в атаку отряд крестьян в остроконечных шапках. Артиллерийская батарея за ними окутана дымом от залпа по предполагаемым республиканским батальонам. Художник, мало осведомленный в военном деле и вдохновленный мадам Сурди, снабдил вандейскую армию пушками Грибоваля. Так и пишется пером и кистью история, а если кто присмотрится чуть пристальнее и заметит некоторые несуразности — его тут же посчитают педантом!

Каждый вечер, после ужина, все собираются под портретом. Мадам Сурди, в своем вечном черном платье безутешной вдовы, «оживленном» кружевами, с высокой прической времен Марии-Антуанетты, но с вплетенными в волосы серебряными нитями. Элизабет, ее дочь, в белом платье со скромными воланчиками и шалью на плечах. Юбер дю Ландро в голубом рединготе с черным велюровым воротником и в пикейном жилете, расшитом цветами. Его галстук уже тогда был завязан в небрежный асимметричный узел. Мадам Сурди садилась за вышивание. Не имея богатого воображения, она без конца вышивала фамильный герб Сурди с левретками, лилиями и девизом на ленте. Ее произведения вскоре заполнили весь дом. Они украшали спинки кресел, панно ширм, экраны камина и полотенца. Она изменила своему обычаю только один раз, для Юбера, решив подарить ему вышитые домашние туфли, изобразила на них шпоры из фамильного герба Ландро. Это пристрастие бедной женщины к геральдике можно извинить, но молодого Ландро это немного смущало. Он спрашивал себя: почему герб Ландро был так аскетично прост, почти беден: без лент и мишуры, без левреток и девиза? Если быть точным, то, поставив вопрос и не найдя ответа, он вскоре забывал об этом. Как и все остальное, этот вопрос не имел большого значения для него, не стоил времени для размышлений. Зачем забивать себе голову, переживать, беспокоиться по таким пустякам? Так и проходили вечера. Мадам Сурди вышивала, Элизабет играла на спинете и пела. Если дамы просили молодого Ландро почитать что-нибудь вслух, он выполнял их просьбу.

Маленькая девочка выросла и стала очаровательной девушкой. Однако она сохранила свои задорные детские ямочки на щеках и была так прелестна, так естественна со своим спинетом, расписанным розами и пастушками (найденным однажды в подвале), как раньше, в Ублоньер, и платье маленькой крестьянки. Надо было быть Юбером, чтобы не замечать ее красоты, благородной осанки и внимательного, серьезного взгляда. Может быть, он не замечал этого потому, что после переезда из Ублоньер в Сурди все время жил рядом. Они вместе играли, вместе учились, вместе росли. Юбер воспринимал ее как свою сестру-близнеца. Он глядел на нее, но ее не видел, считал ее своей собственностью, хотя она этого и не знала. Не потому, что он ее не уважал или не любил: наоборот, он часто дрался, защищая ее! Но, привычка — мать слепоты: шарм ее прелестного лица, волнующего голоса, гибкость молодого тела, счастье, которое оно обещало, ускользали от его внимания. Нельзя сказать, что он был уж совсем бесчувственным, но он постоянно ошибался в природе тех уз, что их связывали. Если его просили спеть, то он думал, что из-за музыки или понравившихся слов, а не потому, что хотят услышать его голос. Можно привести множество примеров такой странной непонятливости.

Его товарищи поддразнивали его по этому поводу, при этом часто не соблюдая приличий. Они смеялись над тем, что он «упускает случай», а сами мечтали провести хотя бы один вечер в Сурди с Элизабет наедине и не смели надеяться на приглашение. Он же не понимал их намеков. Повесы считали, что он притворяется. «Он хочет казаться ослом, чтобы иметь свою порцию отрубей», — говорил молодой Тэнги, которого прозвали Онезиппом. Ландро имел «свою порцию отрубей», не будучи «ослом», но он не чувствовал их вкуса…

В этом еще одна его особенность. Те волнения любви, которые присущи молодости, у него отсутствовали. Он не догадывался о том, что такое любовь. Весенними вечерами, когда сама земля дышит ею, когда птицы, звери, травы, цветы, насекомые — все живое испытывает томление и страсть, шевалье сохранял полное спокойствие и безразличную уравновешенность. Однажды благоуханным весенним вечером он сидел рядом с Элизабет на скамейке под высоким тисом. Она напевала «Махровую фиалку» — ту песенку, которую любили петь солдаты девяносто третьего, возвращаясь в свой лагерь после «стычки»:

Есть милая подружка у меня,

Да пути до нее три дня.

Как хочу я ей весть передать!

Да не знаю, с кем же ее послать.

Голова Юбера покачивалась в такт мелодии, пальцы его отстукивали ритм по голенищу сапога.

Жаворонок звонкий, весточку тебе вручаю!

Пусть о милой целый мир узнает.

Соловушка, лети на ясный свет

И передай любимой мой привет!

Случайно или намеренно, а может, под влиянием огненно-золотого заката и дурманящего запаха скошенного сена, долетавшего с полей, Элизабет взяла шевалье за руку. Он ее не убрал, но его бровь смешно поднялась.

— Что это с тобой? Пой еще, — сказал он.

И вот уже у замка милой соловей,

Чтоб спеть ей песню о любви моей,

Но дверь была закрыта на замок,

И он влетел в окно.

Из яблоневого сада раздался крик совы, такой нежный и жалостливый!

— Элизабет, ты умеешь кричать совой? Хочешь, я тебя научу?

— Хочу.

Он даже не заметил, что она плакала.

Однако на балах он всегда сидел рядом с ней: нес караул. И когда какой-нибудь кавалер осмеливался отпустить в ее сторону комплимент, он мрачнел. Единственное, что он выносил после этих вечеров, — плохое настроение. Ворчал:

— Какая же ты светская дама!

— Ты разве не рад встретиться с нашими друзьями?

— Я предпочел бы провести время с моими лошадьми, в лесу, один. Это ты любишь приглашать гостей.

— Маме это нравится. Она счастлива, что вокруг нас много людей.

Другая на месте Элизабет, безусловно, поняла бы такое его поведение как ревность, но она не была искушена в любовных играх, просто любила шевалье всей душой, хотя и не ведала, что такое любовь! Для нее это было только слово из песни, литературный образ. Ее разум не подозревал, что существует всепожирающий огонь страсти, способный истощить человеческое существо, довести его до крайности. Для нее любовь была синонимом супружества. Она прилагалась к браку, как берега к пруду или русло к реке. Она была наивна и думала, что ее приглашали из-за ее голоса или ее песен. «Мадемуазель Сурди, которую я имел честь и счастье знать, — писал наш мемуарист, — была украшением наших вечеров. Сама нежность и благовоспитанность. Я не находил в ней никаких изъянов, кроме, может быть, голоса, который, впрочем, был все же достаточно хорош. Каждый раз, когда я ее видел, у меня возникало чувство, что природа воплотила в ней свое совершенство, достигла вершины. Это была женщина, от которой мы бы хотели иметь сына, добавив к этому воздушному совершенству наши достоинства, надежды и мечты».

Шевалье имел другие причины для раздражения, более серьезные, чем зависть друзей. Элизабет не пропускала не только ни одной мессы, ни вечерни, но и каждый день один час отдавала молитве. Можно было даже сказать, что она была блаженная, почти фанатичная католичка. Ее мать, сама очень набожная, непрестанно разжигала в ней это чувство. С другой стороны его подпитывал, поддерживал и всячески приветствовал аббат Гудон. Со времени своего изгнания он сохранил страшную худобу, причиной которой, кажется, не могли быть даже самая скудная пища или наркотики, и неестественно-бледное лицо покойника. Одни глаза на его лице были живыми, но каким огнем они горели! Его заботой было не утвердить всемогущество церкви, как у других священников, а спасать души. Он провел столько времени на грани между жизнью и смертью, что начал презирать земную жизнь, вплоть до того, что кощунственно радовался, когда умирал ребенок — значит, к Богу отошла безгрешная душа! Он ненавидел свет, отказывался от приглашений местных дворян, за исключением Сурди, из-за Элизабет. Аббат обнаружил в ней «святую душу». Он приносил девушке жития святых, старинные иконы и картинки из библейских историй для детей. В Юбере он инстинктивно почувствовал соперника и врага и держал себя с ним вызывающе.

— Ты не устала слушать этого проповедника? От него сметана киснет и зубы болят, — говорил частенько Юбер Элизабет.

— Он святой.

— Он заставит тебя одеться в черное и обрезать волосы, чтобы понравиться своему Господу!

Этих слов ему не надо было произносить!

— А ты? — воскликнула она. — Ты слушаешь только этого Гишто, о котором его прихожане говорят хуже, чем о каком-нибудь висельнике!

— Это не прихожане клевещут на него, а его церковные начальники. Они следят за каждым его шагом. Но он мне нравится.

— За ним следят, потому что он вызывает подозрения.

— Да вызывает, потому что не обещает бедным счастья в раю и лечит людей и их скотину!

— А разве в этом роль священника?

— Может быть, и в этом.

— Но почему ты его так сильно любишь?

— Я ему многим обязан. И потом, он учит меня математике, а не как этот больной Гудон…

В их отношениях наметилась трещина. Элизабет сухо сказала:

— Я вижу, что господин шевалье непочтителен к слугам Господним.

— Меня раздражает, когда за твоими юбками волочится кюре.

— Признайся, что, кроме своего Гишто, ты их всех терпеть не можешь.

— Кроме как на паперти. Сними с них сутану — они все ханжи и лицемеры.

— Юбер!

— Да, святоши, готовые на любой политический компромисс, раздираемые вожделениями, о которых ты даже понятия не имеешь. Кто выдал Шаретта республиканцам?

— Ты же знаешь, что это неправда!

— Допустим. Но признай, что, церковникам, когда они получили обратно свои приходы, стал не нужен Шаретт, не нужны ни король, ни люди чести. Они забыли о гибели королевской католической армии, забыли молитвы о защитниках веры. Это тебя не шокирует?

— Нет, ты мне делаешь больно. Ты не думаешь так, как говоришь. Это другой говорит твоими устами. Это Форестьер!

Аббат Гудон не преуменьшал влияния Юбера на Элизабет. Но он был зрелым человеком с настойчивым характером и, конечно, расспросил девушку о шевалье. Аббат замечал, что Ландро не очень внимателен во время службы, нетерпелив на проповедях и спешит, как только проповедь кончается, выйти из церкви. И тогда аббат попросил мадам Сурди о встрече наедине. После обычных комплиментов, он сказал:

— Вокруг много говорят о Сурди. Я преклоняюсь перед вами, графиня. Я очень уважаю мадемуазель. Поэтому считаю своим долгом вас предостеречь, пока еще не поздно. О! Не беспокойтесь. Все пока невинно, все естественно и объяснимо, но как закрыть людям рты? И потом, мадам, вы носите такое благородное имя…

— Я не совсем понимаю вас, аббат.

Мадам Сурди никогда не говорила «кюре». «Кюре», по правилам старого режима, — священник, наставлявший крестьян, а «аббат» — духовный отец дворян, хозяев. Вот такой нюанс!

— Дело такое деликатное, кажется таким безобидным, что я заговорил о нем только потому, что считаю себя ответственным за душу мадемуазель.

— Что вы подразумеваете? Я не замечала раньше за вами такой заботливости.

— Мир таков, каков он есть, мадам. Мы его не переделаем. Вы воспитываете в Сурди молодого человека восемнадцати лет. Как мне кажется, у него есть глаза. А у вас есть дочь того же возраста, красота которой бьет прямо в сердце. Эти молодые люди живут рядом.

— Ну и что? Я приняла Юбера в тяжелую для него минуту. Я его вырастила и воспитала, как если бы он был моим сыном. Что здесь плохого?

— Ничего, мадам. Даже наоборот, вы преумножили свои достоинства, что не всегда легко. Шевалье люди считают угрюмым, замкнутым, упрямым и со странностями.

— Я не замечала в нем ничего подобного. Это мальчик вежливый и воспитанный, даже, может быть, излишне мягкий. Он не веселится по любому поводу, но мне это-то в нем и нравится.

— Конечно. Но вы не думаете, что как раз как днем, так и ночью он имеет возможность встречаться с мадемуазель Элизабет? Стоит ли дразнить дьявола?

— Господин аббат, остановитесь. Шевалье благородный человек. Он способен на благодарность и признательность. Возможно, кто-нибудь считает его другим, но я ему доверяю. Он никогда не предлагал Элизабет чего-нибудь такого, что могло бы меня обеспокоить. Она всегда обо всем говорит мне.

— Не сердитесь, мадам. Я, кажется, неправильно выразился. Но вот еще что: уважаемые люди, ваши соседи, считают, что они предназначены друг для друга, по договоренности ли или по привязанности. Многие говорят о скорой свадьбе.

— Вы меня озадачили. Но и здесь я не вижу ничего плохого.

— Конечно, в этом нет ничего плохого. Господь благословляет чувственную связь. Но, мадам, что впереди? Разве вас не беспокоят слухи, которые сопровождают этих детей? Предположим, господин Ландро изменит свое мнение, полюбит другую? Ваша дочь будет испытывать некие затруднения…

— Говорите прямо. Вы хотите сказать, что Юбер может ее невольно скомпрометировать?

— Совершенно верно.

— А не кажется ли вам, аббат, что вы путаете свои дела и наши?

Возвращение

Те, кто встречал этого одинокого всадника в окрестных селениях, хотя он старался проехать незамеченным, но и заборы имеют глаза, его не узнавали. Мундир его имел военный вид, но не похож был на французский: на нем было четыре ряда пуговиц, но витой шнур с петлиц был оборван. Кожаные штаны были порваны на коленях, а сапоги напоминали опорки. Его лошадь казалась такой же оборванной, худой и разбитой, как и ее хозяин. Передняя правая нога ее была перевязана грязной тряпкой. Хвост, когда-то пышный и блестящий, сейчас висел вялой, свалявшейся метелкой, весь в репейниках. Уже немало дней бедное животное не знало воды и скребка! Все в человеке и лошади кричало о нищете, разорении, изгнании и поспешном бегстве. Попона обтрепалась. Из скромности или чтобы выручить несколько су, с нее оборвали позолоченные и посеребренные галуны. Повод заменяла веревка. Всадник натянул на глаза помятую и позеленевшую бесформенную треуголку. Его взгляд был прикован к шее лошади и к носкам своих сапог. Знаток тем не менее еще разглядел бы в его мало привлекательном коне породистое животное, когда-то носившее роскошную сбрую. Внимательный наблюдатель распознал бы в этом сгорбленном старике бывшего боевого офицера. Но те, кого он встречал по дороге, были или крестьянами, или пастухами. Из предосторожности или потому, что он стыдился своего вида, человек избегал проезжих дорог и пробирался лесными тропами, терзаемый голодом. Пересекая Эрбье поздним вечером, он хотел остановиться у одинокого трактира, но передумал. «Нет, нет, — подумал он, — Нуайе уже близко. Меня здесь могут узнать. Черт их знает, что они за люди!» Уже глубокой ночью он оказался на ореховой аллее, ведущей к усадьбе. В окнах дома горел свет.

«О! — подумал он, — они дома! Тем лучше! Я голоден как волк!.. Сейчас начнутся слезы, расспросы, прежде чем подадут ужин. Стоп! Волю в кулак!»

Бедняга не получил ни одного письма ни от Юбера, ни от Форестьера, ни от мадам Сурди. Он был в полном неведении о гибели своей семьи и совершенном разорении, надеялся увидеть свое имение в том виде, в каком оставил его в августе 1789 года, отправляясь в эмиграцию. Старик думал: «Я так поседел, крутясь по Европе, что жена не сразу меня узнает! Да, я теперь старый и сгорбленный… Эх, старая аркебуза! Ну-ка, выпрямись!» Показалась луна и осветила старинные ворота: «Вот так новость! Теперь запираются? Здесь стало небезопасно?» Действительно, раньше ворота никогда не запирали. Повозки крестьян, едущих с поля, стада, возвращающиеся с пастбищ, спокойно проходили перед зеркальными окнами, парадными лестницами, свободно пересекали парки и игровые лужайки. Это было в их местах в обычае с незапамятных времен. «Но, — удивлялся всадник, — они сменили и сами ворота! Это слишком!» Он увидел цепочку от колокольчика, висящего в башенке под крышей. «Что за причуды?» Позвонил. Послышались шаги. Слуга в ливрее с галунами приоткрыл дверь. «Вот те на! Я герцог или лорд?»

— Ты недавно в доме? Я тебя не узнаю.

— Да, господин, я здесь не так давно. Как вас представить?

Г-н Ландро усмехнулся:

— Путешественник. Шевелись, открывай дверь, мой друг, не задерживай!

Слуга не осмелился спросить его имя. Он подумал, что это был близкий друг хозяев.

Незнакомец осмотрелся. Глубоко вздохнул.

— Господин приехал издалека?

— Можно сказать и так.

— И вас ждут?

— Еще бы!

Это точно близкий знакомый, подумал слуга. Хорошо знает дом, сразу направился к дверям в господскую его часть! Прибывший медленно, тяжело слез с лошади. Затем тоном, не терпящим возражений, сказал:

— Отведи его в конюшню и не жалей овса. Он заслужил отдых, старый товарищ!

— Слушаюсь, господин.

— Еще новость! Здесь больше не говорят «мой господин»?

— Я не знаю.

— Ты, наверно, еще не привык. Теперь знай!

Г-н Ландро стряхнул пыль с треуголки. Попытался поправить ее обвисшие края, но без всякого успеха. «Сойдет, — подумал он. — На войне как на войне!» И он вошел в дом. Сразу же заметил, что под потолком висела красивая люстра.

— Однако! Видать, разбогатели. Знать, фермы процветают!

Перед дверью в большой зал он на мгновение заколебался, смутное опасение шевельнулось в его душе. Но он был по натуре человеком решительным, и, отбросив сомнения, г-н Ландро распахнул дверь и радостным, уверенным, насколько хватило сил, голосом воскликнул:

— Вот я и вернулся, мадам! Держу пари, что никто меня уже не ждал!

Он застыл у порога со шляпой в руке. Перед камином вместо мадам и детей сидел, развалившись в кресле, толстый незнакомец с трубкой в отвислых губах. Женщина с напудренными, завитыми волосами сидела рядом с ним и вязала.

— Прекрасно, друзья мои. Я вижу, вы отдыхаете, пока мадам отлучилась! Хорошо устроились! Ты кто? Новый управляющий? Слишком толст, приятель! Мадам сделала плохой выбор, ну да мы об этом еще переговорим. А это твоя жена?

Толстяк поднялся. Ландро оглядел его ироничным взглядом. «У него щеки и брюхо, — подумал он, — как у бедняги Людовика XVI, мир праху его!»

— Господин, — забормотал человек, — я не имею чести вас знать.

— Конечно! Я ведь только что сказал, что тебя не нанимал. Слушай, толстуха, я не люблю, когда при мне вяжут.

— Но, господин, вы ворвались в дом. Позвольте…

— Что я должен позволить? Я дю Ландро! Только что вернулся из эмиграции и мало расположен к шуткам.

— Господин дю Ландро?

— Вернулся из России. Естественно, тайно…

Человек присвистнул, отложил трубку и, обменявшись взглядами с женой, потирая пухлые руки, заговорил:

— Меня зовут господин Ажерон де ля Мартиньер, к вашим услугам.

— Де ля Мартиньер? Никогда не слышал.

— Я купил по закону и с соблюдением всех формальностей имение Нуайе и прилегающие к нему земли. После того, как Республика конфисковала их и объявила национальной собственностью.

— Я не понял.

— Вы эмигрировали. Значит, отказались от французского подданства. Следовательно, ваше имущество принадлежит нации. Имущество вашей жены унаследовал ваш сын Юбер.

Ландро покачнулся. Поднес руку к взмокшему лбу.

— Если я правильно понял, имение было продано как национальное имущество, и вы его купили?

— Именно так.

— Вы были синим?

— Я только честный собственник. Этот дом я привел в порядок, отремонтировал и оставил в нем все как было. Вы потом увидите сами. Только портретов нет. Их, наверное, растащили шуаны.

— А вы меня не разыгрываете?

— Поверьте, господин Ландро, я вам сочувствую и не заслуживаю подобных упреков. Я был очень осторожен и старался не нарушать старинный порядок.

— Вы платили ассигнациями? То есть этими обезьяньими бумажками?

— Как положено. Если бы надо было по-другому, я оплатил бы золотом.

Г-н Ландро замолчал. Слова застряли у него в горле. Он не хотел показать своей растерянности, но не знал, как себя вести, и только глядел на голые стены невидящими глазами, вспоминая висевшие на них портреты своих предков. Искал взглядом отсутствующую мебель и обстановку, которую он так часто вспоминал во время своего долгого и напрасного скитания. Супружеская пара наблюдала за ним с беспокойством.

— Итак, теперь я разорен, выкинут из дома…

— Не надо излишне драматизировать то, что произошло, господин Ландро. У вас еще многое осталось. Имущество мадам Ландро, как я уже говорил, осталось цело. Оно вдвое больше, чем это имение. Ублоньер одна чего стоит! Великолепные земли. Послушайте меня, если вам нужны на первое время деньги, мы можем договориться.

— Мадам Ландро живет в Ублоньер?.. Отвечайте же!.. Там теперь моя жена и дети?

— Господин Ландро, я уже говорил, что ваш сын унаследовал имущество своей матери.

— Что это значит?

— Так вы ничего не знаете? В 1794 году мадам Ландро погибла вместе с дочками и прислугой. Да, господин. «Адские колонны»… Но ваш сын Юбер спасся. Теперь это уже взрослый молодой человек. Он будет бесконечно счастлив видеть вас.

— Он живет в Ублоньер?

— Нет, в Сурди.

Ландро не держали ноги. Он был вынужден сесть. Все более беспокоящаяся госпожа Ажерон поднесла ему рюмку ликера. Но у него хватило сил отказаться.

— Тысяча благодарностей, мадам. Вы можете напоить меня и на кухне. Распорядитесь, чтобы привели мою лошадь.

— Господин, — сказал Ажерон, — Сурди почти в часе езды. Я вижу, вы устали. Не надо отправляться в путь в таком состоянии. Если вы позволите, я могу вам предложить…

Мадам Ажерон толкнула локтем мужа. От Ландро не укрылся этот жест. Он не без труда поднялся.

— Не могу принять вашего предложения.

— Я настаиваю. Я повторяю, что вы ни при чем в этом запутанном деле, и я вижу, что вы едва держитесь на ногах от усталости.

— Я предпочел бы околеть в канаве!

Но, как только он оказался один на дороге, под луной, не смог сдержать свое отчаяние и свой гнев: «Новые господа! — бросал он в темную чащу и пустынные поля. — Господа революционеры! О Боже! Ты слишком несправедлив ко мне! Мое Нуайе… Мое Нуайе!» Придя немного в себя, он удивился, что сверх меры скорбит о потерянном имуществе: «Нет, это я несправедлив! Моя жена, мои девочки убиты, а я думаю только о Нуайе лишь потому, что родился среди этой груды камней? Решительно, я немногого стою!» Он несколько раз сбивался с дороги. Его лошадь то и дело спотыкалась, все ниже и ниже опуская голову. «Потерпи, друг! Уже немного осталось. Сейчас отдохнем». Слезы, душившие его, принесли бы ему облегчение. Но он не мог заплакать. Его душа была иссушена. Чтобы отвлечься, он пытался вспомнить свой последний настоящий обед. Это было почти посередине Европы, кажется, в королевстве Бавария. С тех пор он питался только хлебом и сыром, запивая их водой из фонтанов или утоляя жажду из лесных ручьев щека к щеке со своей лошадью. Он даже пробовал есть корни и дикие ягоды. Так, извлекая из памяти тяжелые воспоминания, он, уже только к рассвету, добрался до Сурди. Взволнованная мадам Сурди приготовила ему полный обед, но он съел только кусочек медового пирога и выпил чашку горячего молока с сахаром.

— Я не перенесу большего, дорогая кузина. Мой желудок отвык. Нужна осторожность.

Он захотел подняться в комнату Юбера. Юный шевалье уложил его спать. Ненадолго вздремнув, старый Ландро потребовал, чтобы он рассказал ему во всех деталях обо всем. О страшной ночи Нуайе, о мельницах, о пребывании в Ублоньер, о Форестьере и его отряде и о годах, проведенных в Сурди. Он не выпускал из своих холодных рук ладонь сына.

— Я вернулся. Я вижу тебя. Ты снова со мной, сын мой!

— Достоин ли я вас?

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Я гуляю, охочусь, разговариваю, ем, сплю и ничего другого не делаю, отец!

— И что же?

— Вы сражались, вы рисковали собой, вы жили!

— Под Кобленцем, в Праге, везде, где мне пришлось побывать, и каков результат?

— И вы вернулись!

— Да, мне всегда не хватало звуков нашего языка, я везде чувствовал себя чужим.

Приведя себя в порядок, старший Ландро вышел к завтраку. Он одел редингот Юбера, который болтался на нем, как на вешалке. Из воротника рубашки торчала тонкая гусиная шея. Особенно выделялись руки: лишения и работа иссушили их до костей. Он не переставал восхищаться:

— Серебро, хрусталь, чистые скатерти, вышитые лилиями, Бог мой, я не верю своим глазам! И герб? О, да! Этот фамильный герб Сурди… Господи, как это было давно! Кажется, в другом мире! Неужели вы так живете каждый день?

— Да! Конечно, дорогой кузен.

— Неужели подобное блаженство возможно?

После кофе, от которого он отказался, г-н дю Ландро вернулся в комнату Юбера. Молодой человек не знал о чем и говорить. Он в первый раз чувствовал, что такое быть человеком, потерявшим надежду. Он ожидал слез, бичующих слов, трагических размышлений. Эта сдержанность его расстраивала. Наконец он посчитал удобным сказать:

— Отец, вы не так уж и бедны. У меня двадцать тысяч ливров ренты от моей матери. Все, что у меня есть, принадлежит вам.

— Спасибо, мой мальчик.

Старик тяжело вздохнул.

— Вы плохо себя чувствуете?

— Слишком хорошо. Я к этому еще не привык.

Он вынул из жилетного кармана медальон, протянул его сыну.

— Возьми его. Там портрет твоей матери. Я с ним никогда не расставался… Как ты думаешь? Ажерон разрешит нам посещать часовню?

— Я не знаю.

На минуту показалось, что старик задремал. Однако его мысль продолжала свой ход.

— Никто не помолится за меня. Я знаю, здесь уважают только тех, кто сражался в королевской армии. Эмигрантов не любят.

— Вы преувеличиваете.

— Мы были далеко. Мы проиграли, несмотря на наше мужество, гений принца Конде и отвагу молодого герцога де Берри. Мы проиграли, потому что никому не были нужны. Союзники с легким сердцем жертвовали нами, никогда нам не помогали.

Юбер задал вопрос, который говорил достаточно много о глубине его души, но отец не обратил на него внимания.

— Но вы хотя бы были счастливы?

— О да, несмотря на наше поражение, несмотря на все! Мы жили в палатке. Один приносил воду, другой рубил дрова, третий готовил еду. Мы были все равны, просто солдаты, без чинов и субординации, дисциплину же соблюдали только в бою. Мы были счастливы слышать звук трубы. Что ты хочешь, это же так естественно? Благородство существует без чьего-либо ведома. Оно отдает свой долг, не задумываясь, как мы не задумываемся, когда дышим. Мы не сожалели ни о чем. Богатые сеньоры к нам не относятся. Они сбежали в Англию или перешли на службу к Республике, но мы…

Внезапно он замолчал в нерешительности. Затем сказал:

— Позови Форестьера. Я хочу его увидеть. Поспорить с ним. Это бравый солдат. Наш брат.

Шевалье поспешил послать за своим воспитателем. Не то, чтобы он забеспокоился, но какой-то инстинкт подсказал ему, что нужно делать.

Старик снова задремал. Закрыл глаза. Его страшные руки успокоились на подлокотниках кресла. Юбер подошел к окну, за которым пурпурное солнце садилось в тумане. Он услышал:

— Запомни, малыш. Нам выпала несчастливая доля. Мы боролись, страдали, жертвовали собой ни за что, во имя одной только чести. Кроме трех Конде и монсеньора Берри…

— Честь — наш образ жизни.

— Так было, мой сын, но ныне никому не нужны ни честь, ни мы сами… Извини, кажется, я брежу. Дорога была трудна, и я устал. Полиция, таможни. Когда я думаю, что вернулся из России, чтобы увидеть Нуайе в руках этого Ажерона… Мне надо много еще сказать тебе… Я должен сказать… Когда ты сможешь, а ты сможешь, я верю в это, трудные времена пройдут когда-нибудь, выкупи имение! Это родовое гнездо Ландро!..

Это были его последние слова. Он склонил голову; из его груди вырвался вздох; руки упали с подлокотников кресла. Господин дю Ландро испустил дух. Форестьер прибыл слишком поздно. Но он помог в приготовлениях к похоронам, затем, не дожидаясь утра, умчался в Нуайе и добился, угрозами ли, убеждением ли, чтобы Ландро позволили захоронить в фамильном склепе, в Нуайе. Потом Ажерон пытался оправдаться, но его друзья все равно подозревали его с тех пор в сочувствии к бывшим мятежникам. Лошадь несчастного Ландро ненадолго пережила хозяина. Рана ее перешла в гангрену, и на следующий день лошади не стало. Юбер сохранил на всю жизнь облупившуюся конскую сбрую, потрепанную попону, но ни одной монетки с двуглавым царским орлом: все, что осталось от состояния Ландро. Только много позже он узнал, что его отец носил звание полковника благородных стрелков принца Конде и заслужил чин генерала в русской армии. Покойный не оставил в своей походной сумке ни письма, ни бумаг, ни денег, только фальшивый паспорт на имя некоего Евгения Патуро, торговца зерном.

Ландро

Шевалье, казалось, не сильно переживал из-за смерти отца. Во время похорон он не пролил ни единой слезинки. Эта сдержанность комментировалась по-разному. Одних она удивляла в таком юном человеке. Другие одобряли его поведение, видя в нем признаки великолепного самообладания. «Кроме того, — говорили они, — он так мало знал покойного. Тот был ему почти как чужой». Мадам Сурди ставила ему это в заслугу. Форестьер не пришел к какому-то определенному мнению:

— Отец есть отец, — говорил он. — Кровь говорит сама за себя, несмотря ни на что.

— А кто говорит, — возражала мадам Сурди, — что она молчит? Может, она кричит с силой, о которой мы и не догадываемся.

— Я хотел бы на это надеяться.

— Это в наших правилах не показывать на людях свои чувства. Без этого мы не были бы теми, кто мы есть.

— Дорогой друг, уважение, которое я к вам испытываю, разве оно препятствует выражению чувств?

— И все же, чем дальше, тем больше я горжусь Юбером. Его самообладанием при любых обстоятельствах. Я не слышала от него ни одной жалобы, шла ли речь о физической или моральной боли… Вы не согласны, господин Форестьер? Когда-нибудь он рыдал, как корова, воздевал руки к небесам, как в театре, сотрясал воздух патетическими декларациями?

— Не всегда можно управлять собой.

— Я знаю, буржуа любят эти демонстрации. Они путают внешнее проявление с истинными чувствами. Его молчание — проявление глубокого страдания.

— Вы всегда его защищаете.

— Посмотрите на наших крестьян. Они во многом близки к нам, особенно после девяносто третьего. Тот же сдержанный траур, та же благородная покорность.

Форестьер не осмелился сказать, что этой покорности что-то не видно в Юбере.

— Я преклоняюсь перед вами, мой дорогой друг. У вас есть объяснение всему. Но я вам признаюсь, что меня удивила эта его идея похоронить отца в фамильном склепе в Нуайе. Он меня попросил это уладить. Я поспешил выполнить его поручение и только потом спросил себя: «К чему это? Что значит этот жест?»

— Нет ничего естественнее. Это почти его право. Еще с древних времен пошло: если наши предки умирали вдали от дома, их тела привозили на родину зашитыми в воловью шкуру.

— Я понимаю, но вы считаете, что Юбер вспомнил об этом старинном обычае?

— Во всяком случае, не отец подал ему такую идею. Бедняга погас, как огонь в лампе без масла, в одно мгновение… Господин Форестьер, я не люблю, когда вы недоговариваете. Скажите сразу, что у вас на уме.

— Это не очень удобно, даже трудно выразить. Но мне тревожно. Я даже опасаюсь. Юбер не очень любит делиться своими мыслями. Но я чувствую, тут что-то неладно.

— Говорите же, говорите все, что вы знаете!

— Недавно он спросил меня о доходах от своего состояния. О том, куда я вложил его деньги. До сих пор он не просил у меня ни монетки, даже не интересовался деньгами. Я думаю, что это не случайно. И не из уважения к древним обычаям он посылал меня к Ажерону. Мне кажется, в его голове зреет какая-то идея.

— Я вас не понимаю, совсем не понимаю, мой друг! То, что вы говорите, — какая-то загадка для меня.

— Если он так настаивал на погребении отца в семейной часовне в Нуайе, то потому, по моему разумению, что уже принял решение.

— Какое же?

— Выкупить Нуайе, как только сможет, и вернуться к себе.

— Но каким образом?

— Именно это меня и беспокоит. Даже десять лет строжайшей экономии не приблизят его к цели, если только…

Мадам Сурди насторожилась:

— Если только он выгодно не женится? Столько людей разбогатели во время войны!

— Это не в характере шевалье.

— Элизабет не даст ему много. Я не могу лишиться всего, хотя наша жизнь в Сурди достаточно скромна… Нельзя допустить, чтобы Юбер продал земли. Имение, конечно, живописно и дом прекрасен, но в нем еще надо и жить.

— Вы одобрили бы этот брак?

— По крайней мере, в принципе. Честно признаться, я думала об этом потому, что привыкла видеть их вместе! Но не знаю, что они сами думают. Элизабет не делала никаких намеков. Юбер — вообще могила. Сейчас рано об этом говорить. Дети столько пережили, что их сознание не соответствует их возрасту. Они только на пороге юности. Я их вижу такими счастливыми, что даже не думала о возможных, более интимных радостях.

— Вы совершенно правы. Не надо спешить. Шевалье не из той породы людей, что срывают плоды, не дав им созреть. Элизабет — это воплощение добродетели, ангел разумности, как говорит аббат Гудон.

— А что говорит аббат Гишто?

— Ничего особенного, мадам. Аббат часто грешит чрезмерной раскованностью, я не очень прислушиваюсь к его предсказаниям, но он из наших, и уже за одно это я его уважаю. Но вернемся к нашему делу. Я думаю, пока не о чем волноваться: Юбер еще мал, он не может ничего ни продать, ни пустить в дело без моего ведома. Поэтому не беспокойтесь. Кроме того, я познакомил его со статьями гражданского кодекса, касающимися его. Я ему все объяснил и растолковал.

— И он дослушал вас до конца?

— Не очень внимательно, но я вбил напоследок свой гвоздь… Мадам, раз уж разговор зашел об этом, раскроем карты и посмотрим, что получается. Вы знаете, каково состояние шевалье. Что бы вы могли дать за вашей дочерью в виде ежегодной ренты или собственно имуществом?

— Какой странный оборот принимают дела, — запричитала мадам Сурди, — когда нотариусами становятся бывшие кавалерийские генералы.

— Генералы по случаю, мадам. Если быть искренним, я предпочел бы республиканским ядрам свои цифры и бумаги.

— Обманщик! Но прежде, чем решать такой серьезный вопрос, надо отдохнуть.

— Я согласен. Я уже давно неважно себя чувствую, и сейчас слишком поздно, чтобы быть в форме.

В конечном счете, это были только домыслы взрослых, логика опытных, проживших жизнь людей, пустые слова и напрасные расчеты. Несколько дней спустя шевалье поведал своему попечителю:

— Я не знаю, захочу ли я жениться, пока не смогу убедиться в прочности связывающих меня с избранницей чувств. Но только предположив подобное, я решил, что, приняв во внимание ваши наставления, буду жить в Ублоньер. Ферма не так представительна, как Нуайе, но я не считаю, что должен отдать последние силы, лишить себя самого необходимого, чтобы выкупить этот величественный сарай.

Форестьер был ошеломлен, прежде всего этим необычным для молодого человека красноречием. Он спрашивал себя: откуда такое воодушевление, не мадам ли Сурди приложила здесь руку? А молодой человек пылко продолжал:

— Это решение доставило бы моему отцу огромную радость. Ублоньер достойное место. Там крепкий большой дом, есть своя башня и флигель. Я его дострою.

— Когда? Прямо сейчас?

— Конечно, нет! Но теперь, когда вы знаете о моих намерениях, позаботьтесь об этом специально.

Форестьер горел желанием спросить: «А почему тебе не остаться в Сурди? Разве ты уверен, что Элизабет понравится в Ублоньер?» Но он промолчал, отчасти из скромности, отчасти из-за своего полнейшего изумления.

Это случилось в тот период, когда он перестал понимать поведение Юбера. Форестьер стал подумывать: очевидно, дело в том, что он стареет и ум его становится неспособным понимать молодых. Когда шевалье отправился вместе со сверстниками «тянуть жребий», он не на шутку разволновался: «О! Как я ошибся в этих тихих водах! Он может броситься сломя голову в армию, чтобы испытать себя, может быть, даже от скуки. Я заметил, что с некоторых пор он отказывается от приглашений, меньше охотится, забросил лошадей. Непредсказуемый человек!»

— Все! — объявил радостно Юбер, вернувшись. — Родившись под несчастливой звездой, я вытащил самый неудачный жребий во всем кантоне!

— Что?

— Заплатил полную цену, а мне выпала замена. Скажите мне — разве это справедливо?

— Если бы на троне сидел король, я бы сказал, что нет, но Францией правит этот кот в сапогах, этот желтушный Буонапарте с приклеенной челкой…

— Теперь за пять тысяч франков другому продырявят шкуру вместо меня! По большому счету, есть только жизнь и смерть, остальное — политика, грязные руки и подлые сердца.

— Ты хорошо соображаешь. Я думал так же, когда был твоего возраста. Но поверь моему опыту. Буонапарте — это кошмар, от которого надо как можно быстрее избавиться.

В 1808 году император посетил Вандею в сопровождении императрицы Жозефины, в окружении пышной свиты из своего штаба, генералов в плюмажах и офицеров для поручений. Взволнованные префекты — Наполеон приехал в Вандею! — предписали мэрам организовать торжественные встречи по маршруту движения императорского поезда и особо подчеркнули, что к этому необходимо привлечь дворянскую молодежь, набрать из детей аристократов почетный кавалерийский эскорт. Для этого специально пошить парадную форму и вообще дать волю фантазии, чтобы не ударить в грязь лицом. Шевалье тоже получил записку от мэра, но не удосужился даже ответить на нее. Товарищи уговаривали его присоединиться к ним. То ли повинуясь властям, то ли из любопытства, но почти все согласились участвовать во встрече императора. Они примеряли красивую форму, павлинами прохаживались перед барышнями. Многие по этому случаю даже купили новых лошадей.

— Ты ничего не потеряешь, Юбер! — говорили они. — Подумай, деревянная твоя душа! Речь не идет о службе Наполеону. Всего два дня!

— Возможно.

— Мы должны сопроводить его до ворот Нанта, а там бретонцы заменят нас: это будет просто приятная прогулка. Развлечемся!

Юбер ответил своим характерным ржанием, которое заменяло ему смех:

— Мои поздравления! Неплохо для детей шуанов! Действительно, в наших краях не могут жить без монарха. Нам нужна рука для лобзаний.

Некоторые считали, что это Форестьер не дал ему денег. Другие — что он не хотел быть призванным по принуждению или боялся попасть под обаяние узурпатора. Форестьер отреагировал по своему обыкновению, то есть заявил:

— Теперь не может быть никакого сомнения: он теряет позиции. Ясно, что «твой» Буонапарте начал заигрывать с аристократами.

— Поэтому я туда и не пойду!

— Хорошо. Мадам Сурди приглашена в префектуру. С ней поедет Элизабет. Они польщены приглашением, для них это предел мечтаний!

— Мадам Сурди думает о будущем своей дочери. Это естественно!

Форестьер налил стакан вина и залпом выпил его, чтобы придать себе уверенности:

— Я одобряю тебя в том, что ты не пошел в их пресловутую гвардию. Но ты должен сопровождать женщин в префектуру. Ты там будешь в качестве кавалера при Элизабет, иначе твое отсутствие будет замечено.

— Меня это мало интересует, мой дорогой наставник. Кроме того, я не единственный кавалер у Элизабет.

— Поговорим серьезно. Ты с ней говорил?

— Я повторяю, в мои планы не входит связывать себя сейчас брачными узами.

— Ах! Я устал от твоих доводов, ты все отрицаешь…

— Правда? А если дело в том, что я ее люблю, достаточно для того, чтобы не проявлять эгоизма?

— Что значит «достаточно»?

— Она приятная девушка, даже прелестная, хорошо воспитанная, пользуется успехом в обществе, и я не хочу ей мешать, оставлять только для себя.

— Что ты говоришь? Как это «для себя»?

— Короче, я не буду сопровождать ее на прием к префекту. Может, на этом благородном собрании она встретит родственную душу?

— Юбер!

— В любви женщины часто торопливее, чем мы, но так же быстро и охладевают.

Перед глазами Форестьера открылась пропасть, но, верный своей тактике, он не стал торопить события. Старик не понимал, что это очередной поворот в отношении шевалье к Элизабет, как недавно к Нуайе. Очевидное непостоянство его характера совершенно не принималось в расчет. Но и сам Форестьер поспешил «изменить» себе или, если хотите, обуздал свою непреклонность.

Отсутствие Юбера дю Ландро действительно не осталось незамеченным. Один из агентов префекта поинтересовался у мэра, не помешало ли недомогание прибыть шевалье на церемонию. Мэр не без коварства ответил, что г-н Ландро ведет себя, как норовистая лошадь, но что он лучший наездник коммуны, а может быть, и всего кантона. С тех пор Юбер попал в список подозрительных лиц департамента с припиской: «Не опасен по причине возраста, но требует наблюдения. При жеребьевке вытащил замену. Сын эмигранта, тайно вернувшегося во Францию и недавно скончавшегося». Шевалье вступил в общественную жизнь. Он начал восхождение к своему собственному «я».

Аббат Гудон

«Здесь, — писал в своих мемуарах наш старый знакомый, постоянно защищающий свое право включить в записки историю Ландро, хотя она, если быть честным, изобиловала многими скандальными эпизодами, — я должен отметить первую особенность в поведении Юбера дю Ландро. Итак, мы подошли к тому периоду, когда молодые люди начинают интересоваться женщинами. Наступало время создавать собственный очаг, готовить смену и заполнять бреши, пробитые в семьях войной девяносто третьего года, террором и эмиграцией. Некоторые из нас при поддержке родственников, приходили с предложениями в Сурди. Все получили исключительно вежливый, но твердый отказ, не оставлявший ни малейшей надежды. Эти неудачи позволили нам предположить, — к огромному огорчению, должен сказать, — что рука Элизабет была обещана Юберу, и согласие уже достигнуто. Нас, однако, удивляло, что не было никакого публичного объявления, как было принято. Мы не осмеливались расспрашивать шевалье: он в последнее время избегал нашей компании, с трудом скрывая выражение скуки на лице, которую, казалось, вызывало в нем наше присутствие, болтовня и остроты. Я должен признать, мы все меньше и меньше понимали его. Более того, он старался — правда, слишком явно — отделиться от нас. Конечно, он был нашего круга, даже представлял одну из древнейших фамилий, но мы не замечали, что это была одна видимость, а внутри он имел что-то такое, что было невозможно определить. Почти все время мы проводили в развлечениях, охоте и поисках удовольствий. Посещали крестьянские праздники, отчасти из-за симпатии к нашим фермерам, отчасти чтобы развеять повседневную скуку. По правде говоря, мы очень надеялись в этом смысле на свадьбу Юбера и Элизабет. Банкет, бал и сопутствующие церемонии обещали много развлечений. Но мы напрасно ждали приглашений. Скоро мы узнали от проболтавшейся служанки невероятную новость: было решено отложить свадьбу до достижения ими двадцатипятилетнего возраста. Мадам Сурди, по всей видимости, не возражала. Позднее, по обрывкам фраз, намекам, сплетням мы узнали, что шевалье должен сначала закончить „одно большое дело“. Какое? Мы не знали. Те, кто, подталкиваемые вполне простительным любопытством, пытались расспрашивать Форестьера, остались ни с чем. Нам стало известно еще, что Элизабет де Сурди колебалась между двумя дорогами, которые были для нее одинаково желанны. Это следовало из достаточно ясных предположений, откровенных высказываний аббата Гудона. Но какими бы плохими психологами мы ни были, раньше аббата поняли, что окончательный выбор будет зависеть от Юбера, от успешного окончания его пресловутого „проекта“. Прожитые годы посеребрили мои виски, я много видел и понял много такого, вследствие чего юность моя кажется мне пропавшей зря и даже отвратительно растраченной. Теперь я не могу понять, как можно было разменять лучшую пору жизни на мелочи, ведь судьба предлагает так мало истинного богатства. Каждому человеческому существу дается определенное время. Оно у человека в распоряжении, но он не умеет его использовать или тешит себя надеждой, что достойно воспользуется им позднее. „Позднее“, — жизнь меня этому научила, — чаще всего значит „никогда“! Большинство из нас родилось при прежнем режиме. Мы воспитывались в традициях принадлежности к особой касте, были уверены, что являемся отражением сияния монарха, избранного Богом, а не людьми. „Честь обязывает“ — вот наш образ мыслей. Она обязывает направить все свои помыслы на укрепление рода, на увеличение его богатства. А теперь эта идея, еще недавно владевшая мной, воспламенявшая мое сердце, кажется мне ничтожной. Счастье дороже, если на него не давят башни родового замка, я говорю о счастье с человеческим лицом, а не о той ожесточенной жажде удовлетворения, живущей в родовых замках, не принимаемой всерьез никем, не играющей никакой роли в современном обществе, кроме роли свидетеля ложного изобилия, иллюзорных привилегий и всевозможной, но бессмысленной тирании. Я подчеркиваю, бессмысленной: зачем, с какой целью, угнетать или разрушать то, чем мы всегда жили, чем мы и теперь живем?»

Элизабет закончила играть, направила на шевалье взгляд, такой нежный, что он не смог его выдержать и отвернулся. Стоя около окна, он, по своей привычке, вглядывался в темноту за стеклом. Казалось, он был далеко, занятый своими мыслями. Она осторожно опустила крышку спинета.

— Какая муха тебя укусила? — сказал Юбер. — Почему ты не играешь? Устала?

— Мне показалось, что ты не слушаешь музыку. С некоторых пор ты стал таким рассеянным.

— Я внимательно ее слушаю.

— Но ты смотришь в окно…

— Надо тренировать зрение, чтобы видеть в темноте, как совы.

— Бог мой, зачем?

— А зачем тренируют руки и ноги? Я не хочу стать заплывшим жиром, подагриком.

— Мне кажется, тебе это не грозят. Я хочу сказать, что это не в твоем характере.

— Странно! Совы — птицы, чувствующие музыку. Они знают твой голос и подлетают всегда как можно ближе, чтобы тебя послушать. А сегодня нет.

— Потому что у них дела в другом месте.

— Ты думаешь, я выдумываю? А я их часто вижу садящими рядами и прислушивающимися.

— Ты мне рассказывал, что в прежние времена их считали посланцами богов.

Юбер был не глуп. Он видел, что ей хочется поговорить. Но разговоры нагоняли на него скуку. Особенно он ненавидел беспредметную болтовню. Заложив руки за спину, как его отец, он заходил взад и вперед по комнате. Скрипели голенища сапог. Шпоры отбрасывали отблеск на ковер, отражались на паркете. Юбер носил не обыкновенные шпоры, они у него были с большими позолоченными колесиками, такими, как на родовом гербе. Мадам Сурди оставила вышивание и вышла распорядиться насчет ужина. Ее очередное произведение осталось лежать на столике с изогнутыми ножками среди ниток, ножниц и подушечек с иголками. Полуприкрытые глаза Элизабет следили за молодым человеком. Улыбка коснулась ее губ, потому что шаги его становились все быстрее и быстрее.

— Юбер, пока мы одни…

— Мне кажется, что мы часто бываем наедине. Нас никто не беспокоит. Нет? Я думаю, пора ложиться спать.

— Куда ты спешишь, шевалье?

— Хорошо, я задержусь. Слушаю тебя.

— Ты стал таким сухим со мной…

— Думаешь, я не знаю, что тебя беспокоит?

— Ты ошибаешься, Юбер. Я не хочу ничего такого, что могло бы тебе помешать. Срок, о котором ты меня попросил, хотя он велик и причины его ты не объяснил, я приняла без особых колебаний. Но с тех пор прошли месяцы, а я не вижу, чтобы ты что-нибудь предпринимал. Я тебя не упрекаю, я только удивляюсь, что ты продолжаешь жить как обычно, ничто не меняется в твоих привычках.

— Да, я встречаюсь с друзьями, езжу на охоту, убиваю время, как могу.

— Я это и имею в виду.

— Мне надо все обдумать, прежде чем начать действовать. Париж строился не один день.

— Не сердись!

— Никто не говорит, что оговоренный срок не может быть сокращен.

— У тебя свои планы, я не подвергаю их сомнению, потому что я их просто не знаю.

— Я хочу дать тебе будущее, достойное тебя. Вот и весь секрет.

— Говори лучше «достойное нас». Ты столько лет прожил в Сурди. Тебе здесь не нравится?

— Я премного признателен мадам Сурди. Но я все же только гость здесь!

— Ты станешь хозяином. Моя мать откажется от владения в твою пользу. Она мечтает только о нашем счастье.

— Допустим. Однако Сурди никогда не станет по-настоящему моим домом. Я всегда буду чувствовать себя здесь в роли приемного сына. Но мне уже не пятнадцать лет.

— Если ты решил, что нашим домом будет Ублоньер, я готова следовать за тобой.

— Я передумал. Ублоньер не подходит для будущей мадам дю Ландро. Мы с тобой начнем все сначала. Не достойно нас примиряться, даже в нашем положении, с полуупадком. Таковы плоды моих размышлений, которые ты приняла за бездеятельность.

Это новое состояние шевалье, его резкий голос, ясность суждений понравились Элизабет.

— Надо выбирать между спокойным счастьем и амбициями. Амбиции могут ни к чему не привести. У тебя есть твердая уверенность, что ты добьешься счастья на этом пути?

— «Твердая уверенность», что я слышу? Как будто это говорит Гудон! Никогда не понимал, что значит «твердая уверенность».

— Юбер!

Он понимал, что задевает, вольно или невольно, ее религиозные чувства. Ей приходилось каждое воскресенье почти насильно тащить его в церковь. Юбер уже даже не старался скрывать свое равнодушие и раздражение, считал возможным не участвовать в вечерне. Во время святого праздника Вознесения семья собиралась в гостиной вокруг свечи, все читали вслух молитвы. Неясный, колеблющийся свет едва пронизывал поздние сумерки. Странный шепот наполнял окрестности, соседние селения. Элизабет уже привыкла в часы молитвы посещать дома своих крестьян. Раньше шевалье ее всегда сопровождал: «из-за позднего возвращения». Теперь он перестал ходить с ней и старался задержать ее в Сурди: «Твои молитвы будут хороши и здесь, учитывая твою набожность и любовь к Богу». Элизабет терпеливо и без жалоб сносила его грубость и насмешки. Она всем своим сердцем молилась, чтобы ее друг скорее преодолел этот духовный кризис — конечно, временный, нечто вроде болезни роста — чтобы он вновь обрел веру. Но она все больше опасалась, что он становится одним из тех атеистов, действия и мысли которых ей казались дьявольским наущением. Самая чувствительная и самая высокая часть ее существа была готова на любые жертвы ради возвращения шевалье в лоно церкви. Но он, на какие жертвы мог пойти он ради Элизабет?

— Даже если мы будем еще беднее, разве не сможем мы быть счастливы? Дом, дети, верные слуги, твои собаки и лошади, что еще нам нужно? Немного денег и средств, позволяющих проявлять необходимое гостеприимство, наши старые друзья и те, кого ты захочешь видеть в нашем обществе. Мы вместе состаримся. Тот огонь, который тебя сжигает, скоро успокоится, и ты поймешь, что я была права.

— Это обывательское представление о счастье, причем сугубо женское представление: поменьше риска, поменьше резких движений; дети и спокойствие.

Она была готова расплакаться. Ее пухлые, нежные губы дрожали.

— Прости, что я причинил тебе боль, но раз мы об этом заговорили — давай выскажем друг другу все до конца.

— Да, да, наберемся смелости!

А внутри ее все кричало: «Любишь ли ты меня? Скажи!» Но она сдержалась, опустила голову. Ее пальцы нервно мяли край скатерти.

— Мы состаримся вместе, правильно, и я об этом мечтаю, но ради Бога, пойми, что меня не привлекает жизнь рантье или мелкого буржуа. В том числе и ради счастья наших детей!

— Ты уже заботишься об их будущем? Дождись сначала их рождения.

— Форестьер объяснил мне новый гражданский кодекс. Право старшего сына на наследование отменено. Все имущество будет разделено на равные части между наследниками, то есть через два поколения ничего не останется от того, что просуществовало тысячу лет. Усадьба будет отделена от своих ферм, фермы от усадьбы. Весь порядок разрушится, если мы не предпримем необходимые меры.

— Есть хозяйство, есть фамильные драгоценности, наконец, есть наша жизнь. Многие семьи вернувшихся эмигрантов потеряли все: владения проданы, имущество растащено. Мы по сравнению с ними почти богачи, несмотря на революцию.

— Должно ведь быть у нас хоть немного дворянского достоинства! Или я вообще должен отказаться от какой-либо роли в обществе? В смертный час отец мне сказал: «Нам выпала плохая доля. Мы боролись, страдали, жертвовали собой ни за что, за одну честь… когда трудные времена пройдут, ты сможешь, а ты сможешь, выкупить Нуайе. Это родовое гнездо дю Ландро…» И я рано или поздно выкину Ажерона из моего имения! Оно снова станет моим!

— Но каким образом?

— О! Не беспокойся. Я его не буду убивать, хотя такая мысль и приходила мне раньше в голову. Нет, то, что этот бандит у меня украл, я выкуплю законным образом, открыто, при нотариусе и свидетелях.

— Но ты только что мне объяснил, что все бесполезно, имение все равно будет разделено и перестанет существовать как единое целое.

— Отныне ясно как день, что деньги — сила, которая может все. Прошлое перечеркнуто, старые связи разрублены, одним ударом уничтожены наши прежние обязательства. Я считаю, что мы теперь свободны. Даже крестьяне, которые помнят девяносто третий год, уважают нас только тогда, когда мы богаты.

— Но что ты собираешься делать? Стать торговцем, судовладельцем, а может, продавцом оружия?

— Крестьяне не любят Ажерона. Но они уважают его из-за его состояния. Хотим мы или нет, будь он спекулянт или вор, но он богат и числится в уважаемых господах. Префект приглашает его, советуется с ним. Для людей нашего круга остается один путь, и мы не должны упустить этого шанса ради обветшавших принципов и смутных воспоминаний.

— Но ты нас отвергаешь!

— Наоборот, я хочу, чтобы мы выжили. Мне не кажется бесчестным воспользоваться обстоятельствами, приспособиться к современной жизни и обеспечить наше будущее. Наполеон создал новое дворянство, которое нас вытесняет, потому что оно богато.

— Наполеон! Вот имя, которого я ждала. Но почему ты не поехал встречать его в прошлом году? Почему отказался быть в его почетном эскорте? Он бы тебя заметил, отблагодарил. Может быть, предложил бы тебе какой-нибудь пост.

— Я об этом не думал.

— И Форестьер тебя отговаривал.

— Да, конечно. Но дело не в этом. Людовик XVIII в изгнании и воображает, что Вандея плачет о нем. Но ветераны девяносто третьего не знают даже того, что, когда говорят о графе Провансальском — речь идет о короле без королевства. Что касается Форестьера, он больше бы выиграл, если бы чаще помалкивал.

Элизабет была удивлена и огорчена его словами. Она не знала того, что уже знал шевалье. Форестьер принял должность мирового судьи. Конечно, вынужденно, под нажимом общественного мнения, уступив просьбам местных крестьян, которые так доверяли ему. Мало было утешения в том, что под указом о назначении стояла подпись его величества императора, а не какого-то ничтожного Буонапарте, палача Вандемьера. Юбер не принял неуверенных объяснений старика. Он его по-прежнему любил, но не мог уже уважать, как прежде, и слепо следовать его советам и наставлениям.

Так Наполеон победил Вандею без единого выстрела. «Реставратор религии», он, правильно оценив клерикальное влияние в этой провинции, не жалел средств на строительство здесь семинарий. Он покорил сердца ветеранов девяносто третьего — ему принадлежали слова: «Они были настоящие герои!» — объявив амнистию последним мятежникам и вернув права некоторым эмигрантам. По его указу выделялись деньги на восстановление селений, усадеб и церквей. Осознав, как неудобны проселочные дороги для продвижения армии, он построил великолепные стратегические дороги и разрешил формировать местные войска по поддержанию порядка. Аристократия, участвовавшая в мятеже, стала более терпима к режиму императорской власти. Аристократы пошли в армию, заняли высокие посты в министерствах, в Государственном совете, в дипломатическом корпусе. Людовик XVIII мог рассчитывать в Вандее на немногих приверженцев. Но Бокажи, которые были особой частью Вандеи и хранили свои традиции, остались ему верны.

— Дитя мое, — сказал аббат Гудон, — я не хотел бы вам навязывать свое мнение и тем более доставлять неудобство. Я читаю в вашем сердце, как в открытой книге, благодаря Господу и свету его, а не моим скромным способностям. Но если бы вы подробнее рассказали мне о том, что говорил вам шевалье, как он отвечал на ваши вопросы…

— Отец мой, я ничего не опустила. Уверяю вас. Я столько думала об этом.

— Я уверен, что вы напрасно беспокоитесь.

— Вы так думаете? — воскликнула она горячо. — Вы действительно считаете, как и я, что, несмотря на его высказывания, я могу ему верить?

— Увы, я думаю, что шевалье старается выиграть время.

— Вы не должны судить его слишком строго. Если бы он был верным сыном церкви, вы были бы более снисходительны к нему. Но он, я уверена, способен умереть за веру, в то время как многие молодые люди, которые исправно посещают службу…

— Я верю, но это его не извиняет. Время несчастий уже далеко в прошлом. Чтобы ответить на ваш вопрос, я бы добавил, насколько позволяет мой человеческий разум, что в его мозгу царит смятение. О! Я не хочу бросать в него камень. Его можно понять, но нет ничего, что могло бы оправдать эту отсрочку, это промедление. Шевалье влечет какая-то идея, которая его целиком захватила. Но у него нет реальных планов, он не предпринимает никаких действенных шагов к ее реализация. Мне кажется, он вас обманывает, сам находясь в заблуждении. Если он хочет что-то предпринять, нечему откладывает свои планы на все более позднее время? Чего он ждет? Что жареные куропатки начнут сами падать ему в рот? Или когда его наставник придумает что-нибудь гениальное, если он на это еще способен? Даже допуская, что он что-то собирается сделать, может быть, подчиниться новому режиму — на все воля Господа, король, император только исполнители воли его! — зачем он вас мучает? Наоборот, в качестве его супруги вы, а я вас хорошо знаю, могли бы ему во многом помочь.

— О, отец мой, что я должна делать?

— Пока ничего. Еще слишком рано. Шевалье трудно взрослеет, позднее своих сверстников, это последствия драмы в Нуайе.

— Но для вас открыты все мысли и сердца.

— Дитя мое, только Бог способен на это. Все, что я могу сказать, это то, что в г-не Ландро борются добро и зло. И я не знаю, что победит…

— Я чувствую, что могу помочь ему.

— Дитя мое, вы любите, я не ставлю вам это в упрек. Но как мало вы получаете взамен! Ваша душа тянется к Богу. В нем вы никогда же разочаруетесь. Он возвращает любовь стократно. Он присутствует в каждом из вас постоянно. Два пути перед вами: один легкий и простой, но коварный и неясный, другой возвышенный ж трудный. Это не есть что-то особенное. Каждое существо имеет свою судьбу: земную и небесную. Трагедия заключается в выборе. Но иногда он приходит во сне.

— Во сне, отец мой? Я не понимаю вас.

— Человек засыпает, чтобы проснуться в настоящей жизни. Я имею в виду единственный путь, который стоит пройти, не тот, который ведет к богатству или к славе, а тот, что ведет к Богу.

— Спасти мятущуюся душу, — разве не к этому нас призывает Бог?

— Это значит разделить то же падение. В человеке есть убежденность, гордыня, которая идет не от Бога.

— А если я чувствую, что могу избежать этого? Могу помочь добру победить зло в душе человека?

— Любовь тоже дает искупление. Но здесь я не могу дать вам совета, здесь я бессилен.

Часть третья

Десланд

Элизабет, кроме молитвенника, книг по истории и географии из библиотеки своего отца, читала только «Атала» Шатобриана. Под его влиянием она все больше и больше желала, чтобы шевалье, если и не выказывал такие же пылкие чувства, то хотя бы относился к ней более нежно, иногда делал комплименты ее прическе или платью. Чтобы его поцелуй не был похож на рассеянный дежурный поцелуй кузена. Однажды она призналась в этом матери. Мадам Сурди не читала «Атала» и отнюдь не была романтичной по натуре. Робкие намеки Элизабет ее всполошили и даже немного шокировали.

— Дорогая Элизабет, — обратилась она к дочери, — я надеюсь, ты не уступила его домогательствам, как это сейчас принято? После этого одна плачет и страдает, а другой уже через неделю после свадьбы исчезает и не может вспомнить, где живет супруга. Особенно это относится к офицерам Наполеона, которые так же торопятся продолжить свой род, как и умереть. К счастью, Юбер более серьезен.

— К счастью, да. Но разве нормально то, что он не выказывает своих чувств ко мне?

— Мне кажется, они достаточно очевидны.

— Но не мог бы он их проявлять чуть более… явно?

— Если бы он их проявлял более явно, как ты говоришь, я давно бы отправила его в Ублоньер. Он и дня не остался бы под моей крышей. Или немедленно женился бы… Но ты, ты почему спешишь изменить свое положение? Твой отец и я, мы ждали свадьбы восемь лет. Он каждый день приходил в наш дом и я, уверяю тебя, ничего, кроме знаков уважения, от него не видела. И, однако, мы друг друга любили. А помолвка состоялась, когда нам едва исполнилось восемнадцать лет.

— И никакое приданое вас не волновало!

— Не смейся. Мы жили в трудные времена, моя дорогая! Сурди не лопалось от богатства. Твой дед сидел весь в долгах.

— Положение Юбера намного лучше.

— У него тоже свои проблемы, свои трудности. Такой человек, как он, не согласится влачить жалкое существование. Я в курсе его дел. Впрочем, закончим разговор об этом. Ты сейчас переживаешь трудный период. Постарайся понять, что положение Юбера достаточно деликатно. Он гость в Сурди и твой суженый. Его поведение мне кажется безупречным! Подумай только, что было бы, если бы прислуга застала тебя в его объятиях или, еще хуже, вас целующимися? Какой позор! Это недопустимо! Поверь мне, он правильно себя ведет. А для того, о чем ты думаешь, у вас будет целая жизнь.

— Может быть, но это не так уж и много! Я так хочу быть счастливой! Так хочу…

Хорошо ли, плохо ли, прошел еще год. Шевалье часто уезжал «по делам», которые уводили его в разные концы департамента. На все вопросы он отвечал: «Я не нарушаю законов, действую через посредника. И думаю, смогу получить триста процентов прибыли. А пока я не спускаю глаз с человека, от которого это зависит», иногда он ночевал в Ублоньер, где для этой цели обустроил флигель. Невестка Перрин приносила ему еду. Он устроился во флигеле, чтобы «никому не мешать». Но мадемуазель Сурди рассказывали, что несколько раз из-за дверей флигеля уже после полуночи доносился веселый смех и звуки пирушки. Она также узнала, что ее жениха не раз видели в кабаках Эрбье и Пузожа. Элизабет теперь часто тихо плакала и под предлогом плохого самочувствия не выходила к ужину. Однажды мадам Сурди поднялась в ее комнату и заметила припухшие, красные от слез глаза дочери.

— Что тебя расстроило, моя милая? — с тревогой спросила она.

Элизабет рассказала о своих подозрениях:

— Он не любит меня! Если бы он меня любил, то не поступал бы так. Он путается с дворовыми девками, но и это еще не все, к нему во флигель ночью, тайно приходят женщины, а уходят от него на рассвете. Этому есть свидетели.

— Дитя мое, тебе мои слова могут показаться грубыми, но настало время вывести тебя из неведения. Юбер уже не мальчик, он мужчина. Лучше, если он будет волочиться за женщинами до свадьбы, чем после нее. Это пустяк, на который ты не должна обращать внимание.

— Но мама, а если будет ребенок?..

— О, от случайных связей не бывает детей, моя невинность. Никогда! Запомни это!

— Может, он об этом не знает. А дети бывают, просто говорят — «отец неизвестен».

Мадам Сурди была продуктом эпохи Просвещения. Она сохранила, несмотря на свои несчастья, набожность и строгие патриархальные нравы края, легкое отношение к мужским похождениям. Кроме того, шевалье был ей почти как сын, и она в глубине души по-матерински даже гордилась его «победами».

— Я боюсь, моя дорогая, — добавила она, — что те люди, что так услужливо доставляют тебе эти сведения, заинтересованы в нанесении вреда репутации Юбера. Не аббат ли это Гудон приложил здесь руку? Кажется, он кончит тем, что я предложу ему прекратить визиты к нам: он сведет тебя с ума своими причитаниями.

Она попала в самую точку: «те люди» были в единственном числе — это был не кто иной, как сладкоголосый аббат. В своем рвении он даже немного перестарался: «Надо смотреть фактам в лицо, дочь моя, — говорил он Элизабет, — как бы они ни были неприятны и болезненны. Шевалье пьяница и дебошир. Вот что скрывается за его странным поведением и частыми отлучками и, хуже того, за его безразличным отношением к вам. Он жаден до немедленных, быстрых утех. О его оргиях я не решаюсь вам рассказать, потому что вы мне просто не поверите. Такое чистое и святое существо, как вы, как бы это сказать, я не могу даже подобрать слов, — парализует, стесняет его. А его возраст? Двадцать три года! Эти оргии подточат его здоровье, а какие болезни ждут его впереди?»

Мадам Сурди постаралась расставить все по своим местам. Она долго колебалась, не посоветовать ли шевалье впредь быть поосторожнее и «не ранить нежных и невинных чувств этого бедного, прелестного ребенка». Но, в конце концов, она воздержалась, потому что знала, что он был способен уехать из Сурди и перебраться в Ублоньер. Мадам не стала говорить прямо, но когда и до нее дошли достаточно скандальные слухи, мягко и издалека попыталась расспросить его о том, чем он занимается, когда отлучается. Шевалье ей сказал:

— Теперь дела ведутся иначе, чем раньше. Чтобы получить как можно больше денег за один раз, надо работать с большими количествами товара: в одном месте купить как можно дешевле и продать в другом как можно дороже. Разница — это и есть прибыль. Но я напрямую в этом не участвую, никто меня не знает, я все сделки провожу через одного человека.

— А что об этом думает Форестьер?

— Я с ним не говорил на эту тему. Разве я не могу отвечать за себя?

— Конечно.

— Кроме того, риск сведен к минимуму. Я помню уроки Форестьера, которые он мне давал еще до того, как пошел служить императору: я ограничил срок контракта одним годом.

Этот «один человек», которым, как считал Ландро, он управлял, был самый ловкий делец Нанта. Он провернул дело так, что фураж и зерно, купленные по высокой цене, были почти за бесценок проданы на нужды армии. Чтобы рассчитаться с долгами, Юбер вынужден был продать одну из своих ферм, и не самую худшую. Расписавшись в бумагах, он исчез и не появлялся три дня. Мадам Сурди посылала слуг в Ублоньер и даже по постоялым дворам в окрестностях. Элизабет, как всегда подозревая худшее, вообразив, что он покончил с собой, умоляла мать сообщить о его исчезновении властям.

— Успокойся, — отвечала ей мадам Сурди, — Он, конечно же, жив, но не смеет показываться нам на глаза. Ему стыдно.

Бледный, грязный и мокрый от дождя, шевалье появился в воскресенье утром. Элизабет как раз собиралась на мессу в церковь.

— Подожди меня десять минут, — попросил он, — я только переоденусь.

В этот день он был молчалив, серьезен и вежлив. Элизабет повеселела и, вспоминая слова матери, наивно думала, что та была нрава: «Теперь все изменится. Он получил хороший урок, и я должна ему помочь…» За обедом шевалье ожидал расспросов, упреков и жалоб. Но Элизабет и ее мать делали вид, что ни о чем не догадываются. Когда унесли чашки после кофе, Юбер сам нарушил молчание.

— Хорошая мина при плохой игре, — заявил он. — Вы можете оценить мои способности по сравнению с моими претензиями. И вдобавок, дорогие, покупатель моей фермы — все тот же господин Ажерон. А я хотел у него выкупить Нуайе! Теперь можно похоронить идею вернуться в родовое гнездо Ландро! Но и это еще не все. Этот каналья из Нанта предложил мне новую сделку, на этот раз с лошадьми. Я мог бы вернуть потерянное за один раз, да еще оказаться и с прибылью.

Мадам Сурди неторопливо сматывала нитки в клубок. Элизабет молчала. Тогда он снова заговорил, все более возбуждаясь:

— Нет, достаточно меня обманывали! Но все-таки: какое чудесное предложение сделал этот пройдоха: два брата, казненные на гильотине, их дядя, бывший работорговец, утопленный Каррьером в девяносто четвертом, две сестры-монашки. Короче, семья во всех отношениях достойная, разорившаяся в войну, как все мы! О! Он обещал, что я разбогатею на этом деле. Как и когда?.. Нет, хватит глупостей. Я займусь другим. Вот и все.

Элизабет спросила с беспокойством:

— На это, конечно, потребуется время?

— Не волнуйся. Я выполню обязательства по отношению к… нам.

— Но, Юбер, можно и сейчас быть счастливыми.

— Нет, я не откажусь. Я добьюсь своего, но другим путем… О! Я прошу тебя, не беспокойся. Правительство выделило средства на восстановление имений, пострадавших во время войны. Я подам прошение и для начала приведу фермы в порядок. Но и это не главное. Наполеону понадобились аристократы.

— Чтобы воевать! Нет, я не хочу, чтобы ты шел служить к нему.

— Двери министерств и администраций широко распахнуты для нас. Теперь нас принимают на службу, примиряются с бывшими врагами. Это прихоть узурпатора, и надо этим воспользоваться. У меня есть имя, общественное положение, к тому же я получил приличное воспитание.

— Но ты сын эмигранта.

— Твое имя связано со всем, что напоминает о шуанах! — добавила мадам.

— Именно для таких Наполеон открыл все дороги, в чем весь парадокс!

Но шевалье преуспел в своих попытках поступить на государственную службу не больше, чем в коммерции. Его имя фигурировало на видном месте в черном списке. Генеральный секретарь префектуры, некто господин Каволо, бывший опальный священник, а ныне верный слуга императора, дал ему понять, что правительство помогает только своим друзьям:

— О! Господин дю Ландро, да вы даже не служили!

— Я по жребию вытащил замену, вы это знаете.

— Всем известно, что это легальный способ уклониться от выполнения священных для каждого гражданина обязанностей перед государством.

Шевалье надменно вскинул голову, но его собеседник продолжал с обезоруживающей улыбкой:

— Вы даже не участвовали во встрече императора. Почетный эскорт, всего на два дня, господин шевалье! Все знатные люди Вандеи не посчитали для себя унизительным приветствовать его величество.

— Многие, но не все!

— Да, почти. Но учитываем вашу молодость и влияние, которое вы испытывали все эти годы. Заметьте, как все меняется: Форестьер — мировой судья…

— Вы хотите сказать, что от меня требуются репарации?

— Вы сможете на многое рассчитывать, прослужив несколько лет в армии. Из двух кандидатов бывший солдат имеет бесспорное преимущество. Вы даже можете выбрать для себя полк, в котором хотели бы служить.

— Я лучше откажусь, господин секретарь. Не хочу поддерживать этого человека даже своим присутствием, хотя бы и в обмен на щедрые обещания.

— В любом случае, сначала надо пройти обучение, послужить солдатом, — невозмутимо продолжал господин Каволо.

— Это для вас! Что касается меня, господин, мы, Ландро, привыкли командовать, а не подчиняться.

Каволо взял со стола табакерку, достал щепотку табака, и его мохнатые ноздри с наслаждением втянули душистую смесь. Искренность и горячность молодого человека его забавляли. Но он был человеком с благородной душой, опыт и доброжелательный характер клонили его к тому, чтобы помочь гостю, дать ему добрый совет.

— Наши агенты, возможно, немного сгустили краски, — сказал он. — Ваша юношеская горячность меня не оскорбляет, наоборот, она даже вызывает симпатию. Я понимаю, что вы горите желанием играть активную роль в жизни, брать на себя ответственность и нести ее в полной мере. Это может мне только нравиться. Я могу вам сказать лишь одно: перед тем, как начать командовать, неплохо было бы научиться подчиняться. Но вы этого даже не допускаете. Действительно, есть люди, природой предназначенные вести других за собой. Но мне кажется, что вы стоите на неверном пути.

Ландро почувствовал, как в нем нарастает раздражение. Благие наставления всегда вызывали в нем протест.

— Я постучал не в ту дверь! — сказал он нетерпеливо.

— Будьте любезны выслушать меня до конца, а затем принимайте решение сами. Мы действительно получили некоторые указания, императору нужны способные, активные люди. Но так же верно и то, что человек с вашим прошлым не добьется ничего, если не прослужит несколько лет в армии. Чего вы хотите? Император прежде всего генерал. Сейчас во Франции самая могущественная сила — армия. Станьте солдатом, офицером, и я вам обещаю блестящее будущее.

Вернувшись в Сурди, шевалье пересказал состоявшийся разговор. Элизабет на глазах матери бросилась ему на шею, расцеловала, обливаясь слезами и задыхаясь от душивших ее чувств.

— Ты был совершенно прав! — взволнованно повторяла она. — Не всегда же обстоятельства будут против нас. После поражений придут победы. Господь услышит мои молитвы и вернет нам Нуайе. Судьба не может все время быть несчастливой. Она повернется к нам и своей хорошей стороной. Ах! Как я рада, что ты поставил на место этого бывшего священника, этого цареубийцу!

На следующий день ее посетил аббат Гудон. Он был поражен торжествующим видом Элизабет.

— Дитя мое, — спросил он с удивлением, — что случилось?

— Господин аббат, вы не знаете новости? Юбер был в префектуре. Он говорил с Каволо и отказался от всех его предложений!

— Он был у Каволо? А, это другое дело. У меня снова появилась надежда.

Шевалье тем не менее получил небольшую сумму для своих ферм: это была маленькая приманка, показывающая, что мосты еще не сожжены.

— Ты видишь, — торжествующе заявил он Элизабет, — они здесь уступили. С этими канальями надо держаться построже.

Но через несколько дней в Сурди остановился блестящий генерал с бантом ордена Почетного легиона на груди, огромными эполетами и позолоченными галунами. Это был граф де Шаффо, отпрыск старинного вандейского рода. Он возвращался из Испании после легкого ранения. Его форма так сияла, что все вокруг по сравнению с ней казалось тусклым, бледным и как бы покрытым пылью. Гостиная мадам Сурди стала казаться еще более скромной. Шаффо перед Элизабет распустил хвост, всем своим видом показывая, какой он бывалый, бравый вояка. Мадам Сурди он покорил, галантно поцеловав ей ручку.

— Что ты здесь делаешь? — говорил он Юберу. — Как ты проводишь время? Бери пример с меня. Я пошел служить к императору в чине майора, а в тридцать пять лет уже командую дивизией. И ничто не сможет меня остановить на этом славном пути.

Элизабет с тревогой ждала реакции шевалье на это заявление.

— Может быть, — с иронией ответил Юбер, — но я еще не решил, стоит ли рисковать своей шкурой ради этого коротышки в шляпе.

— Речь не о нем. Настал звездный час Франции. Ее солнце восходит над Европой. Мы должны принять участие в этой великой эпопее. Иначе все для нас закончится падением в бездну!

— Знаешь, что мне больше всего у тебя нравится? Не твой кивер с перьями, не твои великолепные сапоги, а твое седло из шкуры леопарда. Если у тебя будет еще одно такое же лишнее, не забудь обо мне.

— От тебя зависит иметь такое же или нет…

Раздался странный смех Ландро, и Шаффо посчитал, что шевалье «удручен». Весь вечер Элизабет была весела и возбуждена, немного даже чрезмерно, она чувствовала себя успокоенной решительным и твердым настроением шевалье, словно с души ее свалился камень.

— Мне хочется петь! — воскликнула она. — Заказывай любую песню, какую ты хочешь!

Юбер сидел задумчивый, глядя на кресло, в котором восседал тридцатипятилетний генерал. Мадам Сурди, счастливая от того, что видит свою дочь счастливой, сказала:

— О! Я знаю, Юбер, о чем ты думаешь. Наше самое лучшее кресло хуже всего украшено. Это была моя первая вышивка. Я тогда еще не набила руку. Эти левретки похожи на кроликов в садке и на короне на две лилии больше!

А шевалье думал: «Какое большое дело можно совершить с женщиной на руках? Можно ли вообще что-нибудь начать? Все разойдется, растечется по мелочам, в повседневных заботах. Меня ждут бесцветные, похожие один на другой дни, вкусные обеды и партия в буйот после ужина длинными зимними вечерами. А в это время кто-то скачет в атаку впереди своих полков… И перья развеваются над его головой…»

Вскоре Сурди посетил еще один гость, неожиданный и нежданный. Из-за своего скромного происхождения он оставил лошадь у конюшни и подошел к парадному входу пешком. Он поприветствовал дам и спросил Юбера, представившись его старым товарищем. Шевалье был на охоте, и гостю предложили пройти в дом и подождать. Когда шевалье вернулся, он оглядел приехавшего с головы до ног, затем улыбнулся и заключил его в объятия.

— О, Десланд, как ты изменился! Я тебя поздравляю. Рассказывай, как ты?

И, повернувшись к Элизабет, сказал:

— Мы вместе тащили жребий. И вот — ты уже лейтенант!

— Гусарского полка, мадемуазель, всегда к вашим услугам.

Элизабет присела в реверансе. Юбер кусал губы: «Сын пастуха стал гусарским лейтенантом! — ревниво думал он. — Что там ни говори, а в революции есть смысл. Одни потеряли, другие приобрели. А кто были первые бароны на заре феодализма? Более умные простолюдины, бывшие землепашцы, у которых просто кровь была горячей, чем у остальных».

— Мне повезло, — рассказывал Десланд. — Если бы аббат Гишто не научил меня читать и писать, не видеть бы мне никаких эполет! Господин шевалье, вы представляете, для того, чтобы быть офицером, требуется только знать буквы, а смелость, само собой, всегда при нас.

Юбер кивнул. «Я представляю, — думал он, — какой я в его глазах дурак». Он попросил Десланда остаться на ужин. Они проговорили допоздна. Элизабет даже пополнила свой репертуар новой песенкой. Эту песню любили петь наполеоновские солдаты как на марше, так и на привале:

Когда поешь обжаренного лука,

Понятней станет военная наука!

Я ничего не знаю, лучше лука,

Обжаренного в масле на костре!

Мадам Сурди мирно орудовала иголкой, и ее очки поблескивали на кончике носа. Глядя на нее, шевалье внезапно подумал, что она уже совсем старая, и острая жалость пронзила его сердце.

Березина

Решительно, судьба шевалье проходила под знаком снега! Лошадь, которая была под ним с 30 июня, только что упала, чтобы никогда больше не подняться. Она в последний раз вытянула шею, тряхнула гривой, ее ноги конвульсивно загребли воздух. Из ее горла вырвалось короткое предсмертное ржание, голова дернулась, ударившись о припорошенный снегом лафет разбитой пушки, и несчастное животное затихло. Все было кончено. Ландро едва успел выскочить из седла и теперь стоял рядом, равнодушно наблюдая за агонией измученного животного, не выдержавшего ужасов русской зимы. Когда солдаты с ножами и саблями жадно набросились на еще не остывшее и, может быть, живое тело, это не вызвало у него никакой реакции. Десланд, остановившийся рядом, уже обнажил саблю с намерением разогнать обезумевших-от голода и мороза людей.

— Оставь! — остановил его Ландро. — Не стоит, это уже падаль. Эй вы! Кусок окорока, самый лучший, принадлежит владельцу!

Некоторые уже вгрызались в сочащиеся темной, густой кровью куски мяса. Ландро растолкал солдат, снял с лошади попону, отвязал от седла сумку из серого грубого полотна. Его движения были так уверенны, что никто не осмелился возразить, когда он потребовал свою долю. На кончике штыка ему протянули большой, дымящийся на морозе кусок мяса. Положив его в сумку, он присоединился к Десланду.

— Господин шевалье, я знаю свой долг. Берите мою лошадь.

— Господин лейтенант, — ответил Юбер, — мы с вами равны. По какому праву один лейтенант должен уступать свою лошадь другому лейтенанту?

— Тогда бросим жребий.

— Какой жребий? Разве мы дети?

— Как же быть?

— Я пойду пешком, как «маленький капрал». Каждый теперь сам за себя.

— Возможно, но я вас не оставлю. Вот и снегопад усиливается.

— Как каждый вечер.

Снег падал не вертикально, мягко опускаясь на землю. Он также не был похож на летящий пух из детской сказки или с рождественской картинки. Его хлопья величиной с кулак неслись почти горизонтально в беспорядочном вихре. Злой завывающий ветер, ледяной и обжигающий, яростно бросал его на бесконечную серую колонну еле бредущих людей. День или то, что от него осталось, был еще более мрачным и неопределенным, чем ночь! Все потеряли счет времени. Каждый старался только не отстать от впереди идущего товарища, не уступить смертельной усталости. На этот счет барон Лари, главный хирург Великой армии, издавал приказы и распространял инструкции и рекомендации. Но кто после 6 ноября, когда повалил этот проклятый снег, тысячами убивавший людей и лошадей, выполнял приказы и прислушивался к рекомендациям? Только горизонт впереди, только сгорбленная спина товарища перед глазами занимали внимание людей. Войска перемешались. Полки брели в полнейшем беспорядке, несмотря на окрики и угрозы офицеров, правда, все более и более редкие. Озлобленность или полнейшая апатия — только эти два состояния испытывали люди. Солдаты понимали, что офицеры также уже ни на что не надеялись. Из колонн неслись проклятья «большим эполетам», единственной заботой которых было спасти свои набитые золотом и другими «трофеями» кареты, — их московские «сувениры», свою личную долю военной добычи. Война должна кормить армию, чем выше чин, тем больше доля — такова логика генералов. Но тысячи и тысячи простых солдат, неисправимых патриотов, верных приверженцев Наполеона, бредущих в этой заметаемой снегом нескончаемой колонне, несли в своих ранцах не маршальские жезлы, а только воспоминания о десятках кровавых сражений. Они замерзали в бескрайних русских просторах. Некоторые, самые предусмотрительные, завернулись в купленные или украденные в Москве шубы. У других была только их летняя форма и шинели, слишком легкие, чтобы защитить от лютых морозов. Бороды и усы солдат смерзлись и покрылись инеем. Ветераны стали похожи на стариков, молодежь — на ветеранов. Снег перестал падать, ветер стих, но мороз стал еще сильнее с приближением ночи.

— Нет, — говорил шевалье, идя быстрым шагом рядом с лошадью Десланда, — я не жалею об этой проклятой кляче. Когда мы переходили Неман, у меня был прекрасный конь, но его убило молнией в грозу 29 июня. В тот день мы потеряли десять тысяч лошадей. Подумай только — десять тысяч! А этот дурак, Мюрат, когда все уже повернулось против нас, только и знает, что гоготать. Этот неаполитанский король имеет тридцать сменных лошадей, и все они в хорошем состоянии. Если бы он видел хоть немного дальше своего носа, мы все были бы обеспечены лошадьми. Мы могли бы компенсировать наши потери русскими трофеями. А теперь мы на грани помешательства. Ты меня не слушаешь?

— Я ищу какое-нибудь укрытие на ночь, — ответил Десланд. — Ночь будет морозной.

— Полезное занятие. Но ты помнишь ту грозу? О! Вот это была гроза! Великолепная, грандиозная! Обезумевшие лошади обрывали поводья и уносились из лагеря. Незабываемое зрелище!

— Я не помню. Мой полк был в арьергарде. Мы ждали, когда вся армия перейдет на другой берег.

— Ах да, действительно. Жаль. Извини.

Под белым покрывалом снега невозможно было различить ни лиц, ни снаряжения. Лишь изредка мелькнет красный султан или сверкнет кончик штыка.

— Если бы русские хорошо знали свое дело, — снова заговорил шевалье, — я бы немного дал за наши обмороженные шкуры.

Наконец они набрели на какую-то деревушку посреди елового леса. Дома в ней не все сгорели, но и пепелища были облеплены солдатами, которые хотя бы за остатками стен пытались спастись от мороза и ветра.

— Место двум офицерам! — крикнул Десланд, показывая на свои эполеты.

В ответ донеслись ругань и насмешки. Чуть в стороне армия продолжала свой последний марш. Многие уже выбились из сил и предпочли бы плен смерти, только бы вырваться из этого белого ада. Огни бивуака освещали темные лапы елей с белыми, сверкающими в свете костра шапками снега. Между ними то мелькнет призрачная фигура бредущего пехотинца, то высокая тень верхового, то часть артиллерийского орудия, медь которого ярко вспыхивала в дрожащем свете. Десланд и шевалье, в конце концов, наткнулись на одинокий и поэтому почти пустой сарай. Обитатели его сначала испугались, приняв гусар за казаков из-за их высоких шапок и меховых воротников. Но затем в сарае нашлось место и людям, и лошади, ей даже досталась охапка соломы. У Десланда были чай и сахар, Ландро достал свой кусок мяса. Какой-то капрал предложил им миску лукового супа. Разломали деревянные перегородки и развели огонь посильнее.

Поев, Десланд и остальные завернулись в плащи, зарылись в солому и вскоре заснули тяжелым, тревожным сном с бормотанием и стонами. Ландро достал табак и набил свою короткую трубочку. Он не чувствовал усталости. Но не мог же он разговаривать с заиндевелыми стенами или с лошадью Десланда. Его удивило, что бывалые солдаты так быстро уснули, даже не позаботившись о карауле. «Солдатский фатализм, — подумал шевалье. — Фортуна от них отвернулась, и они отдались на волю судьбы. А как иначе? Мне кажется, от такого снега можно сойти с ума. Как русские могут жить в этой стране?» Он приоткрыл дверь. Вокруг не было ничего, кроме белого пространства, окруженного елями. В небе блестело несколько крупных звезд. Вдали послышались ружейные выстрелы, крики людей и ржание лошадей. «Упрямцы! — подумал Ландро. — Завтра их трупы будут устилать дороги, но тот, кто сегодня захочет их остановить, будет разорван на части».

Шевалье медленно закрыл дверь, прислонился к стене и протянул ноги к остывающим углям. Он не мог спать. Едва он закрывал глаза, перед ним вставали видения, преследовавшие его с начала отступления, от самой Москвы. Они снова оживали в его воспаленном мозгу с необыкновенной отчетливостью, в мельчайших подробностях. Все время виделись мертвые или умирающие лошади, неубранные трупы, разбитые и заклепанные пушки, брошенные повозки с награбленным добром. Перед ним в обратном порядке вставали ужасные картины поля сражения около деревни Бородино. Только вороны позаботились о мертвых: солдат пало сто восемьдесят тысяч за десять часов! Они навсегда остались на своих позициях на редутах и флешах с пустыми глазницами и безгубыми ртами. Русские забрали только целые и годные для ремонта пушки. Раненые умирали в опрокинутых санитарных повозках. Русские даже не пыталась их вылечить. Они складывали их в кучу еще живыми и сжигали. Эти страшные костры могли служить памятными знаками мест летних и осенних сражений. Перебирая в памяти эти воспоминания, как вол бесконечно тянет свою жвачку, Ландро под утро забылся коротким и тяжелым сном.

На рассвете они выпили по глотку горячего чая, распрощались со своими случайными товарищами, пожелав друг другу удачи, и снова отправились в путь. Стараясь приободриться, Юбер говорил, шагая рядом с лошадью Десланда:

— Я даже рад, что избавился от этой лошаденки. Еще под Москвой она получила удар саблей по бедру и после этого уже была ни на что не годна. Я думал, что она еще в Москве откинет копыта! Это чертово отродье так понесла меня, когда взрывали башни Кремля, что я еле ее остановил. Да и при Бородино она насмотрелась на лошадиные трупы, облепленные тучами воронов. После этого уши у нее опустились, и с тех пор скорее я ее тащил, чем она меня. Это чудо, что она дошла так далеко. Нет, дальше я лучше пойду пешком. Одной заботой меньше.

Десланд знал шевалье и не стал спорить. «Поговори-поговори, мой друг, — мог бы сказать он. — Вечером посмотрим, кто прав». Но Десланд не хотел даже думать так о своем менее удачливом товарище.

В этот день мороз был сильный. Руки прилипали к ружейному железу. Потери стали огромными. Ветераны, обезумевшие от боли, бросали оружие, несмотря на постоянную угрозу нападения казаков. Они выскакивали внезапно, сотня или полторы, из заснеженной чащи на своих малорослых, мохнатых лошадках, с криками «ура» рубили отставших или отбившихся от колонны и снова исчезали, почти без потерь. Мало кто находил в себе силы оказать им хоть какое-нибудь сопротивление. Самые слабые — особенно раненые и молодые — падали в снег и умоляюще протягивали руки к проходящим мимо. Но никто не обращал на них внимания. Никто не подавал им руки. Тогда, из последних сил, они пытались подняться, взывая о помощи охрипшими, слабеющими голосами. Напрасны были их усилия. Здоровые продолжали свой путь, даже не замедляя шага. Лошади, доведенные до отчаяния голодом, с разбегу ударялись о стволы деревьев и затихали, отмучившись. Ландро и Десланд однажды наблюдали, как две лошади в упряжке яростно бились головами, разорвав постромки.

— Да они хотят покончить жизнь самоубийством! — воскликнул Ландро.

— Они на это решаются легче, чем люди, — сказал, проезжая мимо, какой-то офицер.

На нем был надет казачий башлык и поверх шинели — женская меховая накидка.

— Полковник седьмого драгунского, — заметил Десланд.

Шевалье было наплевать на полковника в мехах. Его внимание было отдано лошади под ним. Небольшого роста, гордого вида вороной кобыле с пышным хвостом. Она шла нервной рысью по обледеневшей дороге и, казалось, не чувствовала мороза. Толстый, укутанный в меха седок неловко громоздился в седле на ее длинном, немного худом теле, в котором чувствовалось кипение крови.

— Великолепная кобылка! — с восхищением произнес Ландро. — Какая стать! А как уверенно ставит ногу, даже не боится поскользнуться!

— Ее хозяин — хитрец! — сказал Десланд. — Он ее расковал. Поэтому она так хорошо чувствует дорогу. Удачная мысль.

Так состоялась первая встреча шевалье и Тримбаль. Много позднее он совершенно серьезно рассказывал, что в тот момент их взгляды встретились и между ними установилась какая-то неосязаемая связь! Ну, а пока всадник умчался вперед, а шевалье по-прежнему шел рядом с Десландом. Снег попал в его сапоги, и скоро он перестал чувствовать пальцы на ногах, а мороз становился все сильнее. Холод от ног стал подниматься выше. Десланд придержал коня, но не решался еще раз предложить шевалье свое седло. На привал остановились прямо посреди леса, у костра, который давал больше дыма, чем огня. Каждый съел по полуиспеченной мороженой картофелине и выпил по глотку грязного пойла из растопленного снега. Шевалье с трудом поднялся на ноги. Тогда Десланд решительно сказал:

— Господин шевалье, будьте благоразумны. Садитесь на мою лошадь. Проедете хотя бы несколько миль, а затем поменяемся.

— Ты думаешь, я бы тебе также предложил свою лошадь?

— На вашем месте я был бы уже в седле.

— Хорошо, я согласен. Но при одном условии: мы переходим на «ты», никаких «господин» и «шевалье». В конце концов все это ерунда, особенно эти вандейские церемонии!

— Благодарю тебя! Я очень рад, лейтенант.

С этого момента они периодически менялись местами, что происходило все чаще, по мере того, как накапливалась усталость. Скоро они уже не могли пройти пешком больше одной мили за один переход. Единственное, чего они боялись, так это того, что лошадь не выдержит и упадет. Они проявляли чудеса изобретательности, чтобы раздобыть для нее корм. Однажды Ландро поспорил с каким-то майором из-за клочка сена, он уже обнажил саблю и, если бы не Десланд, наверное, убил бы его.

— Плевать, — ворчал он угрюмо. — Одним больше, одним меньше. Кто их теперь считает?

Затем добавил, когда они уже продолжали путь:

— Ты славный парень, Десланд. Я тобой восхищаюсь. Ты сохранил в себе еще что-то человеческое. Не знаю, как такое возможно в этом аду? Оглянись вокруг. Здесь можно увидеть все круги преисподней с фресок, измалеванных в наших церквях. Принцы крови, аристократы, простые солдаты — все смешались, превратились в наряженные скелеты, в призраки… Вон тот, с сосулькой под носом, — генерал без свиты и перья где-то потерял… Нас было семьсот тысяч, когда мы пересекли Неман. А сейчас? Наверное, и пятидесяти тысяч не осталось. Слава императору!

— Помолчи, нас могут услышать.

— Ну и пусть. Все равно!

Проехав какую-то деревню, они сбились с пути. Их случайные попутчики, несколько пехотинцев, артиллерист гусар из полка Десланда, несмотря на увещевания какого-то старого солдата с длинными обвислыми усами, свернули на лесную дорогу.

— Глупцы! — кричал им вслед шевалье. — Вы попадете прямо в лапы к русским!

— Да иди ты… — озлобленно донеслось в ответ.

— Это безумие, — пытался остановить своего гусара Десланд. — Оставайся с нами… Вернись… Ты пропадешь…

— Сам погибнет, и лошадь зря пропадет, а она еще в хорошем состоянии, — сказал Ландро, вытаскивая пистолет.

Увидев оружие, Десланд бросился к нему.

— Нет, Юбер! Только не это! Я тебя умоляю!

Шевалье криво усмехнулся:

— Твоя чувствительность убьет тебя быстрее, чем мороз.

— Пусть! Тем лучше для тебя. Моя лошадь останется тебе одному!

Десланд сел на лошадь, Ландро подошел к нему, взялся за стремя.

— Жаль, друг, что мы с тобой встретились в этом аду.

— Да, это так. Знаешь, я думаю, нам надо больше говорить друг с другом. Не замыкаться в себе, не оставаться наедине со своими мыслями.

«У него больше души, чем у меня, — подумал шевалье. — И сердца тоже больше».

— Давай говорить, — сказал он вслух.

— Когда уходили из Москвы, сколько человек было в твоем полку?

— Около сотни. Еще майор и четыре лейтенанта. Проклятая Московия.

— А в моем — пятьдесят и полковник.

— И все из-за бравады Мюрата и его тупости. Этот неаполитанский королек возомнил себя настоящим принцем. Дрался с казаками на пиках. Посылал вызовы на дуэль, показывая всем свою невероятную глупость… А ты, старина? — обратился он к ветерану.

— У нас осталось две роты без командиров, — ответил солдат.

— Этот Мюрат совсем спятил.

— Мы все тоже.

— Похоже на то. Поражения превращают солдата в дикое животное.

— Да, неудачи озлобляют, господа лейтенанты.

— Если бы ты знал, Десланд, о чем я постоянно думаю со вчерашнего дня!

— О чем же?

— Я все время вспоминаю того толстого полковника на вороной кобыле. Я все время твержу себе, что это несправедливо: почему он на ней ехал, а не я?

— Вокруг одна несправедливость, мой лейтенант, — сказал солдат, сгибаясь под тяжестью ранца. Его руки были замотаны шарфом, тряпкой был замотан и курок ружья. — Разве император заслужил такое? Почему этот чертов русский царь не капитулировал? Мы его разбили? Да или нет?

— Да, бравый капрал.

— Эх, господа лейтенанты, вам ли жаловаться? Вы молоды, в расцвете сил. А мне уже сорок пять. Я записался в армию добровольцем, спасать Республику от опасности. Прошел Вальми, Италию, Египет, был под Аустерлицем. Да, я видел восходящее солнце наших побед. А теперь все изменилось. Наступили холода.

— А почему ты не в Старой гвардии, с твоим-то послужным списком?

— Старая гвардия — дело случая. ОН меня ни разу не заметил. Наши пути не пересекались. Я никогда не был там, где проезжал император. Чуть раньше, чуть позже, но никогда вовремя.

— И тебе никогда не предлагали войти в Старую гвардию?

— Какое там! Командиры держались за меня. Я тянул всю службу. Мне не было равных по опыту. На службе, в наряде — я кремень. Пристрелю генерала, если он не скажет пароль. А кто воспитывает новобранцев? Посмотрели бы вы на меня, когда я ими командую. А дисциплина у меня… Но есть один недостаток…

— Бутылка?

— За кого вы меня принимаете? Нет, мой лейтенант, неграмотный я. Могу только свое имя написать. Поэтому нашивки, эполеты — все другим. Прямо беда. Скажите, разве это справедливо?

Снова повалил снег. Ветер становился все более пронзительным и обжигающим. Еловые ветви сгибались под непосильной тяжестью. Иногда они сбрасывали снежную шапку и облегченно взмывали вверх темными мохнатыми лапами или, словно надорвавшись, ломались с сухим треском, похожим на звук треснувшей на морозе стали. В короткий момент затишья снова послышалось бормотание солдата:

— От самой Москвы несу свое имущество. На моем ружье нет ни пятнышка ржавчины и на тесаке тоже. Патронная сумка полна пороха и пуль… Я их набрал у мертвых. Ох, как давно это было! Как далеко мы ушли! Ноги стер до костей…

Лейтенанты обменялись взглядами. Подхватив солдата с двух сторон, они усадили его в седло.

— Ребята! — воскликнул тот растроганно. — Я этого не забуду! Вот что я называю истинным солдатским братством. Жаль, что ОН не видит. ОН бы оценил.

Из осторожности они придерживали лошадь. Солдат не был кавалеристом и мог свалиться. Он сидел, нахохлившись, в седле и был похож на дрожащую, ощипанную курицу. Легкие, искрящиеся перья снега летали вокруг. Внезапно перед ними возникли грозные силуэты марширующих солдат. Они шли сомкнутыми ровными рядами, словно на параде, и над колонной стоял какой-то рокот, должно быть, это была походная песня.

— Гвардия! — выдохнул солдат. Он расправил плечи и приподнялся на стременах. — Старая гвардия! ОН там! Быстрее туда!

В своем возбуждении он забыл о состоянии своих попутчиков. Десланд и Ландро ускорили шаг, чтобы не лишить ветерана этого зрелища. Во главе темной колонны колыхались знамена уже исчезнувших в мясорубке сражений и под снежным саваном полков. Их трехцветные полотнища были разорваны и пробиты пулями.

— Быстрее! Я хочу его видеть.

Впереди шел батальон из генералов без дивизий и полковников без полков. За ними — маленький, скрюченный человек в казачьей папахе и лисьей шубе, с палкой в руке. Рядом шагали два маршала. Сзади четверка лошадей тащила карету.

— Это он! Да здравствует император!.. Да здравствует император!.. Да здравствует…

У солдата сорвался голос, и он в отчаянии простонал:

— Не узнал меня!.. А ведь под Москвой, на Большом редуте, я был представлен ему моим полковником. «Сир, — сказал полковник, — вот солдат, который первым ворвался на редут, впереди всего полка». Великий Наполеон был доволен и приказал своему адъютанту: «Монтийон, запиши его имя, он достоин креста». Так и сказал. О чем ОН сейчас думал?.. Если бы он меня узнал!..

— Однако, — усмехнулся Ландро, — видел бы ты свою физиономию с этими усами.

— Проклятие. Из-за этого налипшего снега они мне оттянут нос.

Снова поднялся злой, колючий ветер. Там и тут, на дороге и по сторонам ее, возвышались сугробы, из которых выглядывали то султан кивера, то рукоятка сабли, то ствол ружья или посиневшая рука со скрюченными пальцами. Лошадь осторожно, повинуясь инстинкту, перешагивала через эти страшные холмики. Солдат оказался большим знатоком воинской геральдики и по различным деталям определял принадлежность погибшего:

— Третий пехотный.

Или:

— Первый егерский.

И еще:

— Кавалергарды. Элитная рота. Офицер…

Они вдруг оказались посреди лесной чащи. И почти сразу где-то совсем близко раздались дикие выкрики, ругательства и чужая гортанная речь.

— Казаки!

Солдат почти упал с лошади.

— Я привык воевать, стоя на земле, — сказал он.

На них выскочили два всадника, преследуемые русскими. Одним прыжком Ландро взлетел в седло. Выхватил саблю из ножен, изготовился к бою. Казаки, верные своей тактике, непрерывно крутили вокруг своих жертв карусель. Они наскакивали, затем, увеличивая дистанцию, отъезжали в сторону и снова бросались вперед с пиками наперевес. Один из французов получил удар пикой в грудь и упал. Другой храбро защищался, но ему было все труднее сдерживать врага. Ландро понесся вперед. Он наносил, быстрые, разящие удары направо и налево. Уже его сабля перебила древки нескольких пик и пару раз достала до цели. Три казака свалились замертво от выстрелов Десланда и солдата. Двух других, задетых саблей Ландро и застрявших в стременах, поволокли за собой лошади. Остальные ретировались. Шевалье остановился, не решаясь преследовать их в лесу. Вытирая клинок сабли, он огляделся, пытаясь рассмотреть, кого же он спас. Сначала он узнал кобылу, ее стройные ноги, пышный хвост и несравненный взгляд ее больших влажных глаз, потом и всадника — толстого полковника егерей, его меховая накидка висела, разрубленная в клочья, забрызганная свежей кровью.

— Я ваш должник, — проговорил полковник, с трудом переводя дыхание. — Они тоже. Всех нас ждет один конец, лейтенант, но все же спасибо. Я хотел бы иметь вас под своей командой… Да, лейтенант, я был бы рад…

«Они» — это еще один егерь и его лошадь. Молодой парень с почти детскими бледно-голубыми глазами уже отмучился. Его лошадь, с глубокой раной на шее, орошала снег своей последней кровью.

