Измозик Владлен Семёнович

Глаза и уши режима: государственный политический контроль в Советской России, 1917–1928

Владлен Измозик

Глаза и уши режима: государственный политический контроль в Советской России, 1917–1928

Памяти Владимира Николаевича Хаустова

В оформлении обложки использована фотография людей, ожидающих открытия столовой в Александровске, Украина. 1921. Библиотека Конгресса США.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Впервые эта книга была напечатана крохотным тиражом (300 экз.) и объемом всего 10 п. л. в 1995 году при поддержке занимавшего должность заведующего кафедрой истории Санкт-Петербургского университета экономики и финансов, д. и. н., профессора Б. А. Старкова [1].

Издание было замечено и достаточно высоко оценено научным сообществом. Это произошло во многом благодаря тому, что в данной монографии впервые предметом изучения стал политический контроль в Советской России в 1917–1928 годах. За прошедшие почти 30 лет по данной теме появился целый ряд важных публикаций, о которых ниже будет рассказано подробнее.

Тем не менее я продолжал заниматься этими сюжетами, и многие коллеги неоднократно советовали мне подготовить переиздание моей книги, давно ставшей библиографической редкостью, хотя ссылки на нее по-прежнему присутствуют в научной литературе. Естественно, предлагаемый текст отличается от первого издания не только объемом, но и рядом переработанных сюжетов. Надеюсь, новое издание найдет своего внимательного читателя и окажется небесполезным в нынешних дискуссиях о внутренних процессах, происходивших в советском обществе в годы Великой Российской революции 1917–1922 годов и в период новой экономической политики.

Выражаю признательность за помощь в подготовке этой книги к печати редакторам и сотрудникам «Нового литературного обозрения» — М. Каменской, И. Мартынюку, М. Смирновой и Д. Макаровскому.

Нужно добиться того, чтобы у ЧК всюду и везде были зоркие глаза и хорошие уши.

Из приказа ВЧК от 1 сентября 1920 года

ВВЕДЕНИЕ

С падением идеологического железного занавеса российские историки оказались активными наблюдателями и участниками уже несколько десятилетий идущих на Западе дискуссий по проблемам тоталитарного общества: его определения, временных рамок, сущностных признаков, правомерности отнесения данного термина к тем или иным политическим режимам. Большинство исследователей в 1990‑х сходилось во мнении, что тоталитаризм стал явлением XX века, проявившим себя наиболее четко в политических системах социалистического СССР, нацистской Германии и фашистской Италии [2]. Вместе с тем в последующие годы ряд зарубежных и российских историков выступили с критикой данного термина, доказывая, что реальная жизнь в Советском Союзе не исчерпывается понятием «тоталитаризм». По мнению О. В. Большаковой, эти «историки <…> по-разному оценивали тоталитарную модель, в центре которой находилось монолитное репрессивное государство и догматическая идеология», ибо «считали, что эта поверхностная механистическая модель, по сути навязанная политологами, не описывает и тем более не объясняет историческую реальность, не помогает в постановке новых исследовательских проблем и в осмыслении эмпирических данных», являясь, кроме того, «идеологически нагруженной» [3].

В этом плане значительный интерес представляет позиция московских историков М. М. Горинова и А. С. Сенявского, сформулированная ими в конце 1990‑х годов [4]. В предисловии к главе пятой учебного пособия для студентов вузов, обучающихся по направлению и специальности «История», давалась следующая характеристика историографической ситуации:

В понимании сущности и механизмов функционирования советского общества 30‑х годов в западной (а в последние годы и в отечественной) историографии противостоят друг другу два главных направления: «тоталитарное» и «модернизаторско-ревизионистское». По их мнению, «тоталитаристы» считают Октябрь 1917 г. «не пролетарской революцией, а заговором и государственным переворотом, осуществленным монолитной большевистской партией», сталинизм — органичным результатом ленинизма, а советскую систему — тоталитарной, державшейся на терроре и лжи, с точки зрения морали идентичной нацизму и фашизму. Согласно представлениям «ревизионистов», Октябрь — это пролетарская революция, Сталин — «аберрация» ленинской нормы, советский режим при всей его социалистической риторике и мрачном сталинистском прошлом фасаде — основа для «развития»: индустриализации, урбанизации и массового образования, подобно «авторитарным» режимам в других отсталых странах, причем в ходе дальнейших изысканий часть «ревизионистов» пришла к заключению о демократических корнях сталинского пятилетнего плана и о том, что сложившийся советский строй представлял собой взаимодействие «групп интересов» [5].

На наш взгляд, здесь содержится весьма упрощенная характеристика взглядов так называемых «тоталитаристов». В заключении к главе М. М. Горинов и А. С. Сенявский в развернутом виде излагали свое видение данной проблемы:

Сложившееся в результате октябрьского (1917) переворота и Гражданской войны общество в основе своей содержало зародыш тоталитарности. Это означало, в частности, огромную роль идеологии во всех сферах, стремление государства контролировать и регулировать как можно больше областей общественной жизни. Полностью тоталитарные структуры сформировались к середине 1930‑х гг. <…> Возникновение советской тоталитарной системы в начале XX в. было одним из способов выхода урбанизировавшегося и маргинализированного общества из ситуации глобального общественного кризиса, причем в тех условиях он оказался единственно реализуемым. <…> Возможно, «тоталитарность» оказалась способом самосохранения российской цивилизации (при всех ее деформациях) в объективно тяжелейших условиях модернизации XX в.: в индустриальном рывке, урбанизационном и демографическом переходах, трансформации экистической и социальной структур, в противостоянии внешнему давлению враждебного мира, в том числе в отражении и сдерживании прямой агрессии. Тоталитаризм в его коммунистической модели явился формой трансформации традиционного российского общества в городское. <…> Для понятия «тоталитаризм», выработанного на Западе «тоталитарной школой» в качестве научной категории для обозначения ряда разновидностей «недемократических» обществ и действительно «схватившего» некоторые сущностные моменты прежде всего советского режима, характерен односторонний негативизм. Связано это с тем, что оно сразу же приобрело аксиологическую нагрузку, обозначив «антиценность» индивидуалистического западного сознания. Результатом является явная пристрастность оценок всех режимов, подводимых под эту категорию, а тоталитаризм стал синонимом «мирового зла», выйдя далеко за рамки науки. <…> «Красный» тоталитаризм в отечественной истории также не был только насилием над обществом: он просто не мог бы утвердиться, если бы не имел социальной почвы и не получил широкой поддержки, если бы не решал (своими методами) действительно насущных проблем общественного развития, в том числе в большей или меньшей степени поступаясь доктринальными принципами. <…> Таким образом, тоталитаризм не изменил основного направления развития ни российского общества в целом в рамках техногенной цивилизации, ни урбанизационного процесса: он придал им особую форму и задал форсированный темп. До определенной стадии он способствовал сокращению отставания России от лидеров технологической гонки XX столетия [6].

Таким образом, М. М. Горинов и А. С. Сенявский, признавая наличие «красного тоталитаризма», сформировавшегося полностью к середине 1930‑х годов, возражают лишь против однозначно отрицательного толкования термина «тоталитаризм», призывая оценивать его природу и результаты в конкретно-исторической обстановке.

Дискуссии о природе тоталитаризма, его сущности, временных рамках, применимости к тем или иным политическим режимам продолжаются по сей день и, безусловно, будут продолжаться в дальнейшем. Следует указать на историографический обзор взглядов на природу тоталитаризма, подготовленный В. П. Любиным [7], а также на статью М. В. Казьминой [8]. На мой взгляд, следует согласиться с выводом М. В. Казьминой, что «применительно к концепции тоталитаризма можно констатировать переосмысление содержания, освобождение от политической конъюнктуры, усложнение видения исторического феномена <…> придав самому термину конкретный исторический смысл» [9]. Можно напомнить суждение М. Я. Гефтера, высказанное еще в 1993 году, что, хотя «природа тоталитарных режимов едина», ибо они стремятся к «окончательному решению», будь то раскулачивание или Холокост, провоцируют род человеческий на самоуничтожение, «коренная трудность <…> состоит в том, что само понятие это имеет в виду не какую-то конкретную реальность, а специфически общие черты разных исторических „тел“, у каждого из которых своя родословная, несовпадающий по времени, да и по сути, генезис» [10]. Любопытна мысль, которую высказал Уве Баккес, замдиректора Института Ханны Арендт на IV Парижском международном коллоквиуме в октябре 2004 года, что сила тоталитарного соблазна в способности мобилизовать умы перспективой «сотворения неба на земле» [11].

Важнейшая черта тоталитаризма — стремление к всеохватывающему и всепроникающему контролю во всех без исключения сферах общественной и частной жизни граждан. Следует заметить, что это стремление, безусловно, никогда не может достигнуть своего абсолютного предела. От «тоталитаризма» отличают «авторитарные системы», не претендующие на абсолютный, монопольный контроль над обществом. Здесь всегда остается тот или иной ряд сфер, свободных от прямого вмешательства власти: экономика, наука, искусство, личная жизнь граждан и т. д.

Применительно к истории Советской России наиболее распространенной является точка зрения, что до начала 1930‑х годов господствующий режим был авторитарным. Решающим же поворотом в переходе от авторитарной к тоталитарной системе стал конец 1920‑х: победа во внутрипартийной борьбе группы Сталина, выбор курса «большого скачка», коллективизация, позволившая государству установить не только политический и идеологический, но и экономический контроль над миллионами крестьянских хозяйств, объединенных в колхозы [12]. Известный советский и российский философ и политолог И. К. Пантин пишет по этому поводу: «Термин „тоталитаризм“ правомерно употреблять только в конкретно-историческом значении, как стремление власти к тотальному управлению общественной жизнью. При Сталине такой тоталитаризм был. <…> При Хрущеве <…> уже нет» [13]. Исследователь политической системы тоталитаризма Н. В. Работяжев отмечал, что «наиболее близко к „чистому“ типу тоталитаризма СССР подошел в годы правления Сталина. <…> Большевистская диктатура эпохи Ленина и первых лет после его смерти, как и послесталинский режим, менее соответствовали „идеальному“ типу тоталитаризма, чем сталинизм» [14]. Эту точку зрения разделял и известный историк Ю. И. Игрицкий (1934–2016). По его мнению, «на смену жесткому тоталитаризму приходили сначала „смягченный“ тоталитаризм, а затем авторитаризм» [15]. Естественно, что в дискуссиях о тоталитаризме большое внимание уделяется его системообразующим признакам [16]. Одним из наиболее емких определений тоталитаризма нам представляется формулировка, предложенная Ю. И. Игрицким. Он подчеркивает, что это режим «государственной власти, сосредотачивающейся в ядре (центре) государства посредством одной и единой политической организации, отождествившей себя с государством или сросшейся с ним и ставящей целью полностью взять под свой идеологический и политический (а по возможности и экономический) контроль как общество в целом, так и важнейшие его составные части, способные оспорить данную — тоталитарную — государственную власть» [17].

Среди тех, кто в настоящее время решительно не приемлет термин «тоталитаризм», следует назвать М. А. Колерова [18]. Он именует этот термин инструментом «политической пропаганды <…> который по-прежнему преследует свободное исследование диктатур середины ХX века в Германии, Италии и СССР» [19]. Чем же обосновывает автор свою позицию? Цитируя множество философов, историков, политологов Старого и Нового Света, он стремится доказать, что термин «тоталитаризм» явился порождением «верных учеников русских партийных противников большевиков в России и, главное, верных учеников маргинального австро-немецкого либертарианского клана в Англии и США» (Ф. Хайека, Х. Арендт, К. Поппера, К. Фридриха, З. Бжезинскго и др.), кроме того «исторический колониальный расизм лежит в основе доктрины „тоталитаризма“. <…> Тоталитаризму и сталинизму эти критики вменяют не их специфические черты, а характеристики всей европейской индустриализации XIX — начала XX вв.» [20]. Модест Алексеевич не стесняется в выражениях в адрес защитников термина «тоталитаризм», заявляя, что в «собственно русской историографии, традиционно сильной своим позитивизмом, но часто слабой в отношении миметических „теорий“, „тоталитаризм“ все еще собирает свою жатву, превращая даже золото науки в пропагандистские черепки» [21]. По его мнению, признаки тоталитаризма легко найти в политической практике западных, так называемых демократических государств. В частности, он ссылается на П. Кроссера, который указывал на то, «что для индустриального военного дела тотальная мобилизация — не только вынужденная практика милитаризации в ходе военных действий, но и осознанная задача планирования, а индустриальная милитаризация — ойкумена государственного капитализма» [22]. Но тут же М. А. Колеров высоко оценивает мнение эмигранта, российского философа права П. И. Новгородцева, считавшего, что так называемая «диктатура пролетариата» практически свелась «к олигархическому господству партийных вождей, властвующих и над своей партией, и над народом при помощи демагогии и тирании» [23]. В конечном счете Модест Алексеевич в своем неприятии тоталитаризма как определенной политической системы ссылается на внепартийную теорию тоталитаризма Г. Маркузе:

Сам способ организации технологической основы современного индустриального общества заставляет его быть тоталитарным; ибо «тоталитарное» здесь означает не только террористическое политическое координирование общества, но также не террористическое экономико-техническое координирование, осуществляемое за счет манипуляции потребностями посредством имущественных прав. <…> В обществе тотальной мобилизации, формирование которого происходит в наиболее развитых странах индустриальной цивилизации, можно видеть, как слияние черт Государства Благосостояния и Государства Войны приводит к появлению некоего продуктивного гибрида. <…> Основные тенденции такого общества уже известны: концентрация национальной экономики вокруг потребностей крупных корпораций при роли правительства как стимулирующей, поддерживающей, а иногда даже контролирующей силы; включение этой экономики в мировую систему военных альянсов, денежных соглашений, технической взаимопомощи и проектов развития… вторжение общественного мнения в частное домашнее хозяйство; открытие дверей спальни перед средствами массовой коммуникации [24].

Таким образом, М. А. Колеров считает «тоталитаризм» реальностью «индустриального мира» [25]. Но при этом не замечает или не хочет замечать существенной разницы, в частности в 1930‑х годах, между реальной политической практикой СССР, Германии и Италии и другими государствами Европы и Северной Америки. В последних продолжала существовать рыночная экономика; были не только монополии, но и мелкая, и средняя частная собственность, а также разнообразные политические партии (даже в странах с четко выраженными правыми режимами (Финляндия, Венгрия)); кроме того, отсутствовал государственный террор против своих граждан. У зарубежных историков, специалистов по советской истории, также нет единого мнения касательно проблемы «тоталитаризма». По замечанию заслуженного профессора Чикагского университета Ш. Фицпатрик, на протяжении многих лет в интерпретациях истории Советского Союза в западной историографии господствовала «тоталитарная модель, основанная на несколько очернительском отождествлении нацистской Германии и сталинской России. Эта парадигма подчеркивала всемогущество тоталитарного государства и его „рычагов управления“, уделяла значительное внимание идеологии и пропаганде и в целом пренебрегала социальной сферой (которая считалась пассивной и фрагментированной тоталитарным государством)» [26]. К началу 1980‑х годов возникло направление так называемых «ревизионистов», поставивших под сомнение шаблонность применения термина «тоталитаризм» по отношению к политической системе СССР. К представителям этого направления можно отнести Ш. Фицпатрик. В этой связи она отметила в 2022 году, что «к 1980 г. термин „тоталитаризм“, оставаясь ярким и эмоционально заряженным для западной публики, потерял свою привлекательность в академических кругах. Среди прочих его критиковали американские политологи Стивен Коэн и Джерри Хафф» [27]. Напомним, что в своей последней книге С. Коэн выделил шесть основных компонентов советской системы:

официальная и непреложная идеология; особо авторитарная правящая Коммунистическая партия; партийная диктатура во всем, что имеет отношение к политике, с опорой на силу политической полиции; общенациональная пирамида псевдодемократических Советов; монополистический контроль государства над экономикой и всей значимой собственностью; многонациональная федерация (или Союз) республик, являвшаяся в действительности унитарным государством, управляемым из Москвы [28].

Другой вопрос, что С. Коэн не считал эту систему застывшей и подчеркивал возможность ее реформирования. К тому же сама Ш. Фицпатрик следующим образом характеризует среду обитания советского человека с начала 1930‑х годов:

Господство коммунистической партии, марксистско-ленинская идеология, буйно разросшаяся бюрократия, культы вождей, контроль государства над производством и распределением, социальное строительство, выдвижение рабочих, преследования «классовых врагов», полицейский надзор, террор и различные неформальные, личные сделки и договоренности, помогающие людям на всех уровнях защитить себя и добыть дефицитные блага, — вот что составляет сталинистскую среду. <…> Именно в 1930‑е окончательно сформировался сталинизм как особая жизненная среда, в основных своих чертах просуществовавшая и всю послесталинскую эпоху вплоть до горбачевской перестройки 1980‑х гг. [29]

Даже те, кто признает заслуги «историков-ревизионистов», доказывающих, что СССР не был тоталитарным, одновременно отмечают (например, немецкий историк Й. Баберовски), что «ревизионисты» спутали претензию на тотальность с тоталитарным господством. Режим не мог осуществить свои тоталитарные претензии, но постоянно пытался сделать это. В ходе этих попыток «общественная и приватная сферы жизни в СССР были устроены заново и упорядочены по репрессивному принципу» [30]. На наш взгляд, у «историков-ревизионистов» действительно происходит подмена понятий. Стремление к тоталитарному контролю, контролю во всех сферах жизни общества и частного гражданина, безусловно, существовало, но осуществить его реально власть просто была не в состоянии. Мысль о политическом контроле как одной из важнейших задач формирования и существования тоталитарного государства разделяют и другие авторы [31].

Например, Д. Ширер, профессор истории Делавэрского университета (США), отмечал, что «в классическом определении советского тоталитаризма насилие считается неотъемлемой частью большевистской политической культуры и идеологии», но тут же замечал, что «насилие против общества нельзя считать уникальной особенностью сталинской эры или советской истории в целом», а также то, что некоторые из ученых «обращали внимание на преемственность в применении государственных форм насилия в общеевропейском масштабе» [32]. В этом плане интересен подход ряда современных американских историков. Как справедливо отмечают П. С. Кабытов и О. Б. Леонтьева, целая группа американских историков-русистов «не мыслят власть как некую демоническую, всемогущую силу, а, напротив, описывают ее усилия со значительной долей скепсиса и иронии, подчеркивая элементы случайности, непоследовательности, амбивалентности в ее действиях и даже в самом выборе целей», а сталинизм «предстает не как некое досадное отклонение от магистральной линии хода всемирной истории, а как ключевая тема для понимания природы современного общества вообще, какова бы ни была его идеология» [33]. Например, П. Холквист и Д. Л. Хоффманн, практически не употребляя термин «тоталитаризм» и используя метод компаративного анализа, рассматривают проблему политического надзора (П. Холквист) и в целом преобразования общества в Советской России и СССР (Д. Л. Хоффманн) в широком общеевропейском и общемировом контексте. В частности, П. Холквист указывает, что

надзор за населением ни в коей мере не был географически ограничен Россией или СССР, как не был он ограничен Первой мировой войной. <…> Перспектива тотальной войны и возникновение режимов национальной безопасности, призванных осуществлять ведение такой войны, требовали мобилизации собственного населения и сбора информации о нем не только в ходе войны, но и в мирное время [34].

Вместе с тем П. Холквист отмечает и важные особенности советского варианта: «Надзор за настроениями населения, таким образом, надо понимать не просто как „русский феномен“, а как вспомогательную функцию политики современной эпохи (одним из вариантов которой является тоталитаризм) (выделение наше. — В. И.). С этой точки зрения большевизм действительно может рассматриваться как нечто своеобразное. <…> Итак, хотя большевизм и представлял особый тип цивилизации, он был далеко не уникален и не самобытен» [35]. Схожую позицию занимает Д. Л. Хоффманн. Подчеркивая, что «сталинский режим был одним из самых репрессивных и жестоких в истории человечества», он одновременно видит свою цель в изучении «как „позитивной“, так и „негативной“ политики партийного руководства в отношении населения», ибо в его понимании это «единственный способ понять сущность сталинского режима, стремившегося переделать не только порядок, но и саму природу своих граждан и готового для осуществления данных целей к абсолютно беспрецедентному вмешательству в их жизнь» [36]. Поэтому, отмечая, что «насилие по отношению к отдельным группам населения и концентрационные лагеря не были изобретением советских лидеров», он тут же указывает и на важнейшие различия:

В других странах заключение людей в лагерь оставалось мерой безопасности, употребляемой только в военное время. Советское же руководство использовало подобные методы и в мирное время — в целях преобразования общества. Несмотря на сходство технологий государственного насилия, в СССР его размах был гораздо больше, чем в Западной Европе, а цели — куда масштабнее [37].

Наконец, С. Коткин показал, что в ситуации с промышленными рабочими, когда государство устанавливало определенные «правила игры» «с явным намерением добиться беспрекословного подчинения», «в ходе исполнения правил стало возможным оспаривать их или — чаще — обходить стороной» [38].

Недавно к данному вопросу обратился профессор истории Мельбурнского университета (Австралия) Марк Эделе [39]. Описывая историографию, связанную с употреблением термина «тоталитаризм», он пытается дать объективную оценку имеющимся трудам американских историков и указывает на то, что ряд авторов (Р. Пайпс, П. Кенез, З. Бжезинский) чрезмерно подчеркивали в контексте холодной войны негативные коннотации тоталитаризма на примере советской истории [40]. Одновременно Эделе демонстрирует, как, употребляя термин «тоталитаризм», другие исследователи (М. Левин, С. Коткин, Р. Такер) показывали сложность реально происходивших исторических процессов [41]. И, конечно, необходимо помнить, что цели и идеалы у государств, политическую систему которых на определенном этапе можно считать «тоталитарной», были различными и даже противоположными. Сталин мог использовать в своей риторике формально демократические лозунги, нисколько не противореча партийным документам.

Таким образом, нам представляется вполне адекватным употребление термина «тоталитаризм» по отношению к Советскому государству с начала 1930‑х годов и до смерти Сталина в марте 1953 года, с учетом того, что возможности государственной машины в силу целого ряда причин были ограниченны. В результате между намерениями власти и реальной практикой существовало значительное расхождение. Вместе с тем заслугой современных исследователей, российских и зарубежных, является то, что они помещают советскую систему в мировой исторический поток, отмечая как общие черты, так и различия в функционировании различных политических систем XIX–XX веков. Как считает американский историк Р. Суни, «смотреть на коммунизм объективно и нейтрально сложно или даже вообще невозможно, но внедрение взвешенного и нюансированного видения, осознание всех его противоречий, сложностей и аномалий являются важнейшими начальными шагами к честной исторической реконструкции» [42]. Важным представляется и то, что в трудах исследователей прослеживаются изменения советской политической системы: от «жесткого тоталитаризма» 1930–1940‑х годов к сравнительно «мягкому тоталитаризму» последующих десятилетий.

И тем не менее уже в 1920‑х годах в сознании постепенно растущей массы людей формируются опасения, страх, вызванный наблюдением государства за поведением и жизнью граждан. Отсюда стремление не показывать свои подлинные мысли и чувства, появление «маски», отделяющей человека «внутреннего» от человека «внешнего». Отсюда советы в письмах к родным скрывать свое происхождение, быть «революционным в письмах», «языком не трепать» [43]. Анализируя ситуацию уже послевоенного времени, В. А. Козлов отметил, что «советский чиновник вообще жил под гнетом иллюзии тотального контроля (выделение наше. — В. И.) за его политической благонадежностью и поведением. (Об иллюзии я говорю потому, что тотальным был не контроль, а страх перед этим контролем, постоянное ощущение нависшей опасности.)» [44] Одним из важнейших средств реализации авторитарного и тотального вмешательства в жизнь общества являлся политический контроль.

Вместе с тем самого термина — «политический контроль» — до начала 1990‑х было невозможно найти ни в одном справочном издании на русском языке. Самое же главное, что даже авторы, употребляющие данное словосочетание применительно к истории Советской России, воспринимали его как некую данность, как аксиому, практически не пытаясь расшифровать этот термин, наполнить его конкретным историческим содержанием. Это касается как российских, так и иностранных авторов. Не использовали понятие «политический контроль» и Дж. Боффа, Э. Карр, Р. Такер [45]. Даже в книгах, посвященных репрессивной политике Советского государства, истории ВЧК — ОГПУ, речь прежде всего шла о различных формах и методах преследования граждан, способах получения ложных показаний, фальсификации судебных дел и т. п. [46] За редчайшим исключением, деятельность политического контроля не находила отражения и в мемуарной литературе [47].

Поэтому целью данной монографии является исследование возникновения и существования политического контроля властей над населением России в первое десятилетие Советского государства (1917–1928) с учетом новых материалов, ставших доступными за эти годы. Выбор именно этих временных рамок обусловлен рядом обстоятельств. Во-первых, это период, в который, по мнению многих ученых, еще существовали различные альтернативы исторического развития страны. Во-вторых, большую часть его занимает время НЭПа, который, по выражению З. Бжезинского, был «самой открытой и интеллектуально новаторской фазой русской истории XX столетия» [48]. Причем, по мнению Ю. И. Игрицкого, в период НЭПа «советская Россия по объему прав и свобод граждан и общественных организации мало чем отличалась от других стран Восточной Европы, Центральной и Южной Америки, Китая, Японии, которые никто из исследователей… не относит к разряду тоталитарных» [49]. Тем более интересно и важно проследить, как в этих условиях существовала система политического контроля и какое влияние оказывала она на другие сферы политической жизни. Одновременно, материалы самого политического контроля помогают лучше увидеть реальные настроения различных групп населения в этот период.

Как определить само понятие «политический контроль над населением»? Впервые такая формулировка была мной предложена в 1995 году. Но в гуманитарных науках редко когда предложенное определение принимается всем научным сообществом. Поэтому мне кажется важным привести мнение исследовательницы «Политического контроля», д. и. н. Н. А. Володиной, опубликованное в 2010 году:

Данное В. С. Измозиком и поддержанное исследователями (практически всеми, мы не встречали никакой критики) определение политического контроля не отражает важнейшего, на наш взгляд, аспекта: формирования — всеми возможными способами — общественного мнения, т. е. воздействия на массовое сознание. На наш взгляд, изучение отдельных, пусть и очень важных аспектов, методов и институтов политического контроля не позволяет объективно оценить действие всей советской системы политического контроля, проанализировать ее объективные и субъективные причины становления, оценить развитие и взаимодействие ее институтов и методов, выявить причины столь высокой ее эффективности. Одна из ключевых особенностей советского режима заключалась в том, что власти не только выясняли характер настроений в обществе, но и активнейшим образом, в небывалых ранее масштабах их формировали, воспитывали «нового человека».

В связи с этим мы предлагаем следующее определение политического контроля. Политический контроль — это имманентно присущее любому, но в особенности тоталитарному государству качество, представляющее собой комплекс мероприятий власти, направленных не только на контроль поведения индивида, всех социальных групп, но и на формирование мировоззрения и поведения основной массы населения на основе задаваемых идеологических канонов и практических потребностей режима [50].

Я благодарен Наталье Александровне Володиной и с учетом ее замечаний предлагаю следующую уточненную формулировку: под политическим контролем следует понимать систему регулярного сбора и анализа информации различными ветвями государственного аппарата о настроениях в обществе, отношении различных его слоев к действиям властей, о поведении и намерениях экстремистских и антиправительственных групп и организаций. Политический контроль всегда включает несколько основных элементов: сбор информации, ее оценку, принятие решений, учитывающих настроения общественных групп и слоев и призванных воздействовать в нужном для властей направлении, включая формирование мировоззрения и поведение основной массы населения; а также политический розыск (сыск) и репрессии при наличии угрозы (реальной или мнимой) государству и обществу. Не отменяя репрессий, политический контроль в идеале предполагает определенный крен в сторону аналитической, профилактической деятельности; участие в выработке основных направлений общегосударственной политики с точки зрения того, как она скажется на социальной стабильности.

Поэтому политический контроль — неотъемлемая черта жизни любого современного государства. В демократических странах контроль такого рода осуществляется в основном открыто, используя наличие оппозиционных средств массовой информации, регулярной системы выборов на всех уровнях и т. п. При сборе закрытой информации политический контроль здесь регулируется системой законов, защищающих права личности (неприкосновенность жилища, тайна переписки и телефонных переговоров, право на свободу получения и распространения информации и т. д.). Поэтому неизбежные попытки бюрократических структур выйти за рамки дозволенного грозят серьезными политическими последствиями.

В условиях же подавления оппозиции, запрета гласности и политического плюрализма политический контроль — обязательное условие формирования, укрепления и существования авторитарных и тоталитарных режимов. Его отличительная черта — отсутствие какой бы то ни было законной основы или ее безнаказанное нарушение. Политический контроль при этом является одной из самых конспиративных сфер, а собранная им информация, как правило, имеет грифы «Секретно» и «Совершенно секретно». Необходимость политического контроля для руководства страны в этом случае обусловлена рядом причин. Во-первых, в обстановке запрета оппозиционных политических партий и групп, отсутствия свободной прессы и реальных выборов режим не может доверять собственным средствам массовой информации, выполняющим прежде всего пропагандистскую роль, и нуждается в относительно объективных данных о реальных настроениях и позициях населения. Во-вторых, политический контроль нужен для расправы с политическими противниками, для подавления любого инакомыслия. Поэтому в данном аспекте он неразрывно соединен с политическим сыском. В-третьих, политический контроль дает возможность целенаправленно формировать нужные режиму представления у различных социальных слоев.

Основными структурами, которые осуществляли политический контроль в исследуемый период, являлись партийные комитеты и их отделы на всех уровнях, политорганы Красной армии и флота, органы ВЧК — ГПУ — ОГПУ. Достаточно активно в 1920‑х годах в эту деятельность включилась монопольная организация советской молодежи — Российский коммунистический союз молодежи (РКСМ) — Всесоюзный коммунистический союз молодежи (ВЛКСМ). Менее заметную роль в этом отношении, на наш взгляд, играли советские, хозяйственные организации.

Естественно, что исследование данной темы стало возможным лишь с конца 1980‑х годов, когда перед историками, хотя и не в полной мере, открылись недоступные ранее архивные фонды. За прошедшие почти 30 лет после первого издания этой книги вышло большое количество работ, в которых в той или иной степени отразились сюжеты политического контроля. Их можно разделить на три группы. Во-первых, это обладающая непреходящей ценностью многотомная публикация документов с научными комментариями по отдельным направлениям осуществления политического контроля [51]. Во-вторых, по данной тематике был защищен ряд кандидатских и докторских диссертаций [52]. В-третьих, это интересные и глубокие монографии и статьи отдельных авторов, исследующие данную проблематику на региональном, ведомственном и общесоюзном уровне [53].

Все эти труды ввели в научный оборот большое количество недоступных ранее архивных материалов. Вместе с тем в некоторых работах прослеживается некритическое отношение к документам ВЧК — ОГПУ. Мы не говорим здесь о трудах Е. А. Прудниковой, И. В. Пыхалова, Н. В. Старикова и др., подходы которых далеки от научных. Речь идет о работах, претендующих на академические стандарты. Например, в одной из них приводится докладная записка зам. председателя ОГПУ Г. Г. Ягоды на имя Сталина в феврале 1931 года об окончании следствия по делу Всенародного союза борьбы за возрождение свободной России, в которой, в частности, отмечается, что «организация ставила своей целью свержение советской власти при помощи вооруженного восстания и иностранной военной интервенции и установление конституционной монархии». Среди руководителей организации назывались академики Н. П. Лихачев, М. К. Любавский, С. Ф. Платонов, Е. В. Тарле и другие видные ученые, а далее в комментариях авторов говорится, что «документальные свидетельства, представленные ОГПУ во власть, говорят об установленных» организацией тесных связях с «националистической партией Германии» и переговорах о военной интервенции Германии не позже весны 1931 года [54]. И это речь о давно разоблаченной фальсификации, так называемом «Академическом деле»! [55] Достаточно много работ, использующих разного рода характеристики настроений населения, опирается на информационные сводки ОГПУ. Здесь в первую очередь встает вопрос о репрезентативности докладов, отчетов, информационных сводок вообще, ибо подобные материалы направлялись наверх различными структурами: партийными, советскими, военно-политическими, ВЧК — ОГПУ; о факторах, которые оказывали влияние на их составителей. На наш взгляд, вывод весьма уважаемого знатока архивов ВЧК — ОГПУ — НКВД В. К. Виноградова, что основное требование, «которое предъявлялось к качеству [чекистской] сводки, — давать объективное освещение настроений широких масс населения», требует уточнения [56]. Соглашусь с мнением профессора Э. Адриана, что «ОГПУ могло иметь свой интерес в том, чтобы сконцентрировать внимание именно на настроениях недовольства среди советских граждан, намеренно увлекаясь подачей негативной информации в целях поддержания собственной значимости в глазах властей» [57]. И это соображение относится не только к чекистским донесениям. Каждая из упомянутых структур имела свои ведомственные интересы, и это обстоятельство, безусловно, находило свое отражение в направляемых руководству материалах. Некоторые из авторов справедливо отмечают важность учета личностных характеристик составителей местных сводок. А. П. Килин подчеркивает:

Говоря о «собирательном портрете» авторов сводок, можно констатировать, что это были мужчины — с начальным или средним образованием (со значительной градацией по качеству подготовки), идеологически выдержанные, с явным сознанием важности порученного им дела, чувством собственной исключительности, основанным на большей осведомленности. Очевидно, они осознавали статусность своего положения и имели карьерные амбиции. <…> При изложении ряда сюжетов ситуация могла намеренно искажаться, а острота конфликта преуменьшаться или преувеличиваться [58].

К сожалению, в других работах критика источников нередко отсутствует. Например, характеризуя социально-политические настроения крестьянства Ишимского округа Уральской области в 1925–1927 годах, авторы пишут:

Настроения крестьянства дифференцировались органами ОГПУ по классовому принципу: кулацко-зажиточные элементы относились к советской власти отрицательно, середняцкое население колебалось, частично поддерживало советскую власть, частично выражало оппозиционные настроения. Бедняцкое население в большинстве — на стороне советской власти, однако многие бедняки находились под влиянием чуждого им кулацкого и бандитского элемента. Самым активным неприятием советской власти в сфере налогообложения отличались кулаки: «С нас дерут, а беднота ничего не платит, нас налогами разорили. Не нужно сеять много и также держать лишний скот, пусть беднота, которая не сеет, вся подыхает, а вместе с нею и коммунисты». Занимая негативную позицию по отношению к советской власти, кулачество к началу 1927 г. продолжало усиливать давление на местные органы управления в лице сельских советов, расставляя своих сторонников. <…> Сводки ОГПУ являются репрезентативным источником, позволяющим сделать вывод о том, что в политическом поведении крестьянства Ишимского округа постепенно усиливались протестные социальные явления, негативное восприятие нэповской действительности, резкие, категоричные высказывания против представителей коммунистической власти на местах, причем недовольство охватывало все слои деревни. Таким образом, предпосылки для свертывания нэпа имелись не только в городе, но и в деревне [59].

Здесь полностью отсутствует попытка анализа того, какое влияние на сводки ОГПУ в эти годы оказывали постановления пленумов ЦК РКП(б) — ВКП(б) и партийных съездов; не раскрывается смысл самого термина «кулак», наконец, не рассматривается уровень образования и способность к анализу самих составителей сводок. Между тем именно в это время, в частности в 1925 году, развернулась широкая дискуссия по поводу правильности применения термина «кулак» по отношению к трудовому зажиточному крестьянству. Председатель ЦИК СССР М. И. Калинин, нарком земледелия А. П. Смирнов решительно выступали против расширительного толкования термина «кулак» [60].

В целом, как нам представляется, работники партийных комитетов, советских учреждений, армейских политорганов, независимо от их личных качеств, в подавляющем большинстве стремились в своих отчетах отразить положительные результаты своей деятельности. Это не значит, конечно, что они вообще игнорировали различные трудности и недовольство, возникающее на местах. Но все-таки их сообщения в целом отличались повышенным оптимизмом, стремлением в значительной мере объяснить «антисоветские настроения» происками враждебных сил, темнотой и несознательностью отдельных групп населения. Так, в закрытом письме секретаря Череповецкого губкома за май 1923 года утверждалось, что «в массе рабочих и крестьян настроение безусловно в пользу Соввласти». Этот вывод доказывался «весьма энергичным и дружным протестом против подлых, ультимативных, вымогательных нот Англии и убийства тов. Воровского, выразившимся в принятии резолюций на митингах и демонстрациях во всех уездах губернии». Здесь даже нет попытки понять, в какой мере участие в митингах и голосование за предложенные резолюции соответствует личным убеждениям этих людей и в какой степени оно обусловлено стремлением не раздражать властные органы и не осложнять себе повседневную жизнь. В своем закрытом письме за декабрь 1922 — первую половину февраля 1923 года секретарь Псковского губкома Т. Д. Дмитриев столь же оптимистично оценивает состояние советского аппарата, называя его «удовлетворительным», несмотря на «недочеты в отдельных органах аппарата» [61]. Это писалось в обстановке, когда в соседней Новгородской губернии в сентябре 1922 года бюро губкома «в соответствии с директивами Севзапбюро [Северо-Западного бюро ЦК РКП(б)] предложило ГОГПУ [губернскому отделу ГПУ] ввести в пораженных бандитизмом местностях институт „ответчиков“» [62], т. е. попросту заложников. Политуправление (ПУР) РККА в сводке от 31 января 1924 года, оценивая настроение частей Московского гарнизона в связи со смертью В. И. Ленина, отличилось, сочинив великолепную бюрократическую формулировку: «Донесения <…> признают настроение бодрым, спокойным и стойким с оттенком грусти и удручения» [63]. В свою очередь, сводки ВЧК — ОГПУ, особенно подготовленные центральным аппаратом, как будет показано в дальнейшем, в значительной мере подчеркивали наличие множества врагов советской власти, что доказывало необходимость расширения и укрепления соответствующих органов. Подобная оценка этой информации дана Т. Г. Хришкевич. Она пишет:

Особенностью материалов ОГПУ является то, что они преимущественно содержат негативную информацию. <…> Работая с документами ОГПУ, необходимо учитывать, что они охватывают только одну специфическую сторону настроений крестьянства. <…> Группа источников, исходящая от официальных органов власти губернских и волостных исполкомов, менее объективны. Как правило, это отчеты, отправляемые в Москву и Ленинград, выдержанные в духе полного одобрения линией ВКП(б). Оценка настроений крестьянства выражается словами «удовлетворительно», «положительное», и даже «настроение крестьян великолепное» [64].

В основу работы легли материалы, извлеченные автором из ряда общегосударственных и местных архивов, в числе которых: Российский государственный архив социально-политической истории (б. Центральный партийный архив), Государственный архив Российской Федерации (б. Центральный государственный архив Октябрьской революции), Российский государственный военный архив (б. Центральный государственный архив Советской Армии), Центральный государственный архив общественных движений (б. Московский партийный архив), Центральный государственный архив историко-политических документов Санкт-Петербурга (б. Ленинградский партийный архив), Центральный государственный архив Санкт-Петербурга (б. Центральный государственный архив Октябрьской революции г. Ленинграда), Государственный архив Брянской области (б. Брянский партийный архив), Коми республиканский архив общественно-политических движений и формирований (б. Коми республиканский партийный архив). Ряд документов был получен нами из Центрального архива Федеральной службы безопасности Российской Федерации (б. Центральный архив КГБ СССР) и Архива Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Работа в архивах продолжалась и все последующие годы после первого издания книги. Автора интересовали прежде всего документы, характеризующие зарождение, формирование и функционирование системы политического контроля, основные каналы, формы и методы сбора информации, ее анализа, роль коммунистической партии и органов ВЧК — ОГПУ в системе политического контроля; связь политического контроля с политическим сыском.

Работа построена по хронологически-проблемному принципу. Она состоит из трех частей и десяти глав. В первой части, охватывающей время основного периода Гражданской войны (1918–1920), прослеживается процесс зарождения системы политического контроля, дается характеристика основных видов собиравшейся информации. Особое внимание уделяется таким специфическим методам сбора политической информации, как секретные осведомители и перлюстрация частной корреспонденции. Первая глава содержит краткий обзор политического контроля в Российской империи, ибо его опыт, формы и методы деятельности в значительной степени были использованы новой властью для решения вставших перед ней проблем. Главы 2–4 рассказывают о трех основных каналах сбора и анализа политической информации: партийном, военном и через органы ВЧК.

Вторая часть посвящена годам НЭПа (1921–1928). Здесь исследуются процессы, проходившие в системе политического контроля в это время. На основе впервые публикуемых документов показывается то значение, которое придавало руководство страны сбору разнообразной и полной информации о настроениях рабочих, крестьян, красноармейцев, служащих и интеллигенции. Архивные материалы свидетельствуют о возрастании роли органов ВЧК — ОГПУ как основного информатора партийного руководства о реальных процессах, протекавших в стране.

Глава 5 анализирует деятельность партийных комитетов и советских учреждений в эти годы по сбору внутриполитической информации.

Глава 6 рассказывает о структуре органов ВЧК — ОГПУ, имевших отношение к политическому контролю и сыску, использовании ими осведомителей и перлюстрации, характере собиравшейся ими информации, видах и тематике секретных сводок, обозревавших самые различные явления.

Глава 7 позволяет увидеть «руководящую и направляющую роль» коммунистической партии (точнее, ее руководящего аппарата) в стремлении охватить политическим контролем буквально все группы населения, отношения партийного руководства и органов ВЧК — ОГПУ.

Третья часть монографии на основе материалов политического контроля воссоздает картину повседневной жизни и настроений советских граждан.

Глава 8 посвящена экономической ситуации данного периода в оценке населения.

Глава 9 стремится воссоздать социально-мировоззренческие ориентиры людей того времени.

Глава 10 анализирует политические настроения населения.

В Заключении подводятся итоги изучения этой серьезнейшей и сложнейшей проблемы. Надо подчеркнуть, что в работе по сбору материалов и в процессе написания этой книги автор стремился руководствоваться не готовыми идеологическими схемами, в какой бы цвет они ни были окрашены, а изучением и критическим анализом всего комплекса собранных документов и материалов. Нашей целью было показать те реальные явления, которые проходили за фасадом пролетарских Конституций 1918 и 1924 годов, законодательства 1920‑х. Именно эти процессы в немалой степени способствовали на рубеже 1930‑х превращению нашего общества в тоталитарное. В этом были и вина, и трагедия тех людей, кто создавал систему политического контроля, руководствуясь принципом «цель оправдывает средства».

Часть I. Рождение политконтроля. 1917–1920 годы

Глава 1

ПОЛИТИЧЕСКИЙ КОНТРОЛЬ В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

Наивно было бы считать, что политический контроль над населением возник в России лишь после прихода к власти большевиков. В этом отношении большевики получили хорошо возделанную и удобренную почву. Существовавший и ранее политический контроль обретает четкие очертания при Николае I. Как известно, по предложению генерала А. Х. Бенкендорфа 3 июля 1826 года было создано III Отделение Собственной Его Величества Канцелярии, объединившее функции политической полиции (жандармерии), политического сыска и следствия. В его состав входило пять экспедиций, каждая из которых имела свои обязанности. Первая экспедиция ведала организацией политического сыска, осуществляла следствие по политическим делам, вела наблюдения за «инакомыслящими» деятелями литературы и искусства, участниками общественных организаций. Здесь же составлялись ежегодные отчеты и обзоры. Вторая экспедиция занималась делами, связанными с расколом и сектантством, должностными и уголовными преступлениями. В ее распоряжении находились и некоторые секретные общегосударственные тюрьмы: Алексеевский равелин Петропавловской крепости, Шлиссельбургская крепость и т. д. Третья экспедиция наблюдала за проживавшими в России иностранцами. Четвертая занималась крестьянскими делами, а также собирала сведения обо всех происшествиях в государстве (пожары, грабежи и т. д.). Несколько позднее, в 1842 году, появилась пятая экспедиция, ведавшая цензурой драматических произведений и наблюдавшая за периодическими изданиями.

Исполнительным органом III Отделения был корпус жандармов. Главный начальник III Отделения был одновременно и шефом корпуса жандармов. Вся страна была разделена на несколько (пять, потом восемь) жандармских округов, возглавлявшихся генералами. Округ делился на «отделения», охватывавшие от одной до трех губерний. Во главе каждого отделения стоял жандармский штаб-офицер. Кроме этих учреждений, аппарат корпуса включал специальные жандармские воинские части. Местные органы вели надзор за государственными чиновниками, докладывали о настроениях различных сословий на подведомственных им территориях. Годовые отчеты III Отделения включали «нравственно-политические» обозрения, анализировавшие вопросы политического состояния империи и т. п. Для сбора информации III Отделение имело оплачиваемых и добровольных сотрудников, сообщавших о разговорах в салонах, офицерских собраниях, студенческих кружках, кабаках и других местах массового общения [65].

В период «великих реформ», при Александре II, меняются функции отдельных экспедиций III Отделения. Но в целом оно оказалось плохо приспособлено к противодействию революционным народникам. Сказывались малая численность, нечеткость управления, отсутствие реального контроля. К августу 1880 года III Отделение насчитывало всего 72 чиновника. Но главное заключалось в другом. В своем проекте «Об устройстве высшей полиции» А. Х. Бенкендорф обещал, что результатом осуществления его предложений станет появление «бдительной полиции, охраняющей спокойствие общества и предупреждающей беспорядки и преступления». Через несколько десятков лет оказалось, что III Отделение породило страх, враждебность значительной части общества при одновременном неумении ответить на вызовы времени и ликвидировать или хотя бы резко ограничить оппозиционные политические силы [66].

Из данных политического контроля, свидетельствующих о распространении революционной пропаганды и о все более широком участии в ней разночинных образованных слоев общества, власть делала глубоко ошибочный вывод, следствием которого стало стремление ограничить распространение образования в низших слоях населения. Испытывая огромную настороженность в отношении студентов, преподавательского и научного сообщества, власти использовали в первую очередь административные методы по принципу «держать и не пущать». Еще 7 июня 1862 года был принят именной Указ «О закрытии всех учрежденных при войсках воскресных школ и вообще всяких училищ для лиц, не принадлежащих военному ведомству, и о недопущении впредь никаких сборищ посторонних людей в зданиях, занимаемых войсками», поскольку «злоумышленные люди могут <…> в этих школах проводить вредные и ложные учения, что при том обнаружены уже некоторые преступные покушения увлечь и нижних чинов к нарушению долга службы и присяги» [67]. 18 апреля 1864 года начальник III Отделения и шеф Отдельного корпуса жандармов В. А. Долгоруков обратился к министру внутренних дел П. А. Валуеву с просьбой учредить полицейский надзор за библиотеками и читальнями [68]. Секретная инструкция для жандармских унтер-офицеров «по предупреждению и пресечению преступлений», изданная в 1897 году, требовала обращать особое внимание на народных учителей, фельдшеров, акушерок, приказчиков, студентов, гимназистов, семинаристов, книгонош и т. п. [69]

По предложению генерала М. Т. Лорис-Меликова, ставшего начальником Верховной распорядительной комиссии по охране государственного порядка и общественного спокойствия, 6 августа 1880 года вместо ликвидированных Верховной комиссии и III Отделения был создан Департамент полиции Министерства внутренних дел как руководящий орган общей и политической полиции. Департамент делился на ряд делопроизводств, каждое из которых имело свою сферу деятельности. Вопросами политической полиции ведало третье производство, а с 1898 года — Особый отдел. На местах политическим контролем ведали секретно-розыскные, или, как они стали называться позднее, охранные, отделения. Параллельно продолжал существовать Отдельный корпус жандармов как военно-исполнительный орган со своими местными органами (губернские жандармские управления, жандармские пограничные пункты, жандармские полицейские управления железных дорог). Охранные отделения имели свою агентуру наружного наблюдения (филеры) и агентуру в обследуемой среде (внутреннего наблюдения). Совместную работу Департамента полиции и Отдельного корпуса жандармов обеспечивал товарищ (заместитель) министра внутренних дел, бывший одновременно командиром Отдельного корпуса жандармов.

Естественно, эта структура не оставалась неизменной. Нараставший политический кризис, все сильнее ощущавшийся на разных общественных и политических уровнях с конца XIX века, заставлял, в том числе, искать административные решения по улучшению дела политического контроля и сыска. Если до 1902 года действовало лишь три Охранных отделения (в Санкт-Петербурге, Москве и Варшаве), то к 1907‑му их стало 25, а вскоре появилось еще шесть. Было создано и восемь районных охранных отделений, представлявших собой промежуточное звено между Департаментом полиции и губернскими охранными отделениями. Однако соперничество и трения между параллельными бюрократическими структурами (губернские жандармские управления и охранные отделения) привели к тому, что в 1913 году по предложению нового товарища министра внутренних дел В. Ф. Джунковского началась ликвидация Охранных отделений, объединение их штатов с губернскими жандармскими управлениями. Остались лишь Петербургское, Московское и Варшавское отделения, а Донское и Николаевское стали розыскными пунктами. Из районных Охранных отделений сохранились лишь Туркестанское, Кавказское и Восточно-Сибирское. Особым подразделением Департамента полиции была заграничная агентура, подчинявшаяся непосредственно директору департамента [70].

Для внешнего наблюдения за «неблагонадежными элементами» в 1894 году при Московском охранном отделении был создан «летучий филерский отряд» в количестве 30 человек. К 1901 году его численность выросла до 50 человек. По указанию Департамента полиции его сотрудники выезжали в различные губернии для наблюдения за «революционным элементом». В 1902‑м после создания ряда розыскных пунктов летучий отряд при Московском охранном отделении был расформирован, основная часть его личного состава распределена по этим пунктам, а 20 наиболее квалифицированных сотрудников вошли в состав отряда, сформированного при Департаменте полиции [71].

Но филерское наблюдение давало слишком мало необходимой информации. Поэтому постепенно все большее значение приобретают фигуры секретного сотрудника и осведомителя. Различие между ними состояло в том, что осведомители не состояли в запрещенных законом политических организациях и не принимали участия в противозаконных политических мероприятиях. Их вербовали среди тех, чья профессиональная деятельность была связана с постоянным пребыванием в местах скопления людей, — дворников, лакеев, официантов, преподавателей и т. д. Секретные же сотрудники входили в антиправительственные организации, принимали участие в незаконной деятельности и поэтому с юридической точки зрения являлись преступниками.

В 1902 году знаменитый деятель российского политического сыска П. И. Рачковский, руководивший многие годы Заграничной агентурой, а затем бывший заведующим политической частью Департамента полиции на правах вице-директора, подготовил специальную записку, доказывая, что секретная агентура должна занять «первенствующее место» в системе политического сыска. Он подчеркивал необходимость немедленно приступить к «правильной организации внутренней агентуры, чтобы этим способом учредить рациональный и вполне достигающий своей цели надзор за всеми оппозиционными элементами». «Таким образом, — писал он, — Департамент полиции будет получать точные и всесторонние сведения о положении революционного движения из всех пунктов, и розыскная деятельность не будет основана только на удаче, как до сих пор, но приобретет строгую систему» [72]. При этом П. И. Рачковский рассчитывал, что при правильной организации секретная агентура позволит влиять на деятельность подпольных организаций в желательном направлении. Эти мысли разделяли и другие деятели политического сыска [73].

Все это обусловило особое внимание Департамента полиции и Корпуса жандармов к работе с секретными сотрудниками. Росла их численность, а для повышения качества работы разрабатывались соответствующие инструктивные документы. В начале 1907 года Департамент полиции разослал начальникам районных охранных отделений «Инструкцию по организации и ведению внутреннего (агентурного) наблюдения» [74]. В 1908 году подобная инструкция была составлена в Московском охранном отделении. Она имела грифы «Совершенно секретно. Служебная тайна» и «Предъявлению и передаче не подлежит» [75]. Как результат совершенствования этих документов в 1914 году была подготовлена новая «Инструкция по организации и ведению внутреннего наблюдения в жандармских и розыскных учреждениях». На ее основе Московское охранное отделение снова подготовило свой вариант [76]. Инструкции подчеркивали:

…единственным, вполне надежным средством, обеспечивающим осведомленность розыскного органа, является внутренняя агентура. <…> В деле розыска не следует пренебрегать никакими лицами и исходящими от них сведениями, не взирая ни на форму, ни на способ их доставки. <…> Все стремления политического розыска должны быть направлены к выяснению центров революционных организаций и к уничтожению их в момент наибольшего проявления их деятельности. Поэтому не следует, ради обнаружения какой-либо типографии или мертво лежащего на сохранении склада оружия, «срывать» дело розыска. <…> Лучшим показателем успешной и плодотворной работы лиц, ведающих розыском, является отсутствие в местности, вверенной их надзору, бомб, различных складов, типографий и пропаганды. Результаты эти могут быть достигнуты только при серьезной осведомленности и при умении систематически и разумно пользоваться этими знаниями [77].

Поэтому еще одним важным источником осведомления для целей политического контроля и политического сыска в Российской империи служила перлюстрация. Сам термин «перлюстрация» происходит от латинского «perlustro», означающего «обозревать», «просматривать». Поэтому перлюстрацией называют вскрытие писем без ведома адресата. В Европе систематическая перлюстрация возникла в XVII веке прежде всего по отношению к корреспонденции представителей иностранных держав. В тесной связи с перлюстрацией оказался еще один термин — «черный кабинет». Его возникновение относят к 1628 году, когда знаменитый французский кардинал Ришелье велел создать в Парижском почтамте специальную комнату («черный кабинет») для тайного просмотра писем. В России основателем регулярной перлюстрации, прежде всего дипломатической почты, можно считать Елизавету Петровну. Окончательно эта система сложилась при Екатерине II. В 1779 году императрица повелела доставлять ей секретно вскрытую на почтамте корреспонденцию. В 1790‑х годах XVIII века, в период Французской революции, особому просмотру подлежала зарубежная корреспонденция. Была организована перлюстрация при почтовых конторах Брест-Литовска, Вильно, Гродно, Радзивилова и некоторых других. Первостепенную роль в это время и в первой четверти XIX века «черные кабинеты» играли на Петербургском и Московском почтамтах. Была организована перлюстрация корреспонденции в российской армии [78].

В российском образованном обществе в это время нарицательными становятся имена братьев К. Я. (московского в 1816–1819 годах, а затем петербургского в 1819–1835 годах почт-директора) и А. Я. (московского почт-директора в 1832–1856 годах) Булгаковых. В октябре 1823 года министр двора князь П. М. Волконский писал из Парижа графу А. А. Закревскому: «Прощайте, любезный друг, пишите ко мне почаще, через Булгакова [К. Я.], или по оказии, ибо, наверное, наши письма распечатывают на почте, хотя Булгаков нам и приятель, но обязанность его и, вероятно, приказания сие делать заставляют» [79]. Перлюстрация частной переписки глубоко возмущала А. С. Пушкина. Узнав в 1834 году, что одно из его писем к жене было вскрыто полицией, поэт писал Наталье Николаевне: «Мысль, что кто-нибудь нас с тобой подслушивает, приводит меня в бешенство… Без политической свободы жить очень можно, без семейной неприкосновенности… невозможно: каторга не в пример лучше. Это писано не для тебя…» Через несколько дней в новом письме жене он опять повторял: «Но будь осторожна <…> вероятно, и твои письма распечатывают: этого требует государственная безопасность» [80].

Эта практика продолжалась многие десятилетия, вплоть до 1917 года. Министр внутренних дел И. Н. Дурново докладывал Николаю II 5 января 1895 года, что в результате перлюстрации происходит «извлечение из частной корреспонденции таких сведений о государственных событиях, таких заявлений общественного мнения относительно хода дел в империи и такой опенки действий правительственных лиц, какие официальным путем почти никогда не могли быть высказываемы» [81]. Объем перлюстрированной корреспонденции постоянно рос. Если в 1882 году было вскрыто 38 тысяч писем и сделано 3600 выписок, то в 1900‑м количество выписок выросло до 5481, в 1904‑м — до 8642, в 1907‑м — до 14 221 [82].

С 1829 года отделы перлюстрации — «черные кабинеты» — скрывались под вывеской цензуры иностранных газет и журналов. Общее руководство этой деятельностью на протяжении многих десятилетий принадлежало главному директору почт, президенту Главного почтового правления, главноначальствующему над Почтовым департаментом, министру внутренних дел, министру почт и телеграфов. Непосредственное руководство перлюстрацией осуществляли сначала почт-директора крупнейших почтамтов, а с 1829 года директора Почтового департамента и Санкт-Петербургского почтамта. С 1886 года эта обязанность была возложена на старших цензоров Санкт-Петербургского почтамта К. К. Вейсмана, А. Д. Фомина и М. Г. Мардарьева, последовательно занимавших должности руководителей цензуры иностранных газет и журналов в Российской империи и «особой части при ней» и напрямую подчинявшихся министру внутренних дел [83]. К концу своей службы они имели чин тайного советника (чин третьего класса, равный генерал-лейтенанту) [84].

В начале XX века пункты перлюстрации при почтамтах существовали, кроме столицы, в Москве, Варшаве, Одессе, Киеве, Харькове, Тифлисе. В конце XIX в. были также созданы пункты перлюстрации в Казани (1889) и Нижнем Новгороде (1894). Последний вскоре, после закрытия Всероссийской ярмарки, был упразднен, а казанский просуществовал до 1908 года [85]. В феврале 1913‑го совещание в Департаменте полиции признало необходимость создания 12 новых пунктов перлюстрации в Сибири, Поволжье и пограничных городах, но реализовано это решение не было [86]. Следует подчеркнуть, что перлюстрация, проводившаяся на основе прямых распоряжений императора, являясь, как писали в секретных документах XIX века, «непроницаемой тайной», была юридически законной с точки зрения абсолютной монархии, поскольку опиралась на часть 1 статьи 340 Уложения о наказаниях [87]. Вместе с тем она противоречила официально существовавшим законам империи. Судебное законодательство Российской империи предусматривало уголовную ответственность за незаконное вскрытие почтовой корреспонденции. Например, Уложение о наказаниях уголовных и исправительных издания 1885 года в статье 1104 устанавливало за нарушение тайны почтовой корреспонденции, «хотя бы из одного только любопытства», удаление от должности и заключение в тюрьму на срок от четырех до восьми месяцев. Схожие меры предусматривали статьи 542 и 680 Уголовного уложения, утвержденного Николаем II 22 марта 1903 года [88]. Правительственные чиновники в 1908–1914 годах в ответ на обвинения в оппозиционной печати и затем в Государственной думе уверяли, что это все выдумки и ничего подобного не существует [89].

Увеличение объема перлюстрации с начала XX века требовало не только расширения штатов, но и роста производительности труда. Для проведения первичной операции (вскрытия почтового конверта) в начале века стали использовать техническое усовершенствование. В специальной металлической посуде (типа электрического чайника) нагревалась вода и через небольшое отверстие вверху бил горячей струей пар. Держа в левой руке письмо над струей пара, чиновник одновременно длинной и толстой булавкой отгибал клапаны конверта. При необходимости, в случае нарушения печати, изготовлялась поддельная из твердого металла в течение нескольких минут. Изобретатель аппарата для вскрытия писем, младший цензор В. И. Кривош был награжден орденом Св. Владимира IV степени «за полезные и применимые на деле открытия» [90].

В результате в петербургском «черном кабинете» вскрытием писем занимался всего один чиновник, так как для вскрытия тысячи конвертов требовалось не более двух часов времени. Чтением писем были заняты четыре человека, снятием копии или составлением выписок из писем — два человека. Один чиновник ведал изготовлением печаток, фотографированием писем и т. п. За день обычно перлюстрировалось 2–3 тысячи писем, т. е. в течение дня один цензор просматривал до 250–300 писем [91]. В первую очередь просматривались письма известных лиц (сановников, общественных и оппозиционных деятелей, людей, находившихся под наблюдением, и т. п.), корреспонденция из‑за границы. Поэтому в пунктах перлюстрации имелся «алфавит» — список фамилий, чья корреспонденция подлежала обязательной перлюстрации [92]. О просмотре своей корреспонденции знал великий князь Николай Михайлович, упоминавший об этом в письме к Льву Толстому в апреле 1902 года [93]. По воспоминаниям бывшего цензора Петербургского почтамта С. Майского (литературный псевдоним В. И. Кривоша), Николай II распорядился особенно тщательно следить за перепиской великой княгини Марии Павловны, вдовы великого князя Владимира Александровича, поскольку «отношения между двором Марии Павловны и царским двором были, мягко говоря, прохладными» [94]. Через «черные кабинеты» проходили также письма Льва Толстого, будущего министра внутренних дел В. К. Плеве, родственников жены П. А. Столыпина — Нейгардтов (по просьбе премьера) и многих других известнейших и высокопоставленных деятелей [95]. Запрещено было вскрывать письма лишь трех человек: государя, министра внутренних дел, начальника III Отделения (с 1880 года директора Департамента полиции). В городах, где не было официальной перлюстрации, письма определенных лиц вскрывались по требованиям жандармских офицеров или исправников [96].

Копии подозрительных или заведомо нелегальных писем делались в нескольких экземплярах: для отдела цензуры, для главы администрации города или края (генерал-губернатору, командующему войсками и т. п.), для Департамента полиции, особо важные для министра внутренних дел. В свою очередь, министр часть выписок «представлял на обозрение царя и царицы». В Департаменте полиции имелись специалисты по расшифровке и подделке перехваченных писем с химическим текстом [97]. Но копировались письма не только революционного или криминального характера. Тематика перлюстрации была чрезвычайно разнообразна. Здесь были материалы именно политического контроля, характеризовавшие отношение различных слоев общества к тем или иным действиям правительства, событиям духовной и политической жизни. Например, в 1903 году была составлена большая подборка выписок, связанных с канонизацией Серафима Саровского и теми дискуссиями, которые шли в обществе по этому поводу [98]. Основная же масса перлюстрированных писем в начале ХX века была связана с вопросами рабочего, профессионального, крестьянского, студенческого движений; положением в городе и деревне; настроениями в армии и на флоте [99].

Поскольку работа по перлюстрации держалась властью в строгом секрете, то ни Министерством внутренних дел, ни старшим цензором не было издано никаких письменных циркуляров и правил о ведении этой работы. Одновременно существовало негласное распоряжение об уничтожении всей переписки и всех материалов перлюстрационных пунктов на случай народных волнений. Этим объясняется, что в 1905 году погибло много документов, а в начальный период Второй российской революции 1917–1922 годов, в феврале 1917-го, многие материалы перлюстрационных пунктов на местах были уничтожены. Однако значительная часть архива «черного кабинета» на Санкт-Петербургском почтамте оказалась в делах Чрезвычайной следственной комиссии для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и прочих высших должностных лиц как гражданского, так военного и морского ведомств, созданной Временным правительством 4 марта 1917 года [100].

Перлюстрация вызывала единодушное возмущение в оппозиционной среде. В одной из брошюр, изданной социал-демократами в 1905 году и разъяснявшей программу партии, рассказывалось о наличии в Петербурге «черного кабинета», а далее делался вывод: «В свободных странах закон строго запрещает кому бы то ни было распечатывать частные письма, задерживать их, отбирать при обысках иначе, как по распоряжению суда. Это и называется неприкосновенностью переписки» [101]. Этот же вопрос поднимался неоднократно в Государственной думе при обсуждении бюджета Главного управления почт и телеграфов, входившего тогда в состав Министерства внутренних дел. В III Думе 3 апреля 1908 года в прениях по докладам представителя бюджетной комиссии Думы К. К. Черносвитова и начальника Главного управления почт и телеграфов М. П. Севастьянова тему нарушения тайны корреспонденции затронули в своих выступлениях депутаты Т. О. Белоусов (социал-демократ, Иркутская губ.), Н. С. Розанов (трудовик, Саратовская губ.) и А. И. Шингарев (кадет, Воронежская губ.). А. И. Шингарев напомнил о том, что это противоречит официальному законодательству. Т. О. Белоусов предложил от имени социал-демократической фракции резолюцию, предлагавшую отказать в просимых ассигнованиях. Один из пунктов в обоснование этого указывал на то, что «тайна корреспонденции не соблюдается и почтамство (так в тексте. — В. И.) эксплуатирует почтово-телеграфные учреждения в целях полицейского сыска и политической борьбы» [102]. В защиту правительственной практики перлюстрации выступил В. М. Пуришкевич (крайне правый, Бессарабская губ.), ссылаясь на то, что это может «предупредить какую-нибудь бомбу, готовящуюся в том или в другом месте» [103]. Еще более резко критиковал практику перлюстрации как проявление антинародной сущности существующего режима будущий член ЦК и ЦКК РКП(б) — ВКП(б) М. К. Муранов (социал-демократ, большевик, Харьковская губ.) на заседании IV Государственной думы 22 мая 1913 года. Он, в частности, отметил, что «Главное управление почт и телеграфов обращается, таким образом, в филиальное отделение охранки» [104].

С началом Первой мировой войны, 20 июля 1914 года, было впервые официально утверждено Временное положение о военной цензуре. Им предусматривалось введение в полном объеме почтовой военной цензуры «на театре военных действий» и «частичной» — в других районах. В соответствии с этим разрешались просмотр и выемка «в отдельных случаях, по распоряжению главных начальников военных округов, внутренних почтовых отправлений и телеграмм». Вместе с этим указывалось, что «вскрытие всякого рода почтовых отправлений производится в присутствии военного цензора и двух чинов учреждения порядком, определенным в постановлениях по почтовой части». Официально не подлежали просмотру почтовые отправления и телеграммы, как посылаемые, так и получаемые: а) особами императорской фамилии; б) главнокомандующими или командующими отдельными армиями; в) всеми правительственными учреждениями и должностными лицами, за присвоенной сим учреждениям и лицам печатью; г) дипломатическими и консульскими представителями иностранных государств [105]. Следует помнить, что цензура не являлась перлюстрацией, поскольку на конвертах и открытках имелся штамп военной цензуры. Но одновременно сохранялась и перлюстрация корреспонденции, не подлежавшей просмотру военными цензорами.

Таким образом, к началу XX века в Российской империи был создан внушительный аппарат по тайному сбору, хранению и обработке информации в сфере политического контроля и политического сыска. Важно подчеркнуть, что этот аппарат в своей деятельности нарушал неотъемлемые права людей (неприкосновенность личности, жилища и тайну переписки) и в определенной степени нарушал само законодательство государства. На основе внешнего и внутреннего агентурного наблюдения, перлюстрации с 1881 года готовились ежегодные обзоры революционного движения, насчитывавшие по 200–300 страниц.

В начале века Департамент полиции стал издавать два-три раза в месяц литографированную газету с информационными материалами, которая рассылалась начальникам Охранных отделений. Кроме того, 10–15 раз в году выходил «Царский листок», представлявший солидный том объемом 500–600 страниц. Он имел заголовок «Свод заслуживающих внимание сведений по Департаменту полиции» и включал данные о российской эмиграции, деятельности революционных организаций, о перлюстрированной корреспонденции. В виде приложения здесь помещались перехваченные прокламации, отобранные при обысках рукописи и копии перлюстрированных писем. Например, в «Своде» за период 20 апреля — 15 мая 1898 года было помещено перлюстрированное письмо Л. Н. Толстого В. Г. Черткову [106]. Огромную работу по проверке жителей проводили создаваемые с 1905 года сначала на время, а затем на постоянной основе так называемые «регистрационные бюро». Они трудились на стыке политической и общей полиции «для наблюдения и контроля за населением», прежде всего в «дворцовых городах», а также там, куда наносили визиты и где останавливались высокопоставленные лица для выявления возможных террористических групп. Например, Московское регистрационное бюро лишь за четыре месяца в 1911 году осуществило проверку почти 500 тысяч лиц [107]. В результате в недрах Департамента полиции имелись досье на десятки тысяч человек. Только в картотеке московской охранки к 1917 году числилось больше 300 тысяч карточек на лиц, попавших за многие годы в поле зрения полиции [108]. Все это давало и дает основания специалистам оценивать царскую Россию как полицейское государство.

Вместе с тем было бы неверно преувеличивать масштабы полицейского контроля и политического сыска в дореволюционной России. Аппарат, осуществлявший эти функции, оставался сравнительно небольшим вплоть до 1917 года. Например, в Москве в 1903 году было 62 филера (агента наружного наблюдения), а на январь 1914 года — всего 42 секретных сотрудника (сексота) [109]. По другим данным, в 1912 году в Первопрестольной было 159 агентов [110]. Возможно, это расхождение объясняется тем, что в одном случае приводятся сведения лишь об «агентах внутреннего наблюдения», а в другом учтены и «вспомогательные агенты» (лица, не входящие в разрабатываемые организации непосредственно) и «штучники» (лица, доставляющие сведения за плату в каждом отдельном случае).

По утверждению бывшего начальника Петербургского охранного отделения А. В. Герасимова, в столице в 1909 году было не более 200 секретных сотрудников. В других крупных городах их численность составляла от 10 до 30 человек [111]. В современной литературе существует значительный разнобой в определении общего числа тайных агентов политического контроля и политического сыска императорской России. Одни называли цифру 30–40 тысяч человек (В. К. Агафонов), другие — 1,5–2 тысячи агентов (Ч. Рууд и С. Степанов). Лучший знаток этой проблемы З. И. Перегудова указывает на то, что за весь период 1880–1917 годов в картотеке Особого отдела Департамента полиции было зафиксировано около 10 тысяч секретных сотрудников, но сроки их службы варьировались от нескольких месяцев до 10 лет. Поэтому она делает вывод, что на конкретный период времени, в частности к 1917 году, количество секретных сотрудников, входивших в партийные организации или имевших постоянные контакты с ними, «вряд ли превышало 1000 человек» [112]. Надо признать, что такое количество тайной агентуры являлось небольшим для империи, переживавшей серьезнейший политический кризис.

Совсем незначительным был аппарат, занимавшийся перлюстрацией. На 1913 год из 44 служащих самое большое число работников было в «черном кабинете» при Петербургском почтамте — 15 человек, в Москве штат состоял из восьми человек, в Варшаве из девяти, в Одессе — пяти человек, в Киеве — трех, в остальных городах (Харькове, Тифлисе) — по два человека [113]. Им помогало около 60 почтовых работников, занимавшихся отбором писем из основного массива, поступающего на почтамт, и передававших их чиновникам «черных кабинетов» [114]. В годы Первой мировой войны «черные кабинеты» по-прежнему почти не читали крестьянские, пролетарские и солдатские письма, сосредоточивая свое внимание на корреспонденции представителей «общественности» (письма депутатов Думы, государственных и политических деятелей, чиновничества, интеллигенции, студенчества и т. п.). Задача же выявления настроений солдатских масс и их корреспондентов была поставлена перед военной цензурой. Так, к отчету военно-цензурного отделения штаба 12‑й армии от 19 января 1917 года была приложена «Таблица настроения армии в процентном отношении бодрых, угнетенных и безразличных писем за период с 15 октября 1916 по 1 января 1917 г.» [115].

Подведем некоторые итоги. Во-первых, к 1917 году в Российской империи существовали определенные формы и методы политического контроля и сыска, не имевшие под собой законной основы и нарушавшие основные права граждан. Во-вторых, имелись достаточно опытные для проведения этой работы кадры чиновников и жандармов. Была разработана необходимая документация методического и инструктивного характера. Вместе с тем появление и развитие в стране элементов гражданского общества (Государственной думы, политических партий, оппозиционной прессы, общественных объединений и т. п.) становилось серьезной помехой для дальнейшего наличия беззаконного политического контроля и сыска. В то же время, хотя демократическая и либеральная общественность возмущалась подобными действиями государства, нам представляется, что в определенной части российского общества, в том числе в революционных кругах, сложились определенные психологические стереотипы, допускавшие использование властью любых методов для контроля и подавления своих политических противников и вообще всех инакомыслящих.

Глава 2

СЕКРЕТНАЯ ИНФОРМАЦИЯ ПАРТКОМОВ

Свержение самодержавия в феврале 1917 года, казалось бы, открывало возможности для ликвидации беззаконных методов политического контроля и политического сыска, постепенного развития и укрепления тех начал правовой государственности, которые уже появились в России после реформ второй половины XIX века. Эти надежды поддерживались тем обстоятельством, что в программах всех крупных российских партий, оппозиционных режиму, имелся пункт «неприкосновенность личности и жилища». Более подробная расшифровка этой формулы содержалась в документах либеральных партий: кадетов и октябристов. В программе конституционно-демократической партии, принятой в октябре 1905 года, в частности, говорилось: «Личность и жилище каждого должны быть неприкосновенны. Вход в частное жилище, обыск, выемка в нем и вскрытие частной переписки допускается только в случаях, установленных законом, и не иначе как по постановлению суда». В заявлении Союза 17 октября подчеркивалось: «Гражданская свобода предполагает также неприкосновенность личности, жилища, переписки, собственности граждан» [116]. Более лаконичны в этом отношении были документы революционных партий: эсеров и социал-демократов, использовавших ту же демократическую формулу: «неприкосновенность личности и жилища» [117].

Поставить перлюстрацию на законную основу в условиях войны попыталось Временное правительство. В Постановлении «О неприкосновенности личности и жилища и ограждении тайны почтовой корреспонденции» указывалось, что «в местностях, объявленных на военном положении, действие сего закона применяется лишь в тех пределах, в коих постановления эти не противоречат закону о военном положении и правилам о военной цензуре» [118]. Самым значимым изменением было разделение военной цензуры на военный контроль и цензуру печати. Главной задачей военного контроля было отслеживание и выявление переписки шпионского характера в письмах и телеграммах. Вместо Главной военно-цензурной комиссии создавалось Центральное военное почтово-телеграфное контрольное бюро (ЦВПТКБ), ведавшее работой контролеров. Предполагалось, что выделение военного контроля корреспонденции позволит уйти от политической цензуры. Но, как отмечает И. К. Богомолов, служебные инструкции и правила работы контролеров во многом повторяли схожие дореволюционные документы, зачастую — дословно [119].

Большевики в это время, по нашему мнению, не задумывались о проблемах политического контроля и политического сыска в случае своего прихода к власти. В работе «Государство и революция», написанной В. И. Лениным летом 1917 года и являвшейся квинтэссенцией взглядов вождя большевиков на эту проблему, содержались две основные идеи: необходимость государственной власти — «организованного насилия» для «подавления сопротивления эксплуататоров и для руководства громадной массой населения», «временное использование орудий, средств, приемов государственной власти против эксплуататоров» и одновременно мысль о том, что, поскольку «большинство народа само подавляет своих угнетателей», то «особой силы» для подавления уже не нужно и «народ подавить эксплуататоров может и при очень простой „машине“, почти что без „машины“, без особого аппарата, простой организацией вооруженных масс (курсив В. И. Ленина. — В. И.) (вроде Советов рабочих и солдатских депутатов…)» [120]. Как видим, здесь присутствуют утопические представления о возможности быстрой реализации идей «государства-коммуны». Суровая реальность, превращение большевиков в государственников, стремление удержать захваченную власть требовали от Ленина и его соратников формирования, в частности, специальных структур для проведения политического контроля и политического сыска.

Результатом этого быстро изменившегося подхода стало, в том числе, создание Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем (с августа 1918 года название изменилось: «…по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности») 7 (20) декабря 1917 года. В начале 1919 года председатель Верховного революционного трибунала ВЦИК Н. В. Крыленко, видный деятель коммунистической партии, говорил: «Мы признаем необходимость правильной постановки политического розыска, т. е. политического сыска и в этом также ничего зазорного не видим» [121]. В условиях Советской России необходимость политического контроля для руководства страны стала особенно ощущаться в условиях все более разгоравшейся Гражданской войны, с лета 1918 года. В это время на территории республики было прекращено издание оппозиционных газет и журналов, в июне — июле 1918 года из состава Советов были в основном исключены представители остававшихся там оппозиционных социалистических партий: меньшевики, правые и левые эсеры и т. д. Росло недовольство значительной части крестьянства, рабочих Москвы, Петрограда и других городов своим экономическим положением. В этой обстановке правящая партия придает все большее значение получению достаточно объективной закрытой информации. Из законодательных документов исчезла формула о «неприкосновенности личности и жилища», обещанная в программе социал-демократов. В Конституции 1918 года говорилось лишь, что, «руководствуясь интересами рабочего класса в целом, Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика лишает отдельных лиц и отдельные группы прав, которые используются ими в ущерб интересам социалистической революции» [122].

Такая «резиновая» формулировка открывала широчайший простор для нарушения прав граждан, защищать которые обещала революция. Подобным же образом обстояло дело и с теми постановлениями советской власти, которые формально ограничивали произвол исполнительных структур.

Естественно, что одним из первых каналов сбора политической информации о настроениях населения становится сама коммунистическая партия. Петроградский комитет РСДРП(б) уже 28 октября 1917 года разослал по районам анкеты об отношении масс к перевороту [123]. С марта 1918 года Петроградский комитет РКП(б) стал собирать доклады агитаторов о положении на местах. Постепенно эти материалы становятся все более регулярными. На их основе к лету того же года стали составляться машинописные краткие сводки по определенной форме. Здесь указывались названия губернии, уезда, города или волости и села, о которых шла речь; число, на которое давалась информация; краткий обзор положения в данном районе, фамилия агитатора и оценка его деятельности, принятые меры в связи с отчетом. Например, сводка за 5–15 июля 1918 года содержала 18 сообщений из 8 губерний: Псковской, Новгородской, Череповецкой, Олонецкой, Вологодской, Пермской, Витебской и Могилевской [124]. Подобные же отчеты поступали во ВЦИК также с конца 1917 года. Написанные, как правило, от руки, они обязательно отмечали настроение солдат и населения, но пока еще не имели грифа секретности [125].

Постепенно растет интерес к этим сведениям и ограничение доступа к ним. В конце августа 1918 года в беседе с Я. М. Свердловым В. И. Ленин интересуется сведениями, которые сообщают агитаторы. По просьбе Ленина заведующая школой агитаторов и инструкторов при ВЦИК Г. И. Окулова-Теодорович направляет ему копии писем бывших слушателей школы с информацией о настроениях рабочих и крестьян, положении на местах [126].

В мае 1918 года Секретариат ЦК РКП(б) направил на места «Анкету ЦК РКП(б)», предлагая в сопроводительном письме партийным организациям регулярно посылать отчеты об их деятельности, влиянии партии среди населения и т. д. В июне был создан Информационный, или Информационно-организационный, отдел, преобразованный в начале 1920 года в информационно-статистический. Им, в частности, велась книга докладов, принимаемых от приезжающих с мест [127]. В Информационный отдел с мест начинают стекаться самые разнообразные материалы: протоколы партийных комитетов и собраний, отчеты организаций о проделанной работе и положении дел, ответы на рассылаемые анкеты, сведения из газет и т. д. Постепенно заметно стремление упорядочить всю эту информацию. На заседании Оргбюро ЦК 22 апреля 1919 года И. В. Сталин внес предложение «выработать круг вопросов для партийных организаций городов, железнодорожных узлов, деревень и фронта». Оргбюро предложение поддержало и поручило Информационному отделу разработать вопросник «на рассмотрение и утверждение» [128].

Задачи Информационного отдела по интересующему нас вопросу в 1919 году были сформулированы так: «1. Своевременное и всестороннее осведомление всех отделов ЦК о работе местных организаций. <…> 3. Постановка дела информации во всех губернских и уездных организациях». Планировалась следующая работа: «ежедневная систематическая /по отдельным вопросам/ выборка из всего поступающего материала…», разработка ежемесячных отчетов местных организаций и составление ежемесячной сводки «общегубернской партийной работы», выполнение заданий ЦК «по собиранию нужных для него сведений и по составлению различного рода сводок из поступающего материала», ежедневное сообщение в центральный партийный орган тех сведений «о партийной жизни, которые должны быть опубликованы» [129].

Уже с конца 1918 года отдел начал составлять регулярные сводки о партийной жизни в провинции. Кроме характеристики чисто партийной работы, значительное место в них уделялось настроениям населения. Например, в сводке по Тамбовской губернии в начале 1919 года отмечалось: «Шацкий уезд. <…> Отношение населения к советской власти озлобленное, что объясняется тем пьянством и безобразиями, которые проделывали советские работники (например, существовала „Советская яма“ — публичный дом, где советские работники пьянствовали и развратничали)» [130].

В ежемесячном отчете Пензенского губкома за период с 19 декабря 1918 по 19 января 1919 года сообщалось:

На почве неправильного распределения чрезвычайного налога (что встречается на почве крутых мер при его сборе, употребляемых советскими чиновниками, часто именующими себя коммунистами) растет недовольство среди темного населения, использываемое кем следует для контрреволюционной агитации, недовольство в нескольких случаях вылившееся в восстание (Нижне-Ломовский уезд). Даже рабочее население <…> в Нижне-Ломовском уезде настроено враждебно и видит в Советской политике источник всякого зла [131].

Одновременно на местах, в губкомах партии создаются информационно-статистические секции; в уездных комитетах эту работу предлагалось выполнять или специально выделенному информатору, или непосредственно секретарю партийного комитета. В связи с этим Северо-Двинский губком сообщал в ЦК РКП(б), что «для осведомления о политическом настроении населения и событиях на местах секцией выработаны два опросных бланка: 1. Основные сведения о состоянии волостей и 2. Периодические бюллетени <…> Секция составила 7 картограмм о политическом состоянии крестьян с 1 сентября по 1 декабря 1918 года. Для каждой губернии отдельно по волостям». В результате, как сообщалось в отчете, к 1 декабря было охвачено сведениями 85 % волостей. Но такое бумаготворчество существовавший аппарат был еще не в силах «переварить», поэтому далее отмечалось, что «ввиду невозможности 1–2 работникам разобрать прибывающие ежедневно сотни бланков, составление губернских картограмм задерживается. Решено в виде компенсации составить сводку данных экстренного характера» [132].

Для упорядочивания сбора информации в Петрограде в 1919 году разработали Положение об организации Информационного бюро Петроградского комитета РКП и осведомительной агентуры в районах Петроградской организации РКП. Объемистый документ объявлял целью Информационного бюро «детальную разработку и концентрацию осведомительного материала партийного характера, освещение текущей работы и жизни городских районов и отделов ПК, а также ознакомление с деятельностью партийных организаций в центре и на местах». В каждом районе предлагалось иметь одного информатора, а в городском бюро пять отделов. Предусматривалось, что агенты-информаторы в районах будут представлять ежедневные бюллетени «не позже 11 часов утра в Информбюро ПК так, чтобы материал их охватывал деятельность района за предыдущий день до 4‑х часов и 3‑й день с 4‑х часов до окончания работ». Предлагалось также составление двухнедельных докладов [133].

Делались и попытки проводить еженедельное анкетирование членов партии «по вопросам общего состояния работы на предприятии, учреждении, настроения рабочих и служащих». В анкете для коммунистов Смольнинского района Петрограда были такие вопросы: «2. Может ли определить общее настроение рабочих и на каких данных основывается: а) слыхал ли или участвовал в разговорах рабочих об их нуждах и о порядках на предприятии, в учреждении или части, б) не было ли нареканий на непорядки, злоупотребления, грубое обращение администрации или ответственных работников (указывать факты). <…> г) не было ли разговоров, показывающих отношение к коммунистам». При этом указывалось, что «ответы на вопросы должны даваться подробные, а не отделываться словами „да“ и „нет“». В ответах на этот пункт в некоторых анкетах указывалось: «В присутствии членов коллектива от таких разговоров воздерживаются» [134].

К 1921 году информационный подотдел ЦК РКП(б) имел уже более устойчивые связи не только с губкомами, но и со многими укомами партии. В циркулярном письме ЦК РКП(б) в ноябре 1920 года укомам напоминалось, что, кроме протоколов и отчетов, они должны обязательно присылать «программу ежемесячных сведений», которая «составляется и отсылается не позднее 5 числа следующего месяца». При этом «один экземпляр остается на месте, второй отсылается в губком, а третий непосредственно в ЦК РКП» [135]. Отметим также, что такая «программа ежемесячных сведений» содержала в себе 36 вопросов. Одновременно составлялись сводки о положении в губерниях, включавшие 12 вопросов. Один из них назывался «Настроение населения». Используя эти материалы, инструкторы ЦК с декабря 1920 года стали вместо сводок составлять ежемесячные доклады и докладные записки по отдельным вопросам [136].

Но вся эта, казалось бы, стройная система сталкивалась с реальной действительностью: слабостью и малочисленностью тогдашнего партийного аппарата, отсутствием необходимых кадров, умеющих грамотно и толково составить необходимый отчет, суровыми условиями Гражданской войны и т. п. Поэтому в реальности отчеты поступали весьма нерегулярно как от местных организаций в губкомы, так и из последних в ЦК. Например, Пензенский губком в апреле 1919 года сообщал в ЦК, что «для установления связи с местами губернским комитетом выработана была инструкция для наилучшей постановки дела информации <…> о работе на местах. Но отзыва с мест пришлось упорно добиваться» [137]. В свою очередь, отчет Информационного отдела ЦК за период с 15 апреля по 1 июля 1919 года констатировал, что «самая скудость информационного материала, поступающего в секретариат ЦК, показывает, что дело информации и связи низших организаций с высшими пока на местах находится в плачевном состоянии» [138].

Такое положение требовало постоянного внимания к вопросу постановки партийной информации. Тем более что в партии все более уверенно звучали голоса ответственных работников, предлагавших разделять информацию на общедоступную и закрытую. Когда на VIII съезде РКП(б), в марте 1919 года, социал-демократ с 1898 года В. П. Ногин заявил, что «пора все-таки на этом съезде сказать еще другую истину: что наша партия опустилась, что работники на местах и в центре ведут себя так, что позорят имя партии», то секретарь ВЦИК и одновременно член Коллегии ВЧК В. А. Аванесов, отвечая ему, подчеркнул, что «говорить о том, что надо заниматься самокритикой, что она улучшит наше положение, — это бессмыслица. Если написать сто тысяч критических статей в „Правде“, то они иногда навредят, но пользы не принесут». Эту позицию поддержало предложение, прозвучавшее на съезде: «…чтобы ЦК давал каждую неделю определенную политическую сводку по крайней мере губернским комитетам. <…> чтобы, по крайней мере, ответственные работники знали, как обстоит дело в различных районах» [139].

Важность своевременной и полной информации подчеркивалась как неоднократными циркулярами ЦК, так и заявлениями партийного руководства. В докладе секретаря ЦК Н. Н. Крестинского на IX съезде, в марте 1920 года, отмечалось, что за отчетный год «наиболее важными и наиболее необходимыми, которые должны были быть организованы в первую голову, явились: отдел информационно-статистический, задача которого установление связи центра с местными организациями, организационно-инструкторский, задачи которого — руководить местными организациями, и, наконец, учетно-распределительный» [140]. Как видно, информационно-статистический отдел поставлен здесь на первое место. Эта работа, конечно, приносила определенные плоды. И если на VIII съезде РКП(б) В. И. Ленин говорил, что «регулярные сведения поступали от организаций 4‑х губерний, нерегулярные сведения из 14-ти губерний, случайные сведения из 16-ти губерний» (к январю 1919‑го в РСФСР официально имелись 51 губерния и 14 областей. — В. И.), то на IX съезде РКП(б) Н. Н. Крестинский докладывал, что «теперь поступают отчеты и, главное, сводки, составленные по формам, разосланным из Секретариата ЦК» [141].

Одновременно партийное руководство стало получать информацию из сферы политического контроля и через новые советские структуры. В частности, с начала 1918 года информационный листок готовил отдел местного управления Наркомата внутренних дел. В небольшой по объему сводке (одна-две машинописные страницы) содержались сведения о военных событиях Гражданской войны, смене власти в отдельных местностях и о настроениях населения [142].

Регулярным источником такой информации стали в то время и сводки важнейших сообщений Российского телеграфного агентства (РОСТА), поступавшие, в частности, через отдел советской пропаганды при ВЦИК. Они также были ежедневными, имели размер от трех до шести страниц и включали данные о настроениях населения на местах. Причем если официальные сводки содержали, в значительной степени, оптимистическую информацию («У крестьянских масс, благодаря комитетам бедноты, процесс классового самосознания весьма продвинулся» — 12 сентября 1918 года, «Из Воронежской, Тульской, Петроградской, Ярославской и других губерний сообщают о сильном движении среди крестьянства в целях образования трудовых сельскохозяйственных коммун» — из сводки за 17–18 сентября 1918 года), то в сводке от 16 декабря 1918 года с пометкой «Не для печати!» корреспондент, объехавший район Минск — Вильно — Молодечно, сообщал: «Местное крестьянство совершенно пассивно. Активность со стороны местных коммунистов совершенно не проявляется. <…> Положение на местах, уже занятых нами, весьма скверно» [143].

Это стремление иметь информацию для узкого круга доверенных лиц вполне закономерно привело к созданию в сентябре 1919 года Отдела особой информации Совнаркома, ВЦИК и ЦК РКП при РОСТА. Заведующим иногородними отделами РОСТА предлагалось для этого отдела сообщать, в частности, следующие сведения: «Отношение населения к Советской власти, наблюдается ли в широких слоях крестьянской бедноты и рабочих озлобление против Советской власти, ее агентов, партийных организаций и отдельных работников; каково отношение середняков, мелкой и средней буржуазии к Советской власти, все яркие сведения политической и общественной жизни, положительные и отрицательные, злоупотребления, недостатки советского механизма, деятельность отдельных видных работников, сообщения, носящие разоблачительный характер, и т. д.». Для составления сводок отдел, кроме сообщений своих корреспондентов, партийных ячеек и т. п., использовал сведения «осведомительных органов советских учреждений, как ВЧК и МЧК, Наркомпуть, Наркомвнудел, Наркоминдел и др.». Особо подчеркивалось, что «все работники в нем (отделе. — В. И.) коммунисты и собрание и передача материалов обставлены достаточно секретно» [144]. Сводки отдела объемом обычно в одну страницу рассылались примерно по двадцати адресам: В. И. Ленину, Л. Б. Каменеву, Ф. Э. Дзержинскому, В. А. Аванесову, Е. Д. Стасовой (секретарь ЦК РКП(б) в 1919–1920 годах) и другим деятелям партии и государства [145]. Отметим также, что в это время особое внимание уже уделялось вопросу о политической благонадежности корреспондентов РОСТА. Ответственный руководитель агентства П. М. Керженцев докладывал в ЦК РКП(б), что «был произведен отбор корреспондентов и все мало-мальски сомнительные в партийном отношении были исключены из списков», а для приема новых корреспондентов требовалась рекомендация местного партийного комитета [146].

Тем не менее обследовавший работу Отдела особой информации РОСТА в октябре 1919 года К. Х. Данишевский, помощник комиссара Полевого штаба Реввоенсовета республики (РВСР), доказывал, что «постановка работы отдела недостаточно обеспечивает неразглашение государственных, военных или политических тайн», а сам отдел, «как орган чисто партийный, должен быть изъят из ведения РОСТА и всецело передан в подчинение ЦК РКП» [147].

Свои сводки о политическом положении на железнодорожном и водном транспорте и настроениях населения готовили созданные здесь в 1919 году специальные партийные органы (Главный политический отдел Наркомата путей сообщения, Главное политуправление водного транспорта). Они также направляли их в ЦК РКП(б). Эти сводки, как правило, были двухнедельными, достаточно обширными (9–15 страниц машинописи), но их содержанию не хватало конкретики, вместо которой наблюдался переизбыток общих фраз. Например, сводки Главполитвода первой половины 1920 года выглядели так:

Петроградский район. Отношение к Советской власти и РКП удовлетворительное, прекращения и отказа от работы не было. <…> Рыбинский район. Отношение масс к Советской власти и РКП сочувственное, есть жалобы на недостаток продовольствия. Пермский район. <…> Настроение масс неудовлетворительное, раздаются обычные жалобы на дороговизну, недостаток снабжения, <…> замечается тяга в деревню, дезертирство и саботаж. <…> Самарский район. <…> Рабочие и служащие в политическом отношении еще не воспитаны [148].