— Один из моих солдат, — произнес полковник. — Случайно встретились.

— Все здесь происходит случайно. Начиная с Немана, все стало непредсказуемо.

— Храбрый мальчик… Верный… Он заслужил…

По подбородку полковника потекла красная, сразу же чернеющая тонкая струйка. Ландро подумал о лошади: «Пропадет зря». Осмотрел двух других, они тоже были ранены. У Десланда была только царапина на левой руке, но ветеран получил удар пикой в грудь. Из его рта с воздухом вырывалась кровавая пена. Однако ему еще удалось вытянуться на дрожащих ногах, чтобы отдать честь полковнику. Затем он тяжело опустился на ствол поваленного дерева.

— Проклятье… На этот раз досталось… Оставьте меня… Со мной все кончено…

— Мы тебя привяжем к лошади, — сказал Ландро.

— Довезем до лазарета, — добавил Десланд.

— Скажете тоже.

Из-под обожженных морозом век выкатилась слеза.

— Сорок пять лет… Вальми… Египет… Солнце Аустерлица… И ни одной нашивки! Даже креста нет… А под Москвой мне обещали… «Монтийон, запишите его имя, он…»

— Что он говорит?

— Он заслужил крест на Большом редуте, но не успел получить.

— Рука меня не слушается. Сними мой крест, лейтенант. Хорошо. Дай ему крест от имени императора. Получше прикрепи, чтобы вороны не утащили… Эти вороны…

Солдат уже не мог двигаться. Но он видел медаль на муаровой ленте, видел, как ее прикрепили ему на грудь. Он попытался пошевелиться, губы его задрожали.

— Почетный крест!.. — прошептал он.

В ранце умершего нашли кусок мяса, бумажник и связку лука. Чтобы уберечь тело от ненасытных стервятников, уже рассевшихся в ожидании трапезы на ближайших елках, Ландро нагреб над телом холм снега и утрамбовал его ногами.

— Друзья мои, — обратился к ним полковник, — я не хочу вас задерживать… Но я еще задержусь, извините меня… Не хотелось бы околеть здесь… Если я…

Он еще пытался держаться в седле и даже отказался от перевязки.

— Нет, ничего… Кровь сама остановится.

Но скоро пришлось привязать его к лошади. Шевалье повел ее за повод. Он шел с ней рядом, щека к щеке, и с волнением и радостью ощущал ее теплое дыхание. Начало темнеть. Вокруг, насколько хватало глаз, не было видно ни огонька, ни крыш хоть какой-нибудь деревни, только сводящее с ума белое безмолвное пространство и засыпанные снегом пирамиды елей. Сквозь эту холодную пустыню все шли и шли колонны измученных людей, безразличных ко всему, кроме своих страданий…

Была уже поздняя ночь, когда их внимание привлек неверный, колеблющийся проблеск огня. Они направились в его сторону и вышли к полуразрушенной избе, за обгоревшими стенами которой горел костер походного бивуака. Час назад раненый полковник обратился к своим спутникам:

— Благодарю, друзья, за все. Я чувствую, жизнь уходит. Лейтенант, закопай меня в снег тоже…

— Не хороните себя раньше времени! Мы вытащим вас отсюда. Потерпите немного.

— Хороший совет… На поясе у меня фляжка с водкой. Дай мне глоток… Оставь себе остальное… Как тебя зовут?

— Юбер дю Ландро.

— Возьми мой бумажник. Передай его моей семье. Напиши… Возьми деньги и мою лошадь… Ее зовут Тримбаль… Отличная лошадь, другой такой не встречал… Славная Тримбаль… Славная…

— Потерпите, все еще образуется. Не надо разговаривать, со словами уходят силы.

Когда шевалье развязал веревки, тело полковника, как мешок, свалилось с лошади. Он был мертв и уже остыл. Ландро взял его бумажник и деньги. Вместе с Десландом они насыпали над телом большой сугроб снега и утрамбовали его ногами. За их работой, распластав крылья по снегу и раскрыв клювы, наблюдали несколько воронов. На этот раз друзья разделили трапезу с несколькими гренадерами. Но сначала шевалье надергал из остатков крыши соломы, накормил ею лошадей и дал им воды, растопив в котелке несколько пригоршней снега. Ночью он спал, что называется, вполглаза. Не потому, что боялся нападения, его усталый мозг уже давно не испытывал страха, но он несколько раз за ночь вставал, подходил к Тримбаль, чтобы посмотреть на нее, сказать ей что-нибудь ласковое, укрыть ей спину своим плащом. Кобыла клала ему на плечо свою заиндевевшую морду, и шевалье млел от счастья.

С этого момента он больше не сомневался, что выживет, выберется из этого ада, несмотря ни на что. Однако это был еще не конец его одиссеи, самое трудное ждало его впереди. У него и у Десланда было теперь по лошади, и они были богаты: имели связку лука, немного сахара, полфляжки водки и несколько картофелин. Можно было продержаться несколько дней. Через некоторое время, без особых приключений, они добрались до Березины. Но там они оказались не первыми. Огромные массы отступающих войск скопились на берегу реки перед мостами, наведенными в нечеловеческих условиях саперами генерала Эбле.

— Это напоминает мне Сен-Флоран-ле-Вьей, переход через Луару, — сказал дю Ландро. — Наполеон тогда был удивлен. Он назвал наших солдат сильфами…

— Кто это такие?

— Понятия не имею.

В толпе говорили, что император, батальон его генералов, Старая гвардия и остатки артиллерии уже переправились на другой берег. Затем начали пропускать обозы с награбленным в Москве добром. Потом прошел корпус кирасиров. И только тогда к переправам допустили остальных. Толпы солдат заполнили мосты. В ледяную воду полетели люди, лошади и повозки. Когда прокатился слух, что невдалеке замечены русские, паника достигла апогея. Обезумевшие люди бросались в воду, надеясь добраться вплавь до другого берега. Они барахтались среди битого льда, хватались за опоры мостов и погибали, протягивая руки в мольбе о помощи. Мороз все крепчал. Настил мостов покрылся коркой льда и превратился в скользкое зеркало, на котором скользили тысячи людей. Вскоре появились и русские. Они не спеша устанавливали орудия, тщательно выбирая позиции для своих батарей. Первые ядра ударили по мостам и скоплению людей на берегу, образуя кровавые проплешины в тесной толпе. Из тысяч глоток вырвался вопль ужаса! Юбер и Десланд были подхвачены обезумевшим человеческим потоком, и их, как щепки, понесло к качающемуся, готовому в любой момент рухнуть, сооружению. Вспышки разрывов выхватывали из наступающей темноты перекошенные лица, раскрытые в крике рты. Люди скользили, падали и уже не могли подняться: так и погибали под ногами своих товарищей. Сам не зная как, шевалье оказался на мосту, у самого края настила, перед кипящей от тонущих тел водой. Ноги Тримбаль заскользили.

— Бог мой, она падает!

Ландро обернулся и увидел, судя по эполетам, офицера, схватившегося за хвост лошади.

— Отпусти! — дико заорал Ландро. — Отцепись!

Кобыла подалась еще немного к краю, выгнула шею, напряглась, пытаясь удержаться. Внизу темная вода несла трупы людей и животных. Прямо под ними карета медленно погружалась вместе с бьющимися лошадьми и кучером, стоящим на крыше и протягивающим руки в напрасной надежде на помощь.

— Отпусти, дурак!

Ландро в ярости выхватил саблю и одним ударом разрубил хвост. Тримбаль от боли заржала, рванулась вперед и выскочила из опасной зоны. Офицер с частью хвоста в руке не удержался на ногах, упал на спину и исчез под ногами толпы или в реке. Ландро обхватил шею Тримбаль, крича ей в ухо:

— Прости, моя хорошая! Я тебя вылечу. Ничего, он вырастет еще лучше прежнего.

Выбравшись на другой берег, он стал огладываться и звать Десланда. Но напрасно. Он попал в поток ошалевших, ругающихся, бегущих людей, старающихся побыстрее удалиться от опасности. Единственным спасением для всех было соединиться с основной частью армии: русские могли в любой момент перейти реку и нанести решающий удар. Их ядра падали во все возрастающем количестве и все точнее. Десланд также успешно переправился и пытался найти Ландро, но обезумевшая толпа увлекла его к темнеющей у горизонта полосе леса.

Отступление

Они встретились, уже потеряв надежду увидеть друг друга живыми и гораздо раньше, чем можно было ожидать. Им в голову пришла одна и та же мысль: покинуть эту безумную, бегущую в панике толпу потерявших рассудок от ужаса, голода, холода и страха смерти людей, беспорядочное скопление военных и гражданских повозок и присоединиться к Старой гвардии — единственному подразделению, сохранившему дисциплину и боеготовность. Ее сомкнутые плотные ряды, полные решительности и уверенности, сплоченные оказанной им честью сопровождать императора, шли твердой, грозной поступью, ощетинясь штыками и отбиваясь от наскоков партизан и атак казаков, как линейный стопушечный корабль проходит сквозь строй шхун и рыбачьих лодок. «Она будет сопровождать императора до самой Франции, — говорил себе шевалье. — Она одна». Эта мысль пришла и в голову Десланда, и многих других: солдат без офицеров, офицеров без солдат, тех, кто еще сохранил остатки здравого рассудка.

Они самопроизвольно организовывались в ряды, строились в колонны и шли пешим или конным строем за гренадерами императора. По пути к ним примыкали все новые и новые смельчаки, понимавшие, что только порядок может дать надежду на спасение. Все ждали, что русские вот-вот попытаются окружить остатки армии и нанести решающий удар, пленить Наполеона. Никто не знал, что те, хотя и преследовали неприятеля, сами понесли огромные потери и в равной степени страдали от голода и морозов. Потеряв сто тысяч человек, Кутузов не решился на новое сражение. Десланд и Ландро присоединились к гвардии в составе разных групп. В этот момент раздались выстрелы. Маршал Бертье попытался из примкнувших гусар, драгун, кирасиров и остатков польских улан составить эскадрон и развернуть его навстречу противнику. Но лошади, если бы им пришлось идти в атаку, были бы способны только на рысь, до того они ослабели. Они еле стояли на дрожащих ногах, за исключением нескольких малорослых мохнатых лошаденок, отбитых у казаков.

Подъезжая к линии всадников, Десланд издали узнал Ландро по его высокой фигуре. Десланд пристроился рядом. Их стремена, встретившись, слабо звякнули. Шевалье повернул голову, и в его взгляде появилось нечто вроде нежности. Их руки соединились в долгом и крепком рукопожатии. Они испытывали огромную, искреннюю радость от встречи. Стрельба стихла. На горизонте показалась темная масса конницы противника. На французов катилась казачья лава. Сверкнули обнаженные сабли эскадрона. И вдруг взорвался один из зарядных ящиков, набитый боеприпасами. Они наполнили воздух треском, как будто некстати затеяли праздничный фейерверк. Казаки внезапно смешались, остановились и дружно повернули назад. У некоторых еще остались силы рассмеяться.

Сколько времени уже прошло? Один, два, три или четыре дня? Кто знает? Вокруг простирался океан снега с разбросанными то тут, то там белыми, заиндевевшими деревьями, похожими на корабли, застигнутые штилем. Двигались, ориентируясь по звездам, по заходящему солнцу, если его было видно, указывавшему на запад, по буссоли, у кого она была. Иногда шел такой сильный снег, что он не успевал таять и фигуры людей покрывались белым саваном. Из белой пелены вдруг возникала конская грива, фиолетовое или белое замерзшее лицо. Почему-то температура не повышалась, и снегопад еще более усиливал ощущение холода. Термометр показывал двадцать восемь градусов ниже нуля. Дул северный ветер. Он пронизывал одежду насквозь, и тело покрывалось каким-то ледяным потом. Пальцы становились белыми и тяжелыми, словно сделанными из слоновой кости. Высохшая и обмороженная кожа шелушилась, сморщивалась и покрывалась грязным серым налетом.

Люди сходили с ума. Некоторые, подобно собакам, бегали на четвереньках, лаяли и выли, теряя последние силы, а затем, обессиленные, падали в снег и затихали навсегда. Другие, казалось воображали себя на карнавале, многие надели на себя, чтобы спастись от холода, разноцветные женские платья, халаты, чепчики, награбленные в Москве в качестве трофеев и подарков своим близким. Они хохотали во все горло, дурачились, прыгали и танцевали, потом вдруг внезапно останавливались с открытыми ртами, хватались за сердце и замертво падали в снег. Многие умирали в полном сознании. Холод заполнял их мозг, и они падали прямо в строю. Были и такие, кто сам молил о смерти, ложился, обессиленный, в снег, но, когда к ним подходили, они пытались, но безуспешно, подняться.

Вскоре всадники не могли уже более получаса находиться в седле. Чтобы согреться, разогнать по телу кровь, в которой еще осталось хоть какое-то тепло, они вынуждены были идти некоторое время пешком. Ландро и Десланд шли друг за другом, держа лошадей в поводу, готовые в любой момент дать отпор мародерам. Обезумевшие от голода солдаты набрасывались на несчастных животных, чтобы добыть себе хоть какое-нибудь пропитание. У некоторых лошадей можно было видеть кровоточащие раны на бедре или на крупе: следы от попыток разделать их на мясо еще живыми.

После Березины все помыслы французов были только о еде. В попадавшихся на пути деревнях ничего нельзя было найти. Если и оставалось еще где-то нетронутое жилье, то еще до подхода армии банды грабителей и мародеров разоряли их. А затем продавали на вес золота горсть зерна или муки, кусок мяса, несколько мороженых картофелин или свечей, растопленный воск которых заменял жир. У них было все, включая сахар и водку. Рассказывают — увы! Эти свидетельства проверены, и достоверность их несомненна, — что они продавали и жареное человеческое мясо. Особенно дорого стоила печень! И генералы ели это мясо, ни о чем не подозревая, а может быть и догадываясь: все средства были хороши, чтобы не попасть на обед к воронам, которые пировали по обочинам дорог, распластав крылья над погибшими.

5 декабря Наполеон оставил свою Великую армию, или скорее то, что от нее осталось. А остался от нее едва ли армейский корпус да дюжина пушек из трехсот, с которыми началась русская кампания. Обстоятельства требовали его присутствия в Париже. Он забрался в свою карету вместе с Коленкуром и укатил под охраной польских улан.

— Он опять сбежал, как из Египта после Абукира! — заговорили вокруг.

— Сбежал от позора, в котором сам виноват!

Но среди ветеранов находились и такие, кто его защищал и находил ему оправдание.

— Он слишком раскормил, распустил этих жирных котов, своих генералов. Это они его предали.

С момента отъезда Наполеона в армии началось полное разложение и хаос. За исключением, может быть, частей под командованием «Ружо» — таким прозвищем звали в войсках маршала Нея. Шагая в окружении своих верных солдат, разделяя их скудную трапезу, он вселял в них уверенность и мужество своим спокойствием. Умелой тактикой он создавал впечатление у казаков, продолжавших свои наскоки, что они имеют дело с настоящей армией, а не с кучкой полуживых людей.

Десланд не мог больше ни владеть своими нервами, ни следить за языком. Он находился будто бы в каком-то бреду. Десятки, сотни раз, он бросал повод своей лошади и садился в снег, «чтобы быстрее все кончилось». Ландро брал его за руки и поднимал. Десланд, глупо хихикая, повторял:

— А ты помнишь, как было тепло, когда горела Москва? Вот чего нам не хватает… Идея! Надо поджечь деревья. Немного пороху и пакли, и получится великолепный костер. Наконец-то мы согреемся! Сразу оттаем…

Юбер оставался в ясном уме. Он терпеливо сносил хныканье и все выходки своего товарища. Но, в конце концов, и у него кончилось терпение. Тогда он сказал:

— Пой, черт возьми, это нас хоть развлечет! Лучше пой, старина!

Десланд послушно подчинился и затянул хриплым, срывающимся, жалким голосом:

Есть милая подружка у меня,

Да пути до нее три дня.

Как хочу я… ей весть передать!

Да не знаю… с кем же ее…

«Махровая фиалка», старая вандейская песня! Ландро вспомнил Форестьера, имение Нуайе «прямо перед горой Жюстис», гостиную в Сурди, Элизабет. Эти образы подействовали на него очень странно, у него словно прибавилось сил. И он стал заставлять себя думать об этом. Старался как можно точнее представить себе картины мирной жизни. Все, что было в нем еще живого, цеплялось за эти воспоминания. Внутренний голос ему говорил, что это единственный способ «не сдаться». Вместо того, чтобы впустить смерть в свою душу, видеть эту бесконечную равнину, усеянную мертвецами, тучи стервятников, еловые заросли, в которых могли прятаться в засаде партизаны, эту серую ленту полуживых, голодных людей, героев и мерзавцев одновременно, он обратил свой взор внутрь себя, углубился в прошлое. Шевалье воскрешал счастливые дни своей жизни. А мертвецов, умирающих, гренадера, раздевающего еще живого генерала, он отказывался видеть. Он отключился от внешней жизни усилием воли, как подсказал ему инстинкт самосохранения или что там у человека есть по этой части. Перед ним стояло лицо Элизабет. Он повторял слова Элизабет, чтобы не слышать стонов, криков, воплей отчаяния. Он вспоминал, и это его воодушевляло. Его сердце, уже почти остановившееся, забилось сильнее, разгоняя кровь, наполняя тело теплом. «Эх! Зачем я вернулся в префектуру, к этому чертовому Каволо? Неужели я поддался на его уговоры? Неужели это я добровольно записался в армию ради эполет? Или на меня повлиял этот генерал-граф дю Шаффо? Генерал в тридцать пять лет, это, конечно, производит впечатление. Но где он сейчас? Больше нет ни офицеров, ни солдат, есть только несчастные и бандиты… За звание лейтенанта я оставил тебя, твои песни по вечерам и звуки спинета… И сияние твоей души! Да, сияние, свет, исходивший от тебя, потому что, ты это прекрасно знаешь, мужчины безумны, особенно в молодости. Они сначала ломают, чтобы потом строить, сначала разоряют, чтобы потом раскаяться в этом. Им нужна кровь и слезы… Что вышивает сейчас мадам, сидя перед камином? Поди, левретки с фамильного герба Сурди! А ты, что ты наигрываешь на спинете? Может быть, ничего. Ты меня ждешь. Любых новостей из России, наверное, ждешь. А я тебе не писал. Да и зачем? Письма теряются… Ты ждешь. Ты представляешь, как я вернусь в чине майора и с крестом на груди, как ты залюбуешься мной, несмотря на мои ошибки и заблуждения. И ты молишься. О! Сейчас мне не помешали бы твои молитвы! Утром, вечером, в часовне и лежа в постели ты складываешь руки у груди и просишь Бога защитить меня. Тебя поддерживает в этом аббат Гудон; в первый раз он может дать тебе хороший совет… Твоя кровать — это челнок, прекрасный челнок из красного дерева, столь модного сейчас. Я поплыву на нем с тобой вместе. О, как мы поплывем! Это случится еще до Рождества!»

Позади Десланд в который раз затянул:

Жаворонок звонкий, весточку тебе вручаю!

Пусть… о милой… целый мир…

Соловушка… лети на ясный… свет

И передай любимой…

Ландро даже не думал о своем друге. На веках у Десланда выступила кровь, его губы потрескались. «Элизабет, если когда-нибудь судьба позволит мне вернуться в Сурди, ты узнаешь, что такое любовь вырвавшегося из преисподней… Я вернусь из ада, чтобы жить этой любовью, как Орфей… Орфей! Ты помнишь? Тот, который играл на лютне… Тем хуже для гнезда Ландро, к дьяволу эти старые камни! Забудем о Нуайе, и пусть Ублоньер остается фермой! Шевалье дю Ландро и его прелестная жена будут счастливо жить и в Сурди… Очень счастливо… Не важно где, в Ублоньер, в Сурди, в сарае, лишь бы ты была со мной».

Рядом кто-то яростно спорил:

— Оставь его, он уже проглотил свой язык!

— Не мешай, а то и ты отправишься вслед за ним!

В серой пелене неба перед Ландро было только бледное видение, ореол золотистых волос, нежных щек, глаз цвета воды в пруду в солнечный полдень… Иногда, не в силах сдержать одолевавшее его чувство, он целовал Тримбаль, и та, счастливая от ласки, все больше и больше привязывавшаяся к новому хозяину, радостно ржала в благодарность…

Прошло еще три дня, потом четыре и еще неделя. Кто знает точно? Никто. Пересекли Неман. Вошли в Пруссию. Многие считали себя уже спасшимися, вспоминая прежнее отношение к себе местных крестьян, их раболепную щедрость. Но это было в июне, и армия насчитывала тогда семьсот пятьдесят тысяч человек!

В Кенигсберге — сколько там умерло народу, не вынеся лишений! — им повезло. Они были уже на краю гибели, когда встретили офицера-медика, помощника барона Ларри. Приняв во внимание их офицерские эполеты и особенно молодость, он выписал им бумаги на отпуск по болезни на неопределенный срок.

— Возвращайтесь домой, славные лейтенанты, — сказал он, — пока еще живы. Однако, я думаю, вы немного обморозили ноги. Не снимайте сапог, а дома, в сезон, когда поспеет земляника, делайте компрессы из давленых ягод. Нет лучшего средства для восстановления кожи.

Таковы были лекарства в ту эпоху! Друзья отказались от места в санитарных повозках, реквизированных для перевозки раненых офицеров. Для этого надо было оставить своих лошадей, а животные были для них слишком дороги. Лошади стали их товарищами, прошедшими вместе с ними через смертельные опасности. Запасшись кое-какой провизией и захватив немного овса, Ландро и Десланд отправились в путь к дому вдвоем, не думая о возможных опасностях. Ведь им осталось пересечь всего лишь Германию и Францию!

— Мы поедем короткой дорогой, — сказал Юбер.

Германия еще была спокойна. Никто не мог поверить в то, что русская зима победила непобедимых. Заговорщики при дворе прусского короля не решались начать восстание. Вожди заговорщиков ждали, что вот-вот появятся главные силы Великой армии. Как ни парадоксально, но вид даже худых, оборванных, кишащих паразитами «бронзовых солдат» Наполеона, выбравшихся из ада, внушал странное уважение.

Так, двигаясь верхом — от Кенигсберга до Рейна, от Рейна до Луары — два товарища «обрастали мясом», восстанавливали силы. Они оказались крепко сшиты. Десланд вскоре обрел былой голос и постоянно распевал «Махровую фиалку».

— Эта песня — мой ангел-хранитель, — говорил он извиняющимся тоном.

Ангелом-хранителем шевалье было лицо девушки, которую расстояние и пережитые испытания наделили волшебными качествами. Отныне дю Ландро больше не колебался. Его путь был ясным и прямым, без перекрестков и изгибов. Путь к счастью, какие на этот счет могли быть сомнения? Он любит и любим. Остальное не имело никакого значения. Остальное было или игрой воображения или ребяческими мечтаниями. Шевалье дю Ландро только что, как змея, сменил кожу. Свою старую кожу, кожу подростка, он оставил в снегах России и превратился в мужчину, принял свой настоящий облик.

Траппестинка

Они прибыли в Вандею в марте, когда зашумели первые весенние ливни и начало пригревать солнышко, но временами налетал ветер с севера и заставлял доставать козлиные шкуры, пальто и плащи. Смех, да и только. Этот «ужасный ветер», прилетевший из Бретани — не из Сибири, — казался нашим друзьям даже ласковым. Чтобы не вызывать у встречных жалость своим видом, они купили гражданское платье. Шевалье оплатил расходы золотом погибшего полковника. В Пузоже они решили хорошенько подкрепиться. Для остановки они выбрали одинокую гостиницу на окраине города и постарались побыстрее проехать его. Напрасная предосторожность! Никто их не узнал. Ведь они так изменились! Шевалье стал похож на высохшую, костлявую клячу. Десланд поседел. Страдания, лишения, нечеловеческое напряжение последних месяцев заострили черты их лиц, избороздили щеки глубокими морщинами, которые уже никогда не разгладятся. Мороз выщипал их ресницы, а усы стали еще длиннее. Хозяин гостиницы спросил, издалека ли они прибыли.

— Из России, — ответили они, не назвав себя.

Они испытывали почти детскую радость, поглощая суп из капусты, поджаренную на масле ветчину, омлет с приправой — обычные блюда своей родины. Все это Они запивали светлым вином и заедали сыром и орехами. После обеда они заказали по стаканчику крепкой настойки, а затем еще по одному. Это была простая придорожная гостиница, скорее даже почтовая станция. Сарай для лошадей примыкал к обеденному залу, и было слышно, как за перегородкой лошади жуют овес.

— Надо их немного почистить, — сказал шевалье. — Наши боевые друзья тоже должны иметь приличный вид.

— А как? — спросил Десланд.

Им даже в голову не пришло попросить это сделать хозяина гостиницы или прислугу. Они уже потеряли привычку пользоваться чьими-то услугами.

— Может быть, плеснуть им в овес по стакану водки?

— Правильно. Нет лучше средства, чтобы их взбодрить…

Они отправились дальше, веселые, в приподнятом настроении, предвкушая удивление, которое вызовет их появление.

— Я повторяю тебе, отныне мы будем неразлучны. Больше не будет ни войны, ни маневров, никогда уже труба не пропоет нам атаку.

— А если нас опять призовут?..

— Наши бумаги равнозначны полному освобождению от службы. Инвалидов не призывают.

— Ты говоришь о себе, Юбер. А у меня нет состояния.

— Прекрасно! Ты будешь жить с нами. Для всех ты будешь моим управляющим, а в действительности — моим другом. Элизабет будет любить тебя как брата. Ей понравится, что ты будешь обедать с нами, жить в хорошей комнате, бывать на наших приемах. Эх! Ты знаешь, на свете нет другой такой женщины!

— А тебе не кажется, что я должен называть тебя «господин»?

— После всего, что мы вместе пережили? Ты заболел или ты меня за кого-то другого принимаешь?

Так всю дорогу они строили в подробностях свою будущую жизнь, постоянно клялись друг другу в дружбе и сами же ею восхищались. У ограды Сурди шевалье внезапно замолчал, странная грусть нахлынула на него.

— Ничего, мой друг, — сказал он. — Спой песню. Да, «Махровую фиалку».

Есть милая подружка у меня,

Да пути до нее три дня.

Как хочу я ей весть передать!

Да не знаю, с кем же ее послать.

На лугу перед усадьбой они встретили пастуха. Он снял шляпу и крикнул:

— Добрый день, наши господа!

Ландро усмехнулся:

— Видишь как все просто: «наши» господа.

— Но, Юбер, обычаи…

— На Березине ничего такого не было!

Сурди показалось шевалье бедным и скромным, в памяти у него еще сохранились огромные русские дворцы с покатыми крышами и замки Германии, похожие на Версальский дворец или на феодальные крепости. Сурди было серым строением, спрятавшим свой убогий фасад за деревьями, как прячут некрасивое лицо за вуалью. Ландро перевел Тримбаль на шаг. «Смелость меня покинула», — подумал он, чувствуя почти то же, что и его отец когда-то. Дом казался мертвым. Ставни на окнах закрыты, кроме гостиной и комнаты мадам.

— Замок спящей красавицы, — пошутил он, но голос его был едва слышен.

Они привязали лошадей у крыльца. Дверь медленно открылась. Показалась мадам Сурди в своем черном платье с кружевами. Фигура ее согнулась, она стала совершенной старухой. Мадам сделала два шага, опираясь на палку. Шевалье подумал, что она очень больна. Он подбежал к ней, расцеловал в обе щеки, не смог удержать своего «ржания» от избытка чувств и застыдился, что не умеет даже смеяться, как все. По щекам мадам Сурди текли слезы. Она плакала, она, такая всегда гордая, такая аристократка!

— Входите оба, — наконец пробормотала она. — Вы тоже, господин Десланд… Бог мой, какое несчастье. Или это уже бред?

— Да нет же, это мы, живы и здоровы.

— Увы! Элизабет…

Ландро словно заново увидел закрытые ставни, заметил, что у дома траурный вид.

— Что с Элизабет? Говорите, я молю вас!

— Дитя мое… Элизабет нас покинула… навсегда… навсегда, Юбер.

Она опустилась в кресло, рыдая.

— Умерла?

— Нет. Она ушла в монастырь траппестинок… с Нового года.

— Она дала обет?

— Я делала все, чтобы отговорить ее, но она считала, что ты погиб.

— Вы получили извещение?

— Из Парижа приходили письма, в которых сообщалось, что Огюст де Ла Рошжаклен был изранен в Московии…

— Да, на Большом редуте.

— Взят в плен русскими… Что многие из наших погибли там же. Твое имя, Юбер, называлось первым.

Вне себя от боли и ярости, не принимая во внимание возраст и состояние мадам, шевалье забросал ее вопросами.

— Я повторяю тебе, я была бессильна ее остановить. К тому же эта идея давно сидела у нее в голове, ты сам знаешь.

— Я не знал!

— Уже твой отъезд был для нее сильным ударом. Она молилась почти целыми днями. Ничто не могло ее отвлечь…

— Даже визиты Гудона.

— О, Юбер… Госпожа де Ла Рошжаклен сама приезжала с письмами. В них… Там описывались подробности твоей гибели… «Несчастный шевалье дю Ландро был зарублен при защите батареи, а затем заколот казачьим копьем».

— И вам этого оказалось достаточно?

— Газеты опубликовали бюллетень Узурпатора… Конец Великой армии… Ужасная катастрофа… Именно тогда Элизабет сообщила мне о своем решении. Она сказала: «Дорогая мама, я прошу у тебя прощения… Но у меня был выбор: он или Бог… Бог его у меня забрал… Божьи помыслы непостижимы…»

— Проклятье!

Мадам Сурди опять зарыдала, потом продолжила:

— В день, когда Элизабет уходила, она не разрешила мне проводить себя.

— Вы должны были сделать это! Надо было оставаться с ней до самой последней минуты! Убеждать ее еще подождать меня! Ждать официального сообщения о моей смерти.

— Она считала, что слишком много погибших, что мы ничего не получим. Она еще сказала: «Он останется в моем сердце! Я буду принадлежать Богу, но и Юбер, он будет жить во мне».

— Но я же жив, черт возьми!

— Оставь меня…

Она выпрямилась в кресле, на мгновение снова стала Дамой, какой была всегда, не сгибающейся под ударами судьбы, если хотите, героиней.

— Эта сцена тягостна для вас, господин Десланд. Я приношу вам свои извинения. Выпьете чашечку чая?

Юбер ходил взад и вперед, руки за спину. Бледность его лица, нервное подергивание щек, гримаса на губах и взгляд делали его страшным. Стоя около камина, Десланд с беспокойством наблюдал это метание тигра в клетке. Он испытывал к мадам уважение и бесконечную жалость, но вместе с тем его настораживало молчание и дикое выражение лица шевалье. Внезапно Ландро остановился у окна и, покусывая палец, уставился на деревья аллеи и коров, пасущихся на лугу. На картину того тихого, спокойного счастья, что ему обещала Элизабет!

Теперь это был пейзаж кошмаров, где листья на деревьях превратились в шипы, а с каждой ветки свисали обрывки воспоминаний! Он отвернулся от окна, подошел к камину.

— Так вы больше не вышиваете? — спросил он.

Столик с изогнутыми ножками покинул свое обычное место.

— Для кого мне вышивать?

— Да. Вы существуете, и все. Впрочем, как и я. Мы всего лишь существуем! Мы ненужные никому гости на этой проклятой земле!

Десланд дотронулся до его руки.

— Ты не имеешь права так говорить.

Ландро резко отбросил его руку.

— Я на все имею право, после той шутки, которую со мной сыграла судьба! Я думал только об Элизабет! Вы слышите, мадам? В снегах России я думал только о ней! И вот результат вашего благодушия, вы поощряли визиты этого Гудона.

— Замолчи, я больше не могу…

Он рванулся к двери, распахнул ее одним ударом, отвязал Тримбаль, вскочил в седло.

— Не упрекайте его, мадам, это золотое сердце, несмотря ни на что.

— Я знаю.

С улицы донесся голос шевалье:

— Я найду ее. Вырву из когтей дьявола!

Десланд бросился за дверь, не попрощавшись. Тоже взлетел в седло и с трудом догнал друга.

— Ты с ума сошел! — выкрикнул он.

— Да!

— Так мы загоним лошадей.

— Тем лучше!

— Вдвоем нас будет слишком много, Десланд. Не будем пугать этих смиренных дам. Останься с лошадьми.

— Старайся держать себя в руках.

— Как ты себе это представляешь? У меня украли Нуайе, состояние, затем ферму. Теперь крадут Элизабет. Довольно! Первому, кого я заподозрю в том, что он хочет что-нибудь у меня украсть, хоть полено, я перережу глотку.

— Но никто не крал у тебя Элизабет!

— Нет, крал, старина. Кюре, святые сестры, вся эта поповская камарилья.

Он зазвонил в колокольчик, как погибающий человек, назвал себя громовым голосом. На сестру-привратницу это, казалось, не произвело никакого впечатления. Она провела его в приемную, потом вышла, следя за ним краем глаза и обронив по пути:

— Вы можете присесть, господин. Я сейчас предупрежу мать-настоятельницу.

— Она моя родственница. Пусть не валяет дурака!

— Это не в ее привычках, господин.

Перед ним, до самого потолка, высилась железная решетка. Ее перекрещенные прутья, с палец толщиной, были выкрашены в черный цвет. Отодвинулся занавес. Вошла мать-настоятельница в своем белом одеянии и черной накидке на голове.

— Рад вас видеть, моя дорогая Элали.

— Зови меня «мать моя» или «госпожа настоятельница», как тебе удобнее.

— Хорошо. Вот я и здесь, мать моя, из мяса и костей, правда, больше из костей, чем из мяса. Тот, кого объявили погибшим, но живой.

— Воздадим хвалу Господу нашему!

— Счастье мое зависит от вас так же, как и от него, если не больше.

— Что ты говоришь, дитя мое?

— Я говорю, мать моя, что место Элизабет Сурди не в этих стенах.

— А где же?

— В Сурди или в Ублоньер, в зависимости от нашего с ней решения. Конечно, я шучу, это она будет выбирать.

— Что за тон? Ты забыл, где находишься?

— Я больше не в казарме, не в строю, не правда ли? Я в святой обители. Моя грубость вас задевает? Надо было надеть перчатки перед разговором? Армия меня не облагородила? Неважно! Я привык выражаться ясно и четко. Я пришел забрать Элизабет, которая принадлежит мне. Она не супруга Господа, она моя жена.

— А разве вы обвенчаны?

— Наша свадьба должна была состояться! Элизабет ушла к вам не по призванию, а под давлением безнадежности. Она считала, что я мертв. А я жив. Ошибочный расклад.

— Юбер, жизнь души не карточная партия. Но я понимаю твое отчаяние и прощаю твое поведение. Но ты должен признать, как бы это ни было тяжело, что ложная весть о твоей смерти была только последней каплей воды, переполнившей чашу.

— Каплей воды!

— Ты не мог не знать о набожности Элизабет, ее любви к Господу нашему Иисусу Христу. Нужна была ничтожная малость, чтобы освободить ее от мирских обязательств.

— Речь шла не об обязательствах, а о событии, которое должно было произойти в ближайшее время, она мне обещала. И только по трагической случайности я не успел ответить… Однако, мать моя, это меня она предпочла Господу, я вас уверяю. Несчастная, как только увидит меня, не будет колебаться ни секунды.

— Ты, однако, богохульствуешь, шевалье. Ты стал таким нечестивцем, несмотря на свое имя!

— Это к делу не относится!

— Под властью своей страсти ты утратил христианское смирение. Я тебе повторяю: наша сестра Элизабет выбрала Бога, только Бога!

— Нет! — закричал шевалье, схватившись за прутья решетки так, что пальцы его побелели. — Если вы верите в то, что говорите, позовите Элизабет. Пусть она выслушает меня, один только раз! Наберитесь смелости!

— У меня хватит смелости, шевалье. Ты забыл, что у нас с тобой одна кровь.

Когда шевалье увидел за прутьями решетки исхудавшее лицо Элизабет, ее тонкие руки в широких рукавах, он застонал, как стонет зверь, попавший в капкан. Слова застряли в его горле. Из самой глубины его существа вырвался крик:

— Вернись!

— Слишком поздно, любимый мой. Я обещала. Все решено.

— Нет! Ты ведь еще не давала обет.

— О небо! Если бы я получила хоть одно письмо от тебя!

— Даже если бы я был генералом, мои письма не могли дойти из России. А я простой лейтенант!

— Но ты же написал мне из Дрездена, рассказывал о Великой армии, о пушках, о твоей кавалерийской дивизии, о короле Мюрате… Но о нас, нашей любви — ни одного слова.

— Я виноват. В эйфории начала… Элизабет, выслушай меня, посмотри на меня! Ты ведь всего лишь послушница, ты еще можешь уйти.

— Я дала обет Богу в своем сердце.

Лучше не описывать последующие сцены, слова и стенания шевалье. Мать-настоятельница положила им конец, сказав:

— Свидание не может больше продолжаться, шевалье. Господь понимает твою боль и, я надеюсь, простит бесчинства, ею вызванные. Пойдем, сестра, настало время прогулки.

Тогда этот безумец, эта горячая голова, вскочил на Тримбаль и объехал вокруг монастыря, окруженного высокой стеной, за исключением одного места, где зиял широкий пролом, закрытый оградой из переплетенных веток. Шевалье раскидал это непрочное препятствие и проник за ограду вместе с Тримбаль, не обращая внимание на увещевания Десланда. Он пустил Тримбаль вскачь через грядки с зеленью, между шпалер грушевых деревьев и самшитовых зарослей. Десланд последовал за ним, чтобы предотвратить возможную катастрофу, если это будет в его силах. Сестры прогуливались по аллеям, сложив руки на груди и бормоча молитвы. Когда появился этот обезумевший, они опешили, потом бросились все вместе к одной-единственной двери. Шевалье успел схватить Элизабет на скаку и поднять в седло.

— Ты моя. Я увезу тебя! — выкрикнул он.

Но когда они уже покинули стены монастыря, Элизабет пришла в себя и стала вырываться.

— Ты чудовище!

— Я тебя люблю.

— Ты мог сказать это раньше.

— Я тебя люблю!

— Я выбрала Бога, а не тебя, дьявола!

— Я тебя люблю.

— Пусти меня!

— Я тебя люблю!

Она ударила его по лицу. Так сильно, что разбила бровь. Показалась кровь.

— Я тебя ненавижу! Ты все погубил, все разбил, все растоптал, а теперь ты хочешь еще убить и память о тебе.

Копыта Тримбаль отбивали дробь по земле.

— Ах так! — воскликнул Ландро. — Хорошо! Я все погубил?

— Аббат Гудон говорил мне, что в тебе есть и прекрасное, и отвратительное. Теперь я знаю, что победило, и кто тебя на это толкает. Никто бы не осмелился сделать то, что ты совершил, без его помощи.

— Правильно, никто из наших. Они все ангелы, не так ли, или готовятся стать ими? Но я, Элизабет, разве я могу быть похожим на них?

Он взял себя в руки. Но его все еще била дрожь.

— Можно поверить, — произнес шевалье с глубокой горечью, — что любовь действительно исходит от дьявола.

— После всего, что случилось, как я могу тебя любить? Это всегда будет стоять между нами: нарушение обета, угроза проклятия.

— Не бойся ничего. Я отвезу тебя обратно. Я верну тебя твоему Господу…

— Он милосерден. Он тебя простит.

— Я не нуждаюсь ни в его милосердии, ни в молитвах во спасение погибающей души, ни в твоем личном ходатайстве. Я не нуждаюсь ни в чем!

— Откуда ты можешь знать?

— Я знаю, что стану тем, кого во мне видел твой аббат Гудон.

Он вернулся к главным воротам, тоже выкрашенным в черный цвет, окованным железом и гвоздями, забитыми в форме креста. Сестра-привратница открыла дверь. Мать-настоятельница стояла рядом.

— Я возвращаю ее вам, мать моя, такова ее воля. Я возвращаю ее нетронутой и чистой, клянусь честью!

— И своей душой, шевалье!

— Нет, Элали, у меня нет больше души. Этой клятвы я дать не могу, потому что ее унесла мадемуазель Сурди.

Настоятельница и сестра-привратница обняли Элизабет и повели ее к монастырской решетке.

— Стойте! Позвольте еще раз взглянуть на нее…

Потрясенный Десланд положил руку ему на плечо.

— Если бы у меня осталась хоть одна слеза, — произнес шевалье, — я бы ее пролил… о себе! Но у меня в сердце только шипы торчат и не выходят. Они там, там! Проклятье…

И он ударил себя в грудь. Затем, уже на обратном пути, шевалье сказал:

— Ты видел, друг, как улетела любовь? Я не смог ее удержать. В одной восточной сказке я прочитал, что любовь — это птица, которая садится на человека только один раз в жизни. Затем улетает, и все… Когда она сядет тебе на плечо, хватай ее, сажай в клетку отбросив все прочее. С любовью нельзя играть! Ты можешь поверить моему опыту, как сказал бы Форестьер… Его опыту мирового судьи его величества императора. О ля-ля!

«Новость разнеслась с быстротой молнии, — писал наш знакомый господин, — и вызвала большой скандал. Ходили слухи, что одержимый дьяволом шевалье дю Ландро бросил вызов самому Господу и попытался выкрасть из монастыря траппестинок послушницу, осмелясь утверждать, что она-де его невеста. Говорили, что в этом ему помогал верный Десланд, его боевой товарищ. Юбер был исключен из нашего общества, которое не могло стерпеть покушения на религиозные чувства. Если бы Десланд пришел бы к кому-нибудь искать работу, его бы выгнала прислуга. Даже крестьяне смотрели на них косо. Я думаю, что мы были не правы и должны разделить ответственность за все, что произошло потом. Некоторые это чувствовали, и это их смущало. Они заявляли, что готовы его принимать у себя, если он раскается. Женщинам он нравился, они втайне завидовали Элизабет, „объекту такой пламенной страсти“. Но что касается шевалье, то он вместе с неразлучным Десландом устроился в Ублоньер, во флигеле. Он даже не пытался с нами встречаться, не находил нужным объясниться. Он замкнулся. Его с тех пор знали только пьяницы на постоялых дворах, девицы в кабаре, в Эрбье и Пузоже. Когда он покидал Сурди — по своей воле, поскольку мадам его простила, чтобы сохранить рядом с собой, — говорят, он поцеловал Тримбаль и сказал:

— У меня остались только Десланд и ты, моя старушка!

Из кастовой солидарности мы говорили между собой, что русские снега его немного „повредили“ и он не может отвечать за свои действия. Но иначе думали префект и его полиция».

Часть четвертая

Почетная гвардия

Без стука, распахнув настежь обитые кожей двери и не прикрыв их за собой, вбежал взволнованный привратник Мартурэн. Префект сидел за столом, погруженный в чтение донесений. Он поднял голову от бумаг и строго взглянул на вошедшего:

— Что случилось, друг мой?

— Простите… я прошу извинения, мой префект…

— Я уже говорил вам, Мартурэн, что этот способ обращения мне крайне неприятен. По моей просьбе и господин Каволо уже вас инструктировал на этот счет. Мы не при прежнем режиме.

— О, конечно, господин префект. Но я так возмущен, он меня прямо-таки вывел из себя, у меня все внутри кипит, господин префект.

— Вот теперь правильно. Именно так должен говорить свободный человек. Так что случилось?

— О! Я вам сейчас такое расскажу!

— Дорогой Мартурэн, у меня мало времени.

— Приехал молодой человек, прилично одетый: редингот, шляпа, все, как положено. Звонит у ворот: «Я по приглашению господина префекта», — говорит он мне и показывает бумагу с вашей подписью, печатью, все, как положено. Я открываю.

— Правильно, потому что у него есть приглашение.

— Правильно? Этот мерзавец меня обманул. О! Мерзавец из мерзавцев! Он пришпорил свою кобылу и понесся прямо в сад. Вы знаете, что он наделал? Он носился где только можно. Истоптал газоны, перепортил клумбы. А розарий? Это надо видеть: все вазоны опрокинуты. Я, конечно, начал кричать. Так он напал на меня. Я вынужден был убежать…

Префект едва заметно усмехнулся. В его глазах зажглись искорки, и непонятно было, смех или гнев отразился в них. Он поднялся, подошел к окну и открыл его.

— Да, я слышал какой-то шум, но подумал, что это рабочие шумят.

То ли он хотел своим спокойствием удивить привратника, то ли пытался казаться безразличным, а может быть, втайне потешался над его горячностью.

— Да это шевалье дю Ландро, — сказал он, выглянув в окно, — достойный молодой человек! Его поведение показывает, что возвращение из России его не очень утомило, если он, конечно, вообще там был.

— Но, господин префект, он безобразничает или нет? Что вы на это скажете? Звать мне жандармов?

— Ни в коем случае, мой друг. Оставь. Когда они утомятся, он и его кобыла, я его приму.

Префект был небольшого роста, ловкий и хитрый, с длинными, заостренными ушами и намечающейся лысиной. Он не вышел из-за своего стола, когда вошел Ландро, а только поднял глаза от бумаг и жестом указал на стул. Шевалье еще не перевел дыхание, и его глаза бешено вращались. Он казался громадным великаном рядом с коротышкой префектом.

— Да садитесь же, господин. Это я просил вас прибыть в префектуру… Но сначала позвольте мне выразить вам мою благодарность за труд, что вы взяли на себя. Вид этого сада, разбитого по бечевке, меня давно раздражал. Я за свободу природных проявлений. Кстати, мы заказали проект еще одного, нового, здания. Да, да, мы растем, развиваемся! Короче, вы всего за один час выполнили работу по очистке территории, которую мои неповоротливые садовники делали бы три дня, а может быть, и целую неделю. Я удивлен: откуда вы узнали, что мне не нравится этот дурацкий сад?

— Господин префект, — вставил, наконец, слово в тираду хозяина кабинета шевалье, — я надеюсь, что вы вызвали меня не для того, чтобы поговорить о разведении садов?

— Но это вы порадовали меня своей инициативой. Конечно, я собирался поговорить с вами на другую тему. Вы не догадываетесь, на какую?

— Я не любитель шарад и загадок.

— Что касается меня, господин Ландро, есть происшествия, на которые я не обращаю внимания. Но этот случай особый! Согласны вы со мной или нет, но я в этом департаменте отвечаю за порядок и за сохранение чистоты нравов.

— Достаточно ораторских упражнений, господин префект. Чем я нарушил этот столь любимый вами порядок?

— У меня на вас есть неприятное донесение, которое я должен буду после рассмотрения передать главному прокурору для производства.

— Я что, тайный заговорщик? Я нападал на ваших солдат? Может быть, я ограбил почтовую контору?

— Не смейтесь, господин. Вы без разрешения проникли в монастырь и пытались силой увести одну из послушниц.

— Я ее привел обратно.

— Это правда. Однако, господин шевалье, сначала было похищение и осквернение обители.

— Но, господин префект, вам, вероятно, уже известны все подробности этой истории и причины, побудившие меня к этому?

— Да. Но его величество император заинтересован в религиозном мире, особенно в Вандее. Там, наверху, не поймут, если мы будем терпеть подобные факты и оставлять их безнаказанными.

— Вы заботитесь о своем нынешнем кресле или о продвижении по службе?

— Оставьте ваши намеки. Вы виновны, и вы же еще и оскорбляете меня.

— А не вы ли должны ответить за то, что произошло со мной? Кто вызвал меня к Каволо? Кто предложил мне эполеты? Кто «любезно» отправил меня в Россию и заставил там потерять все, что у меня было в жизни? И вы еще хотите, чтобы я был вежлив?

— Это трагическое стечение обстоятельств. Но, господин, если мой главный секретарь вас вызвал, то у него на то были серьезные основания. Вы были замечены в подозрительной деятельности.

— Был воспитанником Форестьера!

— Нет. Форестьер давно одумался, на этот счет мы были спокойны.

— Тогда объясните, что вы имеете в виду?

— Мы подозревали, что вы попали под дурное влияние, например, со стороны Рошжаклена. Господин Рошжаклен — это почти профессиональный смутьян.

— Я с ним встречался всего-то раза три.

— Немного больше.

— А Наполеону были нужны люди?

— Господин, вы были слишком молоды, чтобы отдать вас в руки парижской полиции. Они часто при арестах перестраховываются.

— Получается, что я еще должен вас поблагодарить? Вместо этого я разорил ваш сад, нарочно, господин префект, чтобы у вас не появлялось больше желания вызывать меня!

— Напрасно вы горячитесь. Ваш демонстративный гнев не производит на меня никакого впечатления. Я хотел бы кое-что добавить. В вашем поведении есть какие-то противоречия, которые от меня ускользают. Вы излагаете ваши роялистские взгляды во всех кабаре, не скрываете, что ждете падения императора и возвращения Бурбонов, то есть вы громко заявляете о своей принадлежности к движению шуанов или к тому, что от него осталось. С другой стороны, вы похищаете послушницу из монастыря, как это делали синие в девяносто третьем, люди, имевшие совершенно противоположные взгляды.

— Я шатаюсь по кабаре с момента моего неудачного визита в монастырь! Мне нечего больше терять! Плевал я на все!

— Однако девизом ваших дебошей были слова «Бог и король»?

— Ну были, и что?

— Даже допуская, что эти слова, с вашей стороны, только глупая пьяная бравада, у нас есть причины подозревать вас и в другом, и я все равно могу вас арестовать.

— Если своим приглашением вы заманили меня в ловушку, то я предупреждаю, что буду защищаться!

И он выхватил пистолет, взвел курок и положил его на стол. Но маленького человечка это не напугало.

— Прекрасное оружие, я вас поздравляю, — заметил он. — Это ваш фамильный герб на рукоятке?

— Совершенно точно, господин префект!

— Министерские чиновники в Париже наделили меня большими полномочиями, иногда до смешного… Префекты — бароны империи, как говорится. Но вернемся к нашим баранам. Я легко могу сейчас подвергнуть вас превентивному аресту и заключить в тюрьму…

— В моих же интересах. Ведь я стал заговорщиком, сам не зная об этом!

— Очень легко, учитывая эту историю с похищением… Но вы предстанете перед трибуналом, и, поверьте мне, никто не выступит в вашу защиту в Вандее, когда вам предъявят обвинение.

— У меня все украли, и меня же еще и в тюрьму. Великолепно действует ваше правосудие, благородные правители!

— Достаточно, господин Ландро! Не испытывайте моего терпения. Вот, возьмите документ. Знакомы вы с этим указом императора? Я приказал развесить его во всех мэриях и напечатать в газетах.

— Я не читаю газет, и мне нечего делать в мэрии, где хозяйничает Ажерон, укравший у меня Нуайе, покупатель национального имущества…

— Возьмите, прочитайте.

— Перескажите коротко, я вам поверю на слово.

— Указом от 3 апреля 1813 года император Наполеон создает четыре полка Почетной гвардии. Я думаю, что он вспомнил о том эскорте, который его сопровождал во время поездки по стране.

— И о своей кавалерии, оставшейся в снегах России…

— Эти четыре полка составят корпус в десять тысяч сабель элитных войск. Командиры полков будут выбираться среди дивизионных или бригадных генералов…

— Я бы не отдал под их командование ни одного человека.

— Состав этих полков будет причислен к гвардии и получит удвоенное довольствие. Через год службы они все будут произведены в офицеры.

— Этот год надо еще прожить!

— Смотрим статью 14: «Могут быть приняты в эти полки…»

— «Приняты», восхитительная формулировка!

— «Могут быть приняты в эти полки граждане Франции в возрасте от 19 до 30 лет включительно, обладающие крепким здоровьем: кавалеры ордена Почетного легиона и их сыновья, кавалеры ордена Реюньона и их сыновья, шевалье, бароны, графы и герцоги империи и их сыновья и т. д.» А! Вот, что касается вас: «Военные, прошедшие службу во французской армии…»

— Но, согласно бумагам, которые я получил в Кенигсберге, у меня обморожены ноги, мое место среди инвалидов.

— Признайтесь, что это неправда.

— Это касается только меня.

— Все хорошо, господин Ландро. Но я должен подвести итоги нашей беседы, к моему великому сожалению. У вас есть только два пути: или я даю дорогу этому несчастному делу с монастырем, или я вношу вас в списки кандидатов в ряды Почетной гвардии. Выбирайте.

— А почему вы мне об этом сразу не сказали? Почему тратили свое красноречие? Плевал я на вашу «Почетную гвардию».

— Но избежать ареста… В гвардии прекрасная форма.

— Красиво одетых мертвецов раздевают в первую очередь.

— Вы… Согласны?

— При одном условии. Запишите туда также и Десланда. Мы вместе вернулись из России.

— Может, лучше его самого сначала спросить?

— Он хочет того же, чего хочу я. Мы живем вместе, и вы это должны знать.

— Указ предусматривает, что каждый гвардеец должен вооружиться и приобрести лошадь за свой счет. Расходы составят примерно две тысячи франков.

— Понял. Я заплачу за Десланда.

— Прекрасно. Я думаю, что мы обо всем договорились.

— И считаете, что позднее, когда я достигну зрелого возраста, я буду благодарен вам за участие?

— Очень может быть.

Десланд без колебаний одобрил решение шевалье, хотя русская кампания и поумерила его воинский пыл. Но раз его друга призывают на службу, он не мог оставить его одного. Они отправились в Нант, где заказали униформу и купили все необходимое снаряжение, потому что они уже носили звание лейтенантов, префект так их и занес в списки. Обрадованный тем, что ему удалось избавиться от шевалье, он даже настаивал, чтобы с этими званиями они и были приняты. Но из Парижа ответили, что генерал Сегюр, командир третьего полка Почетной гвардии, будет лично подбирать себе офицеров, но, конечно, учтет блистательный послужной список господ Десланда и Ландро. Чиновник, чья подпись стояла под письмом, добавил также, что по той или иной причине, а иногда без всяких оснований, многие молодые люди из аристократических семей получили в свое время эполеты. «Пора, господин префект, — писал он, — положить конец злоупотреблениям при приеме этих людей на военную службу. Посоветуйте своим протеже прибыть на место без офицерских знаков различия. Сегюр — человек жесткий и придирчивый».

На этот раз маленький префект не стал приглашать Ландро к себе: сад был уже приведен в порядок и цветы вновь росли на своих местах. Он написал ему письмо, полное многозначительных недоговоренностей и коварной лести: это называлось у него «щадить самолюбие своих подчиненных».

— Вот те на! — воскликнул шевалье, получив послание. — Если ты что-нибудь понял, я заплачу тебе золотой.

— Я понял, что надо сложить наши эполеты в багаж и ждать решения Сегюра относительно того, можно ли их доставать, — сказал Десланд и посмотрел на шевалье, ожидая его реакции.

— А, — махнул тот рукой, — мне все равно. Могу пойти даже конюхом.

Как только из Нанта прислали форму, Десланд сразу же облачился в свою. Но Ландро нанес свои прощальные визиты в Сурди и монастырь траппестинок в гражданском платье. У Десланда были только дальние родственники, кузены, которых интересовало лишь то, сколько он будет получать, они советовали ему экономить чаевые, которые ему будет давать император за охрану своей особы. Мадам Сурди взяла с шевалье обещание, что он не будет понапрасну рисковать собой:

— И вы тоже, господин Десланд! Узурпатор уже призывает восемнадцатилетних детей. Скоро некому будет работать в поле.

В монастыре Юбер был вежлив, сдержан и даже поблагодарил за то, что его приняли после того, что случилось. Он попросил с самым смиренным видом разрешения увидеться с мадемуазель Сурди.

— Я уезжаю, Элизабет. Оставляю тебя в покое. Покидаю тебя…

— Я желаю всем сердцем, чтобы тебе сопутствовала удача…

Она не осмелилась предложить ему свои молитвы, боясь, что он рассердится, но что за нежную жалость, глубокую печаль посылал ее взгляд из-за черной монастырской решетки! Так, лицом к лицу, они стояли несколько бесконечных минут. Наконец он встал и проговорил:

— Дорогая Элали, извини, мать моя, вам не придется больше беспокоить господина префекта. Но знайте, что этот достойнейший человек, защитник веры, в Святую пятницу, в разгар поста, ест жирную свинину, но втайне, иначе он может не угодить императору.

Он махнул на прощание рукой и удалился шагом, который, как ему хотелось, должен был казаться твердым. К вечеру этого дня Тримбаль уже чувствовала «ласку» шпор и ветер свистел в ее ушах от бешеной скачки.

Генерал Сегюр

Сегюру тоже было не сладко. Из четырех полков Почетной гвардии какой-то «добрый друг» отдал ему третий — формирующийся в Туре, на западе Франции, на бывших территориях шуанов. Он с трудом, ценой нескольких демаршей, добился, чтобы ему выделили необходимые помещения для размещения трех тысяч человек и такого же количества лошадей. Местные власти даже предложили ему самому построить военный городок. Однако он вынужден был реквизировать заброшенный монастырь, знаменитую и древнюю обитель мармутьеров, расположенную недалеко от города. До сих пор в казармах были размещены только жители Тура, знатные горожане или сыновья знатных горожан. Эти люди с хорошими манерами и традиционным воспитанием принадлежали к местной аристократии, торговым кругам или сельской буржуазии. Они были похожи на свою провинцию, веселые и любезные, темпераментные и легкие в общении. Их шутки и остроты были направлены на развлечение, а не на оскорбление. Они без труда подчинились военной дисциплине, потому что считали необходимым приспособиться к новым для них условиям жизни. Но когда прибыли волонтеры из Вандеи, Сегюр узнал, что они были направлены на постой, по чьей-то глупости, из-за незнания или просто по недосмотру, в монастырь мармутьеров, в церкви которого была устроена конюшня. «Это похоже на провокацию, — подумал он, — достаточно вспомнить девяносто третий, чтобы представить атмосферу, которая там царит». Его также информировали о том, что по дороге, останавливаясь на постоялых дворах, «эти господа высказывали бунтарские мысли и даже пили за здоровье Людовика XVIII!» Он также знал, что среди прибывших были люди, носившие фамилии де Ла Рош-Сен-Андре, Марини, Сапино, д'Эльбе, Шаретт, почитаемые в Вандее, но также и де Леба, сын убежденного сторонника Робеспьера. «Здесь смешались в кучу аристократы и революционеры, чтобы превратиться в единое воинское подразделение. Хорошенький подарочек — этот полк. Надо поторопиться с его формированием!» — думал по дороге к монастырю Сегюр. Он, улыбаясь, вошел в казарму, первым поприветствовал тех, кто там находился, и произнес дружеским тоном несколько слов. Первая встреча не отличалась теплотой. Сегюр, несмотря на это, не терял надежды завоевать их доверие. «Мой приветливый вид, — писал он в своих мемуарах, — натолкнулся на ряды высоко поднятых голов, суровых лиц, смуглый цвет которых, мужественные черты, гордые и даже высокомерные взгляды, хотя и понравились мне, но заставили о многом задуматься. Мое присутствие, мои вопросы старшего офицера, от которого, возможно, будет зависеть их судьба, казалось, не произвели на вновь прибывших ни малейшего впечатления. На своем месте, как и я на своем, они, казалось, чувствовали себя достаточно удобно. Это были люди с достоинством, стоявшие перед таким же, как они, человеком. Мы оценивали друг друга. Я не показал виду, но мне было о чем подумать».

Как опытный офицер, он знал, что многое в их будущих отношениях зависит от первого дня. Потерпев неудачу с проявлением приветливости и сердечности, Сегюр применил другой метод и взял в руки перо и бумагу. «Я вызывал их по очереди, — вспоминал он, — и задавал им различные вопросы, которые записывал вместе со своими наблюдениями…» Возраст, здоровье, внешний облик, состояние, профессию как самого волонтера, так и его отца и матери, все, что касалось новобранца, включая его политическую позицию и моральное самочувствие, было взято на заметку. Состояния их составляли от десяти до двадцати пяти тысяч ливров, ренты были довольно значительны, и Сегюр подумал: «Как эти молодые люди, привыкшие к тому, что их всю жизнь обслуживали, смогут жить вшестером в одной комнате и спать по двое на одной казарменной кровати? Содержать в порядке снаряжение и конскую сбрую? Чистить своих лошадей и убирать навоз? Они с радостью бы заплатили за то, чтобы их освободили от самых грязных и тяжелых работ, как это практиковалось в королевской кавалерии».

— А вы, господин, как вас зовут? — спросил он очередного вошедшего.

— Виконт Луи де Борепер.

— Сколько вам лет?..

Результат также оказался разочаровывающим. Каждый новобранец отвечал сухо, в диалог не вступал, холодно глядя в глаза генералу.

Тогда, раздосадованный и даже обеспокоенный, он отбросил перо, решительно вышел из комнаты и, как бросаются в холодную воду, пересек монастырский двор и вошел в оскверненную церковь, превращенную в конюшню. Неожиданный сюрприз: вместо горячо спорящих молодых людей он увидел два десятка прилежных конюхов. Самый высокий из них, насвистывая во все горло, начищал до блеска свою прекрасную кобылу. Это был шевалье дю Ландро. Другие не отставали от него, скребя спины и бока своих лошадей с ловкостью, заставлявшей думать, что они только этим и занимались всю свою жизнь. А заметив Сегюра, они усилили свои старания. Генерал почувствовал удивление и удовлетворение. У него даже стало легче на душе.

— Господа, — сказал он, — примите мои поздравления. И поверьте, они заслужены, я оценил ваше старание.

Ландро вышел вперед.

— Господин, — сказал он, вскинув подбородок, — не заблуждайтесь. Вандеец любит свою лошадь. Она для него — товарищ в радостях и невзгодах.

«Молодой человек двадцати пяти лет, пяти футов и семи дюймов роста, — писал он в своих мемуарах, — выделялся среди остальных своей статью, его взгляд показался мне самым гордым, самым дерзким».

— Он прав, — заговорили остальные. — Мы действуем так не потому, что этого требует дисциплина, а из-за любви к нашим лошадям и подчиняясь Ландро.

— Мы его выбрали командиром вандейской роты, — добавил Десланд.

Сегюр не растерялся, но перестал улыбаться и сказал с серьезным видом:

— В таком случае, господин дю Ландро, окажите мне честь отужинать со мной сегодня вечером. Не бойтесь. Вы и ваши лошади еще не включены окончательно в списки, а я еще не ваш генерал, для вас я просто Сегюр.

— Но господин, к вашему сведению, я никогда ничего не боюсь. Ничего и никого!

Генерал Сегюр квартировал в центре Тура, в доме, где у него была всего одна большая комната, куда его ординарец приносил ему еду. На стене висела его позолоченная, драгунская сабля. Комод был завален книгами, картами, бумагами. На кровати валялась скомканная лошадиная попона. Эта простота понравилась Ландро, который ожидал увидеть в жилище генерала лепные украшения, зеркальные трюмо, ворсистые ковры, короче, все то, чего он не терпел. Сегюр был без формы, в домашнем платье. Он извинился за свой вид, что еще больше понравилось Ландро. Сам он, то ли из-за того, что еще не был официально зачислен в полк, то ли желая бросить вызов, также пришел в гражданском. Сегюр, в свою очередь, ожидал извинений, но они не последовали. Тогда он сказал:

— Вы совершенно правы, вернее, мы оба правы. Главное — удобство! К тому же мы наедине и почти…

Ландро встрепенулся.

— …Я, конечно, не имел чести родиться в Вандее, но в ваших краях у меня есть близкие родственники, приверженцы Шабо.

— Кто такие?

— Они из Парк-Субиз. Я не раз охотился в их великолепном лесу.

— Александр де Шабо не торопится прибыть в Тур.

— Я знаю.

— Приятный молодой человек. Пример высокой морали и благочестия.

— Мне кажется, он ваш сосед?

— Был соседом, господин Сегюр. Мое имение было конфисковано и продано во время революции.

— Я так понимаю, что вы не хотели бы служить?

— Вовсе нет. Мне все равно!

— Это означает, что вы с одинаковым рвением служили бы как императору, так и его врагам?

— Почти что так. Не всегда удается выбрать свою сторону: это дело случая!

— Господин дю Ландро, вы откровенны со мной, и это мне очень нравится. Я буду с вами также совершенно откровенен.

— Это единственное средство объясниться.

— Вы роялист, и, хотя я верный слуга императора, но ничего не имею против ваших взглядов.

— Они достойны уважения.

— Без всякого сомнения, но выше всяких режимов, выше политических разногласий стоит Франция. Кем бы она ни управлялась, королем или императором, родина остается родиной. Время тревожное, господин дю Ландро. После стольких побед, нам, возможно, придется защищать свою собственную землю от неприятеля. Император старается создать армию, способную противостоять тем, кто готовит ей гибель. Что могут сделать восемнадцатилетние новобранцы против прусских и австрийских опытных вояк?

— Вы хотите мне доказать, что мы будем защищать не человека, а страну, которую он узурпировал?

— У кого он ее узурпировал? Мне кажется, у Республики.

— А может быть, у Людовика XVIII?

— Не будем спорить. Мнения могут быть разными, но не действия.

— Небольшое отличие!

— Форма, кокарда, которую мы носим, уже подразумевают священные обязательства по отношению к армии. Надевая их, вы, добровольно или нет, встаете под наши знамена.

— Я знаю.

— В таком случае, не считаете ли вы возможным идти с нами до конца?

— Вы взываете к моей чести?

— Да. Зная, что если вы дадите свое слово, то сдержите его.

— Что я смогу сделать без моих товарищей? Они выбрали меня своим командиром, но это просто шутка.

— Я в этом не уверен.

— Вы ошибаетесь. Еще неделю назад они меня не знали, может быть, слышали только об одной неприятной истории, о которой и вы, несомненно, осведомлены… А сейчас они меня выбрали потому, что они в непривычных условиях, приближается опасность, и, извините, потому, что у меня луженая глотка и я гогочу громче всех.

Сегюр внезапно рассмеялся и так же резко оборвал смех.

— Послушайте меня, — снова заговорил он. — Вы попали в черные списки как роялистский мятежник. Я получил из Парижа касающиеся вас инструкции. Возможно, через несколько дней придет приказ отправить вас в Париж…

— Префект меня все-таки одурачил! Если я когда-нибудь вернусь к себе, я отрежу ему уши! О! Маленькая грязная обезьяна!

— Лучше сначала отрезать уши русским. Я не собираюсь вас отпускать. Я не знаю, замешаны вы или нет в каком-нибудь заговоре. В любом случае, если я получу этот приказ из Парижа, я возьму на себя ответственность не выполнить его и оставить вас в полку. Да, господин, я решил отвечать за вас своей честью, если вы обещаете отвечать за ваших товарищей.

Сегюр протянул ему руку. Глаза шевалье блестели. Эта манера говорить и действовать нравилась ему.

— Договорились?

— Договорились, мой генерал!

— Прекрасно! А теперь за стол.

Шевалье набросился на еду и напитки с волчьим аппетитом. Сегюр был еще молод и неутомим. Влюбленный в книги и зараженный страстью к литературе, он уже многие годы жил в походах и проводил больше времени в седле, чем в кресле. Они отдали должное огромному жаркому, затем двум немаленьким курицам и наконец закусили фрикасе из куропатки, все это залив несколькими графинами доброго розового вина. Затем проглотили несколько чашечек обжигающего кофе и запили парой стаканчиков крепкой водки. Чтобы «торжественно закончить ужин», Сегюр приказал принести шампанского. Он был уже достаточно пьян, чем можно объяснить неосторожность, которая чуть было не пустила все насмарку. Он поднял свой бокал с шампанским и, щелкнув каблуками, воскликнул:

— За здоровье императора!

Ландро побледнел. Однако он поднял свой бокал, но так сжал его в руке, что осколки стекла посыпались на стол.

— Есть император и есть родина, мой генерал, — сказал он глухим голосом, — но у Ландро есть только одно… Прежде чем уйти от вас, могу я задать вам вопрос? Вы обо мне неплохо осведомлены, насколько я могу судить. Но вы не знаете, что я был гусарским лейтенантом. Вам рассказали много интересных историй, но вы не знаете, что я был в России вместе с Десландом, таким же лейтенантом, гусаром.

— Я об этом знаю. Я считаю, что этот нелегкий опыт делает вам честь. Раз у нас зашел об этом разговор, я тоже хотел бы задать вам вопрос. Мне нужны офицеры. Если вы согласитесь, я дам вам эполеты, вернее, верну их вам.

«В словах префекта была и правда, — подумал Юбер. — Сегюр действительно сам себе выбирает офицеров».

— Если вы вернете их и Десланду, — сказал он.

— Я согласен. Вернуться из России и снова поступить на службу, это стоит для меня больше, чем высокое происхождение или большое состояние. А представьте себе, что будет, когда придет приказ полиции из Парижа. И как им там, наверху, не понравится: Сегюр вместо того, чтобы исполнять приказы, окружает себя подозрительными личностями. Какую игру он ведет? — подумают они.

Ландро, еще крепко державшийся на ногах, испустил свое странное ржание. Но Сегюр не обратил на это никакого внимания. Расставание было сердечным.

На следующий день, как только Сегюр появился в расположении полка, к нему направился Ландро. Генерал подумал, что за ночь шевалье переменил свое решение. Но Ландро уже приступил к «службе», он серьезно воспринял происшедшее накануне, и не в его правилах было отказываться от своего слова.

— Все нормально прошло? Вы не поздно вернулись?

— Достаточно рано, мой генерал, чтобы предупредить драку. По ошибке или по недосмотру одну кровать разделили сын эмигранта и сын покупателя «национального имущества».

— Я подумал, что они кузены. У них одна фамилия.

— Представьте, что если бы Ажерон принял имя Ландро, то его сын был бы моим соседом по койке. Если и дальше так будет продолжаться, ничего хорошего не получится.

Да, нелегко было составить полк, достойный сопровождать императора, из таких рекрутов. Сегюр решил показать на собственном примере, как надо относиться к службе. Забыв о своих генеральских звездах, он стал инструктором, воспитателем, ревниво следя за тем, чтобы его гвардейцы жили с комфортом. Его активность вызывала удивление среди горожан и у офицеров других полков, расквартированных в Туре. Он присутствовал ка всех занятиях, сам объяснял приемы обращения с оружием и, не колеблясь, брал в руки вилы, чтобы показать этим молокососам, как надо убирать навоз из конюшни. Он добился для своих солдат поставки вина, достал для них лучшие кровати, каждому по одеялу и отменил прием пищи из солдатского котелка. Во всей армии только Старая гвардия не ела из солдатского котелка, и это была завидная привилегия. Короче, не имея большого выбора, он старался всеми возможными способами поддерживать самоуважение своих людей. Глядя на первые эскадроны, закончившие курс обучения и ловко маневрировавшие перед вновь прибывшими рекрутами, собранными ввиду ожидаемой новой войны, Сегюр любовался быстротой и точностью их движений. Первый успех ввел его в заблуждение. Он считал, что любим своими гвардейцами, и это было правдой, но он глубоко заблуждался насчет их лояльности. Один из его друзей, жандармский генерал, пришел однажды к нему предупредить о зреющем заговоре:

— Я уверяю тебя, дорогой Сегюр, что это не только игра воображения парижских чиновников для мобилизации общественного мнения и экзальтации патриотизма. Идея неподчинения и даже мятежа зреет на западе страны. И очень может быть, она скоро проявится.

Сегюр уважал этого старого преданного офицера, верного республиканца, который видел в Наполеоне только продолжателя дела Республики.

— Я говорю тебе, нам известны их планы, подготовленные Луи де Ла Рошжакленом. Да, да, опять то же имя! А что делать? Они поднимают Вандею. И скоро откроют порт англичанам и будут получать от них оружие, снаряжение и золото. В твоем полку, по крайней мере, шестьдесят роялистов. Одному из них поручено убить Наполеона. Они считают, что империя держится на нем одном. Вспомни о заговоре Мале, никто не подумал тогда ни об императрице, ни о римском короле. Ты меня понимаешь?

— Отлично понимаю.

— Они увлекут на свою сторону остальных твоих, таких дорогих тебе, солдат. Мятеж перекинется на другие западные департаменты, откуда они родом. А что помешает распространиться восстанию дальше? Они протянут руку роялистам в Париже. Столица будет поставлена перед выбором: или гражданская война, или иностранное вторжение и возвращение Бурбонов.

— Это грандиозные планы, но маловероятно, что они могут быть выполнены. Я знаю Вандею. Она не поднимется. Ла Рошжаклен здесь ошибается: времена изменились.

— Ты считаешь, что знаешь Вандею, глядя на своих гвардейцев. Но пойми ты, наконец: они все так или иначе в этом замешаны. И не может быть по-другому. Подумай сам! Каким чудом столько детей шуанов, пропитанных духом мятежа, могут прийти добровольно, а скорее всего, против своей воли в армию и не принести с собой семян этой заразы. Считается, что огонь потух, а он тлеет и может проснуться в любой момент, как вулкан.

— Избавь меня от своей республиканской риторики.

— Хорошо, господин граф. Но это еще не все. Они и о тебе не забыли. Хочу отметить, к тебе здесь неплохо относятся. Заговорщики не хотят твоей смерти. Они даже согласны, чтобы ты остался у них командиром. Если ты откажешься, тебя просто сместят, не покушаясь на твою жизнь.

— Я не отрицаю, что большинство из них могут быть роялистами, но я убежден, что они не предадут знамя, под которое встали.

— Ты убежден! Я предлагаю тебе ввести в их среду пару моих жандармов. Мы будем знать о каждом их шаге.

— Это для меня неприемлемо. Я не могу предать доверие, которое эти люди оказывают мне.

— Даже если под угрозой жизнь императора? Сегюр, они тебя перековали!

— Ни один из них не способен на предательство. Они люди чести. Кроме того, у них не будет случая даже приблизиться к Наполеону. Они готовятся не к праздничным парадам и не к сопровождению императора в праздных поездках. Что касается меня, я учу их сражаться…

Жандармский генерал так ничего и не добился. Однако уверенность Сегюра была поколеблена. Через несколько дней он уже принимал другого визитера. Им был Луи де Ла Рошжаклен, руководитель предполагаемого заговора. Но то ли он испугался, что может быть арестован, то ли Сегюр его обманул, но он уехал, не открыв истинной причины своего визита, которая состояла в том, позднее он сам признался в этом, чтобы вовлечь Сегюра в «дело». Сегюр продолжал доверять своим гвардейцам. Он только не стал медлить с отправкой первых эскадронов. Своим командирам эскадронов, Андло и Салюсу, он сказал:

— Не будем искушать дьявола. Я думаю, что в конце перехода молодые люди забудут домашние уроки. На востоке они будут дышать по-настоящему «Имперским» воздухом. А затем вольются в армию. Разделив с остальными победы и поражения, они поймут, что такое солдатское братство. Их мозг и сердца получат новые впечатления, обогатятся новым опытом, да и Вандея будет далеко.

Когда они остались вдвоем, Андло, который был лихим рубакой, сказал Салюсу:

— Генерал сегодня в добром настроении. Держу пари, что эту свою тираду он вечером, перед сном, непременно положит на бумагу.

— Как бы не пришлось ему провести эту ночь на ногах. Что-то готовится. Все ходят туда-сюда, при моем появлении разговоры замолкают. Странно, тебе не кажется?

— Они все находятся в каком-нибудь родстве с Ла Рошжакленом и мечтают пойти по стопам своих отцов. В этом я не сомневаюсь. Признаюсь, меня удивляет слепота «старика».

— Это не Ла Рошжаклен дергает за веревочки. Он только исполнитель. Претендент на престол отдает приказы.

— Людовик? Все это нам жизнь не облегчит.

Первый эскадрон отбыл в июне, пройдя строем перед генералом Сегюром. Он насчитывал двести пятьдесят сабель. Генерал похвалил Ландро за прекрасный вид его роты и дал сигнал к движению, крикнув: «Да здравствует император!» Но вместо того, чтобы ответить теми же словами, гвардейцы закричали:

— Да здравствует наш генерал!

— Да здравствует генерал вандейцев!

Сегюр был этим более раздосадован, чем тронут. Прошло несколько дней, и началась активная подготовка к отправке второго эскадрона. В последний день к генералу пришел один из гвардейцев. Сегюр подумал, что тот будет просить о какой-нибудь льготе, и недовольно нахмурился. Но человек сказал:

— Я должен остаться в Туре, мой генерал. Приказ правительства. Вот мои бумаги.

— Вы должны были за мной следить?

— Информировать вас, господин генерал.

— А также министра внутренних дел?

— Так точно. Как уроженец Вандеи, я без труда узнавал секреты этих молодых людей.

— Вы из Вандеи?

— Но, мой генерал, в департаменте ходят разные настроения… Вот список заговорщиков в вашем полку. В нем шестьдесят человек.

Сегюр взял бумагу, быстро пробежал взглядом имена. Его лицо покраснело от гнева. Это были имена всех тех, кто заслужил его уважение, несмотря на его преданность империи: Шаретта, Шабо, Суюро, Марини. И многих других.

— Почему меня не предупредили вовремя? Большинство уже отбыло с первым эскадроном.

— Я предоставил вам список, как только все узнал.

— Когда начнется мятеж?

— Никто не знает даты.

— Кто должен убить императора?

— Только он один это знает. Но я вас предупреждаю, господин генерал, приказ может поступить со дня на день, будьте осторожны.

— Какова цель восстания?

— Реставрация. Возвращение толстого «Бурдона».

— А как совместить этот список с тем обстоятельством, что большинство заговорщиков отправились в путь без малейшего колебания?

— Чтобы лучше усыпить вашу бдительность, я так думаю.

— Это дает основание предполагать, что приказ о выступлении не ожидается очень уж скоро…

Он снова взял список, еще раз его просмотрел.

— Я не вижу здесь имени господина дю Ландро. Разве при поступлении в полк эти господа не выбрали его своим командиром?

— Вы назначили его офицером. Это его отдалило от остальных. Потом он действительно не принимал участия в их разговорах и, когда в Тур приезжал Ла Рошжаклен, был почти единственным, кто не встречал его. Но на вашем месте я бы не обольщался: возможно, он только хитрее и скрытнее остальных.

Сегюр хотел возразить, что как раз его откровенность известна всем и что то малое время, которое отделяет у него замысел от действия, свидетельствует против предполагаемой скрытности. Но не стал об этом говорить. Предатели не располагают к откровенности. Этот доносчик мог есть из двух тарелок. Да и зачем настаивать? Он был рад тому, что шевалье не замешан в этом деле. А ведь это он был на подозрении у парижской полиции. Встревоженный и разочарованный, он получил хотя бы в этом удовлетворение. Чувства симпатии и уважения, которые он питал к Ландро, остались нетронутыми. Генерал дал себе слово сделать все возможное, чтобы добиться для него быстрого продвижения, привязать его к армии, которая среди всеобщего разброда оставалась единственным надежным элементом в общества.

Эскадрой за эскадроном, две тысячи гвардейцев покинули свое расположение в Туре. Осталось только около восьмисот человек. Сегюр спешил. В ожидании приказа из столицы он отправлял рапорт за рапортом, сообщая, что его люди готовы к сражениям, и удивляясь, почему после такой торопливости при формировании полка не использовать его в деле. Военные действия в Германии уже начались. Предательство носилось в воздухе, и даже оптимист Сегюр чувствовал это. Правда, он надеялся, что оно созрело больше в министерских кабинетах, чем в гвардейских казармах. Наконец пришел приказ, но не тот, которого ожидал генерал. Две депеши, одна из военного министерства, другая из министерства внутренних дел предписывали арестовать пятерых гвардейцев. Хороший итог работы шпиона! Из шестидесяти заговорщиков только пятеро оставались в Туре, остальные уже гарцевали по германским полям. К тому же предписывалось принять экстраординарные меры безопасности: их надо было арестовывать и препровождать в Париж по одиночке!

Когда арестовали некоего Ла Косту, его сосед по казарме, бретонец Нестюмьер, подогретый товарищами и выпитым вином, ворвался в кабинет Сегюра с пистолетом в руке и потребовал отпустить своего приятеля. Сегюр выхватил саблю. Увидев это, бретонец выстрелил. С трудом удалось его связать.

На следующий день Сегюр, лицо которого было иссечено дробью, приказал раздать солдатам патроны. Затем он сам отвел их в поле, где проходили занятия, и, когда они выстроились в ряд с заряженными ружьями в руках, стал медленно прохаживаться перед строем, как бы приглашая их к действиям. Никто не осмелился выстрелить в него. Рискованная манера поднимать свой престиж! Только после этого он позволил перевязать себя. Оказалось, он потерял один глаз.

Когда он, наконец, прибыл в Мюнхен со своими последними эскадронами, то предстал перед императором:

— Сегюр, что это за история случилась в Туре? Еще один заговор?

— Да, сир, но заговор школяров.

— Каких школяров? Они вас чуть не убили!

— Действительно, но это случайность. Не заслуживает вашего внимания, как школьная шалость.

— Ничего себе! Школьная шалость с выстрелами из пистолета!

Благодаря заступничеству Сегюра виновные остались в тюрьме до окончания событий, то есть избежали смертной казни. По правде говоря, у Наполеона были и другие заботы, кроме наказания бретонца Нестюмьера.

Все или ничего

…Я ясно вижу, что пришел решающий час. Моя звезда потускнела.

Бразды правления вырвались из моих рук, и я ничего не могу сделать.

Нас может спасти только чудо…

Наполеон

Но, чтобы произошло это чудо, нужны были солдаты Аустерлица, пушки, брошенные в заснеженных полях России, кавалерия, замерзшая при отступлении, и сорок генералов, погибших под Москвой. Бронзу для пушек собрали по всей стране, но нужен не один месяц, чтобы вырастить меткого канонира и обслугу, способную произвести три выстрела в минуту. Лошадей искали не только во Франции, но и во всех еще оставшихся землях империи. Их купили, снарядили, но хорошего всадника не обучишь за неделю. А что стоит эскадрон, не умеющий маневрировать?..

Австрия предложила посредничество в переговорах. Наполеон отказался. Он знал, что «тесть» готов его предать. Несмотря на очевидный недостаток сил и средств, охваченный своей потрясающей гениальностью, ослепленный верой в свою счастливую судьбу, он решил выступить. Воспользоваться колебаниями австрийцев и разбить в решающем сражении русские, а заодно и прусские войска. Его клевреты убедили страну, что отечество в опасности. Он получил от сената разрешение на набор рекрутов в 1813 году, который обескровит страну. Набирались солдаты-подростки. Их потом назовут «марии-луизы». Они будут еще удивлять ветеранов, солдат Великой армии, своей храбростью. Но у них просто не хватало физических сил. Многие из них умрут от болезней, тифа и истощения в полевых лазаретах, госпиталях и прямо в поле. Но главное — они не знали своей новой профессии. Почти все они будут учиться умению воевать в сражениях! Но на бумаге Наполеон имел армию, превосходящую по численности объединенные русско-прусские войска: сто пятьдесят тысяч против ста тысяч солдат. По его замыслу, этого было достаточно, чтобы жестоко наказать противника и даже, может быть, его уничтожить. Расчеты его были просты и логика безупречна: увидев поражение России и Пруссии, Австрия склонит голову и «тесть» потеряет желание рисковать своей головой.

2 мая произошло столкновение с Блюхером под Лейпцигом. Фельдмаршал отступил после жестокой рубки, потеряв двадцать тысяч солдат. Но, не имея достаточно сильной конницы, Наполеон не смог развить успех. Русские и прусские войска соединились в Саксонии и строили укрепления. 20 мая Наполеон выбил их с позиций. Раз за разом атаки Блюхера захлебывались, наткнувшись на «марий-луиз», выстроившихся в каре, как настоящие ветераны. Но и теперь, без кавалерии, он не смог превратить отступление противника в бегство. Это была еще одна пиррова победа. Дорога на Берлин открыта, но французы устали, и боеприпасов не хватает. Надо ждать прибытия обозов с продовольствием, снаряжением и дополнительных сил кавалерии. 4 июня подписано перемирие. Австрия снова предложила себя в посредники на переговорах. Известен разговор, происшедший между Меттернихом и Наполеоном:

— Сир, я только что проехал по расположению ваших войск: ваши солдаты — дети. Когда и они будут истреблены, в свою очередь, кого вы будете набирать в армию? Призовете еще моложе?

— Вы не военный, Меттерних, и не знаете, что такое душа солдата. Вы еще не научились презирать чужую жизнь. Для меня ничего не стоит погубить на двести тысяч жизней больше или меньше.

— Соблаговолите, ваше величество, открыть окно, и пусть вся Европа услышит эти слова.

Начались переговоры, которые никого не обманывали. Наполеон понимал, что, если он уступит, требования коалиции будут увеличиваться. Ему предложили оставить за Францией левый берег Рейна и северную часть Италии, чтобы отобрать и их при первой же возможности. Генеральный штаб был категорически против. В воздухе пахло изменой. Многие высокопоставленные приближенные императора последовали примеру Мюрата и Бернадотта. Потеря Испании еще более осложнила ситуацию. Это было уже слишком! Наполеон встал на дыбы, решил пойти ва-банк под девизом «Все или ничего»! К этому времени союзники, к которым присоединилась Австрия, довели число своих войск до пятисот тысяч человек. У Наполеона было не более четырехсот сорока тысяч солдат, часть которых была связана необходимостью защищать плацдармы в Пруссии. Артиллерии у французов было едва треть от того, что имели союзники. Еще можно было двинуться на Берлин, ударить в самое сердце прусского сопротивления. Но он предпочел не оставлять одного из последних своих союзников из германских монархов, короля Саксонии. Армии встретились под Дрезденом 26 августа 1813 года.

Все это только история, полотно, на фоне которого по доброй или злой воле правителей живут и умирают люди. О войне узнают из бюллетеней, газетных сообщений, о ней безапелляционно высказываются стратеги и пишут мемуары генералы. Только солдат видит ее вблизи, но редко его воспоминания попадают на бумагу. Да и что он видит? Как падают его товарищи. А что он понимает при этом? Труба играет атаку или отступление, войска наступают или отходят, позиции остаются неприступными или, наоборот, оставляются. Наполеон ругался со своими генералами. «Эти люди, которых он осыпал почестями и богатствами», изо всех сил старались показать дипломатам, что они не желают ничего кроме мира. И об этом должен был думать император как главнокомандующий.

Но и в войсках у каждого солдата имелись свои проблемы. Заботы Ландро были для него не менее трудными чем для императора его. Просто они были ближе к грешной земле. Это были заботы простого лейтенанта. У него в подчинении состояло пятьдесят солдат. К этому моменту он уже потерял десять человек из-за ранений или болезней. Его обязанность — выполнять приказы, но для этого надо было держать в руках свою «маленькую банду», обеспечивать ее крышей для ночлега в селениях, через которые они проходили, следить, чтобы каждый отвел свою лошадь в конюшню и, как бы ни устал, расседлал ее и тщательно протер ей мокрую спину. Шевалье присутствовал при раздаче кормов, каждый солдат обязан был получить ранец овса и охапку сена и накормить лошадь прежде, чем заняться своим собственным ужином. На ночлеге необходимо было делать обход, заглядывая в конюшню и расталкивая заснувших на соломе часовых. Пока это было возможно, Ландро требовал, чтобы для грязных работ и ухода за лошадьми люди переодевались в рабочую одежду. Но потом поступил приказ увеличить переходы, и от Лейпцига до Дрездена кавалеристы не снимали униформу.

Это, надо признать, была очень красивая форма, разработанная до мельчайших деталей и сшитая действительно талантливым человеком. Зеленый доломан с воротником, отделанный пурпурными манжетами, белый гусарский позумент, белые аксельбанты и серебряные пуговицы. Гусарская венгерка, накинутая на левое плечо, такая же зеленая, как доломан, но отороченная черным каракулем. Брюки и кивер — красные. Черные высокие сапоги спереди раскрывались в форме сердца. С надетым кивером шевалье имел рост больше двух метров, не считая желто-зеленого султана, отличительного признака его полка. Его офицерский мундир был расшит серебряной ниткой, а орел на кокарде был позолочен — единственное, кроме эполет, что отличало его форму от солдатской.

Тримбаль, казалось, не знала усталости. Несмотря на свой обрезанный хвост, она была самой красивой лошадью полка. Ландро никого не подпускал к ней и сам мыл ее и чистил, хотя, как офицер, имел право поручить эту работу кому-нибудь другому. Его товарищи офицеры подсмеивались над этим его рвением, но в Нанси по этому поводу произошел конфликт, и больше никто не осмеливался напоминать ему об этом. Шевалье так же вместе со своими людьми стирал белье и перчатки без всякого ложного стыда. Его, может быть, и полюбили бы, если бы он не находился все время в мрачном настроении. В Туре он был менее молчаливым, даже иногда мог показаться веселым. Но это была поза, а не настроение. Его жизнерадостный свист в конюшне в первый день был предназначен для Сегюра, чтобы показать свою независимость. Однако по мере того, как дело шло к сражению, с увеличением трудностей, появилось впечатление, что его настроение… улучшалось. Иногда он совершал чудеса, доставая для своих людей и их лошадей провиант. Однажды голодным вечером он ушел из расположения роты и вернулся с бараном без головы, отрубленной саблей: один точный удар не слезая с седла.

— Надо только нагнуться и не потерять равновесия, — говорил он. — Никакой опасности. Я научился этому приему у окаянных казаков. Поджарьте его, и побыстрее! Пока на запах не слетелся весь эскадрон.

Раздался смех, но быстро умолк. Ландро резко обернулся:

— Да, да, я знаю. Запрещено воровать. Может, вы хотите загнуться от голода? В пехоте есть ловкачи, которые умудряются кормить своих офицеров. Никаких забот! А в Почетной гвардии?

Послышался ропот.

— Да, да, я знаю. Почетная гвардия уважает чужую собственность. Это прекрасно! Чудесно! Но неплохо бы было иметь еще и немного сил, когда настанет время идти в атаку.

— А это действительно страшно, мой лейтенант?

— Никогда не произноси при мне этого слова, парень. Иначе ты у меня «возьмешь лошадь в руки».

«Взять лошадь в руки» — было самым унизительным наказанием в его роте. Это означало идти пешком за строем и вести в поводу лошадей отсутствовавших. То есть выполнять обязанность слуги.

— Однако скажу вам, — вновь заговорил Ландро, — я тоже испытывал страх, и не раз, но нельзя в этом признаваться, никогда!.. Что касается атаки, нет, ребята, это не страшно. Я не знаю, что нас ожидает, но худшее не будет стоить и половины того, что мы пережили под Москвой. А между тем я перед вами, жив и здоров. И на мне ни одной царапины!

Накануне Дрезденского сражения он обратился к своим солдатам со странными, как им показалось, словами:

— Вы увидите, как вокруг будут падать многие из наших. Не спешите считать их мертвыми и не берите на себя труд писать их родным и сообщать о подробностях их героической смерти. Можно ошибиться и принести несчастье в дом, лишить людей надежды.

Его выслушали с удивлением, не зная, что он в этот момент думал о монастыре траппестинок. Многие подумали, что он пьян. Иногда он мог выпить целую канистру, содержащую, по его собственному признанию, водку, смешанную с артиллерийским порохом, это была взрывчатая смесь, способная самого разумного человека превратить в сумасшедшего. Почти все в полку были с дю Ландро одного возраста, некоторые даже старше на несколько лет. Но то ли испытания, выпавшие на его долю в России, ускорили его созревание, то ли по какой другой, плохо поддающейся определению причине, он пользовался уважением. Одного его взгляда, тяжелого, мрачного, было достаточно, чтобы прекратить какую-нибудь стычку или прервать поток жалоб. Если бы эти молодые люди были повнимательнее, они заметили бы в этом взгляде след глубокой грусти, почти безнадежности, но глубоко запрятанной, удерживаемой железной волей. Тот, кто видел его, растянувшегося на соломе, как просто солдата, с закрытыми глазами, вряд ли мог догадаться, что ночь для него была мукой, что шевалье ждал зари как избавления. Когда он не был занят повседневными заботами, ничто не могло его развеять, кроме вида идущих войск. Он мог часами смотреть на проходящих кирасиров, драгун, гусар, егерей и польских улан, на пехотные полки, шагающие по грязи, на артиллерию с ее зарядными ящиками, упряжками и прислугой в голубых мундирах. К пушкам он питал некоторую слабость, любил глядеть на блестящие бронзовые стволы, лежащие между тяжелых колес. Они вызывали у него ощущение мощи, странной надежды, он сам не мог объяснить, на что. Инстинкт солдата подсказывал Юберу, что секрет победы заключен среди этих огнедышащих пастей. И, конечно, он любил свою зелено-красную гвардию, униформа которой напоминала (немного) форму королевских егерей, а также солдат принца Конде и Стофле. Вид пятидесяти киверов с султанами приводил его в хорошее настроение.

Для Ландро сражение под Дрезденом обернулось всего двумя атаками под проливным дождем. Порох не мог остаться сухим даже в заряженном ружье. Пушки увязали в грязи, и шестерка лошадей не могла стронуть их с места. За стеной дождя нельзя было рассмотреть позиции противника. К счастью для Наполеона, он наконец располагал кавалерией. Все надежды были на нее и на атаку Старой гвардии. Два дня прошли в непрерывных кавалерийских атаках и штыковых схватках. 26 августа первые эскадроны Почетной гвардии атаковали немецкую пехоту и схватились с русскими драгунами. На следующий день они опрокинули австрийскую кавалерию и пехоту. Им было предоставлено право после одержанной в сражении победы пройти в марше первыми, с их пленными и отбитыми у неприятеля пушками, впереди императорской гвардии. Ветераны Великой армии аплодировали сыновьям буржуа, аристократов и эмигрантов. Император прошел перед строем, приветствуя их.

— Почетная гвардия, — выкрикнул он, — я приветствую вас! Вы славно начали. Я надеюсь, что вы так же хорошо продолжите и принесете славу знамени, под которым сражаетесь!

В тот же вечер, выслушав доклад Сегюра о военных действиях, он сказал:

— Узнаю старую французскую аристократию. Это те же люди, что и под Фонтени.

Эти слова Сегюр поспешил передать своим гвардейцам. Но имели ли они одну и ту же цену для разбогатевшего республиканца и для потомка крестоносцев?

На привале лейтенант дю Ландро, заложив руки за спину и в гусарской шапке, распоротой сабельным ударом, говорил своим гвардейцам:

— Ну что, мои друзья, вы видите, все не так уж и страшно. Приготовились, сабли из ножен, пришпорили коней и вперед! Ори только как можно громче. Остальное — дело ловкости и удачи. Самая тяжелая работа, я вам скажу, это у пехоты…

— А те пятнадцать из наших, что не вернулись?

— А! Молокосос, если еще что-нибудь скажешь, я дам тебе «лошадь в руки», ты меня не серди!

В штабе поздравляли Наполеона. Те, кто еще накануне убеждал его отойти за Рейн, говорили, что вернулись времена Аустерлица и Ваграма. Наполеон принял нынешние комплименты своих маршалов с тем же равнодушием, что и их вчерашний сарказм. Никто из них не обмолвился о том риске, которому он подвергался, находясь в самой гуще сражения, когда ходил взад и вперед среди свистящих пуль и разрывающихся снарядов. Его больше не любили, и он это понимал. Противник отступил, но он мог рассчитывать только на себя и преданных ему солдат. 30 августа Вандам сдался врагу под Кельном. Затем Удино потерпел поражение у Гроссбира, Макдональд в Силезии, Ней под Денвицем. «Такова война, — думал Наполеон, — утром на коне, вечером на земле». Настроение императора привело в замешательство его сторонников. Казалось, он уже не управлял ситуацией, а наблюдал за ней с каким-то болезненным любопытством, непонятной иронией. Наконец, вняв призывам своих лейтенантов, он решил отойти за Рейн. Но под Лейпцигом союзные войска догнали его и навязали сражение.

От этой мясорубки, длившейся три дня, получившей название «битвы народов», у Ландро сохранились только два ясных воспоминания. Целый день его полк оставался на месте, выстроившись в линию, как на параде, забытый генеральным штабом, но под огнем противника. Каждую минуту в боевые порядки залетали ядра и с треском крутились на месте, рассыпая обжигающие искры. По счастливой случайности, почва в этом месте была болотистая, и они не рикошетили. Но некоторые ядра взрывались в воздухе и опустошали ряды гвардейцев. Соседняя лошадь была разорвана взрывом на куски и забрызгала кровью Тримбаль и ее седока.

Затем, в самый разгар сражения, когда боеприпасы уже подходили к концу, саксонцы дрогнули и побежали, возникла паника. Ландро послали с поручением, и он оставил свою роту. Он оказался в водовороте отступающего арьергарда. В спешке эвакуировали большую часть артиллерии. Шевалье бросил Тримбаль в самую гущу орудий, повозок, зарядных ящиков и едва успел переправиться на другой берег Эльсты. В следующий момент мосты были взорваны. Ноги Тримбаль посекло осколками. Обработав раны водкой, употребив для этого почти половину своей фляги, Ландро, глядя на столпотворение отступающих, неуправляемых солдат, обозных повозок, госпитальных фур и пушек, вспомнил о Березине. Но, хотя небо и было грязно-серым, в лохмотьях низко проносящихся туч, по крайней мере, не шел снег! И все же, когда конница Блюхера атаковала бегущие колонны, внезапно, с диким воем выскочив из леса и рубя направо и налево обезумевших людей, аналогия стала бить в глаза. И так же, как в России, многие, обессиленные от нечеловеческих усилий и голода, садились на краю дороги с одним желанием — умереть.

Ландро нашел свою роту только в Эрфурте. И вовремя. Баварцы под командованием Уреда предали императора и попытались перерезать дорогу к Рейну. Пришлось их атаковать под Ханау. И, хотя в полку оставалось только около четырехсот человек и лошади так устали, что еле держались на ногах, баварцы были разбиты и рассеяны. Ландро не помнил, сколько в этом бою он убил человек. Он вышел из боя, забрызганный кровью, без ментика и кивера. В его роте осталось только тридцать человек, все на пределе своих сил. Но они еще смогли подтянуться, когда проходили перед гренадерами. «Слава Почетной гвардии!» — неслось им вслед.

Реймс

«Многие из наших, — вспоминал летописец, — покинули войска после Лейпцига. Не сговариваясь, как только с большими трудностями и для лошадей и для всадников, перебрались на другой берег Эльсты, мы приняли решение больше не сражаться на стороне Наполеона. По нашему понятию, неистовые, почти дьявольские амбиции корсиканского авантюриста грозили ввергнуть Францию в непоправимую беду. Он уже пожертвовал „мариями-луизами“, которые в этой германской эпопее погибали тысячами. Все говорило за то, что он готов был для того, чтобы удержаться на плаву, вычерпать до дна жизненные силы страны. К тому же почти все мы вступили в Почетную гвардию против своей воли и мало кто из нас смог перебороть отвращение и неприязнь к императорскому орлу. Но — и это одна из черт нашего характера — когда мы под Дрезденом или Лейпцигом встречались с врагом, то стремились только к одному: атаковать и разбить этих русских варваров, отомстить за наших погибших. Видя проезжавшего мимо маленького человечка в сером рединготе, в маленькой, бесформенной от дождя шляпе, мы на мгновение даже испытывали энтузиазм, и некоторые кричали: „Слава императору!“ Во время перехода от Дрездена к Лейпцигу мы получили сообщение из Вандеи, от Ла Рошжаклена. Он писал, что уже близок конец режима, советовал поберечь себя, чтобы не пропасть в этом всеобщем хаосе! Еще не получив этого письма, мы пришли к выводу, что армия почти разложилась. Приказы не находили адресатов или приходили с таким опозданием, что выполнение их становилось обычно невозможным, если не опасным. А после поражения ситуация еще более ухудшилась. Солдаты отказывались подчиняться офицерам, офицеры полковникам. Что касается генералов, то они мечтали только о том, как бы быстрее переправиться через Рейн и оказаться в безопасности. Мы воспользовались всеобщей неразберихой, отделились от колонны и продолжали путь самостоятельно. Мы вынуждены были пересечь немецкие земли, опустошенные за время войны, население которых относилось к нам крайне враждебно. Командиром мы выбрали господина де Шабо, который казался нам очень рассудительным. Объезжая селения, мы продвигались по ночам, днем прячась в лесах. Пропитание находили в полях, а иногда вместо ужина затягивали пояса еще на одну дырочку. Но для лошадей не жалели ничего: в них было наше спасение. Когда мы пересекли границу, то опасались встречи с жандармами. Но Шабо продумал маршрут заранее и провел нас в наши края без проблем. Я бы мог привести множество подробностей этого путешествия. Хорошо воспитанные люди, которыми мы себя считали и этим гордились, мы узнали, что голод сильнее разума. Мы по дороге воровали кур и однажды поймали и зарубили даже заблудившуюся свинью. Ее нежное мясо значительно подкрепило наши силы и поддерживало в нас бодрость духа несколько дней.

Однако, истины ради, должен сказать, что некоторые наши товарищи остались в армии, одни потому, что не знали о приказе наших руководителей, другим обстоятельства не позволили вернуться к родному очагу. Вернувшись в Вандею, мы узнали имена отсутствовавших, среди которых были дю Ландро, молодой Сапино, Онезипп де Тэнги. Мы подумали, что они, наверное, погибли при отступлении от Лейпцига или попали в плен к русским. Незадолго до сражения я мельком встретился с шевалье. Он был еще более мрачным, чем обычно. Мы поговорили только о Десланде. Он был расстроен тем, что пришлось с ним расстаться. Десланд после Дрездена был переведен в другой эскадрон, где погибли почти все офицеры. „Это безобразие, после всех обещаний, которые они мне давали“, — ворчал он. Кажется, я узнал его во время одной атаки 19 октября, но он пролетел мимо меня и скрылся в пороховом дыму».

Третий полк Почетной гвардии под командованием Сегюра был назначен держать оборону перед Рейном. Эскадроны были реорганизованы, роты укомплектованы до полного состава. На охрану участка границы, выделенного Сегюру, уходили почти все силы. Чтобы ввести в заблуждение противника, Сегюр увеличил патрули и постарался наладить отношения с местным населением. Он также подсчитал число пропавших и дезертиров. Полк едва насчитывал восемьсот сабель. Вместе с несколькими таможенниками он должен был защитить Эльзас от вторжения! Это было немыслимо! Но самое серьезное, что угрожало ему, было растущее недовольство и угроза массового дезертирства. Тогда Сегюр отдал приказ непрерывно проводить скачки по берегу Рейна, потому что усталость не оставляет сил на размышления; он стал чаше разговаривать с каждым в отдельности и проводил коллективные беседы, в которых слово «император» заменил словом «родина», все для того, чтобы укрепить пошатнувшийся моральный дух. Когда Ландро узнал, что Десланд, жив и сказал об этом генералу, Сегюр сразу же соединил их роты.