Суммируя вышесказанное, можно констатировать, что в 1918–1920 годах в коммунистической партии возникла определенная система сбора информации о настроениях различных социальных групп. Партийное руководство требовало предоставления регулярных сведений о положении на местах от низовых организаций. Для выполнения данной задачи были созданы специальные информационные службы (Информационный отдел ЦК, информационные отделы и подотделы в местных партийных организациях и т. п.), разработаны формы сводок и сроки их подачи. Наряду с данными о состоянии дел в самой партийной организации в них обязательно присутствовал пункт о политических настроениях населения, о существовании и деятельности других политических партий. Постепенно эти сведения приобретают гриф «секретности».

Но письменная связь ЦК с местными партийными организациями в эти годы (1918–1920) оставалась еще достаточно слабой и нерегулярной. Многие организации присылали свои отчеты с большим запозданием, так что имеющиеся в них сведения в значительной мере теряли свою актуальность. Использование советских органов для этой цели не получило активного развития из‑за недостаточной налаженности соответствующего аппарата и оставалось эпизодическим. ЦК РКП(б), ставшему уже в годы Гражданской войны подлинным руководящим политическим центром РСФСР, были необходимы другие каналы политического контроля над населением с более четко отлаженной организационной структурой. С начала 1918 года огромное значение для политического руководства имели данные, поступавшие через информационные органы Красной армии.

Глава 3

НАБЛЮДАЕТ ВОЕННОЕ ВЕДОМСТВО

В условиях Гражданской войны, развала старой и лишь начавшегося формирования новой системы управления определенную важность для получения закрытой информации о реальном положении дел на местах и настроении не только военнослужащих, но и населения имели разнообразные сводки, готовившиеся различными структурами Красной армии. Военные органы имели широко разветвленный аппарат, который в военной обстановке, естественно, рос весьма быстро, а также старые кадры, способные выполнять эту работу.

Пожалуй, первым видом донесений при новой власти стали суточные информационные сводки Наркомата по военным делам, составлявшиеся с середины декабря 1917 года. Будучи от 5 до 10 машинописных страниц, они содержали сведения об организации новой армии, формировании продовольственных отрядов, отдании приказов и постановлений военным руководством, положении на отдельных боевых участках. Включались данные и о реакции населения на те или иные действия властей. Например, в сводке за 22 июля 1918 года сообщалось из Казани, что «крестьяне на съездах, обсуждая продовольственный вопрос, приходят к следующему заключению: ни воинские команды, ни принудительная реквизиция хлеба не дадут. Монополия не может дать приятных результатов и оградиться от голода можно лишь вольной закупкой хлеба» [149].

Типичными для 1918 года были сведения о нежелании населения различных губерний выполнять декрет о мобилизации в армию и об анархическом поведении различных отрядов Красной армии. Так, в одной из сводок говорилось, что «проходящим эшелоном из Москвы в Лиски [и] открытой стрельбой разогнан реквизиционный отряд, расхищены и розданы мешочникам много муки, печеного хлеба и яиц» [150]. Один из экземпляров этой сводки, имевшей гриф «Секретно», поступал председателю Совнаркома В. И. Ленину.

О настроениях воинских частей говорилось и в оперативных сводках Оперативного отдела Наркомвоена о положении дел на внутреннем и внешнем фронтах. Они готовились с первых же дней новой власти и были порождением системы, которая существовала все годы Первой мировой войны. Объемом всего 0,5–1 машинописную страницу, имевшие гриф «Секретно», эти сводки в нескольких фразах передавали настроение воинских частей. С конца июня 1918 года одновременно стали составляться еженедельные сводки, в которых имелся специальный раздел «Настроение наших частей». И хотя на них ставился гриф «В. (весьма) Секретно», а в ряде случаев появлялась надпись «т. Ленину в собственные руки», их информационная значимость была не слишком высокой. Например, в еженедельной сводке на 16 августа 1918 года давалась следующая характеристика настроениям в армии: «На внешнем фронте: бодрое. На внутреннем фронте: удовлетворительное». Сводка на 14 сентября так описывала положение на Восточном фронте: «Храбрые бойцы рвутся на новые подвиги, заражая своим энтузиазмом местное население. Идея коммунизма внедряется в самые глухие уголки и начинает давать блестящие результаты» [151].

Одновременно появились сводки, отслеживающие именно моральное состояние войск и населения. В частности, с июня 1918 года такие ежедневные сведения готовило Отделение связи и информации при Оперативном отделе Наркомвоена (с сентября 1918 года оно называлось «военно-политическим отделением»). Эти бюллетени, отпечатанные в типографии объемом 2,5–5 страниц, характеризовали положение на территориях тех или иных военных округов. Так, 14 октября 1918 года отмечалось, что в Оханском уезде Пермской губернии «причиной антисоветского настроения <…> было бестактное поведение ответственных работников, злоупотребляющих властью» [152]. С марта 1918 года суточные сводки поставляли и осведомительные отделы окружных военных комиссариатов. Сведения с мест, как правило, передавались по телефону («прямому проводу») и оформлялись в весьма сжатом виде (1–2 страницы) [153].

Оперативный отдел Наркомвоена на основании ряда источников готовил свою еженедельную сводку о моральном состоянии войск по военным округам [154]. Консультант, а затем в июле — октябре 1918 года начальник штаба Оперода, бывший капитан царской армии Г. И. Теодори, вспоминая этот период, писал в июне 1920 года: «Лично тт. Ленин, Свердлов, Троцкий, Склянский, Чичерин и Карахан ежедневно и еженедельно получали ничем не приукрашенную, в сжатом виде, честную, правдивую, верную, в отделанных до чеканки словах сводку о военно-политической жизни сначала (июнь и половина июля) в отрядиках, а потом полков, затем о целых войсковых соединениях Красной армии… В этих работах помогал мне лично сам т. Аралов и дополнял иногда их Л. М. Карахан» (курсив Г. И. Теодори. — В. И.) [155]. После образования в сентябре 1918 года Полевого штаба Реввоенсовета республики еженедельные сводки составляла политическая часть комиссара Полевого штаба. В них освещались, среди прочего, вопросы боеспособности частей, настроения населения [156]. На местах политсводки готовили политуправления армий и фронтов. Ежедневные сводки фронтов рассылались по 10–12 адресам, включая обязательно ЦК РКП(б), Совнарком, Реввоенсовет [157].

Свои сообщения политическому руководству страны в 1918 году направляли политические органы и других вооруженных формирований, не подчинявшихся РВСР: Продармии, корпуса войск ВЧК и т. д. Например, Информационный отдел, созданный при руководстве Продовольственной армии, регулярно, раз в несколько дней направлял сведения о своей деятельности, включавшие и информацию о положении на местах [158].

В 1919 году появились еще бюллетени Центрального бюро информации и связи при Наркомвоене (3–4 страницы каждый), политические двухнедельные сводки осведомительного отдела Политико-просветительного управления, имевшего свою вертикальную структуру вплоть до уездов. В бюллетенях Политико-просветительного управления был специальный раздел «Политическое положение», в котором давалась характеристика «политической физиономии» красноармейцев и командного состава по губерниям и даже уездам, делались попытки политического анализа. Например, в сводке на 1 августа 1919 года отмечалось, что основными причинами дезертирства в губерниях Московского военного округа являются «необеспеченность семьи и заботы о ней, продовольственный кризис, полевые работы, недостаток рабочих рук, несознательность населения и усталость прежней войной» [159]. Еженедельные сводки о «военно-хозяйственном, политическом и культурно-просветительном состоянии частей» подавал с августа 1919 года политотдел войск внутренней охраны Республики (ВОХР), созданных к июню 1919 года [160].

Но основным органом военного ведомства, поставлявшим регулярную политическую информацию о настроениях в армии и среди населения, являлось Всероссийское бюро военных комиссаров, действовавшее с апреля 1918 года и впоследствии реорганизованное в Политуправление РВСР (апрель — май 1919 года). Информационный отдел Всероссийского бюро военных комиссаров докладывал, что «имеет целью освещать вопросы формирования и жизни армии в связи с общим настроением населения и другими обстоятельствами. Получаемые ежедневно телеграфные сводки от штабов армий, окружных и губернских военных комиссариатов служат материалом для бюллетеня отдела, которые рассылаются лицам, стоящим во главе армии, а также окружным и губернским комиссариатам» [161].

В этом кратком ежедневном информационном бюллетене объемом 1–3 машинописных листа указывались источники поступивших сведений и их краткое изложение: положение с продовольствием, отношение населения к различным видам мобилизации (военнообязанных, лошадей и т. д.), поведение красноармейских частей и т. п. Так, в бюллетене № 264 за 24 декабря 1919 года имелась выписка из политсводки 13‑й армии от 16 декабря о том, что «военкомдив Бутнер просит принять меры против грабежей и насилия над гражданами, совершенных корпусом Буденного, особенно 11 кавалерийской дивизией» [162]. Даже такой краткий бюллетень имел от 10 до 15 машинописных страниц.

Кроме того, Политуправление РВСР (ПУР) готовило гораздо более объемные двухнедельные и месячные бюллетени. Например, информационный бюллетень № 3 ПУРа за 1–15 июля 1919 года насчитывал 78 страниц. Он представлял собой достаточно подробную характеристику политического состояния Красной армии по двум основным разделам — «Тыл» и «Прифронтовая полоса». Раздел «Тыл» давал описание по военным округам и губерниям, а раздел «Прифронтовая полоса» — по фронтам, армиям и другим боевым единицам. Здесь же перечислялись и принятые в ряде случаев меры. Например, при описании настроений в Московском гарнизоне отмечалось, что во 2‑й караульной роте по охране Симоновских патронных складов «настроение удовлетворительное», однако «на столе в караульном помещении обнаружена надпись „Долой преступную агитацию большевиков, так как они погубили дело революции“». И далее: «…подозревается помощник писаря, за которым ячейкой установлен надзор». В 36‑м запасном полку «на собрании вынесена резолюция о прекращении „Гражданской войны в трехдневный срок“, выступавшие ораторы арестованы» [163].

Еще более внушительным был информационный бюллетень ПУРа № 4 за период с 15 июля по 15 августа 1919 года, насчитывавший 123 машинописные страницы [164]. Вся эта работа требовала, конечно, мощного бюрократического аппарата. В конце 1919 года ПУР РВСР докладывал в ЦК РКП(б) о том, что в настоящее время в его штате имеется до 600 сотрудников, а в каждом из политуправлений округов и политотделов армий около 100 человек, ибо «привлечение военных специалистов в Красную Армию с первых же дней породило необходимость создания Политического Контроля (так в тексте. — В. И.) над их деятельностью» [165].

Сводки убедительно показывают, что политический контроль был установлен не только и не столько над «военспецами», сколько над всей массой военнослужащих и местного населения. Поэтому в проекте штатного расписания всех крупных военных структур предусматривались соответствующие подразделения. В тылу — «политическо-осведомительный отдел политико-осведомительного управления военного округа», «политико-осведомительное отделение политико-просветительного отдела губернского военного комиссариата». Любопытно, что при правке этого проекта в ЦК партии название «политическо-осведомительное» было везде заменено на «организационно-осведомительное». Возможно, первый вариант слишком резал слух недавних подпольщиков и борцов с охранкой. В задачу этих органов входили сбор и обработка «всех сведений, необходимых для оценки политического и культурного настроения в войсках и учреждениях губернии в целях надлежащего руководства» [166].

В политотделах дивизий полагалось иметь «организационно-осведомительное отделение», в политотделах армий — «информационное отделение», а в политотделах фронтов — «организационно-осведомительную часть». Информационный стол организационно-осведомительного отделения политотдела дивизии должен был представлять еженедельные доклады и ежедневные телеграфные политические сводки. Хотя предлагалось составлять ежедневные сводки «возможно сжато, кратко и деловито», но при этом требовалось включать следующие сведения: «настроение частей и наиболее характерные случаи проявления этого настроения как положительно, так и отрицательно, отношение красноармейцев к местному населению и обратно, отношение красноармейцев к командному составу и обратно» и т. д., всего по 12 пунктам [167].

Вся огромная масса получаемого с мест информационного материала в кабинетах ПУРа в 1919–1920 годах сводилась еще, кроме бюллетеней и сводок, в специальные таблицы о боеспособности, настроении и дисциплине в частях действующей армии. В этих двухнедельных таблицах имелись следующие графы: «Настроение» (с подпунктами: «плохое, удовлетворительное, хорошее»), «Уровень сознательности» с делением «высокий уровень» и «низкий уровень», «Отношение к Советской власти», «Отношение к коммунистам» и т. д. Все это выражалось в цифрах и направлялось руководству, в том числе В. И. Ленину, для ознакомления [168].

Вполне понятно, что требования сверху о политическом контроле, о налаживании информационной службы вызывали и приступы бюрократической инициативы у отдельных работников на местах. Политико-просветительное управление Приуральского военного округа в докладе за сентябрь 1920 года, характеризуя работу своего осведомительного отделения, отмечало проведение специального «съезда информаторов», разработку схемы ежедневной политсводки и инструкции по ее составлению, упорядочение форм информационных отчетов. В частности, обращалось внимание начальства, что съезд информаторов, где все делегаты, за исключением одного, «были „коммунисты и кандидаты“», призвал создать информационные аппараты в политотделах гарнизонов, увеличить штаты информационных секций, проводить губернские курсы-съезды информаторов и «недели информации». В инструкции по составлению оперативной телеграфной ежедневной политсводки подчеркивалось, что она должна подаваться «всеми частями как крупными, так и мелкими: отдельными взводами, ротами, командами, батареями, полками и т. п.» не позже 10 часов следующего дня, не позже 12 часов из отдельных частей в гарнизонный политотдел и не позднее 15 часов в политотдел губвоенкомата, а оттуда уже в Политуправление округа. При этом указывалось, что «в крупных частях сводка составляется в каждой роте и команде секретарем или председателем ячейки совместно с политруком и поступает к военкому полка» и т. д. [169]

Еще более фантастическую по своему размаху деятельность, нацеленную на организацию политического контроля, пытался развернуть политотдел 6‑й армии во второй половине 1918 года. Были составлены два опросных бланка: «Основные сведения о состоянии волости» и «Периодический бюллетень», разосланные в начале сентября 1918 года по всем уездам Северного фронта. Стремясь определить политические настроения крестьянства, составители включили в бланк «Основных сведений» 44 вопроса, а в «Периодический бюллетень» 41 вопрос. При этом в вопросе под № 33 («Настроение населения») указывалось восемь возможных вариантов ответа. Настроение могло быть «надежно-революционным, спокойно-выжидательным, переломно-неустойчивым, тревожно-колеблющимся, безразличным, противосоветским, активно-контрреволюционным (выступление с оружием в руках) и неизвестным».

На основании получаемых ответов составлялись двухнедельные бюллетени. Были также подготовлены «Сводка данных о политическом составе волостных Советов по Вологодской, Северо-Двинской и Вятской губерниях» и «Сводка данных о составе служащих во всех советских учреждениях» [170]. Инициатором этой работы был начальник политотдела, член РВС 6‑й армии И. К. Наумов, ставший в 1920‑х годах начальником Политуправлений Балтийского флота, Ленинградского военного округа и последовательным сторонником Г. Е. Зиновьева.

Однако в эти красивые бюрократические схемы властно вторгалась действительность. Например, в докладе Политико-просветительного управления Приуральского военного округа указывалось, что, хотя за неподачу сводок налагаются взыскания, по Екатеринбургской губернии их поступает лишь 50 %. Когда же количество подаваемых сводок увеличилось, качество их, согласно документу, «улучшилось мало» [171]. Бессодержательность многих донесений и невозможность обработать столь обильный материал отмечалась политотделом 6‑й армии [172]. Весьма резко о сводках Военного контроля отозвался Л. Д. Троцкий. В телеграмме 22 января 1919 года Полевому штабу РВСР он сообщал:

Работа Военного контроля представляется мне в высшей степени малосодержательной, чтобы не сказать — никуда не годной. Недельные сводки поражают своим убожеством. Возьмем для примера № 654 [от] 31 декабря [1918 г.]. Прежде всего, поражает полная безграмотность этого документа. Почти каждая фраза так искажена, что трудно добраться до ее смысла. <…> От агентуры военного контроля надлежало бы требовать не безграмотного пересказа общеизвестных фактов, а справки о том, где и когда Потресов [173], Розанов [174] и др. вели и ведут агитацию среди призванных [175].

Но при всех этих недостатках, притом что собиравшиеся материалы в ряде случаев дублировали друг друга, готовились иногда в одном месте (Оперативном отделе Наркомвоена), затрагивали множество разных вопросов (снабжение, фураж, оружие, потери и успехи войск, боеспособность и т. д.), в целом они создавали достаточно ясную картину положения дел и реальных настроений не только военнослужащих, но и различных слоев населения.

Еще одним специфическим источником осуществления политического контроля стала перлюстрация, проводившаяся в эти годы, до лета 1920 года, через органы военного ведомства. Статья о военной цензуре в Советской военной энциклопедии высокопарно заявляла: «Великая Октябрьская социалистическая революция положила конец царской и буржуазной цензуре. Победивший пролетариат установил свои нормы политической и революционной бдительности, обеспечил подлинную свободу слова и печати, создал действительно народные органы контроля с целью сохранять государственную и военную тайну в открытых видах информации и не допустить распространения сведений, наносящих ущерб обороне страны и боевой мощи ее Вооруженных Сил» [176]. На самом деле все вышесказанное было ложью.

Действительно, в первые месяцы после 25 октября 1917 года старые чиновники, занимавшиеся чтением почтово-телеграфной корреспонденции на основе Закона о военной цензуре, волновались за свое будущее. Дело в том, что служба перлюстрации была ликвидирована решениями Временного правительства. Приказом по Министерству почт и телеграфов от 10 июля 1917 года была упразднена цензура иностранных газет и журналов, в рамках которой работали «черные кабинеты», а 38 ее официальных служащих с 16 марта 1917 года были оставлены «за штатом» [177]. Постановление «О неприкосновенности личности и жилища и ограждении тайны почтовой корреспонденции», как отмечалось выше, указывало, что «в местностях, объявленных на военном положении, действие сего закона применяется лишь в тех пределах, в коих постановления эти не противоречат закону о военном положении и правилам о военной цензуре» [178].

Телеграмма руководства Наркомата почт и телеграфов (Наркомпочтеля), направленная на места после заключения Брестского мира, сообщала о том, что «ввиду значительного сокращения военно-контрольных операций в почтель (почтово-телеграфных) — учреждениях» следует «ликвидировать специально отведенные для этой цели помещения» [179]. 4 апреля 1918 года был принят декрет Совнаркома «О тайне почтовой переписки», подписанный В. И. Лениным и представителями Наркоматов финансов, внутренних дел и юстиции Д. П. Боголеповым, М. Я. Лацисом и М. Ю. Козловским. В нем, в частности, заявлялось: «Уполномоченным каких бы то ни было организаций, учреждений и должностных лиц, не исключая и советских, воспрещается конфискация, реквизиция и вообще задержание <…> почтовой и телеграфной корреспонденции вообще, без согласия Народного Комиссариата почт и телеграфов или определенного в каждом частном случае постановления судебной или следственной власти» [180]. Циркуляр Наркомпочтеля от 28 мая 1918 года также подчеркивал необходимость строгого соблюдения закона в подобных ситуациях: «Следственная чрезвычайная комиссия, следственная комиссия Революционных трибуналов и народных окружных судов имеют право осмотра, выемки почтово-телеграфной корреспонденции при точном соблюдении ст. 368 первая устава уголовного судопроизводства» [181]. По сути, эти акты отменяли не только практику тайной перлюстрации, но и цензуру почтово-телеграфной корреспонденции, введенную на время воины.

Другое дело, что в той реальности, как верно отмечает П. В. Батулин, в ситуацию с корреспонденцией вмешивались самые разные местные органы [182]. К тому же разъяснения по конкретным запросам иногда противоречили букве закона, хотя и не являлись правилами. Например, на сообщение начальника Тамбовского почтово-телеграфного округа от 20 апреля 1918 года о незаконном установлении Рязанским военно-революционным комитетом контроля почтово-телеграфной корреспонденции члены коллегии Наркомпочтеля Глембоцкий и А. А. Семенов 27 мая 1918 года отвечали, что «местные Совдепы имеют право политического контроля почтовой и телеграфной корреспонденции» [183].

Осенью 1918 года появляются поднадзорные циркуляры, дающие широчайший простор для самоуправства местных властей. 13 сентября 1918 года коллегия Наркомпочтеля позволила исполкомам губернских Советов «принимать решение о контроле всякого рода корреспонденции, адресованной частным лицам и общественным и частным учреждениям и организациям» [184]. Циркуляр Наркомпочтеля от 8–10 октября 1918 года подтвердил безусловное право органов ВЧК задерживать корреспонденцию [185]. В декабре 1918 года руководство наркомата вновь напомнило своим подчиненным о необходимости исполнения требований ЧК о контроле корреспонденции [186]. Самое же главное — ни один из документов не оговаривал условия сохранения тайны осведомления и перлюстрации.

Одновременно в Петрограде сохранялось Управление военного контроля (УВК), орган военной почтово-телеграфной цензуры, имевшее отделение в Москве. Наркомвоен 8 января 1918 года назначил главным комиссаром по делам военной цензуры и военного контроля И. С. Плотникова [187]. Вопрос «О военном контроле» обсуждался на коллегии Наркомпочтеля 25 апреля 1918 года. В результате выяснения ситуации в Народном комиссариате по военным делам (Наркомвоене) 8 мая 1918 года был издан циркуляр с предписанием всем почтово-телеграфным учреждениям представлять на просмотр по требованию Военного контроля всю международную корреспонденцию. Но деятельность УВК по контролю корреспонденции была пока именно цензурой, а не перлюстрацией [188].

Происходило и сокращение числа сотрудников, особенно мощное на первых порах. Наркомвоен приказом от 12 января 1918 года сократил штаты военной почтово-телеграфной цензуры на 90 % [189]. К концу 1918 года в Петроградском военно-цензурном бюро вместо более 2 тысяч сотрудников оставалось примерно 250 человек [190]. Экономическая секция Управления военного контроля в Петрограде, утратив на время представление о бюрократических структурах, искала новых потребителей и хозяев. Занимаясь по-прежнему цензурой международной переписки (внутренняя корреспонденция весной — летом 1918 года не просматривалась), полученные данные она направляла в Совет народного хозяйства Северного района, Центральную управу Петроградского продовольственного совета, Продовольственную управу Невского районного совета, отдел нормировки и снабжения ВСНХ, Петроградскую ЧК и т. д. Большинство этих организаций благодарило за предоставленные сведения.

Совет народного хозяйства Северного района в письме от 29 июня 1918 года просил в дальнейшем сообщать ему все сведения о скупке, перепродаже и отправке за границу товаров и продуктов. Железнодорожный отдел Центральной управы Петроградского продовольственного совета в письме от 23 марта 1918 года сообщал, что присылаемые сведения «часто <…> содержат ценнейшие для Управления сведения». Отдел по борьбе со спекуляцией Петроградского ЧК извещал 1 июня 1918 года, что «на основании цензурованной переписки производится или обыск, иногда дающий ценные результаты, или вызов означенных лиц для объяснений» и только за май «возбуждено <…> до 20 дел». Наконец, в письме от 2 июня в Главное управление военного контроля из Петроградской ЧК сообщалось:

Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией имеет честь довести до Вашего сведения, что большинство данных Вами в комиссию сведений и телеграмм дали самые благоприятные результаты, как в смысле раскрытия многих спекулятивных сделок, так и в смысле обнаружения видных контрреволюционеров и шпионов. Чрезвычайная Комиссия, выражая Вам свою глубокую признательность, просит Вас и в дальнейшем с тем же вниманием продолжать Вашу необходимую для успеха революции работу [191].

Тем не менее цензоры были встревожены письмами отдела нормировки и снабжения ВСНХ от 21 мая и 3 июня 1918 года об отказе от присылки просмотренной корреспонденции. В бумаге, направленной председателю Совнаркома В. И. Ленину 6 июня 1918 года, чиновники взволнованно писали:

Управление военного контроля считает своим долгом высказать свое полнейшее недоумение от подобного отношения органа Советской власти к предложениям Управления обслуживать Высший Совет сообщением экономических данных осведомительного характера. <…> Управление военного контроля регулярно имеет в своем распоряжении значительное количество беспристрастных, лишенных всякой тенденциозности данных, добываемых из просматриваемой корреспонденции, и поэтому должно считать отказ Высшего Совета даже от присылки Управлением материала крайне неосторожным, ибо названный Совет не в состоянии предвидеть, какие сведения, выдвинутые текущей действительностью, может ему доставить Управление. Получив ценное одобрение своей деятельности от многих установлений советской власти, — копии некоторых сношений их при этом прилагаются, — Управление военного контроля просит разъяснить ему, какое учреждение могло бы соответствующим образом заменить собой Высший Совет Народного Хозяйства, отказывающийся от сотрудничества с названным Управлением.

Ранее В. И. Ленину были направлены сводки «Обзора корреспонденции, прочитанной за май месяц 1918 г.» (простой и заказной) [192].

В ответ чиновники получили указание В. И. Ленина, с каким учреждением Управлению военного контроля следует установить прочную связь. 22 июня 1918 года из Управления делами Совета Народных Комиссаров ушло официальное отношение:

Управлению военного контроля. Свидетельствуя получение Ваших отношений за N 3738 и 3742 имею честь по поручению Председателя Совета Народных Комиссаров Владимира Ильича Ульянова просить Вас энергично продолжать Вашу деятельность по содействию в борьбе со спекуляцией, шпионажем и контрреволюцией и доставлять соответствующие сведения секретными пакетами на мое имя, а также широко информировать и завязать отношения с Всероссийской Чрезвычайной Комиссией по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлением по должности, помещающейся в Москве на Большой Лубянке, 11. Секретарь Совета Народных Комиссаров Н. Горбунов [193].

Как видим, деловые связи внутри нового аппарата еще не были отлажены, и секретарю Совнаркома приходилось выполнять посреднические функции по ходу дела.

Получив поддержку на столь высоком правительственном уровне, старые чиновники стремились выказать свое верноподданническое усердие и отсутствие «контрреволюционных» настроений. Например, в письме-благодарности Н. П. Горбунову от 26 июля 1918 года следующего содержания:

Экономическая секция Управления военного контроля почитает своим долгом просить Вас довести до сведения председателя Совета Народных Комиссаров Владимира Ильича Ульянова о действительно демократическом и истинно товарищеском отношении к корпорации служащих названного Управления со стороны члена Управы В. [И]. Зоф и заведующего отделом распределения гр.[гражданина] Радомысльского, снабдивших Управление продовольственными товарами первой необходимости и тем возобновивших силы означенных служащих для энергичного продолжения плодотворной работы (цензуры почтовых отправлений. — В. И.) в первых рядах политической борьбы [194].

Боясь возможного обвинения в «очернении» действительности (а сводки упорно твердили о том, что письма из России содержат одни и те же «жалобы на голод, на невозможность существовать», а «отрицание нынешней власти растет колоссально»), составитель сводки за июль 1918 года сделал собственную приписку, должную доказать его революционные настроения: «Если учесть все то горячее страстное желание мира и прилив энергии к достижению его <…> то черные пятна стушевываются и новая эра жизни загорается перед нашими глазами» [195].

Таким образом, летом 1918 года контроль переписки проводило Управление военного контроля. Некоторое общее представление об организации и размерах этой деятельности дает «Докладная записка о постановке дела военно-почтово-телеграфного контроля в Петрограде», подготовленная, судя по косвенным данным (название учреждения, адресат — начальник «Военно-цензурного отделения т. Григорьев»), осенью 1918 года и подписанная А. А. Покровской [196]. Сотрудники военно-контрольного бюро в Петрограде просматривали простую и заказную международную корреспонденцию, а также внутренние и международные телеграммы, проходившие через город. Задачей контролеров было «выделить письма и телеграммы криминального и подозрительного характера с точки зрения охраны государственности и направить таковые в надлежащие учреждения при меморандумах для разработки материалов» [197].

Для выполнения этой работы почтовый контроль делился «на самостоятельные столы или по местному наименованию Отделы по роду корреспонденции»: «простой международной корреспонденции», «заказной международной корреспонденции», «военно-экономический отдел (коммерческая заказная и простая корреспонденция и корреспонденция абонементных ящиков)». В зависимости от количества контролеров отдел мог делиться на отделения. При начальнике почтового контроля имелась «канцелярия для ведения регистрации прочитанных писем, <…> пересылки задержанной корреспонденции центральным учреждениям для разработки материала» [198]. Например, за июнь 1918 года группой контроля по просмотру простых международных почтовых отправлений «писем по содержанию было конфисковано 477», «меморандумов <…> было представлено 29, из них 15 осведомительного и 14 экономического характера» [199].

Соблюдался следующий порядок прохождения корреспонденции через цензуру. Корреспонденция подавалась с почтамта, «предварительно рассортированная почтовыми чиновниками в присутствии дежурных почтовых контролеров». Последние следили за тем, чтобы «вся корреспонденция, подлежащая чистке, поступала полностью на просмотр». Простая корреспонденция подавалась в мешках по приблизительному подсчету писем. Заказные письма поступали с описями, составленными сотрудниками почтамта. После проверки количества писем в каждой пачке они передавались в особый стол особо доверенным сотрудникам для обработки по «алфавиту» (секретным спискам лиц, чья переписка подлежала обязательному просмотру. — В. И.). Остальные письма поступали «через руководителей в чистку по группам военных контролеров». По прочтении письма оклеивались «особыми заклейками теми же военными контролерами, которые их вскрывали» и сверху ставился штамп читавшего письмо военного контролера. После этого «письма, подлежащие отправлению, сдаются обратно на почтамт, на выделенные же по прочитке письма, подлежащие задержанию, составляются меморандумы, причем ответственность за правильность и точность составления меморандумов ложится на осведомителей, находящихся при каждом отделении ВК (военного контроля. — В. И.). Кроме ответственности за каждый составленный меморандум на осведомителе лежит обязанность составления месячного отчета, как по осведомительной, так и по экономической части». Здесь же имелось примечание, что «отчет или сводка сведений <…> составляется <…> на основании вынесенных впечатлений от чтения писем за истекший месяц». Для контроля «добросовестности работ» военных контролеров производилась проверка в так называемом «поверочном отделе» [200].

До того как новые инструкции появились, работа местных органов отличалась деталями. Например, в Москве осведомители не были распределены по группам, а составляли «отдельный стол, на который и передаются все меморандумы», отсутствовало распределение групп «по разным видам корреспонденции» [201].

6 октября 1918 года при Полевом штабе Реввоенсовета республики был создан Военно-цензурный отдел, входивший до конца ноября 1919 года в состав Регистрационного управления (первоначальное название Разведывательного управления) Красной армии. Приказом РВС от 27 ноября 1919 года он стал самостоятельным отделом при РВСР, подчиняясь непосредственно комиссару Полевого штаба [202]. 23 декабря 1918 года РВСР утвердил Положение о военной цензуре, вводившее контроль над всей печатной продукцией, радио, телеграфом и телефоном, а также просмотр международной и «по мере надобности внутренней почтово-телеграфной корреспонденции» и «контроль над переговорами по иногороднему телефону» [203].

Начальником отдела военной цензуры с 28 декабря 1918 до конца декабря 1919 года был Яков Андреевич Грейер [204]. 27 декабря 1919 года его на этом посту сменил Николай Николаевич Батурин, а Я. А. Грейер стал его помощником [205]. С 16 января по май 1921 года эту должность занимал В. В. Лесовов [206]. Помощником начальника Отдела по почтово-телеграфному контролю до марта 1919 года был Сергей Борисович Алмазов, принятый на службу в январе 1919-го [207]. Затем этот пост заняла принятая на службу одновременно с ним Ольга Яковлевна Зустер, именовавшаяся «начальником отделения почтово-телеграфного, радио-телеграфного и телефонного контроля» [208]. Должность начальника Московского военно-почтово-телеграфного контрольного бюро в 1918 году исполнял Федор Иванович Леман, работавший здесь с февраля 1915 года, а его помощником была Анна Дмитриевна Алаева, поступившая на службу в январе 1916 года [209]. 24 декабря 1918 года, в связи с реорганизацией, начальником Московского окружного военно-цензурного отделения стал Юрий Петрович Карлсон, а его помощником по почтово-телеграфному контролю — Вольдемар Эдуардович Мельдер. Приказом от 29 июля 1919 года по случаю новой реорганизации и образования Московского отделения военной цензуры почт и телеграфов его начальником стал Григорий Лаврентьевич Жеребцов [210]. Петроградское военно-цензурное отделение возглавлял Иван Алексеевич Медведев, а А. А. Покровская была его заместителем [211].

В обязанности отдела военной цензуры среди прочих входила задача информации «правительственных учреждений и доставление заинтересованным органам сведений, могущих быть полезными в деле ведения борьбы с злоупотреблениями, наносящими вред военным интересам Республики». В состав отдела, согласно Положению, входили военно-цензурные отделения при отделах военного контроля военных округов, военно-цензурные пункты при отделениях военного контроля губернских военных комиссариатов и местные военные цензоры [212].

В связи с принятием Положения о военной цензуре и созданием военной цензуры утверждался штат учреждения и появлялись первые краткие инструкции. Штат самого отдела военной цензуры составлял 32 человека, трое из которых — контролеры почт и телеграфов. Подотдел почтового, телеграфного и телефонного контроля при отделах военного контроля Московского и Петроградского окружных комитетов по военным делам насчитывал 195 человек каждый, в том числе по 144 контролера. Другим окружным военным комиссариатам и РВС фронтов полагалось иметь по 24 контролера, из них три старших, для работы по почтово-телеграфному и телефонному контролю, и пять человек для контроля разговоров по иногороднему телефону. В губернских военно-цензурных пунктах предусматривалось, включая начальника (он же — старший цензор), четыре контролера. Таким образом, общая численность персонала для проведения почтового контроля (без технического состава), по нашим подсчетам, должна была составлять около тысячи человек [213].

Инструкция устанавливала сроки просмотра корреспонденции: открытки на русском языке — «два дня со времени поступления в военный контроль», открытки «на иных языках» и письма — три дня, телеграммы — четыре часа. При вскрытии заказных отправлений требовалось составлять акт, а на «оболочках простых писем и на телеграммах» делать отметку «Просмотрено военным контролем» [214]. Таким образом, это не была еще перлюстрация в подлинном смысле слова, а официальная военная цензура. Но она также уже решала задачи политического контроля, ибо сводки, подаваемые цензорами, давали реальное представление о настроениях писавших.

Между тем в ходе Гражданской войны власть все сильнее ощущала необходимость контроля настроений населения, в том числе и при помощи именно перлюстрации, в сочетании с задачей политического сыска. Поэтому приказ РВСР от 12 июля 1919 года за № 1197/222 предусматривал новую структуру органов цензуры почт, телеграфов, радио и телефона. Она включала восемь видов почтовой цензуры:

1. Отделение почтово-телеграфного, радио и телефонного контроля в Отделе военной цензуры в количестве 25 человек (старших контролеров — 3, контролеров — 20, контролер-шифровальщик — 1, химик-лаборант — 1).

2. Почтовые подотделения Московского и Петроградского отделений военной цензуры почт и телеграфов. Штат Московского отделения теперь составлял 212 человек, Петроградского — 233 (цензоров-руководителей — 15; цензоров, знающих не менее трех иностранных языков, — 30, менее трех иностранных языков — 120, цензор-шифровальщик — 1, заклейщиков — 10, для телеграфного отделения цензоров-руководителей — 4, цензоров — 20, прикомандированных из почтово-телеграфной конторы — 12 в Москве и 32 в Петрограде, химик-лаборант (для обнаружения скрытого текста. — В. И.) в Петроградском отделении — 1).

3. При РВС фронтов штат военной цензуры предусматривал 27 человек (старших цензоров-руководителей — 2, из них один для почты, другой для телеграфа, цензоров — 25).

4. При РВС армий полагалось иметь 22 цензора (цензоров — 20, контролеров — 2).

5. Военно-цензурные пункты при полевых почтовых конторах штабов дивизий должны были иметь по четыре человека (начальник — старший цензор — 1, цензоров — 2, письмоводитель — 1).

6. В отделениях военной цензуры почт и телеграфов группы «А» (конторы, пропускавшие в сутки более 10 тыс. почтовых отправлений) штатная численность составляла 89 человек (цензоры-руководители — 10, в том числе для телеграфа — 4; цензоров, знающих иностранный язык, — 20, не знающих иностранный язык — 44, заклейщиков — 5, прикомандированных из почтово-телеграфной конторы — 10).

7. В отделениях военной цензуры почт и телеграфов группы «Б» (конторы, пропускавшие в сутки от 5 до 10 тыс. почтовых отправлений) штат предусматривал 46 человек (цензоры-руководители — 6, в том числе для телеграфа — 1; цензоров, знающих иностранный язык, — 10, не знающих иностранный язык — 24, в том числе для телеграфа — 4; заклейщиков — 2, прикомандированных из почтово-телеграфной конторы — 4).

8. Отделения военной цензуры почт и телеграфов группы «В» (конторы, пропускавшие в сутки менее 5 тыс. почтовых отправлений) должны были иметь 22 сотрудника (цензор-руководитель — 1, цензоров, знающих иностранный язык, — 5, не знающих иностранный язык — 14, в том числе для телеграфа — 4; прикомандированных из почтово-телеграфной конторы — 2) [215].

Таким образом, согласно новым штатам в работе по просмотру почтово-телеграфной корреспонденции теперь должно было участвовать не менее 10 тысяч человек. Самое же главное, что к этому времени цензура переписки стала как бы «несуществующим учреждением» и официальная цензура превратилась в службу перлюстрации. Об этом свидетельствуют новые подробные инструкции.

Они были подготовлены в марте 1919 года для цензоров почтовой и телеграфной корреспонденции: «Для цензурования международной корреспонденции», «Для почтовых военно-цензурных отделений (кроме Москвы и Петрограда)», «Схема движения писем в отделении ВЦ почт и телеграфов», «Правила для цензурования корреспонденции из Красной Армии», «Правила цензурования корреспонденции, идущей в Красную Армию», «Правила для контролеров военно-почтового контроля», «Ведомость о раздаче писем» [216]. Инструкции имели от 10 до 20 пунктов и множество подпунктов, подробно расписывавших поведение цензора в том или ином случае. Привести их здесь полностью, естественно, невозможно, но суть их заключалась в следующем.

В отношении международной переписки требовался полный просмотр всей корреспонденции — входящей и исходящей. Конфискации подлежали «письма шифрованные, имеющие условный смысл или непонятные по своему содержанию», «содержащие в себе указания о деяниях, караемых уголовными законами», «по порнографическому содержанию <…> открытые письма».

Безусловно, следовало задерживать письма «на непонятных языках <…> до перевода», «возбуждающие какие-либо сомнения о причастности к шпионажу или контрреволюции», «содержащие в себе военные тайны врагов Советской республики», а также по усмотрению начальника подотделения — письма, «исходящие из России с тенденциозным изложением событий внутри страны, искажающие действия и мероприятия Советской власти», «содержащие явно преступные сведения об экономическом положении страны». Кроме этого, цензура писем проводилась «соответственно требованиям и инструкциям Комиссариатов: финансов, иностранных и внутренних дел и других Советских учреждений» [217].

«На все конфискованные и задержанные письма» требовалось составлять в двух экземплярах меморандумы, «скрепленные подписью контролера и обязательно проверенные руководителем». Меморандум должен был включать следующие сведения: «а) от кого и куда письмо, б) кому и куда, в) краткое содержание тех мест письма, на которые обращено внимание; г) пп [пункты] инструкции, по которым предполагается конфискация или задержание письма; д) штемпель контролера и руководителя; е) время составления меморандума». Письма, подлежащие конфискации и задержанию, простые и заказные, пересылались в «Отдел цензуры при одном экземпляре меморандума». Конфискованные письма, «по возвращении их Отделом», следовало хранить в подотделении два года и затем сдавать для уничтожения в почтовые учреждения [218].

В отношении внутренней переписки инструкция указывала, что цензуре подлежат: «1. Письма из Красной Армии; 2. Письма в Красную Армию; 3. Все заказные письма; 4. Все телеграммы». При этом письма «берутся в почтовой конторе только в том количестве, которое Отделение в состоянии просмотреть в один рабочий день». Следовало задерживать письма шпионского и контрреволюционного характера, «обличающие преступления по должности, спекулятивные, непонятного и уголовного смысла, шифрованные, по секретным спискам Особых отделов или ЧК».

Эта корреспонденция направлялась «в ближайшее учреждение Особого отдела, если содержание ее военного характера, и в Чрезвычайную комиссию, если содержание корреспонденции частного характера». На эти письма также составлялись меморандумы. От контролеров требовалось также «все сведения, касающиеся внутренней жизни Красной Армии и ее морального и политического состояния» записывать «на особые именные отчетные листы» и группировать «по соответствующим частям». Если какое-либо сообщение «подтверждается более чем одним письмом, то за таким сведением ставится количество подтверждающих его писем». Два раза в месяц требовалось представлять сводку сведений о состоянии Красной армии [219].

Сам механизм перлюстрации раскрывает «Схема движения писем в отделении ВЦ [Военной Цензуры] почт и телеграфов». Заказные письма сотрудники, прикомандированные из почтовой конторы, должны были распределять по группам: красноармейские, официальные, международные, частные. Затем вся корреспонденция передавалась на «секретный стол». Здесь ее должны были просмотреть по адресам. При этом «письма, адресованные на имя лиц, значащихся в секретных списках» передавались начальнику секретного стола. По отобранным письмам составлялся список «с указанием номеров писем (без указания адресов и фамилий)». Этот список и всю остальную корреспонденцию возвращали на стол № 1. «Международную корреспонденцию на неизвестных языках» следовало в тот же день отправлять в Московское отделение. «Все письма адресатов, значащиеся в поименных списках» начальник секретного стола должен был в тот же день «переслать не распечатанными в то учреждение, по спискам которого они задержаны».

Стол № 1 передавал письма под расписку цензорам-руководителям (стол № 3). Те, в свою очередь, — цензорам (стол № 4), «оставив себе не менее 50 % того, что [направлялось] каждому цензору». В обязанности цензоров-руководителей входил также контроль над работой их подчиненных, проверка меморандумов, составление на их основе ежедневной сводки. Письма с меморандумами передавались цензорами-руководителями на «осведомительный стол» (стол № 7). Отсюда задержанные письма или меморандумы пересылались «в соответствующие учреждения». Осведомительный стол также составлял общую сводку по данным цензоров-руководителей. Кроме того, был стол № 5, контролировавший работу сотрудников. Дальнейшим пунктом движения перлюстрированной переписки был стол № 6 (стол заклейщиц). Его сотрудники, по инструкции, «приводят конверты в первоначальный, по возможности, вид, тщательно их заклеивая, и передают всю корреспонденцию обратно на стол № 1», который сдает ее в почтово-телеграфную контору под расписку [220].

К сожалению, в нашем распоряжении нет писем с меморандумами за эти годы, и мы не можем оценить, какой процент корреспонденции сопровождался меморандумами и куда они направлялись.

Простые письма непосредственно из почтово-телеграфной конторы поступали на «секретный стол». Затем вся корреспонденция (за исключением задержанных писем) шла на распределительный стол, и «дальнейшее ее движение ничем не отличается от движения заказной корреспонденции». Не подлежали цензуре телеграммы и письма правительственных учреждений и лиц, а также «частная корреспонденция, адресованная на имя членов ВЦИК, СНК, членов коллегии НК [наркоматов] и ЦК РКП».

Относительно международной корреспонденции не подлежали просмотру переписка правительственных учреждений и лиц, а также частная корреспонденция, «если на конверте обозначено соответствующее учреждение и письмо запечатано его печатью», «письма дипломатических агентов нейтральных и дружественных нам государств», а также «частная переписка правительственных лиц РСФСР по особому списку» [221].

Как видно, по сравнению с дореволюционным временем число «неприкасаемых» значительно расширилось. В начале 1922 года высшие руководители РСФСР разбирали жалобу Н. И. Бухарина, бывшего тогда членом ЦК и кандидатом в члены Политбюро ЦК, на вскрытие письма, посланного ему через посольство РСФСР в Вене. По этому поводу полномочный представитель Республики в Австрии М. Г. Бронский дал сначала устное объяснение 29 января 1922 года комиссии в составе членов Политбюро Л. Б. Каменева и И. В. Сталина, а затем написал письменное заявление. В конечном счете вопрос обсуждался 9 февраля 1922 года на заседании Политбюро ЦК с участием Бухарина. Было решено принять заявление Бронского «к сведению». Доказывая непричастность своего учреждения к вскрытию данного письма, Бронский, в частности, писал, демонстрируя тогдашнюю «революционную мораль»: «Заявляю, что не только я, но и мои сотрудники никогда не вскрывали никаких писем, адресованных в Москву на имя лиц, не оставляющих никакого сомнения в том, что эта переписка не контрреволюционного содержания» [222].

В это же время в Екатеринодарской ЧК допустили цензуру писем на имя секретарей ЦК РКП(б). В результате из Москвы телеграфировали в Екатеринодар: «Ставлю на вид допущение цензуры писем, адресованных Секретарям ЦК РКП. Предлагаю немедленно инструктировать соответствующим образом военно-цензурное отделение ВЧК. <…> Зампред ВЧК [И. С.] Уншлихт» [223].

Особое внимание инструкции уделяли сохранению тайны перлюстрации. Особо подчеркивалось, что «цензура корреспонденции, идущей из Красной Армии и в Красную Армию, производится секретно, вскрывается осторожно, тщательно заклеивается, никаких цензурных штемпелей на ней не ставится и в тексте ничего не вычеркивается». Относительно международной переписки отмечалось, что «на самой корреспонденции не ставится никаких штемпелей», «штемпель контролера ставится только на адресе письма». Цензорам напоминалось, что «военная цензура корреспонденции из Красной Армии есть учреждение совершенно секретное» [224]. Последняя фраза в тех или иных вариациях обязательно присутствовала в последующее время на официальных бланках военной цензуры при ее переписке с другими учреждениями. Например, препровождая в ЦК РКП(б) в марте 1920 года вместе с меморандумом письмо из Самарской губернии о тяжести продразверстки и о том, что «многие уже недовольны советской властью из‑за коммунистических грабежей», на сопроводительном бланке наряду с грифом «Лично. Совершенно секретно. Председателю Центрального Комитета РКП» имелась фраза: «Прошу не объявлять заинтересованным лицам, откуда добыты Вами сведения, т. к. Военная цензура существует конспиративно» [225].

Петроградское военно-цензурное отделение, направляя сводки перлюстрации в 1920 году в Петроградский комитет РКП(б), напоминало своим партийным руководителям: «Надлежит помнить, что военная цензура есть секретный орган, а потому не следует никому указывать, откуда получено письмо или кем оно было задержано» [226].

Но между теорией и реальной жизнью всегда существует некий зазор. Например, 13 августа 1920 года в Полоцке трибунал рассмотрел дело по обвинению делопроизводителя 475‑го пограничного полка Николая Яшина в антисоветской агитации. Агитация эта, как явствует из приговора, выразилась в следующем:

Отдел Реввоентрибунала 15‑й армии находит установленным, что Яшин 11 апреля 1920 года послал своему брату заказное письмо, перехваченное на почте, в котором изложил свои взгляды по отношению к Советской власти, ее политике. В письме он жалуется, что приходится работать, не имея установленного срока работы, спрашивает, где справедливость, ибо установлен 8-часовой рабочий день, что человек как был в кабале у царя, так и остался теперь, что это долго существовать не может, что Советская власть будет свергнута, как свергли царскую власть…

Таким образом, трибунал открыто зафиксировал использование перлюстрации. На основании изложенного трибунал принял решение: «Яшина Николая Павловича, 25-ти лет, отправить в концентрационный лагерь с применением общественных принудительных работ до окончания гражданской войны». Через год по ходатайству Яшина следователь Реввоентрибунала республики Терехов поставил вопрос о пересмотре этого дела: «Послужившее поводом к начатию дела письмо Яшина к брату — коммунисту связано с желанием вызвать его на обмен мыслей по вопросам политики, не может быть квалифицировано как агитация против Советской власти, как контрреволюционное деяние, а по сему и инкриминировано ему быть не должно». Однако судьи Реввоентрибунала республики выбрали компромиссный вариант — снизили Яшину наказание до одного года условно [227]. О масштабах работы подразделений военной цензуры этого времени некоторое представление дают данные отчета Крымской ЧК. С 15 декабря 1921 по 1 января 1922 года, за две недели, было перлюстрировано 92 221 письмо, просмотрено 25 117 телеграмм [228].

Одновременно большое внимание уделялось проверке личного состава цензурных отделений. Советская власть широко использовала в это время старых сотрудников, да и новые набирались во многом из образованных слоев населения. По нашим подсчетам, в декабре 1918 года в Московском военно-почтово-телеграфном контрольном бюро из 119 работников (без рассыльных) 57, или 47,9 %, начали службу в цензуре до ноября 1917 года, в том числе в отделе учета — 100 %, в международном отделе — 66 %, отделе проверки работы — 60 %. Иностранными языками владело 91,6 % сотрудников, в отделе учета — 100 %, в отделе проверки работы — 100 %, в международном — 96,7 %, в управлении делами — 90 %, в отделе частной корреспонденции — 94,2 %, в отделе сортировки и просмотра по контрольным спискам — 66,6 %, в осведомительном столе — 40 %. Каждый из более 20 сотрудников владел от четырех до семи языков, причем знание «славянских языков» нередко отмечалось как один язык [229].

Поэтому в анкете для личного состава военной цензуры имелись среди прочих следующие вопросы: «Где служили между 1 марта и 25 октября 1917 г. (перечислить все занимаемые должности за этот период)», «Состояли ли в других партиях» и т. п. [230] Поскольку особой тайной, естественно, были списки тех, чья переписка подлежала обязательному просмотру (бывший «алфавит» или «секретные списки»), то инструкция подчеркивала, что «секретные списки могут быть доверены только сотрудникам-коммунистам» [231].

Все годы Гражданской войны военная цензура на основании просмотренной корреспонденции дважды в месяц направляла специальные сводки не только в Реввоенсовет Республики, но и руководителям коммунистической партии и Советского государства. По видам сводки делились на «Военные», «Дезертирские», «По вопросам частной и общественной жизни населения». Все сводки имели гриф «Совершенно секретно» и объем от 30 до 40 машинописных страниц.

В военных сводках выделялись разделы: «жалобы на голод», «о недополучении обмундирования», «жалобы на неполучение жалования», «о ходе культурно-просветительной работы», «о настроении красноармейцев», «о взаимоотношениях красноармейцев и командного состава», «о массовых заболеваниях среди красноармейцев» и т. д. Другие виды сводок, как правило, группировали информацию о дезертирстве и настроениях населения по губерниям.

Большинство приводимых выдержек содержали жалобы на распространившиеся эпидемии (тиф, сыпняк и т. д.), поборы местных властей (отбирают хлеб, лошадей и т. п.), на переживаемый голод. Кстати, весьма тщательно цензоры выписывали данные о видах на урожай. Но одновременно писали и о появлении театральных коллективов, занятиях с неграмотными, уверенности в будущей счастливой жизни после победы, когда «будем строить свой новый мир на новых началах» [232]. Например, в сводке за вторую половину февраля 1920 года приводились 64 выдержки из писем жителей Вятской губернии в Красную армию. Из них в 34 содержались жалобы на поборы и голод, 24 письма рассказывали об эпидемиях, а восемь — о поставленных спектаклях [233].

В целом же эти сводки, являясь инструментом политического контроля, давали впечатляющую панораму реальной жизни России, раздираемой Гражданской войной. Конечно, часть населения, прежде всего служащих, интеллигенции, «бывших», догадывалась о вскрытии писем и прослушивании телефонных разговоров. Вот как описывал в это время жизнь в Советской России один из эмигрантов, покинувший страну в 1921 году: «Отсутствие правильного почтового сообщения, частые исчезновения даже заказной корреспонденции, вскрывание корреспонденции свели частную корреспонденцию к нулю, у всех выработался какой-то эзоповский язык писем, пишут аллегориями. Не приходится и говорить, что телефонные разговоры подслушиваются» [234]. Но утверждения автора, что о перлюстрации и прослушивании телефонов догадывались «все», конечно, не более чем обобщение. К тому же прослушка телефонов не могла еще быть достаточно широкой. Например, в Петрограде прослушивание ряда номеров телефонов Особым отделом Петроградской ЧК началось лишь в январе 1919 года [235].

Подведем некоторые итоги. В ходе Гражданской войны военное ведомство (Наркомат по военным делам и Реввоенсовет) организовали разнообразную систему информирования через свои структуры о настроениях военнослужащих и населения. Была создана достаточно четко отлаженная вертикальная система подачи ежедневных, еженедельных, двухнедельных и месячных сводок, бюллетеней, докладов и обзоров, охватывавших самые различные вопросы повседневной жизни Красной армии и мирного населения. Эти материалы в ряде случаев дублировали друг друга, готовились иногда в одном месте; затрагивали, помимо проблемы политического контроля, множество других тем (болезни, снабжение армии, положение с продовольствием в различных районах страны и т. д.).

Для их сбора и оформления был задействован значительный и все более растущий бюрократический аппарат различных политических органов. Постепенно все эти нити, к осени 1918 года, сходятся в Политуправление (ПУР) Красной армии. Именно ПУР стал главным организатором и руководителем работы по осуществлению политического контроля над миллионами красноармейцев и командиров Красной армии. Наконец, почти всю Гражданскую войну в военном ведомстве существовала цензура почтово-телеграфной и телефонной связи, позволявшая получать достаточно объективную информацию о проблемах и истинных мыслях миллионов людей. «Старые специалисты» использовались в Красной армии не только для непосредственно военных нужд, но и в целях политического контроля. Широкий поток этой информации направлялся непосредственно высшему руководству Республики и, прежде всего, В. И. Ленину. Таким образом, в годы Гражданской войны военный канал, осуществлявший политический контроль населения, имел для коммунистической партии огромное значение.

Глава 4

КОНТРОЛЬ НАЛАЖИВАЕТ ВЧК

При всей важности информации, получаемой от военного ведомства, сбор данных о настроениях населения был хотя и неотъемлемой, но все же, конечно, не основной его деятельностью. Новой власти требовалось учреждение, для которого организация и осуществление политического контроля населения должны были стать одной из главнейших задач. Таким органом стала Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности (ВЧК).

На ее примере наглядно можно проследить трансформацию политических и моральных представлений, происходивших в умах вчерашних борцов с самодержавием. Еще недавно они выступали под лозунгом «свободы и самоуправления трудящихся», грезили идеалами «государства-коммуны» на принципах ликвидации полиции как постоянной и профессиональной организации, устранения бюрократии и замены ее аппаратом управления на основе выборности и сменяемости всех чиновников в любое время. Они искренне возмущались политическим сыском с применением секретных сотрудников (сексотов), филеров (агентов наружного наблюдения), перлюстрации. Им казалось, что Гражданская война будет скоротечной схваткой, которая закончится победой огромного большинства народа «над эксплуататорами», которая «откроет верный путь к победоносной революции всемирного социалистического пролетариата» [236]. И вот вчерашние ниспровергатели стали «государственниками», полными решимости не выпустить из своих рук штурвал управления и убежденными в своей способности привести страну и весь мир к грядущему счастью.

Реальная же действительность с массами недовольных обывателей, крестьян, возмущенных продразверсткой и продотрядами, рабочих, склоняющихся подчас в сторону эсеров и меньшевиков, критикующей интеллигенцией и многими другими сторонами бытия мешала скорейшему воплощению прекрасных идеалов. Все это вместе с теоретической верой большевиков в «диктатуру пролетариата» способствовало тому, что они не только в кратчайший срок овладели приемами политического сыска своих вчерашних недругов, но и придали этому невиданный масштаб и размах. Как справедливо отмечают А. Ю. Попов и А. С. Соколов, по всем основным направлениям деятельности ВЧК (наружное наблюдение, осведомление, перлюстрация, оперативный учет) большевики использовали наработки и инструкции, созданные в царской России, модернизируя их с учетом новых обстоятельств [237].

Спустя несколько лет, в конце 1920 года, М. Я. Лацис, один из создателей и руководителей ВЧК, убежденно писал о том, что «контрреволюционны целые классы», а «чтобы предупредить их подлые замыслы, необходимо иметь свои глаза и свои уши и свою вооруженную руку», «необходимо учредить наблюдение <…> за всею крупной и мелкой буржуазией» и «есть еще контрреволюционеры по недоразумению, по незнанию, по темноте. Таковы иногда крестьянские массы и отдельные рабочие» [238]. Таким образом, М. Я. Лацис признавал необходимость слежки за миллионами людей. А для осуществления этого нужны были соответствующие структуры.

В первом же постановлении Совнаркома о создании ВЧК, принятом под председательством В. И. Ленина по докладу Ф. Э. Дзержинского, указывалось на необходимость иметь в Комиссии Информационный отдел [239]. Правда, функции его первоначально виделись в том, что он будет осведомлять «путем печати общество и отделы путем докладов <…> о всех интересующих комиссию явлениях, освещаемых в печати, происходящих <…> в Петрограде, так и на местах». Поэтому руководителем данного отдела предусматривался «товарищ» из «Известий» или «Правды» [240].

Сама же численность ВЧК в первые недели и месяцы советской власти действительно была небольшой. Она составляла на конец декабря 1917 года 25 человек, января 1918 года — 42 человека, марта — 219 человек, июня — 481 человек, но с каждым месяцем довольно быстро нарастала: июль 1918 года — 588 человек, август — 683 человека, сентябрь 1918 года — 779 человек [241]. Но кроме центрального аппарата, к которому относятся эти данные, появились уже и местные ЧК. Постановление ВЧК об их организации всеми Советами было опубликовано 22 марта 1918 года [242]. В конце августа 1918‑го «Известия ВЦИК» сообщали о наличии 38 губернских и 75 уездных ЧК [243]. В связи со множеством злоупотреблений, вызвавшим мощные протесты в самой большевистской партии и в широких массах, уездные ЧК постановлением ВЦИК от 20 января 1919 года были упразднены [244]. Но хотя это постановление отводило на ликвидацию уездных ЧК 20 дней, через восемь месяцев, 14 сентября 1919 года, зам. председателя ВЧК И. К. Ксенофонтов указывал, что это решение «на местах до сих пор не исполнено» [245]. К тому же письмо ВЦИК губернским ЧК одновременно подчеркивало, что на деле оставлено «самое важное — агентура, которая будет информировать губчека для принятия должных мер к ликвидации контрреволюционных сил», а также что в уездах остается до пяти чекистов для ведения наблюдательной работы [246].

Уже в начале 1920 года по постановлению Коллегии ВЧК при уездных органах милиции были созданы так называемые «Политбюро» — местные органы политической безопасности [247]. В августе 1918 года был организован железнодорожный отдел ВЧК, объединивший работу железнодорожных ЧК на местах. Затем они были преобразованы в единые транспортные ЧК во главе с транспортным отделом ВЧК. В конце июля 1918 года в ВЧК при отделе по борьбе с контрреволюцией был создан военный подотдел. Двумя неделями раньше, 16 июля, Совнарком РСФСР постановил организовать Чрезвычайную комиссию на Чехословацком фронте. Затем такие же органы появляются на других рождающихся фронтах [248]. 19 декабря 1918 года Бюро ЦК РКП(б) постановило объединить Военный контроль, выполнявший контрразведывательные функции, и фронтовые ЧК.

1 января 1919 года во исполнение этого решения был создан Особый отдел ВЧК с фронтовыми и армейскими Особыми отделами [249]. 24 февраля 1919 года появился Секретный отдел с задачей бороться «с антисоветской деятельностью буржуазных и мелкобуржуазных групп», «церковников и сектантов» [250]. В результате произошло то, о чем с такой гордостью писал М. Я. Лацис: «…нет такой области жизни, на которую бы не распространялась деятельность ВЧК» [251].

Все это полностью поменяло и деятельность Информационного отдела. 18 марта 1918 года решением Коллегии ВЧК был создан Иногородний отдел, в составе которого было предусмотрено Информационное бюро для связи с территориальными ЧК и получения сведений [252]. 17 марта 1918 года временно зав. Информационным бюро был назначен Я. М. Лурье, но уже 5 апреля он был освобожден от этой должности, а 15 апреля зав. Информационным отделом стал Я. Х. Петерс, один из крупнейших работников ВЧК периода Гражданской войны [253]. Одной из важнейших задач органов ВЧК становится сбор информации о настроениях и поведении самых различных групп населения. На I Всероссийской конференции ВЧК в июне 1918 года представитель ВЧК Ю. Ю. Янель произнесла страстную речь о значении информационной работы:

Информация — это нервная система живого организма. Задача ее — связывать все периферии нашей Советской республики, устанавливать прочную, правильно и регулярно функционирующую связь с местами. Без этой связи центр — организм без крови, без нервной системы. Ощущение пульса жизни на местах является оживляющей и одухотворяющей силой, которой проникается весь организм. Правильная постановка данного вопроса играет громаднейшую роль во всей работе организации, в особенности такой, которая, как наша, является Всероссийской [254].

На деле, конечно, налаживание информационной работы потребовало времени и постоянного внимания к этому вопросу руководства ВЧК. Поэтому первоначально данная структура за налаживание политконтроля вплотную взялась позже военного ведомства. В циркуляре ВЧК «О порядке оперативной отчетности» от 3 сентября 1918 года отмечалось, что ВЧК «лишь из газет приходится обо всем <…> узнавать». На II Всероссийской конференции ЧК в ноябре 1918 года вопросы регулярной информации с мест были поставлены снова [255].

В свою очередь, соответствующие структуры, созданные в подразделениях ВЧК (в Особом отделе — Секретно-осведомительная и Информационная части, в Секретном отделе — подотдел сводок), занимались сведением воедино полученных сведений, их анализом и подготовкой соответствующих сводок для руководителей различных уровней. Какое значение придавалось постановке информационной работы, говорят многие документы. II Всероссийская конференция ЧК, проходившая 25–28 ноября 1918 года, записала в одной из резолюций: «Принимая <…> во внимание необходимость иметь сведения из густонаселенных волостей, конференция постановляет поручить уездчрезвкомам для этой работы в селах и деревнях заручиться надежными партийными товарищами, которые бы давали сведения о контрреволюционной агитации кулаков и буржуазии среди беднейшего населения» [256].

В обязанности уездных ЧК вменялось «осуществлять надзор за неблагонадежными контрреволюционными элементами, кулаками, спекулянтами и прочими врагами Советской власти» и каждые две недели «представлять полный доклад в Губернскую комиссию с полным изложением всего происходящего в данном уезде». Губернские комиссии должны были представлять доклады в ВЧК ежемесячно [257]. Во исполнение этого коллективного решения появился приказ № 94 Президиума ВЧК от 4 декабря 1918 года, в котором губернским ЧК предлагалось «немедленно установить негласный надзор за всеми крупными селами и волостями, агитирующих арестовывать, выяснять личности и препровождать в уездные и губернские чрезвычайные комиссии». О результатах наблюдений предлагалось «доносить по инстанциям» [258].

Президиум ВЧК 27 декабря 1918 года указал, что задачей Информационного бюро является сведение в один ежедневный общий доклад «сводок и докладов, поступающих из местных ЧК, <…> из различных отделов ВЧК» для представления в Президиум, «который использует его при выработке своего доклада» в Совнарком [259].

В связи с тем, что созданные ЧК слишком уж усердствовали с арестами, лишая советскую власть, в частности, необходимых ей кадров специалистов, появился приказ ВЧК № 113 от 19 декабря 1918 года. В нем, среди прочего, говорилось: «Мелкобуржуазным элементам и всем социалистам необходимо дать полную возможность работать, однако, чтобы не имели возможности надуть Советскую власть, ЧК необходимо установить строжайшее негласное наблюдение» [260].

О желаемых масштабах наблюдения дает представление циркулярное письмо М. Я. Лациса, ставшего в апреле 1919 года председателем Всеукраинской ЧК. Он писал: «Над каждой из них [социалистических партий] должно быть установлено тщательное наблюдение <…> Каждый их шаг и каждое <…> намерение должны быть нам известны. <…> Мы должны знать каждого бывшего царского сановника, генерала, жандарма и полицейского, каждого помещика, фабриканта, банкира и духовника. Мы должны знать, чем заняты они, эти люди из другого мира».

А поскольку, по мнению Лациса, черновую работу для «главарей контрреволюции» «исполняет прежнее офицерство, студенчество, разночинцы <…> мы должны знать и эту последнюю [силу]», для чего «необходимо учредить внутреннее наблюдение за всеми советскими учреждениями в тылу и на фронте» [261].

В начале 1919 года одним из уполномоченных ВЧК был подготовлен официальный доклад «О политических течениях в московском обществе». Его автор во введении, обосновывая важность своей работы, отмечал: «Необходимость иметь представление о состоянии слоев общества, за которыми должно быть учреждено наблюдение ЧК, заставило обследовать их. Настоящий доклад является плодом этого обследования. Составлен он на основании докладов осведомителей и моих наблюдений. В круг первого обследования попали: а) специалисты, б) артисты и в) спекулянты». Далее составитель доклада пытался классифицировать каждую из этих групп и дать свои рекомендации по обращению с каждой из них.

Думаем, есть смысл привести довольно обширные выдержки из этого документа, ибо они, на наш взгляд, очень наглядно характеризуют уже сложившиеся в недрах ВЧК представления о политическом контроле и обращении с целыми группами общества. Все специалисты в докладе были поделены на следующие категории: «а) фабричные инженеры и специалисты без кавычек в учреждениях; б) бывшие владельцы и совладельцы предприятий, оставшиеся при них; в) специалисты первого периода… г) специалисты „последующей формации“».

О первой категории было сказано:

…большинство специалистов — противники Советской власти <…> все местные ЧК должны запросить фабрично-заводские комитеты, коммунистические ячейки, рабочие группы в Главках, Центрах, Правлениях и т. д. о политических взглядах, о работе того или иного специалиста. <…> Если кто-либо из них сделается опасным, его можно было бы изъять. <…> 90 % специалистов первой группы — явные или тайные контрреволюционеры. <…> Для них должна быть разработана специальная учетная карточка. Затем в среде специалистов необходимо иметь несколько своих агентов, дабы быть в курсе дела, их настроений. В некоторых городах специалисты имеют свои союзы (Союз инженеров. Историческое общество и т. п.), клубы и т. п. объединения. За этим должно быть особо тщательное наблюдение, так как они в большинстве случаев являются питателями всяких слухов, сплетен, настроения и т. п., а также являются руководителями и вдохновителями массы специалистов.

О второй категории неизвестный чекист писал, что они «сумели уговорить рабочих, что они специалисты, что они необходимы предприятиям», хотя «элемент этот контрреволюционный. <…> Помощи в работе Советской власти они не оказывают», и «их всегда следует арестовать и заключить в концентрационный лагерь». Правда, выше делалась оговорка: «Проделать это нужно не сразу, а предложив Главкам и Центрам найти им заместителей». Третья категория, по этой классификации, включала в себя «большей частью» молодых инженеров, техников и «лжеспециалистов». Хотя «Октябрьская революция выдвинула их <…> имеются, однако, и такие, которых еще не расшифровали». Специалистам четвертой категории давалась такая характеристика: «За советскую власть они едва ли стоят <…> вообще их нужно уволить, так как они не специалисты». Наконец, отдельно была выделена группа «Консультанты», среди которых больше всего, как писалось в документе, бывших фабрикантов и крупных торговцев. Их предлагалось «большей частью <…> заключить в концентрационный лагерь».

С артистами дело, по мнению автора, тоже обстояло худо, ибо «большинство крупных артистов <…> убежало из Советской России», а «из мелочи остались почти все, так как они теперь надеются сделать карьеру». По части настроений артисты тоже не радовали чекистов: «Особой ненавистью к Советской власти отличаются студии. <…> От них не отстает женская часть консерватории. Что же касается артистов варьете, кино и т. д., за ними должно быть особое наблюдение, так как, бывая среди народа и выступая на тему дня, умышленно, а чаще всего не умышленно, занимаются агитацией. <…> За последнее время на тему дня стали выступать артистки оперетки». А поскольку «замечается тенденция к гастролям», то предлагалось «разработать циркуляр для местных ЧК о том, чтобы взять всех приезжающих артистов на учет и следить за ними». Естественно, что в концентрационный лагерь предлагалось также посадить «оптовиков», «маклеров», а о мелких торговцах говорилось, что «эта масса определенно контрреволюционная» [262].

Но наблюдение было установлено не только за группами «бывших» и «мелкой буржуазии» (к последней по идеологической классификации относились все служащие и интеллигенция), но и за крестьянством (о чем уже говорилось выше) и рабочими. Например, некий Федоров, являвшийся осведомителем по Нарвско-Петергофскому району Петрограда, в своих сообщениях в феврале 1920 года писал о настроениях рабочих на Путиловском заводе, заводе «Треугольник», Варшавской железной дороге и других предприятиях, о ведущихся здесь разговорах [263].

При сборе информации предлагалось «иметь наблюдение за людными местами, частями войск, собраниями, митингами», «за лицами, известными как настоящие или бывшие члены» политических партий, не участвующих в управлении Советским государством; «за почтовыми учреждениями», «за подозрительными группами» и т. д. При этом следовало «во всех случаях выяснять не только подозрительных лиц, но и их знакомства, связи, родство, адреса, явки, приметы, квартиры, образ жизни и пр.». В отношении командного состава армии требовалось обращать особое внимание на «отношение к коммунистам, политработникам, комячейке» [264].

Для сбора таких сведений нужен был соответствующий аппарат. В этом отношении моральные препятствия были преодолены достаточно быстро. Правда, в первые месяцы бывшие подпольщики еще пытались удержаться в рамках своих старых представлений. На заседании Коллегии ВЧК 17 февраля 1918 года было принято решение, что пользование секретными сотрудниками разрешается только вне «стен Комиссии и только по отношению к спекулятивным делам, к политическим же врагам эти меры не принимаются» [265]. Но на том же заседании слушался вопрос «О Красном кресте» и было постановлено «уполномочить [И. Н.] Полукарова пользоваться сестрами по осведомлению о положении дел в Красном Кресте» [266].

20 мая 1918 года бюро ВЧК приняло решение «устроить [телефонную] станцию при Комиссии для выслушивания разговоров контрреволюционеров», т. е. началась прослушка телефонов [267]. 12 июня 1918 года в ходе I Всероссийской конференции ЧК фракция РКП(б) постановила: «Ввиду грозного момента и исключительных обстоятельств <…> 1. Секретными сотрудниками пользоваться. <…> 3. Взять на учет и установить слежку за генералами и офицерами, взять под наблюдение Красную Армию, командный состав, клубы, кружки, школы и т. д.» [268] Выступая на конференции, председатель Архангельской губЧК П. И. Лукьянов предложил при Информационном отделе образовать специальное статистическое бюро для учета враждебных элементов. Заведующий Инструкторским отделом ВЧК Д. Г. Евсеев поддержал товарища и высказался за создание при ВЧК Информационно-статистического бюро, сконцентрировав там сведения о контрреволюционных группах, организациях, лицах и партиях. Однако некоторые делегаты оказались еще к этому не готовы, увидев в этом «старое» средство политического розыска, неприемлемое для ЧК.

С 1919 года применение регистрации с целью информационного обеспечения деятельности органов ЧК становится нормой. В составе Секретного отдела была учреждена Регистрационно-статистическая часть. Она включала регистрационный и технический «столы», архив, «столы» иногородней информации и личного состава. На регистрационный «стол» ложилась задача по систематизации регистрационных карточек на арестованных, разыскиваемых и заподозренных [269].

Конференция начальников Особых отделов армий и фронтов совместно с Коллегией ВЧК 25 декабря 1919 года, обсудив вопрос «о насаждении внутренних осведомителей во всех контрреволюционных шпионских организациях, из числа лиц враждебного нам класса, готовых в шкурнических и карьеристских целях работать для освещения деятельности этих организаций», постановила не превращать это в систему, но одобрила «в отдельных случаях использование случайных осведомителей» [270].

В 1918 году ЧК обзавелись и своими филерами, которые теперь романтично именовались «разведчиками». Представитель Череповецкой ЧК докладывал на совещании в 1919 году, что количество осведомителей насчитывает 149 человек, собраны списки служащих Советов губернии, «а равно и буржуазии». Здесь же один из руководителей ВЧК того времени С. Г. Уралов говорил, что «информаторы должны быть разбросаны по всем учреждениям, войсковым частям» [271]. Вербовались они из самых разных групп населения. Например, упоминавшиеся выше «доклады» Г. Федорова отличаются косноязычием и множеством ошибок: «С 18‑го по 25 февраля все спокойно и никаких контрреволюций не замечалось на заводах и фабриках работа идет спокойно <…> ответственный Арганезатор Пут.[иловского] завода тов. Гречанов ненадежный сейчас его избрали он когда то был прав.[ым] эсером» [272].

К другой социальной группе явно относился осведомитель, представивший в Московскую ЧК запись проповеди архиепископа Варнавы, произнесенной 20 июля 1919 года в церкви Вознесения в Лефортово. В приписке указывалось: «К сожалению, лично я не присутствовал на богослужении, не предваренный Владыкою о том, что он будет говорить, но со слов присутствовавших там воспроизведу содержание слова», и далее на трех машинописных страницах содержался соответствующий текст [273]. Были среди секретных осведомителей ВЧК в это время и такие, как Анна Успенская, которую судил вместе с группой работников ВЧК Московский революционный трибунал в феврале 1919 года по обвинению за соучастие во взяточничестве. На процессе выяснилось, что она уже неоднократно вымогала деньги у родственников арестованных. По словам обвинителя Н. В. Крыленко, отвечая на вопрос о том, почему она начала сотрудничать с ВЧК уже весной 1918 года, Успенская сказала: «Я согласилась, чтобы мне платили определенные проценты», т. е. она работала «поштучно», предоставляя информацию прежде всего по делам о спекуляции. Трибунал приговорил ее к заключению в концентрационный лагерь на общественные работы на пять лет [274].

По мере усиления роли ВЧК в политической жизни страны, сосредоточения в ее руках всех функций тайной полиции встал вопрос и о передаче в ее ведение органов, занимавшихся перлюстрацией. Следует отметить, что уже с 1918 года органы ЧК использовали перлюстрацию в своей работе. Приказ ВЧК от 7 октября 1918 года «О работе почтельконтроля» требовал от местных губЧК «все получаемые от Военного почтово-телеграфного контроля письма и телеграммы систематизировать и рассылать в те города и местности, до которых эти письма будут относиться, для принятия мер пресечения». Предлагалось завести две книги для учета перлюстрированной переписки: алфавитную по городам и другую как примерную ведомость, а также отдать такое распоряжение по уездным ЧК [275].

В развитие этой практики приказ от 3 декабря 1918 года сообщал постановление Президиума ВЧК «предоставить местным ЧК право одиночных проверок корреспонденции контрреволюционеров, для чего ЧК должны вступить в соглашение с местными комиссарами почты», хотя уездные ЧК «постоянный контроль ставить не должны» [276].

По мере того как ОО ВЧК расширял свои полномочия, он проявлял все больший интерес к почтово-телеграфному контролю. Впервые это произошло на территории Туркестанской Республики в конце 1919 года. 14 ноября 1919‑го постановлением РВС войск Туркестанской Республики в Ташкенте был образован отдел военной цензуры под руководством А. М. Марголина. Уже 29 ноября на заседании РВС Туркестанского фронта была рассмотрена докладная записка начальника ОО Г. И. Бокия об организации военной цензуры в Туркестане и реорганизации военно-цензурного отделения при РВС Туркестанского фронта. В результате было принято решение объединить деятельность гражданской и военной цензуры, подчинив их ОО Туркестанского фронта «вследствие ценных данных для Особого отдела, обнаруживаемых цензурой в корреспонденции, адресуемой в армию и из армии…».

Однако нормально функционировать реорганизованный отдел не мог в связи с острой нехваткой кадров. И только после прибытия в Ташкент в декабре 1919 — январе 1920 года из Самары аппаратов военно-цензурных отделений Особых отделов Туркестанского фронта и 4‑й армии началась организационная работа по созданию сети подразделений военной цензуры на всей территории Туркестана. В связи с кадровым голодом в Туркестане комплектование военно-цензурных пунктов поручалось, как правило, заведующим пунктами Особого отдела, которые должны были самостоятельно подыскивать местные кадры для назначения цензоров.

23 января 1920 года ОО Туркестанского фронта была утверждена инструкция по организации военной цензуры в пределах Туркестанской Республики. Согласно ей, все почтово-телеграфные учреждения республики, железные дороги, радиостанции и другие учреждения, при которых формировались подразделения военной цензуры, обязаны были предъявлять для просмотра всю входящую и исходящую корреспонденцию. Всем органам военной цензуры вменялось в обязанность направлять в свои руководящие центры сводки с информацией, полученной в результате перлюстрации корреспонденции.

Помимо военных вопросов, в сводках следовало освещать такие сюжеты, как отношение местного населения к советской власти, случаи межнациональной вражды и многое другое. Органы военной цензуры в Туркестане состояли из фронтового Военно-цензурного отдела в Ташкенте, военно-цензурных отделений в областных центрах — Самарканде, Скобелеве (Фергане), Верном (Алма-Аты), Полторацке (Ашхабаде) — с подчиненными им военно-цензурными пунктами в уездных городах. Согласно типовому штату, областное отделение должно было состоять из заведующего, цензора-руководителя, от 10 до 15 цензоров, пяти сотрудников осведомителей (почтово-телеграфные служащие) и одного регистратора. Штат пункта предусматривал должности заведующего, старшего цензора, от трех до восьми цензоров и трех осведомителей. Цензоров следовало подбирать преимущественно из партийных работников, знавших местные языки — сартский (узбекский), фарси, дари. Количество цензоров могло варьироваться в зависимости от объема проверяемой корреспонденции. В отличие от штатных цензоров осведомители получали только вознаграждение в размере разницы оклада цензора от оклада по основному месту работы.

Несмотря на то что отделения и пункты военной цензуры являлись отдельным аппаратом, не интегрированным в аппараты особых отделов, оперативно они подчинялись заведующим отделениями и пунктами Особого отдела по месту дислокации. Финансирование отделений и пунктов военной цензуры также производилось через Особые отделы. На процессе формирования и деятельности военной цензуры существенно сказывалось отсутствие специалистов, особенно коммунистов со знанием восточных языков. Руководители цензурных пунктов сообщали в областные и краевой центры о невозможности организации нормальной работы в связи с отсутствием кадров и нежеланием местных партийных органов эти кадры предоставить. В связи с этим ОО Туркестанского фронта в отдельных случаях был вынужден допустить организацию цензуры на почте и телеграфе только в областном городе. Организацию же пунктов в уездных городах разрешено было временно отложить.

Существовавший кадровый голод сказывался и на процессе обработки корреспонденции. Обилие почтовой корреспонденции на восточных языках, которую невозможно было прочитать даже за 18-часовой рабочий день, приводило к тому, что большая часть корреспонденции сдавалась обратно на почту без просмотра. По причине недостатка кадров заведующие цензурными пунктами, в нарушение инструкции, привлекали к работе непартийные кадры из числа мусульманского населения. Тем не менее по состоянию на 1 марта 1920 года вся территория республики была охвачена сетью военно-цензурных отделений и пунктов: Семиреченская область — отделение в Верном, пункты в городах Копале, Джаркенте (Жаркенте), Черняеве (Шымкенте), Пржевальске (Караколе); Ферганская область — отделение в Скобелеве (Фергана), пункты в Коканде, Андижане, Намангане и Оше; Самаркандская область — отделения в Самарканде и Новой Бухаре (Кагане), пункты в Катта-Кургане, Чарджуе (Чарджоу) и Керках; Закаспийская область — отделение в Полторацке (Асхабаде), пункты в городах Мерв и Красноводск (Туркменбаши) [277].

30 июня 1920 года вопрос о подчиненности почтово-телеграфного контроля обсуждался на совещании члена коллегии и заместителя председателя ВЧК В. Р. Менжинского и начальника Отдела военной цензуры Полевого штаба РВСР Н. Н. Батурина. В результате приказом РВСР от 10 августа 1920 года за № 1526/269 функции Почтельконтроля были переданы Особым отделам [278]. В тот же день начальник ОО ВЧК В. Р. Менжинский отдал распоряжение организовать в ОО отдел военной цензуры почтово-телеграфной корреспонденции. Начальником отдела остался И. А. Медведев. На тот момент имелось всего 71 отделение ВЦ, в том числе 31 отделение при военных формированиях (фронт, армия), 35 отделений при губернских ЧК и пять отделений при пограничных учреждениях [279].

В последующие месяцы создавались новые военно-цензурные отделения: 12 ноября в городе Кемь при Особотделе Мурманского укрепленного района с непосредственным подчинением Особотделу охраны побережья Ледовитого океана и Белого моря, в Особотделе Ферганской группы войск и в Особотделе Туркестанского фронта; 30 ноября в ОО Кавказского фронта и ОО 6‑й армии, 27 декабря 1920 года при Алтайской, Астраханской, Белорусской ЧК [280].

Получаемая информация оформлялась для пользователей в виде различного рода сводок. В 1919 году возникает форма ежедневных, трехдневных и еженедельных сводок Секретного (СО) и Особого (ОО) отделов ВЧК. Местные ЧК, а также армейские и фронтовые Особые отделы направляли свои сводки в Москву, где на их основании составлялась единая сводка по стране отдельно СО и ОО ВЧК. Например, ОО ВЧК требовал, начиная с 1 июля 1919 года, информационные бюллетени за каждые три дня [281]. На практике нередко с места подавали сводку и за больший период времени. Вот, например, как выглядело начало одной из таких местных сводок: «Информационная сводка № 1 секретно-информационной части Самарской губернской чрезвычайной комиссии за время с 1 по 15 ноября 1919 г.» Затем шло перечисление происшествий, и в заключение делался вывод: «Общее настроение губернии хорошее и отношение к советской власти доброжелательное». Сводка подписывалась заведующими Секретно-оперативным отделом и Секретно-информационной частью губернской ЧК [282].

Особый отдел ВЧК в конце 1919 года подготовил специальную инструкцию для подчиненных ему органов о порядке составления еженедельного информационного бюллетеня. В разделе «Содержание бюллетеня» давался перечень вопросов, ответы на которые следовало включать в каждый бюллетень. Кроме вопросов чисто военного характера (шпионаж противника, деятельность органов службы связи и военных сообщений, снабжения, штабов, санитарного управления и т. п.) содержалось требование дать характеристику «антисоветских нелегальных организаций», «политических партий (не советских)», «заводских, фабричных заведений, работающих на оборону». В разделе «Порядок составления» указывалось, что по этой инструкции бюллетени должны составляться с 1 января 1920 года. При этом Особый отдел армии должен был направлять свои бюллетени члену РВС армии, в информационное отделение Особого управления ВЧК, «члену реввоенсовета фронта, наблюдающему за работой Особого отдела» и «Особым отделам своих армий». В приложении подробно разъяснялись со многими подпунктами все 11 вопросов бюллетеня [283].

В отношении работы Секретного отдела ВЧК 1 июля 1919 года было издано циркулярное письмо. Ссылаясь на решение III Всероссийской конференции ЧК, состоявшейся в июне 1919 года и принявшей постановление о регулярной присылке губЧК полных сводок о положении на местах, его авторы констатировали, что «за исключением очень немногих комиссий, нужные материалы в Секретный отдел ВЧК до сих пор не поступают». Далее сообщалось, что Секретный отдел будет ежемесячно издавать циркулярно-информационные письма с перечнем важнейших вопросов, по которым требуется информация с мест. В данном письме № 1 содержались следующие вопросы: 1. О левых эсерах; 2. О меньшевиках; 3. О дезертирах; 4. О духовенстве; 5. О специалистах. Последние, в свою очередь, были разбиты на три категории: специалисты, артисты и спекулянты. Было отмечено также, что всего на учет взято около 48 тысяч специалистов [284]. Секретный отдел ВЧК также обращал внимание на качество присылаемых материалов: «Присылаемые с мест материалы страдают отсутствием элементарной вдумчивости и понимания окружающей жизни — в большинстве содержат в себе подробные описания нехарактерных эпизодов, по которым невозможно составить выпуклой картины общего состояния губернии, и совсем не отражают текущей жизни» [285].

Секретный отдел ВЧК разработал два вида сводок: «А» (о положении в губернии) и «Б» (о деятельности всех ЧК губернии). Таким образом, обобщающие еженедельные сводки Секретного отдела ВЧК в 1919 году строились преимущественно по территориальному принципу. Структура сводки «А» включала семь разделов: 1. Политическое состояние губернии; 2. О военном состоянии; 3. Продовольственное положение; 4. Экономико-хозяйственное положение; 5. Железнодорожный транспорт; 6. Общая часть. Работа Советов, милиции и «прочих комиссариатов»; 7. О мерах и способах борьбы местных ЧК с противниками. Итоги и выводы. СО ВЧК при этом подчеркивал, что «присланный из провинции материал» будет подвергнут научной разработке путем сопоставления фактов и явлений, установления их взаимосвязи, которая позволит «прийти к справедливым выводам» [286]. В трех рубриках, где содержались названия «города, уезда, волости, местечка», «района» и «губернии», перечислялись события, характеризующие политическое настроение населения.

Вся страна делилась на следующие районы: Московский, Петроградский, Поволжский, Черноземный, Западный, Северо-Восточный, Юго-Восточный, Украина и фронты. В конце следовало «заключение», дававшее общую характеристику положения в республике [287]. В том же 1919 году и позднее сводки СО ВЧК строились и по тематическому принципу, разбивая информацию по разделам: «Настроение на местах, контрреволюционные явления и борьба с ними, политические партии (левые с.-р., анархисты, правые с.-р., меньшевики, партия меньшинства с.-р., революционные коммунисты, интернационалисты, максималисты, бундовцы, Поалей-ционисты, сионисты, „Единство“, монархисты), духовенство, дезертирство, саботаж, злоупотребления, бандитизм» [288]. Как видно, большинство разделов относилось к политическому контролю населения.

Отметим также, что в перечень политических партий, за которыми велось наблюдение, входили не только политические противники большевиков, но и их политические союзники (Партия революционного коммунизма, Поалей-цион). Каждое сообщение имело указание на источник информации. Как правило, это были сведения местных ЧК. Общий объем еженедельной сводки составлял примерно от 20 до более чем 40 машинописных страниц. Подписывалась такая сводка заведующим СО и заведующим отделом сводки.

Главной темой второго циркулярно-информационного письма СО ВЧК в октябре 1919 года стали анализ информации и критика постановки информационной работы в губЧК. Указывалось на невыполнение требований по регулярной информации: «…почти ни одна комиссия не прислала отчета о том, что ей было предпринято и сделано по данным заданиям в первом письме». Было отмечено, что за весь 1918 год по прежним формам отчетности сведения дали 60 % губЧК; сводок «А» за июнь 1919‑го поступило 10 %, за июль — 40 %, в том числе признанных удовлетворительными 30 %. 46 % губЧК подали сводки «Б» за май — июнь 1919 года, в том числе 84 % удовлетворительных, за август — 37 %, в том числе 40 % удовлетворительных.

Особой небрежностью, по мнению Москвы, отличались сводки Вологодской, Самарской, Тамбовской, Ярославской и, как ни странно, Московской губЧК. От имени Президиума ВЧК и СО руководителям губЧК ставилось на вид. Одновременно указывалось, что прочные связи с центром и его своевременная осведомленность о положении на местах являются в переживаемый момент «необходимым условием победы в нашей борьбе за коммунистический строй» [289]. В июне 1920 года появился приказ СО ВЧК «О предоставлении информационных сводок». Сводки «Б» были отменены. Сводки «А» теряли буквенное обозначение, они могли теперь использовать, помимо оперативных данных, сведения от советских учреждений на местах, из губернской и уездной печати.

Все материалы подлежали отбору, систематизации и литературной обработке специальными штатными сотрудниками — информаторами. К приказу прилагалась схема двухнедельной информационной сводки губЧК, включавшая 12 параграфов: 1. Общее политическое состояние (настроения населения, рабочих, крестьян, служащих и др.); 2. Забастовки; 3. Политические партии; 4. Духовенство; 5. Контрреволюционные явления; 6. Заговоры; 7. Восстания; 8. Военное состояние; 9. Спекуляция; 10. Недостатки советской работы; 11. Работа комиссий; 12. Общее явление (бандитизм и прочее) [290].

Следует согласиться с М. Ю. Крапивиным, что «религиозные сюжеты в сводках ВЧК присутствовали лишь эпизодически: главными объектами оперативного интереса органов государственной безопасности выступали те группы населения, которые могли взорвать обстановку своими массовыми выступлениями (крестьянство, рабочие, представители восточных нацменов и солдаты РККА). Безработным, кустарям, торговцам, интеллигенции, уголовным элементам, так же как и духовенству, уделялось значительно меньше внимания: в 1918–1921 годах информация о религиозных эксцессах носила чаще всего локальный и вторичный характер» [291].

Надо отметить, что эти сводки предоставляли достаточно объективную характеристику положения на местах. Летом 1919 года сводки СО давали следующие заключения: «Отношение к Советской власти в ряде губерний носит явно угрожающий характер. Причины: …на первом месте продовольственный кризис, а затем недовольство злоупотреблениями на местах представителей Советской власти, иной раз действительно возмутительных. <…> Продовольственное и экономическое положение нисколько не улучшилось», «За истекшую неделю общая картина положения Советской Республики остается почти та же, что и в предыдущую. То же самое антисоветское настроение населения в местностях продовольственного кризиса, те же мелкие восстания на этой почве…» [292]. Новгородская губЧК в сводке за 1–7 декабря 1919 года сообщала: «Недовольство со стороны малоземельного, безземельного крестьянства и пролетариата города вследствие тяжелого продовольственного положения». Из Олонецкой губернии в сводке за май 1920 года чекисты писали о настроении крестьян: «…в деревне <…> на почве голода — неудовлетворительное» [293].

Но здесь же, кроме указания весьма понятных объективных причин недовольства, было уже заметно и стремление объяснить «неподобающее» поведение трудящихся по отношению к советской власти их «темнотой» и происками контрреволюционных сил. Вот, например, как докладывали в конце мая 1919 года о положении в Угличе: «Ввиду оторванности губернии от центра и других городов Углич является очень удобным местом для белогвардейских банд, так как население города совершенно не развито политически. В уезде та же картина. Объясняется это нестойкостью местной власти и распущенностью местных коммунистов».

О том же, какой могла быть эта «распущенность», некоторое представление дает сообщение о восстании в Трубчевске Брянской губернии с участием жителей окрестных сел. Оно началось после того, как «уездный военный комиссар Раков призвал на дом икону Холмской божьей матери, во время молебна — выстрелил в икону и стал топтать ее ногами». В итоге Раков был убит, а «восстание ликвидировано» [294]. В сентябре 1919 года сводка характеризовала положение в Ярославской губернии: «Вследствие своей темности население легко поддается влиянию контрреволюционеров. <…> На почве реквизиции урожая крестьянство настроено реакционно». В мае 1920 года о положении в Астраханской губернии сообщали: «Массы настроены разнузданно и контрреволюционно, по всякому пустяковому случаю грозят забастовкой. <…> Причина — продовольственное положение <…> с другой стороны тут сказывается работа правых партий» [295].

В подобных случаях «не щадили» даже промышленный пролетариат, считавшийся главной опорой советской власти. В конце 1919 года в сводке СО ВЧК содержалась следующая характеристика положения на Брянском машиностроительном заводе:

Рабочие Брянского завода не представляют из себя чистого пролетариата, в массе своей аполитичны. <…> Можно услышать нотки явно контрреволюционного настроения. Есть даже предположение, что где-нибудь поблизости существует контрреволюционное гнездо, на что намекает распространение прокламаций антисоветского характера. <…> Одной из главных причин такого настроения рабочих следует признать продовольственные затруднения. <…> Гарантию о спокойствии завода может дать одно лишь переведение рабочих на красноармейский паек [296].