— Дорогой друг, я не могу отказать вам в этой просьбе, — сказал он. — Вы будете исполнять обязанности капитана, а лейтенант Десланд будет вашим заместителем. И не надо благодарности. Это для пользы дела. Вид такого мощного патруля создаст впечатление, что у нас много сил, лишит противника уверенности. Но будем смотреть правде в глаза. Я должен вам признаться, что дела наши далеко не блестящи. Отовсюду приходят сообщения о тайных переправах через реку. Следите особенно внимательно за передвижениями небольших лодок. Устройте засады в подозрительных местах и пресекайте со всей строгостью самостоятельные передвижения. Я думаю, что среди береговых жителей у них есть сообщники.

Так случайность, дела службы способствовали встрече шевалье и мадемуазель Виктории. О ее жизни до встречи с шевалье мало что известно, только то, что посчитал нужным сообщить Ландро. Что касается Десланда, то его надо было колесовать или влить в него полдюжины бутылок вина, чтобы развязать его язык. Все, что о ней узнали, можно рассказать в двух словах: мадемуазель Виктория была поздним ребенком, ее мать умерла при родах, три ее брата погибли на войне, отец держал лесопильный заводик на берегу Рейна и был уважаемым человеком в деревне. Внимание шевалье сначала привлек причал с настилом, покоившимся на смолистых балках. Затем скрип водяного колеса. К самому дому, довольно просторному и крепкому, подступал еловый лес. Из низкой двери показался высокий, толстый старик и не очень приветливо посмотрел на кавалеристов.

— Этот экземпляр мне совсем не нравится, — сказал Десланду Ландро.

Человек с сильным тевтонским акцентом произнес:

— Приветствую господ офицеров и их солдат.

Он снял шляпу. Его шевелюра, похожая на паклю, переходила в бакенбарды на загорелых толстых щеках. Но взгляд голубых глаз был почти детским. Ландро приветливо спросил:

— Господин, чему служит этот причал?

— Здесь поднимают сплавленный по реке лес, мой лейтенант, и грузят распиленные доски.

— Разве здесь нет мельницы?

— Есть, но ее механизм приводит в движение и лесопилку. Это экономит и время, и деньги. Сейчас трудные времена для торговли.

— Как вы торгуете с соседями на другом берегу?

— С самого начала Республики там живут французы. Но я продаю доски также и на нашем берегу.

Холмы по обе стороны реки, заросшие елями, были угрюмы, Рейн катил между ними свои серебряные, тяжелые воды. Хмурое небо низко нависало над верхушками деревьев, над прибрежными камнями и темной водой. Вдалеке виднелись остроконечные, одинокие силуэты старинного городка. В воздухе закружился легкий снежный пух. Высокая крыша мельницы, земля, усыпанная рыжими еловыми иголками, покрывались белым одеялом.

— Если вы позволите, мой лейтенант… Судя по направлению ветра и температуре, ночь будет ненастной, снегопад усиливается. Я могу вас проводить, но лучше оставайтесь здесь до утра. У меня есть где разместить ваших людей. Конюшня большая. А людей и лошадей у меня мало.

Старик заметил колебания Ландро. Его лицо еще больше покраснело, но теперь уже от обиды:

— А! Понимаю! Вы боитесь предательства…

— Но, господин…

— Мой старший погиб под Арколем, на мосту рядом с императором. Средний был ранен под Ваграмом и умер в германском госпитале. Младший пропал в России. Из моих десяти бывших компаньонов пятеро сложили головы в боях, двое — в «мариях-луизах», осталось трое. Своих лошадей я продал за бесценок армии… Зайдите, я вам покажу медаль моего среднего: сам император прикрепил ее ему на грудь перед тем, как ему отрезали обе ноги! Да, мой лейтенант, император ему отдал собственный Почетный крест… Мой сын был капитаном пехоты…

— Не сердитесь, господин. У меня строгий приказ. Я отвечаю за жизнь моих людей.

— Напротив, я вас одобряю. Но зайдите, посмотрите на медаль, ее мне прислали после его смерти. Его майор распорядился об этом.

В те времена в этой местности царили патриархальные нравы, еще более строгие, чем в Вандее. Старый эльзасец не представил лейтенантам свою дочь. И они приняли ее за служанку, потому что она прислуживала за ужином. Она также относила еду и вино солдатам, расположившимся около лошадей в конюшне. Ужин был обильным и вкусным, и белое вино «грело душу». Хозяин и гости пришли к полному взаимопониманию. Старик расстегнул пуговицы на куртке, и показался его обширный живот, растягивавший рубаху. От выпитого он раскраснелся и уже в пятый раз рассказывал историю почетного креста. Ландро уже не слушал. Он наблюдал за служанкой, подкручивая ус и изображая из себя галантного кавалера. Она была высокая, гибкая девица с карими глазами, с пышной шевелюрой цвета воронова крыла с синим отливом. Она совсем не была похожа на местных девушек с розовыми щечками и светлыми кудряшками. У нее не было ни их мягкости и болтливости, ни их импульсивной веселости. Она была молчалива и серьезна. Вместо того чтобы опустить глаза под взглядом шевалье, она гордо и даже надменно посмотрела на него. За все время ужина она не произнесла ни одного слова, ни разу не улыбнулась. Девушка проворно и бесшумно передвигалась вокруг стола, поднося еду и вино. Когда старик обращался к ней, она только кивала головой. Ландро заметил, что она несколько раз убирала бутылку с вином из-под руки хозяина. От него не ускользнула эта фамильярность, и он заподозрил, что дело идет о служанке-хозяйке. «Ага, — подумал он, — старик-то еще молодец!» Но уже после кофе и последовавших за ним нескольких стаканчиков крепкой черничной настойки в его глазах заблестели два огонька. Он забылся, обнял Викторию за талию и притянул к себе.

— Ты что, немая, моя курочка?

Она освободилась с негодованием и взмахнула рукой, пытаясь дать ему пощечину.

— Вторая! — нервно хохотнул Ландро.

Только Десланд, который присутствовал при инциденте в монастыре, мог понять этот возглас. Но Элизабет не была простой крестьянкой. Ландро перехватил руку девушки и ударил ее по щеке. Старик помрачнел и поднялся со своего места. Размахнувшись, а рука его напоминала своими размерами скалку для выбивания белья, он смахнул со стола бутылки.

— Лейтенант, — закричал он, — Виктория моя дочь, моя младшая и единственная, кто у меня остался! По обычаю нашего края, женщины прислуживают за столом молча и едят стоя.

Ландро тоже поднялся. Оба стояли набычившись друг против друга, опираясь руками на стол.

— Моя дочь не шлюха, лейтенант. Она не для таких волокит, как ты. И я тебя не боюсь.

— Браво, приятель. Но возьми свои слова назад. Мой тебе совет.

— Меня не запугает какой-то проходимец, нацепивший саблю.

— Ты повторяешься.

— Я говорю как мне нравится! А ты платишь оскорблением за мое гостеприимство!

— Я не виноват, что губы твоей дочери вызывают желание их поцеловать.

— Что ты сказал?

Старик на нетвердых ногах пересек комнату, открыл дверцу большого резного буфета и вернулся к столу с саблей, завернутой в кусок холста. Он бросил ее на стол.

— Посмотрим, молокосос, так ли ты смел, как хочешь казаться!

— Приятель, подумай о своих годах, посмотри на свой живот беременной женщины.

— Я пять лет служил в драгунах при короле, негодяй! Я был инструктором по фехтованию на саблях! У меня есть для тебя удар, который тебе не парировать, хотя ты и тощий, как полено. Ну что? Ты колеблешься. Ты в нерешительности, как и при нашей встрече, не в состоянии отличить предателя от друга и бывшего драгуна от простого торговца. Так что?

Во время этой речи его дрожащие пальцы разворачивали тряпку, в которую было завернуто оружие. Виктория ему помогала и Ландро подумал, что она сумасшедшая, как раньше посчитал ее немой. Он медленно обнажил саблю. Десланд бросился вперед, встал между ними и крикнул:

— Шевалье, если ты хочешь драться, тебе придется иметь дело со мной, своим другом!

— Уйди, он хочет получить свое!

— Он француз и наш гостеприимный хозяин.

— Он пьяница и обжора…

Клинок Десланда блеснул в свете свечей.

— Если ты сделаешь хоть один шаг, я тебя зарублю.

— Он меня оскорбил.

— Ты был не прав. Твоему поведению нет оправдания.

— Ты защищаешь его потому, что он старик?

— Потому, что ты был невежлив с мадемуазель Викторией.

— Мадемуазель!

Ландро цинично присвистнул, но опустил саблю.

— Ты должен извиниться.

Ландро помотал головой, как строптивая лошадь, провел рукой по волосам. Он выглядел протрезвевшим.

— Хорошо, господин, примите мои извинения.

— Я принимаю их, лейтенант. Вы не могли знать, что она моя дочь.

— Я думаю, что мы оба немного перебрали.

— Я с вами согласен.

— Позвольте мне удалиться. Мой друг Десланд составит вам компанию. У него приятный характер, не то, что у меня…

— Война делает людей грубыми.

— Да, немного. Спокойной ночи.

Виктория взяла свечу, чтобы проводить шевалье в приготовленную для него комнату.

— Вам будет удобно. Комната выходит окнами на реку, но, если закрыть ставни, шума совсем не слышно.

— Не беспокойтесь, я устроюсь вместе с моими людьми.

— Но господин?..

— Благодарю за свечу.

— Будьте только поосторожнее с огнем, — сказал старик, — чтобы не было пожара.

— Положитесь на меня.

Когда старик и Десланд удобно устроились у камина с трубками, Виктория решила сходить в конюшню и узнать, не нужно ли еще вина. Но потом, решив, что это будет неприлично, поднялась в свою комнату. Она приоткрыла ставни, услышав на улице голоса.

— Часовой, будь бдителен!.. Часовой, будь бдителен!

Два гвардейца вышагивали по берегу с мушкетами в руках. Султаны на их киверах четко выделялись на фоне светлой воды. Снег перестал идти. На небе выступили звезды. На противоположном берегу мигал одинокий огонек, свет бивуачного костра. Виктория собралась спуститься и предупредить, но заметила внизу третий силуэт. Человек был без ружья и стоял неподвижно. Она узнала в нем шевалье дю Ландро… Он всматривался в противоположный берег. Успокоенная, она прикрыла ставни.

На следующий день Ландро попросил разрешения хозяев оставить на мельнице сорок человек солдат под командой Десланда для «наблюдения за противником и обеспечения безопасности».

Он еще раз извинился за вчерашнее, отсалютовал по-военному и дал команду «По коням».

— Эх! — воскликнул старик, расправляя плечи, — звук трубы поднимает мне настроение. Видит Бог, это было прекрасное время!

— Так всегда кажется, когда оглядываешься в прошлое.

— Мой лейтенант, не останетесь ли вы с нами на обед?

— Нет, господин. Надо спешить.

— Не хотите ли попрощаться с моей дочерью, лентяйка еще, наверное, не встала.

— Мы вчера ее задержали допоздна. Десланд извинится за меня.

Но когда он уже был в седле и приготовился дать команду к движению, Виктория выбежала из дома и подошла к нему.

— До свидания, лейтенант, — произнесла она.

— Прощайте, мадемуазель.

— Приезжайте еще когда-нибудь.

Непонятное волнение охватило его. С высоты лошадиного крупа ее стройная и ладная фигурка казалась еще желаннее.

— Бедняжка, — сказал он, — мне уже ничего не надо на земле. У меня камень вместо сердца.

Тримбаль взяла с места в карьер.

Вскоре поступил приказ оставить Эльзас и отойти на север. Напрасно Наполеон согласился на возвращение папы в Рим и вернул корону испанскому королю. Союзные войска, понимая, что у него больше не было сил, вторглись во Францию. Тот, кто обладал когда-то огромной армией и одерживал громкие победы, вынужден был теперь защищать свою собственную землю. В его распоряжении осталось лишь около ста тысяч человек. Противник превосходил его в четыре раза. Всего за год границы империи передвинулись от Немана к Рейну, и похоже было, что этим не кончится. Блюхер и Шварценберг продолжали свои атаки и зимой, не давая корсиканцу восстановить силы, прийти в себя после Лейпцига и провести новую мобилизацию.

Когда Десланд вернулся со своими людьми в роту, Ландро сказал ему:

— Я не считаю себя стратегом, предпочитаю иметь под началом пятьдесят человек, а не командовать дивизией, но, черт возьми! Я думаю, что пахнет жареным…

— Не думай о стратегии, шевалье. Пора спасать шкуру.

— Почему? Объясни!

— Я привез тебе подарок, друг мой. Скромный, но дорогой. Мне его передали для тебя и просили извинить за эту малость. Держи, брат.

Это был позолоченный медальон, стоимостью не больше двух франков.

— От кого?

— Открой же!.. Крепче держись. Ну как?.. Она мне показала.

В маленькой коробочке лежала прядь черных, как смоль, волос, перевязанная алой лентой.

— Я не понимаю.

— Юбер, ты хочешь меня рассердить?

— Я действительно не понимаю.

— Мадемуазель Виктория.

— А! Точно, она ведь брюнетка. Как она?

— Подарок не доставил тебе никакого удовольствия?

— Я, конечно, очень растроган, но без твоей помощи я бы ни за что не узнал, чьи это волосы. Я понравился какой-то простой девице, и это так по-женски. Эти девицы, кривляки и жеманницы, болтушки и молчуньи — все мне надоели, да и весь этот их карнавал тоже: помады, вздохи — глупости, ерунда. Эти служанки спят на ходу. Не надо забивать себе голову.

— Ну что ж, твое дело.

Десланд подумал, что война затянула шевалье в свою грязь. Он глубоко страдал оттого, что его друг терял черты, присущие настоящему человеку: высокие помыслы, самоуважение, надежду на будущее. Десланд верил в Бога и в существование души. Ландро больше ни во что не верил, сошелся с безбожниками, которых было много в армии, смеялся над «пьющими святую воду», но иногда непонятная грусть охватывала его.

Наполеон снова стал Бонапартом. Он снова надел сапоги девяносто третьего года. Но не было волонтеров Республики. Как зло сказал Ландро: «Их можно поискать! Их костями усыпаны поля почти всей Европы. Если только их не растащили волки. Возможно, гений корсиканца еще и пробудится, но его сон был кошмарным. Да и генералы уже не за него». Это была истинная правда! Противоречивые приказы следовали один за другим. Император мог еще одерживать победы: Сен-Дизье, Бриен, Шампобер, Монтмирай, Шато-Тьери, Вошамп — но они были только военными успехами, не более. К концу недели упорных боев казалось, что положение выправилось. Бюллетени сообщали, что на всех направлениях противник отступает. Но он не был разбит и даже не понес серьезных потерь, в любой момент мог ввести свежие резервы, а императорская армия неумолимо истощала свои силы, и ее ряды все более редели. Наполеон пытался поднять боевой дух своих офицеров: «Через две недели я отброшу врага за Рейн, а от Рейна до Вислы один только шаг!» — говорил он с горящими глазами. Он отправил в Париж кучу захваченных русских и прусских знамен, чтобы поддержать веру в победу. Своему брату Жозефу, получившему звание генерал-лейтенанта императорской армии, который приказал проводить в столице публичные молитвы, он писал: «Прекрати эти глупости. Если человека заставить повторять все это притворство, он помрет от страха. Давно известно, что священники и врачи делают смерть только более мучительной».

— Под Бриеном, — рассказывал позднее шевалье, — где этот старый дурак Блюхер чуть было не попал к нам в руки, было столько грязи, что она доходила лошадям до колен. А форму солдат из-за нее невозможно было различить. Нельзя было понять, к какой стороне принадлежали раненые. Но больше всего было жаль лошадей. Задетые пулей или осколком шрапнели, они лежали в грязи, и над полем стояло их предсмертное ржание. Когда мимо проносились другие лошади, они пытались подняться и опять падали на землю, залитую кровью.

Иллюзии Наполеона развеялись. Суассон пал. Армии союзников соединились. Положение резко изменилось, но император был как в бреду, все еще не отказался от мечты о победе. «Он был похож на раненого кабана, — рассказывал Ландро, — все еще наносил удары направо и налево, но с каждым мгновением терял все больше крови своих солдат».

— Но тогда почему ты продолжаешь драться? — спрашивал его Десланд.

— Из любопытства, — был ответ.

На рассвете 7 марта 1814 года раздалась команда «По коням». Третий полк Почетной гвардии построился, чтобы сопровождать императора. Но вскоре поступил другой приказ. Наполеон отправлял Сегюра и его гвардейцев на помощь защитникам Реймса, к которому подошли русские войска. Полк рысью двинулся в путь. Их было только восемьсот, но они были разъярены видом бегущих спасающихся людей, дымом, поднимающимся на горизонте, и доносившейся канонадой. Прямо с марша они вступили в бой и с ходу рассеяли отряд русской конницы численностью около тысячи всадников, обратили в бегство почти восемь тысяч пехоты и захватили двадцать пушек. Они вошли в Реймс под приветственные крики горожан: «Слава нашим освободителям! Слава Почетной гвардии!»

— Хороший день, — сказал шевалье Десланду. — Хотя я сегодня не в блестящей форме. У Тримбаль хмурый вид, но шампанское достойно завершит это дело.

— Я благодарен тебе, ты сегодня спас мне жизнь, — ответил Десланд.

— Славный мой Десланд, не велика была услуга. Он хотел ударить тебя сзади. Так не принято среди воспитанных людей.

— Я восхищаюсь твоим искусством владеть саблей, Бог мой, Юбер!

— Я для тебя не Бог, мой друг.

В течение трех дней — это невероятно, но, к сожалению, правда — никто не вспомнил о гвардии Сегюра. И напрасно он ждал нового приказа. Один из молодых офицеров обратился к генералу:

— Господин Сегюр, вы честный человек, и я могу говорить с вами откровенно. Я не хочу больше служить под императорским орлом. Настает конец Наполеона. Кроме того, граф д'Артуа и герцог д'Ангулем перешли на сторону Коалиции.

— Вы правы, господин Сапино, но прошу вас учесть, что, уходя, вы бросаете ваших товарищей перед лицом страшной опасности. Чем больше мы ослабим врага, тем менее тяжелыми будут его требования.

— Может быть, лучше было бы именно сейчас начать переговоры?

— Это от нас не зависит, господин… Я собирался представить вас за освобождение Реймса к кресту. Подождите немного, я не думаю, что это дело затянется надолго. Кроме того, у вас и у ваших родных останется память об этом времени.

Ночью 11 марта приближение русских и прусских войск заставило Сегюра оставить город. Через несколько часов марша на дороге он встретил авангард императорской армии. Наполеон, который поздно узнал об освобождении Реймса, решил удержать его любой ценой. В его глазах город был символом из-за воспоминаний, которые его с ним связывали! Он приказал Сегюру развернуться и атаковать противника в предместье Сен-Женевьев, где заняли позиции шесть русских батальонов, две артиллерийских батареи и полк улан.

По словам Наполеона, это была «великолепная атака», соотношение сил — один против восьми! Эскадрон д'Андло рассеял русскую конницу. Пехота в панике бежала. Артиллеристы пытались спасти пушки, увезти их с поля боя, но были отрезаны от города и разбежались побросав орудия. Уланы, не выдержав удара, смешали строй и потеряли голову. Ландро с окровавленной саблей в руке и диким взглядом, увидев смятение в рядах русских, бросил Тримбаль, с морды которой клочьями летела пена, в самую гущу врагов.

— Вперед! — во все горло орал он. — Вперед, сонные мухи! Вперед, ребята!

Он врезался в строй неприятеля, зарубил одного всадника, подхватил его пику и, почти один среди растерявшихся врагов, стал наносить удары направо и налево, увеличивая кровавый беспорядок в их рядах. Один из его солдат, эльзасец Бурман, вцепился в колесо русской пушки. На него напали сразу несколько солдат во главе с офицером, и он упал со вспоротым животом. Ландро его узнал, в бешенстве подскочил и вонзил копье в грудь офицера. От страшного удара древко треснуло и сломалось. И опять в его руке появилась сабля и со свистом рубила и колола все живое вокруг. К двум часам ночи позиция была взята. Наполеон оглядел поле сражение при свете ламп. Оно было покрыто убитыми лошадьми, сломанными пиками, трупами, особенно возле артиллерийских позиций.

— Докладывайте, Сегюр.

— Смотрите сами, сир. Лучше не скажешь.

— Что вы хотите?

— Награды и чины, о которых я вам докладывал.

— Вчера я вам дал четыре креста.

— Один из них, пожалованный господину Сапино, спас ему жизнь. В него попала пуля, но металл отразил удар.

— Это говорит о том, что крест хранит тех, кто его достоин. Я выполню все, что вы просите. Напишите имена отличившихся.

Старая гвардия, ревниво оберегающая свои привилегии, на эту ночь уступила свое место во главе колонны Почетной гвардии. Это место принадлежало лучшему подразделению армии. Но ветераны сказали:

— Сегодня пропустим их. Они заслужили эту честь. И могут этим гордиться. Пусть идут во главе колонны.

Ландро расположился на привале вместе со своими людьми. Там его и нашел адъютант Сегюра. Генерал срочно требовал его к себе.

— Мой дорогой Ландро, — обратился к нему Сегюр, как только шевалье вошел в палатку. — Вам присвоено звание капитана и пожалован орден Почетного легиона. Я лично доложил о вас императору.

— Благодарю вас, генерал. А Десланд?

— Его черед еще не настал. И он не вырывал копье у врага.

— Это правда, но он был у меня за спиной, и нам обоим было жарко.

Часть пятая

«Казаки» Ландро

Через месяц после реймсских событий дю Ландро был уже в Вандее. Как всегда, на своей Тримбаль и с верным Десландом рядом, но во главе необычного отряда…

В день вступления войск Коалиции в Париж, 30 марта 1814 года, поступил приказ перевести Почетную гвардию в Тур. Когда полк прибыл в Шартр, шевалье пришел к Сегюру.

— От кого поступил этот приказ, от какой власти, мой генерал? — спросил он.

— Не могу вам сказать, капитан, — ответил тот. — Я только что узнал от проезжавшего офицера, что император в Фонтенбло.

— И именно в этот момент нас решили отправить подальше?

— Я тоже не все здесь понимаю.

— Наполеон не смирится с поражением. Он уйдет за Луару, поднимет преданных ему людей, хотя и погубил уже их сыновей. Он получил много уроков в этой войне и достаточно хорошо знает партизанскую тактику шуанов, чтобы иметь план организации сопротивления в Вандее.

— И что дальше?

— А дальше, мой генерал, Франция окончательно погибнет и больше никогда не возродится. Сторонники Наполеона и приверженцы Бурбонов начнут убивать друг друга. Страны Коалиции будут вынуждены вмешаться и уничтожат и тех, и других.

— У вас, конечно, есть свои источники информации… и вы получаете определенные инструкции, не так ли? Вот уже несколько месяцев в Вандее идет какое-то брожение, возможно, готовится восстание. Так что и мы знаем кое-что.

— Нас отправляют в Тур для их подавления?

— Возможно.

— Я никогда не буду стрелять в своих.

— Вы дезертируете?

— Я держал свое слово, генерал, до последней возможности. Но я не хочу вас обманывать, я не могу больше служить человеку, который готов начать беспощадную войну только для того, чтобы спасти свой зашатавшийся трон. Тем более уже начались мирные переговоры.

— И, конечно, речь идет о возвращении Людовика XVIII?

— Естественно, а если вы будете упорствовать, то все потеряете.

— У меня есть одна слабость: я не умею предавать.

— И поэтому я беру у вас отпуск. Я немедленно уезжаю и со мной лейтенант Десланд. Если вы попробуете меня остановить, я перебью ваших жандармов и сам застрелюсь.

— Я не буду чинить вам препятствий. Но, зная вашу преданность, я удивлен вашей изменой. Это весьма болезненный удар для меня.

— Моя преданность имеет другое происхождение, не то, о котором вы думаете. Она существует сама по себе, нейтральна, каким бы странным это вам ни показалось.

— Тогда почему вы бежите?

— Родина меняет правителя и сознание. Еще раз. Я не хочу убивать своих.

— Вы не так уж и нейтральны!

— Мне не дает покоя моя преданность, увы! Или, скорее, мое безумие… Я благодарю вас за отношение ко мне, за вашу доброту.

Ландро и Десланд не были одиноки в желании дезертировать из наполеоновской армии. В третьем полку Почетной гвардии было много людей из центральной Франции, Берне и Гаскони и даже иностранцев. Они также бросились в бега, покинув свои части в Шартре и стараясь тайком вернуться к себе. Десланд и Ландро уже почти в конце пути наткнулись на жандармов. Они заявили, что посланы в Тур подготовить квартиры для остальных сил. Жандармы не стали настаивать, и правильно сделали. Два боевых товарища не задумываясь уничтожили бы их одним движением. Едва появившись в Ублоньер, Ландро вступил в контакт с руководителями мятежников: Ла Рошжакленом, д'Отишампом и Сюзанеттом. После чего посетил своих фермеров и набрал отряд в тридцать человек. Он их одел за свой счет в куртки из козьих шкур и в меховые шапки (поэтому их и стали называть — «Казаки Ландро»). Выступление было назначено на 15 апреля. Об этом по селениям носились противоречивые слухи: одни распространялись роялистами, другие — сторонниками императора. Настало 15 апреля. Колонна правительственных войск встретилась с двумя небольшими отрядами мятежников под командованием шевалье дю Ландро и Алексиса де Нуе. Отряды остановились и приглядывались друг к другу. Тримбаль приплясывала на месте, готовая помчаться вперед, и Ландро уже обнажил саблю.

— Смотри! — крикнул Десланд. — Они повернули назад. Они не хотят драться.

— Уйдем и мы, — заговорил Нуе. — Как бы то ни было, цель достигнута. Они увидели, что Вандея взялась за оружие, и это облегчит переговоры в Париже.

— Мы их погоним!

— Один против трех? Послушай, шевалье, ты можешь оставаться, но я своих людей уведу.

Ландро пожал плечами:

— Один против трех, что ж, прекрасно! Под Реймсом было и побольше, не правда ли, Десланд?

Потом во главе своих тридцати «казаков» он вернулся в Ублоньер. Там был приготовлен хороший ужин. После сыра и орехов смеялись и пели. Вслед за Десландом маленькое войско запело «Махровую фиалку». Только шевалье был молчалив и едва прикоснулся к вину. Его мрачный взгляд остановился на цветущей яблоне. Когда бочонок с водкой опустел, он наконец стряхнул с себя оцепенение и сказал:

— Все, ребята, достаточно. Все, кто хочет, могут вернуться к себе. Остальные оставайтесь здесь, места много. Если понадобится, я вас позову.

Ушли все, в своих козьих шкурах и меховых шапках. Шевалье сидел в кресле перед камином и смотрел в огонь. К нему подошла старая Перрин.

— Наш командир, — проговорила она, — не надо расстраиваться из-за пустяка…

Это были почти те же слова, которые она сказала Форестьеру в ту страшную «ночь мельниц» в Бурнье.

А в это время в префектуре Каволо докладывал префекту о случившемся днем:

— Господин префект, отряд шуанов, большинство пеших и около тридцати конных в меховых шапках, встретили на дороге отряд наших солдат. Естественно, не обошлось без Ландро. Но он был разочарован. Противники разошлись, не произведя ни единого выстрела. Это произошло недалеко от Пузожа, в самом неблагополучном районе.

— Едва вернулся и опять взялся за свое.

— Другие, руководители, не проявляют активности. Но он не может упустить случая спровоцировать силы порядка. Я предлагаю немедленно его арестовать.

— О чем вы говорите, Каволо?

— После этой неудачи шевалье не сможет удержать своих людей, и они разбегутся по домам, я в этом почти уверен. Если действовать осторожно, мы можем выиграть день или два.

— Все напрасно, мой дорогой Каволо. Я только что получил депешу из Парижа: монсеньор граф д'Артуа вошел в столицу 12 апреля. Вы меня слушаете? Союзные державы согласны на реставрацию Бурбонов. Скорее всего, Людовик XVIII уже готовится к возвращению из эмиграции.

— И вы боитесь, господин префект, что нас вскоре ожидают неприятные хлопоты?

— Совершенно верно, особенно в этом департаменте.

Каволо был только преданным слугой, лишенным политической гибкости и не знающим, что такое неповиновение. Он даже не мог подумать, что его префект уже завязал «сердечные» отношения с руководителями шуанов. Не было случайностью или проявлением трусости то, что солдаты не приняли боя с отрядом Ландро. Также втайне вандейские генералы обещали «поставить воинственного шевалье на место». Они заявили, что его отряд незначителен и не представляет опасности. Что касается Нуе, то не стоит беспокоиться, он «образец дисциплинированного воина» и в эту историю был втянут случайно. В штабе роялистов уже начались раздоры. Грядущее возвращение короля разжигало аппетиты. Началась борьба за будущие чины, и потребовались письменные свидетельства то ли действительных, то ли мнимых заслуг. Некоторые были отстранены от дележа пирога и с готовностью бросились предупредить дю Ландро, что «его принесли в жертву политическим амбициям». Они увидели плохо выбритого, равнодушного человека с бутылкой вина в руке. Они ожидали взрыва, но были свидетелями только вялого пожатия плечами. К вечеру, немного протрезвев, но все еще мрачный и угрюмый, он говорил Десланду:

— Вот в чем наша ошибка, мы никогда не умели идти в ногу, не подчинялись одному вождю. Каждый тянул одеяло на себя. Сейчас все это общество бросится в Париж требовать должностей, званий, орденов. Они будут выдавать себя за верных слуг короля. Они будут присваивать себе дела тех, кто погиб здесь, родом из других провинций или был в эмиграции.

Форестьер добавил свою щепотку соли на его рану:

— Малыш, разве так можно? Я узнал о твоем возвращении от соседей. Ты забыл, где я живу?

— Дорогой наставник, вы знаете, какое я питаю к вам уважение, но у меня были сложности в отношениях с законом. Кроме того, я был не в настроении.

— Ты не мог даже написать? Одно письмо, Юбер, не отняло бы у тебя много времени.

— А что я мог написать? Что я остаюсь к вам привязан? Вы и так это знаете.

— Мы часто вспоминали тебя с мадам Сурди. Она также обижается на тебя. Как она постарела, бедняжка!

— Вы тоже не помолодели, наставник. Вот уже и согнулись. Возраст есть возраст.

— А ты все такой же!

— Я еще хуже, возможно, меня скоро арестуют.

— Поговорим серьезно, Юбер. Почему ты остался в стороне, ты ведь прекрасно начал?

— Я ем, пью, сплю, я… потом, девицы меня не забывают, в общем, я отдыхаю.

— Поезжай в Париж. Представься его величеству Людовику XVIII. Предъяви свои права, свои заслуги.

— Какие, дорогой воспитатель? Что был сыном эмигранта? Или что из-за верности своему слову задержал возвращение Бурбонов на трон? Небогатый выбор.

— Да, своим выступлением в Пузоже ты ускорил это возвращение. Напугал всех в префектуре, правительственных агентов и остатки преданных им войск. Его величество это оценит…

— Спасибо за совет.

Он «заржал», и Форестьер спросил с досадой:

— Что тебя так рассмешило?

— Вы, и все же я вами восхищаюсь. Я удивляюсь тому, как это вы так быстро и так правильно разбираетесь в величествах, которые нами правят.

— Ты все еще упрекаешь меня за мое место мирового судьи?

— Я сам был в Почетной гвардии.

— Юбер, я хочу, чтобы ты знал. Я никогда не изменял своим убеждениям. Я вступил в движение. Ла Рошжаклен посчитал, что я слишком стар для войны, но назначил меня главным комиссаром по снабжению. Я надеюсь, что был полезен.

— И кого вы снабжали и чем?

— Слава Богу, король нас опередил, и наши усилия не понадобились.

Скоро стало известно, что войска в Туре были распущены, в том числе и третий полк Почетной гвардии генерала Сегюра. Что оставшиеся части угрюмо кричали «Да здравствует король!» и меняли кокарды. Офицеры, получившие половинное содержание, ветераны и «марии-луизы», калеки и недолечившиеся раненые возвратились по домам. Многие лица ужасали пустыми глазницами, кожа обтягивала кости без мяса, казалось, они вернулись из ада. Это была оборотная сторона торжественных богослужений, которые проводились в храмах, цена триумфальных арок, выросших в городах, а иногда даже и в деревнях. Самые знатные господа, офицеры прошлых войн отправились в Париж — рассказывать о своих заслугах перед троном. Все они были полковниками или генералами королевской армии. Революция их разорила. Они были единственными выжившими из семей, истребленных «Адскими колоннами», утопленных Каррьером в водах Луары или попавших под нож машины доктора Гильотена. Они толпились у трона, донимая Людовика XVIII своими прошениями. Невеселые предположения дю Ландро сбывались, и даже чрезмерно.

Сам он не просил ничего, жил в Ублоньер, не ездил по соседним замкам, никого не посещал и у себя никого не принимал, кроме солдат, возвращавшихся по домам. Он предоставлял им ночлег и слушал их истории, впрочем, почти во всем одинаковые, похожие своим героизмом и бесхитростностью. Каждый день он совершал часовую прогулку по окрестностям, после чего, как в армии, сам, никого не подпуская, ухаживал за Тримбаль, давал ей овса, поил водой, которую приносил из источника в глубине сада. Иногда, после обеда, он стрелял зайца или куропатку «для разнообразия стола», но никогда не пересекал границы своих владений.

— Иначе я могу встретить эту сволочь Ажерона! — говорил он.

Потом он читал, покуривая глиняную трубку. Прикуривал от уголька, достав его из камина щипцами, и, закрыв глаза, медленно выпускал дым кольцами — ни дать, ни взять, дремлющий лев. Десланд сам возложил на себя обязанности управляющего и ходил по фермам, принадлежавшим шевалье, занимался покупкой скота и птицы, ездил с крестьянами на ярмарку.

Однажды, в конце марта 1815 года, вернувшись из Эрбье, он влетел в дом, как смерч:

— Ты знаешь, что я узнал, шевалье? Наполеон вернулся с острова Эльба! Он пересек всю Францию. Войска, которые послали против него, подняли шапки на штыки. Он уже вошел в Париж. Людовик XVIII снова уехал за границу.

— Хорошо сыграно!

— И это все, что ты можешь оказать?

— Нет, брат мой, конечно, нет. Я еще могу сказать, что снова начнется война как внутри страны, так и на ее границах. И наши блистательные принцы посчитают своим долгом в знак примирения и из чистой трусости сдать оружие в Бретани и в Вандее. К счастью, раньше их не слушали.

— И что будем делать мы?

— Этот вопрос могут задавать себе люди на площади, но не мы! Ты думаешь, что нас оставят на свободе? Хотя я говорю только о себе. Держу пари, что префект уже опять достал свою расшитую куртку и принимает меры. Я на плохом счету в префектуре. За последний год мое поведение не было примерным. Не имея ничего, они могут испытать свое усердие на мне. Я ухожу из Ублоньер.

— И куда ты пойдешь?

— Нанесу визит Шабо и поживу в его имении Парк-Субиз. Они меня там не возьмут. Ты, мой друг, не рискуешь ничем. Оставайся дома, но предупреди наших «казаков», пусть они будут готовы.

Когда он был уже в седле со своей саблей, ружьем, двумя полными патронташами и флягой водки, добавил:

— Я даже рад тому, что случилось. Это отрезвит Бурбонов и придаст смелости их истинным приверженцам, может быть…

— Шевалье, я уверен, что теперь все будет иначе, чем недавно в Пузоже.

— Сегюр говорил, что мы видим себя в прошлом наших отцов, хотим сделать наше будущее похожим на воспоминания о девяносто третьем, но что героев делает случай, а не воля или желание человека. Это довольно здравая мысль, хотя он и бонапартист…

Жандармы появились в Ублоньер только на следующий день. Они окружили дом и учинили тотальный обыск: вспарывали саблями подушки, облазили амбары с пистолетами в руках и чуть не перестреляли друг друга, услышав шорох неосторожной крысы. Устроили допрос старой Перрин и ее детям, размахивая перед их носами оружием, и наорали на Десланда. Перевернув дом снизу доверху и ничего не найдя, они не солоно хлебавши вернулись в Наполеон-Вандейский.

Такое братство царило среди вандейских офицеров, так старательно они скрывали свои разговоры, что император направил на запад дивизию Ламарка. Под его началом был и генерал Траво, специалист по шуанам. Вандейские вожди поспешили создать солидный штаб по организации сопротивления. Назначили генералов без дивизий, перемещали подразделения, которых не существовало и в помине. Священники, хотя и не отказывались объявить священную войну безбожникам, но не торопились и ожидали развития событий. Да и крестьяне не спешили брать в руки оружие, напрасно дворяне упрекали их и пугали бедами в случае возвращения узурпатора к власти. Шевалье дю Ландро тоже получил командирский пост за «признанные всеми заслуги и примерное мужество в деле возвращения короля на трон». Он ответил своим «ржанием». Его пригласили участвовать в военных советах. Эти советы ему быстро и сильно наскучили, и он, появившись на них всего лишь несколько раз, не стал больше утруждать себя. На выдвинутые упреки он решительно заявил:

— В конце концов, вы чиновники или солдаты? Довольно слов, пора переходить к действиям!

— Дорогой шевалье, мы все сгораем от нетерпения, — услышал он в ответ, — но следует тщательно подготовиться, изучить состояние наших сил. Ни одна мелочь не должна быть упущена.

— Я вижу, как вы сгораете, но не в дыму сражений, а в чаду бесплодных разговоров, господа. Весна действительно жаркая, а враг в это время вторгается в страну, захватывает стратегические пункты…

— Да, по вашим словам видно, что вы знаете свое дело. Недаром узурпатор сделал вас капитаном.

Когда он узнал, что Ла Рошжаклен был без голосования выбран главнокомандующим, а часть дивизионных генералов оспорила это решение, он взорвался:

— Вы не достойны того дела, за которое собираетесь сражаться, вы карикатура на ваших предков, Я отказываюсь от звания, которое вы мне дали.

— Ну что вы, Ландро!

— Я сам начну воевать. Буду делать только то, что захочу, и никому не давать отчета.

— А где вы возьмете оружие и снаряжение?

— У меня оно есть, и уже давно. Я, господа, не ждал подарков от англичан…

Со своими тридцатью «казаками» он начал боевые действия, и так успешно, что скоро получил прозвище «Ужас синих». По собственной инициативе он атаковал неприятельские отряды, совершал опустошительные набеги, «очищал» окрестные районы от предателей, порол трусов, разоружал тех, кого подозревал в симпатиях к бонапартистам. Рассказывают, — не знаю, правда, легенда это или так и было на самом деле, — что однажды он захватил врасплох отряд в полсотни солдат, половину расстрелял, а остальных, почти голыми, отпустил на все четыре стороны.

Даже Форестьер, который стал комиссаром-генералом, упрекнул его в жестокости.

— Вы сами ее взрастили во мне, дорогой воспитатель, — ответил шевалье. — Или вы забыли мельницы в Бурнье? Я только прилежный ученик!

Старик опустил голову.

— Но ты в своей ярости, — сказал он, — дошел до того, что даже вырвал усы у ветерана.

— Он обозвал меня мерзавцем!

— Разве он знал, кем ты был?

— Дорогой наставник, я вас люблю, но плохого же вы мнения о наших общих друзьях. Ведь этот ветеран посчитал, что я один из них. Браво!

— Эта жестокость вредит нашему делу.

— Гораздо меньше, чем мяуканью наших салонных стратегов. Я поступаю как вы когда-то. За неимением лучшего, я навожу ужас на синих, попавшихся мне в руки.

— Они уже не те, что в девяносто четвертом.

— Я навсегда отобью у них охоту стать ими, в том числе и оплеухами.

— Но это кровь людей, Юбер!

— Я в ней по локти, дорогой воспитатель, русской, австрийской, прусской…

— На этот раз ты льешь французскую кровь.

— Никакой разницы. Один и тот же и цвет, и запах.

— То, что ты говоришь, чудовищно!

— Я уже однажды это слышал, но меня это не трогает. Если не можешь стать философом, приходится выполнять грязную работу, в том числе и палача.

Однажды ночью был схвачен человек, расклеивавший листовки, призывавшие вандейских солдат стрелять в своих офицеров. Военный совет приговорил его к смерти, и для исполнения приговора несчастного передали дю Ландро. «Казаки» привезли его в Парк-Субиз. Шевалье протянул ему лопату.

— Рой себе могилу, мерзавец, и быстро!

Несчастный послушно стал копать, и, когда яма стала достаточно глубокой, Ландро его остановил:

— На колени, синяя сволочь! Даю тебе пять минут, чтобы попросить Бога принять твою грязную душонку.

И этот дьявол во плоти показал приговоренному циферблат своих часов, блестевший в лунном свете. Затем пистолет изрыгнул огненный язык и пуля разнесла склоненную голову. Предатель упал лицом на дно могилы.

— Заройте его. Ему повезло: вороны его не сожрут.

— И волки не тронут, наш командир.

— Это точно.

Через некоторое время он присоединился к отрядам под командой Сапино для участия в совместных действиях, подготовленных штабом. Они закончились полным разгромом. Луи де Ла Рошжаклен был убит в сражении под Матсом. Его место занял Сапино. Но очередное поражение у Рошзервьера заставило мятежников начать переговоры с Ламарком. Перемирие было подписано 21 июня 1815 года. Но вскоре, побежденный под Ватерлоо, Наполеон вынужден был во второй раз отречься от престола.

— Куча мерзавцев, — бесновался шевалье, — они поспешили убраться восвояси! Но, так как они со мной не посоветовались, синие сволочи, я остаюсь в состоянии войны с «синими»!

Со своими тридцатью «казаками» и верным Десландом!.. И он продолжал нападать на отдельные отряды противника, громить немногочисленные посты, грабить и раздевать бонапартистов. Сапино лично приехал к нему и передал приказ успокоиться и прекратить военные действия. Он также написал письмо командующему войсками в этом регионе генералу Делажу. «Я требую от вас, — писал он, — прекратить всякое преследование господина дю Ландро и других наших руководителей. Всякое посягательство на их свободу будет рассматриваться как неповиновение, о котором я вынужден буду доложить королю». Но генерал Делаж был решительно настроен уничтожить дю Ландро и его банду. Положение оставалось таким угрожающим и неясным, что могли произойти самые непредвиденные события.

Когда над кронами деревьев показались остроконечные крыши строений Ублоньер, шевалье вздохнул:

— Даже тем несчастным, что остались под Ватерлоо, повезло больше, чем нам.

— Но, мой командир, мы ведь не потеряли ни одного человека.

— Да, я привел домой всех своих людей, женщины меня будут благодарить. Но те, под Ватерлоо…

— И что?

— Они умирали с надеждой!

«Наш папаша из Ганда»

В Вандее прошла раздача большого количества наград: многие получили кресты Святого Людовика, другим были пожалованы чины и должности. Не будем повторять вслед за многими историками неверное утверждение, что Бурбоны были неблагодарны по отношению к своим верным защитникам. Самые известные из руководителей Вандеи, сыновья и племянники генералов девяносто третьего, получили чины в королевской армии и были приняты в королевскую гвардию. Но интриги плелись и в окружении короля, и в парижских кабинетах. Были и несправедливо обиженные, вольно или невольно забытые при раздаче наград. Устав от сидения на месте, Ландро просил эполеты полковника в счет своих заслуг перед троном. Но, к сожалению, он включил в свой послужной список и службу в Почетной гвардии и две кампании: в Германии и во Франции. Конечно, он написал и о своих действиях в 1814 и 1815 годах в Вандее. Его прошение было составлено в такой форме, что больше походило на ультиматум. Не дождавшись ответа, он послал еще одно письмо, по настоятельной просьбе Форестьера, немного смягченное, и опять шевалье «удивлялся», что король до сих пор не вспомнил о нем. Вместо ответа ему вскоре прислали «клопа» — так бонапартисты прозвали орден Лилии.

— Черт возьми! — горячился шевалье. — Ни креста Святого Людовика, ни письма с благодарностью, ни приветственного слова! Клопа! Они раздают его направо и налево, всем подряд, рядовым ветеранам девяносто третьего, перебежавшим на нашу сторону бонапартистам, мяснику из медвежьего угла, если он посыпал говядину лилиями вместо петрушки. И мне, мне, который воевал с Траво до самого последнего момента! Вот как они меня ценят!

Форестьер посоветовал ему снова отправиться в Париж.

— Прошли те времена, Юбер, когда король сам раздавал награды по заслугам своим верным соратникам. Сейчас этим занимаются в его канцелярии. Если ты сам приедешь в Париж, они тебя узнают. Немного ловкости, и ты получишь свой чин. Его величество нуждается в опытных офицерах. Что до креста Святого Людовика, он тебя не минует. Достаточно им тебя увидеть…

Десланд мягко уточнил:

— Увидеть сдержанным и рассудительным, но если ты будешь ломать мебель…

— А ты? — спросил его шевалье. — Ты разве ничего не хочешь в награду?

— Мне хорошо и на твоих фермах, нравится в Ублоньер. Да и потом, я не дворянин, на что я могу надеяться?

— Не дворянин! Какой вздор! Ты завоевал дворянство в России, под Лейпцигом, в Реймсе. Ты помнишь того старого вояку, оставшегося под елкой? Для меня он такой же дворянин, как и я. Происхождение, что это, черт возьми? Мужество — вот истинное благородство!

— О! У тебя всегда была душа феодала, тебя послушать, так твои тридцать «казаков» тоже аристократы?

— Как и вы, воспитатель. Благородство рождается из мужества, а хранится смелостью и доблестью. Оно не боится опасностей и само ищет их. А эти бюрократы, парижские щелкоперы? Держу пари, что они никогда не вылезали из своих напудренных париков.

Шевалье не захотел заставлять дышать Тримбаль смрадным воздухом Парижа и поехал на почтовом дилижансе, вместе с буржуа, обсуждающими свои дела и поминутно, будто под влиянием внезапного приступа голода, поедавшими припасы из дорожных корзин. Он старался обдумать, подготовить свое выступление перед королем, «который не замедлит его принять», найти сильные аргументы в защиту своих требований. Вскоре его мысли спутались и он отказался от этой затеи. «Нет ничего лучше импровизации, — подумал он. — Долгие размышления делают мысль холодной. Достаточно того, что я сам горяч». Однако ему надо было наизусть знать свой послужной список, а у него всегда была плохая память на даты. Их он предусмотрительно записал все на бумажке с помощью Десланда и Форестьера. Но едва он прочитал несколько строчек, как на него нахлынули воспоминания, он увидел в мельчайших подробностях шпиона генерала Траво, роющего могилу, и его затылок, раскалывающийся, как орех под колотушкой, от пистолетного выстрела. И мохнатые шапки своих «казаков», сидящих в засаде в лесу у дороги. И он слышал не невыносимо скучные разговоры соседей, а голоса гренадеров Делажа, распевающие песню «Лук». Незабываемые воспоминания! Он поднимал руку. И люди падали, расстреливаемые в упор. Он не испытывал к ним ненависти. Его упрекали в жестокости, — перед этим раздув его зверства и подставив под удар бонапартистов, — а он отправил раненых на фермы, не разрешив их прикончить. Он видел себя дежурившим на посту, пока его «казаки» спали в траве. Ночь проходила. На небе зажигались и гасли звезды. Луна совершала свой путь по ночному небу. Первые лучи восходящего солнца блеснули из-за горизонта. Совы возвращались в свои гнезда с ночной охоты. Заметив его, они сначала пугались, но затем, успокоенные его неподвижностью и посчитав, что от него не будет никакой беды, засыпали, и он видел, как на их головах легкий ветерок колышет пух. Он желал зла только людям, этим гусарам в синих мундирах, спускавшимся редкой колонной по склону одного из холмов. «Патруль, ребята, — разбудил он своих бойцов. — Человек двадцать, не больше». А сам он, сколько раз мог попасть в плен или быть убитым! Все равно, это было лучше, чем скучная и однообразная жизнь рантье: есть за четверых, изредка добыть зайца или куропатку, плохо спать ночью или не спать совсем, убивать время, как старик в ожидании смерти, не нужный никому, кроме верного Десланда. Шевалье находил это странным, но Десланд, проникнувшись традициями этой страны, все больше склонялся к своей старой профессии. Он смотрел за стадами, лечил заболевшую скотину, заготавливал сено с тем веселым настроением, которое присуще крестьянам в подобных случаях. Он приносил деньги, выкладывал серебряные и золотые монеты на стол, пересчитывал их и тщательно записывал на бумагу прибыли и расходы! Из него получался хороший управляющий. Но шевалье, который помнил его гусарским лейтенантом в гостиной мадам Сурди, лейтенантом Почетной гвардии, не понимал этой метаморфозы.

Как только нога шевалье ступила на камни парижской мостовой, все начало его раздражать. Ему и в голову не пришло взять извозчика, чтобы тот отвез его в гостиницу, которую ему порекомендовали. Он пошел пешком, с багажом в руках и спрашивая дорогу, как он это делал в Пузоже или Монтегю. Из-за его поношенного, немодного платья его приняли за «разорившегося аристократа» и отправили прогуляться окольными путями. Хозяин гостиницы дал ему самую плохую комнату и из предосторожности взял плату за восемь дней вперед. За столом его одежда вызвала усмешки.

— Господин, вы, наверное, приехали из провинции?

— Да, господин, из Вандеи.

— О! Вы бывший шуан?

— А вам какое дело?

Походив по Парижу, он заметил, в чем ходят парижане. Модными были светлые тона. Но некоторые франты носили длинные синие рединготы, застегнутые до самого подбородка, шляпы и элегантные ботинки. Эти люди сразу же вызвали у него симпатию. К тому же, по его логике, они должны были принадлежать к важным особам: прохожие даже сходили с тротуаров, уступая им дорогу; когда они видели франта в галстуке и кружевах, на их лицах появлялось выражение презрения; шевалье часто встречал этих франтов, праздно разгуливавших, помахивая тросточками. На второй день он пошел к портному и заказал три костюма, добавив:

— Но один мне нужен немедленно!

Когда подобрали костюм, портной дал ему адрес шляпной мастерской и магазинчика, где можно было купить трость.

— Господин — бывший офицер?

— Да, мой друг. Но почему вы спрашиваете?

— О, это пустяки. Правила требуют от меня попросить у вас задаток.

— Очень хорошо. Я начинаю узнавать парижские обычаи.

За обедом, когда он появился в своем новом костюме, уже никто не посмел отпускать шуточки по его адресу. После обеда его остановил хозяин гостиницы:

— Господин, мне не нужны в гостинице неприятности, вы меня поняли?

— Что такое? Если вы ищете неприятностей, вы их найдете на свою голову. Ну и порядки здесь!

На третий день, в своем рединготе, застегнутом на все пуговицы, в шляпе, лихо сдвинутой на ухо, помахивая тростью, он отправился в Тюильри. Его вид и походка встревожили охрану у ворот:

— Стой!

— Позовите вашего офицера, дураки!

Пришел невзрачный человечек, такой маленький, что казался привязанным к своей сабле. Ландро чуть не стошнило, когда он увидел перед собой этого уродца.

— Что вы здесь шумите, господин? — сказал тот.

Бедняга старался сделать грозный вид, не желая падать в глазах своих людей.

— Я хочу встретиться с королем, лейтенант.

— Но, господин, к его величеству не приходят, не получив приглашения.

— Приглашение? Мой отец встречался с Людовиком XVI, когда хотел.

— Тюильри не Версаль. Потрудитесь написать его величеству, указав ваше имя, адрес в Париже и цель визита. Прощайте, господин.

— Подождите!

У него мелькнуло желание разбросать стражу и силой прорваться во дворец, но, вспомнив советы Форестьера, он решил вернуться в отель. Там он еще раз написал свое прошение, не без омерзения, и сам отнес его в Тюильри.

— Прошение будет передано королю, и вы получите приглашение.

— Да я не спешу, могу подождать!

— Господин, его величество очень заняты. Я сомневаюсь, что он сможет вас принять сегодня. Не беспокойтесь, вас предупредят.

Чтобы развеяться, шевалье решил прогуляться под арками Пале-Рояля, Нарядные, веселые девицы облепляли прогуливавшихся мужчин, что-то говорили им смеясь, брали их за руку и уводили на квартиры. На него же не обращали никакого внимания и даже ни разу ему не улыбнулись. «Неужели у меня такой отталкивающий вид?» — подумал шевалье. Но вот он увидел, как бойкая девица подцепила ветхого старика и увлекла его к одной из дверей. Тогда он сам остановился перед одной пикантной, накрашенной брюнеткой, в платье и шляпке а-ля «пармская фиалка». Но она повернулась к нему спиной и заговорила с каким-то франтоватым щеголем. Он был уже готов взорваться, когда почти на выходе галереи до его локтя дотронулась девушка с цветочной корзинкой в руке.

— Мой прекрасный офицер, ты ищешь ласки?

— Если ты не против.

— Если ненадолго. Я еще не продала свои цветы, а моя хозяйка не любит шутить. Но я живу в двух шагах отсюда.

На лестнице, ветхой, темной и вонючей, она сказала:

— Я знаю, что у тебя не много денег, но ты мне нравишься и… я преклонялась перед императором!

«Она сумасшедшая! — подумал Ландро. — При чем здесь император, хотел бы я знать».

Она была в его вкусе, и он остался удовлетворен. Но каково же было его удивление, когда она отказалась взять у него золотой.

— Нет, нет! Не у тебя. Несчастные должны помогать друг другу, правда?

Он совершенно запутался и по простоте подумал, что она в него влюбилась.

— Как тебя зовут?

— Натали. Ты мог бы спросить и пораньше.

— Действительно. Мы еще увидимся? Когда?

— Нет, не надо. Не будем обманывать друг друга. Я обхожусь без покровителя. И так лучше! Больше заработаешь.

Чтобы привести свои мысли в порядок, он направился к Тортони, в знаменитое кафе той эпохи. Один из постояльцев гостиницы говорил о нем, явно красуясь перед другими:

— Извините, господа, за опоздание. У меня была встреча у Тортони…

Когда шевалье выбирал столик, где он мог бы сесть, он увидел, как группа нарядно одетых молодых людей окружила старика. Они осыпали его насмешками, один дернул его за ус, другой оторвал ленту ордена Почетного легиона. Кровь шевалье вскипела.

— Не беспокойтесь, господин, — услышал он голос одного из посетителей, — это обычная ссора между императорским отставником и сторонниками короля.

Ландро подошел к шутникам, взял двоих за плечи и слегка стукнул их лбами.

— Вам не стыдно издеваться над стариком? — сказал он. — Несчастным инвалидом!

— Он наглец и провокатор!

— Он калека!

— Бонапартист!

— А вы куча мерзавцев!

К нему подошел один из молодых людей и, усмехаясь, сказал:

— Этот старый осел насвистывал знаете что? «Наш папаша из Ганда», мерзкую песенку, оскорбляющую его величество.

— Точно, — закричали другие, — он ее начал свистеть, как только мы сели за соседний столик.

— И вы решили его за это поколотить?

— Совсем нет, господин. Выбросить его отсюда. Его свист нам мешает.

— Это потому, что у вас очень тонкий слух. Однако, дорогие мои бездельники, пока я здесь, советую вам оставить его в покое, даже если ему нравится свистеть.

— Господин, этот бездельник — виконт де Ла Турмобург.

— А я шевалье дю Ландро.

— Что-то не похоже.

Молодой наглец получил такую пощечину, что не удержался на ногах и упал, опрокидывая стулья. Он поднялся, закусив губу.

— Господин, я к вашим услугам! — произнес он.

— Я готов! — ответил шевалье.

Принесли две шпаги. Они дрались прямо между столами, доставляя развлечение присутствующим. Никто не воспринимал эту дуэль всерьез, кроме инвалида, стоявшего в стороне и выкрикнувшего наконец:

— Прекратите, господин шевалье!

Он узнал «руку мастера». Уже три раза шпага была выбита из руки молодого виконта. Дю Ландро в очередной раз подал ему оружие и сказал:

— Давайте прекратим, я не убийца.

Виконт внезапно сделал выпад и нанес удар, который пришелся по руке шевалье. Все присутствующие поднялись со своих мест. Ландро в ярости бросился на противника и… все было кончено. Молодой виконт, дергая ногами, лежал на полу, проткнутый насквозь. Старик подковылял к дю Ландро.

— Майор Меснар… если понадобится моя помощь… Господин, не оставайтесь здесь. Бегите.

Между двумя судорожными кровавыми вздохами раненый проговорил, задыхаясь:

— Ты за это заплатишь… дорого…

— Товарищ, — настаивал на своем Меснар, — я вас умоляю покинуть это место.

Появился полицейский офицер с десятком солдат:

— Что случилось?

Увидев умирающего, спросил:

— Драка?

— Нет, господин комиссар, только не у Тортони: дуэль.

— Есть свидетели?

— Я! — воскликнул ветеран, отдавая по-военному честь.

— Все присутствующие, — поправил Ландро.

— Кто был оскорблен?

— Раненый, виконт де Ла Тур… Я не знаю, как точно его зовут, мы не были знакомы.

— Вы напали?

— Я бы сказал, мы были равными противниками.

— Следуйте за мной. И пусть отнесут раненого.

— Лучше бы сначала позвать доктора, — сказал Ландро, — иначе у него будет мало шансов выкарабкаться.

Его допрашивали больше часа. Затем отпустили, взяв с него слово, что он предстанет перед правосудием по первому требованию.

— Но скажите мне, господин комиссар, — спросил шевалье перед уходом, — разве дуэли не разрешены?

— Скорее можно сказать, что на них смотрят сквозь пальцы, но до определенного предела. Вы, я надеюсь, не зная об этом, смертельно ранили племянника одного из министров. Кстати, что вы делаете в Париже?

— Я приехал встретиться с королем. Мне необходимо заявить о своих правах.

— Но вы были офицером наполеоновской армии, имели награды и звание. К тому же, я с первого взгляда понял, что вы отставник.

— Черт возьми! Что это значит? Еще какая-то выдумка парижан?

— Не прикидывайтесь наивным, да и то, что вы бросились на защиту боевого товарища, кое о чем говорит.

— Проклятье! Ничего не понимаю.

— Свой свояка видит издалека.

Таким образом Ландро увидел короля только в толпе придворных, окруженного личной гвардией, когда он отправился на мессу. Но он не очень огорчился неудачей своего предприятия. Этот толстый человек с бегающими глазками не вызвал у него ничего, кроме смеха, то есть его «ржания». «Его щеки закрывают нос и рот, — подумал он. — Больше ничего примечательного в этом лице нет». Возвращаясь в гостиницу, он говорил себе: какая злая ирония заключена в том, что вот за этого толстяка он сражался, дезертировал из армии, и он пожал плечами. Вскоре он был вызван к высокопоставленному чиновнику.

— Господин, — сказал тот, — мне поручили вас принять. Вы, конечно, ожидали большего, но так получилось. Я внимательно изучил ваше досье. Увы, господин, должен вам сказать, что ваши требования не соразмерны вашим заслугам.

— Говорите вы, господин! Я приехал в Париж из Вандеи, чтобы послушать вас. Раз король не соизволил.

— Его величество не очень ценит опоздавших. И еще меньше тех, кто убивает в кафе родственника человека, который пользуется его доверием. Его величеству не нравится, что вы служили узурпатору и после разгрома под Лейпцигом. Более того, вы встаете на защиту противника режима.

— Господин, сцена была безобразная, честный человек не мог не вмешаться, каковы бы ни были обстоятельства.

— Я вам верю, но этот человек насвистывал «Наш папаша из Ганда». Вы знаете эту песенку?

— Нет, черт возьми!

— Ну что ж, поинтересуйтесь, что это за любопытное произведение! Еще одно объясните мне, пожалуйста, почему вы, шевалье дю Ландро, вандейский офицер, разгуливаете в этом наряде?

— Он мне нравится. Я его сам выбрал.

— Такой наряд, господин, носят императорские отставники, упрямые бонапартисты. Его величество уволил их, оставив только половину прежнего жалованья, и потому они распевают революционные песенки, пишут памфлеты, устраивают тайные собрания.

— Я не взял у короля ни одного су!

— Нам это известно, и если бы не дуэль с печальным финалом, мы вместе посмеялись бы над этими недоразумениями. Но вот передо мной донесение из полиции.

— Меня оно не очень волнует. На меня в полиции всегда были доносы. Меня обвиняли и в антибонапартизме, и в антимонархизме, полиция одинакова при всех режимах.

— Поговорим откровенно. Вы должны понимать, что после всего случившегося вы не получите ни креста Святого Людовика, ни майорского чина, во всяком случае, сейчас. Мы можем начать против вас полицейское преследование за эту дуэль; она проводилась не по правилам и без секундантов. Однако мы этого не хотим…

— Это потому, что в суде надо будет тщательно во всем разобраться и придется признать, что я еще совсем недавно сражался за короля?

— Не надо смеяться, господин шевалье. В ваших же интересах исчезнуть как можно быстрее. В Тюильри скоро забудут этот эпизод и простят вас.

— Я должен вернуться к себе?

— Пока слишком рано делать это. Вас там найдут. Нет ли у вас места, где вы могли бы скрыться? Я повторяю, что это дело нескольких месяцев. Вы сами видите, господин шевалье, что я вас понимаю и действую только в ваших интересах. У вас отважный, горячий, прямой характер, но сейчас это уже никому не нужно. Времена меняются, отношения стали сложнее, мягче, с нюансами.

— Тогда кому мы вернули трон? Разве это монархия?

— Настоятельно советую вам завтра покинуть столицу. Все обстоятельства против вас, даже этот вопрос. Вы преданный сторонник короля, и в этом никто не сомневается, но ваши высказывания — это речи противника.

— Похоже, что только моя сабля и моя кобыла стоят за короля. Впрочем, они тоже служили узурпатору. Их судьба не лучше моей…

Мадемуазель Виктория

Как он пожалел, что не взял с собой Тримбаль! Ему пришлось снова воспользоваться почтовой каретой, развалюхой, запряженной шестью клячами и с пьяным кучером на козлах. Он поспешил покинуть Париж не потому, что испугался ареста, ему стали противны люди, окружавшие короля. Он мог бы вернуться в Вандею, скрыться, например в Парк-Субиз или на одной из ферм, переодеться крестьянином, но он предпочел покинуть Францию. В тот же вечер, когда состоялся его разговор с чиновником, он принял решение: отправиться за Рейн, в Германию, положившись на случай, поступить на службу к какому-нибудь немецкому барону, может быть, к саксонскому или баварскому королю. Ему посоветовали исчезнуть на несколько месяцев. А если он увеличит срок своего изгнания, останется там навсегда? Это не казалось ему наказанием. Он ни о чем не жалел, исключая, может быть, только смерть молодого виконта. Он даже не испытывал ненависти к Франции, но ему надоели ее шатания от правителя к правителю и лицемерие. Они его раздражали, выводили из себя и оскорбляли до глубины души. Он вынужден был признать, что предательство и лицемерие царили в обоих враждующих лагерях, и среди монархистов так же, как и среди бонапартистов. Ландро мог жить, чувствовать себя в своей тарелке только в атмосфере верности и смелости, даже если в этой атмосфере не хватало духа цивилизации. Он надеялся, что в Германии люди, более простые и практичные, сохранили еще естественные чувства. Это было, конечно, еще одно его заблуждение: правители, любые, живут по одним и тем же правилам, пользуются одними и теми же приемами. Но он принял свое решение…

Из Страсбурга он отослал Десланду письмо, в котором сообщил о своем решении: «…Как бы ни была тяжела наша разлука, — писал он своему другу, — ты меня поймешь и одобришь мое решение не возвращаться к себе после всего случившегося. Я не хочу стать объектом насмешек наших аристократов, не потому, что боюсь им противостоять, просто не хочу ввязываться в новые ссоры. Дуэли у Тортони и смерти молодого виконта на этот раз достаточно…» В письме он дал подробные указания Десланду — выразительная деталь, освещающая характер нашего героя, — как вести хозяйство, хотя в Ублоньер он, казалось, не проявлял к этому никакого интереса. Он советовал ему, даже куда прятать деньги, чтобы их не украли, и уточнял, что они должны быть только в золотых или серебряных монетах, но ни в коем случае не в билетах пресловутого банка Наполеона.

— Мы его больше не увидим, нашего бедного господина! — заплакала Перрин, когда Десланд прочитал ей письмо.

— Нет, мы еще встретим его, Перрин! — ответил Десланд. — Прекрати причитать. Шевалье вернется, раз он беспокоится о своих деньгах. Я даже скажу тебе одну вещь: я думаю, что позднее, когда пройдет это его настроение, он возьмет хозяйство в свои руки, на этот раз навсегда! Это будет требовательный хозяин. Он не даст себя обобрать.

— Как его отец, господин Десланд! Его уважали, но не любили.

— Почему?

— В нашем краю, если хозяин хотел, чтобы его любили, он позволял немного обворовывать себя, закрывал на некоторые вещи глаза, конечно, не слишком уж плотно, но достаточно для того, чтобы простой народ не чувствовал себя нищим рядом с ним, богатым.

— Я не думаю, что он захочет, чтобы его любили.

— Как его отец, я же и говорю тебе, как его отец!..

В Страсбурге шевалье опять не повезло. Он засиделся в пивной. К пиву он не привык, и оно привело его в мрачное и воинственное настроение. Ландро ввязался в ссору с одним местным дворянином, который неудачно прошелся по адресу его редингота отставного бонапартиста. Шевалье приподнял этого толстяка, как перышко, и бросил его через зал. Приложившись головой к ножке стола, человек застыл неподвижно на полу. Увидев это, шевалье привел в порядок свою одежду, взял шляпу и спокойно вышел из пивной. На следующий день к нему в гостиницу пришел полицмейстер в сопровождении жандармов и передал, что бургомистр считает его присутствие в добром городе Страсбурге нежелательным.

— Э! За что? — возразил шевалье. — Разве я к нему приставал? Он сам меня спровоцировал, или нет?

— Этот господин служит заместителем бургомистра, а у вас нелегкая рука. Если вы покинете город, он отзовет свою жалобу.

— Прекрасно! Я понял.

— Но сначала объясните цель вашего пребывания в Страсбурге.

— Я здесь проездом.

— И куда вы направляетесь?

У шевалье вырвалось его «ржание». Полицейские вытаращили глаза. Они никогда не слышали подобного смеха. Не иначе этот иностранец сумасшедший.

— А, я понял! Вы приняли меня за политического деятеля, распространителя антимонархических памфлетов и песенок, и все из-за моей одежды?

Жандармы в смущении переглянулись.

— Нет, господа, — продолжал шевалье. — Я путешествую просто из интереса, чтобы рассеяться. Я еду к моему другу, владельцу лесопилки в… Я там останавливался зимой 1813— 1814-го. Мы с ним подружились. Разве я не имею права навестить его?

Он сам удивился тому, как ловко придумал эту историю. «Но какого черта я не сказал этому головорезу, что я еду в Германию и с какой целью? А! У меня, наверное, в голове сидит мысль, что парижская полиция охотится за мной. Когда они говорят, что белое — это черное или серое, то так и должно быть. И вот я становлюсь похожим на них, это уже слишком». И поскольку он не любил врать, то должен был сделать так, чтобы его слова оказались правдивыми. Он нанял извозчика и направился к известной уже нам лесопилке, размышляя, с какой стати он назвал именно это место, а не другое, и каким чудом вспомнил его именно в этот момент. «К счастью, я не назвал Гренобль, Лион или Пампелун. Хоть не так далеко ехать!.. Э! Да этот кучер, наверное, выпил много пива, он совсем заснул!»

— Погоняй, приятель. Мы еле тащимся!

— Видит Бог, я не могу, господин. Лошаденке уже двадцать лет, и ноги у нее больные.

— А! Ну ладно…

— Она моя кормилица. Я ее берегу. Но я за это возьму с вас меньше.

Дом и мельница почти не изменились, лишь был перекрашен фасад в бледно-розовый цвет. Водяное колесо по-прежнему продолжало безостановочно крутиться в водяных брызгах. Рейн все так же нес свои воды между величавых, поросших елями холмов. Но на берегу не было больше солдат Почетной гвардии, ни огней бивуака противника, за которым надо было наблюдать. Лейтенант Ландро превратился в обыкновенного штатского, поменявшего свой великолепный мундир на этот синий редингот, кивер на мягкую шляпу. «Эх, шевалье, если бы можно было прочитать, что творится в твоей душе! Твой мозг — что это за клубок мыслей! Здесь ты вел себя как последний грубиян, ты обидел хороших людей и вот снова вернулся к ним. Что тебя сюда привело? Может, тот медальон? Ты даже не знаешь, куда его дел. Нет, ты его потерял под Реймсом, когда дрался с русскими уланами. Точно, теперь я вспомнил. Тем более не надо было приезжать сюда… Почему тем более?»

Но в любом случае было поздно поворачивать. К нему уже приближалась мадемуазель Виктория. Она услышала скрип повозки.

— Это вы, господин Ландро? Это невозможно, — вскричала она, узнав шевалье.

Но быстро поправилась, и с иронией в голосе, как бы сожалея о вырвавшейся при виде его радости, сказала:

— Вы, верно, приехали за своей трубкой? Не беспокойтесь, я ее аккуратно храню в моем шкафу.

Она еще больше похорошела, в ее облике появилась некоторая загадочность. Прижав шляпу к груди, Ландро рассматривал ее, по своему обыкновению, не очень деликатно. Заметил он и ее черное платье и такую же шаль на голове.

— Вы в трауре? — спросил он.

— Да. Отец скончался на Рождество. Но входите же, господин шевалье.

— Господин, — спросил кучер, — это надолго? Мне подождать? А то моя кобыла боится сквозняков, к тому же старушка ничего не ела с утра.

— На этот раз, господин Ландро, я надеюсь, вы не уедете так поспешно, как в прошлый раз?

— Я остался бы на обед. У нас есть что вспомнить.

— Мой отец часто поминал вас добрыми словами. Отправьте обратно экипаж. Я отвезу вас в Страсбург. У меня есть небольшая коляска, последний подарок моего отца. Если вы мне не доверяете, сами будете править.

Кучер вытащил багаж шевалье. Мадемуазель Виктория улыбнулась:

— Вот видите, шевалье…

Она замолчала, не решившись продолжить: «У вас было намерение здесь задержаться». Но Ландро, заметив ее замешательство, спросил:

— И что я должен видеть, мадемуазель? Объясните, пожалуйста, что вы имеете в виду?

— Нет, ничего. Мы живем в такой глуши.

Пока он ожидал обеда, она принесла ему поднос со сладостями, галетами и кувшинчик эльзасского вина. Наполнила его кружку так же, как тогда, когда она ухаживала за своим отцом. Черное платье делало ее фигуру тоньше, подчеркивало формы ее тела и придавало немного скорбный характер чертам ее чувственного лица. Шевалье кашлянул, прочищая горло, и отвернулся к окну.

— После такой дороги вы, наверное, проголодались, а я, вместо того, чтобы поспешить, развлекаюсь.

— Не беспокойтесь из-за меня.

— Но вы согласитесь отобедать вместе?

И она удалилась.

«Ландро, дьявол тебя побери, — сказал он себе, — беги отсюда, и побыстрее, хоть пешком, хоть как! Не оставайся здесь ни одной лишней минуты. Да или нет, ты знаешь себя? Она одна. На этот раз некому ее защитить. Тогда убирайся! Беги! Она принимает тебя как брата, а что тебе может прийти в голову? Такая девушка, как она, для твоей грязной натуры — это как овес для лошади, как кусок мяса для охотничьего пса. Ты ведь знаешь, что Виктория не шлюха. Ты всегда путал свои желания и реальность. Она не то, чем может показаться с первого взгляда… Возможно, возможно! Однако не совсем по-братски она меня принимает. Она меня ждала и как!.. Часовой, будь начеку! Ты засыпаешь! Следи за огнями вражеского лагеря. Теперь твои врага не пруссаки и не русские, а ты сам. Враг хочет тебя погубить, унизить в собственных глазах… Возможно, возможно! Держу пари, что Виктория не та, какой хочет казаться. Почтительная и сдержанная, с чистой душой и непреклонной волей, и при этом совсем не испытывает страха… Как знать! А если я попробую раскрыть правду, дознаться, что она есть на самом деле?»

Желание забрать багаж и немедленно уехать с новой силой охватило его. Но появилась Виктория.

— Шевалье, я заставила вас ждать. Дайте мне еще пять минут. А пока попробуйте этого вина…

А следующая ее фраза заставила его замереть на месте:

— Всего пять минут вашего ожидания после двух лет моего, господин.

«Вот ты и выдала себя этой фразой, моя бедная красавица, не надо было ее произносить… Но кто из нас в результате выиграет? Интересное положение!» — подумал он.

Очень пикантная, но опасная ситуация, и, может быть, плохая дуэль, скверная ссора были бы сейчас лучше. Они обедали вдвоем, хотя она иногда выходила из-за стола, чтобы подать ему какое-нибудь блюдо или налить вина, как и раньше, по обычаю женщин этой страны. Каждый сидел на своем краю длинного стола, и взгляды их пересекались.

— Мой несчастный отец…

— Поверьте мне, мадемуазель, я глубоко сожалею о нашей ссоре.

— Он оказал вам сопротивление, господин шевалье.

— Тем более я не имел права так недостойно себя с ним вести. Драгун короля и человек чести! К сожалению, ни честь, ни заслуги не написаны на лице.

— Он умер, Бог мой, вы, наверное, будете смеяться, от расстройства пищеварения, перепив пива и объевшись кислой капустой.

— Смерть не выбирают. Видно, настал его час, хотя он и выглядел еще совсем крепким. Люди умирают от разных причин.

— С тех пор я слежу за домом и хозяйством вместе со старшим мастером.

— Вы справляетесь?

— По документам и бумагам мы здесь уже почти двести лет. Я пытаюсь продолжать наше дело. Надо сказать, что отец понемногу приучал меня к торговле лесом. Я сама веду счета, пишу письма.

Их диалог казался нереальным. Слова имели только внешнюю оболочку. Что они значили на самом деле, никто не мог услышать, кроме их двоих. Но из принципа они не желали признаться в этом, старались выглядеть серьезными, играть свою роль рассудительных, соблюдающих приличия людей.

— О! — сказала она, — компаньоны у меня прекрасные люди, но старший мастер родом из города. Он на многое открыл мне глаза. — Она снова рассмеялась: — И он положил глаз на меня. Для него я — очередное «дело».

— А вы не боитесь работать одна среди мужчин?

— Я могу защитить себя. К тому же кто здесь осмелится проявить ко мне неуважение?

Шевалье снова кашлянул; он вспомнил пощечину и сцену, которая за этим последовала. Ему некуда было отступать, и он сказал:

— Пожалуйста, мадемуазель, я хотел бы взглянуть на саблю вашего отца. Она, кажется, в третьем ящике этого буфета?

— У вас прекрасная память!

Она постоянно наполняла его кружку, но он, пытаясь сохранить контроль над собой, не очень прилежно прикладывался к ней. Он даже отказался от вишневого ликера, но выпил две чашки кофе. После обеда он осмотрел лесопилку, долго ходил между станков, немного зачарованный длинными стальными лезвиями, вгрызающимися в розоватую древесину огромных елей. Он с удовольствием вдыхал воздух, пропитанный смолой. Виктория объясняла ему принцип действия механизмов. Он сам попробовал встать за рычаги машины. Под конец она увлекла его в лес, чтобы показать водопад, низвергающийся со скал. Ее ноги горного жителя ловко и уверенно ступали по камням, но мох был скользким, и несколько раз она соскальзывала с камней, и тогда Ландро услужливо подавал ей руку. Ее длинные теплые пальцы странно переплетались с его пальцами. Чтобы помочь ей взобраться на большой камень, мокрый от росы, он обнял ее за талию.

— Вы меня боитесь?

Он из вежливости предпочел не отвечать.

«С любой женщиной я бы вел себя так же, — подумал он, — для нее я не делаю никакого предпочтения. Что она себе вообразила?»

Они забрались на вершину скалы и уселись на краю узкой расщелины, в которую с высоты падала струя воды. Папоротники, повисшие над пропастью, непрерывно дрожали между корнями рыжих елей, выросших на камнях, оторванных от почвы. Очень далеко, в глубокой и сумеречной утробе холмов, вода ворчала, кипела, встречая на своем пути препятствия, испускала глухие вздохи, разрываемые резкими пронзительными вскриками. И внезапно, оказывалась на свободе, делала прыжок, как зверь, вырвавшийся из клетки, и спокойно и величаво устремлялась к горизонту. Фонтаны алмазных брызг со свистом взлетали в воздух, образуя искрящееся туманное облако, и садились на мох, покрывали листья папоротников, блестели мельчайшими звездочками на еловых иголках и камнях. Ревущий поток воды изгибался и падал с высоты пятидесяти метров и, ударившись о скалу, разлетался взрывом водяного тумана, играющего на солнце. Затем кипящая, смеющаяся, безумная от радости, возбужденная своей силой и свободой вода встречала на своем пути лопасти водяного колеса. Каким маленьким казался дом в этой живой пустыне, внизу склона, поросшего елями! В лесу было множество птиц, но их песни и крики поглощал грохот водопада. Даже Ландро со своим зычным голосом не мог его перекричать. Да и не было у него никакого желания разговаривать.

Его, человека, отнюдь не склонного к литературным сравнениям, потому что он был слишком близок к природе, чтобы смотреть на нее со стороны и восхищаться ею, заворожило это зрелище.

Он любовался этой мощью, вырывающейся из глубины горы, как ядро из жерла пушки, и бросающейся вниз. Необузданность природы совпадала с его ощущениями. Он чувствовал себя хорошо, вдыхая эту водяную пыль, этот запах тумана, который напоминал ему (не без оснований) запах грозы. Виктория не могла не заметить душевного состояния шевалье, но ничуть не удивилась. Внизу Рейн нес свои тяжелые воды с одинокими лодками к морю. Понемногу холмы противоположного берега реки потемнели, вершины елей озарились розовым светом в лучах заходящего солнца. Неспокойная вода непрестанно вспыхивала блеском рубинов, аметистов, рассыпала чудесные искры, тотчас же гаснущие. С соседнего дерева взлетел орел, сделал круг над водопадом, затем его клюв развернулся в сторону Германии. Его ажурные крылья казались огромными. Огни медленно угасали. Виктория поднялась. Они начали спускаться. Шевалье пришлось из предосторожности поддерживать ее за талию, но он выпустил ее из объятий только у ограды мельницы: это была простая рассеянность с его стороны.

— Уже слишком поздно вам возвращаться, шевалье. Оставайтесь на ужин, а переночуете в комнате, от которой вы уже однажды отказались. Вы у меня в долгу.

Он склонил голову. Ее лицо в наступающей темноте было еще более загадочным. Вся она походила на статую, засыпанную листвой. Бледные щеки статуй, их улыбки захватывают вас врасплох, и вы не знаете в этот момент: живое тело перед вами или камень. Статуи больших далеких парков…

— Нет, Виктория, это неприемлемо. Я могу вас скомпрометировать.

Она опять рассмеялась своим чудесным прозрачным смехом, похожим на веселый перезвон струй водопада.

— В этой глухой деревне? Но, шевалье, я вам доверяю.

Ему захотелось крикнуть: «Нет! Не надо! Только не это!» Но он тем не менее позволил взять себя за руку и, казалось, был счастлив услышать:

— Благодарю вас за то, что вы назвали меня Викторией. Вы мне доставили огромное удовольствие. А сколько сейчас может быть времени? Мастер и рабочие уже, наверное, закончили работу.

— Так вы остаетесь здесь одна?

— Конечно, служанка болеет, а я не хочу никем ее заменять. К тому же, в случае опасности она ничем не сможет помочь. Но у меня есть пистолеты отца, и я умею стрелять. Я вам покажу.

«О, Ландро, уходи отсюда! У-би-рай-ся! Сама невинность заманивает тебя прямо в сети. Разве тебя остановит пистолет? Напротив, ты ее быстро обезоружишь, и тогда… мастер, рабочие ушли… Она одна, в твоей власти! Она сама в этом призналась. А не хитрее ли она, чем хочет казаться?»

Виктория внесла металлический расписной поднос с кувшином вина и горкой маленьких колбасок. Затем снова ушла на кухню. Рейн спокойно нес свои воды за стеклами окна, и, чем темнее становились окружающие холмы, тем больше светлела его вода. Ландро она казалась блестящим брюхом рыбы. «Ты что, заболел? Кто тебе набил голову подобными мыслями?» Он словно прирос к креслу отца Виктории и, чувствовал себя в нем удобно. Жестокая жизнь разжала свои объятия, скорее, это началась какая-то другая жизнь, и навевала ему какие-то надежды. Из камина выпало обгоревшее полено. Он взял совок и щипцы, бросил его обратно, подправил огонь. «Я все же не дам Виктории повода для беспокойства», — подумал он. Языки пламени, казалось, тоже пели. Они танцевали на спинах поленьев чарующий хоровод. Это были маленькие феи, вспыхивающие сильфиды, эфемерные существа. «Кажется, я замерз в этой повозке. У меня начинается лихорадка». Сосновые поленья, сгорая, распространяли по комнате смолистый запах.

Во время ужина он ни минуты не скучал, испытывая странное удовлетворение от того, что Виктория прислуживала ему за столом, подкладывала лучшие куски, наполняла его стакан, предлагала съесть еще что-нибудь, извинялась, что не может предложить ничего, кроме обычных местных блюд. Кто-нибудь когда-нибудь разве оказывал ему такое внимание? Кто с такой простотой и вместе с тем с гордостью готов был ему услужить?

После ужина они долго болтали, сидя у огня.

— Вы не курите, господин шевалье?

— Я жду вашего разрешения.

Она поднялась, чтобы сходить за трубкой и табаком.

— Я не знаю, свежий ли он. После смерти отца я его не покупала.

Виктория опять села напротив него. Шевалье расспрашивал ее о жизни, пережитых трудностях. Она хотела все знать о нем, о его прошлых делах и нынешнем положении, смеялась, когда он рассказывал о происшествии в Страсбурге.

— И вы не боитесь такого головореза, как я? — спросил он.

— Совсем нет, шевалье, — ответила она.

Часы пробили два часа.

— Мой Бог, пора уже ложиться спать.

Она зажгла свечу и сказала, как тогда:

— Я покажу вам вашу комнату.

Она откинула покрывало, открыла туалетный столик и сказала почти шепотом:

— Я спущусь, погашу свет, господин Ландро. Спокойной ночи. Если вам что-нибудь понадобится, зовите меня.

Он проводил ее до двери. Она взяла его руку и сжала вдруг с неожиданной силой.

— Вы так же одиноки, как и я, не так ли?

— Если не больше.

— Мы с вами не привыкли быть счастливыми!

— Счастье! Я всегда считал, что его надо искать где-то в другом месте.

Он освещал ей путь, пока она спускалась, удивленный этим неожиданным признанием. Когда он вернулся в комнату, он открыл ставни «чтобы проветрить мозги», по его выражению. Рейн лежал внизу, как огромная серебряная рыба на траве. Над головой блестел серп луны. По воде медленно двигалась лодка под парусом. Шевалье долго следил взглядом за ее темным курносым профилем. На корме под лампой на тюках сидел человек с рулем в руках. И больше не было ни огонька вокруг. Не было ничего, кроме черного неба и холмов, покрытых лесом. Ландро лег в постель, но не смог заснуть. Он слышал, как Виктория поднималась по лестнице, открыла дверь своей комнаты. «Ох! Черт возьми! Мы рядом. Она в соседней комнате. Выйди, дубина… Я не могу… Потуши свечу…» Он не потушил ее. Виктория за стенкой ходила по комнате. Она открывала ящики шкафов, наливала воду в чашку, звенела флаконами. «Погаси огонь ради Бога!» Он услышал, как скрипнула кровать. «Она сейчас легла». Внизу часы пробили три раза. Он встал, подошел к окну. Река была пуста. Одна глупая луна продолжала висеть среди звезд. Они были даже бледнее, чем жемчужные капли водопада. За стеной опять скрипнула кровать. Послышались шаги босых ног по полу, стук открываемого окна. Тогда он резко закрыл свое окно, решительно пересек комнату и постучал в дверь Виктории. Она появилась перед ним в длинной ночной рубашке, с распущенными волосами, которые казались чернее ночи. Он хотел заговорить, но не нашел, что сказать, и протянул руки. Она не сделала попытки освободиться. Напротив, прижалась к нему, поднялась на носки и подставила губы.

«Яблоко от яблони…»

Когда первые лучи солнца робко пробились через жалюзи, он проснулся. На его плече лежали густые мягкие волосы. От них исходил немного горьковатый аромат ириса и перца. Он почувствовал под рукой нежную кожу ее щеки, а рядом горячее и свежее тело, осторожно откинул покрывало. Виктория казалась еще желаннее в объятиях сна, по-детски улыбаясь. «Чему ты радуешься, бедняжка? Счастью? Нашей будущей жизни? Хорошенькая будет у нас жизнь при моем-то характере! Эх, шевалье, какую же ты глупость совершил. И ты знал это! Человек с твоим характером, целый день и целую ночь наедине с прекрасной девушкой!.. Что случилось, то случилось».

Когда мастер утром пришел за распоряжениями, он едва кивнул Ландро, но пристально и с подозрением посмотрел на Викторию.

— Извините за беспокойство, мадемуазель, — сказал он, — но я постучал два раза, и мне никто не ответил.

— Да, я сегодня разоспалась.

— Все зависит от того, как провести ночь…

Шевалье направился к нему, взгляд его уже потемнел, усы топорщились по-боевому.

— Что за тон, господин! Мне кажется, мадемуазель не обязана отчитываться перед вами.

— Юбер, я прошу вас! — сказала Виктория.

— Может быть, этот господин ваш родственник?

— А тебя это касается? Невежа!

Мастер не был похож на мальчика из хора. Это был высокий и крепкий мужчина, и руки его, висевшие вдоль тела, смахивали на валик для выбивания белья, которым пользуются прачки.

— Я тебя не боюсь, иностранец. Если хочешь, давай подеремся.

«Действительно, надо мною висит какой-то рок», — подумал Ландро. Но тут вмешалась Виктория.

— Прекратите ваши провокации. Возвращайтесь в цех. Я приготовлю ваш расчет.

— Да, я прошу рассчитать меня, мадемуазель. Потому что теперь… для нас…

— Разве мы были обручены? — оборвала Виктория.

— Нет, но…

— Вы обручились с мельницей и всем остальным! Хотели, хотели, а потом…

Он встрепенулся, как петух на заборе.

— О! Не думайте, что я очень огорчился. Непокорные и своевольные женщины не по мне. Вы гордячка. И не надо попрекать меня, мне не нужно ваше богатство.

Виктория рассмеялась:

— Да, конечно, вам это было совсем неинтересно.

Когда они остались вдвоем, Ландро, задумавшись, почесал затылок и спросил:

— Его действительно трудно заменить?

— Понадобится недели две, может, месяц или больше. Я напишу объявление в «Журналь де Страсбург». А пока бригадир рабочих будет руководить всеми работами. Да и у меня прибавится немного работы.

— А сложно управлять лесопильней?

— Совсем нет. Надо только распределять работы и следить за рабочими. С бумагами я справлюсь сама.

Завтракали они в молчании, но сидели уже не как вчера, каждый на своем краю стола, а рядом, соприкасаясь локтями.

— Почему вы такой грустный, Юбер?

— Нет, я не грустный, просто задумался. Мне никогда не бывает грустно.

— А!

— Да, как это ни покажется странным, я не знаю, что такое грусть.

— Вам понравилась рыба?

— Да, все очень вкусно, но должен признать, что у нас в Вандее блюда попроще, но и полегче. Месяц такого режима, и у меня был бы живот, как у бюргера.

— Как, вы уже хотите уезжать? Но я могу готовить пищу, как вы любите.

Не зная, как скрыть охватившее его волнение, перехватившее горло, он наклонился и поцеловал ей руку.

— Мне казалось, что в вашем обществе не целуют руку девушкам.

— Но теперь вы женщина.

Он едва не произнес «моя женщина». Она заметила его заминку, но не подала виду.

— Поскольку вы из-за меня потеряли управляющего, я не могу вас оставить на милость первого попавшегося работника, хотя бы и бригадира лесорубов. Как вы думаете, я справлюсь с его обязанностями?

Она почти закричала от радости:

— Ну конечно же, Юбер!

— Для этого дела моих способностей достаточно?

— Мы будем помогать друг другу.

— Как только вы найдете достойную замену, я освобожу это место.

В этом был весь он! Едва подарил человеку радость, как тут же часть ее ревниво забрал обратно. Он не взял на себя никаких обязательств на будущее, кроме этой сиюминутной помощи. С ним счастье не могло быть ни длительным, ни прочным. Однако Виктория любила его так сильно, что уже одно то, что он почти месяц будет рядом, переполняло ее радостью. «Он будет со мной!» — думала она. А он в это время: «Почему бы и нет? Что я теряю? В конце концов, это только эпизод. После сабли почему бы не поработать топором и пилой?» Он посмотрел на Викторию. В простом домашнем платье она показалась ему еще привлекательнее. Он наклонился и чмокнул ее в щечку. Она повернулась к нему и подставила губы.

— Нет, моя дорогая, или, скорее, да. Я начну работать с завтрашнего дня, а сегодня мадемуазель Виктория даст выходной день своему новому управляющему. Тебе надо также позаботиться о моей одежде. Моя для этого не годится.

Виктория не знала, плакать ей или смеяться. Она не смела поверить, что все будет так просто, что такое счастье будет возможно. Только позднее она узнает настоящий характер шевалье, познакомится с его странностями и его непредсказуемостью. Она думала, что причиной его решения была любовь, а в действительности им двигало что-то неопределенное, отчасти признательность, немного неудовлетворенное желание и, возможно, любопытство: что из этого получится? Он сохранял, несмотря на свое поведение и слова и даже их близость, такую отчужденность от всех окружающих, что ему доставляло удовольствие «играть» в рабочего, просто так, чтобы посмотреть, что из этого выйдет, как он получал удовольствие, когда он чистил Тримбаль, как бы «играя» в конюха. Но, возможно, на этот раз он получил толчок судьбы.

Несмотря на постоянную неуверенность в будущем, их разное отношение к происходящему, они были совершенно счастливы. Юбер вставал до рассвета и уходил на лесопилку. Он расставлял рабочих, следил за работой механизмов, за разгрузкой бревен и погрузкой досок, помогал любому, если в этом возникала необходимость. Виктория его представила как своего дальнего родственника, жившего до войны за Луарой и в прошлом наполеоновского офицера. Почти сразу же его приняли лучше, чем прежнего управляющего, несмотря на «иностранный» акцент. Он был точен и справедлив, вникал в сложности и быстро находил выход из трудного положения и пользовался заслуженным авторитетом у рабочих. За одну неделю он вошел в курс дела. Его физическая сила вызывала уважение у этих мужественных людей. Очень скоро он стал среди них полностью своим. Еловые опилки запорошили его волосы, усы и ресницы.

— Ах! — говорил он, садясь за стол. — Как прекрасно, я чувствую себя деревом.

Ел он за четверых. Иногда, чтобы показать пример и просто для разнообразия, он отправлялся с лесорубами в лес.

— Осторожнее там, Юбер, — напутствовала его Виктория.

Его твердая рука направляла топор в то место, куда он хотел. Раненое дерево под могучими ударами дрожало всеми своими фибрами. От корней к вершинам поднимался стон. «Я понимаю тебя, друг, — думал Юбер, — не хочется помирать, когда ты здоров и телом, и душой. Но что делать, все там будем. Прости!»

— Господин, берегитесь! — эти слова то и дело долетали с разных сторон.

Почти как окрик часового. Дерево немного покачнулось, затем с глухим шумом рухнуло на землю.

Возвращались уже в сумерках. Кабаны и лисицы разбегались при приближении человека, исчезали в зарослях папоротника. Над Рейном, распластав крылья, кружили орлы. Виктория с беспокойством ожидала его у ограды. Она иногда даже шла навстречу. Единственное, чего она боялась — что Юбера не будет вместе со всеми. Но вот он появлялся, вышагивая во главе бригады лесорубов, и она успокаивалась, мягко упрекая его за то, что он не застегнул куртку. Потом появлялась большая, дымящаяся супница посреди стола, а рядом кувшинчик вина. Виктория специально купила бочонок его любимого. Она пополнила запасы также свежим табаком. Из Страсбурга она привезла ему несколько трубок и одну специально «для вечера», с ручной росписью и серебряной инкрустацией.

— Ты знаешь, — сказала она ему однажды, — ты не похож ни на кого другого! Так считает наш староста. Сегодня утром он мне сказал: «Хозяин валит лес даже лучше нас. Наверное, много лесов за Луарой!»

— Уже хозяин! Браво!

— Но это же отчасти так и есть, Юбер?

— Я к этому не стремлюсь.

Он не понимал или не хотел понимать. Она была настолько тонка, что не настаивала. Но недомолвки Ландро ее глубоко задевали, увеличивали беспокойство. Она чувствовала себя счастливой только тогда, когда не задумывалась о будущем. А он покоился в этом блаженстве, как лодка на спокойных волнах.

Эта идиллия длилась почти три месяца. И вдруг отношение шевалье к Виктории неуловимо изменилось. Несколько раз, чтобы не утомлять ее, он сам ездил в Страсбург и возвращался поздно вечером, явно навеселе. Один или два раза сходил на охоту. Виктория старалась успокоить себя: «Мой отец делал так же. Это естественно, мужчина после тяжелой работы должен дать себе передышку».

Но его деспотичная натура рано или поздно должна была проявиться, и это произошло:

— Ради Бога, друг мой, оставь меня в покое. Я ненавижу эти сладости. Я прекрасно понимаю, что у вас принято есть пироги, как бык жует траву, но я к этому не привык. Твои пирожные застревают у меня в горле. И кремы, если ты хочешь знать, только отяжеляют желудок.

Этот выпад ее очень огорчил и расстроил, и она стала стараться готовить еду, которую он предпочитал. «Если он что-то требует, заявляет о своих вкусах, при его-то воспитании, значит, он чувствует себя здесь как дома», — думала она, стараясь успокоить себя.

Но вскоре произошла еще одна стычка.

— Ах, — взорвался он неожиданно, — это тыканье меня выводит из себя! Мой отец всегда обращался к матери на «вы». И я родителям всегда говорил «вы». У меня дома, кроме Десланда, о котором я тебе говорил, никто не обращается ко мне на «ты». Раз уж мы начали этот разговор, давай выскажем все до конца.

Виктория убежала на кухню и там проплакала до вечера. Но какая женщина может сдерживаться в своих чувствах, рассчитать, как повернутся события и к каким последствиям они приведут. Ландро ее любил так искренне, находил такие обжигающие слова, был так нежен, что и самая проницательная женщина могла обмануться. Единственным оправданием Юбера было то, что он и сам обманулся. Виктория, в бреду любви почти неспособная здраво рассуждать, говорила себе, что он не может ее разлюбить, что он прирос к ней всеми корнями своей души, как и она слилась с ним всем своим существом.

И, уже засыпая, боясь потерять его, она еще сильнее прижималась к нему. Но шевалье не был человеком, способным уйти тайком, сбежать. Она это тоже знала. У нее была тайна, которую она пока скрывала от него. Простая и чудесная тайна любящей женщины, но открыть которую она долго не решалась. Она переносила разговор каждый раз на следующий день, снова молчала и снова говорила себе, что скажет завтра. Но однажды вечером она почувствовала себя плохо и едва не упала в обморок. Шевалье ее подхватил, усадил в кресло, намочил платок водой из графина, протер ей лоб и щеки. Затем налил стакан воды и заставил ее выпить.

— Что с тобой? — спросил он озабоченно.

— Нет, ничего, не беспокойся. Это пройдет.

— Посмотри на меня. Ты осунулась и выглядишь усталой.

Такой она была уже почти месяц!..

— Я знаю, ты будешь сердиться.

— Говори, что случилось?

— Нет, Юбер, не надо. Я не могу. Я одна виновата.

— Что за история?

Она смущенно улыбнулась:

— У меня будет ребенок от тебя… От первой нашей ночи, Юбер. Я знала это, но я… я…

Ей снова стало плохо. Он отнес ее в комнату, уложил на постель, а сам подошел к окну и уставился в темноту. Виктория разделась. Скрипнула кровать. «Достаточно, шевалье, — думал в это время Ландро, — пора кончать! Поиграл в изгнанника, в лесоруба и в любящего мужа, усталым возвращающегося к ужину. А теперь тебе предлагают сыграть роль отца семейства. Черт возьми, это уже слишком!»

— Юбер, не стой перед открытым окном, — услышал он голос Виктории, — простудишься. Подойди ко мне.

— Пойду погашу свет и проверю порядок на лесопилке.

Когда он вернулся, она сказала:

— Любовь моя, почему ты не ложишься? Я ведь не больна, скорее, наоборот…

В эту ночь он любил ее, как, может быть, не любил еще никогда, с какой-то яростной безнадежностью. И Виктория издавала полустон-полуворкование, похожее на крики сов в их брачную ночь. Но когда она уснула, злые демоны овладели сознанием шевалье. «Ты не можешь это победить. Это женское оружие. Больше сахара, меда, больше любви и страсти, и ребенок в придачу, чтобы затянуть веревку потуже. Остается только жениться… Никогда! Тогда не надо было в это ввязываться. Ты должен был уехать. Эта женщина тебя любит… Никогда шевалье дю Ландро не женится на женщине с мельницы!.. А ты уверен, что найдешь лучше в своем кругу? Хорошо, когда в древнюю кровь вливается кровь простой крестьянки, это освежает… Нет, благородная кровь должна оставаться чистой… Ты считаешь себя пэром Франции? Прошли те времена, когда происхождение даровало права… Теперь каждый имеет права, какие сам добыл… Лучше иметь здоровых детей от Виктории, чем уродов от „госпожи де“… Когда аристократы женятся слишком часто на близких родственницах, это ведет к вырождению… Но „госпожа де“ тоже может иметь здоровых детей…»

Рассвет он встретил уже на ногах, но не в рабочей одежде, а в своем гражданском платье.

— Виктория, — сказал он, — нам надо распрощаться. Пора кончать наше приключение.

— Останься еще хотя бы на недельку.

— Нет, чем дольше я здесь проживу, тем больнее будет уходить. Пойми, я не могу жениться на тебе.

— Мне надо только, чтобы ты меня любил.

— Этот ребенок все испортил.

— Но это твой ребенок!

— Знаешь, что говорят у нас в таких случаях? — «Яблоко от яблони не далеко падает».

— Это значит, что ребенок может считаться благородного происхождения, только если его мать из дворян?

— Что-то вроде этого… Но поверь, мне так же тяжело, как и тебе.

— Потому, что ты ненавидишь людей своего круга, их обычаи и их лицемерие — это ведь твои собственные слова?

— Это так и есть. Но все же я принадлежу к тому обществу, с его этикетом, традициями и дурацкими условностями.

— Разве ты не был со мной счастлив?

Он провел рукой по лбу, как будто хотел прогнать какую-то мысль.

— Такого я не испытаю больше никогда, я знаю это.

— Яблоко от яблони не далеко падает, — повторила она едва слышно и не смогла сдержать слезы.

— Ради Бога, не надо слез. Я буду посылать тебе деньги на содержание твоего ребенка. Позволь мне воспользоваться серой лошадью, так будет быстрее. Я отошлю ее обратно из Страсбурга.

— Мой ребенок обойдется без твоих денег, как он обойдется и без отца! Возьми серую и оставь ее себе на память. Ты мужчина, которого я любила, люблю и буду любить всегда! Но не думай, что я хочу тебя удержать. Насильно мил не будешь. Ты не способен на любовь, Юбер.

Когда он был уже в седле, Виктория нашла в себе силы выйти. Она больше не плакала. На ней была снова маска гордой, сильной женщины и непримиримость во взгляде.

— Теперь ты хотя бы доволен? Наконец ты свободен?

Он склонил голову.

— Я совершаю бесчестный поступок и сознаю это.

— Тогда, любовь моя, останься или возьми меня с собой. Я пойду за тобой на край света!

Ответом ей была только дробь копыт по мостовой.

«Ужасные забавы»

Наполеон-Вандея была переименована в Бурбон-Вандею, а затем ей было возвращено старое название Ларош-сюр-Йон. Префект и генеральный секретарь здесь были уже другими, но смена режимов почти не затронула чиновничий аппарат, разве только он еще увеличился, чтобы пристроить кого-то из победителей. И полиция мало в чем претерпела изменения. Новый префект лично составлял конфиденциальные донесения, которые он отправлял министру внутренних дел. Мебель в его кабинете из красного дерева и позолоченной бронзы назойливо напоминала об узурпаторе. Подсвечники, стоявшие по обеим сторонам инкрустированного пальмовыми листьями бювара, были выполнены в виде пушечных стволов. На них только перекрасили металлические абажуры, заменив королевскими лилиями императорских орлов. Портрет императора над камином из белого мрамора был заменен на портрет Людовика XVIII. Но король на нем был изображен сидящим, в то время как император стоял, и поле холста было темнее вокруг фигуры и особенно внизу. В саду работал все тот же Мартурэн, то есть он прогуливался с лопатой на плече с сознанием выполненного долга, написанным на лице. На нем был черный медный пояс, с которого свисали садовые ножницы: ему не было равных в обрезке самшитовых деревьев и тисов. На груди у него была пришпилена к рабочей блузе медаль Лилии, которой он был удостоен за долгую и верную службу. Префект вручил ему ее перед всеми служащими, и при этом садовник произнес следующую незабываемую речь:

— Конечно же, я ее заслужил, мой префект! Я поступил на службу в девяносто втором к тогдашнему правителю департамента. В то время надо было говорить «гражданин», но я никогда не мог себя заставить произнести это…

Раздался смех, и префект поспешил перейти к очередному награжденному, который, в свою очередь, заявил, что эта награда превзошла все его ожидания, и он отдаст все свои силы делу служения монархии и, положив руку на сердце, клянется в верности королю Людовику XVIII и что… Тут его толкнули в бок, так как во время приезда узурпатора в Вандею он почти теми же словами благодарил другого префекта при вручении ему Почетного креста.

Нынешний префект не был похож на маленькую рыжую лисицу. У него был аристократический профиль, величественная осанка и тонкие, длинные, холеные пальцы, которым завидовали даже дамы местного света. Однако и он мог бы признаться, что одно время верой и правдой служил Наполеону и даже стал бароном империи. Но поскольку в его фамилии уже была приставка «де», то он не стал отказываться от титула, ведь его можно было приписать более древнему происхождению.

Писал он правильным, красивым почерком, строго по четыре слова на строчке, не то что его предшественник, который писал как курица лапой. Его перо легко скользило по бумаге. Префект всегда имел некоторый запас ослепительно белых перьев, которые стояли в маленькой фарфоровой вазе, расписанной лилиями. Их ему поставлял все тот же верный Мартурэн.