Надо также отметить, что, анализируя причины массовых антисоветских выступлений и объясняя их «темнотой» широких масс, контрреволюционной, «погромно-черносотенной, кулацкой» агитацией, чекисты подчеркивали, что решить эти проблемы невозможно лишь «карательными экспедициями» без «культурно-просветительской работы». Именно так писал в информационной сводке о восстании в Юрьеве-Польском Владимирской губернии в июле 1919 года зав. Секретно-оперативным отделом Иваново-Вознесенской губЧК А. С. Чистов [297].

Сводки Особого отдела содержали информацию по фронтам и армиям, военным округам и обязательно включали данные о настроениях в частях. По объему ежедневные сводки Особого отдела имели около 2 машинописных страниц, а еженедельные от 10 до 30 страниц. Подписывались они зав. Особым отделом, зав. Секретно-осведомительной частью и зав. Информационной частью [298].

1 января 1920 года председателем ОО ВЧК В. Р. Менжинским была утверждена инструкция по составлению еженедельного «Информационного бюллетеня». Она предписывала давать информацию по следующим вопросам: шпионаж противника, деятельность антисоветских нелегальных организаций и несоветских политических партий; деятельность органов службы связи, военных сообщений и органов снабжения; штабов, инспекций и санитарного управления; заводских, фабричных заведений, работающих на оборону; ненормальности в жизни воинских частей и, наконец, разведданные о положении в тылу противника. В Управлении ОО ВЧК эти данные обобщались в отделении обработки материалов [299].

Свои сводки два раза в месяц, согласно приказу ВЧК от 2 августа 1919 года, готовили районные транспортные ЧК, направлявшие их в ТО ВЧК. Схема такой сводки (по железным дорогам) предполагала освещение следующих вопросов: общее политическое положение (настроение рабочих и служащих дороги), забастовки; контрреволюционные явления, включая шпионаж; продовольственное снабжение; хищения грузов; работа управления и административные службы; организация и состояние движения по железным дорогам; состояние путей и работа службы тяги; состояние связи, а также электрическое обслуживание; обеспеченность дорог топливом и лесоматериалами; работа финансовой службы и отделов сборов; врачебно-санитарная служба; деятельность агрономических служб и отдельных советских хозяйств, включая отношение железнодорожников к агрономическим и коммунальным хозяйствам; железнодорожная милиция, уголовный розыск, охрана и оборона дороги; деятельность комендантской службы, где помимо настроений ее работников и их отношения к Красной армии и к компартии, как главное, выделялась организация посадки пассажиров; работа железнодорожной инспекции.

Раздел сводки, обозначенный как «информационные сведения вне полосы отчуждения», нацеливал транспортных чекистов на освещение настроений населения (крестьян, кулаков, середняков и сельской интеллигенции), в особенности их отношения к советской власти и компартии. При этом требовалось сообщать о контактах железнодорожных учреждений с местными волисполкомами, посевкомами и Советами, а также о недостатках в работе кооперативов [300]. Понятно, что качественно готовить такую сводку каждые две недели было, конечно, невозможно. Все виды сводок ВЧК направлялись руководителям государства: В. И. Ленину, Л. Д. Троцкому, А. И. Рыкову и др. — и обязательно в ЦК РКП(б).

Необходимо подчеркнуть, что именно здесь, в ЦК РКП(б), было сосредоточено руководство всей работой по организации политического контроля. Сюда поступали все виды информационных сводок, просьбы о направлении работников в соответствующие учреждения, предложения о лучшей организации тех или иных учреждений политического контроля. В январе 1920 года Особый отдел ВЧК просил «откомандировать в его распоряжение пять партийных товарищей для работы в информационном отделе» [301].

В отдельных случаях, особенно когда дело касалось занимающих достаточно высокие посты, в ЦК направлялись меморандумы перлюстрированных писем с информацией о правонарушениях последних. Так, в июне 1920 года Отдел военной цензуры переслал сюда запрос Самарского губернского военно-цензурного отделения, перехватившего письмо Я. Г. Горина, начальника Особого отдела 4‑й армии, в Москву с просьбой прислать знакомого с подложным удостоверением для вызова приготовленных 20 пудов муки. ВЦО Самарской губернии просило от своего начальства «дать соответствующие разъяснения на случай, если в дальнейшем будут таковые повторяться с лицами, каковыми являются отправители письма».

Отдел военной цензуры тоже не стал принимать самостоятельного решения, а передал все в ЦК РКП(б). Здесь появилась резолюция: «Послать копию всей переписки [в] Особый отдел ВЧК» [302]. Судя по дальнейшей биографии Я. Г. Горина, никакого наказания не последовало.

В сентябре 1919 года новый начальник Регистрационного (Разведывательного) управления РВСР Т. П. Самсонов направил в ЦК РКП(б) доклад о положении в подведомственном ему учреждении. Давая характеристику задач военной цензуры, он отмечал, что она «безусловно, является по своему смыслу органом розыскным», и предлагал отделить ее от Региструпра, придать или Особым отделам, или выделить в самостоятельное ведомство [303]. Вслед за этим Оргбюро ЦК дважды, 10 и 13 октября 1919 года, обсуждало вопрос о военной цензуре.

В результате было решено «укрепить» руководство столь важным органом. Начальником отдела военной цензуры стал Н. Н. Батурин, остававшийся одновременно заведующим подотделом печати ЦК [304]. В некоторых случаях аппарат ЦК выступал как непосредственный организатор политического сыска. В октябре 1920 года управляющая делами ЦК Г. К. Флаксерман направила в Политуправление РВСР выписку из информационного бюллетеня Петроградской ЧК о том, что кандидат в члены партии, командир отдельного батальона ВОХР Мартынец «определенный противник Соввласти», со ссылкой на его разговоры для расследования [305].

Особые отношения в эти годы начинают складываться в деле политического контроля за населением между ЦК РКП(б) и ВЧК. В 1918 году партийное руководство первоначально пыталось не допустить переплетения функций партийного комитета и ЧК. Когда партийный коллектив при Владимирском пороховом заводе решил поселить коммунистов «в квартиры обывателей с целью следить за политическим направлением», Секретариат ЦК писал им, «что это дело исключительно ЧК, а не партийного комитета» [306]. Но одновременно в связи с критикой деятельности органов ЧК в советской печати Бюро ЦК 19 декабря 1918 года постановило, что «на страницах партийной и советской печати не может иметь место злостная критика советских учреждений, как это имело место в некоторых статьях о деятельности ВЧК, работы которой протекают в особо тяжелых условиях» [307].

Естественно, что особое значение придавалось слежке внутри Красной армии. В частности, в связи с преобразованием ряда частей в «трудовые армии» 19 февраля 1920 года появился приказ ВЧК «О чекистском обслуживании трудовых частей», в котором предлагалось «усилить наблюдение <…> поставив на должную высоту агентуру и информацию» [308].

Особенно показательна в этом плане принятая 25 декабря 1919 года резолюция конференции начальников Особых отделов армий и фронтов совместно с Коллегией ВЧК по докладу первого заместителя начальника Особого отдела ВЧК И. П. Павлуновского «Текущий момент в розыскной работе и задачи Особых отделов». На этой конференции говорилось, что необходимо «усовершенствовать до максимума аппарат информации путем организации широкой сети осведомителей и привлечения к систематической и постоянной информации Особотделов всего института политических комиссаров рот и батальонов до членов Реввоенсоветов включительно». Далее шли конкретные предложения для ЦК партии по организации такой работы [309]. Все они практически дословно вошли в циркулярное письмо ЦК РКП(б) «О широкой партийной помощи ВЧК и Особым отделам», направленное губкомам и политотделам армии и флота 2 марта 1920 года. В нем отмечалось, что «особенное внимание контрреволюционеры направляют на Красную Армию». Далее говорилось: «Для более быстрого и радикального уничтожения контрреволюции и в этой области, ЦК, во-первых, вменяет в обязанность всем комиссарам и коммунистам, работающим в армии, быть постоянными осведомителями особотделов. Во-вторых, предлагает всем политотделам армии и фронта, а также Политуправлению республики и крупным партийным организациям для работы в Особотделе командировать наиболее ответственных, испытанных и старых партийных работников» [310]. Как видим, ЦК партии пошел дальше пожеланий начальников Особотделов, обязав быть осведомителями всех коммунистов, находившихся в армии.

В свою очередь работники Особого отдела ВЧК интерпретировали циркулярное письмо ЦК весьма широко. В собственном циркулярном письме 10 марта 1920 года Особым отделам армий, фронтов и губернским ЧК в первую очередь напоминалось, что «альфой и омегой нашей работы является информация, к сожалению, еще до сих пор слабо поставленная». Далее предлагалось руководителям информационных служб получить списки коммунистов. После этого членам партии следовало разъяснить следующее:

а) каждый коммунист <…> обязан прислушиваться к ведущимся вокруг него разговорам, сообщая подозрительное Особому отделу; б) на месте своей службы каждый коммунист должен наблюдать за подозрительными лицами, информируя Особый отдел; в) каждый коммунист обязан доставлять Особому отделу сведения об общем настроении учреждения или части войск, где он служит; г) ни один коммунист не имеет права отказаться от поручения познакомиться с той или иной личностью по указанию Особотдела, ходить в указанный дом и сообщать, что там говорилось.

Можно сказать, что коммунисты Владимирского порохового завода в 1918 году предвосхитили дальнейшее развитие событий. В письме также отмечалось: «Сбор сведений от членов РКП надлежит производить как с общим кадром осведомителей, т. е. сохраняя тайну поручения и организуя приемы на конспиративных квартирах», но «использование коммунистов-осведомителей для слежки или технических агентурных целей недопустимо, так как это, безусловно, поведет к провалу дела» [311].

В июле 1920 года, расширяя эту практику, в ЦК обратился Президиум ВЧК с просьбой обязать «быть осведомителями органов ТО (Транспортного отдела. — В. И.) ВЧК, в частности, и ВЧК вообще» коммунистов, работающих на транспорте. Оргбюро ЦК 2 сентября 1920 года постановило распространить эту обязанность на «коммунистов, работающих по транспорту» [312].

Таким образом, по воле высшего партийного органа десятки тысяч коммунистов должны были превратиться в осведомителей ВЧК и доносчиков. Надо отметить, к чести значительной части рядовых членов партии, что они не стремились выполнять указание своего ЦК. Из разных мест — Вятки, Саратова, Царицына — шли сообщения, что выполнение циркуляра ЦК идет неудовлетворительно: «Нет случаев регистрации партийных товарищей в осведомители Особотдела, <…> мер не принимается», «Некоторыми товарищами осведомление рассматривается как слежка, наблюдаются отказы, а политотделы и губком на это не реагируют», «Циркулярное письмо проводится в жизнь очень слабо» и т. п. [313]

Между тем в аппарате ВЧК в это время родилась идея создания на местах еще одного осведомительного параллельного органа, который бы передавал в центр собственную независимую информацию, ибо Президиум ВЧК признал «информационный материал, поступающий от Губчека недостаточным, малосодержательным, не позволяющим делать правдивые выводы». Поэтому новая структура должна была «дополнить, развить, а иногда и исправить наше представление о той или иной губернии».

Как видно, руководство ВЧК быстро осознало, что от бюрократической структуры трудно ждать подлинно объективной информации о положении дел. Но выход из этого положения искали не в санкционировании деятельности каких-то независимых политических сил или органов печати, а в формировании еще одного центра слежки. В письме из ВЧК заведующему учетно-распределительным отделом ЦК А. О. Альскому содержалась целая программа его построения.

В частности, там говорилось: «Необходимо в каждой губернии обзавестись, по крайней мере, одним таким товарищем, который мог бы сам, оставаясь в стороне или очень мало участвуя в управлении губернией, мог бы наблюдать за политической жизнью, оценить ее и сообщать нам результаты его обследования. Товарищ этот должен уметь быстро ориентироваться, обладать располагающей внешностью, знать людей, уметь подойти к ним, и, главное, он должен быть хорошо политически грамотным». Такие «товарищи» «могут совмещать свою работу в одном из местных органов с работой у нас». Их задача — «информировать нас о зловещих явлениях, которые иногда упускаются или опускаются местными губчека, о работе комиссаров, губисполкомов, губкомов, губчека, о настроениях и группировках местных работников, их взаимоотношениях и пр.». Одновременно предлагалось создание передвижных групп для обследования губерний [314]. Все это означало бы слежку уже за тысячами ответственных работников-коммунистов, тотальное недоверие самому партийному аппарату и его органам.

Такая идея в тот момент показалась, видимо, слишком опасной для самой партии и была отвергнута. К сожалению, нам не удалось найти других сведений о судьбе этого письма, его обсуждении, но о его решительном неприятии говорят более поздние документы. Пленум Кавказского бюро ЦК РКП(б) 7 января 1921 года постановил: «Сообщить <…> всем парткомам, а также органам чека, что согласно заявления предвечека республики Дзержинского, установление слежки за ответственными партийными работниками без ведома парткома считать недопустимым, а лица, нарушающие этот порядок, подлежат аресту» [315].

15 декабря 1921 года на это вновь указывала телеграмма полномочным представителям ВЧК, председателям губЧК и начальникам Особых отделов, копия которой была направлена секретарю ЦК В. М. Молотову. Подписанная заместителем председателя ВЧК И. С. Уншлихтом и руководителями Секретно-оперативного и Административно-организационного управлений В. Р. Менжинским и С. Ф. Реденсом, она напоминала, что «всякая слежка за ответственными губернскими, областными и центральными партработниками строго воспрещается. Виновные в нарушении этого приказа будут строго караться» [316]. Как видим, партийный аппарат стремился оградить себя от слежки со стороны органов ВЧК.

Вместе с тем следует помнить, что то или иное распоряжение вовсе не означало автоматического его соблюдения. В частности, в ходе конфликта в партийных верхах осенью 1921 года в Петрограде Г. Е. Зиновьев на заседании губернской контрольной комиссии 22 октября обвинил председателя Петроградской ЧК Б. А. Семенова в организации слежки за руководящими партийными работниками И. П. Бакаевым, С. М. Гессеном, Г. Е. Евдокимовым и М. М. Лашевичем. Б. А. Семенов отрицал это и доказывал, что ему «приходится вести наблюдение за политическим противником, получив на это соответствующие директивы ПК», а обвинения связаны с тем, что он принадлежит «к той группе товарищей, которые высказывают претензии товарищу Зиновьеву». Губернская КК записала в своем решении, что «не нашла ни единого факта, подтверждающего заявление т. Зиновьева» [317]. Главное в данном эпизоде, независимо от его достоверности, что такое обвинение могло возникнуть и что разбор его проходил на официальном уровне.

Такие явления наблюдались и в других регионах. В Сибири в начале 1920‑х томские чекисты перлюстрировали корреспонденцию, отправляемую секретарям ЦК, тюменские — следили за секретарем губкома РКП(б). Начальник отделения линейной ТЧК ст. Красноярск Буйволов со 2 декабря 1921 года установил слежку за деятельностью президиума Енисейского губкома «на предмет установления, какие секретные собрания бывают в губкоме» и без ведома секретаря губкома допрашивал его сотрудников. Губком тут же сместил и арестовал Буйволова [318].

В Азербайджанской ССР в 1920–1923 годах противоборствующие группировки использовали связи с руководством республиканской ЧК — ГПУ в борьбе за власть. С сентября 1920 года заместителем председателя Азербайджанской ЧК, а затем и заведующим Секретно-оперативным отделом являлся А. Кавтарадзе. Комиссия по «делу Кавтарадзе» 6 февраля 1921 года установила, что местные чекисты устанавливали взаимную слежку. Агент ЧК Д. Чечелия по указанию А. Кавтарадзе подслушал телефонный разговор между председателем республиканской ЧК Э. Ханбудаговым и наркомом путей сообщения Ч. Ильдырымом. Также выяснилось, что Кавтарадзе разглашал секретные постановления Политбюро ЦК АКП(б) в отношении ставленников председателя СНК Азербайджанской ССР Н. Нариманова. В результате Кавтарадзе был снят со своего поста [319].

Но это не означало прекращения межклановых усобиц. В свою очередь, Н. Нариманов при содействии М. Дж. Багирова, ставшего 10 февраля 1921 года председателем Азербайджанской ЧК, нанес удар по Р. Ахундову, занявшему пост секретаря ЦК АКП(б) в начале 1921 года. В конце мая 1921 года сотрудники ЧК, якобы случайно, арестовали торговца оружием Гасана Алиева. Во время допроса выяснилось, что квартира, где жил Алиев, принадлежит семье Ахундова. В квартире в ходе обыска были найдены документы партии эсеров, компрометировавшие Ахундова. В результате в середине июня 1921 года на заседании Политбюро и Оргбюро ЦК АКП(б) Р. Ахундов отказался от поста «постоянного» секретаря ЦК. Зато после снижения политического влияния Н. Нариманова в 1923 году М. Дж. Багиров начал преследовать его близких сторонников [320].

Зато партийной поддержкой продолжала пользоваться идея самого широкого участия коммунистов в деятельности ВЧК. 6 августа 1920 года появилось обращение «Всем губкомам РКП», подписанное заместителем председателя ВЧК И. К. Ксенофонтовым. Он утверждал, что «история скорее простит нам излишнюю решительность, чем мягкотелость», и далее делал следующий вывод: «Желательно усиленное привлечение наибольшего количества партийных работников не только к прямой работе в ЧК, но и к косвенному сотрудничеству, к осведомлению, каковое является основой работы ЧК. Вот почему ВЧК всегда указывала на необходимость обязать всех коммунистов быть осведомителями, ибо борьба с контрреволюцией есть общая задача партии» [321].

В условиях Гражданской войны руководители же ВЧК стремились насадить тотальное доносительство. Уже знакомый нам М. Я. Лацис писал: «Каждый гражданин должен быть и красноармейцем, и сотрудником Чрезвычайной комиссии. Только при этом условии мы победим» [322]. Тем не менее руководство ВЧК было недовольно качеством работы осведомителей. В циркулярном письме от 1 сентября 1920 года «О положении и работе в органах ЧК на местах» подчеркивалось: «…на местах плохо обстоит дело с осведомлением, почему ЧК часто лишена возможности выполнить свою работу успешно. Нужно <…> добиться того, чтобы у ЧК всюду и везде были зоркие глаза и надежные уши» [323].

Каковы же были реальные размеры обычного «осведомления» и «коммунистического осведомления» и его эффективность? В Сибири в октябре 1920 года председатель Енисейской губЧК Р. К. Лепсис констатировал «полнейшее отсутствие работы» в уездах и воинских частях. К июлю на 28 волостей Тюменского уезда имелось 25 сексотов. В Тобольском уезде к концу октября 1920‑го на 39 волостей было всего 15 осведомителей. Вербовка осведомителей там велась в основном ОО и транспортными ЧК. Первоначально основная их часть состояла из членов партии [324].

Но само количество осведомителей еще не решало проблему. Это видно на примере Особого отдела Кронштадтской крепости и 2‑го отделения Особого отдела охраны финляндской границы, сотрудники которого обслуживали все морские и береговые воинские части в районе крепости Кронштадт на рубеже 1920–1921 годов. Особый отдел Кронштадтской крепости в декабре 1920 года вместо полагавшихся по штату 50 осведомителей имел 150 [325]. 2‑е отделение на 26 тысяч человек, включая корабельные команды, береговые части и вспомогательные подразделения, в декабре 1920 года имело также 150 осведомителей, а к концу февраля 1921-го — 176, т. е. в среднем на 150 человек приходился один секретный сотрудник [326]. По мнению начальника Информационной части 2‑го отделения Особого отдела, развитию осведомительной сети препятствовала «неотзывчивость, отсутствие желания и стремления у большинства партийных работников принять участие в работе в области осведомления, несмотря даже на циркулярное письмо ЦК РКП(б), призывающее всех коммунистов быть осведомителями особых отделов».

Причем в этом же сообщении, датированном 24 февраля 1921 года, т. е. за несколько дней до начала Кронштадтского восстания, утверждалось, что «посредством наблюдения в большинстве случаев удавалось обнаружить лиц, сеющих недовольство в массах на почве различных недостатков, что давало возможность своевременно принять меры к предотвращению волнения массы» и «в настоящее время особенно острых недостатков в Информационной части не ощущается» [327]. Таким образом, можно утверждать, что само количество осведомителей еще не гарантировало своевременности и точности информации о реальном настроении широких масс, в том числе в армии и флоте.

В заключение отметим, что именно органы ВЧК в ходе Гражданской войны оказались наиболее приспособлены для ведения политического контроля над населением. С 1918 года они стали обзаводиться кадрами внутренней и внешней агентуры: осведомителями и разведчиками. Начался процесс формирования структур новой тайной полиции в самых разнообразных сферах экономической и политической жизни. Наблюдение велось за всеми группами населения, но наибольшее внимание в эти годы уделялось «бывшим»: представителям имущих классов и слоев дореволюционной России (помещикам, дворянам, купцам, предпринимателям, духовенству, интеллигенции и т. п.), а также разнообразным политическим течениям, партиям и группам самого широкого идеологического спектра (от анархистов до монархистов).

В обстановке Гражданской войны особую важность, что вполне понятно, приобрел контроль над армией. Для этой цели были сформированы Особые отделы ВЧК. В августе 1920 года в ведение ВЧК перешла перлюстрация. Материалы политического контроля поступали в вышестоящие органы в виде регулярных (ежедневных и еженедельных) сводок. Они обязательно направлялись руководству страны. Именно органы ВЧК в наибольшей степени соединяли политический контроль с политическим сыском. Вместе с тем старые моральные нормы, хотя и были отодвинуты, еще существовали в сознании значительной части коммунистов, особенно вступивших в партию до революции. Отсюда та критика ВЧК, которая звучала не только в партийной среде, но и прорывалась на страницы официальной советско-партийной печати. Может быть, эти люди в глубине души были согласны с теми, кто в начале 1918 года говорил, что если руководствоваться принципом С. Г. Нечаева «для торжества революции все средства хороши», то «после введения смертной казни и уничтожения свободы снова придется завести и своих жандармов, и своих „провокаторов“» [328]. Поэтому они успокаивали и себя, и других тем, что ВЧК с ее методами — временная необходимость. Эту иллюзию поддерживали и руководители ВЧК, возможно и сами в это верившие. Все тот же М. Я. Лацис объяснял в этой связи: «ВЧК, как орган чрезвычайный и временный, не входит в нашу конституционную систему» [329].

Все это не мешало «временному органу» стремительно наращивать свою численность. Если до образования местных ЧК в марте 1918 года весь аппарат насчитывал 219 человек, то к началу 1921‑го он вырос в сотни раз. М. Я. Лацис, уверявший, что «наши Чрезвычайные комиссии насчитывают со всеми канцеляристами до 31 тыс. человек сотрудников», приуменьшал численность примерно вдвое. По сведениям сотрудника ЦК РКП(б), обследовавшего ВЧК летом 1921 года, учетно-распределительный отдел ВЧК «держит на учете 60 тыс. работников ЧК, причем личные дела с анкетами каждого хранятся в порядковом виде <…> Все работники ЧК <…> имеют постоянные свои номера <…> в общем учет точен» [330]. Наконец, Совет труда и обороны на своем заседании 11 ноября 1921 года принял решение о выделении на ноябрь «для сотрудников ВЧК 75 тыс. пайков» [331].

Конечно, количество пайков, отпущенных ВЧК, было больше номинальной численности его работников, но не в два с лишним раза. Поэтому численность аппарата ВЧК к концу Гражданской войны в 60 тысяч человек представляется нам наиболее точной. Здесь необходимо конкретизировать, что Особые отделы имели на 1 сентября 1921 года 87 228 сотрудников. Таким образом, общая численность ВЧК вместе с Особыми отделами составляла 147 228 человек [332]. А если к ним добавить войска внутренней охраны (136 577 человек), пограничников (64 642 человека), моряков-пограничников (10 тысяч человек), выполнявших сходные функции, то мы получим цифру 358 447 человек [333].

Таким образом, за годы Гражданской войны возникла определенная система политического контроля над различными группами населения с целью политического сыска и получения информации о реальных настроениях людей. Сбор данных шел по трем основным каналам: через структуры РКП(б), Красной армии и ВЧК. Некоторая дополнительная информация поступала через советские органы, но их роль была второстепенной и подчиненной.

Вся система была еще достаточно слабой и разрозненной. Она не имела четкого целенаправленного отбора источников информации, их серьезного аналитического анализа, регулярного поступления данных из всех регионов страны. Вместе с тем эта система приобрела такую важнейшую для себя черту, как закрытость — секретность поступающей информации, ее недоступность для рядового обывателя. Эта секретность одновременно сочеталась с полным отсутствием гарантий неприкосновенности личности, жилища и тайны переписки. Демократические лозунги, содержавшиеся в программе большевиков, в этом отношении были полностью забыты в первые же недели существования советской власти.

Часть II. В целях своевременного и полного осведомления. 1921–1928 годы

Последний этап Гражданской войны, разыгравшийся в конце 1920 — начале 1921 года, стал, возможно, самым суровым испытанием для большевистской диктатуры за все эти годы. Политическая власть столкнулась с крестьянскими возмущениями, недовольством рабочих, особенно серьезным в Москве и Петрограде, волнениями в армии. Напомним, что восстание в Кронштадте в марте 1921 года было лишь наиболее тревожным для власти и самым масштабным в цепи подобных стихийных событий: волнения гарнизона в Нижнем Новгороде осенью 1920 года, противоправительственные выступления начальника 9‑й кавалерийской дивизии А. П. Сапожкова, командиров бригад Первой конной армии И. П. Колесова, Г. С. Маслакова и т. д.

Оценивая эти события, В. И. Ленин говорил на X партийном съезде в марте 1921 года, что «мелкобуржуазная контрреволюция, несомненно, более опасна, чем Деникин, Юденич и Колчак вместе взятые» [334]. Одновременно Ленин продолжал настаивать на праве своей партии управлять страной, руководить переходом «мелких хозяев к общественному, коллективному, общинному труду» [335]. Призывая пойти на экономические уступки крестьянству, согласиться на «свободу оборота», вождь коммунистической партии одновременно подчеркивал, что «с политическими колебаниями <…> мы будем бороться беспощадно», а «меньшевикам и эсерам <…> место в тюрьме <…> но не на беспартийной конференции» [336]. Это последнее представлялось ему особенно важным, так как, по его же словам, «колеблющихся много. Нас мало» [337].

Столь же решительно Ленин отвергал всякую мысль о «свободе печати», указывая, что «мы самоубийством кончать не желаем и потому этого не сделаем» [338]. Все это делало проблему получения своевременной и полной информации о настроениях масс крайне существенной для руководства страны, желающего сохранить свое политическое господство.

Какое значение в это время придавали политические вожди данным, получаемым в результате политического контроля над населением, говорят различные документы. По поручению Ф. Э. Дзержинского его секретарь В. Л. Герсон 15 марта 1921 года вел переговоры с одним из руководителей ВЧК Н. Н. Мещеряковым, находившимся в Петрограде. Последний считал необходимым «прислать проверенные и крепкие части», сопровождаемые Особотделами, которые должны были «сообщать о настроении прибывающих частей, чтобы избежать неожиданностей» и «усилить контроль корреспонденции» [339]. По воспоминаниям делегата X съезда РКП(б) Д. Я. Кина, на закрытом заседании военных делегатов было сделано сообщение о положении в армии.

Выступавший председатель Реввоенсовета республики Л. Д. Троцкий зачитывал «выдержки из писем красноармейцев», т. е. пользовался материалами перлюстрации [340]. В дни Кронштадтских событий резко активизировался политический контроль населения по всем каналам сбора необходимой информации.

В это же время, 17 марта 1921 года, появился циркуляр ВЦИК и ЦК РКП(б) о создании всеобъемлющей системы государственной информации «в целях своевременного и полного осведомления и принятия соответствующих мер» [341]. Это означало, что с окончанием Гражданской войны при внешне декларируемом призыве к «гражданскому миру» руководство страны не только не собиралось вводить политический контроль в действительно правовые и законодательные рамки, но стремилось к его расширению и полнейшему охвату всех групп населения. Следует также учитывать, что до конца 1922 года военное положение сохранялось в 36 губерниях, областях и автономиях РСФСР. На Северном Кавказе, например, очаги вооруженного сопротивления сохранялись до осени 1924 года, не говоря уже об окраинах РСФСР и СССР. Органами власти и управления в Сибири, на Дальнем Востоке, на Северном Кавказе до 1925 года были не Советы, а ревкомы [342].

Эта ситуация была обусловлена рядом объективных и субъективных факторов. Во-первых, на протяжении ряда лет сохранялось взаимное недоверие, а то и откровенная враждебность в отношениях с некоторыми странами: Великобританией, Латвией, Литвой, Польшей, Румынией, Финляндией, Францией, Эстонией, Японией. Эти государства в целом поддерживали наиболее экстремистские эмигрантские группы, вели активную разведывательную деятельность. На ряде участков границы сохранялась напряженная ситуация, связанная с вооруженными конфликтами.

В свою очередь, руководство СССР через Коминтерн и другие структуры способствовало деятельности партизанских отрядов в Польше до осени 1925 года, готовило восстания в Германии в октябре 1923 года и в Ревеле (Таллине) 1 декабря 1925 года, направляло военных советников в Китай, требовало активизации и расширения разведывательной работы. Чувство «осажденной крепости» глубоко пронизывало мышление подавляющего большинства членов большевистской партии и их сторонников среди населения СССР. К тому же руководство страны независимо от реального положения дел использовало внешнеполитические кризисы для нагнетания военной угрозы, считая, что это способствует в определенной степени ослаблению внутреннего недовольства.

Во-вторых, внутри страны оставались миллионы людей, не признававших незаконную, по их мнению, власть большевиков. До середины 1920‑х годов продолжали действовать отдельные группы и организации меньшевиков и эсеров, имевшие свою социальную базу. Стремление большевиков расколоть Русскую православную церковь (РПЦ) и ослабить все конфессии, продолжавшиеся репрессии священнослужителей, закрытие церквей при заводах и учреждениях вызывали протесты широких слоев населения.

Хотя переход к новой экономической политике, замена продразверстки продналогом были провозглашены в марте 1921 года на X съезде РКП(б), реальные последствия НЭПа население Москвы и Петрограда почувствовало не раньше 1922 года, а большая часть населения в других районах страны только к середине 1924 года. Жизнь миллионов людей в 1920‑х оставалась крайне тяжелой. По данным ОГПУ, в 1923 году голод сохранялся в 32 губерниях, при этом в 15 губерниях голодало до 30 % населения [343]. Неурожай 1924 года охватил территорию с населением около 50 миллионов крестьян и привел к голоду 1924–1925 годов примерно в 20 губерниях с населением более 12 миллионов человек [344]. Среди крестьян широкой поддержкой пользовалась идея создания Союзов трудового крестьянства (СТК) — как выразителей и защитников их интересов. ОГПУ информировало руководителей страны, что на 1924 год 2152 предприятия остаются закрытыми, жизнеспособны только 1974 из всех предприятий Советского Союза, работает лишь половина угольных шахт.

В 1925 году крупная промышленность произвела всего три четверти от довоенного объема продукции. Крайне тяжелыми оставались жилищные условия большинства рабочего населения. В 1924 году около 60 % рабочих Одессы страдали туберкулезом или малокровием. Медицинское обследование, проведенное в мае 1928 года на комбинате «Красный Перекоп» (Ярославль), выявило среди рабочих до 20 лет всего 21,6 % здоровых. Остальные 78,4 % болели анемией, респираторными, нервными и глазными заболеваниями [345].

Наконец, само пребывание у власти людей, уверенных в том, что только их взгляды, их понимание марксизма может привести Россию, а в будущем и весь мир к «царству социализма», а также полученный ими опыт в годы Гражданской войны приучали рассматривать оппонентов как непримиримых врагов. Выдающийся философ и общественный деятель Б. Рассел после посещения Советской России в мае — июне 1920 года и бесед с В. И. Лениным, Л. Д. Троцким, А. М. Горьким, А. Блоком писал:

Опыт пребывания у власти неизбежно меняет коммунистические теории, и люди, контролирующие государственную машину, вряд ли будут иметь те же взгляды на жизнь, что они имели, когда были в положении преследуемых. <…> Страна становится похожа на необыкновенно увеличенный иезуитский колледж. Любое проявление свободы запрещается как «буржуазное», но там, где нет свободы мысли, интеллект чахнет — этот факт непреложен. <…> Армия шпионов, готовая донести о любой тенденции к политическому недовольству и посадить в тюрьму его подстрекателей, — такова реальность системы, все еще открыто заявляющей, что она правит от имени пролетариата. <…> Как наша администрация в Индии, они живут под страхом народных восстаний [346].

Переход к НЭПу, допуск, пусть даже ограниченный, товарно-денежных отношений и частного предпринимательства, наличие более 20 миллионов крестьянских хозяйств («мелкой буржуазии» по терминологии марксизма) резко увеличивали этот страх перед опасностью стихийных неконтролируемых движений. Поэтому, идя на уступки в экономике, власть одновременно усиливала контроль в сфере политики и духовной жизни, расширяя и детализируя политический контроль.

В данной части речь пойдет о том, как реализовывалось намерение охватить наблюдением самые широкие круги населения страны, по каким каналам оно шло и какую информацию предоставляло.

Наконец, сложные процессы происходили в самой РКП(б). В 1918–1920 годах, по нашим подсчетам, в нее вступило около 800 тысяч человек, а выбыло по разным причинам примерно 400 тысяч человек. В годы Гражданской войны РКП(б) стала военизированной организацией. Летом 1920 года В. И. Ленин писал: «В нынешнюю эпоху обостренной гражданской войны коммунистическая партия сможет выполнить свой долг лишь в том случае, если она будет организована наиболее централистическим образом, если в ней будет господствовать железная дисциплина, граничащая с дисциплиной военной» [347]. Эта вынужденная ситуация приводила в восторг многих партийных лидеров. Еще в 1919 году известный большевик, критик и писатель А. К. Воронский в докладе на собрании Иваново-Вознесенской организации назвал партию «революционным рыцарским орденом» [348]. В 1922 году в статье «Железная когорта революции» Н. И. Бухарин именовал партию «своеобразным революционным орденом», мужественной фалангой бойцов, «в рубцах и шрамах, под славными знаменами, пробитыми пулями и разодранными штыком», которая «идет впереди всех, <…> всеми руководит» [349].

К 1921 году в партии оставалось лишь 70 тысяч тех, кто вступил в нее до октября 1917-го. Осенью 1920 года на партийных конференциях выдвигались лозунги: «Долой обуржуазившихся коммунистов, генералов, шкурников, долой привилегированную касту коммунистической верхушки!» [350] Во время чистки 1921 года из ее рядов было исключено около четверти коммунистов. Но наряду с карьеристами, взяточниками исключались выходцы из других партий, из интеллигенции, раздражавшие окружающих проявлением инакомыслия.

Человек высоких нравственных качеств А. П. Спундэ, председатель Вятского губисполкома, член партии с 1909 года, писал 25 августа 1921 года жене, члену партии с 1907 года, А. Г. Кравченко об участии в комиссии по чистке партии: «Только что пришел с тяжелого заседания, когда всякого человека со средним образованием стремились исключить… Большинство предложений об исключении провалил. <…> Если дело пойдет так и дальше, выйду из комиссии — не хочу нести ответственность за такую работу» [351]. Серьезные сомнения в способности партии решать сложные задачи в новых условиях испытывал В. И. Ленин. В марте 1922 года он пишет секретарю ЦК В. М. Молотову:

…партия наша является теперь менее политически воспитанной <…> соблазн вступления в правительственную партию в настоящее время гигантский. <…> В настоящее время пролетарская политика партии определяется не ее составом, а громадным, безраздельным авторитетом того тончайшего слоя, который можно назвать старой партийной гвардией. Достаточно небольшой внутренней борьбы в этом слое, и авторитет его будет если не подорван, то во всяком случае ослаблен настолько, что решение будет зависеть уже не от него [352].

Эти опасения лидера партии полностью оправдались в дальнейшем в результате внутрипартийной борьбы в руководстве и массового приема в партию сотен тысяч рабочих, в большинстве своем являвшихся вчерашними крестьянами, в ходе двух так называемых «ленинских призывов» 1924 (примерно 240 тысяч) и 1925 годов. В результате в 1927 году по уровню образования 26 % коммунистов были самоучками, 63 % имели начальное образование [353]. Большинство этих людей было готово к полному и беспрекословному подчинению директивам ЦК.

На деле имелось еще одно крайне важное соображение. О нем Сталин откровенно писал Ленину в личном письме 22 октября 1922 года:

…мы успели воспитать среди коммунистов, помимо своей воли, настоящих и последовательных социал-независимцев, требующих настоящей независимости и расценивающих вмешательство Цека РКП как обман и лицемерие со стороны Москвы. Мы переживаем такую полосу развития, когда форма, закон, конституция не могут быть игнорированы, когда молодое поколение коммунистов на окраинах игру в независимость отказывается понимать, как игру, упорно принимая слова о независимости за чистую монету и также упорно требуя от нас проведения в жизнь буквы конституций независимых республик. <…> Если мы теперь же не постараемся приспособить форму взаимоотношений между центром и окраинами к фактическим взаимоотношениям, в силу которых окраины во всем основном безусловно должны подчиняться центру, <…> то через год будет несравненно труднее отстоять фактическое единство советских республик [354].

Таким образом, по мнению Сталина, право наций на самоопределение, принцип федерации должны были стать лишь ширмой, скрывающей непререкаемую власть Москвы.

Глава 5

«ОХВАТЫВАТЬ <…> ПАРТИЙНУЮ И СОВЕТСКУЮ ЖИЗНЬ…»

По-прежнему одним из главных каналов политического контроля над населением оставался сбор информации через партийные и, частично, советские органы. При всех реорганизациях партийного аппарата, занимавшегося обеспечением этих вопросов (ликвидация Информационно-статистического отдела ЦК в конце 1920 года, создание информационной части в Организационно-инструкторском отделе ЦК, вновь образование Информационного отдела ЦК в апреле 1924 года и его существование до января 1930 года), сохранялась задача получения разнообразной информации о настроениях различных слоев населения и их реакции на события внутренней и международной жизни, на действия властных структур. Эта мысль в том или ином виде звучала на всех партийных форумах 1920‑х годов.

Проходившая в конце мая 1921 года X Всероссийская партийная конференция приняла резолюцию по докладу В. М. Молотова о ближайших задачах организационной работы партии: «В целях практического использования местного опыта усиливается Информационный подотдел ЦК, который главной своей задачей должен ставить, на основании материалов с мест, выяснение важнейших вопросов, выдвигаемых на местах, а также подбор (систематизация) соответствующих материалов и широкое освещение их перед ЦК в целом (в частности перед Оргбюро ЦК)» [355].

Видимо, в связи с этим вниманием к вопросу политического контроля над населением на фоне неуверенности большевиков в прочности своей власти представитель ЦК РКП(б) изучил, как организована информационная работа во всех высших учреждениях республики. В докладе, подготовленном в июле 1921 года, говорилось, что в ЦК поступают ежемесячные сведения от укомов и губкомов, всякого рода отчеты и сводки, на основании которых работники информационного подотдела с декабря 1920 года составляют ежемесячные доклады и докладные записки по отдельным вопросам. Однако «связь у информационного подотдела с другими подотделами и учреждениями редкая и случайная» [356].

В связи с циркуляром о создании системы государственной информации в аппарате ЦК осенью 1921 года разрабатывается проект «постановки однотипного информационного аппарата партийных организаций» и «однотипной информационной схемы». Основой получения сведений о настроении масс должны были стать партийные ячейки. Предлагалось, что информацию они будут предоставлять раз в две недели, а «по неотложным вопросам информация может совершаться еженедельно». Схема сводки была дифференцирована по типам ячеек [357].

Ячейки должны были предоставлять сведения по следующим темам: «настроение населения, рабочих, крестьян, красноармейцев, служащих, отношение к текущим событиям, основным декретам центра» и т. п. Фабрично-заводские ячейки должны были, освещая настроение рабочих, обращать особое внимание на их отношение к партячейкам, выделять «наиболее волнующие рабочих вопросы», сообщать о стачках, забастовках, волнениях, их характере и причинах. Был и вопрос: «Не замечается ли обывательское настроение или контрреволюционное, обуславливаемое работой других партий и т. д.; отношение к выборам в ЕПО (единых потребительских обществах. — В. И.), Совет, профсоюзы, подробно освещая, как они происходят».

От крестьянских ячеек требовалось осветить «отношение к коммунистам, к советской власти, к основным ее декретам, приводя факты, влияние кулачества на бедняков, религиозные предрассудки»; «ячейки советских учреждений» ориентировали на отображение настроений «общей массы служащих», проявляемого интереса «к политическим событиям». Для сбора сведений предлагалось назначать «определенное лицо». Инструкция указывала, что эти обязанности «можно возложить на одного из членов Бюро, близко стоящего к секретарю». Для обработки всей собираемой информации предполагался один работник в укомах и два-три человека в губкомах [358].

Венчать всю эту систему партийной информации, выглядевшую в планах очень стройной и логичной, надлежало информационно-инструкторскому подотделу организационно-инструкторского отдела ЦК РКП(б). Здесь должны были обрабатывать полученные материалы, готовить ежедневные и ежемесячные сводки о «общеполитическом и экономическом состоянии губернии или области». Ежемесячная сводка составлялась к 15‑му числу данного месяца. Очень подробно был расписан порядок подготовки ежедневных сводок. Они составлялись по каждой губернии, отражая, в частности, следующие сведения: «…какие имеют место противокоммунистические организации и политические партии, имели ли место политические выступления других партий, имели ли место волнения и забастовки <…> среди рабочих и крестьян, наблюдается ли и если да, то насколько сильно, влияние других партий среди рабочих и крестьян» [359].

Стоит отметить, что во время относительного политического «затишья» отчеты партийных организаций, несмотря на жесткие предписания, по-прежнему представлялись не всегда регулярно и зачастую были декларативны. Зато в моменты реальных или ожидаемых политических кризисов поток такой информации резко возрастал и одновременно росла ее ценность для руководящих политических органов.

Именно так обстояло дело весной 1921 года во время волнений рабочих в Петрограде и Москве, а также происходившего одновременно восстания в Кронштадте. МК РКП(б) в весенне-летние месяцы 1921 года ввел порядок подачи двух видов ежедневных сводок райкомами и укомами на основании сообщений с мест. Одна сводка сообщала о предстоящих собраниях, другая (так называемая «политсводка») информировала о настроениях в рабочей массе, о положении на заводах и фабриках.

Эти «политсводки» передавались в МК по телефону или телеграфу к 16 часам ежедневно. В отдельные (так называемые «неспокойные») дни «политсводки» подавались даже дважды в день. На их основании МК готовил свою ежедневную сводку по Московской организации к 18 часам. Она направлялась руководству столицы, заведующим отделами МК, секретарям райкомов и укомов и в Московскую ЧК [360].

В Петрограде ежедневные доклады о настроениях рабочих губком партии и губпрофсовет стали собирать в феврале 1921 года с началом забастовок на предприятиях города. Основой сводок были отчеты производственных коммунистических ячеек или «ревтроек». Последние содержали личные впечатления организаторов ячеек и сообщения рабочих-коммунистов о разговорах в рабочей среде, циркулирующих слухах и т. п. По мере обострения обстановки партийные органы организовали сбор информации не только на предприятиях, но и на улицах, вокзалах, в очередях, в чайных. Весь этот материал был основой районных сводок, готовившихся районными ревтройками или райкомами РКП(б). Данные, поступавшие из районов, систематизировались в общегородской сводке штаба внутренней обороны Петрограда [361].

Другим примером резкой интенсификации сбора информации о политических настроениях населения стали события марта 1923 и января 1924 года, связанные с болезнью и смертью Ленина. Они, кстати, показывают, что большевистское руководство чувствовало себя не очень уверенно, сомневаясь в прочности своей власти.

Как известно, 10 марта 1923 года у Ленина произошел новый приступ болезни, в результате которого наступил паралич речи. Лишь 14 марта «Правда» опубликовала «Правительственное сообщение о состоянии здоровья <…> Владимира Ильича Ульянова-Ленина» и два бюллетеня от 12 и 13 марта, в которых правда была перемешана с ложью. Утверждалось, что у Ленина «за последние дни» произошло «некоторое ослабление двигательных функций правой руки и правой ноги» (на деле паралич правой половины тела наступил в декабре 1922 года. — В. И.), а в «течение вчерашнего дня (12 марта. — В. И.) <…> было отмечено <…> и некоторое расстройство речи <…> сегодня (13 марта. — В. И.) <…> со стороны речи наблюдается некоторое улучшение» [362]. На самом деле это произошло 10 марта, и никакого улучшения до осени не было. Таким образом, в одной фразе содержалось одновременно несколько лживых утверждений.

Зачем же нужна была эта неправда и задержка информации? Дело в том, что в предшествующие дни руководство в Москве развернуло лихорадочную деятельность на случай каких-то гипотетических событий, ожидавшихся после сообщения о болезни вождя. В шифрованных телеграммах за подписью И. В. Сталина (по поручению Политбюро ЦК) губкомам, обкомам и ЦК республик, а также секретарям этих организаций и членам ЦК на местах (степень информации различалась даже этим адресатам) предлагалось «держать тесную связь с массами, следить за их настроением», чтобы «не допустить никакого замешательства» [363]. В телеграмме наркома по военным делам Л. Д. Троцкого военным руководителям говорилось: «Положение здоровья тов. Ленина критическое. Возможен роковой исход. Немедленно создайте секретную тройку для принятия всех необходимых мер к предотвращению антисоветских выступлений и для поддержания революционного порядка и твердого духа в войсках. Действуйте в контакте с парторганизацией. Ответственность возлагается персонально на Вас. Получение немедленно подтвердите». В этот первоначальный набросок Троцкий дописал: «Усилить наблюдение и работу в частях» [364].

Свои меры намечало руководство ГПУ. В записной книжке Ф. Э. Дзержинского содержится длинный список пометок о необходимых мерах общего и конкретного характера. В частности, глава тайной полиции записывал:

1) Учет проявления настроения рабочих, крестьянства 2) Учет проявления антисемитизма 3) Телеграмма на места 11.03.23 г. <…> а) подтянуться, сплотиться б) в корне пресекать к. [контрреволюционные] выступления (меньшевики, с.-р., анархисты) в) усилить наблюдение в Армии (комсостав и технические части) г) наблюдение за всеми средствами связи… д) усилить охрану <…> военных складов е) держать связь с ГПУ [365].

Одновременно Ф. Э. Дзержинский набросал ряд вполне конкретных пунктов:

Чистка кремлевских курсов и усиленная охрана Кремля, в случае движения — коммунистам на улицы в массы, процесс Тихона отложить, охрана членов Политбюро и центральных членов ЦК, усилить караулы в Кремле, РВСР [Реввоенсовете Республики] и штабе округа, прекратить полеты над Москвой, кадры ЧОН держать в полной боевой готовности, сократить на 50 % отпуска в город во всех гарнизонах и т. д. [366]

В духе этих заметок начальникам губернских, особых и транспортных отделов ОГПУ была послана телеграмма за подписью заместителя Дзержинского И. С. Уншлихта и тогдашнего начальника Секретно-оперативного управления В. Р. Менжинского с предложением принять необходимые меры. Любопытно, что даже этим доверенным лицам руководство не объясняло истинную причину, а писало, что «международное положение осложняется. Активность банд и контрреволюционных организаций усиливается». Все эти телеграммы в партийные, военные и чекистские органы, конечно, шли с грифом «Совершенно секретно» и указанием «вручить лично и расшифровать лично» [367].

В Москве же был создан Центральный оперативный штаб под руководством командующего войсками Московского военного округа Н. И. Муралова. Райкомам было предложено «организовать штабы, в коих установить суточные дежурства ответственных коммунистов <…> Срочные донесения о настроении в районах доносить ежедневно в ЦОШ к 12 и 24 часам, о чрезвычайных же происшествиях доносить немедленно». В первоначальном проекте приказа создание штаба объяснялось приближающимся 25-летием РКП(б). В окончательном варианте была принята следующая формулировка: «…боязнь провокаций при наступлении целого ряда революционных праздников» [368].

Подобная ситуация повторилась после смерти В. И. Ленина. Сразу же, 22 января в 14 часов всем органам ОГПУ была направлена телеграмма Ф. Э. Дзержинского. Она требовала: «…мобилизоваться <…> выявлять настроение масс и улицы. <…> обратить главное внимание на поведение черносотенцев, монархистов, белогвардейцев. <…> оказать все содействие для поднятия духа армии <…> сплотиться вокруг губкома <…> о всем важном держать нас в курсе» [369].

Одновременно прошло совещание комиссаров частей Московского гарнизона, созванное политуправлением округа. В 16 часов ПУОКР направил в части округа циркуляр с предписанием: «1) Установить непрерывные дежурства политсостава и комячеек в политорганах и частях 2) Всем коммунистам неотлучно находиться при части, наблюдая настроение красноармейцев 3) Установить теснейшую связь с районными партийными комитетами, получая от них указания по проведению агитации». В самом политуправлении «были установлены постоянные дежурства ответственных работников». В Особой кавбригаде «в казармах по этажам, а также у телефонов» дежурили коммунисты. Во всех частях гарнизона имелись «наготове дежурные взводы и местами ординарцы», была усилена «охрана входов в казармы» [370]. Политорганы воинских частей подавали спецсводки о настроении частей «в связи с кончиной тов. Ленина» [371].

Новый всплеск внимания к ситуации с партийной информацией произошел после XIII партийной конференции и XIII съезда РКП(б). Согласно постановлению XIII партконференции был воссоздан Информационный отдел в аппарате ЦК. В резолюции XIII съезда «Об очередных задачах партийного строительства» отмечалось, что «своевременная и регулярная информация ЦК областными и губернскими комитетами низовых партийных организаций о своей работе, внутрипартийном положении, экономическом и политическом состоянии страны, с одной стороны, и непосредственная отчетность руководителей советских и хозяйственных органов перед партийными массами с другой получает значение мощного орудия связи партийных организаций и различных слоев партии между собою» [372].

28 апреля 1924 года Секретариат ЦК утвердил временное положение об Информационном отделе. Он состоял из трех подотделов: разработки местной информации, центральной информации и общего. Штат был установлен из 29 ответственных и 16 технических работников. 7 июля 1924 года доклад отдела о первых двух месяцах работы слушался на заседании Оргбюро ЦК. В отчете отдела определялась его главная задача: «…своевременно откликаться на актуальные политические темы и вовремя подмечать, и улавливать потребности и настроения партии, рабочего класса и крестьянства».

Внутри отдела было выделено пять ответственных информаторов, разрабатывавших несколько проблем, в том числе «промышленность, положение рабочего класса, профсоюзы», «работа в деревне и положение крестьянства». Отдел готовил ежедневную и двухнедельную сводки, обзоры и доклады по отдельным темам, справки и выписки, материалы о состоянии отдельных партийных организаций. Например, в первые же месяцы после создания отдела для аппарата ЦК были подготовлены доклады «Настроение и активность кулачества», «Развитие религиозного движения в крестьянстве», «Политнастроение и классовые группировки в крестьянстве», «Слухи о войне» и т. д. [373]

В последующем работа Информотдела ЦК и вопросы партийной информации неоднократно обсуждались высшими органами партии. В частности, 22 марта 1926 года на Оргбюро ЦК рассматривался вопрос «О постановке партийной информации и мерах по ее улучшению». В принятом решении подчеркивалось, что особое внимание должно уделяться «своевременному учету и подытоживанию новых процессов, выдвигающихся перед партией в практической работе» [374]. Раскрывая смысл этой формулировки, заместитель заведующего Информотделом ЦК Я. Я. Цируль писал в статье «Очередные задачи парткомов в области информстатработы», посвященной итогам прошедшего совещания при ЦК ВКП(б) 19–22 апреля 1926 года: «Через свой информаппарат партии необходимо внимательно прислушиваться к тем молекулярным процессам, какие происходят в стране, чтобы не прозевать их, в первую голову, своевременно учитывать настроения рабочих и крестьян и сигнализировать опасность, если таковая намечается» [375].

Совещание, решения которого были утверждены Секретариатом ЦК, рекомендовало парткомам выделять в непартийных организациях «определенных ответственных лиц, отвечающих за информацию перед парткомом», «использовать в работе информстатаппарата секретные материалы парткомов» и т. п. [376]

В схеме информационных отчетов по-прежнему важное место занимали вопросы политического контроля над населением. Так, письмо Информотдела ЦК заведующим орграспредотделами и ннформстатподотделами ЦК республик, областных бюро ЦК, крайкомов, областных, губернских и окружных комитетов в июне 1926 года напоминало, что периодическая информация должна характеризовать «общеполитическое положение и настроение масс <…> настроения рабочих, конфликты, случаи недовольства, запросы и требования, выдвигаемые рабочими, настроения и запросы крестьян <…> общеполитическое состояние губернии, области, округа».

Перечень вопросов для информотчета за апрель — сентябрь 1926 года конкретизировал эти требования относительно промышленных организаций в следующем виде: «1. Динамика конфликтов и забастовок на предприятиях, настроения и требования рабочих и работниц в связи с хозяйственными затруднениями, режимом экономии… 2. Настроения и требования городской и технической интеллигенции 3. Настроения и работа бывших членов партии на производстве 4. Религиозные движения и антирелигиозная пропаганда» [377].

Кроме сведений, получаемых от информаторов, внимание местных организаций обращалось на изучение записок, подаваемых докладчикам, их обобщение, а также на письма, направляемые в редакции газет и журналов. Информотдел ЦК указывал, что «письма рабочих и крестьян, посылаемые ими в редакции газет и не могущие по тем или иным причинам быть опубликованными, являясь материалом, характеризующим настроения широких масс, обязательно собираются через редакции газет и выдвигаемые в них моменты обобщаются в информаппаратах парткомов в специальных справках, сводках, обзорах» [378].

Например, если, по сообщению «Ленинградской правды», собрание на Северной судостроительной верфи по выборам в Ленсовет закончилось «дружным тысячеголосым криком» «Работу Ленинградского совета одобряем!», то информационная сводка Ленинградского губкома ВКП(б) сообщала о поступлении в адрес председателя собрания Ф. Т. Колгушкина (председателя Севзаппромбюро) таких записок: «Вы красиво говорите, но довольно вас терпеть. У рабочих и крестьян от вас затылок скрипит». На Балтийском заводе рабочий Громов, названный «постоянным бузотером», заявил избирательной комиссии: «Члены Ленсовета приезжают только тогда, когда мы им нужны» [379].

Следует отметить, что и сам Информотдел ЦК уже к осени 1924 года, и редакции центральных газет направляли секретарям ЦК И. В. Сталину, В. М. Молотову, Л. М. Кагановичу и другим еженедельные подборки писем. Например, ответственный редактор «Крестьянской газеты» и зав. подотделом печати агитпропотдела ЦК Я. А. Яковлев писал Кагановичу 13 октября 1924 года, что посылает ему восемь крестьянских писем из почты последней недели, а в дальнейшем будет делать это еженедельно, по понедельникам. Об этом же 29 октября 1924 года редакция сообщала Сталину.

Чаше всего подборка состояла из пяти писем, нередко объединенных одной темой. Так, в ноябре 1924 года из редакций «Крестьянской газеты» и «Бедноты» на имя Сталина поступило пять крестьянских писем об обострении отношений крестьян с городом, в октябре 1925 года «Рабочая газета» подготовила для Сталина подборку выписок об отношении населения к производству 40-градусной водки [380].

В свою очередь, Информотдел ЦК готовил специальные обзоры на основании писем. Например, в 1926 году отделом была подготовлена сводка на 23 машинописных страницах по письмам корреспондентов и читателей «Учительской газеты» за январь — апрель 1926 года [381]. Такое внимание к письмам, приходившим в редакции, несомненно, объяснялось желанием получить более реальную информацию о настроениях на местах.

Совершенно естественное стремление любого чиновника, в том числе служащего партийного аппарата, показать и доказать, что под его управлением дела на вверенном ему участке идут лучше, чем раньше, прекрасно сознавали в руководящем аппарате партии. Циркуляр Архангельского губкома партии от 22 августа 1923 года указывал всем укомам и райкомам на значительное, а иногда и полное расхождение данных между официальными докладами укомов и информацией, поступающей в губком по другим каналам. В конце циркуляр требовал представлять строго объективные доклады и отчеты, «не преувеличивая и не приуменьшая имеющихся <…> затруднений и недочетов» [382]. Тем не менее спустя два года инструктор того же Архангельского губкома вновь констатировал, что информационные доклады укомов «больше стараются изобразить положение дел с лучшей стороны» [383]. Подобным грешили и сами губкомы, направляя свои отчеты в ЦК партии.

Понимание этого и желание получать более достоверную информацию породили такую специфическую форму отчетности мест перед ЦК партии, как «закрытые письма» или «личные письма» секретарей партийных комитетов. Они были введены впервые циркуляром ЦК РКП(б) № 1902/с от 18 января 1922 года. Предполагалось, что ежемесячно секретари губкомов и республиканских ЦК будут направлять секретные короткие письма в ЦК, давая характеристику положения в данном районе. Телеграмма В. М. Молотова от 20 апреля 1922 года подчеркивала, что «опыт ежемесячных личных писем секретарей губкомов показал уже в первые месяцы жизненность и важность этой формы связи ЦК с местами», и требовала присылать такие письма не позднее 5‑го числа каждого месяца. В письме от 10 июня 1922 года за подписью В. М. Молотова и тогдашнего зав. орготделом ЦК Л. М. Кагановича ЦК разъяснял, что в «закрытых письмах», имеющих объем в среднем около двух страниц, следует освещать следующие группы вопросов: «важнейшие явления хозяйственной жизни», «настроение рабочих и различных слоев крестьянства», «враждебные нам политические партии (их влияние <…> методы работы)», «состояние и работа советского аппарата», «жизнь партийной организации».

Как видно, вопросы политического контроля над населением занимали здесь видное место. При этом подчеркивалось, что «вскрытие недочетов и вообще отрицательных сторон местной работы в закрытых письмах секретарей должно быть более решительным и законченным, чем это бывает в обычных официальных информотчетах» [384]. На заседании Секретариата ЦК 27 ноября 1922 года было принято решение: «Поручить Орготделу в конце каждого месяца составлять письменные сводки о состоянии и работе партийных организаций, о политическом настроении населения и о важнейших явлениях экономической жизни, пользуясь материалами закрытых писем секретарей, полученных за данный месяц» [385].

Все же во многом аппарат ЦК был не удовлетворен содержанием «закрытых писем» и отчетов. В январе 1923 года в письме ЦК отмечалось, что «некоторые из полученных писем страдают отсутствием плана и конкретизации сообщений, <…> почти не освещают жизни партии». Здесь же высказывалось пожелание: «…главное внимание сосредоточить на состоянии и работе парторганизаций <…> на работу партии среди беспартийных масс, <…> больше внимания уделять процессам социального и политического характера, происходящим в деревне: <…> рост политической активности кулачества, факты классовой борьбы в деревне», показывать «формы и содержание движения среди различных слоев интеллигенции и духовенства» [386].

Практика «закрытых писем» сохранялась и в последующие годы. Как отмечалось в Отчете Информотдела ЦК за период с XIII по XIV съезд партии, «наиболее ценную информацию дают закрытые письма секретарей парткомов, освещающие преимущественно политические моменты. В отношении содержания закрытых писем имеются также определенные достижения. Если раньше закрытые письма секретарей представляли перефразировку тех же отчетов, страдали нагромождением цифровых данных и т. п., то в последнее время они стали значительно короче и содержательней», «закрытые письма секретарей местных парторганов размножаются и рассылаются в конспектированном (сокращенном) виде или в изложении, в зависимости от содержания письма, работникам ЦК» [387]. В 1927 году Информотдел ЦК отнес «закрытые письма» к материалам «для информирования аппарата парткома» и «материалам для информирования вышестоящих парторганов». Они подлежали засекречиванию и ограниченному использованию [388].

Но проблема с качеством получаемой с мест информации, естественно, сохранялась. В июне 1928 года Информационный отдел ЦК направил во Владимирский губком партии специальное письмо «О постановке информационной работы в губкоме». В нем отмечалось:

…до последнего времени ГК [губком] не организовал своевременную информацию ЦК о настроениях рабочих и крестьянских масс в губернии <…> не освещались вопросы о политическом состоянии в городе и деревне в связи с проводимыми кампаниями (заем индустриализации, крестьянский заем и т. д.) <…> прекратилась посылка закрытых писем секретарем ГК <…> не поставлена срочная информация ЦК об отдельных важнейших политических событиях.

В письме вновь рекомендовалось «поставить систематическую и своевременную информацию ЦК <…> о настроениях рабочих и крестьян» с привлечением информактива [389].

Не слишком высокой исполнительской дисциплиной отличались даже крупные первичные организации. Московско-Нарвский райком РКП(б) Ленинграда в августе 1924 года сообщал организатору партколлектива завода «Красный путиловец», что «информационные отчеты коллектива по своему содержанию дошли до такого состояния, что полезным материалом <…> быть не может. За июнь месяц таковой прислан не был, а июльский <…> носит характер казенной отписки». Высказывалась просьба освещать положение более аккуратно [390]. В 1927 году уже Северо-Западное бюро ЦК напоминало руководителям партийных организаций все того же «Красного путиловца» и Главных мастерских Северо-Западной железной дороги о непредоставлении ими информационных материалов [391].

Поскольку граждане все более учились скрывать свои мысли, чиновники уже на низовом уровне шли по пути поиска формальных показателей, например посещения собраний и демонстраций. В фабрично-заводских коллективах и учрежденческих организациях появились карточки учета присутствовавших на демонстрациях. В карточках указывалось общее количество явившихся на демонстрацию, в том числе мужчин, женщин, членов партии, комсомольцев и беспартийных. К примеру, в карточке, заполненной 7 ноября 1926 года на заводе «Красный путиловец», сообщалось, что всего на демонстрации присутствовало 5756 человек, из них 5344 мужчины, 412 женщин; 1311 членов ВКП(б), 753 комсомольца, 3692 беспартийных. В пояснении указывалось: «Карточка заполняется в день демонстрации помощниками руководителя предприятий или цехов, выделенными на каждые 10 рядов демонстрации. На основании этих карточек руководитель предприятия составляет по этой же форме сводку по всему предприятию» [392].

При всех этих недочетах в ЦК в конечном счете поступала масса разнообразного фактического материала о положении на местах, о настроениях различных групп населения. Тем более что, кроме регулярных форм отчетности, ЦК периодически требовал от мест сводок по самым разнообразным вопросам. Например, в начале сентября 1924 года он направил письмо 17 губкомам и областкомам (Астраханскому, Воронежскому, Пензенскому, Саратовскому, Тамбовскому и др.) следующего содержания: «Ввиду громадной важности для всей партии последствий неурожая и борьбы с ним, а также влияния последствий неурожая на настроение рабочих и крестьян, ЦК РКП предлагает обратить внимание на своевременное и полное осведомление ЦК о положении в губернии. <…> Для этого, кроме того освещения, которое Вы дадите в письме и обычных отчетах, ЦК предлагает Вам к 1‑му числу каждого месяца, начиная с 1 августа присылать в Информотдел ЦК <…> краткие информационные сообщения» [393].

В последующие годы партийные организации на всех уровнях готовили специальные сводки, доклады и обзоры о настроениях рабочих, о политическом состоянии деревни, о настроениях студенчества и профессорско-преподавательского состава, о сектантском движении, об антисемитских настроениях, о настроениях в связи с изданием Манифеста о семичасовом рабочем дне, о настроениях в связи с угрозой войны и т. п. [394]

Так называемая «военная тревога» 1927 года (разрыв отношений СССР с Великобританией, убийство советского полпреда в Польше П. Л. Войкова, разрыв союза Гоминьдана с компартией в Китае с последующими массовыми убийствами коммунистов) вызвала повышенное внимание партийных органов к реакции населения. 14 июня 1927 года Информационный отдел ЦК ВКП(б) потребовал от национальных, областных, краевых и городских партийных информационно-статистических отделов наладить отправку в ЦК еженедельных подробных отчетов:

В связи с последними международными и внутренними событиями <…> информационно-статистические отделы должны немедленно принять меры к улучшению учета и быстрой обработке всех материалов, характеризующих настроения широких масс рабочих и крестьян, их предложения, а также факты недовольства, конфликтов и т. п. Поступающие за последнее время в ЦК материалы, как правило, запаздывают, неполно характеризуют настроения широких масс… Принять меры к наиболее быстрому, полному и систематическому информированию ЦК о настроениях рабочих и крестьян, используя для этого материалы, поступающие из парткомов, профсоюзов, ОГПУ и др. органов, а также даваемые на собраниях докладчикам записки, неопубликованные письма селькоров и рабкоров… и т. п. Ввиду особого значения, которое придает в настоящее время этим материалам ЦК, предлагается высылать [их] в ЦК периодически по мере накопления фактов и разработки их, делать каждую неделю краткую сводку фактов о настроениях рабочих и крестьян в вашей организации. О всех наиболее важных событиях и конфликтах высылать [сообщения] немедленно. Зав. Инф. отделом ЦК [Л. Б.] Рошаль [395].

В свою очередь, в частности, Брянский губком в письме секретарям укомов и райкомов ВКП(б) требовал от парткомов в связи с «последними международными и внутренними событиями» «немедленно принять меры к улучшению учета и наиболее быстрой присылки в Губком всех материалов, характеризующих настроения широких масс рабочих и крестьян, их предложения, а также факты недовольства, конфликтов и т. п.». В случае чрезвычайных событий и конфликтов сводки должны были высылаться «немедленно», не дожидаясь недельной сводки. Партийным организациям на уровне волостных комитетов было вменено в обязанность наладить строгий учет и надзор «за служивым элементом, специалистами и исключенными т[оварищами] из партии, бывшими ранее партийцами». Партийные же активисты заявляли, что настроения рабочих надо изучать «в первую очередь парторганизаторам и цехячейкам по всем назревающим вопросам» [396].

Для обработки всего этого материала и подготовки данных для руководства партии в Информотделе ЦК в конце 1920‑х годов имелись группы: промышленная, деревенская, национальная, территориальная, а также группа разработок, предлагавшая темы для сбора материалов и схемы информотчетности. Здесь составлялись специальные тематические обзоры. Например, «О положении и настроениях рабочего класса и крестьянства» (за июнь — июль, сентябрь — декабрь 1923 года), «О настроениях крестьян» (за вторую половину 1926 года), «О некотором повышении активности интеллигенции» (февраль 1926-го), «О требованиях крестьянских союзов, организации демобилизованных красноармейцев, красных партизан и пр.» (март 1926 года), «О реагировании различных слоев населения СССР на опасность войны» (1928 год) и т. д. [397]

С 1 сентября 1924 года аппарат Информотдела ЦК готовил в 22 экземплярах, с грифом «Совершенно секретно» и указанием «Хранить как шифр», ежедневную информационную сводку. Ее объем составлял от 6 до 13 машинописных страниц. Каждая сводка состояла из разделов: «внутрипартийное состояние», «партработа на местах», «состояние промышленности и рабочего класса», «состояние сельского хозяйства и крестьянства», освещавших эти вопросы по губерниям [398].

Все виды информационных материалов партийных комитетов содержали не только данные о политических настроениях населения, но и элементы политического сыска и политического доноса. В отчете коллектива РКП(б) завода «Красный путиловец» за октябрь 1923 года отмечалось, что накануне проходивших выборов в Петросовет на заводе были разбросаны прокламации, но «установить, кем они были принесены, и их разброску не удалось, кроме вагонного отдела, где установлен один чернорабочий, бывший студент, распространявший прокламации, за ним установлено наблюдение» [399]. Организатор ячейки вагонно-механической мастерской этого же завода писал в сентябре 1925 года, что «токарь Данилов, известный противник Соввласти, сильно вредит на массу, <…> постоянно вокруг себя у станка собирает несознательную кучку рабочих и начинает вести вредную агитацию» [400].

Такое поведение руководителей первичных организаций было правилом. Организатор вагонно-столярной мастерской в своем отчете сообщал, что в цеху сложилась группа из столяров Галкина, Павлова, Евдокимова, Иванова и Георгия Евстигнеева. Тут же указывались их «грехи»: Галкин — «бывший хозяйчик», Павлов во время прохода по цеху немецкой рабочей делегации «старался убедить немецких рабочих, что <…> заработок столяров» от 30 до 40 рублей, а у жены Г. Евстигнеева, бывшего члена РКП(б), отец имеет дом в Сестрорецке [401]. В обзоре по инструментальной мастерской отмечалось, что здесь «есть отдельные личности, которые ведут не открытую агитацию <…> за то, что и расценки низки <…> и вообще коммунисты-воры». Далее перечислялись самые «зловредные элементы»:

Из слесарей есть <…> Бакланов который ведет явную агитацию против Советской власти, опираясь на демократию мол, а всегда имеете готовые списки на то или другое место. <…> Попов, ярый защитник церквей, из бывших домовладельцев <…> говорит, что мол коммунистам придется делать еще большие уступки, чем сделали с нэпом <…> Дмитриев <…> вообще он большой националист черносотенец. Самый замечательный по своему тихому подходу это бывший (по слухам) меньшевик Макаревич, который как производственник очень нужный человек в мастерской, но со всеми начинаниями Советской власти он ни с чем никогда не согласен, а критикует все поголовно (во всех цитированных отчетах сохранено правописание подлинников. — В. И.) [402].

Первичные парторганизации не только докладывали наверх о «подозрительных личностях», но и вели за ними наблюдение. Организатор партколлектива котельной мастерской «Красного путиловца» писал, что у них «работают <…> бывшие эсеры: Герасимов — рабочий № 199, рабочий № 352 — Андреев — зав. инструментальной кладовой, рабочий № 71 — Рыжеев — бригадир чеканщиков. Указанные лица сильного влияния на массу не имеют, но имеют влияние на отдельных рабочих. <…> имеются бывшие члены РКП(б) <…> особенно выделяется Соколов, которого взяли на особый учет. <…> Все указанные рабочие <…> на собраниях мастерской не выступают, все же <…> организация имеет за ними наблюдение и держит их на учете» [403].

Подобную работу выполняли и специально выделенные информаторы. В мае 1927 года в Информационный отдел Ленинградского губкома ВКП(б) поступило заявление члена партии, «выделенного для работы по информации», Л. Н. Пантелеева. Он сообщал о попытке создания в апреле отдельной секции хромолитографов, граверов и картографов при Союзе работников полиграфического производства, указывая, что инициатором этой акции выступил некий Шалыгин, проживающий по проспекту К. Либкнехта, д. 13, кв. 3 [404].

Особенно подозрительно были настроены партийные организации в сфере образования, культуры и науки. В сводке за декабрь 1923 года отмечалось, что на собрании биологического кружка Петроградского университета при перевыборах Правления «у части присутствовавших выявилось антисоветское течение». Оно проявилось при обсуждении одной из кандидатур и было выражено в словах о том, что «чистая наука» должна быть на первом месте, а политические убеждения — не важны. Также обращалось внимание руководства на появление в Военно-медицинской академии стенной газеты «Из студенческого быта», редактируемой членом РКП(б). По мнению информатора, «газета саркастически критикует советские порядки и общественные студенческие организации» [405]. В связи с перевыборами правления Ленинградского университета в марте 1926 года, проходившими в обстановке острой борьбы между значительной частью профессорско-преподавательского состава и коммунистическими организациями, организатор коллектива ВКП(б) университета И. В. Тесленко направил в Ленинградский губком партии 7 апреля докладную записку о настроениях в коллективе после перевыборов. Ссылаясь на различные слухи, он стремился всячески опорочить академиков В. И. Вернадского, С. Ф. Платонова и А. Е. Ферсмана. В частности, он утверждал, что «академик Вернадский подписал протест группы ученых русских эмигрантов против признания Францией СССР», а группа правой профессуры возглавляется «академиком Ферсманом и направляется Академией наук» [406].

Академия наук вообще вызывала особое раздражение партийных коллективов в сфере науки. Летом 1927 года сводка партийного коллектива Академии наук отмечала, что 80 % служащих Академии из «бывших», настроенных антисоветски [407].

Наряду с партийными органами политический контроль над населением в 1920‑х годах осуществляли советские органы и политическое руководство Красной армии и флота. В частности, Президиум ВЦИК на протяжении нескольких лет требовал от председателей губисполкомов представлять примерно раз в месяц секретные письма о положении на местах. Форма письма предлагала ответить на 15 вопросов, среди которых были такие, как «были ли попытки восстания, место их и количество, наблюдается ли работа некоммунистических политических партий и группировок, были ли забастовки, наблюдались ли контрреволюционные выступления и агитация духовенства» [408]. Эти отчеты составляли от 4 до 30 страниц, но изобиловали общими фразами. Сроки их представления соблюдались еще хуже, чем партийными органами.

Многие из этих отчетов сочетали описание реального экономического положения на местах с утверждениями о полном политическом благополучии или происках отдельных враждебных элементов. Так, Иваново-Вознесенский губисполком докладывал в секретном письме в январе 1923 года, что «наблюдается доброжелательное отношение к Партии и интерес к деловой работе. <…> Настроение крестьян <…> вполне лояльное по отношению к Советской власти и в массе доброжелательное к Коммунистической партии. Объясняется подобное явление исключительно условиями НЭП, давшей возможность крестьянину удовлетворить свою жажду накопления» [409].

Руководство Пензенской губернии в своих письмах, характеризуя положение за 1925 год, сообщало, что в Чумбарском уезде «большая часть населения, пострадавшая от недорода и градобития, находится в тяжелом материальном положении, <…> некоторые селения <…> распродали на 75 % имеющийся скот. Голодающее население ежедневно приходит в исполком с требованием оказания помощи», в Беднодемьяновском уезде «на почве тяжелого продовольственного положения <…> большой процент населения питается суррогатами». Но далее следовали утверждения, что в Беднодемьяновском уезде «отношение крестьян к советской власти и ВКП(б) хорошее», а в Пензенском уезде «отношение населения к советской власти вообще вполне удовлетворительное», в Саранском уезде «в политическом настроении населения наблюдается общий значительный сдвиг в сторону активного приближения к советской власти».

В подобном духе был написан отчет и из Новгородской губернии. В закрытом секретном письме председатель губисполкома И. М. Морозов, характеризуя политическое состояние губернии за первую половину 1926 года, утверждал, что «из произведенных массовых обследований <…> выяснилось, что политическое состояние губернии укрепляется», хотя «перебои в снабжении мануфактурой и другими фабрично-заводскими товарами вызывают недовольство враждебных групп, а иногда и некоторой части несознательного крестьянства» [410].

Все это, видимо, в сочетании с тем, что главная роль в политическом контроле над населением была отдана другим каналам поставки информации, привело к тому, что 6 октября 1926 года на места был направлен циркуляр Президиума ВЦИК с извещением, что «секретные письма председателей исполкомов в дальнейшем должны представляться во ВЦИК по мере необходимости, не связывая этот вопрос со схемой и сроками» [411]. Примером такой секретной тематической сводки может служить письмо Сибирского крайисполкома «О настроении населения Сибирского края в связи с отсутствием в достаточном количестве снабжения хлебом» от 5 мая 1928 года, составленное по материалам, в частности, окружных исполкомов [412].

Свои ежемесячные отчеты о настроениях и запросах крестьян, приезжавших в Москву по общественным и личным делам, представлял Центральный дом крестьянина. Отчеты объемом до 30 машинописных страниц составлял политинструктор ЦДК на основании личных бесед с крестьянами, вопросов, задававшихся ими на лекциях. Политинструктор стремился отразить мнение крестьян по наиболее важным с точки зрения властей проблемам. В отчете за август 1926 года отмечалось, что, поскольку «лекции в большинстве своем имели специальный характер, <…> поэтому по намеченным вопросам, как-то о хлебозаготовках, об интересах крестьян к партии, о товарном голоде — приходится пользоваться материалом, недостаточно освещающим эти вопросы». В отчете за ноябрь 1928 года среди прочих давалась сводка высказываний крестьян по вопросам классовой борьбы в деревне и отношения крестьян к городу, перевыборов Советов, роли потребкооперации в хлебозаготовках [413]. Отчеты обычно направлялись члену коллегии Наркомата земледелия К. Д. Савченко, а затем передавались в орготдел ВЦИК.

Организация политического контроля за настроениями военнослужащих в значительной части была возложена на партийно-политические органы Красной армии и флота. Здесь также сроки отчетности и ее формы менялись в зависимости от внутриполитического положения. В период Кронштадтских событий политорганы воинских частей Петроградского военного округа и Балтийского флота подавали ежедневные политдонесения. С 20 апреля 1921 года по приказу РВСР № 344 составлялись «пятидневные бюллетени о состоянии частей» [414]. В этих сводках отражались волнующие красноармейцев и краснофлотцев вопросы: налоги, пособия безработным, положение в деревне, отношение к важнейшим внутренним и международным событиям. Имелась даже специальная рубрика «Крестьянские настроения».

Летом 1925 года, характеризуя положение в частях Ленинградского военного округа (ЛВО), отчет отмечал, что «в 1‑м железнодорожном полку налоговый вопрос охватывает до 90 % <…> красноармейцев», в Кронштадтской крепости «крестьянские настроения по-прежнему не изжиты, сельхозналог стоит в центре волнующих вопросов» [415]. К 1925 году частота политдонесений несколько снизилась. Так, корабли и другие учреждения Балтийского флота должны были подавать их четыре раза в месяц, военно-морские училища — два раза в месяц. Но даже в армии эти сроки выдерживались не всегда. Политотдел Ленинградской морской базы сообщал, что за май — август 1925 года по 16 подразделениям поступило 147 донесений вместо положенных 192. Ветеринарный микробиологический институт РККА подал политдонесение сразу за октябрь и 10 дней ноября 1925 года. Поэтому политотдел Ленморбазы констатировал: «Информработа стоит на местах на недостаточно удовлетворительном уровне». Претензии предъявлялись и к качеству подаваемой информации: отсутствие «ясных сведений», цифровых данных [416].

Но кроме регулярных политсводок политорганы направляли также «срочные внепериодичные донесения» объемом от 4 до 8–10 страниц. Они могли быть ежедневными, но обычно их периодичность составляла четыре-пять дней. В этих донесениях также говорилось о настроениях военнослужащих в связи с теми или иными событиями, как имеющими политический характер, так и далекими от политики (годовщина восстания декабристов, перевыборы бюро коллективов, приход итальянского эсминца «Мирабелло» в Ленинград в июле 1924 и 1925 годов, пребывание во флоте московских студентов, встреча Нового года и т. д.) [417].

Специальные сводки посвящались темам особой важности: смерть Ленина и настроения в армии в связи с этим, борьба с внутрипартийной оппозицией и т. п. [418] Существовали также трехмесячные доклады политотделов [419].

На основе всех данных местных политорганов Политуправление РВС СССР составляло свои сводки и обзоры. Сводки готовились в один — три дня и давали обзор политического состояния по военным округам и отдельным армиям. Они изготовлялись примерно в 50 экземплярах и направлялись руководству партии (И. В. Сталину, секретарям ЦК, в аппарат ЦК РКП(б) — ВКП(б) (в организационный и агитационно-пропагандистский отделы), руководителям РККА (М. В. Фрунзе, С. С. Каменеву, С. М. Буденному, К. Е. Ворошилову, М. М. Лашевичу и др.), ВЧК — ОГПУ (И. С. Уншлихту, Г. Г. Ягоде и др.)).

Кроме таких кратких сводок ПУР готовил развернутые обзоры о политико-моральном состоянии советских вооруженных сил за шесть — восемь месяцев. К обзору обычно прилагалась сводка фактов, почерпнутых из сводок и докладов местных политорганов. В ряде случаев готовились специальные доклады. Например, в марте 1928 года нарком по военно-морским делам К. Е. Ворошилов направил записку начальнику ПУРа А. С. Бубнову с просьбой представить краткий доклад о влиянии хлебозаготовительной кампании 1927/1928 года на настроение частей Красной армии.

Нарком, в частности, писал: «Хлебозаготовительная кампания <…> отозвалась в частях Красной армии целым рядом болезненных явлений. В целях наибольшего их учета и практических выводов для дальнейшего военного строительства, считаю необходимым самым внимательным образом изучить все имеющиеся у Вас по этому вопросу материалы». В результате был подготовлен всего в четырех экземплярах специальный обзор. В нем указывалось на то, что на совещании начальников политотделов округов 30 января — 2 февраля 1928 года была принята резолюция, один из пунктов которой требовал от политорганов «все настроения красноармейцев на почве проведения политики партии в деревне и в особенности последних мероприятий внимательно изучать и освещать в текущих информационных донесениях» [420].

Важной составляющей всех этих материалов являлось отслеживание так называемых «антисоветских настроений» — сообщение конкретных фактов на эту тему, а также предложения о наилучших способах борьбы с подобными явлениями. Политотдел 5‑й армии, расположенной в Забайкалье, в сводках конца 1923 — начала 1924 года информировал ПУР о высказываниях красноармейца Невзгодина («У нас не Советская власть, а настоящая буржуазная, <…> всем им надо объявить войну»), о том, что в 108‑м полку группа красноармейцев заявила: «…если восстанут крестьяне, то нам сейчас же придется выступить против правительства». Здесь же сообщалось, что «наиболее активные из этой группы арестованы». Для борьбы же в целом с «контрреволюционной агитацией» командование армии издало секретный приказ:

1. Сконцентрировать внимание всего ком[андного] и политсостава армии на борьбе с этим явлением… 2. Последовательно, часть за частью, мерами репрессивного воздействия: через трибунал, ОО [Особые отделы], личным авторитетом и массовой агитацией все части в кратчайший срок оздоровить; 3. Явно ненадежные элементы, на которых нет достаточного материала для предания суду, временно свести в «особые» внештатные команды. <…> По миновании надобности «особые» команды расформировать [421].

О подобных мерах говорилось и в сводках Политуправления Балтийского флота. В октябре — ноябре 1924 года сообщалось, что 29 сентября на собрании по поводу 60-летия I Интернационала «с критикой учения Маркса» выступил военмор Другаль, прибывший на флот в августе. Другаль и еще 34 моряка, «списанные по политическим соображениям с судов до особого распоряжения», были определены в «переходную роту». Политсостав флотского экипажа просил удалить их из флота. Закончилось все тем, что в ноябре 1924 года «Другаль и часть других военных моряков [были] направлены в ОО ГПУ, согласно распоряжения последнего» [422].

Любопытно, что особую настороженность политорганов Балтийского флота вызывали неофициальные контакты моряков с рабочими судостроительных заводов Ленинграда. 28 января 1924 года РВС Балтийского флота направил письмо секретарю Ленинградского комитета РКП(б) о том, что среди рабочих, занятых на ремонте линкора «Марат», имеются два меньшевика. Поэтому «со стороны комиссара принимаются все меры к выяснению указанных лиц с одной стороны и к предотвращению общения с военморами с другой» [423].

Через год этот же вопрос вновь обсуждался на совещании комиссаров и ответственных организаторов партийных коллективов бригады подводного плавания, минной бригады и линкора «Парижская коммуна». Здесь говорилось, что военмор Широков, подавший заявление о выходе из партии, «имел связь с рабочими». В этой связи отмечалось, что «влияние рабочих еще может проявиться» и «нужно проверить состав рабочих, работающих на линкоре» [424]. В последующие месяцы 1925 года политдонесения сообщали, что «меньшевистски настроенные рабочие», занятые на подлодках и линкоре «Парижская коммуна», «влияют на команды». В частности, на линкоре «выявлено 10 чел. неблагонадежного элемента» [425]. За матросами была установлена настоящая слежка. В результате в блокноте краснофлотца Шевцова с линкора «Марат», кандидата в члены РКП(б), было найдено «воззвание к свержению советского строя» и утверждалось, что он «вел антисоветскую агитацию» [426].

Шла постоянная переписка по поводу отдельных военнослужащих. 10 февраля 1925 года комиссар линкора «Марат» сообщал комиссару штаба морских сил Балтийского флота М. Ф. Стороженко, что в отношении М. Е. Филатова, 1902 г. р., призыва 1922 года, артиллерийского электрика, «с явно анархическими убеждениями»

удалось установить, что <…> организует вокруг себя недовольных, что ему до некоторой степени удалось. Ведет переписку <…> таковая получается и направляется в шифрованном виде. Снабжает некоторых краснофлотцев анархической литературой. <…> Установлено негласное наблюдение. Взгляды <…> Филатова разделяют краснофлотцы 4 роты Котов Николай, Лебедев, Клювин. <…> Один адрес: Томск, Киевская ул., д. 44, Педтехникум, Репиной. <…> Встречался с двумя трюмными машинистами и одним военмором не установленной специальности. Фамилии <…> еще не установлены [427].

На донесении появились две резолюции: «Срочно демобилизовать по пр.[иказу] РВСР» [428] и «Срочно <…> в ГПУ. До демобилизации на базу подлодок, комиссару установить наблюдение, давать сводки» [429]. 31 января 1925 года уже М. Ф. Стороженко просил комиссара Школы подводного плавания представить подробную политическую характеристику на старшего инспектора Н. Г. Шустова. В ответ поступила докладная, что инструктор-организатор Шустов, «унтер-офицер царского флота. Ранее состоял в партии эсеров. К существующему строю относится отрицательно. К партии РКП и вообще коммунистам относится с презрением». Приводился пример: Шустову подали чай в кружке, из которой до этого пил коммунист. Узнав об этом, Шустов якобы сказал: «После коммуниста пить не станет». Последовала резолюция: «Демобилизовать» [430].

Особую подозрительность вызывали матросы, выбивавшиеся из общего ряда своим происхождением и образованием. Комиссар линкора «Марат» в январе 1925 года докладывал, что краснофлотец А. П. Касперович, 1902 г. р., призыва 1922 года, беспартийный, «как специалист хорош во всех отношениях», но «к проводимой <…> партполитпросвет работе относится безразлично. <…> В политическом отношении <…> ни в чем замечен не был, но тем не менее требует за собой надзора, как человек, имеющий непролетарскую психологию, т. к. имеет высшее образование. <…> До поступления на военную службу был счетчиком дензнаков, короче говоря, человек в большей части чужд пролетарским интересам» [431]. 16 августа 1925 года уже М. Ф. Стороженко обратился к начальнику ОО Балтфлота и Кронштадтской крепости П. Я. Медведеву-Орлову по поводу краснофлотца А. П. Сторкина, ранее арестованного за анархизм и высланного из Ленинграда. В данное время он опять был призван на флот и находился в переходящей роте Балтийского флотского экипажа. М. Ф. Стороженко подчеркивал, что «подобные возвращения на флот из ссылок крайне нежелательны. <…> Нет никакой гарантии, что возвратившийся не поведет агитации, и уже одни рассказы о высылке краснофлотцев будут на последних действовать отрицательно». Относительно А. П. Сторкина дано указание «впредь до особого распоряжения на суда <…> не назначать, т. е. до получения от Вас сведений о возможности использования <…> во флоте». М. Ф. Стороженко считал, что матроса надо демобилизовать [432].

Такая же политическая слежка была организована партийно-политическими органами в ходе внутрипартийных дискуссий. 30 июня 1926 года руководство Пубалта направило докладную записку начальнику ПУРа А. С. Бубнову о политическом контроле за поведением сторонников «троцкистско-зиновьевской оппозиции». Щекотливость ситуации заключалась в том, что эти люди занимали совсем недавно высокие посты в армии, в том числе в политическом аппарате, а кроме того, оставались членами партии. Некоторые из них по-прежнему являлись политработниками. Поэтому в записке отмечалось, что «по мере развития событий будем регулярно информировать Вас подобным полуофициальным образом». По существу вопроса сообщалось, что политотдел взял на учет «небольшую группу оппозиционеров, остающихся на работе (Мальков, Трифонов)», «бывших троцкистов и сторонников рабочей оппозиции». Одновременно проводилось «устное инструктирование» (курсив наш. — В. И.) работников партийного просвещения [433].

Политорганы вели секретную переписку о поведении конкретных командиров Красной армии в ходе внутрипартийных дискуссий. Так более полугода шла секретная переписка о морском летчике Голубкове. Первый запрос о нем ПУР направил 25 декабря 1927 года в связи с тем, что по одному из сообщений «тов. Голубков был активным фракционером-троцкистом». В июне 1928 года последовал новый запрос: «…выяснить и сообщить в ПУР об отношении Голубкова в прошлом к политике партии и в данное время к решениям 15 партсъезда». 7 июля 1928 года зам. начальника политуправления Черноморского флота А. А. Булышкин направил с грифом «Сов. секретно» ответ в ПУР: «Член ВКП(б) Голубков, в настоящее время командир эскадрильи школы морских летчиков, за время пребывания в морских силах Черного моря оппозиционных настроений не проявлял, против решений XV съезда не высказывался, голосовал за резолюции, одобряющие решения съезда» [434].

Между тем даже в эти годы находились коммунисты, заявлявшие о добровольном выходе из партии. 27 января 1925 года краснофлотец В. В. Широков, 1904 г. р., комсомолец с 1920 года и член РКП(б) с 1923 года, подал в партячейку заявление: «Прошу не считать меня членом РКП(б). Причина выхода не объяснима». На данной информации появилась резолюция комиссара штаба морских сил Балтийского флота М. Ф. Стороженко: «Комиссару Партийной комиссии. <…> Широкова, если его поведение будет действовать разлагающе, подвести под Трибунал и отдать под суд» [435]. Зато краснофлотец 5‑й роты линкора «Парижская Коммуна» А. Н. Морозов, кандидат в члены РКП(б), 3 февраля 1925 года постарался объяснить товарищам мотивы своего поступка:

Дорогие товарищи, как мне не прискорбно, как мне ни тяжело расставаться с коммунистической партией, сделавшей много хорошего за свое пребывание, но в настоящее время мое сознание не может смириться с ее политикой. Я всегда был согласен. Всегда поддерживал политику партии. Многие тов[арищи] будут упрекать меня в малодушии, невыдержанности и прочей ерунде и т. д. Но нет, тов[арищи], я сам над этим задумывался, задавался вопросом, не заставляет ли меня выход из партии, личная карьеристическая причина. Я знаю, что личная моя жизнь лучше была бы обеспечена в партии, нежели вне ее. Я знаю, что меня провели бы политруком. Поэтому личного в этом меньше всего. Причина выхода: Главное не согласен с бюрократизмом в партии и продолжением НЭПа, с расстрелом красноармейцев и приказом о начальствовании и много других. Так я жертвую собой, но это дает Вам задуматься над причинами моего выхода и вообще выходов товарищей (сохранено правописание документа. — В. И.) [436].

Иначе, чем героическим, нельзя назвать выход из рядов ВКП(б) бывшего помощника вахтенного начальника минного заградителя «25 Октября», а затем ответственного дежурного в службе наблюдения и связи А. В. Шевченко, осуществленный им 14 января 1929 года. Это уже было время, когда участников партийной оппозиции исключали из партии, ссылали, требовали от них так называемого «разоружения» и покаяния перед партией. Одновременно печать призывала к поискам затаившегося классового врага, а вслед за «шахтинским делом» лепились в областях и краях подобные ему фальсифицированные процессы. Александр Васильевич Шевченко в своем заявлении написал: «Ввиду того, что я совершенно не верю в возможность построения социализма в одной стране, а тем паче в такой отсталой, как Россия, прошу исключить меня из рядов ВКП(б), т. к. ввиду этого (безверия) я ясно продолжать работать не в состоянии. С момента этого заявления считаю себя вне рядов ВКП(б), а посему ни на какие собрания, заседания по вопросу моего выхода являться не буду. При этом прилагаю партбилет № 00449425. Бывший член партии. Подпись» [437]. 24 января комиссар корабля Ларионов подал рапорт о А. В. Шевченко командиру и начальнику политотдела бригады Наумову: «Прошу о немедленном снятии с корабля как антисоветского элемента и никуда не годного командира» [438]. В свою очередь, Наумов 26 января 1929 года обращался к командиру морских сил Балтийского моря М. В. Викторову, прося «об изъятии из рядов Красного Флота <…> Шевченко, как не только исключенного из партии за троцкизм, но и продолжающего вести антисоветскую работу среди личного состава корабля». На этом документе стоит резолюция «Арестовать и направить в Кронштадт» [439].