«Ваше превосходительство, — писал префект, — Вы выражаете беспокойство относительно того, что я оставил господина Ажерона де ля Мартиньера на службе в муниципалитете, и удивляетесь, что ему не нашлось замены среди дворян — верных приверженцев короля. Но я должен вам доложить, что не могу никого из них предложить вам для одобрения. Вы обращаете мое внимание, что господин Ажерон де ля Мартиньер не может представить необходимых гарантий, и особенно на его прошлое. Прошу Вас поверить, господин Министр, что я прекрасно осведомлен о политических убеждениях и предыдущей деятельности господина Ажерона. Конечно, его прошлое мало согласуется с чувством преданности монархической идее, которое мы вправе требовать от наших служащих. Но единственный человек, который способен, как по образованию, так и по влиянию на местное население, заменить господина Ажерона на этом посту, не может, как это мне ни прискорбно, быть объектом моего предложения. Речь идет о шевалье дю Ландро.

Было бы неправильно отрицать преданность шевалье дю Ландро монархической идее. Он принадлежит к одному из самых благородных родов департамента. Его мать и сестры погибли от революционного террора. Отец умер, едва вернувшись из эмиграции. Часть состояния шевалье была конфискована республиканским режимом и продана как национальное имущество. И хотя дю Ландро служил узурпатору вплоть до 1814 года, в то время как большинство местных дворян, призванных против их воли в армию, вернулись уже после лейпцигской катастрофы, нельзя оспаривать огромные заслуги шевалье перед троном Его Величества. В восстании 1815 года он даже заслужил прозвище „Ужас синих“. К сожалению, самые превосходные его качества солдата — смелость, дерзость и воинская находчивость — вызывают наибольшее беспокойство в мирное время. Господин дю Ландро не может сидеть без дела. Он мог бы и должен был служить, но по неизвестной мне причине ему было отказано в его прошении, с которым он приезжал в Париж, и следствием чего явился тот печальный инцидент, о котором вы были так добры мне сообщить. С тех пор шевалье избегает любых контактов с властями. Он встречается только с теми, кто, как и он, служил в свое время в Почетной гвардии. Замкам и имениям он предпочитает постоялые дворы и трактиры, где может найти выпивку. Его экстравагантные выходки вызывают возмущение даже у крестьян, относящихся с крайним почтением к нашим дворянам. Я могу привести в доказательство справедливости моих слов несколько полицейских донесений о пьяных драках, в которых участвовал, если не сам их развязывал, господин дю Ландро. Ни в коем случае не желая его очернить, я вынужден довести до вашего сведения, что он постоянно ищет столкновения или с противниками монархии, или с теми, кого он подозревает в недостаточной преданности королевскому трону. Бывшие республиканцы боятся его как огня и не знают, как защититься от его выходок. Хотя он и не трогает имущества, может быть, и награбленное во время революции, но его нападения на владельцев иногда приводят их к разорению. Короче говоря, по своей собственной инициативе и в то время как Его Величество наш король призывает к примирению французов, господин дю Ландро создает атмосферу беспорядка, угрозы и ненависти в кругах, которые, я в этом уверен, хотели бы стать лояльными подданными короля. Мне остается добавить, что известное всем безбожие шевалье, открыто им проявляемое и даже декларируемое, доходит до безобразия. Если бы он не принадлежал к древнейшему роду страны, не был бы офицером короля, я должен был бы применить самые строгие меры.

Из всего вышеизложенного очевидно, Ваше превосходительство, что я не могу, несмотря на все мое желание, предложить высокий пост господину дю Ландро. И наоборот, господин Ажерон де ля Мартиньер, невзирая на его прошлые политические симпатии, принял наш новый порядок решительно и без колебаний. К тому же его нельзя обвинить в какой-то особенной преданности узурпатору. И если он не имеет заслуг перед королевским троном, подобных заслугам шевалье дю Ландро, по крайней мере, он являет собой пример уравновешенности и послушания, необходимых для службы в муниципальной администрации. Он достоин всяческого уважения. Его деятельность не вызывает никаких нареканий, а нравственные качества безупречны. Он поддерживает самые тесные отношения с духовными лицами кантона. В вопросах религии его верность равна его набожности…»

В этот день шевалье чувствовал себя в хорошей форме, хотя накануне провел бурную ночь. Был ли день морозным или светило бледное солнце начала зимы, он обходился без перчаток — он все чаще их забывал, как незначительный предмет — его кипящая кровь грела ему руки. Подковы Тримбаль звонко выбивали дробь по подмерзшей дороге. Она тоже казалась повеселевшей, такой она была всегда, когда у шевалье случалось хорошее настроение. Она трясла головой, позвякивая сбруей и тихонько ржала. Ее хозяин, когда хотел засмеяться, отвечал ей, помимо своей воли, «ржанием». Поля и луга были пустынны и запорошены тонким слоем снега. Над крышами поднимался тонкими струйками дымок. Окружающие холмы были едва видны сквозь аквамариновую морозную дымку, висевшую в воздухе. Вороны небольшими стайками кружили в небе в поисках добычи. В лесу и перелесках, укрывшись в пожелтевшей, но не опавшей листве, птицы прятались от холода и не подавали голоса. Дорога петляла между холмов, то спускаясь в глубокие лощины, то взлетая на вершины. Ландро любил этот путь, здесь было полно дичи. Но в этот раз ни один зверь не перебежал ему дорогу, не повернул свою острую морду на звук шагов Тримбаль, чтобы затем одним прыжком исчезнуть в чаще. Но одиночество ни в малейшей степени не беспокоило шевалье, оно гнетуще давит только на болезненные, боязливые и меланхоличные натуры. Он же не боялся ничего и никого (даже самого себя и своих демонов, которых, впрочем, может быть, и вовсе не было). Он исключил из своей жизни грусть раз и навсегда. «Если бы кто-нибудь пережил то, что выпало на мою долю после возвращения из России, — думал он, — он бы пустил себе пулю в лоб, но выжить можно, только имея стальное сердце в груди. Чтобы ничто не могло его пробить».

Когда он приехал в Эрбье, городская площадь была полна народу. Люди толкались возле прилавков с различным товаром, вокруг выставленных на продажу лошадей и домашнего скота. Некоторые прямо на улице пили теплое вино или водку, чтобы согреться. Ландро направил Тримбаль сквозь ярмарочную толпу, и она свободно прошла через скопище народа, нагромождение товаров и повозок. Люди уступали ей дорогу, снимая шляпы и шапки перед ее хозяином. Ландро приветствовал всех, издавая свое «ржание» от удовольствия. Ему било плевать на все, но не на эту демонстрацию уважения. Это был «его народ», «его люди». Они принадлежали ему, как и он им в случае необходимости. Таково было это простое сердце. Он купил бутылку водки и, не слезая с коня, выпил одну ее треть, затем взял у торговца чашку, наполнил ее под гогот толпы наполовину и протянул Тримбаль.

— Во дает, — говорили вокруг, — она не отказывается от выпивки.

— Как и ее хозяин!

Эти разговоры совсем не задевали шевалье, напротив, он втайне радовался, даже наслаждался всеобщим вниманием. Напоив лошадь, он опять сел в седло и с пустой бутылкой в руке направился к церкви. Подъехав к ней, он размахнулся и бросил бутылку, которая со звоном разбилась на паперти. Народ вокруг замолчал. Никто не проронил ни слова. Местные жители знали, что никогда еще не было в их краю такого человека. Но кто-то из приезжих крикнул:

— Прекратите, шевалье, вы оскорбляете Бога!

— Кто это сказал?.. Ты где? Покажись, если смел!..

Какой-то парень бросился наутек, под насмешки толпы. Он вприпрыжку побежал, прижав руки к туловищу и втянув голову в плечи, к трактиру «Зеленый дуб». Шевалье бросился ему наперерез, догнал и, схватив за шиворот, оторвал от земли.

— Несчастный дурак, это не твоего Бога я оскорбляю, а кюре…

— Но, господин, разве это не одно и то же?

— Нет, приятель. Кюре выдали великого Шаретта, они все изгадили. Они против нас.

— Отпустите меня, господин.

— Ты не здешний?

— Из Брессуира.

— А! Ладно! Раз ты из такой глуши…

Но его снова охватил гнев. Он тряханул парня, как куклу.

— Не надо было убегать. Только это я тебе ставлю в вину. Убирайся.

И он разжал руку. Парень упал, как куль с мукой, а шевалье поднял голову и увидел Десланда, смеющегося вместе со всеми.

— Ты уже выпил?

— Я только что закончил дела, и довольно удачно!

И, подмигнув, добавил:

— Пойдем в «Зеленый дуб». Там есть хорошая компания, новенькие. Я отведу пока Тримбаль в конюшню.

— А что, — воскликнул шевалье, — дело может затянуться?

— Зависит от того, как повернется… разговор.

Толпа вернулась к товарам, живо обсуждая недавнее неожиданное и бесплатное представление: будет что рассказать домашним.

Десланд и Ландро вошли в чадное помещение, где за столами сгрудились игроки в карты и пьяницы, стоял непрерывный гомон, разрываемый взрывами громкого пьяного хохота. Служанки ловко и бесшумно скользили вокруг столов, разнося бутылки и блюда с едой. Толстый, пузатый хозяин трактира, в расстегнутой на бычьей шее рубахе, с красными ушами и с полотенцем через плечо возвышался на своем месте за стойкой. Взгляд его был суров, как у судьи в трибунале. Седые волосы завивались на висках. Его красное, в белых пятнах лицо напоминало кусок колбасы, застывшие маленькие глазки были похожи на трюфели, заделанные в этот кусок мяса.

— Посмотри туда, — сказал Десланд, — ты сейчас удивишься!

За спиной трактирщика с крюков свешивались окорока, связки ощипанных гусей и букеты зелени. В глубине зала стояли две большие бочки, покрытые лаком с черного цвета обручами и с ярко-красными кранами. За их обычным столом тесной группой сидели приятели шевалье: Адриен Гиняр, Франсуа Соважо и верный Ланьо, красильщик. Гиняру было под пятьдесят, но ему никто не дал бы его лет. Это был мужчина в расцвете сил, крепко сложенный, под стать шевалье. Он участвовал во всех «стычках» девяносто третьего, во взятии Галерна, пережил Савиньи, сражался под командой Стофле, партизанил вплоть до 1799 года, получил чин полковника в королевской армии. Про него рассказывали разные истории. Вроде бы он был «другом семьи» некоей госпожи де Вертей и ее старого мужа и как будто это он был отцом ее ребенка. Это в краю не поощрялось. Но, как честный человек, после Смерти старика он женился на вдове. Соважо был из той же породы: бедовая голова, доброе сердце. Однажды мальчишкой, в 1792 году, он вместе со своим товарищем звонил в грозу в колокола — по местному обычаю. Вдруг ударила молния и убила его приятеля. Мать его отшлепала, тогда он крикнул: «Ах, ты так? Ладно, я убегу из дома!» Мать пожалела, что наказала мальчишку, но было поздно. На следующий день тот ушел с котомкой через плечо. Он был лейтенантом на Майансе и после падения этого плацдарма вернулся в Вандею с генералом Клебером. Он присутствовал при массовых казнях. Это зрелище его потрясло. Хуже того, его посылали сжигать фермы, расстреливать и вырезать мирное население. В каком-то безумии он нашел своего полковника и, еле выговаривая слова, сказал:

— Я солдат, но не убийца. Если вы пошлете меня против вооруженного врага, я подчинюсь с радостью. Но вы приказываете убивать беззащитных людей. Я отказываюсь выполнять приказ! Прошу уволить меня.

— Уволить тебя? — вскричал в бешенстве полковник. — Вот тебе мой ответ…

Он не успел вытащить саблю из ножен, как рухнул замертво от удара клинка. У Соважо была твердая рука. Не ожидая последствий, он перелез через крепостную стену и бросился вниз. Стена крепости Мортань, где произошли эти события, достаточно высока. Соважо бросился в пропасть и покатился по склону. Синие и вандейские солдаты открыли по нему огонь. Но он не получил ни единой царапины, однако на севрской дороге попал в засаду мятежников. Его приняли за шпиона. Он умолял, чтобы его отвели к генералу Форестьеру, называл себя и клялся, что он местный и дезертировал из республиканской армии. Форестьер его знал и дал ему шанс. В первом же бою он уложил семерых синих, показал такие чудеса храбрости, что те же, кто хотел его расстрелять, выбрали его капитаном. Незадолго до перемирия он, прикрывая отход своих товарищей, оказался окружен у подножия скалы. Уже считая себя покойником, он заметил небольшого роста офицера синих, преграждавшего ему дорогу. Соважо бросился на него, немного оглушил, забросил себе на спину и, зажав саблю зубами, полез по почти отвесной скале. Синие не осмелились стрелять в Своего офицера, и это спасло ему жизнь. В 1815 году он снова взял в руки оружие и сражался у Рошзервьера недалеко от Ландро и его «казаков». После реставрации он получил титул шевалье де Сен-Луи, орден Почетного легиона, и… должность сборщика налогов в Эрбье. Он сам не был очень уж религиозен. Но принял обращение и, когда решил в первый раз прийти в церковь на Рождественскую службу, явился в парадном офицерском мундире, с плюмажем, в белых перчатках и с саблей на боку. Его прозвали: «Командир Соважо». Странный сборщик налогов.

Что касается Ланьо, он не имел орденов. В четырнадцать лет он ушел на Великую войну и сражался под командой Сапино. Несмотря на юный возраст, он отличился своей храбростью, ловкостью и прекрасным знанием местности. Его обязанностью было передавать донесения и приказы, пробираясь через позиции и посты республиканцев. В 1815 году волонтеры Эрбье выбрали его капитаном.

Из этой небольшой компании только он и Ландро не умрут своей смертью в постели. Один из рабочих Ланьо размозжит ему голову мотовилом при погрузке тюков с шерстью за то, что тот постоянно упрекал его за республиканские взгляды.

— Открой глаза, мой дорогой шевалье. Да, посмотри налево. А! Кого ты видишь?

— Да это же Шенуо, или я сплю?

— Ты не спишь. А его сосед доктор Мартино, еще один злейший враг его величества Людовика XVIII.

— А рядом с ними что за типы?

— Их телохранители, как я понимаю.

— Ну что ж, повеселимся.

Шевалье спокойно допил свой стакан. Его друзья с интересом следили за его действиями. Он поднялся и пересел за стол к Шенуо.

— Ну что, гражданин, рискнули высунуть нос наружу? Тяжело долго жить взаперти? Правда, у тебя есть хорошенькая жена, но, говорят, она так же, как и ты, любит приложиться к бутылке.

— Господин, я вас не знаю.

— Так сейчас узнаешь, каналья!

— Господин, я честный собственник…

— Чужого имущества, и вас это тоже касается, Мартино.

— Я попрошу вас, господин, относиться с уважением к моему медицинскому званию.

— Сначала, подлец, надо было уважать других, которых ты вместо того, чтобы лечить, посылал на расстрел и под нож гильотины.

Он поднялся во весь свой огромный рост и продолжил грозно:

— Этот так называемый доктор Мартино, отец своих больных, лечил их новым способом, он укорачивал их на длину головы! Присутствующие считают за честь быть с вами в одной компании. О, богач Мартино! Он еще и грабил свои несчастные жертвы! Он их тщательно выбирал, отправлял на эшафот только богатых!

— Это точно, — добавил Соважо, — я читал одно письмо, которое я буду помнить, пока живу: «Я хочу довести до вашего сведения, — было там написано, — что славный Мартино, молодой доктор из Сен-Фюльжана, донес на кюре из Сен-Сесиль».

— Господин выбрал свою сторону, — снова заговорил Ландро, на этот раз кротко. — Он начал доказывать свою преданность новым хозяевам. А может, я преувеличиваю? Просто молодой доктор отдавал предпочтение священнослужителям? Что-то вроде идеи фикс…

Мартино поднялся, белый как полотно, с трясущимся подбородком.

— Не могут же быть пьяными все вокруг…

В зале раздался смех. Игроки забыли про свои карты, стаканы на столах остались недопитыми.

— Друзья мои, друзья мои, — заговорил Ландро, — наше недостойное общество принимает гостя еще более замечательного, чем Мартино, простого мерзавца, воспользовавшегося плодами революции. Здесь присутствует сам господин Шенуо, правда, он постарел и втянул голову в плечи, но мы его узнали, он был не последним действующим лицом в революции! Совсем недавно он правил в Ляшатенрае, и ему мало было только управлять. Он очищал Вандею от нежелательных элементов, занося в черный список тех из наших, кто сражался за короля, и, конечно, тех, кто ему мешал. Сорок пять невинных парней из Эпеса были расстреляны по его доносу.

— Город Эпес попал в руки республиканских отрядов из Майнса после поражения Шоле, — проговорил красный как рак Шенуо.

— Из-за него погибли еще шестнадцать человек, — добавил Соважо.

— Хуже того, — вступил в разговор Гиняр, — он позволял «разжалобить» себя будущим вдовам и обещал спасти их мужей в обмен на выкуп, а собрав деньги и драгоценности, отправлял несчастных к доктору Гильотену.

— Твоя жена, — снова вступил Ландро, — воображала себя принцессой Резо, выезжала полуголая на прогулку в коляске, увешанной лентами и усыпанной цветами…

По залу пробежал шепот.

— Ты ее выставлял в разграбленной накануне церкви, и по твоему указанию все твои приспешники восхищались ею, как Девой Марией.

— Я был тогда молод и неразумен, — выкрикнул Шенуо.

— Нет, тебе было уже около сорока! Не надо искать оправданий.

— Да что здесь происходит? Король нас амнистировал. Или ты ставишь себя выше короля Людовика XVIII? И не тебе упрекать меня в надругательстве над верой! Я не разбивал бутылки с водкой о церковную паперть! Я уважаю чужую веру…

— А я, приятель, я сейчас покажу тебе, какое полено меня греет, и оно переломает тебе пару ребер.

Он прыгнул вперед, опрокинув стол. Мартино упал на засыпанный осколками стекла пол. Шевалье подскочил к Шенуо, схватил его за грудки, оторвал от пола и прислонил к стене так, что посыпалась штукатурка. Соважо, Ланьо и Гиняр занялись телохранителями, здоровяками, по виду бывшими солдатами. Вбежал хозяин трактира.

— Господа, успокойтесь, — воскликнул он. — Начальник полиции уже слезает с лошади, наверное, его кто-то предупредил.

Все расселись по своим местам, Десланд оттащил шевалье от его жертвы. Вошли жандармы в треуголках, надвинутых на лоб, и с лихо закрученными усами.

— Что здесь происходит? — спросил их начальник. — Драка? Никто не желает отвечать?

Игроки, уткнув носы в карты, молча шлепали ими о стол. За другими столами так же молча разливали вино и водку по стаканам и чашкам.

— Кто-нибудь будет говорить?

— Это дю Ландро и его банда пристали к нам, — сказал Шенуо. — Но вы, господин начальник, пришли как раз вовремя, еще не произошло ничего серьезного.

Полицейский повернулся на каблуках и внимательно посмотрел на Ландро и его друзей. Затем отдал им по-военному честь со словами:

— Господин шевалье, господин полковник, господа, мое почтение.

Шенуо не поверил своим ушам.

— Бригадир! — вскричал он. — Эти люди нам угрожали. Я прошу у вас защиты. Мы были бы вам благодарны, если бы вы сопроводили нас до Эпеса.

Шевалье «заржал»:

— Не беспокойтесь, бригадир. Мы уходим. Пусть эти господа из Эпеса успокоятся. Мы не будем пачкать о них руки.

Но напрасно Шенуо остался в «Зеленом дубе», считая, что визит полиции напугал этих «проклятых бандитов». Зимой темнеет рано. Не доезжая примерно лье до Эпеса, он пережил нечто такое, о чем потом с содроганием вспоминал всю оставшуюся жизнь. На дорогу вдруг с диким криком выскочили шесть человек и преградили путь его карете. Шенуо и его спутники попытались было проскочить, но неизвестные схватили лошадей под уздцы и каждый напал на своего противника. Шенуо хотя и был самым старым из всех, яростно защищался, нанося удары хлыстом, и рассек щеку шевалье (разумеется, это был он и его товарищи). Но схватка была короткой.

— Что будем с ними делать? — спросил Десланд, указывая на лежащие тела.

— Зарезать их, как свиней, — сказал Соважо.

— Вздернуть на суку, — предложил Ланьо.

— Расстрелять их. По две пули каждому. Одну в голову и одну в кусок мяса, который заменяет им сердце. Эй! Шенуо, перестань стонать. Женщины, у которых твои товарищи вспарывали животы, наверное, тоже просили о пощаде, а ты только смеялся? А дети, поднятые на штыки?

Так они спорили некоторое время, затем вмешался Ландро:

— Будем великодушны. Разденем их аккуратно и отпустим в Эпес. Но у них деликатные натуры, поэтому оставим им кальсоны и нижние рубахи. Видишь, ты, паршивый докторишка, каким я могу быть милосердным?

Когда их жертвы были готовы в одном нижнем белье отправиться в путь, а друзья вновь сидели в седлах, Ландро сказал:

— Вы сможете найти свое тряпье в «Зеленом дубе», мы не грабители. Просто мы дали вам небольшой урок, по случаю. Счастливого пути, Шенуо!

Таковы были так называемые «ужасные забавы» шевалье…

Кованый сундук

Ночь покрыла инеем лесные заросли и дубовые рощи, окружавшие дом нашего летописца. Поля, уходящие к горизонту, были в черных и белых пятнах и походили на раскинутое полотно. Лесные птицы клевали за окном зерна и крошки, насыпанные щедрой рукой хозяина дома. Он любил природу, зверье и птиц, однажды поняв, что только одна природа по-настоящему невинна. На старости лет он отказался от охоты. Теперь он предпочитал лесные прогулки охотничьим засадам. Комната, где он сидел, громко называлась «кабинет для чтения» и была отделана деревом и увешана портретами. Их писали художники, вызываемые на дом, как позднее будут приходить фотографы, чтобы «щелкнуть» разросшееся семейство. Хотя комната была маленькая и с очень красивым камином, в ней постоянно было прохладно. Но старик был человеком неприхотливым и не очень требовательным. Однако, усаживаясь за письменный стол, и он дышал на пальцы, стараясь их согреть. Затем он тщательно выбирал гусиное перо, внимательно осматривал его острие и начинал писать:

«В дворянских имениях, как и в крестьянских домах, рассказы о похождениях шевалье были главным развлечением гостей. Конечно, рассказчики кое-что присочиняли для того, чтобы поразить слушателей. Более простые, чем мы, по крайней мере, с виду, крестьяне восхищались силой и ловкостью этого дьявола во плоти. Они приветствовали его хитроумные уловки, которые напоминали им о уже далекой эпохе, когда надо было быть более ловким, более смелым и отважным, чтобы выжить. Ландро дрался для удовольствия, чтобы развеять скуку, заглушить боль. В своем кругу мы одобряли его действия, когда он нападал на бывших бонапартистов, скупщиков национализированного имущества, позабытых или амнистированных доносчиков, короче, всех тех, кто когда-то воспользовался нашим поражением. Однако я должен признаться, что мы втайне радовались, а дамы прыскали от смеха, когда находился кто-нибудь, более хитрый и ловкий, чем шевалье.

Так, например, однажды некто Мерле возводил забор вокруг своей фермы. Куча приготовленных жердей лежала прямо на дороге и загораживала путь. Тут появился Ландро на своей Тримбаль и в очень плохом настроении, возможно, даже немного пьяный. „С дороги, Мерле! — закричал он. — И побыстрее!“ Мерле не был трусом, он схватил жердину и огрел ею лошадь. Она развернулась и галопом понеслась в поле, унося своего сыпавшего проклятия хозяина… Мерле был одним из арендаторов шевалье, и это осложняло дело. На следующий день он появился в Ублоньер, чтобы „объясниться“, но был избавлен от этого.

— Браво! — встретил его наш вандейский Дон Кихот. — Я тебя недооценил. Но я признаю свою ошибку. Ты славный малый. Послушай меня. Десланд делает все от него зависящее по хозяйству, но он не может быть и водой, крутящей колесо, и жерновами, размалывающими зерно. Мои лесные владения в запустении. Скоро в них не останется ничего, кроме ворон. Мне нужен егерь. Это место ты заслужил по праву.

Они ударили по рукам, и шевалье пригласил Мерле к столу, сказав:

— Видишь ли, славный Мерле, я люблю людей, которые не знают страха. Но, увы, таких людей очень мало. Мир, спокойствие, все друг другу кланяются — такая жизнь выхолащивает людей. Оскопленный мужчина, что это такое, Мерле? Бык, которого никто не купит, женщина, которая не может родить, да к тому же еще и сварливая! Нет, это не мужчина, это ничто, это меньше, чем ничто!

Из-за его несдержанности и грубости, мы не могли принимать шевалье у себя дома, не только затем, чтобы оградить наших детей от дурного влияния. На наш взгляд были причины и куда более серьезные. Я уже говорил, что в нашей среде, не очень набожной, до 1789 года, отношения между духовенством и дворянскими кругами были очень тесными, почти доверительными. События девяносто третьего года еще более сплотили эти традиционные связи. Мы вместе стали героями и жертвами Великой войны, религия стала частью политики. Мы могли еще, скрепя сердце, не обращать внимание на то, что шевалье считал возможным не посещать церковную службу, но не на то, что он б Эрбье, Пузоже и других местах разбивал о паперть бутылки из-под водки. Доходило до такого безобразия, что он однажды толкнул святого отца, несущего последнее причащение умирающему. „Убирайся с дороги, поп“, — крикнул он и направил Тримбаль на кюре.

Мы собрали делегацию, в которую вошли все бывшие участники боев в составе полка Почетной гвардии, и пришли к нему в Ублоньер. Мы высказали ему все, что накопилось у нас на сердце, особенно по поводу последнего случая с кюре, опрокинутым лошадью. Самый последний из синих не осмелился бы совершить подобное. „Черт с ним, — ответил нам шевалье, — этот поп дружит с бывшими бонапартистами. Он даже хвастается своими связями с ними. Он обедает у Ажерона, как будто не знает о его взглядах“. В его словах, конечно, была доля правды, и мы не осмелились выразить ему наше неуважение. Теоретически, по внешнему виду, он все равно оставался одним из нас и не был „изгнан“ из нашей среды. Практически же он игнорировал наши собрания, не появлялся на свадьбах, но не пропускал ни одних похорон. Наши родственники и друзья, приезжавшие из Шаранта и Бретани, удивлялись, как мы можем быть в близких отношениях с этим типом, по виду бывшим наполеоновским офицером. Ведь Ландро, „наперекор всему миру“, не расставался со своим синим рединготом, застегнутым на все пуговицы, шляпой и витой тростью.

Когда кто-нибудь из наших получал ленту ордена Св. Людовика или очередное повышение по военной службе, мы устраивали праздник в тесном кругу. Ландро не считал даже нужным ответить на приглашение, черкнуть пару строк поздравления. Он стал — хотя был еще молод, и это тем более странно — похож на одинокого волка, покидающего свое логово только в поисках приключений и для дурных дел. С женщинами, в зависимости от их положения в обществе, он вел себя или подчеркнуто холодно, или насмешливо. За ним не замечали какой-нибудь устойчивой привязанности. Он удовлетворялся благосклонным вниманием служанок на постоялом дворе, случайными связями, его привечали две женщины с окрестных ферм, они были не из местных, и этим люди объясняли их отношение к нему.

Мадемуазель Сурди умерла в монастыре, а вскоре за ней последовала и ее мать, убитая горем. Ландро похоронил эту женщину, которая заменила ему мать. По этому случаю он надел свою форму капитана Почетной гвардии. Примерно через две недели мы узнали о приезде в Ублоньер мадемуазель Виктории. Некоторые усмотрели связь между смертью монахини-траппестинки и приездом этой молодой эльзаски, яркая красота которой породила множество слухов».

Ландро вместе со своим верным Десландом, от которого у него не было секретов, соорудил новый тайник для своих денег. В заброшенном сарае, служившем кладовкой, где хранились картошка и инструменты, они вырыли яму, утрамбовали ее, поставили туда каменное корыто, которое закрывалось крышкой, и засыпали его землей.

— Мои сокровища' — проворчал шевалье. — А что на них купишь?

— Семьдесят пять тысяч франков — это довольно солидная сумма, — возразил Десланд.

— Стоимость одной фермы, не больше.

Вдруг они услышали стук колес какой-то повозки по дороге. Они приникли к щелям в стене.

— Вот те на! Это она! Виктория! Как быстро!

— По-моему, тебе это должно льстить. Ты написал, и она сразу же явилась.

— Как собака на свист!

— Юбер… Я надеюсь, что ты теперь будешь не таким фанфароном, как раньше, покажешь себя с лучшей стороны.

— Давай поскорее закончим!

Они поставили крышку, на место, разровняли и утоптали ногами землю, разбросали по полу солому, скрывая место тайника, отряхнули руки. Виктория терпеливо ждала, сидя перед камином. Перрин внимательно и не очень ласково разглядывала ее с головы до ног. Однако гостья не отличалась экстравагантностью ни в поведении, ни в одежде, состоящей из платья и синего капора. Но старая Перрин, впрочем, как и Десланд, заметила, что цвет капора был точно таким, как и цвет редингота шевалье.

Не было ни секунды замешательства. Виктория встала. Ландро обнял ее, расцеловал в обе щеки. Она ему ответила тем же, и так просто, как будто они были кузенами, которые совсем недавно расстались. Дети и внуки Перрин, прислуга, работники столпились вокруг, как бы случайно.

— А, молодцы, — весело вскричал шевалье, — еще не наступил полдень, а вы уже пришли на обед? Какое совпадение! Голод привел вас сюда или любопытство? А? Ладно, раз уж вы все собрались для знакомства, будете звать ее мадемуазель Виктория. Ты, здоровяк, распряги лошадь, отведи ее на конюшню и дай овса. А ты, Евгений, вижу, не знаешь, куда девать руки, занеси в дом багаж.

— Сей момент, господин.

— Браво! Но что вы так смотрите?

— Я уже отпустила экипаж, — ответила Виктория. — Это наемный. Я рассчитывала побыть здесь несколько дней, если найдется для меня комната.

Ландро закусил губу. Виктория иронически улыбалась. Десланд опустил голову, чтобы скрыть улыбку.

— Комнату? — проговорил Ландро. — Хорошо, отдайте ей мою. А мне приготовьте в пристройке.

— Но хозяин, — вмешалась Перрин, — у нас же есть флигель.

— О, мне жаль, что я приношу столько беспокойства, — сказала Виктория.

— Мне достаточно походной кровати. Не беспокойтесь, мне будет удобно.

— А флигель? — настаивала Перрин.

— Это обиталище Десланда. На этом закончим.

— Я не хотела бы затруднять господина шевалье.

Пока женщины накрывали на стол, мужчины перетаскали багаж в комнату шевалье.

— Черт возьми! — воскликнули они, берясь за небольшой кованый сундучок. — Какой тяжелый. Что же там внутри?

— Не твое дело!.. А ты, Перрин, хватит рассматривать мадемуазель, принеси скатерть и накрывай на стол, и побыстрее…

Комната выглядела отнюдь не изысканно: стены ее были оштукатурены, а потолок закопчен. В ней стояла кое-какая мебель, висели семейные портреты предков Ландро, спасенные шуанами Форестьера в трагическую ночь в Нуайе, в девяносто четвертом. Портреты были в том виде, в каком их тогда унесли, разрезанные полосы полотен свисали из рам, фигуры в напудренных париках и кружевных воротниках, красный наряд мальтийского рыцаря и голубой офицерский мундир армии короля были исколоты и изрублены саблями. Отец шевалье стоял с двумя дырками на месте глаз.

— Комната холостяка, моя дорогая, но ты можешь переставить все, как тебе нравится.

— Мне кажется, будет лучше, если мы перейдем на «вы», особенно здесь.

— А! Ты знаешь, рано или поздно…

— Что такое, господин Ландро? Я заметила, что вы обращаетесь на «ты» к прислуге. Я не служанка.

Он протянул руку и погладил ее по щеке, чтобы разрядить атмосферу.

— Хорошо, будем на «вы», — сказал он. — Это действительно более удобно… Эти бездельники оставили сундук прямо посреди комнаты… Черт, какой он тяжелый!

Виктория вынула из-за корсажа маленький ключик и открыла им три замка, откинула крышку и тихо засмеялась, увидев изумление шевалье. Не считая небольшого футляра, обитого велюром; и связки бумаг, сундук был набит золотыми и серебряными монетами.

— Что это, Виктория?

— Мое приданое, мое достояние, если вам будет угодно.

— Я не понимаю.

— Это неважно.

— Вы продали ваше дело? Лесопилку и дом?

— Нет, шевалье. Всегда что-то надо иметь на черный день, так любил приговаривать мой отец. Дом остался моим, и лесопилка под управлением хорошего мастера работает прекрасно. Его предшественник очень хорошо вел дело, но в один прекрасный день уехал без объяснений.

— Кому тогда принадлежат деньги?

— Никому.

— Что за сказки?

— Наденьте очки и посмотрите внимательно. Это все денье и луидоры, на них портреты ваших Бурбонов.

— Виктория, вы смеетесь надо мной?

— Я повторяю вам, что эти деньги ничьи. Лишь сундук мой, достался в наследство от родителей. Я нашла их около водопада, вы помните его? Дернула за какую-то ветку, и выпал какой-то позеленевший баул. Там не было никакой записки, никакого письма. Я оттащила его к мельнице. По-моему, его спрятал какой-нибудь эмигрант, за которым гнались синие. А может быть, награбил какой-нибудь республиканец во время революции. Мы об этом никогда не узнаем.

— Почему вы его привезли сюда?

— Не могла же я оставить его на мельнице.

— Справедливо.

— К тому же что я с ним могла сделать? У нас, если бы узнали, что я внезапно разбогатела, меня бы обвинили в проституции. А вы…

— И речи не может быть, чтобы я принял такой подарок! Даже на первый взгляд здесь больше ста тысяч франков.

— Это на первый взгляд, говорят, эти старинные монеты могут преподнести сюрприз. Но, впрочем, оставим это, шевалье. Я не хотела бы начинать нашу встречу с ссоры… Однако, я удивляюсь, что вы отдаете столько внимания этому сундуку и не спросите, вы, человек столь воспитанный, о «моем» ребенке.

— Да, мне стыдно за себя. За это поспешное бегство и за то, что я вас оставил в таком состоянии.

— «Яблоко от яблони не далеко падает», — помните, вы привели эту пословицу мне в назидание?

— Не травите душу, мне и так тяжело.

— Успокойтесь. Я хотела сохранить малыша на память о вас, но он не выжил. Его забрали ангелы, сразу после рождения. А может, тоска по вас, безрадостное, без надежд наше существование сделали свое дело. Я много плакала. Но сейчас я, кажется, даже не жалею об этом.

— Потому, что он мог быть похож на меня?.. Но тогда почему вы не разорвали мое письмо и так быстро приехали?

— Потому, что мне хотелось приехать.

Он сделал шаг к ней, протянул руки и неловко пробормотал какие-то нежные слова. Она перестала улыбаться.

— Мне показалось, что, читая ваше письмо, я услышала зов, я сама не могла больше оставаться в том доме, видеть этот водопад, быть среди этих людей. Но, ради Бога, оставьте эту комедию. Между нами нет любви, речь идет о другом. Вы получите все, что вы хотите, начиная с этого момента, хотя я не испытываю никаких иллюзий относительно нашего будущего, но я хочу того же, что и вы, и пусть мне будет хуже.

— Виктория, я вам клянусь…

— Не клянитесь! Вы меня не любите или не можете любить. Я не вашего круга. Я для вас, только не надо делать такой оскорбленный вид, не больше, чем животное, которое доставляет удовольствие, вроде вашей Тримбаль для верховых прогулок.

— Если вы такого обо мне мнения, говорите дальше!

— Самое интересное, что вы сейчас искренни. Но я не уеду, шевалье. Тримбаль и я, мы получаем такое же удовольствие от общения с вами, как и вы.

— Вы так говорите потому, что у вас был другой мужчина. Он вас разочаровал, и вы вернулись ко мне.

— Вы отняли у меня даже желание полюбить еще раз.

— Тогда почему вы не порвали мое письмо?

— Оно раздуло угли, которые казались уже потухшими. Но хватит громких слов. У Тримбаль и у меня только один хозяин.

— Довольно, оставьте ваши сравнения. Что, касается вашего сундука, вы оставите его себе.

— Как скажете.

После обеда он пришел к Десланду, чтобы «подышать свежим воздухом».

— Ну что? Ты рад?

— Черт возьми, не очень удачное начало. Еще немного, и я оттаскал бы ее за волосы.

— Это обычные ссоры влюбленных, мой друг. Ничего серьезного!

В полночь, когда он со свечой в руке уходил от нее, она сказала:

— Шевалье, если я правильно поняла, пристройка совсем близко? Вы не боитесь опозориться? Неужели это все, на что вы способны?

— Черт возьми, вы меня считаете молокососом?

Он втолкнул ее в комнату и закрыл за собой дверь.

И снова они любили друг друга, как в первую ночь. Однако к их страсти уже примешивалась злость.

Черный пес

Шевалье перестал появляться в кабаре, искать стычек с бывшими республиканцами. Его приятели забеспокоились. Они решили отправить Соважо навестить его в Ублоньер и разузнать, в чем дело.

— Друзья мои, — сказал Соважо, — мой визит ни к чему не приведет. Ландро нас не забыл, но птичка попалась в сети. Их видели недавно, они прогуливались верхом.

— Около Эрбье?

— Нет, старина Гиняр, наш шевалье ведет себя скромно.

Друзья прыснули со смеху. Гиняр заказал еще кувшинчик вина. Это был уже пятый на их столе.

— Ну что ж, когда он хочет, он может быть скромным.

— Скорее, он прячет свою красавицу. Просто он ревнив. Он не доверяет товарищам.

— Да, — вступил в разговор Ланьо, — он не хочет ее показывать! Дело в том, на сколько его хватит?

— А я говорю, что он на крючке. Чертов шевалье.

Смех Соважо был таким громким и заразительным, что обычно компания не могла удержаться от того, чтобы не поддержать его, не зная подчас, почему смеется. Но на этот раз его никто не поддержал. Друзья грустно опустили носы.

— К тому же, друг мой Соважо, мне кажется, что это старая знакомая.

— Если возобновляются старые связи, это всегда опасно. Привычка, знаешь ли. Он был свободен как ветер, и вот пожалуйста, веревка на шее. И это парень, у которого сердце как камень и весь он из твердого дерева, ни одна женщина не могла пробить его до сих пор. Какая жалость!

— А зачем я тогда поеду в Ублоньер?

— Ну, ты из нас самый опытный.

— И что от этого изменится?

— Ты оценишь ситуацию, кроме того, шевалье к тебе прислушивается.

— Он меня слушает? Идите вы к черту. Даже своего воспитателя он не слушает. Господин Форестьер, его любимый наставник, мировой судья, в прошлом генерал королевской армии, бывший генеральный комиссар над всеми лавками, приезжал к нему в Ублоньер. Пробыл он там всего полчаса. Но и этого хватило.

— И что он говорит?

— Что эта мадемуазель Виктория очень красивая девица.

Симпатичная и сложена прекрасно, а глаза такие, что солома от взгляда загорается. Он рассказывал: «Самое главное, что ведет она себя соответственно, говорит складно и образованна. Но своим колдовством окрутила бедного Юбера. Что тут поделаешь?»

— Форестьер старый осел, а ты…

— А я не хочу ссориться с Ландро. Я съезжу в Ублоньер, но как гость, а не как непрошенный советчик. Я на нее посмотрю, а там видно будет.

Его приняли с распростертыми объятиями. Виктория пришивала пуговицы к рединготу. Она отвлеклась от работы, только чтобы поприветствовать Соважо и принести кувшинчик вина. Ландро читал с длинной трубкой во рту. Прямо семейная идиллия! Обменявшись обычными любезностями, Соважо сказал:

— Ты помнишь Шенуо, которого мы проучили…

— Да, и что?

— О! Да ты, я вижу, ничего не знаешь! Правду говорят, что ты в последнее время нигде не бываешь?

— Я занят.

Соважо краем глаза взглянул на Викторию, занятую своим шитьем. «Правду друзья говорили, — подумал он, — красивая женщина! Безнадежное дело они мне поручили. Но, черт возьми, я понимаю шевалье! Лакомый кусочек, а как просто себя ведет!»

— Ну что ты хотел рассказать? Держу пари, что ты для этого и приехал.

— А, действительно. Шенуо умер. Да, отдал Богу свою проклятую душу.

— Ну и черт с ним!

— Он тихо умер в своей постели. Как богач, в окружении родных и близких.

— И его друг Мартино ему не помог?

— Да тому проще отправить человека на гильотину, чем вылечить кого-нибудь. Но на этом дело не кончилось, дорогой шевалье. О том, что потом произошло, я узнал от одного из фермеров Шенуо. Он боялся говорить, и мне пришлось его здорово напоить, прежде чем он развязал язык. Я хотел узнать конец этой истории.

— Я тебя внимательно слушаю.

— Ну так вот, дорогой друг, лежит Шенуо на своей остывшей постели с распятием в руках.

— С распятием?

— Да, это, конечно, перебор. Ноги Шенуо не было в церкви, в Бога он не верил, священников не любил, верил только в себя. Однако его жена была верующей. Госпожа Шенуо продолжала втайне от мужа ходить в церковь, не скупилась на пожертвования. По воскресеньям, под предлогом помощи бедным, она приносила кюре корзину с продуктами: сыр, жареное мясо, пироги собственного исполнения, бутылочку вина.

— Многие так поступают.

— Может быть, и так. Но то, что произошло дальше, не со всеми случается. В общем решили, что Шенуо раскаялся, и послали за кюре, но тот опоздал. Сунули в кровавые лапы этого убийцы распятие, зажгли свечи, повесили над постелью икону, «чтобы было по-настоящему». По традиции, соседи, арендаторы, пришли проститься с покойным. Было их человек шесть, не больше. В полночь госпожа Шенуо позвала их выпить кофе и перекусить. Они все спустились в столовую, уселись за стол. «Кто там наверху скребется? — вдруг, говорит один из гостей. — Что такое?» Все бросились наверх. И что они видят? Окно распахнуто, по двору бежит огромная черная собака и волочит за собой тело Шенуо, зажав руку его в пасти. Все бросились за ней. Выбежали во двор, но ни собаки, ни тела. Только в спальне разбитое вдребезги распятие!

— Ты что, Соважо, принимаешь меня за дурака?

— Слушай дальше. Госпожа Шенуо уговорила гостей никому не рассказывать о случившемся. Когда гробовщик привез гроб, она сказала, что сама уложит в него своего дражайшего супруга, и собственноручно заколотила крышку. И знаешь, что они отвезли в церковь, а потом опустили в могилу? Дрова!

Глаза Виктории, прислушивавшейся к разговору, странно блестели. Шевалье рассмеялся:

— Бабья болтовня и вздор! Те шестеро наверняка были пьяны, как свиньи.

— Но тело, шевалье! Тело исчезло, вместо него лежат дрова.

— Сначала надо это доказать. Представим, что Шенуо был замешан в каком-нибудь грязном деле. Ему надо было исчезнуть, сменить имя. От него всего можно ожидать.

— Если ты так думаешь, хотя я не разделяю твоего мнения, можно что-нибудь предпринять. Потребуем эксгумации.

— По какому праву? Мы что, его родственники? Может, мы местная власть?

— Давай посоветуемся с Форестьером.

— Нет, дорогой Соважо, рассказывай свои страшные истории в другом месте. Мужчины будут покачивать головами, у женщин душа уйдет в пятки. Ты будешь иметь большой успех. То, что Шенуо ушел от нас по-английски, не попрощавшись, меня совсем не волнует. Главное, он освободил нас от своей мерзкой персоны.

Своим глуховатым, немного странным голосом Виктория сказала:

— В мире, шевалье, есть много такого, чего вы не знаете. Вы и вправду очень недоверчивы.

— Видишь, друг, она уже дрожит!

— Я ведь принадлежу к тем самым «бабам», которых вы только что упоминали.

— Я не хотел вас обидеть, Виктория.

— Просто походя укололи, как вы всегда делаете.

— С тех пор, — снова заговорил Соважо, — все, кто в курсе дела, называют Шенуо не иначе, как «Черным псом».

— Но ему от этого ни горячо ни холодно.

— Его племянники долго будут носить эту кличку.

— Пусть носят, поговорим о чем-нибудь другом.

— О чем же?

— А что, нет других новостей? Может, случилось что-нибудь, в чем есть больше здравого смысла?

Гость замялся.

— Если честно, — неуверенно проговорил он. — Есть одна новость, только ты не сердись… Ажерон с воскресенья слег. После обеда с ним случился удар.

— Он достаточно жаден, чтобы умереть. Он не захочет оставить здесь свои деньги, земли! Когда есть что терять, приятель, жизнь так просто человека не отпустит. Вот увидишь, он выкарабкается. Вопрос воли. Бедные легче расстаются с жизнью.

— Это ты так говоришь.

— У бедняка, — сказала Виктория, — есть только его жизнь, но ее за деньги не купишь. Вы иногда бываете несправедливы, мой дорогой Юбер, или хотите казаться таковым. Вы согласны со мной, господин Соважо?

— О, конечно, да, мадемуазель! У шевалье благородства в сердце больше, чем у всех нас, но он не хочет в этом…

Ландро так сжал зубы, что трубка лопнула и раскололась. Он бросил остатки ее в огонь, выплюнул осколки. Он «ржал» с каким-то диким остервенением, хлопая себя по коленям и раскачиваясь в кресле. Внезапно он перестал смеяться, наткнувшись на взгляд Виктории, одновременно безжалостный и безутешный.

Он вынужден был отвезти ее в Эпес. Она хотела взглянуть на дом Черного пса. Виктория научилась сидеть в седле только две недели назад, и, чтобы не упасть, она старалась ехать небыстро, выбирая ровную, но кружную дорогу, хотя можно было срезать путь по полям. Встречные крестьяне с любопытством смотрели за передвижением верхом этой странной пары, шевалье и его амазонки. Вечером, уже в сумерках, она уговорила его, к добру или нет, показать ей Нуайе. Они остановились, стремя к стремени, у границы владения. Виктория задумчиво смотрела на стену с заделанными бойницами, на большие ворота в конце ореховой аллеи, на высокие стены бывшей крепости, темным пятном выделяющиеся на сером фоне холмов. Ландро сказал:

— Вот эта гора, рядом, называется Жюстис, а дальше горы Алуэтт… Вот там мельницы Бурнье. Страшные воспоминания. Вон те два окна на втором этаже — комната моих родителей, там я родился, там мою мать и сестер в девяносто четвертом… Пойдем отсюда! Господин Ажерон, может быть, именно в этот момент околевает.

— Любовь моя…

Она взяла его за руку, но он, под впечатлением нахлынувших на него воспоминаний, оттолкнул эту теплую, дружескую руку.

— Не будем раскисать. Пошли, рысью! Прости, я забыл, что ты начинающий наездник.

— Я могу попробовать, Юбер.

— Не надо торопиться.

Она хотела спросить: «Вы не слишком много заботитесь о безопасности моей персоны?», но воздержалась. Крестьяне с ферм Ажерона приветствовали их глубокими поклонами, шевалье отвечал им…

Соважо нашел своих друзей в «Зеленом дубе» и подробно рассказал им о результатах своего визита.

— Нет, он ничуть не изменился, хотя она, по-видимому, вскружила ему голову, и еще как. Нельзя понять, кто она по происхождению, то ли простая девка, то ли из дворян.

— Сегодня, — сказал Ланьо, во всем, кроме политики, настроенный мирно, — все смешалось. Дочери буржуа учатся играть на пианино, а дети аристократов растут рядом с индюками и коровами. Все, кроме крестьянок, одеваются как светские дамы, как их отличить?

— А я чувствую голубую кровь даже в тумане: голос, лицо, ручки, лодыжка, едва уловимые приметы аристократки! Но тут… тут!..

Ажерон не перенес удара, несмотря на свою жадность. Его наследниками остались в равных долях вдова и племянники. Г-жа Ажерон ненавидела Нуайе, считая усадьбу грубой и мрачной. Она была уроженкой Тура, воспитывалась в веселом и легком с виду доме на берегу Луары. «Я зачахла среди этих камней», — заявляла она не раз своим служанкам, хотя сама весила не меньше двухсот фунтов. Решили продать имение с аукциона, но никто не решился купить его.

— Никто не покупает, потому что это мое имение, — говорил Ландро Виктории. — Ах, если бы у меня было хотя бы тысяч сто франков, дело быстро бы решилось. Они не потребовали бы больше.

— Но, Юбер, они у вас есть, — отвечала Виктория. — Вы забыли о кованом сундучке.

— Нет, Виктория, я не ем из этой тарелки.

Что означало: «На эту наживку ты меня не поймаешь, красавица. Из-под нее слишком явственно виден крючок».

— Я ничего не теряю, клянусь вам. Если хотите, вы вернете их мне, когда сможете, тем более что они ничьи.

— Хорошо, я согласен. Но только тогда составим бумагу.

— Пусть будет так, если это облегчит дело.

Через нотариуса сошлись на ста десяти тысячах франков. Ландро взял в долг у Виктории пятьдесят тысяч. Еще пришлось решать проблему конвертирования старых луидоров в современную валюту. Новость о выкупе имения прежним владельцем распространилась по краю. Злые языки разнесли, что Ландро вроде бы разорился и наследники Ажерона, раскаявшись, сами вернули ему имение, а продажа его была фиктивной. Когда эти сплетни достигли ушей шевалье, он пришел в ярость и разбил в бешенстве пару кувшинов, выбросил в камин свою трубку, накричал на подвернувшегося под руку слугу, затем успокоился и вдруг разразился своим «ржанием». Он придумал, что на эту гнусную ложь ответить! Ах! Ландро разорился! Ах! Эти добрые Ажероны ему сделали подарок! Посмотрим. Церемония продажи и покупки Нуайе пройдет публично. С нотариусом была согласована дата, и в назначенный день этот сумасшедший запряг в украшенную лентами повозку четырех белых волов, поставил на нее огромное блюдо со ста десятью тысячами франков золотом и серебром и направился по дороге в Эрбье. Рядом восседая его верный Десланд. Они объехали все окрестные деревни и хутора, пока добрались до города. Городская площадь Эрбье была полна народу, как в базарный день. Почти все жители собрались туда, чтобы посмотреть на белых быков, карнавальную повозку и ее золотой груз. Это был прежний шевалье. Свою встречу с друзьями он превратил в веселый балаган.

— Куда вы везете такое богатство, господин шевалье? — спрашивали его из толпы.

— Покупать то, что украли у моего отца, — отвечал он. — Почти целое блюдо золота.

— Ого! Сколько же оно весит?

— Вдвоем еле можно поднять, ребята. Сто десять тысяч франков для бандитов!

Толпа дошла за ними до самой конторы нотариуса. Нотариус пытался успокоить вдову Ажерона и племянников, они боялись, что их сейчас растерзают. Но Ландро и Десланд внесли блюдо.

— А вот и господа. Точно в назначенное время.

Вид золота поднял настроение родственников покойного Ажерона.

Ландро и Десланд отпраздновали с друзьями возвращение в родное гнездо. Они посидели в «Зеленом дубе» и собрались в обратный путь только после полудня.

— Эти быки меня раздражают, — сказал шевалье. — Похоже на похоронную процессию. Надо было взять с собой Тримбаль, и вернулись бы мигом.

— Запрячь Тримбаль в повозку?

— Да, ты прав, есть вещи, которые не сочетаются, особенно с характером моей кобылы. Знал бы ты, как она ко мне привязана!

Они замолчали. Их головы, тела вздрагивали от толчков на каждом ухабе. Десланд чувствовал, что шевалье хотелось выговориться. Он все чувствовал, верный Десланд.

— Ты теперь уедешь из этой старой Ублоньер?

— Да, Десланд. И ты поедешь со мной.

— А что, если я откажусь?

— Ты не можешь, старина… А! Я понял. У тебя здесь зазноба!: Ну и прекрасно! Женись на ней. В Нуайе хватит места и дел всем.

— Так-то так. Но как ты это представляешь? В Ублоньер мы вели холостяцкую жизнь.

— И что?

— В Нуайе ты должен стать хозяином, отдавать распоряжения прислуге. Остальным займусь я, но для нас дел остается не так уж и много.

— Поедем, старина. Я… У меня… Эх! Сегодня самый счастливый день в моей проклятой жизни. Я возвращаюсь к себе, становлюсь самим собой. Но… Нуайе нужна женская рука. Знаешь, выходя от нотариуса, я решил жениться на Виктории.

— Я рад за тебя. Вернее, за вас обоих.

— Это лучшая из женщин. Я уверен, она будет любить тебя как брата. Правда, я ей еще ничего не говорил…

Это были почти те же слова, которые он произнес, возвращаясь в Сурди. Десланд задумался, какие-то предчувствия шевельнулись в его душе. От недобрых воспоминаний Он чуть было не начал насвистывать «Махровую фиалку», но вовремя удержался.

— Что с тобой? — спросил шевалье.

— Так, ничего. Что-то после кофе живот заболел.

— О! Бедненький, сочувствую.

Вдруг налетели облака, закрыли солнце. Ублоньер показалась неожиданно, печальная, убогая, в окружении черных деревьев.

— Да! Вид не очень веселый, но скоро все переменится. Ты выберешь себе комнату! Я скажу, чтобы ее покрасили в какой-нибудь веселый цвет! Я все перекрашу! Виктория поможет выбрать и купить новую мебель. Поедем в Нант или в Пуатье, будешь путешественником… Слушай, Десланд, ты чего такой грустный? Ты, случайно, не влюбился в Викторию?

— Нет, успокойся.

Когда экипаж пересек ворота двора, навстречу выбежал сын Перрин с листком бумаги в руке.

— Наш господин, мадемуазель Виктория уехала.

— Нас встречать? Она, наверное, перепутала дорогу. Мы разминулись.

— Нет, она уехала еще с утра. Она взяла лошадь, сказала, что вернет ее вам. Уехала почти без багажа.

— Дай сюда письмо.

«Мой дорогой Юбер, — прочитал он. — Вы ничего не должны мне, и я не хочу, чтобы Вы чувствовали себя чем-нибудь мне обязанным. Мы понимаем любовь по-разному. Женились бы Вы на мне или нет, я останусь для Вас тем, что есть и не перестану такой быть. Личные дела, а они у нас у каждого свои, требуют моего присутствия в другом месте. Но я оставляю „свои тряпки“ и сундук Вам на сохранение. Это значит, что я вернусь, когда Вы меня позовете, или, может быть, у меня возникнет непреодолимое желание сделать это. Вы и я останемся свободными любить друг друга, расставаться, когда захотим, ссориться друг с другом и мириться…»

— В котором часу она уехала? — спросил Десланд.

— Через час после вас, рано утром.

— Мы можем ее догнать.

— Нет, Десланд, нет, не надо, ты никогда не поймешь женщин. Прирожденные комедиантки. Ох! Не бери в голову, она вернется. Но это так же верно, старина, как и то, что она вернется, чтобы потом опять уехать и снова возвратиться, и еще раз уехать, и так до тех пор, пока я буду терпеть ее капризы…

Вечером он даже не притронулся к еде, неподвижно сидел, глядя на пустое кресло Виктории.

Свахи

Ажерон оставил имение в очень хорошем состоянии. Отремонтировал крыши, в том числе и над хозяйственными постройками, не стал переделывать интерьер и даже сохранил в большом зале и над входной дверью три шпоры герба Ландро. Но в семейной часовне бродили куры и клетки с кроликами стояли прямо на фамильных склепах. На могильных плитах, под которыми покоились мать, отец и сестры шевалье, а также прислуга, вырезанная в ту трагическую ночь «Адскими колоннами», был разбросан навоз и мусор.

— Наряд на конюшню, Десланд! Если ты не против, мы займемся этим вместе.

Слуги столпились и тихо переговаривались, глядя, как Ландро и Десланд выносили клетки, орудовали лопатами и вилами. Наконец они несмело приблизились.

— Отнесите это в сарай, — обратился к ним Ландро.

— Господин, мы не виноваты… — сказал кто-то робко.

— Я вас не упрекаю. Виноват ваш бывший хозяин.

— Мы только кормили кур, ухаживали за кроликами.

— Вы и дальше будете это делать, только в другом месте.

— Вы нас не уволите?

— Нет, друзья мои. Вы — это все, что оставила мне госпожа Ажерон, не считая кур.

— Благодарим вас, наш хозяин. Да поможет вам Бог!

— Да, да. После меня старшим будет господин Десланд. Кто не оказывает ему уважение, тот не оказывает его мне. Понятно? Еще одно: я люблю, чтобы работа кипела, руки в карманах, когда есть работа, — повод для расставания.

— Покойный Ажерон научил нас шевелиться.

Когда часовня была вычищена и вымыта, шевалье долго просидел там. Десланд хотел уйти, чтобы ему не мешать, но Ландро сказал:

— Останься, ты член моей семьи.

Глядя на друга, Десланд не мог понять, молится тот или задумался. Несколько раз по широкой спине шевалье пробежала дрожь, может быть, от внутренних рыданий. Его вытянутое лицо было мертвенно бледным, несмотря на покрывающий его загар. В глазах растерянность сменялась болью, а то они вспыхивали ненавистью, потом потухали, чтобы в них опять загорелся дикий огонь. Шевалье дю Ландро погрузился в воспоминания. Он очнулся, огляделся кругом, увидел Десланда рядом, старый, раненый дуб во дворе, усмехнулся:

— Он даже не решился его срубить… ветки могли разбить стекла!

— Мы его поднимем.

К четырем часам пополудни погода начала портиться. Из-за горы Жюстис выползла огромная черная грозовая туча и закрыла еще мгновение назад голубое, ясное небо. Разразившаяся гроза убила двух коров на лугу и повалила несколько ореховых деревьев в аллее.

— Ну вот! — говорили старики, крестясь. — Шевалье вернулся.

Так рождаются легенды, и Десланд напрасно пытался убедить людей, что за время пребывания шевалье в Ублоньер там не было ни одной грозы, никто не хотел верить. Что касается Ландро, то его эти сказки только забавляли:

— Если бы я жил двумя веками раньше, они бы решили, что я колдун, и быстренько отправили бы меня на костер.

Как он и обещал Десланду, дом и комнаты были перекрашены, «чтобы выветрить дух Ажерона». Он съездил и в Нант в сопровождении своего верного друга, но без Виктории. Он купил кое-что из мебели, не очень выбирая, чтобы дополнить то, что вдова Ажерон продала ему вместе с усадьбой.

— Я не хочу и не могу все забрать с собой, — говорила она ему. — Столы и шкафы слишком громоздки. Если это вас заинтересует, я сделаю вам скидку. Я возьму только самое необходимое…

— Конечно, самое необходимое — туалетные принадлежности, — говорил потом Ландро, сопровождая слова своим «ржанием», — Эта старая свинья в них больше всего нуждается. От нее за версту несет навозом!

Хлопоты по ремонту и переезду заняли почти целый месяц, несмотря на помощь Десланда. Но эти хлопоты не утомляли нового управляющего, как и шевалье, у которого был стол, чтобы поесть, камин, чтобы просушить сапоги, и резвая верная лошадь, и потому он считал себя самым счастливым человеком на свете. Он был бы еще счастливее, если бы получил какую-нибудь весточку от Виктории. Ни за что на свете он не написал бы первым. Когда Десланд рисковал заговорить о ней, Ландро менял тему разговора, засыпал друга незначительными вопросами по ведению хозяйства в имении, о ценах на скот, о состоянии лесов, о ремонте зданий и о многом другом.

Когда, на его взгляд, в Нуайе был наведен порядок, шевалье начал скучать и снова принялся за старое. Соважо, Гиняр, Ланьо и многие другие снова увидели его в своей компании. Опять бывшие республиканцы перестали спокойно спать по ночам. И было от чего: возобновились ссоры в кабаках, так же как и прогулки под луной с дубиной в руке. Друзья расширили поле своей деятельности почти до Бурбон-Вандеи, чтобы «пощупать» префекта. Но однажды сборщик налогов был узнан, и «ужасные забавы» закончились трибуналом. «Весельчаки» отделались небольшим штрафом. Еще не забыли знаменитый ответ Ландро на вопрос председателя: «В 1815 году меня прозвали „Ужас синих“, и я не хочу терять это прозвище!» Он заплатил за себя и Десланда по сто франков, вот и все издержки.

И снова потекли месяцы, одновременно беспокойные и пустые.

«Мы думали, — писал наш любитель старины, — что возвращение в родное гнездо изменит поведение г-на дю Ландро, заставит его вести себя более достойно, более благородно, ведь честь обязывает. Мы столько раз видели, как старинные дома меняют образ мышления их обладателей, делают их в некотором роде аристократичнее. А он вернулся в свой родной дом. Мы думали, что он станет более благоразумным, дыша воздухом Нуайе. Но шевалье, похоже, только поменял место жительства. Хотя теперь он стал обладателем поместья, по-прежнему относился к нам высокомерно, и даже, увидев кого-нибудь из наших, менял направление движения, только чтобы не здороваться.

Но, и я не без некоторой грусти пишу об этом, выкупив Нуайе, он в глазах многих восстановил старинный род дю Ландро, снова стал богатым и превратился в „интересную партию“. О нем заговорили в дамских салонах. Местные свахи начали к нему присматриваться. Шевалье имел характер не очень податливый, и дело было признано „довольно трудным“. С другой стороны, из-за своей нерелигиозности, образования „не совсем блестящего“, прошлого „немного слишком бурного“ и своих похождений, недостойных человека „древней породы“, Ландро не должен был слишком привередничать и рассчитывать на большое приданое. Некоторые дворяне громогласно заявляли, что никогда такой человек не пересечет порог их дома, даже если построит золотой мост для их дочери. Это были в основном самые бедные из наших. Но были и благородные папаши, охотно готовые забыть, что шевалье когда-то толкал в грязь кюре и разбивал водочные бутылки о церковные паперти. „Все! — заявляли они. — Молодость прошла! У Юбера просто был горячий характер, вот и все. Женившись, он успокоится. Это будет лучший из мужей. Таких примеров полно“. И другие, не менее благородные: „Это слишком, — говорили они. — Ему приписывают слишком много. Все его поступки трактуются в плохом смысле. В действительности все было совсем не так. В конце концов, можем ли мы привести хотя бы один стопроцентно доказанный факт, запятнавший честь шевалье? Его нелюбовь к церкви извинительна и объясняется этим несчастным делом с монастырем, но и там уже давно наступило примирение. Если он нас избегает, то, может, это мы… не всегда были с ним любезны. Не надо забывать, что в Ублоньер он вел холостяцкую жизнь. С его гордостью он не хотел принять приглашение, на которое не мог ответить. Со своей стороны, я испытываю к нему большое уважение. Он экономил на всем, чтобы выкупить родное имение, это доказывает, что за экстравагантным поведением скрывается практичный ум, даже скажу больше — железная воля“. Так или почти так складывался вокруг шевалье заговор для того, чтобы поймать его в супружеские сети. Что самое удивительное, шевалье, казалось, не очень противился этому. Одна из моих кузин однажды давала званый обед персон на тридцать и пригласила его. По этому случаю Ландро заказал себе новый костюм, элегантную, светлых тонов пару».

Сначала он показал свое умение вести себя на светских раутах, хотя некоторые дамы отмечали у него излишнюю резкость при целовании ручек. Но нашелся кто-то из гостей, кто взял его под защиту: «Дорогая моя, — объяснял он, — он действует по-прусски. Такое свойственно бывшим военным, но в этом есть что-то элегантное». Ландро посадили радом с какой-то уродиной: фигурка хорошенькая, но кожа как рыбья чешуя, глаза разного цвета, нос крючком, зубы редкие, руки тонкие, как спички, и голос, как у трещотки. Ландро старался быть, наверное, из жалости, помягче, обходительнее и даже, хорошо ли, плохо ли, если честно, то скорее плохо, чем хорошо, делал ей комплименты. Он стал восхищаться перстнем на ее руке, выставленным напоказ.

— О, да! — отвечала она простодушно. — Это кольцо принадлежало Людовику XIII, оно очень редкое, в нем изумруд необычайной величины.

— Он действительно очень велик. А какой прозрачный!

Шевалье прекрасно видел, что камень был фальшивым, он знал, что изумруд не может быть «прозрачным», и про себя потешался над простушкой.

— О! Господин дю Ландро, я вижу, вы большой знаток драгоценностей. Это немного неожиданно для меня.

— Но почему, мадемуазель?

— Вы известны как герой Реймса, «Ужас синих», участвовали в русском походе…

— В несколько другой последовательности.

— Простите?

— Я вернулся из Московии раньше, чем сражался под Реймсом.

— Это для меня еще более удивительно. Как такой роялист, как вы, мог служить узурпатору?

— Ах, мадемуазель, ответ мой вас разочарует: мы писали Историю. И возможность вписать свою личную строчку немного вскружила нам голову. В 1815 году — то же самое: мы хотели превзойти в доблести наших отцов, но смогли собрать под свои знамена только одну дивизию во всей Вандее. Да и то она могла бы быть полезнее в другом месте.

— Вы имеете в виду Ватерлоо?

— Совершенно верно.

— Но, шевалье, вы ведь были по другую сторону, разве вы не сражались за короля?

— Надо было придерживаться традиций…

— Но вы ведь желали возвращения короля?

— О! Еще как!

— Мне кажется, я понимаю, что вы пережили.

— У каждого та судьба, которую он заслуживает.

— Вы претерпели столько несправедливостей от самых близких вам людей.

— Есть люди, которые идут всегда впереди событий: это цельные натуры, не приспосабливающиеся к этой жизни.

— Я предпочитаю людей, не идущих на компромиссы.

— Потому, что вам еще только двадцать лет.

А сам подумал: «Бедняжка, тебе даже из большой любезности, после десяти бокалов шампанского не дашь меньше тридцати лет».

Однако он пригласил ее на танец, и все находили, что он держался вполне прилично. Ее отец играл в вист с друзьями, но внимательно следил за развитием событий. Друзья говорили ему:

— Дорогой граф, дело идет к свадьбе. Совершенно очевидно, что она ему нравится.

— О! Друзья мои, не будем торопиться. С этим шевалье… Но, честно говоря, кажется, они нашли общий язык.

— Из них получится прекрасная пара, хотя она немного не вышла ростом.

Едва часы пробили полночь, шевалье исчез, ни с кем не попрощавшись. Он был сыт по горло этими любезностями. Окружающие же хотели думать, что это его известная всем «дикость» завладела его чувствами. Будущие «родственники» твердо были уверены, что он снова появится со дня на день, чтобы сделать предложение. Несчастная девица так поверила в это, что говорила только о нем, и с таким пылом, что выдавала себя с головой, но в глубине души ее начало охватывать отчаяние. Несколько раз, отбросив собственную гордость, она под предлогом прогулки на лошади приезжала в Нуайе, но каждый раз чтобы услышать, что шевалье нет дома. А вскоре она с изумлением и негодованием узнала, что в Нуайе вернулась красавица Виктория, «эта иностранка, интриганка, солдатская подстилка и безродное ничтожество»! Ее вроде бы видели на прогулке вместе с шевалье. Они набрались «наглости» вместе появиться в Эрбье и зайти в «Зеленый дуб», «Невеста» сначала была в ярости, а затем впала в крайнее отчаяние и попросила дать ей умереть, отказалась от врача, поскольку жизнь ее потеряла всякий смысл из-за того, что шевалье ее отверг. В самом деле, у нее с шевалье были какие-то общие черты. Они оба были, как он, так и она, в чем-то безумны. Ее брат решил вступиться за честь сестры и примчался в Нуайе. Охваченный яростью, он оттолкнул Десланда и ворвался, как ураган, в гостиную, где шевалье заканчивал обедать в компании мадемуазель Виктории.

— Ты нас обманул, Ландро! — закричал он.

— Ты это о чем?

— Ты обманул нас, сделал из нашей семьи посмешище.

— Когда это?

— Кто увлек мою сестру и затем бросил ее? Несчастная этого не переживет!

— Дорогой мой, мне кажется, что некоторые принимают за действительность свои желания. Я не соблазнял, насколько я знаю, твою сестру.

— Нет, соблазнял! Более того, она влюбилась в тебя!

— Она в этом не одинока.

— Не добавляй к своему обману еще и оскорбления!

— Я терплю твое «тыканье» только потому, что ты принадлежишь к нашему кругу.

— О, нет! Я обращаюсь к тебе на «ты», как я обращался бы к слуге.

— Несчастный, ты где, думаешь, находишься? На сцене? Обесчещенная девица, ее оскорбленный брат… Я где-то видел такой спектакль, это была какая-то слезливая мелодрама.

— Юбер, по крайней мере, ты должен выразить сожаление.

— Чтобы удовлетворить твое петушиное тщеславие? Нет, мне не нравятся ни мелкие шантажисты, ни дурнушки, ищущие состоятельного мужа.

— Юбер, извинись!

— То, что ты хочешь пристроить свою сестру, я понимаю, хотя, видит Бог, это дело потребует сверхчеловеческих усилий, но уволь меня от своего выбора.

— Ты предпочитаешь проституток?

И гость с вызовом посмотрел на Викторию.

Глаза шевалье налились кровью.

— Вон! — заорал он. — Убирайся! Или я разделаюсь с тобой!

Молодой человек в ответ бросил ему в лицо перчатку.

— Ты действительно хочешь драться? Ты хорошо подумал? Ты хочешь, чтобы я спустил с тебя твою гладенькую шкуру?

Виктория попыталась его успокоить:

— Юбер, будьте осторожны. Вспомните дуэль у Тортони! Секундантов нет, как и тогда, это будет не по правилам. Вас опять обвинят в убийстве.

— Пусть это тебя не беспокоит, — заявил спесиво его противник. — Я пришлю тебе своих. Все будет по правилам, и у тебя не будет неприятностей. У тебя даже будет время приласкать свою мадемуазель или исповедаться, на твой выбор.

Виктория схватила Ландро за руки:

— Юбер, я повторяю вам, это ловушка!

— С возрастом ты становишься тяжел на подъем, Ландро! Где знаменитый «Ужас синих», преследователь бонапартистов? — продолжал грубить юный наглец.

Ландро подошел к стене, на которой висела коллекция оружия:

— Сабля или шпага?

— Солдафоны не привыкли к шпаге, я выбираю саблю. Это будет хороший урок для тебя. Я тебя предупреждаю: у меня был великолепный учитель фехтования.

Ландро хотел по традиции поприветствовать противника, но не успел. Клинок уже просвистел около его уха. Дерзкий юнец опять сделал выпад, на этот раз Ландро ловко парировал удар, и через мгновение противник, вскрикнув, схватился за руку, а его сабля перелетела через всю комнату и, ударившись о стену, со звоном упала на пол. Виктория подбежала к ней, прижала к груди сверкающую сталь.

— Юбер, — закричала она. — Вы не можете убить безоружного! Вы не в равном положении.

На несколько мгновений шевалье замер, переводя взгляд с раненого на Викторию и обратно, потом положил саблю на стол и сказал:

— На этот раз убирайся живой, дурак!

— Господин!..

— Да, господин, освободи нас от своего присутствия! Твоя честь спасена, раз я тебе немного пустил кровь. Ты можешь всем показывать свою рану. Короче, твоя сестра отомщена…

Когда они с Викторией остались одни, он сказал:

— Это то, чего не надо никогда делать в жизни. К счастью, вы оказались рядом.

— Я всегда прихожу вовремя, Юбер. Вам придется с этим смириться.

Часть шестая

Тримбаль

Скрюченные ревматизмом пальцы нежно ласкали листы белой бумаги, немного обтрепавшиеся по краям. Автор знакомых нам мемуаров нашел ее случайно на мельнице в Шаранте, когда путешествовал по югу. Эта мельница, расположенная в Пуймуаене, оседлала небольшую речку с прелестным названием — Светлая вода. Каждый листок этой бумаги вырабатывался вручную. С того времени пожилой господин не признавал никакой другой бумаги. Даже простые письма, немного из тщеславия и, конечно, из любви к старым, хорошо сделанным вещам, он писал на этой бумаге. Вот он обмакнул совершенно новое гусиное перо в чернильницу и написал:

«Брачные планы на шевалье были похоронены, хотя мадемуазель Виктория, после очередной, я не знаю, по какой причине, ссоры, уехала, не пробыв в его доме и трех месяцев. Такой была их странная любовь. Они сходились, расходились, ссорились, мирились, не способные как окончательно разорвать свои отношения, так и оставаться вместе долгое время. И каждый раз, когда мадемуазель Виктория уезжала, шевалье надевал маску то ли высокомерия, то ли равнодушия, никто не знал почему, да и сам он едва ли это знал! Случалось, припозднившись на охоте, мы останавливались у него на ночлег. Он принимал нас гостеприимно, доставал из подвала бутылки с лучшим вином. Но напрасно самые хитрые из нас пытались что-нибудь разузнать, например, спрашивая, нет ли каких-нибудь новостей от мадемуазель Виктории. Он не сердился, но отвечал каждый раз одно и то же: „Довольно! У этой женщины своя голова на плечах. Ни за что на свете она не оставит свое дело без присмотра надолго. Что я могу еще сказать? Меня совсем не интересуют ее дела“».

Когда она жила в Нуайе, а самое длительное пребывание ее не превышало шести месяцев, не считая последнего, самого странного из всех остальных, Виктория прекрасно справлялась с ролью хозяйки дома. Сохраняя некоторую дистанцию или, скорее, сдержанность, она естественно и просто брала в свои руки хозяйство, впрочем, совершенно не выставляя напоказ своего положения. Те, кто продолжал верить во врожденное благородство, считали, что она не могла быть простолюдинкой, что в ее происхождении была какая-то тайна, известная только одному шевалье. И потому они удивлялись, почему он не женится на ней. Кое-кто считал, что она внебрачная дочь знатного вельможи. Конечно, она не могла быть дочерью какого-то мелкого дворянина! Однажды, я при этом присутствовал, завели разговор о «естественных» детях. Шевалье это очень развеселило, и он долго заливался своим «ржанием». «Ах, — восклицал он, — а разве бывают „искусственные“ дети? Да, друзья мои, что касается меня, то я предпочел бы появиться из живота благородной дамы, рискуя совсем не знать отца и его социального положения. Ведь кровь ребенка определяется кровью матери, не так ли?» Все заметили, как вздрогнула Виктория и смешался шевалье, когда он заметил допущенную оплошность.

В отсутствие мадемуазель Виктории хозяйство в доме вела Евгения Десланд. Да, Десланд все-таки женился. Все в доме ели то же, что и шевалье, как было заведено исстари, когда хозяева и слуги жили одной семьей. Теперь эти обычаи позабыты, и можно только об этом пожалеть. Евгения была дочерью богатого фермера, получила кое-какое образование и со своими обязанностями справлялась очень хорошо. Но, по правде сказать, с Ландро это не представляло большой трудности, он не был привередливым и предпочитал количество качеству. Хотя он и имел волчий аппетит и пил соответственно, но не полнел. Наоборот, с возрастом его большое тело только еще больше худело и высыхало. Десланд же располнел, у него появился животик, и весь он округлился и раздался вширь — такова плата за семейный комфорт! Однако он по-прежнему считал своим долгом сопровождать шевалье. Их ночные «забавы» стали менее дерзкими, но не потому, что угас пыл участников, просто сами объекты преследования постарели, да и друзья могли вернуться из своего похода только к утру. К счастью, Тримбаль прекрасно знала дорогу домой, впрочем, как и лошадь Десланда. Обычно у парадного входа, уперев руки в бока, их встречала Евгения. Она не стеснялась в выражениях. Шевалье на это отвечал своим «ржанием», Десланд молча сносил поношения. Мне знакомы эти подробности их повседневной жизни от одного слуги, «перебежавшего» от Ландро ко мне, знатный был болтун!

Странное дело, Тримбаль тоже с годами становилась только суше, и хотя водка поддерживала ее живость, под все еще шелковистой шкурой уже явственно обозначились ребра. У Десланда была серая в яблоках лошадь, толстая и спокойная. Молодежь потешалась, когда случайно встречала на дороге эту живописную парочку: худого, как щепка, шевалье на тощей лошаденке и рядом с ним толстого Десланда, на его лошади землепашца. Они смеялись, но не в открытую, так как в глубине души восхищались образом жизни шевалье и подчеркнуто почтительно приветствовали его при встречах. «Дон Кихот и Санчо Панса», — говорили они, но в своем узком кругу. Никто из них, хотя в каждом текла кровь гордых и смелых предков, и они не были трусами, не осмелился бы открыто посмеяться над шевалье. Несмотря на его невообразимое существование, на выходки, граничащие с безумием, они испытывали к нему искреннее и глубокое уважение. Молодые люди уже попали под влияние романтизма, для них дю Ландро был героем, он словно сошел со страниц романов господина Шатобриана, и его недоброжелатели не могли его развенчать. Он имел дерзость в этом краю столь строгих нравов идти до конца в своих страстях, он был вне общественной морали, отмечен знаком особенной судьбы. Если бы он захотел, вокруг него собрался бы круг его последователей и сторонников. Но это, как и все остальное, его не волновало, ему достаточно было быть самим собой.

Так проходили годы. На смену Людовику XVIII пришел Карл X. У нас поменялся префект. Газеты приносили новости из Парижа. Самые проницательные, уловив, что ветер подул в другую сторону, принялись улаживать свои дела. Ландро газет не читал: «Они только пачкают руки и засоряют мозги», — говорил он, но Десланд рассказывал ему обо всех важных событиях.

Десланд, его жена и их маленькая дочь составляли семью шевалье. Он царствовал в ней как патриарх, строгий, но справедливый. Этот закоренелый эгоист находил время, чтобы съездить в Нант и купить рождественские подарки: шпоры своему верному Десланду, платье Евгении, куклу ребенку. Ночную мессу служили в часовне. Шевалье тоже присутствовал. Это была его дань умершим представителям рода Ландро. Однажды Евгения Десланд подарила ему новые перчатки: «Ваши совсем истрепались, наш господин». В ответ, с разрешения Десланда, он преподнес ей сердечко из чистого золота. Она нашла его завернутым в клочок бумажки под своей салфеткой. Ландро стал больше заниматься хозяйством и часто отправлялся с Десландом на ярмарку в простой крестьянской рубахе, надетой поверх велюрового жилета. Не забывал он и охоту. Шевалье уносился со двора на своей верной Тримбаль и возвращался поздно вечером к ужину. Два раза в неделю он отправлялся в «Зеленый дуб» или какое-нибудь другое место. Его виски начали седеть, но он, казалось, не обращал на это внимания. Вскоре разнеслась весть, что дю Ландро купил мельницы в Бурнье. Дальние родственники приезжали в Нуайе прозондировать почву по поводу наследства богатого дядюшки. «Напрасно вы беспокоитесь, — сказал им шевалье. — Все останется вам. Но вы никогда не будете жить в Нуайе. Десланд и его потомки останутся здесь хозяевами, вы получите все остальное».

Но потомков Десланда могло и не остаться. Глухой ненастной ночью Десланд постучался в дверь шевалье:

— Юбер, дочка умирает, у нее, кажется, круп!

Ландро вскочил с кровати, бросился за Десландом. Влетел без стука в комнату. Открыл малышке рот, взглянул на горло. Ребенок закашлялся.

— Без сомнения, это круп!

— Но к кому обратиться в это время? Кто поедет сейчас сюда?

— Это мое дело.

— В такую погоду?

— Доверься мне.

А сам побежал седлать Тримбаль. Отчаявшийся Десланд был настолько растерян, что даже не подумал ему помочь. Он только проводил глазами фигуру шевалье, умчавшегося сквозь стену дождя. И почему-то подумал: «Правду люди говорят, бедному животному нелегко с ним!» Что ему взбрело в голову? Внезапно по его телу пробежала дрожь. В его душу заполз страх: за жизнь своего ребенка, за жизнь своего друга! Дьявольский силуэт — полы широкого плаща развевались на ветру как крылья! — скрылся в темноте грозовой ночи. Пронзительный вой ветра заглушил стук копыт. Десланд предчувствовал, что что-то должно этой ночью закончиться, что неотвратимо надвигалась какая-то беда. Совершенно потерявший самообладание, он взбежал по лестнице в свою комнату. Шевалье вернулся на рассвете. За ним следовал небольшой экипаж, из которого вышел старик с потертым саквояжем. С Тримбаль вода лилась ручьем. Ландро промок до костей. Он позвал прислугу. Десланд услышал:

— Оботрите ее, ребята, и не жалейте масла, особенно на ноги! Добавьте ей в овес водки, полбутылки!

Начинался пасмурный серый день, по небу неслись низкие рваные облака.

— Ну что, Десланд?

— Малышка опять начала задыхаться.

— Мы прибыли вовремя, доктор, — обратился он к своему спутнику, а потом к Десланду. — Прости, раньше не могли!

Даже не подумав переодеться или просушить одежду с дороги, он поднялся наверх, к ребенку, поддерживая под руку старого доктора и говоря:

— Не будем терять надежды! Доктор служил в армии.

— Под началом барона Лари, господа, к вашим услугам.

Он оставался в Нуайе полных два дня и уехал только тогда, когда стало очевидным, что опасность миновала. Ландро поехал его провожать, «чтобы показать хорошую дорогу», а в действительности, чтобы проявить к нему почтительность. Дождь все еще продолжался, и он оставил Тримбаль в конюшне, взяв другую лошадь. Они расстались в десяти лье от Нуайе. Прощание было «достойным», то есть протекало с грубоватой сердечностью, присущей старым воякам. Они обнялись, добрую минуту жали друг другу руки, похлопывали по плечам.

— Вы настоящий человек, примите уверения в искреннем уважении.

— И вы, господин шевалье.

Старый доктор усмехнулся и добавил:

— Молва о вас разнеслась очень далеко. Говорят, вы очень строгий хозяин…

— Пусть говорят!

Но эти добрые мгновения оказались очень короткими. Видит Бог, шевалье родился под несчастливой звездой. Когда он вернулся в Нуайе, узнал, что заболела Тримбаль. Он бросился в конюшню, за ним поспешил верный Десланд. Одним взглядом он оценил состояние своей любимицы. Затем прижал ухо к шелковистому боку, вслушиваясь в неровное биение сердца. Шевалье взял голову лошади в руки, погладил ее широкий лоб, поцеловал во влажный нос.

— Старушка моя, — приговаривал он. — Ты простудилась, как и я. Это ничего. Мы будем лечиться вместе. Я тоже, ты ведь знаешь, еле стою на ногах, и кровь стучит в висках.

Он вышел из конюшни и позвал Десланда. Ему казалось — и возможно, он был во многом прав, — что Тримбаль могла понять его слова и встревожиться.

— Надо позвать ветеринара из Несми. Тэнги знают толк в лошадях и умеют с ними обращаться. Но, по-моему, дело скверное, похоже, она безнадежна. Хотел бы я ошибиться! О, как хотел бы я ошибиться, старина!

Ветеринар подтвердил диагноз. Это был грубоватый, косматый человек в широкополой шляпе и в просторном плаще пастуха.

— Да! Господин шевалье! Дело серьезное. Она сильно переохладилась. Я вам оставлю порошки, давайте ей. Делайте горчичные припарки, растирайте водкой. Это единственный шанс, но не очень большой. Не отходите от нее ни на минуту.

В комнате шевалье, напротив его кровати, настелили соломы. По широкой винтовой лестнице завели туда Тримбаль. Она проржала в знак признательности и легла на приготовленное ложе; по правде говоря, подъем ее утомил, и ноги у нее подкашивались. Ландро стал при ней сиделкой и ветеринаром. С помощью Десланда и его жены он делал ей припарки, вставал ночью каждые два часа и растирал ее водкой. Когда лошадь кашляла, его тоже разбирал кашель, он делал глоток водки и растирал себе грудь. Когда она засыпала, он тоже забывался в тревожном сне, но тут же просыпался, если она зашевелится или застонет. Они одновременно поднимали головы и долго смотрели друг на друга.

— Хорошая моя, подружка, лежи, не двигайся, — приговаривал он. — Ты поправишься, и мы снова поедем с тобой по дорогам, но теперь не спеша. В первые после выздоровления дни мы сделаем кружочек по лугу и потом вернемся, только мы вдвоем… Тримбаль, ты помнишь снега России? А атаку под Гано! Ты не забыла бой у Реймса, моя хорошая? Ты еще перелетала через пушки, как на крыльях… Мы выбирались с тобой не из таких переделок. Неужели одна ночная прогулка, ничтожный насморк…

Так продолжалось три дня. Комната шевалье превратилась в конюшню, сам он спал, обняв свою кобылу. На третий день мутная пелена затянула большие глаза лошади. Ландро опустился перед ней на колени. Он целовал ее, как женщину, в лоб, в щеки, обнимал ее за шею, содрогавшуюся в предсмертных судорогах:

— Не покидай меня так скоро! Нам с тобой еще столько надо сделать… Я иногда ругал тебя, моя старушка, но это сгоряча, любя. Я тебя так люблю… Я чувствовал тебя подо мной, живую и счастливую!.. Ты ведь была счастлива со мной?.. С тех пор, как ты со мной, кто тебя чистил, умывал и протирал? Только я один, не правда ли? И ты это знаешь лучше других… Скажи, ты знаешь это? Ты меня слышишь? Пока теплится жизнь, есть надежда. Не умирай! Если бы я умер первым, ты не осталась бы несчастной. Я позаботился о тебе. Не оставляй меня!

Госпожа Десланд услышала этот монолог. Она отошла от двери в слезах, сказала мужу:

— Он с ней говорит как с человеком. Бедный господин, какое горе для него! Мне так его жаль!

Тримбаль умерла к десяти часам утра. Ландро сам закрыл ей глаза. Понадобилось собрать много народу, чтобы спустить вниз ее большое мертвое тело.

— Мы похороним ее в часовне, — заявил Ландро. — Она это заслужила.

— Но, господин, это невозможно. Это освященная земля. Нельзя там хоронить животное, даже и заслуженное.

Напрасно шевалье бушевал. Слуги отказались выполнять его приказание. Впервые и Десланд не поддержал своего хозяина и боевого друга. Кюре, каким-то образом узнав об этом, поспешил в Нуайе. Он предупредил и епископа Лусона, который направил к шевалье своего самого хитрого каноника. Тот нашел шевалье под старым дубом, рядом с мертвым телом лошади на соломенной подстилке.

— Церковь, господин шевалье, — обратился священник к Ландро, — никогда не отпевает животных. Примером тому могут служить осел и бык святых яслей.

— А почему бы ей не сделать это? Животные тоже божьи создания!

— Однако они не обладают высшей привилегией живого существа — душой. Не могут надеяться на вечное блаженство.

— Почему церковь считает, что они не имеют души?

— Это и есть их главное отличие от человека, так говорит писание.

— У Тримбаль душа была больше, чем у десяти светских дам, вместе взятых, во всяком случае, тех, кого я знаю.

— Господин дю Ландро, ваши заслуги огромны, и мы это знаем, но…

— Но я не являюсь опорой церкви и не ставлю ни во что вашего брата церковника!

— Вы тоже, может быть, и не прямо, но служили нашему делу. И если такой человек, как вы, вопреки всяческим запретам, похоронит эту скотину в часовне, то последствия будут губительные. Это разрушит тот дух, который поднимает наш край выше других, а ведь вы за него сражались с оружием в руках.

— Вы так думаете?

— Мы верим, что раскаяние рано или поздно настигнет и такое мужественное сердце, как ваше. Но, во имя небес, не относитесь к этой кобыле как к человеку.

— Я установил ей, господин каноник, в завещании пожизненную ренту на случай, если бы со мной что-нибудь случилось.

— В этом случае ваши действия достойны только одобрения. Хотя это и не совсем обычно, но вас можно понять, и к тому же все вполне законно.

— Я не хотел бы, чтобы ее продали на живодерню. Однажды на Березине она спасла мне жизнь.

— Поищем приемлемое решение. Похороните ее у стены вашей часовни, а для себя оставьте место с другой стороны. Таким образом, после смерти вас будет разделять только толщина стены.

Ландро «заржал». От неожиданности каноник подскочил.

— Даже этого препятствия не будет, каноник! У часовни очень неглубокий фундамент.

— Вот видите, все как нельзя лучше. И никто не обвинит вас в ереси.

Вырыли могилу. В нее опустили Тримбаль, завернутую в четыре одеяла. Засыпали негашеной известью. В этом месте очень долго трава росла более густая, более высокая и зеленая, чем в других. На могильной табличке шевалье прибил подкову. Он сам отделил ее от копыта Тримбаль и до блеска начистил.

После смерти Тримбаль шевалье стал не похож на себя. Не то чтобы он избавился от своих странностей, но близкие ему люди увидели, что это была только маска, скрывавшая его истинное лицо, лицо, отмеченное печатью страдания. Наш добрый малый Десланд страстно желал счастья своему другу и потому считал себя виноватым: «Почему я не поехал вместо него в ту несчастную ночь?» — казнясь, спрашивал он себя. Он пытался отвлечь шевалье от печальных мыслей. В одну из своих поездок он увидел на ярмарке прекрасную, белую, как снег, лошадь, стремительную, как ветер, и чем-то напоминающую покойную Тримбаль. Ландро лежал в постели, еще не оправившись от простуды. Белая легко поднялась по лестнице к комнате шевалье и была «представлена». Ландро купил ее, догадавшись о намерениях своего верного Десланда. Когда он выехал на ней в первый раз, Десланд сопровождал его. Они долго отсутствовали и вернулись только поздно вечером. На опушке леса они вдруг увидели, на фоне красного диска заходящего солнца, одинокий и прекрасный силуэт вороной кобылицы. Она неслась, словно на крыльях, по полю, и хвост ее развевался по ветру. И как будто он был обрезан. Ландро странно вздохнул:

— Мне показалось, что это она… Ах! Дружище, как мне плохо! У меня такое ощущение, что это начало конца… Не для тебя! Нет, не для тебя!

— Ты бредишь?

— Совсем нет. Но мне кажется: между судьбой Тримбаль и моей есть, я не знаю какая, связь… Посмотри на это солнце, Десланд! Как оно прекрасно! Все, что близится к концу, задевает за сердце. Но оно вернется завтра, послезавтра, будет возвращаться вечно, на то оно и солнце…

Ночь он провел без сна, с трубкой во рту. С тех пор он улыбался только малышке Десландов.

Неверный удар

Прошло несколько безмятежных, меланхоличных лет. Жизнь местных дворянских кругов успокоилась как в материальном плане, так и в политическом. Во Франции царствовал Карл X. Либералы, по-видимому, уступали свои позиции. Сатирические газеты, памфлеты, тайно распространяемые в обществе, обвиняли короля в пренебрежении парламентом, в подготовке к возвращению абсолютизма. Они его также обвиняли в том, что он стал игрушкой в руках иезуитов. Но сельские дворянские круги в Вандее читали только «хорошие» газеты, те, которые курили фимиам его королевскому величеству и принцам королевской семьи. Наполеон закончил жизнь на острове Святой Елены и бонапартисты перестали представлять опасность: «От них остались только глаза, чтобы лить слезы». Общественное мнение выступило даже в защиту одного арестованного, бывшего наполеоновского офицера, продававшего по деревням и фермам табакерки с двойным смыслом: снаружи — портрет Людовика XVIII, Карла X или герцога Берри, а внутри — портрет императора в его шапчонке. Ландро выступил свидетелем в пользу арестованного, что, впрочем, едва ли улучшило положение последнего, скорее, ухудшило: шевалье в своем выступлении так поносил судью, что, если бы он сам не покинул зал, его бы вывели жандармы. Он скупил множество таких табакерок, отдавая должное сообразительности «этих парижских молчальников».

Наконец наступил длительный и прочный мир, позволяющий строить и накапливать. Вырубались леса под новые поля, поднималась целина. Вокруг новых поместий в неоготическом стиле, с остроконечными крышами, лепными фасадами, украшенными изящными башенками с флюгерами в виде химер, драконов и геральдических зверей, появлялись многочисленные фермы. И коньки крыш украшали букеты лилий, чтобы не было никаких сомнений в политических пристрастиях хозяина. Многие старинные имения были заброшены: им предпочитали что-нибудь современное. Редко кто решался ремонтировать их, хотя бы из уважения к предкам.

Ландро предпочитал свое Нуайе этим «украшенным гербами домам Полишинеля». Эти толстые каменные стены с бойницами — известняковым оградам, «которые долго не продержатся, не то что стены, построенные из местных камней». Шевалье говорил, что не будет разоряться, чтобы внушать почтение соседям! Но все его хозяйственные постройки стояли под новыми крышами. Он поменял износившиеся оконные ставни и двери, замостил подъездные дороги. Он требовал, чтобы вокруг имения ограды стояли, не покосившись, и на своей белой лошади периодически делал инспекционный объезд. На все упущения следовали немедленные распоряжения, короткие, даже дружеские, но не терпящие возражений. Он также ездил вместе с Десландом на ярмарки, хотя его друг сам занимался продажей и покупками. Они выбирали самую лучшую скотину. Десланд часто подталкивал шевалье в бок, когда тот, залюбовавшись на какого-нибудь быка, забывал поторговаться. В зависимости от сезона их можно было принять за крестьян или праздных гуляк. Шевалье погружал руку в мешок с зерном, внимательно разглядывал тяжелые золотистые зерна, что не мешало ему краем глаза оценивать величину урожая. Он уже давно возвратил в кованый сундучок сумму, когда-то взятую взаймы у Виктории на покупку Нуайе. «Мадемуазель» категорически отказывалась брать обратно свое золото, и сундучок оставался в тайной нише в стене комнаты шевалье за его кроватью. Как и в Ублоньер, для своих сокровищ он устроил тайник в яме под каменной крышкой в одном из сараев с разной рухлядью, инструментом, картошкой и пустыми винными бочками. Один из слуг внезапно умер. Другой покинул Нуайе по собственному желанию. Шевалье не стал нанимать новых. Он предпочитал, когда возникала необходимость, нанимать временных рабочих.

— Если ты так будешь продолжать, — говорил ему старый Форестьер, — ты станешь таким же богатым, как Крез!

— Воспитатель, — отвечал Ландро, — я хорошо усвоил ваши уроки и следую им.

— Другие на твоем месте окружили бы себя кучей слуг, заставили бы целовать себе ноги, имели бы своры собак для охоты на оленей и кабанов.

— По моим расчетам, тридцать собак за год съедают доход от двух ферм. У меня есть пара собак, и этого мне достаточно.

— Я тебя не упрекаю. Но, Юбер, я хотел бы, чтобы мой друг был счастлив, а ты одинок, и нет у тебя никакой конкретной цели. Ты довольствуешься простым, обыденным счастьем, какого может достичь любой.

— Да, воспитатель, это так.

— Тебе пора жениться, иметь наследников, чтобы твой род не прервался. А ты?

— Это имело смысл прежде. А теперь? Мне кажется, что эти древние обычаи доживают последние денечки, поддерживаются искусственно! Имя передается по инерции, кому-то хочется верить, что, несмотря ни на что, наш образ жизни еще возродится. Но я утверждаю, что это самообман. Карл X и принцы уйдут, как и пришли. Нам останутся только воспоминания и о прошедших временах, и о прежних нравах.

— Что с тобой? Откуда такая грусть?

— Это не грусть, воспитатель. Реальность может быть жестокой, но никогда грустной, она выше эмоций. Придет время, и таких людей, как я, будут сажать в клетки, как редких зверей, и показывать любопытным зевакам. В современном мире я кажусь немного сумасшедшим, и это меня радует. Но я уже чувствую неизбежные последствия 1789 года. Реставрация нас снова подняла на щит, позволила вернуться к нашей обычной безмятежности. Но, однако, наполеоновский кодекс не отменен. К нам снова вернулась прежняя привычка к власти, но, когда родители умирают, их наследство делится, а привычка к легкой жизни остается. Еще два-три поколения, и все! Я лучше буду жить один, чем увижу, как мои сыновья или мои внуки будут опускаться. О! Совсем не мысль о том, что им придется работать, меня пугает! В конце концов, разве я не этим занимаюсь? Но то, что было для нас смыслом существования, им совсем не будет нужно. Может так случиться, что им придется просить прощения, что они родились под тремя несчастными шпорами древнего рода. Тогда, воспитатель, зачем жениться? От этого я буду только страдать. Род Ландро закончится так же, как и начался: ничем не запятнав себя.

— Но разве нельзя как-то приспособиться к новой жизни?

— Нет! Мы больше никому не нужны! Наша страница в человеческой истории перевернута.

— Но все-таки, Юбер! Франция — монархия!

— Это ничего не значит, прошлое не возвратится. Король на троне! Но это уже другой король. И я вам повторяю, что нас мало-помалу отодвинут от власти, от командных постов.

— Тогда зачем ты копишь эти богатства?

— Мне ничего не нужно, у меня потребности простого солдата. И я мог бы служить, если бы мои услуги были нужны кому-нибудь в Париже.

— А я так хотел бы увидеть твоих детей. Это было бы для меня вознаграждением за все пережитое!

— Для меня тоже, но надо уметь достойно уйти. И все же…

Его посетил аббат Сьюро, сын старого товарища еще по Почетной гвардии, назначенный недавно кюре в Эрбье. Шевалье принял его с единственной целью, чтобы заявить:

— Когда я буду умирать, господин кюре, я вас позову. Это так же верно, как то, что меня зовут Юбер дю Ландро.

Он больше не разбивал бутылки о церковные паперти и даже стал вносить деньги в церковную кассу. Дело дошло до того, что аббат обедал в Нуайе чуть ли не каждый день. Он был так деликатен, что не попрекал шевалье за его отсутствие на мессах. Зная о его жизни и несчастьях, его постигнувших, аббат избегал любых неприятных для шевалье тем. Тонкий психолог, он лучше, чем Форестьер и все остальные, разобрался в этом сложном, противоречивом характере, увидел его плюсы и минусы. Тайна шевалье его смущала лишь в малейшей степени, во всяком случае, казалось, что она его совсем не беспокоит. Он вел себя по отношению к душе шевалье, как охотник в засаде, как аббат Гудон, когда тот обхаживал неокрепшую душу Элизабет Сурди. Но сравнивать шевалье с Элизабет — значит, попасть во власть опасных иллюзий!

Наступил сезон сенокоса, и на большом лугу перед имением начали косить траву. Стояла исключительно благоприятная погода, сухая и солнечная. Ландро брился у распахнутого окна. Взгляд его упал почти случайно на линию косарей. Он увидел, что один из них отстает, не успевает за общим ритмом. Шевалье спустился вниз, даже не стерев мыло со щек, в распахнутой рубашке и направился к работникам.

— Ты что, бездельник, — накинулся, он на молодого парня, — предпочитаешь отдыхать, а не работать? Перерыв еще только через час, и не раньше!

Парень молча поправил бруском косу и положил его в рог, привязанный у пояса.

— Ах, ты как себя ведешь, молокосос?

Все остановились. Старший из работников подошел к ним.

— Хозяин, — сказал он, — не надо его так ругать. Ему только пятнадцать лет. Он первый раз вышел косить, только начинает. Немного отстает, но это можно понять, необходимо втянуться. Да и подустал парнишка, мы уже пять часов в поле.

— Если он устал в пятнадцать лет, пусть займется чем-нибудь другим! Нечего спать на ходу!

— Ах, так! — ответил парнишка. — Повторите еще раз!

— О! Да у него язык работает лучше, чем руки! Прекрасно! Я повторяю! Ты без-дель-ник…

Почему он был так несдержан и неосторожен? То ли ненавидящий взгляд парня его распалил, то ли скрежет камня о стальное лезвие, а может, еще что-то?

— Да, я тебе повторяю: ты мне не нравишься. Ты плохо работаешь. Возьми расчет у Десланда и убирайся!

— Мне нужна работа…

— Иди за расчетом, придурок!..

Сверкнуло лезвие косы, и блестящая сталь вонзилась шевалье в ногу. Ландро попытался побороть боль и слабость, которые навалились на него, но вынужден был опуститься на траву, левой рукой зажимая рану. Работники окружили его, но никто не осмеливался к нему подойти. А кровь сочилась между пальцами.

— Отнесите меня в дом и позовите Десланда, — приказал шевалье.

Десланд распорол брюки ножом, наложил повязку. Ландро потерял сознание, его лицо было мертвенно-бледным и глаза закрыты. В Нуайе вызвали доктора, приехали Форестьер, Соважо и другие.

— Артерия, к счастью, не перерезана, — сказал доктор, осмотрев рану. — Если не будет инфекции, то он выкарабкается.

Форестьер остался в Нуайе. Когда шевалье пришел в себя, он сказал:

— На юридическом языке это называется покушением на убийство. Я советую тебе возбудить дело.

— Против пятнадцатилетнего мальчишки?

— Он тебя чуть не отправил на тот свет.

— Да, мог бы, но не хотел! Когда целят в ноги, не хотят убивать.

— Рана серьезная, глубокая. Доктор не скрывал, что положение серьезное. Ты останешься хромым.

— Лишнее доказательство, что коса была наточена, а мои упреки несправедливы.

— Но все-таки, Юбер…

— Все-таки что, дорогой воспитатель — мировой судья? Не надо трогать этого парня. Он мне нравится. Пришли его ко мне.

— Ты хочешь его поблагодарить?

— Он не трус!

Парень пришел, ни жив ни мертв. Его провели в комнату Ландро, и через четверть часа, которые он провел наедине с шевалье за закрытыми дверьми, он был нанят слугой. Никто не знает, о чем они говорили. Форестьер слышал только самый конец их беседы:

— Э, приятель, забудь об этом. Я знаю, что ты смелый парень, что другие были старше тебя. Не надо меня упрекать, я был зол. Но согласись и ты: было похоже, что ты валял дурака, а я не люблю бездельников. Ладно, все прошло. Иди, приступай к работе и ни о чем не думай.

Но рана воспалилась, нога распухла. Бедро стало фиолетовым. Лихорадка сотрясала шевалье, как осиновый листок, но он не терял сознания. Закаленный, нечувствительный к боли, он постоянно требовал, чтобы ему принесли то еще одну перину, то поменяли грелку. При этом еще посмеивался:

— Это хуже, чем в России, старина Десланд. Меня здорово трясет, и ноги холодеют. Чертова лихорадка!

— Хочешь, я пошлю за бывшим помощником барона Лари, доктором, который вылечил малышку?

— Если бы я боялся смерти, это было бы необходимо. Но я плюю на нее… Но что ни говори, а ты прав, только я хочу сначала встретиться с нотариусом… Чего ты ждешь, Десланд?.. Ладно, я тебе приказываю привезти как можно скорее нотариуса.

Розовый, кругленький нотариус, улыбчивый, с мягкими, плавными жестами, в цветастом жилете и фиолетовом рединготе, устроился за конторкой, приготовился записывать, но украдкой успел оглядеть обстановку комнаты. Шевалье, заметив его любопытный взгляд, «проржал»:

— Удивительно, не правда ли? Такое состояние и такая бедная обстановка! Ваш помощник живет в лучших условиях!

— У каждого свой вкус, господин шевалье!

Нотариус больше двух часов писал под диктовку дю Ландро. А затем с наслаждением долго зачитывал завещание двум свидетелям, первым попавшимся под руку Десланду работникам, чтобы соблюсти закон. Ландро твердой рукой подписал бумагу и сказал:

— Десланд, позаботься, чтобы господин нотариус не уехал без хорошего завтрака. Я на тебя надеюсь.

Нотариус, сытно отобедав и выпив несколько бокалов хорошего вина, с удовлетворением откланялся.

— Не беспокойтесь господин Десланд, — говорил он с оптимизмом, — для умирающего он выглядит просто великолепно.

Было бы интересно воспроизвести это необычное завещание целиком, но оно слишком длинное. Шевалье подтвердил официально, что его родственники как наследники никогда не будут жить в Нуайе. Этот дьявольски хладнокровный человек все предусмотрел, все просчитал до мельчайших деталей, о чем свидетельствует, например, следующая выдержка из завещания: «Мои бренные останки должны быть перевезены, в сопровождении кюре, креста и хоругвей, в Эрбье, в городскую церковь, для отдания последних почестей. После чего тело немедленно перевезти в Нуайе и предать земле в часовне. Гроб, опущенный в могилу, землей не засыпать, а залить достаточным количеством известкового раствора, засыпать известью и песком, с таким расчетом, чтобы заполнить могилу до уровня земли. В дальнейшем на это место ляжет надгробный камень. Моя могила должна иметь в длину 2 м 66 см, 1 м 20 см в ширину и 1 м в глубину в средней части. Крышка должна быть полукруглой и быть шире гроба на 5 сантиметров. Уложив ее на место, щели заделать жирной известью, погашенной накануне. Надгробный камень положить, как было оговорено ранее. Я требую, чтобы все работы были выполнены с крайней тщательностью. Но если я умру раньше окончания подготовительных работ, то прошу Десланда положить меня в свинцовый гроб и как можно быстрее закончить работы. Место моей могилы должно быть как можно ближе к стене, у которой покоится моя любимая кобыла Тримбаль. Кроме того, я завещаю церковному совету Эрбье сумму в десять тысяч франков, чтобы каждый год, в годовщину моего отпевания, в церкви служили торжественную мессу в мою память, с процессией до самой вышеупомянутой часовни в Нуайе. И в последующие десять дней отслужить шесть простых месс…»

Когда Десланд ознакомился с завещанием, он не смог сдержать слез: семейная жизнь его размягчила. Шевалье ему сказал:

— Довольно, старина, ты расстраиваешься по пустякам. Завещание отнюдь не обязывает человека немедленно умереть.

— Так же как и помириться с церковниками, но раз ты пожелал, чтобы по тебе служили мессы, я одобряю твое решение.

— А, понимаю! Ты находишь, что я изменил себе? Возможно, ты не так уж и не прав… Слушай, позови аббата Сьюро. Когда его назначили в Эрбье, я с ним заключил соглашение. Я ему сказал: «Ты сын старого моего товарища по Почетной гвардии, ты единственный, кому я могу доверить мою предсмертную исповедь».

Естественно, молодой аббат скоро явился в Нуайе. Но, конечно, эта исповедь не могла пройти нормально.

— Господин шевалье, — спросил аббат, — вы действительно считаете, что настало время для соборования?

— Черт возьми! — воскликнул шевалье. — Я позвал тебя не ради забавы, мой дорогой Сьюро. Все-таки как ты похож на отца!

— Господин шевалье, я питаю к вам величайшее уважение, но это час истины. Вы не должны думать ни о чем, кроме своего спасения.

— Это точно, я вот-вот подохну. Но ты видишь, я сдержал обещание.

— Я должен принять у вас исповедь.

— Ну и ну, это долгая история.

— Постарайтесь последним усилием воли вспомнить вашу прожитую жизнь.

— Хорошо, аббат, но при одном условии: мы останемся одни в комнате.

— Я согласен.

Исповедь еще не подошла и к середине, как дверь отворилась и показалась голова любопытного слуги. Шевалье в гневе привстал на постели:

— Тебе чего здесь надо? Убирайся отсюда, черт тебя возьми… Ах! Прошу прощения, господин аббат, я неисправим. Вырвалось, понимаете ли!

После того как аббат ушел, он сказал:

— Это странно, Десланд, но я ничего не вижу, почти ничего. Все как в тумане.

Его худые, длинные пальцы смяли покрывало. Десланд, словно обезумев, спустился в зал.

— Эту ночь он не переживет, — сказал он обреченно.

— С его характером он может еще продержаться, — возразила Евгения.

Во дворе послышался стук копыт, и появились два фонаря какого-то экипажа.

— Это Форестьер или доктор. Они ему помогут.

Это была мадемуазель Виктория, вернувшаяся в Нуайе, как всегда, вовремя, ангел ли, демон ли несчастного шевалье.

Герцогиня де Берри

Десланд, по настоятельной просьбе жены, решил сообщить Виктории о состоянии шевалье. Она выехала немедленно, но в то время путешествие с берегов Рейна в Вандею было достаточно серьезным предприятием. К счастью, она прекрасно знала дорогу. Виктория отказалась от предложенного ей Евгенией Десланд обеда и, хотя устала после дальней дороги, сразу же направилась в комнату шевалье, что показывает очевидную схожесть ее характера с характером Ландро. Когда она вошла в комнату, шевалье открыл глаза и его губы попытались растянуться в улыбке. Он хотел что-то сказать, но из его горла донеслось только неразборчивое бормотание. Его пальцы смяли одеяло в отчаянном усилии.

— Покажите, что тут у вас, мой друг? — произнесла Виктория, откидывая одеяло.

— Добавьте дров в огонь, ему нельзя мерзнуть, — обратилась она к Десланду.

Виктория склонилась над раздувшимся, страшным бедром шевалье, похожим теперь на кабанью ногу. Провела рукой по краям раны, уже затягивающейся, но воспаленной и сочащейся.

— Десланд, принесите свечей, — попросила она.

Потом достала из дорожного саквояжа нож, подержала его лезвие над огнем и решительно, одним резким, точным движением вонзила острое лезвие между краями раны и сделала глубокий и длинный разрез. Хлынул поток гноя и крови.

— Водки, самой крепкой! — приказала она.

На кровати расползалось зловонное пятно. Шевалье издал крик раненого зверя, к нему вернулось сознание, и он сжал зубы, чтобы подавить стон. Его широко открытые глаза, немного мутные и дрожащие, выразили Виктории признательность. Вошел Десланд с бутылкой.

— Юбер, сейчас будет очень больно.

И она вылила почти полбутылки в зияющую рану. Большое тело шевалье выгнулось дугой, у него вырвался сдавленный стон. Виктория показала на пятно Десланду.

— Вот от чего он умирал! Этот дурак доктор не продезинфицировал рану и позволил ей закрыться.

— А он так обрадовался, что она быстро затянулась. Он еще сказал: «Заживает как на собаке! Какое здоровье!»

— Лезвие косы, даже только что наточенной, не бывает чистым. Оно могло касаться какой-нибудь падали… Впрочем, довольно разговоров. Надо переодеть его и поменять белье. Позовите слуг, пусть помогут.

— А куда его пока положить?

— Может быть, в кресло? Подождите, Десланд, дайте подумать. Принесите ковер из моей комнаты.

Шевалье положили почти на то самое место, где лежала умирающая Тримбаль. Десланда это неприятно поразило, у него даже ноги стали ватными. И Виктория его обругала за медлительность и неловкость. Но он почти не отреагировал, его испуганный взгляд, словно магнитом, притягивало распростертое большое тело друга. Его сердце сильно забилось. Если бы он был один, то сел бы около шевалье и взял его руку в свою, «чтобы помочь». Он почти упрекал Викторию за ее твердость, неженскую нечувствительность. Он готов был пожалеть, что написал ей.

«Напрасно она его беспокоит, — думал он. — О, мой Бог! Вы, который знает истину, будьте милосердны к нему! По крайней мере, дайте надежду, что мы не расстанемся так рано и навсегда, что встретимся в другом мире!»

— Десланд, — вернул его к действительности голос Виктории, — огонь почти погас! От вас никакой помощи!

Когда шевалье опять уложили в кровать, она спустилась на кухню, достала из дорожной сумки и смешала какие-то травы и порошки. И опять она отказалась от чашки с бульоном, приготовленной Евгенией Десланд. Вернувшись в комнату шевалье, Виктория присыпала рану снадобьем, наложила повязку, укрыла его еще одним одеялом, поправила огромную красную пуховую перину. Жена Десланда заглянула в комнату:

— Может, господин шевалье поест? — спросила она.

— Вы только и думаете, что о еде!

— Еще вчера он попросил приготовить его любимое блюдо.

— Какое?

— Часть мелко рубленной и хорошо прожаренной гусятины и два добрых куска мяса.

— Прекрасная пища для больного в горячке! Но неважно! Немного бульона ему будет достаточно плюс успокоительное, и пусть спит.

— А вы, мадемуазель?

— Я останусь возле него. Принесите мне что-нибудь и позаботьтесь о дровах.

Она заняла свою небольшую комнату, смежную с комнатой шевалье, которую он специально выбрал для нее еще в первый приезд в Нуайе. Чтобы выйти, надо было пересечь большую комнату, пройти мимо кровати Ландро. Таким образом, она была всегда на виду у него, и он мог следить за ее уходом и возвращением. Что это? Ревность? Тирания? Виктория не знала. Это была еще одна странность дю Ландро. Он ее обожал, выполнял все ее желания, сердился, если она была «немного слишком любезна» с каким-нибудь гостем, затем вдруг отворачивался от нее, пресыщался ею, угрюмо или агрессивно отвечал на вопросы, а то замыкался в высокомерном молчании, чтобы затем, утомившись, «отпустить ее по своим делам».

В этот раз все было иначе. Во-первых, он целую неделю находился между жизнью и смертью, каждый вечер его состояние ухудшалось. Виктория уже начала терять надежду, склоняться к мысли об ампутации ноги. Она отправила Десланда за врачом, который спас его дочку.

— Но, мадемуазель, — ответил Десланд, — я уже посылал. Он сам сильно заболел и не встает с постели.

— Тогда я сама поеду!

— Нет, мадемуазель, я сам еще раз съезжу. Может, доктор уже поправился.

— Запрягите двух самых лучших лошадей и сами садитесь на козлы.

Старый солдат-доктор приехал, кашляя и чихая, осмотрел ногу, похвалил Викторию за ее действия. Затем прописал некоторые лекарства.

— Ногу вы, конечно, ему сохранили, — сказал он. — Рана серьезная, но не смертельная. Только он не сможет уже ездить на коне, как прежде. И чтобы забраться в седло, вы будете подставлять ему скамеечку.

Шевалье выздоравливал шесть месяцев. После чего ему снова пришлось учиться ходить, сначала опираясь на костыли.

— Ах! — возмущался он. — Ну, парень меня и свалил! Ты помнишь, Десланд, того ветерана в России? Он говорил, что ноги у него как деревянные. Вот у меня то же самое!

Через несколько шагов он уже кусал губы, лоб его покрывался испариной.

— Только обошел вокруг дома, а уже мокрый. Какая нелепость. И это «Ужас синих»? Сейчас меня не испугается и ребенок.

Через некоторое время, на прогулке, он отбросил костыли и на дрожащих ногах продолжил движение. Он споткнулся о булыжник, чуть не упал. Виктория подхватила его под руку, поддержала.

— Ну что, дорогая моя, — сказал он усмехаясь, — настал час вашего триумфа! Несчастный подагрик в вашем полном распоряжении. Роли переменились. Женщины любят инвалидов, это всем известно. Они могут командовать, руководить, управлять, не боясь упреков и наказаний… Они что хотят, то и делают… О! Конечно, есть некоторое неудобство в постели… Инвалид в постели, это не очень аппетитно. Но с другой стороны — сколько преимуществ!

Он почувствовал, что она отпустила его руку, понял внезапно всю несправедливость и жестокость своих слов. Шевалье повернулся и, пошатываясь, подошел к ней. Она застыла на месте, бледная, как стена.

— Прости меня, Виктория… Я прошу у вас прощения. Я не думал, о чем я говорил… Вместо того чтобы самому справиться со свалившимся на меня несчастьем, я взвалил его на вас… Виктория, ни одна женщина не смогла бы заботиться обо мне, как вы. Я обязан вам жизнью.

— Вы мне ничем не обязаны.

— В подобных случаях спасают только того, кого любят. Любовь заставляет действовать правильно, придает смелости.

— У нас на Рейне любая женщина умеет лечить раны. Мы слишком далеко от докторов.

— Но все-таки есть в вашей самоотверженности… хоть немного любви?

— Я не знаю, Юбер.

— А! Ну что ж…

— Просто я не могла смириться с мыслью, что могу вас потерять.

Странное, никогда раньше не испытанное чувство, какая-то особая теплота наполнила сердце шевалье. Он сжал руку Виктории, и они пошли так, молча, как влюбленные, только что нашедшие свое счастье, немного не в себе от мысли, что достигли вершины блаженства.

В тот же вечер после ужина, вместо того, чтобы выкурить одну-две трубки, болтая с Десландом, шевалье решил рано лечь спать.

— Вы устали? Прогулка сегодня была слишком долгой? — с беспокойством спросила Виктория.

Он обнял ее вместо ответа, но они стояли на винтовой лестнице. Теперь подъем по лестнице был для него серьезным испытанием. Улегшись в постель, он прислушался. Вот ее проворные пальцы расстегивают платье. Вот мягкая ткань упала, скрипнула, открываясь, дверца шкафа. «Она думает, что я сплю». Платье повешено на плечики. Он услышал, как щелкнул замок.

— Иди ко мне, я прошу тебя… Иди…

Она послушалась, как всегда, с радостью и желанием. Он взял ее, испытывая невыразимое наслаждение, но и с какой-то новой страстью, одновременно дерзкой и нежной. На рассвете, проснувшись, она сказала:

— Я думаю, что вы уже выздоровели. Я могу уехать.

Сильные руки шевалье обняли ее, прижали к груди.

— Нет, только не сейчас!

— Но мне надо присматривать за лесопилкой!

— Нет! Я больше не могу!

— Вы больше не можете?

— Нет, я столько сдерживался, что больше не могу. И эта рана… Самые лучшие мгновения жизни — вместе с тобой, рядом с тобой… О! Как мы были глупы, сколько времени потеряли!

— Любимый мой, несчастная моя любовь. Как жаль, что я просто Виктория, а не «какая-нибудь»!

— Это больше не имеет значения!

— И все же я должна съездить к себе.

— Нет!

— Тогда я еще немного подожду, и мы съездим вместе, если ты согласен.

— Да.

— После возвращения будем учиться ездить верхом.

— Я все обдумал: правую ногу в стремя, а за ней последует и левая. Вопрос тренировки. Но это не главное… Я все спрашиваю себя, что с нами произошло? Объясни мне.

Она прижала свой маленький упрямый лоб к щеке шевалье, и уснула мирным, крепким сном. Ландро смотрел на это детское лицо, которое у нее становилось таким всегда во сне. Он прижал губы к корням волос, с наслаждением вдыхая их запах перца и ириса. «Теперь я не вижу препятствий, — подумал он, — которые могут помешать мне жениться на ней».

Чуть позднее в то же утро он эти слова сказал ей. Она внимательно на него посмотрела.

— Как хочешь, но сначала поедем ко мне, а потом пойдем к мэру и кюре.

— Ты думаешь, что я могу изменить свое решение?

— Нет, но было бы странным, если после первой нашей ночи, я стала бы считать себя твоей женой, — сказала она и рассмеялась своим легким, как серебряный колокольчик, смехом.

— Женой, которая не часто видела своего мужа около себя, но не нуждалась ни в каких других мужчинах. Что меня смущает, так это твое состояние, хотя я тоже не бедна. Мне неинтересно быть мадам Ландро, я предпочла бы, чтобы ты был просто моим.

— Рано или поздно ты привыкнешь быть мадам Ландро.

— Конечно, привыкну.

— Я, конечно, уже не так молод, но ты еще в том возрасте, когда можешь произвести на свет хорошеньких детишек. Знаешь, ты еще никогда не была так молода и красива. А кроме красоты, ты еще обладаешь смелостью и добротой, за это я тебя и люблю.

«Они уехали на Рейн, — писал наш летописец, — и пробыли там несколько месяцев. Они ненадолго приезжали в Нуайе и снова возвращались. Шевалье и Виктория больше не расставались, и мы в своем кругу делали вид, что не знаем, что они не связаны узами брака. К тому времени шевалье купил еще две фермы, расположенные по соседству, но мы думали, что он подарит их мадемуазель Виктории. Он нас по-прежнему избегал, не потому, что внебрачный союз его хоть немного стеснял, но чтобы не ставить в неловкое положение нас по отношению к мадемуазель Виктории. Мы встречали его иногда верхом на белом коне. Он научился садиться с правой ноги и мог целый день провести в седле. У мадемуазель Виктории была серая в яблоках кобыла. Они скакали наугад, каждый с ружьем, в надежде подстрелить зайца или куропатку. Его друг Соважо и другие приятели больше не видели его ни в „Зеленом дубе“, ни в других злачных местах. Шевалье собирал друзей вместе в Нуайе. „Ужасные забавы“ остались только в воспоминаниях. Мадемуазель держала себя достойно, и если бы шевалье женился на ней, то мы охотно принимали бы ее в наших салонах, тем более, что вокруг нее все еще кружил ореол таинственного рождения, о котором я уже упоминал. Его было легко поддерживать, только надо было о нем не говорить. Но Ландро, по неизвестным нам соображениям, кажется, был доволен сложившимся положением и не спешил со свадьбой.

Затем прошли три дня, которые остались в Истории как „Славная троица“. Восставшие парижане смели с трона Карла X, и на нем устроился его кузен Луи-Филипп. Провинция никак не отреагировала на эти события. До нас доходили сведения, что личная гвардия свергнутого короля подталкивала его к продолжению борьбы и возвращению во Францию, в Вандею. Карл X не соизволил прислушаться к их мнению и отправился в Шербур, в эмиграцию. Английское правительство предложило ему замок Холируд в Шотландии, бывшую резиденцию Стюартов. Но, говорят, старый король отказался от этого предложения. Он жил в окружении своих родственников и нескольких преданных ему вельмож, которые составляли какое-то подобие двора, и проводил время за игрой в вист. В его окружении только его невестка, герцогиня де Берри, не смирилась. От герцога де Берри у нее был поздний ребенок, 1820 года рождения, Генрих, герцог Бордоский, прозванный „чудесное дитя“. Она хотела всеми силами женщины, всей нежностью матери и всей своей душой авантюристки, чтобы ее сын отобрал корону у Луи-Филиппа и царствовал во Франции под именем Генриха V. Едва устроившись в шотландском замке, она начала плести сети заговора против своего противника. Она рассылала письма, вербовала сторонников, назначала комиссаров, мечтая высадиться в Марселе, поднять юг, затем Вандею, особенно Вандею! Потом двинуться на столицу. Я почти не буду касаться деталей этого заговора, хотя он имеет прямое и трагическое отношение к истории шевалье. В аристократических кругах Вандеи мнения относительно того, следует ли поддерживать герцогиню де Берри, разделились. Одних это дело воодушевляло, как, например Атанаса де Шаретта, другие заняли места в рядах колеблющихся, то есть отказались поддерживать предприятие, достижение цели в котором вызывало огромные сомнения. Они имели голову, но не имели сердца. Но у шевалье было горячее сердце, и оно не позволяло ему иногда сохранять ясность мысли».

Свидание в Фительере

Никто не осмелился приехать в Нуайе с предложением присоединиться к заговору, даже старые товарищи дю Ландро по Почетной гвардии. Может быть, потому, что в глубине души они сами разделяли его сомнения. Все знали, что он не умел скрывать свои мысли, прятать свой гнев, так же как и разочарование. После неудачи Виела и прихода к власти Полиньяка, он откровенно заявил:

— У меня нет никаких иллюзий относительно дальнейшего хода событий, они почти неизбежны. Герцог де Полиньяк, этот отъявленный куртизан, не осмелится возражать Карлу X. Они похоронят монархию. Это так же верно, как то, что меня зовут Ландро.

Когда герцогиня де Берри в 1828 году посетила Вандею, проехала по полям сражений девяносто третьего года, навещала ветеранов и оставшихся в живых участников Великой войны, пела перед крестьянами дифирамбы королю, шевалье сказал:

— Ее высочество сама не знает, что делает. Она стала зазывалой в лавке, торгующей королевской честью. Какая злая шутка Истории!

Посмеиваясь, он восклицал:

— Да, да, это прекрасное создание, верх женского совершенства, жаль, что она немного косоглаза.

— Никто этого до сих пор не замечал, — возражали ему.

— Возможно. Я не рассматривал ее вблизи. С меня достаточно быть «человеком из толпы». Эти бесконечные овации, эта ружейная стрельба действуют мне на нервы!

— Потерпи немного, будь снисходительным!

— Черт возьми, как принцесса может не видеть, что почти везде эти «ветераны» — наряженные специально по этому случаю молокососы! Все наиграно, как в плохой пьесе!

— Поэтому ты уезжаешь к себе?

— И как можно быстрее! Роль статиста в исторической драме не по мне, покорно благодарю! Эта несчастная женщина среди старых ружей, проржавевших пушек и курток с бумажными сердцами на груди просто потеряла способность здраво мыслить, она впала в горячечный бред. Вот что приготовили ей власти, префекты и мэры. Только они выиграют от этой грубой инсценировки. Рука прижата к груди, зад подтянут, глаза горят восхищением, а сами так и стараются оттереть соседа, менее удачливого или более благоразумного! Я не могу на это смотреть. Меня тошнит от этого спектакля. Печальную правду, истинное состояние общественного мнения вы знаете не хуже меня. Триумф «Мадам» — это огромный и роковой обман!

Когда газеты подробно и высокопарно сообщили о бале, данном герцогиней де Берри в 1829 году под девизом «Мария Стюарт и двор Валуа» — пышная театральная постановка, где роли приближенных королевского двора играли их потомки, наряженные в старинные одежды, тщательно хранимые в семейных гардеробных — шевалье отметил:

— Спектакль продолжается. Это визит в Вандею, но уже в масштабах всей Франции! Возвращение в славные времена! Стареющая монархия играет пьесу о былом величии. Она думает, что ослепительно блистает, это потому, что уже слепа. Поверьте мне, друзья, уже не на что надеяться… И этот выбор пьесы — Мария Стюарт, обезглавленная королева!

Его речи были хорошо известны в дворянских кругах, и поэтому никто не имел иллюзий об отношении шевалье к планам герцогини. Однако Форестьер, слишком старый, чтобы взять в руки оружие, попытался переубедить своего «крестника». «Он язвит, но это верный и несгибаемый человек. Он это еще докажет!» — говорил он всем. Форестьер отправился в Нуайе, тщательно подготовившись к разговору. Ландро его сразу прервал:

— Меня всегда зовут в случае необходимости. И вас прислали ко мне, мой воспитатель, потому что боятся получить пинок под… Вы понимаете, что я хотел сказать и не сказал только из уважения к вам. Эта мания плести заговоры меня забавляет. Особенно у людей, так хорошо устроившихся в жизни.

— Ты не веришь в наш успех?

— Вандея спит, дорогой мой воспитатель.

— Мы ее разбудим!

— Она к тому же заслужила свой покой. Для всех Луи-Филипп — всего лишь один король, сменивший другого. Раз не трогают священников, значит, все идет хорошо. Остальное — заботы парижан.

— Но, в конце концов, Луи-Филипп сын цареубийцы. Память о Людовике XVI, малолетнем дофине Людовике XVII, о казненной королеве живет в сердцах.

— В наших!

— Ты разве не знаешь, что Луи-Филипп король от революции и не имеет права на престол? Против него выступают и либералы, и бонапартисты, и легитимисты…

— А за него буржуа, крупные и мелкие. Отныне у них веревка от мешка с деньгами.

— Юбер, прекрати шутить. Речь идет не о маскарадном заговоре, а о серьезной организации. Герцогиня уже назначила ответственных за ключевые позиции: герцог д'Эскар на юге, Шаретт в Вандее, Гибур в Бретани. На маршала Бурмона возложена координация военных действий и связь с роялистским комитетом в Париже.

— Прекрасно! Но где ваши войска? Я вспоминаю 1815 год и наши мифические дивизии. На бумаге все всегда выглядит великолепно.

Он повернулся к мадемуазель Виктории:

— А ты как думаешь?

Шевалье спрашивал мнение женщины! Это было невероятно! Форестьер не смог скрыть своего изумления.

— Поступайте, мой друг, согласно своим убеждениям, — ответила Виктория. — У меня одна забота: быть с вами рядом в любом деле.

Форестьер было нахохлился, как курица в грозу, но под язвительным взглядом шевалье он снова вернулся к теме разговора:

— Так ты согласен?

— А разве могу я отказаться? — был ответ.

Один из историков сравнивал Вандею девяносто третьего года с потревоженным осиным роем. Вандея 1832 года если и зашевелилась, то только в замках аристократов. На фермах, в деревнях и городках народ остался равнодушен к династическим спорам Бурбонов и принцев Орлеанских и занимался своими делами. Первые шаги Луи-Филиппа были не очень удачными: не доверяя Вандее и по старой памяти опасаясь ее, он наводнил край «красными штанами». Однако эти веселые солдаты, занявшие стратегические пункты страны, разбившие лагеря на городских площадях, устроившиеся на постой в домах местных жителей, не были похожи на волонтеров Республики. Они были встречены гостеприимно, может быть, немного насмешливо, но вполне доброжелательно. Некоторые даже имели родственников в деревнях, которые подозревались в мятежных настроениях. Было ясно, что никто не испытывал желания воевать, за исключением некоторых «господ» да каких-нибудь бывших офицеров синих. К несчастью, из-за желания выслужиться и ненужной торопливости некий господин де Боннешоз по подозрению в заговоре был арестован полицией и казнен. Его смерть несколько возбудила общественное мнение. Люди передавали друг другу его последние слова, которые он произнес в больнице Монтегю: «Моя миссия выполнена. Я всю жизнь хотел служить королю. Моя смерть послужит ему, и Бог примет меня как дитя Вандеи». Среди крестьян вызвала волнения и казнь фермера, который давал ему убежище. Но роялисты не смогли извлечь больших выгод из этой двойной смерти. Они попытались распространить слух, что войска Луи-Филиппа получили секретные инструкции, что их лицемерное миролюбие служит лишь для того, чтобы усыпить недоверие народа, а укрепив свою власть в Вандее, они вырежут католиков и их кюре. Но священники опровергли вымыслы «господ»; они проповедовали мир и согласие и призывали не брать в руки оружие без достаточных на то причин, только в угоду политическим спорам сеньоров. Даже среди владельцев имений мнения разделились: сыновья поднялись против отцов, отцы против дедов, иногда даже жены против мужей. Большая часть дворянской молодежи, недовольная спокойной и скучной жизнью в довольстве и роскоши, возбужденная примером еще не такой уж давней эпопеи крестьян в сабо, с энтузиазмом ввязалась в это дело, не думая о последствиях, в нетерпении проявить себя.

В Ла Фетельере тайно собрались, что было крайне неосторожно, все, кого в Вандее считали самыми благородными и знатными сеньорами. Решался вопрос: если «Мадам», то есть неукротимая герцогиня де Берри, высадится во Франции, надо ли браться за оружие, чтобы ей помочь? После бурного и продолжительного обсуждения сошлись на том, что восстание следует начать, если герцогине удастся поднять Прованс.

— Это обрекает выступление на неудачу, — заявил шевалье. — Юг никогда не пошевелит даже пальцем. «Мадам» всегда путала триумфальные арки, любезные слова и праздничные приветствия с желанием народа. Это большая ошибка — считать, что в Провансе доминируют роялистские настроения только потому, что там сняли голову маршалу империи. Этот случай был низкой местью и никакого отношения не имеет к реальной расстановке сил…

Вернувшись в Нуайе, он рассказал о собрании Виктории и в заключение сказал:

— В общем, мы только посотрясали воздух!

Она ответила своим чистым, прозрачным смехом, который он ценил все больше с каждым днем, он, умевший только «ржать».

«Одну за другой мы узнали две удивительные новости, — писал наш летописец. — Во-первых, стало известно о приезде герцогини де Берри в Вандею. Во-вторых — шевалье женился.

„Мадам“, в результате непонятной сделки, тайно высадилась в Марселе, положившись на ложные уверения в немедленном и всеобщем восстании. Марсельцы остались спокойны, за исключением полусотни юнцов, которые были легко рассеяны герцогом д'Эскаром. Приближенные посоветовали ее высочеству немедленно уехать. Но она решила направиться в Вандею, все также в надежде на коварные обещания. Она помнила Вандею 1828 года и считала, что это ее последний шанс. Постоянно переодеваясь, с множеством приключений, часто героико-комических, она пересекла почти всю Францию. Путешествие устроил г-н Шаретт, перед этим рассказав о совещании в Ла Фетельере и интерпретировав его по-своему, исказил общее мнение. Это было не только неосмотрительно, но и безрассудно. „Мадам“ явилась к нам как снег на голову. Несмотря на полный провал своего плана в Марселе, она выражала уверенность в полной победе в Вандее. Своим волевым решением, ни с кем не посоветовавшись, может, только с безумным Шареттом, она назначила начало выступления на 24 мая. Накануне нас всех собрали у Меслиера, где, переодевшись в крестьянское платье, пряталась герцогиня. Наши аргументы, которые были высказаны решительно, хотя и с уважением к ее особе, не возымели никакого действия на герцогиню, поддерживаемую к тому же Шареттом и некоторыми нашими товарищами.

„Мадам“ представляла себе, что наши крестьяне, которыми она восхищалась так недавно, с оружием в руках легко разобьют „красные штаны“, а затем двинутся на Париж и свергнут короля-гражданина. Услышав наши возражения, шокированная нашим сопротивлением, огорченная нашими предостережениями, ее высочество топала ногами, как маленькая девочка, у которой отобрали ее любимую куклу. И Шаретт, бросая нам в лицо тряпочные сердца, кричал в неистовстве: „Может, это разбудит вашу память!“

Мы разъехались, не зная, не понимая, что же нам делать, оскорбленные ребяческими выходками принцессы и обвинениями Шаретта, однако, я должен в этом признаться, и немного очарованные ее решительностью и мужеством. Только чудом полицейские и армейские патрули Луи-Филиппа не схватили ее во время путешествия. Мы даже спрашивали себя: а не облегчит ли прибытие „Мадам“ в Вандею задачу правительства: можно легко выявить и сразу захватить всех недовольных режимом легитимистов. Все в этой печальной истории было неясным, двусмысленным и противоречивым.

Шевалье дю Ландро, который вопреки ожиданиям присоединился к сторонникам выступления, остался с ее высочеством наедине. Он был удостоен личной аудиенции».

— Мадам, я сейчас залаю, как верный пес.

Лицо «Мадам» расцвело в улыбке.

— Вы настоящий наш друг, господин дю Ландро? Вы поддерживаете нашего дорогого Шаретта? Скажите мне «да»!

— Нет, мадам! Я его не поддерживаю! Он действует неразумно, и я думаю, что он оказал вам плохую услугу, впутав в это дело, но я завидую его убежденности.

— Господин шевалье, разве можно что-нибудь предпринимать с камнем вместо сердца?

— Может быть, так оно и лучше. Разум должен контролировать желания.

— Ну что ж! Скажите мне ваше мнение, я вам приказываю!

— Ваша милость, я старый солдат, воевал в России, под Лейпцигом и во Франции.

— Я знаю ваш послужной список, шевалье.

— Это меня удивляет! Я не думал, что вы так осведомлены о моих заслугах.

— Если бы я их и не знала, вы мне о них напомнили бы.

— Нет, ваша милость. Я ничего не прошу и не нуждаюсь ни в чем, ни в орденах, ни в чинах. Время, когда эти безделушки доставляли мне удовольствие, уже прошло.

— Мне кажется, вы не до конца искренни.

— Мой военный опыт гораздо больше моих заслуг. Он может вам пригодиться.

— Я вас внимательно слушаю.

— Мадам, крестьяне Вандеи никогда, хотя вас в этом уверили, не пойдут на смерть ради вашего сына! Мы сможем поднять только некоторых стариков да сумасбродов, готовых ввязаться в любую авантюру.

— Почему же они не пойдут за мной? Вы потеряли на них всякое влияние?

— Теперь их ведут местные кюре. А Луи-Филипп уважает религиозные чувства народа, во всяком случае, на словах, но этого достаточно, чтобы их разоружить. Они взялись за оружие в девяносто третьем потому, что Конвент убивал и изгонял их священников. Смерть Людовика XVI для них означала и истребление духовенства, поэтому на их знаменах было написано «Бог и король», и их всех посчитали роялистами. И потом, ваша милость, сознание людей во многом изменилось. Крестьяне больше нам слепо не подчиняются. Они любят нас в той мере, в какой мы служим их интересам или их тщеславию. Каждая деревня гордится тем, что имеет своего дворянина, но, кажется, и это идет к концу. Короче, нас слушают, нас уважают, но до некоего предела. А без людей как мы сможем победить «красные штаны»? Шаретт рассчитывает, что нас будет пятьдесят тысяч. Я вам скажу, что мы не наберем и несколько тысяч.

— Итак, вы тоже бросаете меня? И вы? Позвав меня в Вандею, вы бросаете меня в беде?

— Нет, ваша милость. Мы будем драться, но не надеясь достигнуть невозможного.

— Тогда почему?

— Для меня это дело чести, мадам, и, кроме того, я уважаю вас!

Он вернулся к мадемуазель Виктории, которая ждала его на соседней ферме. Она не хотела, чтобы он ездил один с больной ногой ночью, по бездорожью. Она подробно расспросила его о разговоре, о герцогине. Затем они долго молчали. Начался мелкий моросящий дождь.

— Друг мой, мне кажется, что вот уже несколько недель вы выглядите вялой. Под глазами появились круги. Вы плохо себя чувствуете?

— Нет, Юбер, совсем нет. Может, только немного неспокойно.

— Из-за этого восстания? Это может затянуться.

— Я не знаю…

— По крайней мере, дорогая, вы не чувствуете в себе плодов нашего безумия… извините, нашей любви?

Она не ответила. Он понял, чего она боится.

— В этих условиях, — снова заговорил он почти нежным голосом, — мы должны все предусмотреть.

Она продолжала молчать, но он почувствовал, как она напряглась.

— …Наша любовь была не безоблачной по моей вине. Нет, я не хочу забывать прошлое, но предупредить то, что должно случиться… Виктория, если вы согласны, я предлагаю нам пожениться… Прошу тебя, не бойся! Я клянусь тебе, что никогда больше не упрекну тебя, даже в приступе гнева… Дорогая моя, ты не можешь сопровождать меня на войне, надо подумать о твоем положении.

— Я пойду с тобой. Хотя бы только в начале. Риска ведь никакого не будет. Я хочу быть с тобой везде. Потом ты сам решишь, я покорюсь твоей воле, как всегда.

— Наша любовь избежала стольких ловушек, что я думаю, она — бессмертна.

— По крайней мере, она очень сильна.

«Они поженились без пышных церемоний. Аббат Сьюро приехал в часовню в Нуайе и благословил их брак. На свадебном обеде присутствовали только Десланд, Форестьер и друзья по „Зеленому дубу“. Они ели и пили от души, как привыкли. Десланд пел „Махровую фиалку“. Шевалье вел себя как подобает жениху. На губах Виктории блуждала странная улыбка. Казалось, она не могла поверить, что все для нее „устроилось“. Дамы из окрестных поместий приезжали на разведку в Нуайе и нашли, что „мадам дю Ландро держится очень достойно“ и что ее можно приглашать, „несмотря ни на что“. Но на некоторое время наши собрания были отложены и по уважительной причине!» — писал наш мемуарист.

Последняя луна

Напрасно знаменитый адвокат Беррье, направленный роялистским комитетом Парижа, а затем и маршал Бурмонт пытались отговорить «Мадам», вынудить ее отменить приказ о выступлении. Беррье уже было подумал, что достиг своей цели. Оглушенная его красноречием, герцогиня согласилась наконец, что существует пропасть между реальным положением дел и иллюзиями, внушенными ей льстецами, гордецами и некомпетентными людьми за многие месяцы. Она даже согласилась уехать в Пэмбеф. Адвокат уже ждал ее в условленном месте в готовой к путешествию карете. «Мадам» не явилась. К тому времени она получила письмо, написанное симпатическими чернилами, в котором сообщалось, что юг уже «в огне»! Больше не раздумывая, «Мадам» решила остаться в Вандее. Что касается маршала Бурмонта, то ему удалось добиться только перенесения на 4 июня даты начала восстания. Кроме герцогини, никто больше не верил в успех предприятия. Дворяне действовали исключительно из соображения верности, но с какой-то, даже удивительной для обычно энергичных и переполненных сознанием собственной власти господ, вялостью. Новый приказ не успели довести до всех заговорщиков, и 24 мая некоторые офицеры собрали свои небольшие отряды и вступили в столкновения с «красными штанами». Потерпев первые поражения и не получив поддержки, шуаны бежали в спешке с поля боя и поспешили разойтись по домам. 3 и 4 июня не удалось ни поднять достаточное количество волонтеров, ни привести в намеченные пункты сбора тех, кто вышел. А разрозненные группы были легко рассеяны правительственными войсками. Несмотря на мольбы и угрозы офицеров и господ, крестьяне в своем большинстве разбежались по домам. Никто их больше не беспокоил. Власти не стали их преследовать. Восстание само собой прекратилось. Между воюющими сторонами установилось что-то вроде молчаливого согласия. Власти разыскивали только руководителей. Так, сын Кателино, прятавшийся на одной из ферм, был найден и расстрелян на месте. Он сдался сам, чтобы спасти укрывавшего его крестьянина, но офицер, бывший синий, взял ружье у солдата и сам выстрелил в него. Роялисты попытались использовать эту смерть, но они напрасно старались. Их слушали, сняв шляпы, скорбь была написана на лицах, в глубине души им даже сочувствовали, но выступить отказывались. Немного находилась таких — в основном молодых людей — кто по примеру отцов и дедов подчинились приказам и явились на сборные пункты со старыми ружьями в руках. Последний раз по дорогам прошли солдаты в сабо, с вышитыми на куртках священными сердцами, и снова раздавалась знаменитая «Махровая фиалка». Самые бедные, подражая отцам, пришли с косами. Но огонь девяносто третьего был уже потушен. Можно было говорить только об угольях, тлеющих под остывшим пеплом. Они шли сами не зная куда, не очень представляя, что собираются защищать, кроме своей шкуры.

Есть милая подружка у меня,

Да пути до нее три дня.

Как хочу я ей весть передать!

Да не знаю, с кем же ее послать.

Было несколько удачных для повстанцев стычек, но они ничего не решали. Обратили в бегство одну роту. Вынудили отступить батальон. Захватили деревню, которую противник оставил без боя, впрочем, ее пришлось почти сразу же и отдать. Несмотря на усилия Шаретта и его сподвижников, так и не удалось создать армию, достойную такого громкого названия. Синие были везде, в каждом городе, деревне, хуторе, они стояли на перекрестках дорог и у мостов. Прекрасные дороги, проложенные Наполеоном, облегчали переброску подкреплений, концентрацию войск в нужном месте. Генералы Луи-Филиппа могли быть спокойны. Они имели подавляющее численное преимущество. У Шаретта едва набралось бы полторы тысячи человек. Все планы рухнули. Люди стали невольниками чести, как и предсказывал Ландро. При первых же выстрелах разношерстные и плохо вооруженные отряды мятежников разбегались в разные стороны, оставляя своих офицеров на милость «красным штанам». В начале боя под Шеном у Шаретта была возможность одержать победу, но удачный маневр войск Луи-Филиппа переломил ситуацию. Шуаны посчитали, что их окружают. Они бросились в штыковую и дрались «как львы», их бесстрашие и отвага, казалось, напоминали девяносто третий год, но вдруг началась паника, разнеслось «Спасайся кто может!», и «львы» превратились в стадо баранов и разбежались по кустам и перелескам. Но все-таки они умели драться, когда хотели: так, под Пенисьером около сорока шуанов целый день держались против батальона противника. Они покинули защищаемую ими ферму только тогда, когда уже загорелась крыша. Здесь тоже погибали во имя чести. Эти блестящие примеры не вызвали никакого энтузиазма, никого не заставили взяться за оружие. Царила всеобщая апатия.

Ландро и сам смог мобилизовать только троих из своих бывших «казаков». Остальные под разными предлогами отказались. Почти в самом начале событий Десланд был ранен пулей в ногу. Один из «казаков» сопроводил его домой и не посчитал необходимым возвращаться.

Ландро, Виктория, переодетая тоже «казаком», и двое оставшихся крестьян приняли участие в бою у Шена. Они находились недалеко от графа д'Анаша, когда тот упал, пронзенный картечью, и залил кровью знамя, которое было у него в руках. После боя они отступили с Шареттом. Когда тот распустил «армию» — сотню уставших, измученных людей — не оставалось уже никакой надежды, и они решили вернуться в Нуайе.

— Мы можем, — сказала Виктория, — перебраться на ферму к нашим друзьям, переодевшись в крестьянскую одежду.

— Ты думаешь?

— Это было бы самым благоразумным.

— «Красные штаны» победили. Чего нам теперь опасаться?

— Но теперь они, уверенные в безнаказанности, могут начать мстить.

— Возможно. Тогда поедем здесь. Если мне не изменяет память, в этой долине есть какой-то хутор.

Но хутор был занят отрядом правительственных войск и там были выставлены часовые! Раздался выстрел, и один «казак» упал замертво. Другой развернул коня и скрылся в лесу. Виктория и шевалье тоже повернули коней. К несчастью, на ферме оказались не только пехотинцы, с ними был взвод гусар. Кавалеристы бросились в погоню. Белая лошадь Ландро была видна издалека, к тому же она была уставшей. Виктория отказалась бросить своего мужа в беде. Путь им преградила река, разлившаяся после недавних дождей, слишком глубокая, чтобы ее пересечь вброд, и слишком широкая, чтобы перепрыгнуть. Здесь, около большой скалы, их и настигла погоня.

— Сдавайтесь, бандиты! — крикнул им офицер.

Ландро разрядил в преследователей два пистолета и убил двух гусаров. И Виктория одного. Но и сама получила пулю под правую грудь, предназначенную Ландро: она прикрыла его своим телом. Он увидел, как она покачнулась, выпустила поводья и скатилась на траву. Шевалье в безумной ярости бросился на врага. Но он был уже не так ловок, как раньше. Раненая нога его сковывала. Да и белая лошадь была не Тримбаль: звон клинков ее пугал. Ландро почувствовал, как вражеская сабля задела его бок. Еще два гусара упали. Офицер крикнул ему:

— Сдавайтесь, господин. Вы ранены.

— На, получай! — в ярости ответил Ландро, но из-за проклятой лошади удар прошел мимо.

В тот же момент он опять был задет, на этот раз глубоко. Шевалье выронил саблю и упал на землю. Офицер наклонился над ним, покачал головой и удалился вместе со своими людьми.

Почти через час с трудом но ему все же удалось доползти до Виктории. Она была еще жива.

— Не беспокойся, — проговорил он. — Люди увидят… лошадей… Люди… придут… вот увидишь…

Она попыталась улыбнуться ему.

— Тебе больно?

— Нет, мой любимый, а тебе?

— Мне… тоже. Мы выкарабкаемся… Надо… только… потерпеть… Десланд приведет… людей… Мы… недалеко… от Нуайе… Три, четыре лье… не больше…

Она снова попыталась улыбнуться, но по ее лицу пробежала судорога и по подбородку потекла струйка крови. Несмотря на горящую рану в груди, шевалье чувствовал себя хорошо, конечно, слабым, но, как ни странно, совершенно счастливым. Демоны, владевшие им так долго, покинули его. Змеи, которые свили гнездо в его безумном сердце, ушли. Все для него стало простым и ясным.

Шло время, но никто не приходил. Листва деревьев покраснела в лучах заходящего солнца. Трава и цветы источали свежий, пряный запах — запах жизни. Волчьим неслышным шагом приближалась ночь. Покрывало тумана поднялось от реки, глухой шум которой доносился из-за зарослей кустарника на берегу. С первыми звездами проснулись совы и заухали своими резкими, пронзительными голосами.

— Ну вот, — проговорил Ландро, — вот и друзья…

Он принял крики ночных птиц за условный знак шуанов. Две лошади, убежавшие было за гусарами, вернулись. Они протягивали свои длинные шеи к двум телам, распростертым на земле, странно всхрапывали, не зная, чего делать. «Ах! — подумал с горечью Ландро. — Если бы со мной была Тримбаль, все было бы иначе! Она бы вернулась в Нуайе, чтобы показать пустые стремена, поднять тревогу. Она бы привела нам помощь. А эти идиотки только и могут, что обнюхивать».

Взошла луна, круглая и желтая. «Наша последняя луна», — подумал шевалье. Но он отбросил эту мысль, недостойную его. Он не чувствовал, что умирает, хотя дыхание его становилось все короче и чаще. Бледный отсвет луны упал на лицо Виктории. Он сказал:

— В конце концов, нам не на что жаловаться.

— Нет, мой любимый… я ни о чем не жалею… Очень счастливы… вместе…

— О, да! Моя дорогая, моя нежная… и мужественная… да!..

Он нашел пальцы Виктории, сжал их в своей руке, на мгновение закрыл глаза, потому что этот нестерпимый свет его утомил. Когда он их открыл — к нему вернулось сознание — маленькая ладонь в его руке была неподвижна. Он приподнялся на локте, испытывая нестерпимую боль, и закрыл уже застывшие глаза Виктории. Теплая жидкость потекла по его щекам, губам. Он не знал, слезы это или кровь.

Поднявшаяся над кустами луна померкла, покрылась дымкой. Ландро казалось, что ее закрывает туман. Но этот туман не поднимался от реки или с росистой травы, он выходил из него самого, медленно размывая все вокруг. Шевалье стал смотреть на Викторию, которая казалась спящей. Потом он согнул руку, его голова медленно опустилась, и щека легла на грудь мертвой женщины.

Так их и нашли на следующий день, в объятиях друг друга. Никто не осмелился разлучить тех, кого навеки соединила смерть. Их осторожно положили на повозку. Вместе их и опустили в еще свежую могилу, которую с такой тщательностью рассчитал шевалье. Она была достаточно глубокой и широкой, чтобы они удобно поместились там вдвоем.

1969

Маленькая Рапина, потомок гусарского экс-лейтенанта Десланда, стояла, сложив руки в молитве, в часовне Нуайе. После полуночной мессы в часовне горели шесть свечей, как было завещано шевалье. Она молилась с горячей верой десятилетнего человека:

«Бог мой Иисус, родившийся сегодня вечером, возлюбите моих родителей, моих дедушку и бабушку, мадемуазель Викторию и шевалье дю Ландро, которые лежат здесь. Пусть живут они в вашем светлом раю, потому что у них были благородные сердца». Затем за руку с мамой и папой она проследовала в большую залу имения Нуайе, где были приготовлены подарки. Она вытащила из бумажного пакета игрушечную лошадку с обрезанным хвостом (она сама обрезала его ножницами!), поставила ее рядом с ослом и быком и сказала с очаровательной улыбкой ребенка ее возраста:

— Это Тримбаль. Это для него!

Никогда в своей жизни шевалье не получал подобного по ценности подарка.

Париж, 1970 г.

ОГНЕННЫЙ ПЕС

ПРЕДИСЛОВИЕ

Разрыв с реальностью ничто в сравнении с утратой воспоминаний! Сердце умирает, лишившись грез…

Шатобриан

Хмурое зимнее небо опускалось моросящим дождем на деревья парка. Их мокрые верхушки были видны из-за моего письменного стола. И именно к ним отправился я в некоторой послеполуденной меланхолии, чтобы возродить воспоминания не совсем свои и впечатления от совсем другого места. Эти вытянутые по струнке аллеи с их слишком правильной перспективой, эти животные из металла и камня, сидящие на своих пьедесталах, и широкие зеркала вод, окаймленные желтоватой плиткой, издавали какой-то жалобный звук. Однако и эти деревья благородных пород, и бесконечные оттенки синевы в вечерних сумерках, и водоемы, мрачный цвет которых придавал плавающим в них лебедям вышедшую теперь из моды поэтичность, помогли мне понемногу воссоздать ту заброшенную и дикую местность, где жил и страдал герой этого романа Эспри де Катрелис. Олени, нежные золотисто-бронзовые лани, волк, которому бульдог из цемента прокусывал горло, увиденные через призму благожелательности и интереса, напомнили мне отдаленно самых первых обитателей этих лесов и скал.

Иногда я отправлялся также в Долину Волков, но не затем, чтобы вновь увидеть дом Шатобриана, а в те деревья, что он любил: «Магнолию, обещавшую цветок на могилу моей Флоридьены, сосну Иерусалима и кедр Ливана, посвященные памяти Жерома, лавровое дерево Гренады, платай Греции, дуб Арморикии, у подножья которых я выправлял Бланку, воспевал Симодосею, сочинял „Велледу“. Эти деревья рождались и росли вместе с моими мечтаниями…»

Проблуждав таким образом, пространствовав с записными книжками в карманах, наслушавшись шелеста листвы под ногами, надышавшись запахами коры и мха, я возвращался к своей заключенной в стекло и бетон обычной жизни. Именно благодаря этим странствиям я написал историю о другом времени, столь, как мне кажется, романтичную, что в наши дни она, пожалуй, может вызвать и недоверие, поэтому я сошлюсь на одного родственника Эспри де Катрелиса, обратившегося ко мне с просьбой изменить имя его предка и названия некоторых мест… Но еще более чем воспоминаниям этого человека, своим появлением на свет эта история обязана звуку охотничьего рожка и лаю своры собак, затихающим в опускающихся на лес вечерних сумерках.

Часть первая

(Адажио)

Запахи, цвета и звуки перекликаются друг с другом.

Бодлер

1

тояла холодная и ясная осенняя ночь, на небе светила полная луна. Ее лучи обтекали стволы пихт, серебрили вершины холмов, похожих на встревоженных случайным бродягой кабанов, и далее, обрамляя пейзаж, густую листву дубов Бросельянда, древнего прибежища друидов или волхвов. Игра света и тени превращала эту бледную картину в подобие обесцвеченных временем, но от этого ставших только еще более ценными гобеленов. Густой кустарник оплетал подножия пихт, папоротник сгибал стрелы своих побегов под их тяжелыми и низкими ветвями; поднимающийся от унизанной бисером дождя травы, от размягченной под дневным ливнем земли пар собирался клубами и образовывал стены тумана. Это дышали растения, и их дыхание растекалось по бороздившим лес лощинам. Блестящие длинные стрелы света пронизывали темную листву и играли на сероватых желваках скал, на пупыристых наростах, украшавших стволы деревьев, на свисающих длинными бородами плетях плюща. Все имело какую-то нематериальную прелесть, удивительную хрупкость и странную отчетливость сновидения, когда в момент пробуждения фантастические грезы идут на приступ реальности и, подобно высоким волнам океана, ударяющим в границу суши, теряют свою форму. На всем лежал серебристый отблеск паутины, которую можно увидеть в саду, когда, пропитавшись предрассветной утренней росой, она дрожит в первых лучах солнца. Все было напоено таинственной, тонкой тревогой: и темные кроны пихт, и особенно царящая повсюду тишина.

Крикливый ветер давно стих, унеся с собой последние остатки облаков, и мешавшее покою солнце позволило наконец ночи опуститься на лес и одурманить своим спокойствием лесной народец и сами деревья, которые возвышались, подобно огромным, опаленным пламенем небесных светил канделябрам! Тишина была чудесной, пленительной песней, составленной из тысячи мельчайших звуков: слабого шороха крыльев, сдержанного шелеста листьев, жалобного журчания струйки ручья, пробирающегося между камней, нескончаемого, монотонного и едва различимого шепота реки, извивающейся между шелковистыми берегами и морщинящейся от склонившихся в нее мертвых веток, пощелкивания ужинающих белок и полевых мышей, всплесков щуки под водой, шевеления множества червяков и царапанья тысячи других насекомых, забившихся в складки от причудливо переплетенных под пористым слоем перегноя корней до чуть покачивающихся крон лесных великанов. И над всем этим мерцали мириады светил! Как прекрасны симфония леса в этом соборе с круговой колоннадой вековых деревьев и эти испарения, эти воскурения неведомому богу! Уставший мир, отдыхавший в эти благословенные часы, являл нам свою первобытную правду! Смолкли любовные крики оленей — они спали, лежа на мокрых от пота боках в глухой чаще, и только лани настороженно вытягивали свои шеи. По-кошачьи визжали, взгромоздившись на вершины деревьев, совы, и повторяли их крик время от времени филины. И весь этот огромный, озаренный светом звезд мир дышал вечностью, день, казалось, уже никогда не наступит.

* * *

В море, когда его поверхность не беспокоят никакие ветры, глубины таят, возможно, миллионы трагедий. Вот так же и в лесу — сколько животных, лежащих мирно в густом кустарнике, не увидят восхода солнца? Две лисицы, ухмыляясь, пересекли прогалину леса. Охотились они вдвоем, одна загоняла, другая перегрызала преследуемому зверьку горло. Раздался чей-то гортанный крик и быстро погас, перейдя в стон. Совы, сорвавшись с ветвей, рассекли воздух тяжелыми крыльями. Множество ушей прислушалось, множество глаз уставилось в темноту и туман, множество сердец забилось в страхе или в надежде.

Внезапно два красноватых огня прорезали темноту. Стебли, согнутые с силой, сломались. Время замерло — животное колебалось — как действовать дальше… Но вот оно на что-то решилось и молча легло в залитую лунным светом траву. У этого животного была толстая шея, широкие, размером с ладонь, лапы, густой, но чуть обвислый хвост. Волнистая шерсть на его спине топорщилась дыбом. Навострив уши и подняв морду, зверь замер, и только глухой рокот вырывался из его горла. Все больше раздражаясь, он попытался найти источник этого света. Кося зрачками, изучал разветвления крон деревьев, и шкура его топорщилась, все более и более становясь подобной побитому градом полю, и вот наконец его взгляд встретился с этим светом. Волк, а этот зверь был волком, конвульсивно вздрогнул. Его продолговатая пасть раскрылась, сверкнули клыки, из мощного горла раздался оглушительный вой, и эхо усилило его, продолжило, подняло к звездам так, что, казалось, будто это завывание спускается с неба и одновременно исходит из глубины земли, доносится из тех времен, когда мир только создавался! Этот вой соединил в себе и самое большое отчаяние, и чувство полной безнадежности, но также и предельную жестокость и неудержимый гнев. Он проникал в мозг и был, как обнаженная шпага, красив и опасен одновременно. И сразу все, что было живого в лесу, встрепенулось. Воздух наполнился хлопаньем крыльев, земля — безумной беготней, другие завывания, смешиваясь с хохотом лисиц, донеслись откуда-то издалека. Старый волк замолчал. Его короткие, но невероятно подвижные и чувствительные уши ловили каждый звук, безошибочно определяя его происхождение и расстояние, с которого он исходит, полной грудью вдыхал он запахи животных, правда, значительно ослабленные резким и очень близким запахом смолы и затхлым, пресным ароматом лесных грибов. Постепенно взъерошенная на спине шерсть волка улеглась. Он облизал губы, прислушиваясь к биению собственного сердца, чувствуя, как бежит под его кожей жгучая кровь. Мелкой, неслышной рысью он вышел из своего укрытия и, пренебрегая защитой покрова чащи, пошел вдоль опушки леса. Темнота покорно расступалась перед ним. Кабаны уходили в густой орешник. Одна самка кабана быстро заталкивала рылом своих полосатых детенышей в укрытие; лисицы умолкали и удирали со всех ног, панически вытянув свои хвосты, в темный терновник, в непроходимые заросли кустарника. На вершине одной скалы он заметил трех оленей; их громадные рога четко вырисовывались на фоне неба и напоминали остовы каких-то кораблей. Они искали поединка. Но старый хозяин леса не был голоден. Он обходил свои ночные владения. Откуда пришел он? Из другого леса, возможно, издалека, выгнанный травившей его, завывающей сворой собак, бегущих впереди лошадей с наездниками, которые трубили в рожок всякий раз, когда полагали, что он пойман. Но он экономил свои силы, прибегая к множеству хитростей. Пересекал деревни, перескакивал мосты, пока, наконец, после двух дней преследования не достиг этого леса. И здесь, в лабиринте поросших зеленью ущелий и ложбин, злобные собаки потеряли его след…

Но он все еще бежал, и волнами ходили его мускулы на спине. И по-прежнему повсюду маячили, прыгая, эти горящие огоньки, подобно блуждающим огням, мерцающим летней ночью то на одной ветке, то на другой и усыпающим гниющие деревья и растения. Стволы пихт задевали его жесткую шкуру, и тяжелые, неровные их ветви проносились над его головой. Зайцы спасались бегством, сложив уши, сведенные судорогой от страха пушистые шарики, подскакивающие в воздухе с необычайной резвостью. Широкие лапы старого волка то вдавливались в пористый мох, то сминали нежный ковер молодой травы, то взрывали облитые лунным светом кучи опавшей листвы. Крупная голова расталкивала пелену тумана, плотно окружавшего кустарники. Временами он принюхивался к чему-то, и тогда рычание сотрясало его грудь; губы поджимались, глаза начинали сверкать. Он побежал по тропинке, вьющейся между скал, которые, ударяя его своими выступами, подгоняли, как шпоры. Накануне, где-то в этих местах, наверное, возле вот этих могучих стволов сосен, собаки обложили волчицу. Наиболее горячие из них уже поплатились за это своим незащищенным горлом, но подоспели два всадника, и человек, приблизившись, всадил клинок в ее раскрытую пасть, а другой, его спутник, рогатину в ее темный бок. Стоя на скале, старый волк видел всю эту сцену, сопровождаемую улюлюканьем охотников, обреченно думая о том, что повсюду можно натолкнуться на людей и их остервенелых помощников, эту собачью нечисть!..

Сверлящий взгляд его пронизывал бескрайнюю темноту, шарил по разделенным ручьями и унизанным белесыми цветами полянам. Чуть ниже скалы нависали над самым прудом, тянувшимся в даль между бесформенными зарослями. Темные холмы, обступившие это место со всех сторон, высились в какой-то мертвенной застылости. Но луна осыпала пруд капельками ртути, мелкой, мерцающей в темноте серебряной монетой. Напротив, почти в один уровень с рекой, окопался небольшой дом, и бесформенный хаос гигантских скал, от которого падающий с неба свет оставлял только абрис, нависал над ним. Дом с очень низкой и продолговатой крышей имел два этажа. Рядом виднелось несколько крытых соломой пристроек.

В доме были закрыты все окна, за исключением одного, которое, несмотря на позднее время, светилось. Этот небольшой светящийся оранжевый прямоугольник, этот свет человека завораживал волка, и он ничего не мог с этим поделать. И вновь вой вырвался из его горла, но на этот раз он был более резким и требовательным. Другое завывание раздалось ему в ответ. Потом еще одно, и все смолкло. Он взвыл сильнее, словно исторгая из самой глубины своей плоти какую-то горькую жалобу или зов. Другое завывание донеслось до него, но оно было таким далеким, слабым и робким! Да! Стая поредела, она была уже почти сведена на нет! Что-то подобное воспоминанию пронеслось в его сумрачном мозгу… Еще совсем недавно такая перекличка была подобна многоголосому хору из радостных, бесстрашных завываний, которые в ночи, подобной этой, раздавались в ответ на его призыв. Он видел, вернее, верил, что видит крупных самцов, послушных его командам, ласковых и боязливых волчиц, малых волчат, впервые обретших опыт выхода из кустарника. Их глаза сияли, как угольки, раздуваемые ветром, а крепкие клыки сверкали, как ножи. И он, самый сильный, самый быстрый, самый способный из них, вел стаю на пиршество. Но вот дичь обнаружена, и, по короткому тявканью-сигналу, они разворачивались полумесяцем, загоняли ее, и тогда именно ему предоставлялось право напасть первым и первым перекусить жертве горло. Потом, лапы на мертвой лани, он заставлял их ждать, пока он разрешит им приблизиться. Челюсти лязгали над этим мясом, еще подрагивающим, таким теплым и вкусным, молодежь яростно боролась за остающиеся огрызки… Все или почти все они погибли, один за другим. Но сюда, в самую непроходимую часть этого леса-убежища, он все же пришел. Тяжелый запах волчицы, запах пота ее агонии плыл между стволов сосен, вдоль острых скал…

Все несчастья пришли оттуда, от этого низкого дома, от этого оранжевого света! Человек выходил из него на рассвете, еще до того, как просыпались первые птицы. Поднималась и свора собак, но собаки — старый волк никогда не видел подобного — собаки не начинали лаять. По крайней мере, не сразу! Только когда раздавался первый звук рожка! Свора состояла из неутомимых иноземных собак. Все это он разумел своим инстинктом, чувствовал глубоко и отчетливо. Стая мертва, и, чтобы восстановить ее, нужно ждать зимы, когда волки, изгнанные стужей из снежных краев, в поисках пропитания и более мягких природных условий, придут сюда. Но наступит ли зима?

Легкое рычание прорывалось сквозь зубы, и неспособный более сопротивляться силе, с которой этот свет притягивал его, подталкиваемый своими волчьими басами, он начал спускаться к дому. Прыгая с камня на камень, он мелькал быстрой тенью, подобно тем облакам, что в ветреную ночь скользят по лику луны. Следуя изгибу песчаного берега, обрамляющего пруд, он поднялся на насыпь, и там, прогибая позвоночник, подполз к пучку тростника, который возвышался в том самом месте, где исчезала дорога на мельницу.

Все здесь было неподвижным и мрачным. Все казалось погруженным в тот же мертвый сон, каким спали окружающие скалы. Оставались живыми лишь искрящаяся, плещущая вода около подземного затвора плотины, полная луна, медленно дрейфующая над холмами, да эта настырная лампа за оконным стеклом. Соломенная крыша выгибалась, подобно спине лежащего животного, голубоватый дымок, который поднимался над ней, казался паром от его мирного дыхания. Еще ничто не шевелилось, но запахи лошади, собак и еще чего-то, более едкого, достигли ноздрей волка. Его лапы инстинктивно задрожали. Проснувшийся в нем гнев постепенно стал заполнять и наконец переполнил его. Он различил звук отодвигаемого стула, скрип кожаной обуви. Его глаза, золотистые от падающего на них отблеска света, увидели появившийся в проеме окна силуэт: крупную, с длинной бородой голову, широкие плечи — силуэт Врага! Забыв всякую осторожность, он взвыл, выплеснув на Врага всю свою ненависть. Его вой ударил по стеклам, по белому фасаду, прошел под перекрытиями риги, конюшни и псарни, перелетел через крышу и растаял в небе. И холмы, сомкнувшие свои объятия вокруг этой ослепительной водной глади, и каменный хаос, остаток какой-то давно минувшей вселенской катастрофы, и этот стоящий в глубоком одиночестве дом — все внезапно проснулось.

2

Сан-Шагрен, доезжачий, откинул попону, служившую ему одеялом. Ноготь царапнул по дереву полки. Искра от огнива прочертила линию в темноте конюшни в то время как доносившийся снаружи угрожающий вой приобрел тоскливые ноты, а эхо исказило его в соответствии с окружающим рельефом. Маленькое пламя в клетке фонаря округлялось и дрожало на уровне глаз доезжачего. Лицо постепенно выступало из темноты, и все отчетливее проявлялись его грубые черты, словно вырубленные каким-нибудь сельским плотником из цельного куска дерева. Под пухом бровей блестели прозрачные, как агат, глаза. Вьющиеся, пушистые волосы неопределенного цвета прикрывали низкий лоб с беловатым неровным шрамом, тянущимся от одного виска к другому. Над его мясистыми и насмешливыми, вечно влажными губами нависал приплюснутый нос, а нижняя часть лица своими размерами напоминала челюсть хищных животных. Округлые мышцы шеи выпирали подобно шарам. Неправдоподобно длинные и острые, как у лисицы, уши с огромными раковинами доходили почти до макушки. Тень от них, падая на боковую перегородку конюшни, походила на рога.

Какое-то время, словно прилипнув задницей к кровати, доезжачий прислушивался. Его кадык, размером с хороший каштан, равномерно поднимался и опускался внутри обветренной и загорелой шеи. Внизу, за темным проемом, над которым он наклонился, неистовство достигло своего предела. Лошади дергались на привязи, молотили копытами настил, стукались о перегородки, отделяющие одно стойло от другого, толкали лбами решетки кормушек. Собаки, крепко запертые на псарне и мгновенно разбуженные воем волка, царапали деревянную дверь и яростно лаяли. Волчонок, которого держали в неволе, сотрясал прутья своей клетки. Наклонившись над пустотой, вцепившись одной рукой в спинку кровати и держа в другой фонарь, Сан-Шагрен вглядывался в выступающие из глубокой тени блестящие крупы своей конницы. Он крикнул, стараясь, насколько возможно, смягчить свой голос:

— Ойля! Мои хорошие… Ойля! Ля!

Но этот успокаивающий возглас только увеличил волнение. Доезжачий спрыгнул с кровати, заправил в охотничьи штаны свою несуразно длиннополую рубашку, набросил на плечи куртку.

— Ну что, мои красивые?

Лестница, ведущая в проем, уходила далеко вниз. И он, спускаясь по ступенькам и ворча выругался, приземлившись наконец на влажную солому. Вначале он покачал своим фонарем над железной клеткой, в которой буянил молодой волк. Злобный свет блеснул в золотых миндалинах его глаз, четыре чистых клыка вцепились в прут решетки, взъерошенная шерсть дрожала. Из уже окровавленной пасти вырывалось с трудом подавляемое рычание. Сан-Шагрен снял висевший на перегородке кнут, ловко и сильно стеганул им животное. Волчонок выпустил прут, попятился в глубину своей клетки, все более и более унижаясь, превращаясь в кучу бурого тряпья. Но его золотистые глаза, однако, следили за кончиком кнута и сохраняли выражение раздраженного недовольства. «Как-нибудь в одну из таких же вот ночей, — подумал доезжачий, — он сломает прутья и загрызет меня в два счета. Нужно убирать лестницу, предосторожность не помешает. Какая безумная затея — оставить в доме волка, чтобы скрестить его с суками своры! Да еще среди лошадей, чтобы приучить их к такому дьявольскому соседству! Хорошенький получился результат — они помирают от страха при первой же тревоге!»

Он похлопал Жемчужину по мощному черному крупу и, едва уклонившись от «дружеского» удара копытом, воскликнул:

— Ну что, Жемчужинка, узнаешь своего Сан-Шагрена?

Однако сейчас не время для любовных игр! Ойля! Душенька… Повежливей!

Кобыла потянулась к нему мордой, не сводя с него бархатных глаз, и словно волна прошла от ее гривы по всему телу, хвост ее радостно захлопал по бокам.

— И ты, Персэн, папаша, мой товарищ… И ты, чудик… Ну-ну, это же неправда, ты не боишься их, мой преданный друг, так ведь?

Он шел по конюшне, продолжая ласково с ними разговаривать. Это были его друзья. Он предпочитал ночевать рядом с ними, а не в доме хозяина, где для него была отведена отдельная комната. Ни плохо, ни хорошо, но все же скорее плохо, он соорудил себе на чердаке солдатскую кровать. По своей закоренелой причуде, для только ему ведомого удовольствия, спал он среди затхлого запаха животных, смягченного лишь отчасти ароматом вороха сухих трав, тюков овса, мешков с зерном. Его, как и Эспри де Катрелиса, одинаково бесили и одиночество, и охотничий двор, но, несмотря на совпадение причин их ярости, манера поведения хозяина и слуги все же была различной. Один подчеркивал свой оптимизм, другому казалось, что он искупает какой-то неизвестный ему самому, но тяжкий грех, один смеялся, другой, кажется, страдал. Но на рассвете, когда они вместе отправлялись в лес, один и тот же необыкновенной силы порыв — непостижимый, страстный, радостный — охватывал их, овладевал ими, наполнял их счастьем.

Успокоив лошадей, Сан-Шагрен осторожно открыл дверь псарни. Черно-огненный дьявол, встав на задние лапы, кинулся на него, но и тут же рухнул, подсеченный ударом кнута. Доезжачий уверенно вошел в центр этой брызжущей слюной и воющей своры собак. Их взгляды, в которых отражался свет фонаря, были устремлены на него.

— Спокойно, мои хорошие… Жалуйтесь, жалуйтесь, если хотите, приятели, но он будет ваш, это я вам говорю. Вы его поймаете через несколько дней… Да, да!.. Он не уйдет далеко. Он в тростнике… Гордость его погубит. И схватите его вы… А!.. Старый Фламбо, иди, старичок, иди сюда…

Его толстые пальцы погладили шею собаки. Фламбо завилял своим белым хвостом и этим сказал все. Он был вожаком своры, знаменитым на всю округу своим исключительным нюхом, пронырливостью и хитростью старого лесного охотника, а также выдержкой и упорством. Его трижды зашивали, но ни раны, ни возраст нисколько не погасили его пыл. Он терся своей костлявой головой о ногу Сан-Шагрена, но взгляд его выражал твердую решимость.

— Да, да, — нежно говорил ему доезжачий своим грубоватым голосом, — да, мой мальчик, ты прав. Этот проклятый большой старый волк вновь в наших краях. Он вернулся показать, что ему начхать на нас… Ты не схватил его, но это была для него только отсрочка. Мы вдвоем живо выгоним его из леса. Ты увидишь настоящую охоту! О ней еще долго будут говорить потом в округе… Мы вместе, Фламбо, сделаем то, что я тебе говорю… будь уверен… Пускай поблеет пока еще немного этот дьявольский козел…

* * *

Под легким дуновением ветра тростник заскрипел. Тонкая музыка этого скрипа стянула легкими морщинами сероватые края пруда. Среди этих потрескивающих под ветром и раскачивающихся из стороны в сторону пустотелых пик ярко блистали звезды. Их отражения попеременно расцветали вокруг отражения луны в воде, как раскрываются венчики застенчивой робкой фиалки, растущей у потаенных источников. Среди этих зарослей разметавшаяся жесткая грива волка казалась большим репьем, случайно застрявшим здесь. Злобное, прерывистое рычание вырывалось из его горла. Он смотрел на дом, на его длинный, белый от извести, но теперь голубеющий от причудливой игры теней фасад. Внезапно уши его поднялись. Дверь время от времени распахивалась, и тогда из её проема вырывался золотистый мягкий свет. На этом фоне обрисовались два силуэта: один женский, в нижней юбке, с крестьянским чепчиком на голове, обутый в деревянные башмаки, другой — мужской, худой и высокий, с заостренной и топорщащейся кверху козлиной бородкой. Вдруг силуэт с бородой отошел от света, но другой продолжал стоять на пороге и кричать. Фонарь пересек двор. Затем двое мужчин пошли вперед, почти касаясь друг друга и разговаривая так тихо, словно это шумел дуб, с которого падала листва, или тополь, согнувшийся под порывом ветра, а женщина, оставшаяся сзади, продолжала свой монолог. Волк узнал их, это были вестники смерти, убийцы волков, хозяева собак и кнутов со свинцовыми шариками на конце. Но самым опасным из двух был тот, более крупный и совсем седой, несмотря на свою неуверенную походку. Волк всем своим существом безошибочно чувствовал, что этот старик обладает железной волей и огромной выносливостью, не говоря уже о богатом опыте, я способен ездить верхом круглые сутки. И он отступил в заросли тростника, опустив нос к их покрытым тиной и гнилью корневищам. Волны облизывали его лапы. Ему захотелось повыть, но он сдержался, чтобы лучше расслышать голоса людей.

— Уверен, он сейчас от нас не далее, чем на ружейный выстрел!

— Убежал, я тебе говорю, и давным-давно!

— Его вой раздавался совсем близко, откуда-то напротив мельницы.

— Скажи еще, с плотины! Ты с ума сошел, Сан-Шагрен?

Господин де Катрелис произнес эти слова, чтобы успокоить или обмануть доезжачего. Его собственный инстинкт, инстинкт ловчего, говорил ему, что никакой ошибки тут нет. Он был убежден, что волк подстерегает их в зарослях тростника и что это — необыкновенное животное. Охота на него будет, вложи в него каждый свою долю азарта, приключением, каких еще не бывало.

— Если бы мне удалось вылечить Фламбо, — подсказал ему продолжение мысли слуга, — было бы намного спокойней.

— Отваливай сразу, если ты трусишь.

— О! Нет, хозяин, я не трус!

— Извини меня. После случившегося я несколько не в себе.

Они были от него не дальше, чем на расстоянии броска камня. Но волк вовремя заметил свешивающийся с руки одного из них блестящий ствол карабина. Он скорчился, лежа на задних лапах между стеблей тростника. Его сердце превратилось в маленькое обезумевшее животное, растерявшееся и трепещущее от холода. Люди остановились. Их силуэты, окаймленные лунным светом, возвышались над прудом, над бахромой тростника, над мощным телом крупного волка, парализованного ужасом и ожидавшего с секунды на секунду, что ударит грохочущая молния из ружья. Он столько раз видел, как из-за нее умирали ему подобные, и так близко от него? Раны от этих языков огня он знал, и знал также, что они могут быть смертельны, знал также и то, каким образом получившие их начинают барахтаться, если бок продырявлен, знал, с какой скоростью затем агония настигает волка, и как от крови намокает трава, и как, наконец, на последнем издыхании падает волк, не имея даже сил укусить приближающуюся собаку. Сводящий с ума, гипнотизирующий страх пригвоздил его к земле, и матерое животное оставалось там, словно принесенное кем-то в жертву…

— Я скоро вылечу Фламбо, — настаивал доезжачий. — Эта скотина волк подозрителен и коварен. Я готов спорить, что сейчас он практически дышит нам в затылок.

— Ты проиграешь пари.

— Нет, хозяин, я хорошо знаю, что вы не очень любите стрелять, ну, может быть, разок и выпалите из ружья, но только раз! Четырежды дьявол, разве не он сам ищет с вами ссоры? Если ему простить его смелость, он вернется.

— Я сам вполне отдаю себе отчет в этом.

Эспри де Катрелис развернулся на месте и, не слушая доезжачего, вернулся в дом.

— Ну и ну! — повторил Сан-Шагрен. — Этого только не хватало! Взял, да и отказался. Но что он надумал? Я никогда не видел ничего подобного. В доме шум и, честное слово, непорядок!

Но, заметив, что остался на улице один, он поспешил присоединиться к хозяину, стуча при этом своими сабо со всей силой, на которую был способен, «на случай, если этот скот задумает пойти за мной», волки, хотя и неустрашимы, но должны испугаться этого стука каблуков.

— Вам нехорошо, хозяин?

— О чем ты, Сан-Шагрен?

— Но это невозможно, вы, видимо, больны?

— Давай разворачивай свои полозья, и спокойной тебе ночи!

Доезжачий повесил нос. Странные чувства или, скорее, предчувствия наполняли его простоватую голову: ощущение неизбежной, неумолимой катастрофы, одной из тех непредсказуемых, стремительных драм, которые иногда происходят в сельской глубинке. Он смутно чувствовал, что именно в этот момент произошло нечто для его судьбы очень значительное, но он не догадывался, что именно. Он уже открыл было рот, чтобы порассуждать об этом, но вой волка оборвал его намерение. Этот вой, короткий, но злой, раздался откуда-то с середины дороги.

— Стреляйте, хозяин! Вон он! — выкрикнул доезжачий.

Господин де Катрелис в ответ на это только пожал плечами и протянул левую руку к доезжачему.

— Иди же к лошадям, завтра еще будет день…

— Неужели вы позволите ему уйти?

— Я… приберегу его для себя. Не беспокойся.

Сан-Шагрен, раскачиваясь на своих кривых ногах и при этом еще балансируя всем телом, ушел, в то время как де Катрелис задержался, рассматривая насыпь, гребень которой тянулся вправо и скрывался за поворотом. Мысленно он проследил путь молчаливого бегства волка к стенам глухого кустарника и дальше, дальше — в крепость из листвы, в лабиринт ночных запутанных тропинок.

3

Еле волоча ноги в сапогах, словно его тело сгибалось под тяжестью заплечной корзины или вся его жизненная энергия была уже на исходе, господин де Катрелис наконец добрался до дома. Издав привычный, заунывный скрип, дверь отворилась.

— Ты была на страже, Валери?

— А как же? Мне было, чем ответить! — сказала служанка, потрясая ружьем.

— Чего ты боялась? Он такой же, как и другие волки, ничуть не страшнее.

Валери в упор и без стеснения уставилась на него. Отвислая губа, непокорная прядь волос, выбивавшаяся из-под гофрированного чепчика, крупный нос делали ее похожей на взъерошенную курицу, это впечатление усиливала раздувавшаяся монгольфьером широкая юбка.

— Нет, не такой, как другие! Дьявол послал его к нам, ручаюсь вам, а может, просто влез в его шкуру и разгуливает тут.

— Брось глупости говорить, лучше пропусти-ка меня в дом.

— Вы говорите так потому, что не стали стрелять в него, позволили ему спокойно уйти. Он, хозяин, был в ваших руках, и то, что вы не стали стрелять, меня, честно сказать, очень удивляет.

— Довольно! Мы еще свидимся с ним.

— Возможно, но, поджидая этого дьявола, приходившего обнюхать ваши сапоги, вы не пошевелили и пальцем, вы, трижды охотник, имеющий все права человека знатного… И вот двадцать лет и даже больше, как я служу вам, следую за вами повсюду, и вы никогда — вы меня слушаете? — никогда еще, хозяин, не оставляли волка в покое просто так, без всякой причины! Грех это! Что с вами происходит? Что-то же происходит!

— Ты меня оставишь, наконец, в покое?

— Мне не дает покоя какое-то странное чувство, я возмущена до глубины души. Вы выглядите кривлякой, хуже какого-нибудь горожанина! Но все же скажите, что это случилось с вами?

— Ничего, бедняжка. Я неважно себя чувствую. Разве с тобой такого никогда не случается?

Он отодвинул все, что громоздилось на столе: шпоры, узорчатые коробки, охотничий нож, бутылки, блюдо с заплесневелыми остатками сала — и положил свой карабин рядом со свечой, пламя которой чуть подрагивало. В камине, который своей монументальностью напоминал надгробие, еще розовели угли, а котелок продолжал тянуть свой незатейливый напев. Странные предметы, казалось, выходили прямо из известковой побелки стены: рога оленя (сложные разветвления рогов давали возможность представить, что какое-то дерево в шутку проросло сквозь стены и раскинуло свои ветви внутри дома), головы кабанов, жующие кинжалы своих клыков, запыленные чучела птиц, крылья которых какие-то колдовские чары сделали неподвижными, медные охотничьи рожки, плохо начищенные раструбы которых слабо поблескивали, подобно свернувшимся змеям, свесившим свои зияющие молчанием пасти. В глубине дома виднелись неясные очертания лестницы. Меблировку его составляли угловатые громоздкие предметы.

— Никогда, — задиристо ответила ему Валери, — и не только со мной, такого еще ни разу не случалось на памяти человеческой, и я знаю, что говорю — мой отец и я — а мы оба родились в Гурнаве! — не встречали никогда таких дерзких волков, даже когда их гнал голод, в самый разгар зимы! Вода их останавливала. Плотина наводила на них страх.

— Или мельничное колесо. Твой отец работал, наверное, ночи напролет?

— Будьте уверены, он работал день и ночь — святой был человек! До седьмого пота работал!

— Достаточно было шума мельницы. Волки, ты знаешь, существа непостоянные и противоречивые, сегодня они безумно смелы, а завтра пугливей жеребенка.

— Но только не этот! Вы слышали его вой?

— Это большой старый волк.

— Да, это большой старый волк. А как вы отправились на него? Задрав нос, без собаки, с этим взбалмошным Сан-Шагреном, который не стоит и понюшки табака… А если бы этот большой старый волк прыгнул вам на шею? Скажите же что-нибудь в свое оправдание!

— Попридержи свой язык! Он нагоняет на меня тоску. И обрежь фитиль на свече, он коптит.

Служанка повиновалась. Он следил за ее действиями.

— Я сообщу об этом госпоже. В вашем возрасте это несерьезно, по меньшей мере. Вы меня сердите.

В свое время подобная фамильярность умилила бы его, но сейчас он не был расположен шутить:

— Посвети же мне, а то никакого от тебя толку! И убери на столе.

— Это уж слишком! Вам нужно, чтобы все было в порядке, но чтобы при этом я не трогала ваши вещи!

Он пересек комнату из конца в конец. Вымощенный кирпичом пол отзывался гулом под его сапогами. Его тень сплелась с рогами оленя и погасила отсветы на духовых инструментах. Ступеньки заскрипели под его весом.

— Вас очень мучает официальное письмо?

— Спокойной ночи, голубушка, и до завтра.

Она не смогла ничего сказать в ответ и, за неимением других средств воздействия на хозяина, положила поверх своего бумазейного жабо крестное знамение.

— Господи, Господи, ты один знаешь, как изменить ход вещей, помоги же моему хозяину. Он испытывает адские муки из-за этого казенного письма. Пожалей же бедного человека!..

* * *

Комната господина де Катрелиса выглядела столь же оригинально, как и комната первого этажа, которая служила одновременно гостиной, столовой, мастерской, кухней и складом охотничьего снаряжения. Свеча, освещавшая комнату, была вставлена в оловянный подсвечник, который, в свою очередь, располагался на маленьком, вишневого дерева и по-крестьянски скромном столике. Стены, как и внизу, были побелены все той же голубоватой известью. Те же квадратные плитки покрывали пол. Железная походная кровать, заправленная знававшей времена попоной в клеточку, составляла своего рода альков, над которым висели занавески неопределенного цвета. Рога оленя возвышались над резным деревянным шкафом. Еще здесь было много замечательных вещей: седло с золочеными стременами, туалетный столик великолепного красного дерева, распятие из слоновой кости старинной работы, янсенистское, стояло перед лубочной картинкой, изображающей охоту. Самое удивительное, что вещи большой ценности соседствовали здесь с дешевкой, купленной у торговцев вразнос, бродивших в те времена по деревням. Перед маленьким, с двускатной крышкой, бюро, легкие, изогнутые ножки которого заканчивались резными копытами лани, располагалось, необъятное кресло; из правой части которого, срезанной грубо сделанной перекладиной, выбивалась солома. У изголовья кровати висел разлинованный красными полосами календарь с наивной цветной гравюрой, изображавшей оленя при последнем издыхании: красная куртка одного из охотников кричаще пылала на фоне зелени, несмотря на то, что слабое освещение должно было бы сгладить этот эффект.

Эспри де Катрелис раздевался и как попало бросал свою одежду на стул. Кряхтя и ворча, сбрасывал он с себя сапоги яростными ударами ноги, пока они вновь не очутились на полу, где и остались, расположившись на холодных плитках кирпича, обдуваемые сквозняком, тянувшим из всех щелей, которые, по выражению Валери, «вели к нищете». Комфорт, вообще всякого рода роскошь, как и другие излишества тщеславных горожан, были ему глубоко безразличны, он любил лошадей, свежий воздух, уважал силу в разных ее проявлениях. Как только в гостях он садился в мягкое кресло, ему сразу же приходилось начинать борьбу со сном. Итак, он погрузился в свои мысли, беспрестанно бормоча сквозь зубы слова, иногда перемежая их восклицаниями, и смотрел, как он привык делать каждый вечер, на скалы, пихты и воду. Не только из возвышенной любви и нежности к этому уединенному месту, из лицезрения без конца обновляющейся декорации пруда и неба, необузданной растительности и туманов извлекал он самые трепетные переживания своей жизни. Сияние луны или туман, покрывающий ее вуалью, оттенки воды и цвет горизонта, полет и крики птиц, удаленность небесных светил или их близость, сила и направление ветра, запахи, теплый или холодный воздух — все это так или иначе касалось его жизни, влияло на чувства и ощущения. Природа стала для этого отшельника открытой книгой, неистощимым кладезем знаний, завораживавшим его своей глубиной. Его восхищали, например, приметы, предсказывающие погоду на следующий день. Чтобы пользоваться ими, нужны были лишь память, опыт и хорошая реакция. И всем этим он обладал.

Но этой ночью его не волновало, какой будет погода, которую принесет рассвет, не трогало даже то, возьмет ли завтра собака след и не потеряет ли его. «К чему все это?» — говорил он себе, глядя на горящую свечу. И рубашка, упавшая и лежащая длинными, несминаемыми складками на его худых, волосатых ногах, и его борода, и широкий, испещренный морщинами лоб, у каждого, кто увидел бы его сейчас, непременно вызывали бы в памяти образ Дон Кихота, когда он, жертва собственных грез, без конца мерил шагами комнату на постоялом дворе. Пружины кровати заскрипели под тяжестью его тела. Он бросился на кровать, как прыгают в воду, то ли подкошенный усталостью, то ли испытывающий отвращение к самому себе оттого, что ему приходилось изображать себе подобных, согласившихся на несколько часов отдыха. Скрепя сердце покорялся он необходимости покоиться между двумя простынями, пересчитывая глазами потолочные балки — такова была одна из его странностей. Но в этот октябрьский вечер 1880 года ему было особенно, на редкость скверно. Он очень боялся, нет, даже был уверен, что не заснет. То, что его мучило, душило и жгло, было родственно отчаянию волка: в этом смутном ощущении была та же смесь тоски и гнева. Но если волк мог излить свою боль в завываниях, то Эспри де Катрелису оставалось только пережевывать ядовитую траву своих мыслей, все больше и больше заражаясь унынием, к которому этот человек действия был приговорен обстоятельствами. Когда он впадал в это состояние, перемежавшееся охами, ворчанием и вздохами, то всякий раз не мог отвести блестящих глаз от запястьев рук, высовывающихся из слишком коротких рукавов и лежащих поверх клетчатого пледа. Вены на его запястьях переплетались подобно искривленным корням и напоминали сухие и когтистые плети плюща. Кожа, испещренная этими древовидными разветвлениями, была глянцевой, с прожилками, как на пергаментной бумаге. В прежние времена это были руки знатного, светского человека, руки военачальника, но как же быстротечны оказались эти времена! Возраст обезобразил фаланги пальцев. Ногти, обломанные и с изрядным количеством грязи под ними, продолжали испорченные домашней работой и бурые от табака пальцы, которые в этот момент то сжимались, то разжимались, то снова начинали блуждать, увеличивая дыры в материи или расщипывая нитки бахромы, и без того уже изрядно потертой. Совсем близко от окна раздался прерывистый крик совы. И вот уже птица, привлеченная светом, взгромоздилась на подоконник и ударила клювом в стекло.

— Это ты, моя подружка? По крайней мере, ты мне верна!

«И более счастлива, чем я! — добавил он про себя. — Ты свободна, ты можешь делать то, что тебе хочется! И нет такого закона, чтобы запретить тебе охотиться на свой лад… Хозяйка леса!.. Ты пришла меня навестить, как и старый волк, вы — мои гости, да, да! Баста! Животные лучше людей со всей их жестокостью и вероломством. Что бы мне родиться в твоем оперении и питаться мышами или родиться в шкуре сторожевого пса!»

Там, вплотную к стеклу, как посланец далеких холодных звезд, сидел маленький пестрый, неподвижный, но живой и теплый комочек; два зеленоватых глаза, огромных, окруженных белыми пушистыми венчиками, неотрывно смотрели, зачарованные, на точку света перед старым мыслителем.

Господин де Катрелис нашел в ящике ночного столика четыре книги, некогда пронзившие чье-то сердце. Они составляли всю «библиотеку» Гурнавы. Он без конца перечитывал их, находя все новые и новые темы для размышлений, новые направления, для мечтаний, скрашивая этим свои бессонные ночи. Это были «Мысли» Паскаля, Библия, «Трактат об охоте» Гастона Фебюса и «Судьбы» Альфреда де Виньи. Рассеянно он перелистывал Паскаля. На многих страницах были пометки: поля, усыпанные восклицательными или вопросительными знаками, крестиками, подчеркнутыми одной или несколькими чертами. Что в гениальной тоске Паскаля нашла эта душа? Нет, не недостаток изящества или глубины мысли, лишь удивительную, совершенную цельность. Как она проникла в это закрытое на три замка сердце? И почему все же душа его не могла обрести покоя? Почему он прикидывался странным, рядился сильным, прятался в суровость?

Господин де Катрелис прочитал: «Величие человека столь очевидно, что оно проявляется даже в его недостатках. Ибо то, что естественно для животного, мы называем недостатком в человеке. Когда мы узнаем, что его поведение было подобно поведению животного, мы говорим, что он лишился лучших качеств, которые были ему присущи прежде.

Кто назовет себя несчастным, потому что он не царь? Только царь, лишившийся престола»[1].

— Что дашь ты мне сегодня вечером, ты, спрашивающий обо всем? Ты можешь только все омрачить еще более…

Он резко захлопнул книгу. На обложке ее был изящный герб: четыре золотые лилии, корона маркиза, ламбрекены.

— …Однако у тебя всегда найдется слово, подходящее к случаю. Царь, лишенный трона, — это я! Властитель бурьяна на пепелище… Корона маркиза! И что еще? Теперь я рантье, и более никто, ничего путного, одним словом, из себя не представляю! Скоро, и очень скоро, ферма, та, что они называли «Пристанищем», будет разделена, рассыплется, разлетится по ветру, и это так же несомненно, как то, что я изображаю из себя «мыслящий тростник»… Маркиз луны и воспоминаний, государь волков — вот те роли, что мне осталось сыграть в этой жизни… Однако именно в этом, если быть честным, и заключается суть моей личности. Вот чего достигло мое тщеславие, несмотря на все мои арии мудрости. О! Как же низко обманул я своих домашних и себя в первую очередь… Господи! Как мучает меня ностальгия по иным временам! Но спроса себя, старше, какую бы ты сам выбрал себе судьбу, если бы был властен сделать это, при каком короле ты хотел бы жить? Да, именно ты, Эспри де Катрелис!.. Уже при Людовике XIV нужно было, чтобы такие, как ты, жили при дворе, весело поддерживали принятые там порядки, преодолевая отвращение быть лакеем у людей, возвеличенных благодаря какой-нибудь постыдной слабости власть имущих, попустительству новоявленных аристократов, получивших титул, который они себе вытребовали в результате успеха своего чудовищного вероломства. Ты не смог бы так! Ты предпочел бы существованию в этой вольере тщеславия жизнь в лагерях, полную риска и опасностей. К шестидесяти тебя бы послали в захолустье, ты бы слыл честным малым, в чине капитана, на хорошем счету у начальства, имеющим плюс ко всем подъемным, орден Святого Людовика, рубцы от ран и гипотетическую пенсию! Итак, на что ты жалуешься? И вообще: разве можно выбирать время своего рождения?..

В то время как его мозг перебирал эти варианты, пальцы машинально открыли «Трактат об охоте»; глаза пробежали занятный темпераментный пассаж Гастона Фебюса:

«Теперь я тебе докажу, что охотники живут в нашем мире более весело, чем другие люди: ибо, когда охотник встает поутру, он видит красивый и нежный рассвет, созерцает это ясное и безмятежное время суток, он слышит песни птичек, которые поют о любви сладко и мелодично, каждая на своем языке, и, по мнению тех, кто изучал их природу, они поют лучше, чем могут. И когда солнце поднимается, он видит нежную росу на ветвях и на траве, и солнце, в силу своей добродетели, заставляет ее сверкать и переливаться, и это наполняет сердце охотника радостью и наслаждением».

И Гастона Фебюса постигла участь Паскаля. Он был водворен на свое место на полке.

«Увы! Теперь сами охотники играют роль дичи, — мысленно стал отвечать ему господин де Катрелис. — Собаки новых свор настойчиво их преследуют, постепенно жирея, потому что не подвергаются ни малейшей опасности. Наступило время травли самих охотников. Я чувствую, знаю: это фатально, необратимо. Они исчезнут вместе со всем остальным. Очень скоро последний охотничий рожок задохнется от слез в дали последнего вечера… Но что это я? Еще немного, и я заговорю стихами!»

Возле оловянного подсвечника лежал голубой, аккуратно сложенный лист бумаги. Документ этот ему хотелось перечитывать снова и снова, потому что он объяснял все в его жизни, все буквально.

«По требованию господина прокурора Республики при уголовном суде города Ванн, заседающем в этом городе, я, Луи-Александр Кормье, судебный исполнитель города Ванн и в нем проживающий, данной повесткой вызываю господина Катрелиса (де) Эспри явиться лично, двенадцатого октября тысяча восемьсот восьмидесятого года, в десять часов тридцать минут, на заседание вышеназванного суда, во Дворце Правосудия, собирающегося в городе Ванн, под угрозой быть доставленным в суд в принудительном порядке и на законном основании для слушания судебного разбирательства по делу о незаконной охоте на чужой территории, которую он совершил…»

Господин де Катрелис скомкал бумагу и бросил ее в угол.

— Никогда бы они не посмели сделать это! Если бы я был честным капитаном в отставке, не посмели бы! Красная лента внушила бы им почтение. Они закрыли бы глаза на все. Несмотря на осечку в своей жизни, я все равно заслуживал бы какого-то уважения. Да, да. Но скоро произойдет нечто для меня важное! Я должен смириться с тем, что я уже более не тот, кем себя считал.

* * *

Когда он погасил свечу, птица, нырнув в сторону леса, исчезла и за окном не осталось уже совершенно ничего, кроме звезд.

Часть вторая

(Анданте)

4

Неумолимое Правосудие преследовало Преступление над головами судьи и его заседателей, как тому и следовало быть. Оно было воплощено в образе женщины, которая летела в глубине гудроновых туч, напоминавших бицепсы ярмарочных атлетов. Ее волосы, развевающиеся подобно клубкам змей, немного косой, но повелительный взгляд, красиво очерченный, но замерший в гневе рот, загадочная зеленоватость ее огромной груди, вуаль и нечто вроде траурной накидки, развевающейся за плечами, факел, которым она мстительно размахивала — все вызывало в памяти образ Горгоны Медузы или одной из Эриний, и если этого не происходило, то исключительно по причине крыльев этого женоподобного монстра, позорящего все заветы античного мира. Что касается Преступления, то оно по воле художника приняло облик юноши, который скатывался вниз по каменистой тропинке, согнув спину и наклонив голову. Лицо его, наделенное загадочной болезненной бледностью, с синими кругами под глазами, что могло означать скорее склонность к пороку, а не раскаяние, было накрыто шлемом из каракулевых кудряшек и повернуто к зрителю. Тучи цвета сажи пересекали эту бравурную картину, закрывали даль горизонта, соскальзывали на каменистую почву с редкими кустиками кошмарной травы, обволакивая нарочитой поэтичностью каждую деталь, за исключением, пожалуй, только главных героев: беглеца и летящей женщины.

Деревце неопределенной разновидности, хотя и наделенное длинными иглами и пурпурными, по-видимому, ядовитыми плодами, казалось, выходило из головы судьи так же, как появляется Минерва из головы Юпитера. Правосудие царило над заседателем и секретарем суда, в то время как преступник бежал в направлении прокурора, как если бы он хотел просить у него убежища: эта психологическая ошибка отнимала у него все надежды на милосердие суда! Было около одиннадцати часов, и сияющее лицо судьи, его способствующая пищеварению поза говорили о том, что он только что набил свою утробу. Он не сидел на кресле, а давил на него всеми своими двумястами фунтами жира, костей и мяса. Отвислые щеки непонятным образом крепились к его образцово лысому черепу. Вместо глаз у него были лишь маленькие влажные отверстия, располагающиеся в центре широкого красного эллипса головы. Его губы становились заметны только тогда, когда он говорил. Толстые, с перстнем, пальцы барабанили по столу или же терзали гусиное перо, торчащее из чернильницы. Первый заседатель казался воплощением юриспруденции, своего рода лубочным изображением судьи. Его угловатая голова, насаженная на туловище-алебарду, в профиль напоминала точную копию этого оружия. Ни один мускул не двигался под этой, цвета желтоватой слоновой кости, кожей; никакое, даже мимолетное выражение не оживляло его лица. Его коллега, напротив, имел совершенный вид человека, ошибшегося дверью, и в другом месте его скорее всего приняли бы за коммивояжера, продавца универсального магазина или знатока бильярда и злачных мест, но только не за служителя закона. На его тонкой лисьей морде сверкали рыжие глаза. С этим животным его роднила и тонкая талия, и живость. Одним словом, он внушал не меньшее «доверие», чем его коллега!

Секретарь суда, декорированный серыми кисточками на мантии, пенсне на шнурочке, с загнутым кверху подбородком под двумя мокрыми от слюны и поломанными зубами, с ноздрями столь же глубокими и покрытыми у входа растительностью, как пещеры кустарником, имел все, что, если можно так выразиться, было вписано в его реестр. Перо его скрипело превосходно. Когда судья испускал какой-нибудь окончательный приговор или бросал в сторону одну из своих язвительных реплик, секрет которых он знал и которым был обязан своей репутацией, секретарь склонялся еще ниже, а его перо начинало царапать веленевую бумагу с истинным наслаждением. Что касается прокурора — досадная склонность которого к принципиальности помешала ему достичь вершин карьеры — он направлял свою желчь против «клиентов», обвиняемых или истцов, согласно своему настроению, и соответственно тому, шла ли речь о находящихся в милости или о подозреваемых людях, возникало ощущение, что в его жилах течет не человеческая кровь, а раствор купороса. Его тонкий голос периодически переходил в свист. Его гадючий взгляд стегал и гипнотизировал. Его бакенбарды с проседью свидетельствовали о запоздалой лояльности к Луи-Филиппу и Наполеону III.

За зарешеченными окнами бежали быстрые облака. Время от времени проникающий сквозь окна солнечный луч заставлял поблескивать лысину судьи и позолоченные аканты рам. Но когда облака его гасили, машущее крыльями Правосудие и лысина на человеческой голове погружались во мрак. На полу лежала влажная пыль. Изразцовая печь, труба которой, прежде чем выскользнуть наружу, тянулась вдоль всего потолка, кряхтела в воем углу.

— Секретарь! — прокартавил судья. — Следующее дело!

— Дело Гетта Хюберта против Катрелиса Эспри, — начал человечек голосом сильным и с хорошей артикуляцией. Однако, набирая скорость, голос ослабевал и превращался в какую-то звуковую кашу, сдобренную глубокими вздохами, когда слова теснились, налезали друг на друга, как бараны Панурга.

От смущения бедняга склонялся еще ниже и, казалось, вот-вот проткнет бумагу своим носом.

— Свидетели есть?

— Двое, господин судья. Карадек Люсьен и Рюффен Алексис, два сторожа со стороны истца. Свидетели защиты отведены.

— Вызвать Карадека.

Свидетель в голубой блузе, с перевязью через плечо, вышел, чуть покачиваясь, вцепился в стойку и остался стоять, словно пораженный громом.

Судья постучал костяшками пальцев.

— Итак, милейший, вы засвидетельствовали правонарушение и составили протокол? Не могли бы вы припомнить факты?

— О да, конечно… еще бы!.. Протокол и так далее…

— Объясните. Свидетельские показания должны дать суду те уточнения, которые, естественно, не могут фигурировать в протоколе… Вы понимаете меня?..

— Очень понимаю.

— Вы свидетельствовали, что обвиняемый охотился в чужих владениях. При каких обстоятельствах это происходило? Припомните хорошенько, прежде чем отвечать.

— Так, это, значит, было десятого октября, в полдень по солнцу, у меня не было тогда часов с собой.

— Что вы говорите! Десятое октября было позавчера.

— Совершенно верно, позавчера. Так… тогда десятого сентября, быть может… Нет, нет, я был двадца…

— Протокол ваших показаний датирован девятнадцатым сентября.

— Э! Нет, я был двадцать второго.

Другой свидетель поднялся со своей скамейки и закричал:

— Это было девятнадцатого, господин судья, слово Рюффена! Люсьен увидел его первым, потому он и писал. Все не сложнее, чем назвать собаку.

— Выйдите к стойке, Рюффен. Предоставьте суду ваше изложение фактов.

Рюффен только и ждал этого распоряжения. Он вышел походкой охотника, колени вперед, бляха на его груди сверкала, как солнце, голова была закинута назад, грудь он выдвинул вперед, как нос корабля.

— Что с тобой, Люсьен? Ты потерял голову, мой сын? Припомни, как все оно было. Итак, утром ты позавтракал в кабачке «Денежная пробка» у матушки Элали, недаром ее пирог с кабанятиной славится на всю округу. Да что там говорить, у любого при виде этого пирога сразу слюнки текут.

— Ну конечно.

— Итак, это было девятнадцатого или в другой день?

— Девятнадцатого, если ты так хочешь.

— Вечером того же дня ты проиграл десять су в карты и ушел, ни с кем не попрощавшись.

— Еще бы, десять су в карты!

Судья перестал постукивать пальцами. Он нахмурил брови — в зале начинали раздаваться смешки.

— Тишина, или я прикажу освободить зал! На самом деле, перейдем к другому! Рюффен, вы мне кажетесь умнее другого свидетеля, расскажите, что вы видели.

— Это проще простого! Я возвращался бодрым шагом напрямик через перепутье в Понтю, и что же я вижу, черт возьми? Господина Катрелиса в хвосте своры, с ним его доезжачий Сан-Шагрен, известный всем вертопрах, и в поведении обоих незаметно ни малейшего уважения к наследию других. «Я вот тебе сейчас потрублю немножко, и ты лопнешь у меня от ругательств». Это я вам передаю, как выразился тогда Сан-Шагрен. Когда он трубит, это все знают, может рухнуть гумно…

— Что же протрубил он? — спросил прокурор. — Выгон или «улюлю»? Важная деталь.

— Но я же сказал! — перебил его Рюффен. — Я знаю, о чем я говорю.

— Да, — вздохнул Карадек, — ты произносишь какие-то слова, но, по правде сказать, ты еще ничего не сказал.

— Я задал вопрос, — настаивал ледяной голос.

— Выгон или «улюлю»? Не знаю. Но этот дьявол трубил лихо, я вам клянусь. Для начала запишите, что он лучший сигнальщик во Франции, поверьте, он родился с рожком в глотке.

— Так, — продолжил судья, — следовательно, в тот день вы видели свору, ее хозяина, доезжачего, ну а животное?