Политический контроль в отношении военнослужащих вели и территориальные органы ГПУ — ОГПУ. Информационные сводки Иркутского отдела ОГПУ свидетельствуют, что его сотрудники следили за ходом каждой призывной кампании и вели подробный учет настроений призывников, их мнений о военной службе и Красной армии, причем как отрицательного, так и положительного характера. Как следует из этих сводок, в 1920‑х годах среди призывников преобладало положительное отношение к военной службе.

Например, в информационной сводке № 20 за 1926 год Иркутского отдела ОГПУ отмечалось, что многие призывники рассматривали военную службу как возможность повысить свое образование, получить специальность, расширить кругозор. Одновременно в информационных сводках Иркутского отдела ОГПУ отражены мнения военных о важнейших внутри- и внешнеполитических событиях, состояние воинской дисциплины и случаи ее нарушения, взаимоотношения между военнослужащими, их продовольственное и вещевое обеспечение, состояние боевой подготовки и политико-воспитательной работы, вопросы военно-медицинского обслуживания и т. п. [440]

Свой вклад в осуществление политического контроля вносили и комсомольские организации. Здесь надо особо отметить исследования тамбовских ученых: д. и. н. А. А. Слезина и к. и. н. А. Э. Скоропада [441]. На III съезде РКСМ в октябре 1920 года делегат из Казани Х. И. Гарбер заявил: «Нам нужно осуществить политический контроль над органами Советской власти, коим мы помогаем в деле работы среди юношества». На заседании президиума и бюро ЦК РКСМ 4 января 1922 года по вопросу «О некоммунистических организациях молодежи» было принято постановление со следующей формулировкой: «Считать необходимым создание при ВЧК специального органа с представителем от ЦК РКСМ для наблюдения за некоммунистическими организациями молодежи». 30 января 1922 года ЦК РКСМ направил в ВЧК письмо, в котором говорилось:

1. Выделить специального Уполномоченного при СОВЧК — нецелесообразно. 2. Обратить внимание СОВЧК на возможность более тесного контакта с ЦК РКСМ в области информационной работы: а) ЦК РКСМ через персонально выделенного товарища доставляет в СОВЧК материалы о работе антисоветских партий как в РСФСР, так и заграницей; <…> 3. Использование РКСМ как осведомительного аппарата возможно, но в очень ограниченном количестве и с большой осторожностью [442].

Но основной задачей комсомола в сфере политического контроля было, как выше сформулировала Н. А. Володина, формирование всеми возможными способами общественного мнения, т. е. воздействие на массовое сознание. Поэтому комсомольские организации стремились поставить под свой контроль все сферы жизни молодежи: духовную, трудовую, бытовую, включая семейную и досуг [443].

Таким образом, партийные, советские и военные органы собирали огромный материал о политических настроениях населения. Вместе с тем существовала проблема его анализа и использования. В. П. Ногин, выступавший с докладом от имени Ревизионной комиссии на XI съезде РКП(б), следующим образом характеризовал положение в области информационной работы:

Информационный подотдел <…> проделывает большую интересную и полезную работу. <…> Составляемыми ежедневно и ежемесячно сводками, которые впоследствии заносятся в книги, товарищи из учетно-распределительного отдела пользуются недостаточно. <…> Доходят ли результаты этой работы до наиболее ответственных товарищей из ЦК или Политбюро? Нет, не доходят даже до рядовых членов ЦК, работающих в Оргбюро, <…> за исключением, может быть, некоторой части товарищей секретарей [444].

То, что эта проблема реально существовала, подтверждает отчет Центральной ревизионной комиссии, сделанный через три года, на ХIV съезде ВКП(б). Выступавший от имени комиссии Д. И. Курский, оценивая работу Информационного отдела ЦК, заявил, что отдел «стремится действительно добиться того, чтобы его информация охватывала самым всесторонним образом партийную и советскую жизнь, которую он должен изучать, о которой он должен оповещать аппарат партии», но «еженедельные сводки, которые составляет Информационный отдел, — далеко не достаточно используются и по партийной и по советской линии». Между тем, по его словам, «взявши еженедельную информационную сводку, <…> можно всегда получить богатейший материал с мест, который освещает все положительные и отрицательные явления, скажем например, недовольство в рабочей среде, в деревне» [445].

Даже регулярная рассылка сводок и подборок писем партийному и советскому руководству страны не решала проблему в полной мере. Посылая, например, по пять писем из еженедельной почты редакции, руководители газет не пытались отобрать корреспонденции, действительно отражавшие реальный баланс существующих настроений, а руководствовались своими субъективными представлениями о значимости конкретных писем. Сводки партийных, советских и военных органов, а также составлявшиеся на их основе обзоры руководящих органов (Информотдела ЦК, секретариата ВЦИК, ПУРа), столь же неизбежно страдали субъективизмом.

Работники армейских политорганов, советских учреждений и партийных комитетов, независимо от их личностных качеств, в подавляющем своем большинстве стремились в своих отчетах показать положительные результаты своей деятельности. Это не значит, конечно, что они вообще игнорировали трудности, проявляющееся недовольство и другие негативные аспекты жизни на местах. Но все-таки их сообщения в целом отличались повышенным оптимизмом, стремлением в значительной мере объяснить «антисоветские настроения» происками враждебных сил, темнотой и несознательностью отдельных групп населения.

Так, в закрытом письме секретаря Череповецкого губкома за май 1923 года утверждалось, что «в массе рабочих и крестьян настроение, безусловно, в пользу Соввласти». Этот вывод доказывался «весьма энергичным и дружным протестом против подлых, ультимативных, вымогательных нот Англии и убийства тов. Воровского, выразившимся в принятии резолюций на митингах и демонстрациях во всех уездах губернии». Здесь даже нет попытки проанализировать, в какой мере участие в митингах и голосование за предложенные резолюции реально соответствуют личным убеждениям этих людей и в какой степени они обусловлены стремлением не раздражать властные органы и не осложнять себе повседневную жизнь.

Столь же оптимистично оценивало состояние советского аппарата закрытое письмо секретаря Псковского губкома Т. Д. Дмитриева за декабрь 1922 — первую половину февраля 1923 года, считавшего его «удовлетворительным», несмотря на «недочеты в отдельных органах аппарата» [446]. Это писалось в сентябре 1922 года в обстановке, когда в соседней Новгородской губернии «бюро губкома, в соответствии с директивами Севзапбюро, предложило ГОГПУ [губернскому управлению ОГПУ] ввести в пораженных бандитизмом местностях институт „ответчиков“», т. е. попросту заложников [447]. Организуя постоянную слежку и административное преследование сторонников партийной оппозиции, ПУР РККА в то же время доказывал, что цифры голосования в партийных коллективах «говорят о несомненной идеологической крепости армейской парторганизации» [448].

Таким образом, в 1921–1928 годах шел процесс расширения и укрепления структур коммунистической партии, занимавшихся сбором информации о политических настроениях населения. С мест достаточно регулярно в аппарат ЦК поступали разнообразные виды информационных материалов: отчеты, «закрытые политические письма» и т. д. Достаточно частыми становятся тематические доклады и обзоры о положении на местах. Информотдел ЦК, в свою очередь, готовил для политического руководства страны различные справки по важнейшим вопросам, связанным с политическими настроениями. Все эти материалы имели гриф «секретности» различной степени.

Под контролем партийных комитетов оказались все группы населения, в том числе и сами члены партии. Особенно возрастало внимание партийных структур к сбору такой информации в моменты реальных или мнимых, но казавшихся опасными руководству страны политических кризисов.

По-прежнему значительную роль в осуществлении политического контроля играли партийно-политические органы Вооруженных сил СССР. Сама система сбора информации здесь отличалась даже большей четкостью по сравнению с партийными комитетами. Информация советских органов играла подсобную роль, будучи часто нерегулярной и расплывчатой. Вместе с тем информация партийных комитетов страдала серьезными недостатками. Важнейшими среди них были отсутствие регулярных и конкретных сводок первичных парторганизаций, субъективизм в освещении реального положения, стремление показать политические настроения, особенно рабочих и крестьянских масс, с наиболее выгодной для руководства коммунистической партии стороны, отсутствие серьезного социологического исследования корреспонденции, поступавшей в редакции газет и журналов, в партийные и советские структуры. Все большее значение для руководства страны, для всего партийного аппарата приобретала информация, поставлявшаяся органами ВЧК — ОГПУ.

Глава 6

С ГРИФОМ «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО»

Стремление руководства коммунистической партии в условиях экономического и политического кризиса начала 1921 года, перехода к НЭПу всячески развивать и совершенствовать слежку за населением собственной страны, не допуская никаких реальных уступок в политической жизни, обуславливало все большую роль в системе политического контроля тайной политической полиции. Формально «либеральная весна» коснулась и могущественной ВЧК. Она была преобразована 6 февраля 1922 года в Государственное политическое управление при НКВД РСФСР.

На местах вместо чрезвычайных комиссий создавались политические отделы в автономных республиках и областях при ЦИК и в губерниях — при губисполкомах. По новым законодательным актам (Уголовно-процессуальный кодекс и Положение о прокурорском надзоре 1922 года) ГПУ становилось органом, поднадзорным прокурору. В связи с образованием СССР 15 ноября 1923 года было учреждено Объединенное государственное политическое управление (ОГПУ). Но само новое положение об ОГПУ уже означало формальное расширение его полномочий. Теперь ОГПУ подчинялось непосредственно Совету народных комиссаров. Тем самым даже формально ОГПУ выходило из‑под контроля НКВД.

Главное же состояло в том, что при всех внешних преобразованиях и смене вывесок ВЧК — ГПУ — ОГПУ оставалось политической полицией, одной из главных задач которой было осуществление политического контроля, неразрывно соединенного с политическим сыском. Еще 8 января 1921 года появился приказ ВЧК № 10, формулировавший задачи чекистских органов в новых условиях завершения Гражданской войны. В нем, в частности, говорилось: «Всех подозрительных, которые могут принять участие в активной борьбе, беспартийных офицеров, или лиц правоэсеровского, махновского или тому подобного толка нужно держать на учете, выяснить, проверить. Это гигантская информационная работа, которая должна выступить на первый план. <…> Надо знать, что делает такой-то имярек, бывший офицер или помещик, чтобы его арест имел смысл» [449]. В связи с этим приказом уже знакомый нам М. Я. Лацис подчеркивал: «Нет такой области жизни, на которую бы не распространялась деятельность ВЧК» [450]. Таким образом, под надзор ставилось огромное множество людей, вся потенциальная вина которых заключалась не в их реальной деятельности, а всего лишь в их происхождении или прошлой партийной принадлежности.

Эта роль тайной политической полиции была признана секретным циркуляром ВЦИК РСФСР и ЦК РКП(б) от 17 марта 1921 года, о котором мы упоминали выше. Согласно ему, «в целях своевременного и полного осведомления и принятия соответствующих мер» на местах создавались государственные информационные тройки, включавшие представителей губкома, губисполкома и губЧК [451]. Аппарат госинфтройки был организован распоряжением ВЧК от 19 апреля 1921 года.

При этом, как разъясняла «Инструкция по госинформации», «госинфтройка не имеет специального технического аппарата, а пользуется аппаратом губчека», а «фактическое руководство всеми работами госинфтройки принадлежит исключительно губчека» [452]. 20 апреля 1921 года последовало дополнительное указание, что ОО и транспортные органы должны давать сводки через территориальные губЧК, органы местных ЧК Украины, Кавказа и Сибири могли давать информацию через полномочные представительства ВЧК, а украинские — через Центральное управление ЧК Украины [453].

По приказу ВЧК № 132 от 12 мая 1921 года «всем Губчека и ОО [Особым отделам]» предлагалось использовать «информационные аппараты гражданских и военных учреждений, требуя официально каждые три дня сведения». В приложении содержались списки вопросов, ответы на которые губЧК следовало требовать от губкомов партии (16 вопросов), от губземотделов (5 вопросов), губсовнархозов (11 вопросов), губпродкомов (14 вопросов), губпрофсоветов (18 вопросов), губвоенкоматов (9 вопросов). Многие из этих вопросов непосредственно относились к политическому контролю над населением: «Отношение различных социальных кругов к партии», «Наблюдается ли влияние других партий среди рабочих и крестьян», «Настроение на фабриках и заводах», «Были ли волнения и забастовки, на какой почве и в каком размере», «Количество бывших частных торговцев, белогвардейских элементов и инакомыслящих» в продовольственных органах и кооперации, «Антикоммунистические течения в союзах», «Причины, побуждающие рабочих к возмущению, протестам и стачкам», «Отношение красноармейцев к комсоставу и коммунистам и обратно» и т. д. [454]

Подробную информацию партийные комитеты должны были предоставлять чекистам и о настроениях коммунистов: «Отношение партийной массы к руководящим органам», «Существуют ли внутри партии течения и как они отражаются на отношении массы к партии», «Как вели себя члены ячеек во время забастовок и волнений» и т. д. [455] По сути, это означало доносительство и необходимость слежки за товарищами по организации.

На основе телеграфных сводок Информационный отдел ВЧК — ГПУ составлял ежедневную госинформсводку, рассылавшуюся в начале 1920‑х годов 34–36 адресатам: В. И. Ленину, И. В. Сталину, Л. Д. Троцкому и Э. М. Склянскому (Реввоенсовет), Л. Б. Каменеву, В. М. Молотову и Я. Э. Рудзутаку, Ф. Э. Дзержинскому и А. И. Емшанову или Ф. Э. Дзержинскому и В. В. Фомину (руководителям Наркомата путей сообщения), Г. В. Чичерину и М. М. Литвинову (Наркомат иностранных дел), А. А. Андрееву и В. В. Шмидту (ВЦСПС), К. Б. Радеку, редакторам «Правды» и «Известий» (Н. И. Бухарину и Ю. М. Стеклову); руководителям ВЧК — ГПУ и его отделов Ф. Э. Дзержинскому, И. С. Уншлихту, В. Р. Менжинскому, Г. Г. Ягоде, Т. П. Самсонову, Г. И. Благонравову, А. Х. Артузову и др., полномочным представителям ВЧК — ГПУ на местах и начальникам крупнейших управлений И. П. Павлуновскому, В. Н. Манцеву, Я. Х. Петерсу, С. А. Мессингу, Г. М. Иванову, З. Б. Кацнельсону и др. Последние должны были знакомить с этими сводками партийное руководство на местах: Сиббюро ЦК, ЦК компартии Украины, Туркбюро ЦК, Г. Е. Зиновьева и т. д. При этом получателей сводок предупреждали, что эти материалы носят совершенно секретный характер и «снимать копии со сводок, безусловно, воспрещается» [456].

Москва определила порядок поступления сводок с мест: из полномочных представительств ВЧК Закавказья и Юго-Востока России они должны были поступать по понедельникам и четвергам, из ВЧК Украины — по вторникам и пятницам, из полномочных представительств ВЧК Сибири и Киргизской республики (Казахстан) — по средам и субботам, из Полномочного представительства ВЧК Туркестана — по средам [457]. По проекту в начале сентября 1921 года Информационный отдел (ИНФО) включал секретариат, литературное отделение (литгруппа и бюро печати), отделение обработки материалов и отделение военной цензуры. Но в результате 28 марта 1921 года ИНФО вошло в состав Секретно-оперативного управления ВЧК, имея три отделения информации: государственной, секретной (с октября 1923 года внутренней), иностранной (обработка иностранных газет) [458].

С 1 декабря 1921 года произошли изменения в структуре Информационного отдела. Его численность составляла первоначально 30 человек, а после сокращения осенью 1923 года — 17. К июлю 1924‑го в отделе было всего семь референтов, занимавшихся обработкой материалов [459]. Начальником отдела с 28 марта по 12 августа 1921 года был И. Н. Стуков, с 21 сентября — Б. Б. Бортновский, затем эту должность занимали В. Ф. Ашмарин (с 14 января 1922 временно исполняющий дела начальника, а с 1 марта 1922 года по 4 февраля 1924 его полноправный начальник), Г. Е. Прокофьев (с 4 февраля 1924 по 15 июля 1926 года). Заместителями или помощниками начальника отдела были А. С. Буцевич, С. Н. Маркарьян, Н. А. Медведев. Начальником отделения госинформации и секретной информации был Д. А. Рабинович, отделения внутренней информации — Б. Е. Наймон, иностранной информации — С. А. Басов. Их помощниками являлись Э. А. Али, М. А. Герасимова, А. П. Бочкарев [460]. Серьезное внимание уделялось подбору кадров. И. Н. Стуков в записке Ф. Э. Дзержинскому 6 апреля 1921 года писал: «Нужны политически грамотные, умные и инициативные товарищи, ибо как Вы сами хорошо знаете, работа Информотдела не должна быть шаблонной и мертвой» [461]. О структурных изменениях Информационного отдела после 1 ноября 1924 года будет сказано ниже. Важность информационной работы была подчеркнута приказом ВЧК от 18 января 1922 года. Он объявлял о преобразовании уездных политбюро в уездные информационные пункты в двухнедельный срок [462].

ИНФО стремился сосредоточить в своих руках все потоки информации, стекавшейся в ВЧК. Во исполнение постановления Президиума ВЧК месячные доклады ЧК (бывшие сводки «Б»), поступавшие в орготдел Административно-организационного управления (АОУ), по договоренности после просмотра инспекторами-организаторами с их замечаниями в обязательном порядке стали направляться для временного использования в ИНФО.

Зам. начальника АОУ С. Ф. Реденс в служебной записке 23 ноября 1921 года писал начальнику орготдела В. И. Музыканту: «Вы дадите ему [Б. Б. Бортновскому] октябрьские доклады, а также и дальнейшие, до декабря включительно, а он выпустит трехмесячные с полным обозрением работы как цифровыми данными и выводами из докладов, а также политическую и экономическую обстановку» [463]. В свою очередь, Б. Б. Бортновский в докладной записке управляющему делами ВЧК Г. Г. Ягоде отмечал, что «ввиду отсутствия в центре объединяющего центрального органа государственной информации, эта работа с согласия ЦК и ВЦИК отчасти возложена на госинформацию ВЧК. Получаемые с мест трехдневные сводки обрисовывают не только политическое положение, но и вопросы государственного строительства и экономической жизни — обрабатываются в виде ежедневной сводки ВЧК, направляемой по 33‑м адресам, и, кроме того, выписки из них рассылаются заинтересованным наркомам».

Секретная информация по материалам СО ВЧК оформлялась в виде циркулярных писем «О работе контрреволюционных партий». Совместно с ИНО ВЧК при помощи отделения иностранной информации и бюро печати готовились обзоры «о работе контрреволюции за границей» и обзоры прессы для местных ЧК и партийных органов, материалы для экстренных выпусков газет, брошюры по иностранному шпионажу, об эмиграции и др. [464]

Одновременно шло постоянное уточнение и детализация запрашиваемых сведений. Приказ ВЧК № 300 от 14 сентября 1921 года, включавший «Инструкцию по госинформации», указывал, что «настоящий циркуляр учитывает опыт первого периода работы и дает практические указания». Здесь же было указано, что «сведения от госучреждений члены госинфтройки получают непосредственно от заведующих отделами, в которых концентрируются отчеты о работе <…> и посредством специальных людей для связи, которых эти учреждения выдвигают, причем персональное назначение этих лиц должно быть согласовано с госинфтройкой». Также предлагалось, кроме «трехдневных телеграфных сводок, в которых должно быть кратко и всесторонне обрисованы все выдающиеся и характерные случаи из жизни губернии, имеющие государственное значение», составлять двухнедельные бюллетени. В них должны были быть «общие выводы, а также как предпринятые, так и предполагаемые мероприятия для устранения недочетов, указанных в сводке».

В дополнение к вопросам, указанным в приказе ВЧК № 132, тройки получили девять дополнительных вопросов, связанных с изменением экономической политики и голодом. Наконец, инструкция требовала излагать освещаемые вопросы «точно и ясно <…> с указанием причин и фактических данных» и не помещать «сведения непроверенные, полученные на основании слухов, разговоров и прочее» [465]. Приводился конкретный пример того, как общие утверждения должны быть конкретизированы:

Не следует писать, например, «товарооборот идет слабо», а необходимо указать: 1) цифровые данные товарообмена; 2) на какие продукты идет товарообмен; 3) порядок товарообмена; 4) кто и какое принимает участие в товарообмене; 5) причины слабого товарообмена; 6) на какие предметы имеется большой спрос; 7) какие меры, по мнению тройки, нужно предпринять для усиления товарообмена; 8) какие наблюдаются злоупотребления, связанные с кооперацией [466].

Вместе с тем понятно, что такой подробный анализ сотрудники губЧК не могли представить ни в трехдневных, ни даже в двухнедельных сводках.

В это же время, 20 сентября 1921 года, был отдан приказ «Об учете бывших белых офицеров и военных чиновников». Согласно ему, бывшие белые «должны быть все время под бдительным надзором ЧК и все сведения, поступающие о характере их действий и политической физиономии, аккуратно подшиваются в личные дела. За снимаемыми с учета бывшими белыми должен быть установлен тайный надзор» [467].

Руководство ВЧК подчеркивало важность информационной работы не только приказами, циркулярными письмами, но и в ходе регулярных совещаний. Например, на конференции чрезвычайных комиссий центральных губерний РСФСР 10–11 октября 1921 года этот вопрос был одним из главных. Исполняющий дела председателя Иваново-Вознесенской ЧК М. И. Колесанов доложил, что «осведомительная работа была поставлена боевой задачей и на нее обратили самое серьезное внимание» [468].

По инициативе ВЧК 18 января 1922 года прошло межведомственное совещание с участием представителей ЦК РКП(б), Президиума ВЦИК, президиума ВСНХ; руководителей главков и отделов кустарной промышленности, лесного и топливного комитетов ВСНХ; ЦСУ, ПУРа РККА, наркоматов: финансов, земледелия, продовольствия, просвещения и здравоохранения. Информационный отдел ВЧК представляли начальник отдела В. Ф. Ашмарин, бывший начальник отдела Б. Б. Бортновский, начальник отделения госинформации Д. А. Рабинович.

Участники совещания рассмотрели вопросы содержания сводок, разграничения «государственно-политической и ведомственно-оперативной информации», формы контактов госинфтроек с информационными отделами других учреждений на местах. В ходе прений подчеркивалась важность устранения параллелизма, возникающего в результате получения сведений из различных ведомств. Было принято постановление, чтобы сводки госинформации давали объективную картину общеполитического и политико-экономического характера, в частности о реакции различных групп населения на деятельность партийных, советских и хозяйственных органов; на политику советской власти по основным вопросам жизни страны. Было предложено согласовать специальный вопросник, удовлетворяющий все ведомства [469].

Новая «Инструкция по госинформации», с учетом итогов совещания, была объявлена приказом ВЧК № 85 от 23 февраля 1922 года и суммировала итоги девятимесячной работы. Наряду с признанием, что «госинфсводки <…> дают ряд ценных материалов нашим центральным органам для наблюдения за работой мест», отмечались существенные недочеты, делающие «эти сводки порою совершенно бесполезными». Указывалось, например, что «почти во всех сводках преобладают общетуманные качественные характеристики событий и явлений. Конкретные же факты и цифры в сводках почти отсутствуют». Подчеркивалось, что «в результате <…> общая картина положения района, о котором даются сведения, остается либо совершенно не освещенной, либо она настолько отличается от действительной, что делать из нее какие-либо выводы не представляется возможным» [470].

В связи с этим инструкция очень четко формулировала понимание целей госинформации руководством ВЧК и раскрывала сущность представлений властей о политическом контроле. Позволим себе привести пространную выдержку из приказа:

Важнейшей задачей госинформации является освещение настроений всех групп населения и факторов, влияющих на изменение этих настроений. В настоящий момент чрезвычайно важным является освещение настроений, господствующих в частях Красной армии и флота. Особенно важным является отражение в этих настроениях мероприятий Соввласти, в первую очередь мероприятий, касающихся нашей новой экономической политики. <…> Для нас является необыкновенно важным знание того, как принимаются эти меры различными группами населения (рабочими, крестьянами, красноармейцами, мелкой буржуазией и проч.), поскольку эти группы уясняют себе смысл происходящего, как оно отражается в их сознании.

Второй задачей госинформации является наблюдение за ростом мелкобуржуазной стихии, за проявлениями мелкобуржуазных настроений в рабочей, партийной, союзной, красноармейской массах, за случаями разъедания мелкобуржуазной стихией советского и партийного аппаратов. Необходимо следить за работой мелкой буржуазии в области кооперации, в области профессионального движения, в частности, важным является наблюдение за работой союзов профессиональной интеллигенции. <…>

Четвертой, чисто-чекистской задачей госинформации является осведомление центра об активных проявлениях явной и тайной контрреволюции, о работе контрреволюционных партий и группировок (конечно только там, где они выходят за пределы обычного агентурного наблюдения и принимают размеры явлений государственной важности) [471].

Таким образом, как отмечал Ф. Э. Дзержинский в рукописных заметках, следовало собирать информацию о деревне, армии, рабочих, втузах, интеллигенции, духовенстве, хозорганах, госаппарате, торговле, кооперации, сектантах, сообщая высшим партийным и советским органам «о политическом состоянии в СССР», «о важнейших текущих политических (курсив Ф. Э. Дзержинского. — В. И.) задачах и событиях» [472]. В связи с этим ВЧК требовала «выделения для работы в тройках постоянных товарищей, способных разобраться в сложной политической обстановке, умеющих из огромной массы информационного материала, полученного как путем осведомления, так и совучреждений и парторганизаций, выделить наиболее существенные <…> элементы» [473].

При этом в зависимости от регионов имелись различия в перечне субъектов, за которыми было необходимо установить наблюдение. Например, на Украине чекистам предлагалось взять на учет следующие категории лиц:

А) Политические партии, организации и союзы

1. Все бывшие члены дореволюционных буржуазных политических партий

2. Все бывшие члены монархических союзов и организаций (черносотенцы)

3. Все бывшие члены союза хлебопашцев-собственников (времен Центральной Рады на Украине)

4. Все бывшие дворяне и титулованные особы старой аристократии

5. Все бывшие члены молодежных организаций (бойскаутов и т. д.)

6. Все националисты всех мастей и оттенков

Б) Сотрудники и служащие активной службы царизма

1. Чины быв[шего] министерства внутренних дел

2. Чины быв[шего] министерства юстиции…

3. Весь без исключения офицерский и командный состав быв[ших] царской армии и флота

В) Скрытые враги Сов[етской] власти

1. Весь быв[ший] офицерский, командный и рядовой состав белых движений и армий украинских петлюровских формирований, разных повстанческих отрядов и банд, которые выступали активно против Советской власти. Не исключая при этом и лиц, амнистированных Сов.[етской] властью

2. Все те, кто находился на гражданской службе учреждений и местных управлений белых правительств, армий Украинской Центральной Рады, гетманской державной варты и т. д.

3. Все служители религиозных культов…

4. Все быв[шие] купцы, торговцы и т. наз. нэпманы

5. Все быв[шие] помещики, крупные арендаторы, зажиточные крестьяне (применявшие в прошлом наемный труд), крупные кустари и хозяева промышленных предприятий и производств

6. Все лица, у коих кто-либо из близких до настоящего времени находится на нелегальном положении или же продолжает борьбу против Сов[етской] власти в рядах антисоветских банд

7. Все иностранцы вне зависимости от подданства

8. Все те, у кого за границей имеются родственники или знакомые [474].

Понятно, что реальное выполнение всех этих пунктов, да еще в месячный срок, было не по силам чекистам на местах. В результате на учете Курского ГО ОГПУ в 1925 году состояло 57 бывших кадетов, 471 член Союза русского народа, 1019 бывших помещиков, жандармов и др. [475] В Чувашской областной ЧК в 1921 году на учете находились 451 бывший полицейский, 199 офицеров, 718 лиц духовного звания, 1071 кулак и спекулянт (зачисление в последнюю категорию было весьма субъективным). Регистрационно-статистический отдел Омской губЧК в октябре — декабре 1921 года насчитал 138 монархистов, 65 кадетов, 117 меньшевиков, 272 эсера [476]. В других губерниях Сибири в сентябре 1921 года ситуация была схожей: Томская губерния — 175 эсеров, 31 меньшевик, 58 кадетов; Иркутская губерния — 500 эсеров и 300 меньшевиков, хотя в Иркутске меньшевики действовали легально до июля 1921 года. На начало 1922 года Красноярская губЧК поставила на учет 208 правых эсеров, 41 левого эсера, 16 эсеров-максималистов, 27 эсеров-областников, 66 меньшевиков, 77 кадетов, 29 анархистов, 11 сионистов, 9 монархистов [477]. 4 сентября 1922 года Томский отдел ГПУ запросил у губкома РКП(б) адреса 53 исключенных из рядов коммунистов.

Через месяц губком заслушал доклад об арестованных меньшевиках, эсерах и сионистах [478]. В 1924 году, по данным Иркутского отдела ОГПУ, в губернии числилось 127 эсеров и 69 вышедших из этой партии, 94 меньшевика и 31 бывший меньшевик, 29 анархистов и еще 41 человек «в установке» (речь о ведении негласного сбора данных об указанных лицах. — В. И.), 41 монархист (т. е. члены правых партий) и 116 человек в агентурной разработке, 30 кадетов и 28 в установке, 31 сионист и 42 в установке. Причем учитывалось не только общее их число, но и распределение по территории. Так, например, члены партии эсеров по губернии рассредоточились следующим образом: в Иркутске с уездом — 84 человека, в Черемховском районе — 9, в Зиминском уезде — 14, в Верхоленском — 2, в Киренском — 9 и в Тулунском — 9. В отношении меньшевиков ОГПУ вело не только территориальный, но и профессиональный учет. Из 94 меньшевиков 15 являлись рабочими, 24 — советскими служащими [479]. Вместе с тем следует помнить, что отнесение конкретных людей к тем или иным политическим течениям зависело от квалификации осведомителя, сотрудника, принимавшего эту информацию, и, наконец, от человека, скреплявшего своей подписью докладную. Например, в одной из сводок Иркутского ГОГПУ некто И. И. Сосновский охарактеризован так: «Эсер, по убеждениям монархист» [480]. И никто из имевших отношение к составлению данной бумаги не задумался над тем, как социалист-революционер может быть монархистом.

Среди состоявших на оперативном учете особым вниманием пользовались бывшие офицеры. 20 сентября 1921 года были приняты «Временные правила по вопросам бывших офицеров (белых) и военных чиновников». Каждый бывший офицер был обязан заполнить специальную анкету, включавшую 38 пунктов, в том числе: «Укажите ваше политическое настроение в данный момент». Анкета имела примечание: «Давшие неверные сведения в анкете или уклонившиеся от прямых ответов будут подвергнуты строжайшей ответственности» [481].

К середине 1920‑х годов происходило некоторое смягчение политики по отношению к данной категории лиц. Постановление ЦИК и СНК СССР от 13 февраля 1925 года было решено снять с особого учета бывших белых офицеров, награжденных орденами Красного Трудового Знамени; а также находящихся в рядах Красной армии и Красного флота. Следует заметить, что всего в это время в РККА служило не более 585 бывших белых офицеров [482].

Ф. Э. Дзержинский признавал, что отношение к этим лицам менялось крайне медленно. В письме своему заместителю В. Р. Менжинскому 21 октября 1925 года он ссылался на записку прикомандированного в тот момент к РВС СССР Н. И. Муралова, побывавшего в Дальневосточной области и утверждавшего, что «положение с обязательной регистрацией белых офицеров в ДВО совершенно ненормально. Это положение бьет по лояльным, стесняет их, делает париями, создает волокитнейшую переписку и т. д., не давая им возможности найти работу и стать к нам лояльными» [483].

В 1926 году на особом учете состояло 63 836 бывших белых офицеров, затем 37 437 из них было снято с особого учета. В 1928 году на особом учете по стране оставалось 5946 офицеров и чиновников, 8987 репатриантов, 15 бывших контрразведчиков, 1051 человек, служивших карателями. При этом 5221 человек состояли на гласном учете, остальные, 10 778, на негласном [484]. Р. М. Абинякин считает, что 68,2 % бывших белых офицеров на особом учете не состояли, а Постановлением ЦИК СССР от 2 ноября 1927 года все они подлежали снятию с особого учета [485]. Подзаконным актом этого Постановления стала директива Главного управления РККА № 767445 от 5 декабря 1927 года. В ней предписывалось местным органам ОГПУ «одновременно со снятием [бывших белых] со своего учета» обязывать их явиться в военкомат. Тем самым прекращался не только особый учет, осуществлявшийся военными, но и гласный надзор со стороны чекистов [486].

Но здесь сохранялась возможность их постановки на негласный учет. Например, в 1926 году на территории Иркутской губернии на учете ОГПУ находилось 174 офицера Белой армии, в том числе два генерала, 30 старших офицеров (из них шесть полковников), 123 младших офицера, 19 юнкеров и чиновников военного времени, а также 60 лиц, служивших при царе в полиции, жандармерии и в карательных органах белогвардейских правительств. За поставленными на особый учет Иркутский отдел ОГПУ установил негласный надзор. Помимо этого, поскольку бывшие офицеры и служащие армии, МВД и органов юстиции царского времени были по Конституции лишены избирательных прав, перед каждыми выборами Иркутский отдел ОГПУ рассылал председателям исполкомов и избирательных комиссий списки лишенных избирательных прав [487]. Общее число поставленных на учет увеличилось в 1927 году от 30 тысяч до почти 72 тысяч человек [488].

Следует подчеркнуть, что задачи политического контроля кроме Информационного отдела выполняли и другие подразделения ГПУ — ОГПУ: Особый (ОО), Контрразведывательный (КРО), выделенный из ОО в июле 1922 года, Политконтроля (ПК), Секретный. Например, в Секретном отделе приказом Административно-организационного управления (АОУ) от 5 февраля 1923 года был создан подотдел по интеллигенции (12‑е, 13‑е и 14‑е отделения). 12‑е отделение ведало «антисоветскими элементами» в сфере литературы, печати и театров (начальник А. С. Славатинский), 13‑е отделение осуществляло контроль над добровольными обществами и съездами и решало вопросы высылки интеллигенции за границу (начальник М. Д. Соловьев), 14‑е отделение наблюдало за «антисоветскими элементами» в вузах и освещало госучреждения (начальник В. Я. Шешкен). Начальником подотдела по 25 мая 1923 года был И. Ф. Решетов [489].

1 января 1924 года в связи с новыми штатами Секретного отдела 12–14‑е отделения были преобразованы в 7‑е отделение. Его начальником стал А. С. Славатинский [490]. Приказом АОУ от 19 марта 1928 года в СО с 16 марта 1928 года (т. е. задним числом) создавалось 8‑е отделение с функциями борьбы с троцкистской оппозицией и наблюдения за исключенными из партии (так называемые «свои люди»). Его начальником стал А. Ф. Рутковский [491]. Особый отдел на 1 декабря 1929 года включал восемь отделений: 1) выявление, борьба и наблюдение за деятельностью анархистов; 2) меньшевиков и бундовцев; 3) эсеров, антисоветских выступлений крестьян, националистических движений в Белоруссии и на Украине; 4) бывших провокаторов, жандармов, контрразведчиков белых армий, карателей и тюремщиков, антисоветских еврейских групп и партий; 5) выявление и борьба с антисоветскими проявлениями среди интеллигенции и молодежи, правых партий; 6) православная церковь, другие конфессии и секты; 7) выявление, борьба и наблюдение за деятельностью закавказских национальных партий, грузинских меньшевиков и др.; 8) по борьбе с троцкистской оппозицией, учет и борьба с антисоветской деятельностью исключенных из ВКП(б), нелегальных партийных группировок, с протестными выступлениями рабочих и безработных [492].

8 мая 1922 года на заседании комиссии в составе зам. председателя ГПУ Г. Г. Ягоды, начальника Секретно-оперативного управления (СОУ) В. Р. Менжинского и председателя Всеукраинского ГПУ В. Н. Манцева было признано необходимым возобновить «ежемесячные доклады о внутреннем положении России» для информирования полномочных представительств ГПУ. На практике такие обзоры одновременно начали предоставляться и в ЦК РКП(б). В результате на основании местных сводок Информационный отдел СОУ ОГПУ составлял месячный обзор. Первоначально он имел название «Краткий обзор политико-экономического состояния РСФСР», с января 1924 года — «Обзор политико-экономического состояния СССР» и с сентября 1924 года — «Обзор политического состояния СССР» [493].

В 1929 году составление обзоров было прекращено [494]. Обзор, как правило, состоял из вступления («Общее положение»), трех — шести разделов («Рабочие», «Крестьяне», «Красноармейцы», «Антисоветские партии и группировки», «Интеллигенция», «Националистические движения», «Бандитизм» и т. д.) и приложений. Приложений могло быть от 3 до 17, а по объему каждое из них от 2 страниц до 10 и более плюс таблицы [495]. Первоначально документ представлял 10–12 страниц текста плюс 12–15 страниц приложений конкретного справочного материала, а также таблиц. За 1922 год было подготовлено 10 обзоров. Экземпляры его в середине 1920‑х годов посылались 10 адресатам: Генеральному секретарю ЦК РКП(б) И. В. Сталину, председателю Исполкома Коминтерна Г. Е. Зиновьеву, председателю Совнаркома СССР А. И. Рыкову, председателю ЦИК СССР М. И. Калинину, а также руководителям СО и КРО ОГПУ и в Информационный отдел ЦК РКП(б) при сохранении экземпляра в делах Информационного отдела ОГПУ [496]. Пакеты со сводками адресаты должны были вскрывать лично. Они могли подшиваться в «особо секретные папки» или уничтожаться по актам с уведомлением ИНФО ОГПУ. Снятие копий со сводок запрещалось [497].

Постепенно объем ежемесячных докладов увеличивался, составляя иногда вместе с приложениями более 100 страниц (например, за декабрь 1926 года) [498]. В легенде документа указывалось, что «Обзор составлен на основании данных госинформации Информотдела ОГПУ, дополненных материалами» тех отделов ОГПУ, чьи данные вошли в данный обзор. Например, за январь 1925 года: Секретного (антисоветские партии и группы), Особого (Красная армия) и Контрразведывательного (бандитизм). В обзоре за январь 1926 года указывалось использование материалов отделов: Секретного (антисоветские партии, духовенство, интеллигенция), Контрразведывательного (бандитизм), Транспортного (железнодорожные рабочие) и Экономического (хлебозаготовки) [499].

Эти обзоры подписывались одним из заместителей председателя ОГПУ Г. Г. Ягодой, М. А. Трилиссером; начальником ИНФО ОГПУ или его заместителем. Приложения заверялись секретарями ИНФО В. А. Кучеровым и И. Ф. Соловьевым. Далее обзоры рассылались по десяткам адресов. Так, в 1928 году таких адресов было от 114 до 139, в том числе от 98 до 124 руководящих работников ОГПУ (начальники управлений, отделов, начальники отделений ИНФО, начальники полномочных представительств и губернских отделов ОГПУ). На долю партийных и советских руководителей доставалось 15–16 экземпляров. Например, обзор за май 1928 года получили председатель СНК СССР А. И. Рыков, сотрудник секретариата Сталина И. П. Товстуха (для И. В. Сталина), председатель ЦКК — РКИ Г. К. Орджоникидзе, председатель ВСНХ СССР В. В. Куйбышев, зам. наркома по военным и морским делам И. С. Уншлихт, начальник ПУРа Красной армии А. С. Бубнов, секретари ЦК ВКП(б) В. М. Молотов, С. В. Косиор, Н. А. Угланов; заведующие отделами ЦК ВКП(б): Организационно-распределительным — И. М. Москвин, Информационным — Л. Б. Рошаль, Отделом по работе в деревне — К. Я. Бауман; прокурор Верховного суда П. А. Красиков, нарком земледелия РСФСР А. П. Смирнов, главный редактор газет «Беднота» и «Крестьянская газета» Я. А. Яковлев.

В рассылке за июль 1928 года С. В. Косиора, вернувшегося на Украину Генеральным секретарем ЦК КПУ(б), сменил Л. М. Каганович, ставший секретарем ЦК ВКП(б), и добавился секретарь Партколлегии ЦКК Е. М. Ярославский [500]. В предисловии указывалось, что «начальники губотделов ОГПУ и ПП ОГПУ должны (выделение наше. — В. И.) знакомить с обзором начальников ДТО [Дорожно-транспортных отделов] ОГПУ. Помимо этого могут (выделение наше. — В. И.) давать обзор для прочтения секретарям обкомов, губкомов, краевых комитетов и Бюро ЦК РКП, а также председателям губисполкомов и ЦИКов автономных республик» [501]. С 1927 года право знакомиться с обзором утратили, во всяком случае официально, председатели губисполкомов и ЦИКов автономных республик [502]. Не очень понятно, по каким соображениям не были включены в список для рассылки обзоров в 1928 году работавшие в Москве члены Политбюро ЦК ВКП(б) Н. И. Бухарин, К. Е. Ворошилов, Я. Э. Рудзутак, М. П. Томский; кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б) А. И. Микоян; секретарь ЦК Н. А. Кубяк.

По отдельным проблемам могли готовиться специальные доклады, например «Докладная записка Секретного и Информационного отделов ОГПУ (о политическом состоянии СССР)» от 17 февраля 1925 года [503].

Четкое представление о понимании руководством ОГПУ новых информационных задач, проявившихся при подготовке новых циркуляров, дает пояснительная записка к штатам ИНФО от 8 февраля 1924 года. Здесь подробным образом были расписаны функции отделения по обработке сводок (бывшее отделение госинформации).

Они состояли в следующем: 1) просмотр «сырых» или «полусырых», т. е. первичных, материалов, поступающих с мест; 2) на их основе составление ежедневных сводок для оперативных отделов, а в отдельных случаях, по заданиям руководства выписок из них для информирования «ответственных руководителей центральных советских органов»; 3) обработка местных материалов и их систематизация по соответствующим рубрикам, предназначенным для основных отделов и управлений ОГПУ, а также по «важнейшим видам хозяйственной работы»; 4) составление недельных сводок по районам для основных отделов и управлений ОГПУ, группировка материалов по главным направлениям работы ОГПУ; 5) подготовка итоговых документов для более точной характеристики районов; 6) выявление намечающихся тенденций «в том или ином политическом, социальном или экономическом отношении», требующих внимания Коллегии ОГПУ и «информирования соответствующих центральных партийных и советских инстанций»; 7) подготовка указаний информационным аппаратам по существу их сводок; 8) изучение отдельных вопросов, в том числе крестьянского; сличение данных с материалами ЦСУ, привлечение в качестве консультантов ответственных работников; направление для уточнения на места запросов по существу сводок; составление месячных обзоров по разделам «Рабочие», «Крестьяне», «Красная Армия», «Национальный вопрос», «Заграничная эмиграция», «Антисоветские партии», «Преступность и борьба с нею», «Важнейшие политические дела» с анализом соответствующих материалов; 9) наблюдение за проведением в жизнь важнейших декретов советской власти, распоряжений правительства, кампаний, «носящих ударный характер», за работой советского и хозяйственного аппаратов, деятельность которых отражала настроение «рабоче-крестьянской периферии»; 10) проверка исполнения предыдущих указаний на местах и о принятых там мерах по ликвидации дефектов хозяйственной и советской работы, отражающихся на настроениях рабочих и крестьян; 11) сбор и хранение информационных материалов, а также учет принятых по выявленным недостаткам мер [504]. Однако по предложению заведующих отделами ЦК РКП(б) с 14 февраля 1924 года из информационных сводок ОГПУ было исключено «освещение состояния и работы партийных организаций» [505].

Можно предположить, что мысли, сформулированные в записке, легли в основу циркулярного письма от 23 февраля 1924 года зам. председателя ОГПУ Г. Г. Ягоды начальникам губотделов ГПУ о проблемах, задачах, постановке информационной работы. Письмо начиналось с критики работы местного информационного аппарата, которая признавалась неудовлетворительной, так как «не находится на уровне задач, стоящих перед Советской властью в современной политической и экономической обстановке». Далее утверждалось, что информационные подразделения губотделов (инфаго) «за последние два года не выполнили тех задач, которые логически ставились перед ними ходом развития нэпа».

Основными причинами такого положения назывались освещение положения в основном в административных центрах, так как средства информации не доходили непосредственно до деревни; сбор информации преимущественно базировался на так называемом «казенном осведомлении» путем получения сведений полугласного характера через административные и хозяйственные органы (милиция, отделы исполкомов Советов и т. д.). По мнению руководства ОГПУ, информационные подразделения часто сообщали «мелкие, иногда избитые факты» и основной своей деятельностью считали «фиксирование их в незначительные по качеству, пухлые госинфосводки. Последние <…> малосодержательны (несмотря на включение в них материалов губисполкома и губкома) и освещают действительную жизнь губернии и особенно по рабоче-крестьянской периферии, нередко слабее, чем иная газета. Подчас эти сводки носят столь шаблонный характер, что одни и те же сведения перепечатываются из сводки в сводку почти без всяких изменений и даже с сохранением неудачных редакционных оборотов». В целом же основными недостатками назывались нерегулярность и неритмичность поступления сводок («приходят редко»), включение в них устаревшего материала, а также сведений общего и крайне неопределенного характера («настроения неудовлетворительные», «недовольство продналогом» и т. д.), общих характеристик губернии, а не конкретных данных по разным уездам; отсутствие точной датировки событий и указаний на источник сведений; отсутствие данных о принятых мерах по конкретным фактам.

В соответствии с политикой партии в данный период от органов ОГПУ требовалось получать информацию о всех колебаниях, являющихся «результатом сельскохозяйственной политики в крестьянской среде». Аналитики ИНФО полагали, что активное фиксирование «отрицательных и положительных сторон в проведении этой политики на местах, гибкости в отражении и усвоении всех социальных, бытовых, национальных и других особенностей данного района» позволило бы «предвидеть назревающие конфликты и кризисы (вроде пресловутых ножниц) и если не полностью ликвидировать их предупредительными мерами, то, по крайней мере, сильно смягчить».

Основной в работе информотделов считалась оперативная информация, а в качестве подсобного средства — «казенное осведомление» (советские органы, милиция, губернские информтройки, партийные ячейки, местные комитеты профсоюзов, рабкоры). В качестве дополнительной информации рассматривались письма из деревни и письма красноармейцев.

Циркулярное письмо требовало использовать «добавляющий материал» «для выполнения обширных заданий по экономической линии», но с обязательным указанием источника сведений; кратко излагать информацию, группируя ее по фактам, по характеру событий или явлений, практикуя цифровой подсчет аналогичных данных, а выражение типа «удовлетворительно» не употреблять вообще или же иллюстрировать фактическими материалами; при передаче сведений по всей губернии (области) точно указывать размер явления и «его территориальный охват»; приводить даты, к которым относятся события; во всех случаях указывать на не принятые меры по существу того или иного явления, а в последующих сводках отмечать результаты устранения недостатков.

Документ обращал внимание руководителей местных органов ОГПУ на персональный состав личного состава инфаго и уездных уполномоченных по информации и на инструктирование сотрудников по составлению сводок применительно к новым требованиям, обязывал их обращать «самое серьезное внимание» на качество составляемых сводок и донесений. Дважды в месяц они должны были докладывать в ИНФО ОГПУ, а также полномочным представителям о ходе реорганизации информационной работы. Циркуляр заканчивался призывом к личному составу информационных подразделений: «Необходимо самым решительным образом преодолеть ту рутину, которая создалась в деле информации, и в особенности предрассудок, что для информации нужны те неопределенные и ничего не говорящие сведения, которые только и помещались в госинформсводки» [506].

Циркуляр № 34 ставил также вопрос об отражении в сводках процессов в деревне в связи с переходом Красной армии к так называемой милиционно-территориальной системе комплектования. Теперь новобранцы, в основном деревенская молодежь, направлялись на сборы в близлежащие территориальные воинские части и, таким образом, как «переменный состав» привносили в армейскую среду деревенские настроения. Поэтому 31 мая 1924 года во все полномочные представительства (ПП) ОГПУ, Особые отделы МВО, ПриВО и ЗапВО была направлена почтотелеграмма об укреплении информационных аппаратов в районах формирования территориальных частей [507].

Одновременно были организованы инспекторские поездки в 25 губерний и 65 уездов. По их результатам было принято решение о ликвидации губтроек, которые, по мнению инспекторов ОГПУ, отстаивали «только лишь местные интересы». ИНФО ОГПУ сделал однозначный вывод, что после этого губотделы стали предоставлять центру более точную информацию по своим источникам сведений, в частности, в статистике массовых выступлений «количество забастовок по Союзу сразу увеличилось» [508].

В дополнение к циркуляру № 34 в ИНФО ОГПУ было подготовлено циркулярное письмо № 36 от 9 июля 1924 года о недостатках в работе с информацией в губотделах национальных республик и областей, а также местностей, где проживают национальные меньшинства. Здесь отмечалось, что в сводках в основном отсутствовали сведения о национальных или сословных (казаки и крестьяне) особенностях в регионе, связанных с политической обстановкой, характером советского строительства и деятельности экономических органов. Авторы письма осуждали информацию, подаваемую в «великодержавном, шовинистическом духе». Циркуляр требовал более четкого выявления и характера причин национальных и сословных отношений (между иногородними крестьянами и казаками; между народностями, племенами, родами и в целом — между русским и национальным населением). Следовало указывать, из‑за чего произошли столкновения (за владение пахотной землей, на почве сенокосов, пользования водой, лесом, пастбищами и т. д.), как отражается на политическом настроении района преобладание в низовом советском аппарате и других органах власти представителей национальных, племенных или родовых групп.

По сельским районам с неоднородным национальным составом в сводках предлагалось помещать информацию и о том, как отразились на каждой по отдельности этнической группе засуха, градобитие, нашествие вредителей и другие стихийные бедствия [509].

В развитие циркуляра № 34 23 июля 1924 года Г. Г. Ягода утвердил Инструкцию по организации работы информационных аппаратов на местах, подготовленную начальником Информотдела Г. Е. Прокофьевым [510]. Руководство ОГПУ, в частности, вновь указывало местным органам, что недопустимо широко пользоваться официальными справками из разных учреждений, не давая себе труда дополнить или осмыслить полученные материалы [511].

Заместитель начальника Контрразведывательного отдела (КРО) Секретно-оперативного управления (СОУ) ОГПУ Р. А. Пиляр на II Всесоюзном съезде Особых отделов ОГПУ в январе 1925 года, в частности, говорил: «Когда нам приходится здесь в центре читать ваши отчеты, мы приходим в ужас. Это в несколько сот страниц целые тетради, там есть все, что хотите, но уловить картину интересующих нас явлений чрезвычайно трудно» [512].

В январе 1925 года комиссия, работавшая в ОГПУ, признала целесообразным провести слияние Информационного отдела и Отдела политконтроля, что и было сделано. Теперь подготовка сводок и других информационных материалов велась во 2‑м отделении, референты (их количество выросло с 7 до 10) были назначены на должности уполномоченных. При отделе появились библиотека и архив [513].

По мере возникновения новых внутриполитических и внешнеполитических явлений службы ОГПУ должны были на них реагировать, в том числе и по линии информационной работы. В ходе оперативного совещания, которое провели заместители председателя ОГПУ В. Р. Менжинский и Г. Г. Ягода с полномочными представителями ОГПУ 8 июля 1926 года, предлагалось «всемерно усилить информационно-агентурную работу в деревне», обратить «серьезное внимание на проявление политически опасных настроений анархического и фашистского характера среди мелкобуржуазных и кулаческих кругов городской и деревенской молодежи», «положив в основу необходимость всемерного расширения и углубления агентурной работы в разных слоях антисоветской молодежи и <…> освещение молодежи в целом».

В этой связи отмечалась, в том числе, необходимость усилить «освещение и изучение» настроений личного состава Красной армии. В частности, предлагалось «обратить особое внимание на освещение и изучение комсостава запаса», «правильное освещение и изучение крестьянских настроений в армии, в особенности в территориальных частях», специальное освещение и изучение проблемы «льготников по образованию, до сего времени разлагающе влияющих на армию», «усиление и изучение красноармейских писем и должное реагирование на их содержание». Кроме того, полномочным представительствам ОГПУ поручалось «в кратчайший срок составить обоснованные (фактическим материалом) докладные записки <…> о сепаратистских тенденциях, проявляемых как отдельными представителями, так и группами разных национальностей в республиках и отдельных районах СССР» [514].

В связи с обострением международной обстановки 15 марта 1927 года был издан приказ № 49/16/СС «Об усилении борьбы с диверсией». По линии ИНФО требовалось собирать «исчерпывающие сведения о состоянии общезаводской и противопожарной охраны на предприятиях и учреждениях общественного значения (фабрики, электростанции, водопроводы и т. д.)», «изучить личный состав, собрать сведения о наличии перебежчиков, иностранцев, бывших белых, бывших членов антисоветских партий и злостно настроенных антисоветских лиц» [515].

При этом важно подчеркнуть, что законотворческая деятельность 1920‑х годов часто являлась лишь ширмой, скрывавшей полный произвол органов ВЧК — ГПУ — ОГПУ, руководствовавшихся в своей работе в первую очередь секретными инструкциями. Например, в Положении о ВЧК, утвержденном Президиумом ВЦИК в конце 1921 года, содержался текст, не подлежащий оглашению.

Там, в частности, имелась статья 4, которая возлагала на ВЧК «внешнее и внутреннее наблюдение за деятельностью и деятелями антисоветских политических партий, белогвардейских и контрреволюционных элементов; внешнее и внутреннее наблюдение внутри советских учреждений…», «внешнее и внутреннее наблюдение за деятельностью и деятелями иностранных миссий и иностранных граждан на территории РСФСР…», «наблюдение за деятельностью официальной агентуры РСФСР — торговой и дипломатической — за границей; организация секретной агентуры за границей» [516].

Столь же конспиративный характер имела часть текста Положения о ГПУ, подготовленного комиссией в составе секретаря Президиума ВЦИК А. С. Енукидзе, зам. председателя ВЧК И. С. Уншлихта и наркома юстиции Д. И. Курского. Здесь указывались следующие средства для осуществления возложенных на ГПУ задач:

…общая информация легальной и нелегальной деятельности личного состава государственных учреждений, фабрик, заводов, и других промышленных предприятий, кооперативов, войсковых частей и учреждений Красной Армии, как и частных предприятий и отдельных лиц. Агентурное наблюдение за преступными или подозрительными лицами, группами и организациями на территории РСФСР и за кордоном. Просмотр ходатайств на выезд за границу и въезд в РСФСР иностранных и русских граждан и наложение запрещения на их ходатайства. Просмотр п/т [почтово-телеграфной] и иной корреспонденции, как внутренней, так и заграничной. <…> Регистрация неблагонадежного, административного и руководящего персонала государственных учреждений, промышленных предприятий, командного и административно-хозяйственного состава Красной армии. Статистическая и политическая разработка данных регистрации. Регистрация и суммирование ненормальных явлений жизни РСФСР в целях выявления их причин и последствий [517].

Естественно, что для успеха подобной деятельности соответствующие полномочия должны были иметь и низовые структуры тайной полиции. Поэтому утвержденное той же самой комиссией 3 августа 1921 года Положение об уездных уполномоченных ГПУ определяло их задачи в следующем виде: «Всестороннее освещение политической и экономической жизни уезда. Выявление, установка и освещение деятельности лиц политических группировок и партий, враждебно настроенных к Советской власти, собирание и обработка материалов и уличительных данных о преступной деятельности указанных группировок и лиц». Для выполнения их указывались и соответствующие средства: «Широко организованная информационная сеть. Наружное и внутреннее агентурное наблюдение за преступными и подозрительными лицами. Регистрация и учет преступного и подозрительного элемента как справочника об их прежней деятельности» [518].

Для данной работы органы ВЧК — ОГПУ нуждались в соответствующем штате. Как говорилось выше, на сентябрь 1921 года в ВЧК вместе с ОО насчитывалось 147 223 человека. О штатах местных органов ВЧК этого времени можно судить по приказу ВЧК № 192, изданному в 1921 году. Согласно ему, устанавливались следующие штаты Политбюро (Политбюро-органы ВЧК в уездах, созданные по постановлению Коллегии ВЧК в начале 1920 года) на территории Петроградской губернии: всего служащих — 33 человека, в том числе уполномоченный по информации — один, помощников уполномоченного по информации — три, агентов наружного наблюдения — восемь. Также указывалось, что число осведомителей (агентов внутреннего наблюдения) определяется «по мере надобности», но не должно превышать 15 человек [519]. Стоит напомнить, что, как мы писали выше, в январе 1914 года на всю Москву имелось 42 секретных сотрудника.

В последующие годы, в связи с окончанием Гражданской войны и необходимостью жесточайшей экономии, численность работников ОГПУ сократилась примерно в три раза. На сентябрь 1924 года она составляла 21 870 человек (без учета ОО, погранвойск, конвойных и территориальных частей ОГПУ). В губотделах теперь насчитывалось от 36 до 40 человек, в уездах — от 3 до 12 работников [520]. Аналогичной была картина и с секретными сотрудниками (негласным штатом): на начало 1921‑го их насчитывалось 60 тысяч человек, к началу 1922‑го стало вдвое меньше — 30 тысяч (а на 1 ноября 1923 года штат секретных сотрудников составил 12 900 человек) [521].

Сторонником достаточно жесткого ограничения расходов на ОГПУ выступал нарком финансов Г. Я. Сокольников, обосновывавший эту линию не только экономическими, но и политическими соображениями. В литературе приводится фрагмент его разговора с Ф. Э. Дзержинским, когда Г. Я. Сокольников, говоря о том, что надо экономно расходовать народные деньги, высказал следующее обоснование в отношении ОГПУ: «Спрос рождает предложение. Чем больше средств получат ваши работники, тем больше будет дутых дел. Такова специфика вашего весьма важного и опасного учреждения» [522].

Но попытка Г. Я. Сокольникова осенью 1924 года добиться нового урезания сметы ОГПУ с некоторым сокращением численности гласных и негласных сотрудников (гласных сотрудников — до 20 тысяч человек, а негласных сотрудников — до 4 тысяч, из расчета 30 сексотов на губернию и около тысячи их в распоряжении центра) вызвала резкие возражения Ф. Э. Дзержинского и всего руководства ОГПУ. В своем обращении в Политбюро ЦК РКП(б) Ф. Э. Дзержинский утверждал, что «сейчас внутреннее положение в смысле натиска всяких антисоветских и шпионских и бандитских сил — очень напряженное. Мы уже сокращения довели до пределов» [523].

В записке Г. Г. Ягоде, своему заместителю, он же подчеркивал, что «сдача этой позиции безусловно означает дальнейшее отступление перед нэпом обывателей и буржуев всех толков и разоружение революции» [524]. Начальник финотдела ОГПУ Л. И. Берензон в докладной записке от 15 октября 1924 года подчеркивал, что Наркомат финансов не предусматривает выделения средств «на оперативные расходы: содержание конспиративных квартир, текущие расходы, гардероб и на всю работу по СО [Секретному отделу] ОГПУ, КРО [Контрразведывательному отделу], Экономупру, ОО [Особому отделу] ОГПУ и содействие всей информационной сети, не имеющей штата, но ставящей задачу иметь платных резидентов во всех волостях, количество каковых после укрупнения равно 8000–9000 единиц». Здесь же отмечалось, что 3635 секретным сотрудникам «приходится, ввиду высокой квалификации, выплачивать ставки не по 55 р., как проектирует Наркомфин, а по 80–100 руб., а также ассигновывать средства на обмундирование ввиду особых условий работы», в результате чего «одна лишь заработная плата указанных сотрудников составляет» 3,8 миллиона рублей [525]. Все это показывало готовность данной структуры отстаивать свои интересы, обосновывая их якобы подлинными общегосударственными нуждами.

Нижний предел штатного числа сотрудников был определен сметой ОГПУ 1925/1926 года и составил 19 534 человека [526]. В последующие годы количество сотрудников вновь стало расти, достигнув в 1929/1930 году 22 125 человек, а на 1930/1931 — 25 886 человек [527]. В конце 1920‑х годов увеличивается численность войск ОГПУ, поскольку в справке «Смета войск ОГПУ на 1927/28 г.» указывалось, что «охрана внутреннего порядка является в большинстве случаев необеспеченной», «особенно учитывая возможность каких-либо осложнений в период мобилизации». В результате с 1 октября 1927 года численность войск ОГПУ была увеличена на 2 тысячи человек, бюджет на 22 %. Одновременно было предусмотрено распространение на сотрудников ОГПУ Положения о государственном обеспечении кадрового и начальствующего состава РККА, а также с 1928/1929 года выдача вещевого довольствия для оперативных сотрудников ОГПУ [528].

С середины 1920‑х годов возрастающую часть расходов ОГПУ составляли затраты на осуществление политического контроля. Важнейшим направлением его реализации было использование осведомителей. Приказ ВЧК от 17 июля 1921 года указывал места создания сети осведомителей: «а) в кварталах, улицах и домах города; б) в отдельных обществах, кружках и группах; в) в гражданских учреждениях и на предприятиях (фабриках, заводах, складах и т. д.); г) в управлениях и учреждениях железнодорожного и водного транспорта; д) в военных учреждениях и воинских частях; е) в общественных и увеселительных местах; ж) в учебных заведениях; з) в селах и деревнях» [529]. Приказом ГПУ от 14 ноября 1922 года вводилась классификация секретных сотрудников. Были установлены три категории: «агент наружного наблюдения» — штатный секретный сотрудник, «информатор» — лицо, завербованное или введенное в организацию, учреждение для «освещения»; «осведомитель» — лицо, завербованное или введенное в «антисоветскую, шпионскую, контрреволюционную и преступную организации» для освещения их деятельности и добывания сведений о них [530].

Все секретные сотрудники, дающие материалы общего освещения, переводились в разряд информаторов с передачей в ИНФО, информаторы же, сумевшие проникнуть в «преступные организации» и способные исполнять задания соответствующих отделов (СО, КРО и т. п.), передавались из ведения ИНФО этим отделам уже в качестве осведомителей [531].

Важнейшим каналом получения секретной информации о настроениях населения являлись добровольные и штатные осведомители. В течение 1920‑х годов общей тенденцией деятельности ОГПУ в их отношении было стремление к увеличению численности осведомителей. Теоретическим обоснованием этого являлся тезис о «значительном усилении активности» различных антисоветских движений [532]. Перед уездными уполномоченными ОГПУ была поставлена задача иметь секретных информаторов «по одному на каждое самое мелкое учреждение или предприятие» в городах и «по одному на каждую волость и крупное село в деревне». При этом существовало утопическое требование, что уездные уполномоченные обязаны поставлять «вполне точные, определенные и строго проверенные сведения предупреждающего характера по состоянию своего уезда во всех отношениях на каждый день».

Данные уездных уполномоченных перепроверялись сведениями, поступавшими в Информационный отдел ОГПУ от районных уполномоченных. Их обязанностью было «обслуживать все без исключения гражданские предприятия и учреждения» района [533]. В 1922 году штатная численность «осведомителей» составляла 30 тысяч человек и продолжала увеличиваться [534]. Одновременно встал вопрос о качестве секретных сотрудников. Ф. Э. Дзержинский в записке начальнику Экономического управления ГПУ З. Б. Кацнельсону 12 августа 1922 года весьма эмоционально высказывал свои опасения: «Эти осведомители — это наша гибель. Наверное, нет ни одного стоящего. Ожидаю доклада и списка осведомителей с их характеристиками» [535]. 15 августа был подготовлен проект циркуляра за подписью Ф. Э. Дзержинского и Г. Г. Ягоды «О расходовании средств на ведение секретной работы», в котором отмечалось:

…на содержании находится масса секретных сотрудников, которые далеко не соответствуют своему назначению. <…> Сплошь да рядом утверждаются счета на бессмысленные, нецелесообразные расходы, иногда даже фиктивные, нанимаются секретные квартиры и нецелесообразно используются. <…> На секретную работу тратятся колоссальные суммы совершенно нецелесообразно.

Далее шли распоряжения немедленно проверить «весь личный состав секретных сотрудников», проинспектировать «расходы на угощение, посещение трактиров» и т. п.; «установить строгий контроль над выдачей секретных сумм», новых секретных сотрудников «принимать после серьезной проверки их на работе» [536]. Но главное, что сама система нуждалась в как можно большем количестве секретных сотрудников и осведомителей различного вида. Посему все эти строгие и строжайшие требования по большей части неизбежно оставались на бумаге.

Все указания и распоряжения центра транслировались на местном уровне. Уполномоченный по партиям Нерехтского Политбюро (ПБ) Костромской губернии И. П. Лебедев сообщал, что в период с 8 ноября 1921 по 15 января 1922 года «за лицами, живущими в волостях, никакого наблюдения нет, но за живущими в городе имеется наблюдение». Отсутствие работы секретного сотрудника он объяснял тем, что последний «за неимением теплого обмундирования никуда не ходит… для этой должности не способен». По его мнению, на эту должность надо найти «любителя и строго разбирающегося в важности выполняемой им работы».

В плане работы Нерехтского ПБ на январь — март 1922 года уполномоченным по политическим партиям предписывалось «выяснить жизнь и деятельность взятых на учет членов антисоветских партий, для чего во что бы то ни стало установить за ними наблюдение». Нужно было «создать группу эсеров из своих осведомителей, дабы тем самым выяснить, имеются ли и сколько, в уезде». Уполномоченные по осведомлению и агентуре были обязаны не только «поставить осведомителя во всех советских учреждениях, организациях, среди духовенства и учительства», но и завербовать таковых из членов антисоветских партий. Проверке «работы и личной жизни» подлежали все осведомители. «Всех неспособных — удалить», — особо отмечалось в документе. Предлагалось разбить уезд на районы, «в каждом районе поставить конспиративного помощника уполномоченного». Последнему предписывалось держать связь непосредственно с осведомителями (давать им задания и получать информацию) [537].

В протоколе совещания начальника Ярославского губотдела ГПУ, начальников транспортных отделов была сформулирована задача в сфере агентурного наблюдения: «Не только запустить свои щупальца во все темные местечки с поповскими занавесками, но и взять на учет не только на бумаге, но в действительности весь имеющийся антисоветский элемент… и поставить его под наш повседневный надзор. <…> При таких условиях, в каких мы сейчас находимся <…> весьма сомнительно, чтобы достигнуть каких-либо положительных результатов» [538]. Доклад Костромского губернского отдела ОГПУ по партии меньшевиков за январь 1925 года сообщал, что всего на «твердом учете» (речь идет об учете бывших офицеров) состояло девять человек, на учете «бывших» (к так называемым «бывшим» относились лица царской и белогвардейской администрации, бывшие дворяне, помещики, купцы, торговцы, применявшие наемный труд, владельцы предприятий и т. п.) — 68. Из них 26 были осведомителями [539].

Как уже было сказано выше, осенью 1924 года руководство ОГПУ в конфликте с наркомом финансов Г. Я. Сокольниковым доказывало необходимость увеличения численности секретных сотрудников и повышения им денежных выплат. Начальник КРО ОГПУ А. Х. Артузов в докладной на имя Дзержинского подчеркивал, что «при слабости советской власти в деревне элементарная задача ОГПУ — предотвращение восстаний на селе — не может быть выполнена без достаточной агентуры в наиболее опасных местах» [540]. Например, он жаловался, что в Ленинграде КРО имеет возможность содержать не более 22 секретных сотрудников при средней оплате 1500 рублей в год, что являлось, по его мнению, крайне недостаточным, учитывая наличие иностранных консульств и большого количества бывших офицеров [541].

Зам. начальника Особого отдела Р. А. Пиляр в докладной записке на имя зам. председателя ОГПУ Г. Г. Ягоды от 13 декабря 1924 года доказывал, что «уложиться в ту сумму, которую нам отпускают в нынешнем году [1925], будет совершенно невозможно без ослабления работы», «между тем, как международная политическая обстановка, так и политическая конъюнктура внутри Республики, требует <…> усиления внимания к армии (…для Особого отдела расширения агентурно-осведомительной работы)» [542]. По его мнению, в стране шел «быстро прогрессирующий рост консолидации антисоветской общественности, рост активизации контрреволюционных элементов», выражавшийся в росте «активности крестьянства», влияния кулачества на деревню; превращении «вновь выявленных группировок» бывших офицеров, которые «очень быстро после своего возникновения принимают ярко выраженную политическую окраску (монархические, фашистские оттенки)»; росте «антисоветских группировок среди интеллигенции» в армии, наличии в армии «немало враждебно настроенных против нас бывших царских офицеров», возможности превращения «краскомовских группировок» «в антипролетарские ячейки, возглавляющие недовольных крестьян в армии». К этому добавлялось, на его взгляд, то, что «политсостав в армии политически недостаточно развит», легко поддается «мелкобуржуазному влиянию», «не всегда и везде справляется с активным крестьянским молодняком». Одновременно «халатность, бесхозяйственность, мошенничество, а иногда сознательный подрыв обороноспособности в области военной техники со стороны спецов не уменьшились» [543].

Согласно этой же справке в это время на корпус приходилось два секретных уполномоченных, на дивизию — 5, на отдельную бригаду — 4, на губотдел — 3, на военный округ — 15. Всего секретных уполномоченных в 1924 году было 599 человек. Количество осведомителей зависело от величины гарнизонов, от политического состояния частей, гарнизонов; от сосредоточения предприятий военной промышленности. Поэтому, например, в Тульском особотделении на конец 1924 года имелось более 100 осведомителей, в Ульяновском — 76, в Самарском — более 60, в Вятском и Северо-Двинском — по 13, в Акмолинском — 6 человек. При этом Р. А. Пиляр подчеркивал крайнюю ничтожность сумм, выделяемых на содержание осведомления. По его словам, «нередко приходилось сокращать секретных уполномоченных или по месяцам не давать им жалованья, используя средства на содержание уполномоченных для оплаты осведомления». В качестве доказательства Пиляр приводил случай, произошедший во время его объезда в Украине: «Начальник особотделения одной из дивизий должен был продать имеющуюся у него при отделе лошадь и коляску для того, чтобы на вырученные деньги иметь возможность продолжать дальше весьма важную разработку». К тому же особисты находились ниже комполитсостава в должностной иерархии и не получали пайков, ни личных, ни семейных, как комполитсостав [544].

Еще более эмоционально протестовал против «скупердяйства» финансистов начальник СО ОГПУ Т. Д. Дерибас. Он, в частности, писал:

Я имею многоликий объект своей работы, состоящий из анархистов пяти толков, меньшевиков трех течений, правых с.-р. [социалистов-революционеров] двух и даже трех течений, левых с.-р. трех течений, правых монархических многочисленных групп, 40 тыс. царских охранников и провокаторов, неисчислимого количества царских чиновников, придворных, помещиков и проч., 10 тыс. церковноприходских советов из 8–20 чел. махровых монархистов каждый, из многочисленных сектантских общин с миллионным составом, «антимилитаристов военного времени», из многочисленных издательств, обществ и союзов, «не преследующих выгоды» (…выгоды они действительно не преследуют, а являются идеологическими центрами начинающих оформляться общественных настроений, «ВАИ» [Всероссийская ассоциация инженеров] например). <…> У нас есть 100 крупных губернских и областных и 500–600 уездных и окружных центров и в каждом из них должен освещать хотя бы один человек каждый из оттенков лица моего врага, а таких лиц у врага не менее 25. Если это умножить на 600–700, то получим 16–17 т. [тысяч] осведомителей, потребных для самого элементарного освещения, но не трудно понять, что освещать губернскую организацию или даже уездную по с.-р. или мекам [меньшевикам] одним человеком — абсурд. Я уже не говорю о центральной организации в Москве, Петрограде, Харькове, Тифлисе и т. д. [545]

Всего же, по мнению Т. Д. Дерибаса, под постоянным наблюдением органов ОГПУ должно было находиться более 2 миллионов человек [546].

Эту позицию поддерживали партийные и чекистские работники на местах. Совещание в составе секретаря ЦК компартии Украины и зам. председателя Совнаркома УССР М. Ф. Владимирского, члена ЦКК УКП(б) А. Г. Герасимова и председателя ГПУ УССР В. А. Балицкого, рассмотрев этот вопрос, отметило, что «сокращение аппарата, как гласного, так и секретного, считать невозможным. Принимая во внимание особенность национальных условий в УССР, плотность населения, процесс расслоения села и необходимость изучения и освещения такового, <…> необходимо расширить существующую осведомительную сеть ГПУ в деревне» [547]. Сходную позицию занимали и органы ГПУ в промышленных центрах. Если одни ссылались на специфику деревни, то другие подчеркивали необходимость обеспечения чекистским контролем рабочей среды и интеллигенции. Руководство Ленинградского ГПУ осенью 1924 года докладывало, что по легкой промышленности города «нужно иметь в каждом тресте и в каждом предприятии <…> так называемых осведомов или информаторов. <…> в каждом тресте нужно иметь минимум 4 осведома <…> а трестов <…> 20, следовательно <…> 80 чел., кроме того каждый трест имеет свои филиалы <…> на которые как минимум нужно иметь 3 чел., следовательно <…> 384 чел., <…> на самостоятельно работающих предприятиях по 3 чел., всего 36 чел.». Таким образом, общая расчетная цифра составляла более 500 человек.

Ленинградские чекисты отмечали, что «это является нашим минимальным планом», при этом «у нас сейчас явилась тенденция производить вербовку исключительно высококвалифицированных спецов, к которым само собой нужно подходить весьма и весьма осторожно». Этим объяснялось то, что на 1 сентября 1924 года было завербовано по легкой промышленности Ленинграда лишь 55 человек, в том числе 16 с высшим, 32 человека со средним и 7 человек с низшим образованием [548]. Всего же на 1 ноября 1924 года Информотдел на территории СССР имел 6374 резидента, каждый из которых контактировал с 4–20 информаторами. При этом лишь часть информаторов получала незначительное вознаграждение — от рубля и более, но далеко не каждый месяц [549]. Имеющиеся возможности не позволяли поставить под постоянный контроль большой процент населения. Например, к 1928 году на учете сибирских работников ОГПУ стояло 36 764 «антисоветских элемента». Самой массовой прослойкой, 12 тысяч, были так называемые «кулаки», репрессированные в 1919–1922 годах, и 7500 бывших белых казаков [550].

Особой заботой было обеспечение конспиративности деятельности секретных сотрудников. ЦК РКП(б) неоднократно направлял на места циркуляры по этому поводу. В феврале 1922 года указывалось, что перепись коммунистов — секретных сотрудников в рамках Всероссийской партпереписи должна осуществляться секретарями губкомов вместе с председателями губернских ЧК; сексоты освобождались от выполнения партийных обязанностей, прием в члены партии и кандидаты секретных сотрудников производился бюро губкома РКП(б) [551].

Политконтроль затрагивал практически все группы населения, но особое внимание обращалось на Красную армию, крестьянство, рабочий класс, интеллигенцию, студенчество, духовенство, национальные меньшинства, политические партии и группы. В своих выступлениях Ф. Э. Дзержинский указывал, что «если мы желаем иметь крепкую и сильную армию, если мы желаем, чтобы она не подвергалась опасному влиянию контрреволюционных сил», то должны изучать настроения военнослужащих, выходцев в основном из крестьян [552].

На совещании руководителей ряда губернских ГПУ в августе 1924 года Ф. Э. Дзержинский подчеркнул, что «задача органов ОГПУ заключается в максимальном проникновении в деревню и в постановке информации, для того чтобы вовремя сигнализировать об опасности». В связи с этим докладчик Г. Е. Прокофьев сообщил, что в отношении осведомления «в центральных губерниях создана довольно густая сеть», а представлявший ГПУ Украины Л. М. Заковский рассказал, что используют «в качестве информаторов коробейников, которых посылают на село <…> и бродячих монахов и монахинь <…> в том случае, если они нами безусловно проверены» [553].

Всего же на конец 1924 года Секретный отдел ОГПУ имел 5911 оплачиваемых секретных сотрудников, в том числе в Москве — 518, в Ленинграде — 81, по Юго-Востоку — 369, по Северо-Западной области — 367, в Белоруссии — 363, в Сибири — 360, на Урале — 294, в Крыму — 67, в Ростове-на-Дону — 55, в Средней Азии — 14 человек [554]. Другие отделы ОГПУ имели 3635 секретных сотрудников, в том числе Особые отделы — 700, Политконтроль — 488, Транспортный — 462, местные органы — 1513 и т. д. [555] Таким образом, общая численность платных секретных осведомителей в этот период приближалось к 10 тысячам человек. К сожалению, у нас нет данных об общей численности секретной агентуры к концу 1920‑х годов, но из воспоминаний ответственного работника ОГПУ Г. С. Агабекова, бежавшего в Западную Европу в 1930 году, можно узнать, что только в Москве имелось свыше 10 тысяч осведомителей — в 20 раз больше, чем в 1924 году [556]. Кроме этого существовало достаточно много добровольных агентов, а также осведомителей, дававших информацию местным органам ОГПУ. Вместе с тем необходимо учитывать, что погоня за количеством информаторов неизбежно приводила к тому, что какую-то часть составляли так называемые «мертвые души», годные лишь для отчетности.

Т. Д. Дерибас, докладывая об «успехах» Секретного отдела, писал: «Достигнуть этого только своим специальным осведомлением я, конечно, не смог бы, если бы я не переложил часть (очень большую) работы на местную массовую информационную сеть. В прошлом году (1923. — В. И.) эта массовая информационная работа Информотдела ОГПУ и его местными ячейками выполнена блестяще и те 253 т. [тысячи] р., которые отпущены зампредом за мой счет для осуществления моих заданий Информотделу в 1923–1924 гг. полностью оправданы» [557].

В этой связи руководство ОГПУ постоянно подчеркивало недостаточность выделенных сумм на оплату секретных сотрудников. Т. Д. Дерибас, приводя данные о расходах на осведомителей в Саратове (в мае 1924 года 370 рублей на 24 сотрудника, в октябре — 750 рублей на 11 осведомителей), с возмущением писал: «На этом же примере Вы можете убедиться в той невероятной эксплуатации, грошовой скаредности и бешеной экономии, которую мы проявляем: осведомителю по всей профессуре, студенчеству, обществам и союзам, т. е. по существу, обслужившему всю необъятную интеллигенцию большого университетского города — заплачено в месяц 70 руб.», а «как оправдание суммы, испрашиваемой мною на центр в 30 тыс. р., приведу одну лишь сумму, которую я израсходовал на секретное содержание [М. А.] Спиридоновой, [А. А.] Измайлович и [И. А.] Майорова [лидеры партии левых эсеров], почти в 22 т. за год» [558].

Ил. 1. Докладная записка к смете информационного отдела ОГПУ за 1924–1925 гг. Источник: РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 307. Л. 21–25

Г. Е. Прокофьев в докладной записке «К смете Информационного отдела за 1924–1925 гг.» от 13 декабря 1924 года доказывал, что «при недостатке средств для секретной части аппарата и при колоссальной загруженности гласного состава, информационная отрасль работы находится в очень тяжелом положении». Он обосновывал это тем, что «перед Информотделом поставлена задача всестороннего освещения широких слоев населения», в которые входят «деревня и крестьянство, фабрика и рабочие, советские учреждения и разные слои городского населения» [559]. Прокофьев напоминал, что в 1913 году МВД израсходовало на секретные нужды 9 248 029 рублей, в то время как Наркомфин не предусматривает выделение необходимых сумм [560].

При вербовке осведомителей с них брали расписки. Например, в 1921 году П. Е. Москалев, завербованный сотрудниками Акмолинской губЧК в 1921 году, подписал следующий текст:

Даю настоящую подписку в том, что я, Павел Москалев, обязуюсь быть осведомителем Кокчетавского Политбюро и хранить в самой строгой тайне все полученные мною из Политбюро сведения и задания. Обязуюсь не скрывать узнанные мною сведения, могущие быть полезными в борьбе с врагами РСФСР. За неисполнение всего нижеизложенного буду подвергаться суровым наказаниям вплоть до расстрела, а также обязуюсь давать сведения в политбюро не менее трех раз [в месяц] по получении инструкции [561].

Подобное обязательство дал и член РКП(б) Г. Тестов на бумаге со штампом Битковского волкома РКП(б): «По предложению т. [В. Я.] Рязанова я взял на себя обязанность быть секретным осведомителем села Ершовского и все заданные мне поручения и задания как от тов. Рязанова, так и секретно-оперативному отделу Ново-Николаевского Чека обязуюсь выполнять честно и аккуратно. Получаемые мною инструкции от товарища Рязанова и словесные задания обязуюсь никому не разглашать. За нарушение всего вышеизложенного принимаю должное наказание» [562].

При вербовке использовались самые разные методы. В частности, Ф. Э. Дзержинский 30 марта 1924 года в записке В. Р. Менжинскому указывал, что «при помощи обысков, высылок, арестов можно бы получить и информацию, и осведомителей» [563]. Эту мысль повторил Г. Г. Ягода в письме начальникам управлений и отделов ОГПУ Н. Н. Алексееву, А. Х. Артузову, Т. Д. Дерибасу и Я. К. Ольскому 5 июля 1927 года в связи с произведенной массовой операцией по изъятию антисоветских элементов:

Большую, очень грозную опасность представляют сейчас антисоветские группировки на заводах. Они есть везде и до сих пор, мы их до сих пор даже не проверяли, не взяли на твердый учет. <…> Опасность от молодого актива, его и надо искать, среди него и надо заводить целую сеть осведомителей. <…> Этой операцией надо воспользоваться для вербовки, вербовать пачками. Лучше завербовать, чем посадить в лагерь, если он даже заслужил этого [564].

Вместе с тем тот же Дзержинский возмущался, когда его подчиненные вербовали осведомителей с помощью угроз и шантажа. Он писал начальнику Экономического управления ОГПУ Г. И. Благонравову 20 мая 1925 года:

При сем заявление инженера Гинзбурга. Очевидно это правда. Я уже давно дал инструкцию, что подобные действия не только недопустимы, но и преступны. <…> Поручаю Вам одновременно ознакомиться с постановкой дела секр[етных] сотрудников, и проконтролировать как были завербованы все секр[етные] сотрудники в Эконупре. Это дело столь важное, что я предпочитаю не иметь вовсе в ОГПУ секретных сотрудников, чем иметь их в таком порядке. Это вопрос глубоко политический и прошу мое распоряжение строго выполнить. Прошу Вас предупредить всех что Гинзбурга от всякого возможного мщения я беру под свою защиту (сохранена орфография подлинника. — В. И.) [565].

Но запущенный системой механизм был, безусловно, сильнее любых благих пожеланий и недовольства начальства, одновременно требовавшего наращивать армию секретных осведомителей. Почти через год, 16 марта 1926 года, в записке Г. Г. Ягоде Ф. Э. Дзержинский вновь возмущается действиями работников Экономического управления, вербовавших некоего И. И. Лукичева, обвинявшегося во взятке или халатности. Дзержинский пишет, что «такие осведомители не только бесполезны, но и вредны» [566]. Очевидно, что если так велась вербовка осведомителей в центральном аппарате ОГПУ, то на местах действовали еще жестче. Как это происходило, можно узнать из письма студента Томского университета Н. Пучкина наркому просвещения А. В. Луначарскому. В 1925 году в селе, где молодой человек работал учителем, работник ГПУ угрозами заставил его подписать согласие быть тайным агентом. Затем начались требования доносов. Это продолжалось и позже, когда Н. Пучкин поступил в университет в августе 1926 года. За нежелание сотрудничать ему угрожали исключением из университета. Студент писал наркому, что стоит перед выбором, доносить на товарищей или покончить жизнь самоубийством, и просил последнего: «Сделайте, что возможно! Буду обязан Вам своей жизнью» [567].

Сама система массового и секретного использования осведомителей создавала условия для провоцирования дел в корыстных целях. Например, в декабре 1922 года уполномоченный Псковского губотдела ГПУ по Новоржевскому уезду В. Н. Иванов информировал секретаря укома РКП(б) А. Т. Савельева о существовании в Новоржеве подпольной правоэсеровской организации, руководимой эмиссарами из Петрограда Турнеевым и Тихомировым. В. Н. Иванов внедрил в их ряды осведомителя, который сообщил, что подпольщики готовят покушения на Савельева и председателя уездисполкома Т. А. Никифорова. В данном случае прибывший сотрудник губотдела ГПУ Пятыгин раскрыл провокационный характер заявлений Иванова и его осведомителя. В результате Иванов был арестован [568].

С помощью агентуры ОГПУ контролировало буквально все слои населения страны, стараясь не отставать от технического прогресса. Еще до революции началось прослушивание телефонных разговоров. ОГПУ не только продолжило это делать, как и другие, но озаботилось техническим совершенствованием процесса. К сожалению, по этой теме почти не сохранилось документальных материалов. Можно лишь отметить, что в приказе ГПУ от 27 июля 1922 года «О меньшевиках» говорилось о необходимости контроля телефонов лиц, «подлежащих освещению» [569]. Мы сошлемся также на воспоминания жены Н. И. Бухарина Анны Михайловны Лариной:

Н.[иколай] И.[ванович] действительно знал о подслушивании разговоров на квартирах руководящих работников партии. Сталин <…> в нетрезвом состоянии делался болтливым; в таком состоянии, кажется, в 1927 г., точно не помню, он показал Н. И. запись разговора Зиновьева с женой. Политические темы перемежались с сугубо личными, даже интимными. <…> По-видимому, это было не подслушивание по телефону, а подслушивание при помощи телефона. Не могу сказать, как это осуществлялось, но все, что говорилось в квартире Зиновьева, было записано [570].

При этом политический контроль неразрывно сочетался с политическим сыском. Материалы, получаемые в процессе политического контроля населения, являлись основой для так называемых «агентурных разработок». Например, Иваново-Вознесенская губЧК в отчете за май — ноябрь 1921 года сообщала, что секретным отделением, «главная цель которого борьба в среде различных партий и групп антисоветского характера <…> завербованы осведомители и насажены там, где этого требует работа». 20 августа 1921 года руководство Иваново-Вознесенской губЧК доложило в Секретный отдел ВЧК, что завербован осведомитель в эсеровской организации. В результате в 1921 году было возбуждено четыре уголовных дела по обвинению в принадлежности к антисоветским партиям [571].

Во время «чистки вузов» в 1924 году, в которой ОГПУ было активнейшим участником, Ф. Э. Дзержинский писал В. Р. Менжинскому 15 мая 1924 года:

В связи со слухами и настроением студенчества необходимо: 1) Усилить нашу работу по информации и агентуре среди студенчества; 2) Создать нашу оперативную тройку — как это было всегда в тревожные моменты… 4) Мобилизовать все наши силы, могущие соприкасаться со студенчеством… 6) Рассмотреть целесообразность смягчения чистки; 7) Все внимание обратить на этот вопрос [572].

В этот период Секретный отдел готовил ежедневные сводки о настроениях студентов, доклады о состоянии вузов. Был намечен определенный процент студентов для исключения из вузов. В ночь с 19 на 20 мая 1924 года на квартире Алицкого были арестованы 15 студентов. При обыске было обнаружено 220 экземпляров листовок и заготовленной бумаги на 600 экземпляров. Изъятые при обыске около пуда шрифта, студенческий журнал «Стремление», листовка Московского бюро ПСР и «Воля России» к съезду бывших эсеров позволили предположить, что «арестованная публика эсерствующего толка» [573]. Формально «чистка вузов» должна была отсеять прежде всего неуспевающих. Но на деле все обстояло иначе. Подводя итоги чистки омских вузов, ПП ОГПУ Сибири отмечало «самую тесную связь» комиссий с ОГПУ. Отмечалось, что из общего числа студентов исключены 329 человек, из которых членов и кандидатов РКП(б) — шесть человек и членов РКСМ — четыре человека. И лишь последние исключены как академически неуспевающие [574].

В сводке Ленинградского ОГПУ «О политическом состоянии губернии» за период с 15 по 22 ноября 1924 года отмечалось, что среди исключенных в связи с «чисткой вузов» студентов выявлена организация, стремящаяся добиться «восстановления в правах студентов или, в крайнем случае, облегчения условий экстерничества (так в тексте. — В. И.). <…> Удалось ввести в центр своего осведома, принявшего даже участие в поездке с делегацией в Москву и тесно связавшегося там с СО ОГПУ. <…> Разработка продолжается» [575]. В докладе Ленинградского ОГПУ «О состоянии вузов» за ноябрь — декабрь 1923 года указывалось, что во 2‑м Политехническом институте студентами второго курса электромеханического факультета Д. Насоновым и архитектурного факультета В. Н. Наумовым создан Союз борьбы против евреев, цель которого «не пропускать на ответственные посты института евреев». Тут же сообщалось, что «со стороны ПГО [Петроградского губернского отдела] приняты меры к более детальному выявлению физиономии этой нелегальной организации, но т. к. не имеется необходимого крайне внутреннего осведомления по самой организации, то на результаты надеяться трудно» [576].

По данным историка А. Ю. Рожкова, в Соловках находились 27 ленинградских студентов, арестованных в апреле 1924 года. В 1926 году в Бутырскую тюрьму в Москве доставили 32 студента из Ленинграда, протестовавших против «чистки вузов». Из них 17 человек расстреляли [577].

Примером типичной разработки на основе перлюстрации может служить дело Н. А. Ильинского. 10 августа 1926 года бывший комсомолец, сын священника из подмосковного села Троицкого Подольского уезда 19-летний Николай Ильинский отправил письмо в британскую миссию в Москве. В нем он резко критиковал политику советской власти и коммунистической партии; обвинял их в том, что, «придя к власти путем обмана и демагогии, теперешнее русское правительство вместо свободы дало народу ГПУ», что в условиях НЭПа «начинается дикая оргия взяточничества, казнокрадства, хищений», что «русский рабочий класс получил иго еще большее и худшее, каким являлся царизм». Автор письма просил принять его в британское подданство, «поместить… письмо в Ваши уважаемые газеты» и указал свой полный адрес. После перлюстрации и конфискации письма за автором было установлено наблюдение, а 27 октября 1926 года он был арестован по обвинению «в сношениях с представителями иностранного государства с целью склонения его к вооруженному вмешательству в дела СССР».

Любопытно, что протокол допроса юноши, который не скрывал своих взглядов, был направлен следователем начальнику ОО Т. Д. Дерибасу, а затем переслан в ЦК ВКП(б). Постановлением Особого совещания при Коллегии ОГПУ от 19 ноября 1926 года Н. А. Ильинского заключили в лагерь сроком на три года. И только в 1993 году он был реабилитирован [578].

К концу 1924 года на учете только Секретного отдела ОГПУ состояло 99 680 человек, в том числе в Москве — 19 364, в Ленинграде — 1829, в Северо-Западной области — 3508, в Белоруссии — 2865, в Сибири — 2121, на Урале — 1925, по Юго-Востоку — 1181, в Средней Азии — 660, в Крыму — 417 человек [579]. Сопоставив это число с количеством арестованных по политическим делам за 1924 год — 4097 человек, можно, как нам представляется, с определенной осторожностью сделать вывод, что репрессиям в тот период подвергалось около 4 % людей, оказавшихся в сфере внимания политического сыска [580]. Если же учитывать число осужденных за 1924 год органами ОГПУ — 12 425 человек, а сюда, видимо, вошли и арестованные ранее, то этот процент увеличится до 12,5 [581]. В последующие годы число осужденных по политическим делам значительно растет: в 1926 году — 17 804, в 1927 — 26 036 и в 1929 — 33 757 человек [582]. Таким образом, можно предположить, что к концу 1920‑х годов на учете только Секретного отдела находилось не менее 300 тысяч человек.

Ил. 2. Копия письма Н. А. Ильинского в Британскую миссию в Москве (10 августа 1926 г.). Источник: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 170. Л. 45–46

Ил. 3. Справка на Н. А. Ильинского, подготовленная контрразведывательным отделом ОГПУ (30 октября 1926 г.). Источник: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 170. Л. 47

Другим важнейшим направлением получения информации о реальных настроениях населения являлась перлюстрация. В течение 1920–1921 годов шел процесс передачи почтово-телеграфного контроля из Наркомата по военным и морским делам в ВЧК. Выше отмечалось, что в августе 1920 года почтово-телеграфный контроль был передан Особым отделам. 4 апреля 1921 года ВЧК издала свою ведомственную «Инструкцию о взаимоотношении между военной цензурой и почтово-телеграфным ведомством» [583]. 11 мая 1921 года за № 127/с был издан приказ «О значении военной цензуры и ее месте в системе органов ВЧК».

В нем отмечалось, что «многие ЧК и Особотделы смотрят на Отделения ВЦ [военной цензуры], как на излишний и чужой придаток <…> ВЦ отделения жалуются на недостаточное снабжение их личным составом, так и техническими принадлежностями, вследствие этого работа хромает». Всем «председателям и начальникам ЧК и ОО» предлагалось не позже 15 июня «представить свои соображения о самом целесообразном использовании Отделов ВЦ» [584]. Согласно Постановлению СНК РСФСР от 1 августа 1921 года, совместному приказу РВСР и ВЧК за № 1708/293 9 августа 1921 года, Управление военной цензуры штаба РККА было полностью передано в ведение ВЧК с 1 августа 1921 года и стало подотделом военной цензуры Информационного отдела ВЧК. Начальником подотдела был назначен И. Я. Верба [585]. 22 ноября 1921 года его сменил Б. Е. Этингоф, И. Я. Верба остался его помощником [586].

1 декабря 1921 года был создан Отдел политконтроля (ПК). В соответствии со штатным расписанием его начальником стал Б. Е. Этингоф, заместителем — И. А. Медведев, начальником 1‑го отделения (печати и зрелищ) — Г. А. Галгут, 2‑го отделения (почтово-телеграфное) — Н. Г. Архипов. С 1 мая 1923 года отдел ПК возглавил И. З. Сурта [587]. Впоследствии, 1 ноября 1924 года, отдел был объединен с Информационным отделом в Отдел информации и политконтроля. Он включал уже пять отделений. Начальником отдела с 28 июля 1924 года являлся Г. Е. Прокофьев. Его помощниками были Н. Н. Алексеев, А. С. Буцевич, С. Н. Маркарьян и И. А. Медведев. Секретарем ИНФО и ПК был И. Ф. Соловьев. 1‑е отделение возглавил М. З. Андреев, 2‑е — Б. Е. Найман, 3‑е — А. П. Крымский, 4‑е — А. Г. Лундин, 5‑е — В. В. Артишевский [588]. 17 февраля 1926 года Г. Е. Прокофьев был назначен начальником Экономического управления ОГПУ, оставаясь начальником ИНФО и ПК. Но 15 июля 1926 года его сменил Н. Н. Алексеев, заняв этот пост до февраля 1930-го [589].

С 30 июля 1927 года Информационный отдел вошел в состав Секретно-оперативного управления ОГПУ [590]. Приказом Административно-организационного управления ОГПУ № 282 от 1 декабря был введен (с того же числа) новый штат Центрального аппарата. Согласно ему, Отдел информации и политконтроля состоял из восьми отделений и насчитывал 95 сотрудников. В это время отдел возглавлял Н. Н. Алексеев, у которого было два помощника — И. В. Запорожец и Я. С. Визель. Должность секретаря отдела занимал В. А. Кучеров, его помощником был М. К. Соснин [591].

В июне 1922 года Наркомат почт и телеграфов предложил отменить просмотр переписки внутри страны. Но ГПУ сочло это нецелесообразным, «ввиду того, что военно-политическая цензура почтово-телеграфной корреспонденции является [в] настоящее время одним из сильных орудий борьбы с контрреволюцией, отказаться от читки корреспонденции совершенно ГПУ не может» [592]. К осени 1922 года перлюстрация корреспонденции проводилась в почтовых учреждениях в 120 городах РСФСР [593]. Для сравнения напомню, что в царской России к 1913 году существовало всего семь перлюстрационных пунктов, действовавших по повелению императора: в Петербурге, Москве, Варшаве, Киеве, Одессе, Тифлисе, Харькове. Руководство ГПУ к тому же волновало возможность пересылки эмигрантами различного рода литературы (листовок, воззваний, брошюр).

Ф. Э. Дзержинский 1 сентября 1922 года в связи с обнаружением двух воззваний великого князя Кирилла Владимировича в конверте, присланном из‑за рубежа, запрашивал начальника Секретно-оперативного управления Г. Г. Ягоду: «Что делает наша цензура? Прошу обследовать и доложить мне о просмотре заграничной почты, постановке дела, <…> о том, что обнаружено и т. д., а также, как велика вообще загранич.[ная] почта по родам посылок: письма, пакеты, бандероли и т. д., как вскрываются они как заказные, так и незаказные» [594]. Военно-цензурное отделение Омской губЧК в декабре 1921 года имело 48 сотрудников, ежедневно просматривавших 2300–2500 писем и телеграмм. За месяц перлюстрации подверглось 151 878 писем и телеграмм, из них было прочитано 98 997 единиц корреспонденции. 22 телеграммы были копированы, 52 письма и 25 телеграмм конфискованы [595]. В августе 1922 года сотрудники Отдела политконтроля вскрыли 135 тысяч (почти половину всех поступивших в Россию почтовых отправлений) и все 285 тысяч писем, направлявшихся за рубеж [596].

При этом Политконтроль строго требовал от местных органов соблюдения тайны перлюстрации. 15 мая 1923 года была введена в действие совместная инструкция ГПУ и Наркомпочтеля «О порядке прохождения почтовой корреспонденции через органы ГПУ» [597]. Затем она была повторно подтверждена секретным циркуляром № 8/20 от 1 февраля 1927 года. Пункт 7 объяснял, как почтовые работники должны отвечать на запросы о корреспонденции, которая была задержана или конфискована чекистами. Предлагалось в справках указывать «утрачено» без указания причины и ссылки на органы ОГПУ [598]. 19 февраля 1924 года из Москвы был направлен циркуляр, в котором отмечалось, что «многие органы ПК на местах при присылке в Центр задержанных писем для перевода или же с филателистическим материалом прошивают их», что «делает невозможным отправление их по адресу» [599]. 8 апреля 1925 года руководство ОГПУ предписывало местным органам направлять «документы, подозрительные в отношении тайнописи, исключительно в Спецотдел при ОГПУ» [600].

Одновременно сотрудники ОГПУ были решительно против использования перлюстрации другими властными структурами, в частности в армии и на флоте. 4 марта 1925 года зам. начальника ОО ЛВО Я. Я. Петерсон и начальник морского отдела ОО ЛВО П. Я. Медведев-Орлов обратились в Реввоенсовет Балтийского флота в связи с тем, что «комиссары кораблей и частей флота практикуют незаконный просмотр краснофлотских писем, что зачастую делают неумело, оплошно (курсив наш. — В. И.) и тем самым вызывают сильное недовольство краснофлотской массы». ОО ЛВО считал «необходимым запретить комиссарам просмотр краснофлотских писем» [601]. В ответ последовало сообщение комиссара штаба морских сил Балтийского флота М. Ф. Стороженко, что им «дано приказание комиссарам бригад, кораблей и частей о прекращении просмотра писем краснофлотцев. В случае же нахождения краснофлотцев под следствием и применения к нему меры изоляции под арестом на корабле <…> до передачи органам следствия письма должны от арестованных лиц идти открытыми через комиссаров» [602].

Вместе с тем отметим, что из‑за уменьшения финансирования с конца 1925 года число перлюстрационных пунктов было сокращено, поскольку все же на первом месте находились расходы на осведомление. Одновременно Политконтроль ОГПУ стремился сохранить в почтовых конторах своих сотрудников, в том числе в определенной степени за счет помощи Наркомата почт и телеграфов. О повседневной рутине этих отношений свидетельствует межведомственная переписка между руководством Орловской конторы связи, Управлением Воронежского округа связи (ему подчинялась Орловская контора) и губернским отделом ОГПУ в 1926 году. Работница почтовой конторы Селихова 18 декабря 1925 года направила в Управление Воронежского округа связи жалобу на переработку. Оттуда 9 января 1926 года поступил ответ, что

согласно инструкции п. 9, на обязанности Уполномоченного лежит оформление всей отчетности по приему и сдаче почтовой корреспонденции для просмотра Политконтроля. <…> Вскрытие же корреспонденции для просмотра, просмотр и заклейка должны делаться работниками Политконтроля. Если Селихова исполняет обязанности работников Политконтроля и вынуждена работать сверх установленной нормы, то нужно ставить вопрос перед Губотделом ОГПУ об оплате сверхурочной работы Селиховой, или Губотдел должен увеличить штат.

Теперь уже начальник конторы Бондарик обратился за разъяснением в Орловский губотдел ОГПУ. 5 февраля 1926 года ему ответили начальник губотдела ОГПУ Ю. Ю. Валиниэк (Валиниекс) и начальник Информационного отделения (ИНФО) В. И. Крестьянкин:

В связи с имеющейся возможностью расконспирации нашей работы при вверенном Вам предприятии, просьба вновь негласно числящихся наших работников одного — по профлинии, а другого по партийной, считать работающими при секретном и статистическом столе (лично при завконторе). Техническое оформление согласно личного переговора нашего Уполномоченного с Вами уже проведено. По вопросу о почто-представителе сообщаем, что Центр на оплату его работы ни в коем случае не согласен, так что придется изыскать средства за счет В[ашего] предприятия [603].

На эту бумагу Бондарик ответил 18 февраля: «Сообщаю, что сохранение полной конспирации Ваших работников во вв[еренной] мне конторе осуществляется в точном соответствии с Вашим отношением от 5 февраля с. г. за № 1892, что же касается оплаты нашего представителя, то этот вопрос в настоящее время разрешен положительно, т. е. ему с января м[еся]ца с. г. выдается 20 % компенсации из средств НКПиТ (Наркомата почт и телеграфов) [604]. Сотрудник Политконтроля имелся и в Орловском железнодорожном отделении связи. Он числился статистиком и имел отдельную комнату [605].

В связи со сменой начальника Орловской почтовой конторы Ю. Ю. Валиниэк (Валиниекс) направил новому руководителю М. И. Конышеву 2 июня 1926 года письмо, вводя его в курс дела об отношениях почтовых работников с Политконтролем ОГПУ:

…контролеры числятся при п/т сотрудниками стола статистики личного [состава] при Завконторе (тов. Матулевич как завстолом, т. Селихова сотрудницей). Все удостоверения, справки и другие гласные [документы] оформления ведутся завконторой по делам службы, секретарем ячейки по партлинии и предпрофкомом по профлинии, но по согласованию с ГООГПУ и максимальными предосторожностями. Все так или иначе возникающие вопросы, касающиеся намеков на существование цензуры или подозрительности, [относительно] имеющейся при почте секретной комнаты должны рассеиваться умелым объяснением необходимости статистики по заданию округа, но не более. Факт существования цензуры, но ни в коем случае сущность работы, по техническим надобностям знают помконторы по почте, телеграфу, а также и зав. простым отделом, с коих взята строгая подписка. Остальные служащие, вне зависимости от суждений и догадок, обязываются по почтовым правилам подпиской о неразглашении своей ведомственной тайны.

В случае нарушений этого или способы лучшей законспирации нашей работы согласовываются через Уполномоченного ГО ОГПУ т. Беляева, который ведет Политконтроль-работу. В жизненном обиходе наших действий выражения «контроль», «цензура», «ГПУ» должны быть изъяты совершенно. Вопросы чисто технических взаимоотношений обусловлены приказами ОГПУ, согласованными с наркомпочтелем, и в каждом отдельном случае технических затруднений без шумихи должна достигаться договоренность [606].

Сотрудники почтово-телеграфной конторы давали подписку о неразглашении служебной тайны: «Я, нижеподписавшийся <…> даю настоящую подписку в том, что все известные мне тайны шифров, а также все секретные сведения обязуюсь хранить в самом строжайшем секрете, помня, что в противном случае подвергаюсь строжайшей ответственности по всей строгости законов республики. Одновременно сообщаю <…> (указать, имеете ли связь с иностранцами, как в СССР, так и заграницей, знакомство или родство, указать, где проживает и чем занимается). Дата. Подпись. Печать» [607].

Характерны в этом плане данные о смете Политконтроля. Если в 1923/1924 бюджетном году она равнялась 387 649 рублям, или 4 % всех расходов ОГПУ, то в 1924/1925 на эти нужды было выделено 563 499 рублей, или 6,9 %. Еще более высокой была доля этих затрат в Москве и Ленинграде. Она здесь составляла в 1923/1924 соответственно 8,3 и 13,7 %, а в 1924/1925 — 10,1 и 19,6 % сметы местных органов ОГПУ [608]. Всего же в Отделе политконтроля на декабрь 1924 года было 115 гласных сотрудников, в том числе в отделении почтово-телеграфном — 106, в осведомительном отделении — 9 сотрудников, пользовавшихся услугами 623 осведомителей. Члены партии среди работников отдела составляли 80,9 %. Высшее образование имели 1,7 % сотрудников, среднее — 31,3 %, начальное — 67 % [609].

При этом руководство Политконтроля, как и подобает любой бюрократической структуре, жаловалось руководству на недостаточную численность персонала, его крайне высокую нагрузку и одновременно подчеркивало достигнутые успехи в повышении производительности труда. Точкой отсчета, как и в других отраслях, брался 1913 год. Начальник ОПК (Отдела политического конроля) ОГПУ И. З. Сурта в докладной от 12 декабря 1924 года сообщал Ф. Э. Дзержинскому, что «сотрудники работают от 7 до 10 часов в сутки», «один сотрудник на телеграфе просматривает в сутки 2500 телеграмм», а «полная обработка писем доведена до 250 штук в день на одного человека».

Одновременно подчеркивалось, что «никаких праздников и выходных дней сотрудники не имеют», а тяжесть работы приводит к тому, что «за 23 г. 2‑м удалены глаза, одна работница на просвечивании на 4 месяца теряет зрение, 3 на излечении от туберкулеза в последней стадии, 4 нервнобольных — лечатся, остальные пока больны более легко». Поскольку «в 24 губотделах имеется по ПК [Политконтролю] только по 1 чел.», то этот сотрудник вынужден работать, «пока заболеет» (так в тексте. — В. И.). И. З. Сурта напоминал, что до революции «старший цензор получал 8000 руб., младший — 2400 руб. в год», т. е. от 200 до почти 700 рублей в месяц. В конце же 1924 года контролеры-цензоры получали 97 рублей 50 копеек в месяц, что было значительно выше средней зарплаты середины 1920‑х годов [610].

Вся перлюстрированная переписка в 1920‑х распределялась по трем основным разделам: международная, внутренняя и красноармейская жизнь. В свою очередь, каждый из них подразделялся на исходящую и входящую (из деревни за границу, из заграницы в город, из деревни в город, из города в город и т. д.) при обязательном разделении на городскую и сельскую переписку. По нашим подсчетам, от 70 до 90 % перлюстрации сопровождалось «меморандумом». В 1920‑х годах меморандумы направлялись цензорами в соответствующие отделы ОГПУ: КРО, ОПК, ОО, ЭКО, СОЧ (Секретно-оперативная часть), в Управления ОГПУ других городов. Каждый меморандум имел свой номер. Иногда меморандум отправлялся сразу по двум адресам: в Отдел ОГПУ и в Управление ОГПУ в другом городе. В ряде случаев конфисковывалось само письмо.

Например, в апреле 1924 года перлюстрированное письмо из Ярославля в Ленинград, в котором его автор, А. Л. Евгенов, писал о своих чувствах в связи «с этой вербовкой в члены РКП, которая прошла среди рабочих в связи со смертью Ленина», получило пометку цензора: «Письмо по адресу, меморандум в СОЧ» [611]. В том же месяце было задержано и направлено в ОО письмо крестьянина Екатеринославской губернии Иосифа Золотоноша своему брату Герасиму, курсанту Ленинградского военно-политического института. В скопированной части письма говорилось о тяжелых условиях жизни («Если не выполнил продналогу, то у него берут корову и продают последнюю и овцы продают, лошади продают за продналог») и недовольстве крестьян советской властью («Так говорят граждане, было б пропасть при старом режиме в ярме, чем жить при советской свободе в тюрьме словно») [612].

В Политконтроль обычно направлялись международные письма, в которых высказывались суждения о перлюстрации зарубежной переписки, приводились примеры получения писем с большим запозданием и в испорченном виде и т. п. [613] В губотдел ОГПУ Смоленска был направлен меморандум на письмо крестьянина Н. К. Тихонова, просившего родственников в Ленинграде помочь ему деньгами для уплаты налога, «иначе опись имущества и продажа с аукциона» [614].

В сентябре 1925 года меморандум на письмо демобилизованного красноармейца из Пермской губернии, жаловавшегося на то, что «народ ничего не понимает <…> по-своему барахлит и нет никакой веры и что начнешь говорить, так не только меня, но и нашего вождя Владимира Ильича Ленина посылают к е… м…», был направлен в ОО, а копия — в ГПУ Перми [615].

Следует подчеркнуть, что в 1920‑х годах при перлюстрации копировалось все, что на взгляд цензора и в соответствии с инструкциями представляло интерес для информации о политических настроениях населения. Поэтому амплитуда выписок была весьма широкой: условия повседневной жизни, обстановка на предприятиях, в учебных заведениях, в деревнях и в воинских частях; сообщения о происшествиях (засухи, наводнения, аварии и т. п.) и преступлениях; отношение к властям любого уровня и их деятельности; высказывания об образовании, культуре, религии, политике, национальных отношениях и т. д.

С конца 1925 года на основании данных перлюстрации органы Политконтроля начали составлять аналитические обзоры. По каждому из разделов (международная, внутренняя и красноармейская жизнь) сотрудники Политконтроля выделяли отдельные рубрики: политическое настроение городского населения, работа партийных организаций и их авторитет среди населения, преступность, пьянство, политические настроения студенчества и учительства; сведения, дискредитирующие советскую власть; отзывы о жизни в СССР иностранных делегаций и отдельных иностранцев, приезжающих в страну; отношение к службе в Красной армии, работа парторганов, отношение населения к религии; предупреждения об обысках и негласном наблюдении и т. д. [616]

Органы перлюстрации на местах постоянно получали руководящие указания из Москвы. Циркуляр от 25 февраля 1924 года, подписанный зам. председателя ОГПУ В. Р. Менжинским и начальником Отдела политконтроля И. З. Суртой, требовал перлюстрировать от 10 до 15 % всей корреспонденции из деревни в Красную армию. Предлагалось составлять информационные обзоры, включая в них вопросы деревенского быта, политических настроений, отношения к продналогу, культурно-просветительной работе, религии и иллюстрируя сведения «наиболее яркими выписками. Такие обзоры надо было направлять в Отдел политконтроля два раза в месяц» [617]. Делались попытки сократить бумажную отчетность. Приказ № 56/18/с от 23 марта 1927 года «О контроле почтово-телеграфной корреспонденции» за подписью Г. Г. Ягоды предлагал прекратить высылку в ИНФО и ПК ОГПУ выписок и обзоров городской и деревенской корреспонденции, сохранив предоставление сводок. Относительно красноармейской переписки все органы Политконтроля, кроме ПП ЛВО, Украины и Белорусской ССР, должны были высылать в центр выписки из этой корреспонденции, прилагая к ним ежемесячно краткие цифровые данные по прилагаемой форме. Органы ПК ПП ЛВО, Украины и Белорусской ССР должны были сохранять «ежемесячную высылку исчерпывающих обзоров из этой корреспонденции <…> почерпнутых из составленных у себя и на своей обслуживаемой территории выписок». Обзоры следовало присылать не позднее 15‑го числа следующего за отчетным периодом месяца.

Из международной корреспонденции требовалось присылать в ИНФО ОГПУ «лишь выписки из документов, идущих за границу, представляющих интерес для органов ОГПУ. Из входящих же международных документов высылать лишь те выписки, которые содержат в себе сведения, не появлявшиеся в советской прессе и представляющие значительный интерес информационного характера». Одновременно требовалось наиболее полно использовать на местах все материалы, добываемые путем почтово-телеграфного контроля [618].

В дни «хлебного кризиса» начала 1928 года, ставшего важной вехой на пути ликвидации НЭПа, особое внимание обращалось на настроение военнослужащих Красной армии. Начальник Информотдела Н. Н. Алексеев 2 февраля 1928 года направил телеграмму всем полномочным представителям, начальникам областных и губернских отделов ГПУ. В ней, в частности, говорилось: «В целях ограждения Красной Армии от проникновения в нее писем с выпадами против Соввласти <…> и вообще с сообщениями, могущими иметь вредное и разлагающее влияние на красноармейцев, <…> принять все возможные меры к охвату на 100 % всей деревенской корреспонденции, идущей в части Красной Армии». Тут же предлагалось конфисковывать всю нежелательную корреспонденцию, а усиление читки писем в армию проводить за счет ослабления просмотра других видов корреспонденции [619].

В продолжение и развитие этого циркуляра в связи с усилением хлебозаготовок по тем же адресам 28 мая 1928 года последовало указание о просмотре 100 % корреспонденции, идущей из деревни в территориальные части Красной армии, и конфискации всего, что носит «резкий разлагающий характер» [620].

Ил. 4. Фрагменты отчета Екатеринославской губернской чрезвычайной комиссии, касающиеся работы секретно-оперативного отдела ВЧК и перлюстрации корреспонденции. Отчет был отпечатан в 1921 г. типографским способом и не подлежал распространению. (Опубликован в виде отдельной брошюры в 1994 г.: Отчет Екатеринославской губернской чрезвычайной комиссии с 1 января 1920 г. по 1 ноября 1921 г. / Сост. В. В. Ченцов. Днепропетровск: Б. и., 1994)

Сведения о политических настроениях различных групп населения представлялись органами ВЧК — ОГПУ в виде сводок различного типа. Они составлялись на всех уровнях — от уездного политбюро, городскими и губернскими управлениями, до отделов центрального аппарата — в нескольких экземплярах. Количество экземпляров могло колебаться от трех до нескольких десятков в зависимости от вида сводки, ее назначения, степени секретности и т. п. Один из экземпляров сводки направлялся в вышестоящий орган ВЧК — ОГПУ, другой передавался в местный партийный комитет (уездный, губернский) или ЦК РКП(б) — ВКП(б). Виды сводок, связанных с политическим контролем населения, можно систематизировать в зависимости от периодичности их составления и тематики.

Прежде всего, можно выделить ежедневные сводки. Выше уже говорилось о ежедневных госинформсводках, рассылавшихся по 33–36 адресам. Всего за 1922 год было подготовлено 328 номеров [621]. С мая 1922‑го в ИНФО стали одновременно готовить ежедневные спецсводки по конкретным вопросам в количестве не более восьми экземпляров. За весь год было подготовлено в общей сложности 1035 номеров, в том числе спецполитсводки — 200 номеров, продсводки — 200 номеров, промсводки (о работе промышленности и политико-экономическом состоянии рабочих) — 200 номеров, земсводки (вопросы сельского хозяйства, помощи голодающим) — 167 номеров, церковные сводки — 167 номеров и 7 номеров финансовых сводок. Начальник ИНФО В. Ф. Ашмарин назвал госинформсводки «в некотором роде секретной ежедневной газетой ГПУ» [622].

Со 2 февраля 1923 года отдел готовил ежедневные спецсводки о состоянии советского аппарата и советских служащих. Было подготовлено шесть номеров, каждый в девяти экземплярах. Зато с 27 марта были отменены специальные церковные сводки. Проявлением опасений власти стала подготовленная 24 марта 1923 года спецсводка «Краткий доклад о впечатлении, произведенном на население РСФСР правительственным сообщением о болезни т. Ленина» [623]. Имел место также выпуск так называемых «единовременных сводок», среди которых «наиглавнейшими» стали сводки по проблемам незаконных действий работников продаппарата и о политико-экономическом состоянии Закавказья [624]. С 21 апреля были отменены трехдневные сводки при одновременном требовании улучшить присылку недельных сводок [625].

Круг получавших местные сводки также постоянно уточнялся. 30 июля 1925 года зампред ОГПУ Г. Г. Ягода указал, что в губерниях информсводки направляются Информационному отделу ОГПУ, ответственному секретарю губернского или окружного комитета РКП(б), секретарю контрольной комиссии РКП(б), председателю губернского или окружного исполкома, губернскому прокурору [626].

Но кроме этого готовились ежедневные сводки, «имеющие местный интерес». Они направлялись губкомам, губисполкомам, заведующим отделами губЧК, а также «нескольким самым ответственным товарищам» [627]. Например, 2‑е отделение Петроградского ГПУ готовило ежедневно сводку «Об общем положении и экономическом состоянии города, губернии и Петрогарнизона» к 17 или 19 часам. Она направлялась начальнику горотдела ГПУ, начальникам Секретно-оперативной части и Экономического отдела, секретарю Петроградского комитета партии, председателям губисполкома и губпрофсовета [628].

По объему эти сводки были небольшими, от одной до трех страниц. В них содержались сведения по отдельным предприятиям и учреждениям, о поведении и разговорах, ведущихся их персоналом. Так, сводка за 2 января 1924 года характеризовала положение на заводах «Вперед», «Красный путиловец», фабриках «Красное Знамя», 2‑й и 3‑й табачных, в трампарке имени Леонова, Электротехническом институте, на рабфаке Горного института [629].

Кроме этого, готовились недельные или десятидневные информационные сводки «О политическом и экономическом состоянии губернии». Их объем составлял 8–10 страниц. Они имели несколько тематических разделов: по городу (предприятия), предприятия военного и морского ведомства, транспорт, вузы, крестьянство. Каждый из этих разделов, как правило, имел свои рубрики: рабочие (металлисты, текстильщики, пищевики, табачники и т. д.), вузы (профессура, студенчество), крестьянство (кооперация, сельскохозяйственный налог, быт деревни и т. д.). В некоторых случаях рубрики разбивались еще на подвопросы: антисоветские явления, отношения рабочих с администрацией, с партийно-общественными организациями; зарплата и расценки, сокращение рабочих; взаимоотношения профессуры со студенческими организациями, отношение к новым методам преподавания; антисоветские явления среди студенчества, работа партийных и общественных организаций, академическая жизнь, экономическое положение студенчества, «вычищенное студенчество», политическое настроение профессуры и т. д. [630]

Здесь характеристика всех социальных групп давалась в более развернутом виде. При этом особое внимание уделялось причинам недовольства. Так, в ряде сводок по Петроградской губернии за 1923–1925 годы подчеркивалось воздействие на настроения рабочих положения с расценками, поведения администрации и общего экономического состояния предприятий. Эти сводки также фиксировали проявления недовольства властью в самых различных формах. Вот лишь некоторые примеры из недельных сводок «О политическом и экономическом состоянии Ленинградской губернии» за 1924 год: «К совхозам крестьянство не питает особой симпатии и относится к ним не сочувственно, считая их ненужными и бесхозяйственными объединениями»; на беспартийной крестьянской конференции Дновской волости «крестьянин хутора Погребец Иванов Василий сказал: „Пусть крестьянский голос будет слышен от Черного моря до Великой Сибири“»; табельщик станции Дно вел разговоры, что «коммунистам недолго царствовать и всех их ждет виселица»; «весовщик станции Сущево говорил с крестьянами о тяжести налогов»; в Горном институте студент Брандт «заявил, что кризисы промышленности возможны не только в капиталистическом обществе, но и у нас»; в Военно-медицинской академии «раздавались голоса о заслугах Троцкого и о желании ознакомиться с его книгой» (речь о книге Л. Д. Троцкого «Уроки Октября». — В. И.); на заводе «Красная Заря» «некоторые из партийных <…> замечены в защите линии Троцкого»; работающий на трамвайной подстанции «Пролетарской диктатуры» член партии рабочий Кузьмин «замечается как бы в соглашательской политике <…> указывает, что ответработники разъезжают на автомобилях на деньги рабочих и что он, Кузьмин, посещая партшколу, слышит одно, а на стороне видит другое»; «в типографии им. Соколовой отдельные лица из администрации и мастеров стараются критиковать распоряжения советской власти (нами берутся на учет)»; на заводе «Красный путиловец» рабочие столярной и вагоностроительной мастерских «Воробьев, Скворцов и Рудаков (состоят на учете как политически неблагонадежные), желая завоевать симпатии со стороны несознательных чернорабочих и возбудить в них негодование к Соввласти, отчислили в их пользу несколько % со своего заработка, <…> в вагоностроительной мастерской рабочие Петровский Григорий и Борисов Николай открыто высказываются за линию „Троцкизма“»; в Горном институте «проф. [С. О.] Майзель, читая „Оптику“, весьма язвительно отзывался о положении производительности труда, намекая на гибель этого дела, ввиду нашего невежества и нищеты»; «24/XI на квартире у студента Сперанского П. В. состоялось чтение-беседа по „Истории партии“ Зиновьева, <…> при разборе <…> (их было 6 чел.) <…> не было недостатка в нападках, шпильках по адресу Соввласти», «в институте восточных языков проф. [В. М.] Алексеев заявил, что или он или Дальтон-план» и т. д. [631]

В ряде случаев сотрудники ОГПУ сообщали о принятых ими мерах для устранения недовольства имеющимися проблемами. Например, Петроградский окружной транспортный отдел ОГПУ (ПОКТО ОГПУ) информировал, что в конце 1923 года часть кондукторов, бывших в командировке, не успела получить деньги и явилась в Отделение железной дороги с жалобой. ОКТО ОГПУ обратился к начальнику счетно-финансовой части и «ликвидировал данный инцидент». Председатель месткома, член РКП Назаров на станции Колпино ежедневно появлялся на службе в нетрезвом виде. Были приняты меры к его отстранению. Из-за нераспорядительности администрации в 3‑м участке службы эксплуатации Северо-Западной железной дороги для тормозных кондукторов не хватило полушубков и тулупов. ОКТО произвел дознание.

На Пролетарском заводе администрация выдала рабочим бесплатные билеты на проезд до станции Фарфоровский Пост, но десятки лет люди пользовались правом бесплатного проезда до Ленинграда. ОКТО предложил Административной службе пересмотреть указанное постановление и по возможности удовлетворить требования рабочих. Часть рабочих высказала недовольство введением 1,5-часового обеденного перерыва, мотивируя это отдаленностью проживания от места работы и тем, что посещение столовой ложится бременем на семейный бюджет. В результате были проведены переговоры с завкомом о поиске решения. По полученным данным, большинство служащих станции Ленинград-Товарная (весовщики, кладовщики, руководство) занималось хищением грузов и взяточничеством. ПОКТО внес предложения по изменению порядка выкупа и перевески грузов [632].

Одновременно, когда на Пролетарском заводе в декабре 1923 года произошло сокращение рабочих и часть из них, недовольная условиями расчета, выразила желание передать дело в суд и «нанять правозаступника», ПОКТО информировал Транспортный отдел губкома РКП(б), что «принимаются меры к негласному выяснению инициатора группы» [633].

Параллельно составлялись двухнедельные и трехнедельные сводки. Они, как правило, содержали более 30 страниц и обязательно имели подробное деление на рубрики и подрубрики. Такие сводки могли иметь и два варианта подачи материала. Один — по производственному признаку: тресты (машиностроительный, судостроительный, военпром и т. д.), учреждения и учебные заведения и т. п., другой — по социальному делению: рабочие, крестьянство, служащие, учителя, профессура, студенчество и т. д. Здесь конкретные примеры отступали на второй план, лишь иллюстрируя общие размышления и выводы сотрудников ОГПУ о настроениях отдельных групп населения. Например, в январе 1925 года Ленинградское ОГПУ, характеризуя политические настроения служащих, сообщало: «Контрреволюционно настроенных групп и лиц в отчетный период не подмечено, хотя и есть лица с небезупречным прошлым, за которыми теперь ничего особенного не замечается. Настроение служащих, в общем удовлетворительно <…> но недовольство среди них все-таки есть», а причинами этого являются запоздание с выдачей зарплаты, невыполнение колдоговоров, неоплата за сверхурочные часы, т. е. реальные экономические явления [634].

В ряде случаев работники информационных отделений ОГПУ даже «жаловались» на стремление интеллигенции скрыть свои политические настроения. В той же сводке указывалось, что «настроение профессуры определить крайне трудно, т. к. большинство „лояльно“ и только в исключительные моменты можно судить о их истинном настроении, желании и т. д.». В качестве примера приводился разговор профессоров Ветеринарного института Андреева и Спасского на заседании предметной комиссии о несправедливости отмены частной собственности [635]. Другая сводка начала 1925 года давала крайне отрицательную политическую характеристику личному составу Российской академии наук. В ней, в частности, говорилось:

Во главе Академии стоит 41 «бессмертных», из которых 5–6 чел. именуют себя передовыми людьми, они являются постоянными гастролерами по представительству науки везде, где это требуется, распинаясь на митингах за народ. Однако никто из них до сего времени не выпустил ни одной нужной рабочему и крестьянину книги. Остальные 35 «бессмертных» несут чиновничьи обязанности по заведыванию каким-либо учреждением, попутно покапываясь в старой научной трухе. <…> Взгляды всех академиков и научных сотрудников на Соввласть — явно отрицательные [636].

Думается, что этот документ не требует особых комментариев, красноречиво показывая определенный негативный настрой в отношении интеллигенции и безапелляционную уверенность и готовность чекистов судить обо всем, в том числе и о деятельности крупнейших российских ученых. Предвзятое отношение к интеллигенции подтверждает и вывод Иркутского ГО ОГПУ в отношении состава преподавателей и служащих ИГУ: «12,5 % всего состава представляют явно враждебный власти и партии элемент. Соотношение это, конечно, не безусловно точное. Процент должен быть несколько повышен за счет незарегистрированного явной активностью чуждого нам элемента» [637].

Следующей формой отчетности были месячные сводки «О политическом и экономическом состоянии губернии». Такая госинформсводка могла быть сравнительно небольшой (4–8 стр.), но чаще всего представляла развернутый отчет объемом более 30 страниц. Она также имела внутренние рубрики: рабочие, крестьянство, вузы, кооперация. При этом каждая рубрика отвечала на множество конкретных вопросов. Например, в обзоре Брянского ГПУ выделялись «Отрицательные и положительные факты в настроении рабочих», «Настроение слоев крестьянства и их взаимоотношения с кулачеством», «Политвлияние кулачества в различных деревенских организациях» и т. д. [638] 19 марта 1925 года приказ ОГПУ предусматривал во изменение приказа № 29/11 от 28 января 1925 года предоставление с мест докладов по информации четыре раза в год: на 1 апреля, 1 июля, 1 октября и 1 января [639].

Кроме повременных сводок, органы ОГПУ постоянно готовили тематические обзоры. Они, в свою очередь, могли также быть регулярными или касаться отдельных проблем. Регулярные тематические обзоры охватывали такие вопросы, как положение в вузах, школах; настроения интеллигенции; политико-экономическое состояние промышленности и деревни; положение сезонных рабочих, безработных; деятельность кооперации, низового советского аппарата; настроения красноармейцев и т. п. Их периодичность, естественно, была различной. Они могли охватывать время от недели до года и более.

Но в любом случае, как правило, это была солидная справка объемом от 15 до 50 машинописных страниц, нередко с приложением фактического материала и таблиц. Так, обзор политико-экономического состояния промышленности Ленинграда, подготовленный информационным отделением Секретно-оперативной части Полномочного представительства ОГПУ в Ленинградском военном округе (СОЧ ПП ОГПУ в ЛВО) за 23–30 ноября 1925 года, на 11 страницах давал характеристику положения в металлической, текстильной и других отраслях промышленности, среди безработных, а также 28 страниц приложений [640]. Подобным образом были построены обзоры политико-экономического состояния крестьянства Северо-Западной области за 16–30 ноября 1925 года, городской кооперации и госторговли в ЛВО за 16 ноября — 5 декабря 1925 года, «Доклад о настроении и деятельности интеллигенции (спецов в производстве) промышленности Брянской губ.», подготовленный в сентябре 1927 года, и т. д. [641] В последнем случае приложение содержало персональные политические характеристики специалистов ряда заводов Брянской губернии.

Специфической формой таких сводок стали «материалы по дефектам», составлявшиеся с 1925 года. В сопроводительном письме к первому «обзору дефектов» указывалось, что целью ОГПУ является «борьба с преступлениями путем их предупреждения», возможная только «при взаимодействии с хозяйственными органами». Руководство спецслужб настаивало не только на проверке представленных сведений, но и проведении мероприятий по исправлению ситуации, а также принятии соответствующих кадровых решений.

При этом поиск виновных производился прежде всего среди инженерного и административно-технического персонала. Ряд «материалов по дефектам» впоследствии превратился в судебно-следственные дела. Одновременно при характеристике поведения рабочих исчезают отсылки к влиянию «контрреволюционных элементов», тяжелому материальному состоянию, «партийности» как смягчающих обстоятельств. Например, в случае срыва заводом «Красный гвоздильщик» заказа Центрального управления железных дорог сотрудники Ленинградского управления ОГПУ требовали «удаления из цеха тех рабочих, которые вносят развал и дезорганизацию, но неуязвимых из‑за своей партийности» [642].

До начала 1925 года Особый отдел ОГПУ составлял ежемесячные сводки о положении в Красной армии. В начале 1925 года, как докладывал Г. Г. Ягода председателю ОГПУ Ф. Э. Дзержинскому, было решено перейти «на систему трехмесячных докладов» и двухнедельных сводок «О происшествиях». Доклады должны были давать «картину теневой стороны состояния Красной Армии в динамике» [643]. Как отмечает А. А. Зданович, сложность состояла еще и в том, что руководство ГПУ — ОГПУ не могло на протяжении ряда лет окончательно определиться с формулированием задач для Особых отделов. Если приказ ГПУ № 18 от 22 марта 1922 года заявлял, что задача Особых отделов «оградить Красную армию от всех белогвардейцев и шпионов», то приказ № 36 от 30 марта 1922 года подчеркивал, что «очередной задачей является ограждение Армии от внутреннего разложения, от вредных элементов», что означало в первую очередь наблюдение за армией и всестороннее освещение ее жизни [644]. И в любом случае предусматривало наблюдение за личным составом и информирование вышестоящих инстанций.

При этом сведения Особого отдела и политорганов в ряде случаев давали различную картину положения в воинских частях. Помощник командующего войсками Петроградского военного округа по политической части В. Г. Джикия в докладе командующему ПВО указывал на нерегулярность информирования командования со стороны Особых отделов, а также на то, что многие сведения не заслуживают доверия [645]. В январе 1924 года военно-политическое совещание одной из дивизий 5‑й армии протестовало против сведений Особого отдела о положении в 108‑м полку.

Согласно сводке ГПУ, 50 % личного состава Нерчинского батальона было готово перейти к бандитам. Политорганы утверждали, что на деле во всем 108‑м полку имеется группа из 30–35 красноармейцев, «ведущих контрреволюционную агитацию» [646]. Этот же вопрос — о проверке правдивости данных Особых отделов — ставил перед Г. Г. Ягодой Ф. Э. Дзержинский, отмечая, что «эти сводки производят довольно угнетающее впечатление — сплошное пятно без просветов» [647]. В ответ Г. Г. Ягода, признавая, что политорганы, в частности флотские, «иногда оспаривают правильность тех или иных сведений», одновременно защищал свой бюрократический аппарат. Он докладывал, что «ПУР свои сводки составляет по-иному, описывая отрывочные факты из каждой части в отдельности, таким образом у него получается сводка происшествий, что не дает полного представления ни об отдельных явлениях, ни о части», в то время как сводки Особого отдела тем более «угнетающи», что и сама армия, по словам тов. Фрунзе, «как сила организованная и обученная не существует…» [648].

Тематические доклады и обзоры также посвящались реакции населения на какие-то важные, с точки зрения руководства, события в жизни страны. Уже в ходе внутрипартийной дискуссии конца 1923 — начала 1924 года Политконтроль ОГПУ ежедневно готовил «дискуссионные» агентурно-осведомительные сводки. В них фиксировались разговоры на предприятиях, в учреждениях, местах отдыха (кафе, пивных и т. п.), на улицах. Начальник Секретно-осведомительной части Петроградского горотдела ОГПУ (СОЧ ПГОГПУ) в январе 1924 года в связи с партийной дискуссией информировал партийное руководство города о реакции заводских рабочих: на заводе «Красный выборжец» «разговоры о дискуссии среди массы не ведутся», на заводе «Красный путиловец» «рабочие дискуссией интересуются, но относятся к ней хладнокровно <…> некоторые говорят, что Троцкий прав <…> Другие находят, что все это ерунда <…>. В общем же разговоров больше о получке». На заводе «Красный арсенал» «особенного значения дискуссии не придают». На заводе «Ильич» «отношение рабочих к дискуссии безразличное. Их интересует только экономический вопрос». Но уполномоченный по госинформации Хаскин, характеризуя ситуацию в Типографии имени Гутенберга и констатируя, что «о дискуссии рабочие ничего не говорят, как и вообще о политике», тут же замечает, что «повлияли на них вероятно произведенные аресты» [649].

Таким же образом органы ОГПУ реагировали и на последующие проявления внутрипартийной борьбы. Например, в информационной сводке «О состоянии Смоленской губернии на 1 декабря 1924 г.» имелось Приложение № 1 «Информационный обзор настроений рабочих, совслужащих и воинских частей в связи с выступлением тов. Троцкого» (речь идет о вышедшем из печати в начале ноября 1924 года третьем томе сочинений Л. Д. Троцкого со вступительной статьей «Уроки Октября», напоминавшей о позиции Каменева и Зиновьева в октябре 1917 года, и статьях Зиновьева, Каменева, Сталина и других, обвинявших Троцкого в подмене ленинизма троцкизмом). Здесь, в частности, отмечалось, что студент рабфака Смоленского университета Александр Гапонов высказался, что «Троцкий вполне прав. <…> Троцкого ненавидят члены партии, но молодежь и беспартийные массы Троцкого будут поддерживать»; что в среде студентов выявлены следующие настроения: «Троцкий прав. Он участвовал на передовых линиях Октябрьской революции, <…> человек испытанный и выдержанный, не то, что Зиновьев и Каменев, которые в трудную минуту революции готовы были бежать. Троцкий описывает все, что было с Зиновьевым и Каменевым, а последним это не нравится, ибо Троцкий задел их самолюбие» [650].

Подобные сводки составлялись и в связи с дискуссией на XIV съезде ВКП(б). Спецполитсводки готовились местными и центральными органами ОГПУ в течение нескольких недель после смерти Ленина. В 1927 году работники ОГПУ собирали сведения об отношении различных слоев населения СССР к возможности будущей войны; о слухах, циркулирующих в этой связи. В 1928 году, в дни «хлебного кризиса», руководство ОГПУ обязало местные отделы обращать особое внимание на женские очереди, потому что в массовых выступлениях на почве продовольственных затруднений преобладали женщины и органы власти должны были «быть в курсе возможной подготовки инцидентов для их предотвращения» [651]. Еще одним видом спецсводок были сообщения на тему перевыборов Советов. Так, в июле 1924 года 5‑я группа Секретно-оперативной части Ленинградского горотдела ОГПУ готовила ежедневно спецсводку «О настроениях рабочих в связи с отчетной кампанией Ленинградского Совета» [652].

Все эти материалы, имевшие гриф «Совершенно секретно», содержали такие сведения о реальных настроениях населения, которые заметно отличались от официальной информации. Информационный отдел ОГПУ, обобщая данные с мест об откликах населения на кончину В. И. Ленина, сообщал о появлении плакатов «Со смертью Ленина умерла его работа», о слухах, что «Ленин якобы говорил» о необходимости «отменить единый налог на крестьян и налоги на торговцев», поэтому «его отравили жиды, стремящиеся захватить власть в свои руки» и т. п. Сводки отмечали «тягу в партию», вернее к партбилету как «гарантии оставления в должности» среди командного состава Красной армии (1924), «недовольство фабкомами и ячейками РКП <…> на предприятиях почти всех отраслей промышленности» (1925), «растущее число выступлений в пользу создания „Крестьянского союза“» (1927), указывали, что «проводниками красного террора на местах (в Сибири. — В. И.) являются Политбюро и милиция» (1921), а «скопление большого количества безработных на биржах крупных городов <…> при наличии высоких цен на продукты питания, слабой посылки на работу и плохих жилищных условий — создает благоприятную почву для антисоветской агитации» (1926) и т. п. [653]

Как обычно, эти сводки отражали сочетание политического контроля с политическим сыском. Рядом с характеристикой собраний по перевыборам Ленсовета на Металлическом заводе в июле 1924 года в сводке была сделана пометка «Группировок и выкриков не замечено» [654]. В докладной записке «О реагировании различных слоев населения СССР на опасность войны», подготовленной ИНФО ОГПУ в 1927 году, отмечалось, что всего учтено «агитаторов-пораженцев» (по неполным сведениям) — 5350 человек. Особо указывалось на выявление группы студентов Тверского пединститута из восьми человек, которая «вела антисоветскую и пораженческую агитацию», выражала возмущение «расстрелом 20» (расстрел ОГПУ в ночь на 10 июня 1927 года 20 человек из числа политзаключенных в ответ на убийство советского посла в Польше П. Л. Войкова. — В. И.) и агитировала не участвовать в демонстрации протеста по поводу убийства П. Л. Войкова. В Южском районе Иваново-Вознесенской губернии, по данным ОГПУ, группа служащих и учителей в количестве 11 человек обсуждала «вопросы нелегального существования политических партий» [655].

Следует отметить, что вне контроля органов ВЧК — ОГПУ не оставалась ни одна социальная, религиозная, профессиональная, общественная группа. Хотя официально политической опорой режима являлись промышленные рабочие, именно их политические настроения становились центром информационных сводок и обзоров чекистских подразделений. Следует согласиться, что это свидетельствовало не только о приоритете данной социальной группы перед другими, менее политически близкими или даже враждебными в глазах власти, но и о наличии серьезных сомнений в политической лояльности пролетариата. Фразы о «недовольстве рабочих исключительно экономическими условиями» нередко соседствовали в одном документе с объяснением причин рабочих волнений «контрреволюционной» или «антисоветской» агитацией.

Например, в госинформсводке за 13–15 мая 1922 года по Петрограду отмечалось: «Почти на всех крупных предприятиях — настроение подавленное, недовольство и ропот в связи с задержкой зарплаты и продуктов по государственному снабжению, высокими ценами на кооперативные товары, малые тарифы, не соответствующие прожиточному минимуму и рыночным ценам. <…> Завод Эриксон — эсеры и меньшевики явно состоят в какой-то подпольной организации, т. к. достают литературу и прокламации. <…> На Первом Государственном дерево-обозном заводе — группировка против хозорганов и трестов, подстрекает к забастовке» [656]. В общем обзоре политико-экономического состояния РСФСР за июль 1922 года, в частности, говорилось: «Несомненно, мы не ошибемся, если припишем возникновение забастовок проискам меньшевиков и эсеров. Затруднение советских органов играет им на руку. Не всюду антисоветская агитация ведется организованно, очень часто — отдельными лицами. <…> Порой [забастовки] происходят не только из‑за недовольства рабочих против администрации предприятия или хозяйственного органа, но и из‑за враждебного отношения к Советской власти» [657].

Историк С. В. Воробьев пишет, что на Урале в 1925 году составители информационных сводок в качестве основных причин негативного социального настроения рабочих (как промышленных, так и сезонных) указывали следующие: вопросы зарплаты, нормы выработки, обеспечение спецодеждой, жилищный вопрос. Важными факторами недовольства рабочих являлись ненормальные, напряженные взаимоотношения с заводской администрацией и бездействие профсоюзных организаций. Сотрудники ОГПУ отмечали, что большую часть случаев возникновения забастовок и «волынок» нужно отнести на счет вины администрации хозяйственных учреждений и профсоюзных организаций, которые показывали полную свою несостоятельность и нечуткость в этом вопросе. Многие промышленные рабочие Уральской области, особенно работавшие на рудниках, копях или приисках, находились в крайне стесненных жилищных условиях. По данным информационных сводок,

…жилищные условия рабочих Покровского рудника Надеждинского комбината невозможны. В казармах теснота, грязь, санитарный надзор отсутствует. Рабочие страшно недовольны и говорят: «Мы боролись за лучшее, а живем хуже скотины». В результате часть рабочих делала нерадостные выводы: «Ничего хорошего не было при царской власти, да и при этой видать ничего. Хорошо только коммунистам, да и то не всем».

Ряд рабочих резко оценивали политическую ситуацию в стране, сложившуюся систему власти, ее приемы управления и, во всяком случае на словах, были готовы с ней бороться:

У нас диктатура не рабочих, а партии (Надеждинский завод);

Бесполезно избирать своих представителей в горсовет, они там будут для мебели, т. к. головки уже назначены парторганизацией (Надеждинский завод);

Советская власть ничего не дает, а только дерет всю шкуру рабочего. Грабители! Обогащайтесь на нашей шее (Кизелкопи);

Коммунисты сидят на шее рабочих. Рабоче-крестьянская власть только на словах, а на деле правят буржуи и чиновники (строители Тюменского окр[уга]);

Скоро настанет время, когда всех коммунистов передушат и они будут валяться на каждом шагу на улице (Златоуст[овский] мет[аллургический] завод);

Все коммунисты — сволочи, выведут когда-нибудь нас из терпения. Нигде нет правды, везде нас обманывают, стало хуже, чем раньше (Надеждинский завод);

Коммунистам скоро будет смерть. Они ездят на наших шеях. Нужно стряхнуть пустоголовое управление (Пермский оруд[ийный] завод);

Рабочих жмут разными отчислениями хуже, чем раньше. Кровопийцы! Допивайте кровь рабочего до конца! Скоро будет второй Октябрь, тогда мы с вами расправимся (выдержка из «Обращения в райком РКП(б)», расклеенного на Лялинской фабрике в двух экземплярах) [658].

Массовое обследование рабочих Урала (1924) на пяти крупных предприятиях показало, что 20 % рабочих категорически не желают вступать в партию, а еще 57 % свой отказ объясняют условиями быта, малограмотностью и т. д., что также является скрытой формой отказа [659]. Вместе с тем исследователи сходятся во мнении, что не стоит преувеличивать это недовольство, ибо в основном оно носило экономический характер.

Столь же важной представлялась информация о политических настроениях личного состава Красной армии и флота. Безусловно, самым опасным для любой власти является неуверенность в надежности армии, готовности воинских частей выполнять приказы. В дни подавления Кронштадтского восстания, в марте 1921 года, доклады Особых отделов рисовали крайне опасную картину. Уполномоченный информационной части Особого отдела В. Насонов 14 марта сообщал о ситуации в частях 27‑й стрелковой дивизии, прибывшей под Кронштадт: «Настроение <…> неблагонадежное, красноармейцы <…> заявляют, что против Кронштадта и матросов наступать не пойдем <…> а если 27‑я дивизия не пойдет, то не пойдет никто» [660]. Эту оценку подтверждал начальник временного Особого отдела Южной группы войск А. Николаев. 15 марта три наиболее ненадежных полка были разоружены, а около 50 красноармейцев расстреляны [661].

Новой задачей в эти годы являлся вопрос горизонтального информирования Особыми отделами командно-политического состава Красной армии. Совместный приказ РВСР и ГПУ в ноябре 1922 года предусматривал: «Обязать начальников Особых отделов периодически, не реже чем каждые две недели, делать личный информационный доклад по политической линии члену соответствующего Реввоенсовета. В случаях поступления сведений о фактах, могущих угрожать значительными осложнениями в воинских частях, начальник Особотдела обязан немедленно ставить в известность РВС». Вместе с тем лишь в редких случаях установленный порядок распространялся на комиссаров дивизий [662]. Обратим внимание, что такая информация не предназначалась для командного состава, за которым чекисты также вели постоянное наблюдение.

Особое недоверие чекисты испытывали к командирам Красной армии из бывших царских офицеров и «мелкой буржуазии» (крестьян, казаков, иногородних и т. п.). На 1 января 1921 года офицеры царской и белых армий составляли 34 % от общей численности руководящих кадров всех степеней в Красной армии, в том числе имелось около 12 тысяч бывших белых офицеров. Специальная инструкция штаба РВСР от 21 мая 1921 года, согласованная с Особым отделом ВЧК, требовала удаления последних с военной службы в первую очередь. В результате уже к концу 1922 года их оставалось в рядах армии менее 2 тысяч [663]. Но чисткой дело не ограничивалось.

Инструкция к приказу ГПУ № 200 от 1 сентября 1922 года, посвященная организации наблюдения за командным составом РККА, требовала «смотреть за элементами группирования» в среде бывших офицеров и, если необходимо, через возможности командования раскассировать группировки, не ослабляя оперативного контроля над наиболее активными лицами [664]. Что касается командиров из «мелкобуржуазных слоев», то показательным является письмо К. Е. Ворошилова И. В. Сталину от 1 февраля 1923 года в связи с идеей назначить С. М. Буденного наркомом земледелия РСФСР. Ворошилов, являвшийся членом РВС Первой конной армии с ноября 1919 года по май 1921-го, так характеризовал ее командующего:

Буденный <…> слишком крестьянин, чересчур популярен и весьма хитер. Зарубежная «белая» пресса очень часто <…> пишет о Буденном в минорных тонах не без задних мыслей. Внутренняя контрреволюция тоже очень уповает на будущее, в этом будущем, в представлении наших врагов, Буденный должен сыграть роль какого-то спасителя (крестьянского вождя), возглавляющего народное движение. При таких условиях бросать Буденного в крестьянско-земельную пучину было бы сумасшествием. <…> Если действительно произошло бы, когда-нибудь, серьезное столкновение <…> интересов между пролетариатом и крестьянством, Буденный оказался бы с последним [665].

Повышенное внимание к личному составу Красной армии и флота сохранялось и в последующие годы. Инструкция ОГПУ в марте 1924 года требовала от работников Особых отделов ответов на следующие пункты:

1. Настроение и отношение к Соввласти и РКП… 2. Контрреволюционная агитация <…> ее характер, степень влияния на окружающих; 3. Наличие членов антисоветских партий, кулачества, политбандитского элемента, бывших белых, их деятельность и влияние на массы; 4. Национальная рознь, антисемитизм и взаимоотношения с национальными меньшинствами; 5. Религия — степень религиозности, сектантство, <…> связи с религиозными организациями и общинами вне армии; 6. Группировки бывшего и белого офицерства, <…> национальные (поляки, украинцы и др.) шовинистические устремления, развитие национальной самостийности, земляческие, корпоративные, кулаческие и т. д.; 7. Взаимоотношения с населением; 8. Взаимоотношения командного и политического состава с красноармейцами; 9. Взаимоотношения командного и политического состава между собой; 10. Положение красных командиров; 11. Пьянство; 12. Уголовные преступления; 13. Дезертирство, его размеры и характер, <…> причины; 14. Дисциплина… [666]

Зам. начальника ОО ОГПУ Р. А. Пиляр на II Всесоюзном съезде Особых отделов в январе 1925 года требовал усилить внимание к разного рода объединениям бывших офицеров [667].

На протяжении всех 1920‑х годов секретные материалы ВЧК — ОГПУ пропитаны в целом недоверием к интеллигенции как социальному слою. В качестве методов борьбы они предлагали чистки, увольнения, сокращения и т. п. меры. Так, в 1924 году информационные сводки ОГПУ расценивали сопротивление вводимому Дальтон-плану и защиту лекционной системы как «контрреволюционное явление» [668]. Политконтроль Ленинградского ОГПУ в декабре 1924 года делал вывод, что отрицательные сообщения против «советской власти, членов РКП(б) и всего нового строя жизни» «исходят от интеллигенции» [669]. В январе 1922 года госинформтройка в Петрограде предложила «через губисполком наробразу провести срочную фильтрацию всего педагогического персонала» [670]. В докладе «О состоянии вузов г. Петрограда за время с I/XI по 31/XII 1923 г.» отмечалось, что в Военно-медицинской академии И. П. Павлов, «читая лекцию о физиологии, вместо того, чтобы придерживаться своей намеченной лекции, <…> занимался критикой» «Истории культуры» Бухарина и «при всякой мелочи придирается к советской власти и партии при всей аудитории» [671]. В обзоре состояния ленинградских вузов и школ за 1924 год сквозила враждебность к Академии наук, которая, по мнению составителей доклада, «главный тон всей профессуре <…> задает до нынешних дней <…> своими прогнившими старыми традициями».

Настроение учительства в городе оценивалось, в частности, по участию в демонстрациях, посещавшихся «вяло, на 20–30 %» [672]. В марте 1926 года СОЧ ОГПУ Ленинграда подготовила специальный доклад о настроениях преподавателей Ленинградского университета в связи с перевыборами правления ЛГУ. Была дана характеристика «правой профессуре»: академику А. Е. Ферсману, профессорам А. П. Афанасьеву, К. М. Дерюгину, директору Пулковской обсерватории А. А. Иванову и др.; подчеркивалось, что «настроение участников собраний преподавательской и профессорской курий было приподнятое и враждебное к преподавателям-коммунистам», а сами «выборы правления Университета рассматриваются правой профессурой как крупная политическая демонстрация» [673].

Агентурно-осведомительная сводка по 7‑му отделению (выявление и борьба с антисоветскими проявлениями среди интеллигенции и молодежи, правых партий) СО ОГПУ от 2 января 1926 года на имя начальника СО Т. Д. Дерибаса сообщала:

В Москве функционирует клуб литераторов «Дом Герцена» <…> где сейчас, главным образом, собирается литературная богема и где откровенно проявляют себя Есенин [умер 28.12.1925], [К. А.] Большаков [расстрелян 21.08.1938], [С. Ф.] Буданцев [умер в заключении 06.02.1940], (махровые антисемиты), [Б. М.] Зубакин [расстрелян 03.02.1938], [Н. П.] Савкин [1900 — после 1970] и прочая накипь литературы. <…> Желательно выявить физиономию писателя М. Булгакова, автора сборника «Дьяволиада», где повесть «Роковые яйца» обнаруживает его как типичного идеолога современной злопыхательствующей буржуазии. Вещь чрезвычайно характерная для определенных кругов общества [674].

12 октября 1926 года помощник начальника ИНФО ОГПУ С. Н. Маркарьян писал ПП и ГО ОГПУ: «ИНФО предлагает впредь до особого распоряжения пьесу Булгакова „Зойкина квартира“ к постановке не допускать» [675]. В связи с созывом 2 сентября 1927 года в Киеве Всесоюзного съезда патологов Т. Д. Дерибас направил телеграмму всем ПП ОГПУ (ЛВО, Урала, Сибири, Юго-Востока России), предложив представить в ГПУ УССР и СО ОГПУ «подробные политхарактеристики объектов, едущих [на] съезд. Только СО ОГПУ телеграфируйте фамилии и псевдонимы сексотов, едущих в числе делегатов, [на] предмет указания необходимости связаться с Киевским ГПУ» [676].

Хотя официальные лозунги и пропаганда 1920‑х годов активно продвигали идеи интернациональной общности трудящихся и приоритета классового подхода, органы ОГПУ на деле вели наблюдение не только за социальными, но и за национальными сообществами. Докладная записка, анализирующая реакцию различных слоев населения СССР на опасность новой войны в 1927 году, имела раздел «нацменьшинства», в котором, например, указывалось, что основная часть финского населения «будет соблюдать благожелательный нейтралитет к Советам»; большинство еврейского населения выражает «готовность защищать Советскую власть»; зато немецкие колонисты, среди которых сильны эмиграционные настроения, «в большинстве против войны и за соблюдение нейтралитета» [677].

В июле 1925 года аппарат ОГПУ подготовил для Ф. Э. Дзержинского пять справок на тему «Немцы в СССР». В этих материалах давалась оценка настроений немецких колонистов на Украине, жителей Автономной республики немцев Поволжья и утверждалось, что «немецкие колонисты составляют особую немецкую националистическую единицу, по социальному составу — кулацкую, по политическому характеру — политическо-фашистскую. Религиозные и культовые особенности еще более усугубляют их враждебное к коммунизму и соввласти отношение. Немецкие колонии являются базой антисоветской политики немцев». Сотрудники ОГПУ пугали читателей этого совершенно секретного материала тем, что «немцы населяют крупные промышленные районы, пограничную зону, стратегически важные области и благотворные земледельческие районы. <…> Все немецкие колонии и их руководители широко использовываются (так в тексте. — В. И.), как осведомительная, а в случае войны, вредительная (так в тексте. — В. И.) база. Немцы глубоко проникли в нашу армию, хозяйство, госаппарат и в некоторых районах держат в своих руках целые отрасли промышленности».

Предлагалось «поторопить расслоение колоний», «распылить колонистские районы, используя национальную и религиозную рознь между колонистами», стремиться к организации «бедняцкого элемента и комсомола» для ведения классовой борьбы в колониях, «не возражать против эмиграции кулацких антисоветских элементов из колонистов» [678]. По сути, здесь уже была сформулирована та шовинистическая программа политического недоверия к целым народам, которую впоследствии претворял сталинский режим.

Под постоянным наблюдением находились и сионистские организации, рассматривавшиеся как «мелкобуржуазные» и враждебные делу социалистического строительства. Хотя ряд организаций сионистской направленности легально существовал в СССР до конца 1920‑х годов, в том числе Еврейская коммунистическая партия Поалей-цион, органы ОГПУ постоянно держали их в фокусе внимания. Председатель ГПУ Украины В. А. Балицкий в докладе о проделанной работе за период с 1 октября 1923 по 1 октября 1924 года сообщал, что ведется наблюдение за следующими организациями сионистского толка: алгемейн-сионисты, Цейре-цион, Сионистский союз молодежи «Гистадрут», Сионистско-социалистическая партия ЦС, Сионистский союз социалистической молодежи «Юген-Фербанд», спортивная организация «Маккаби», занимающаяся вопросами культуры организация «Гашомер-Гацоир», студенческая организация «Дройер» и всероссийская трудовая организация «Гехолуц» (названия даны по тексту документа. — В. И.). Одной из главных задач этой слежки было определение реального влияния сионистских организаций, особенно в районах компактного проживания евреев. Летом 1925 года в справке на имя И. В. Сталина было отмечено, что, по данным Волынского ГПУ, в сионистских организациях принимает участие и «рабочая молодежь, главным образом из кустарей», а в «сионистских организациях молодежи числится до 1500 чел.» [679].

Ил. 5. Выписка из протокола заседания президиума Коллегии ВЧК от 14 сентября 1919 г. Источник: ЦГАИПД СПб. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1038. Л. 1

Здесь также политический контроль был неразрывно связан с политическим сыском. Постоянно практиковались аресты активистов сионистских организаций, в том числе легальных. В марте 1923 года Секретный отдел ГПУ докладывал в ЦК РКП(б), что «в ночь с 13‑го на 14-ое сего месяца» произведены обыски «у активных членов сионистских организаций: Алгемейнсион, ССПЦЦ (Сионистско-социалистическая партия Цейре-цион), „Геховер“ (студенческая сионистская организация), давшая весьма значительные результаты. <…> По операции арестовано 49 чел.» [680]. Всего же, по данным начальника СО Т. Д. Дерибаса, за 1924 год имелось «12 групповых разработок» сионистских организаций, «по коим проходят 372 чел.», «одиночных агентурных дел <…> 986. На учете <…> на 1.01.24 г. — 750 чел. Взято вновь на учет по данным 1924 г. — 1520 чел. Групповых дел — 55» [681].

Таким образом, в течение 1920‑х годов органы ВЧК — ОГПУ развили и укрепили систему тотального политического контроля над всеми группами населения страны, в том числе и членами коммунистической партии. Эта система не опиралась ни на какую правовую основу, а лишь на секретные инструкции высших партийных органов и самого ВЧК — ОГПУ. Одновременно информация ОГПУ приобретала все большее значение для руководства страны, ибо считалась наиболее полной и достоверной. Например, в феврале 1926 года ЦК ВКП(б) отмечал в циркуляре, что местные партийные органы недостаточно используют в работе сводки и информационные материалы ОГПУ, из‑за чего слабо учитывают политические настроения масс и не в состоянии быстро устранить замеченные «органами» злоупотребления [682]. Между тем серьезный анализ этой информации показывает, что она имела свои сильные и слабые стороны.

В отличие от партийных и советских организаций структуры ВЧК — ОГПУ на протяжении ряда лет не стремились приукрасить положение на местах. Сводки ВЧК — ОГПУ начала 1920‑х годов, говоря о политических настроениях широких масс, делали упор не на агитацию со стороны «контрреволюционных элементов и партий», а на реальное экономическое положение населения и злоупотребления представителей власти.

Так, в сводках Информотдела ВЧК первой половины 1922 года отмечалось, что в Московской губернии «настроение совслужащих неудовлетворительно вследствие недостатка дензнаков и тяжелого материального положения», в Ярославской губернии «настроение красноармейцев неудовлетворительно вследствие недостатка обмундирования и плохого продснабжения и недостатка топлива», в Семипалатинской губернии «настроение крестьян ухудшилось вследствие принудительного сбора продналога», в Пензенской губернии «среди рабочих по-прежнему вызывает недовольство задержка выплаты жалованья» [683]. Госинформтройка Усть-Куломского укома области Коми в июне 1922 года сообщала: «Настроение крестьян подавленное за отсутствием всех потребных фабрикатов для хозяйства. <…> [К] коммунистам [в] некоторых местностях относятся враждебно как неумелым руководителям хозяйства <…> Вооруженных восстаний и банд не замечалось» [684].

Похожая ситуация отписывается в начале 1922 года в докладе Петроградской ЧК: «Отношение к коммунистам среди рабочих и крестьян не везде одинаково и часто зависит от объективных и экономических условий»; в одном из районов «отношение рабочих не дружелюбное благодаря тому, что многие рабочие видят, что партийные более или менее ответственные работники живут в более или менее лучших условиях, чем они. Рабочие винят в своем положении коммунистов» [685]. И хотя по ряду предприятий Петрограда (Гвоздильный завод, фабрика Лаферм и т. д.) отмечалось сильное влияние эсеров и меньшевиков, тем не менее «все происходящие волынки главным образом» объяснялись тем, что «положение рабочих и служащих крайне тяжелое, много необеспеченных семейств снято с госснабжения» [686].

Подобные же сведения об отсутствии целенаправленной антисоветской деятельности со стороны каких-то социальных групп, о тяжелейшем экономическом положении трудящихся содержались в материалах ОГПУ и в последующие годы.

Анализируя политическое и экономическое положение в губернии за январь — февраль 1924 года, Ленинградское ГПУ указывало: «…кулачество систематической, массовой агитаций против соввласти не ведет…», «недовольства на экономической почве, отмеченные в предыдущих докладах, существуют и в настоящее время: низкая зарплата, несвоевременная выдача зарплаты, колоссальная разница в жалованье рабочих и администрации», «экономическое положение крестьянства далеко неудовлетворительное. <…> В некоторых губерниях (Коми, АКСССР [Автономная Карельская ССР], Псковская) крестьянство переживает голод. <…> И на этой почве возникают недовольства на налоги и всевозможные местные обложения», но «организованной антисоветской деятельности за отчетный период не отмечено» [687].

В докладной записке И. В. Сталину «О положении безработных» за 1926 год, в частности, говорилось: «Скопление большого количества безработных на биржах крупных городов <…> при наличии высоких цен на продукты питания, слабой посылки на работу и плохих жилищных условий <…> создает благоприятную почву для антисоветской агитации» [688]. Ф. Э. Дзержинский в записке, направленной в Политбюро ЦК РКП(б) и Генеральному секретарю ЦК И. В. Сталину 9 июля 1924 года в связи с неурожаем на юго-востоке страны, указывал на опасность крестьянского антисоветского движения. Сообщая, что ОГПУ «разрабатывает сейчас ряд мер <…> для увеличения бдительности, учета, изъятий, улучшения информации, связи и т. д.», он одновременно подчеркивал, что «это меры второстепенного значения». Главное же состоит в необходимости «принять такие меры, которые бы создали в крестьянстве уверенность, что Советская власть предупредит на будущее время неурожай».

Далее Ф. Э. Дзержинский предлагал «в срочном порядке и гласно приступить к разработке огромных мелиоративных работ». Одновременно глава ОГПУ и председатель ВСНХ обращал внимание руководства партии на «намечающуюся трещину в союзе между рабочими и крестьянами», ибо «уровень жизни рабочих растет непропорционально быстро — без достаточной для этого экономической базы», а промышленная продукция «по своей дороговизне все-таки не соответствует платежеспособности крестьянства». Дзержинский предупреждал, что этот разрыв в темпах «поднятия уровня жизни рабочих и крестьян» грозит «Кронштадтом или более мягкими формами» [689].

Вместе с тем не следует преувеличивать регулярность, полноту и точность информации, собиравшейся органами ОГПУ на всех уровнях. 5 февраля 1923 года зам. председателя ГПУ И. С. Уншлихт требовал от губотделов не задерживать сводки более двух дней [690]. Приказ ОГПУ от 30 ноября 1923 года отмечал невнимательность составления сводок «в смысле логического построения и правильного изложения мысли» [691]. В приказе ОГПУ от 12 февраля 1925 года «О результатах обследования работы местных органов ОГПУ» была дана оценка деятельности Астраханского, Калмыцкого, Пензенского, Рязанского отделов и четырех аппаратов уездных уполномоченных, в том числе и в информационной сфере.

Положительную оценку получила только работа Пензенского отдела ОГПУ. В отношении остальных подразделений отмечалось, что «осведомительно-информационная работа, особенно в части деревни, находится в весьма неудовлетворительном состоянии» [692]. В аппарате уездного уполномоченного Скопинского уезда из 100 рабочих папок 50 были пустыми, во многих папках хранились донесения только за 1923 год, после июля 1924 года вообще не имелось информации. Данные по политическим партиям в августе 1924 года были переписаны с июльских. В Астраханском отделе распоряжение Информационного отдела ОГПУ не выполнено [693]. По мнению проверяющих, информационная сеть Калмыцкого отдела оказалась совершенно неработоспособна. Госинформсводки составлялись по официальным материалам. За 1924 год не было донесений о церковном движении [694]. Информационное отделение Рязанского отдела вопреки запрету выдавало резидентам перечень вопросов в письменном виде [695].

Подобная же оценка была дана работе Киевского, Одесского, Екатеринославского и Волынского губотделов ОГПУ в приказе от 7 апреля 1925 года «О результатах обследования Губотделов Украины»: «…слабость постановки информационной работы, особенно в окружных отделах, главным образом в крестьянских районах» [696]. В частности, в Киевском и Белоцерковском окружных отделах «освещение деревни совсем не удовлетворительное», учет членов антисоветских партий устарел. В Одесской губернии громоздкая, плохо используемая сеть осведомления, до 5 тысяч человек на губернию. Екатеринославский губотдел упрекался в недостаточном освещении заводских районов и очень слабом освещении положения в деревне. Более удовлетворительным по сравнению с другими оказалась работа Волынского губотдела [697]. Думается, что подобные факты не были единичными.

Желание получать более достоверную информацию, независимую от внутренних отношений в местных аппаратах ОГПУ, породило такую специфическую форму вертикальной связи с руководством ОГПУ, как личные письма-доклады начальников местных органов ОГПУ. Они были установлены приказом 13 октября 1923 года [698]. Напомним, что подобная форма «закрытых писем» или «личных писем» секретарей партийных комитетов была введена циркуляром ЦК РКП(б) № 1902/с от 18 января 1922 года.

Необходимо подчеркнуть, что информация, отправлявшаяся в ОГПУ, отражала в целом враждебное настроение аппарата органов госбезопасности по отношению к НЭПу, к интеллигенции. Этот аппарат был заточен на сохранение и усиление политики репрессий в силу своих идеологических воззрений и экономических интересов. Выше мы уже писали о том яростном отпоре, который руководство ОГПУ дало попытке урезать бюджет организации в конце 1924 года. К этому можно добавить, что уже упоминавшийся Т. Д. Дерибас в конце записки на имя Ф. Э. Дзержинского выражал надежду, «что сотрудники моих местных органов не потеряют своего подвижнического духа ни под какими влияниями разлагающего НЭПа» [699]. Существуют, однако, данные, что неприятие НЭПа частью работников ОГПУ объяснялось не только высокоидейными соображениями, но и более низменными причинами. Секретарь Петроградского комитета РКП(б) П. А. Залуцкий писал в закрытом письме в ЦК в июле 1922 года, что среди работников ГПУ существует «нечто вроде тоски по 18‑му г., когда можно было реквизировать, когда не было денежного расчета за то, что можно было получить», а неприятие новых работников отчасти происходит «из боязни раскрытия кое-чего из прошлого, в котором имеется много пересола в области приобретения излишков, превышения власти и т. д.» [700].

Известнейший исследователь истории советских спецслужб А. А. Зданович писал в связи с этим: «Гражданская война породила обстановку классовой ненависти, создала простор для правового нигилизма со стороны должностных лиц. Многие чекистские аппараты создавались наспех, в число их руководителей попадали нравственно ущербные люди, „во власть“ прорвалось немало корыстных личностей и карьеристов», при этом «органы ВЧК — ОГПУ не были в этом смысле каким-то исключением по сравнению с другими звеньями государственного аппарата и партийными комитетами» [701].

Личный состав сотрудников ОГПУ в 1920‑х годах менялся, и Ф. Э. Дзержинский так формулировал основное требование к подбору кадров в новых условиях: «Если приходится выбирать между, безусловно, нашим человеком, но не совсем способным, и не совсем нашим, но очень способным, — у нас, в ЧК, необходимо оставить первого <…> вся суть, по-моему, в подборе людей, безусловно, честных <…> и, где нужно, умных» [702]. Но между теорией и реальной жизнью всегда существует некий люфт, размер которого зависит от целого ряда обстоятельств. Идеальным считался сотрудник пролетарского происхождения, член РКП(б) или РКСМ, честный, скромный, настойчивый в достижении цели, мужественный, не проявляющий сомнений относительно политики партии, непримиримый к врагам. На практике чекисты, как правило, не имели нормированного рабочего времени, часто рисковали своими жизнями в условиях повсеместной уголовной преступности и бандитизма. Руководство же постоянно напоминало, что каждый чекист должен «забыть об отдыхе, работать не покладая рук». 22 августа 1924 года вышло Постановление ЦИК и СНК СССР «О нераспространении законов о труде на сотрудников ОГПУ и его местных органов» [703]. 8 марта 1925 года Ф. Э. Дзержинский писал Г. Е. Зиновьеву: «Для ОГПУ пришла очень тяжелая полоса. Работники смертельно устали, некоторые до истерии».

Руководители чекистских органов, несмотря на более высокие оклады, чем в других ведомствах, постоянно жаловались на крайне тяжелое материальное положение своих сотрудников, их болезненное состояние. Особенно большое количество таких жалоб приходится на первые годы НЭПа. В мае 1922 года зам. председателя ГПУ И. С. Уншлихт направил В. И. Ленину докладную записку бюро ячейки РКП(б) при ГПУ, в которой утверждалось, что значительная часть коммунистов-работников ГПУ подверглась влиянию НЭПа. Это влияние проявляется в продаже вещей на рынке, мелкой торговле, поисках заработка на стороне и взяточничестве. И. С. Уншлихт писал и об угрозе полной деморализации и развала работы, если сотрудники ГПУ в срочном порядке не будут поставлены в сносные условия [704].

Секретарь Гомельского губкома партии М. М. Хатаевич 3 мая 1922 года направил в ЦК письма чекистов о тяжелом материальном положении, сопроводив их своими комментариями: «Положение доходит до того, что коммунисты, работники органов ЧК, чуть не объявляют забастовки. <…> разведка <…> с 30 апреля на работу не выходит, так как таковая в течение недели находится без продовольствия» [705].

В феврале 1923 года секретарь Архангельского губкома партии П. С. Заславский, председатель губисполкома Н. К. Козлов, начальник губотдела ГПУ П. И. Студитов-Парфенов обратились со специальным письмом к уездным органам партии, советской власти и ГПУ, предлагая уполномоченным ГПУ «прекратить всякого рода комбинации торговли, товарообмена и всяких сделок», которые последние используют «для улучшения быта», «входя в связь и знакомство с тем элементом, который является неотъемлемым объектом наблюдения органов ГПУ» [706]. Совершенно панически звучало письмо председателя ГПУ Украины В. Н. Манцева от 5 июля 1922 года Дзержинскому о невыносимом положении украинских чекистов. В. Н. Манцев, в частности, писал:

Денежное вознаграждение, которое уплачивается сотруднику, мизерное, так же, как продовольственный паек. На этой почве происходит общее понижение. Я лично получаю письма от сотрудниц, в которых они пишут, что принуждены заниматься проституцией, чтобы не умереть с голода. Арестованы и расстреляны за налеты и грабежи десятки, если не сотни, сотрудников, и во всех случаях установлено, что они идут на разбой из‑за систематической голодовки. Бегство из Чека повальное. Особенно угрожающе стоит дело с уменьшением числа коммунистов среди сотрудников. <…> Очень часты, если не повседневны, случаи выхода из партии на почве голода и необеспеченности материального существования. И уходят не худшие, а в большинстве пролетарии [707].

По данным ПП ОГПУ Юго-Востока России, за период с 1 сентября 1923 по сентябрь 1925 года сотрудников, покончивших жизнь самоубийством, было больше, чем погибших в борьбе с бандитизмом [708]. Эта ситуация сохранялась и в последующие годы. В апреле 1928 года начальник Брянского горотдела ГПУ С. И. Черницкий писал председателю губисполкома М. Ф. Корнееву (копия — секретарю губкома ВКП(б)), что 75 % всего состава работников губотдела «являются больными сильным нервным расстройством, неврозом сердца, туберкулезом и т. п. болезнями и требуют неотложного лечения» и просят деньги на путевки в санатории и дома отдыха [709].

При этом немалое число чекистов независимо от марксистских идеологем о решающей роли рабочего класса уверовало на практике в свое особое предназначение. Секретарь партбюро Гомельского отдела ГПУ М. И. Гольдфельд 24 апреля 1922 года, указывая на тяжелое материальное положение чекистов, писал: «Основа советской власти — это ГПУ. Не будет ГПУ, не будет Советской власти» [710]. Одновременно часть молодежи стремилась по разным причинам попасть в органы ОГПУ. Ими двигал и юношеский романтизм — желание оказаться в «особой касте» людей, причастных к государственным тайнам; и возможность воспользоваться социальным лифтом для будущей карьеры; и стремление оказаться среди тех, от кого зависят судьбы граждан.

В этой ситуации при приеме в создававшиеся в эти годы учебные заведения по подготовке чекистских кадров определяющим становились социально-политические факторы. Член мандатной комиссии, начальник отделения Секретного отдела Я. М. Генкин в мае 1923 года докладывал И. Р. Уншлихту, В. Р. Менжинскому и Г. Г. Ягоде: «Здесь полных 100 % политической неграмотности и почти такой же неграмотности чекистской». И это при том, что поступающие на курсы имели стаж работы в органах ВЧК — ГПУ от двух до пяти лет [711].

В январе 1923 года проходил набор курсантов Омской транспортной школы ГПУ. В результате из 70 принятых 12 человек (13 %) были приняты условно. Интеллектуальное развитие и политическая грамотность не имели решающего значения при поступлении. Например, приемная комиссия дала следующее заключение по некоторым кандидатурам: «Фельчагов Сергей. Кандидат РКП с 1921 г. Общее и политическое развитие слабо, тупой. Обратить внимание на степень усвояемости предметов — оставить. Крутенков Иван. Кандидат в РКП с 1922 г. Туповат. Оставить условно (Обратить внимание на степень усвояемости предметов). Дураков Александр. Член РКП с 1920 г. Рабочий. Политически неграмотный. Вообще мало развит. Есть желание учиться. Принять» [712]. В результате в ПП ОГПУ по Сибири по результатам выборки из 360 оперработников на 1929 год 75 % чекистов имели начальное образование, 11,5 % — среднее и неполное среднее, 2 % — высшее и незаконченное высшее [713]. Даже в центральном аппарате ОГПУ в 1924 году из 2402 сотрудников высшие учебные заведения окончили 59 человек, а две трети были малограмотными [714].

К этому необходимо добавить, что сама специфика чекистской работы у многих ее сотрудников формировала определенный психоэмоциональный тип личности. Душевное состояние, которое, несомненно, было присуще очень многим чекистам, хотя сознавали его, вероятно, далеко не все, очень четко выразил их коллега Ф. Ф. Кронберг, член партии с 19 мая 1917-го, служивший в Петроградской ЧК с 26 апреля 1918 года и занимавший там ряд ответственных должностей (следователь, начальник Активной части Особого отдела, помощник заведующего Общим отделом с поручением исполнять обязанности секретаря Петроградской ЧК, заведующий столом личного состава) [715]. В своем заявлении от 7 июля 1921 года в Орготдел Петербургского комитета РКП(б) 27-летний Фриц Фрицевич, человек, окончивший гимназию, мечтавший о получении филологического образования и просивший откомандировать его на учебу в 1‑й Петроградский университет, писал: «Я сильно устал и „болен“ всеми недугами закоренелых чекистов: потерял доверие к людям, почти в каждом человеке вижу преступника, особенно по части „спецов“, и, следовательно, без временной перемены обстановки вряд ли пригожусь для советской работы вообще» [716]. Эту сторону деятельности чекистов А. А. Зданович анализирует следующим образом:

Постоянный поиск «негатива», основанный на приказах и директивах, стремление видеть возможные происки врага там, где другие этого не наблюдают, необходимость «выдавливать» нужную информацию из подследственных, скептически оценивать и перепроверять сведения даже самых надежных секретных сотрудников, проникать в чужие тайны, преодолевая защитные действия объектов изучения, — это и многое другое в практике оперативно-следственной работы формировало специфический, чекистский взгляд на окружающий мир. <…> Характер профессии накладывал свой отпечаток на личность каждого оперативного работника и следователя. Этот факт, безусловно, следует учитывать при изучении многогранной деятельности чекистов [717].

Все это, вместе с необходимостью учитывать тон партийных решений и партийной пропаганды в условиях авторитарного режима 1920‑х годов, отражалось в направленности чекистской информации, ее оценках, самом отборе фактов. Например, вывод XIV съезда ВКП(б), что «советский служащий (учитель, врач, инженер, агроном и т. д.) по своим стремлениям и настроениям начинает становиться советским по существу» [718], требовал от чекистов учитывать это в своих сводках о настроениях интеллигенции. Сама политика НЭПа с ее направленностью в середине 1920‑х годов на достижение «гражданского мира» также влияла на деятельность ОГПУ. В целом можно согласиться с мнением А. Г. Теплякова, что «после высокого уровня репрессий 1922–1923 гг., обусловленных продолжением вооруженного сопротивления в национальных окраинах, в 1924–1926 гг. наблюдался максимально низкий за период 20‑х годов уровень политических репрессий. Данная тенденция середины 1920‑х гг. была характерна и для СССР в целом, поскольку политическая ситуация в стране являлась относительно стабильной и органы безопасности в тот период основной удар наносили по уголовной преступности» [719]. Но даже в это время, в середине 1920‑х, очевидно стремление ОГПУ акцентировать внимание на масштабах грозящей опасности и на своей роли в обеспечении монопольной власти коммунистической партии.

Начальник КРО ОГПУ А. Х. Артузов 15 апреля 1924 года в служебной записке доказывал, что происходит «усиление контрреволюционного движения среди бывшего офицерства и чиновничества (белогвардейских элементов)», а «переворот мыслится как результат восстания в Красной армии, проведенного военной организацией» [720]. Он же писал в декабре этого же года в своей докладной записке, что «основным фактором политического значения <…> в 1923/24 операционном году является значительное усиление активности кулацко-монархического движения», а «одним из главных доказательств активности кулацких масс <…> факт самопроизвольных возникновений в различных районах контрреволюционных организаций», которых в этот период «мы нашли несколько». Любопытно, что слово «несколько» в оригинале записки исправлено на «много» [721].

Дальше А. Х. Артузов пугает партийное руководство опасностью возникновения «террористических групп», которые якобы «зарегистрированы почти во всех крупных центрах СССР» и пытаются работать даже «с применением газовых отравлений» [722]. Эти аналитические выводы должны были служить обоснованием для проведения достаточно широких репрессивных операций.

При этом А. Х. Артузов предлагал «ввиду неоформленности подлежащих ликвидации групп, все операции проводить при наличии общих агентурных данных, следствие вести в упрощенном и ускоренном порядке на предмет привлечения в административном порядке» [723]. Говоря простым языком, это означало, что у сотрудников ОГПУ не было достаточных материалов для предъявления арестованным веских обвинений и предания их суду, а вынесение приговора «в особом порядке», через Коллегию ОГПУ, открывало широкие возможности для произвола.

Примером такого процесса стало «Дело лицеистов», именовавшееся чекистами по-разному: «Дело воспитанников», «Союз верных», «Контрреволюционная монархическая организация». Оно проходило в Ленинграде с февраля по июнь 1925 года [724]. Среди арестованных был последний премьер-министр Российской империи Н. Д. Голицын, которому на момент ареста 8 февраля было почти 75 лет. Он находился вместе с сыном Николаем в ссылке в селе Александровском Октябрьской волости Ярославской губернии. Первоначальное обвинение содержало следующий пассаж: «Голицын Н. Д., проживая в селе Александровском, в целях помощи международной буржуазии собирал сведения об экономическом состоянии крестьянства, чем и нарушил ст. 66 ч. 2 УК» [725]. В основу обвинения легли традиционные встречи бывших лицеистов в День Лицея, 19 октября, в церкви Косьмы и Дамиана (Кирочная ул., 28а), куда приходило около 100 человек на молебны; создание кассы взаимопомощи и лицейского клуба. Следствие обвиняло арестованных в создании организации, «имевшей целью свержение Советской власти и восстановление монархического строя», а также в шпионаже [726].

Один из основных следователей по этому делу, уполномоченный КРО ПП ОГПУ в ЛВО А. И. Ланге, в записке от 7 мая 1925 года, указывая на выявление более 400 человек, причастных к организации, доказывал необходимость рассмотрения дела во внесудебном порядке в Коллегии ОГПУ, поскольку

рассмотрение настоящего дела в судебном заседании повлечет к безусловному расшифрованию принятых мер <…> и поставит под серьезную угрозу ценный аппарат загранагентуры <…> явится актом политически невыгодным, так как огласка дела может не только за рубежом, но и в довольно больших слоях антисоветского населения Республики породить предположение о якобы существующих больших скрытых силах, находящихся в ведении монархистов, а тем самым может явиться стимулом, побуждающим к активной борьбе против Советской власти [727].

В итоге Постановлениями Коллегии ОГПУ от 22 и 29 июня 1925 года был осужден 81 человек, в том числе 26 приговорены к расстрелу, 34 — к заключению в лагерь, 13 — к ссылке, 3 человека ограничены в проживании, 1 — получил условный срок, дело одного человека отложено, трое освобождено. 21 человека, в том числе 75-летнего Н. Д. Голицына, расстреляли в 23 часа 30 минут 2 июля 1925 года [728].

Начальник Секретного отдела Т. Д. Дерибас перечислял следующие «ликвидированные контрреволюционные организации»: «Орден русских фашистов — террористически-интеллигентную организацию в Москве», «Философское общество» (Ленинград), «Идеалисты — всесоюзную подпольную молодежную организацию бойскаутского типа», «Аргонавты — подпольный кружок симферопольских литераторов, студентов с мистическим уклоном», «Юные Всходы — подпольную юношескую группировку комсомольцев и беспартийных в г. Александрове Владимирской губ. (ученики <…> проводили забастовку вместе с учителями)» и т. д. [729]

В «Докладе по интеллигенции» от 15 февраля 1925 года, подготовленном Секретным и Информационным отделами ОГПУ, утверждалось, что «террористические тенденции среди интеллигенции» заслуживают «сугубого внимания». Якобы «Орден русских фашистов» готовил взрывы зданий Коминтерна и ОГПУ, убийства ряда наркомов, «установление связей с белой эмиграцией». Чекисты заявляли, что арестованные «главари Ордена — братья Чекрыгины, Дворяшин, Галанов и др., несомненно, выполнили бы свои проекты о террористических актах», если бы не были арестованы [730]. Напомним лишь, что глава самой «страшной» из перечисленных организаций — «Ордена русских фашистов» — поэт А. А. Ганин, расстрелянный с шестью «сообщниками» 30 марта 1925 года, был реабилитирован 6 октября 1966 года в связи «с отсутствием в его действиях состава преступления» [731].

Можно констатировать, что действия органов ОГПУ, как и партийных структур, в эти годы отражали внутреннюю неуверенность в прочности советской власти, боязнь стихийных выступлений. По мнению сибирского историка А. Г. Теплякова, до конца 1927 года чекистские сводки фиксировали истинные причины крестьянского недовольства — непосильные налоги, «ножницы цен», произвол местных властей, но позже весь негатив стали связывать с происками классового врага. Одновременно в сводках стало меньше информации по хозяйственным вопросам и гораздо больше пристрастного анализа политической обстановки [732].

К концу 1920‑х годов в сводках, записках ОГПУ все чаще появляется фраза о поддержке основной массой рабочих и крестьян политики, проводимой советской властью, что, на наш взгляд, отражало не только реальные перемены, но и необходимость руководством ОГПУ учитывать характер официальных партийных решений. Например, в феврале 1927 года ИНФО ОГПУ писало в докладной записке на имя В. М. Молотова, что «классовая сущность налога была понята всей деревней и основная масса середнячества и бедноты (занимающихся исключительно земледелием) одобряет прогрессивный характер его», а «кулаки и зажиточные <…> всеми мерами пытались сорвать налоговую кампанию». И тут же осторожно указывало, что «ряд особенностей нового налога, некоторое его увеличение по сравнению с прошлым годом, а также наличие крупных недостатков, выявившихся в ходе налоговой кампании, выявили неодинаковое отношение к налогу отдельных групп внутри социальных прослоек деревни» [733]. Следует согласиться с д. и. н. А. В. Барановым, который на материалах Северного Кавказа пришел к выводу, что Полпредство ОГПУ превращалось «по мере свертывания нэпа в весомого актора принятия политических решений» [734], и распространить этот вывод на роль ОГПУ СССР в целом, ибо данная структура была не только нацелена на реализацию партийных решений, но имела и собственные интересы (политические, финансовые), как любое ведомство.

Таким образом, на наш взгляд, информационные материалы ВЧК — ОГПУ в течение 1920‑х годов постепенно становились менее объективными (конечно, полностью адекватными реальной действительности они, как и любые другие источники, не были, и быть не могли) относительно политических настроений населения. На их содержание все сильнее влиял ряд субъективных и объективных факторов: враждебное отношение к НЭПу и интеллигенции, идеологические позиции, естественное стремление бюрократической структуры в условиях жесткой однопартийной диктатуры оправдывать в целом действия руководства страны, экономические интересы данной прослойки.

Не случайно первый секретарь Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) А. А. Андреев на пленуме ЦК в апреле 1929 года поставил под сомнение достоверность сводок ОГПУ. Он, в частности, сказал: «Нельзя изучать политического положения по сводкам ГПУ. ГПУ создано для того, чтобы искать и показывать самое плохое и неблагополучное в нашей стране, и, если мы будем свою политику строить только на основе сводок ГПУ, мы всегда будем в состоянии паники, это совершенно ясно, всегда будут у нас волосы дыбом стоять» [735]. Следует согласиться с мнением С. В. Журавлева, что «классово-ригористические ноты в речах вождей появлялись после очередного их ознакомления с информацией ОГПУ», ибо информация чекистов содействовала «в известной мере реальному отчуждению властной верхушки от общества» [736]. Одновременно информация ВЧК — ОГПУ приобретала все более важное значение в глазах основной руководящей силы страны — ее партийного аппарата. Тотальный политический контроль создавал, в свою очередь, условия для постепенного перехода политической системы в целом от авторитарности к тоталитаризму.