— Какое животное?

— Дичь.

— Это был волк, и крупный, матерый, старый волк.

— Вы его видели?

— Волка — нет, но это не имеет никакого значения, ведь охотничье угодье не принадлежит господину Катрелису. А для него, как он говорит, имеет значение только то, что все остальные животные, кроме волков, — это дичь для барышень.

— Хорошо, возвращайтесь на место.

Судья посоветовался взглядом с заседателями, с прокурором. Они обменялись покачиванием головой с выражением изысканной любезности на лице. После этого «обмена мнениями» судья соблаговолил бросить взгляд на обвиняемого, который тихо ютился на скамье подсудимых между грязным пьяницей и браконьером-рецидивистом.

— Катрелис, подойдите к барьеру.

— Пошли! — прогремел носитель треуголки с серебряным позументом. — Эй вы там, исполняйте.

Наконец высокая фигура господина де Катрелиса поднялась над скамьей, на которой она, казалось, была сложена в несколько раз. Гордая, красивая у вето была голова: орлиный нос, борода, седая грива волос четко вырисовывалась на фоне темного дерева возвышения для судей. Белизна волос подчеркивала загорелый цвет почти не имеющего морщин лица. Широкий выпуклый лоб напоминал своими линиями купол собора. Ясные глаза, глубоко посаженные под полукружиями бровей, поблескивали сталью, сухопарая, длинная шея выдавалась из несколько криво пристегнутого воротничка. Покрой его редингота из прекрасного черного сукна с серебряными пуговицами еще более увеличивал сходство господина де Катрелиса со старым Нимвродом. Сапоги его, хоть и блестели, не могли скрыть своего почтенного возраста. В руке он держал одну из тех тростниковых шапочек, которые плел сам в часы досуга и которые своей формой отдаленно напоминали современные жокейские шапочки из велюра. В нем странным образом соединялись в одно целое рафинированная изысканность и непритязательность, а также, по моде того времени, спесивое безразличие, или, как сказали бы тогда, все в нем было «поперчено презрением и пересыпано насмешливой иронией», правда, по случаю происходящей в данный момент церемонии, все же сдерживаемой.

Судья, роясь в бумагах, промямлил:

— Посмотрим, любезный… Посмотрим… Итак, вас зовут Катрелис Эспри, вы домовладелец, родились второго июля тысяча восемьсот пятнадцатого года, в Бопюи, в Вандее, вы законный сын Катрелиса Роже и Боревуар Элизабет, супруг Жанны Шаблен, отец четырех детей, ныне здравствующих, рожденных также в Бопюи, проживающий постоянно на мельнице Гурнавы, в лесу Пэмпонта, в департаменте Морбиан… здесь присутствует… Так это вы, Катрелис, не так ли?

— Да, это я. Опозоренный и даже потерявший право зваться «господином» за то, что убил две тысячи волков в этом краю, не так ли?

Судья словно взбрыкнул. Его руки обрушились на папку с промокательной бумагой, и перо выскочило из чернильницы. Лицо этого вершителя правосудия сделалось темно-лиловым. Рот округлился анальным отверстием на восклицании «О!», которое застряло в нем, отказываясь выходить.

— Я имею честь быть маркизом Эспри де Катрелисом, — продолжал говорить старик (он распрямился и потому стал казаться еще более высоким), и вопреки всему мне нравится жить на мельнице. Не судите о людях по внешности, сударь. Это, по меньшей мере, опрометчиво.

— Речь идет, — просвистел прокурор, — о нарушении правил охоты, а не о праве наследования дворянского звания.

— Нарушение правил охоты еще не преступление, оно не может запятнать честь человека.

— Вы признаете, однако же, тем самым, что совершили нарушение?

— Я признаю правдой рассказанное этими двумя славными малыми (и он пальцем указал на сторожей охотничьих угодий), которые попусту болтались на перепутье Понтю в Бросельянде.

— Теперь этот лес носит название Пэмпонт.

— Старое мне больше по вкусу, как и наши добрые старые лье вместо километров.

— И охота как ваша исключительная привилегия?

Господин де Катрелис посмотрел на прокурора. Несколько секунд их взгляды противостояли друг другу. Дело принимало скверный оборот. Судья снова постучал пальцами и сказал:

— Хорошо, вы можете объясниться, господин де Катрелис. И успокойтесь, суд вовсе не враждебно настроен по отношению к вам, но существует порядок…

— Я совершенно не нуждаюсь в успокоении. Хотя я живу в лесу и достаточно далеко от других людей, но привык не бояться никого и ничего. Что же касается намерений суда по отношению ко мне, мне это совершенно безразлично.

— Неужели?

— Поистине, господа. Повторяю: я убил две тысячи волков в Бросельянде и на песчаных равнинах Ланво. Таким образом, удовлетворяя свою страсть к охоте, я делал это на благо ближнего своего.

— Две тысячи волков! — удивился прокурор. — Это звучит, но кто это может подтвердить? Свидетелей нет. Муниципальная магистратура, где вы просили засвидетельствовать ваши охотничьи успехи, не сочла нужным сделать это.

— Приходите ко мне на мельницу, и вы убедитесь сами, что к дверям конюшни и гумна прибиты правые передние лапы двух тысяч волков…

— То, что неоспоримо засвидетельствовано по данному делу показаниями сторожей господина де Гетта, так это факт вашей охоты на чужой земле без разрешения. Это то, что…

Судья перебил прокурора:

— Господин де Катрелис, отвечайте по существу разбирательства. Вначале нам надо уточнить дату рассматриваемого происшествия.

— Это было девятнадцатого сентября. Я настиг этого волка почти на берегу ручья Аффа, на моей охотничьей территории. Разве не знаете вы, что трехлетний волк может без труда покрыть пятьдесят и более лье за один день? Это меня и вовлекло в прогулку. Ведь ничто не мешает волку убежать на участок моего соседа. Неужели вы считаете, что возможно остановить свору, когда она летит сломя голову и уже почти настигает цель?..

Его взгляд был полон удивительного огня. Столь же пылким был и голос. Жесты стали властно-красноречивыми.

— Но он же затевает тяжбу! — проскрипел прокурор. — Пусть говорит только по существу!

— …Волк, слишком отъевшийся, задыхался. Накануне я подложил ему барана, специально для того, чтобы он наелся до отвала и отяжелел. Итак, у него уже появились все признаки усталости, он почти позволил собакам догнать его и вцепиться в его шкуру. Я был вынужден несколько раз огреть его кнутом, чтобы заставить бежать быстрее, отдавая последние силы. Потом я встретил этих двоих, которые хотели остановить охоту, потому что я был во владениях господина де Гетта. Какое издевательство!

— И что же вы тогда сделали?

— Я погладил бока Жемчужины шпорами. Жемчужина — это моя кобыла.

— Таким образом, вы не отрицаете фактов?

— Я отрицаю, что нарушил закон. Я имел право.

— Но какое, господин де Катрелис?

— Право преследовать. Оно мне принадлежит без каких-нибудь ограничений, тем более что я истребляю вредных хищников.

— Вы можете занять свое место.

Господин де Катрелис пожал плечами, вернулся на свое место и сел между пьяницей и браконьером. Все время, пока адвокаты говорили в защиту, а прокурор требовал наказания, его длинные пальцы теребили бороду, а сам он смотрел поверх судей и поверх «Правосудия, преследующего Преступление», на большое распятие, нависавшее над залом. Казалось, он говорил Христу: «А ты, что ты здесь делаешь? Ну что ты здесь делаешь?»

* * *

В конце концов суд принял весьма гуманное решение — хотя и признал маркиза виновным, но приговорил его к одному франку штрафа и оплате судебных издержек. Когда судья огласил приговор, господин де Катрелис воскликнул:

— Тысяча благодарностей, господа! Теперь, когда крестьянин придет ко мне, чтобы искать защиты от волка, я пошлю его к вам, поскольку вы своим мудрым решением высказались против уничтожения этих вредителей! Ваш покорный слуга, господа!

Он надел свою тростниковую шапочку и вышел.

5

Прежде чем отправиться в лес, он зашел на постоялый двор «Пегая лошадь». Трактирщик Аро был его старинным знакомым. Частенько, когда на охоте жажда я голод начинали мучить его или ночь заставала врасплох, он находил приют у Аро. Типа, подобного этому, невозможно было сыскать и в самых отдаленных уголках провинции: в услужливости он доходил до грубой лести и даже бестактности, в болтливости — до наглости, легко путал любезность с фамильярностью, привечал порок и одновременно был готов донести на всякого, кто был порочен, скрывал тайных любовников и сообщал о них обманутым мужьям, помогал ворам и дружил с жандармами. Страстно желал знать все и обо всех, и как можно быстрее; он готов был наплести любых небылиц с три короба, лишь бы вкрасться человеку в доверие и для этого, по выражению господина де Катрелиса, «врал как сивый мерин». Однако, возможно, потому, что эта, доведенная до своего рода совершенства, низость блестяще подтверждала некие теоретические построения нашего героя, Аро забавлял его. Вполне вероятно также, еще и потому, что этот шут, рассказывая о неудачах других охотников, подвижной мимикой, хихиканьем, выражением глаз весьма напоминал Фигаро.

Господин де Катрелис обедал за маленьким столиком перед камином. Меню его было достаточно случайным, на этот раз перед ним стояли омлет с ветчиной, оладьи, сыр и полбутылки вина. Проглотив очередной кусок, он тяжко вздыхал, словно после трудной работы. Аро наблюдал за ним, одновременно вытирая пухлыми руками стол, вминая в столешницу свой живот, раздувшийся от лишнего жира, насмешливости и суетливости хозяина. Услужливая улыбка, кривившая рот и усы, не сходила с его лица:

— Не надо отчаиваться, господин маркиз! Штраф — не смертельное дело для человека. Это пойдет в приход и расход, и я подведу черту. Разве игра не стоит свеч? А что еще? Вы обеспеченный человек, и три су не испортят вам аппетита.

— Да кто тебе сказал, что меня это огорчает!

— Мне даже сдается, что суд вас пощадил. Между нами: это ведь было ваше первое дело? Не пойман — не вор, вы совершенно правы. Выходит, наши законы направлены против отважных людей.

— Лучше налей-ка мне.

Аро извинился за то, что не предупредил его желания. От его пальцев на бутылке остались жирные следы, но господин де Катрелис этого не замечал.

— Вы чертовски ошибаетесь, придавая такое значение штрафу, я вам это точно говорю.

— Хорошо говоришь.

— Это не менее честно, чем перепрятать товар под носом у ревизора. Игра такая! Только и всего. Все сводится к одному и тому же. Вот я, например, ведь состою в прекрасных отношениях с этими господами законниками и сколько раз я готовил им подбитую дичь! Вы только посмотрите: служишь им, служишь, а тебя в качестве благодарности хватают и судят.

— За что?

Аро подошел поближе к нему, прижал палец к губам и, понизив голос, сказал:

— Я раздобыл окольными путями пару-тройку косуль.

— На продажу?

— А как вы думали? И зажарил остатки мяса: каждому свое, что причитается… Вот так-то, добрый человек.

Наступило неловкое молчание. Смутившись, трактирщик замолчал, и от непривычного для него умственного напряжения его брови начали ходить вверх-вниз над словно примерзшей к лицу улыбкой. Волосы на голове Катрелиса вздыбились, как шерсть на загривке волка, когда тот приходит в ярость.

— Так значит, — произнес он с расстановкой, — ты воображаешь, что браконьер и охотник на волков ничем друг от друга не отличаются?..

— Нет! Нет! Я вовсе не хочу терять вашего расположения, господин маркиз. Я только хотел доказать вам, что этот штраф — сущая ерунда… И, наконец, что это не бесчестит вас…

Маркиз встал. Порылся в кармане жилета. И взглядом, как стальным клинком, пригвоздил к месту этого суетливого труса.

— Я не хотел оскорбить вас, господин маркиз.

— Любезности оставь при себе.

— Но, по крайней мере, доешьте омлет… Не уходите так… после стольких лет… дружеских отношений…

Господин де Катрелис бросил два золотых луидора на пол и вышел.

Аро бежал за ним, прихрамывая и приговаривая:

— По крайней мере, на посошок… Господин де Катрелис… Господин…

Старик отвязал Жемчужину, прыгнул в седло с ловкостью молодого человека, перемахивающего одним движением через забор, и ускакал прочь.

* * *

Зная и любя лошадей, маркиз не гнушался ехать медленным аллюром, чтобы беречь их силы, но сейчас он так сильно и часто пришпоривал Жемчужину, что бедное животное неслось во весь опор и ржало от боли.

Золото сверкало в кронах дубов, мелкие, дрожащие на ветру монетки — березовые листья осыпали побеги орешника, широкие полосы сиреневого тумана опоясывали холмы; легкие зонтики сосен, голубоватые дали горизонта — все, чем грезил наяву этот сын природы, что было для него и манной небесной, и хлебом насущным, и поэзией, и смыслом жизни — всего этого он не видел, не замечал более. Напрасно разбудил нежных духов леса олень, прервавший свой мирный путь: напуганный этой дикой скачкой, он умчался, прижимая рога к спине, раздувая ноздри и кося глазами от страха. Напрасно старый кабан, на поблекшей шкуре которого выделялась седая от старости щетина, спускался, угрожая клыками, треща ветками, в лощину; кобыла перескочила через него великолепным прыжком. Напрасно заходящее солнце высветило в контражуре своих последних за день лучей верхушки деревьев, очертило своими лучами силуэты стволов, все разветвления сучьев, наворсило мох, покрывающий корни, нарисовало на дороге розовые полосы, сплело узор из света и тени. Закат пронзил лес сиянием потемневшего золота: и медно-красную, огненно-рыжую, трепещущую листву деревьев, и охру коры, и зелень лишайников и их чувственную пестроту, в то время как холмы, поднимая друг друга, громоздились, уходя к горизонту, и постепенно растворялись в неуловимой, полупрозрачной дымке, в подобной грезе лазури, в густых темно-синих сумерках. Копыта Жемчужины вырывали клочья травы, разбрасывали пригоршни хвои, барабанили по голым камням, высекая искры. Вытягивая шею, чтобы легче дышалось, лошадь старалась выдержать безумный темп, заданный хозяином. И сам он, положившись на свой опыт, сгруппировавшись в седле, слился с лошадью в одно целое. Дважды она было поскользнулась, но он избежал падения — наездником он не только слыл, но и был превосходным. Гнев захватил его, но он не сознавал этого. Это был не приступ ярости, когда у человека, как говорится, наливаются кровью глаза, а бешенство холодное, резкое и непреклонное. Оно леденило сердце, сводило спазмами нервы и мускулы. Оно вырастало из чувства, не дававшего ему уснуть в предыдущую ночь, и теперь ширилось и грозило перейти в безумие. Если бы господин де Гетт попался сейчас на его пути, то, ни секунды не колеблясь и даже с долей циничной радости, он сбил бы его, расплющил бы, как какую-нибудь гадину.

Это бешенство вбирало в себя и презрение, и унижение. Оно поднималось из глубины его обманчиво ясной души, почти не имеющей власти над тем царством, которое каждый человек носит в себе самом, царством мрачных мыслей и тревожных воспоминаний. Со скоростью стрелы прилетали они из далекого прошлого, подобно воронью, привлеченному падалью, взлетевшему, как по тревоге, от запаха начавшегося разложения. Нежданно-негаданно в этом подточенном жизнью сердце старая болезнь воспряла с новой силой, и все из-за ничтожного и смешного судебного процесса, из-за глупых речей трактирщика. Черный ветер поднялся в его душе, заклейменной тяжкими страданиями. И все же, несмотря на насмешливые афоризмы, запас желчи и скептицизма, эта душа все еще была открыта добру, питала наивнейшие иллюзии, имела весьма своеобразные представления о мире и находилась как бы в постоянном ожидании разочарования. Один человек, имевший право хвастаться, что знает его хорошо, сказал о нем: «Господин де Катрелис постоянно нуждался в утешении. Он вовсе не плохой человек, но есть раны, которые никакой доброте и заботе не вылечить». Суждение несколько поверхностное, но в целом верное.

Стволы скакали перед глазами Жемчужины. Корни деревьев в обманчивом вечернем свете превращались в гигантских ужей, выползающих из-под земли, в неведомых монстров, застывавших в ужасных конвульсиях. Другие, казалось, тянулись к небу, уже прикрывавшемуся полосками облаков. Направляя лошадь в сторону своего пруда и сокращая путь по бездорожью, господин де Катрелис промчался недалеко от логовища старого волка и мог бы заметить, если бы вгляделся в темноту, как блеснули зрачки хищника сквозь заросли кустарника. Черный, как этот мрак, господин де Катрелис спустился прямо по скалам, едва не сломав себе шею. Его сапоги задевали верхушки тростника. Солнце уже закатилось, и между мощными кронами пихт, пунктиром проглядывала лишь яркая пунцовая полоска, которая тоже вскоре потемнела и постепенно погасла совсем.

* * *

Фонарь Сан-Шагрена появился из конюшни и покачивался теперь перед бородой господина де Катрелиса.

— Ну как, хозяин?

— Ты поверишь: они меня осудили! И очень были этим довольны.

Улыбка появилась на его широком лице рядом со стеклом фонаря, глаза засмеялись сквозь дрожащее пламя.

— Я, хозяин, я никогда не бывал в судах, я порядочный человек.

— Знаю, старина.

— И даже очень порядочный! На песке, на берегу пруда, я заметил один след, и я поставил свечку святому Губерту: он заслужил ее.

— Чей след?

— Проклятого старого огромного волка. Каков смельчак!

— Позволь ему убежать своей дорогой.

— Хозяин, что вы говорите?

— Пусть он убирается на все четыре стороны.

Господин де Катрелис отвернулся от него и направился к дому, бормоча что-то сквозь зубы. Сан-Шагрен остался стоять, притихший, совершенно разочарованный. Он погладил Жемчужину:

— Моя девочка… моя красавица… Да ты полумертвая от усталости… Так нельзя делать, я сейчас тебя оботру, разотру водочкой… Потом накормлю отборным овсом… Пойдем, моя милочка…

Кобыла обрадованно заржала.

— Он не злой человек, — продолжал доезжачий, — но ты же его знаешь, он никогда ни перед кем не встанет на колени. И еще понимаешь, эти законники, вся эта обстановка — не по его нутру. И вдобавок они признали правым этого господина де Гетта, а это уж извините! Стакан, как говорится, полон до краев… Ах! Ты хочешь сказать, что еще легко отделалась. В таком настроении он готов крушить все вокруг себя, не надо ему перечить. И такого смелого человека, как он, потащили в суд из-за какого-то волка!

И они скрылись в глубине конюшни.

* * *

Валери сложила руки и взяла тон, соответствующий, по ее разумению, ситуации. Чепчик сполз ей на нос. Со слезами на глазах она заговорила:

— О горе! Какое несчастье! Что мы сделали Господу Богу, за что он отвернулся от нас? Этот господин де Гетт, не стоящий и хвоста собачьего, победил, но это невозможно, это нарушает весь порядок вещей. Господин кюре как раз об этом сказал в своей воскресной проповеди: «Правосудие, — так он сказал, — правосудие, мои дорогие братья, не поймите меня неправильно, правосудие — его больше нет на нашей земле». Наш бедный хозяин, первый человек в округе, наш великий благодетель…

— Говори, говори… Свидетели, которых я вызвал в суд, не явились. Мэрия, у которой я просил подтверждения моей правоты, проигнорировала мою просьбу. Когда на суде я заявил, что число убитых мною волков перевалило за две тысячи, они потребовали доказать это. Я настаивал, но где были свидетели, где свидетельства? И это самое скверное.

— Но ведь это нечестно! Вы столько трудились, готовы были скакать день и ночь, в ветер и в грозу, из последних сил, ради добрых людей! Ваши собаки и ваши лошади служили на благо прихожан! И это сборище отправило вас под суд. Но знаете, что я вам скажу: они боятся!

— Боятся чего?

— Суда, господина де Гетта — сам он вовсе не смелый человек, но у него полно важных друзей и родственников. Они говорят себе: когда большие собаки дерутся, всегда достается и маленьким, не будем вмешиваться в их ссору. Когда ты небогат, господин…

— Не продолжай, я все понял. Ты знаешь, когда мой адвокат сказал, что три года тому назад половина моей своры была отравлена тещей де Гетта, публика захохотала. Тридцать собак погибло из-за наших ссор, а их это позабавило!

— Они горожане, хозяин, это не наши парни.

Кулаки маркиза рухнули на стол. Бутылка, упав, скатилась на пол.

— Моя решительность поколеблена!

— Вы все-таки доведете себя до болезни. Вы так бледны…

Внезапно маркиз смягчился.

— Есть у тебя что-нибудь перекусить?

— Мы вас не ждали. Сан-Шагрен думал, вы заночуете в дороге.

— Дай то, что есть.

И он привычным для себя небрежным движением отодвинул утварь, загромождавшую стол: шпоры, бутылки, плеть, какой-то инструмент.

— Есть маленький кусочек окорока и немного салата. Я могу приготовить парочку яиц.

— Приготовь побыстрее.

Валери смахнула тыльной стороной ладони крошки со скатерти, поставила на нее тарелку, положила хлеб перед свечой, поправила двумя пальцами, загрубевшими настолько, что уже не боялись жара, фитиль. Господин де Катрелис с потерянным взглядом отрезал кусок хлеба и принялся за ужин. Крошки сыпались на его черный редингот, но он не обращал на это никакого внимания. Дверь заскрипела: это был доезжачий. Он пришел, чтобы продолжить разговор, и встал перед хозяином, как для доклада.

— На этот раз, господин, все очень серьезно, к нам пожаловала живность не для барышень!

— Бесполезно меня уговаривать!

— Но все же выслушайте меня, а потом решайте. Его первый след я обнаружил у подножия скал. Он обошел пруд и спрятался в тростнике у края плотины. Следы шире моих ладоней, они глубоко врезались в песок, дьявольские цветы лилии[2]. Нет сомнения, этот ваш ночной гость — прекрасный большой старый волк.

— Потешь этим рассказом господина де Гетта, если волк забредет к нему.

— Это бестия под сто фунтов, по меньшей мере, настоящий теленок, но ничего общего у них в характере нет. Осмелиться подойти к нам почти вплотную — для этого надо быть очень храбрым.

— Ты попусту тратишь слова.

— А, по-моему, он приходил, чтобы деликатненько вас прощупать, завязать знакомство, что ли! Быть может, он родом не из Бросельянда, а прибежал из Перигора или Арденнского леса. Собаки, должно быть, гнали его до этих мест. Но его опытность не помогла ему. Раньше или позже, самый злой…

— Запряги лошадей завтра к восьми часам.

— Каких?

— Жемчужину, Коко и Уника.

— Вы уезжаете, хозяин?

— Я отправляюсь в Бопюи, в Вандею. Ты понял?

— Значит, все-таки уезжаете?

— Я тебе повторяю, что да. Я возвращаюсь в Бопюи. Волки Бретани могут спать спокойно, дружочек, грабить стада, разорять пастухов, теперь мне все равно.

— Через пару месяцев весь округ будет звать вас обратно. Вы вернетесь?

Но господин де Катрелис уже целиком погрузился в свои мысли и ответил на вопрос лишь неопределенным жестом, не пожелав даже доброго вечера уходившей Валери, хотя раньше никогда не забывал делать это. Он неподвижно сидел в деревенском кресле, положив руки на колени и опустив голову. Пламя свечи отражалось в его немигающих глазах. Отливающая чистым золотим борода была спутана, концы усов поникли, губы, искривленные, как ятаган, конвульсивно шевелились, но не издавали никаких звуков. Капли воска, сталактитами стекавшие с чашечки, отрывались и падали на скатерть, застывая на ней. Фитиль начал потрескивать, выпуская спираль дымка. Господин де Катрелис позволил ему погаснуть и остался в полной темноте наедине со своей досадой, своим смешным и трогательным унынием.

* * *

Именно в это время волк рысцой бежал по дороге. С отяжелевшим брюхом он вышел из лесной чащобы, припрятав там, под листвой, неподалеку от своего логовища, остатки пиршества. Вместо того чтобы, как все его собратья, поспать после еды, он продолжал беспокойно блуждать. Ничто — ни ласка, ни изобилие, ни вкусное мясо — не могло унять его тоски, подобной неутолимому голоду. Он повернул на тропинку, извивающуюся между пихт, и остановился на вершине осыпи. Ночь была тиха, тепла и полна запахов, какими бывают лишь весенние ночи. Растрепанные обрывки полупрозрачных облаков наползали на луну, отбрасывая на землю тени, что бежали, подобно оленям, по склонам холмов, пока не терялись между ними. Туман сгустился и улегся в низинах, и пихты, казалось, стояли по пояс в мелочно-белесой воде. Временами в отсветах луны выступали то пруд, то крыши мельницы и гумна. Втягивая воздух, сверля острым взглядом эту седую тьму, волк искал оранжевый проблеск света. Но тщетно! Все окна Гурнавы были немы. Господина де Катрелиса в его комнате не было — минуты бежали за минутами, и усталость сморила его. Он заснул там, где сидел. Руки его висели вдоль спинки кресла. Между его сапогами весело пировала крыса, время от времени поднимая голову и обнюхивая его пальцы. Господин де Катрелис спал и грезил…

* * *

Он привык спать лежа, по его собственному выражению, «как надгробный памятник»[3] (локти прижаты к бокам, спина совершенно прямая, лодыжки вместе, сердце безмятежно, а голова пустая). Так он восстанавливал свои силы после верховых скачек вдогонку за сворой. Но когда в его жизни наступали переломные моменты, происходили события, огорчавшие его, или, что бывало редко, когда он чувствовал, что заболевает, его всегда посещал некий мальчуган. Неизвестно почему, но этот ночной посетитель отмечал небольшими черными камешками его жизненный путь. На нем была маленькая, напоминающая старинные, треуголка из черного фетра, обшитая золотым галуном шелковая одежда, расшитая орнаментом из листьев; туфли с пряжками, он походил на маленького маркиза из тех пасторальных сцен, что обычно изображают на конфетных коробках.

Это сходство усиливалось благодаря его ниспадающим до плеч пепельным волосам, перехваченным ленточкой в цвет одежды, в свою очередь, повторяющей цвет его щек, подобных очень спелым персикам. Ко всему этому прилагались крошечная шпага с золоченым эфесом, широко открытые глаза, вобравшие, казалось, часть небесной лазури, и губы, улыбавшиеся нарциссам, растущим по краям песочных дорожек, маргариткам, простенькие венчики которых раскрылись под выменем большой красной коровы, пасущейся тут же, соловью, перелетающему с дерева на дерево и теперь издающему трель, сидя в ветвях, но оставаясь при этом на солнце, большому огненному цветку, закрывающемуся на ночь и распускающемуся под колокольный звон среди утреннего тумана; они улыбались и первым листочкам, чья прозрачная ткань трепетала под дуновением послеполуденного ветерка.

Мальчик шел с рассеянным видом человека, прогуливающегося без всякой цели. На самом же деле он спешил. Обернувшись в последний раз, чтобы убедиться, что синее платье, вытянувшееся на длинном стуле, остается неподвижным на лужайке перед старинной усадьбой Бопюи, он быстро свернул к пруду, еще более ускоряя шаг, потому что боялся услышать материнский голос. Шедший от воды запах, одновременно пресный и терпкий, настоянный на аромате тины и водяных растений, ударил ему в ноздри. Он едва не покачнулся, в глазах его все помутилось. Но любопытство все же взяло верх. Накануне пруд был спущен, и ему страшно хотелось увидеть, что представляет из себя «спущенный пруд». Он хотел этого, может быть, именно из-за того, что это причиняло ему страдание! Сам не зная почему, но он чувствовал, что «спущенный пруд» необыкновенное явление, и ему обязательно надо хорошо запомнить его образ. Мальчик еще раз убедился, что он тут один, синее платье не следует за ним. И тогда потихоньку, очень осторожно он вышел на узкую и скользкую плотину, над которой низко нависли ветки ивы. Наконец бочком-бочком он добрался до подъемного затвора. Вздрогнул и в испуге отвернулся, увидев и глубину пруда в этом месте, и колышущиеся кусты водорослей, и склизкие камни — все это безобразие под прекрасным зеркалом вод! Вдруг, на уровне затвора, прямо напротив дерева — черного, в пятнах ила, скрюченного в последних конвульсиях — он увидел мертвого человека. Из воды выступала его голова, проломленная, в жутких пятнах свернувшейся крови, выкатившиеся глазные яблоки и рот, открытый в последнем крике, которому никогда больше не будет конца… Мальчик затрясся всем телом. Холод ужаса поднимался по его телу от туфель с пряжками, сжимал грудь, холодил лоб. Он закричал изо всех сил. Никто его не услышал. Вдали, на склоне долины, пахарь шел за своим быком. Синее платье там, сзади, принимало солнечные ванны, окна замка оставались закрытыми. Лишь собака отозвалась.

Обезумев от страха, он побежал стремительно, как жеребенок, задыхаясь, вопя, не замечая ничего вокруг. Он бежал к синему платью, к такому спокойному фасаду дома… Труп на дне пруда был трупом его отца. Он узнал его.

Этот ребенок, которого Эспри де Катрелис видел в снах, посещавших его в дни сердечных и душевных невзгод, был он сам. Это именно он, четырех лет от роду, одиннадцатого апреля тысяча восемьсот девятнадцатого… И отец уезжал в ящике на тележке, покрытой сукном и запряженной шестью белыми волами, по обычаю западных краев. Огромное количество родственников, прибывших по такому случаю из своих крепких домов и замков, шли позади гроба. И все фермеры… На следующий год за отцом последовало и синее платье… Две плиты похожей на замок усыпальницы на кладбище и «теперь» окруженной многочисленными крестами: «Здесь покоится знатный и могущественный господин Роже, маркиз де Катрелис, скончавшийся… Здесь покоится знатная и могущественная госпожа Мари де Боревуар, маркиза де Катрелис…» И две сиротки, Эспри и Эстер, лишившиеся всякой заботы и нежности, кроме тех, что сами могли дать друг другу, сидели, ожидая решения своей судьбы перед дверью, за которой шли споры. Из-за этой двери конторы услышали они фразу, прозвучавшую, как раскат грома: «Я тебе говорю, Жермен, эти смерти не от Бога, и у них был свой договор».

Другой голос сказал: «Замолчи! Я тебя прошу, замолчи!» И снова первый: «Не без посторонней помощи он разбил себе голову». — «Несчастная, тебе не терпится попасть в историю?» — «А мадам, они ее уморили голодом». — «Мы слишком маленькие и бедные люди. Когда эти господа из судебного ведомства приехали после происшествия, они обедали в замке, и хорошо поели, даю тебе слово… очень хорошо. Несмотря на все то, что говорят!» — «Но Жермен; а как же малыши? Что они хотят сделать с этими прелестными малышами?» — «А если они родились в несчастье?» — «Я боюсь за них!» — «Их дядя, видимо, неплохой человек, раз эти господа называли его опекуном». — «А если он — дьявол? Во всяком случае, он взял все участки в Бопюи и получил все ключи в свои руки». — «Это его обязанность». — «Да, но он рассчитал управляющего. Мы, все до единого, ушли. Он остался с малышками один. И тогда… тогда… ТОГДА!»

Господин де Катрелис почувствовал покалывание в кончиках пальцев. Он встряхнулся и встал в темноте, освобождаясь от этих трагических воспоминаний.

— Опять ты! — проворчал он. — О! Кто избавит меня от тебя?

Мальчик постепенно исчез, ушел в ночь, в своей одежде персикового цвета и треуголке. На ощупь господин де Катрелис направился к лестнице и, хватаясь за перила, поднялся в свою комнату. Он издал странный вздох. Когда свеча осветила комнату, волка у подножия скал уже не было. Устав ждать, он добрался до своего смрадного логовища, и сон наконец сомкнул его узкие глаза.

6

Коляска господина де Катрелиса являла собой уникальное сооружение, своего рода музейный экспонат, и была если не нелепа, то, по крайней мере, оригинальна во всех отношениях. Он продумал ее до мельчайших деталей, решив, что обычное средство передвижения не годится для того, к чему он его предназначает; подталкиваемый также тщеславной мыслью, что должен заставить людей говорить о себе, вызывать насмешки, дабы одурачить насмешников, вдохновляемый своей страстью к изобретательству и к различного рода поделкам. Он грубо повторял тем, кто хотел его понять: «Только одного твоего совета и ждали!» Будучи во всем последовательным, сам подковывал своих лошадей, набивал седла, поправлял упряжь, плел свои любимые шапочки из тростника, кроил краги из волчьих шкур, которые выделывал по своему собственному рецепту, «чтобы сохранить их свежесть». В действительности эти странности, которые сразу же бросались в глаза, служили одной невысказанной и тщательно скрываемой цели, а именно: оградить его болезненное одиночество от чужого вторжения в него. Господин де Катрелис не нуждался ни в ком. Он мог обойтись даже без рабочих, сам часто помогал Валери и Сан-Шагрену, с наслаждением принимался за работу плотника или каретника, кузнеца или кожевника, за кропотливый труд портного или закройщика и делал это чаще, чем другие мужчины, забывая при этом о собственной нелюдимости как образе жизни. То, что чувствуют люди, в конце долгого путешествия вышедшие из леса и встретившие себе подобных, было ему незнакомо, и эта своеобразная толстокожесть была неотъемлемым свойством его личности. Все усилия, положенные на то, чтобы походить на других, войти в общую жизнь, только отбрасывали его глубже в одиночество, которого он на самом деле жаждал.

У коляски, произведения чистого чудачества, был кузов из листового железа, выкрашенный в оливковый цвет и подвешенный на огромных рессорах к двум большим колесам. Ряд колонок, как своеобразный орнамент, идущих вокруг кузова и сделанных, конечно, его руками, составлял единственное украшение этого экипажа. Там можно было поместить дюжину собак. Сиденье, надстроенное сверху, также было украшено рядом колонок. Крылья, защищающие коляску от грязи, вделанные в изгибы кузова, лежали на меньших по размеру колесах, оси которых удерживались своего рода хомутиками, снабженными сложным механизмом. Этот механизм позволял автоматически отпрягать лошадей в случае, если они вдруг понесут, и к великому изумлению обывателей или слуг, когда случалось прибыть на постоялый двор. Если его спрашивали, зачем нужно такое приспособление, он, морща лоб, отвечал: «У лошадей, выученных для волчьей травли, есть свои капризы, мой дорогой!» Другая странность этого выезда осталась в памяти у людей: он впрягал Жемчужину, когда у той была течка, перед Уником и Коко, двумя производителями. Создавалась адская команда. А если кто-нибудь рисковал бросить на этот счет неосторожное слово, он разражался хохотом и отвечал: «Ладно! Она резвее их! И, черт возьми, это подстегивает их бег!» Дело не в том, что он был прекрасным кучером, его еще берегла судьба — с ним никогда не случалось ничего серьезного или почти ничего. Он был из той породы людей, которые то плетутся медленным шагом, то безумно несутся, подобно мартовскому ветру, что предается-предается лени и мечтам и вдруг, словно сорвавшись с цепи, начинает свистеть, выть голосами сотен летящих демонов, переворачивает все вверх тормашками на своем пути, глубоко бороздит море, вертится в облаках, пенится вокруг скал, шлифует равнины и порывами сгибает податливые стволы сосен, побеги орешника, трясет могучие кроны дубов, срывает охапки листьев и несет их с шумом летящей стаи воронов или тысяч мелких пташек, которых он перекатывает, прижимает к земле или расшвыривает их легкие бесполезные перья. Да, в этом загадочном сердце временное прояснение внезапно сменяется грозой, раскаты грома — зыбким чудом радуги, повисшей над расцвеченным солнцем дождем. Эти облака, породившие океан, которые он гонит к боязливым берегам, внезапно наплывали на его душу. В нем жил не один человек, а два, четыре, нет, даже, наверное, десять. Его достоинство, добродушие, ирония были лишь декорацией, камуфляжем. Они с большим трудом скрывали этот непрерывный ряд душевных состояний, непонятные изменения настроения. Он один знал правду о своей душе, но часто сам увязал в ней и тогда начинал ненавидеть себя и желать самому себе разбить голову.

* * *

— Открой же, наконец, дверь, и покончим с этим!

Сан-Шагрен торопливо повиновался. Луч света проник в гумно. Господин де Катрелис, с пистолетом ленчика в руке, приблизился к железной клетке, где лихорадочно метался волчонок.

— Тс! Тс! — пригрозил Катрелис. — Иди сюда, малыш. Я тебя сейчас освобожу от худшего, что может быть.

— Хозяин, вспомните, вы же хотели скрестить его с собакой. Во втором поколении, он дал бы исключительное потомство. Ведь вы этого хотели!

— Это, мой добрый Сан-Шагрен, уже в прошлом. Я передумал, вот и все. Впрочем, рано или поздно, он навострил бы лыжи и удрал, задушив напоследок тебя и попортив лошадей…

Волчонок, чуя опасность или инстинктивно, забился в тень, глаза его горели красным огнем, клыки были оскалены, гневное ворчание усилилось, хвост распушился. Шерсть его, темная на спине и рыжеватая под брюхом, вздыбилась от страха. Гривы у него еще не было. Короткие уши его поднялись, когда щелкнул курок. Он даже перестал рычать, только бока его вздымались. Пасть чуть приоткрыта. Глаза блестят. Он подпрыгнул — перекладина задрожала — и повис, вцепившись клыками в металл.

— По крайней мере, — рискнул вставить Сан-Шагрен, — дайте ему испытать фортуну.

— Если я его отпущу, кто его поймает? Он слишком хорошо знает людей, этот отпетый негодяй. Во всяком случае, уже слишком поздно делать это, да и не стоит труда. Клетка мешает мне его прирезать. О чем я сожалею. Стыдно убивать животное из пистолета и несправедливо, но время не ждет. Поехали!

Он спокойно приблизил дуло к желтоватому лбу волчонка. Языки пламени полыхнули между ушей звереныша, и голова его исчезла в дыму. Залаяли собаки. Лошади, подстегнутые выстрелом и едким запахом пороха, заржали и забили копытами.

— Относительно своры, — сказал господин де Катрелис, — я тебя предупредил. Все указания я тебе дал и жду, что ты дашь мне свое «добро».

— Вы хотите ее продать? Лучшую свору для охоты на волков!

— Делай то, что я сказал. Выводи лошадей.

* * *

Были запряжены три самые крупные лошади: Жемчужина, шкура которой блестела благородным эбеном, Коко, гнедой масти, и Уник, белый, как снег, и косматый. Эспри де Катрелис устроился на сиденье, взял в руку поводья и кнут, сплетенный из трех ремешков. Он был в полной походной форме: тростниковая шапочка, надвинутая на лоб до бровей, зеленая бархатная куртка с медными пуговицами и широкими полами, прикрывавшая своего рода короткую ризу из бараньей кожи, кожаные штаны, сапоги, некогда лакированные, перчатки с несколько потрепанными крагами. Валери приподняла корзину, которую она прилаживала под сиденьем, указав хозяину на нее, и сказала деловито:

— На случай, если вы проголодаетесь: полдюжины яичек вкрутую, добрый кусок мяса и две бутылки клерета. Этого хватит?

— О да! Ты славная девочка. Спасибо и доброго тебе здоровья. А ты, Сан-Шагрен, что у тебя еще? Ты, право же, не заслуживаешь своего прозвища[4]. Прошу тебя, не корчи такую мину.

— Хозяин, вы вернетесь? Еще наступят лучшие времена… и мы, вдвоем?.. Ведь это же не конец?

— Дай воде отстояться, дружище. Нельзя прощать слишком быстро, нельзя сразу забывать оскорбления. Я должен прийти в себя.

И, чтобы рассеять эту атмосферу умиления, которую он ненавидел больше всего, он добавил:

— Я поручаю тебе Фламбо. Он сильно постарел. Не забывай, что он всегда простужается при первых туманах.

Но, если он поручил заботу о Фламбо доезжачему, значит ли это, что не все еще надежды потеряны? Агатовые глаза Сан-Шагрена заблестели, рот сложился в подобие улыбки. В этот момент они заметили небольшого ослика, бегущего по насыпи пруда, и подпрыгивающего, как мяч, на его спине человека, одетого в козлиную шкуру и в большой шляпе.

— Это Жег, — сказала Валери, — наш сосед из Керантэна. Он вечно празднует труса.

Господин де Катрелис начинал нервничать.

— Что ему надо? Мы так никогда не уедем!

Жег проворно соскочил с осла. Он был так толст и пузат, что оставалось непонятно, как такое миниатюрное животное может нести на себе такую массу жира. Стуча сабо, с удивительной для столь грузного тела живостью перебирая толстыми ногами, он подбежал к коляске. Снял свою большую шляпу, обнажив голову с остатками курчавых золотистых волос, едва достававшую до края коляски.

— Господин Катрелис… господин маркиз, я слышал, что вы оставляете свой лагерь. Не надо вам покидать наш округ.

— Это почему же, храбрый Жег?

— В наших местах появился волк, его заметили в Ландах, куда сильнее и крепче вашего Фламбо. Я попросту пришел вас предупредить об этом.

— Ах, вот оно что! Большое спасибо тебе. Но знаешь ли ты, что теперь добрым людям запрещено убивать волков?

— Не может быть. Кто же это запретил?

— Господа судьи. Они штрафуют тех, кто убивает волков. Итак, мой друг, ты ошибся адресом, пойди, расскажи о своих бедах этим господам, а все остальное они возьмут на себя. Я могу, если хочешь, подбросить тебя до них.

Жег почесал в затылке. Ногти у него были острые и загнутые, как когти.

— Господин Катрелис, это нехорошо с вашей стороны. Вы были всем для крестьян, и вы нам всем необходимы.

— Поэтому-то ты и тебе подобные отвернулись от меня. Не так ли?

— Этой ночью дверь в мою овчарню была выбита и три барана зарезаны! И это сделал он, я уверяю вас. Вместо того чтобы попасть в приготовленную ловушку, он лишь посмеялся над нами. Это ужасно. Вы не оставите нас в такой момент… в таком несчастье?

— Но скажи мне все-таки, Жег, ты, часом, не арендатор ли господина де Гетта?

— По правде сказать, это так.

— Тогда все очень просто: ты собираешь свои пожитки и своим ходом идешь к своему славному хозяину и рассказываешь ему эту жуткую историю. Будь уверен, он избавит тебя от неприятностей.

— Он никогда не осмелится схватиться с волком! Это не мужчина. Он боится даже собственной тени.

— Тогда ищи защиты у мэра.

— Ему? Он…

Господин де Катрелис щелкнул кнутом, упряжка вздрогнула и устремилась вперед, к плотине, пересекла ее быстрее, чем об этом можно рассказать, и исчезла в красной осенней листве. Промелькнула Жемчужина, с развевающейся гривой, вверху, среди скал, затем — вытянутые хвосты жеребцов, за ними — белая тростниковая шапочка на фоне низкого серого неба, и снова на горизонте остались лишь зазубренные верхушки пихт.

— Надо смириться, — сказал Сан-Шагрен, обращаясь к Жегу. — Он обижен, этот необыкновенный человек, и это очень плохо и для вас, и для нас, зато хорошо для серого негодяя. Но он поплатится за это!

7

Пастух Жудикаэль сидел на подножке своего походного домика на колесах. Он ел сыр, нарезанный большими ломтями и положенный на краюху хлеба, натертого чесноком. На пробитой в самой середине стены двери висела большая фляга, обшитая козьей шкурой. Жудикаэль был одет в широкие штаны с напуском и большую шляпу тех времен. Его широкий плащ из рыжеватой шерсти, залатанный беспорядочно и не особенно аккуратно, сполз наземь. Борода, достойная волхва, стелилась по мощной груди. Пальцы напоминали виноградную лозу. Землистого оттенка щеки, изрытые извилистыми морщинами, своими рытвинами походили на дольмен, возле которого он остановил свой дом на колесах. Волосы его доходили до воротника, мохнатая борода, спутавшаяся с концами усов, была трудно отличима от тех выцветших от солнца лишайников, что растут на камнях, цепляясь за их шероховатости. Между его сабо вытянулась столь же волосатая и мрачная, как он сам, его собака. Она ловко слизывала падающие крошки. Чуть дальше, разбившись ярусами на пушистые группы, на склоне плато лениво паслось стадо баранов. Один баран, взобравшись на выступ скалы, возвышался над своими сородичами. Его изогнутые рога выделялись на бледном фоне проема между двумя горами облаков. Редкая трава песчаных равнин, растущая чахлыми кустиками, пожухшие в осеннем воздухе листья папоротника оставляли неприкрытым скелет земли — роскошные ее кости, состоящие из пестрого с прожилками гранита, ставшего еще более ярким из-за прошедшего недавно ливня. Очень высоко, почти в зените сонного неба, описывал свои круги ястреб. Бессмертные вороны, вылетев из зарослей вереска, как будто из другой эпохи, проносились над этим стадом, иногда спускаясь на вспаханную часть равнины. Четкая лента дороги делила пополам этот бескрайний мир рощ, деревень, лугов, прудов и рек и, поднимаясь к другому краю горизонта, исчезала в пелене тумана.

Пастух окончил еду, но не убрал ножа. Его тонкий слух уловил отдаленный звук движущейся коляски. «Кто путешествует в это время в такой пустыне? Три лошади… Да, три… Я слышу щелканье кнута… Коляска легкая… Это может быть только мой охотник на волков… Только он! Никто не пользуется этой дорогой, кроме ломовиков, но они не так быстры и гораздо тяжелее!»

На расстоянии почти в два лье его зоркие глаза узнали запряженных цугом Жемчужину с жеребцами, маленькую железную коляску зеленого цвета и тростниковую шапочку Эспри де Катрелиса. Поднявшись одним рывком, он, следуя за собакой, постукивая посохом, добрался до дороги и остановился на середине ее. Трясясь на ухабах и подскакивая на каменистых выступах, коляска неслась, поднимая адский грохот, а дьявольский кучер хлестал лошадей то одной, то другой рукой. Пастух нацепил шляпу на конец посоха и стал потрясать им, как тамбурмажор своей тростью. Жемчужина остановилась вровень с ним, почти уткнувшись ноздрями в его плащ.

— Добрый день, Жудикаэль! У тебя все хорошо?

— Добрый день и вам, господин Эспри. Я не спрашиваю о вашем «несении»[5]. Для новостей в Ландах есть своя почта: я узнал все еще вчера. Это их революция все продолжается, только теперь исподтишка.

— Может быть.

Пастух был единственным, кто был родом из той области, что дала имя господину де Катрелису, последний житель Шуаннери. Говорили, что он принимал участие в битве 1815 года на другом берегу Луары, вместе с жителями Вандеи, а в 1832 году сражался за герцогиню Берри. Он оставался одним из последних, кто уцелел в этих братоубийственных сражениях и, подобно Эспри де Катрелису, был упрямым легитимистом. Однако, если маркиз придерживался этих взглядов из принципа и не питал более ни их счет особых иллюзий, Жудикаэль носил все в своем сердце и без всякой надежды продолжал упорствовать в своем уповании на реставрацию. Говорили также, что он стрелял, защищая герцогиню, бок о бок с «господином Эспри». Но что только не говорили о Катрелисе и о тех, кого он привечал своим вниманием и кому оказывал особое расположение?

— В другой раз, — продолжал пастух, — вы, конечно, взяли бы ружье, и досталось бы тогда всем этим судьям с их правосудием и тому подобным!

— В другой раз! Теперь, пастух, у нас царствует желанный им порядок.

— Их порядок! Не наш! Не нашего почившего суверена!

Последние слова он произнес на старинный лад, и это прозвучало очень красиво.

— Ты по-прежнему предан ему?

— Да, господин Эспри, если бы республиканская пуля не сбила меня с ног… Это было прекрасное время, мы были тогда так молоды! Но в глубине души я доволен, что стал пастухом, живу тут совершенно один, со своей собакой и с баранами. Я предпочитаю никого не видеть. Как вы с вашими волками. Кстати, на этот предмет я вас и задержал…

— О Господи! И ты тоже?

— Тут бродит огромный гривастый волк, совершенно седой — такой он старый. Оставляет следы величиной с мою ладонь, а сам размером с теленка, но шныряет, как молния. И я его выследил. Он спускается из леса, проходит через вашу мельницу и появляется на равнине, чтобы пощупать стадо. Дважды он доходил почти до этого места. Я его хорошо изучил. У него под горлом белый надгрудничек, и весит он добрую сотню фунтов. Собака не умолкает все это время, и я не сплю по ночам, хожу вокруг дома с ружьем!

— У тебя есть ружье?

— Конечно, есть — это мой старый товарищ с шестьюдесятью четырьмя насечками. Помните, одну я сделал в честь зайца в треуголке, две — в честь гусар. Стреляет метко, скотина, и, вообще, работает отлично, даром, что древесные жуки принялись за его приклад, ничего не поделаешь, возраст! Но оно еще хорошо послужит.

— Ну хорошо, до свидания, Жудикаэль.

— Минуточку! Вы оставляете это исчадие ада на мое попечение?

— Я уезжаю.

— Да, я хорошо вижу и багаж, и упряжь. Но, сдается мне, вы могли бы вернуться и избавить меня от такого соседства.

— Так у тебя же есть ружье! Стреляй из него. Впрочем, у тебя есть и волшебные травы, чтобы его отпугнуть.

— У меня есть это и для господина де Гетта, к вашим услугам.

— Пойми меня, наконец, пастух: мне надо сменить обстановку.

— Не ездите в Бопюи, там отравленный воздух. Эта поездка не принесет вам ничего хорошего.

Господин де Катрелис засмеялся, но смех его прозвучал фальшиво.

— Не говори глупостей, пастух. Тебе это не поможет. Вспомни о волке. Я отдаю его тебе.

— Вы вернетесь, чтобы его убить, я это предсказываю, и случится это еще до конца зимы, вы ошибаетесь, потому что… потому…

— Дуралей ты, но я тебя все равно люблю! Прощай!

Он взял кнут, но пастух ухватился за вожжи.

— Минуточку! Жизнь человека — вы знаете, что это такое? Это большая дорога с косогорами и поворотами, со спусками в лес и равнинами в долинах, но на дороге этой встречаются и развилки без указательных столбов, без обозначения названий деревень. Вот тут, где вы сейчас находитесь, господин Эспри, как раз и есть такая развилка, и вы должны выбирать!

— Что ты плетешь? Дорожа прямая, как стрела!

— Этот волос совсем не простой зверь. Лучше бы вам его убить, не покидая этих мест, потому что после…

— Прощай, пророк, и удачи тебе!

Кончик кнута засвистел в воздухе. Мгновенно Жемчужина взяла с места в карьер, увлекая за собой своих помощников. Маленький экипаж развил невероятную скорость. Господин де Катрелис махал своей тростниковой шапочкой, махал без конца! Пастух нахлобучил свою шляпу поглубже на голову.

«Золотое сердце, — подумал он, — но в нем заноза, черный шин терновника… И он его губит… Губит… Его сила в одиночестве. Это его судьба. Однако он мог выбирать!.. В Бопюи он начнет задыхаться… Золотое сердце рвут колючки внутри, и они растут, как маленькое черное дерево. Все дело в этом. Пожалуй, он так же, как и я, должен сожалеть о том, что пули Луи-Филиппа не прикончили его. Эх! Проклятая нищета жизни!»

Он подозвал собаку, откапывавшую какую-то землеройку или змею.

— Иди сюда, Фьеро! Итак, ты видел: он уехал. Бросил нас в беде. Это что-то новенькое с его стороны. Теперь ты должен глядеть в оба.

В стаде началось какое-то странное движение. Блеющие овцы завертелись рядами, как мельничные крылья. Баран, стоявший на выступе скалы, уперся копытами в камень, готовый к нападению. Секунду спустя серая тень с белым пятном скользнула по возвышенности. Жудикаэль перекрестился.

— Я был уверен в этом. Этот паршивец его преследовал. Почему у хозяина такая судьба?

* * *

Уходящие вдаль пастбища покрылись яркой зеленью, леса в последний, может быть, раз разворачивали свою порыжелую осеннюю листву, легкими кисточками тянулись к небу тополя, домики прятались среди фруктовых деревьев. Земледельцы, рассыпанные по всей этой плодородной местности, погоняли своих волов, спешили погрузить сено в тележки или просто копались на своих полях в тех скорбных позах, в которых их представляешь, читая произведения Лабрюйера. Какой-нибудь приходской священник читал свой молитвенник, меряя шагами собственный огород. Женщины в чепцах, уперши руки в бока, судачили на пороге бакалейной лавки. Другие полоскали белье. Ручей бежал под аркой моста. Облака, вечные бретонские облака, заботливо укутывали сверху этот уютный мир. Еще дальше, к югу, Рошфор-ан-Тер возносил к небу свой шпиль, оправленный в кольцо башен и стен. Господин де Катрелис, однако, ничего этого не видел, не замечал.

Ему было слишком знакомо все это, и состояние души его не совпадало с безмятежностью пейзажа. Лишь только пустоши, ложбины с обрывистыми краями, горловины которых уходят в море зелени, верхушки деревьев, потрепанные ветром, могли бы помочь ему, дать успокоение.

Он снизил скорость. Перейдя на мелкую рысь, лошади отдыхали. Господин де Катрелис стал громко читать бессмертное стихотворение «Домик пастуха, или Письмо к Еве»[6]:

Не пачкай ноги пылью городов.

Мыслителям видна их несвобода,

А люди там превращены в рабов —

Фатальный рок для всех народов.

Иди в леса, иди в поля,

Свободные, как океан и как моря,

Иди через луга с цветком в руке,

Природа ждет тебя, и вдалеке

Туман вечерний, и трава его подносит

К твоим ногам, и солнце просит

Прощенья у земли со вздохом милым.

И лилии качаются, подобные кадилам.

Какой-то человек, стоявший на крыльце своего дома, крытого не соломой, а высокой шиферной крышей, приветствовал его широким взмахом шляпы. Но когда господин де Катрелис читал стихи — и именно эти стихи! — он не узнал бы ни собственной жены, ни старшего сына, ни своего доезжачего. Волнующие строки господина де Виньи внезапно осветили его душу, вскоре станет ясно, почему.

Окутанные дымкою стволы — колонны в храме.

Холмы скрываются, над бледными волнами

Склоняет ива ветви в виде алтарей.

Каждый раз, когда во время охоты или просто блужданий он замечал передвижной домик Жудикаэля, и даже в разгар погони за волком, эти стихи начинали звучать в нем, вырывались словно сами по себе из его души. И тогда мало кто смог бы предположить, что этот неистовый охотник, скачущий за своей черно-рыжей сворой собак, произносил:

Так густо вереском порос мой холм любимый,

Что путнику ночлег готов на нем всегда,

И в этом вереске, неслышны и незримы,

Мы скроемся с тобой, как в прошлые года.

В конце деревни располагался постоялый двор, где господин де Катрелис останавливался обычно, когда «спускался» к Луаре. Предупрежденный одним из своих работников, трактирщик поспешно выскочил из дома и, проворно скинув свой голубой бумазейный колпак, заорал:

— Добро пожаловать, господин маркиз!

И услышал в ответ:

И там твою вину божественную спрячем,

А если до сих пор он редок и прозрачен.

Дом пастуха могу я прикатить туда.

Экипаж неспешно проехал мимо и поднялся на холм к группе сосен. Трактирщик остался стоять с разинутым ртом:

— Так! Хорошо! Нет сомнения, он потерял голову. Тангит! Тангит, выйди на минутку. Ты видишь тот экипаж? Скажи, ты его видишь? Это господин де Катрелис, отшельник, гроза волков… Он проехал, не повернув головы… Вот это да!

Нет! То не дом — возок под крышей обветшалой,

Как прежде, хоть дождей немало пролилось,

Окрашен в тот же цвет, что щек твоих кораллы,

Подкатит тихо он — не скрипнет даже ось.

И распахну опять я дверь в альков укромный,

Где волосам твоим однажды ночью темной

С моими кудрями сплетаться довелось.

Спустя мгновение господин де Катрелис воскликнул:

— О! Любовь!.. Любовь!.. Но…

Он повторил это слово, но любил ли он в действительности, было ли у него время любить, у него, который только 1 января, в день святого Сильвестра, и мог быть свободным? Придавал ли он когда-нибудь значение этому «мог быть», что, согласно религии и законам, раскололо его жизнь? Он, как в тумане, представил себе белокурую, хрупкую женщину, с жемчужной улыбкой, вернее, скорее девушку-подростка, чем женщину, и ее взгляд, излучавший доброту и нежность. Но он быстро прогнал этот образ, трогательная прелесть этого видения не давала ему покоя:

— Ну что, моя Жемчужина, лодырничаем?

И он стеганул лошадь кнутом, и, когда она заржала, он засмеялся, но в его нервном смехе было больше тревоги, чем радости.

* * *

Он остановился перед самым Нантом в трактире для ломовиков, пренебрегая, по своей привычке, многочисленными гостиницами, которыми владели его родственники. Один из его двоюродных братьев распоряжался на пятнадцатой линии и никогда не скрывал своего восхищения охотником. Он устроил бы целый праздник по случаю его появления, собрал бы весь цвет «общества», предоставив почетное место своему необычному гостю, ставшему в Бретани почти легендой, и, конечно, попросил бы рассказать какую-нибудь историю из охотничьей жизни. «Но, — думал господин де Катрелис, — я не какой-нибудь медведь, что показывают на ярмарках. „Сделаешь хорошо, Миша, и ты получишь сахар“. Спасибо, большое спасибо, господа и дамы».

После кофе и какой-то сивухи, когда он прикуривал трубку, предупредительная и миловидная официантка предложила ему газеты. Видимо, это было в обычаях трактира, во всяком случае, это не было сделано специально для него.

— Лет двадцать, если не больше, я не читал газет.

Но девушка состроила такую опечаленную гримаску, так комично приподняла брови и к тому же была так молода, что он не решился ее огорчить, взял газету и сделал вид, что читает ее. Ломовики, попивая маленькими стаканчиками свои ликеры, исподтишка наблюдали за ним.

— Кто это там?

— Я его знаю.

— Он не из наших краев?

— Да, не из наших… Это большой оригинал! Он живет совершенно один на мельнице, между Пэмпонтом и Рошфор-ан-Терром. Совершенно один — это образно говоря! Совершенно один со своей бой-бабой, служанкой на все руки, ты меня понимаешь?

— Скажи-ка, тогда он не должен скучать!

— Парень из знатных, лопается от денег, а живет на мельнице! Наконец, короче…

— Это Катрелис, — сказал один из игроков в карты, — знаменитый истребитель волков, отчаянный человек!

— Верно, ребята. Это точно он, я приметил его еще на равнинах Ланво.

— Надо же!

Они видели, как он отодвинул бутылку и прибор, пододвинул поближе свечу, резко раскрыл газету. Господин де Катрелис, «после двадцати лет, если не больше», развернул, наконец, газету, газету города Ванн.

Любопытные наблюдатели за ним различили заголовок. Когда же услышали звуки, похожие на хрюканье кабана, то переглянулись и стали подталкивать друг друга локтями. Старик читал, и по мере того, как он погружался в текст, его загорелые щеки бледнели, а тонкие губы сжимались. Вот какой текст привел его в такое состояние:

«Уголовная полиция г. Ванн

12 октября 1880 г.

Кто утверждал, что большие собаки не кусают друг друга?

Эта старая поговорка была опровергнута вчера на судебном заседании, на которое господин де Гетт вызвал господина маркиза де Катрелиса!

Но за какое же ужасное преступление отвечал перед судом этот еще бодрый, почтенного вида старик? А речь шла о простом недоразумении во время охоты и переходе на чужую территорию. Господин де Катрелис, замечательный охотник, но не из тех, что, как обычно принято считать, охотятся для собственной кухни, а величайший борец с волками. И вот он, кажется, следуя за своей сворой собак, несколько раз позволил себе вторгнуться во владения своего соседа, барона де Гетта…»

В том же юмористическом тоне автор статьи рассказывал о выступлении на суде свидетеля Карадека, вмешательстве Руффена, лукавых вопросах защиты и описывал господина де Катрелиса так:

«Это действительно замечательный старик, изумительный тип старого Нимврода. Благодаря своей бороде и седой шевелюре, еще очень густой, он имеет отдаленное сходство с Генрихом IV, как его изображали в узком кругу…»

И далее:

«Благодаря блестящему адвокату, мы узнали одну забавную и одновременно горестную историю. Около десяти лет тому назад, барон де Гетт, или, вернее, его теща, мадам де Плелан, желая одним махом избавиться от всех хлопот, которые доставлял ей сосед, вздумала приказать разложить отравленную приманку для волков. Господин де Катрелис, по словам истца, был предупрежден об этом. Как бы то ни было, собаки, будучи без хозяина, съели приманку. В тот же день половина своры подохла. На рассвете следующего дня, возмущенный старый охотник приказал отнести трупы собак на крыльцо дома мадам де Плелан и выложить их там рядком для того, чтобы она, проснувшись, поневоле разыграла бы хорошенький спектакль.

Именно это старое дело, всплывшее в суде, если можно так сказать, создало баланс в сведении счетов двумя крупными землевладельцами района. Поэтому, сославшись на многочисленные тонкости юриспруденции, Господин прокурор выразил сожаление по поводу подобных расхождений между истцом и ответчиком и, касаясь размера их состояний, сказал, что они должны были бы скорее служить примером для наших краев…»

— Могу ли я располагать этой писаниной? — спросил господин де Катрелис официантку.

— По вашему усмотрению, господин. Здесь все ее уже прочитали.

Он засунул газету в карман, затем, передумав, бросил ее в камин и не отходил от него до тех пор, пока не сгорел последний клочок бумаги.

8

«Этот газетный писака способен вызвать у меня отвращение к бретонцам! — размышлял Эспри де Катрелис. — Если бы я был моложе, а времена не столь лицемерны, я бы тебе показал, какой я „изумительный тип старого Нимврода“, я бы заставил тебя проглотить твой юмор на четыре су. Хватит! С этими их „если бы“, „более или менее“ Париж поместится в бутылке… Ну нет, если кому-то показалось, что я должен был жалеть о своем отъезде, то эта бульварная газетенка освободила меня от всех сожалений. Только вот Жудикаэль… Я был не на высоте, потому что он… Я его разочаровал, а он, в конце концов, не заслужил такой обиды… Однако он достаточно тонкий человек, чтобы понять меня с полуслова, быть может, он заметил нечто, от меня ускользнувшее. Жизнь пастуха дает ему столько времени для размышлений, не то, что мне…»

Так размышлял он, раздеваясь. Вытащив красную пуховую перину, он снял покрывало и расправил простыни, не обращая внимания на их более чем сомнительную чистоту. Он открыл своего Паскаля и пробежал одну или две страницы книги. Вдоль его виска напряженно вздулась вена, похожая на побег плюща без листьев, распластавшийся по стене. Он закрыл книгу. «О! Как бьется сердце! Безмолвие бесконечного пространства? Но что знает он об этом? Какое безмолвие! Его не существует. А я? Я не боюсь ничего, когда смотрю в небо. Я слышу пение. И эту радость дают мне звезды… Жудикаэль мудрее всех философов мира. Пастух не записывает свои мысли, и только в этом вся разница между ними. Все пишущие — гордецы или страдальцы».

Он встал, босиком пересек комнату, устроился перед окном, так же, как в Гурнаве. Ночь здесь была не такой чистой, какой она бывает в лесу или на песчаных равнинах. Вереницы остроконечных крыш еле прорисовывались в молочной дымке, поднимавшейся от Луары. И лишь звезды — множество мерцающих светлячков, горящих свечей — светили людям. Постепенно звезды таяли в глубокой бездне, и луна, глупая и круглая, как блин на сковородке, оставалась одна. Под окном, окруженный высокой оградой, простирался неясными очертаниями яблоневый сад. В конце аллеи виднелась часть белого фасада и готическая дверь, ведущая на лестницу башенки — сверкающий квадрат в каменной оправе. Это был своего рода сельский замок — усадьба, куда еще недавно по выходным наезжали нантские судовладельцы, чтобы, забыв о своих корыстных расчетах и конкурентах, поправить здоровье, улучшить цвет лица да вволю попировать со своими друзьями. Те же из них, кто не смог приобрести одну из этих древних построек, обычно приписываемых какому-то несуществующему предку, стали строить загородные дома в стиле времени — с большими окнами и треугольным фронтоном. Господин де Катрелис предпочитал таким «новостройкам» старые, сложенные из грубого камня крепости, плохо освещенные, с эркерами и галереями с навесными бойницами, полностью сохранившими свое военное предназначение. Эти крепкие башни посередине стен, эти особенно низкие двери нравились ему потому, что напоминали старый Бопюи, и еще потому, что походили на дверь «Господина де Виньи» в Мэн-Жиро, на холмах Шарант, за которой поэт скрывал свою суровую старость и которая позволила выйти в свет его гению…

Именно одна такая башня, одна из башен Мэн-Жиро, предстала однажды ночью во время охоты перед господином де Катрелисом. Тогда он был молод, горяч, любил мечтать, однако в сердце его уже укоренилось какое-то горькое беспокойство, его постоянно терзали необъяснимые изменения настроения и нетерпеливость. Волк, которого он преследовал во время той охоты, привел его почти к самому жилищу де Виньи, в окружавший его лес. Дом спал, но не спал его хозяин, он работал в своей круглой комнате в башне под остроконечной крышей. Господин де Катрелис вновь увидел деревянную обшивку стен, кровать, покрытую голубой шелковой узорчатой тканью, кривой сундук, служивший одновременно сиденьем и хранилищем бумаг, обычный письменный прибор из вишни — всю обстановку, в которой рождались бессмертные поэтические творения. Но свора, преследуя волка, ворвалась в открытый портал, и господин де Виньи, оторванный лаем собак от своих размышлений, приоткрыл узкое окно, поспешно спустился и приветствовал тут же спешившегося молодого охотника. Затем, в простой черной накидке, он отправился вместе с охотником в лес, куда черная и рыжая собаки погнали волка. Он присутствовал и при последней их схватке, видел, как волк мужественно принял свою смерть. Потом, весьма церемонно, он пригласил молодого господина де Катрелиса в гости, разбудив по этому поводу своих слуг.

Господин де Катрелис вновь увидел его огромный, благородный лоб, свободный от шевелюры, вобравший в себя всю красоту мира, божественный взгляд, в котором опыт спорил с желанием целиком отдаться мечте. Устроив гостя в одной из лучших комнат дома, он поднялся в свою башню и долго, до самого рассвета, трудился там. Господин де Катрелис был убежден, что именно в эту ночь Виньи написал свое стихотворение «Смерть волка»:

Как над пожарищем клубится дым летучий,

Над раскаленною луною плыли тучи.

Мы просекою шли. Недвижно мрачный лес,

Чернея, достигал верхушками небес…

Все замерло кругом. Деревья не дышали:

Лишь с замка старого, из непроглядной дали.

Звук резкий флюгера к нам ветер доносил…

— О! Там, — прибавил он, — это был прежде всего человек. Он пожил свое, он выпил прекрасный кубок жизни, выпил до дна!

Когда приходит смерть, нам трудно перенять

Величие зверей — умение молчать.

Волк серый! Ты погиб, но смерть твоя прекрасна,

Я понял мысль твою в предсмертном взгляде ясно.

Он говорил, твой взгляд: «Работай над собой,

И дух свой укрепляй суровою борьбой

До непреклонности и твердости могучей,

Которую внушил мне с детства лес дремучий,

Ныть, плакать и молить — все подло, все равно.

Иди бестрепетно; всех в мире ждет одно.

Когда ж окрепнешь ты, всей жизни смысл познав.

Тогда терпи, как я, и умирай, ни слова не сказав»[7].

— Вот это слова! Хотя я не совсем согласен с ним насчет молитвы, ибо, если не существует бессмертия, то что это означает? Если нет высшей справедливости, то, значит, правда на стороне этих ничтожеств из Ванна!

На следующий день, перед тем, как распрощаться, чувствуя, что молодой человек совершенно растерялся от восхищения перед хозяином и его литературными творениями, господин де Виньи дал ему совет:

— Завидуете, юноша, моей славе? Я много писал ради нее; но поразмыслив над тем, что, например, автор «Лаокоона» неизвестен, я увидел, что слава — пустое, суета. Есть на свете более важные и могущественные вещи, чем она. Радость вдохновения, — это высшее наслаждение души, которая смогла подняться над многочисленными физическими удовольствиями. Но я чувствую в вас еще более сильное чувство — жажду действия. Поверьте мне, вы должны пережить то, о чем собираетесь написать. Когда-нибудь позже вы сможете описать все, что пережили. И я завидую вашей молодости, силе и жизнелюбию.

Воспоминания — это единственное, что пожилой человек сохраняет во всей яркости и что, однако, не более чем воспоминания, другими словами — пыль образов и слов, пыль, гонимая ветром вместе с последними листьями.

* * *

Он покинул таверну на рассвете, пересек Луару, но не по мосту, а на пароме. Тихо скользили Жемчужина, Уник, Коко и экипаж по сероватой воде раннего утра, мимо форштевней кораблей дальнего плавания и небольших шхун. Бесконечные бушприты продолжали их узкие и толстые бока, диагональю пересекали мачты крестами рей и паутиной веревочных лестниц. Недалеко дымили трубы грузового судна, перевозившего уголь. На пирсе горсточка матросов, руки в боки, голосила:

Ты знаешь папашу Ланселота?

Good bye, farewell,

Good bye, farewell,[8]

Мы идем в Вальпараисо…

Господин де Катрелис питал слабость ко всему, связанному с морем. Разве эти великолепные корабли, несущие пирамиды парусов, не прибыли с другого конца Земли, разве не рассекали они бескрайние просторы океанов, разве не были они выше и чище этой грязной, гниющей земли? В шестнадцать лет, раздумывая, кем бы стать, он бредил морем, но, благодаря «заботам» герцогини де Берри, с призванием этим было покончено по тем соображениям, что морские офицеры вынуждены постоянно «находиться в ужасающей тесноте». Псовая охота должна была, собственно, рассеять эти неясные стремления. Море же навсегда осталось для него воплощением романтики. Он жил тогда только собранием гравюр (изображавших исключительно морские битвы и кораблекрушения), хранящимся на чердаке в Бопюи, и чувством трогательного умиления всем, что плавает.

— Как счастливы эти парни! — сказал он при виде моряков.

— Посмотрите, — отвечал паромщик, — это команда «Вил-д'Орей» они идут на Мадагаскар.

— На Мадагаскар? Неужели? Как можно идти на Мадагаскар?

— Они пьют, чтобы залить свою печаль, и орут песни во все горло, чтобы похвастаться.

— Так, значит, здесь нет никого, кто был бы по-настоящему счастлив?

— Это для них не имеет никакого значения.

Они достигли берега. Со всеми предосторожностями господин де Катрелис вывел Жемчужину и свез на берег экипаж.

— Доброй дороги и попутного вам ветра, господин!

— Ну, ветер для меня неважен! Мой корабль на колесах. Но все же спасибо за доброе пожелание!

За маленькими домиками под шиферными козырьками — чахлые деревца и прибрежные скалы. Здесь начиналась Вандея, край, где он родился. Кнут радостно взвился в воздух. Жемчужина, как будто поняв мысли хозяина, почувствовав биение его сердца, встрепенулась. Экипаж медленно поднимался по довольно крутому берегу. Носившийся в воздухе смешанный запах пряностей, смолы и соли внезапно изменился.

Часть третья

(Скерцо — менуэт)

9

При каждом возвращении, как только взору открывалась эта бескрайняя холмистая местность, сердце его начинало биться быстрее, кровь играла, бурлила в жилах. Влажный воздух, немного прохладный, приносивший запахи лежалого сена, молока и свежей травы, наполнял легкие. Он вновь встречал — да что говорить, он обнимал — свою родную землю, древнюю и вечно юную Вандею, с ее крепкими деревьями, бесчисленными крестами и часовнями.

Вандея вовсе не та страна, что прельщает, отдаваясь первому встречному. Она не знает прикрас, не бросает влюбленных взглядов, избегает всяческой пышности и роскоши. Прежде всего она полна достоинства и подобна женщине, о которой и сказать ничего определенного нельзя, которая ни безобразна, ни красива, но понемногу захватывает сердце мужчины, и на всю жизнь! Восхищение, что она безотчетно вызывает, не уменьшается с годами, а, напротив, только растет! Как женщины, хорошеющие от любви, становятся столь очаровательны, чего не добьешься искусственными средствами, так и талант любви, там, где не поможет никакой, самый изощренный опыт, держится на непосредственности и свободе и ежедневно убеждает, что надо все более и более дорожить им. И тогда брак по расчету переходит в брак по любви, уважение перевоплощается в небывалую страсть! Любовь — волшебная страна: если ее и покидают, то все равно обязательно к ней возвращаются, возвращаются с постоянством ласточек, спешащих к своему гнезду. Скорее жена, чем любовница, любовь не пленница, она сама берет в плен. Это настоящий праздник души: какое изобилие несравненных даров представляет она любящему, что за цветы, улыбки, фрукты, какую музыку, тонкую и яркую! Весна, лето придают многим провинциям необыкновенную воздушную прелесть, своеобразную мерцающую красоту, когда солнечный свет, прозрачность лазурного неба, контрасты света и тени спорят с хрупкостью и томностью вечеров. Приходит осень, и опьяняющий эстрагал слабеет и умирает, подобно цветам-однодневкам. Но именно в это время, когда природа сменяет зеленое платье и головной убор из белоснежных облаков на одеяние из золота и пурпура и свинцовые тучи, любовь торжествует. В ней словно просыпается аристократизм. Я повторяю: она похожа на женщину, пользующуюся, кажется, лишь незначительным вниманием, но, внезапно, в прелестной полумгле вечера наряжающуюся в роскошные одежды и сразу же затмевающую красоту соперниц и вызывающую всеобщее восхищение. Так цвет травы, опаленной летним зноем, бурная красота дубов, темные тона сосен, наслаиваясь друг на друга, вдруг объединяются в одно неповторимое по красоте целое. Небо светится благородной бледностью. Пурпур и аметисты вечеров, аквамарин и бисер горизонтов, драгоценные камни всех цветов и оттенков начинают сверкать к концу сентября особенно ярко. В деревнях теперь раньше зажигались огни, а вдали звучали последние охотничьи рожки, смешивая свои душераздирающие жалобы с горячностью охотничьего азарта, и их звук, разносясь по полям, уносился в небо. Одновременно с этим в воздухе возникал звук, раздавался какой-то голос, полный нежности и слез, тоски и одновременно радости от завершения дня. Неповторима поэзия осенних сумерек! Свет еще скользит по поверхности земли, листва еще чуть шелестит, птицы собирают свои песни, робко светится множество последних цветов, тихо течет вода, еще чувствуется тепло последнего «прости» Солнца, медовые тени, спускаясь с неба, окрашивают землю, и она начинает что-то шептать, все наполняется гимном, актом веры, псалмами тишины. Душа засыпает с открытыми глазами.

* * *

Для господина де Катрелиса Вандея значила очень много; она заменила ему мать, которую он потерял слишком рано. Здесь были его корни, а он был их побегом. Ее соки питали его существо. Отсюда взял он широту своих костей и силу своих мускулов. Серо-голубой цвет его глаз точно повторял цвет неба Вандеи.

Поэтому, возвращаясь в родные края, он чувствовал себя человеком-деревом, несущим на своих руках-ветвях огромный мир птиц-идей. В глубине его души у него, приверженца благородства, было одно лишь смирение. Он достаточно изучал и наблюдал жизнь, чтобы знать, что люди, растения и животные — одно целое, и различаются они только своей формой и плотностью. Он чувствовал, как весной в нем поднимаются соки и как зимой они высыхают. Он видел дальше и слышал лучше, чем многие из ему подобных, и, уступая инстинктам, без всякого страха различал в вещах их сущность. Что такое была «его жизнь»? Он отделил ее от своего существования, ощущал ее действующей самостоятельно, имеющей свои приливы и отливы. В действительности он чувствовал себя не человеком, а братом тому большому старому волку, что пришел в лес Бросельянда, братом этих подстриженных, росших по краям дороги дубов, густых кустов терновника, усыпанного красными чашечками от желудей, и даже, благодаря своей безудержной фантазии, родственным этим меланхолическим облакам, этим небесным озерам и холмам.

В этом обиталище душ, в изгибах фиолетовых кучевых облаков, в центре которых, как в рыцарских доспехах короля, сверкают латы из черненой и дамасской стали, блистало для него одного солнце, посылая на землю мечи своих лучей. Они расходились, падали на зеркала прудов, шифер крыш, серебрили фасады домов, ложились светлыми тропами на поля и луга.

Здесь не было ни одного дерева, которого он не знал бы, ни одного дома, ему совершенно незнакомого, ни одного замка, в котором не жили бы его сородичи или друзья и история которого была бы ему неизвестна. И эти бесчисленные дороги, пересекающие его края, тянущиеся по берегам ручьев и по склонам холмов, ныряющие в лесные массивы, вновь появляющиеся с другой стороны и наконец теряющиеся вдали за горизонтом, хранили следы его ног. Он знал их вдоль и поперек, знал их удобство и коварство в зависимости от погоды, мог даже определить, в каком лесу какая дичь обитает.

Повсюду прошлое обогащает настоящее. Когда в 1825 году его везли в коллеж в Бопро, эта деревушка представляла из себя лишь груду обожженных кирпичей; главная улица, обрамленная рядами коротко подстриженных деревьев, шла среди зарослей ежевики и вызывающе зеленой травы, воронье суетилось в воздухе над поперечной балкой церкви. Повсюду встречались следы великих сражений между крестьянами в сабо и армией Республики. Часто плуг, переворачивая комья земли, вырывал из нее человеческие и лошадиные скелеты, патроны, ржавое оружие. История «войны гигантов» читалась, как в открытой книге. Здесь вот, упорно расстраивая все замыслы гусар, в течение нескольких месяцев Шаретт держал в затруднительном положении генерала Траво, чуть дальше, в рощице Шаботри, шайка бандитов окружила его и взяла в плен. В деревне Люк происходила страшная сцена избиения женщин и детей, и тех, кого пощадили пули и штык, огонь превратил в живые факелы. Из груды костей и кучи пепла, из потоков слез и моря стенаний воскресла птица Феникс, — Вандея. Сожженные леса вновь зазеленели. Опустошенный край оживал, его заселяли трудолюбивые люди. Располосованный Конвентом, несмотря на отсечение нескольких департаментов, он восставал из пепла. Мученики за свою веру нарисовали на дверях своих вновь сколоченных домов высокие белые кресты. Они восстановили разрушенные придорожные кресты и установили множество новых. О! Ты не утратила своего величия, земля тяжелого труда, вечерних молитв, глубокой мудрости, безумных устремлений!

Катрелис увидел свой родной край заново рожденным, обогащенным, изменившимся. Он увидел, что в него вернулись веселые, обильные плодами земли, счастливые времена, башни старых замков обрели новые крыши, а рядом уже росли венцы новых — увы! — неоготических, навеянных романами Вальтера Скотта и Виолетт-Ле-Дюка. За этой упорной волей к обновлению, за этим доверием к будущему ощущалось биение сердца, и билось оно в ритме прежней веры в вечность и справедливость, веры в добро, которая сохранялась во всей своей целостности и которую испытания сделали только тверже.

* * *

Повсюду были разбросаны воспоминания о его прошлой жизни. Здесь он загнал своего первого оленя: по счастливой случайности с «королевскими рогами». Там один кабан напал на него, — его шапочка так и осталась в мертвой пасти кабана, и хорошо, что он имел крепкую голову. Там произошла — и это было начало его неукротимой страсти — первая встреча с волком. Там внизу бежала дорога, в те времена, когда дядя ехал по ней, чтобы забрать его на каникулы, она была страшно разъезженна и состояла из сплошного ряда ухабов. Печальные годы, совершенно лишенные нежности, годы тюрьмы! Дядя писал: «Мой племянник грызет латынь, как собака цепь, на которой она сидит». Он не мог понять, в чем причина потери всякого интереса к занятиям у этого ребенка, которого никто не любит и который сам не любит никого. Этот диковатый сирота, скверно одетый, плохо причесанный, своим вызывающе неприветливым видом только увеличивал жалкое впечатление от своего облика и недостатков характера, будил в окружающих жалость к себе. Его приняли в замках, но в них не было ни счастливых семей, ни играющих детей, и он почувствовал себя еще более несчастным. Когда становилось совсем невмоготу, он подхватывал ноги в руки и удирал в какое-нибудь уединенное место, известное только ему одному. Часто он забирался в крону дуба, где, наконец, освобождался от душивших его слез. Когда ему было шестнадцать лет, он убежал из коллежа. Пробирался по дорогам, идущим в оврагах, шел ночью, спал, свернувшись клубочком, как белка, в дуплах дубов днем. После поражения де Маттов, смерти руководителей, он забрал штандарт, украшенный геральдическими лилиями и залитый кровью одного из его племянников, и с наступлением ночи, сквозь клубы дыма, поднимающиеся в красных отсветах заката, достиг Бопюи, где в полном одиночестве умирал, всеми покинутый, его дядя. В это же время его сестра Эстер, святое дитя страдания, угасала в своем монастыре кармелиток…

Воспоминания перелистывали книгу его жизни. Со скоростью бегущих рысью лошадей эта книга разворачивалась перед ним вместе с пейзажем. В том вот розовом замке он познакомился с Жанной де Шаблен, пианисткой, знаменитой в то время… Что же она играла? А! Да, сонату «Свет луны» некоего Бетховена, немца. Жанна волнуясь, очень серьезно рассказала об этом Бетховене… Каждый поворот дороги пробуждал новое воспоминание, возвращал его к желанию положить конец этим блужданиям и серьезно обосноваться в Бопюи.

И так происходило всегда, когда он возвращался сюда. Родная земля очищала его сердце, подсказывала верные решения. Вдруг он осознал всю экстравагантность своего поведения. И решил навсегда забыть свое жилище отшельника в Гурнаве, как забывают место ссылки, стать для Жанны, своей жены, чем-то большим, чем муж в отлучке, а для детей — заботливым отцом. Он словно заранее ощутил ту радость, которую он заслужит своим примерным поведением, уже наслаждался тем уважением, которое он вновь обретет в кругу семьи, но одновременно и боялся, что его не полюбят[9]. Но всякий раз, после одного или двух месяцев жизни в семье, терзающие его демоны снова начинали оживать, и эта жизнь рантье, домашние заботы, наполненные благостным покоем дни с едой в строго определенные часы, вечера у камина в компании соседских супружеских пар, мелких помещиков, начинали вызывать в нем отвращение. И тогда Гурнава начинала казаться ему раем. Он сжигал все, чему только что поклонялся, и уезжал.

* * *

Перебирая в памяти примеры из собственной жизни, когда ему мешали его недостатки, он думал: «На этот раз такого не случится. Очень хорошо, что я вернулся именно сюда. Даже если я очень захочу вернуться в Бросельянд, ничего из этого не получится. Эти господа выгнали меня оттуда. Впрочем, там ведь и волков не осталось, если не считать того громадного горлопана, что приходил ночью!.. Жанна, ты будешь приятно удивлена. Интересно, что ты сейчас делаешь? Скажи, разве ты не чувствуешь, что я возвращаюсь? Я состарюсь подле тебя. Ты должна получить хотя бы частицу нежности. Конечно, ты заслуживаешь в сто и еще сто раз большего. Но ты простишь своего старого глупого мужа. Все отныне будет легко в нашей жизни. О! Мы начнем все сначала… Я уже столько раз говорил подобное, но я всякий раз обманывал ее, сам того не желая… Наверное, будет лучше, если я на этот раз ничего не буду говорить. Пускай все идет само собой, и настанет день, когда ей станет без слов понятно, что я больше не собираюсь уезжать. Жанна все знает, она правильно меня поймет…»

И он подстегнул Жемчужину.

Позже, кто-то, встретивший его в тот день на дороге, утверждал, что он пел. О! Конечно, он пел арию охотника, «Гимн великому святому Губерту»:

Благослови чудесный день и нас, святой великий.

Направь шаги твоих людей, охоты покровитель,

И чудо, Губерт, сотвори: хмельным, лукавым богом

Пусть старый Бахус, друг любви, нам встретится дорогой,

Чтоб каждый петь слова любви готов был в круге тесном…

Святой, приди, благослови и вдохнови на песню.

Так выпьем! Славен до небес наш гимн застольный будет, —

Взываем, чокаясь, к тебе, наш председатель Губерт!

10

И как всегда, когда он проезжал по своей деревне Муйерон, он поклонился, сняв шапочку, большому распятию, установленному на площади, затем свернул на ухабистую дорогу, ведущую в Бопюи. Когда впереди показался белый шлагбаум, отмечающий начало поместья, сердце его похолодело. В этот момент стыд охватил его и желание повернуть обратно пронзило душу. Его коробила та комедия, которую придется ему играть, раздражал тот прием, который, несомненно, его ожидал. Кротость и доброта, с которыми, он был уверен, его встретят, как бы лишали его собственной воли и даже вызывали страх. Во всяком случае, они ужасно стесняли его, ибо он более всего на свете не выносил быть кому-нибудь хоть чем-нибудь обязанным, даже своей собственной жене.

Осенний день очень быстро клонился к вечеру. За деревьями парка проглядывал огромный кровавый шар солнца, большой, как полная луна, когда она зимним вечером сияет над заснеженной равниной. И черные стволы, и переплетение темных ветвей издалека напоминали пики и завитки металлической решетки — какое царство она закрывала, в какой мир запрещала входить бродячим душам? Справа вытягивались башенки нового Бопюи, замка, который господин де Катрелис позволил своей жене построить заново, конечно, в неоготическом стиле, но замок не раздражал так как другие псевдоготические строения и был вполне органичным для этих краев. Налево, наполовину ушедший в неровности луга, возвышался старый Бопюи, замок его детства, юности и первой любви. Еще ниже пламенело под лучами заката зеркало пруда. В волшебной атмосфере вечера все было неподвижно. Кроме отдаленного лая собаки, не было слышно ни звука. Четыре окна на первом этаже своими голубоватыми отсветами дырявили фасад нового Бопюи, затем другой этаж, и еще один посередине западной башни, и другой, наконец, со стороны подсобных построек. Черепичная крыша старого Бопюи слегка потрескивала, остывая от дневного, хотя и осеннего, но все же тепла, суровый фасад крепости хранил полное молчание, только по стенам ее метались блики от лампы работников фермы. Старый Бопюи, после того, как семья его оставила, превратился в мертвый дом. Застывший в своем одиночестве, мрачности и молчаливости, он словно оправдывал свою легендарную историю и навевал мысли о совершенных здесь преступлениях и колдовстве! Такое унылое впечатление заставило бы незнакомого с этой историей путника почувствовать, что здесь «все в прошлом». Но гулкая пустота этого дома, казалось, была «обитаема». Камни говорили каким-то глухим и странным языком, языком прошедших жестоких веков. Стены, поднимающиеся из чернильной воды рвов, казалось, продолжают жить интенсивной жизнью и таят в себе некие опасные секреты алхимии, выделяют из себя испарения неведомого яда. Однако именно эту высокомерную развалину господин де Катрелис предпочитал всем другим известным ему зданиям.

— Пошла, Жемчужина, храбрее!

Но в подбадривании он нуждался, пожалуй, больше, чем его лошадь. Казалось, этот последний поворот дороги — самый опасный. Наконец, медленно описав большую кривую вокруг ограды газона, бросив последний взгляд на солнце, скользящее под «деревом Иерусалима», он остановился перед крыльцом. Что это было? Минута откровения или торжество лицемерия? Передавало ли выражение его лица его подлинные чувства? Горькая судьба заставляла его усомниться в себе. На псарне, расположенной невдалеке от основного здания, залаяли собаки. Дверь открылась. Люсьен, управляющий домом, выбежал из нее на своих кривых ногах.

— О! Господин! Добро пожаловать. Это наш хозяин приехал.

Фелиси, самая старая служанка, выбежала, всплеснув руками.

— Невозможно, наш хозяин! Господь с нами!

Она повернулась и закричала куда-то в сторону:

— Это хозяин, он вернулся!

Ее голос прокатился под сводами коридора. Появилась мадам де Катрелис, сохранившая, несмотря на возраст, всю свою былую стройность и подвижность. Она была одета в отделанное белым мехом сиреневое платье. Он поспешил соскочить с ловкостью подростка со своего сиденья прямо на вторую ступеньку. Его большие руки обняли ее гибкую талию, а борода уткнулась в ее надушенную щеку.

— Добрый вечер, мой друг! Как доехали? — сказала она.

Это был голос юной девушки или очень молодой женщины!

— Превосходно, моя дорогая Жанна, если не считать, что я сломал ось на берегу Рошзервьера, Починка меня задержала.

— Однако вы очень быстро добрались с вашими тремя «лихачами».

Она употребила привычное для него выражение.

— Не очень, Жанна. Мои «лихачи» были послушны, как в сказке, но эти камни, которыми усеяны все наши дороги…

— Давайте войдем в дом. Я боюсь, что после быстрой езды вы можете простудиться.

Итак, поворот совершен! Он вновь стал мужем, хозяином этого дома, владельцем богатого поместья! Пусть волк сколько угодно воет под окнами Гурнавы! Господин де Катрелис не думает больше о нем. Он предложил руку жене, удивляясь тому, какое спокойствие она сохраняет и улыбается так, словно он вернулся из всего лишь недельной поездки. А ведь с того вечера, когда в гневе и исступлении он уехал, прошел почти целый год. Всю ту безумную ночь он мчался к своей мельнице. Жанна де Катрелис, несмотря на сдержанность, представляла собой чудо нежности и делала вид, что не помнит ничего из прошлого. Когда на нее упал свет люстры, он увидел, что она буквально цветет от счастья. Как и в прошлый раз, как всегда, она не предъявляла ему никаких счетов, не упрекала его ни в чем, лишь улыбка невесты и кровь, прилившая к щекам, оживляли ее лицо.

— Мой друг, вы, наверное, проголодались?

Она никак не могла привыкнуть к этому вычурному имени — Эспри и звала его просто «мой друг».

— Я действительно голоден, как волк.

— Стол для вас накрыт.

— Так, значит, вы поджидаете меня каждый день?

— Да, каждый день.

Он смог убедиться, что она говорит правду. Впрочем, мадам де Катрелис была неспособна лгать. Большой голубой бокал был на своем месте. Нож, ручка которого была сделана из ноги косули («моей первой косули») лежал на своем обычном месте. Кресло Людовика XIII, строгих форм, с зеленой листвой на обивке, словно протягивало к нему свои ручки. Он сел в него и осмотрел все вокруг; белую деревянную обшивку потолка с золоченой лепниной, высокие зеркала, обивку стен. Ничто не ускользнуло от проницательного взгляда охотника.

— О! — сказал он, — вы сменили обивку с пасторальными сценами?

— Она совсем обтрепалась.

— Вы хорошо сделали. Впрочем, любое ваше решение превосходно.

Он заметил вдруг жирное пятно на своей руке, грязь под ногтями и почувствовал себя неловко.

— Я помогал кузнецу чинить ось, — нашелся он, — не пожалуете ли вы мне чуточку воды?

— Не спешите. Бланш еще не спускалась. Анри еще в своей мэрии, он чересчур захвачен выполнением своих обязанностей там. Фелиси принесет вам немного теплой воды. Чем еще я могу быть вам полезна?

— Не беспокойтесь ни о чем.

* * *

В комнате, отделанной также светлыми тонами и меблированной в стиле Реставрации, плавал запах навощенных полов и лаванды. Перчатки и стек господина де Катрелиса лежали на круглом столике точно на том самом месте, где, возвращаясь со своих верховых прогулок, он привык их бросать. На бюро, около фарфоровой чернильницы, лежала стопка бумаги для письма, именно такая, которую он предпочитал, — голубоватая велень с водяными знаками цветков лилий. Его белье было сложено в ящиках комода в том же порядке, в каком он его оставил. Цветы украшали белоснежную вазу. Он поспешно переходил от одного предмета к другому, все проверяя с неистовством, с недоверием зверя, живущего в лесу…

Закончив свой туалет, он побрызгал себя водой, которую упорно смешно называл «мой одаромат», расчесал, не без усилий, свою бороду и гриву, затем, с помощью перочинного ножа, привел ногти «в относительный порядок». После этого почистил себя щеткой и, на его собственный взгляд, расфуфыренный благодаря этому, натянул на себя одну из своих невообразимых рубашек, с грехом пополам повязал шелковый фиолетовый галстук и, наконец, напялив на себя редингот, сказал вслух, посмотрев на себя в зеркало:

— Однако! Меня можно принять за нашего депутата!

Зазвучал звонок. С самым серьезным выражением лица, на какое только был способен, он спустился. Вся семья собралась внизу, у лестницы: мадам де Катрелис, Бланш де Ранконь и ее двое детей, Анри де Катрелис, его жена Эрмин и их трое детей, четыре горничных, в том числе и Фелиси, трое слуг-мужчин, среди которых старый Люсьен. Он жал им руки, целовал в щеки, находил дружеские слова для каждого.

— А тебя, — спросил он одного из своих внуков, — как тебя зовут?

Произошло небольшое замешательство. Мадам де Катрелис сделала вид, будто все это не более чем шутка «доброго дедушки», и живо хлопнула в ладоши:

— Дети, за стол!..

Она положила свою руку на руку своего господина и хозяина. Можно было бы сказать, что этот вечер был в точности похож на другие вечера, что ничего необыкновенного не случилось, совершался обычный ежедневный ритуал. Пожилые супруги сидели рядом за семейным столом, как если бы они делали это постоянно, никогда прежде не расставаясь.

* * *

Куда делось все мельничное барахло? Непроизвольно господин де Катрелис поискал свои сапоги, амуницию, шпоры. Но здесь, на необычайно тонкой узорчатой скатерти, стоял серебряный подсвечник в виде цветков лилии, герба его дома. И все в этой комнате дышало роскошью. Однако все эти дорогие вещи были выставлены не напоказ, а служили, и это чувствовалось, для повседневной жизни. Несколько раз господин де Катрелис чуть было не нарушил принятые в этом доме обычаи. Резким движением он потянул к себе большое блюдо с мясом, чтобы положить себе еще один кусок.

— Люсьен, — сказала мадам де Катрелис, — обслужите господина. Мне кажется, вы замечтались!

Сделав большой глоток вина, господин де Катрелис прищелкнул языком. Наконец, когда ужин подходил к концу, он принялся, чтобы позабавить детей, свистеть сквозь свою белую бороду. Они не сводили с него глаз. Это обилие волос, старинная, давно вышедшая из моды одежда, их околдовали. Они даже перестали болтать. Однако, воспользовавшись минутой молчания, один из них рискнул спросить:

— Господин останется у нас надолго?

Смех мадам де Катрелис рассыпался бисером. Все начали, как понял это господин де Катрелис, имитировать нечто подобное. Между тем вопрос ребенка тронул его всерьез…

— Итак, Анри, ты уже в должности мэра? Кажется, ты находишь в ней большое удовлетворение? Поделись с нами своими эмоциями на этот счет, пожалуйста.

Анри не преминул воспользоваться этим предложением и перечислил все доводы, заставившие его взять на себя «эту тяжелую ношу», рассказал о тех заботах, которые она ему доставляет, о ее важности «местного значения, но заслуживающей внимания», а также подчеркнул, что должность, конечно, ко многому обязывает, но и вселяет определенные надежды:

— Видите ли, папа, надеть перевязь — значит в некотором роде взять на себя права и обязанности помещика и все, что с этим связано. Я забочусь о поддержании в хорошем состоянии дорог, о ремонте домов и прочих строений, о всеобщей безопасности. Я выколачиваю помощь, освобождаю от судебных дел, помогаю тушить пожары, и я же переписываюсь с префектом — так же, как в свое время наши предки отчитывались перед интендантом короля.

Искорки иронии засверкали в голубых глазах старика.

— В итоге ты отменил все завоевания Революции. Ай да новый барон де Муйерон-ле-Каптиф!

— Вы смеетесь надо мной?

— Нет, Господь уберег меня от греха язвительности и злословия, мой дорогой, и я нисколько не осуждаю тебя, поверь. Однако вот что интересно: твой старший брат отказался играть эту роль.

— В большинстве наших округов есть мэры, — сказал Анри как бы в свое оправдание.

— О да! Как же, как же, знаю: они выдают замуж девиц, организуют разные комиссии и регулярно обедают в префектуре!

— Мы организуем различные братства.

— Да-да, слепых и паралитиков. Нет, я, кажется, действительно перегибаю палку! Извини меня.

— Это объяснимо, и я нисколько не сержусь на вас, потому что вы находитесь вне той жизни, которой живут остальные люди. А в ней достаточно много сложных проблем. Не мне вам объяснять, что наш род здесь один из самых старинных и самых богатых. И поэтому многие крестьяне, мягко говоря, недолюбливают и нас, и других состоятельных людей. Вражда никому еще не шла на пользу. Надо было что-то делать с этим, и вот в одно из воскресений августа самые именитые граждане нашего округа потребовали начать переговоры с крестьянами. В этот день возле церкви собрались все ее прихожане, в парке возле нее яблоку негде было упасть. Тогда-то они и предложили мне перевязь мэра. Я счел за честь принять их предложение.

— Как в девяносто третьем командование их бандами?

— Да, отец, как в девяносто третьем! Старые послабления еще живы. Скажи мне, положа руку на сердце: мог ли я отказаться?

Анри был достаточно тонким по натуре человеком и прекрасно понимал, что сейчас испытывает и думает отец, но вполне спокойно и с достоинством выдерживал его ироничный взгляд, и делал это без труда, потому что был абсолютно уверен: все, что он делает — правильно и разумно.

«Нет, я все же несправедлив к нему, — подумал маркиз де Катрелис. — Он занял место, которое принадлежит ему по праву, потому что в ином случае оно принадлежало бы мне, — и как держится! По крайней мере, не ломает комедии, как другие чиновники… И что это я, право, на него навалился, ну, пусть мне не совсем по нраву то, чем он занимается, но главное, что он парень честный, добрый отец, верный муж и хороший пример для своих сыновей — утешение для моей бедной Жанны, а при таком беспутном муже, как я, оно ей так необходимо!»

От своей матери Анри де Катрелис унаследовал улыбку, светлые волосы, бледно-голубой с легким лиловым оттенком цвет глаз, а также, без сомнения, ровный характер и здоровый практицизм. От отца же — широкую кость и умение держаться с достоинством. Жена Анри, Эрмин, странным образом походила на него, особенно улыбкой и изящной простотой манер, впрочем, такое сходство между любящими друг друга людьми встречается довольно часто. А эта пара прожила в любви и согласии уже более десяти лет. Но нашего старого охотника-нелюдима это сходство все-таки не переставало удивлять.

Молчаливая, но не по той причине, что ей нечего сказать, а намеренно, желая предоставить в их союзе ведущую роль мужу, Эрмин всегда одобряла его своей мимикой и огромными, как у лани, глазами. Что же касается их детей, то сейчас они являли собой пример сдержанности и благовоспитанности, несмотря на то, что их невообразимо лохматые головки красноречиво свидетельствовали — эти ребята не прочь как следует пошалить.

— Если я тебя правильно понял, — уточнил господин де Катрелис, — ты преследуешь в конечном итоге политические цели?

— А почему бы и нет? — почувствовав, что возникла некоторая неловкость, сочла нужным вставить мадам де Катрелис, — выборы Анри на должность мэра стали его триумфом. Единственный, кто не проголосовал за него, — это он сам.

— Отец, пойми, пришло время, когда дворянам стало уже невозможно и дальше замыкаться в своих усадьбах, — сказал Анри уже несколько возбужденным тоном, — это было огромной ошибкой и глупостью.

— Ты сам себе противоречишь.

— Никоим образом. Мир развивается. Промышленность, начавшая свой подъем при Наполеоне III, делает прогресс необратимым. Мы должны включиться в этот процесс и обрести в нем свое место и свою роль без какого-либо промедления!

— Ловкачи, привыкшие всегда держать нос по ветру, предпочитают плыть по течению.

— Конечно, таких больше, чем пытающихся плыть против. Но вы путаете одно с другим. Я говорю не об оппортунизме. Нельзя путать общественные дела с делами сиюминутными. Мы собираемся пересмотреть стоимость предприятий, структуру всего государства, облегчить процесс социальных перемен, и это намного благороднее того, чем занимаются буржуа.

— Неужели?

— Достоинства, которые за дворянами признаются всеми безоговорочно, тоже необходимы обществу, они вносят во все происходящие перемены, какие-то нравственные понятия, как струю свежего воздуха. Это мое мнение.

— Да ты, — воскликнул господин де Катрелис, — по красноречию не уступишь епископу! Во всяком случае, сегодня вечером ты приобрел себе еще одного избирателя…

И он повернулся к дочери, которую любил больше других детей, потому что она была немногословна, как и он сам, и потому что чувствовал, что в ее душе также бродили невысказанные, противоречивые чувства.

— Бланш, дорогая, скажи и ты нам что-нибудь? Ты разделяешь мысли своего брата? Что ты там забилась в угол[10]?..

Он произнес «ренконь», не очень удачно играя словами: Бланш была виконтессой де Ранконь! Она подняла на отца свои бархатистые глаза («У нее глаза как у Жемчужины: и это должно быть лестно для нее!» — подумал он). Она была причесана так, что волосы ее разделялись на два вороновых крыла, и это еще больше подчеркивало бледность ее прекрасного лица, выражавшего одухотворенность, но и сильную волю тоже. Яркие пухлые губы заставляли предполагать чувственность ее натуры. Она была в простом черном шелковом платье без всяких отделок, а из драгоценностей на ней были только обручальное кольцо и колье с рубином, величиной с ноготь.

— Не пристало мне судить о делах брата. Он совершеннолетний и свободен в своих поступках.

Однако тон, каким она это сказала, и недовольная гримаска, которую состроила, ясно показывали, что она относится ко всему, о чем говорил Анри, несколько свысока. В планах брата, на ее взгляд, слишком многое было замешано на торговле и компромиссах, чтобы ее гордая натура могла принять их без сопротивления.

«Ты, моя неукротимая, кажется, принимаешь своего брата за простака и думаешь, что известные добродетели сословия послужат ему только для того, чтобы быстрее погубить себя. А зря. Он ведь прав», — мысленно сказал ей отец.

И поскольку он чувствовал себя в этот вечер воплощением самой любезности, что было редким для него состоянием, то решил сменить тему разговора, обращаясь к дочери:

— А кстати, как поживает твой муж и где он?

Бланш разделяла странную судьбу, с фатальной неизбежностью выпадавшую на долю женщин этой семьи. Будучи замужем, она жила в одиночестве. Господин де Ранконь командовал корветом под началом адмирала Курбе.