Глава 7

ПАРТИЯ — НАШ РУЛЕВОЙ

При всей огромной и растущей роли ВЧК — ОГПУ в осуществлении политического контроля над населением чекистские органы в первую очередь реализовывали те задачи, которые ставило перед ними руководство коммунистической партии. Уже с весны 1918 года вожди Советской России не скрывали «руководящей и направляющей» роли своей партии. В циркулярном письме ЦК РКП(б) от 29 мая 1918 года, в частности, говорилось: «Наша партия стоит во главе советской власти. Декреты, мероприятия советской власти исходят от нашей партии» [737].

Это в полной мере относилось и к деятельности ВЧК — ОГПУ. Если в резолюции I Всероссийской конференции чрезвычайных комиссий в июне 1918 года отмечалось, что они «должны быть в тесном контакте со всеми партийными и советскими органами и читать перед ними отчеты о своих действиях», то уже в «Положении ВЧК о губернских и уездных ЧК» от 14 сентября 1918 года подчеркивалось, что «в своей работе чрезвычайная комиссия <…> должна опираться на местные комитеты партии коммунистов», не упоминая Советы [738]. В обращении к коммунистам-работникам ЧК в начале 1919 года ЦК РКП(б) напоминал им, что «ЧК созданы, существуют и работают лишь как прямые органы партии, по ее директивам и под ее контролем» [739]. Председатель Всеукраинской ЧК М. И. Лацис в циркулярном письме напоминал сотрудникам, что «в чрезвычайной комиссии не могут работать люди из неправительственных партий» и «партийная директива нам выше всего» [740].

С мая 1918 года по 1920‑й включительно вопросы о Всероссийской ЧК 26 раз стояли в повестке дня заседании ЦК и объединенных заседаний Политбюро и Оргбюро ЦК РКП(б). После своего образования в апреле 1919 года Политическое бюро ЦК РКП(б) практически на каждом заседании решало вопросы, имевшие непосредственное отношение к ВЧК [741]. ЦК партии определял политическое направление деятельности ВЧК, рассматривал проекты изменений ее правового положения и организационной структуры, передавая их затем на утверждение (во многом уже формальное) во ВЦИК и СНК; заслушивал отчеты руководителей ВЧК, принимал решения о перемещениях ее руководящих кадров.

Естественно, что при такой постановке дел не обходили своей заботой правоохранительные органы в первую очередь чекистов и местные партийные комитеты. По данным А. С. Велидова, вопросы о работе ЧК два-три раза в месяц обсуждались на заседаниях губкомов партии [742]. Так, партийные организации Поволжья и Урала в 1918–1922 годах 163 раза обсуждали вопросы развития и укрепления органов ЧК; Пензенский губком партии в эти же годы 63 раза обращался к этой теме [743]. Значительная часть этих вопросов касалась политического контроля. Так, 23 октября 1919 года Тульский губком партии обсуждал вопрос «о линии поведения по отношению к меньшевикам». Член губкома, побывавший у В. И. Ленина, передавал мнение вождя относительно этой партии: «…использовать к своей выгоде, но ни в коем случае не допускать их организации, а если создадут организации, то будут арестованы». В результате губком вынес постановление: не допускать создания меньшевистских организаций, предложить губЧК следить за выступлениями меньшевиков, в случае их антисоветского характера немедленно изолировать выступающего [744].

Такое отношение партийного аппарата к ВЧК — ОГПУ сохранялось и на протяжении 1920‑х годов. Еще раз необходимо подчеркнуть, что в течение всех 1920‑х руководство страны не чувствовало себя абсолютно уверенным перед лицом миллионов своих граждан, опасаясь стихийных, так называемых мелкобуржуазных движений. Не случайно в 1926 году было принято с грифом «Совершенно секретно» Постановление СНК СССР № 179 п. 14 «О запасе работников ОГПУ». Оно гласило: «1. Образовать запас работников ОГПУ, предназначенный для пополнения развертываемых и формируемых вновь органов ОГПУ в случаях внутренних и внешних политических осложнений, а также для усиления действующего кадрового состава органов ОГПУ. 2. В запасе работников ОГПУ состоят все бывшие работники ВЧК, ОГПУ и их республиканских, местных органов независимо от их отношения к обязательной военной службе» [745]. Через несколько лет с началом коллективизации, а затем и других массовых кампаний тысячи бывших чекистов призывались из запаса для участия в них.

Партийное руководство контролировало органы ВЧК — ОГПУ сразу по нескольким направлениям. Прежде всего, происходило постоянное обсуждение деятельности ВЧК — ОГПУ на заседаниях высших партийных органов (Политбюро, Оргбюро, Секретариата ЦК), в том числе той ее части, которая касалась политического контроля и политического сыска. По нашим подсчетам, в 1921–1928 годах только на заседаниях Политбюро ЦК эти вопросы обсуждались более 50 раз: в октябре — ноябре 1921 года речь шла об отпуске 2 миллионов рублей золотом для усиления ЧК в столичных городах и штатах ВЧК; в конце 1921 — начале 1922 года — о политической цензуре и военно-политической цензуре ГПУ; в феврале — марте 1922 года обсуждались проекты положений о реорганизации ВЧК в ГПУ; в сентябре был поднят вопрос о создании Бюро содействия ГПУ при учреждениях; в декабре — об административно-высылаемых за границу; в мае 1923 года — о штатах ГПУ; в январе и апреле 1924-го — о Соловках; в январе и мае 1927 года — о правах ОГПУ и о Политконтроле; в апреле 1928 года — об арестах и высылках и т. д. [746] Политбюро играло роль высшей инстанции, окончательно решающей споры между ВЧК — ОГПУ и другими государственными ведомствами. В частности, как отмечалось выше, именно в Политбюро обращались нарком финансов и председатель ОГПУ, вступив в конфликт из‑за штатов ОГПУ.

Постоянно занимался этими проблемами В. И. Ленин. Только в сборник «В. И. Ленин и ВЧК», охватывающий 1917–1922 годы, вошло 680 документов, написанных Лениным или принятых при его участии [747].

Пристального внимания удостаивался личный состав органов ВЧК — ГПУ — ОГПУ. Уже к концу 1918 года подавляющее большинство сотрудников ВЧК в центре и на местах были коммунистами: в Витебской губЧК — 85 %, в Калужской — 65 %, в Могилевской — 91,4 %, в Тульской — 75,5 % [748]. В последующие годы это положение сохранялось и укреплялось. В 1921 году из 602 сотрудников Петроградской ЧК 40 % было коммунистов, в транспортной ЧК коммунистами были 55 человек из 135, т. е. около 41 %; как правило, они занимали ключевые должности начальствующего и оперативного состава [749]. В 1923 году коммунистов в органах безопасности было больше, чем в других наркоматах, — 50,8 %. К 1925 году из 39 руководящих сотрудников ОГПУ 38 были коммунистами. Из них 18 имели дореволюционный партийный стаж, а остальные вступили в партию в годы Гражданской войны [750].

Важным моментом во влиянии партийных комитетов на кадровую политику структур правопорядка стало утверждение номенклатуры должностей работников административных органов. Еще 23 октября 1922 года ЦК РКП(б) издал циркуляр о порядке отзыва работников ГПУ. Органы ГПУ имели право самостоятельно проводить переброску работников по 15 должностям (начальники отделов, уполномоченные и т. д.), но с уведомлением губкомов. Однако перемещения полномочных представителей, начальников губотделов, их заместителей, членов коллегий губотделов могли проводиться ГПУ лишь с ведома ЦК [751]. С октября 1924 года назначение на должность начальника губотдела ГПУ согласовывалось с ЦК РКП(б) и утверждалось губкомами; работники губернских отделов ОГПУ утверждались губкомами партии [752]. При подборе кадров в эти органы важное значение придавалось не столько образовательному и профессиональному уровню кандидатов, сколько их социальному происхождению.

Решающую роль играла оценка идейно-политических качеств. Под этим, как правило, понималась готовность безоговорочно следовать решениям партийного руководства. Например, в записке Г. Г. Ягоде 23 мая 1924 года Ф. Э. Дзержинский отмечал: «…Мильнер (А. И. Мильнер — начальник Новгородского губотдела ГПУ. — В. И.) по вопросу внутрипартийной дискуссии колеблется. Если это верно, то при всей его деловитости и преданности делу — у нас держать его не стоит» [753]. В ходе внутрипартийной дискуссии 1923 года из 546 коммунистов партячейки ОГПУ за линию ЦК голосовало 367 человек, за оппозицию — 40 и 129 — колебалось. Из 266 коммунистов Московского ГПУ ЦК поддержало 195 человек и 71 — колебался. Эти цифры были лично подсчитаны Ф. Э. Дзержинским [754]. Начальники губотделов, как правило, входили в состав бюро губкомов РКП(б) и президиумов исполкомов губернских Советов.

В свою очередь, после завершения партийной чистки 1921 года уездные политбюро стали брать на оперативный учет всех исключенных из РКП(б) по представлявшимся укомами материалам и отправлять в парткомы компрометирующие данные на членов партии. Все чаще при рассмотрении персональных дел запрашивались материалы из местного органа ОГПУ [755].

Политбюро ЦК и лично В. И. Ленин побуждали руководство ВЧК — ОГПУ к организации постоянного жесткого политического контроля и политического сыска. В апреле 1921 года Ленин направил секретную записку секретарю ЦК Молотову:

Поручить ВЧК выработать систематический план: а) на лето-осень 1921 года б) на январь (вообще начало) 1922 г. и доложить через 1–2 недели в Политбюро. Примерный план их (т. е. ВЧК) мер:

1) доликвидация с-р. и усиление надзора,

2) то же меньшевики,

3) чистка партии: долой нестойких коммунистов,

4) чистка Саратова и Самарской губернии,

5) отряды особого назначения,

6) курсанты в провинции,

7) чистка аппарата государственной власти в деревне, необходим доклад ВЧК,

НКВНУДЕЛ, РАБКРИН.

Совершенно секретно. Только лично. Перепечатке не подлежит. По использовании сжечь [756].

План был действительно разработан Секретным отделом ВЧК и направлен Ленину [757].

В связи с проходившим в апреле 1922 года Всероссийским съездом врачей нарком здравоохранения Н. А. Семашко направил в ЦК РКП(б) записку, отмечая, что на съезде «просматривалось стремление поддержать кадетов, меньшевиков, создать свой печатный орган». По этому вопросу состоялось два заседания Политбюро — 24 мая и 8 июня 1922 года. Было принято Постановление «Об антисоветских группировках среди интеллигенции», предусматривавшее проведение любых съездов только с разрешения ГПУ, проверку благонадежности всех печатных органов, усиление фильтрации при приеме в высшие учебные заведения, запрещение создания новых творческих и профессиональных обществ без обязательной регистрации в ГПУ. Политбюро потребовало от ГПУ внимательно следить за поведением врачей и всей интеллигенции [758].

Кроме этого на заседании Политбюро 26 мая было принято предложение Ленина поручить ГПУ вместе с Н. А. Семашко выработать план конкретных мер и представить его Политбюро. 22 июня 1922 года Политбюро продолжило обсуждение этого вопроса. От комиссии, назначенной Политбюро 8 июня, выступил заместитель председателя ВЧК И. С. Уншлихт, представивший список неблагонадежных врачей-кандидатов на высылку. После обсуждения Политбюро поручило И. С. Уншлихту в трехдневный срок разбить этот список на три группы по следующим критериям: 1) для ареста и немедленной высылки этапным порядком; 2) для ареста и ведения следствия о распространении нелегальной литературы; 3) для ареста и высылки этапным порядком с предоставлением недельного срока для ликвидации своих дел [759]. Очевидно, что в данном случае Политбюро не только поддержало общую политическую установку, но и углубилось в детали полицейской службы.

После встречи 4 сентября 1922 года с Лениным, еще не приступившим официально к работе после первого инсульта, Ф. Э. Дзержинский записал указания вождя: «Директивы В. И. 4/1Х. С. секретно. Продолжить неуклонно высылку активной антисоветской интеллигенции (меньшевиков в первую очередь) заграницу. Тщательно составлять списки, проверяя их. <…> Составлять списки враждебных нам кооператоров. Подвергнуть проверке всех участников сборн.[иков] „Мысль“ и „Задруга“». На следующий день Ф. Э. Дзержинский поручил начальнику Секретного отдела Т. Д. Дерибасу подготовить проект доклада в ЦК РКП(б) о высылке интеллигенции за границу с указанием, сколько и кто уехал и кому эта мера изменена [760].

Одновременно Политбюро направляло энергию чекистов на беспощадную борьбу с эсерами и меньшевиками. Эти партии представлялись коммунистическому руководству в условиях перехода к НЭПу главной опасностью, ибо могли увлечь за собой значительное количество рабочих и крестьян. 20 марта 1922 года на Политбюро от имени комиссии, созданной 8 декабря 1921 года, все тот же И. С. Уншлихт выступил с докладом «Об изъятии меньшевиков и эсеров из органов профсоюзов, Наркомтруда, кооперативных и хозяйственных». По результатам обсуждения было решено поручить И. С. Уншлихту уже к следующему заседанию Политбюро, через день, представить проект постановления о Бюро содействия ГПУ при кооперативных и хозяйственных организациях [761]. Поручение было выполнено, и 22 марта Политбюро постановило этот проект утвердить.

Создание Бюро содействия ГПУ на местах и ее местным органам означало развитие еще одной сферы отношений ЦК РКП(б) — ВКП(б) с тайной политической полицией — на членов партии и сочувствующих оказывалось постоянное давление с целью их содействия чекистам, в том числе в деле политического контроля и политического сыска. В положении о Бюро содействия ГПУ указывалось, что они организуются при учреждениях Наркомата труда, кооперативных и хозяйственных органов «в целях отстранения эсеров и меньшевиков». В состав таких Бюро должны были входить три коммуниста из числа руководителей учреждений и коммунистических ячеек со стажем не менее трех лет. Тут же содержалось предупреждение о том, что в Бюро нельзя включать коммунистов, состоявших после 1917 года какое-то время в партиях эсеров и меньшевиков. В задачи Бюро содействия входило:

а) изучение личного состава всех категорий работников данного учреждения в смысле политической их благонадежности и партпринадлежности и распределении их, как коммунистов, так и антисоветских элементов, по Отделам и отделениям <…> учреждения б) взятие на учет с.-р. и меньшевиков <…> по форме выработанной Секретным отделом ГПУ… г) оказание полного содействия органам ГПУ в даче им нужных справок, указаний и т. д. по всем их запросам д) содействие поступлению на службу секретных сотрудников ГПУ… е) организация по указанию и под руководством органов ГПУ наблюдения за подозрительными эсеровскими и меньшевистскими элементами… ж) предоставление в установленном Секретным отделом ГПУ порядке систематической информации органам ГПУ об эсеро-меньшевистских проявлениях в вышеуказанных учреждениях за определенный период времени.

Бюро содействия были обязаны «по указаниям органов ГПУ <…> к определенным срокам представлять по установленным формам списки на с.-р. и меньшевиков <…> с точным указанием отделов, отделений и столов, где они работают». Наркомату труда, Центросоюзу и центральным хозорганам (по списку ГПУ) поручалось в недельный срок совместно с ГПУ подготовить инструкции по проведению в жизнь этого постановления, а аппарату ЦК — направить это постановление на места в виде специального секретного циркуляра [762]. 28 сентября 1922 года Политбюро вновь обсудило вопрос Бюро содействия органам ГПУ. В 1923 году результаты его работы руководство ГПУ оценило так:

…в течение года своим существованием доказали, что ячейки ГПУ (БС) должны быть в каждом органе РСФСР… Из полученных докладов с мест видно, что Б. С. является большим подспорьем в секретной работе органов ГПУ по выявлению антисоветского элемента и прочих. Б. С. тем более необходимы в Москве хотя уже только потому: а) переброска сексотрудников-осведомителей; б) устройство на службу сексотрудников; в) предварительная вербовка осведомителей — ведомственным порядком. Это является большим плюсом для ГПУ [763].

Об участии руководителей организаций в работе Бюро содействия говорит эпизод из воспоминаний чекиста М. П. Шрейдера. По его словам, когда он, молодой человек, обслуживал «по чекистской линии ОГИЗ [Объединенное государственное издательство]», его руководитель, будущий академик О. Ю. Шмидт помогал ему «литературно и грамматически обрабатывать составленные <…> донесения» [764]. Конечно, на местах реальная ситуация с Бюро содействия выглядела несколько иначе, чем предполагали его создатели. Например, в Томской губернии, как свидетельствуют документы, эти органы в период с 1922 и по апрель 1924 года создавались не без трудностей и работали формально. Начальник губотдела ГПУ М. А. Филатов 4 июня 1923 года на пленуме губкома РКП(б) подверг резкой критике товарищей, которые уклонялись от помощи чекистам [765].

В июне 1922 года за подписью В. М. Молотова с грифом «Совершенно секретно» всем губкомам и обкомам был направлен еще один циркуляр «О мерах борьбы с меньшевизмом». В нем подчеркивалось, что одна «из самых насущных задач нашей партии… вырвать с корнем меньшевистские связи в рабочем классе, окончательно дезорганизовать и разбить партию меньшевиков, совершенно дискредитировать ее перед рабочим классом и уничтожить всякую возможность меньшевистского влияния на него в будущем». Что же рекомендовалось предпринимать местным партийным организациям для решения этой глобальной задачи?

Среди прочих мер указывалось:

Самым решительным образом подтвердить обязанность всех партийных товарищей, сталкивающихся с работой меньшевиков, в порядке партийной дисциплины немедленно давать все сведения об этой работе органам ГПУ. За всякое содействие или ручательство за меньшевиков, а также прямое или косвенное укрывательство их коммунисты должны привлекаться к строжайшей партийной ответственности <…>. Приступить в порядке партийного руководства профессиональными, кооперативными, советскими и хозяйственными органами к систематическому снятию меньшевиков из профсоюзов, потребительской кооперации, трестов <…> страховых органов и ВУЗов, а также органов НКПС, НКпочтеля, НКВТ, НКтруд, НКИД. По отношению к профсоюзам, страховым органам, потребительской кооперации изъятие должно быть произведено в срочном порядке <…>. Не допускать меньшевиков в ВУЗы при предстоящем осеннем наборе, давши соответствующие инструкции фильтровочным комиссиям <…>. Следить за тем, чтобы партийные руководители советских, профессиональных и кооперативных учреждений оказывали всяческое содействие органам ГПУ по изъятию меньшевиков из этих учреждений [766].

Таким образом, решение Политбюро и секретный циркуляр от 4 июня 1922 года обязывали значительную часть коммунистов и партийных ячеек становиться придатками аппарата ГПУ и организовывать тотальную слежку в своих учреждениях.

Эти решения и указания высших партийных органов энергично осуществлялись местными партийными органами в теснейшем контакте с чекистами. Бюро Петроградского губкома партии 23 мая 1922 года приняло специальное решение «Об очищении Питера от эсеров и меньшевиков». В нем, в частности, говорилось:

Эту чистку произвести в порядке перебросок, переводов в другие местности в порядке ареста, изоляции, высылки <…>. Из Петрограда удалить всех политически видных эсеро-меньшевистских, белогвардейских политических деятелей, представителей интеллигенции и лиц свободных профессий, которые могут идеологически и политически оформлять, руководить контрреволюционной работой на местах и которые оказывают всяческое активное содействие всем контрреволюционным начинаниям. <…> Признать необходимым произвести чистку и удаление из Питера контрреволюционного студенчества, порядок этого удаления разработать особо с соответствующими органами. <…> С особенным вниманием, осторожностью и тщательностью произвести чистку… эсеров и меньшевиков <…> которые прикрываются беспартийностью среди пролетариата по фабрикам, заводам. Все активные и видные меньшевики и эсеры подлежат безусловному удалению из Петрограда и губернии без права возврата. Такому же удалению подлежат все активно действующие <…> молодые меньшевики и эсеры <…> а также лица, исключенные из рядов нашей партии и проявившие себя активно контрреволюционно. <…> Чистку и удаление из Питера не считать единовременным мероприятием против контрреволюционных партий <…> производить беспрерывно по мере обнаружения эсеровских, меньшевистских организаций, отдельных групп и лиц. <…> Главную чистку произвести в 4‑х месячный срок. <…> В порядке партдисциплины обязать всех хозяйственных работников <…> не принимать на заводы меньшевиков и эсеров. <…> Неисполнение рассматривать как попустительство контрреволюции. <…> Признать необходимым удаление от преподавания реакционную профессуру (так в тексте. — В. И.), преподающую общественные науки. Войти в ЦК РКП для утверждения последнего. <…> Также подлежит выселению из Петрограда и Петроградской губернии белое офицерство (Колчаковцы, Врангелевцы, Деникинцы и т. д.) [767].

Как видно, содержание этого постановления выходит за рамки своего названия и речь идет о выселении всех потенциальных противников режима. Естественно, что их выявление требовало организации политического контроля и сыска со стороны прежде всего органов ГПУ. Комиссии, в которую вошел руководитель Петроградского ГПУ С. А. Мессинг, было поручено разработать конкретный план действий [768].

Вопросы политического контроля и сыска, изъятия «контрреволюционных элементов» и в дальнейшем постоянно находились в поле зрения питерского партийного руководства. 21 июня 1922 года бюро губкома, обсудив положение на Металлическом заводе, приняло решение об увольнении «тех лиц, которые упорно и активно противодействуют мероприятиям Советской власти и ведут борьбу с нашей партией. …Тов. Мессингу предложить всех активных сторонников эсеров и меньшевиков в порядке ГПУ удалить из Питера без права возврата» [769]. Еще через месяц, 18 июля 1922 года, в связи с происходящими «волынками» на заводах бюро губкома вновь указывает: «Произвести чистку от меньшевиков и эсеров. <…> Предложить ГПУ по отношению уволенных за волынку принять необходимые меры. Обязать заведующих заводами доводить до сведения ГПУ о лицах, уволенных за волынку. Поручить комиссии по очистке Петрограда от контрреволюционных элементов просмотреть списки уволенных из заводов за волынку в целях удаления таковых из Петрограда» [770].

16 августа 1922 года бюро Петроградского губкома рассмотрело сразу три вопроса, связанные с проблемой политического контроля и сыска. Был утвержден план ГПУ «Об ускорении выселения из Кронштадта неблагонадежных по Кронмятежу» и предложено «закончить это до зимы», а «при отсутствии единства в комиссии по выселению <…> вопросы выселения согласовывать с бюро губкома». Также было подтверждено прежнее решение «Об ускорении высылки из Питера белогвардейских элементов из интеллигенции и студенчества». ЦК РКП(б) предлагалось обратить внимание «на важность разрешения этого вопроса». Наконец, рекомендовалось «замеченных в упорном распространении контрреволюционных слухов подвергать аресту», а ГПУ следовало «в моменты, когда оно сочтет необходимым, предавать таковых суду Ревтрибунала» [771].

9 октября 1922 года бюро губкома приняло решение:

Считать необходимым повести серьезную борьбу с обывательским отношением некоторых товарищей в партии к борьбе с меньшевиками; ходатаев и покровителей меньшевиков разоблачать как революционно невыдержанных коммунистов. <…> Сообщить это решение райкомам как директиву б) Вопрос о ходатайствах в Москве за освобождение меньшевиков тт. [В. И.] Невского [772] и [Г. В.] Циперовича [773] обсудить на бюро губкома в их присутствии в) Предложить т. [С. А.] Мессингу немедленно арестовать [М. Я.] Лукомского и других видных и активных меньшевиков, возбудив вопрос об их высылке из Питера г) Просить т. Дзержинского во исполнение постановления Политбюро ЦК РКП дать свои объяснения об освобождении Лукомского [774] и о присылке его обратно в Питер без согласования вопроса с губкомом [775].

Как видно, никакие прежние заслуги и положение в партии не освобождали от ответственности при проявлении «либерализма» по отношению к меньшевикам. О том, что это не было случайным эпизодом, говорит решение бюро губкома от 10 июля 1923 года: в связи с ходатайством «тт. Ильина и Степанова перед Нижегородским губкомом за высылаемых меньшевиков» передать вопрос в Губернскую контрольную комиссию [776].

Добиваясь «более успешной борьбы с меньшевиками и эсерами», бюро Петроградского губкома 17 сентября 1922 года предложило «т. Мессингу войти в Президиум ГПУ <…> с просьбой предоставить ему право высылки меньшевиков и эсеров из Питера без предварительного утверждения такового в Центральном ГПУ, вместо чего ввести последующее утверждение указанных высылок» [777]. 9 ноября 1922 года бюро губкома поручило С. А. Мессингу «проверить организацию биокосмистов и лиц, стоящих во главе организации» [778].

20 марта 1923 года, обсудив вопрос «О положении на Центральной фабрике одежды», бюро губкома сочло «необходимым произвести чистку фабрики от меньшевистских, эсеровских и анархистских элементов, а также от элементов из бывших коммунистов, активно проявляющих себя контрреволюционно. <…> Если конфликт примет более упорный характер, а мероприятия по очистке фабрики <…> встретят сопротивление, то разрешить работу фабрики приостановить в целях проведения чистки» [779]. Здесь, безусловно, необходимо иметь в виду, что «контрреволюционные проявления» понимались весьма широко: от действительной борьбы против существующей власти до выражения недовольства своим экономическим положением и деятельностью руководства в разговорах друг с другом.

На следующем заседании, 23 марта 1923 года, было решено воссоздать комиссию в составе П. А. Залуцкого, Н. П. Комарова и С. А. Мессинга, «которой и поручить разработать меры чистки от меньшевиков типографий и вузов». 4 мая 1923 года на заседании комиссия рассмотрела списки «неблагонадежных печатников», «неблагонадежных по Путиловскому заводу и верфи», «неблагонадежных, работающих в хозорганах» и санкционировала высылку 36 печатников, 13 рабочих Путиловской верфи и 10 человек с Путиловского завода, 12 меньшевиков из кооперативных организаций и 21 «неблагонадежного» из различных организаций, т. е. всего 92 человек [780].

Несмотря на все эти усилия, недовольные политикой коммунистической партии никуда не девались, и бюро губкома 4 марта 1924 года утвердило предложение Оргколлегии губкома от 29 февраля начать проверку «заведующих административными отделами, управляющих делами и заведующих личным столом» (начальников отделов кадров. — В. И.). На том же заседании в связи с сообщениями флотских политорганов и ГПУ Ленинграда о случаях «контрреволюционной агитации на кораблях» было предложено «дать указания директорам Балтийского завода, Путиловской верфи и другим, чтобы при посылке рабочих в Кронштадт для работы на военных кораблях отбирались более политически выдержанные рабочие» [781].

Через 10 дней, 17 марта, бюро губкома вновь решило «произвести в вузах чистку меньшевистского элемента, а также лиц, заподозренных в меньшевизме и эсеровщине», а для этого «войти в ЦК РКП с предложением эти мероприятия утвердить» [782]. Еще через два месяца, 17 мая, бюро губкома постановило «поддержать ходатайство т. Мессинга перед Всесоюзным ГПУ об удалении противостоящих политических группировок (меньшевики, белогвардейцы) согласно решений Ленинградского ГПУ» [783].

30 декабря 1924 года комиссия губкома обсуждала вопрос, связанный с появлением группы матросов-анархистов в Балтийском флоте. Были приняты следующие меры: «Перевести из Балтфлота определенные анархические элементы в Сибирь, Владивосток и Архангельск. <…> Студентов, вычищенных из вузов, списать из флота в армейские части. <…> Лицам морского командования воздерживаться от арестов анархистских элементов», а сообщать о них в ОГПУ [784]. Таким образом, бюро губкома не только поддерживало деятельность местных чекистов, но и давало им указания по осуществлению политического контроля и сыска, непосредственно занимаясь вопросами политических репрессий.

Деятельность органов ГПУ — ОГПУ постоянно находилась под наблюдением и других местных партийных комитетов. По подсчетам А. В. Булкина, Пензенский губком партии (его президиум, бюро и секретариат) с апреля 1922 до июля 1928 года 61 раз обсуждал вопросы, связанные с работой органов госбезопасности. При этом 10 раз начальник губотдела ОГПУ рассказывал о политической ситуации в губернии [785].

Примером такого обсуждения может служить выдержка из протокола заседания Царицынского губкома партии от 8 августа 1924 года. Заслушав доклад начальника губотдела ОГПУ М. Ф. Крюкова, губком потребовал от чекистов «усилить работу по всестороннему освещению жизни всех поселившихся в деревне, обратив особое внимание на белогвардейский элемент, амнистированных бандитов, членов антисоветских партий, полицейских и жандармов, следя за их передвижением, концентрацией, связью с духовенством, учительством и сельской интеллигенцией, изучая в каждом отдельном случае причины, цель передвижения и связи» и поручил Крюкову «возбудить вопрос перед ОГПУ об увеличении штата и выделении средств как на работу, так и на содержание аппарата» [786].

С переходом к НЭПу появился новый системный элемент политической оппозиции — оппозиция внутри коммунистической партии. После X съезда РКП(б), принявшего резолюции «О единстве партии» и «О синдикалистском и анархистском уклоне в нашей партии», партийные споры по тем или иным общим проблемам, расхождение во взглядах стали возводиться в ранг внутрипартийной оппозиции, которая не имела больше права на существование. Партия начала путь к официальному единомыслию. Оппозиционеры должны были стремиться, оставаясь частью партии, стать ее большинством, сделав свои взгляды обязательными для всех, или признать свое поражение и раскаяться, рассчитывая на прощение со стороны победителей. Еще одним качественным отличием от предыдущего периода становится появление в рядах партии нелегальных организаций коммунистов. В 1922–1923 годах были раскрыты «Рабочая группа РКП» (руководитель Г. И. Мясников) и «Рабочая правда» (Центральная группа «Рабочая правда»). Г. И. Мясникова, имевшего большой авторитет на бывшем казенном Мотовилихинском заводе (пригород Перми), в марте 1922 года поддержала значительная часть заводских коммунистов. В знак солидарности с ним 164 рабочих-коммунистов Мотовилихи (44 % членов парторганизации) вышли из РКП(б) [787].

Нам представляется, что эти люди не столько разделяли взгляды Мясникова на необходимость свободы слова и печати, сколько хотели поддержать своего лидера по принципу «наших бьют». Во вторую группу — «Рабочая правда», сложившуюся весной 1921 года, входили молодые коммунисты-интеллигенты, склонные к меньшевизму. На страницах издававшейся ими газеты они писали о необходимости создания новой рабочей партии. Ф. Э. Дзержинский информировал ЦК, что сотрудниками Политконтроля в Петрограде 11 декабря 1922 года изъято 12 пакетов с экземплярами первого номера «Рабочей правды», адресованных фабзавкомам крупных заводов Москвы, Ярославля, Тулы, Костромы, Пензы и других городов [788]. На пленуме ЦК 23 сентября 1923 года комиссия Политбюро (Ф. Э. Дзержинский, Г. Е. Зиновьев, В. М. Молотов, А. И. Рыков, И. В. Сталин, М. П. Томский) представила доклад об экономическом и внутрипартийном положении, в котором частичную вину за возникшие забастовки комиссия возложила на эти организации. Было принято единодушное решение об аресте некоторых их членов, кроме того, отныне партийный долг требовал немедленно сообщать о деятельности подобных групп в ГПУ, ЦК и ЦКК (Центральную контрольную комиссию) [789]. Основные активисты были арестованы в сентябре 1923 года и исключены из РКП(б) в декабре 1923-го. В результате группа практически прекратила свое существование. В конце 1920‑х годов всех лиц, замеченных в симпатиях к оппозиции, в том числе и коммунистов, ОГПУ начинает заносить в списки «политически неблагонадежных» элементов с подобными формулировками: «В прошлом был замечен в склоке по партлинии» [790].

Непосредственное сотрудничество партийных комитетов и чекистских органов в начале 1920‑х осуществлялось в рамках государственных информационных троек, созданных, как было сказано выше, секретным циркуляром ЦК РКП(б) и ВЦИК от 17 марта 1921 года. 8 мая 1922 года за подписью секретаря ЦК В. В. Куйбышева местным партийным руководителям был направлен секретный циркуляр, требовавший от губкомов «обратить на госинформацию самое серьезное внимание <…> оказывать тройкам самое серьезное содействие». Губкомам предлагалось «следить за личным составом троек», подбирать людей, «умеющих из огромной массы информационного материала, полученного как путем осведомления, так и в виде отчетов от совучреждений, организаций, выделить наиболее существенные для данного района и момента элементы, <…> оказывать содействие тройкам в смысле налаживания делового контакта со всеми необходимыми <…> учреждениями и лицами. <…> Информационные отделы Губкома должны войти в теснейшее соприкосновение с госинфтройками». Далее было сказано, что «все практические указания по вопросам госинформации парткомы могут найти в выработанной ВЧК и разосланной на места „Инструкции по госинформации“» [791].

Эти указания высшего партийного органа губкомы и обкомы, в свою очередь, передавали нижестоящим партийным структурам. Пленум Псковского губкома РКП(б) в апреле 1921 года предложил губкому обратить особое внимание на укомплектование кадрами информационной службы губЧК и уполномоченных по антисоветским партиям, обязал укомы не реже двух раз в месяц заслушивать доклады заведующих уездными политбюро и «свое заключение по таковым направлять в губчека». От коммунистов требовалось представлять в губЧК или политбюро после каждого выезда в деревню подробный письменный доклад про настроения масс с перечислением всех «лозунгов и фраз» «оппонентов коммунистов». Партийные организации должны были сообщать в губЧК все интересующие ее сведения, а члены партии, работающие в профсоюзах, еженедельно давать политсводки о настроениях «подозрительных беспартийных» [792].

Коми Обком РКП(б) в 1922 году секретным циркуляром напоминал секретарям укомов и уполномоченным областного отдела ГПУ о необходимости единства действий и обмене имеющейся информацией, ибо «только при такой совместной работе мы добьемся успеха» [793]. Петроградский губком сообщал лично ответственным организаторам районов и уездов, что им «вменяется в обязанность <…> выделить одного ответственного и надежного работника при райуездкоме, которому поручить ведение секретной информации». Районный уполномоченный по секретной информации должен был представлять сводки непосредственно в информационный подотдел ПК РКП(б) члену тройки при губкоме, а уездный уполномоченный — в местное Политбюро (орган ВЧК — ГПУ) [794]. Пленум Томского губкома 4 июня 1923 года наказывал коммунистам бороться со взглядами на структуры ГПУ «как на специфически карательные и органы сыска» и предлагал всем секретарям парткомов «усилить связь с органами ГПУ на местах и строго оберегать их от всяческих имеющихся и могущих быть несправедливых нападок, как на органы ГПУ в целом, так и на отдельных работников» [795].

На заседаниях госинфтройки Петроградской губернии, куда входили представители губкома партии, губисполкома, губЧК и уполномоченный по госинформации (работник ВЧК — ГПУ), обсуждались самые разнообразные вопросы, связанные с политическим и экономическим положением в губернии, четким и своевременным получением информационных материалов. На заседании 16 декабря 1921 года представитель губЧК Петров высказал пожелание, чтобы ПК РКП(б) дал распоряжение партийным руководителям районов о ежедневной подаче сводок в двух экземплярах (один — в информационное отделение ПК, другой — в 3‑е специальное отделение губЧК). Представитель губкома Подольский указал на то, что приказы ВЧК № 132 и 300 умалчивают «о платности выделенных информаторов <…> учреждений, что дает себя чувствовать в проведении новой экономической политики», и предлагал срочно запросить центр [796]. 29 января 1922 года в связи с положением на местах тройка решила «предложить губкому до максимума усилить агитпропагандистскую работу, а Губчека усилить бдительность и наблюдение».

На этом же заседании чекист Петров при обсуждении вопроса «Об улучшении работы госинфаппарата» предложил создать «для лучшего освещения госинформации сеть осведомителей на местах, т. е. в коллективах, что можно осуществить через губком и ннформподотделы райкомов, а также уездкомов». Возражений это не вызвало, поэтому было решено: «Просить губком об утверждении данного пункта, а тов. Подольскому <…> наладить связь с зав. информацией райкомов, который передает выделенному тов.[арищу] по секретной информации райкома, который в свою очередь обработав и проверив направляет в Смольный <…> тов. Подольскому» [797].

Сформулировано, конечно, довольно коряво, но главная мысль — о необходимости иметь специальных осведомителей в партийных организациях — ясна. На деле далеко не везде госинформтройки выполняли свои обязанности. На заседании такой тройки в Томске 19 октября 1922 года выяснилось, что за четыре месяца губернский комитет РКП(б) и губисполком не дали никаких сведений для ГПУ. Аналогичным образом поступили и другие советские учреждения губернского уровня, которые сообщали минимум о своей работе. Иногда на заседания тройки присылали некомпетентных беспартийных [798].

Сотрудничество органов ОГПУ и партийных комитетов продолжалось и укреплялось все последующие годы. В январе 1927 года Ленинградский горком сообщал в Информационный отдел Полномочного представительства ОГПУ в Ленинградском военном округе (ППОГПУ в ЛВО):

На Ваш запрос от 13 января <…> сообщаем: Присланные Вами обзоры, сводки, докладные записки помещались нами отдельными фактами в еженедельной информационной сводке, делались запросы по партийной, профсоюзной и хозяйственной линии. <…> Недостатком является значительное запаздывание сведений по деревне. В большинстве случаев используем обзоры и сообщения как материал к заседанию Секретариата и Оргколлегии. ЛК считает целесообразным продолжать выпуск периодических сводок по наиболее актуальным вопросам: режим экономии, безработица, настроения интеллигенции.

Тут же отмечалась нецелесообразность трехдневных и желательность недельных сводок [799].

На протяжении 1920‑х годов ЦК партии постоянно напоминал коммунистам о необходимости внимательно относиться к нуждам чекистов. 4 апреля 1921 года на места было направлено совместное письмо за подписью секретаря ЦК РКП(б) В. М. Молотова и председателя ВЧК Ф. Э. Дзержинского, в котором подчеркивалось, что местные парторганизации должны по отношению к ЧК «создать атмосферу коммунистического доверия и оказывать им всяческую материальную и моральную поддержку» [800]. В связи со смертью Ф. Э. Дзержинского, за подписью И. В. Сталина партийным руководителям республик, краев, областей и губерний был направлен 5 августа 1926 года секретный циркуляр, требовавший всемерного содействия ОГПУ в деле его пополнения «выдержанными и стойкими партийцами». Документ подчеркивал, что «ВЧК — ОГПУ, вооруженная часть нашей партии — больше чем когда-либо теперь требует особого внимания к себе со стороны всей нашей партии» [801].

Пример такой заботы о нуждах чекистов показывал партии прежде всего сам Центральный комитет. В тяжелейшее время, когда в стране бушевал голод и секретные сводки ВЧК сообщали о многочисленных случаях людоедства и массовых эпидемиях, Политбюро на своем заседании 20 марта 1922 года решило удовлетворить ходатайство И. С. Уншлихта об ассигновании ГПУ 100 тысяч рублей золотом «на специальные расходы» [802]. Через два месяца, 18 мая, Политбюро при участии Ленина провело заседание на тему «О материальном положении сотрудников ГПУ». Было решено, «учитывая необходимость и важность существования секретной агентуры ГПУ, предложить Центральной бюджетной комиссии не сокращать кредита на секретные расходы и утвердить таковой в размере, испрошенном ГПУ, т. е. 10 000 000 довоенных рублей». В условиях инфляции было решено на май 1922 года отпустить ГПУ 400 миллиардов рублей [803]. Напомним, что такой же 10‑миллионный фонд на секретные расходы имело российское МВД в 1913 году, т. е. в совершенно других экономических условиях.

«Постоянную заботу» партийные органы проявляли, в частности, о работе Политконтроля. В 1922 году ряд посольств заявили о вскрытии дипломатической почты и была создана комиссия Политбюро ЦК. 9 октября 1922‑го она, при участии зам. зав. агитационно-пропагандистским отделом Я. А. Яковлева, зам. председателя ГПУ Г. Г. Ягоды и зам. наркомпочтеля А. М. Николаева, обсуждала вопрос «О военно-политической цензуре». «Легализацию цензуры международной корреспонденции» комиссия признала «нежелательной». Личный состав военно-политической цензуры комиссия сочла «мало развитым и мало соответствующим по своему политическому уровню».

«Для устранения этого недостатка» комиссия рекомендовала «значительное повышение оплаты труда сотрудников ВПЦ и привлечение на работу контролеров более подготовленных в политическом отношении и более развитых товарищей». Одновременно комиссия указала на необходимость «повысить качество и тщательность работы». С этой целью предложили привлечь «старых специалистов». Для «уменьшения механистичности работы» посоветовали ГПУ принять меры «к некоторому сокращению объема просматриваемой корреспонденции, прибегая к массовым осмотрам в исключительных случаях». А чтобы «зловредные империалисты» не обвиняли пролетарское государство в нарушении тайны переписки, в перлюстрации, Наркомпочтелю было наказано «усилить надзор за повреждениями почтовой корреспонденции иностранной почтой в целях заявления протеста по этому поводу с передачей этого материала в НКИД для использования соответствующим образом» [804]. Поскольку на деле проблемы сохранялись, 4 апреля 1924 года зампред ОГПУ Г. Г. Ягода издал очередной приказ: «Ввиду наблюдающихся случаев вскрытия органами политконтроля ГПУ официальной корреспонденции дипломатических представительств иностранных государств, признающих СССР „де-юре“, приказываю принять все меры к прекращению подобного вскрытия, так как малейшее подозрение со стороны указанных иностранных представительств о перлюстрации их корреспонденции вызывает целый ряд протестов и дипломатических недоразумений» [805].

Думается, приказ этот был скорее всего «дымовой завесой», ибо на деле практика перлюстрации продолжалась. В январе 1926 года германское посольство (а Германия в тот момент была дружественной СССР страной) обнаружило, что корреспонденция из Тифлиса (Тбилиси) в Москву прибывает «с явными следами вскрытия» [806]. Налицо была необходимость повысить профессиональный уровень вскрытия корреспонденции.

2 декабря 1924 года комиссия ЦКК — РКИ под председательством Н. П. Крумина (член ЦКК) с участием А. М. Любовича (нарком почт и телеграфов), М. М. Литвинова (зам. наркома иностранных дел), Г. Г. Ягоды и И. З. Сурта (начальник Отдела политконтроля ОГПУ) обсудила вопрос о взаимоотношениях Политконтроля с Наркоматами почт и телеграфов и иностранных дел. Комиссия отметила «тяжелые условия» работы сотрудников ОПК на Московском почтамте (теснота помещений, их неприспособленность, отсутствие вентиляции, перегрузка в работе и т. п.). Было предложено принять меры к устранению этих недостатков: подыскать новое помещение, наметить меры «наибольшей изоляции мест Политконтроля внутри почтовых экспедиций», «Почтамту принять меры к улучшению гигиенических условий в предоставленных Политконтролю помещениях (вентиляция)».

Особое внимание комиссия уделила чисто техническим подробностям работы Политконтроля, отметив, что следует

принять все меры к особо тщательной заделке дипломатической и иностранной корреспонденции, доведя безукоризненность заделки до 100 %. <…> Необходимо в дальнейшем технические улучшения для вскрытия писем, возможная механизация этого дела. <…> Политконтролю учесть, что промедление писем, в особенности городских, должно соответствовать почтовому процессу, не допуская резкой разницы дней налагаемого штемпеля. <…> Политконтролю установить скорейшее, отвечающее технике телеграфного контроля, извещение аппарата телеграфа о задержанных телеграммах, по общей постановке работы Политконтроля и органов НКПиТ уточнить имеющиеся инструкции и наметить порядок просмотра возникающих недоразумений без канцелярской переписки, вместо разрозненных актов и заметок ввести прошнурованную обоими органами книгу для совместной записи органами Политконтроля и НКПиТ о происходящих недоразумениях, книга хранится и записи ведутся в ОПК, изменения и дополнения основных инструкций, утвержденных ОГПУ и НКПиТ, производятся лишь по утверждении Председателем коллегии ОГПУ и Наркомом почт и телеграфов либо их заместителями.

Одновременно комиссия, проявляя заботу о контролерах Политконтроля, предложила ОГПУ «пересмотреть количество заданий, даваемых ОПК на предмет их сокращения в соответствии с техническими возможностями и штатом ОПК» [807].

Но приказы, как это частенько бывает, не могли поменять реальную ситуацию. Политбюро ЦК в 1927 году вновь обратилось к вопросу о Политконтроле. Дважды, 28 и 30 апреля, его рассмотрение было отложено [808]. Наконец 12 мая 1927 года Политбюро при обсуждении вопроса об ослаблении контроля со стороны ОГПУ над работой советских посольств и представительств за границей затронуло и вопросы перлюстрации. Было решено: а) считать необходимым коренные улучшения в работе ОГПУ, связанной с иностранцами и заграницей; рекомендовано придавать работе больше гибкости, а также учитывать политические последствия, вытекающие из отдельных мероприятий в этой области; б) обратить внимание ОГПУ на плохую постановку дела политконтроля за перепиской; в) обязать ОГПУ принять экстренные меры к улучшению постановки работы в этой области; г) создать комиссию в составе Н. М. Янсона и И. В. Косиора для расследования имевших место отдельных инцидентов в области политконтроля за перепиской и выработки мероприятий по наказанию виновных [809].

Местные партийные организации также старались оказывать чекистам поддержку. Бюро Петроградского губкома, часто привлекавшее чекистов к чисткам на предприятиях и в учреждениях города, на заседании 23 марта 1923 года, обсуждая вопрос «О мерах по борьбе с меньшевиками», выработало постановление: «Ввиду усиления деятельности антисоветских партий возбудить перед ЦК РКП и ГПУ Республики вопрос о повышении зарплаты в органах ГПУ <…> рассмотреть вопрос в Президиуме Губисполкома об отпуске из местных ресурсов материальных средств для повышения зарплаты и обеспеченности работников ГПУ. <…> Тов. [П. А.] Залуцкому поручить в срочном порядке просмотреть работников ГПУ и дать туда ряд партийно выдержанных и сильных работников» [810]. 18 августа 1923 года Томский губернский исполком Совета освободил сотрудников ГПУ от расходов по оплате коммунальных услуг [811].

При этом еще раз следует подчеркнуть, что в своей репрессивной политике 1920‑х годов ВЧК — ОГПУ руководствовалась прежде всего указаниями и инструкциями партийного руководства. Конечно, какие-то отступления на местах могли происходить в силу определенных субъективных настроений отдельных чекистов. В частности, секретные сводки свидетельствовали об участии работников уездных Политбюро в кампании «красного бандитизма» в Сибири, в беззаконных арестах и расстрелах заподозренных «в контрреволюции» [812]. Выше уже говорилось о враждебном отношении работников ВЧК — ОГПУ к интеллигенции, что, несомненно, отражалось и в их информационных материалах. Вместе с тем для ВЧК — ОГПУ как организации решающее значение имело не мнение кого-то из ее руководящих работников, а решения ЦК РКП(б) — ВКП(б) и его органов: Политбюро, Оргбюро, Секретариата. Показателен в этом плане эпизод, связанный с политикой ОГПУ по отношению к сионистским организациям. 15 марта 1924 года председатель ОГПУ Ф. Э. Дзержинский направил записку своим заместителям В. Р. Менжинскому и Г. Г. Ягоде. Он писал:

Просмотрел сионистские материалы. Признаться, точно не пойму, зачем их преследовать по линии их сионистской принадлежности. Большая часть их нападок на нас опирается на преследование их нами. Они, преследуемые, в тысячу раз опаснее для нас, чем не преследуемые и развивающие свою сионистскую деятельность среди еврейской мелкой и крупной, спекулирующей буржуазии и интеллигенции. Их партийная работа для нас вовсе не опасна — рабочие (доподлинные) за ними не пойдут, а их крики, связанные с арестами их, долетают до банкиров и «евреев» всех стран и навредят нам немало.

Программа сионистов нам не опасна, наоборот считаю полезной. Я когда-то был ассимилятором. Но это детская болезнь.

Мы должны ассимилировать только самый незначительный процент, хватит (курсив в документе. — В. И.). Остальные д. б. [должны быть] сионистами. И мы им не должны мешать под условием не вмешиваться в политику нашу. Ругать евсекцию [еврейскую секцию РКП(б)] разрешить. Тоже и евсекции. За то нещадно бить и наказывать спекулянтов (накипь) и всех нарушающих наши законы. Пойти также сионистам на встречу и стараться давать не им должности — а считающим СССР, а не Палестину своей родиной [813].

Как видно из этого документа, руководитель ОГПУ предлагал серьезные изменения в политике своей организации по отношению к сионистам на территории СССР. Мы не будем здесь вдаваться в серьезный анализ причин, породивших эту записку. К тому же заметим, что предложение отказаться от преследования сионистов из‑за их идеологических воззрений обосновывается в основном тактическими соображениями. Как же было воспринято это указание, казалось бы, всесильного чекиста? Да никак. Как сказано выше, в декабре 1924 года начальник Секретного отдела Т. Д. Дерибас представил доклад о количестве «разработок» по сионистам и общей цифре взятых на учет.

Через год, 24 марта 1925 года, Ф. Э. Дзержинский вновь возвращается к этой теме. Обращаясь к В. Р. Менжинскому, он пишет: «Правильно ли что мы преследуем сионистов? Я думаю, что это политическая ошибка. Еврейские меньшевики, т. е. работающие среди еврейства, нам не опасны. Наоборот — это же создание рекламы меньшевизму. Надо пересмотреть нашу тактику. Она неправильна» [814] (во всех текстах Дзержинского сохранено правописание подлинника. — В. И.). Сказано ясно и определенно. А в ответ председателю ОГПУ поступает сухая справка о количестве арестованных, высланных и заключенных в концлагеря сионистов, подписанная начальником Секретного отдела Т. Д. Дерибасом и начальником 4‑го отделения Я. М. Генкиным 29 мая 1925 года [815].

Ф. Э. Дзержинский снова пытается возражать своим подчиненным. Познакомившись со справкой 31 мая, он пишет внизу листа:

Все-таки, я думаю, столь широкие преследования сионистов (особенно в приграничных областях) не приносит нам пользы ни в Польше, ни в Америке. Мне кажется необходимо повлиять на сионистов, чтобы они отказались от своей к. р. [контрреволюционной] работы по отношению к Советской власти. Ведь мы принципиально могли бы быть друзьями сионистов. Надо этот вопрос изучить и поставить в Политбюро. Сионисты имеют большое влияние и в Польше, и в Америке. Зачем их иметь себе врагами [816].

В последнем тексте мы видим ключевую фразу: «Надо этот вопрос <…> поставить в Политбюро». К сожалению, нам не удалось обнаружить материалы дальнейшей дискуссии. Но ясно, что в этом споре председатель ОГПУ оказался побежденным. 27 июля 1925 года Г. Г. Ягода и новый начальник Секретного отдела Я. С. Агранов направили в ЦК РКП(б) объяснительную в связи с жалобами руководства Еврейской коммунистической партии Поалей-цион на систематическую травлю и преследования «легальной советской партии». Руководители ОГПУ оправдывались тем, что все действия в отношении партии проводились «согласно директивы совещания при Орготделе ЦК РКП в прошлом году, в том смысле, что ЕРКП ПЦ ликвидировать не следует, но не нужно давать ей возможности широкого распространения» [817]. Очевидно, что руководящие работники ОГПУ в вопросе о политических преследованиях в отношении даже легально существовавших в тот момент организаций руководствовались не мнением своего начальника, а указаниями партийного аппарата.

Вместе с тем в течение 1920‑х годов партийный аппарат сам становился все более зависимым от материалов ОГПУ о реальных политических процессах, происходивших в стране. Как мы уже писали, сводки и доклады ВЧК — ОГПУ, в отличие от материалов партийных и других органов, были строго регулярными, давали более объемную и насыщенную конкретными фактами картину политической и экономической ситуации. Все это превращало постепенно аппарат ОГПУ в главного информатора партийного руководства. В отчете о работе Информотдела ЦК ВКП(б) за вторую половину 1924 года отмечалось, что за это время от ОГПУ было получено 35 сводок, 9 обзоров и 527 выписок из сводок, которые использовались «максимально» [818].

В октябре 1927 года член ЦК ВКП(б), ответственный работник аппарата ЦК Э. И. Квиринг по поручению секретаря ЦК В. М. Молотова просил Г. Г. Ягоду срочно прислать целый ряд информационных материалов о положении в деревне, в том числе «О выступлениях крестьянства в пользу необходимости создания крестьянских союзов и партий (в динамике за последние три года)», «О количестве зарегистрированных случаев контрреволюционной агитации в деревне (за последние три года)», «О количестве зарегистрированных антисоветских организаций в деревне, а также и в городе с крестьянским уклоном (за последние три года)», «О количестве фактов насилия над советскими работниками и селькорами (за последние три года)», «О бандитизме (за последние два года)», «О „дымовках“ [819] и фактах явного разложения советского аппарата в деревне (за последние два года)» [820].

В июне 1928 года Информотдел ЦК ВКП(б) просил ОГПУ предоставить сводку материалов о религиозном движении и сектантстве среди рабочих и крестьян [821]. Таким образом возникала определенная зависимость при принятии политических решений от информации ОГПУ. В своих сведениях для В. М. Молотова в октябре 1927 года ОГПУ подчеркивало, что за 1924–1927 годы резко выросло число выступлений за создание «крестьянского союза» (почти в 17 раз), в 2,5 раза увеличилось число случаев «кулацкого террора» и т. д. [822] Таким образом, статистика ОГПУ подкрепляла тезисы группы Сталина о нарастании классовой борьбы в стране, строящей социализм, о том, что «кулак есть заклятый враг трудящихся, заклятый враг всего нашего строя» [823]. Не менее активно использовали материалы ОГПУ и местные партийные комитеты. Тем более что это не только поощрялось, но и прямо требовалось от них аппаратом ЦК. В секретном циркулярном указании от 2 февраля 1926 года за подписью секретаря ЦК ВКП(б) С. В. Косиора и зав. организационно-распределительным отделом ЦК, кандидата в члены ЦК К. В. Гея было сказано: «Имеющиеся в ЦК материалы говорят, что местными партийными и советскими органами недостаточно используются в работе материалы сводок и информационных докладов ОГПУ. ЦК указывает на необходимость более внимательного отношения к этим материалам для учета политического настроения масс» [824].

Интерес и доверие местных партийных органов к сведениям ОГПУ показывает обращение ответственного организатора Гдовского укома партии в орготдел Ленинградского губкома в 1924 году с просьбой о получении копий сводок местных чекистских органов, поскольку уком особенно «интересует детальное освещение опроса о работе в деревне <…> [ибо] мы пока только поверхностно наблюдаем» [825]. Не случайно в феврале 1927 года Ленинградский губком партии направил Информотделу Ленинградского ОГПУ следующее сообщение:

Присланные Вами обзоры, сводки и докладные записки помещались нами отдельными фактами в еженедельной информационной сводке, делались запросы по партийной, профсоюзной и хозяйственной линии. <…> В отношении содержания и своевременности ваших материалов, то их ЛК [Ленинградский комитет] считает удовлетворительными. За последний год наблюдается значительное улучшение разработок. Недостатком является значительное запаздывание информации по деревне. В большинстве случаев обзоры и сообщения используются как материалы к заседанию Секретариата и оргколлегии ЛК, делаются запросы. ЛК считает целесообразным продолжать выпуск периодических сводок по отдельным наиболее актуальным вопросам, в частности, режим экономии, безработица, настроение интеллигенции и т. д.

Здесь же высказывалось пожелание перейти от трехдневных сводок по промышленности к недельным, а в месячных обзорах больше внимания уделять цифровому анализу [826].

Подведем некоторые итоги. В течение 1920‑х годов получила укрепление и развитие система тотального политического контроля над всеми группами населения, в том числе и членами коммунистической партии. Основными каналами ее реализации являлись партийные комитеты, военные политорганы и ВЧК — ОГПУ. Эта система использовала личные наблюдения и донесения партийных и военных политработников, устные и письменные сообщения добровольных и платных информаторов, материалы личной переписки граждан (перлюстрацию) и многочисленных писем-обращений в различные органы печати, учреждения и т. д. Система предусматривала четкий порядок передачи накапливаемой информации по вертикали.

При этом существовали строго определенные сроки ее предоставления, тематические рамки содержания. По насыщенности конкретной информацией, по степени ее анализа, по точности выполнения предъявляемых требований выделялись материалы ВЧК — ОГПУ. По пути наверх все эти материалы подвергались определенной обработке передающими инстанциями в соответствии с их идеологическими позициями, структурными интересами, представлениями о требованиях, предъявляемых высшим руководством в данный момент, и т. п.

Эта система не имела никакой правовой основы, а опиралась лишь на секретные инструкции и решения высших партийных органов, Политуправления РККА и ВЧК — ОГПУ. Информация, поступавшая по каждому из этих секретных каналов, имела свои специфические особенности. Партийные и военно-политические чиновники стремились показать в целом успешность своей агитационно-пропагандистской работы по повышению сознательности «трудящихся масс» при наличии, конечно, «враждебных и несознательных элементов». Органы ВЧК — ОГПУ, по нашему мнению, тяготели к сравнительно большему упору на изображение теневых сторон советской действительности, опасности роста контрреволюционных группировок, подчеркивая тем самым свою нужность и полезность. Постепенно, к концу 1920‑х годов информация ОГПУ начинает все больше учитывать политические позиции и установки руководства страны.

В целом же система политического контроля над населением располагала огромным количеством реальной информации о настроениях всех социальных групп по профессиональным и территориальным параметрам, об отношении населения к различным аспектам духовной, экономической и политической жизни. Вместе с тем в рамках системы не существовало какого-либо серьезного объективного социологического анализа собираемой информации. Люди, занимавшиеся ее обработкой, на высших этажах системы в значительной мере выступали в качестве регистраторов, сводивших воедино поступавшие к ним сведения. Таким образом, выводы, попадавшие в сводки различной степени важности вплоть до самых секретных, не являлись результатом серьезной статистической обработки, а базировались иногда на суждениях отдельных руководителей партийных комитетов, военных политорганов, ВЧК — ОГПУ и даже на высказываниях отдельных лиц, понравившихся работникам информационных служб. Однако сама полнота информационного материала в некоторой степени оправдывала серьезные недостатки, связанные с ее обработкой, и превращала систему политического контроля в один из самых важных и достоверных источников о реальных настроениях и причинах тех или иных поступков миллионов людей.

Часть III. Политконтроль и российская повседневность. 1918–1928 годы

Газетные, журнальные и книжные публикации, отчеты и доклады партийных, советских и хозяйственных организаций в Советской России проходили все ступени постепенно растущей цензурной лестницы — от «внутреннего редактора» до официального цензора Главлита, от руководителя партячейки до генсека. Ежедневный «Вестник крестьянской почтовой информации», являвшийся источником материалов для провинциальных газет, в феврале 1928 года сообщал о снижении розничных цен в кооперативной торговле на ситец и подсолнечное масло, успехах хлебозаготовок и поддержке их крестьянами, строительстве заводов сельхозмашиностроения и других столь же радостных событиях, ни словом не упоминая массовое недовольство отсутствием товаров и методами хлебозаготовок [827].

Официальная печать, в определенной степени отражая реальную действительность, вместе с тем имела постоянную «сверхзадачу» воздействовать на умы читателей в нужном направлении. Она должна была убеждать граждан в коренном превосходстве советского строя над всеми существовавшими и существующими в мире политическими системами, в их, граждан, постепенно растущем экономическом благополучии и неуклонном движении советского общества к духовному идеалу. Критикуя те или злоупотребления властных структур (бюрократизм, взяточничество, халатность и т. п.), средства массовой информации стремились одновременно показать, что эти явления — результат происков «классового врага», наследие «проклятого прошлого», «темноты и несознательности масс», «перерождения» отдельных членов партии под воздействием «мелкобуржуазного окружения» и других, генетически чуждых самой сущности советского строя, отвергаемых и постепенно изживаемых им по мере роста успехов социалистического строительства. Поэтому судить по всем этим источникам о реальном отношении населения к экономическим, духовным и политическим проблемам весьма сложно.

В отличие от них материалы политического контроля должны были создавать для ограниченного круга лиц подлинную картину советской повседневности в самых различных ее аспектах. Подчеркнем, что «политические настроения» понимались аппаратом власти крайне широко. Это было связано с тем, что люди, пришедшие к руководству страной в октябре 1917-го, мечтали полностью преобразовать не только экономические и политические устои общества, но и переделать самого человека, отрегулировать в соответствии с коммунистическими идеалами его сознание, психику, сформировать нормы поведения. Отсюда же постепенная выработка идеологического стереотипа «настоящего советского человека».

Этот стереотип требовал набора определенных убеждений, взглядов и их реализации на практике. Сами эти взгляды могли меняться (отрицание «свободы торговли» как «контрреволюционного лозунга» до X съезда РКП(б) и признание его допустимости в условиях НЭПа и т. п.), но главным, определяющим была необходимость их соответствия официальной позиции партийного руководства в данный момент. Эту суть системы великолепно показал Д. Оруэлл в романе «1984». Не случайно в середине 1920‑х годов органы ОГПУ тщательно фиксировали сопротивление профессорско-преподавательского состава высших учебных заведений внедрению Дальтон-плана и защиту ими лекционной системы, расценивая это как проявление антисоветских настроений. Меньше чем через 10 лет поборников Дальтон-плана будут предавать публичной анафеме как защитников вредной и чуждой теории. Поэтому так внимательно в середине 1920‑х при перлюстрации делались выписки из писем, где говорилось о поддержке Л. Д. Троцкого во внутрипартийных дискуссиях, когда последний еще оставался членом Политбюро ЦК.

Определение соответствия поведения граждан, находящихся под пристальным вниманием, требуемым стандартам неизбежно вело к разработке формальных критериев, позволяющих занести то или иное действие в нужную рубрику. Постепенно информаторы всех уровней все большее внимание уделяют конкретным поступкам граждан: участию в демонстрациях и выборах, присутствию на собраниях и митингах, взносу денег на те или иные «добровольные» сборы (постройку самолетов, отчисления на оборону, в помощь английским горнякам и т. п.), членству в официозных добровольных обществах (профсоюзах, добровольных обществах с четкой прокоммунистической ориентацией: МОПР, «Долой неграмотность», Союз безбожников и т. д.), соблюдению или отказу от выполнения религиозных обрядов и т. п.

Система политического контроля над населением располагала огромным количеством разнообразных материалов о повседневной жизни, настроениях, убеждениях и поведении жителей страны. Но научное использование этих данных требует в первую очередь определить соответствие полученного изображения реальному объекту, ответить на вопрос, можно ли доверять этому «зеркалу» политического контроля. Безусловно, это «зеркало» имело свои изъяны. Стремление партийных комитетов показать в более выгодном свете свою работу вело к приукрашиванию информации о положении дел, в том числе и о настроениях населения в целом.

С другой стороны, органы ВЧК — ОГПУ, руководствуясь подспудными экономическими интересами и идеологическими соображениями, акцентировали опасность любых шагов по либерализации режима, ссылаясь на активность «классового врага» и политическую неустойчивость определенной части рабочего класса, широких слоев крестьянства и, особенно, интеллигенции. К тому же даже в закрытой информации с самого начала органы безопасности использовали идеологические стереотипы, связанные с расстановкой сил в классовой борьбе: рабочие и деревенская беднота — опора советской власти; кулаки, помещики, буржуазия — прямые враги; городское население, интеллигенция — мелкобуржуазные колеблющиеся слои. Если же рабочие, крестьяне-бедняки выказывали отрицательное отношение к новой власти, то это объяснялось их «темнотой», «агитацией» враждебных сил и тому подобными причинами.

Постепенно все большее распространение получает формула о «растущей поддержке» и «безусловном одобрении» политики коммунистической партии со стороны широких трудящихся масс. В свою очередь, эти обстоятельства радикально усиливали влияние чекистского политконтроля на сознание людей из сталинского круга. Так что «зеркало» секретной информации, как и любой другой исторический источник, требует критического анализа изучаемых документов, их сопоставления с возможно более широким кругом других материалов по той или иной проблеме.

Вместе с тем сама закрытость, секретность информации политического контроля, ее доступность лишь ограниченному кругу лиц делают ее сравнительно с общедоступной информацией значительно более важным и объективным источником исторического исследования. Особую ценность, на наш взгляд, представляют зафиксированные секретными сводками и докладами дословные высказывания людей по всем проблемам повседневной жизни.

Крайне важным источником для написания этого раздела стали обнаруженные нами в бывшем Ленинградском партийном архиве (Центральный государственный архив историко-политических документов Санкт-Петербурга) копии перлюстрированных писем 1924–1925 годов. На протяжении этих двух лет ежемесячно за подписью начальника Ленинградского отделения политконтроля ОГПУ И. А. Новика на имя секретаря Ленинградского губкома партии П. А. Залуцкого или зав. информационным отделом губкома Гусева направлялся один из пяти экземпляров «Сводки выдержек, составленных органами ОГПУ из прочитанной корреспонденции» объемом от 68 до 380 листов. Всего в архиве имеется 20 подобных дел. Средний объем ежемесячного «Краткого обзора прочитанной корреспонденции» составлял около 219 страниц [828].

Для периода Гражданской войны столь же ценным источником являются сводки военной цензуры: «Военные», «Дезертирские», «Политические» («По вопросам частной и общественной жизни населения») [829]. Следует заметить, что если в 1918–1921 годах цензоры, как правило, выписывали лишь несколько наиболее характерных фраз из перлюстрируемого письма, то в 1924–1925 годах, судя по материалам ленинградского Политконтроля, многие письма копировались достаточно подробно.

Для более глубокого анализа перлюстрированной переписки нами был произведен контент-анализ ее за 1925 год. Всего было обсчитано 2073 копии перлюстрированных писем, в том числе из деревни — 407, городских — 922 и красноармейских — 744. Оказалось, что в деревенских письмах чаще всего затрагивалась проблема пьянства (116 писем, или 28,5 %), преступности (в 84 письмах, или 20,6 %), поведения местных властей (в 82 письмах, или 20,1 %), вопросы народного образования и культурной жизни (в 63 письмах, или 15,5 %), отношения к советской власти и коммунистической партии (в 51 письме, или 12,5 %), уровня жизни (в 48 письмах, или 11,8 %), работы кооперации (в 38 письмах, или 9,3 %).

В переписке городских жителей выделяются письма об отношении к советской власти и коммунистической партии (96 писем, или 10,4 %), о преступности (63, или 6,8 %), о народном образовании и культуре (62, или 6,7 %), о безработице (61, или 6,6 %). Сравнительно меньше писем о пьянстве (43, или 4,6 %) и о местной власти (27, или 2,9 %). Красноармейцы в основном писали об отношении к службе (245 писем, или 32,9 %), о питании (219, или 29,4 %), обмундировании (109, или 14,6 %) и о дисциплине (95, или 12,1 %) [830].

Важность перлюстрированной переписки заключается в том, что она уникальна в своей искренности. Весь массив писем, как периода Гражданской войны, так и особенно середины 1920‑х годов, показывает, что население в подавляющем большинстве не догадывалось о перлюстрации корреспонденции внутри страны и лишь часть пишущих подозревала существование цензуры зарубежной переписки. Поэтому собранные вместе эти субъективные «фотографии минуты» помогают осуществить главную задачу историков: понять наших предшественников, почувствовать их настроения, узнать их мысли, увидеть реальную жизнь того времени со всеми ее заботами и надеждами в условиях режима, пришедшего к власти в октябре 1917 года.

Ощущая на себе ужесточение политического контроля и политического сыска, граждане Советской России весьма быстро приучались скрывать свои подлинные мысли и чувства. На работе, на собраниях, в общении с малознакомыми людьми очень многие надевают «маски», демонстрируя свою лояльность власти. «Маски» снимаются все реже, даже в разговорах с близкими или друзьями, в дневниковых записях, в письмах. Таким образом, оценивая поведение советских граждан, историки, философы, экономисты и представители других гуманитарных дисциплин обязаны помнить о проблеме «внешнего» и «внутреннего» человека и пытаться проникнуть под «маску», даже если она практически срослась с «лицом».

Нельзя забывать и о другой грани этой проблемы: о соотношении настроения, убеждений и поведения. Следует согласиться с Л. В. Беловинским, что «на повседневное сознание кроме жизненного опыта, реальных условий жизни, несомненно, оказывали влияние тотальная пропаганда, а также порожденное ими так называемое общественное мнение, влияние окружения. „Массовый человек“ оперирует устойчивыми категориями, штампами, внедряемыми в его сознание, с которыми вступают в противоречие реальные условия его жизни» [831].

Психологическая наука определяет настроение отдельной личности как эмоциональную реакцию на те или иные события в контексте общих жизненных планов, интересов и ожиданий. В свою очередь, настроение способно влиять на непосредственные эмоции по поводу происходящих событий. Одно и то же событие, в зависимости от сформировавшихся настроений, вызывает у людей различную реакцию. Отсюда общественное настроение — преобладающее состояние чувств и умов в различных социальных группах в определенный период времени. Эти настроения проявляются на производстве и в быту, в отношении к политическим, экономическим реалиям и явлениям духовной жизни. Общественное настроение характеризуется не только предметной направленностью, но также характером и уровнем эмоционального накала (апатия, ненависть, энтузиазм и т. п.) [832]. При этом настроение — категория сравнительно быстро меняющаяся в зависимости от тех или иных событий, действий власти, противоречивая в отношении различных сфер жизни. Политический энтузиазм может сочетаться с экономическим недовольством, раздражение против местных властей — с одобрением действий руководства страны и т. д.

Убеждения — более устойчивая категория, побуждающая лично оценивать те или иные явления и действовать в соответствии со своими определенными ценностными ориентирами. Убеждения отражают определенное понимание сущностных процессов, происходящих в обществе и природе. Совокупность убеждений, образуя упорядоченную систему взглядов, составляет мировоззрение человека. Это не означает, конечно, какой-то однотонности убеждений, их абсолютной одномерной направленности. Человек, придерживающийся социалистических убеждений, может быть одновременно верующим. Сходство эстетических убеждений — не преграда для политических разногласий и т. п.

Наконец, настроения и убеждения не адекватны общественному поведению, особенно в условиях авторитарных и тоталитарных режимов. Апатия, внешняя покорность, даже показной энтузиазм могут соседствовать с недовольством, враждебностью, ненавистью к существующей власти. Эту мысль прекрасно выразила в начале 1930‑х годов поэт Анна Баркова: «С покорностью рабскою дружно мы вносим кровавый пай, затем чтоб построить ненужный железобетонный рай» [833].

Одной из главных составляющих поведения становится не настроение, не убеждение, а желание выжить в предлагаемых обстоятельствах. Поэтому столь широкое распространение получают политические анекдоты — духовная отдушина для носителей настроений и убеждений, не соответствующих «идеологическому стереотипу». Лицемерие становится характерной чертой общественного поведения наряду с реальным энтузиазмом и апатией.

Политический контроль и политический сыск, в свою очередь, тоже стремились за «человеком внешним» разглядеть «человека внутреннего», проникнуть под «маски». Но, будучи элементами бюрократической структуры, они чаще всего были готовы довольствоваться внешними признаками, соблюдением норм установленного поведения. Таким образом, изучение реальной повседневности первого советского десятилетия через «зеркало» политического контроля требует определенной коррекции с учетом всего вышеперечисленного. Очевидно, что любая попытка передать картину российской повседневности будет лишь меньшим или большим отражением реальности, и с сознанием этого мы призываем читателя последовать за нами.

Глава 8

ЭКОНОМИЧЕСКАЯ СИТУАЦИЯ В ОЦЕНКЕ НАСЕЛЕНИЯ

Одним из самых сильных аргументов большевиков в борьбе за власть в 1917 году была неспособность Временного правительства стабилизировать экономику. Простые и понятные самым широким малограмотным массам лозунги «Земля — крестьянам», «Фабрики — рабочим», «Экспроприация экспроприаторов» (переводившийся неоднократно лидерами большевиков на общедоступный язык как «Грабь награбленное») обещали лелеемую в мечтах социальную справедливость, скорое достижение сытой и счастливой жизни. Однако реальность Гражданской войны, экономического разорения, невиданного голода 1921 года оказалась весьма далекой от этих красивых обещаний. Вместе с тем в литературе нередко встречается тезис о достижении экономического благополучия к середине 1920‑х годов. Постараемся посмотреть на экономическое положение населения не через сухие строчки статистики, а анализируя самоощущение людей.

Опасность голода, надвинувшаяся к осени 1917-го, после прихода большевиков к власти, стала чем-то повседневным особенно для жителей Центральной России. Весной 1918 года агитаторы, отчитываясь Петроградскому совету о поездках, единодушно отмечали, что главным вопросом является продовольственный. В Михайловской волости Новоладожского уезда крестьяне 21 апреля после доклада о текущем моменте «заявили: дайте нам хоть Керенского, хоть Николая, хоть черта, но дайте хлеба» [834]. Военные контролеры в сводке о прочитанной заказной международной корреспонденции за май 1918 года сообщали, что во всех слоях общества «единственная забота <…> забота о пропитании», а в подавляющем большинстве писем встречаются «жалобы на голод, на невозможность существовать» [835].

Сводки за 1919–1920 годы столь же однообразны: в Тутаеве Ярославской губернии нет «муки, мяса, жиров и осветительных материалов», «во многих волостях хлеб на исходе»; во Владимирской губернии «чувствуется острая нужда в продовольствии»; в Усть-Сысольске [Сыктывкар] области Коми «продовольственное положение критическое»; усиливается голод в Верейском уезде Московской губернии и т. д. [836] Агитатор Соловьев сообщал в Петрогубком РКП(б) 7 августа 1920 года о положении крестьян в Гдовском уезде: за 10 месяцев они получили 1,5 фунта соли [600 грамм], «крестьяне почти поголовно босы находятся <…> те семьи, у которых погибли в русско-германскую войну мужья, сыновья или братья, <…> со дня вступления советской власти ни копейки не получали, а <…> есть семьи [в которых] остались жены с детьми по 5 и 6 детишек» [837].

И все-таки официальные сводки были не в силах передать весь ужас голодной повседневной жизни. О нем страшно обыденно говорят письма. Вот отрывки из некоторых из них:

Здесь кругом морит ужаснейшая голодовка. Люди не только поели солому и мякину, но даже уничтожили значительное количество мха (г. Тихвин, без даты);

Люди едят мох, мякину одну, без примеси муки (Псковская губерния, 2 июня 1919 г.);

У нас свирепствует тиф и черная оспа, каждый день умирает десяток, а то и больше, а болеют все подряд (Московская губерния, Щелково, 5 июня 1919 г.);

Здесь большая смертность и главным образом сыпной тиф (Казань, без даты);

У нас идет сильный мор, народ валится, как скотина (Тверская губерния, 15 июня 1919 г.);

Хлеба не привозят, нам дают дуранды или же жмыха, и то в очень малом количестве (Московская губерния, Яхрома, 19 июня 1919 г.);

Хлеба нет, бабушка толчет мох и ест (Московская губерния, Яхрома, 21 июня 1919 г.);

Продовольствия нам не дают, получили за год 1⅔ фунта на едока муки, а больше из хлеба ничего. Очень мало всего получаем, иногда селедки, а сахару совсем не дают. Мяса не бывает, даже конского нет, все пропало. Хлеб у нас побило градом, и овес, и все (Киржач, Владимирская губерния, 20 июля 1919 г.);

В нашей местности свирепствует тиф: сыпной, возвратный и голодный. Народ мрет и мрет (Тамбовская губерния, Вознесенский завод, 28 июля 1919 г.);

У нас очень много мрет народа, мрут большие и дети, подростки лет 10–12. Болезнь: понос кровяной и рвота (Владимирская губерния, Вохма, 1 августа 1919 г.);

В Курске голод, хлеба нет да и ничего нет. Запретили все продавать на базаре (Курск, 2 августа 1919 г.);

Рабочие Путиловского завода хлопочут, чтобы на время закрыли все заводы и отпустили за продуктами, тогда будем работать, а сейчас голодны и не будем работать (Петроград, 3 августа 1919 г.);

Фабрики не работают, жалованье не платят, кормиться нечем (Костромская губерния, село Середа, 15 августа 1919 г.);

У нас в полном смысле голод, вторую неделю едим одну траву со своего огорода, даже варим лебеду. Кроме ½ фунта хлеба, ничего нет (Петроградская губерния, Сестрорецк, 25 августа 1919 г.);

Люди умирают каждый день тысячами, а мертвых не успевают хоронить и сваливают в сараях как дрова. <…> Мне приходится проходить через мертвых и больных, так как санитары не успевают убирать со станции (Челябинск, 19 ноября 1919 г.) [838];

Живем как в раю. Очень просто, ходим голые и едим яблоки (Петроград, 9 октября 1920 г.) [839].

Подобные выдержки можно было бы цитировать до бесконечности, но достаточно и этого. Немногим лучше было положение в большинстве частей Красной армии. Военно-цензурные сводки имели следующие подразделы: «Жалобы на голод», «О продаже и обмене красноармейцами казенных и собственных вещей и продуктов на хлеб», «О попрошайничестве красноармейцев у населения», «О неполученном обмундировании», «Жалобы на неполучение жалованья» и т. п. [840]

Солдаты писали домой:

Пищу варят бурду, хоть с голоду помирай (Западный фронт, Западный стрелковый полк, 12 рота, 3 июня 1919 г.);

Я нахожусь в окопах на передней линии, жизнь очень тяжелая, плохая и опасная и мало пищи, хлеба дают один фунт [400 грамм] (Западный фронт, 2‑й взвод 1‑й роты 6 стрелкового полка, 17 июня 1919 г.);

Живется очень скверно <…> Пища у нас скверная. Хлеба дают по 1 фунту с соломой пополам. Обед варят один раз в день, и поэтому приходится грабить окружающих жителей (Западный фронт, 24‑й стрелковый полк 2‑й латышской бригады, 26 июня 1919 г.);

Хлеба дают 1 фунт, очень плохой, овсяный <…> с соломой. Одежды и сапог не дают, ходим босые (Западный фронт, Западный стрелковый полк, 12 рота, 23 июня 1919 г.) [841].

Даже в письмах из благополучных частей, а были, безусловно, и такие, тема питания одна из главных:

Нам живется много раз лучше, чем белым: там выдают один фунт хлеба, а то и того нет; ходят чуть ли не босиком в своих рваных пиджаках, и как только попадается к ним наш красноармеец, то как собаки кидаются, кто из мешка все втряхивает, кто деньги в кармане шарит, а кто обмундирование отнимает (Команда связи 11‑го полка, 13 июня 1919 г.);

Каждый день белые перебегают к нам, потому что у них нет хлеба. Белые дают только 1 фунт, а нам 2 фунта; вот они и бегут на нашу сторону (Химическая команда 11 полка, 13 июня 1919 г.);

Я попал при отступлении в плен <…> у белых многого чего недостает; ходят рваные, разутые и голодные, а у нас 1½ фунта хлеба, а там только ½ фунта, а сахару нет (Партизанский отряд 31‑го полка, 23 июня 1919 г.);

Пища хорошая, хлеба 2 фунта, обмундирование хорошее. Хорошо служить в Красной Армии (606 стрелковый полк 2‑й отдельной стрелковой бригады, 15 августа 1919 г.);

Живем очень хорошо. Хлеба 2 фунта, сахару 5 кусков, мяса ¾ ф. в день. Мыла ½ ф. в месяц, табаку ⅛ ф. на 4 дня. <…> Выдали обмундирование: рубашку, брюки, шинель, ботинки, шапку (1 армейский запасной полк, Екатеринбург, 29 января 1920 г.) [842].

Окончание основных событий Гражданской войны не принесло на первых порах долгожданного облегчения. К общей разрухе, к политике продразверстки, лишавшей деревню стимула к производительному труду, добавились неурожайные 1920–1921 годы. Военная цензура тщательно фиксировала сообщения о видах на урожай. По нашим подсчетам, в августе 1920 года из 159 перлюстрированных писем из Владимирской, Московской, Нижегородской, Самарской, Саратовской, Симбирской губерний и Донской области в 142 (89,3 %) содержались сведения о плохом урожае зерновых [843].

Мощное повстанческое крестьянское движение, забастовки рабочих, колебания армии (восстание в Кронштадте в марте 1921 года и др.), поставившие под вопрос власть большевиков, заставили руководство страны пойти на изменение экономического курса, перейти от политики военного коммунизма к новой экономической политике (НЭПу). Началом ее стала смена продразверстки продналогом по решению X съезда РКП(б) в марте 1921 года. Но это решение не могло мгновенно решить насущные проблемы. Основная масса населения лишь к 1923 году почувствовала реальные перемены в жизни.

Пока же она оставалась суровой и беспросветной. Показателем бешеной инфляции стал в 1922 году рост цен в 256 раз и в 1923 году в 263 раза.

Колоссальный голод 1921 года унес несколько миллионов жизней. Символом произошедшего ужаса стало Поволжье, но и в других регионах ситуация была схожей. Циркулярное письмо ЦК РКП(б) от 24 августа 1921 года, имевшее гриф «Сов. секретно. Хранить на правах шифра», описывало экономическое положение населения следующим образом: «У крестьян не хватает семян, местами возобновляются разгромы ссыпных пунктов <…>. В городах цены на вольном рынке растут безостановочно», а в армии на почве продовольственных трудностей «наблюдаются случаи развития цинги, попрошайничества и спекулятивных тенденций» [844]. Экономическую неустроенность повседневной жизни тщательно фиксировали ежедневные госинформационные сводки.

Мы выбрали лишь некоторые сообщения из различных губерний зимы — весны 1922 года:

Рыночные цены <…> с каждым днем растут (Московская губ.);

Настроение красноармейцев неудовлетворительно вследствие недостатка обмундирования, плохого продснабжения и недостатка топлива (Ярославская губ.);

Крестьяне в большинстве голодают (Донецкая губ.);

В Херсонском уезде крестьяне голодают. Участились случаи голодной смерти. Население питается суррогатами хлеба, падалью, кошками и собаками (Николаевская губ.);

Цены на продукты первой необходимости растут с каждым днем: в Дербенте мука стоит 1.100.000 р.[уб.] пуд [16 кг] (Дагестан);

Голод дошел до ужасных размеров: крестьянство съело все суррогаты, кошек, собак; в данное время употребляет в пищу трупы мертвецов, вырывая их из могил. В Пугачевском и Бузулукском уездах обнаружены неоднократные случаи людоедства (Самарская губерния);

Голод усиливается, учащаются случаи голодной смерти (Екатеринославская губерния);

Голод растет. <…> Учащаются случаи людоедства. В Карасубазарском районе крестьянин, уличенный в людоедстве, сожжен односельчанами (Крым);

Опухших от голода 20 % населения. Голодает 90 % (Донская область) [845].

В губерниях, где люди получали необходимый минимум продовольствия, население жаловалось прежде всего на невыплату жалованья, сокращение штатов и растущую безработицу, снятие с государственного снабжения, низкие тарифные ставки и высокие цены. В крайне тяжелом положении оказалось студенчество. По тем же сообщениям, рабфаки «продовольствием почти не снабжаются», «жилищные условия общежитий скверные <…> нет матрасов, коек, белья», «будущие представители рабочей техники <…> влачат жалкое существование» [846]. Из Усть-Куломского уезда области Коми в августе 1922 года сообщали: «Быт служащих самый скверный. На август месяц выдали только пуд овса и пшеницы полпуда <…> жалованье [в] некоторых ведомствах не получали с января месяца» [847].

В последующие несколько лет, судя по статистическим данным, положение заметно улучшилось: исчез голод как хроническое явление, выросло производство сельскохозяйственных продуктов и промышленных товаров первой необходимости, в марте 1924 года была проведена денежная реформа и стабилизировалось денежное обращение.

В 1923 году начался экспорт зерновых культур, что способствовало повышению закупочных цен на внутреннем рынке. Серьезный экономист, работавший в 1920‑х годах заместителем редактора «Торгово-промышленной газеты», меньшевик по убеждениям Н. Валентинов (Н. В. Вольский), писал уже в эмиграции: «Я утверждаю, что в 1924 и 1925 гг. <…> (как и в 1926–1927 гг.) рабочие питались так хорошо, как никогда еще до этого времени». В качестве доказательства он сообщал, что «одно и то же количество продуктов рабочие могли в 1924–1925 гг. приобрести при меньшей затрате труда, чем в 1913 г.» и что «поразительно росло потребление рабочими мяса и сала». Если в 1922 году взрослый рабочий потреблял в среднем по СССР в месяц 3,2 фунта мяса (1,3 кг), то в ноябре 1924-го — уже более 14 фунтов (5,8 кг) [848]. Во многом это было результатом крестьянского труда и появившегося стимула к росту производства.

Но все эти цифры и официальные сводки — так называемое «среднее по больнице», они не дают достаточного представления об экономическом самоощущении различных категорий населения. Будучи субъективной категорией, экономическое самочувствие формируется на основе целого ряда объективных и субъективных параметров, сосуществующих и взаимодействующих друг с другом. В их число входят номинальная и реальная зарплата, ее сопоставление с доходами других категорий населения, наличие необходимых товаров и доступность их ценового уровня, воспоминания о прежнем уровне жизни и надежды, основанные на обещаниях правительства, ощущение стабильности жизни, социальной защищенности или их отсутствия.

Сводки Полномочного представительства ОГПУ по Ленинградскому военному округу отмечали недовольство рабочих низкой зарплатой, ее несвоевременной выплатой, колоссальной разницей «в жаловании рабочих и администрации». К тому же в 1924 году в Карелии, например, «рабочие деревообделочной промышленности, получив зарплату, в состоянии лишь расплатиться в заводских лавках за продукты, а об остальных потребностях рабочий и не мыслит». При этом на лесозаводах Карелии «жилищные условия рабочих, в частности лесорубов, крайне неудовлетворительны. Теснота, отсутствие освещения, сырость способствуют распространению эпидемических заболеваний» [849]. По наблюдениям чекистов, на экономическое самочувствие рабочих действовала «экономическая неустойчивость предприятий», сопровождавшаяся сокращениями, перебоями в работе и другими подобными явлениями. Исключительную роль в жизни рабочих играли расценки, почти всегда определяющие, по словам составителя сводки, настроение рабочих [850].

Частная переписка середины 1920‑х годов особенно четко фиксирует позитивные изменения, влияющие на экономическое самочувствие людей: оживление промышленности, городское строительство, некоторое улучшение материальных условий. В октябре 1924 года работник Шайтанского завода Пермской губернии писал в Ленинград: «После летнего ремонта завод наш пошел работать полным ходом. 1 октября была пущена мартеновская печь. <…> Кроме капитального ремонта, были сделаны кое-какие переоборудования, так что все у нас улучшается, а благодаря тому повышается производительность и увеличиваются наши программные задания» [851]. В эти же дни некий Полотнянников сообщал родственнику, слушателю Высшей электротехнической школы в Ленинграде: «Ты наш Челябинск теперь не узнаешь. Основательно взялись за обновление. Красят здания, шлифуют тротуары, сносят старые ненужные лавчонки, доканчивают постройку недоконченных домов. Снесли старый мост и теперь строят большой, на быках. <…> Чайную открыли, ряд новых магазинов, кооперация работает вовсю» [852].

Вместе с тем анализ писем показал, что 60,9 % городских корреспондентов были откровенно недовольны уровнем жизни. Больше всего горожан заботили низкая зарплата и угроза потери работы, отсутствие уверенности в завтрашнем дне. В июле 1924 года один из них пишет брату жены о жизни их семьи в Керчи: «Дети бедные не видят ничего <…> дороговизна растет, твою сестру не потянешь сниматься [из Ленинграда просили прислать семейную фотографию]. Говорит, я голодная и дети голодные» [853].

В июне 1925 года учительница пишет из Ленинграда о своих учениках: «У меня в одной школе, где дети главным образом рабочих, до 20 % цинготных, а все из‑за питания. На картофеле и черном хлебе далеко не уйдешь. В этой же школе 88 % малокровных и 9 % туберкулезных» [854]. Рабочий Владимир Федоренко из Харькова (судя по письму, член РКП(б) или РКСМ) в январе 1925 года жалуется другу, служащему в Ленинграде: «В мастерской <…> работа сдельная, расценки малые, работаешь, как стерва, а получаешь 40–30 р. в месяц <…> ругаемся с мастерами, коллективно торгуемся за ¼ копейки» [855].

Даже в середине 1920‑х годов горожане регулярно испытывали перебои со снабжением сельскохозяйственными продуктами. Каждый такой случай вызывал воспоминания о Гражданской войне, о голоде 1921 года и заставлял делать запасы самого необходимого. Письмо из Тамбова от апреля 1925 года: «Жизнь у нас <…> становится невозможной. Опять напоминает 21 год, опять стоят очереди по 300 чел. за хлебом. <…> На хлебные продукты цены растут каждый день» [856]. В октябре 1925 года в одном из писем так описывалась жизнь в Шуе Иваново-Вознесенской губернии: «У нас вот уже 1½ месяца в лавках не дают белой муки, <…> нет керосина, масла подсолнечного; в Иванове, говорят, с черной мукой плохо. <…> У кого есть деньги, бросились опять запасать» [857].

То, что подобные «перебои» не были случайным эпизодом, подтверждают два письма из Саратова, написанные с разницей почти в полтора года. В первом из них, от августа 1924 года, сообщалось: «Благодаря неурожаю в Саратовской губернии по городу с июня месяца за мукой и хлебом тысячные очереди» [858]. В декабре 1925 года уже другой адресат писал: «В Саратове на рынке сейчас чувствуется недостаток мануфактуры, за которой стоят очереди. <…> Недостаток сахару-рафинаду, не хватает спичек и макарон» [859].

Оперативная сводка Брянского губкома РКП(б) в июле 1925 года отмечала: «Очень остро вопрос стоит со снабжением хлебом в Брянске и Карачаеве» [860]. В Ленинграде осенью 1925 года партийные вожди готовились к схватке на предстоящем XIV съезде ВКП(б), а большинство населения города, в том числе огромное число рядовых членов партии, гораздо больше волновалось из‑за начавшихся сложностей с наличием в продаже хлеба. 24 ноября бюро губкома постановило: «В связи с ухудшившимся поступлением хлеба <…> поручить т. [Ф. П.] Грядинскому [зав. Ленинградским облторгом] принять все <…> меры по линии Комвнуторга. Обязать т. Грядинского сделать по этому вопросу доклад на очередном заседании бюро губкома» [861].

Эта проблема сохранялась и позже. 12 декабря секретариат губкома — Г. Е. Евдокимов, Н. М. Шверник, А. С. Куклин — принял предложение А. Е. Бадаева (зам. председателя Ленинградского губисполкома) обратиться по вопросу о хлебе в Политбюро ЦК [862]. Уже временное бюро губкома 22 декабря выслушало информационное сообщение Г. В. Циперовича (председатель областной плановой комиссии) о положении с хлебом в Ленинграде [863].

Проанализировав эту информацию из разных городов страны, можно сделать вывод, что даже в самые благополучные годы НЭПа дефицит товаров оставался постоянным спутником жизни горожан. Это нашло свое отражение в массовом сознании в виде анекдотов.

Вот один из них, циркулировавший в 1925 году: «Две женщины вышли на улицу. Одна из них была совершенно голая, другая в трусиках. Их арестовали и приговорили: первую к высшей мере наказания за контрреволюцию, вторую к высшей мере наказания за экономическую контрреволюцию. Первой предъявили „возбуждение масс“, второй — „сокрытие предметов широкого потребления“» [864].

В последующие годы экономическое положение регулярно становилось причиной недовольства определенных категорий рабочих. Весной 1927 года Ленинградский горком ВКП(б) констатировал обострение обстановки на таких крупных предприятиях, как заводы «Красный путиловец», Балтийский, Трубочный; Северная судостроительная верфь, на текстильных фабриках в связи с низкой зарплатой, недовольством расценками и т. п. [865] К этому можно добавить повышение цен, квартплаты, тарифов на электроэнергию. В ходе отчетно-предвыборной кампании Ленинградского совета в 1927 году на собраниях докладчикам подавали следующие записки: «На десятом году революции еще очереди за продуктами» (завод имени Кулакова), «…у нас и на 10‑й годовщине Октябрьской революции не понижается рост нищенства и огромные миллионы почти что не имеют средств к существованию. <…> Рабочим не хватает необходимых продуктов, как-то: пшеничной муки, нет почти некоторой крупы, то нет сахару, то нет песку» (завод имени Ленина) [866].

Недовольство рабочих своим экономическим положением выражалось в «волынках», экономических забастовках. Несмотря на все усилия режима по их недопущению, включая политические, идеологические, экономические, административные рычаги, они происходили на протяжении всех 1920‑х годов. На Урале 1926 год был отмечен всплеском протестных настроений и забастовок среди уральских рабочих: «За 7 месяцев тек[ущего] г[ода] мы имеем забастовок и конфликтов, непосредственно повлекших за собою прекращение работ — 53, т. е. почти в три раза больше, нежели за целый 1925 г.».

Причины забастовок и конфликтов были те же, что и в предыдущие годы: «преимущественно вопросы зарплаты (низкий заработок, снижение расценок, увеличение норм, задержка зарплаты и т. д.)». В информационных материалах ОГПУ Урала за этот год отмечается: «Во время конфликтов более резко проявляется и недовольство чисто политического характера» [867]. Только за две недели в мае 1927 года произошло 17 забастовок с участием более 900 человек. Так, на московском заводе имени Владимира Ильича в течение четырех часов не работало 115 человек из‑за снижения расценок. В забастовке участвовали «отдельные профработники и члены [партийной] ячейки». Всего за первое полугодие 1926‑го произошло 516 забастовок с 68 114 участниками; за первое полугодие 1927 года — 607 забастовок с 52 788 участниками [868].

Неудовлетворенность своим экономическим положением на протяжении большей части этого периода испытывало и крестьянство. Отмечая, что «настроение крестьянства значительно улучшилось» после замены продразверстки продналогом и что «наблюдается сильное желание увеличить посевную площадь», секретные сводки партийных комитетов и ОГПУ в начале 1920‑х годов одновременно указывали на недовольство деревни тяжестью продналога [869]. Госинформационный доклад о положении Петроградской губернии в начале 1922 года сообщал, что в Гдовском уезде «крестьянство недовольно ропщет и туго выполняет продналог, также замечается недовольство на заготовку топлива <…> на невыплату денег за гуж и трудповинность (в 1919–1922 годах гужевая или подводная повинность для перевозки топливных, военных, продовольственных и иных грузов. В начале 1923 года заменена налогом. — В. И.), а также на малый размер выплат за разного рода повинности» [870]. Неурожаи влекли за собой хроническое недоедание в отдельных районах и губерниях в 1920‑х годах.

Обзор, подготовленный ленинградскими чекистами в феврале 1924 года, отмечал, что «в некоторых губерниях (Коми, Автономная Карельская ССР, Псковская) крестьянство переживает голод, особенно бедняки. <…> В АКССР голодающего населения в волостном масштабе насчитывается до 60 %. <…> На этой почве возникает недовольство на налоги и всевозможные местные обложения, страхование скота и т. п. Крестьянство <…> устремляется на побочные заработки (лесозаготовки), но не найдя подходящей работы, ведет жалкий образ жизни. На почве голода и употребления населением в пищу всевозможных суррогатов распространяются эпидемические заболевания» [871].

Неурожай 1924 года очень болезненно сказался на положении крестьянства в губерниях Поволжья, Северного Кавказа и Украины. Не случайно крестьяне в своих письмах столько внимания уделяли видам на урожай, налогам и колебаниям цен. В июле 1924 года крестьянин Екатеринославской губернии (Днепропетровск, Днепр) писал брату-пограничнику: «Хлеба наши солнце сожгло в нашей местности. Урожай очень плохой <…> подсолнухи тоже будут плохие, картошка тоже. <…> В этом году по хозяйству очень плохо, потому что ситец 50 к. аршин [аршин = 71,2 см], а хлеба нет и лишнего скота. У нас лошади очень дешевы, самая лучшая корова нем[ецкой] породы 35 р., телки 10 р., масло коровье 30 к., сало 25 к. [фунт]» [872]. Из Данковского уезда Рязанской губернии некий А. И. Харланков сообщал в октябре того же года знакомому: «Настроение крестьян к Соввласти очень плохое, потому что очень тяжелый сельхозналог. У нас урожай средний. <…> Население не знает, что делать и где брать деньги и платить налоги. Хлеб доходит до 50 коп. пуд, а в настоящее время 75 коп., скот стал очень дешев, потому что нет ни у кого корма и никто не покупает. <…> Можно ли получить работу в Ленинграде, хотя бы уехать куда-нибудь на фабрику?» [873]

В этих условиях неурожай грозил прямой гибелью. Письмо из Тамбовской губернии, май 1925 года: «Кругом, на сто верст, сильный голод. Ходят волостью просить, но подать некому. <…> Продают свои последние вещи и инвентарь и скот, которое все не ценится и покупать некому. <…> Государство понемногу дает семена слабым, но этого слишком мало. <…> Большая ненависть и зло к тому, у кого хлеб есть» [874]. Не лучше было и в соседней Орловской губернии: «Положение наше ужасное, корова валяется и молока нет, а также и хлеба нет и даже сварить нечего. Картошки нет, хлеба нет. Приходится щи варить из крапивы. Все в деревне голодают. Помоги, а то все умрем с голоду» [875]. Неожиданной радостью проникнуто письмо из Тамбовской губернии от 27 мая 1925 года: «У нас 21 мая прошел дождь очень хороший. Так что будто бы он нас освободил из какого-либо заключения. До этого времени все мы были с пришибленными чувствами. Думали только о гибели всего населения, а теперь думаем жить и ожидать богатства или хотя [бы] дальнейшего существования, хотя на озимый посев надежды мало» [876].

Казалось, что осенью 1925 года наступило некоторое облегчение, когда в соответствии с решениями XIV партконференции (апрель 1925 года) были внесены изменения в практику установления единого сельскохозяйственного налога. Крестьяне из самых разных регионов с одобрением отзывались об этих постановлениях. В октябре 1925 года крестьянин Сазон Севериков писал брату: «Налог нынче малый, не только нашего общества, но и везде. Крестьянам теперь легче стало жить» [877]. Об этом же письмо из Тамбовской губернии: «В этом году негодования со стороны крестьян на Соввласть не будет, потому что нынче правительство обратило серьезное внимание на крестьян нашей губернии. Во-первых, помогает в семссуде озимого клина, во-вторых, продпомощь тоже хорошая, а главное налог уменьшен» [878]. И. П. Смолин из села Шарденьга Верхне-Устюжского уезда Северо-Двинской губернии тоже радуется: «Налог на сей год (хозяйственный год до 1931 года начинался с 1 октября. — В. И.) уменьшился по сельсовету на 50 % и больше % в общем, а от этого и улучшается жизнь крестьянина. И крестьяне уже у нас смотрят на Советскую власть, как на избавительницу от ига капитала» [879]. О появившейся надежде на будущее свидетельствует письмо из Алтайской губернии в декабре 1925 года: «У нас в деревне многие мужички строят теплые шатры (ты ведь знаешь, что здесь вся скотина зимой под открытым небом, за простыми оградами), поговаривают о переходе на многополье; многие выписывают газеты, агрономические журналы. Деревня ожила, растет на глазах, культивируется. Налог снижен вдвое и втрое; при хорошем урожае он очень не тяжел. Мужички об этом говорят все в один голос» [880].

В Петроградской губернии налог на одно хозяйство составлял в 1924/1925 году 15,5 рубля, а в 1925/1926 — 11,1 рубля, что соответствовало объективным возможностям крестьянской семьи [881]. Сумма сельхозналога на одно хозяйство в Рязанской губернии была сокращена почти в 2–2,5 раза и составила 7,57 против 15–18 рублей в 1924/1925 году [882]. По статистическим данным, в 1927 году в СССР потребление мяса на душу крестьянского населения в сравнении с благополучным довоенным временем увеличилось в среднем на 15 %, молока — на 43 %, яиц — на 28 % [883].

И все-таки это «крестьянское счастье» было весьма относительным. Это подтверждают письма и самих крестьян, и сторонних наблюдателей. В том же октябре 1925 года в Ярославской губернии жаловались: «Дорогой сын. Мы все разуты и раздеты. Что собрано с поля, вряд ли хватит покрыть долги. От Пасхи мяса не видели и вкусу не знаем, а работаем, как черти. Раньше времени придется околевать, живешь хуже осла, работай без отдыха, а жрать нечего. Сейчас <…> расходу много, а добычи нет. Вроде золотой рыбки приходится жить в разбитом корыте» [884]. Можно посчитать это письмо нетипичным. Мало ли в любом благополучном обществе неудачников, неумех, жалующихся на жизнь? Но сделать это не позволяют другие документы. В ноябре 1925 года письмо из Воронежской губернии сообщало: «Настроение у крестьян отвратительное: дожди и отсутствие хлебозаготовок. Крестьяне говорят так: урожай хороший, налог маленький, но что из этого толку. Ссыпных пунктов нет, частные купцы платят по 40 коп. за пуд проса, и это несмотря на то, что просо еще в поле, а если весь хлеб соберут, то будет по 15–20 коп. Так что снижение налогов при отсутствии твердых цен и госзаготовок равняется нулю, а не 50 %. Большинство крестьян смотрит так» [885].

Практически беспросветной казалась крестьянская жизнь городскому жителю, попавшему в деревню. Письмо из Ленинградской губернии, октябрь 1925 года:

Так близко я никогда с крестьянами не жила и только теперь поняла, какая разница между нами. Спят на полу вповалку, удивлены, зачем у нас кровати. Вытираются такой грязной тряпкой, что пол такой не моют. Едят щи пустые и картошку. Масло, яйца, телят и свиней продают. Работают с 2‑х часов ночи до 12 ежедневно круглый год. Русские мученики. Покрываются шубами-половиками. <…> В лекарства не верят, знахарей признают. Лекарства пьют все вместе. <…> Кажется мне, что я живу не в 20 веке, а в 8 до крещения Руси. И когда на станции вижу паровоз, то думаю, что это бред больного воображения [886].

О том, что улучшение крестьянской жизни носило относительный характер и различалось по регионам, свидетельствуют и официальные документы. В секретной докладной записке ответственный инструктор ЦК ВКП(б) Кириллов писал о положении в Тамбовской губернии в эти годы:

Урожай [19]25 г. получился <…> в два раза выше предыдущего <…>. Крестьянство получило значительную продовольственную помощь и помощь общественными работами, три раза семенную ссуду. <…> В результате, хотя и в очень незначительной степени, часть крестьянских хозяйств начали оправляться. Налог 25/26 года в Тамбовской губернии в 4 раза был меньше прошлогоднего [887].

По-прежнему неурожай наносил крестьянскому хозяйству трудновосполнимый урон. Руководство Пензенской губернии докладывало, что в Чумбарском и Беднодемьяновском уездах неурожай 1925 года привел к тому, что «на почве тяжелого продовольственного положения <…> большой процент населения питается суррогатами» [888]. В Петроградской губернии 54 % крестьянских хозяйств оставались маломощными [889]. В 1925 году в Рязанской губернии свыше 39 % хозяйств оставались безлошадными, 14 % хозяйств — бесскотными [890].

Росту экономического благосостояния крестьянства мало способствовала и общеполитическая линия коммунистической партии в деревне. В 1920‑х годах партийное руководство весьма косо смотрело на так называемое «хозяйственное обрастание» рядовых деревенских коммунистов. В материалах обследования партийными комиссиями Новоржевского уезда Псковской губернии в 1923 году отмечалось, что «уклон хозобрастания несомненно наложил отпечаток на весь год работы» [891].

Такие оценки не были местной инициативой, а основывались на циркуляре ЦК РКП(б) от 9 мая 1923 года за подписью В. М. Молотова о «хозяйственном обрастании» как недопустимом антикоммунистическом явлении. В частности, в деревне к «хозяйственному обрастанию» циркуляр относил «тягу членов партии к обзаведению усадьбой, рабочим скотом, инвентарем», переходящим «за пределы трудового хозяйства» [892].

К этому добавлялось постоянное подчеркнутое деление деревни на бедняков, середняков и кулаков по весьма нечетким критериям, но имевшим весьма ощутимые и конкретные политические последствия: повышенные налоги, лишение избирательных прав и другие ограничения в повседневной жизни. Это встречало постоянные возражения многих крестьян. Например, после лекции в Центральном доме крестьянина в Москве выступил крестьянин Кириллов из Екатеринославской губернии с возражениями: «Докладчик сказал, что у кого имеется корова и лошадь, он бедняком называться не может. По Сибири это не так; раз крестьянин имеет корову и лошадь — это бедняк, а тот, кто имеет 3–4 лошади, — это не кулак, а середняк, а если их к кулаку приписывать — никто не будет развивать свое хозяйство». И сделал вывод: «Кулаком должен называться тот, кто не работает своим трудом». Его поддержал крестьянин Полей из Донского округа: «Кулаком нужно считать того, кто не имеет ни коровы, ни лошади, но эксплуатирует чужой труд. А кто имеет 2 лошадей и 10 коров и работает своим семейством, это не кулак, а трудовой крестьянин» [893].

Попыткой изменить отношение партийных кругов к этому вопросу стали выступления в печати в конце 1924 — начале 1925 года ряда ответственных работников. Выходец из деревни, активный участник Гражданской войны П. С. Парфенов (Алтайский), живший в родном селе с мая по октябрь 1924 года, писал: «Нужно конкретно, специальным законом расшифровать это слово [кулак] и установить, кого можно называть кулаком и кого нельзя. <…> быть им никому не хочется <…>. В сибирских условиях слишком свободная наклейка слова „кулак“ <…> есть величайшая ошибка» [894]. Нарком земледелия А. П. Смирнов утверждал:

Мы должны в зажиточной части деревни ясно разграничить два типа хозяйств. Первый тип зажиточного хозяйства — чисто ростовщический, занимающийся эксплуатацией маломощных хозяйств не только в процессе производства (батрачество), а главным образом путем всякого рода кабальных сделок, путем деревенской мелкой торговли и посредничества всех видов. <…> Второй тип зажиточного хозяйства — это крепкое трудовое хозяйство, стремящееся максимально укрепить себя в производственном отношении, вкладывающее свои свободные средства (зачастую получаемые в результате жесточайшей урезки своих потребительских нужд, доходящей даже до форменного недоедания), главным образом, в живой и мертвый инвентарь хозяйства, улучшенные семена, стремящееся применять при ведении сельского хозяйства все известные ему улучшенные способы обработки… Всякая бессмысленная травля такого рода хозяйства должна быть решительно прекращена <…> наша задача — создать в деревне <…> психологию накопления ценностей, а не такую, при которой мужик боится завести лишнюю корову («в кулаки запишут») [895].

На эту тему высказался и председатель ЦИК СССР М. И. Калинин, причем одновременно в двух изданиях — газете «Беднота», массовом издании для крестьян, и в газете «Известия ЦИК СССР» [896]. Глава Советского государства предостерегал против переоценки влияния кулака: «Вообще кулак из экономической категории деревни превратился в политического козла отпущения; где что бы ни стряслось — гадит кулак. По глубоко укоренившемуся мнению советского аппарата и значительного числа наших товарищей, кулак является первой причиной всех зол в деревне». И далее: «…надо раз и навсегда отмежевать от кулачества сильное трудовое крестьянство» [897].

22 марта 1925 года газета «Беднота» всю первую страницу отдала статье «Осторожнее с зачислением в кулаки» о хозяйстве крестьянина Б. Д. Бочкина с хутора Куракина Бельского уезда Смоленской губернии. Семья Бочкина из 12 человек владела 23 десятинами земли (25,13 га), 15 дойными коровами, 3 рабочими лошадьми и рядом подсобных промыслов. Б. Д. Бочкин, закончив рассказ о своем хозяйстве, обращался к читателю: «Интенсивник я или кулак?» [898] Линия Калинина — Смирнова была поддержана в марте 1925 года сессией ЦИК СССР, постановившей: «Старательное крестьянство при правильном отношении к нему местных властей должно во всей своей массе сделаться еще более прочной опорой Советской власти. Сессия предлагает местным органам власти наблюдать за тем, чтобы не происходило смешения старательного, культурного и хозяйственно-крепнущего крестьянина с кулаком» [899].

Наконец, член Политбюро Н. И. Бухарин 17 апреля 1925 года, выступая перед активом московской парторганизации, заявил: «В общем и целом всему крестьянству, всем его слоям нужно сказать: обогащайтесь, накапливайте, развивайте свое хозяйство и не беспокойтесь, что вас прижмут. Мы должны добиться того, чтобы у нас и беднота возможно быстрее исчезла, переставала быть беднотой» [900]. Но лозунг «Обогащайтесь!» был воспринят как проявление «кулацкого уклона», и Бухарину пришлось вскоре признать его ошибочность.

На местах власти, как правило настроенные антинэповски, преследовали крестьян, стремившихся улучшить тяжелые условия своего быта. Яркую картину такого положения нарисовал в письме кандидату в члены ЦК ВКП(б), управляющему ЦСУ СССР В. В. Осинскому (Оболенскому) тот же П. С. Парфенов. Сюжетом письма стало обсуждение крестьянами во время его пребывания в родном селе статьи В. В. Осинского «Американский автомобиль, или Российская телега», опубликованной в трех номерах газеты «Правда», с призывом ускорить автомобилизацию России, пересесть с крестьянской телеги на автомобиль [901]. П. С. Парфенов сообщает, что, подтвердив у него подлинность написанного автором, собравшиеся стали спрашивать: «Как в Америку переселиться? Хотя бы пожить в батраках». А затем в личных разговорах (по словам П. С. Парфенова, это были самые передовые крестьяне) откровенно объясняли такой выбор. Кондрат Котляренко, председатель сельхозтоварищества и бывший ответственный секретарь партячейки, сказал: «Чудак этот Осинский! Предлагать для мужика автомобиль. <…> Когда я не могу выстроить себе новый дом <…> а райком считает, что я и без того окулачился, и приказал уволить батрака». Председатель маслоартели Зубов: «Тут велосипед нельзя завести. <…> Разве мне не ставят на вид на каждом почти собрании, что я купил себе граммофон, что я — буржуй».

Далее П. С. Парфенов пишет, что «признаками для лишения гражданских прав признавались не только случаи найма батрака, но „хороший дом“, наличие сельскохозяйственных машин, „еда на тарелках“ и вообще все признаки крестьянской опрятности и достаточности и даже самый „дух“ состоятельной крестьянской собственности». Родных самого П. С. Парфенова, председателя Госплана РСФСР, лишили избирательных прав за то, что в новом доме, построенном по его совету и на его деньги, была сделана теплая уборная. Обвинение было сформулировано следующим образом: «Такой дом (четыре комнаты) и, главное, сортир в дому могут строить только буржуи» [902].

Во многих районах страны даже в середине 1920‑х годов доходы крестьян оставались крайне низкими. Само деление на бедняков, середняков и зажиточных выглядело крайне условным. По данным, представленным к заседанию Ленинградского городского комитета ВКП(б) 4 января 1927 года, годовой чистый денежный доход бедняцкого хозяйства Северо-Западной области составлял 73 рубля 50 копеек, полусередняцкого — 169 рублей 10 копеек, середняцкого — 304 рубля, зажиточного — 441 рубль 74 копейки. Таким образом, даже зажиточный крестьянин имел в месяц менее 37 рублей дохода, т. е. находился на уровне наиболее низкооплачиваемых городских жителей. Не случайно бюро горкома отмечало, что «у крестьянства свободный остаток денежных средств крайне незначителен и говорить об усилении налоговой тяжести для деревни пока не приходится» [903].

Анализ 407 деревенских писем за сентябрь и декабрь 1925 года показал, что 85,4 % респондентов, упоминавших свое экономическое положение, считали, что их уровень жизни понизился по сравнению с прошлым [904].

Не принесли облегчения крестьянам 1927–1928 годы. В связи с кризисом хлебозаготовок в начале 1928 года власть прибегла к «чрезвычайным мерам», означавшим по сути возвращение к методам продразверстки времен Гражданской войны. Из деревни Подузово Жирятинской волости Брянской области писали в газету «Правда»: «Крестьянство в своей массе медленно и неуклонно стремится к обнищанию. <…> А тут еще в виде финального аккорда искусственный голод, имевший место весною настоящего года. <…> Простите, дорогие товарищи, если я осмелюсь сказать, что вы большие оптимисты. Вы представляете себе Россию каким-то уголком счастливой Аркадии — жестоко ошибаетесь. Если бы вы знали действительное положение дел, ваш оптимизм понизился бы примерно процентов на 80».

В «Правду» адресовал свое письмо и житель села Александровка Северо-Кавказского края Щербаченко: «Никакого внимания не обращают на хлебороба. Как ему существовать, когда нет никакой пощады. <…> Государство стремится поднять коллективное хозяйство страны, но эти коллективы приносят только одни убытки, а мы хлеборобы, если бы был налог поменьше, то мы бы сразу обогатили страну и подняли бы хозяйство» [905]. Но и возможности индивидуального крестьянского хозяйства в тех условиях были не очень велики. По официальным данным, в 1928 году 5,5 миллиона крестьянских хозяйств (около 20 %) использовали соху, 75 % площадей засевалось вручную, 40 % урожая обмолачивалось вручную цепом (обычно представлял собой две подвижно связанные концами палки), до половины урожая убиралось серпом и косой [906].

Если столь экономически угнетенными чувствовали себя в «государстве рабочих и крестьян» его формальные руководители, то в каком же положении были интеллигенция и служащие, постоянно подозревающиеся в политической нелояльности? Безусловно, самыми тяжкими для этих категорий населения были годы Гражданской войны.

По словам академика С. Г. Струмилина, «дело доходило до таких курьезов, что совокупный легальный заработок пайком и деньгами инженера 35‑го разряда был ниже заработка наименее квалифицированного чернорабочего или сторожа 1‑го разряда», что было результатом классового характера натурального снабжения [907]. Осенью 1920 года на встрече с Гербертом Уэллсом в петроградском Доме искусств английский писатель был впечатлен тирадой известного журналиста А. В. Амфитеатрова: «…многие из нас, и может быть более достойные, не пришли сюда пожать вашу руку за неимением приличного пиджака и что ни один из здесь присутствующих не решится расстегнуть перед вами свой жилет, так как под ним нет ничего, кроме грязного рванья, которое когда-то называлось, если я не ошибаюсь, бельем» [908].

К середине 1920‑х годов положение несколько изменилось. Отошли в прошлое пайковые осьмушки хлеба и столовые обеды с ржавой селедкой. Среднемесячная зарплата административно-технического персонала ряда ленинградских трестов в 1925 году превышала заработок рабочих в 2–2,5 раза. У части этих людей появилась надежда на будущее. Об этом свидетельствует письмо из Ленинграда в Швейцарию в декабре 1924 года: «Дела наши общерусские медленно, но верно улучшаются. Даже нам, профессорам, интеллигентам, материально полегчало. Я получаю от службы более ста рублей. На это уже можно жить. В будущем еще обещают повысить, так что в будущем будет еще лучше» [909]. Действительно, 100 рублей выглядели приличной суммой, ибо зарплата ленинградских рабочих в среднем составляла от 50 до 85 рублей по различным предприятиям.

Но экономическое самочувствие большинства служащих и интеллигентов, имевших такие заработки, продолжало оставаться невеселым. Бывший профессор Ташкентского университета, в это время заведующий одной из ленинградских школ, Р. Ф. Куллэ писал в своем дневнике 16 ноября 1924 года: «10–12 часов суточной работы дают около ста рублей в месяц, т. е. едва-едва хлеб и только» на семью из шести человек [910]. Недостаток ощущался особенно остро при сравнении с дореволюционной жизнью.

В докладе о настроениях специалистов промышленности брянские чекисты в сентябре 1927 года отмечали, что до революции инженеры, занимавшие должности начальника цеха, заведующего отделом и их заместителей, имели целый ряд льгот. Их оклад составлял 300–350 рублей. Им предоставлялась хорошая квартира или квартирные деньги в размере 25 % месячного жалованья. Отопление и освещение квартиры было бесплатным, обязательный ежегодный ремонт. Кроме оклада, «специалисту выплачивалась ежемесячная премия за выпуск продукции цеха», примерно равная месячной зарплате. В настоящее же время, указывали работники ОГПУ, начальник цеха получает от 200 до 350 рублей, «квартирных денег не получает, а если квартира предоставлена, то за нее вычитают из основного жалованья» [911].

Но дело было не только в этом. Если «спецам», получавшим от 100 до 500 рублей, радоваться мешали воспоминания о прошлом благосостоянии, то для огромного большинства служащих такие оклады оставались фантастической мечтой. Особенно тяжело было положение рядового учительства. Сводки Ленинградского ГПУ за 1923–1924 годы пестрят такими замечаниями: «Понижают настроение учительства крайне низкие оклады», «Учительство <…> находится в тяжелых материальных условиях» [912]. Лишь с октября 1925 года учителям школ I ступени (начальная школа) были установлены ставки от 30 до 38 рублей (в зависимости от района проживания); учителям школ II ступени (средняя школа) — от 42 до 54 рублей; медицинским сестрам — от 27 до 30 рублей; фельдшерам и акушеркам — от 30 до 38 рублей; зубным врачам и провизорам (фармацевтам) — от 44 до 48 рублей; сельским врачам и агрономам — от 60 до 76 рублей [913].

Не случайно житель Ленинграда в сентябре 1925 года писал в Германию: «Интеллигенция в России живет очень плохо, труд ее не ценится» [914]. Автор письма в Швецию рассказывал о своей жизни: «Работаю уже 3 года в школе преподавателем и лаборантом. <…> в школе с 10 ч. утра до 10 ч. вечера, за все получаю 45 руб. А если работать нормально, то нельзя жить» [915]. Но даже такие заработки оставались недоступными для многих.

Письмо же служащего из Ленинграда во Францию было задержано, ибо цензор счел, что «автор в сгущенных красках рисует бедственное положение служащих предприятия, в котором состоит». Неудовольствие его вызвали следующие строчки: «Наше предприятие платит исключительно мало. <…> Средний заработок наших (трамвайных) рабочих и служащих 23 зол[отых] руб. в месяц против 45 руб. мирного [дореволюционного] времени. Прибавьте к этому малому заработку колоссальную дороговизну и создается совершенно безвыходное положение» [916].

Нельзя забывать и про обычные для 1920‑х годов задержки с выплатой зарплаты. Письмо из Ленинграда в Курск, октябрь 1924 года: «В связи с новым сметным годом, который начинается в октябре, Наркомфин задержал деньги на выплату зарплаты. Все в критическом положении. На днях Юрка на четвереньках вошел в комнату, держа в зубах кусок мяса, страшно рыча, как голодная собака. Оказывается он где-то достал 1 руб., на который ему удалось купить мяса» [917]. В октябре 1925 года школьный работник писал из Тамбовской губернии в Ленинград: «Жалованье будет платить ВИК [волостной исполком] и как он будет в этом отношении исправен, сказать мудрено. Если УОНО [уездный отдел народного образования] не платило по четыре месяца, то ВИК может поставить нас еще в худшие условия» [918].

И все-таки немалое число людей радовалось даже такому жалованью, постоянно видя перед собой призрак безработицы. В ноябре 1924 года этот страх отчетливо звучит в письме из Курской губернии: «У нас на заводе предполагается сильное сокращение как служащих, так и уменьшение зарплаты. Вот кошмар! Не представляю этих стонов, которые должны быть на днях. Мне студенты пишут — мужчины, окончившие ВУЗы, не могут устроиться и сидят без места. <…> Скажи, ты ближе к центру, долго ли так будет продолжаться и несчастный народ будет без работы» [919].

Официальные данные подтверждали это субъективное ощущение: в 1923–1924 годах в стране насчитывалось до миллиона безработных горожан, к 1927–1928 годам их число выросло более чем в два раза, что составило 15 % общей численности рабочих и служащих [920]. В любой промышленной стране такой удельный вес безработицы является показателем острого экономического кризиса.

Информационный отдел ОГПУ сообщал в августе 1926 года, что на биржах крупных городов зарегистрировано большое число безработных (в Москве — 171 тысяча, в Ленинграде — 92 тысячи), а высокие цены на продукты питания и наличие «слабой посылки на работу и плохих жилищных условий» делает положение этих людей крайне тяжелым [921]. Об этом говорят и сами безработные.

В октябре того же года в Ленинграде С. М. Кирову было направлено анонимное письмо. В нем, в частности, было сказано: «Сегодня нам в страхкассе отказали в пособии, так как просим в третий раз, а у них режим экономии. <…> При такой дороговизне дают пособие 14 руб. <…> Неужели мы все безработные должны топиться, вешаться и т. д. <…> Это справедливо, что вы нам сулили в 17 году и мы все были за вас. Проклятый год» [922]. Неустроенность заставляла искать новые источники дохода. В конце 1924 года некий А. И. Полянский из Ельца Орловской губернии писал приятелю в армию: «Петя, жизнь наша с братвой безработной очень и очень плохая. Мало того, что поступить некуда и опять началось сокращение. Мы организуемся с братвой на зиму опять „колечить“ [обкрадывать]. Иначе ничего не выходит, кроме как пропадать с голоду и от нужды, а в тюрьме хоть кормят подходяще» [923].

Судя по имеющимся материалам, нерадостным было экономическое самоощущение так называемого «нэпмана». Под эту вывеску попадали самые разные категории населения. В 1926 году «нэпманская буржуазия», по официальным данным, составляла примерно 250 тысяч человек самостоятельного городского населения. В том числе фабрикантов и заводчиков имелось в Европейской России в 1923 году 426 человек, в 1926‑м — 477 человек. Так что подавляющее число этой «буржуазии» составляли средние и мелкие торговцы, посредники, перекупщики и т. п. К понятию «нэпман» нередко относили также кустарей и ремесленников. В 1926 году они насчитывали 2,6 миллиона городского населения [924].

В октябре 1925 года частный производитель кондитерских изделий из Старой Руссы жаловался в письме в Польшу: «Работа у нас идет очень плохо. Объясняется это, главным образом, безденежьем. Все сырье, как сахар, патоку и т. п., в кредит не дают, а товар продать за наличный некому. Заказов очень мало <…>. Государственные и крупные частные промышленники имеют кредит, а нам, маленьким кустарям, приходится очень плохо» [925]. Отсутствовала экономическая надежда на будущее и у многих частных торговцев. В мае 1924 года некая Мария из Ленинграда писала в Париж: «Торговать становится все труднее и труднее. Налоги на квартиры, магазины и дома совсем задушили нас. Придется закрывать магазин» [926]. Ей вторила ленинградка Е. А. Фридляндская:

Закрыть магазин тоже не было смысла, так как службы сразу не достать. <…> Вот уже несколько месяцев, как мы с Сашей стали снова влезать в долги, как и несколько лет назад. Налоги и сборы превышают заработок. <…> Сегодня извещение, чтобы уплатить 50 червонцев уравнительного налога (уравнительный налог взимался в размере 3 % с оборота предприятия. — В. И.) в 2 раза. Это колоссальная сумма. Это в 8 раз больше, чем в прошлое полугодие. Конечно, не только нам, но от общего бедствия нам не легче [927].

В октябре 1925 года еще одна их землячка, судя по письму владелица небольшого комиссионного магазина, писала в Финляндию: «В магазине я все одна, товару много, все несут нуждающиеся, приносят последнее. Приносят все такие несчастные, жалкие, голодные, что не только иной раз не возьмешь с них 10 %, а им отдашь свой полтинник на хлеб. Такая нужда кругом, такие несчастные люди, что сердце разрывается от жалости. Шить ничего не приходится, донашиваем старое, но все рвется. <…> Хорошо бы умереть, чтобы не видеть страдания детей: они голодные, полуголые, передрогшие меня успокаивают, когда я плачу» [928]. Статистика подтверждает, что прибыль подавляющего большинства предпринимателей, занятых в мелком производстве или в розничной торговле, вполне сопоставима с зарплатой рабочего фабрично-заводской промышленности [929].

Пытаясь покончить с безденежьем, некоторые люди, особенно из числа служащих, залезали в общественный или государственный карман. О причинах таких поступков тоже рассказывают письма. В марте 1924 года один из таких казнокрадов писал жене:

Я тебе говорил, что мне приходится вертеться и комбинировать с деньгами, т. к. жалованье мне все не платили и дело о повышении стояло на мертвой точке. А тут, как на грех, выяснилась моя комбинация, и я сделал последнюю попытку, получив деньги из кассы пошел в клуб в надежде выиграть и покрыть эту недостачу, но результаты плачевные, я проиграл часть денег и этим ухудшил свое положение. <…> Так как я знал, что утром в четверг хватятся меня на службе <…> то при всем желании увидеться и проститься с тобой и моей маленькой дочуркой, я этого сделать не мог. <…> У Николая буду просить письмо к тов. Калинину, пред[седателю] ВЦИК, который устраивает всех, кто приходит к нему без биржи труда по рекомендации. Это письмо сразу же после прочтения или уничтожь или спрячь в надежном месте, чтобы не нашли при обыске [930].

Казнокрадство было связано и с вполне бытовыми причинами. В августе 1924 года из Ленинграда в Мурманск сообщали: «Мы перебрались на новую квартиру <…> ремонт задушил окончательно, когда снимали, думали ремонт обойдется рублей 300–400; когда начали, то и в 800 не уложили. Подзадолжали, где только могли и даже казенные зацепили. Как разделаюсь, не знаю» [931]. Не брезговали этим и некоторые из так называемых «сознательных рабочих». В мае 1925 года один из них писал в письме в Осташков Тверской губернии: «Я сейчас избран [в] X созыв Ленинградского Совета от двух предприятий. Конечно материальное положение скверное <…> и пришлось немного порастратить казенных. <…> Справил себе пальто и костюм, приоделся» [932].

Некоторые искали выход из экономических трудностей в мелкой спекуляции, перепродаже импортных товаров, финансовых операциях. Письмо из Владивостока в Ленинград, март 1924 года:

У нас товарищи подняли червонец искусственно высоко. В Иркутске он в 1½ раза дешевле. А в России говорят он еще дешевле. Я тебе хотел перевести червонец, но из‑за этого не решаюсь. Здесь он стоит наравне с золотом. <…> Сообщи, сколько дают за 1 серебр[яный] рубль червонцев. <…> Если бы ты был коммерческий чел[овек], то можно было бы заработать. Я бы тебе умудрился переслать золотом, а ты мне червонцы. Прибыль 50–100 %. Честный труд сейчас в загоне. Царствует спекуляция. <…> У вас говорят дешевы бриллианты. Заинтересуйся и пиши. <…> А честным трудом, черт возьми, на кусок хлеба не заработаешь сейчас [933].

О заработке при помощи посылок из‑за рубежа рассказывает письмо из Латвии в Ленинград в ноябре 1925 года: «Вчера я вам выслал посылку <…> стоимость 117 руб. 7 коп. с прибавлением 5 аршин материи на дамский костюм. <…> Жду извещения на прошлую посылку. <…> Ожидаю писем и денег» [934].

Как видно, экономическое самочувствие подавляющего большинства российского населения на протяжении 1920‑х годов определялось низкой покупательной способностью, регулярными перебоями в ряде районов в снабжении товарами первой необходимости, в особенности продуктами; постоянными воспоминаниями об угрозе повторения голодных лет, а значит, отсутствием чувства стабильности. К этому прибавлялись и весьма смутные перспективы на будущее в условиях постоянно циркулировавших слухов о возможности войны, противопоставления страны официальной пропагандой всему «капиталистическому миру» и ожидания мировой революции, связывавшейся в сознании населения с тяготами Гражданской войны.

Приведем здесь два характерных в этом отношении письма. Первое из них, отправленное из Владивостока в Финляндию, датировано ноябрем 1925 года, одним из самых благополучных периодов НЭПа: «Зима предполагается тяжелая, нужд очень много, бедность большая. Говорят, было в газете, что предполагается ввести военный коммунизм, т. к. армию нужно чем-то содержать, а крестьяне ничего не дают. А при этом [военном коммунизме] можно и без спроса брать, что захочешь и когда захочешь. Наша соседка пережила в России военный коммунизм и говорит — это кошмар. Снимали до последней рубашки, будили ночью и обыскивали, все забирали. Боже избавь, мы и так все голые» [935]. Это письмо явственно передает страх простого обывателя перед возвращением политики «военного коммунизма».

Но даже перспектива мирной жизни не обещала в середине 1920‑х годов быстрого улучшения. В письме от 2 апреля 1925 года служащий одного из предприятий Орехово-Зуева рассказывал сыну о пребывании в городе одного из наиболее образованных советских руководителей, талантливого инженера и управленца, наркома внешней торговли, члена ЦК РКП(б) Л. Б. Красина: «Жалованье платят довоенное, а жизнь все еще дорога в два-три раза, так что жить приходится в три раза хуже, чем до войны. Красин приезжал в Орехово и когда ему задали вопрос: „Когда мы будем жить, как жили до войны?“ — он ответил, что если войны не будет, то лет через 10, не ближе, а пока приходится терпеть, ждать и надеяться» [936]. Это субъективное ощущение превосходства дореволюционной жизни для большинства населения подтверждается данными о потреблении за 1913 и 1924 годы. В записке членам Политбюро председатель ОГПУ и ВСНХ Ф. Э. Дзержинский отмечал, что «газеты врут о превышении довоенной производительности труда, а потребление на душу населения составило в 1924 г. в % к 1913 г. по керосину — 39 %, по хлопчато-бумажным тканям — 39 %, по сахару — 33 %, по соли — 72 %, по бумаге — 36 % и т. д.» [937]

В этой ситуации весьма распространенным становится чувство противопоставления собственного неудовлетворительного экономического положения, состояния своей социальной группы другим категориям населения; поиск тех, «кому живется весело, вольготно на Руси». В упоминавшейся выше записке Ф. Э. Дзержинский приводил такие характерные вопросы крестьян: «Почему крестьяне не пользуются социальным страхованием, как рабочие?», «Почему рабочий пользуется и отпусками и домами отдыха, а с крестьян берут только налоги?» и т. п. [938]

Эти настроения хорошо видны в частной переписке. Вот отрывки из некоторых писем: «Живется хорошо только спецам <…> и партийцам разным», «…для привилегированного теперь класса рабочих госуд[арственной] промышленности теперь сделано очень много, особенно в Петербурге и Москве», «…наши центры с толстыми, сытыми животами молчат, получая много червонцев, а для нас гроши ничтожные», «…вот мы работаем до пота лица, а другие от нечего делать получают по 300–400 р., речь идет об управляющих завода», «Что же мы защищаем? Неужели то, чтобы одни вымирали с голода, а другие ездили на курорты и вырезали излишки жиру, <…> никто не знает, что в 1925 г. во многих селах Украины ели суррогаты, которые в доброе время не будет есть ни лошадь, ни собака, а в городах пьют шампанское и кушают разные кушанья» [939].

Это чувство социальной зависти в сочетании с ощущением собственной экономической неустроенности и бесперспективности находило выражение в различных требованиях и лозунгах. Весной 1928 года в обстановке так называемого «хлебного кризиса» крестьянская беднота Тармокинского сельсовета Тарского округа в Западной Сибири приняла воззвание, в котором, в частности, говорилось: «У зажиточных все есть <…> и они теперь стараются сорвать с бедноты три шкуры. <…> Советская власть! <…> помоги же нам! <…> Прикажи нашим зажиточным живодерам продать солому по умеренной цене» [940]. Летом 1928‑го в самых разных районах страны вновь замаячил призрак голода. Информационная сводка № 11 от 28 августа 1928 года, подготовленная аппаратом ЦК ВКП(б), констатировала «систематические перебои в снабжении хлебом городского населения», случаи заболевания в Оршанском, Полоцком, Витебском округах «на почве употребления в пищу суррогатов хлеба» [941].

Тремя неделями ранее в политдонесении Уральского военного округа цитировалось одно из писем в Красную армию в качестве типичного примера: «Мы, твои родители и твои дети, через 2–3 недели будем умирать с голоду. Поспеши выхлопотать нам бумагу, чтобы дать нам хлеба, чтобы не допустить нас до гибели. 21‑й год надвигается» [942].

Даже в крупных промышленных центрах, где положение было, безусловно, лучше, сводки отмечали недовольство населения продовольственным положением. В октябре 1928 года в сообщении о настроениях рабочих в Ленинграде говорилось, что на фабрике имени Бела Куна «главной темой разговоров у рабочих <…> недостатки продуктов и очереди у магазинов». На это же указывал в апреле 1928 года И. Е. Каспаров, ответственный секретарь партколлектива завода «Красный треугольник», где, как на ленинградской фабрике «Равенство», велись следующие разговоры: «Десять лет строим, говорите, что положение улучшается, а в результате изволь стоять в очереди за хлебом» [943].

Таким образом, материалы политического контроля, на наш взгляд, убедительно свидетельствуют о том, что годы НЭПа не привели к подлинной стабилизации в экономических настроениях ни в одной из крупных социальных групп Советской России. Рабочий класс и крестьянство, являвшиеся социальной основой режима, все чаще жаловались на нереализованность большевистских лозунгов 1917 года. Их волновали значительная безработица, низкий уровень зарплат и доходов крестьянского хозяйства, высокие цены, плохие жилищные условия, постоянные перебои в снабжении продовольственными и промышленными товарами. «Мы хотим работать и быть сытыми», — писал секретарю ЦК ВКП(б) В. М. Молотову рабочий-краснознаменец Л. Н. Калинин осенью 1926 года [944]. Передача земли крестьянам, ставшая одним из важнейших факторов победы большевиков в Гражданской войне, не решила проблем аграрного перенаселения российской деревни, повышения культуры земледелия и уровня жизни. Субъективные ощущения крестьянства, жаловавшегося в своем большинстве на экономическую неустроенность, подтверждаются статистическими данными. Переделы земли вели к дроблению наделов. Их число с 16 миллионов в 1914 году выросло до 24 миллионов в 1924 году.

Крайне низкой оставалась производительность труда в сельском хозяйстве. Одной из основных причин этого являлся слабый уровень обеспеченности сельскохозяйственным инвентарем и рабочим скотом. До 40 % пахотных орудий в 1927 году составляли деревянные сохи; до трети крестьянских хозяйств не имели лошадей, основной тягловой силы. К этому добавлялся неэквивалентный обмен сельхозпродуктов на промышленные товары, увеличившийся по сравнению с дореволюционным временем. Промышленные товары в подавляющем большинстве были дорогими и невысокого качества. Деятельность торговой кооперации, в значительной степени страдавшей от политизированности и бюрократизированности, не удовлетворяла нужды большей части крестьян. По мнению В. Л. Телицына, «мира между крестьянством и властью, деревней и городом в годы новой экономической политики не получилось, можно говорить лишь о кратковременном перемирии (но и к нему шли, не считаясь с жертвами): власть шла на определенные уступки, и крестьянство шло на подобного рода уступки, но не более того» [945].

Обещания позаботиться о достойном уровне жизни интеллигенции по большей части оставались на уровне декларирования. Основная часть интеллигенции — народные учителя, работники государственного здравоохранения и культуры, труженики сельского хозяйства — жили весьма скудно. Их заработок был ниже зарплаты среднего квалифицированного рабочего. Дореволюционное существование для многих из них превратилось в прекрасное воспоминание о безбедной и устойчивой жизни.

Еще хуже было положение тех слоев населения, которые нуждались в социальной защите: безработных, инвалидов, стариков. Пенсии по возрасту назначались в исключительных случаях по решению высших законодательных и исполнительных органов. Социальные пенсии в РСФСР в 1926 году, по данным зам. наркома социального обеспечения З. П. Соловьева, получали 140 тысяч человек, а нуждающихся в них было около 500 тысяч. Только в деревне нуждающихся инвалидов проживало до 400 тысяч человек, а пенсии получали лишь 40 тысяч. При этом средние пенсии по РСФСР составляли 25 рублей в месяц, а расходы на социальное обеспечение в целом — 0,67 % бюджета. Для сравнения: в Англии они составляли 8,64 % бюджета, а во Франции — 11,5 % [946]. К 1928 году в стране имелось около 2 миллионов безработных.

Раздуваемая властью «военная тревога» 1927 года, не имевшая никаких объективных оснований, вызвала естественную реакцию населения — желание запастись продуктами впрок. Результатом, как отмечал «Политобзор состояния СССР» за июнь 1927 года, стали перебои в снабжении хлебом, солью, сахаром и другими продуктами в 15 губерниях и округах, в том числе в Брянской, Владимирской, Иваново-Вознесенской, Московской, Нижегородской, Смоленской и т. д. Обзор за декабрь 1927 года подтверждает обострение снабжения рабочих районов предметами первой необходимости, главным образом хлебом и мануфактурой: «Очереди за продуктами и мануфактурой стали бытовым явлением» [947].

В дальнейшем ситуация только усугублялась. Свертывание НЭПа, начало которому положила реакция власти на так называемый «хлебный кризис» конца 1927 — начала 1928 года, резко ухудшило и без того непростую экономическую ситуацию. Обзор за июнь 1928 года отмечал, что затруднения в снабжении городского населения хлебом охватили Центр, Ленобласть, Запад, Украину, Северный Кавказ, Поволжье, заводы Урала, некоторые районы Крыма (Севастополь) и Азербайджана. В ряде районов была прекращена продажа муки. Люди получали от 1 до 2 фунтов (400–800 г) хлеба в день на каждого. В ряде городов хлеб распределялся по специальным спискам и карточкам. В некоторых районах (Ленобласть, Белоруссия, Сталинград) «местечки и города с обывательским населением» были сняты с государственного снабжения [948]. Начиналось время «большого скачка» с очередными обещаниями через 10–15 лет построить «царство социализма».

Таким образом, период НЭПа представлял собой клубок противоречий. С одной стороны, был создан механизм трудовой мотивации. В деревне довольно быстро восстановилось поголовье крупного и мелкого рогатого скота, росло обеспечение крестьян продуктивным скотом, быстро наращивалось конское поголовье. Осуществлялась селекционная работа, шел быстрый процесс перехода на многопольную систему обработки земли, выращивался племенной скот.

Профессор В. М. Кудров, корректируя данные советской статистики и опираясь на расчеты специалистов, определил, что наиболее высокие темпы роста промышленности СССР приходились именно на годы НЭПа [949]. Вместе с тем в обстановке модернизации страны по преимуществу аграрной, но руководимой убежденными марксистами, мечтавшими о скорейших «социалистических преобразованиях», сохранялись серьезнейшие экономические проблемы. Власть испытывала тревогу, получая информацию о нарастающем недовольстве основных социальных групп своими экономическими перспективами. Возникла необходимость в новых подходах и решениях.

Глава 9

СОЦИАЛЬНО-МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИЕ ОРИЕНТИРЫ РОССИЙСКОГО ОБЩЕСТВА

События ХX века, начиная с Первой мировой войны, многое кардинально поменяли в мироощущении и духовных приоритетах рядового российского жителя. Гибель миллионов людей, разочарование в способности власти решить существующие проблемы соединились в умах многих с надеждой на новую счастливую жизнь, неразрывно связанную с идеей социальной справедливости. Вместе с тем, как нам представляется, нельзя преувеличивать широту распространения социалистических идей. Лишь весьма небольшая часть людей читает, сопоставляет, анализирует программы политических партий. Основная масса воспринимает по-разному лозунги, призывы в силу своего жизненного опыта, своего менталитета. Революция — дело политически активного меньшинства. Подавляющее же большинство населения во все исторические периоды живет своей обыденной повседневной жизнью.

Конечно, многие из этих людей не оставались равнодушными к происходящим историческим катаклизмам (смена правителей, войны, революции и т. п.), но их духовная сопричастность этим событиям, как правило, далека от жизни одними лишь идеалами революции и прочнейшим образом соединяется с повседневными нуждами. Активная самововлеченность основной массы чаще всего кратковременна и не может быть иной, гарантируя тем самым определенную устойчивость общества и сохранение традиционных ценностей. Их осмысление происходящего базируется прежде всего на традиционалистских ориентирах, которые причудливо переплетаются с привнесенными новыми идеями и понятиями, подчиняя и преображая их в соответствии с собственными представлениями.

Духовные проблемы воспринимались большинством исключительно через призму реальных проблем: добычи пропитания, одежды, поддержания тепла в жилищах, сохранения здоровья — своего и своих близких. Такой взгляд во многом сводил оценку происходящего к поиску и обозначению «врагов», повинных в тяготах и неустройствах жизни. Другая, значительно меньшая часть пыталась разглядеть за «развороченным бурей бытом» будущую Россию, понять, что принесла и принесет полоса революций в духовном отношении, как повлияет она на сущность самого человека. Для этих людей годы революции, включая Гражданскую войну, стали жестоким испытанием не только их физических сил, но и духовных ориентиров. Трагизм Гражданской войны, голод 1921–1922 годов, неудача европейской революции, реалии нового бытия разрушали многие иллюзорные представления о быстром построении социалистического общества. Перед частью вчерашних участников революции вставала проблема выбора и необходимости лицемерия. Для других людей все происходящее явилось подтверждением их первоначального диагноза о безумстве «большевистского эксперимента». Третьи по-прежнему убеждали себя и окружающих в грядущем торжестве социализма и обвиняли своих противников и разочаровавшихся во всех смертных грехах. Наконец, были и те, кто внимательно всматривался в реальную жизнь, стараясь уловить и понять идущие в ней процессы. Все эти разные точки зрения сталкивались и спорили между собой, создавая подлинную панораму духовной жизни общества и отражаясь в материалах политического контроля.

Мысли тех, для кого все происшедшее было гибелью великой страны без всяких надежд на ее возрождение, отражает письмо, направленное в апреле 1925 года в город Горбатов Нижегородской губернии. «Мы находимся с тобой на разных берегах, и сойтись вместе нет никакой возможности, — писал его автор. — <…> на твоем берегу никогда не будет настоящей жизни достойно цивилизованных людей… Если мой берег и подвергся бурям и держится на волоске от своего разрушения, но на нем не так давно цвела прекрасная пальма жизни, на нем строилась и крепла та жизнь, культура, искусство, религия и сила, которая разрушена всеми теми, кто враг коренной России, кто враг нашим святыням, нашей гордости и славы. Я стою за Россию и люблю ее и никогда не полюблю вместо России четыре буквы — СССР» [950]. Мыслящие так люди даже в перспективе не видели своего места в новой жизни. Один из них в декабре 1924 года писал во Францию:

Ты, я вижу, тоскуешь по родине. Чтобы облегчить тебе эту тоску, я расскажу тебе о нашем житье. Не стану уж вспоминать о прошедших годах, когда бесконечные насилия, обыски, реквизиции были для нас обыденным явлением, но верилось, что пройдет угар нашей власти и сознают, что нельзя же бесконечно жить без правовых оснований. Подавали надежду на то, что чаяния наши осуществятся. Но не тут-то было. Оказывается, все улучшения быта в РСФСР отнюдь не касаются интеллигенции дореволюционной. <…> Мы здесь не нужны при самом искреннем желании работать на пользу народа [951].

С гибелью старой России они связывали и полный, как им казалось, упадок морали. Бывший юрист жаловался в письме из Усть-Каменогорска в Финляндию в августе 1925 года: «…порой хочется сделать так, чтобы РКП скорее тебя пристрелила, чтобы не жить так больше. Народ измельчал, мошенники все. Идеалов никаких нет, кроме хлеба и одежды. <…> Управление в руках надежных комсомольцев и выдвиженцев из деревни. Поэтому взяточничество еще хуже» [952]. В большинстве своем эти люди много перетерпели за время революции. Достаточно типичной в этом плане нам представляется фигура автора письма из Ленинграда во Францию в сентябре 1925 года, бывшего землевладельца и дворянина. Он, в частности, писал:

Моего двоюродного брата уморили в тюрьме; племянника, его сына, крестьяне повесили, предварительно подвергнув пыткам; мать моего товарища, старуху-помещицу, закопали живой в землю. Столько совершено жестокостей, зверств, сколько пролито крови, разрушено и уничтожено столько ценностей, пережиты ужасы голода и ради чего? Чтобы главная основная масса русского народа — крестьяне стали жить еще хуже, обнищали, лишились школ, больниц, одичали и озверели. <…> Жестокость, бессердечие, зверство — это отличительная черта большевизма. А что теперешняя молодежь морально распущенная, можно судить потому, что здесь в городе от хулиганов житья нет [953].

Одновременно в российском обществе безусловно существовала искренняя вера в торжество коммунистических идеалов, в возможность в кратчайший исторический срок достичь всеобщей справедливости, равенства и счастья. Этой верой была в первую очередь охвачена часть столь изруганной корреспондентами молодежи, получившая столь необходимый подрастающему поколению ориентир для своих духовных устремлений. Чувство «спасителя нового мира» сочеталось с гордостью по отношению к капиталистическим странам, еще не совершившим свою социалистическую революцию. Письмо из Детского Села (б. Царское Село) Ленинградской губернии во Францию, октябрь 1924 года:

Ты пиши мне про свою жизнь в архибуржуазной стране, некогда стоявшей впереди нас, а теперь мы, наверное, и у вас являемся идеалом рабочей власти. Хотя мы еще далеки от совершенства, но благодаря тому, что не стесняемся своих ошибок и неустанно совершенствуем свой аппарат, мы скоро приблизимся к идеалу власти рабочей. Не верилось, что что-либо может быть создано реальное из того хаоса, в каком очутилась Россия после революции… У нас куется новое счастье народов… Ты думаешь, что я коммунист. Нет, я еще не коммунист, но сильно им сочувствую [954].

Искренние адепты коммунизма, старательно изучавшие теорию марксизма, размышляли и о проблемах будущего коммунистического общества, его развития. Девушка Таня из Подмосковья писала в феврале 1925 года в Ленинград своему товарищу, курсанту военно-морского училища:

Меня в последнее время заинтересовал вопрос, на который меня навел разговор с беспартийным товарищем. Он говорит, что коммунистическое общество — это прекрасная греза, но осуществление которой на земле невозможно и вот почему: 1) воли в коммунистическом обществе не будет; 2) болезней, вернее эпидемий, тоже не будет, так как гигиенические и санитарные условия людей будут прекрасны, поэтому смертность страшно упадет. Что человечество будет жить гораздо дольше, так как пожалуй еще омолаживание станет процветать и поэтому через очень короткий период людей столько размножится, что на один кв[адратный] аршин будет несколько человек, так что жить будет совершенно невозможно [955].

«Лобастых» девочек и мальчиков, не готовых просто принимать лозунги на веру, а стремящихся проникнуть в их суть, волновал и вопрос о будущем развитии коммунистического общества. В октябре 1924 года некий Розанов из Нижнего Новгорода размышлял в письме к другу, служившему в Ленинграде: «Передо мной цель — коммунистическое общество, но ведь нельзя же допустить, что люди, достигнув коммунизма, почивают на лаврах, т. е. задерут ноги и станут плевать в потолок. Все мол у меня есть, трудиться в день нужно только полчаса, все сделано, чего только моя нога хочет. Но ведь это будет не жизнь, а свинское существование у корыта с болтушкой. Ясно, что появится новый мотив борьбы опять и опять, борьба бесконечна» [956].

Среди этой думающей части молодежи были и те, чьи взгляды на будущее общество менялись под влиянием окружающей жизни и размышлений о прочитанном. Письмо из Орла в Ленинград, май 1925 года:

Раньше я был на стороне комсомольцев… Но… прочитав и обдумав некоторые книги, пришел к убеждению, что желания их не могут осуществиться. По-моему, при коммунизме все люди будут находиться под сильной государственной опекой. Она будет следить за его деятельностью, чтобы не нажил себе состояние, а раз так, то он не будет стараться и сделает только необходимое. При индивидуализме каждый человек предоставлен самому себе, его личная деятельность достигает максимума, деятельность же государства в отношении каждого человека минимальна. При коллективизме или коммунизме наоборот, самыми мелкими действиями человека распоряжается государство. …И вот, исходя из этого, я думаю, что при дальнейшем развитии коммунизма будет падать наука, цивилизация и проч.[ее]. Будет только тип среднего человека без страстей и пороков, ни глуп, ни умен, средних мнений и воззрений. Я не верю, чтобы человек, не рассчитывая ни на какие вознаграждения, стал бы работать на других, у него своя рубашка ближе к телу [957].

На наш взгляд, ценность подобных размышлений в том, что они отражали духовный уровень не интеллектуальной элиты тогдашнего российского общества, а учащейся молодежи. Этот слой будущей интеллигенции, не просто заучивавший и повторявший официальные лозунги, а отвергавший или стремившийся их осмыслить и превратить в неотъемлемую часть своих убеждений, представлялся вполне опасным господствующему режиму. Уже в 1920‑х годах у органов политического контроля вызывало определенную настороженность не только откровенное неприятие официального марксизма, но и желание проверить его лозунги практикой реальной жизни.

Размышления о будущем тесно переплетались и с различными оценками исторических событий, особенно только что происшедших. Множество частных писем периода Гражданской войны подтверждает наличие прочной социальной опоры советской власти — людей, не только приветствовавших Октябрь 1917-го, но и готовых защищать его лозунги ценой собственной жизни: «Мы дали клятву везде и всюду защищать советскую власть, ибо она одна защитница бедного класса», «Долой буржуев и кулаков. <…> Да здравствует советская власть на весь мир. Смерть банкирам. Да здравствует наш лозунг: вперед без страха и сомнения, на подвиг доблестный, друзья», «Власть диктатуры пролетариата не отдадим» [958].

Эта оценка Октября 1917 года как смелого рывка в будущее, как величайшего исторического события сохранялась в сознании многих и в 1920‑х. В первую годовщину смерти Ленина М. Елисеев, служивший на Балтийском флоте, писал в Витебск: «Мы выполним заветы Ильича. Его нет, но он вечно будет с нами… Он первый указал нам… как нужно понимать марксизм и как его осуществлять, захватив в свои руки власть и промышленность. Он указал нам истинный путь в нашей борьбе, и путь Ленина мы выполним» [959].

Но немало было и тех, кто видел в октябрьских событиях 1917‑го источник трагедии России. Такая точка зрения тоже была частью духовного самосознания. Письмо из Ленинграда в Екатеринослав, май 1924 года: Октябрьская революция «не есть социальная революция, а результат искусственной, зловредной, не соответствующей задачам экономики, политической демагогии большевиков» [960]. Об этом же писал 19-летний Н. А. Ильинский, отправивший письмо в британскую миссию в Москве. В частности, на допросе в ОГПУ 29 октября 1926 года в протокол были занесены его слова: «…я заявляю, что прогноз меньшевиков о перспективах пролетарской революции в России был правилен… Я полагаю, что большевики, производя революцию, поступили неправильно, и 9 лет, прошедшие со дня переворота, подтверждают мое мнение» [961].

Материалы политконтроля отражали и происходившие изменения в моральных принципах и ценностях общества. С одной стороны, коммунистические идеалы, отрицая лицемерие старого мира, требовали от человека откровенности, прямоты, бессребреничества, заботы о своих товарищах, скромности, подчинения личных интересов общественным и других столь же идеальных качеств, но одновременно твердости, смелости, беспощадности в борьбе с врагами и всеми преградами на пути к счастливому будущему. Мораль была объявлена классовой категорией. Внимание к людям, забота о них считались достойными лишь в том случае, если речь шла о трудящихся классах, о товарищах по революционной борьбе. В декабре 1924 года ведущий теоретик коммунистической партии Н. И. Бухарин говорил, обращаясь к технической интеллигенции: «В политике никакой морали не бывает. Мораль в политике это есть нечто такое, что обычно мобилизуют в случае надобности для широких кругов обывательских дураков» [962].

Безусловно, люди, искренне воспринимавшие требования новой морали, стремившиеся ей соответствовать, в Советской России были. Их энтузиазм был мощным фактором, обеспечившим победу в Гражданской войне. Вот лишь некоторые примеры из писем 1919 года: «Желаем вам побольше подушить дармоедов и прочих нажившихся на чужой крови капиталов» (из Можайска); «Не завидуй сволочи дезертирам, это губители свободы, гордись именем красноармейца, вы есть исторические двигатели, борцы за право трудового народа, вот где хранится в вас любовь, истина и правое дело» (из д. Горки Владимирской губ.); «Я юная коммунистка. Передо мной открываются широкие перспективы будущего. Я так хочу жить, работать, но и умереть не боюсь, умереть с честью и с сознанием исполненного долга честного человека» (из Москвы) [963].

Этот энтузиазм сохранялся многими и в 1920‑х годах. В перлюстрированной переписке немало писем, авторы которых сообщали о своем желании отдать все силы воплощению прекрасных идеалов человеческого братства. В октябре 1924 года А. Лобанов, матрос-артиллерист Балтийского флота, писал родственникам в Тверскую губернию о том, что он стал членом РКСМ: «Я знаю, что Вы будете ругать, но вы думаете, что все комсомольцы мазурики. <…> Наоборот я буду честным, буду бороться с деревенской темнотой, буду разъяснять крестьянам, что такое Советская власть. Вы также не думайте, что я буду каким-нибудь пьяницей. Мы теперь боремся с пьянством и курением» [964].

Стать активными строителями новой жизни убеждал своих родственников военнослужащий Костя из Ленинграда в декабре 1924 года:

Маме — мое пожелание стать активной работающей делегаткой женотдела и побольше вести работу среди крестьянок. Нине быть всегда готовой хорошей юно-ленинкой, стать сознательной комсомолкой <…>. Коле побольше учиться, мое желание, чтобы ты Коля стал Октябренком, примером для других хлопцев <…> и всем вам как можно больше поработать для укрепления советской власти, для уничтожения всех «болячек», которые есть у нас везде, начиная от сельсовета. <…> Вы не должны забывать, что Вы являетесь маленькой частью рабочего класса, должны быть примером среди менее развитых темных селян, ваша жизнь, жизнь коммунистической семьи должна быть примером для тех, которые находятся в соприкосновении с Вами [965].

В таких семьях гордились службой в Красной армии, особенно ее принципиальным отличием от армий других стран и старой России. Отец красноармейца Новикова писал из Костромской губернии в октябре 1924 года: «Горжусь, что видимо из тебя вышел неплохой красноармеец. Вообще меня радует, что настроение, с которым ты пошел в армию, тебя не покидает. Вполне с тобой согласен, что по духу вряд ли найдется другая армия. Это чувствуется на каждом шагу» [966].

Но наряду с подобными свидетельствами материалы политконтроля убедительно отражают и нарастающее чувство двойственности, необходимость лицемерия, стремление носить «маску» и «вести игру» по установленным властью правилам. Все это не было, конечно, чем-то абсолютно новым для российской повседневности. В условиях чиновничьего самодержавно-полицейского государства умение скрывать свои подлинные мысли под маской законопослушности в той или иной степени было присуще многим, в том числе и представителям правящей элиты. Достаточно вспомнить дневники министра внутренних дел П. А. Валуева, цензора и литературного критика А. В. Никитенко, государственного секретаря А. А. Половцова, журналиста и издателя А. С. Суворина и др.

Но при этом существовали понятие «чести» и право подать в отставку в случае несогласия с какими-то действиями власти. По мере развития элементов гражданского общества с середины XIX века шел процесс освобождения личности от государственного диктата, формировалось чувство человеческого достоинства, опиравшееся на реальную экономическую независимость от произвола чиновников (служба в земствах и частных учреждениях, работа в оппозиционной печати и т. п.).

Возникающее общественное мнение силой морального авторитета способно было открыто поддержать независимое поведение или осудить «ползание на брюхе» перед властями. С победой большевиков, с созданием однопартийной системы при всех идеальных лозунгах, при постоянных призывах к «чистоте коммунистических рядов», стремлении укрепить коммунистическую мораль путем проведения регулярных партийных чисток мораль общества в целом формировалась под воздействием реальных условий жизни, прежде всего диктатуры коммунистической партии.

С 1918 года членство в правящей партии становится выгодным и привлекательным. Об этом немало говорилось в партийных документах, в речах вождей РКП(б) — ВКП(б), но материалы политконтроля рельефно демонстрируют процесс принятия решения отдельного человека на фоне российской повседневности. Кто-то делал это без особых моральных угрызений, исключительно из желания получше устроиться в жизни, ухватить свой «кусок пирога». «Опять записался в коммунистическую ячейку, — писал один из таких членов партии в августе 1919 года. — Вы сами знаете, что ни один коммунист плохо не живет» [967].

Или вот письмо из Петрограда, август 1919 года: «За мной ухаживает комиссар. Он занимает буржуазную квартиру, обещает одеть меня как картинку, катает меня на автомобиле. На квартире у него чего только нет: несколько пар сапог с лакированными голенищами, разные туфли, каракулевое пальто, рис, масло, хлеб. Он говорит, чтобы я торговала на рынке материями, которых у него черт знает сколько. Комиссар сделал себе и мне на заказ обручальные кольца, толстые, массивные» [968].

В годы Гражданской войны многих останавливала от вступления в партию опасность мобилизации. Письма из разных мест — Владимирской, Курской, Смоленской, Тамбовской и других губерний — свидетельствуют: «Некоторые товарищи залезли в партию как волки в овечьи шкуры, но как узнали про мобилизацию коммунистов, то, как пчелки, стали вылетать из ячейки»; «Когда объявили коммунистам идти на фронт, то они стали правее кадетов и записались в зеленую армию»; «Коммунисты все дезертиры. Когда им дали свободу обирать крестьян, они все были коммунисты, когда же на фронт — все бегут»; «У нас партия разбрелась, которые на фронт отправлены, а то какие уже трусят. На партийные собрания никто не ходит, и я уже не хожу, а билеты на руках у нас» [969].

Руководство партии видело эту опасность и, безусловно, пыталось с ней бороться. На VIII съезде РКП(б) в марте 1919 года В. И. Ленин заявил: «К нам присосались кое-где карьеристы, авантюристы, которые… полезли к нам потому, что коммунисты теперь у власти, потому, что более честные „служилые“ элементы не пошли к нам работать вследствие своих отсталых идей, а у карьеристов нет никаких идей, нет никакой честности» [970].

В борьбе с так называемыми «примазавшимися», «перерожденцами» и тому подобными «чуждыми элементами» проводились партийные чистки, самой масштабной из которых стала кампания 1921–1922 годов, когда из партии исключили около 25 % ее состава. В 1921 году были созданы партийные контрольные комиссии, первоначальной задачей которых являлась защита чистоты «коммунистической морали» в партийных рядах.

Но все эти организационные меры были не в состоянии устранить главное противоречие: наличие одной партии, возникновение системы «партия — государство». Что ставило перед каждым активным человеком, желающим сделать служебную карьеру, дилемму: вступление в комсомол, в партию или отказ от целого ряда профессий, значительное уменьшение шансов на получение высшего образования, продвижение по службе, т. е. невозможность в конечном счете реализовать свой потенциал. В отличие от дореволюционной России, где существовала возможность выбора между государственной, частной и общественной деятельностью, новая власть не предоставляла такой альтернативы. Для значительной части деревенской и рабочей молодежи открывались манящие перспективы социального роста, обещавшие материальный достаток, перемещение в управленческие структуры, «красивую жизнь». Но все это требовало иметь «пролетарское происхождение», упорство в достижении цели, некоторый уровень способностей и, конечно, политическую ортодоксальность.

Часть этих людей была убеждена, что все в жизни определяется исключительно материальными интересами. Очень характерно в этом плане письмо молодого человека из Курска своему товарищу в декабре 1924 года. Хороший пример философии российского «Жюльена Сореля»:

Я не могу себе простить, что родился так поздно или так рано. Если бы лет на 10 раньше, то в революции и мне бы перепал кусок. А если бы лет на 10 позднее, то такой же кусок я сумел бы перехватить в будущую революцию. <…> Видишь захлебывающегося от ораторского восторга коммуниста, знай, что он, сукин сын, только потому в восторге, что получает 200–250 руб., а дай ему 12–15 руб., живо в стане монархистов будет и так везде, куда ни глянь, мерзавец на мерзавце, подлец на подлеце. <…> Взял бы стадо этой поганой сволочи, стадо обывателей, мещан и истер бы в порошок, а порошок бы бросил в клозет [971].

Представляется, что из таких молодых людей вырастала часть кадров 1930‑х годов, в том числе и в органах безопасности, готовых на что угодно, лишь бы выполнить желания руководства и сделать успешную карьеру.

По сути, о том же писала в феврале 1925 года жена военнослужащего из Сарапула Пермской губернии: «Федя, ты спрашиваешь, что меня заставило вступить в комсомол, а то и заставило, что комсомольцу или партийцу везде и все доступно…» [972]Столь же трезво смотрел на эту дилемму родственник ленинградского студента-политехника из деревни Вахрушево Вятской губернии: «Я узнал о твоем намерении попасть в партию. Ты спрашиваешь мнения <…> так вот я считаю, что практически очень выгодно быть коммунистом, особенно человеку с головой» [973]. Теми же соображениями руководствовался и родственник жительницы станции Волосово Ленинградской губернии: «Советовал бы тебе поступить в комсомольскую школу и тогда тебе легче бы все удалось. Ты можешь в душе не отдаваться их поганому учению» [974]. Столь же непритязательно рассуждал красноармеец 2‑го конвойного полка войск ОГПУ из Ленинграда В. Завьялов: «Служба тяжелая, да вдобавок харчи х…, хочу сделаться симулянтом, еще надо записаться в партию РКП, после этого можно будет жить легче» [975].

Судя по этим письмам, у их авторов не было каких-то твердых моральных императивов. Они были готовы делать все, что укрепляло их положение, давало им власть. В свою очередь, власть нуждалась в таких людях. В мае 1925 года крестьянский парень, служивший в армии, писал домой в Архангельскую губернию: «Состою агентом ГПУ Особого отдела, <…> но чур не болтать, т. к. „совсекрет“… Я весь свой комсостав, в том числе и комиссара, отдал под суд. Я даже сам не знаю, каким образом я попал сотрудником ОО ГПУ. В конце декабря приходит один неизвестный для меня <…> и по представлении своего мандата предложил быть его товарищем по службе. Я согласился, только ты об этом никому» [976].

Многие из комсомольцев и коммунистов сами находились в постоянном страхе, скрывая свое происхождение, которое могло стать непреодолимым барьером в продвижении по службе. Что провоцировало, в свою очередь, особое усердие и особую ортодоксальность. Молодой ленинградец в октябре 1925 года писал во Францию: «Для поступления в техникум… имел анкету, что я сын крестьянина-бедняка. Вот только риск у меня большой, понимаешь. Могу влопаться, как „кур во щи“. Только ты помни — ни гугу в письмах против Соввласти о происхождении. А то при случае посадишь в калошу. Будь революционен в письмах» [977].

Можно вспомнить о том, что во второй половине 1930‑х годов комсомолец В. А. Боярский, взятый на работу в органы НКВД и сделавший там блестящую карьеру прежде всего своей беспощадной жестокостью и умением сочинять фальшивые дела, больше всего боялся и в те, и в последующие годы (став доктором наук, профессором), что вскроется правда о его происхождении из семьи священника [978]. И этот страх имел под собой все основания уже в 1920‑х годах. Демобилизованный красноармеец М. В. Быстров в феврале 1925 года так описывал в подробном письме из Тотьмы Вологодской губернии товарищу по службе свое положение:

…проклинаю тот день и тот час, когда я родился и когда отец совершил глупость сделаться попом. Как сын попа, живущий в доме попа, подвергаюсь разным репрессиям <…>. Был вычищен с биржи труда без всякого основания <…>. Просил пособие по безработице в страхкассе и получил полный отказ <…> Никакие документы не помогли. <…> Был старостою профсоюзного хора с 5/XI, трудился бесплатно <…> 7/11 был уволен из членов Профклуба и из хора. <…> Дома дела плохи <…> моего брата на днях вычистят со службы как поповского сына. <…> Чем я отличаюсь от ленинградского рабочего? Да ничем, разве только что отец мой презренный поп и надо ли или нет мне пустить пулю в лоб из‑за этого? [979]

Это письмо пример того, что, конечно, далеко не все скрывавшие свое происхождение и стремившиеся вступить в комсомол или партию делали это из низменных побуждений. Большинство заставляли это делать сами условия повседневной жизни, необходимость выжить в предлагаемых обстоятельствах. Именно таким чувством продиктовано письмо из Ленинграда, декабрь 1924 года: «Конечно, нужно забыть о том, что было раньше и записаться в комсомол и „языком не трепать“ (это только может повредить, а могут и выгнать со службы) и говорить, что отец был крестьянином, занимался крестьянством» [980]. Сводка Ленинградского ГПУ отмечала, что стремление студенчества «работать в общественных организациях отчасти вызвана желанием зарекомендовать себя и получить по окончании института более выгодную должность» [981].

Молодые люди, исповедующие «мораль выгоды» и желающие приобрести комсомольский или партийный билет для устройства своих дел, далеко не всегда были готовы отказаться от религиозных обрядов. Что не мешало им при удобном случае провести коммерческую операцию. Как, например, автор письма, отправленного на станцию Бологое в апреле 1924 года: «Приготовьте вы или ваша крестная 20 бутылок (самогона), тогда я приеду и оправдаю дорогу, да еще останется на покупку необходимых для нас вещей. Кольца обручальные куплены. Я решил, если хотите венчаться, но только у вас, меня наверное к Пасхе примут в партию и у нас тогда нельзя будет» [982].

Среди не веривших в идеи новой власти, но готовых вступить в партию или комсомол были и другие. Подчиняясь «правилам игры», требующим участия в общественной жизни, они испытывали внутренний дискомфорт, осознавая, что за внешнее благополучие придется платить отказом от внутренней свободы. В марте 1925 года один из них признавался: «У меня есть возможность вступить в комсомол, ибо мои ученики, среди которых много партийных, все меня уговаривают записаться и готовы поручиться за меня, но я всеми правдами и неправдами откручиваюсь. Все говорят мне, если я хочу жить, то партии не миновать, а мне как-то страшновато делается, когда я подумаю о том, что всю жизнь придется врать и перед другими и перед собой» [983].

Имелись и третьи. Их, конечно, было немного, ибо в любом обществе непросто противостоять общему потоку. Тем более в обществе недемократическом. Но материалы политического контроля показывают, что такие люди встречались в самых различных социальных слоях. Они выбирали духовную независимость. Девушка Соня из Тулы так объясняла свое решение:

Вступать в КЛСМ я не буду, потому что я и РКЛСМ это <…> несовместимо. Самые основные вопросы коммунизма, как то принцип коллективизма, принцип подчинения меньшинства большинству чужды мне. <…> Коммунисты, как и буржуазные философы, считают, что война — это вещь ужасная и необходимая. Война — это позор человека. <…> Я уж не говорю о войнах в капиталистических странах, те войны — разврат, но и наши войны за власть, за диктатуру пролетариата, за социализм я не оправдываю [984].

Из Орловской губернии в июне 1925 года неизвестная девушка писала: «Если бы я записалась в партию, то мне было бы возможно учиться в университете, но я не могла записаться, потому что не со всеми пунктами коммунистической программы согласна. Коммунисты не признают никакой другой религии, кроме коммунистической, а я нахожу такое миросозерцание несколько ограниченным. <…> Я не могла отречься от религии и вступить в партию, чтобы иметь возможность учиться и быть активной работницей» [985].

Другими, но тоже причинами морального характера объяснял свое решение молодой человек из Екатеринославской губернии, отвечая родственнику: «Дорогой Митя, ты пишешь, чтобы я записался в партию, я не могу записаться, потому что в коммунистической партии нет никакой правды, только один обман и мошенничество и больше ничего» [986]. Неизвестный писал за границу: «Тяжело нам, беспартийным, а идти в партию не по мне. Политическое положение нашей [так в тексте] СССР не из важных. Вас там обдирают, а здесь рабочие получают гроши. Государство в руках людей, положивших в основу не благо народа, а политическую борьбу на международной арене. <…> Теперь главное не образование, а красная книжка [партбилет] и дело в шляпе» [987].

Ощущение «обмана», утрата идеалов, вместо героико-романтического борца за революцию появление партийного чиновника, «человека с портфелем», растущее лицемерие в коммунистических рядах — все это легло в основу социально-мировоззренческих ориентиров тогдашнего общества, отразившихся в материалах политического контроля. Речь идет о людях разного возраста и положения. Молодой коммунист писал:

Политика нас заела <…> посмотри на Русь советскую и кажется, что все мы хотели бы быть политиканами, носиться с портфелями <…> кричать на собраниях… Ведь у нас под видом общественной работы бывает простое выслуживание или просто политомания. <…> Какой-нибудь паренек, получивший пост оторга (ответственного организатора. — В. И.) РКЛСМ, вертится как бес перед заутреней, в дело и не в дело всовывая собрания. Как же. Тогда ведь можно написать в вышестоящую инстанцию: «проведено, прочитано, поставлено». <…> У нас наперебой кричат: «Мы ленинцы!» <…> Говорят, мы последователи Ленина и не понимают, что завещал Ленин [988].

Ему вторил сверстник из Тулы: «Много везде еще казенщины и бюрократизма. Вера в возможность скорой победы, открыто признаюсь, уходит все дальше. <…> Меня, конечно, обвинят за это <…> но факты, эти упрямые факты творящихся неурядиц во всем советском строительстве, говорят сами за себя» [989]. Для некоторых утрата идеалов оборачивалась страшной личной трагедией. Об этом письмо из Ленинграда, май 1925 года: «Гриша застрелился. Предоставленный сам себе, затравленный местной коммунистической дрянью (коммунистами вчерашнего дня), он, коммунист с 1918 года, как интеллигент им казался не нужным. <…> Партия, бюро, ячейка его затравила. Это становится массовым явлением. Внутри партии начинают травить интеллигенцию» [990].

Создание коммунистического общества переплеталось в сознании многих, размышлявших об этом, с отношением к религии. Часть населения воспринимала коммунистические лозунги как воплощение подлинно христианских идеалов. Коммунистка из Петрограда, отвечая на вопросы анкеты, писала: «Читая Ренана (книга Э. Ренана «Жизнь Иисуса» (1863), первое издание в России вышло в 1906 году. — В. И.), выяснила, что Иисус был коммунистом. На этой почве легко агитировать крестьян» [991]. Люди, ставшие свидетелями ожесточенной борьбы коммунистов против церкви, объясняли ее стремлением заменить одну религию другой. В начале 1925 года житель Ленинграда писал во Францию: «Уничтожают религию, а из Ленина сделали бога. Зиновьев пробирается в святые. Уголки Ильича, как божницы; портретам чуть не молятся. Людям нужен идол, прожужжали уши детям. Тошно, как будто нельзя ценить человека без этого фетишизма, против которого сами пропагандируют» [992].

Особое внимание новая идеология уделяла детям и молодежи. Житель Москвы так описал свои впечатления от одного из пионерских сборов в ноябре 1924 года: «Вчера на вечере пионеры давали свое торжественное обещание всегда быть стойкими и верными РКП. <…> И так жаль было ребят: маленькие, некоторые с очень умными личиками, произносили трудные для них слова, может не совсем понятные. Как-то неприятно стало; не те же ли это обычаи, что и религиозные <…> не те же ли это молитвы в другой форме» [993].

Материалы политического контроля рисуют картину антирелигиозной пропаганды и реального восприятия различными группами общества. Можно утверждать, что к наиболее печальным результатам такая пропаганда приводила среди малообразованной молодежи и, в частности, военнослужащих. Здесь она велась весьма часто в грубой, примитивной форме, оскорбляя чувства верующих, создавая атмосферу издевательства над ними.

Летом 1924 года красноармеец писал родителям в Гомельскую губернию: «…я попал, где отчуждаются от бога. Но мне сильно не нравится, что в церковь не пускают» [994]. О подобных переживаниях говорит и письмо красноармейца Игнатия Емельянова: «…теперь хоть у нас в роте садимся обедать, никто шапки не скинет. А кто шапку скинет, тут и смех. Узнают, у кого есть крест, сейчас снимут командиры и то больше станут смеяться. Когда пойдешь на пост, там можно только перекреститься» [995].

Результатом такой пропаганды нередко был примитивный атеизм, сопровождавшийся грубыми выпадами в адрес церкви и ее служителей. Матрос С. Г. Зайцев из Кронштадта писал семье в Кирсановский уезд Тамбовской губернии: «Прошу вас не верить [в] эти сказки долгогривых эксплуататоров и я в настоящее время всех богов и попов послал к чертовой матери» [996]. В подобном же духе красноармеец Мелешкин наставлял жену: «У тебя есть дочь, которую ты должна воспитать не так, как была воспитана. <…> И впредь прошу не ходить и не водить дочь в церковь. Там, кроме заразы, ничего не получишь. Когда я приеду, я тебе расскажу все и что как, а теперь я прошу тебя не ходить туда в этот дом разврата и выкинь дурь из головы — религию» [997].

Такой атеизм, как отмечали многие источники, вел к распространению хулиганства, лишал часть молодежи нравственной опоры. По мнению жителя Ленинграда, «там, где из школьных программ выброшено евангельское учение, где с малых лет начиняют детей политикой, проникнутой духом классовой ненависти, там нельзя ожидать хороших результатов от воспитания» [998]. Эту связь между примитивным атеизмом и хулиганством отмечали и сводки ОГПУ.

В сентябре 1924 года в обзоре Ленинградского ОГПУ по Лужскому уезду говорилось, что «молодежь, благодаря отсутствию культурной помощи и политической обработки, уйдя из-под влияния церкви, ударяется в хулиганство и самогонокурение» [999]. Огромный массив материалов рисует печальнейший эффект, который происходил от соединения примитивного атеизма с низкой культурой во многих комсомольских организациях. Сводка Информационного отдела ЦК со ссылкой на данные Тамбовского ОГПУ отмечала, что в Лебедянско-Пригородной волости «в члены РКСМ в деревне записывается самый негодный элемент, хулиганы, пьяницы, отъявленные воры. Комсомольцы устраивают настоящие пьяные оргии» [1000]. В конце 1925 года на комсомольской конференции Жлобинского округа Гомельской губернии докладчик, отвечая на вопрос «о половом отношении», привел следующий пример:

Одну девушку, когда принимали в комсомол, то ей велели принести удостоверение от врача о ее половой невинности и только тогда ее приняли в комсомол. Но <…> ребятки узнали об этом и решили с ней, как говорится, поборахлить <…>. Потом сами заявили в бюро комсомола о неправильности ее удостоверения и ей на бюро сделали строгий выговор с предупреждением.

Автор письма, описывая этот случай, сделал вывод: «…если честная, то мещанка, а если нет, то проститутка» [1001].

Конечно, отказ от религии не всегда сопровождался разнузданным поведением. Официальная пропаганда как раз усиленно призывала к росту культуры. Как воспринимали такие лозунги рядовые комсомольцы, показывает письмо из Кронштадта:

…у нас было собрание военморов-комсомольцев. На собрании постановили прекратить выпускать масленные слова (т. е. матерщину), но так как многим очень трудно отказаться от этого, то мы разделились на две группы. 1‑я группа со дня постановления не должна произносить мата, а 2‑я группа, которым [трудно] отвыкать от мата, дали 1 месяц сроку для искоренения матерщины. Не стерпевшие мата [продолжающие ругаться матом] посылаются во внеочередные наряды [1002].

Красноармеец Маликов, отвечая матери, зовущей его приехать домой, в деревню Никитино Череповецкой губернии, на праздник и обещавшей угостить самогоном, писал:

…про праздник думать не приходится, а особенно про самогон. Я даже очень рад, что его запрещают на праздниках, ведь ты наверно сама знаешь весь вред от этого проклятого самогона. <…> Это надо с корнем вырвать из деревни и по приезде домой я буду самым беспощадным образом искоренять это зло. Пора сообразить, что у власти стоит не какой-нибудь Николай кровавый, а мы — сами рабочие и крестьяне [1003].

В 1920‑х годах антирелигиозная пропаганда, судя по материалам политического контроля, встречала внутреннее сопротивление большей части населения, особенно в деревне. Оно проявлялось, в частности, при изъятии церковных ценностей в начале 1920‑х, в ходе закрытия части церквей в середине 1920‑х годов. Вот как описывала жительница Ленинграда закрытие Путиловской церкви в феврале 1925 года:

Вчера, 2‑го февраля, товарищи закрыли Путиловскую церковь, я сейчас ходила в лавку и нарочно дошла до церкви. Стоит множество народу, все больше жены рабочих, кричат, плачут. <…> А молодежь, что делает, глядеть невозможно, на дверях церкви пишут всякие разные скверные слова, рисуют разные глупости, смеются, говорят часовню сделаем казенкой (винной лавкой. — В. И.), а церковь клубом, сперва выпьем и потом в клуб [1004].

Высокую степень религиозности населения отмечало и письмо из Иваново-Вознесенска: «В церковь ходит и молодежь, не говоря уже о старых. Церковь всегда битком набита» [1005]. Нередко военнослужащим, ставшим воинствующими атеистами, приходили письма-отповеди от жен и матерей. Жена пограничника Ф. И. Миронова писала из Клина: «Какая тебя нужда заставляет записаться в комсомол? <…> Не нужно забывать, что ты женатый и будут дети. Их нужно вести в крещеную веру, а если хочешь записываться, то нужно с женой не спать в накладку» [1006]. Из Курской губернии обращалась к сыну, А. И. Кемову, его мать: «Антоша! Ты пишешь, чтобы не ходили в церковь, а ходили в клуб критиковать религию и Бога. Нет, Антоша, не нужно этого. <…> Вспомни, Антоша, для чего нам эти науки, эти спектакли, эти критики. Это все тленное. <…> Мы все живем под Богом как тварь. Я прошу тебя, не забывай Бога» [1007].

Судя по документам, Гражданская война и политика советской власти, безусловно, способствовали кризису религиозности. Священник И. П. Путилов из Кунгура Пермской губернии писал в Валаамский монастырь в марте 1924 года: «Церковная наша жизнь в печальном положении. <…> Хладность и равнодушие сказываются повсюду и везде к религии. В большинстве жизнь наша построена на материальном, а не духовном, почему у нас ссоры и неудовольствия и нет должной любви к Богу и ближнему. Упадок религии сказывается в упразднении рассадников благочестия» [1008].

Мать красноармейца Бубнова из Вятской губернии писала сыну: «Религия в деревне страшно падает, идет пост, а говельщиков нет, поп скучает». Николай Исправников из села Ершова Вятскополянской волости Малмыжского уезда Вятской губернии жаловался: «В нашем селе 122 двора, с населением 1500 человек, а в церковь ходят только старики старше 45 лет, т. е. одна треть всего населения» [1009].

На духовную жизнь самих служителей церкви серьезный отпечаток накладывала политика коммунистической партии по целенаправленному расколу РПЦ, поддержка так называемых «обновленцев» и преследование сторонников традиционного православия, так называемых «тихоновцев». Эта работа проводилась 6‑м отделением СО ОГПУ под руководством и по указаниям ЦК РКП(б) — ВКП(б). Материалы политического контроля отражают использование доносов части «обновленцев» против идейных противников, внутреннюю грызню самих «обновленцев», душевную сумятицу многих служителей церкви, поставленных перед выбором между верностью религиозному духовному долгу и надеждой сохранить свое место и возможность относительно спокойного существования [1010].

Но кроме раздоров и духовного отступничества встречаются примеры стойкости, верности своим духовным убеждениям. В октябре 1925 года письмо из Яранска Вятской губернии сообщало об аресте одного из общих знакомых, который в этом городе «громил обновленцев-попов и вот опять попал им в лапы. В Муроме он служил обедню и был задержан по предписанию Вятского ГПУ. <…> Он обвиняется в клевете и доносу обновленцев, которые обвинили его в контрреволюции. Суда нет, судят административно, обвиняемый не знает даже, за что его судят» [1011]. Священники, арестованные за свои убеждения, нередко получали поддержку верующих. В октябре 1924 года письмо во Францию описывало отправку на Соловки большой группы арестованных:

Я сейчас сижу и жду, что кто-нибудь из сестер забежит сказать мне, что из тюрьмы вывезли нашего дорогого Владыку Мануила и с ним 34 церковника <…> которых должны сегодня ночью отправить в лагерь принудительных работ на «Попов», бывший Соловецкий остров. <…> Наши дежурят у тюрьмы, забегут мне сказать и тогда побежим на вокзал. М[ожет] б[ыть] удастся увидеться и получить благословение на прощание. <…> Пришла с вокзала, где видела поезд и неосвещенный вагон с решетками, где сидели наши дорогие узники. <…> Народа масса, но стали разгонять, грозя арестом. Пришлось уйти, но наши две сестры поехали в этом же поезде до Кеми. Везут все теплое и продукты для наших арестованных [1012].

Эта готовность верующих вступаться за служителей церкви имела место и в конце 1920‑х годов. В связи с арестом сотрудниками Полномочного представительства ОГПУ в Ленинградском военном округе (ПП ОГПУ в ЛВО) 28 мая 1927 года священника Гурия (Егорова) 48 рабочих ленинградских заводов и фабрик (имени Ленина, имени Ногина, имени Володарского, «Республика» и др.) подписали заявление, что арестованный не является врагом советской власти и они готовы взять его на поруки [1013].

Для понимания настроений «тихоновцев» к концу 1925 года представляет интерес письмо неизвестного, судя по контексту имеющего отношение к церковным верхам. Он, в частности, писал:

Дела церковные ясны и просты, расслойка на овец и козлищ, можно сказать, произошла. В Москве только что закончился 2‑й бесчинный «собор» обновленцев. <…> Нет предела взлету духа проповедника — глубока бездна падения мерзости греха. <…> Введенский, Боярский, Платонов, Журавский, Антонин, Лже-Вениамин и другие стараются во имя ли самоослепления или какого другого самоубийства (господи, не сознательно же…) предавать стадо церкви православной. <…> К счастью теперь все ясно, кто куда идет. По нашему городу, из 88 действующих храмов 60 православных, 28 пребывающих в ереси «обновленцев». В Москве <…> обновленческих храмов около 10. В Европейской Великороссии 2/3 епархий православных и 1/3 [обновленческих]; на Украине и в Сибири несколько хуже, но и там наиболее чисто церковный и честный элемент группируется вокруг православных. Надо сказать, что епископат нашего города на высоте и показывает пример стойкости и выдержки [1014].

В подтверждение этого общего взгляда на состояние духовенства приведем письмо «обновленческого» священника из Бугульминского уезда Казанской губернии:

Здесь нет никакой надежды, чтобы обновленческое дело развилось. Тихоновцы усилились и укрепились. Одно наше село Микулино признает Синод, но и сюда направлена сильная агитация, т[ак] ч[что] вряд ли мы удержимся. <…> Здешние священники говорят, что оно [обновленчество] существует только при помощи власти. В наших местностях сельские власти лучше относятся к тихоновскому духовенству, чем к синодальному. Тихоновские священники пользуются везде наделами земли наравне с гражданами, пользуются домами, квартирными пособиями и налоги за них платят прихожане. Положение синодального духовенства другое: священников изгоняют из приходов, лишают квартир, лишают земельного надела, над ними издеваются и верующие, и неверующие. Презрение и насмешки со всех сторон, и приходится буквально голодать [1015].

Госинформсводка Вятского отдела ОГПУ в 1925 году сообщала: «Обновленцы в массе авторитетом не пользуются: население называет их раскольниками веры христовой и коммунистами (случай в Нолинском уезде). Наоборот, тихоновское духовенство пользуется в среде крестьянства большим авторитетом. <…> Иногда население отстраняло от церкви обновленческих служителей культа, как, например, в селе Порез Нолинского уезда населением были уволены обновленческие священник и псаломщик» [1016]. Все это говорит о том, что усилия власти и их временных союзников внутри самой церкви передать руководство ею в руки реформаторов встречали упорное сопротивление массы верующих. Ибо, по словам священника Жемчужина из Лужского уезда Ленинградской губернии, «народ, а особенно простой, привержен к вере своих отцов и хотя он плохо понимает сущность православной христианской веры по своей неразвитости, но никогда не согласится ни на какое новшество в делах веры» [1017].