— Я думаю, в морях Китая. Он в восторге от своего корабля, своей команды, своей профессии…

И она добавила с некоторым вызовом и достоинством дочери своего отца:

— Разве это столь уж существенно?

Отец любил ее и за то, что она могла постоять за себя.

— А как же? — настаивал он полушутя-полусерьезно. — У каждого мужчины свой талант. Бесполезно, да и опасно им перечить. Но я восхищен твоим терпением. Когда он возвращается?

— Весной, его не было три года.

— Уверяю тебя, разлуки полезны для любви!

— Возможно.

Внезапно он понял всю бестактность и неуместность своих слов и положил свою руку на руку жены, которая поспешно начала расспрашивать его о сломавшейся в дороге оси. Он с радостью подхватил тему и с мальчишеским пылом поведал обо всех обстоятельствах и подробностях происшествия, попенял на свою невезучесть, на глупость деревенского кузнеца, приправляя свой рассказ смешными домыслами и словечками из местного жаргона. Затем разговор вновь-повернул на другое, говорили о друзьях, соседях: Жак де Фонкер женился и устроил пышную свадьбу, пригласил всех помещиков запада, чтобы они полюбовались его прекрасным завоеванием по имени Диана: на десерт трубили что было мочи в рог. У бедного Сериса осталось только шесть собак вместо семи. Иоахим де Шаблен попал в затруднительное положение со своим внуком, Блезом: он его препоручил, после затяжной войны, братству Фрер-Катре-Бра. Тетка Аделина де Боревуар упала с лошади (в семьдесят пять лет «явных»), ей оставалось только преставиться, но, проведя всего лишь неделю в постели, она появилась на людях: треуголка на лбу, охотничий рог через плечо, и скоро ее старые кости уже барабанили в спину жеребца с живостью «настоящего пороха», как говаривали здесь, Белланды построили галерею, чтобы давать балы, и теперь их замок открыт столько дней, сколько их в году.

— И даже в високосном, — сказал малышка Ранконь, гордясь своими новейшими познаниями.

* * *

Следуя принятому церемониалу, все перешли в гостиную. Господин де Катрелис сел радом со своей женой на обитый золотой парчой диван. За ним в золоченых рамах выстроились его предки. Перед ним его дети и внуки, его настоящее и будущее.

«Эта порода не скоро вымрет! — с лукавым довольством сказал себе мысленно он. — И здесь ведь еще не все Катрелисы».

Анри разливал ликер. Бланш села за пианино.

— Ах! — сказал господин де Катрелис. — До чего же хорошо бывает иногда в собственной семье!

Жанна перестала улыбаться.

11

Кюре в Муйероне был выдающейся личностью! В то время, предшествовавшее отделению церкви от государства, выбрав для себя карьеру сельского священника, а это была известная ступенька на лестнице общественного положения, он буквально на следующий день стал сотрапезником помещиков своего прихода, вел себя с ними запанибрата и почти ничем, во всяком случае, по внешнему виду от них не отличался. Но так только казалось, ибо имелось между ними одно существенное отличие: священник Муйеронской церкви не был человеком, который тешит себя иллюзиями! Представитель короля королей в этом закоулке планеты, он просто считал как бы своим долгом окружить себя такой же пышностью, как и местное дворянство. Для того чтобы «поддержать свое положение в обществе», он носился с оригинальной идеей нарядить своего ризничего дворецким. По недостатку средств, ибо скупость в нем постоянно боролась с тщеславием, он заставил обшить свою старую сутану желтым шнуром. Люди шли к нему издалека, чтобы увидеть эту чудную сутану-ливрею, украшенную огромными лапами погон, найденных на каком-то чердаке! Это была, так сказать, местная достопримечательность, но не единственная. Ризничий был богат не более своего настоятеля. Бывший моряк дальнего плавания, выставлявший напоказ хвост своих жидких волос, перевязанных кожаным ремешком, он носил в левом ухе огромное кольцо из позолоченной меди. Конечно, ему дали прозвище Кадет-Руссель и про него пели:

У церковного старосты три волоска,

У церковного старосты три волоска —

Один в хвосте

И два у виска

и т. д. и т. д.

Но это были еще не все его странности. Исполняя роль певчего, он так громко читал молитвы, словно приставлял ко рту корабельный рупор. И у прихожан от этого громыхания раскалывались головы, а со стен церкви сваливались иконы. Наконец, он выпросил себе еще одну должность, которую, впрочем, выполнял в наилучшей, но очень своеобразной манере. Одной рукой он протягивал деревянную плошку для пожертвований, из последних сил потрясая мелочью, скопившейся в ней, а другой — дарохранительницу. Представ перед прихожанами в таком виде, он предлагал им сделать пожертвования. Они поступали — крышка все время хлопала, — но весьма скупые. Так проходила каждая месса в Муйероне. Прихожане Муйеронской церкви не были настолько набожны, чтобы это их задевало, и потом, они постепенно привыкли к своему ризничему. Только случайно попавший в собор человек несколько терялся, оглушенный раскатами этого голоса и смущенный контрастом между благородными манерами и важными жестами священника и ухищрениями его помощника. Иногда ризничий вкладывал в службу столько усилий, что даже начинал задыхаться. Тогда можно было заметить, что в его широко открытом рту остатки зубов располагаются в шахматном порядке. Говорили, что задыхается он по причине отсутствия зубов. Выходя из алтаря, он подпрыгивал в центральном проходе так, как будто убегал от большой опасности, а в колокол он звонил с такой яростью, словно бил в набат при пожаре. Во время своих инспекций сельских приходов епископ откладывал, насколько это было возможно, свой визит в Муйерон; злые языки разносили слухи о том, что перед началом службы он всегда затыкал свои уши ватой. Как-то господин кюре получил от доброжелателей «Послание в епархию», в котором содержалось требование приструнить ризничего. Однако он так держался за своего помощника и ему так нравилась собственная выдумка с сутаной, что это письменное недовольство никак его не задело.

* * *

Церковь была переполнена. Невозможно было даже закрыть дверь. Множество зубчатых по краям чепчиков, одеяний из черного сукна, застегнутых до самого подбородка, лиц, любопытных взглядов! На службу явились не только местные прихожане, но и верующие из других приходов — все пришли посмотреть на господина де Катрелиса! Провинция так уж устроена: мельчайшее событие в ней становится тут же известно, все служит предлогом отправиться куда-нибудь и развлечься, а приезд господина де Катрелиса был, конечно же, очень весомым поводом для этого. У слухов есть крылья. Они считаются невидимыми, но сотни острых глаз улавливают их очертания, прослеживают их путь. Под действием эйфории от момента кто-то высказывает какое-то безобидное суждение, оно перелетает от одного к другому, обрастает подробностями, искажается. Разумеется, особенно большой интерес у людей вызывают участники событий, попавших хотя бы однажды в поле их зрения. Не прошло и двух дней, как стало известно, что пресловутый «бешеный охотник», «чудак», «охотник-егермейстер» оставил свой «беспорядочный образ жизни» и окончательно поселился в Бопюи. Относительно причины этой перемены было высказано множество предположений, из которых самым распространенным выводом было то, что «Эспри де Луп»[11] «состарился». Он был слишком горд, чтобы жаловаться, даже если раны были серьезные, получил немало разных ран, но рассказал о том, как все это было, только много лет спустя.

Вот так, без всякой злобы, а скорее из чистого любопытства и даже из симпатии к человеку и складывается общественное мнение о нем. Но сколько же неуемного любопытства надо иметь, чтобы замечать каждую новую морщину, необычную бледность, пусть легкую, но хромоту, старческое дрожание рук или подбородка — ничто в его облике не упускали внимательные наблюдатели, впрочем, он ничего и не скрывал.

Придя одним из последних, он должен был рассечь толпу пополам, выдержать все эти многочисленные взгляды, направленные на него, хотя, по правде говоря, ему не было до этого никакого дела. Впрочем, толпа, включающая в себя и разных шутников, и любителей приложиться к бутылочке, и завсегдатаев кабачков, всегда расступалась перед ним быстро и почтительно! Он шел через эту толпу из крестьян так спокойно, как будто гулял по лугу. Издалека можно было видеть его редингот покроя времен Карла X с большим и высоким воротничком, из которого выбивалась фиолетовая лента с воланами, плетеную шапочку, распластавшуюся веером бороду. Мадам де Катрелис, дети и внуки следовали за почтенным старцем.

— Сегодня они все здесь, — шептали кумушки.

— Да, сегодняшний день «Мадам из Муйерона» может отметить, как праздник. Бедняжка, на этот раз все ее домочадцы с ней!

Жанну де Катрелис звали здесь не иначе, как «Мадам из Муйерона». Люди благоговели перед ней, высоко ценя ее щедрость, талант сестры милосердия и, конечно, более всего ее мужественную веселость: «О! Эти ангелы опять намочили кроватку!» — бывало говорила она, заглянув в детские постели. И тогда всякий раз разыгрывалась забавная сцена, особенно если дело было зимой: чтобы высушить кроватку, на нее приходилось ставить металлический сосуд, наполненный раскаленными углями.

— Господин мэр во втором ряду?

— Это не он, это старший дурак. За стариком «Выдра», затем этот «Эпаминонд»[12] и «Бомбардо».

Мания давать прозвища свирепствовала по всей стране и не щадила даже богатых землевладельцев. Господин де Катрелис-старший был «Духом Волка». Луи де Катрелис — «Выдрой» (потому что он соглашался охотиться только при условии, что отец истребит всех волков в Бросельянде). Анри звали «Эпаминондом» потому, что он был мэром, часто ссылался на этого греческого полководца в своих выступлениях, да и просто потому, что это варварское имя (его произносили иногда и как «Эпаминонда») чем-то импонировало простым людям. Что же касается «Бомбардо», то он вел уединенную жизнь в выбранном для этого замке и не был местным уроженцем.

Несмотря на наплыв народа, никто не осмеливался занять скамейку напротив алтаря. На ней семья де Катрелисов и устроилась. Было видно, как господин де Катрелис осенил себя широким крестом, затем без всякого труда встал на колени. Появилась обшитая шнуром сутана.

* * *

Повлияло ли в этот день на красноречие ризничего присутствие господина де Катрелиса или многочисленность прихожан, неизвестно, но несомненно, что он превзошел самого себя. На этот раз он выдал не ряд завываний на латыни, а настоящий крик королевского оленя. Подобный вопль, услышанный в ночи и в пустынном месте, заставил бы любого схватиться за ружье и достать нож из-за пояса. Зоолог же немедленно подумал бы, что в этих местах, по-видимому, водится какой-то давно исчезнувший вид животных, что-то вроде близкого родственника мамонта. Невозможно было понять, как это человеческое горло выдерживает подобные сотрясения и не разрывается. Что касается служителя культа, то, произнося проповедь, он не ограничивал себя временем, заботясь только о том, чтобы прямо держать голову и как можно эффектнее модулировать голосом. Многий боялись, что его проповедь растянется до самой вечерни. Господин де Катрелис начинал нервничать и готов был крикнуть: «В чем же дело, аббат? Мы здесь собрались не для того, чтобы слушать плохой французский язык!» Он любовался сосредоточенностью жены и примерным поведением маленького Катрелиса: «Бедные малыши, их пожурили! Но, по крайней мере, они не испугались этого окаянного ризничего! А я-то хорош, совсем отвык от службы и даже молиться не могу. Впрочем, я не чувствую и потребности в этом. О! Проклятый болтун, замолчишь же ты наконец или нет?»

Тем не менее постепенно он успокоился и даже укорял себя за свое раздражение. Один из его внуков пошел к причастию.

«Без всякого страха. Это, конечно, мальчишка „Выдры“. Славный мальчишка, наша поросль! Он показался мне с самого начала. Вылитый я, когда был в его возрасте. Надо бы с ним поговорить. Господи, как же он на меня смотрит! Мало сказать, поедает меня глазами, просто пронзает меня взглядом!»

Он взглянул на тонкое, нежное лицо ребенка пристальнее, и то, что он увидел в его бездонных синих глазах, потрясло его до глубины души. В них отражались восхищение и одновременно мягкий упрек. Старик опустил голову на руки и принялся горячо молиться для того, чтобы, по крайней мере, соединить свою молитву с молитвой ребенка: «Но я не знаю даже его имени!»

* * *

Тем не менее сразу же после «Ite missa est»[13] он пришел в себя. Аббат пошел собирать комплименты:

— Изумительно, господин аббат, нет слов. И какая мощь! — сказал господин де Катрелис, но насмешка мелькнула в его глазах. К счастью, кюре не понял намека. К тому же вмешалась «Мадам»:

— Господин кюре, могу ли я вас просить отобедать у нас? Будут только свои…

Господин кюре выпятил грудь колесом. Такие комплименты и такое почтение задевали его за живое. Серая элегантная карета, запряженная двумя лошадьми, выехала на площадь и, оставляя след в толпе, остановилась перед папертью. Из нее вышел высокий старик в черной накидке и лакированных сапогах. Голову его украшала большая шляпа. Он подошел к мадам де Катрелис и поцеловал ее в обе щеки, пожал руку «Духу Волка» и его сыновьям.

— Ну что, Фома неверующий, — решила подшутить над ним «Мадам», — ты прибыл как раз к колокольному звону!

— Я уверен, — поправил кюре, — что господин де Шаблен задержался потому, что исполнял свои обязанности.

Это был Иоахим, брат Жанны де Катрелис. Везде, где он появлялся, его горячо приветствовали, и никому не приходило в голову наградить его прозвищем.

— Несомненно, — ответил он. — Я провел свою мессу перед отъездом. Знаешь ли, к тебе путь не близкий!

12

— Итак, мой «Выдра», — посмеиваясь, сказал старец, — что нового в твоей Перьере? Какие планы ты лелеешь? Садись, мой мальчик.

И он уступил ему место на диване. «Выдра» уселся, но без особой поспешности и только потом извинился. Он был слишком Катрелисом, чтобы хорошо ладить с собственным отцом. Став зрелым мужчиной, в свои тридцать пять лет, он также приобрел черты солидности во внешности, хотя был более строен, чем отец, и плечи его были поуже. Его седеющая шевелюра подчеркивала кирпичный загар щек. Ниточки усов свешивались вдоль тонких губ, изгибаясь в месте их соединения. Руки у него были необыкновенно тонкие, почти женские.

— У тебя блестящий вид. Браво! Сразу видно, что человек живет на свежем воздухе (пустые слова в непривычной обстановке вырывались у него помимо собственной воли). Как, ты говорил, называется такой человек: «sportsman»? Что за пристрастие к иностранным словам! Но я очень рад твоему приезду.

— Счастливая случайность, — ответил тот, кого звали «Выдрой», — на прошлой неделе я был в Анжу, чтобы купить там трех собак: одну таксу и двух оттердогов[14]. Уверяю вас, выдры очень коварные существа! Они умело пустили кровь моим собакам и утопили их. Пришлось мне отправиться на овчарню, чтобы взять новых.

— Иначе тебе бы пришлось с пикой на плече бродить вдоль ручья?

— И с радостью!

— Твоя жена, впрочем, другого мнения. Я нашел ее чуть-чуть… опечаленной.

— В силу ее природной склонности к меланхолии, отец.

Супруга «Выдры» произносила в обществе не более двух слов в год. Как и у «Мадам из Муйерона» и как и у Бланш де Ранконь, под ее попечением было имение и вся домашняя прислуга.

«Выдру» ждало неплохое наследство, но его первородство, это было в будущем. А он не останавливался ни перед какими жертвами для удовлетворения своей страсти к охоте на выдр и взял бы ради этого не задумываясь любые деньги, где бы он их ни нашел.

— Скажи мне, дружок, правда ли то, что я узнал: будто ты собираешься продать Плесси, лучшую из твоих ферм?

— Стало невозможно сводить концы с концами.

— Зачем же ты тогда купил дорогую свору собак в Англии?

— Это дорого только относительно. Хорошие собаки бесценны. Я вынужден был купить целую свору, чтобы оставить себе из них две или три отборных.

— А остальных ты отдашь по ничтожной цене, то есть твой торговец выиграет дважды: на продаже и на перепродаже?

— Но охота на выдр — это не комнатный вид спорта. Отец, вы упрекаете меня за то, к чему сами подталкивали так сильно. Я дословно помню ваш наказ: «Сынишка, волк мертв, ищи другого! Ты должен стать специалистом в какой-нибудь области охоты, чтобы не бегать за оленями, как горожанин». А разве ваша свора на волков не стоит ничего?

— Я только поддерживаю ее в хорошем состоянии и изредка обновляю, но ничего не трачу сверх этого на себя.

— Я — тоже, или вы считаете, что постоялые дворы, где я ночую, — это дворцы? Я сплю где попало, ем что попало. Если я избегаю бывать в замках друзей, то по тем же соображениям, что и вы, чтобы избавиться от докучливых собеседников и иметь возможность уже на рассвете быть на ногах вместе с моими доезжачими…

Господин де Катрелис взял его руку в свои.

— Бесполезно тебя уговаривать, Луи. Я просто тебя предостерегаю. Что же касается этой фермы, я запрещаю тебе ее продавать. Вот уже четыре сотни лет, как она принадлежит нашей семье. Многие из наших — выходцы оттуда, ведь в самом начале мы все были отчасти крестьянами. Ты знаешь эти забавные воспоминания Мадам де Севеньи: «Мы все были пахарями, мы все тянули плуг: только один впрягался утром, другой после обеда. Вот и вся разница».

— Отец, мне не хватает средств, но пойми меня: разве я могу изменить самому себе, отступиться?

— Я тебе дам кое-что в счет наследства, чтобы увеличить доходы. Но, пожалуйста, не продавай ничего и никогда. Да, я, как никто другой, понимаю, что такое страсть охотника. Причуды, которые у меня были, с возрастом, увы, возросли. Зайцы Гурнавы расплодились теперь в невероятном количестве. Подумай также, что у тебя есть сын и… жена.

— И это говорите вы?

— Да, я. Но, за исключением отношения к сохранности нашего имущества, я совсем не образец для подражания. Ты видишь, я не обольщаюсь насчет собственных достоинств! Но, кажется, тебя зовут! Я больше тебя не задерживаю, тем более что главное сказано.

— Конечно, отец. Я благодарю вас. Но…

— Что еще?

— Вы перестанете когда-нибудь меня удивлять?

— О да, конечно, когда расстанусь с жизнью.

* * *

После «Выдры» к нему явился Шаблен, этому нужно было просто почесать язык. Господин де Катрелис уважал его, но почти не любил, безотчетно завидуя «старому некоронованному королю Вандеи», руководителю «братства», вождю крестьян по воле Бога и его провидения. Старик так говорил о нем: «Шаблен бесподобен. Он делает погоду». Брат его жены был одним из тех людей, которые даже в эти варварские времена вызывают к себе уважение в народе, тем или иным образом достигают апогея карьеры при любом режиме и сохраняют свою необъяснимую власть в период перемен.

Прекрасный психолог, Шаблен понимал старого Катрелиса и его детей. И потому он был единственным человеком, чье мнение «Дух Волка» принимал благосклонно. В свое время в ходе спора Шаблен убедил его разрешить сестре начать строительство нового Бопюи. Это было прозорливо. Года два промедления, и «Мадам из Муйерона» умерла бы от гибельной сырости старого Бопюи.

— Итак, уважаемый зять, очередной поход обещает быть удачным?

Господин де Катрелис потер руки, что означало у него сомнение.

— Не знаю, Иоахим, действительно, не знаю…

— Не рано ли еще?

Интересно, что, в конце концов, хотел выведать у него этот неутомимый говорун, что знает он, о чем догадывается и о чем может догадаться?

— О да, мой дорогой, слишком рано…

Иоахим де Шаблен разразился смехом:

— Я часто спрашиваю себя, не разводишь ли ты волков? С каких пор ты их убиваешь, а они все еще не перевелись.

— Количество их все же уменьшилось.

— Будем надеяться, что суровая зима побьет некоторых, не считая тех, что положишь ты.

Господин де Катрелис ответил неопределенным жестом. Какое-то время они молчали. Шаблен упорно его рассматривал. «У Бланш твои глаза, голубчик. Глаза лошади, глаза Шабленов, цвета красновато-бурого бархата. Ничего удивительного — ведь ты ее дядя…» Но только часть его мозга принимала участие в этой легкой болтовне. В глубине сознания старика происходила другая работа. Вдруг он очень тихо и очень серьезно спросил Шаблена:

— Как ты считаешь, могу я изменить свой образ жизни?

— В случае необходимости, думаю, вполне сможешь.

— Нет, в случае свободного выбора?

— Как я должен тебя понимать?

— Пока никак. Ты же сам сказал «не рано ли еще?». Я очень хочу заехать к тебе в ближайшие дни. Мои сапоги так давно не стучали о твои половицы.

— Редкость твоих визитов делает их только более ценными. Так ты останешься жить с нами?

— Вероятно.

— Я рад этому больше, чем ты, дикий человек, думаешь. Разве ты не понимаешь, в конце концов, что все здесь тебя любят? И Жанна…

— Я тебе напишу обо всем.

— Неужели ты не можешь сказать все без обиняков прямо здесь? Или это так важно?

— Совсем нет, Иоахим, но я еще колеблюсь, зондирую почву… Да и потом, нас слышат…

— Что ж, как хочешь.

* * *

Соседи только что прибыли. Все разбились на группы. «Эпаминонд», приняв несколько картинную позу, пророчествовал, впрочем, с искренней увлеченностью темой своего пророчества: рассказывал о тех обширных планах по расширению мэрии, которые он вынашивал «с самого начала года», («Мыслимо ли, чтобы в Муйероне свадьбы проходили под открытым небом, и это в то время, когда государственные чиновники не устают прославлять институт брака?»), по замене брода через эту речушку на металлический мост («Черт возьми, надо же не отставать от времени, тем более что металл имеет такую же крепость, как камень, но и издержки на строительство будут значительно меньше. Разве не досадно, что этот водный поток делит нашу общину на две части?»).

«Выдра», подойдя к той группе, в центре которой находился аббат, распинался о своем любимом занятии:

— Послушайте меня, аббат, это очень важно! Охота на выдр только начинается, сейчас самое благоприятное время для нее, тот момент, когда другие виды охоты отходят, а она как раз в полном разгаре. Вы заметили это?

— О, да, — ответил кюре, который ничего этого, конечно, не замечал, но заметил зато, что «Господин Луи» говорит с ним очень фамильярно, размахивая и жестикулируя руками.

— Во время охоты, — продолжал «Выдра», — в праздности не пробудешь ни секунды. А какое терпение, какая выдержка нужны! Выдра далеко не глупое животное, своим коварством и агрессивностью она напоминает кошку. Раненая, она атакует. Пойманная — защищается с изумительным мужеством. Перегородив ручей, она прячется под корнями деревьев, проделывает проходы в берегах, а показывается на поверхности только затем, чтобы подышать, погружаясь в воду при первой тревоге. Юркая, как щука или змея. Настоящее наслаждение — наблюдать, как она плавает. Когда она скользит по поверхности ручья, то ее усы и след, который она оставляет на воде, едва различимы.

— Но что предпринимаете вы, — спросил его один из беседующих, — чтобы застрелить ее?

— О нет! — воскликнул Луи. — Я не стреляю в нее, это основное заблуждение тех, кто не знает радостей охоты на выдру. Не применяю ни дроби, ни пуль. Запомните хорошо, что в воде ружье убивает плохо, и может случиться так, что ты ранишь собаку или своего помощника. Нет, мой дорогой, никакого ружья не берите, если идете на выдру, я вас прямо-таки умоляю об этом! Только длинную пику, в конец которой ввинчена маленькая, но очень острая вилка. Я знаю одного слесаря, изумительно делающего эти приспособления по цене в пятнадцать франков за штуку.

— А собаки, какую породу вы используете? Терьеров?

— Совсем нет. У больших собак тина залепляет глаза, и они часто, приняв терьера за дичь, хватают его своими прекрасными зубами, а это мало приятно. Но я собираюсь написать книгу об этой охоте и думаю сделать это в ближайшее время!

— Мне кажется, она будет полезна.

— Но раз вы так думаете, почему бы вам самому не попробовать поохотиться на выдру. Я вас пригла…

Шаблен беседовал с женщинами, и это позволяло ему быть возле Жанны. «Бомбардо» не говорил ничего. Устроившись перед маленьким столиком, на котором находилось большое количество разных булочек и вина, он так и стрелял глазами по корсажам и лодыжкам служанок, которые приносили новые блюда. Господин де Катрелис слушал вполуха одного из своих соседей, который рассказывал ему о ценах на лес и аренду недвижимости.

Снаружи сквозь высокие окна проникал свет. Пробегая взад и вперед, за стеклами дети играли в мяч или серсо, сопровождая свою игру пронзительными криками. На них были шляпы с широкими лентами. Но тот, кого искал господин де Катрелис, все не показывался!

* * *

Наступил момент, когда, забыв о присутствующих, охваченный беспокойством, он поднялся, пересек зал и сказал:

— Пойду проветрюсь.

Никто не удивился этому и даже не подумал ему возражать. Только Шаблен, глядя ему вслед, покачал головой. Жанна очень тихо сказала ему:

— Это стоит ему больших усилий. Попытайся понять его.

Господин де Катрелис вышел на крыльцо. Дети мгновенно прервали свои игры.

— Где мальчик ля Перьеров? Где он?

— Жан? — спросила девочка.

— Да, Жан! Почему он не играет с вами?

— Но, дедушка, он же очень большой!

Господин де Катрелис не смог сдержать улыбки. Его голос смягчился:

— Хорошо. Но где же он прячется?

— Он пошел туда. Один.

«Туда» — это, значит, в направлении старого Бопюи, этой феодальной развалины, погрузившейся в свои рвы. «Но что может делать в этой трущобе мальчик? Надо посмотреть». Аллея, по краям которой росли столетние дубы, огибала недавно подстриженную лужайку и была огорожена изящным белым заборчиком. Затем она переходила в ухабистую грязную дорогу, заросшую по краям ежевикой, густыми деревьями, и, наконец, приводила ко двору заброшенного замка. Мох и дикий виноград взбирались на его продырявленный узкими окнами высокий фасад, сложенный из рыжего, словно пропитанного кровью, песчаника, и, разрастаясь ярусами, доходили до самой крыши. Лестница, между разобщенных ступенек которой пробивались большие пучки травы, вела к единственной двери, широкой, но достаточно низкой, увенчанной готической розеткой и обрамленной полуколоннами. Дверь была приоткрыта: «Мальчишка осматривал свои владения! Но что он искал?» Господин де Катрелис вошел, услышал шаги над головой, поднялся по лестнице на второй этаж. Именно по этим ступенькам в свое время он ввел Жанну в ее комнату. Тут она жила, ждала, принимала подруг, производила на свет детей, молилась, страдала, надеялась. Тридцать лет! Комнаты были громадными, но в них было темно, как в склепе. Влага на стенах очень быстро обесцветила обои. Стекающие сверху капли пузырями раздули каштанового цвета бумагу, приклеенную к потолку, прорвали ее, образуя воронки, и вскоре соединились в маленькие водопады. Нужно было бы подставить под них котелки, кастрюли с кухни, расположенной на первом этаже рядом с конюшней.

— Кто этот господин? — спросил подросток, указывая на один из портретов.

Это был его дядя, обвиняемый в двойном убийстве, неизвестно, напрасно или с полным основанием. Мучитель Эспри де Катрелиса и его сестры Эстер. Портрет отправили в эту комнату в надежде, что мыши, сколопендры и черви закончат дело, начатое сыростью. На лбу, глазах, на позолоте мундира и орденских лентах выступили беловатые пятна. Во многих местах полотно было продырявлено: в том месте, где были изображены волосы и в области сердца. Обезображенный тлением, этот портрет стал вполне оправдывать свою зловещую репутацию.

— Кто это? — настаивал Жан.

— Один дальний родственник.

— Почему его оставили здесь?

— Потому что мы его почти не знаем. И потом, живопись на портрете ужасна. Он остался здесь, когда мы переезжали.

— Вы здесь родились?

— Да. Те времена были куда суровее нынешних. Не было никаких удобств.

— Мой папа, мои дяди тоже здесь родились?

— Все, даже твоя тетка.

Он не проявлял никакого страха. Спрашивая, подкреплял вопрос взглядом. Взглядом, который иногда, несмотря на молодость, пронизывал собеседника, как острая игла.

— А правда, дедушка, что у вас для игры было чучело волка?

— Кто тебе рассказал эту чепуху?

— Мама.

— Да, малыш, это правда. Этого волка убили около пруда. Чучело поставили на колесики. Это была в некотором роде моя первая лошадь. Однажды во время каникул я сел верхом на своего знаменитого волка. В это время баран вел своих овец на водопой. Он увидел меня, стремительно атаковал и сбросил в ров с водой. Это чудо, что я тогда не утонул.

— Вы не умели плавать?

— Кто бы мог меня научить? Я вцепился в какую-то ветку и выбрался из тины, не отпуская хвост волка, моей единственной игрушки! Короче говоря, я считался несносным ребенком. Однажды я взобрался на башню, толкая перед собой крикливого индюка. Я открыл окно и сбросил бедную птицу вниз, чтобы заставить ее полететь. Мне казалось ненормальным, что у нее есть крылья, которые остаются без дела. Индюк так дрожал от страха, что перемазал меня всего пометом! Мое возвращение было не столь победно. Много раз меня секли крапивой. Представь себе, я не мог пройти мимо лошади, чтобы не вскарабкаться на нее. Вместо стека у меня был ивовый прутик. Я садился на лошадь без седла. И летел кубарем вниз! Видишь, у меня нос кривой, это заслуга одной племенной кобылы. Она хватила меня как следует о дерево. Но я был неисправим.

Подросток смеялся, его глаза сверкали. Странно, но господин де Катрелис, блуждая среди своих воспоминаний, чувствовал себя с ним очень уверенно. «Этот не предаст!» — констатировал мысленно он для себя на будущее. А мальчик был задумчив, старик приоткрыл ему давно и страстно желанный мир, быть может, и прообраз того, чем он должен был стать.

— На другой день я запряг барана в упряжку с волком на колесиках, он обернулся, увидел острую морду и буквально взлетел на воздух. Результат — висящая на перевязи рука и шишка величиной с гору…

Он сам себя не узнавал. Никогда еще раньше он не распространялся подобным образом о своем детстве.

— Твой отец, — спросил он без обиняков, — рассказывал тебе обо мне?

— Очень мало. Он редко бывает дома. Охота на выдр захватывает его почти целиком.

Господин де Катрелис заметил легкое волнение в его голосе и прикусил губу.

— Но он хотя бы учит тебя ездить верхом?

— Нет, но учит сосед. А вообще моим образованием занимается мать, но она говорит, что я уже слишком умный для нее как для учительницы, и в будущем году я поступаю в коллеж.

— В какой именно?

— В Пуатье. Она рассказывает мне также о нашей родословной! Я помогаю ей рисовать герб нашей семьи. Он восходит к 1412 году.

— Нет, он значительно древнее. Но первая дворянская грамота отмечена действительно этим числом. И все это… тебя интересует?

— Очень. Я постараюсь быть достойным своих предков и поступать так же хорошо.

— Может быть, ты станешь даже лучше их.

— Мама написала историю семьи. Там есть одна фраза, которая мне непонятна: «Дурное прошлое всего лишь сон, а честь остается».

— Это значит: что бы ты ни делал, никогда не должен поступаться своей честью. Это главная семейная ценность, и ее надо беречь. Малыш, ты думаешь о таких вещах! Это хорошо. Но сколько же тебе лет?

— Двенадцать с половиной.

— Не стоит обижаться на меня за то, что я не знал твоего возраста. У меня столько внуков и… я так часто бываю в отъезде.

* * *

Взявшись за руки, они ходили туда и обратно по двору, глядя друг другу в глаза и рассказывая свои тайны. Словно солнце поднималось в душе господина де Катрелиса. Тот серьезный ребенок, который спал в нем, воплотился в этом живом, проницательном, любопытном ко всему, гордом своим древним именем и сознанием своей чести обладателе секретов, которые объясняют всю подноготную их семьи и оправдывают ее. Серьезный, но вылечившийся от тяжелой раны мальчик. Нет, скорее, еще не успевший получить раны от жизни, не знающий, что такое пустые обещания людей. Теперь он думал, что совсем неважно и даже предпочтительно, что «Выдра» пропадал в столь долгих отлучках.

— О! Кажется, нам помешают!

«Эпаминонд» жестикулировал в конце аллеи.

— Надо возвращаться, малыш. Нас зовут. Гости разъезжаются, я должен с ними попрощаться. Но ты знаешь, я тебя очень люблю.

— Я тоже, очень сильно. И часто думаю о вас.

— Уверяю тебя, мы продолжим начатый здесь разговор.

— Вы приедете в Ла Перьеру?

— Я обещаю тебе это.

Маленькие пальцы сжали шершавую, мозолистую ладонь.

13

Наконец после этого суматошного дня, когда уехали соседи, «Выдра», его жена, а дети отправились в свои комнаты, Жанна и он остались с глазу на глаз.

«Мадам из Муйерона» была слишком тонкой натурой, слишком женщиной, чтобы не заметить изменений, которые произошли в облике и поведении мужа: спокойные жесты, непривычно мягкая манера обращения с ней; он вдруг стал удивительно доброжелательным. Однако, наученная горьким опытом, она не смела надеяться на кардинальную перемену его характера. И ей безумно хотелось стряхнуть с себя это наваждение, понять причины столь резкого преображения супруга.

Господин де Катрелис с наслаждением пускал из своей трубки клубы дыма, забыв спросить галантно разрешения «навонять» немного. «Мадам» быстрыми и точными стежками вышивала ризу. Их разделяла только лампа. «Мадам» колебалась. В ее сердце, которому так не хватало счастья, поднималась надежда, еще не оформившаяся в определенный образ, но уже настойчивая. Она была любопытна, как кошка, но, зная вспыльчивость своего мужа, она, несмотря на долгие годы супружества, не решалась спросить его ни о чем. Однако ничто не мучает человека больше, чем неопределенность и недосказанность, особенно тогда, когда в судьбе свершаются повороты. Она боролась с собой более четверти часа, но все же терпению ее пришел конец, и она осторожно сказала:

— Мой друг, я беспокоюсь о вас…

Рядом с лампой на круглом, инкрустированном столике стоял ларчик, в котором лежали разноцветные нитки. С одной стороны, в кресле, сидел старик с императорской бородой, с другой, на стуле, Луи-Филиппа с золочеными колонками, эта женщина, дорогая ему и в то же время чужая, с телом подростка, седые волосы отливали синевой, породистый профиль, взгляд, в котором, казалось, светилась душа, необыкновенная душа, одаряющая, излучающая какой-то небесный свет. Такой он ее увидел. Пораженный этим взглядом, он не мог удержаться и не начать противиться ответу на эту фразу-вопрос:

— Но почему, моя очаровательная Жанна? Разве я вам уже надоел?

«О! Ты совсем не изменился! Тебе протягивают руку помощи, но вместо того, чтобы схватиться за нее, ты ее отталкиваешь», — подумала Жанна, но ответила ему улыбкой.

— Я нахожу, что у вас очень усталый вид. — И поспешила добавить: — Но, вероятно, это впечатление обманчиво. И все же мне кажется, что черты вашего лица чуть-чуть заострились. Быть может, вы похудели?

Он продолжал бравировать. Это было сильнее его воли. Он ненавидел, когда его жалели.

— Я? Нет, моя дорогая, я в превосходном состоянии. Доказательство? Пожалуйста! Я провел пятнадцать часов на лошади и не ощущаю ни капельки усталости. Из Гурнавы я мог бы добраться до Бопюи, если бы хотел, за один перегон.

— А я считаю, что вы несколько пренебрегаете своим здоровьем. По крайней мере, питались-то вы нормально? Мне сообщили, что раз в неделю мясник доставлял вам мясо, ваша служанка жарила его все сразу, а вы жили внизу, вместе с вашими собаками. Это правда?

— Да, так оно и есть, все верно вам рассказали. Мои собаки чувствуют себя прекрасно!

Не удержавшись, он все-таки вставил шпильку, потом стряхнул пепел из трубки в пепельницу в форме шара, оранжевую от никотина.

— Эти выступающие вены на висках… Раньше они были не заметны.

— Очевидно, дело в том, что я не могу ни помолодеть, ни стать красивее.

— Но вы могли бы посоветоваться с врачом относительно этих вен.

— Нет, Жанна. Только не это. Попросите меня достать луну с неба, и я ее достану, но только не вынуждайте консультироваться у лекаря. Врачи — просто дешевые отравители. Не будь Фагона, Людовик XIV, без сомнения, дотянул бы свой век. Так что прежде всего я забочусь о себе. Валери прописала мне отвары из трав, разные, в зависимости от времени года. Я чувствую себя превосходно. Свежий воздух — это лучший доктор.

Наступила новая пауза, заполненная лишь движением иголки и потрескиванием полена в камине. Господин де Катрелис набивал свою трубку. Внезапно «Мадам» прервала свою работу и рискнула:

— Такие дни, как этот, заставляют многое осознавать.

— Что именно, моя прекрасная Жанна?

— Например, то, что мы стали старыми.

Он обнял ее, поцеловал в щеку, потом в висок.

— Ты так считаешь? — спросил он, обращаясь к ней на «ты», как во времена тех кратких, но бурных встреч, после которых родились их сын и дочь.

* * *

Рядом с ним лежало тело, нисколько не утратившее своей былой красоты и привлекательности. На его плече покоилась изящная головка с распущенными волосами. В комнате стоял сильный аромат цветов, он вдыхал его, и сердце влюбленно билось рядом с ее блестящей кожей. Но он не мог уснуть. Сон бежал от него, душа бодрствовала. Как всегда, опьянев от охоты за сном, она и теперь отправилась в страну фантазии. В такие минуты он часто испытывал ощущение, что становится лучше или просто наконец начинает жить возвышенной жизнью. Это было также время принятия важных решений, редко, если не сказать никогда, не исполняемых. Он грезил наяву, с открытыми глазами, и эти грезы согревало счастливое дыхание жены. Но вот утренний рассвет заставлял бледнеть оконные стекла и выводил из оцепенения задремавших было бесов. Рассветы опасны для характеров такого склада.

Он вспомнил их свадебную ночь. Он не мог дождаться окончания застолья и открытия бала и с трудом выдерживал разглагольствования гостей, влажный взгляд Иоахима де Шаблена. Под каким-то предлогом он вывел Жанну во двор Пюи-Шаблена. Двор был забит до отказа разными экипажами. Он подсадил Жанну на первую попавшуюся лошадь и сквозь ветреную ночь увез ее в Бопюи, как кречет уносит свою добычу или разбойник свои трофеи. Ее руки обвивали его шею, ее губы смеялись рядом с его губами. Это была не свадьба, а похищение. Внезапно сквозь раскачиваемые ветром деревья, в свете полной луны, показался фасад старого Бопюи. Он поднял Жанну на руки и бросился вверх по лестнице. Под сводами замка было темно, но он знал путь наизусть! Он внес ее в дальнюю комнату, такую неуютную, и там они стали мужем и женой. Потом она заснула таким же счастливым сном, как и теперь. Ему казалось, он слышит в глубине своей души песнь свершившейся любви, прославляющую его триумф.

Какая другая женщина согласилась бы жить в этой крепости? Какая другая вообще могла бы любить его, сурового Катрелиса, такого необщительного, полного пренебрежения к общепринятым правилам, а, может быть, даже страшно подумать, и никогда не знавшего их? Всем была известна печальная история его юности. Тайна, которая окружала исчезновение его родителей, пугала людей, приобретала с годами ореол тяжелого семейного порока. Его страстное увлечение охотой на волков поражало и тревожило всех. Иоахим горячо восставал против этого брака, но Жанна сказала: «Я не могу отказать ему. Совершенно необходимо, чтобы кто-нибудь сделал его счастливым».

Взамен он сделал ее несчастной. О! Конечно, он не заслуживал подобной женщины! В первые годы супружества он вел себя почти «прилично» и, хотя уходил на рассвете, но возвращался в ночи, откладывая до утра травлю волка. Но постепенно он перенес место охоты в Бретань, купил мельницу в Гурнаве, чтобы удовлетворить свою ненасытную страсть, забыть… Забыть что? Эту милую, добрую улыбку, благородную сдержанность, это лицо ангела в образе человеческом, эту ее всепрощающую мягкость, своих детей, свои обширные владения?

Он постоянно возвращался в Бопюи с твердым намерением больше не уезжать. И всегда находил Жанну внимательной и уважительной по отношению к нему. И тогда, охваченный угрызениями совести и стыдом за свое поведение и поступки, он начинал стараться быть хорошим супругом, отцом, хозяином. Из последних сил пытался он заставить себя заинтересоваться всем этим. Это было подобие лекарства, действующего против хронического отравления, когда дают пилюли умирающему больному вовсе не от его болезни, а просто чтобы освободить его от навязчивых мыслей. Проходил месяц или два. И он не мог больше вести эту счастливую жизнь! Все его удручало, даже его жена. И он удирал из собственного дома со всех ног, как вор. И вот опять это начиналось! Он не мог быть счастливым! Жить как все! Неистовая сила, жившая в нем, не находила выхода в лоне семьи. Желание величия, составлявшее основу его характера, не могло довольствоваться спокойствием и благополучием. Ему необходимо было сражаться, хитрить, рисковать. От этого постоянного и мучительного беспокойства его избавляли лишь заливистый лай собак, веселые звуки рожка и галоп во весь дух. Он иногда задавался вопросом, почему он такой, какова природа этих отклонений сознания, и честно старался стать похожим на других. Но, обезьянничая, он чувствовал, как его охватывает страшная меланхолия, прикидывающаяся причудами, хлесткими шутками и другими странностями его характера. Вполне возможно, и, даже очень вероятно, что Бопюи слишком о многом ему напоминал, что здесь он дышал, как говорил пастух Жудикаэль, «отравленным воздухом». Травмированный смертью отца, он возвращался в это злополучное место как бы против собственной воли и убегал отсюда всегда на грани безумия. Но если кто-нибудь высказал бы ему подобное предположение, какой приступ ярости вызвал бы он! Господин де Катрелис верил, что любит старый Бопюи так же, как некоторые больные любят свою болезнь и наслаждаются ею. Однако он согласился на то, чтобы его жена построила новый замок, и это так же верно, как и то, что всякое существо двойственно по натуре и часто, возражая против чего-либо, на самом деле утверждает это. Но кто распутает этот клубок противоречий? Достаточно ли для этого одной воли? До сих пор она неизбежно терпела неудачу. Между тем пример дал свои плоды: «Выдра» усвоил его стиль жизни. Неспособный вести себя спокойно, он, похоже, избегал своих домашних и с пикой на плече, в нелепой кожаной шляпе, которую все в округе сравнивали со шлемом Дон Кихота, вместе с мокрыми собаками и сплошь покрытыми грязью помощниками бродил вдоль реки. Как и его отец, он воображал, что полезен обществу, и не упускал случая высказать очередной тезис о «вредности» выдр. С таким же успехом он мог бы охотиться на соловьев или кукушек, если бы на него нашло такое желание, и, без сомнения, нашел бы убедительные, на его взгляд, доводы, чтобы уничтожать этих птиц. «Бомбардо» охотился на другую дичь, которую крестьяне называли «куропатка в чепчике». Он отказывался заводить семью, быть может, из эгоизма или потому, что не слишком высоко ценил преимущества семейной жизни. Маленький Жан рос в Ла Перьере в одиночестве и, постоянно видя свою мать грустной, становился не по возрасту серьезным. Что еще будет с ним? Как он будет вести себя, став взрослым, и чем руководствоваться? Один «Эпаминонд» был «как все», и даже слишком: по этой причине господин де Катрелис оценивал его будущее, во всяком случае, до последней встречи с ним, очень невысоко, говаривая: «Род поворачивает в нем». Но может ли кто-нибудь сказать, в чем виноват был он сам, глава семьи? Но, видимо, все-таки виноват, раз судьба ожесточилась против женщин этой семьи. У мужчин Катрелисов испокон веку были свои нравы: они воевали обычно где-то далеко от дома, а возвращались в него только для того, чтобы восстановить силы и заодно зачать потомство, а потом вновь уходили. Времена изменились, но Катрелисы, и особенно он, самый несгибаемый из всех, не желали принимать эти «сентиментальные нововведения». Им хотелось быть по-прежнему свободными, как птицы. Им хотелось… очень многого, но и сами они не могли бы точно сформулировать, чего именно. Это была их природная склонность, и они ей следовали просто потому, что привыкли кротко повиноваться судьбе. Но порой их собственный, у каждого особенный «гений» тащил их неведомо куда, словно бы насильно, опрокидывая за ненужностью все их раскаяния и размышления.

«В этот раз, — говорил себе господин де Катрелис, — разве смог бы я проявить слабость и уехать, особенно после того, что они для меня сделали? Я должен был бы серьезно поговорить с Жанной, разубедить ее, объявить о своем решении. Что меня тогда остановило? Я играю с ней, как кошка с мышкой… О! Когда же я наконец избавлюсь от этой беспокойной страсти, от этого смятения и чувства, что я тут посторонний? Когда же я обрету наконец спокойствие? Разве я не могу быть хотя бы несколько лет счастливым? Но вот моя воля слабеет, злость на бретонцев исчезает, и я начинаю прибегать к уверткам… Жанна, помнишь ли ты, мой ангел, сколько раз я предавал тебя? Разве одиночество и охота могут заменить тебя? О! Что за нелепый я человек: одна и та же сила притягивает меня к тебе и отталкивает, и она же держит меня на расстоянии от тебя!»

— Мой друг… мы с вами незаметно постарели. Пора подумать и о последнем пути. Разве мы умрем не вместе? Разве вам хотелось бы умереть вдали от меня?

— Нет, моя хорошая. Нет. Спи.

Жанна сквозь сон продолжила их разговор под лампой. И опять заснула…

14

Время шло. Утопая в ливнях, подстегиваемая порывами ветра, осень подходила к концу. Завесы из дождя сокращали дни. Напившись воды, вновь начинала зеленеть трава. Все было мокро: и шифер крыш, и камни, и освободившиеся от листвы деревья. Дороги расплылись лужами. Они хлюпали под ногами. Сильный северо-западный ветер гнал не переставая в глубь страны большие кучи облаков. Без конца, похожие то на кабана, то напоминающие стадо быков, пересекали они молочно-белую равнину неба. Пропитанная водой земля приобрела густой темно-коричневый цвет. Волы уходили со вспаханных ими полей, стада покидали свои пастбища. Все было охвачено каким-то ознобом, сморщивалось и цепенело — и души, и предметы — и тогда казалось умершим. Лишь изредка можно было увидеть вдали силуэт в капюшоне, развевающиеся на ветру накидки школьников, собаку, вышедшую по своим делам или охотящуюся на свой страх и риск. Одни дубы не испугались этого сурового времени года и казались живыми. Другие деревья уже обрели зимний вид. Они выравнивали свои темные и запутанные остовы, тянулись своими стволами к облакам, склоняли вниз тяжелые от дождя, мертвые ветки, но дубы, еще полные живительных соков, не потеряли своей пышности. Дождь сделал листву цвета ржавчины блестящей. Среди перелесков, в чаще кустарника, обрамляющего поля, на склонах холмов вокруг старого Бопюи, вдоль аллеи с белой решеткой — везде победно возвышали они свои головы, покрытые шапками ярко-красных, пунцовых, золотых листьев.

Господин де Катрелис слушал, как барабанит дождь. Он смотрел, как капли, попадающие на стекло, превращаются в слезы и, стекая вниз, придают расплывчатость и зыбкость пейзажу за окном. Или же это делал ветер, что рылся на лужайке, гнал по ней серебристые волны. Вороны вернулись в свои гнезда, большие коконы, подвешенные к самым раскачивающимся до головокружения верхушкам деревьев. Иногда в воздухе появлялась какая-то угроза, он наполнялся криками, карканьем: «Эти господа собрались вместе. Они проводят собрание муниципального совета!»

В 1837 году, примерно в такой же день, он стал свидетелем одного незабываемого зрелища. Да, это было примерно 20 ноября после полудня. Внезапно множество, огромное множество черных крыльев закрыло небо. Это были вороны из России. Почему эта бесчисленная рать покинула свои степи? И выбрала для передышки Бопюи? Куда летела она? Вокруг замка, по берегам пруда, до самых дальних краев поместья, ветви сгибались под черными гроздьями, воздух дрожал от резких и пронзительных криков. Никто не осмеливался выйти на улицу. Поспешно загоняли стада. Собака, замешкавшаяся или слишком любопытная, тотчас исчезла в ворохе перьев: на следующий день находили лишь продырявленный череп и кости, разбросанные в траве. На рассвете один крик раздался с вершины дубов, один-единственный! Черная гомонящая туча мгновенно поднялась и, развернувшись над замком, устремилась на юг. Долго еще господин де Катрелис следил за ее полетом, пока расстояние не превратило ее в тонкую нить и не растворило в тумане.

Суеверия, словно ожившие в этом необычном явлении, предсказывали «несчастье в Бопюи»! В те времена люди легко и охотно верили во все необычное. Это было как раз накануне появления рассказов об оборотнях, людях в саване, молящихся на мессах, чтобы избежать чистилища, проклятых, что возвращаются на место своих сладострастных преступлений, о Шасс-Галлери, несущемся сквозь ночь в адском галопе: человеке из тумана с собаками и лошадью из облаков! Господин де Катрелис встречал иногда этих «жалобных духов», гремящих цепями и волочащих по мху свои рваные простыни. Он взгревал их кнутом, и привидения прыгали в кусты, издавая проклятия явно местного происхождения, что наводило на определенные подозрения.

— К черту, шуты гороховые! — кричал Катрелис, и во мраке ночи еще долго раздавался его смех.

* * *

Двадцать четвертого… тридцатого ноября… второго декабря… Он даже не заговорил об отъезде и, похоже, обосновался в Бопюи на этот раз навсегда. Слухи подтверждались: нет, он не вернется в Гурнаву никогда! Более того, он изменил своим привычкам. Это была настоящая революция! Одни говорили: «Мадам его наконец переделала». Другие люди не без лукавства и тайного расчета, как бы невзначай сообщали ему через посредника о большом вреде, который наносит один старый волк, живущий в лесу Мервен. Он пренебрегал ответом, но, если настаивали очень сильно, говорил:

— Я не настолько молод, чтобы заниматься такими вещами. Оставьте меня в покое.

Находились и такие, кому было интересно провоцировать его, и они приглашали Катрелиса на травлю оленя. Он сухо отказывался.

Торговец собаками явился в Бопюи по «очень важной причине».

— Я совершенно не нуждаюсь в собаках, спасибо!

— Господин, ваша свора знаменита, но случай действительно исключительный! Вы только ознакомьтесь с их родословными.

— Я вам верю на слово.

— Посмотрите, какая у них масть! Все четыре как на подбор! То, что они очень старательны… Господин! Но посмотрите же, какие они смелые, а как танцуют… Не сочтите за труд.

— Да, да, — равнодушно откликался господин де Катрелис, глядя куда-то в сторону.

— Я разочаровал вас?

— Это в моем характере.

— По крайней мере, испытайте их.

Упрямый отказ или скорее его демонстративное безразличие, соединившись с тем наблюдением, что этот помещик «кусал свои усы, как человек, который еле сдерживается», возбудили у торговца любопытство. Он объяснил себе это тем, что, должно быть, господин де Катрелис подхватил какую-то «дурную болезнь», что уже «дышит на ладан» и, может быть, скоро умрет! Господин де Катрелис не стал его переубеждать и спровадил так резко, что торговец просто опешил.

* * *

Его темперамент не позволял ему оставаться в праздности. После трех скучных дней созерцания «падающей воды» он почувствовал, как бешенство овладевает им. И он живо нашел выход для него! Выдумал предлог, чтобы поездить верхом. Нет, наносить визиты он не стал — это была пытка для него — рассуждать о политике правительства или ублажать дам «розовой водой» воспоминаний, составлять биографии предков или отвечать на лукавые вопросы о Гурнаве. Он предпочитал вновь и вновь отпирать комнаты в башнях или сидеть за столом весь вечер напролет. А выезжать он стал потому, что плохо знал свои владения, которые складывались из ферм, прудов и лесов, рассеянных иногда далеко друг от друга. Итак, он поставил перед собой цель все их осмотреть. И отправился к писарям мэрии, которые должны были помочь ему скопировать план этих владений. Покончив с этим, он приступил, наконец, к делу или к тому, что таковым считал.

Ранним утром Люсьен оседлал Жемчужину. Господин де Катрелис, не обращая внимания на погоду, выехал со двора. В пальто с несколькими пелеринками, наброшенном на плечи (по просьбе «Мадам»), в плетеной из тростника шапочке, надвинутой на самые уши. Он пустил Жемчужину рысью по размокшим от дождя дорогам. И что ему были порывы разгулявшегося ветра, брызги дождя — он был вне дома! И один!

На одну из ферм он приехал без предупреждения, взбудоражив собак и обывателей домика. Не, очень надеясь на память, он записывал имена и фамилии арендаторов ферм в маленькую записную книжку. Таким образом он пытался избежать досадных ошибок. «Мадам» давала ему все справки с бесконечным терпением. Он благодарил ее всегда одинаково: «Моя дорогая, вы знаете все!»

Пока этот вечный странник узнавал лучше «свой мир», он производил на людей прекрасное впечатление, в особенности на женщин, которые вообще склонны придавать огромное значение разным мелочам. Они говорили:

— У нашего господина добрые воспоминания о нас! Ведь он вовсе не из этих городских щеголей, он здешний с самого рождения!

Но мужчины, более скептичные по природе, тоже дрогнули.

— Он уважает нас, потому что знает, какие мы отличные хлебопашцы, — рассуждали степенные старые крестьяне, и все с ними соглашались.

Без всяких признаков усталости он объезжал поля, луга, яблоневые сады и виноградники, которые только что появились в этих краях; «как белка», забирался на чердаки, запускал руку в мешки с зерном, чтобы определить его качество, щупал мимоходом сено, бодро шлепал по влажной соломе и навозной жиже конюшен, похлопывал по крупам телок, останавливался и подолгу рассматривал быков, помещенных в отдельные, хотя и сильно поврежденные их рогами, стойла. Затем присаживался на минутку в кресло, в которое бывало всегда по приезде садился его дед: это был своего рода ритуал. Он задавал много вопросов, выяснял кучу всяких подробностей, и все только для того, чтобы освободить самого себя от необходимости отвечать на вопросы других. Иногда его просили о починке или расширении какого-нибудь строения, и таким смиренным тоном, словно речь шла о неслыханной милости, даже если обоснованность просьбы была очевидна. Он отвечал:

— Я обещаю вам, мои добрые друзья, подумать, что я могу сделать для вас.

Этот дипломатический прием ему подсказала «Мадам», и сделала это так мягко, что он не мог не воспользоваться этой ее подсказкой.

Иногда какая-нибудь фермерша, теребя края фартука, просила его отобедать. С открытым сердцем он принимал приглашение и отдавал честь застолью. Эта обильная пища наполняла его радостью жизни и восполняла чересчур утонченный стол Бопюи. Но что находил он в итоге у этих крестьян? Их пренебрежение к комфорту, молчаливость, жизнь, определяемую только временами года. Внутреннее убранство их домов напомнило ему Гурнаву. Здесь царила та же атмосфера. Массивная темная мебель мрачно громоздилась вдоль закопченных стен. Покрытые тяжелой драпировкой кровати располагались в глубине комнат. Стол с двумя скамейками по бокам, слегка протертый тряпкой, блестел пятнами от масла и соуса. Подобно алтарю, камин руководил судьбами дома. На нем обычно стояло распятие, и Христос с самшитового креста благословлял висящее на стене охотничье ружье, стоящие по полкам баночки с пряностями и подсвечник. В течение всего года в камине поддерживался огонь, ночью он тлел под слоем пепла, утром, разбуженный дуновением от входной двери и пробежками котенка, вновь разгорался. Без всякого стеснения входили куры, склевывали крошки на полу и убегали, кудахтая. В воздухе стоял запах мокрой золы, молока, испаряющихся соков и супов. Но если кто-нибудь хотел «проветрить» легкие, ему надо было лишь перешагнуть порог, и весь воздух мира, острый и живительный, ждал его за дверью. Животные соседствовали с людьми. Они хорошо понимали друг друга в силу того, что видели друг друга постоянно и постепенно становились друзьями. Человеческие голоса и смех перемешивались с мычанием и ревом под стук деревянных сабо. В холодные ночи люди и животные согревали друг друга своим теплом. Работая вместе с хозяевами во время пахоты и сенокоса, в период жатвы и молотьбы, огромные преданные волы сопровождали их еще на свадьбы, а когда они заканчивали свой земной путь, и на кладбище. Такой же важной поступью сменяли друг друга времена года. Белые облака напрасно заманивали жителей этой земли в страну грез. Нет, в этой жизни они признавали только то, что было реальностью — что можно было увидеть, услышать, ощутить…

— О! — признался господин де Катрелис Жанне по приезде, — все эти дни я учился. Это действительно увлекательно… Моя дорогая, вы мне не верите? Съездите к ним, и вы отдадите себе отчет в этом.

«Мадам из Муйерона» понимающе улыбалась. Она заботилась о фермерах, помогала им, утешала при малейшей возможности, которая у нее появлялась, со всей силой своей деятельной доброты. Однако она дала возможность высказаться «его оригинальности». Она интуитивно чувствовала, что не надо сейчас ему ни в чем перечить. «Бог хочет, чтобы он увлекся сельским хозяйством, это все же лучше, чем увлекаться волками», — думала она.

Как-то раз он рассказал:

— Сегодня утром я видел необыкновенные вещи! Я был в Эссарте. Привели животных с водопоя. Два молодых бычка стали нападать друг на друга, бегая из конца в конец по двору. Когда они сшибались головами, раздавался такой треск, словно ломались ветки деревьев. Когда с разбегу вставали на дыбы, их ноги и рога переплетались. Кровь текла по их белым шкурам. Это зрелище из другой эпохи, впечатляющие сцены, скажу я вам, моя дорогая!

В состоянии воодушевления он написал три письма. Два с приглашениями для плотника и каменщика и третье к шурину, Иоахиму де Шаблену, с сообщением о том, что он намерен нанести ему визит вместе с Жанной.

* * *

Пюи-Шаблен в своем шиферном шлеме был похож на часового, стоящего на самом высоком холме среди сумасшедших, я хочу сказать, искривленных и переломанных зимними ветрами деревьев. Он был окружен не искусно подстриженной лужайкой, а неровным веером коричневых борозд. Выделяясь своей массивностью на фоне светлого неба, замок словно нес свой бессрочный дозор, следя за работающими пахарями, пасущимися стадами, сбегающей сверху вниз дорогой. Там жил в полном одиночестве Иоахим. Одинок он стал с тех пор, как его единственный сын погиб в одном глупом происшествии с лошадью, невестка уехала в Шарант к своим родителям, а Блез, последний отпрыск Шабленов, отправился обучаться в монастырь. Ни болезненно переживаемое вдовство, ни несчастья, обрушившиеся на семью, как ястреб на горлицу, не согнули его, не уничтожили его насмешливой гордости и даже не притупили свойственной ему трепетной чувствительности.

— О Господи! — проговорил господин де Катрелис при взгляде на зубчатый портик. — Моя старая любимая с детства башня — донжон[15] — как я рад ее видеть! Какое счастье, что сейчас я рядом с вами, Жанна!

Господин де Катрелис не мог не почувствовать, как в эти минуты воспоминания юности поднимаются в Жанне, подобно прибою, неся с собой пену увядшей радости и несбывшихся надежд. Волнение и огромное чувство благодарности охватили его. «Моя хорошая, моя прекрасная, еще час назад ты считала, что я не так уж и плох; ты была переполнена радостью… Моя прекрасная Жанна с глазами цвета незабудки!»

Иоахим вышел им навстречу с непокрытой головой, протягивая руку. Перед дверями времен Возрождения он, весь в черном одеянии, выпрямился, принимая гордый, чуть заносчивый вид.

— Вот и вы, мои добрые друзья!

Он провел их в Палату Герцога, превращенную в гостиную; усадил перед камином, колпак над которым был украшен распятием. Угостил их молодым вином из Труарсе, галетами с сыром, которые когда-то очень любила Жанна. Иоахим был в курсе последних событий в Бопюи через своих друзей, что жили в Муйерон-ле-Каптифе. Он расспрашивал их о дороге совершенно так же, как если бы сам только что приехал с Антильских островов или из Индии. Жанна, внезапно сделавшись насмешливой, подтрунивала над тем, что салфетки лежат не на своем месте или что он забыл наполнить бокал Катрелиса:

— Иоахим, ты, наверное, полагаешь, что сейчас нам предлагается пить чай, а не вино?

— Прости, Жанна, тысячу извинений. Что теперь подумает обо мне твой муж?

«Муж» не думал ни о чем. Его взгляд обшаривал пространство за окном и перед ним, пробегал слева направо и справа налево по полу, поднимался к потолку и наконец остановился на треугольном щите Шабленов.

— Жанна, — сказал он резко, — именно здесь я украл у тебя счастье, да, украл, женившись на тебе. Здесь я тебе его и возвращаю. Ибо сегодня я тебе его отдаю!

— Катрелис, вот это тирада! Но объясни же попросту, что ты хочешь этим сказать?

— Что больше моей ноги не будет в Гурнаве и я остаюсь рядом с Жанной… Конечно, я понимаю, что объявил о своем решении с несколько излишней торжественностью.

Иоахим был застигнут врасплох. Он посмотрел на сестру: ее сжатые кулачки дрожали от волнения. Катрелис ликовал, но ликование его было подобно радости потерпевшего кораблекрушение, который наконец коснулся твердой земли.

— Чаю? — пошутил Иоахим. — Но чай — это отвар для ревматиков, кипяченое сено! Нет, мои славные сельские друзья, для того чтобы вспрыснуть ваш новый брак, чай не годится.

* * *

После этой «вечери любви» Жанна захотела помолиться за умерших, похороненных в изящной часовне Рошсерфа недалеко от Пюи-Шаблена. В глубине небольшого сада, за сплетением ветвей, за чугунной оградой, среди зеленой травы возвышалась заброшенная готическая рака. Одни из умерших в семье Шабленов покоились под простыми плитами с полустершимися надписями, другие в пышных саркофагах. Катрелис преклонил колени рядом с женой. За ними — Иоахим, погрузившийся в размышления:

«Сильнее всего поражает то, что невозможно сомневаться в его искренности. Он приехал сюда, чтобы сделать это признание, и, черт возьми, взял меня в свидетели, чтобы лучше укрепиться в своих обязательствах! И Жанна, с этого момента она выглядит, как вновь обрученная. Моя добрая Жанна! Если бы ты была блондинкой, тебе давали бы не больше тридцати лет!.. Итак, вот и конец истории. Они состарятся вместе. Буря прошла, а нужно было только потерпеть, и у Жанны, благодарение Богу, хватило терпения. Если наши славные покойники их видят, то они должны быть довольны и даже, пожалуй, посмеиваться исподтишка. Двое пожилых влюбленных, соединив руки, вновь поклялись друг другу… А я, что я должен делать при всем этом? Моя жена покоится под мраморной плитой рядом с сыном. Блез в монастыре марает бумагу… В конечном счете, он там менее счастлив, чем я. У меня есть этот край, эти деревья, ручьи, все то, что позволяет любить…»

День, клонившийся к вечеру, пробиваясь сквозь стекла, передавал свое нежное тепло лежащим статуям, в которых, казалось, начинала пульсировать кровь: безумным любовникам Возрождения, спящим рядом и смотрящим друг на друга из-под опущенных век, рыцарям, застывшим в своих каменных панцирях.

Мадам де Катрелис произносила слова молитвы, как слова песни.

15

Ветер изменил свое направление; погода вновь стала ясной, дожди ушли в глубь страны, легкий сухой холодок пришел им на смену; ударили первые заморозки; вся округа, с поднимающимися из труб голубыми дымками, приобрела наконец зимний вид. Леса наполнились веселыми охотниками, звуками рожков и лаем собак. Можно было на слух следить за ходом охоты и определить, какого зверя выгнали из его логовища. Господин де Катрелис открывал на некоторое время окно, прислушивался, возвращался, держа трубку в руке, в свое кресло. Он задержался только один раз: звук рожка, бодро и одновременно печально прозвучавший вдали, означал, что началась охота на волка.

Хороший охотник дразнит собак:

Вон там — волк, он готов убежать.

Разъярить не может собак никак

И в этой ярости волка поймать!

* * *

Случайно или нет, но он получил подряд два письма: одно от господина де Гетта, его противника на судебном процессе, другое от мэра Пэмпонта в Бросельянде.

Господин де Гетт писал:

«Плохие взаимоотношения лучше хорошего судебного процесса. Я считаю, что наше столкновение было совершенно бесполезно, и из-за нашего упрямства, мы оказались друг от друга дальше, чем можно было предположить. Конечно, мне неприятно, что вы позволили себе травить зверя на моей территории и, более того, что вы, озабоченный вопросами чести, пренебрегли моим мнением. И, хотя это много больше, чем та обида, которую вам доставил незначительный штраф, наложенный судом, вы покинули ваше жилище отшельника. Со своей стороны, я во всеуслышание и чистосердечно объявляю, что глубоко опечален этим, тем более, что никто здесь никогда и не думал оспаривать те безмерные услуги, которые вы всем нам оказали. Я согласен, и с удовольствием, принести повинную, признав свои ошибки по отношению к вам. Если вы, со своей стороны, согласитесь забыть эту невольную обиду и вернуться, я настоящим письмом категорически удостоверяю, что вы получаете право охотиться на территории моих округов по вашему усмотрению. Заключим мир! С этой надеждой, я прошу вас благосклонно принять мои чувства глубокой признательности к вам».

— Скажите, пожалуйста! Его «чувства глубокой признательности»! Его «невольная обида»! — господин де Катрелис был задет. — Письмо прямо просится в рамку… Его предложения мира — да мне начхать на это! Однако оно меня удивляет, и потому я спрашиваю себя, а куда это гнет старый плут?

Он засунул письмо в карман и больше о нем не думал. Письмо мэра Пэмпонта взволновало его куда больше. Вот его текст:

«Господину маркизу де Катрелису в Бопюи

в Муйерон-ле-Каптифе (Вандея)

5 декабря 1880

Господин, я осмеливаюсь писать вам от своегоимени и от имени моих коллег из общин соседних округов.

Покидая наши места по причинам, обоснованность которых не подлежит обсуждению, вы, наверное, сами того не желая, имели большое предубеждение против нашего населения. Волк, размеры которого, по собранным нами свидетельствам, значительно превышают обычные, опустошает наши стада. Он дерзко взламывает двери хлевов, прорывает соломенные крыши. Уже не сосчитать баранов, которых он утащил, коров, разорванных на части, сторожевых и охотничьих собак, покусанных им. Без всякого страха он жестоко искусал дровосека, возвращавшегося из леса, и даже напал на группу хлебопашцев, вооруженных вилами и палками. Таинственно исчезла одна старая женщина из Плекадека, многие подозревают, что она была съедена. Наши крестьяне начинают верить в широко распространившиеся, слухи, что это не животное, а воплощение дьявола. По нашему настоянию господин лейтенант егерской службы организовали совместно с господином де Геттом несколько облав на волка. Единственный результат, который они дали, — это то, что слухи достигли своего апогея. Вполне вероятно, что без помощи муниципальных властей и подкрепления со стороны жандармерии господин де Гетт попадет в неловкое положение. Его считают виновником вашего отъезда. Требуют, чтобы он немедленно положил конец подвигам этого необыкновенно огромного волка. Но господин де Гетт, по его собственному признанию, не способен что-либо изменить. Вот почему я позволяю себе обратиться к вашему гражданскому чувству, ибо хорошо знаю, что страх, который испытывают наши крестьяне, найдет в вас отклик и вы поможете…»

Господин де Катрелис предпочел не отвечать на письма. Прошло несколько дней.

И произошло следующее. Случай или провидение святого Губерта привели в парк Бопюи, под крону огромного дуба, растущего прямо напротив дома и, как уверяют, насчитывающего более трехсот лет, с десяток охотничьих рожков. Олень, совершенно обессилевший, не смог добраться до пруда, от которого, он чувствовал, веет свежестью и прохладой. Загнанный преследованием, которое началось еще в лесу Вуван и длилось все утро, он прислонился к огромному стволу и повернулся мордой к нападающим. Свора окружила его. Олень, догадавшийся о своей близкой смерти, тем не менее не потерял самообладания и, гордо подняв голову, выставил под ветками дерева свои мощные рога. Когда же рядом с собаками появились раскрасневшиеся охотники, охотницы в венгерках и треуголках и целая толпа доезжачих, он издал пронзительный крик. Этот жалобный стон и вывел господина де Катрелиса из состояния апатии. Он спустился с крыльца и, на ходу надевая свою тростниковую шапочку, пошел вперед. Собаки не решались начать нападение. Люди ждали. Фонкер, хозяин команды, спустился с лошади, раздвинул доезжачих, отогнал собак. Олень спокойно смотрел, как он приближался. Он не делал никаких защитных движений, только встал на колени (сердце его было пронзено длинным кинжалом) и опустил рога между корнями дуба. Печальное солнце окрасило эту смерть пурпуром светопреставления.

— Примите мои поздравления, — сказал господин де Катрелис, пожимая руку Фонкеру.

Рожок протрубил отбой, и охотники, ввиду позднего часа и согласно существующей традиции, были приглашены мадам де Катрелис остаться на обед.

Трудно представить себе то, чем был этот импровизированный прием. Наследники замков, а среди них были даже люди из западных областей Франции, что так упорно держится за сеньории и званые ужины, — все они были только бледными тенями прошлых времен. Прежнее изобилие заменил церемониал, который как бы извинялся за простоту сельского быта. Целыми днями они тряслись на своих лошадках по полям и лесам, по разбитым дорогам, избегая вполне реальных опасностей (наименьшей из которых была возможность свернуть себе шею или разбить голову о низко наклонившиеся сучья деревьев), разгадывали хитрости оленей, меняли в зависимости от этого свой путь и, весело празднуя свои скромные победы, были счастливы тем, как провели день. Они были рады собраться в доме, все вместе, чтобы подкрепить силы, ели с аппетитом и пили крепко. Любой рассказ или небылица вызывали у них смех. Они продолжали вести тот образ жизни, который вели их предки в течение тысячи и более лет, и он казался им незыблемым, раз они могли его поддерживать. Но как долго? Ценой каких жертв? Минутные восторги, бег лошадей, звонкие песни рожков, тявканье собак, блеск поздней осени заслоняли от них горькую действительность. Они были последними, но жили и говорили так, словно имели в запасе вечность. Фонкер разорялся, Серис убивал своих собак, Белланд брал свору «напрокат», Пюйфор закладывал недвижимость, чтобы содержать свою. Другие, более удачливые или более осторожные, терпели меньшие убытки, но делили свои владения и продавали их по частям, совершенно не думая о детях.

За десертом каждый повествовал о своих охотничьих подвигах с тем таинственным видом, который так любили напускать на себя в восемнадцатом веке. Постепенно выяснилось, кто из них на сегодня чемпион охоты; Фонкер на этой неделе затравил трех кабанов и четырех оленей. Серис — двадцать семь лисиц, а Белланд с начала октября и удивительнейшим образом — шесть королевских оленей. А кто-то, с меньшим апломбом, но с той же страстностью рассказывал о встрече с барсуками, «занимавшимися своими проделками на расстоянии ружейного выстрела» от замка. Еще один хвастался тем, что убил рысь, а поскольку над ним начали смеяться, то он пригласил «всю компанию» к себе полюбоваться на чучело, которое он из нее сделал. Диана де Фонкер уверяла, что выдрессировала сокола, и призывала дам последовать ее примеру «для возрождения этого древнего вида охоты». Ей аплодировали. Вино в Бопюи отличалось изысканным вкусом. Мадам де Катрелис со свойственным ей талантом дипломата умело направляла разговор, давала возможность поблистать каждому, гасила своей улыбкой начинающиеся ссоры. Господин де Катрелис молчал. Сдвинув брови, он слушал расходившихся хвастунов, с трудом сдерживая желание пожать плечами. Фонкер задал ему несколько неуместный вопрос:

— А сколько зверей на вашем счету было в этом году?

— Сто семнадцать!

— Я уверен, что в глубине вашей души вам наши охоты кажутся… как бы сказать, ну, не очень серьезными?

Наступило молчание.

— Действительно, — наконец сказал господин де Катрелис. — Олени, кабаны, лисицы — все это дичь для новичков, развлечение для барышень, хотя и достаточно хорошее, чтобы набить руку…

Раздались возгласы неудовольствия, но господин де Катрелис спокойно продолжал:

— А как же, мои друзья? Кабан — это всего лишь свинья с клыками. Лисица — мелкий жулик, не заслуживающий и этой репутации. Что же касается оленя, так это просто плохая лошадь с рогами. Можно совсем не иметь опыта и хороших собак, но уже в начале травли быть уверенным, что успех у вас в кармане.

— А если зверь сбивает с толку, обманывает?

— Вся его хитрость заключается всего лишь в изменении скорости бега, и это расстраивает планы охотника. Но что стоит перехитрить зверя? Если ты готов к этому — ничего не стоит… Но, мои друзья, это не настоящая охота, а всего-навсего бойня! Истинная охота — это травля по меньшей мере трехгодовалого волка! Он гениально обдумывает все свои ходы, все способы защиты и применяет их очень хитро. Каждую секунду он заставляет охотника ошибаться, вводит в заблуждение. Он не теряет головы никогда. Его бесчисленные уловки коварны. Поняв, что погиб, он не показывает и вида, не сгибает колени перед ножом, а делает новые попытки убежать и наносит удары направо и налево. Последняя четверть часа охоты на волка — самая трудная и, на удивление, самая насыщенная неожиданными событиями. Однажды такой волк бросился и вцепился в горло моей лошади… Другой прокусил мою ляжку и предплечье…

— А разве кабан, — пожаловался Серис, — не опасен перед смертью? На вас никогда не нападал матерый кабан?

— Да, было такое однажды, и даже так нападал, что я летел кубарем. Но я тогда был молод, лишен предусмотрительности и опыта. Больше этого не повторялось, и знаете почему? Я бросил все ради охоты на волка!

Можно только догадываться, какое волнение вызвала эта фраза в душе «Мадам из Муйерона».

— Все остальные зверушки стали для вашего покорного слуги набившими оскомину повторами и охота на них с заранее предсказуемым концом пустой банальностью. В волке больше характера. Он не позволяет человеку предугадывать свои поступки. Его обманные маневры, как и вся его жизнь, резки и негромки. Имея многолетний опыт охоты на волка, можно предсказать степень его усталости, но не порывы его сильного сердца, не ярость последних действий. Никакой растерянности или страха не отражается в его взгляде. Он не убегает от своры, он ею руководит, пускает в ход все, чтобы внести в ее ряды раздор, сбить с толку, обескуражить, и проделывает все это с самыми лучшими ищейками. Такой заставит вас скакать два полных дня, но может поддаться через два часа и устроить неописуемую схватку, потому что у него непредсказуемый нрав. Такой с ни с чем не сравнимым мужеством ускользнет от своры и только помашет хвостом, но при следующей встрече вдруг станет вести себя вяло…

Завороженные слушатели не решались перебивать этот рассказ…

— Ничто не похоже так, — продолжал он, — на непостоянство человеческой натуры, как поведение волка. Он уходит в отрыв от собак, утоляет жажду, чтобы восстановить силы, и все начинается сначала. Он может бежать по пятьдесят лье без остановки и выдерживать такой темп в течение трех дней. Да, мои дорогие, это высшая школа охоты, предприятие, полное опасностей, не сравнимое ни с чем и каждый раз необычное. Кто мне докажет обратное? Я вспоминаю — это было прекрасной зимой в годовщину Коммуны, — в Бросельянде…

Теперь уже не волка Бросельянда, а его самого гнали дьявольские собаки. Усы его топорщились по-боевому, глаза сверкали, он раскраснелся, голос его стал глубоким, интонации завораживали — забыв все свои обязательства и решения, он наконец «сел на своего конька». Он воскресал на глазах слушателей. Он начинал жить вновь! Все, кто сидел за столом, испытывали сейчас одно чувство: господин де Катрелис великолепно доказал, что он вовсе не изменил своей страсти к охоте. Увы! Мадам де Катрелис не разделяла этого восхищения, но она…

* * *

Когда они остались одни, она ни в чем не упрекнула его, не сделала ни малейшего намека на произошедшую в нем перемену. Смущенный ее молчанием, страстно желая, несмотря ни на что, ее успокоить, он рискнул спросить:

— Я не слишком удивил всех сегодня вечером?

— Почему, мой друг?

— Я не должен был, наверное, говорить так долго?

— Но это же был импровизированный обед, собрание охотников, что позволяет некоторые отступления от этикета.

— Вы считаете? Мне кажется теперь, что было бы лучше, если бы я был сдержанней.

— Нет, вы рассказываете очень хорошо.

— Вы действительно так думаете? В таком случае, это полбеды.

— Вы были, быть может, немного резки с нашими друзьями, называя их «барышнями»…

— Ну и что! — бросил он. — Их бахвальство, в конце концов, вывело меня из терпения… Я чувствовал себя волком среди собак!

— Волком среди собак? — повторила она.

— Да, иначе, моя дорогая, разве я смог бы сдержаться и не огрызнуться?

16

Прошло еще десять дней. Господин де Катрелис сохранял полное спокойствие. Он получил второе письмо от мэра Пэмпонта с рассказом о причиняемом волком ущербе и с новым призывом «к властям округа». У него хватило решимости не отвечать на него. Но его видели ходящим взад и вперед по коридорам Бопюи и что-то ворчащим себе под нос. Обеды проходили, как правило, в полном молчании. Когда Бланш садилась за пианино, он застывал в неподвижности, глаза закрыты, руки сжаты. Музыка потрясала его. Однажды вечером, когда она сыграла «Охоту» Листа, он чуть было не кинулся прочь из комнаты, настолько темп музыки, перемежаемый мотивами охотничьих рожков, взволновал его. Однако «Мадам из Муйерона» не отчаивалась. Она планировала широко отпраздновать Рождество, на которое должны были собраться дети всех Катрелисов и деревенские ребятишки. Вынашивая эти планы, бедняжка советовалась с каждым. Господин де Катрелис согласился со всеми этими доводами без всяких возражений и желал только одного: чтобы ему не морочили голову «из-за этих пустяков». Он вел себя настолько лояльно, насколько мог. Жареный хлеб с маслом по утрам, чай в пять часов, обед, сервированный серебряной посудой, вино в хрустальных графинчиках, разговоры под лампой о высокомерии «Выдры», его мелочности и душевной пустоте, которую не спрячешь под высокопарностью, об игре Бланш на пианино, о лужайке, подстриженной, «как голова щеголя», о деревьях, искусно рассаженных, о приглашении новой прислуги, о посещении патронесс, о мелких помещиках — ханжах и невеждах, о кюре, который тщится быть буржуа и дворянином одновременно, и наконец о том, что пора наконец перестать впустую проводить свои дни — вот уж поистине давно пора! Он слушал, слушал, слушал… и переполнялся ядом отвращения к миру этих людей.

Если бы он возвратился в Бопюи, чтобы отдохнуть после какого-то трудного свершения, тогда он, может быть, и оценил бы эту размеренную жизнь, не заметил бы ее пошлости. И то вряд ли. Как военачальнику шум казармы или лагеря нисколько не мешает отдыхать, так и господину де Катрелису не требовалось пребывать в покое, чтобы восстановить силы и энергию, и наоборот, ежедневная рутина разрушала, разъедала его душу, как злокачественная опухоль тело. Пошлость сытого, самодовольного благополучия, праздность как образ жизни, эти скучные прогулки на фермы с затыканием неотложных дыр, галиматья «Эпаминонда» и его соперников угнетали его, но нарушить обещания, которые он дал Жанне в Пюи-Шаблене, для человека благородного было невозможно, немыслимо. Но как же волновало его все, что он слышал об этом волке, как притягивала к себе атмосфера страха, которую тот создал в Бросельянде. Иногда его, словно в лихорадке, било возбуждение от острого желания затравить этого короля волков, он даже испытывал своего рода чувственную галлюцинацию, представляя себе, как не спеша, тщательно вытирает о траву лезвие длинного кинжала, с которого стекает кровь зверя. Но потом чувство долга гасило разыгравшееся было воображение… Истерзанный сомнениями, жалкий, он внимательно всматривался в портреты своих предков: ах, если бы они могли хоть как-то помочь ему! Но вдруг, как будто ни с того, ни с сего гильотинированные парики, красные одеяния кадетов Мальты и даже улыбка маленького Катрелиса начинали раздражать его. В такие минуты он пожимал плечами и удалялся прочь от фамильной портретной галереи широким шагом, размахивая руками так, что баска его редингота то и дело вздымалась, как парус при резких порывах ветра. Он, привыкший у себя в Гурнаве довольствоваться услугами неотесанной Валери, теперь придирался к слугам из-за каждой мелочи. Как-то раз, простудившись, он вполне чистосердечно стал желать самому себе не встать уже с одра болезни, пусть, мол, слепая судьба сама все решит. Наконец, для того, «чтобы не нарушать сон „Мадам“ приступами кашля», он перестал бывать в супружеской спальне.

* * *

Все в Бопюи было на своих местах, когда в один прекрасный день экипаж тетушки де Боревуар остановился перед домом. Массивный черный кузов с разукрашенными гербами дверцами (корона, шлем, ламбрекен, фамильный девиз) поддерживали ярко-красные колеса, а по бокам его размещались лампы в виде эркеров. Сама мадам Аглая де Боревуар была не менее живописна. Ока напоминала чем-то типичного командира полка уланов. Тень усов окаймляла ее верхнюю губу, белый пух покрывал выдающийся вперед подбородок. Уши ее были просто невероятного размера и цвета — они казались почти бордовыми. Пронзительный взгляд ее черных глаз напоминал взгляд орла. И вот это странное создание вскарабкалось на крыльцо, хромая и бранясь:

— До чего же не везет мне, мой бедный Эспри! Представляешь, дурацкая лошадь совсем недавно врезалась в дерево и при этом, мерзавка, разбила мне бедро вдребезги. Ох, в эту осень несчастья так и сыплются на меня. А как ты поживаешь? Что-то у тебя кислая мина и неважный цвет лица, мой мальчик. Ты не хвораешь ли?

Господин де Катрелис напряженно всматривался в хитрое лицо тетушки, пытаясь угадать, какова на этот раз настоящая цель ее неожиданного визита. Старуха, несмотря на хромоту и все остальные свои несчастья, казалось, была явно в приподнятом состоянии духа. Он знал ее слишком хорошо и понимал, что она прибыла в Бопюи не просто так, наверняка задумала разыграть какой-нибудь фарс, на которые она была большая мастерица. Для начала она позволила ему немного посмеяться над собой, но, когда вся семья была в сборе, раскрыла наконец свои карты:

— Мне сказали, что ты бросил охоту, мой мальчик. Извини за фамильярность, но я ведь могла бы быть твоей матерью! Говорят, что ты теперь полон смирения, как епархиальный святой, и стал бояться волков. Катрелис, неужели это правда? Не верю. Скажи мне, что с тобой происходит на самом деле? Впрочем, может быть, интуиция меня обманывает, и эта бульварная газетка так на тебя повлияла?

Она вытащила из своей сумки пресловутую газету и стала нарочито долго разворачивать ее, потом не спеша прилаживать свое пенсне и, наконец, когда терпение господина Катрелиса было уже на пределе, с мрачной интонацией прочитала вслух:

— «Кто утверждал, что большие собаки не кусают друг друга? Эта старая поговорка была опровергнута вчера, на судебном заседании, куда господин де Гетт вызвал господина маркиза де Катрелиса…»

— Тетушка, я вас умоляю!

— А откуда ты можешь знать, что написано в этой статье, если никогда не читаешь газет? Мне-то прислал ее мой племянник из Кермантрена. Должна заметить, что автор статейки не лишен остроумия. Вот взять хотя бы такой его пассаж: «Но за какое же ужасное преступление отвечал перед судом этот еще бодрый и почтенного вида старик?..»

Маркиз впился пальцами в подлокотники кресла. Вся растительность, обрамлявшая его лицо и похожая на воротничок у волка, встала дыбом. Глаза стали почти черными. Но хромая еще не сложила своего оружия:

— Почему ты сердишься? Журналист вовсе не ругает тебя, наоборот, одобряет. Вот, послушай-ка лучше еще: «Это действительно замечательный старик, изумительный тип старого Нимврода. Своей бородой и седой шевелюрой, еще очень густой, он отдаленно напоминает Генриха IV…» Конечно, нельзя сказать, что тут он польстил тебе, чего стоит один только этот «старый Нимврод», но в этом, если разобраться, все же нет ничего обидного для тебя…

С резкостью вспугнутого зверя Катрелис встал, чуть не опрокинув кресло, бросился к двери и распахнул ее во всю ширь.

— Комедия! — воскликнула тетя. — Что это с ним? Никак приступ безумия?

«Мадам» побледнела:

— Ах, что вы натворили?!

— Да, я позволила себе пошутить, но всего лишь слегка, моя дорогая Жанна, ничего больше, ничего серьезного я в свои слова не вкладывала. Из этого молчуна слова не вытянешь, и мне захотелось его расшевелить.

— Разве вы его не знаете? — с укоризной сказала Жанна.

Жанна встала, извинилась, что вынуждена оставить гостью, и быстро вышла из гостиной. Лучше, чем кто-нибудь другой, она знала, что дремлет в глубине души Катрелиса, понимала, что он всегда и во всем остается большим ребенком, то надувшимся на весь мир, то ласковым, а то капризничающим, топающим ногами, когда взрослые пытаются урезонить его. Знала она и то, что он слишком горд, чтобы признавать свои ошибки. Отныне у нее не было уже ни малейшего сомнения, что все его обещания, все благие намерения начать жизнь заново рассыпались в прах, и он неминуемо вернется в свою Гурнаву. Она торопливо, почти бегом направилась к конюшне, но шла неловко, спотыкаясь на каждом шагу, ступая по острому гравию. На глаза ее наворачивались слезы, но она была не в силах сдержать их. Вытирая лицо от слез, она остановилась и перевела дух. Люсьен, следовавший за ней, нес в руках сапоги и тростниковую шапочку хозяина. Маркиз де Катрелис седлал Жемчужину. Услышав шаги жены, он повернулся к ней: это был другой человек! Глаза его смотрели куда-то мимо нее, лицо осунулось.

— Холодно, — сказал он. — Вам нужно накинуть что-нибудь на плечи.

— Не беспокойтесь о моем здоровье.

Оба взволнованные, страдающие, они несколько минут молча стояли, глядя в лицо друг другу, но были не в силах произнести ни слова. Наконец Жанна собралась с духом и первой нарушила молчание:

— Что же это, мой друг? Пара глупых фраз выжившей из ума старухи, и вы возвращаетесь в Гурнаву! А как же ваша любовь ко мне… к нам всем?

— Поверьте мне: я ничего не забыл. Вы все в моем сердце, все! Я нисколько не грешил душой, когда остался здесь, я искренне хотел сделать вас счастливой, клянусь. Но я не могу совладать с собой! Я боролся, Жанна, если бы вы знали, чего мне стоили эти дни в Бопюи!..

Он вынул из кармана письма, адресованные ему, с живописаниями подвигов волка и протянул ей. «Мадам из Муйерона» погрузилась в их чтение с немного преувеличенным вниманием, наивно надеясь, что, может быть, эта нехитрая уловка будет тем последним спасительным средством, что поможет ей удержать его или хотя бы оттянуть момент отъезда. А господин де Катрелис уже натянул сапоги и стал отдавать последние распоряжения слуге Люсьену.

— Если я убью волка, — говорил он, — оскорбление с меня будет смыто. Я смогу вернуться в Бопюи с поднятой головой, выиграю партию. Великолепный финал для моей жизни! Согласен?

— Я не понимаю вас.

— Это будет поистине удар мастера, он прикончит это дьявольское животное, и моя лебединая песня! Я исполню ее, и больше уже ничто меня там не задержит. А для оставшихся волчат и волчицы хватит и какого-нибудь новичка… Жанна, Жанна, ну почему вы плачете? Неужели я вызываю у вас жалость? Или вы меня возненавидели?

Он опустил голову и вздохнул.

— Конечно, вы вправе меня возненавидеть, я ведь вас обманул. Но у меня есть одно оправдание: я обманул также и самого себя. Я не заслуживаю такой жены, как вы. Что делать, есть материя, которая не годится на хорошее платье, а только на заплаты… Я признаюсь вам честно, что волк — только предлог. Фарс тетки тоже! Все — предлог, чтобы удрать отсюда… Прощай, Жанна…

— По крайней мере, обними меня. Так не расстаются.

Он сжал ее в своих объятиях до боли. И тогда она увидела, как слеза, задрожав, скатилась по его щеке и затерялась в бороде.

— А дети?

— Я прошу вас все им объяснить.

Он вскочил на лошадь, пришпорил ее, и уже, взяв с места, прокричал:

— Прости, Жанна… Про… Жа…

И кобыла, и шапочка, и черный редингот через минуту исчезли в конце аллеи.

— Вот все и кончено… Он уехал… Умчался… — пробормотала вслух «Мадам из Муйерона».

Она еще долго стояла совершенно неподвижно, с письмами в руках. Вокруг бродили лошади, Люсьен вертел в руках свой картуз, не зная, как себя вести.

— Господин твердо намеревался вернуться, сразу же, как сведет счеты с волком. В доказательство он не взял ни вещей, ни коляску. Он пробудет в Гурнаве недолго… У него нет с собой ни смены одежды, ни белья…

— В Гурнаве ему это все не понадобится.

— А жеребцы, мадам?

В сопровождении Бланш и «Эпаминонда», опираясь на свою палку, появилась тетушка де Боревуар. Она была все же немного смущена.

— Итак, — сказала она тем не менее по привычке с бравадой, — что еще выкинул твой бесценный супруг?

— Досадное происшествие, — сказал «Эпаминонд». — Скоро праздник Рождества, мы пригласили на него гостей. Не можем же мы все отменить, что подумают уважаемые господа о нас?

— Теперь это уже не имеет ровным счетом никакого значения, — отрешенно сказала Жанна.

* * *

Сухой и резкий, как северный ветер, старик маркиз бежал без оглядки от счастливой жизни, от нежности и дружбы, от безопасности и воспоминаний детства, в конечном итоге, от самого себя. Деревья, хижины, поля, леса и ручейки мелькали перед ним, как картинки в детском калейдоскопе. Он ни на что, кроме дороги, не обращал внимания, заставляя Жемчужину выкладываться полностью, без остатка. Из ее ноздрей толчками вылетал пар, грива развевалась, подобно знамени, цоканье копыт по мерзлой земле, раздававшееся через очень небольшие паузы, сливалось в один сплошной звук — звук нарастающей страсти. Ветер хлестал по его лицу, обжигал ребра. Сердце билось, как на наковальне, глаза застилала туманная пелена. Но может ли физическая слабость остановить человека, который одержим подлинной, великой страстью?

Он теперь был «женат» на Жемчужине. Его бедра, ноги, позвоночник отзывались на каждое движение ее мышц, двигающихся под ним. Его мозг человека слился с ее мозгом. Произошло нечто странное и непонятное: все, совсем еще недавно мучившие его мысли и чувства, куда-то отступили, а потом и вовсе растворились. Разлад между внешним существованием и внутренней жизнью, привязанность к мадам де Катрелис, угрызения совести, жалость к самому себе, сожаление о собственной старости — все, все сгорело в огне охватившего его пожара нетерпения. Это состояние — нечто иное, чем обычное нетерпение пассажира, который ждет не дождется конца путешествия, он оторвался от этой земли, как человек, попавший в пламя пожара, или как Геракл, надевший отравленную тунику. Однако темная и страшная сила, которая вела его отныне, не оставляла в его душе места для радости.

17

Солнце залило кровью серую шкуру неба, потом внезапно опрокинулось за остроконечную решетку деревьев, и ночь опустилась на Перьеру. Дом производил впечатление большого корабля, прокладывающего свой путь среди теней. Почему именно здесь решил сделать остановку господин де Катрелис? Заметив случайно указательный столб, он вспомнил обещание, данное внуку. Внезапно его охватило чувство грусти, он было попытался подавить его, но тщетно. «По крайней мере, я не предам этого ребенка, не обману его!» — решил он наконец. И повернул назад, сам поражаясь столь несвоевременно проснувшимся в нем чувствам деда. Но, наверное, вдруг пришло ему в голову, что судьбе было угодно, чтобы он вновь увиделся с Жаном де Катрелисом, передал свои воспоминания его молодой памяти. И это было важнее, чем все остальное, чем даже его бегство из родных краев. Господин де Катрелис, сам не осознавая почему, чувствовал, что между ними, двумя родственными по крови существами, как бы заключен негласный договор, достигнуто согласие настолько глубокое, что обычными словами его было не выразить. Словно античный атлет, господин де Катрелис нес факел всего, что любил, чем дорожил, чтобы передать его наследнику. Но нельзя было сказать, что он осознавал это, нет, он ощущал лишь то, что его вновь ведет невидимая, но твердая и всемогущая рука. Рука судьбы. И все же у него возникали и сомнения, их подпитывали усталость и нервное напряжение, но он безжалостно гнал все сомнения прочь. Но они возвращались и начинали вновь предательски искушать его. Зачем, ну зачем я еду туда? — спрашивал он себя. И все-таки гнал лошадь.

* * *

«Выдра» был занят своими делами, то есть, скорее всего, бродил с пикой на плече по берегу какого-нибудь ручья или сушил грязь на своих сапогах у какого-нибудь сельского камина. Дверь конюшни с прибитыми на ней лапами двухсот волков свидетельствовала о его охотничьих победах. Господин де Катрелис обедал в компании Жана и его матери, чья задумчивость могла поспорить с ее же застенчивостью. Столовая была обставлена мебелью из вишни, украшена прекрасным фаянсом и цветными гравюрами, изображавшими сцены охоты. Она понравилась ему больше, чем зал, обшитый деревом в стиле Марии-Антуанетты, с драпировкой, украшенной золотой бахромой, уютный и тем не менее просторный, скрывавший сокровища, которые Жан продемонстрировал деду со свойственным его возрасту простодушием: чашка, принадлежавшая самой гильотированной королеве, крест Святого Людовика, принадлежавший одному из предков, маленький перочинный ножик с черепаховой ручкой и инкрустацией в виде цветка лилии, миниатюры на пасторальные сюжеты, изображение герба их рода — скромная реликвия, в детской оценке превратившаяся в драгоценный предмет. Но для деда величайшей драгоценностью был сам Жан.

— Дедушка, помните, как в Бопюи вы мне рассказывали о господине де Виньи? Я переписал эту его поэму, как вы хотели, — сказал мальчик.

Он вытащил листок веленевой бумаги из бюро в стиле ампир, с трепетом развернул его. Переписанные стихи были украшены виньетками, соединившими в себе два изображения — головы волка и охотничьего рожка.

— Смерть волка! — с восхищением произнес господин де Катрелис. — Боже мой! Как возникла у тебя эта идея? В этом есть что-то от провидения.

И он прочитал поэму с большим чувством.

…Все замерло кругом. Деревья не дышали.

Лишь с замка старого, из непроглядной дали

Звук резкий флюгера к нам ветер доносил,

Но, не спускаясь вниз, листвой не шелестел.

И дубы дальние, как будто бы локтями

На скалы опершись, дремали перед нами…[16]

— Это все совершеннейшая правда, малыш, хотя есть тут и небольшое преувеличение. Мы взяли волка в глубине лощины около замка. В этой впадине воздух был как мертвый, но наверху, на небе, облака бежали как сумасшедшие. Железный флюгер существовал на самом деле. Он был укреплен на башне, и на нем были вырезаны инициалы господина де Виньи, но стояли они в обратном порядке, вот так — «VA»[17], и за ними была целая программа! Финал поэмы великолепен, но очень далек от реальности, потому что увиден глазами поэта. Нет, ты лучше послушай, как прекрасно это звучит:

На свежие следы пошел один из нас,

Охотник опытный: слух чуткий, верный глаз

Не изменял ему, когда он шел на зверя, —

И ждали молча мы, в его уменье веря.

К земле нагнулся он, потом на землю лег,

Смотрел внимательно и вдоль и поперек,

Встал и, значительно качая головою,

Нам объявил, что здесь мы видим пред собою

След малых двух волчат и двух волков[18] больших.

Видишь ошибку? Волк-сервьер — это не волк, а рысь, большая-пребольшая дикая кошка; их больше не осталось во Франции. Потом еще: я не ложился тогда на землю. Впрочем, при свете луны как еще разобрать следы? Но волков было не четверо, а всего один. Но то, что волк бросился в лес Ларошфуко и провел нас, свору и всех наших помощников аж за Ангулем, в деревню Бланзак, где господин де Виньи владел замком Мэн-Жиро. Я добрался до Мэн-Жиро один, со мной были только три или четыре собаки. Случилось это глубокой ночью, мой мальчик.

Мы взялись за кожи, стараясь ловко их

Скрывать с блестящими стволами наших ружей,

И тихо двинулись. Как вдруг, в минуту ту же,

Ступая медленно, цепляясь за сучки,

Уж мы заметили — как будто огоньки —

Сверканье волчьих глаз. Мы дальше все стремились,

И вот передние из нас остановились.

За ними стали все. Уж ясно видел взгляд

Всех четырех резвящихся волчат,

И прыгали они…

— Все это как будто не сочетается с началом, — продолжал Катрелис. — В промежутке между стихами два волчонка превратились, заметим мимоходом, в четыре. Что касается людей, то они приближаются, «цепляясь за сучки», а волчья семья не находит лучшего, как играть в это время. Потом у меня не было никакого ружья; я пользовался против волка в Мэн-Жиро только ножом. И, наконец, глаза у волка не сверкают: они только отражают свет; разница существенная. Финал, напротив, вполне правдив:

Лег сам — перед людьми и перед смертью гордый, —

Облизывая кровь, струившуюся с морды.

Потом закрыл глаза. И ни единый звук

Не выдал пред людьми его предсмертных мук.

Однако несмотря на воодушевление, которое испытывал старый Катрелис, внук его выглядел опечаленным и растерянным.

— Но дедушка, — спросил он неожиданно, — вы уверены, что господин де Виньи описал смерть вашего волка? Может быть, он был на совсем другой охоте?

— Нет, малыш, все это было точно со мной. Главное, места наши можно узнать. Это было в конце аллеи из вековых вязов, у подножия дубов, наклонившихся над скалами. И более того, я тебе это уже говорил, когда господин де Виньи устроил меня в одной из комнат дома, он поднялся на свою любимую башню и работал там до утра. Все сходится: обстоятельства, мысли и даже то, что он сказал на следующий день: «Я вам обязан великими минутами, господин. Тысяча благодарностей!» На последнем этаже башни он устроил свой скрипторий…

— Вы его видели?

— Да. Напротив перегородки стоял круглый сундук, служивший и сиденьем. Он бросал в него исписанные листы и называл сундук «братской могилой».

— А сам он, расскажи, каким он был?

— Он был уже довольно стар, но еще очень красив, знаешь, мне очень нравился его лоб, такой гладкий, совершенно без морщин. Глядя на этот лоб, в эти глаза, можно было многое простить роду человеческому.

— Как это?

Господин де Катрелис откашлялся, чтобы прочистить горло, и продолжил, словно тут же забыв о заданном вопросе:

— Он носил широкий черный плащ с бархатным воротничком, на который спускались пряди его волос. Голос у него был низкий, но приятный. Голос артиста…

— А его дом?

— Ничем не отличался от других в округе, он был даже, пожалуй, более скромный, чем дома соседей. Но во дворе дома рос большой дуб, стоял каменный стол, по стене ползли, причудливо переплетаясь плетья виноградной лозы, что так его вдохновляли. Упоминание о них можно найти во всех его произведениях. Он любил деревню, ему было хорошо среди крестьян, но Парижа ему все же не хватало. В Мэн-Жиро не звучало никакой музыки, за исключением утреннего и вечернего колокольного звона, и не было совсем никакого общества, если не считать завсегдатаев кабачка. Альфред де Виньи жил там по необходимости…

Он чуть было не добавил «как морская птица в курятнике», но сдержался.

— Когда я попросил разрешения уйти, — продолжил старик, — он вышел проводить меня. Я заметил необычный молоток у двери. Он перехватил мой взгляд и сказал: «Рука дружбы или рука судьбы открывает мою дверь». Но я заболтался! Уже поздно, и ты давно должен быть в постели.

* * *

Семейная репутация раздражительного сумасброда, закрепившаяся уже очень давно за господином де Катрелисом, была хорошо известна его семье, и молодая женщина колебалась, не зная, какую комнату ему предложить, так, чтобы не вызвать вспышки неудовольствия.

— Отец, — сказала она наконец скороговоркой, покраснев при этом, — мне кажется, что вы предпочли бы сами выбрать себе комнату. Я, откровенно говоря, теряюсь, потому что не знаю ни ваших привычек, ни ваших вкусов.

Это был также изящный способ дать ему возможность, что называется, «удовлетворить свое любопытство». На втором этаже все двери были открыты. Господин де Катрелис прошелся по комнатам.

— Здесь, — наконец сказал он, — мне нравится вот эта комната, она так просто обставлена.

Эта комната оказалась комнатой Жана. Мальчика это обрадовало и растрогало.

— Но не будет ли кровать слишком узкой для вас? — робко спросила старика его невестка.

— А разве я похож на бочонок? Я вполне помещусь здесь, да еще и место останется. Впрочем, сегодня я усну, наверное, и на доске.

Жан де Катрелис рассказал мне этот эпизод, когда ему было восемьдесят лет. Безграничная тайная гордость, которую он испытал тогда оттого, что дед сделал именно такой выбор, нисколько не притупилась в нем. Голос его дрожал. Застыдившись этого, он отвернулся и стал сосредоточенно протирать стекла очков. Затем, чтобы изменить произведенное на меня впечатление, что он охвачен сентиментальным умилением, Жан де Катрелис бросил какую-то саркастическую реплику, в точности так же поступил бы в подобной ситуации и его дед. Такова была природа этого человека, и настолько огромно было уважение, которое испытывала к Эспри де Катрелису вся его семья, невзирая на его необузданный нрав, показную холодность и равнодушие, манеру постоянно отпускать язвительные шутки по их адресу, все Катрелисы все равно любили этого чудака не от мира сего.

* * *

Серое небо рассвета угрожающе низко опустилось на деревья парка, ледяное оцепенение сковало все предметы, и, может быть, впервые за свою жизнь господин де Катрелис заколебался.

— Погода снежная, — пробурчал он, — а дорога дальняя!

— Вам надо пораньше вернуться в Бопюи?

— Нет-нет, мой путь лежит в другую сторону, я отправляюсь в Гурнаву.

— Ах! — воскликнула молодая женщина, и лицо ее сделалось непроницаемым.

— Почему именно туда? — спросил Жан, который был уже на ногах, хотя господин де Катрелис и запретил его будить.

— Меня просили приехать. Один старый волк взялся там разбойничать. Он такой умный, что с ним никто не может справиться.

— А вы надеетесь его убить?

— Жан, ты переписал стихи ведь специально для меня, надеюсь, и я могу взять их себе? — снова заслонился вопросом от вопроса мальчика хитрый старик.

В глазах Жана промелькнула быстрая тень. Его детский рот чуть дернулся.

— Ты знаешь, — сказал господин де Катрелис, чтобы разрядить атмосферу, — спать на твоей кровати — одно удовольствие.

Внук посмотрел на него с таким недетским пониманием, что стало ясно: их навсегда соединила нерушимая связь, называемая еще родством душ.

— Прощай, Жан. Помнишь флюгер в Мэн-Жиро, с инициалами господина де Виньи, переставленными наоборот. «Иди!», в этом девизе кроется весь секрет жизни… Еще раз прощай…

Заржав, Жемчужина взяла с места и понеслась к кронам деревьев вдали. Вороны испуганно вспорхнули, уступая ей дорогу.

Часть четвертая

(Финал: аллегро мольто)

18

В синеющем небе светился только узкий серп месяца. Звезды отступили на невероятную высоту. Время от времени одна из них приближалась, пронизывала густой туман, и ее лучи таяли в голубоватом небытии. Однако было почти светло. Тонкий, слабый свет поднимался от земли, очерчивал черные стволы, делил ветви орешника: это был снег. Склоны холмов покрылись белым бархатом. Из-под этой, заботливо наброшенной на землю мантии то тут, то там высовывались последние листья папоротника, кусты, корни, опираясь на которые деревья устремлялись в пустоту небесного свода. Всюду было разлито неподвижное и молчаливое ожидание. Белыми были и ветки сосен, и каждая, сверкая мириадами кристаллов, сгибалась под тяжестью снежной шапки. Белый мех покрывал и разветвления в кронах дубов, ложился каймой на ветви. Тьма в долине постепенно рассеивалась, оставляя за собой глубокий голубоватый шлейф утренних сумерек. Ручейки текли под панцирем из льда, который в свою очередь был погребен под слоем снега. Это безмолвное торжество, грандиозная свадьба неба и земли изменила все вокруг. Геральдические лилии и другие изящные цветы из стекла были рассыпаны повсюду, сверкали венецианские люстры, серебряные канделябры, мелькали белые плащи или перевязи, развевающиеся на невидимых плечах. Все было наполнено радостным, спокойным ликованием, великой поэзией чистоты, удивительной мелодией перезванивающихся льдинок, столь тихой и нежной, что она невольно заставляла замереть все другие голоса и звуки. Иногда к этой мелодии примешивались шепот беседующих между собой душ, стук сердец, опьяненных радостью жизни. Воздух, разлитый над этим великолепием, казалось, был напоен мечтами. Ничто, ни один кусочек земли, ни одна веточка не были обделены украшениями — сияли переливающимися под солнечными лучами хрустальными зубчиками и венчиками; застывшие на морозе водопады превратились в пещеры с прозрачным занавесом над входом. Установился новый порядок вещей: возникли фантастические города, жители которых — задумчивые деревья — усвоили повадки людей: все, что обычно было в них нехорошо или невыгодно освещено, сейчас, в час торжества, расцветало, одухотворенное возвышенной красотой. Ветви обычного терновника сияли, как алмазные диадемы, и эта собрание сокровищ не имело пределов, простираясь вдаль, в стороны, вверх, вниз…

Музыка тишины усыпила всех животных. Белки, забравшись в дупла деревьев, птицы, прижавшись одна к другой в их ненадежных гнездах, кабаны в своих смрадных логовищах, согреваемых их мощным дыханием, лисицы в усыпанных костями жертв и устланных их собственной шерстью норах — все спали. Стало очень холодно, морозный воздух обжигал кожу, забирался в легкие, и хищники предпочитали совсем не выходить из своих убежищ. Совы, примостившись на краешке своих гнезд и уставясь мерцающими золотом зрачками в белую пустыню, дрожали всем своим оперением.

Волк не прятался от холода — просто отдыхал, зарывшись поглубже в ворох веток и сухой листвы. Положив голову на лапы, он прислушивался к стуку своего сердца и звукам в набитой свежим мясом утробе. Он был сыт и потому ни в чем не нуждался, ничего не ждал. Зима сгустила и удлинила его шерсть. Отважный, хитрый, уверенный в себе и дерзкий, благодаря тому страху, который внушал всем живым существам, недостатка в пище он не испытывал. Его кладовая состояла из бесчисленных ферм, рассыпанных по краям леса; на самый крайний случай, про запас имелись еще бродячие собаки, животные, поедающие траву и волочащие свои круглые животы, как тоску в сердце. Они становились жертвенными агнцами чуть ли не по собственной воле.

И вдруг он понял, что что-то произошло, что-то сместилось в этом мире, подвластном с тех пор, как отсюда убрался его единственный Враг, ему одному. Его мохнатые веки приоткрылись, уши поднялись. Легкое рычание проскользнуло между клыками. Как говорят бывалые люди, олени, как только охотник начинает взводить курок, тут же срываются с места. Необыкновенно чутки в состоянии тревоги и волки. Вот и этот волк уже через мгновение понял, что именно сместилось в его Вселенной: Враг вернулся. Он еще долго прислушивался к звукам, идущим извне, положив морду на мох. Но вокруг все было тихо: ничто не шевелилось, никто не приближался. Тогда резким движением он оторвался от земли и выпрыгнул на тропинку. Здесь он, по своему обыкновению, остановился, чтобы втянуть в нос воздух ночи, посмотреть на луну. Потом побежал. Он никогда не опускался до того, чтобы запутывать следы, описав какой-нибудь крюк или вернувшись назад на то же место, с которого начинал, по своему же пути. Возможно, он знал, кроме того, что снег еще пойдет и заметет все заново. Подобно тени, скользил он под опустившимися от тяжести снега ветвями, между жесткими стеблями папоротника, мимо обледенелых ветвей кустарника. У скалы он поискал глазами оленей, которые часто забираются на нее. Скала была пуста. Олени нашли прибежище в тесных лощинах, еще полных листвы и защищенных от ветра. Минуту спустя что-то, подозрительно вертясь, свалилось с дерева, и он вздрогнул. Это была годовалая сова. Она замерзла. Ее раскрытые крылья смогли только смягчить падение. Когда волк начал обнюхивать ее, она повернула к нему свою маленькую с топорщащимся хохолком голову. Клюв раскрылся, круглые зрачки внезапно засветились магическим фосфоресцирующим светом, затем погасли, и она замерла, вытянув между двух корней, как в гробу, свое серенькое, усыпанное белыми пятнышками тельце. Она уже никогда не узнает ни сладостного тепла летних вечеров, ни пьянящего аромата весенних ночей; не сможет попрыгать среди шумящей листвы, ни нежно промяукать, ни протяжно и томно прокричать о чем-то о своем. Волк отвернулся и пошел по тропинке, идущей среди сверкающих скал и ведущей к соснам — его постоянному наблюдательному пункту.

Вода в пруду замерзла по всей его поверхности. Густой слой снега лежал поверх льда, и пруд больше не отражал луну и звезды. Но ниже, на реке, за зарослями тростника, над большой белой крышей поднимался дымок и уходил прямо к небу. Все окна в доме, за исключением одного, были закрыты ставнями. И это единственное, нахально неприкрытое окно излучало оранжевый свет. Да! Никаких сомнений. Враг вернулся! Он был здесь, где-то в центре этого похожего на пламя света. Он не спал. Волк злобно завыл, но никто ему не ответил: другие волки или покинули эти места, или погибли в затяжную голодную осень. Осторожно, с непонятной ему самому грустью, волк отступил назад и вернулся в свое логово.

* * *

Сан-Шагрен отправился «в город», то есть в ближайшую деревню, чтобы сделать необходимые в хозяйстве закупки. Он несколько припозднился с возвращением по причине того, что засиделся в кабачке, и вернулся в Гурнаву только поздней ночью. Господин де Катрелис отчаялся его дождаться. Проскакав целый день, он так устал, что чуть было не упал на землю, слезая с Жемчужины.

— Не знаешь, что со мной, Валери?.. Сердце стучит, как машина… Твою руку!

— Хозяин, не глупите! Вы простудились! Ветер на высокогорье слишком резок.

— Думаешь?

Она подкинула поленьев в камин и накинулась на Сан-Шагрена с расспросами. Он едва ворочал языком, отвечая, как ей показалось, «очень странным голосом». В конце концов, маркиз послал ее к кухонной плите, наказав поторапливаться с ужином, а сам, совершенно обессиленный, остался, положив ноги на подставку для дров, в своем кресле. Его шальное сердце продолжало «барахлить», иногда оно внезапно останавливалось, но потом, словно одумавшись, вновь принималось за работу.

«Жемчужина меняет аллюр, когда ей самой вздумается, — подумал Катрелис. — Боже, что со мной творит это животное? Я совершенно разбит, заболел, кажется… Только этого мне и не хватало. Ах да, я же не ел ничего целый день. Вот она, причина болезни!»

— Валери, девочка моя, поспеши! Что это ты там никак не сваришь?

— А, да так — ничего особенного. Я ждала Сан-Шагрена. Он должен был привезти мяса и пряностей. Мясник забыл привезти продукты, и, я думаю, все из-за этого мерзкого снега.

— Но у тебя же есть яйца, сыр, остатки жира?

— Есть, но эти продукты не подходят для ужина в честь вашего возвращения.

— Неважно, я голоден. Ты представляешь, в Шатобриане я покормил Жемчужину, но забыл поесть сам.

— Вы кончите тем, что свалитесь где-нибудь на дороге вверх тормашками, и бродяги однажды утром подберут ваше окоченевшее тело. Господи! Когда же вы поумнеете?

— В минуту смерти!

После ужина он почувствовал себя лучше. Однако усталость не проходила, но все же он отказался подняться наверх и прилечь.

— Черт возьми, я уже не тот, что был раньше! Наверное, одряхлел. После сытой и праздной жизни в Бопюи, этих их так называемых изысков в еде и всего остального я, похоже, ослабел.

— Ночь приведет вас в себя, не сомневайтесь!

— Плечи как свинцом налились!

— Сон снимет все хвори…

— Будем надеяться.

— Пришли ко мне Сан-Шагрена, как он вернется. Мне надо с ним поговорить.

— Завтра будет время для этого.

— Я тебе говорю, что хочу с ним поговорить.

— Хорошо, хозяин.

Валери заметила, что он поднимался по лестнице с остановками и дважды хватался за сердце.

* * *

Сан-Шагрен, очень веселый, несмотря на то, что уже немного протрезвел на воздухе, подкрепился краюхой хлеба с долькой чеснока и одним крутым яйцом, но обильно спрыснутым соусом, и полез, раскачивая лестницу, к хозяину. Забыв постучаться, толкнул дверь и появился в своей козьей шкуре на пороге, веселый, растрепанный и раскрасневшийся.

— Приветствую нашего господина! Рад вашему возвращению в дом.

— Взаимно. Я слышал, как ты вернулся. Скажи мне, глупый осел на двух лапах, твоя лошадь хромает на правую переднюю; спорю, что ты этого даже не заметил. О! Да ты навеселе, бретонец! Но я все равно очень рад твоему возвращению.

— Я тоже. Скучал без вас. Я говорил себе: на этот раз, старина Сан-Шагрен, ты можешь поставить крест на ваших с хозяином делах, никогда раньше господин де Катрелис не задерживался там так надолго. Что он может там делать? Не иначе нашел там себе хорошее развлечение.

— Ладно, брось болтать! Я жду твоего отчета!

— Все идет, с позволения сказать, как на мессе! И лошади, и собаки, и домашние — все в полном порядке. Родилась парочка щенков, толстеньких, озорных — такие ребята обычно оправдывают надежды, да что это я вам рассказываю, вы и сами это отлично знаете.

— Браво! А Фламбо?

— Он чувствует себя, как новорожденный.

— Хорошо, сын мой. Знаешь, там, в Бопюи, я получал отсюда письма.

— Понял, небось писали-то все о нашем знаменитом волке? А вы еще не слыхали его воя?

— Нет.

— А меня он приветствовал этим воем, когда я подъезжал к усадьбе. Вы не поверите, хозяин, но он как-то прознал или чутьем угадал, что вы приехали; с самого момента вашего отъезда в Бопюи он не появлялся здесь, а сегодня тут как тут.

— Ты уверен в этом?

— Абсолютно. Но не волнуйтесь, я тут уже кое-что сделал: прогулялся вместе с Фламбо в Бросельянд. Я знаю теперь, где его логово и какие у этого бандита привычки. И должен вам сказать: этот волк — другим не чета. Король волков, вот он кто! Можете мне поверить!

— Что ты имеешь в виду, Сан-Шагрен?

— Он всех свел с ума. Сегодня он здесь, а завтра уже там. И он не на прогулки ходит.

— А история с дровосеком, про которую мне тоже писали — правда или нет?

— Чистая правда! Он шел с олененком на плече, выбранным из силка, и почувствовал, что следом идет волк. А этот дровосек — малый не промах: снял свои сабо и начал стучать ими по деревьям во всю мочь. Каково придумано, а? Но только этого волка такими штуками не проймешь: он раз — и бросился на него, укусил за плечо.

— А в этой истории еще участвовали, кажется, парни, вооруженные вилами?

— Шайка дураков. Они запросто могли заколоть зверя, но от страха чуть в штаны не наложили. Волк, понятное дело, и ушел себе как ни в чем не бывало. Его трудно поймать еще, знаете, почему — потому что он никогда не появляется в одном и том же месте дважды. Разбойничает то на ферме, то на окраине деревни. Мужики подстерегали его, но этот дьявол всегда угадывал, где его ждут, и уносил ноги заодно с клыками в другое место. Люди недолго думали, как его прозвать: «Дьявол» он теперь, да что говорить, дьявол и есть, это точно. В местной газете появилась статья о нем. Господин де Гетт видел его и даже как-то раз столкнулся с ним нос к носу. Пришлось ему, как белке, залезать на дерево, а волк спокойно ушел: господин де Гетт — не та дичь, которая его интересует…

Господин де Катрелис засмеялся:

— Почему, Сан-Шагрен?

— Боялся отравиться! Да, кстати, об отраве: мэры положили ее в падаль, а падаль подложили волку в Пэмпонте. Волк ее не тронул, не такой он дурак! Люди тогда вышли из себя. Разнесли решетку ворот в усадьбе господина де Гетта, а сам он едва успел спастись в жандармерии. Лейтенант службы егерей организовал облаву. Итог — трое волчат и одна волчица. И никакого «Дьявола». Я не двинулся из Гурнавы ни на шаг, очень смешно мне все это было.

— Ты был не прав!

— В итоге они его не поймали. И потом, этого волка я берегу для вас. Он слишком хорош для этих блеющих овец.

— И он, значит, продолжил свои подвиги?

— Еще как! Трех баранов и одного осла положил за четыре дня. Другого такого же случая я и не припомню.

— Скажи… а он не нападает на детей? — внезапно спросил Катрелис с беспокойством в голосе.

— Нет. Многие дети встречали его, возвращаясь из школы, но он всякий раз шел своей дорогой. Нет, по отношению к детям он ведет себя нормально, даже, можно сказать, миролюбиво.

* * *

Отослав Сан-Шагрена, господин де Катрелис встал и как был босиком, в длинной рубашке подошел к окну, посмотрел сначала на луну, потом оглядел свой любимый пруд. Вспомнил, как поют по весне в гуще тростника на его берегу соловьи. Чибисы появлялись здесь еще раньше, когда весна только-только начинала затевать брожение в природе. Ласточки улетали с первыми заморозками, но им на смену прилетали, объявляя начало ноября, бекасы. А сколько говорил ему цвет воды, его тончайшие оттенки! Возле пруда он всегда чувствовал себя счастливым. Замечая связь между пребыванием у пруда и собственным настроением, господин де Катрелис долго не мог понять, почему она возникает: он же не какая-то сентиментальная девица, но потом пришел к выводу, что пруд был не чем иным, как зеркалом его души.

Однако в эту декабрьскую ночь, глядя на него, он почему-то не испытывал всегдашней радости. А может, все дело было в том, что эту радость отягощала его мрачная меланхолия. Нет, этот приезд был не похож на предыдущие! Неясное предчувствие угрозы словно поселилось в углах этой маленькой комнаты, то и дело пробегало по тропинкам в окрестностях мельницы, пряталось между скалами и среди неподвижных масс деревьев. Но сердце господина де Катрелиса билось уже ровно.

19

Он спал долго, глубоким сном, в своей обычной позе лежащего на катафалке, ни одна мысль не беспокоила его усталый мозг. Давно пора было вставать. Валери не знала, что и подумать, и стала нарочито громко греметь посудой, с грохотом, как бы нечаянно, бросать на пол то полено, то ложки. Прислушалась — никаких звуковых откликов сверху не доносилось. Тогда она сняла свои сабо и, оставшись в одних грубошерстных носках и стараясь не скрипеть половицами ступенек, поднялась наверх. Тихо-тихо, осторожно-осторожно приоткрыла дверь. Увидев, что хозяин, покрытый простыней, лежит, вытянувшись, со сложенными на груди руками, а черты его бледного лица заострились, она чуть было не закричала. Однако, заметив легкое колыхание простыни и поняв, что он все-таки дышит, она спохватилась и, закрыв дверь, спустилась вниз, как мышка. Там уже находился Сан-Шагрен. Он что-то напевал, но выражение лица у него было задумчивое.

— Как я испугалась! — воскликнула Валери. — Мне показалось, что он мертвый. Но, слава Богу, он всего лишь спит, мой бедный господин, просто очень крепко спит! Даже если гром прогремит на самом пруду, я думаю, он глаз не откроет. Надо же: как он устал! Как бы эта усталость какую-нибудь болезнь не накликала. Что будем делать, Сан-Шагрен?

Они проговорили еще с минуту. Доезжачий повторял уже в который раз не на шутку разволновавшейся Валери:

— Ну что толку суетиться! Отстань от человека! Сон — самое лучшее лекарство. Он живет по своим часам, и они его в нужное время разбудят, встанет он свеженький, как огурчик. Вот увидишь!

Валери же в который раз глубоко вздохнула и опять вернулась к своим впечатлениям от посещения комнаты хозяина:

— Он лежал неподвижный, как полено, и руки на груди сложены. Недоставало только креста и свечей!

— Моя курочка, ты — как муха в стакане: ззз! ззз! Впечатлительная ты моя, успокойся же наконец!

— Ты, я вижу, не в самом хорошем настроении сегодня. Но выслушай же меня. Господин…

— Он еще нас всех похоронит. Его тело крепче скалы, и сам он упрямее, чем… короче, ты меня понимаешь. Упрямые живут дольше других. Они — цепкие.

— И самые цепкие валятся с ног, если бьет их час.

— Ты что, никогда раньше не видела спящего человека? Хотя я забыл, что ты, моя стрекоза, не знаешь вообще ничего.

— Какой ты грубый!

— Помоги мне сменить солому, это ускорит дело. Потому что, представь себе, господин де Катрелис, как только встанет, сразу же отправится смотреть собак и лошадей.

— И что?

— А то, моя красавица, что все у нас должно быть в порядке. У него сейчас взгляд не человека, а рыси…

* * *

Запела малиновка, усевшаяся на занесенный снегом карниз. Солнечный луч, пробившийся сквозь тучи, заставил ее забыть о голоде. Господин де Катрелис проснулся от этих веселых трелей, посмотрел на птичку, прыгающую за оконным переплетом, перевел взгляд на верхушки деревьев, покрытые пенящимися, бесконечными облаками. Потом сел, энергично протер глаза и взглянул на солнце, определяя на глаз, на какой оно находится высоте.

— Не может быть: почти полдень! Да ты, Катрелис, становишься соней! Что это с тобой? Хватит валяться, принимайся-ка, сын мой, за дело!

Дрожа от холода, он умылся, оделся. Озноб пробежал по спине, по плечам.

— Ну и ну! Вот это новость, — проворчал он себе под нос. — Я никак схватил простуду.

Господин мэр Пэмпонта ждал его, сидя в кресле и потягивая маленькими глоточками яблочную водку. По случаю визита господина де Катрелиса он принарядился, не забыв даже про шляпу с широкими, по моде, полями, которая возвышалась у него на коленях. Но вот господин де Катрелис появился наконец на лестнице, и толстый мэр, кряхтя, с трудом выбрался из кресла с подлокотниками. Тройная золотая цепочка струилась по его большому круглому животу, которому надетый на него узкий жилет в розовых цветочках безуспешно пытался придать более приличную форму.

— Господин маркиз, я отложил все другие дела, как только узнал о вашем возвращении. Полагаю, что имею право приветствовать вас от имени всех жителей Пэмпонта. Если бы вы только знали, как мы ждали вас! Только вы, один только вы можете быстро справиться с этим монстром. Со своей стороны, я отдаю должное вашей самоотверженности.

Его смешные бакенбарды по форме напоминали груши, волосы были завиты, рисовая пудра, которой услужливый парикмахер густо покрыл его подбородок, осыпалась на синий галстук. Де Катрелис не смог удержаться от смеха.

— Однако, — ответил он, хохотнув, несколько грубовато, — де Гетт, насколько я знаю, уже обращался к нашим смельчакам по поводу волка. Или этот господин уже вышел здесь из моды и его обращения перестали что-либо значить для вас?

Мэр растерянно молчал, он вообще, надо сказать, не отличался особой сообразительностью.

— Вчера, например, — наконец нашелся он, — волк утащил барана из овчарни в Керантуане. Ничто не могло его остановить или напугать. Ловушки он обходит, отравленную приманку оставляет нетронутой.

— Ценное наблюдение, — сказал господин де Катрелис. — Значит, мы имеем дело с матерым волком. Ну что ж, тем лучше, господин мэр! Нас ждет отличное развлечение и веселая прогулка.

— Ах, мой друг, это чудовище совершенно не боится людей, разгадывает все наши уловки. На него пробовал охотиться господин лейтенант егерской службы — ничего у него не вышло, наши парни, собравшись вместе, тоже ходили на этого волка — пришли ни с чем, как вы, наверное, уже догадались. Вы — наша последняя надежда.

— Понимаю.

— В начале недели я изложил положение дел господину префекту и попросил его написать своему коллеге в Вандею. Я тогда еще не знал, что вы, господин маркиз, уже в дороге.

— А господам в суде вы изложили положение дел? Нет? Очень жаль. Они наверняка бы нашли подходящее к случаю решение… в своем уголовном кодексе.

Мэр сильно покраснел и закашлялся, подыскивая ответ. Взгляд господина де Катрелиса сверкнул огнем злости.

— Хорошо, так и быть, — сказал он, — я берусь прикончить этого бедного волка, потому что, несмотря на мою репутацию, я на самом деле добрый малый.

— Нужна ли вам наша помощь? Префект дал мне карт-бланш на вызов солдат, если потребуется. Я могу, если вы найдете это полезным, снабдить вас таким количеством загонщиков, какое вы пожелаете, и компенсировать вам все ваши издержки.

Господин де Катрелис протянул руку:

— Я не прошу ничего. Буду действовать один, как привык. Никаких ружей с собой не возьму, только охотничий нож. У меня еще достаточно сил, чтобы делать все в точности так, как делали наши предки в старину, а они в охоте толк понимали. И успокойте ваших барашков, то есть, я хотел сказать, смельчаков: я вполне обойдусь и без них.

Он произнес эти слова с некоторым вызовом, но тем не менее в голосе его ощущалась такая грусть, что даже толстокожий мэр ощутил это. Впрочем, что толку: ни утешить этого непонятного ему человека, ни тем более ободрить его он все равно не мог.

* * *

После полудня господин де Катрелис возвращался домой. Сан-Шагрен ехал рядом с ним, стремя в стремя.

Небо было ясным, и солнце ястребом парило в вышине. Казалось, лес приукрасили специально в честь господина де Катрелиса. И он, не сдерживая на этот раз своих чувств и не давая воли иронии, наслаждался красотой природы. Потрескивали под копытами Жемчужины соцветия ледяных бриллиантов, и эти звуки наполняли его сердце радостью. На горизонте отчетливо выступала каждая деталь, и вместе с тем весь горизонт растворялся в еле различимой дымке. Подобное чудо можно видеть еще только на картинах Брейгеля, объединяющих в одно целое атмосферу и предметный мир.

Сан-Шагрен что-то говорил ему, но он почти не слушал его. Заснеженная дорога быстро неслась им навстречу, причудливые нагромождения снежных сугробов на скалах вдоль дороги образовывали над головами всадников почти замкнутые своды, перекрещивающиеся нервюры, словно в какой-нибудь фантастической часовне. Снег, как юный влюбленный свою подружку, осыпал их лица и губы поцелуями, источающими свежесть. Душевный подъем, который он ощущал, был столь велик, что это безотчетно удивляло и даже немного беспокоило его. Он даже стал благодарить волка за то, что тот привел его в эти места, где ему стало так радостно и покойно, и начал мысленный диалог с Врагом:

«Просыпайся, старый приятель. Я уже здесь. Я убью тебя завтра или послезавтра, но, ты не поверишь, тем не менее, навсегда останусь благодарен тебе. Ты знаешь, волк, что мы с тобой похожи друг на друга? Мы оба принадлежим к уходящему поколению, оба из той породы, которая должна исчезнуть. Земля даст новую поросль, других животных, других людей, непохожих на нас. Никому больше не нужны закованные в латы сеньоры, сидящие в своих замках с бойницами, и волки, воющие в лесах, тоже не требуются. Мы — часть прошлого, уже мертвого. Мы пережили самих себя, и ты, и я, можно сказать, что мы приговорены. Ну и что за важность, что мы исчезнем? Мы оба прожили замечательную по-своему жизнь, были в ней свои радости, недоступные пониманию всяких посредственностей. Ошиблись мы только в одном — когда посчитали, что это будет длиться вечно. Подобные тебе погибнут в ближайшие годы от отравы. Подобные мне — от разорения. Пойми, в этом нет никакой трагедии, потому что так и должно быть. Итак ты видишь, старый волк, что мы сошлись лицом к лицу, чтобы исполнить вдвоем нашу одну на двоих роль, сыграть дуэтом. Значит, я нападаю, ты защищаешься, ты начинаешь сопротивляться, а я тебя закалываю кинжалом. А затем… Ты меня понимаешь: что помешает воде течь? Разве остановишь смену времен года? Я рад, что именно мне выпал шанс сразиться с тобой. Ты такой храбрый, опытный и умный. Все другие, конечно, никогда не смогли бы перехитрить тебя. О! Я понимаю, с каким нетерпением ты ждал именно меня. Итак, если ты хочешь, чтобы это произошло, начнем нашу игру».

Дубравы, островки сосен, заросли орешника, муравейники кустов, обсыпанные снегом, безмолвствовали. Одни лишь маленькие птички прыгали среди ветвей папоротника и кустов вереска на скрюченных от мороза лапках, пересекали, трепеща окоченевшими крылышками, пустынные тропинки. Да белки, высунув свои забавные головки из недр дупел, подставляли их под солнечные лучи.

* * *

Перед самым рассветом пошел снег, но не такой сильный, как предполагал волк. Его следы на снегу остались очень хорошо видны. Доезжачий показал на них своему хозяину, и около старого одинокого вяза господин де Катрелис спустился с лошади. Корни этого дерева, как известно, внешне напоминают свернувшихся клубком гадюк. Но гадюк гигантских, их зеленоватые кольца переплелись и наполовину спрятались под серой с золотыми заплатами корой. След волка вокруг этих корней, был четок и глубок. Он напоминал цветок лилии с герба господина де Катрелиса с острием пики в середине и с двумя загнутыми лепестками! Это сходство поразило старика и вновь наполнило его странным, диким воодушевлением. Он сказал Сан-Шагрену:

— Нельзя терять ни минуты. Раздобудь где-нибудь немедленно упитанную овцу и приведи ее сюда. Наш приятель в хорошей форме, даже слишком хорошей. Надо его нагрузить, иначе нам никогда этого умника не взять.

20

Эта охота не имела ничего общего с теми сценами, что обычно изображаются на английских гравюрах: стройные силуэты лошадей, одетые с иголочки всадники, амазонки, вуали и шарфы которых эффектно развеваются на ветру, зеленые холмы, симметрично декорированные деревьями и другой лесной растительностью, такого ухоженного вида, словно ее время от времени аккуратно подстригает садовник. Господин де Катрелис же имел вид варвара, ускользнувшего от полчищ Аттилы. Во всяком случае, именно так он выглядел бы, скорее всего, в глазах персонажей с этой элегантной картинки, занявшихся охотой, чтобы насладиться сельским дивертисментом, скачущих под «восхитительными» облачками, нарисованными искусной рукой с единственной целью — показать с педантичностью чертежника, где именно проходит линия горизонта. Эта охота не походила даже ни на одну из тех, что составляли полную приключений прежнюю жизнь нашего героя. Иногда, правда, очень редко, по велению или по иронии судьбы, он приближался в какой-то степени к чему-то великому, но потом человек и животное возвращались в состояние посредственности, не сохранив ничего от того, что пережили, когда судьба дала им шанс возвыситься над самими собой. Лошади усердствовали с присущей им горячностью, свора поддавала жару и голосила, Сан-Шагрен трубил в рог, и волк, отмеряя милю за милей, постепенно выдыхался, время от времени приседая на задние лапы спиной к какой-нибудь скале и оскалив клыки. Напрасно скалился зверь, все в их охотничьей команде было отлажено, как в безошибочно идущих часах с хорошо пригнанными шестеренками. В Гурнаву они возвращались усталые, но счастливые, во всяком случае, такими казались. Ах, какая же все это была фальшь!

Ибо в настоящей охоте — теперь он понимал это с предельной отчетливостью — все должно быть замешано на безумии! Схватка не на жизнь, а на смерть с достойным противником, почти магический ритуал противоборства человека и зверя, который обе стороны неукоснительно исполняли с древнейших времен. Но ему никогда еще не удавалось заглянуть в глубину колодца, в котором живут наши тайные инстинкты. Все мысли, все рассуждения, которые связывают нас с тем, что принято называть цивилизацией или культурой, стерлись сейчас в его сознании, чтобы уступить место тому психическому состоянию, трагическому и радостному одновременно, которое рисунки в пещерах Альтамиры или Ляско запечатлели с такой силой. Природа, которую он по-язычески обожествлял, предпочитая ее общению с себе подобными, своему долгу и честолюбию, в какой-то момент поглощала его целиком, растворяла в себе и его мозг, и плоть, и кровь! Ему принадлежащей оставалась лишь маленькая частица разума, отделявшая человека от животного. Внезапно он начинал ощущать себя не Катрелисом, владельцем поместья и беглецом из Бопюи, а фантастическим животным, кентавром, преследующим не менее фантастического и умного демона. И постепенно обретал странную уверенность, что поединок, который должен начаться вот-вот, станет апофеозом не вражды и ненависти, а любви и нежности.

* * *

Вначале старый волк показал, что напрасно его принимают за простака. Ягненок, которого Сан-Шагрен спешно купил у соседского фермера и привязал к колу, был найден на следующий день наполовину засыпанным снегом, мертвым от холода, но совершенно целым.

— Он почувствовал запах капкана, — предположил Катрелис.

— Невозможно, хозяин. Невозможно! Я натер и веревку и кол вашей смесью.

Эта смесь состояла из волчьего жира и разных колдовских трав.

— Тогда, значит, он увидел веревку и все понял. Да, этот зверь посильнее, чем я думал, и он не голоден! Сегодня вечером, сынок, выпусти-ка в эти места козу.

Но утром старая коза, целая и невредимая, довольно резвая, несмотря на то, что дрожала от холода, вернулась на мельницу, а доезжачий узнал, что далеко, в северной части леса, около пруда Компер, «проклятый „Дьявол“» утащил барана, сильно поранив при этом и сторожевого пса.

— Нет, вы только подумайте: этот мерзавец держит нас за каких-то ослов! — возмутился Сан-Шагрен. — Но хитер! Наверняка он что-то пронюхал насчет козы.

Но господин де Катрелис на охоте никогда не позволял себе терять ни терпения, ни того особого состояния, которое обостряет охотничью интуицию. И еще он не умел отступать, а неудачи лишь забавляли его. Более того, он, обладая недюжинным воображением и сильной волей, мог как бы забираться в шкуру животного. При этом он совершенно не пользовался ни логикой, ни какими-то общепринятыми понятиями — нет, он просто весь, целиком, от макушки до ступней, становился им: думал, как он, слышал, видел, ощущал все в точности, как преследуемый им зверь, и вдруг наступал момент, когда что-то в нем словно щелкало, и приходила полная ясность относительно того, что именно и почему предпримет в следующую минуту зверь, к какой уловке прибегнет.

— Сегодня вечером, сынок, — сказал господин де Катрелис Сан-Шагрену на третий день, — ты дашь ему теленка. Против такого искушения ему не устоять при всей его хитрости.

— Но какого теленка брать, хозяин?

— Самого молодого и самого жирного, какого сможешь найти. Чтобы еще пахнул молоком и звал свою мать. Наш ловкач, в конце концов, ведь не железный.

— Если он еще там!

— Я повторяю тебе: он никуда оттуда не уходил. Подумай минутку. Оставляя приманку нетронутой, он хочет заставить нас отправиться искать его в другое место. Все рассчитал, паршивец. Ему главное — заставить нас ходить по кругу, внутри которого он мог бы быть хозяином положения, вот и все. А в тот момент, когда мы устали бы колесить по лесу, он как раз и покинул бы навсегда свое убежище.

Доезжачий недоверчиво покачал головой. На что маркиз сердито пробурчал:

— Делай то, что я тебе сказал! И не мешкай!

— То, что я говорил…

— Замолчи!

Сан-Шагрен не решился настаивать дальше. Эта внезапная беспричинная грубость хозяина озадачила и даже несколько взволновала его. «В конце концов, Валери, возможно, права, — решил, немного остыв, он, — наш господин явно не в своей тарелке!»

Однако, несмотря на то, что у Сан-Шагрена было хорошее правило — как можно быстрее забывать все плохое, после этого разговора у него остался нехороший осадок. А волк между тем окончательно распоясался: уже нисколько не таясь, выл под самыми дверями домов, разрывал соломенные крыши сараев, давил, как мух, овчарок, стал набрасываться на людей. Никакие отравленные приманки и ловушки господина де Катрелиса не действовали, и Сан-Шагрену все чаще стала приходить в голову мысль, что зверь подчинил себе волю господина де Катрелиса — вот откуда его раздражительность и неудачи с ловушками. Бесконечные пересуды по поводу волка, основанные на суевериях, распространенных в их местах, подтверждали мысли доезжачего. В кабачках то и дело звучали такие выводы очередного деревенского глашатая истины: «Это не кто иной, как сам дьявол мучить нас явился. Будьте уверены — в нем сидит злой дух. Я советовался по этому поводу со священником, и он того же мнения. Если бы этого зверя можно было привести к нему, он смог изгнать из него злого духа. Но как это сделать?» Слушая подобные «откровения», Сан-Шагрен не мог не ухмыльнуться скептически, но теперь, когда вдруг столкнулся с необъяснимым бессилием своего господина в противоборстве с волком, он подумал о том, что, пожалуй, глупо было смеяться тогда. И когда эти мысли посещали его, а случалось это все чаще и чаще, доезжачий осенял себя крестным знамением.

— Сын мой, — сказал как-то господин де Катрелис, глядя на то, как Сан-Шагрен крестится, — да ты никак трусишь? Вот так новость! Но чего ты боишься? У этого волка не пять ног, и, убитый, уверяю тебя, он не превратится в женщину. Ну ты сам мозгами-то пораскинь!

* * *

Несколько дней снегопада не было, солнце светило на ясном небе ярко, как в Альпах. Длинные голубые тени от деревьев ложились полосами на затвердевшую коросту из льда и снега. Однажды ночью ветер изменил свое направление и повернул к востоку. Господина де Катрелиса это обрадовало: теперь движение воздуха приносило к собачьим носам неуловимое людьми «ощущение» волка, а запах человека, наоборот, не мог достичь волчьего носа. Начало дня ничем не потревожило сон леса. Он нежился в лучах восходящего солнца. Иней связал ветки деревьев, а снег припорошил их сверху снегом. Ни заяц, ни белка, ни другой какой-нибудь зверь не осмеливались высовываться из своих нор. Даже суетливые вороны куда-то подевались. Надо было иметь очень злое сердце, чтобы нарушить этот покой.

Забившись между скал, волк выжидал. Инстинкт его никогда не обманывал. Вот и на этот раз: что-то похожее на толчок изнутри разбудило его и привело на этот наблюдательный пункт. А вскоре стало понятно, зачем привело: далеко внизу, отчетливо выделяясь на заснеженной равнине, двигались две точки — двое людей на лошадях, а впереди них, меняя очертания, — темное, разреженное пятно — свора собак. Желтые глаза зверя, не отрываясь, наблюдали за этими шевелящимися точками, становившимися все крупнее и крупнее. Жесткая шерсть на его спине вдруг встала дыбом: он узнал тростниковую шапочку, зеленую куртку с рукавами, отделанными козьим мехом, узнал и эту на редкость неутомимую черную кобылу и доезжачего с его рожком и толстым пузом. О! Если бы этот толстопузый был здесь сейчас один, достаточно было бы одного броска, одного укуса, чтобы он повернул назад! Но рядом с ним ехал старик с длинной бородой, в перчатках, с этим своим страшным кнутом со свинцовыми шариками на конце. Этот пойдет до конца, будет скакать до поздней ночи, но добычи не упустит. Зеленоватая рукоять ножа выступала из висящих на поясе ножен: это был знак угрозы, игрушка, которой любит забавляться сама смерть!

Всадники приостановились. Казалось, они переговариваются. Тридцать собак, черных и рыжих, бежали перед лошадьми. Внезапно старик выехал вперед, взяв с собой одну-единственную собаку. Другой остался сторожить свору. А дело было в том, что на этот раз господин де Катрелис, которому Сан-Шагрен показался вялым, решил взять на себя работу доезжачего, ибо вести «поиск следа» требовалось максимально внимательно.

Было еще не поздно уйти, и волк это знал. Но взгляд его был словно прикован к высокому силуэту старика, резко выделявшемуся на фоне залитой солнцем заснеженной дороги. Впереди его лошади собака, нос кверху: принюхивалась к запахам, спускающимся со склона. Это рыжее лохматое пламя на четырех лапах, из которого торчали светлые уши и лапы, волк узнал тоже.

Вот сейчас ему бы ринуться по лесной дороге в те дикие места, что завалены буреломом и изрезаны лощинами и ручьями и где никто и никогда не сможет добраться до него, но он не трогался с места. Он уже различал голос врага, тихий, смягченный расстоянием или сдерживаемый из осторожности:

— Тише, Фламбо, хладнокровнее… Ищи след, Фламбо, ищи! Вон там!..

Внезапно собака, взмахнув хвостом, бросилась вперед. Волк подался в заросли возле утеса и повернул назад. Радостный огонь зажегся в его зрачках, когда он услышал треск веток и почувствовал совсем близко дыхание Фламбо. Он увидел, как ищейка пролезла под наклонившейся веткой, потом немного поколебалась, возвращаясь несколько раз назад и снова бросаясь вперед, растерянно обнюхивая следы, которые то скрещивались, то расходились, но вот она все же приняла решение и, издав победный лай, в два прыжка достигла волка. Его клыки, сомкнувшиеся на ее шее, прервали этот нахальный лай. Фламбо остался неподвижно лежать на земле с залитыми кровью глазами и разинутой пастью. Он был мертв. «Дьявол» вышел на свободное место и мощным прыжком вознесся почти к носу Жемчужины, отчего она встала на дыбы, заржала и, скользя на задних ногах, чуть было не опрокинула на спину и не подмяла своего седока. Но господин де Катрелис восстановил равновесие и размахнулся кнутом со свинцовыми шариками на конце. Волк отпрыгнул, бросился к спасительным скалам и уже тут остановился, повернувшись мордой к Врагу. В его шкуре преобладал серый цвет, но воротничок был белым, да белый пушок вился между короткими ушами, а широкая грудь и брюхо казались рыжеватыми, похожими по цвету на мех борзой. Его мускулистые лапы погружались в снег глубоко. Он стоял над поверженной им борзой, оскалив пасть в язвительной гримасе, какая бывает иногда и у человека, полного презрения. Только убедившись, что волк не двигается с места, господин де Катрелис поднес к губам рожок и протрубил. Сан-Шагрен тут же ответил ему, повторяя сигнал хозяина. Пение рожков наполнило лес звуками, поднимавшимися к самым верхушкам деревьев, и от вибрации воздуха с ветвей осыпался снег, пылью заискрившись на солнце.

И почти тотчас же подала голос остальная свора. Когда же она заметила волка, разразился громоподобный лай. И только тогда, когда волк увидел тридцать разинутых пастей, тридцать пар сверкающих ненавистью глаз, тридцать тел, охваченных дрожью преследования, он прыгнул в сторону и с достоинством, без всякой спешки скрылся в лесу.

Так началась эта историческая охота, которой суждено было продлиться целых два дня, наполниться массой смешных и драматических событий и обрести такой финал и в таком месте, что этого никто не смог бы предугадать, в том числе и сам господин де Катрелис.

21

Его охватило безумное возбуждение погони. Сжимая бока Жемчужины ногами, с кнутом на одном плече и рожком на другом, он забыл обо всем на свете. Рядом несся его верный доезжачий, свора отвечала на его команды, как единый организм. Весь окружающий мир, бессмысленный и невеселый, со всей его рутиной хотя на это время выпустил его из своих невидимых щупалец. Оторвавшийся от этого мира, кем же он все-таки был: охваченным диким наслаждением охотником или стариком, который мучительно пережевывает свои мысли, свои тайные и постыдные желания, находящие выход в его сумасбродных поступках? Он и сам этого не знал. Да и мог ли знать, если в нем сейчас жил кто-то чужой, посторонний? Если бы он мог сейчас посмотреть на себя со стороны и увидеть согнутую, как садовый нож, спину, колени, сжимающие Жемчужину, сжатые зубы, сверкающие глаза, он не узнал бы самого себя или решил бы, что это сон! А может быть, даже испугался бы самого себя. Но это было невозможно, он весь, без остатка отдался острому наслаждению бешеной скачки под гортанные крики, звуки медных рожков, завывания ветра. Это была его настоящая жизнь, а пребывание в Бопюи — это всего лишь пустой сон. Таковы они, эти одержимые, над которыми имеет власть одна лишь их всепоглощающая страсть. Иногда в минуты просветления господин де Катрелис все задавал самому себе вопрос: «А не сошел ли я с ума?» Но очень быстро разубеждал себя решительным: «Нет! Я должен взять от жизни все, что возможно!»

* * *

Когда под ним резво бежала его любимая великолепная кобыла, а вокруг простирался таинственный и прекрасный лес, все становилось вдруг простым и ясным, как в детстве. Какими же глупыми и неуместными казались тогда все эти копания в себе, в своих чувствах, желаниях и сомнениях! Общество, эпоха отодвигались от него на невероятное расстояние, погружались в бездонную пропасть забвения. Возможно, где-то и существовали города, населенные суетливыми людьми, но очень-очень далеко, в другом каком-то мире. А этот лес возвышался в самом центре мироздания как благодатный остров, чудом сохранившийся среди темного, мрачного океана обыденщины, бесцветного, но опасного моря обманчивого спокойствия. Здесь, под этими величественными деревьями, он не взвешивал больше все свои «за» и «против», не хитрил, не строил никаких планов, а мгновенно принимал решения, с открытым лицом бросался в безумном галопе навстречу опасности, не разбирая дороги — вот это и была для него настоящая жизнь — жестокая игра с преследованием, она же — поиск взаимности в любви, поиск радостный и трепетный.

* * *

И волк принял правила игры. Но, Господи, почему он на это пошел? Господин де Катрелис во время кратких передышек не раз спрашивал себя об этом. У волка была, по крайней мере, раз двадцать возможность исчезнуть из вида. Нет, нет, Катрелис не захватил его врасплох в логове. После того, как загрыз Фламбо, волк прыгнул прямо к самой морде Жемчужины и бросил тем самым дерзкий вызов своре. Сначала господин де Катрелис подумал, что волк взбесился. Но больное бешенством животное нападает, не зная никакой меры, и кусает обычно все подряд, даже деревья. Волк же вел себя очень разумно: берег свои силы, бежал, все время удлиняя свой шаг, лишь изредка поворачивая голову, чтобы определить расстояние, отделяющее его от собак. Он очень умело исполнял все маневры, необходимые для того, чтобы сохранить приличное расстояние между собой и своими преследователями. Господин де Катрелис был уверен, что, поступая таким образом, волк прощупывал свору, изучал степень ее реакции и выносливость. По тому, как уверенно он выбирал путь, было совершенно ясно, что лес он знал, как свое логово. Но знал ли он другие края? Какие дороги и тропинки, какие стоянки запечатлелись в его мозгу под его седеющей косматой гривой? Эту седину он нажил где-то очень далеко отсюда.

Охота была, по всем ее общепринятым канонам, в самом разгаре, но для господина де Катрелиса она еще и не начиналась. Еще не настало время пустить в ход всякие хитрости и уловки, как обычные, знакомые любому охотнику, так и другие, более тонкие. На этого матерого разбойника уже охотились, но безрезультатно, без всякого сомнения, он обладает глубоким знанием людей и собак. Некоторое время господин де Катрелис позволял себе только наблюдать за бегом волка, сравнивая его спокойную размеренность с резким броском волка к морде Жемчужины в первые минуты, и в сердце острой иглой начинала шевелиться боль от потери лучшей собаки своры.

* * *

Боже, как он бежал! Хладнокровно, уверенно, быстро, но в размеренном ритме, длинная серая спина изящно выгнута, грива развевается на ветру, морда с трепещущими нервно ноздрями задрана кверху. Это был поистине король! И несравненный топограф к тому же! Безошибочно выбирал он нужную тропинку, легко заманивал преследователей в нужное ему, а не им место мудреным виражом, одним прыжком перескакивал через снежные заносы и добивался всего, чего хотел, даже самые опытные собаки выключались одна за другой из игры, скользя по льду или увязая в густом снегу. Ах, как же не хватало сейчас в своре Фламбо! Он один мог разгадать все хитрости волка и повести за собой остальных. Господин де Катрелис скакал вплотную к своре, которая, без его команд, давно наверняка сбилась бы с пути. Он думал с грустной нежностью о своем старом четвероногом друге, так глупо, хотя и с честью, погибшем в зарослях терновника.

Но в конце концов, чтобы не размякнуть, приказывал себе: «Хватит! Выпутаемся и без него. Это займет больше времени, но только и всего!»

У него еще оставалась Блонда, достойная дочь Фламбо, опытная и горячая сука, хотя и не слишком изящная, зато очень эмоциональная, и Батар, неуемный выдумщик, но и на его счету имелись выдающиеся охотничьи подвиги. Батар был потомком, во втором поколении, одного волчонка, пойманного живым и удерживаемого в железной клетке, и суки. Он обладал всеми положительными качествами и всеми; недостатками своих родителей и дикаря-дедушки, но, пожалуй, самым характерным для него было проявление беспокойства — дважды доезжачий заставал его воющим. И когда, он бежал, в его движениях заметен был волк, и так же, как умный дедушка, он никогда не ошибался. «Не ошибаться» на жаргоне охотников по отношению к собаке значит бежать так, как бегают волки, точно ставя задние лапы в след от передних. От своей матери он унаследовал подхалимские манеры. «Но, — уверял маркиза Сан-Шагрен, — в один прекрасный день, хозяин, он все-таки вцепится вам в горло. И если во время травли вы, не дай Бог, будете ранены, я немного дам за вашу шкуру!»

— В таком случае, сынок, самое главное, чтобы ты покрепче держался за меня, от этого и зависит, сколько можно будет дать за мою шкуру. А сейчас вперед — за мной!

— Увы, мне за вами не угнаться. Жемчужина куда шустрее моего Персана. Я только и занят тем, что все время его подгоняю, а все равно последний!

Господин де Катрелис рассмеялся:

— Не надо так сразу выпускать колючки, мой хороший. Тот, кто догонит меня, еще не родился!

По обеим сторонам дороги мелькали огромные пихты, низко склоняя свои головы с белыми космами, размахивая взъерошенными ветвями. Вдали поднимались и опускались, двигались и наклонялись холмы. Ложбины и гребни возвышенностей, впадины и скалы то тут, то там прорывали мантию земли, стволы осин и верб, сосен и дубов, серебристые ноги берез и еще зеленая кора, буков кружились в фантастическом хороводе.

Волк ускорил бег, он решил, что настало время растянуть свору и, отделив первых собак от остальных, дать им бой.

— Труби, Сан-Шагрен! Труби! — закричал маркиз, пришпорив Жемчужину. — Вперед! Он уходит! Вперед, мои хорошие… Блонда, Батар, вперед, он уходит!

Сан-Шагрен, как говорят с мрачноватым юмором охотники, «испустил свой дух», наполнив лес звуками рожка. Волк бежал все быстрее, скорость его стала головокружительной. Уже десять собак отстали, в то время как лучшие из них бежали на большом расстоянии друг от друга, и это было очень для них опасно. Внезапно волк перешел на коварный медленный аллюр. В мгновение ока собаки окружили его. Но этого ему и было нужно. Никто из них не осмеливался напасть на него, он приготовился напасть сам, сверкнув молнией клыков, но не успел. Кнут господина де Катрелиса прошелся по его спине, обжигающе больно хлестнул по затылку. Подпрыгнув, словно мяч, волк бросился наутек.

— Плут из плутов, — прокомментировал этот его фокус доезжачий, — он целил в Блонду!

— Труби, труби, Сан-Шагрен! — опять нетерпеливо воскликнул господин де Катрелис.

Волк повернул влево и спустился по каменистому, заиндевевшему склону. В глубине долины извивался ручей. Его быстрое течение прорвало местами корку льда.

— Внимание, хозяин! Внимание! Сплошной гололед и вдобавок подмытый по краям!

— Я знаю. И все же идем. Ей-Богу, он удерет от нас! Вперед, вперед, мои хорошие, ату его! Ату! Он уходит!

Доезжачий дорожил своими костями и потому стал спускаться шагом. Но господин де Катрелис скатился кубарем по крутому склону, не думая ни о какой опасности. Более хладнокровная, нежели ее хозяин, Жемчужина, чувствуя, что копыта ее заскользили по льду, подогнула передние ноги и, инстинктивно притормозив, спустилась без происшествий. Волк же тем временем спокойно и даже, как могло показаться, иронично лакал воду из ручья.

— Пройдоха, — воскликнул доезжачий, — ишь, решил подкрепиться!

— Оставь его. Пусть собаки отдохнут.

— И мы с ними! Вы, хозяин, искусный наездник, что верно, то верно, но вы должны быть очень благодарны вашей кобыле.

— Кто же говорит, что это не так?

— Она, бедняжка, могла вас помять при спуске.

— Ого! «Помять», скажи лучше: превратить в блин!

— Я все думаю: что же он замышляет? Зачем демонстрирует нам свою наглость.

— Он демонстрирует, что он умнее тебя. Потому что ты, мой храбрец, если бы оказался сейчас на его месте, уже давно был бы пойман, и еще, с каким позором, я думаю! Собаки наверняка заставили бы тебя вывернуть наизнанку свое пузо.

— Что вы такое говорите, хозяин?

— Ладно, не сердись, это я по-дружески.

— Правда, хозяин?

— Он снимается! Ату, мои хорошие, ату, вперед, вперед! Труби, Сан-Шагрен, это заткнет тебе глотку. Ату, мои малыши! Ату, Блонда, Батар, и ты тоже, Нуаро! А! А!

Волк побежал не спеша, аллюром начинающего, время от времени оборачиваясь с надеждой в глазах добраться до горла ближайшей собаки…

Таким вот образом он довольно долго бежал по берегу ручья, правильно и с большим толком выбирая путь. Все это, однако, походило больше не на охоту, а на обыкновенную прогулку, правда, несколько суетливую. Хвост вытянут строго по горизонтали, уши торчком — волк шел уверенным шагом бывалого и опытного путешественника с железными нервами, не проявляя ни малейших признаков ни усталости, ни беспокойства. Он так развлекался, вот что это было! Развлечение могло продолжаться до сумерек, а наутро возобновиться и, вполне возможно, растянуться еще на целый день! Но этих лошадей, эту свору и этих людей извести такими штуками было нельзя — они не уступали волку ни в выносливости, ни в твердости характера. Хотя морозный воздух и обжигал им щеки, но, мощными толчками входя в легкие, питал и, как ни странно, разогревал кровь.

Катрелис и Сан-Шагрен ехали рядом, стремя в стремя.

— На мой взгляд, дело ни с места! — поделился своим скептицизмом с хозяином Сан-Шагрен.

— Ты преувеличиваешь. В такой охоте, как эта, в любой момент может произойти все, что угодно, никогда не предугадаешь, что именно. Но не нужно торопить события. А пока пусть наш приятель поводит нас по своим владениям, если ему это так нравится.

— На наше несчастье.

— Побольше оптимизма, мой мальчик, и терпения! Тысяча чертей, разве это не самая лучшая охота, в которой тебе довелось участвовать? Да ты потом всю оставшуюся жизнь будешь вспоминать о ней, как о величайшем событии! Слушай, ну что ты раскис, как младенец: все бы тебе плакать и вздыхать! Вот что, Сан-Шагрен, хватит ныть, давай-ка лучше вспомни о том, что противник у нас ого-го какой! — И вдруг он привстал в седле от неожиданности. — О! Вот те на! Только этого недоставало!

Волк исчез из вида. Тропинка была пустой. Собаки заметались взад-вперед, туда-сюда, но все было безрезультатно, и от этого свора просто взбесилась. Только одна Блонда, вильнув хвостом, устремилась наверх, по покрытому хвоей и частоколом стволов подъему.

— Веди собак! — приказал доезжачему маркиз.

А сам спешился. Подъем был так крут, что Жемчужина с седоком на спине никак не смогла бы его преодолеть. И он стал помогать ей, подбадривая ласками и нежными, произносимыми нараспев словами:

— О, моя красавица, ну давай, давай, поднимайся, потихоньку, понемножку, но вперед! Моя ты умница, цепляйся за меня. Так, так, молодец, ничего не бойся, я с тобой, я тебя держу. Так! А! Ты самая лучшая девочка на свете!

Снова вскочив на нее, он сильно сжал своими икрами ее бока, уже испещренные струйками крови. Продравшись через, казалось, непроходимые заросли терновника, они, уже оба в кровь исцарапанные, достигли, наконец, открытого пространства. Но слишком поздно! Блонда лежала бездыханная посреди поляны с распоротым от груди до подбородка горлом, и волк жадно пил ее еще теплую кровь, бьющую ключом из разорванных артерий. Заметив всадника, он дернулся и стрелой бросился наутек. Господин де Катрелис, как был — без доезжачего и собак, пустился за ним. Волк повернулся к нему мордой, это означало, что он готов принять бой. Жемчужина, дрожа всем телом, прерывисто дышала ему почти в морду. Господин де Катрелис со странным для этой ситуации хладнокровием медленно поднес к губам свой охотничий рожок. Вены на его шее напряглись, как туго натянутые струны. Розовое облако проплыло и рассеялось перед его глазами… Он попытался дать сигнал из рожка, но звук, который вышел из его сведенных жестко, словно судорогой падучей, губ, прозвучал жалко и как-то неловко оборвался. Но, к счастью, доезжачий сам догадался о том, что произошло, и не стал терять времени. Свора выбиралась из чащи.

— Ну и ну! — проворчал вслух господин де Катрелис, обдумывая то, что случилось, — кажется, я потерял терпение!

Он решил до подхода своры не продолжать преследование. И в то же время все его существо противилось этому. Воодушевление погони, подстегивавшее его все это время, покинуло его, и причиной этого было растерзанное тело несчастной Блонды, но он, как никто другой, знал, что на охоте счастье и несчастье, радость и досада переплетаются так тесно, что самое правильное для человека, который попал в этот круговорот, пройти его спиралью до самого конца. А волк продолжил свой бег…

— Собаки, — сказал доезжачий, — его разорвут! Убить их любимую сестру и подругу! Они умеют мстить не хуже волков!

Господин де Катрелис не ответил. Он тяжело дышал, казалось, грудь его сжимают тиски. Перед глазами его мелькали, словно роящиеся мошки, ослепительно-белые точки, более белые, чем даже снег, более блестящие, чем кристаллы инея, и кроме них, он ничего вокруг не мог разглядеть.

— Ну и ну! — снова и снова повторял он оторопело.

Предательская боль, идущая откуда-то из глубины его тела, пронзала плечо, пробиралась под лопатки, покусывала тело между ребрами; внезапно что-то, похожее на раскаленные угли, обожгло его бронхи. Господин де Катрелис покачал головой. Что, если он сейчас упадет в обморок, а может, и умрет? Неужели такое возможно? С ним?!

Сан-Шагрен ничего этого как будто не замечал: он спокойно, как ни в чем не бывало, достал из своей седельной сумки хлеб и стал с аппетитом есть его.

«Вот это благоразумно, — подумал Катрелис, — однако у моего слуги, как оказалось, больше здравого смысла, чем у меня! Черт возьми! Как же я раньше не догадался: мне плохо просто от голода! Как метко он в меня выстрелил! Попадание — прямое!»

Прикрепленные к его седлу заботливыми руками Валери полотняный мешок и походная фляга были на месте. Он съел кусок ветчины и выпил залпом то, что было во фляге, даже не разобрав вкуса выпитого. И сказал самому себе мысленно: «Вот так-то оно будет лучше, пожалуй!»

* * *

Охота шла своим чередом, подобно бурной горной реке с ее порогами, перекатами, водопадами, а там, где она впадает в равнину, — плавными, как бы ленивыми после бурления наверху, поворотами. И было совершенно неясно, когда же она закончится, ему уже начинало казаться, что никогда!

Еще трижды господин де Катрелис терял волка, но всякий раз вновь его находил, потому что понял одну закономерность, с которой двигался его серый приятель: он все время поворачивал влево.

Промчавшись по равнине под открытым небом, ближе к вечеру он вновь направился к Бросельянду. Когда солнце окрасило в золотисто-розовый цвет склоны холмов и деревья стали отбрасывать длинные тени на снежный покров земли, в складках которого притаились зловещие густо-красные тени, он резко увеличил скорость и вновь улизнул от погони.

Неподалеку, в том месте долины, где уже сгущался сумрак, проглядывал мост в один пролет.

— Под арку моста! — выкрикнул господин де Катрелис, в один миг оказавшийся впереди своей своры.

— Нуаро, Батар, он там, там… Ату! Ату!

— Туда, мои хорошие, туда! Ату!

Нуаро заскользил по льду, судорожно перебирая лапами, пасть его была оскалена, но как он ни ярился, двигаться дальше был не в силах. Волк быстро отрывался от своры, уходил прямо из-под носа у Батара… Надо было как-то подбодрить собак.

— Труби, Сан-Шагрен! — выкрикнул он.

И свора послушно совершила новый рывок, пошла по склону наверх, то пропадая в низинках, то появляясь вновь. Снег перестал излучать свет, но пожар заката на небе еще не окончательно померк. Оно сейчас походило на огромный медный котел, который уже тронула зеленоватая окись и вот-вот покроет целиком. А совсем скоро на горизонте осталась лишь узкая горящая полоска. «Между собакой и волком» называют люди это время дня. Как это точно! И вот уже настал час волка: и свора, и люди, и лошади — все его преследователи оказались парализованы мраком ночи.

22

«Какая досада! — подумал господин де Катрелис. — Невозможно продолжать погоню! Луна взойдет часа через два, никак не раньше, да и к тому же я страшно устал».

— Сан-Шагрен, труби возвращение, — сказал он грустно доезжачему.

Он не заставил себя повторять. Собаки тем более. При первых же звуках рога они собрались около лошади. Сколько же их осталось? Мудрено было их сосчитать. Они казались танцующими, обманчивыми тенями. Временами глаз его выхватывал из темноты лишь какие-то особенно светлые уши или загнутый серпом хвост, но более ничего. Даже самые крупные деревья были еле различимы. В низине, где-то далеко-далеко, мигали два огонька.

— Да это же Тресессон, — воскликнул Сан-Шагрен, — замечательно, там и переночуем!

Тресессон был самым большим замком Бросельянда, напоминавшим ковчег из розового гранита, погруженный в черную воду пруда, вокруг которого росли старые дубы. Ходили слухи, что замок построил Ланселот дю Лак во время своих поисков святого Грааля.

— Да, это Тресессон, — ответил господин де Катрелис, — но мы не поедем туда. Сегодня вечером у меня нет что-то настроения вести светские беседы, да и владелец замка, насколько мне известно, небольшой их любитель.

— Но где же мы будем спать? У меня руки просто одеревенели от холода!

— Недалеко отсюда, если я не ошибаюсь, как будто живут угольщики.

— А поесть, хозяин? Черт возьми, я зверски голоден…

Вскоре они и в самом деле наткнулись на несколько хижин, спрятавшихся за склоном, вот почему и не было заметно огоньков, идущих от них. Угольщики вышли навстречу приближающимся охотникам. Звук рожка поднял их, как по тревоге. Они решили, что это сигналит какой-то заблудившийся охотник, быть может, раненый.

— Да это же наш Катрелис! — воскликнул радостно один из них, узнав маркиза. — Добро пожаловать, господин! Что поделываете в наших краях?

— Это надо спросить у «Дьявола», — вместо маркиза ответил ему другой угольщик и тоже обратился к господину де Катрелису с хитрой улыбкой патентованного всезнайки: — Не правда ли, вы гонитесь за ним?

Старик приободрился. Никого из людей он не любил так, как этих обездоленных, потому что они обладали одним несомненным и очень высоко ценимым им достоинством, он определял это полушутя-полусерьезно таким выражением: «Их сердца не обернуты во фразы».

— О да, друзья мои милые, за ним. Мы составили ему компанию на его прогулке, начиная с утра.

— Неужели вы шли за ним весь день?

— Темнота захватила нас врасплох, а луна подвела — не вышла вовремя. Мы, хоть и держимся еще, на самом деле все страшно устали…

— Да, мы были близки к тому, чтобы поймать «Дьявола», но фортуна нам изменила, — набивал себе цену доезжачий, — и он удрал, мерзавец!

— Ну, далеко-то отсюда он не уйдет.

— Возможно, другой волк и не ушел бы, но у «Дьявола» словно шесть ног и сил в запасе еще хоть отбавляй.

— Господин Катрелис, ну кому же, как не вам, изловить этого волка? Только вы один и можете одолеть «Дьявола».

— Друзья мои, — ответил угольщикам господин де Катрелис, — само провидение выслало вас навстречу нам. Нельзя ли поесть и переночевать у вас?

— Можно-то можно, — ответил, почесав в затылке, снова угольщик-хитрован. — Но наши жилища не слишком-то подходят для господ. Вам были бы очень рады в замке Тресессон, он отсюда совсем недалеко, меньше, чем в миле.

— А если я предпочитаю солому ваших жилищ? Я заплачу.

— Кто говорит о плате? Мы не так богаты, как приходская церковь, но…

— К тому же, — сказал другой, — вчера утром я поймал косулю.

Господин де Катрелис засмеялся, как ребенок.

— Спорю, что это было на моих охотничьих угодьях, браконьер ты несчастный?

— Но он же вернет ее вам, — вставил находчивый хитрован.

— Согласен. А для наших собак и лошадей у вас найдется что-нибудь?

— Все, что нужно.

— Тогда пошли!

* * *

Наконец ужин, оказавшийся неожиданно обильным, подошел к концу, а вместе с ним начали иссякать и разговоры. Лица угольщиков, с въевшейся в них, видно, навечно пылью, рядом с розовым лицом Сан-Шагрена казались масками лукавых чертей. Огонь в очаге еще теплился под тлеющими углями. Лампа на длинном шнуре свисала из самого центра потолка лачуги, круглой, как это принято в Галлии. Она освещала фигуры отдыхающих людей, поленницы дров, крестовины перегородок. От утоптанного земляного пола поднимался пар. Запахи сена, смолы и человеческой плоти ударяли в нос. Но это не мешало Сан-Шагрену крепко спать, время от времени похрапывая. Раненый пес, которому наложили повязку с компрессом из винного спирта, тихо подвывал. Демоны мрака, что нападают на людей и мешают им спать, не Могли войти сюда, в этот, хотя и бедный, но добрый дом. Врожденное чувство справедливости и незлобивость простых угольщиков закрыла перед демонами дверь.

Один только господин де Катрелис, несмотря на усталость, никак не мог заснуть: мешали воспоминания о прожитом дне, то и дело перед его мысленным взором всплывали яркие картинки погони за «Дьяволом», беспокойные мысли о том, что еще ждет их всех назавтра. Пока все шло именно так, как он хотел. Жемчужина и Персан, наевшись хорошего корма, отдыхали в сарае для мулов. Собаки тоже как следует насытились внутренностями и другими отвергнутыми людьми частями туши косули. Свора была надежно защищена тяжелым засовом на двери в другой хижине. Повсюду воцарились покой и тишина, и ничто не предвещало никаких неприятных сюрпризов.

И все же господин де Катрелис не столько сознанием, сколько интуитивно ощущал, что нельзя ему сейчас спать, никак нельзя. Он приподнялся на своем ложе из соломы и оперся локтем о поленницу, сложенную рядом. Его худые, длинные пальцы стали нервно теребить стебли соломы. И тут к нему внезапно вернулась та послеполуденная боль, сначала она была несильной, словно колеблясь, прощупывала его своими огненными пальцами, потом стала настырней, и вот уже, выпустив свои огромные когти, то погружала их в его тело с садистской медлительностью, то резко, жестоко начинала рвать его внутренности на части. Ему стало не хватать воздуха, он задыхался. Кровь приливала к вискам и затылку, вызывая головокружение.

Он распахнул пошире ворот рубашки. Кричать ему не хотелось: во-первых, это означало бы, что он продемонстрирует всем собственную слабость, во-вторых, ему было искренне жаль нарушать покой людей. Широко открыв рот, он попытался сделать глубокий вдох, но это у него не получилось, и, беспомощный, как рыба на песке, он глотнул только совсем небольшую толику спертого, воздуха.

Почти теряя от боли сознание, он вел диалог с самим собой:

«Неужели же я так вот и сдохну в этой убогой лачуге?.. Ну что ж! В конце концов, какая разница, где именно это произойдет, — здесь или в другом месте… Нет! Нет! Только не сейчас! Еще не время! Я должен это сделать!..»

Боль успокаивалась, отступала, но очень медленно, как бы с сожалением. Господин де Катрелис смог, наконец, вытянуться на соломе: локти и колени его при этом похрустывали, как виноградная лоза, когда до нее дотрагиваются руки человека.

«Жалко! Испорчен такой хороший вечер. Но, к счастью, только для меня, угольщики были искренне рады провести с нами время. Спят как дети! Однако Сан-Шагрен и расхрапелся! Но угольщиков это не беспокоит! Они и сами не прочь всхрапнуть, молодые, и в этом весь секрет их крепкого сна… А ты, мое подлое сердце, почему ты подводишь меня? Что ты колотишься как сумасшедшее? А ты, мой приятель, старый волк, спишь ты сейчас или бодрствуешь?.. Я уверен, что ты где-то рядом…»

Он задремал, но часть его мозга все же оставалась в полусознательном или, скорее, в настороженном состоянии. Неистовый демон неопределенности, так измучивший господина де Катрелиса, наконец покинул эту лачугу и побрел по заснеженным полям навстречу волку. Тот был действительно недалеко от хижин угольщиков и даже приближался к ним, чуя носом запах людей и пищи. Несмотря на угрозу, которая притаилась в этих домишках, они неудержимо притягивали его. Он знал, что Враг со своими помощниками прячется за этими круглыми стенами. От дерева к дереву, укрываясь в тени от лунного света, он понемногу продвигался вперед. И вот уже обогнул загон для мулов, где сейчас стояли лошади, почти обезумев от страха, что те, учуяв его запах, заржут и поднимут панику. Обошлось. И волк так же осторожно прошел вдоль стен лачуги, превращенной на время в псарню, правда, удалившись от нее на довольно значительное расстояние, несмотря на свое презрение к жалким тварям, смеющим посягать на его, волка, жизнь. Наконец, пригибаясь к самой земле, подталкиваемый овладевшими его сердцем любопытством и голодом, который давал о себе знать бурчанием в животе, он приблизился к двери, за которой были люди. Его поднятые уши хорошо улавливали разные звуки: прерывистый храп, бормотание во сне, жалобные стоны покусанной собаки, которую люди из милости поместили на ночь рядом с собой. Его зоркие глаза вглядывались в щели между бревен. Наклонив голову, он долго вдыхал вкусный запах костей, обрезков мяса и шкуры косули, разбросанных по снегу. Ему ли с его умом и опытом было не знать, что неспроста здесь валяются эти лакомства… Но голод победил разум и осторожность. Волк жадно схватил один кусок, и он захрустел под его клыками. Он был не в силах остановиться…

Раненая собака, лежавшая в ногах у хозяина, заворчала и издала жалобный лай. Веки господина де Катрелиса приоткрылись. Он оттолкнул собаку, сел и прислушался. И так же, как и волк, забыв о всякой осторожности, о боли в сердце, он бросился к двери, вытащил так тихо, насколько это было возможно, засов и прислушался вновь. Затем резко толкнул створку двери. И увидел убегающего волка с костью в зубах. Он бежал по направлению к луне, которая застряла между стволов деревьев огромным золотым шаром, как скатившая с неба к самой поверхности Земли застывшая, мертвая планета. Волк, однако, отнюдь не нервничал, не обернулся даже для того, чтобы посмотреть на господина де Катрелиса, который шел за ним с ножом в руке. Какое-то время два противника оставались неподвижными, глядя в упор в глаза друг другу, и тот и другой были стары, седы… Волк первым тронулся с места и с достоинством удалился. Господин де Катрелис машинально отметил, что зверь хромает на переднюю левую лапу.

«Наверное, занозил пятку, — подумал он, — но у него хватит сообразительности на то, чтобы самому себя прооперировать, и завтра он непременно вытащит занозу… Или это укус Батара, тогда, под мостом, в то время как волк схватил бедного Нуаро; в таком случае, это серьезно…»

Старик вернулся в лачугу и, успокоенный, прилег на солому. Его отсутствия и возвращения никто не заметил. Сан-Шагрен по-прежнему громко храпел. Его нос был подобен не иначе, как органам Плоэрмеля[19]!

* * *

Когда они встали, над горизонтом виднелся только краешек солнца, а луна находилась в самом зените. Господин де Катрелис на прощание крепко пожал черные ладони угольщиков:

— Жаль расставаться с вами, друзья мои.

— Наши сердца с вами, господин де Катрелис. На этот раз вы его возьмете! Мы верим в вас!

— Спасибо!

Не прошло и четверти часа, как волка вновь подняли. Преследуемый сворой с Батаром во главе, он, как смерч, пронесся перед угольщиками.

— Труби, Сан-Шагрен! Труби!

Угольщики наблюдали за разворачивающимися событиями.

— В его-то возрасте! — сказал один из них. — Он все же слишком стар для таких забав. Нет, вы только взгляните на его спину! Да он же…

Рожок Сан-Шагрена заглушил его голос, наполнив лес призывными вибрирующими звуками.

Преследование продолжалось. Волк больше не хромал. «Значит, это была все-таки заноза, — подумал господин де Катрелис, — но он смог ее вытащить. Силен! Тем не менее рана ослабит его ногу. Впрочем, не стоит на этот счет обольщаться, пока надо быть готовыми ко всему».

С этого момента игра кончилась, теперь зверь не маневрировал, а защищал свою жизнь. Любой ценой ему необходимо было оторваться от своры, и сделать это как можно скорее. Голова с белым воротничком уже не оборачивалась к собакам. Уши волка время от времени прижимались к затылку, но хвост оставался вытянутым горизонтально. Нет, старый волк еще вполне мог взять верх над собаками, людьми и лошадьми.

— Ну-ка, подбодри собак как следует, Сан-Шагрен! Труби почаще! А то они спят на ходу.

Ночью ветер изменил свое направление и дул теперь с востока. Шар солнца был скрыт в густых и темных облаках, но его расползающийся во все стороны желтоватый ореол время от времени проглядывал в местах их смыкания. Без всякого сомнения, в течение этого дня непременно должен был пойти снег, но несколько позже, когда эти бесформенные напластования на небе потеряют набранную ими высоту и опустятся на вершины пихт. К этому моменту волк будет уже мертв или спасется. Решающие события должны были разыграться в ближайшие несколько часов. Волк побежал к возвышенности в надежде растянуть стаю. Однако собаки, наученные смертью товарищей и смелые только вместе, следовали с двух сторон от лошади, выстроившись в ряды по четыре с Батаром впереди, шерсть на спине которого безобразно сбилась, а короткие ромбовидные уши явственно напоминали о дедушке волке! «Дьявол» повернул налево и побежал по лесной аллее. На перепутье Понтю он свернул направо к Фолль-Пансе и роднику Барантон. Потом направился по дороге, пересек еще пустынную деревню Треорантэк с большим замком, покрытым пластинами свинца, он был таким древним, что казался — и кажется до сих пор — предком всех остальных замков Бретани, а лес Бросельянда, его окружающий, выглядел прародителем всех других ее лесов.

* * *

Выйдя из леса, волк снова начал хромать; конец его хвоста совсем поник. Однако это не бросалось в глаза. Чтобы заметить такие детали, надо было обладать опытом и зоркостью господина де Катрелиса.

— Труби, Сан-Шагрен! Неважно что. Все сейчас годится.

Он заметил, как при первых же звуках рожка волк подпрыгнул и с удовлетворением, явственно выступившим на его морде, улыбнулся. Господин де Катрелис чувствовал себя тоже неплохо. «Подлое сердце», похоже, вняло доводам рассудка и исправно делало свое дело. Воздух свободно входил в старые бронхи маркиза. Усталость предыдущего дня, казалось, окончательно улетучилась. Печаль ушла так же, как и пришла, со встречным ветром…

Волк больше не покидал дорога. Теперь он направлялся к Этанг-о-Дюку и Плоэрмелю. Господин де Катрелис припоминал эти места.

— Сегодня должен быть базарный день в Плоэрмеле, — прокричал он доезжачему.

— И даже большая ярмарка, хозяин! Но из-за скверной погоды, быть может…

В последний раз волк замедлил бег, оглянувшись на горло Батара, который сразу же трусливо метнулся в сторону. Удар кнута, и Батар побежал быстрее. В том месте, где дорога, прижатая к краю леса прудом, превращалась в узкую ленточку, он сделал едва уловимый поворот. Лед на пруду был достаточно прочен для того, чтобы выдержать свору, но только не лошадей. Господин де Катрелис догадался о намерениях волка, пришпорил Жемчужину, и точным ударом кнута выгнал волка снова на дорогу. Все продолжилось без изменений за исключением того, что постепенно слабеющий темп погони вновь стал напоминать тот полупрогулочный бег наперегонки, с которого началось преследование.

* * *

Это был конец. Они приближались к Плоэрмелю, над белыми крышами которого возвышался ажурный шпиц колокольни. Несмотря на сомнения Сан-Шагрена насчет того, что ярмарка состоится, на подступах к городу и его улицах было полно народу. Волк не мог больше бежать. Его помятый хвост уже совершенно жалко, как-то по-нищенски свисал вниз. Шерсть на спине встала дыбом. Он предпринял последнюю попытку прорваться и, оскалив клыки, бросился по направлению к толпе.

— Ату! Ату! Труби Сан-Шагрен! Он там!

Какая поднялась суматоха! Одни рукоплескали Катрелису, другие испуганно удирали. Волк, решив, видно, что терять ему уже нечего, врезался прямо в середину стада волов, которое в ужасе всколыхнулось, как один организм, два или три лотка с грохотом опрокинулись, товар покатился по земле. Собаки и лошади неслись во весь опор за волком, а Сан-Шагрен трубил во всю силу своих легких, задрав подбородок до предельного градуса. Волк вновь появился на площади перед церковью, сделал по ней круг, собаки уже дышали ему в затылок. Он юркнул в переулок. Переулок заканчивался тупиком, упираясь в высокую, заросшую плющом стену. Он попытался ее преодолеть, но упал в воющую свору и, развернувшись спиной к стене, принял угрожающую позу. Собаки окружили его, но все же не решались напасть. Он смотрел на них сверкающим от ярой ненависти взглядом. Господин де Катрелис спустился с лошади. Взглянув в желтые глаза волка, он улыбнулся зловещей улыбкой.

— Труби «улюлю», доезжачий. Самое время!

Выставив рожок вперед как своего рода средство обороны, он с ножом в руке пошел на волка. Тот следил за его приближением, оставаясь неподвижным. Его раскосые глаза, круглые горящие зрачки отмечали каждое движение старого человека. Собаки, осмелев, вытянули к нему свои черные носы. Позади Сан-Шагрена, удвоившего свое рвение, собрались люди. Господин де Катрелис увидел поднявшуюся гребнем шерсть и словно обжегся, встретившись со взглядом, в котором совсем не было ненависти, но была… отчаявшаяся любовь. Это было мгновение истины, ибо, когда смерть вершит свой приговор, она не лжет. Сан-Шагрен трубил победу, правда, пока еще весьма призрачную, но песнь рожка звучала в мажоре, потому что ее главным смыслом было скорое возвращение домой. Женщины в чепчиках, мужчины в синих блузах и грубых сабо, дети — все жители городка спешили на площадь. Торговцы, не теряя времени, подбирали то, что упало, и пытались как-то восстановил порушенное. А два смертельных врага все стояли неподвижно друг перед другом, лицом к лицу. Это противостояние не кончится, казалось, никогда. Внезапно волк прыгнул на грудь старика, но его клыки, стукнувшись о спираль рожка, заскрежетали по меди. Нож человека, блеснув, как молния, вонзился в его бок по самую рукоятку. Зверь ослабил хватку и начал падать, но медленно, если уместно такое сравнение, то можно сказать, что с достоинством; и наконец вытянулся на мощеной мостовой. Несколько капель крови, как редкие драгоценные камни, мерцали на его клыках. Большие желтые глаза неотрывно смотрели на господина де Катрелиса, и была в этом взгляде безмерная усталость, а сквозь нее просвечивала все та же необъяснимая, невероятная любовь к Врагу… И вот смерть решила, что пора и ей вмешаться в странные отношения этих двух существ: старика не от мира сего и волка, бывшего поистине королем среди себе подобных, смерть решила, что она покажет им, кто сильнее, и набросила на эти нестерпимо желтые глаза зверя свою серую вуаль — они погасли.

Когда Сан-Шагрен перестал трубить, площадь заполнилась рукоплесканиями, они перемешивались с поздравительными возгласами: в воздух полетели шляпы и чепчики. И только один господин де Катрелис был совершенно чужд этого всеобщего восторга, сосредоточенно рассматривая свой продырявленный и помятый рожок.

— Он больше не сможет служить мне, — проговорил он наконец так, словно речь шла о живом существе. — Жаль! Эта был старинный рожок!

— Что он сказал? — спросили из толпы. — Да замолчите же вы все!

Маркиз не стал повторять предыдущую фразу, а произнес другое:

— Так будет лучше.

И собаки тоже выражали свое нетерпение.

— Доезжачий, — обратился маркиз к Сан-Шагрену, — не заставляй их ждать. Добыча еще теплая. Они ее заслужили. Но не забудь отрезать голову и правую переднюю лапу. Потому что эту голову я хочу сохранить себе на память.

Сан-Шагрен засуетился. Он действовал, как всегда, умело, и меньше, чем за минуту, шкура была снята. И вот уже большой, старый волк превратился в окровавленную мешанину из костей, мяса и внутренностей. Свора ринулась на нее с гордым лаем.

Господин де Катрелис отвернулся. Удовлетворения, которое он обычно испытывал после каждой победы над зверем, на этот раз он не испытывал. Работа была закончена, поручение выполнено — вот и все. Он ощущал себя не как охотник, а скорее как рабочий, который после тяжелого дня спешит домой. И вдруг у него появилось новое чувство: он ощутил себя очень старым, ему остро захотелось лечь в постель и забыться сном без сновидений.

Кто-то прокладывал путь в толпе. Судя по люстриновым рукавам, пенсне и рединготу, это был какой-то административный чиновник. Он пришел сказать, что власти Плоэрмеля ждут господина де Катрелиса в мэрии для выражения ему благодарности и, конечно, для «вручения ему официального знака общественного признания».

Господин де Катрелис ответил:

— Пусть господа меня извинят, но я очень спешу. У меня много дел дома. К тому же я не одет для подобного случая.

Он сел на Жемчужину. Толпа почтительно расступилась перед ним.

23

Было три часа пополудни, когда он прибыл на мельницу. Валери бросилась ему навстречу, но, заметив синеватую бледность на его лице, темные круги под глазами, сложила на груди свои большие красные руки и запричитала:

— Боже мой, разве такое возможно? А где Сан-Шагрен?

— Или кормит собак, или пьет в кабачке.

Господин де Катрелис говорил едва слышно, он почти лежал на гриве Жемчужины.

— Но сможет он привести собак?

— Лошадь ему поможет… А ты помоги мне слезть. Я очень устал, «истинно говорю», — нашел он в себе мужество пошутить.

— По крайней мере, вы ели хоть что-нибудь, хозяин?

— Последний раз мы ели вчера вечером.

— Откуда вы добираетесь?

— Из Плоэрмеля, моя добрая Валери. Я рассчитался с «Дьяволом» прямо посреди ярмарки, при всем народе. Ты представляешь себе эту картину?

— И они не накормили вас даже завтраком?

— Пойдем быстрее, не то я рухну прямо здесь.

И он наверняка упал бы, если бы она не обхватила его рукой. Голова его покачивалась, временами почти ложилась на плечо служанки. И вдруг он резко выпрямился, словно обрел прежнюю свою уверенность.

Входя в гостиную-кухню-столовую, он так сильно сжал ее руку, что она взмолилась, едва не закричав:

— Вы сделаете из меня отбивную, хозяин!

«А я, — рассказывала она позже, — только поджала губы. Подумайте только, добрые люди: я посчитала, что он заслуживает жалости. Он был совсем синий, ну как мертвец, которого собираются положить в гроб!»

Господин де Катрелис между тем смог добраться до кресла и даже сесть в него.

— Займись Жемчужиной, — тяжело дыша, сказал он Валери.

Его глаза неотрывно следили за тем, как кружится снег за оконными рамами.

— Я подогрею вам пинту старого вина с десятью кусочками сахара, это быстро поставит вас на ноги. А кобыла может и подождать.

— Нет! Она вспотела и устала. Делай то, что я говорю.

Как всегда, она повиновалась, не переставая ворчать. И когда была уже на пороге, он сказал:

— Пусть она пройдет перед моим окном.

— Зачем, господин?

— Затем, что я хочу ее видеть.

Жемчужина почти уткнулась своими ноздрями в запотевающее от ее дыхания оконное стекло. Ее черные скулы, огромные, полные нежной преданности горящие глаза, косматая голова, тонкие, острые уши постепенно отступали в глубину тумана и наконец растворились за покрывающимся инеем стеклом. Господин де Катрелис печально опустил голову, еще глубже погрузившись в свое кресло. Дрова дымили, потрескивая. Было холодно даже рядом с камином. Однако струйка пота пробежала по его спине между лопатками. Сердце билось так редко и тихо, что он почти не чувствовал его. Господин де Катрелис скользнул рукой себе под рубашку, ища то место, где оно обычно пульсировало. Стол, загроможденный всякой утварью, казалось, начал приподниматься. На полпути между закопченными балками потолка и мощеным полом он остановился, покачиваясь. Медленно стали клонить к полу свои треугольные спинки плетеные стулья. Подобно лодке, поднятой морским приливом, начало покачиваться кресло, в котором он сидел, и господин де Катрелис судорожно вцепился в подлокотники. Дверь и стены перед его глазами теперь танцевали жигу.

— Валери! — хотел он крикнуть, — Валери! Что это?

Но ни звука не вырвалось из его горла. Это усилие полностью его истощило. Он потерял сознание.

* * *

Когда, выполняя его приказ, служанка тщательно вытерла Жемчужину, дала ей овса и воды и вернулась наконец в дом, то нашла своего хозяина лежащим в кресле без движения, борода разметалась на груди, рубашка расстегнута, ноги неестественно вытянуты. Она бросилась к буфету, выругалась из-за того, что впопыхах перепутала бутылку, смочила винным спиртом платок и приложила его к застывшему лицу хозяина.

— Господи Иисусе! Что же делается? И этот грубиян доезжачий еще где-то пропадает. Никто не поможет мне в случае необходимости! И такое несчастье в такой час!

Ей было не привыкать таскать тяжести, и она с легкостью приподняла его большое тело над креслом, к которому оно, казалось, приросло, взвалив его себе на плечи, пошла к лестнице. Во время подъема она вдруг почувствовала, что у нее кружится голова, и ее охватил безотчетный страх, словно пригвоздил ее к ступеньке. Тогда она как можно нежнее свалила свою драгоценную ношу. Несколько капель крови блеснули на усах маркиза. Он умирал… Валери охватил ужас, и с диким воем она полетела вниз по лестнице. Задыхаясь, рискуя поскользнуться и свалиться вниз, она бежала опрометью по дамбе вдоль пруда, не замечая ни подъезжающего Сан-Шагрена, ни собак, ни Персана.

— Куда ты несешься, как сумасшедшая? — спросил ее оторопевший Сан-Шагрен.

Шапочка доезжачего сбилась набок, козырек закрывал ухо, глаза горели.

— Господин умирает!

— Что ты говоришь? Он умчался, как косуля. Я не мог его догнать.

— Пьяница несчастный, я тебе говорю, что господин умирает!

— Еще раз повторишь это, и ты познакомишься с моим кнутом.

Валери схватила доезжачего за сапог и затрясла его.

— Пьяный ты осел, я свалила господина там, на лестнице. Невозможно было втащить его наверх.

— Да опомнись наконец, что ты такое несешь?

— Я была совсем одна, я не могла!

Но ее слова и испуг в конце концов отрезвили Сан-Шагрена. Он снял шапочку и с видом прозревшего истину поскреб у себя в затылке, потом снова ее надел.

— Ласка тогда перебежала мне дорогу. Вот дела: примета исполнилась!

Он кое-как погнал Персана. Валери и собаки бежали сзади, за лошадью. Ворон поднялся над крышей, каркая. Доезжачий показал ему кулак:

— Прочь с дороги, стервец! Вестник несчастья!

* * *

Переодетый в домашнее платье, господин де Катрелис лежал на постели в комнате, освещаемой огнем камина. Он наконец пришел в себя и первое, что увидел, — это пламя, с шипением и свистом танцевавшее на поленьях. Его взгляд остановился на Валери, перебиравшей своими толстыми пальцами оливковые косточки четок. Потом он посмотрел на доезжачего, стоящего у кровати с растерянным видом.

— Сан-Шагрен, ты позаботился о лошадях?

— Сделано, хозяин. Они так славно скакали со вчерашнего утра, что подковы Жемчужине и Персану надо ставить новые. Стерлись де копыт.

— А собаки?

— Сделано. Они получили и мясо, и отдых.

— Сколько их не хватает?

— Семи. Три погибли и четыре потерялись, но они вернутся.

— Конечно.

Валери перестала молиться. С безотчетным любопытством, граничащим с бестактностью, что свойственно, как правило, всем сельским жителям, она в упор разглядывала господина де Катрелиса. Синеватая бледность на его щеках, так поразившая ее вначале, никак не исчезала. Нос хозяина заострился и походил теперь на клюв хищной птицы. Фиолетовые прожилки покрывали руки. В бронхах слышалось хрипение, пока еще тихое: это было начало агонии. Служанка покашливанием прочистила горло и пробормотала неуверенно:

— Наш господин так устал, что…

— Это наименьшее зло, которое могло случиться, — настаивал доезжачий, совершенно не замечая, куда она клонит.

— …Не началось бы воспаление. Это меня волнует куда больше…

— Меня тоже, особенно; из-за этой собачьей погоды!

— Может быть, было бы неплохо пригласить врача из Плоэрмеля? Его считают знающим человеком.

Раздраженный голос донесся из недр бороды:

— Нет, они все отравители! И этот из Плоэрмеля, и другие!

— Наш господин нисколько себя не жалеет. Пустяковый насморк может убить здорового человека… Мы все очень волнуемся.

— И есть от чего, — надбавил цену доезжачий.

— Беспокоить докторов — это развлечение для дам и барышень!

— Но мы не успокоимся.

— Глупая женщина, разве ты не видишь, куда я собрался?

Валери посчитала себя обязанной залиться рыданиями вперемешку с иканием и начала свои причитания.

— Спокойнее, моя хорошая, — сказал Сан-Шагрен так, как если бы он говорил это кобыле (и похлопывал бы при этом ее по крупу). — Спокойнее, ничего еще не потеряно! Возьми себя в руки…

— Священника надо позвать, — сказал господин де Катрелис, — и побыстрее. Ты ему скажи, доезжачий, что я протяну только до рассвета, не больше… Окажи мне эту услугу, будь так добр.

— Но наш господин был здоров, как никто!

— Прекрати причитать. Это ни к чему. Я надорвал сердце в погоне за этим чертовым волком. Такая болезнь не щадит… Иди доезжачий…

* * *

Во время отсутствия Сан-Шагрена прилив сил несколько оживил старика. Щеки его чуть-чуть порозовели, взгляд заблестел.

«Честное слово, я потерял рассудок, как баба! Я испугался! Боже, как стыдно! Вдруг пригласил священника! Хорошо же я буду выглядеть, когда он придет!»

Нестерпимая боль вновь обрушилась на него, вонзила свои копья в его тщедушную грудь. Сдавленный стон вырвался из его горла. Сотрясая простыни и лошадиную попону, его длинные ноги отбивали какую-то странную чечетку. Господин де Катрелис вытянулся. Его пальцы судорожно пытались схватить эти жгущие лезвия, эти загнутые когти, что впились в его тело. Он откинулся на подушку, рот и глаза закрыл.

— Все! — простонала служанка. — Господи Иисусе, вот он и умер!

— Нет, — произнес он замогильным голосом. — Нет еще! Дай воздуха!

Валери приоткрыла окно. Пламя, ожившее от притока морозного воздуха, спустившегося со скал и холмов, взметнулось вверх, дрова весело затрещали. Господин де Катрелис открыл глаза. С минуту он смотрел на огонь, его губы шептали что-то невнятное. Потом его взгляд остановился на неподвижной процессии пихт. Свет за окном уже ослабел, повсюду протянулись длинные вечерние тени, солнце превратилось в большой красный шар.

— Боюсь, что вы замерзнете.

Она подоткнула попону, поправила простыню.

— Подумаешь, какая важность! Спасибо, однако.

Его воспаленные веки опустились на глаза… Господин де Катрелис ушел в свои грезы. Но это последнее путешествие он совершал без всякой печали, без тех душевных страданий, которые окрашивают в столь трагические тона предсмертные минуты. В полном спокойствии плыл он к концу своей жизни. Это спокойствие было полным, законченным: он не бунтовал против неизбежной смерти, а принимал ее достойно, со сдержанностью животного. Странно, но в эти мгновения, очутившись на краю бездны, его закрученное, раздвоенное, наполненное клубками противоречий существо внезапно раскрылось и обрело мир с самим собой, нашло, наконец, объяснение своей судьбе.

Ясно, отчетливо он вновь увидел себя сопровождающим Жанну де Катрелис в Пюи-Шаблен в далекие, полные несбывшихся надежд и обманчивых восторгов дни их молодости. Он слышал свое обещание покончить с охотой на волков, данное с такой наивной торжественностью, в присутствии Иоахима де Шаблена перед камином в Палате Герцога и повторенное мысленно перед могилами в Рошешерфе. Стыд, который он испытывал, предав клятву, перестал его беспокоить, он понял всю его ложность! Догадался, что именно плотская, физическая жизнь, и ничто другое, заставляла его защищаться столь негодным оружием, чтобы сдержать неумолимую поступь судьбы. Но эта защита действовала на него, как ни странно, прямо противоположным образом, рождала в нем нетерпение и желание удрать от этой томительной безопасности, толкала его уклоняться от нежной предупредительности женщины, так упрямо его любящей, вынуждала относиться с пренебрежением к чувствам своих сыновей и судьбе крестьян Бопюи. Что бы господин де Катрелис ни делал, что бы ни обещал, он не мог ускользнуть от судьбы, подстерегающей его уже давно! Большой старый волк, «Дьявол», был лишь предлогом, той прикормкой, которой выманивают недоверчивое животное. И, говоря по правде, начиная с того момента, когда волк впервые появился в Бросельянде, господин де Катрелис не переставал хитрить с самим собой или, вернее, со смертью.

Распутав этот темный клубок противоречий, он почувствовал невероятное облегчение. И еще сказал себе: «Если я, несмотря на все, виноват, то сегодня искупаю свою вину. А если ее нет, тем лучше, ибо я шел до конца в том, для чего был рожден».

Он спросил себя еще о том, будет ли Жанна горевать или примет все, как он сам, просто и спокойно. Пытаясь представить ее лицо, он увидел ее в Пюи-Шаблене, в день их свадьбы, всю светящуюся от счастья и надежд и как бы потерявшуюся в своем кружевном одеянии. Повсюду цвели яблони, стояли деревья в подвенечных нарядах, или это были снежные кружева… Он не помнил больше, была ли тогда зима или весна… Вспоминал только огромное лазурное небо, дрожащее в этой бесконечной белизне, в белых гирляндах фруктового сада, в белоснежном платье Жанны де Катрелис…

Затем он взял за руку маленького Жана, и они, разговаривая друг с другом, пошли туда, в высокий лес Ла-Перьеры. Из последних оставшихся у него сил он подумал: «По крайней мере, он будет счастлив. Пусть я принесу ему удачу!» Он не понимал больше, то ли он идет рядом с ребенком или этот ребенок — он сам. Ибо речь шла уже о том, что в тине, среди водорослей спущенного накануне пруда, тело… окровавленное…

— А! — сказал он громко, — наконец я узнаю все!

— Вам не следует так переутомляться! — не заставил себя ждать господин кюре.

* * *

После ухода священника он выглядел умиротворенным. Лежал, не двигаясь, с закрытыми глазами, дышал бесшумно. Казалось, его душа ждала, когда ее телесная оболочка окончательно разрушится и можно будет ее покинуть. На чистый, похорошевший от мороза снег уже легла темная ночь. Валери зажгла свечу. Сидя у изголовья, она без устали перебирала четки. Внизу Сан-Шагрен опустошал бутылку. Предвидя ночное бдение, он подкреплялся. Это был предусмотрительный человек. Наконец он поднялся, краюха хлеба и нож в руке.

— Что же это такое? — философствовал он. — Вчера он был как огурчик, и на тебе…

В этот момент господин де Катрелис впал в коматозное состояние. Первые хрипы вырвались из его груди.

— Ты понимаешь? — сказала служанка. — Наш бедный господин нас покидает.

И она принялась читать молитву на исход души.

* * *

Но он бывало говорил, что не может скончаться, как все, обыкновенным образом. Так и вышло. Хрип внезапно прекратился, дыхание восстановилось и вскоре стало глубоким. Правая рука сжала невидимые поводья. Пораженные служанка и доезжачий услышали:

— Не нервничай, моя Жемчужина! Еще не время расслабляться… Прыгай! Прыгай!.. О! Моя прекрасная девочка, как я тебя люблю! Иди! Иди! Он впереди. А! Ты великолепна!

Черты его лица ожили, цвет лица потеплел, морщины разгладились, синие глаза засверкали, как драгоценные камни.

— Это самый прекрасный волк из всех, каких я видел в жизни! Доезжачий! Где ты, мой дорогой доезжачий?

— Я здесь, хозяин.

— Ты его видишь?

— Да, он там.

— В нем будет, наверное, сотня фунтов. Ты видишь его дьявольский воротничок, говори!

— Я вижу его, но волк вовсе не молод.

— Тем живее будет охота, мой мальчик!

Сан-Шагрен узнавал своего хозяина. И как бы прост он ни был, вздрогнул от неподдельной радости.

— Вперед, мои хорошие! Вперед!.. Блонда, Батар и ты, Нуаро, вперед!.. Ату, мой старый Фламбо! Ату! Подбодрите моих дорогих, моих маленьких! Хвост у него опустился… Не видишь разве, Сан-Шагрен?

— Вижу, он поддается.

— Труби, труби, доезжачий! Он выигрывает…

Но если его душа, взлетев, отсутствовала, то что же жило в нем, кричало в полный голос?

— Ату, ату, мои прекрасные! Но где же мой доезжачий? Где Сан-Шагрен?

Его большая голова поворачивалась то вправо, то влево, горящие глаза обшаривали полутемную комнату, рука поднимала воображаемый рожок.

— Я не могу трубить! Вчера волк помял его и продырявил. Он теперь никуда не годен. Старинный рожок… Доезжачий, ты ротозей! Он уходит…

Сан-Шагрен не выдержал. Он кубарем скатился с лестницы, галопом вернулся назад, держа в руке свой рожок.

— Ты не сделаешь этого, — воскликнула Валери, — у постели умирающего!

— Если это доставит ему радость?

— Доезжачий, доезжачий, погоняй Персана! А! Ленивое животное, все время сзади, нос по ветру…

— Я прибыл, хозяин. Я был там. Слушайте!

Он поднес рожок к губам и сыграл трогательную, волнующую, вдохновенную мелодию — расставание оленя с родным лесом:

Прощай, мой лес! Теперь не пышен,

Прозрачен, гол ты стал,

И звук рожка почти не слышен,

Что ланей распугал.

Прощай, и поросль молодая!

Прощай, мой лес! Тебя я покидаю…

— В добрый час! — сказал господин де Катрелис, вздыхая.

* * *

И таким в этом краю, где вздыхают о прошлом широкоплечие дубы, он вошел в легенду.

Приложение

Даты главных исторических событий, на фоне которых разворачивается действие романа «Кавалер дю Ландро»:

1789 г. — Начало Великой французской революции.

1793 г. — Война в Вандее, называемая также Великой войной, чтобы отличить ее от движения шуанов, которое за ней последовало.

1794 г. — Вторжение в Вандею «Адских колонн».

1799 г. — Переворот 18 брюмера: Бонапарт, первый консул.

1801 г. — Подписание Конкордата, установление мира в Вандее.

1804 г. — Наполеон I — император.

1805 г. — Победа французской армии под Аустерлицем.

1808 г. — Приезд Наполеона в Вандею.

1812 г. — Русская кампания.

1813 г. — «Битва народов» под Лейпцигом.

1814 г. — Вторжение войск коалиции во Францию. (Штурм Реймса.) Отречение императора в Фонтенбло и ссылка Наполеона на остров Эльба. Людовик XVIII провозглашен королем Франции.

1815 г. — Побег Наполеона с острова Эльба; Людовик XVIII уезжает в Ганд (откуда пришла сатирическая песенка «Наш папаша из Ганда»). Сто дней. Восстание в Вандее. Поражение при Ватерлоо и ссылка Наполеона на остров Св. Елены. Возвращение Людовика XVIII в Париж.

1820 г. — Убийство герцога де Берри.

1821 г. — Смерть Наполеона на острове Св. Елены.

1824 г. — Смерть Людовика XVIII. Карл Х — король Франции.

1828 г. — Приезд в Вандею герцогини де Берри.

1830 г — Отречение Карла X и его эмиграция в Англию. Луи-Филипп провозглашен королем Франции.

1832 г. — Герцогиня де Берри неудачно пыталась поднять восстание в Провансе и в Вандее. Потерпев поражение, была арестована в Нанте и заключена в крепость Блэй.

Примечания

1

Паскаль Б. «Мысли».

2

Следы волка имеют, в общих чертах, форму цветка геральдической лилии (прим. автора).

3

В католических странах надгробные памятники часто выполнялись в виде лежащей на спине фигуры (прим. пер.).

4

Сан-Шагрен — (фр.) дословно: беспечальный (прим. перев.).

5

Пастух не договаривает фразу: «Несение креста» (прим. перев.).

6

Перевод Ю. Б. Коренева.

7

Перевод В. Курочкина.

8

До свидания! Добрый путь (англ.).

9

По меньшей мере, уверял себя в этом (прим. автора).

10

Непереводимая игра слов: Rencognes (Ренконь) (фр.) — забиться в угол (прим. пер.).

11

Непереводимая игра слов. Прозвище «Эспри де Луп» обыгрывает имя героя «Эспри» и переводится как Дух Волка (прим. пер.).

12

Эпаминонд — фиванский полководец (418–362 гг. до н. э.) (прим. пер.).

13

«Месса окончена» (лат.).

14

Охотничья собака, дрессируемая для охоты на выдр.

15

Donjon — донжон, главная башня замка (фр. — прим. пер.).

16

Перевод В. Курочкина.

17

VA — повелительное наклонение от глагола «идти», то есть «иди!» (прим. пер.).

18

Альфред де Виньи использует здесь слово «loup-cervier» (волк-сервьер), что по-другому означает «рысь» (прим. пер.).

19

Плоэрмель — город на северо-западе Франции, соборы которого славятся своими звучными органами.

Content

Бордонов Жорж Том 3. Кавалер дю Ландро. Огненный пес

К читателю

КАВАЛЕР ДЮ ЛАНДРО

Часть первая

1787 год

«Адские колонны»

Мельницы Бурнье

Элизабет Сурди

Часть вторая

Шаботри

«Махровая фиалка»

Возвращение

Ландро

Аббат Гудон

Часть третья

Десланд

Березина

Отступление

Траппестинка

Часть четвертая

Почетная гвардия

Генерал Сегюр

Все или ничего

Реймс

Часть пятая

«Казаки» Ландро

«Наш папаша из Ганда»

Мадемуазель Виктория

«Яблоко от яблони…»

«Ужасные забавы»

Кованый сундук

Черный пес

Свахи

Часть шестая

Тримбаль

Неверный удар

Герцогиня де Берри

Свидание в Фительере

Последняя луна

1969

ОГНЕННЫЙ ПЕС

ПРЕДИСЛОВИЕ

Часть первая (Адажио)

1

2

3

Часть вторая (Анданте)

4

5

6

7

8

Часть третья (Скерцо — менуэт)

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть четвертая (Финал: аллегро мольто)

18

19

20

21

22

23

Приложение

Примечания