Духовная неразвитость значительной части населения, которую отмечает сельский священник, в этот период особенно была заметна в сфере культуры. Материалы политического контроля воссоздают многослойную картину переплетения культурной отсталости, неграмотности, диких суеверий, унизительного положения учителей и других работников культуры со стремлением в кратчайший срок осуществить рывок к вершинам духовной культуры, с желанием помочь людям из потребителей культуры стать ее творцами. Революция привлекала многих именно возможностью покончить со всем тем, что не только было, но и казалось отсталостью.

Прежде всего речь шла о ликвидации неграмотности, о знакомстве миллионов людей с газетами и книгами, с культурой театра и кино. Характерно в этом плане письмо из Новгородской губернии летом 1919 года: «У нас открылись два кинематографа, два клуба <…> и в нашей деревушке это большое счастье» [1018]. Подобные сообщения шли из многих губерний в годы Гражданской войны: из Вологодской («У нас очень весело. Часто бывают спектакли»), Вятской («Сейчас в волости 10 театров. Начинает советская власть здорово нашей деревенской темноте открывать очи»), Костромской («Открыты всевозможные секции, курсы, можно играть на духовых инструментах. Декоративная секция, драматическая, музыкальная…») [1019]. Энтузиазм подвижников сохранялся и в 1920‑х годах. Письмо из Себежа в Ленинград летом 1924 года так описывало школьную жизнь:

Школа полна жизни: тут и обычные классные занятия, и рисование иллюстративное и курсовое, лепка, пение (готовимся дать показательный спектакль, разучиваем вторую детскую оперу). Занятия моделизацией, черчение, диаграммы, беседы на школьной площадке, гимнастика пионеров, работа в столярной — словом, школа далеко не похожа на прежнюю мертвую. Ведь при столь громадном числе учащихся… не было ни одного случая серьезного нарушения дисциплины при отсутствии какого-либо наблюдения во время перемен [1020].

Значительную роль в развитии первоначальных культурных навыков играла Красная армия. Об этом рассказывают письма военнослужащих. Связист из Кронштадта писал в Рязанскую губернию своему товарищу: «Дорогой тов. Ваня… нас стараются как можно привлечь к книгам, чтоб мы читали и знали, что у нас творится в России и также заграницей. <…> Eсли где является непонятное в книгах или в газете, то тебе дают возможность узнать, а это так — задавать вопросы своему политруку, своему командиру, начальнику Ленинского уголка. Они тебе все разъяснят… и потом будешь расширять свой кругозор, проще говоря, умственную способность» [1021]. Красноармеец-артиллерист В. С. Осипов советовал родственнику из Орехово-Зуевского уезда Московской губернии: «Ваня, очень хорошо, что вы ходите в чайную читать или слушать газету. <…> Это в несколько раз лучше, чем ходить и гавкать по деревне. Да, Ваня, у нас школа, а не что иное, как в старое время преподавали одно титулование да что служить за царя, за веру и отечество. А теперь совсем иначе. Особенно учат сильно тех, которые слабограмотные» [1022].

Невзирая на политические бури, труженики российской интеллигенции продолжали «сеять разумное, доброе, вечное». Письмо из Нерехта Костромской губернии: «Работаю учительницей и приходится совмещать и работу в избе-читальне. Так что как собачка: день лаю в школе, а вечером вою в избе-читальне. А воевать приходится потому, что здесь страшное хулиганство, хочу его искоренить. Дошло до того, что вечером боюсь ходить в деревню, а то уж грозят меня поколотить» [1023].

Из Псковской губернии в Ленинград писал неизвестный краевед:

…как-то совестно просить о помощи, но сознание заставляет думать, что нужно бороться и хотя единичными силами стоять за те самые святые алтари, сберегая их неприкосновенную ценность, оберегая их неприкосновенность, сохраняя в беспримерной чистоте их священные и дорогие для нас заветы. 25 марта [1925 г.] впервые мною замечены возмутительные разрушения на могиле Пушкина. Я, как бывший член Комиссии, сознаю великое значение исторических памятников, считаю [нужным] обратиться с запретом о подобных фактах и принять меры [1024].

Однако бóльшая часть корреспонденции этого периода посвящена теневым сторонам культурной жизни. Не все были готовы принять культурные новшества, привнесенные революцией. Житель Ельца Орловской губернии писал летом 1919 года: «Кругом непонятная, непроглядная тьма, переименовали все учебные заведения в трудовые школы, а дети с января бьют баклуши, педагоги не подготовлены к этому новшеству, и получилась невкусная и глупая каша» [1025]. И в 1920‑х годах многие продолжали считать, что в области культуры идет движение вспять. Вот как рассуждал об этом житель Ленинграда в октябре 1925 года в связи с 200-летием Академии наук:

Именно теперь так ужасно портят язык. Никогда он еще не был так затемнен иностранщиной. Пролетарская русская литература и на каждом шагу совершенно ненужные, нерусские термины. <…> В школах приложены все старания, чтобы ученики не умели грамотно связать 2‑х фраз. <…> Еще хуже дело с историей. <…> Тут все смешали — и историю культуры, и обществоведение <…> и социологию, и экономику. Словом, все, кроме здравого смысла. И как калечат юношество, набивая их головы обрывками непроверенных знаний полуобразованного учителя военного времени. Затемняют головы, как только могут — и все во имя сохранения подозрительного коммунизма, от которого после перенесения на русскую почву остались рожки да ножки. <…> Вот уже 8‑й год наука несется назад… Стыдно смотреть, как на Невском пр. просит милостыню человек с университетским значком — и не он один. Поройтесь в списках Биржи Труда и в Союзе и найдете массу несчастных обездоленных учителей и учительниц. Все они умирают медленной смертью от недоедания, недосыпания и острой беспросветной нужды [1026].

При весьма различном отношении интеллигенции того времени ко многим утверждениям вышеприведенного письма (о методах преподавания, о положении науки и т. п.), абсолютное большинство сходилось в том, что финансовое положение культуры и ее служителей совершенно беспросветно. С переходом к НЭПу, к платности, использованию товарно-денежных отношений это стало особенно очевидно. Школьник из Новгородской области так описывал свою школу: «Нас в школе 50 детей, ходим мы из разных деревень, некоторым приходится идти пять верст. Хорошо, что нынче зима теплая, но зато сырая, и мы часто приходим с мокрыми ногами, а некоторые мои товарищи не всегда приходят в школу за неимением обуви. <…> По одной книге приходится читать двум или трем ученикам, а задачников совсем нет, дома читать совсем нечего, в школе нет книг» [1027].

Крайне скудные средства выделялись на работу по ликвидации неграмотности. В конце 1925 года из Ленинградской губернии писали: «За ликвидацию неграмотности полную платят 5 руб. пособие. Азбуки, помещения нет, занимаются в избах по очереди, многие крестьяне не пускают, света нет. Положение избача — получает 28 руб., за комнату платит 10 руб., продуктов крестьяне нам не хотят продавать, а если и продают, то стараются содрать» [1028].

В такой ситуации не приходилось ждать каких-то практических результатов. Вот как об этом докладывал Усть-Куломский уком области Коми: «Работа по ликвидации (безграмотности) проходила при весьма неблагоприятных условиях — полном отсутствии учебных принадлежностей, книг, отсутствии подготовленных ликвидаторов <…> в результате работы оказалось, что ни один из обученных не усвоил не только механизма чтения письма, но даже названий печатных и письменных знаков (букв). Ни один не в состоянии подписать свою фамилию» [1029]. Эти частные примеры подтверждаются обобщенными данными. В 1924 году в Смоленской губернии, где более миллиона жителей было неграмотно, только 4,5 тысячи, в основном молодые рабочие, обучались грамоте. По переписи 1926 года 55 % сельского населения старше девяти лет не умели читать [1030].

Неграмотность большей части сельского населения благоприятствовала сохранению самых разнообразных суеверий. Летом 1924 года, когда стояла долгая засуха, Маруся Курдюкова из Пензенской губернии писала брату в Кронштадт:

Жители Инсары, окрестных сел целые дни ходят по полям с молебнами. Напрасно вчера сельчане лили воду в могилу удавленника, похороненного на кладбище… У народа есть поверье, что если удавленника похоронить на кладбище, то будет засуха. На беду, у нас дождей нет совсем. <…> На Духов день собиралась толпа баб и девок с ведрами, вырыли в могиле удавленника две ямы и стали лить туда воду. <…> Как-то не верится, что в 1924 г. у нас в России происходят такие вещи. Если не будет дождя, то крестьяне непременно выроют удавленника и похоронят его за оградой [1031].

Секретные сводки отмечали, что целые районы страны оставались вне какого-либо политического влияния и не были затронуты какими-либо техническими новшествами. Например, характеризуя прибывшее в армию пополнение, ленинградские чекисты указывали, что «некоторые сибиряки не знают, например, кто такой Ленин; не понимают, зачем их призвали в Красную Армию. Был случай, когда прибывшие черемисы, выходя с вокзала, в панике разбежались от автомобильного гудка. При появлении аэроплана они <…> прятались под крышу» [1032].

В результате «просвещение» красноармейцев сводилось к поверхностной идеологической обработке и достаточно примитивному усвоению ими начатков культуры. Такое же положение было характерно и для основной массы коммунистов. Отвечая на вопрос анкеты в 1920 году «В чем выразилась работа по саморазвитию?», член партии Иван Кунин, управляющий домом, написал: «Участвовал в похоронах тов. Воскова» [1033]. На протяжении 1920‑х годов, несмотря на все усилия системы политического просвещения, окультуривание основной массы населения, в том числе членов партии, происходило крайне медленно. Это проявлялось, в частности, в недоверчивом и даже враждебном отношении к интеллигенции. Сводка Краснопресненского райкома столицы в декабре 1925 года сообщала, что в бюро ячейки станции Подмосковной завязался спор о приеме детей специалистов в вузы. Звучали голоса, что «рабочий снова останется неграмотным, а дети специалистов получат науку. И снова наши дети будут работать на специалистов» [1034].

Горный техник П. Б. Краснянский из Шахтинско-Донецкого округа писал в местную газету в 1927 году: «Грамотного у нас недолюбливают, как и богатого» [1035]. В 1928 году сводки с удовлетворением отмечали, что в связи с фальсифицированным «шахтинским делом» «недоверие со стороны рабочих к специалистам естественно увеличилось» [1036]. Вообще секретные сводки чекистских и партийных органов о ситуации в Академии наук на всем протяжении 1920‑х пытались убедить партийное руководство во враждебности настроений ученых и бесплодности их работы.

Весьма заметно снизился уровень подготовки специалистов. Причинами этого были сокращение расходов на их обучение, проведение классового отбора при приеме в техникумы и вузы, стремление волевым путем насаждать новейшие методики обучения, разрушая накопленный опыт, сильная занятость студентов общественными обязанностями. Например, в 1926 году более 60 % поступавших в вузы Ленинграда «не сдали испытаний и это в условиях допущения в ряде вузов повторных экзаменов <…> с несколько пониженными требованиями». При этом горком ВКП(б) «особо подчеркивал необходимость не допустить превращения экзаменов в конкурсные». В результате приемным комиссиям удалось добиться «относительно высокого % партийцев и комсомольцев, принятых в вуз», но не благодаря высокому уровню знаний поступивших, а тому, что «значительная часть их была принята без экзаменов в числе рабфаковцев», так и особо внимательному отношению к ним приемных комиссий [1037].

Ощущение кризиса образования чувствуется и в частной переписке. Житель Ленинграда писал во Францию в декабре 1924 года:

Студенты просто неграмотные и необразованные люди. <…> «Поменьше учебы и культурности», «Больше политики и общественности». Этот лозунг сказан на конференции учеником средней школы, можешь представить себе, насколько это соблазнительно необразованной молодежи, и какие результаты это дает. Лекций в вузах нет. Эта система отменена как старая, а новое — «Лабораторные занятия», но для них нет пособий, материала и руководителей для всех, словом — рай [1038].

Ему вторило письмо в Вологодскую губернию:

Советская власть проводит реформу высшей школы, увеличивает на кумаче производительность труда, и ей нет дела до того, что выйдут неграмотные специалисты, лишь бы были вы красные спецы <…>. Нагружают каждого студента общественной работой, не считаясь с тем есть ли время. Впечатление студентов таково, что из высшей школы выйдут не высокообразованные специалисты, а уличные агитаторы <…> приходится вести усиленную борьбу с той партийной группой студенчества, которая проводит эту вредную линию. <…> Высшая школа теперь опошлилась и научный уровень ее в целом значительно понизился и когда придет лучшее время, неизвестно [1039].

Эти субъективные ощущения подтверждаются официальными документами. В отчете Наркомпроса за 1926 год отмечалось, что выпускник технического вуза «не умеет логарифмировать, слаб в решении квадратных уравнений, понятия не имеет подчас о биноме Ньютона и даже не всегда тверд в арифметических действиях над дробями. <…> Полное незнание иностранных языков <…> затрудняет усвоение и понимание научной терминологии» [1040]. Введение в 1926 году конкурсного набора вызвало негодование части пролетарской молодежи. Крестьянский юноша Н. Редько жаловался лидеру ВЛКСМ Н. П. Чаплину, что таким, как он, дорога в вузы закрыта, ибо там «засели сынки кулаков, нужна монета» и что батрацкая молодежь не может попасть даже на рабфак, поскольку «и там требуется конкурс» [1041].

В научной литературе нередко пишут, что 1920‑е годы были периодом исключительного расцвета всех областей духовной жизни, поскольку коммунистическая партия еще не определила окончательно своего отношения к различным течениям и группам в литературе и искусстве [1042]. Материалы политического контроля и цензуры показывают, что это утверждение требует серьезных уточнений. В мае 1922 года было создано Главное управление по делам литературы и издательств (Главлит), на которое были официально возложены обязанности предварительной цензуры. В его состав входил Главный комитет по контролю за репертуаром и зрелищами (Главрепертком). Не касаясь всей его деятельности 1920‑х годов, чему посвящена специальная монография А. В. Блюма, отметим, что, по данным автора книги, под запрет попадало от 1 % произведений, поступавших от государственных, партийных, профсоюзных и прочих официальных издательств, и до 5 % — от частных и кооперативных издательств. Главлитом в 1925 году было запрещено 110 рукописей, а исправления и вычерки применены к 683 рукописям, что составило около 10 % всех разрешенных к печати. В Ленинграде число рукописей с вычерками порой доходило до 17–18 % [1043].

Какие же основные претензии предъявлялись цензорами Главлита к писателям? Бюллетень Главлита за 1924 год указывал, что, например, имажинисты (А. Мариенгоф, В. Шершеневич, Р. Ивнев и др.) «открыто заявляют себя идеологами мещанства», вследствие чего «Главлит вычеркивал отдельные строчки и снимал целые стихи, делал предупреждения». Авторы журнала «Русский современник», издававшегося в Ленинграде, обвинялись в стремлении «уйти от современной нам действительности: Н. Клюев описывает эпоху царя Алексея Михайловича, а А. Ахматова «уносится в библейские времена». Был запрещен рассказ Г. Алексеева «Солнце мертвых», хотя «чисто политического содержания в нем нет, но своеобразное, психологическое насыщение темы о голоде делает рассказ неприемлемым и вредным» [1044].

Бюллетень Главлита за 1927 год нашел «идеологические дефекты» у писателей Ф. Гладкова, А. Малышкина, А. Тарасова-Родионова и многих других. Крестьянского писателя С. Подъячева упрекали в том, что «он мало останавливается на новых элементах деревенской жизни, на светлых ее сторонах». Был запрещен роман С. Гехта «Государственный преступник», где «коммунисты впадают в духовное ничтожество, состоя на положении любовников и приживалов у распутной светской львицы». Не была разрешена «большая часть книги» стихов М. Светлова, ибо это «поэт с болезненной, надломленной психикой» и «основной мотив сборника» — «и в жизни, и в литературе — неблагополучно» [1045]. С конца 1926 года благожелательное в целом отношение власти к С. Есенину сменилось грубыми нападками и обвинениями в «идеологии хулиганства». Свою монополию на истину в области искусства стремились утвердить такие организации, как Ассоциация художников революционной России (АХРР), Российская ассоциация пролетарских писателей (РАПП).

Духовное мироощущение, характерное для части творческой интеллигенции в этих условиях, передает письмо неизвестного писателя из Ленинграда в мае 1925 года:

Ленинградская расшифровка «АХРР» — архаровцы, халтурщики, хапуги и рвачи. Вполне исчерпывает суть дела. И почему это у всех главковерхов нашей культуры такое неизменное рвение каждого выдающегося человека присвоить, приобрести и прибрать к рукам, надеть уздечку, стреножить и остричь а ля пролетарий. Если ты художник и подаешь надежды, немедленно входи в стойла АХРРа, ежели ты писатель, становись в хлев ВАППа, МАППА или ЛАППа [Всесоюзная ассоциация пролетарских писателей, Московская ассоциация пролетарских писателей, Ленинградская ассоциация пролетарских писателей] и благодарно мычи, как тебе прикажут. Поразительна у этих людей баранья черта — не могут жить не стадом и не могут себе представить, как можно работать одиночками, и что такая работа самая продуктивная… Я ничего не имею решительно против того, чтобы меня считали писателем революционным. Я это считаю честью. Но революцию можно понимать по-разному. Одно — революция Ленинская и другое — революция Гришкина (имеется в виду Г. Е. Зиновьев. — В. И.). От одного только представления о соприкосновении с пролетарской ассоциацией у меня делается спазма в пищеводе. Кто там? Или бездарности, почуявшие возможности существовать на легкие субсидии, или просто хулиганская шпана, с легкостью Хлестакова присваивающая себе [право] разговаривать и утверждать от имени безмолвно глядящего… пролетариата [1046].

Это чувство творческой несвободы, все более усиливающейся из‑за мелочного идеологического контроля, ощущали многие деятели искусства, что видно из дневников М. Булгакова, М. Пришвина, К. Чуковского и др. [1047]

Естественно, что недовольство жизнью представителей самых различных социальных слоев, разочарование в идеалах и лозунгах революции или сохранявшаяся ненависть к ней нуждались в простом и понятном идеологическом обосновании. Как показывают материалы политического контроля, широкое распространение среди недовольных изменениями в России получили воззрения и настроения, пропитанные идеологией антисемитизма.

Старые антисемитские представления, культивировавшиеся многие десятилетия Российским государством и рядом монархических организаций, нашли подкрепление в новой реальности. Для многих социально обиженных революцией (ее противников, просто разочарованных и недовольных) все происшедшее легко объяснялось версиями «жидовско-большевистского заговора», «засилья евреев» и т. п. Доказательством служили действительно активное участие многих евреев в Гражданской войне на стороне Советов и значительная их доля в руководстве страны. Испытывающие оголтелую ненависть к какой-то социальной или этнической группе, отдельной расе и т. п. по большей части не способны к диалогу. Так и антисемиты не желали задуматься над несомненным фактом присутствия евреев в антибольшевистских движениях и тем, что евреи-большевики выступали всегда с позиций интернационализма, осуждая любое национальное еврейское движение. Враждебное отношение не давало им увидеть главного — того, что основная масса еврейского населения, как и любого другого народа, продолжала в моменты потрясений жить своей обыденной жизнью, заботясь о повседневных нуждах.

В период Гражданской войны с ее частым безвластием политический контроль зафиксировал множество разнообразных данных, свидетельствующих об антисемитских настроениях, о нередких погромах, в которых принимали участие практически все воюющие стороны. Перлюстрированная переписка пестрит фразами: «Все учреждения набиты семитами», «Жиды опять ожили, а все повесили головы», «Ты служишь за еврейскую власть и продал свою шкуру», «Был погром, всех евреев перерезали», «Все грабят и бьют жидов», «Если на фронт пойдут евреи, то тогда и мы поедем» и т. п. [1048]

В 1920‑х годах «еврейский вопрос» продолжал оставаться существенным элементом формирования социально-мировоззренческих ориентиров значительной части населения, особенно городского. С завершением Гражданской войны, укреплением государственной власти прекратились и массовые погромы еврейского населения. Вместе с тем, по нашему мнению, антисемитские настроения не только не исчезли, но в какой-то степени получили подкрепление в условиях новой реальности. С отменой «черты оседлости» немало евреев, особенно молодых, теперь приезжало в крупные города, составляя конкуренцию традиционным кадрам, особенно в сфере образования и управления. При этом евреи-претенденты имели часто «правильное» социальное происхождение, что повышало их шансы в борьбе «за место под солнцем». Колоссальная скученность и нищета большей части еврейского населения в местах их традиционного проживания рождала проблему наделения их землей и приобщения к сельскохозяйственному труду. В обстановке острой безработицы 1920‑х годов, многих других бытовых и социальных неурядиц, о чем подробно говорилось выше, это не только не способствовало преодолению антисемитизма, но, наоборот, подкрепляло и усиливало его.

Пытаясь определить степень распространенности антисемитизма в духовной жизни советских граждан 1920‑х, мы произвели подсчет перлюстрированной переписки за семь месяцев (март, апрель, июль, август, сентябрь, ноябрь, декабрь) 1925 года. Всего из 7335 писем «еврейский вопрос» затрагивался в 88 случаях (1,2 %), в том числе 67 писем, или 76,1 %, носили антисемитский характер. Больше всего таких писем в разделе «Международная корреспонденция»: на 1091 письмо — 26 (2,4 %), в том числе 17 (65,4 %) антисемитского характера. В городской переписке на 2739 единиц корреспонденции соответственно 40 (1,5 %) и 34 (65 %) писем. В красноармейской переписке на 1007 исходящих приходится 8 (0,9 %) и 5 (62,5 %); на 1628 входящих соответственно 6 (0,4 %) и 5 (83,3 %) писем на интересующую нас тему [1049].

Таким образом, судя по этой статистике, «еврейский вопрос» и сопутствующие ему антисемитские настроения волновали прежде всего российскую эмиграцию, жителей городов Советской России, особенно крупных, а также самих евреев. Конечно, неграмотность значительной части населения, другие специфические особенности частной переписки (отсутствие привычки затрагивать общие, отвлеченные темы и т. п.) в определенной степени снижают репрезентативность этих данных. Тем не менее мы считаем, что массив перлюстрированной переписки, дополненный другими секретными материалами политического контроля (сводки партийных комитетов, ВЧК — ОГПУ и т. д.), дают достаточно представительную картину отношения к «еврейскому вопросу» в различных слоях российского общества в 1920‑х годах.

Можно выделить несколько основных обвинений в адрес евреев со стороны антисемитов внутри России. Прежде всего, евреи в глазах этих людей были главными виновниками происшедшей революции. Студентка из Ленинграда писала в апреле 1924 года о своих родственниках: «Удивительное семейство, интересно, все что только происходит и делается теперь, все они валят на евреев и обвиняют их в желании овладеть миром. Утверждают о существовании каких-то еврейских организаций, предупредивших русскую революцию чуть ли не за 10 лет до ее начала» [1050]. Одновременно звучал упрек в адрес тех, кто до революции выступал против дискриминации евреев. Женщина из Ленинграда в октябре 1925 года упрекала своего корреспондента: «Я помню, ты тоже со мной ссорился, когда я говорила „жид“. А я была права в своей ненависти. Вот мы теперь и расплачиваемся за вас» [1051].

Главный вывод: в руках евреев «в данное время все: что торговля, что служба; у них большие связи и в их руки попадает все самое лучшее» [1052]. Автор письма в Литву уверенно сообщал: «Каждый ребенок знает, что Советское правительство является еврейским правительством» [1053]. Упоминался одним из респондентов и анекдот: «Что такое СССР? Сруль, Сруль, Сруль и один Русский, да и тот позади всех» [1054]. Подобное сознание не было готово, да и не могло воспринимать реальные цифры, говорившие о том, что в 1927 году среди советских служащих всех учреждений Москвы русские составляли 83,7 %, евреи — 11,8 %; Ленинграда соответственно 82,5 и 9,4 % [1055]. Конечно, доля евреев в аппарате управления значительно превышала в то время их долю в общей численности населения, но ни в коей мере не являлась решающей. Даже в высшем эшелоне руководства, в частности в ЦК РКП(б) — ВКП(б), с апреля 1917 по март 1921 года евреи составляли от 20 до 30 % членов и кандидатов в члены ЦК. В дальнейшем, в период с XI по XV партсъезд, присутствие евреев в составе ЦК постепенно понижалось с 24 до 15 % [1056]. Не говоря уже о том, что национальная принадлежность абсолютно не определяла политическую позицию.

Евреи-торговцы обвинялись в тяжелом положении крестьян. Евреев-служащих упрекали в том, что они отнимают работу у своих коллег. Антисемитская молва охотно подхватила тезис об особых преимуществах евреев при получении образования. Информационные сводки постоянно фиксировали антисемитские настроения рабочих, служащих и интеллигенции. Так, в конце 1925 года в Москве отмечались следующие суждения среди рабочих: «…евреи заняли все ответственные посты, евреи наводняют московские рынки» [1057]. Радикально настроенные красноармейцы-антисемиты заявляли в конце 1920‑х годов, что «при советской власти засели евреи, нужно сделать вторую революцию», «надо <…> жидов перерезать и тогда лишь порядки будут» [1058].

Очевидно, что в 1920‑х для части населения антисемитизм являлся выражением не столько национальных, сколько социальных настроений. В глазах этих людей «еврей» выражал не определенный национальный тип, а, в первую очередь, был представителем определенного социального слоя, занявшего господствующие позиции в управлении, торговле и других «теплых» и престижных сферах. Поэтому понятие «еврей» нередко ассоциировалось с начальниками, чиновниками — всеми теми «злодеями», которые извращают волю «доброго правителя» или даже губят его самого. В слове «еврей» аккумулировался «образ врага», ответственного за все невзгоды и неустройства жизни, — подходящий образ для мышления, видящего мир в черно-белом измерении. Эти настроения прослеживаются и в откликах населения на смерть Ленина. Сводки ГПУ по Тверской губернии отмечали распространение слухов, что Ленина «отравили жиды, стремящиеся захватить власть в свои руки, так как Ленин якобы говорил, что необходимо отменить единый налог для крестьян и налоги для торговцев», что «Ленин отравлен врачами-евреями» [1059].

Антисемитские настроения, как отмечают все источники, усилились во второй половине 1920‑х, что напрямую связано с общим растущим недовольством этих лет. По требованию руководства партийные, комсомольские комитеты и органы ОГПУ готовили специальные секретные сводки об антисемитизме. В них отмечалось, что «антисемитские настроения больше всего имеют место среди служащих в довольно скрытой форме», но «среди рабочих это проявляется более открыто» [1060]. Нередко антисемитские настроения, сурово осуждавшиеся в рассматриваемые годы, появлялись и у членов партии и комсомольцев, которых раздражала та же конкуренция в сфере управления. Сводка ОГПУ летом 1926 года отмечала появление в Ставропольском округе группы русских коммунистов, которая «привлекает к себе беспартийных для борьбы с „жидовским засильем“» [1061]. Выборгский РК ВКП(б) Ленинграда докладывал в марте 1927 года: «Антисемитские настроения в среде комсомола проявляются более открыто, чем у партийцев» [1062].

Но не стоит преувеличивать степень распространения сознательного антисемитизма, в частности, в рабочей и крестьянской среде. В сводках Ленинградского ГПУ в связи с дискуссией 1923–1924 годов сообщалось, что на Металлическом заводе «часть рабочих стояли за тов. Троцкого, мотивируя тем, что тов. Троцкий идейный», на заводе имени Кулакова «поддерживают Троцкого и большинство беспартийных», «симпатии значительной части беспартийного студенчества склоняются на сторону Троцкого» [1063]. Материалы ОГПУ начала 1925 года приводят отзывы студентов, возвратившихся с каникул из Белоруссии и Вологодской губернии: «Выступление тов. Троцкого в деревне было понято, как выступление за крестьянство», ибо, «по мнению этих крестьян, он требовал уменьшения налогов путем снижения жалованья ответственным работникам» [1064].

Таким образом, в 1920‑х годах антисемитизм, во всяком случае частично, был не просто проявлением национальных предрассудков, а выражал в искаженной форме отрицательное отношение к новой власти. Этим, как нам думается, можно в определенной степени объяснить симпатии к Троцкому, еврейское происхождение которого для всех было несомненным, но который в глазах части людей представал прежде всего «оппозиционером», «пострадавшим». Такой оттенок антисемитизма в среде интеллигенции отмечал и Информационный отдел ОГПУ в 1926 году: «Характерно, что в быту и в личных отношениях интеллигенции антисемитизм теряет свои острые формы и частично сглаживается. Антисемитизм как таковой в большинстве своем вырос и укрепился в идеологии антисоветской интеллигенции, принимая (сознательно или бессознательно) вид как бы особой политической тактики использования старых предрассудков в целях распространения недовольства и агитации в массах» [1065].

Не анализируя весь этот тезис в целом, отметим только, что в нем признается различие между поведением многих интеллигентов в частной жизни, при контактах с евреями, и исповедованием антисемитизма как антигосударственной идеологии. К тому же маскировавшийся под «бытовые проявления» антисемитизм позволял в какой-то степени скрывать антисоветские, антикоммунистические настроения, так как еще одним элементом духовного мироощущения в 1920‑х годах был страх. Чувство страха возникло в годы Гражданской войны, когда в обстановке «революционного правосознания» никто не был огражден от возможного ареста ЧК и другими чрезвычайными органами. Один из осведомителей по Нарвско-Петергофскому району Петрограда, докладывая в начале 1920 года о положении на фабрике «Красный треугольник», писал, что «рабочие, видно подавленные и запуганные Гороховой, 2 (только и слышно в углах [от] рабочих, что „нельзя говорить, а то отправят на Гороховую“)» [1066] (в Петрограде-Ленинграде на Гороховой, 2, в здании бывшего градоначальства с 20 декабря 1917 года размещалась ВЧК, а после переноса столицы в Москву с марта 1918 до 1932 года Петроградская ЧК — Полномочное представительство ОГПУ в ЛВО. — В. И.).

Но если в годы Гражданской войны страх был непосредственно связан с военной обстановкой, отсутствием законов и сочетался с надеждой на нормализацию ситуации, то в 1920‑х страх постепенно становился неотъемлемым элементом существования. Реорганизация ВЧК в ОГПУ очень быстро показала рядовому гражданину, что никаких изменений к лучшему в плане защиты неприкосновенности его личности от политического сыска и репрессий не произошло. Не случайно неофициальная расшифровка аббревиатуры ВЧК — «Всякому человеку конец» сменилась подобной же относительно ОГПУ — «О Господи, помоги убежать; убежишь, поймаем; голову оторвем». Выражать открыто свое мнение по политическим вопросам, которые понимались весьма широко, в обстановке распространения политического контроля становилось все более опасным. Страх заставлял скрывать свои подлинные мысли, надевать «маску» лояльного советского гражданина. В феврале 1924 года одна из сводок по Ленинграду отмечала, что в связи со смертью Ленина «среди спецов настроение показательно-пассивное» [1067]. В феврале 1925 года ленинградские чекисты «жаловались», что «настроение профессуры определить крайне трудно, т. к. большинство „лояльно“ и только в исключительные моменты можно судить о их истинных настроениях, желании и т. д.» [1068].

То, что очень многие действительно опасались высказывать свои истинные взгляды, подтверждает перлюстрированная переписка. Письмо из Ленинграда во Францию, осень 1924 года: «Давно я тебе не писал. Главная причина, что уста запечатаны. Нельзя писать всего, что хотелось бы написать» [1069]. Другое письмо содержит просьбу к зарубежным родственникам: «Бога ради, не пишите ни слова о политике, не подводите нас. <…> Мне пишите не иначе, как через брата» [1070]. Родители и дети призывали друг друга быть осторожнее. Из Ярославской губернии письмо сыну в Ленинград, май 1925 года: «Будь аккуратен, не принимай никакого участия в организациях или собраниях, за которые гладят против шерстки. Очень прошу тебя быть нейтральным и почаще вспоминать пословицу „Плетью обуха не перешибешь“» [1071]. Ленинградский студент, рассказывая о чистке в ленинградских вузах, предупреждал свою мать, жившую в Смоленской губернии: «Письмо никому не показывай, а сожги ради моего благополучия» [1072].

Страх подогревался не только сознанием возможности репрессий за те или иные политические высказывания и поступки, но и растущей необходимостью присутствовать на политических мероприятиях (митингах, собраниях, демонстрациях и т. п.). Автор письма из Ленинграда сообщал во Францию в мае 1925 года: «Интересно, что будет писано в коммунистических газетах про 1‑майскую манифестацию. Все служащие и рабочие были принуждены участвовать под страхом увольнения со службы. Причем на службе были заведены листки, в которых все должны были расписаться лично. Чьей подписи не окажется, тот заранее был объявлен контрреволюционером. Во время шествия все разделились на десятки и начальнику каждого десятка заранее объявлено, что он отвечает, если кто скроется раньше конца церемоний» [1073]. Постоянный учет присутствовавших на демонстрации подтверждает правдивость данной информации и говорит о том, что это не был единичный случай.

Страх перед властью соседствовал в духовном сознании многих людей с ненавистью. Взаимная ненависть «красных» и «белых», ненависть к «жидо-большевикам» и к «эксплуататорам трудового народа», пропитанная кровью Гражданской войны, поддерживаемая взаимной пропагандой и тяжестью повседневной жизни, стала неотъемлемым элементом духовного самосознания значительной части населения. Сохранившиеся среди материалов политконтроля листовки и письма убедительно подтверждают это. Например, в 1926 году в Ленинграде была обнаружена листовка «Вера. Надежда. Любовь. X заповедей русского человека», подписанная Союзом спасения Родины. В числе десяти пунктов были и такие:

Не верь никому, кто будет звать тебя примириться с антихристовой властью комиссаров. Нет мира между Христом и сатаной. <…> Помни, не те герои, кого коммунисты называют героями. Это злодеи, разрушители России. <…> Помни, что партия коммунистов есть твой заклятый враг. <…> Всякий непритворный и истинный коммунист в твоих глазах — вне закона. Да будет он для тебя как чумной или бешеный зверь. Убить его — нет греха! <…> Ночью и днем, на людях и дома, делай все, чтобы вредить комиссарам! Будь готов встать против них по первому сигналу [1074].

В конце анонимного письма в партийные органы, подписанного «Рабочий», автор восклицал: «Да здравствует вторая революция в СССР, которая окончательно укокошит оживших после Октябрьского удара буржуев» [1075].

И тут важно заметить, что эта ненависть слышна не только в политических документах, но именно в частных письмах к родным и знакомым, а также в различных высказываниях, что безусловно говорит о духовном состоянии общества. Один из жителей Ленинграда так описывал положение в стране в письме, адресованном в Сербию:

Партия — это гнездо грязи… Вся шантрапа в партии, порядочных людей толкает туда голод. 50 % партийных — контрреволюционеры в душе. Армия наша — это сброд, недисциплинированный, но запуганный сброд — разгильдяйство. Грязные, немытые ходят эти бараны и поют свои революционные песни. <…> Надежд на перемену декорации все меньше и меньше, но твое письмо окрылило нас надеждой [1076].

Один из этих, по выражению автора предыдущего письма, «баранов», сторонник анархизма, писал своему товарищу: «Если только раздастся клич „Бей жидов, спасай Россию!“, я первый пойду <…> вот как мне назлобили коммунисты и Советская власть, не считая отдельных личностей» [1077].

Во время так называемой «военной тревоги» 1927 года сводки о настроениях фиксировали достаточно многочисленные антиправительственные заявления. На Людиновском машиностроительном заводе (Калужская губерния) рабочие заявляли: «В Англии правительство своих коммунистов будет рвать столовыми вилками, а у нас мы будем колоть своих навозными вилами». В д. Иржино Нижегородской губернии раздавались призывы не отчислять в фонд «Наш ответ Чемберлену» по причине того, что все действия СССР по подготовке к войне только провоцируют Англию. Крестьяне д. Родково Износковской волости Медынского уезда Калужской губернии чуть ли не всей деревней заявили, что в случае войны они воевать за советскую власть не пойдут, мотивируя это следующим: «За 10 лет своего существования Советская Власть никакой помощи крестьянам не дала, а даже хуже того, чем жили при царе, когда можно было заработать лишнюю копейку».

В «Обзоре политического состояния СССР» за июнь 1927 года говорилось о том, что конфликт СССР с Англией и Польшей трактуется как следствие «агитации», «дерзкой и грубой» политики СССР по отношению к капиталистическим странам. Крестьяне признавали за Польшей право на противодействие вмешательству СССР во внутренние дела этой страны, заявляя: «Пускай наши не суют носа куда не следует». Такое представление о провокационной деятельности СССР за границей было распространено во всех слоях населения. Помощник товарного кассира ст. Тула Протопопов, оценивая англо-советский конфликт, задавался вопросом: «Зачем ВКП сует нос в дела Англии и другие страны как Китай, но Вас оттуда гонят в три шеи, а особенно из Китая, пусть воюют коммунисты».

В умозаключениях образованной части провинциального общества СССР представал наследником экспансионистской политики царской России, которая постоянно входила в противоречия с Великобританией в Средней Азии и на Дальнем Востоке. В связи с этим возникший конфликт объяснялся не претензиями Англии к Советской России, а природой внешней политики России, издавна стремившейся овладеть Индией и Китаем и неспособной «по сие время отказаться от завоевательных стремлений». На Калужском электромеханическом заводе при обсуждении возможности войны с Польшей и Англией раздавались голоса: «Пусть идут и воюют большевики, власть ихняя, а мы не пойдем, нам нечего защищать, мы будем смотреть, как их будут по шее лупить» [1078].

Не уступала в накале ненависти и противоположная сторона. Горячий сторонник советской власти, возмущаясь левыми эсерами, удивлялся в своем письме, «почему это с ними церемонятся и почему до сих пор не расстреляют всех поголовно, да и с социал-демократами (меньшевиками. — В. И.) напрасно валандаются, вывести в расход и вся недолга» [1079]. Ненависть не давала этим людям примириться с НЭПом и в лучшем случае рождала надежду на скорое его окончание. Осенью 1925 года корреспондент из Тюмени писал в Ленинград: «…надо пока мириться, пока мы пользуемся нэпом, не восстановим свое разрушенное хозяйство и не подойдем к полнейшему социализму-коммунизму. Но, конечно, наша классовая ненависть у нас есть, будет и должна быть. Вот например, завидев такую сволочь, как поп или разжиревших нэпманов, готов разорвать на куски и сам готов лопнуть от ненависти» [1080].

Апофеозом этой ненависти к «нэпманам», по мнению члена коммунистической партии, которое он высказал в письме к брату, должен был стать момент, когда поднявшиеся рабочие и крестьяне сбросят «всю эту сволочь, чтобы она еще раз украсила тротуары своими распоротыми животами» [1081]. Во время «военной тревоги» 1927 года звучали призывы такого порядка: «Прежде чем идти воевать на фронт, вначале нужно будет перерезать чуждый элемент, а то он перережет наше семейство [в наше отсутствие]». Селькор из деревни Карповки Черниговского округа требовал «в случае войны уничтожить нэпманов, кулаков и всех внутренних врагов». Учитель Савельев и крестьянин Жучков из деревни Шестаково Волоколамского уезда предлагали:

Учитывая осложнение международного положения и появление разных терактов на наших полномочных коммунистов, мы, члены ВКП(б), просим направлять самые жестокие революционные меры по подавлению отдельных элементов контрреволюционных поползновений внутри нашей страны. Мы желаем, чтобы ОГПУ еще с большей жестокостью усилило надзор в крупных промышленных центрах нашего Союза [1082].

Конечно, такая жестокость выглядит неадекватно, и среди тех, кто изливал свою ненависть в разговорах или письмах, многие так «отводили душу», не собираясь проливать чужую кровь на самом деле. Но, во-первых, подобные враждебные настроения создавали определенную атмосферу в обществе, укрепляя позиции тех руководителей страны, которые стремились использовать эту ненависть в собственных политических целях, заставляя партийные кадры учитывать ее при принятии любых решений. Во-вторых, ненависть ни в коем случае не оставалась чем-то абстрактным. Она проявлялась во вполне конкретных действиях.

Так, 2 июля 1923 года бюро Петроградского губкома партии обсуждало дело И. Ф. Маврина, члена партии с 1913 года, и А. Н. Ржавина, члена партии с мая 1917 года, убивших на улице «бывшего белогвардейца». По предложению губернской контрольной комиссии дело в суд не передали, но было решено «исключить из РКП условно на один год» и перевести осужденных на работу в другой город, например в Бодайбо [1083].

В 1925 году Информотдел ЦК отмечал распространение красного террора «на почве противодействия новой политике партии в деревне со стороны деревенских коммунистов». В алтайской деревне зафиксированы угрозы: «дайте нам хотя бы на два дня 20‑й год. Мы с ними расправимся». В Забайкалье мобилизованные красноармейцы, в том числе три коммуниста, арестовали и расстреляли шесть односельчан; секретарь одной из сельских ячеек убил бывшего «белогвардейского офицера». Нередки были нападения на селькоров и других местных активистов [1084].

Материалы политконтроля показывают, что внимательные наблюдатели отмечали определенные изменения в духовном облике нового поколения. Приведем очень интересное по тону и характеру размышлений письмо немолодого человека, датированное декабрем 1924 года:

Я право не знаю, можно ли отождествлять Россию и СССР. Мне лично думается, что эти две величины совершенно не равны и не однородные, даже враждебные друг другу. Насколько позволяют наблюдения судить, думаю, что старая Россия вымирает медленно, но неизбежно и нарождается новая, бодрая, активная, молодая Россия в виде СССР. Хороша ли она или дурна, лучше или хуже старой, это вопрос совершенно лишний, неуместный. <…> Старой России не видно и не слышно, она понуро повесила голову и безмолвствует; ее еще можно наблюдать разве в церквях, но там ведь не думают о мирских делах, а заботятся о спасении души. <…> В России, как и встарь, одни живут впроголодь, другие — безбедно и припеваючи, а третьи — роскошно и это нэпманы и комиссары. Как и встарь, земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. С внешней стороны она ничем не отличается от старой, разве несколько постарее, выглядит менее шикарно, проще; на каждом шагу встречаются закрытые магазины; много торчит фабричных труб, не испуская дыма; молчат гудки, но внутренняя сторона, именно строй души человеческой изменился настолько, что его не узнать. Русский молодой человек — это уже совсем новое существо. Хорош или худ — это опять другой вопрос, который трудно решить с субъективной точки зрения. <…> Но факт несомненен: тот же человек, но душа подменена [1085].

Конечно, духовный облик молодого поколения был многограннее и сложнее этой характеристики, вместе с тем, нам представляется, что неизвестный автор сумел во многом описать те перемены, которые претерпело духовное самосознание российского общества. Анализ материалов политического контроля показывает, что в социально-мировоззренческих ориентирах российского общества на протяжении 1920‑х годов при всей их вариативности позволительно выделить несколько основных составляющих. Прежде всего, в глазах значительной части населения сохраняли свою привлекательность лозунги большевиков.

Надежды на скорый крах капитализма и победу мировой революции, на построение прекрасного социалистического общества, лишенного нищеты, преступности, пьянства, социального расслоения, национальной вражды и других негативных черт дореволюционной России, питали энтузиазм многих людей, формировали их искреннюю готовность отдать все силы воплощению этой воодушевляющей идеи. Немалую роль в распространении этих ориентиров в 1920‑х годах играла целенаправленная пропаганда, обращавшая особое внимание на молодежь.

Немалое значение, в частности для крестьянской молодежи, в этом отношении имела служба в Красной армии. Оказываясь вне рамок традиционного существования, осознавая возможности другого, привлекательного для многих образа жизни, многие из них с полной убежденностью становились адептами и пропагандистами коммунистической идеологии, воспринимая ее во многом через традиционные религиозные представления и верования. Усвоение марксистских идей этой частью общества нередко было примитивным и поверхностным. Низкая культура в сочетании с традиционным религиозным сознанием делала таких людей силой, удобной для манипулирования со стороны официальных вождей.

Наряду с этим искренним энтузиазмом, носившим частично характер религиозного поклонения новым идеям и обожествления новых святынь, духовное сознание все более пропитывалось лицемерием и страхом. Режим, как показывают документы, требовал, по сути, не столько подлинной убежденности, сколько догматической готовности соблюдать утвержденные нормы поведения (участие в митингах, собраниях и других официальных мероприятиях). Искреннее желание разобраться в сути марксистской теории, в ленинских трудах, подвергая их критическому анализу, встречало настороженное отношение «сверху», ибо могло привести и часто приводило к различным «ересям», тем или иным отклонениям от официозного толкования учения, все более превращавшегося в новую религию.

Вступление в комсомол и коммунистическую партию в этих условиях постепенно становилось объективной необходимостью для служебного продвижения, получения высшего образования. Без этого оказывалось невозможно реализовать свое желание заниматься политической и общественной деятельностью. Неизбежное формирование и расширение нового слоя партийно-государственной бюрократии, связанного прежде всего вертикальной подчиненностью, привлекало в его ряды немалое число молодых карьеристов, готовых выполнять любые решения вышестоящих органов.

Одним из существеннейших элементов духовного мироощущения, особенно в среде служащих и интеллигенции, к концу 1920‑х годов становится страх. Боязнь репрессий, несколько уменьшившаяся после окончания Гражданской войны, постепенно все сильнее дает о себе знать. Определенными этапами на этом пути, как показывают данные политконтроля, были высылки интеллигенции и представителей социалистических партий (эсеров, меньшевиков и т. п.), «чистка вузов», аресты священников, репрессии по отношению к инакомыслящим и, наконец, «шахтинское дело».

Антисемитизм как черта духовного самосознания части российского общества не только сохраняется, но и приобретает новые особенности. С одной стороны, он теряет официальную государственную поддержку и возможности легального распространения. С другой стороны, в глазах немалой части населения, особенно интеллигенции, он отождествляется с антиправительственной идеологией, дающей простое и понятное объяснение всех трудностей, переживаемых Россией. Значительное увеличение числа евреев в сфере управления и культуры подпитывало антисемитские настроения. В результате антисемитизм для части общества стал выражением неприятия новой власти и утверждаемых ею политических и духовных ценностей. Это не означает, однако, что он был присущ всем противникам большевизма, среди которых было, во-первых, немало евреев, а во-вторых, людей, не принимавших антисемитизм как попытку объяснения действительности.

Среди противников коммунистического режима, имевших свои духовные ценности, одни, сравнительно немногие, ориентировались на дореволюционные идеалы; другие противопоставляли большевизму демократические лозунги; третьи рассчитывали на постепенную эволюцию новой власти по пути либерализации и были убеждены в необходимости прежде всего повседневной «культурнической работы». Одновременно продолжала сохраняться резко усилившаяся за годы Гражданской войны ненависть политически активных групп населения к своим политическим и экономическим противникам, реальным или мнимым. Широко распространенные в массах рабочих и части крестьян идеалы «уравнительности» питали злобу и ненависть к «нэпманам», «кулакам», «спецам», «бюрократам» и другим категориям граждан, превращающимся в духовном сознании значительной части трудящихся в политические символы.

Таким образом, материалы политического контроля демонстрируют наличие глубокой духовной разобщенности различных слоев общества, различных социально-мировоззренческих ориентиров. В условиях цензуры и политической несвободы эта враждебность духовных идеалов не могла проявляться открыто. Вместе с тем правящая верхушка должна была учитывать эти настроения при определении своих политических целей и задач.

Глава 10

ПОЛИТИЧЕСКИЕ НАСТРОЕНИЯ НАСЕЛЕНИЯ

Больше всего внимания политический контроль уделял политическим настроениям в обществе, отношению к властным структурам, в первую очередь к коммунистической партии. При этом, как неоднократно подчеркивалось, используемые источники требуют внимательного источниковедческого анализа. Это во многом связано с тем, что официальные документы неминуемо несут в себе отпечаток готовивших их чиновничьих структур, партийных комитетов или органов безопасности. К тому же язык этих документов с самого начала в значительной степени был идеологизирован. Оценки политического настроения и поведения населения зачастую связывались с классовой принадлежностью тех или иных групп. Особенно осторожного отношения в этом плане требуют такие неопределенные термины, как «кулак», «середняк», имевшие зачастую весьма расширительное толкование и относительно которых до сих пор отсутствует единое научное определение.

Более высокую степень адекватности реальным процессам, происходившим в обществе, имеют, по нашему мнению, материалы нарративного характера. Особенно это касается перлюстрированной переписки. К сожалению, в рамках исследуемого периода мы располагаем, как было сказано выше, репрезентативными массивами частной переписки лишь по отдельным периодам (прежде всего, это середина 1920‑х годов). Используя те или иные источники, касающиеся политических настроений населения, мы стремились их корректировать с учетом возможно более широкого круга источников.

Отметим также еще один, весьма важный, на наш взгляд, момент. Политические настроения населения в реальной повседневности представляют собой весьма сложный сплав политических убеждений, мнений по тем или иным конкретным проблемам, личных симпатий или антипатий к политическим деятелям. При этом политические настроения определяются целым комплексом причин, куда входят окружающая среда, образование, воспитание, духовное самосознание, материальные условия жизни и их перспективы, личный опыт общения с властями, особенно местными, и многие другие компоненты. Поэтому политические настроения достаточно подвижны. Они могут меняться под воздействием тех или иных законодательных актов, поведения отдельных представителей властных структур, событий личной жизни. У конкретных людей различна и глубина их политических настроений. У одних, весьма немногих, политические настроения неразрывно связаны с убеждениями и являются прочной основой их активной политической деятельности. Для других, большинства населения, характерно отсутствие четких политических убеждений. В этом случае они замещаются политическими настроениями и представляют собой соединение различных, нередко несовпадающих мнений по отдельным аспектам повседневной жизни. Сами же политические настроения, особенно в случае отсутствия регулярных и действительно свободных, альтернативных выборов, чаще всего не связаны с реальным участием гражданина в тех или иных политических мероприятиях, его поведением по отношению к существующей власти.

Данное исследование пытается, используя материалы политического контроля, вычленить важнейшие тенденции политических настроений в России в 1918–1928 годах, касающиеся отношения к власти основных социальных и профессиональных групп населения на уровне рядового гражданина, его восприятия и оценок происходивших событий, деятельности правящих структур.

В современной исторической литературе много внимания уделяется поведению масс в годы Гражданской войны, их политическому выбору. Но речь, как правило, идет о тех или иных коллективных выступлениях, результатах голосований и тому подобных факторах. Гораздо меньше внимания обращается на отдельную личность, оказавшуюся в эпицентре революции и Гражданской войны. Между тем частные переписки этого времени дают представление о том, как воспринимались важнейшие события «маленьким человеком», оказавшимся их свидетелем и участником. Многие письма рисуют облик сознательного и последовательного сторонника советской власти, который верит в то, что «нет лучше советской власти», и готов «везде и всюду защищать советскую власть, ибо она одна защитница бедного класса» [1086]. Даже в самые тяжелые моменты он верит в окончательную победу и в своих вождей: «Вера и надежда крепка, что белые Петрограда не возьмут», «Советская власть у нас, благодаря Богу, крепнет. Вот только подлец Деникин наводит панику, забрав весь Донецкий бассейн, но т. Троцкий лично взялся за это дело и, конечно, Деникину несдобровать» [1087]. Он не слепой и видит весь происходящий ужас, но подобно тому, как его предки надеялись на государя, в его сознании верховным судьей, который, безусловно, наведет порядок и устранит злоупотребления, стал революционный вождь. Приезд Троцкого такой сторонник советской власти описывает следующим образом: «Встретили тов. Троцкого громкими аплодисментами. После речи он взял лопату и на пути работал не как штабные коммунисты — 3–4 часа, а 8 час. не выпускал лопаты из рук. Показал он нам пример, как надо работать», «Тов. Троцкий заглядывает в каждую щель, везде разузнает, а по пути в Екатеринбург приказал расстрелять 4‑х комиссаров, старых шкурников» [1088].

Даже в годы тяжелейшей Гражданской войны, болезней и голода такой человек умеет видеть что-то хорошее, те перемены, которые принесла новая власть: «Начинает советская власть здорово нашей деревенской темноте открывать очи», «Принялся за дело, завоевал симпатии у крестьян, устраиваю беседы по сельскому хозяйству… Ставили спектакль „Слава погибшему“. Публика начинает раскачиваться» [1089]. Победы Красной армии вселяют в такого человека уверенность, что мирная жизнь скоро наладится и вообще до «полного социализма» недалеко: «Мы разбили Колчака и теперь перешли к устройству жизни, пустим в ход все фабрики и заводы — мы сумеем дать, что нужно крестьянам», «Скоро свергнем всю белогвардейскую сволочь в одну мусорную яму и начисто будем строить свой новый мир на новых началах» [1090]. Он ценит тех начальников, которые проявляют к простому человеку уважительное отношение. Это является нередко важным фактором его отношения к власти:

На ст. Золотухине [Курской губернии] находится <…> госпиталь 13‑й армии. Там есть комиссар, звать его как, не знаю. <…> Теперь этот комиссар ходит к нам в деревню, приносит газеты, книжки, раздает их грамотным, а неграмотных собирает вокруг себя и читает или рассказывает нам о значении коммунистического хозяйства. <…> Были у нас на станции и другие комиссары, которые и говорить с мужиками не хотели. У нас от таких комиссаров толку мало. А вот если бы побольше таких, как этот. За такого комиссара мы очень благодарим советскую власть и вождей революции [1091].

У типичного сторонника советской власти жажда новой жизни соединяется с ненавистью к тем, кто мешает войти в это «царство рабочих и крестьян». Коммунистическая ячейка Дубровской волости Пензенской губернии в начале 1919 года приняла резолюцию: «Долой мучительные уроки снисходительности к врагам революции. <…> Все активные враги рабоче-крестьянской власти должны быть уничтожены, все сочувствующие контрреволюционерам брошены в тюрьму. Мы, коммунисты, требуем самого сурового режима к заключенным буржуа. Мы при тесной сплоченности с нашими братьями из других стран заставим задохнуться и затрепетать от ужаса буржуазию всего мира» [1092].

Благодаря всей этой информации руководство страны было уверено в наличии действительно прочной политической опоры в армии, в городах и сельской местности, в правильности проводимой политики и в том, что эта политика соответствует интересам сознательных рабочих и крестьян.

Портрет противника советской власти по материалам политического контроля, на наш взгляд, отличался сравнительно большим разнообразием. Во-первых, это был убежденный монархист или человек, ставший монархистом под влиянием событий 1917–1918 годов. Уже в конце 1917 — начале 1918 года такие люди обвиняли Ленина и большевиков в развале России, получении немецких денег, в верной службе интересам Германии, а также в жидомасонском заговоре. Для их посланий, направляемых во ВЦИК в эти месяцы, характерны следующие строчки: «О патриот германской марки! <…> Пойми, предатель дерзновенный, что скоро твой конец придет, и на престол страны великой со славой снова царь взойдет», «Проклятие Ленину, <…> За германские деньги жизнь отдавший, образ сатаны восприявший, развал в нашу армию внесший и много зла России принесший», «В бардак Россия превратилась. <…> Кого тут нет: дурак Дыбенко, жид Розенфельд [Л. Б. Каменев]. <…> Хвостом виляет жучка Стучка и нос задрал Абрам-наглец [Н. В. Крыленко]» [1093].

Во-вторых, противником советской власти выступал сторонник социалистических или либеральных идей, поборник подлинного народовластия и законности, протестовавший против лозунга диктатуры пролетариата, обернувшегося, по его мнению, диктатурой коммунистической партии, различных чрезвычайных органов (ВЧК, трибуналов и т. п.). В этом отношении характерно письмо имевшего высшее образование П. Г. Шевцова Ленину. В ноябре — декабре 1918 года он, в частности, писал:

…всей России, каждому рабочему и крестьянину, каждому честному труженику интеллигенту нужно и важно знать — почему <…> «диктатура пролетариата» на местах выродилась в диктатуру низов преступного типа на местах <…> Я прямо констатирую — РКП на местах превращается в противно-замкнутую и отвратительно-самодержавную касту…

<…>

Демократизм выродился в советократизм и <…> нечистоплотность; <…> кругом подавленное состояние. <…> Капитализм выродился в спекулятивизм от специалиста через крестьянина до комиссарских верхов, ибо душили не капитал, а капиталистов, расплодили капитальчики. Диктатура пролетариата понимается как «большевистский» террор всех и вся из‑за власти и денег… [1094]

Эти настроения нередко побуждали к участию в антибольшевистских организациях различного толка. Так, один из лидеров Союза возрождения, известный историк и публицист С. П. Мельгунов писал в своих показаниях в ВЧК 17 марта 1920 года:

…я занял к новой власти крайне отрицательное отношение, и отношение мое, пожалуй, мало изменилось за истекшие два года. <…> Диктатура для пролетариата могла бы найти себе известное историческое оправдание в объективных социальных и экономических условиях. Их, между тем, в наличности нет. Многие из идей, осуществляемых властью, я разделяю, но все ее методы мне органически ненавистны, так как все то насилие, которое я наблюдал, не находит себе никакого исторического оправдания <…> нарушаются самые элементарные основания так называемого научного коммунизма [1095].

Один из лидеров другой, близкой к Союзу возрождения организации «Национальный центр», О. П. Герасимов, сторонник кадетской партии, говорил на допросе в ВЧК, что он противник социалистических идей, «так как социализм как государственная теория, в конце концов, сводится к подавлению личности, поглощению ее государством, и как бы равномерно ни были распределены материальные блага жизни — это не вознаградит за потерю самого главного: свободного развития личности» [1096].

Наконец, противниками советской власти в эти годы (1918–1920) становились многие тысячи крестьян и рабочих, не имевших каких-либо четких политических взглядов. К осуждению и противостоянию советской власти их приводило отсутствие стабильности повседневного существования, ломка привычных устоев жизни, экономические тяготы, необузданный произвол местных властей. Политический контроль располагал в этом отношении огромным количеством материалов. Об этом буквально кричали письма из самых разных мест:

У нас была всеобщая забастовка на почве голода (Тверь, июль 1919 г.);

Говорят: «Я у тебя реквизирую». Лучше бы сказали: «Я у тебя граблю» (Калужская губ., июнь 1919 г.);

Реквизиция прошла, очень всех обобрали (Вологодская губ., декабрь 1919 г.);

Мужики как черти ежатся на советскую власть, но мы их взяли в работу, так что им некуда поворачиваться (Черниговская губ., июль 1919 г.);

В Юрьевском (Владимирской губ. — В. И.) было восстание крестьян 15 000 человек… Это восстание называют кулаческим, но это неправильно. Тяжело от этой возни крестьянам. В деревне и в провинции к власти в большинстве случаев попадают чуть не преступные элементы, которые перекрашиваются в коммунистов… (Москва, июль 1919 г.);

У нас творилось недопустимое хулиганство царями-комиссарами (Смоленская губ., июнь 1919 г.) [1097].

Партийные и чекистские сводки подтверждали многочисленные жалобы на произвол местных властей. Тамбовский губком РКП(б) на протяжении всех этих лет признавал, что «почти нет уезда, в котором бы не встретили пьянства, терроризирования населения, всякого сброда в организации и т. д. и т. п.», а в Спасском уезде «деревенские организации усиленно занимаются реквизициями и контрибуциями» [1098]. Из Курской губернии сообщали в декабре 1918 года о роспуске городской партийной организации в городе Короче по следующим причинам: «1) отдельные члены комитета накладывали контрибуцию на попов 2) производили сами обыски 3) членами партии оправдывались такие поступки как избиение частных граждан членами исполкома <…> во время исполнения служебных обязанностей 4) нетрезвое состояние членов партии» [1099].

На заседании уполномоченных ВЦИК в июле 1919 года, обследовавших положение дел на местах, целый ряд выступавших крайне пессимистично оценивал влияние партии в российской деревне. Главный редактор газеты «Известия ВЦИК» Ю. М. Стеклов утверждал на опыте Вятской губернии, что «в чисто крестьянских и малопролетарских губерниях <…> вы не найдете там широких слоев населения, которые преданы нам, разделяют нашу программу и готовы за нас выступить. <…> Середняцкую массу и бедняков мы умудрились от себя отпугнуть». С ним соглашался посетивший Иваново-Вознесенскую губернию Д. Б. Рязанов: «…ненависть, имеющаяся у крестьян к коммунизму, объясняется нелепостью, в которой коммунизм проводится на местах» [1100].

Это недоверие к власти, ненависть к реальной «коммуне» обуславливали неверие к правительственным газетам, ожидание перемены власти. Уже в самом конце основных событий Гражданской войны, в 1920 году, зам. председателя ВЦИК П. Г. Смидович сообщал из Саратовской губернии: «Газетам и словам коммунистов никакой веры. Первые все меньше читают, вторых не хотят слушать, <…> выдвигается политическая „программа“: раскрепощение труда, свобода, неприкосновенность личности, освобожденные от государства профсоюзы, свободные перевыборы Советов» [1101].

Письма 1919 года полны надежд на приход другой власти: «Все взоры народа обращены на восток, откуда ожидают своего избавителя Колчака, который свергнет ненавистное всем иго коммунизма» (Калужская губ.), «У нас на фабрике говорят, что скоро придет Колчак; народ не дождется, скоро ли это установится» (Московская губ., Щелково), «У нас все-таки Колчака ждут, как Бога» (Нижегородская губ.), «Крестьяне ждут Деникина, верить не хотят, что советская власть тверда» (Орел), «У нас в Саратове все ждут Деникина» (Саратов) [1102].

Одновременно материалы политического контроля дают представление о некоторых причинах неудачи Белого движения. Письма и сводки убедительно демонстрируют, что основной массе населения приходилось выбирать по принципу «меньшего зла», и в этом соревновании белые чаще всего проигрывали. Письма того же 1919 года из разных мест рисуют примерно одну и ту же картину:

Мы дожидались Колчака, как Христова дня, а дождались как самого хищного зверя. У нас здесь пороли всех сряду, правого и виноватого. Если не застегивают [так в тексте], то расстреляют или прикалывают штыком. Не дай Бог этого лютого Колчака (Пермская губ.);

Белые у нас были 2 нед[ели], очень никому не понравилось <…> бьют плетями и отбирают хлеб и скот без копейки. У нас до белых мужики говорили, что красные нас грабят; нет, вот сибирские приезжали, награбили у нас в уезде добра (Казанская губ.);

Все плохо, а хуже нет казацкой плети. Она никого не щадит — ни старого, ни малого <…>. Много расстреляно мирных жителей, не только мужчин, но и женщин, а также ребятишек. Отрезали руки, ноги, выкалывали глаза (Самарская губ.);

Белые не очень важно вели себя. Утром идешь, видишь висят от 3–4 человек, и так каждое утро (Псков);

Никогда не представляла, чтобы армия Деникина занималась грабежами. Грабили не только солдаты, но и офицеры. Если бы я могла себе представить, как ведут себя белые победители, то несомненно спрятала бы белье и одежду, а то ничего не осталось (Орел) [1103].

Эти данные совпадают с содержанием сводок. Например, бюллетень ПУРа в июле 1919 года отмечал, что в районе Гатчины «до прихода белых местное население и крестьяне были настроены против советской власти и с радостью ждали белых. Теперь же они настроены сочувственно к нам» [1104]. Среди части населения это порождало неприятие всех враждующих сторон, желание прекратить братоубийственную гражданскую войну. Именно эти слова употребил автор письма, отправленного 17 июня 1919 года: «Скоро ли придет конец этой гражданской братоубийственной войне?» [1105] Обстановка насилия формировала желание стабильности и твердого порядка. Характерна в этом плане фраза письма из Полтавской губернии: «Все равно какая будет власть, лишь бы скорее установился порядок» [1106].

Отношения общества и власти в 1920‑х годах, в период НЭПа, судя по материалам политического контроля, претерпевали определенные изменения по сравнению с годами Гражданской войны и проходили достаточно сложную эволюцию на протяжении этих лет. С одной стороны, власть сохраняла и укрепляла свою социальную базу.

Социальный портрет сторонника советской власти в эти годы стал, пожалуй, более разноплановым. Во-первых, сохранялся слой людей, коммунистов и комсомольцев, искренне преданных самой идее построения бесклассового общества, живших мечтой о всеобщем счастье на земле и готовых ради ее воплощения на самые решительные меры против всех, как им казалось, «вредных и отсталых элементов». К ним они относили не только уголовные асоциальные группы населения, но и частных собственников, служителей религиозных конфессий, большую часть старой интеллигенции и всех, кто высказывал какие-то сомнения в возможности построения социализма. В их числе были и партийцы со стажем, испытывавшие чувство превосходства по отношению к «загнивающей» Европе. В этой связи характерно письмо, датированное октябрем 1924 года:

Нужно сказать, что я не доволен работой за границей. <…> Думаю, что полгода высижу, затем возьму тебя с Аксютой, поедем в отпуск на месяц в Италию, а потом окончательно и бесповоротно возвращусь в Советскую Россию. Если бы ты знала, какое убожество, какую подлятину представляет сейчас жизнь Польши в целом. Только попавши сюда, чувствуешь, как осмыслена жизнь у нас в Советской России, какие тому у нас глубокие идейные искания и явления [1107].

Конечно, среди искренних приверженцев советской власти были не только люди, работавшие за границей и имевшие возможность отдыхать в Италии. Многие партийцы и комсомольцы были убеждены, что имеющиеся «болезни общества» — общая отсталость страны, «родимые пятна» капитализма, бюрократизм и неграмотность населения — будут постепенно преодолены по мере строительства социализма. Они чистосердечно воспринимали партийные лозунги и решительно подавляли в своей душе малейшие колебания, если они появлялись, придерживаясь партийной дисциплины. Они охотно верили сообщениям о заговорах, вредительстве, используя их как универсальное объяснение многим явлениям. Комсомолец-пограничник П. А. Приходько в апреле 1924 года писал своему товарищу А. И. Сиколенко в Полтаву:

Ты пишешь, что ты часто находишься дома и знаешь настроение крестьян и нашей молодежи. Если она дезорганизована, то <…> разъясняй им, что у нас рабоче-крестьянская власть, то чтобы она существовала, ее и должны поддерживать сами же рабочие и крестьяне. Организована ли изба-читальня, есть ли журналы, книги, газеты. Если нет, то покажи им путь, где их достать и получить, организована ли комячейка или РКСМ, если не организована, то по каким причинам. Может быть, тебе покажется странным, что все это меня интересует, но каждого сознательного бойца рабоче-крестьянской власти это все должно интересовать, потому что это все его родное и это должно его интересовать, потому что без этого всего нас может победить легко буржуазия всего мира. Находясь часто дома, ты должен давать пример своим поведением… [1108]

Эти люди видели свою задачу и в том, чтобы бороться со злоупотреблениями, мешающими становлению новой жизни. Другой красноармеец писал примерно в это же время в Рязанскую губернию:

Задачи Кр[асной] Армии такие: <…> подготовить Красную Армию и политически, чтобы красноармеец уезжал домой сознательным, был знаком с конституцией, распоряжениями, циркулярами, планами и географической картой <…> приезжая домой, чтобы красноармеец боролся со всем злом, что в настоящее время идет по волостям — разные подкупы и разные невежества; продают один другого за самогон, только не будь сам красноармеец продажным и тогда только все зло как в Сельсовете также в волости искоренится через Красную Армию [1109].

Сторонниками советской власти в 1920‑х годах, судя по материалам политконтроля, была также часть рабочих и крестьян. Для них важнейшим аргументом в пользу новой власти являлись определенные реальные изменения, происходившие в их жизни. Прежде всего, это были экономические результаты НЭПа в первой половине 1920‑х. Например, сводка Петроградского губкома партии за декабрь 1923 года констатировала:

В настроениях петроградских рабочих за последнее время наблюдается заметный поворот к лучшему. Это, в первую очередь, объясняется тем, что выдача зарплаты в срок за последнее время наладилась. <…> Настроение деревни надо считать удовлетворительным. <…> Улучшение в настроении массы крестьянства подтверждается результатом кампании по продналогу [1110].

Определенное и заметное влияние оказывали на рабочих социальные завоевания, в частности организация домов отдыха и санаториев. Отмечая, что главной причиной недовольства рабочих является «растущая дороговизна и низкие тарифные ставки», информационный доклад Петроградского губкома за лето 1923 года указывал, что «рабочие, побывавшие в домах отдыха, говорят: „Мы первые поднимем руку за Советскую власть, так как видим заботу власти“» [1111]. Как это воспринималось на уровне конкретного человека, показывает письмо работницы в мае 1925 года из Сестрорецка:

Не успела выйти из больницы, как мне уже больница приготовила место в Сестрорецком курорте, где и нахожусь в настоящее время. Да, действительно, скажешь спасибо Советской власти за предоставленное удовольствие трудящимся. Если с меня и высчитали половину оклада, то на это я бы не могла получить то, что мне дает санатория. Находимся в сосновом лесу, воздух замечательный, кормят пять раз в день, питание шикарное; лечение по всем специальностям. Получаю уколы мышьяка, пью Ессентуки, словом попала в рай земной на полтора месяца [1112].

Вместе с тем положительное отношение к советской власти в целом на уровне рядового гражданина включало ряд важных аспектов. Прежде всего, значительная часть населения в своих представлениях четко различала центральную и местную власть. В середине 1920‑х годов лояльное и доброжелательное отношение большая часть населения проявляла именно к центральной власти. Анализ массива перлюстрированной частной переписки 1924–1925 годов, на наш взгляд, убедительно это подтверждает. Вопрос об отношении к советской власти и коммунистической партии затронули 51 сельский респондент (12,5 % всех обсчитанных писем из деревни) и 96 городских жителей (10,4 % всех обсчитанных городских писем). При этом положительное отношение к советской власти и коммунистической партии высказало 64,7 % деревенских и 53,1 % городских корреспондентов, затронувших эту тему [1113].

Эти данные сопоставимы с анонимным опросом, проведенным среди рабочих-горняков, транспортников и сахарников Товарковского района Тульской губернии в июне 1925 года. Из 50 заполненных анкет на хорошее отношение к РКП(б) указали 37 человек, или 74 % [1114]. Более высокий процент ответивших положительно в данном случае объясняется, возможно, боязнью последствий и недоверием к подлинной анонимности опроса. Это косвенно доказывается и тем, что «улучшение в положении рабочих в условиях данного завода» подтвердило лишь 30 опрошенных, или 60 % [1115].

Как представляется, положительное отношение к центральной власти объяснялось во многом не только самим переходом к НЭПу, но и происходившей стабилизацией повседневной жизни. Слушатель Института красной профессуры, одновременно лектор и научный сотрудник Коммунистического университета имени Свердлова И. И. Литвинов записал в дневнике 17 июля 1922 года: «…страна требует мира, покоя, отдыха и производительного труда… Люди стали работать, стали питаться, наряжаться и размножаться» [1116]. Именно страх утраты стабильности, на наш взгляд, во многом объясняет отношение к смерти Ленина. Спецсводки Информационного отдела ОГПУ и Информационного отдела ЦК РКП(б) о реагировании различных слоев населения на смерть Ленина отмечали в разных районах страны схожую реакцию: «Ильич хотел мира, Троцкий все настаивает на войне», «Ильича некем заменить, в партии раздоры, и что сейчас рабочим не поздоровится», «Теперь следует ожидать раскола в партии, перемены в новой экономической политике и войны к весне», «Торговцы… высказывают все же опасения, что без т. Ленина все пропало, так как Троцкий уничтожит нэп» и т. п. [1117]

Это лояльное отношение к центральной власти вовсе не исключало острого недовольства отдельными сторонами реальной повседневной жизни и действиями властей. Особенно это было связано, конечно, с экономическими аспектами жизни, о чем мы писали выше. Например, в информационных отчетах партийного коллектива завода «Красный путиловец» за май и июль 1923 года отмечалось: «…где не было сокращения штата, там настроение хорошее», «Настроение рабочих, учитывая постепенное улучшение экономических условий рабочих и постепенное повышение зарплаты с переходом на сдельные расценки — настроение за истекший месяц хорошее, а отсюда и политическое настроение» [1118].

Зато, по сведениям ОГПУ, «недовольство тяжелым экономическим положением, грубые и нетактичные действия администрации, фабкомов и ячеек РКП вызывают на многих предприятиях недовольство советской властью и РКП» (сведения лета 1925 года). Доверие к центральной власти укрепляли в глазах значительной части крестьянства снижение налогов в 1925 году, расширение избирательных прав, поддержка так называемых «культурных хозяев» [1119].

Но если центральная власть в 1920‑х для значительной части населения являлась символом стабильности и надежд на будущее, то отношение к местной власти разительно отличалось в худшую сторону. Ленинградский Политконтроль ОГПУ, анализируя перлюстрированную корреспонденцию за декабрь 1925 года, указывал, что о работе парторганизаций в городах имеется 25 сообщений, «из них удовлетворительных — всего 3», т. е. 12 %; о работе партийных организаций и их авторитете среди рабочих имелось 15 сообщений, из них положительных лишь одно, т. е. около 7 %; об авторитете сельских парторганизаций среди населения и отношении населения к ним было зарегистрировано 57 сообщений, но «удовлетворительных сообщений» лишь 4, т. е. 7 %; относительно поведения местных властей из 25 сообщений имелось лишь одно «положительного характера», т. е. 4 % [1120].

Эти данные, пусть и недостаточно репрезентативные, почти полностью совпадают с нашими подсчетами достаточно большого массива частной переписки. Среди 82 деревенских писем, касавшихся поведения местных властей, 96,3 % были этим поведением недовольны. Среди городских корреспондентов местными властями были недовольны 92,6 % авторов [1121]. Основное возмущение вызывали пьянство, злоупотребление властью. Об этом не как о частных случаях, а как о всеобщем явлении говорят различные материалы политконтроля на протяжении всех 1920‑х годов. Особенно много писем на эту тему шло из деревни в армию. Родные и знакомые сообщали местные новости, не стараясь как-то особенно дискредитировать власть, но факты говорили сами за себя.

Из Калужской губернии письмо брату:

Нарезали дров мы себе 3/4 куба, а Рыженчиков и Жариной взяли наши дрова и увезли к волисполкому. Я стал Рыженчикову говорить, почему он перевез наши дрова, он мне сказал <…> что я хочу, то и делаю. Ты мне ничего не сделаешь, от твоего двора еще прикажу привезти и привезут, ничего не сделаешь, пока моя власть… Они ходят, как собаки пьяные, пьют самогонку почем попало. Рыженчиков, как свинья на четырех ногах ползает, и вот наши труды пропали [1122].

В октябре 1924 года А. С. Сергеенков из села Узкого Витебской губернии писал в Кронштадт: «Ни одного честного коммуниста у нас здесь нет, вор на воре и пьяница на пьянице» [1123].

Еще одним распространенным пороком было взяточничество. В сводке Ленинградского ОГПУ за август 1925 года приводились слова крестьянина-середняка П. Смирнова из Опочецкого уезда, сказанные им на торжественном заседании в день кооперации: «Наши коммунисты все равно что пасхальное яйцо — пролежит год и пропахнет, ни один коммунист из волости не вышел чистым» [1124]. Об этом же размышлял автор письма из Кубанской области в ноябре 1925 года: «Что касается взяточничества, то есть и сейчас и не скоро выведется… Только говорим „долой взятки“, а на самом деле, если бы попалось самому, то пожалуй за карман не положит, что касается самогону, то это в полном ходу» [1125].

То, что такое поведение местных работников было достаточно типичным, подтверждали наблюдения самих членов правящей партии, официальные секретные сводки и объективные исследования. В августе 1925 года о положении в одном из сел Симбирской губернии рассказывал автор письма в Ленинград:

Наше село имеет 2500–3000 человек, а «комсомольцев» 8 чел., а комсомольцев без кавычек всего 1 и тот, не имея поддержки, ушел в город на заработки. Комсомольцы здесь не в почете, они себя плохо ведут, по ночам хулиганят и лакают самогон до тех пор, пока из глаз черти не покажутся… Население комсомол не уважает за то, что 1) не верят в бога и не молятся 2) плохое поведение и отсутствие какой-либо работы. Под комсомольцем здесь считают сатану в виде образа человека. Вот краткая характеристика на здешнюю организацию РКСМ. <…> Настоящая власть советов уважением от крестьян не пользуется, местные органы власти много этому способствуют. Пример: если познакомишься с милицией, то можешь десятками ведер гнать самогонку, ничего не будет, а если не знаком, то за одну бутылку попадешь в тюрьму. А про Совет скажу одно слово, почему он не пользуется авторитетом — это «кумовство», имеешь родственника в Совете, можешь не особенно бояться своих [1126].

Ленинградский рабочий-коммунист, направленный на работу в деревню, жаловался из Каменского округа Донской области в декабре 1925 года: «Здесь, где я нахожусь, непроглядная тьма. <…> Коммунистам можно делать все и командовать, чувствовать себя выше других, пьянствовать и плевать в морду беспартийному. Вот прелести, которые творятся в деревне и которым нет границ и благодаря которым полное отсутствие беспартийного актива вокруг ячеек» [1127].

Информационный бюллетень Уральского обкома ВКП(б) за январь 1926 года отмечал уменьшение числа коммунистов в правлениях кооперативов, объясняя это «неработоспособностью, бесхозностью, пьянством и растратами, благодаря чего ячейки вынуждены были их кандидатуры не выставлять» [1128]. Полномочное представительство ОГПУ в Ленинградском военном округе в своем обзоре политико-экономического состояния крестьянства Северо-Западной области в ноябре 1925 года констатировало: «Пьянство низовых работников, сопровождаемое озорством и дебошами, по-прежнему остается массовым явлением… По-прежнему наблюдается взяточничество и злоупотребления низовых работников» [1129].

Проблема взаимоотношений местной власти и населения далеко не исчерпывалась прямыми злоупотреблениями должностных лиц, нарушавшими при этом законы государства и нормы партийной жизни. С такими явлениями партийно-государственный аппарат стремился вести постоянную, пусть и не очень успешную борьбу. В середине 1920‑х годов советская печать писала о так называемой «софроновщине» (дело работников херсонского административного центра, обвинявшихся в растратах, пьянках, превышении власти), делах харьковских судебных работников, киевской милиции и т. п., но не меньшее недовольство вызывало стремление деревенских коммунистов решать все важнейшие вопросы повседневной жизни населения административными методами, широко используя приказы и угрозы. Автор письма из Томской губернии в декабре 1924 года сообщал: «…у нас до такой степени коммунары дошли, что нет никакого права крестьянам во время перевыборов. А просто назначение от фракции и так же перевыборы в кооперативы» [1130].

Многие источники свидетельствуют о широко распространенном в середине 1920‑х негативном отношении к местным коммунистам и представляемой ими власти в сельской местности. Сотрудница аппарата ЦК РКП(б) А. Богданова после месячного пребывания в отпуске у себя на родине, в Кинешемском уезде Иваново-Вознесенской губернии, в июле 1924 года писала: «На местных коммунистов смотрят как на людей, от которых проку ждать нечего» [1131]. А. М. Большаков, автор подробного социологического описания Горицкой волости Кимрского уезда Тверской губернии, вышедшего в 1927 году с предисловиями М. И. Калинина и академика С. Ф. Ольденбурга, констатировал: «Коммунисты моей волости не связаны с массами. Они — начальство <…> но и только <…> какой-либо особой популярностью среди населения волости они не пользуются… У нас в волости за весь период революции не было ни одного коммуниста, который был бы заправским хозяином, а коммунистов скверных хозяев было немало» [1132].

Об этом же в декабре 1924 года в письме к брату размышлял житель Тамбовской губернии:

…от коммунизма в лице коммунистов я вижу карьеристов, людей корыстных, не честных, непартийных, неумелых работников, далеких от коммунизма. <…> У себя видим: у нас всюду ставит партия, знание попирается партийностью. Это не продуктивно. Партийные от народа оторваны. Почему местные коммунисты не в силах предотвратить разного рода ужасных налогов, заведомо несправедливых? Вот почему: народ не верит коммунистам. Пой, пой! День твой, сделать все равно ничего не сделаешь [1133].

В сочетании с экономическими тяготами такое поведение местных ответственных работников вызывало поистине сильнейшее раздражение крестьянства самых различных губерний. Приведем цитаты из писем осени 1924 — весны 1925 года:

Великолуцкое село в общем относится к советской власти враждебно. И понятны причины: культурная отсталость населения и экономическая необеспеченность. <…> Слабо обстоит дело у нас с партячейками. Все партячейки заняты у нас административной хозяйственной работой и поэтому хромает дело с широкой работой среди масс (Псковская губ.);

Настроение крестьян к Соввласти очень плохое, потому что очень тяжелый сельхозналог… О политике я вам ничего писать не могу, с этим делом не знаком и не знаю, чем она может облегчить нашу жизнь в будущем (Тамбовская губ.);

Крестьянство так озлобилось на коммунистов, что готово разорвать при первой возможности, в данный момент в связи с неурожаем и поголовной безработицей, <…> крестьяне в беседе в избе-читальне говорят: «Что ж мы переносим голь и нищету, а ваши ответработники не хотят разделить с нами горькую участь» (Рязанская губ.);

Население у нас на комсомол и на партию смотрит, как на зверей (Красноуфимск Уральской обл.) [1134].

Причину этих напряженных отношений местных властей и населения часто видели в наследии «военного коммунизма». Например, бюро Новгородского губкома РКП(б), обсуждая в мае 1922 года положение в Старорусском и Демянском уездах, отмечало: «У отдельных ответственных работников замечается наклонность к слишком крутому отношению к крестьянству, которое было уместно лишь в 1918 г. <…> Вообще беззаконие развито в Демянском уезде, отчасти в силу революционности властей, но большей частью от незнакомства с сущностью правовых декретов» [1135]. Вот как описывал недовольство населения в мае 1925 года корреспондент из Семипалатинска: «Работники в волкомах сидят с душком 20 года, тогда как настоящая обстановка заставляет совершенно изменить тактику. В общем, работой руководить не могут в таких условиях, и этим еще больше подливают масла в огонь» [1136].

Еще одним расхожим объяснением таких настроений служил довод о крайне низком уровне культуры как местных коммунистов и комсомольцев, так и населения в целом. На это, в частности, ссылались некоторые руководящие работники, доказывая, что народ темен, разболтан, нормального языка не понимает и ради его же пользы требует с ним сурового обращения. В декабре 1925 года из поселка Кузомень Мурманской губернии сотрудник милиции, судя по контексту, писал: «Хотя и прививают идею коммунизма, а прививается анархизм. И если надо мне кого-нибудь посадить или чинить допрос, то надо, чтобы сзади гражданина стоял милиционер с винтовкой, а сам — в одной руке револьвер, а в другой — перо. В общем скверно во всем» [1137].

Нам представляется, что при общей справедливости этих доводов данные факторы ни в коем случае не исчерпывают проблему в целом. Некоторые современные исследователи считают, что развитие демократии в советском обществе 1920‑х годов, в частности в российской деревне, зависело лишь от желания или нежелания партийных верхов. Например, известный историк Ю. А. Поляков, размышляя о последствиях Гражданской войны, писал: «Можно было дать возможность развитию демократии… но зачем? — открыто и подспудно говорилось и считалось в руководстве страной и партией, в партийных массах. <…> Можно было ввести политический плюрализм, разрешив деятельность иных, кроме коммунистической, партий и организаций. Но зачем? — говорилось и думалось» [1138].

На самом деле любая попытка сделать хотя бы небольшой шаг в направлении реальной демократизации общественной жизни, реальных выборов грозила непредвиденными последствиями для власти коммунистической партии в целом. И власть, благодаря политическому контролю, это знала и понимала.

В 1925 году временно победил курс на развитие и углубление НЭПа, был выдвинут лозунг «Лицом к деревне» и несколько расширены избирательные права. Очень быстро проявились нежелательные для коммунистической партии последствия. С одной стороны, действительно выросла активность избирателей. Осенью 1924 года при перевыборах сельских Советов в ряде районов голосовало менее 35 % избирателей, что делало эти выборы недействительными. При перевыборах Советов весной 1925 года процент голосовавших возрос до 45 % в деревне и 48 % в городе. На выборах Советов в 1926 году впервые участвовало 50,8 % избирателей [1139].

Вместе с тем довольно часто эта активность вела к резкому сокращению доли коммунистов и комсомольцев в местных органах власти. Вот выдержки из двух писем, датированных апрелем 1925 года:

Были перевыборы сельсовета, <…> крестьяне сорганизовались и не пропустили ни одного коммуниста и комсомольца, прошли одни старики, люди заправные. Теперь у нас состав Совета беспартийный. В селе Хорошем тоже прошли все беспартийные. Ну словом, везде проходят по всему нашему округу беспартийные. Крестьянин проснулся. Здесь конечно на низах партия потерпела за то, что сидели председатели коммунисты, которые бесхозяйствовали (Донская область);

Были перевыборы сельсовета. Выдвинули от комсомола 2 чел. в члены с/совета [сельсовета]. При голосовании за комсомольцев шли 4 чел.; остальные против. Когда начали голосовать за партийцев, то против партийцев даже пошел старый председатель. <…> А когда начали голосовать за богатых, то все за, а против никого, кроме партийцев и комсомольцев. Вот и прошли в сельсовет богатенькие (Уральская область) [1140].

По результатам перевыборов Советов в 1925–1926 годах Информационный отдел ЦК ВКП(б) подготовил специальный обзор, в который вошли материалы 105 партийных комитетов. Здесь, как неприемлемые, отмечались следующие дополнения к наказам избирателей: равное представительство крестьян и рабочих в советских органах; замена диктатуры пролетариата «союзом всех трудящихся», уравнение в правах кустарей, не эксплуатирующих чужого труда, с рабочими и т. д. [1141] В итоге делался вывод, что «инструкция ВЦИКа о выборах значительно развязала активность непролетарских и некрестьянских слоев» [1142].

Попытка расширить избирательные права вызвала недовольство и прямое противодействие местных партийных органов. Политбюро ЦК КП(б) Украины в ноябре 1925 года предложило «закон опубликовать без статьи о расширении избирательных прав» [1143]. В результате либеральная «оттепель» оказалась весьма короткой. В 1927 году число «лишенцев» выросло с 4,5 до 7,7 %, в том числе в сельской местности с 1,1 до 3,3 % [1144]. Одновременно в сельских Советах все более росла роль демобилизованных красноармейцев, т. е. категории населения, которая наиболее усиленно и успешно подвергалась идеологической обработке. В 1926–1927 годах более половины председателей сельсоветов и белее двух третей председателей и членов волостных Советов в России были выходцами из Красной армии [1145].

Вместе с тем надо вновь подчеркнуть, что резкое недовольство местной властью сочеталось и уживалось у значительной части населения, особенно крестьян и рабочих, с определенным доверием по отношению к центральной власти. Это доверие основывалось на происходивших в начале 1920‑х годов изменениях в реальной жизни: переходе к НЭПу с его экономическими последствиями, денежной реформе, определенной стабилизации и нормализации повседневного быта и т. п. Внимательный наблюдатель деревенской жизни А. М. Большаков замечал: «Он [крестьянин] очень отчетливо различает центр от местных властителей и противопоставляет их друг другу… „Хочет ВЦИК, да не хочет вик [волостной исполнительный комитет]“» [1146]. Это рождало стремление к диалогу с центральной властью, желание донести до нее свои проблемы, свой взгляд на происходящее в стране в надежде встретить понимание.

В сочетании с ростом грамотности деревни, гораздо большей политической активностью, чем когда-либо ранее, и сохраняющейся верой во всемогущество верховной власти все это породило невиданный поток писем из деревни в редакции центральных газет и журналов, в партийные и советские органы. Все они были посвящены не только конкретным неурядицам, но и самым общим проблемам современной жизни, в том числе вопросам политического развития [1147]. Даже в письмах казаков эмигрантам в середине 1920‑х типичными были суждения, подтверждающие принятие новых порядков: «Легче стало дышать. К власть имущим мы привыкли, да и они к нам тоже». «Вы спрашиваете, казаки мы на Дону или крестьяне? <…> Как были казаки, так и есть. Правим сами по-казачьи» [1148].

В своих письмах многие крестьяне призывали власть отказаться от классового деления деревни, доказывая, что это прежде всего создает напряженность в отношениях между основной товаропроизводящей частью села и коммунистической партией. Например, крестьянин Г. Масюра из Амурской области писал в «Крестьянскую газету» в 1925 году:

…партия на местах вылилась в опричнину [так в тексте] <…> стоит она всегда опричь от народа, крестьянин кормит и поит, обувает и одевает всех, кроме себя, так как сам часто бывает голодный и голый, а коммунист <…> везде только мешает и в своеволии не знает границы… Коммунистическая партия <…> поощряет только бедноту <…> и если крестьянину удастся улучшить свое хозяйство и выкарабкаться из бедноты, то его клеймят кулаком и считают врагом советской власти, а ведь нет такого крестьянина, который не стремился бы улучшить свое хозяйство и стать в глазах партии кулаком, другими словами говоря, — нет такого крестьянина, который не стремился бы сделаться врагом советской власти [1149].

Об этом же размышлял крестьянин из Мелитопольского округа Украины в феврале 1927 года: «…неужели государство заинтересовано в том, чтобы у нас существовало три класса <…> не надо разделять крестьян на классы, тогда мы добьемся своей цели. Хотите жить богато — дайте крестьянам зажиточным полную свободу, тогда в стране Советов не будет бедняков, а называться будет не „пролетарское государство“, а „народная республика“» [1150].

Авторы таких писем и выступлений пытались убедить руководство страны в необходимости дать народу возможность действительно свободно высказывать свои мысли, ибо «если под партийную диктовку писать и говорить, то и ученым не изучится психология народной массы» (хуторянин Федор Андреев из Валдайского уезда Новгородской губ.) [1151].

Материалы политконтроля показывают, что постепенно, с конца 1926 года, наряду с продолжением диалога, с надеждами на осознание властью приводимых ей доводов, в деревне начинает нарастать недовольство политикой коммунистической партии в целом и одновременно стремление к организованной защите своих экономических и политических интересов. В секретном обзоре «Положения в деревне» (по материалам секретариата председателя ЦИК СССР за сентябрь — октябрь 1926 года) указывалось, что

начинает все более и более расти и политическая активность крестьянства <…> наблюдается все увеличивающаяся критика мероприятий и деревенской политики советской власти, <…> начинает выливаться <…> в ряд политико-экономических требований, цель которых — дальнейшее освобождение деревни от государственно-экономического гнета, <…> часть деревни снова выдвигает вопрос о руководящей роли деревни в политике нашей страны [1152].

Давая характеристику беспартийным крестьянским конференциям в июне 1927 года в связи с новым законом о сельхозналоге, Брянский отдел ОГПУ отмечал следующие высказывания делегатов: «Коммунистов выбирать не следует, так как они крестьянам ничего не делают» (село Жирятино Бежицкого уезда), «Мы не против Советской власти. Советская власть хороша, нам не нужна компартия» (село Малфа Бежицкого уезда). Тут же сообщалось, что «многие выступали с явно враждебными нападками против Советской власти, выбрасывая пораженческие лозунги, за организацию крестьянских союзов» [1153]. Авторы докладов пытались объяснить эти настроения в первую очередь политической активностью кулачества и зажиточных середняков. Вместе с тем Информотдел ЦК признавал, что «проявление недовольства [в деревне] носит если не массовый, то во всяком случае очень распространенный характер, <…> все настойчивее выдвигается идея крестьянского союза, который бы объединил, защищал и представлял крестьянство перед советской властью. <…> Эти настроения проникают в среду коммунистов и комсомольцев» [1154].

Рост недовольства в деревне ярко проявился в 1928 году в связи с новой политикой коммунистической партии: фактическим свертыванием НЭПа, возвращением к методам продразверстки при проведении хлебозаготовок. Это видно даже по письмам в «Правду», с которыми обращались в большинстве случаев члены ВКП(б), комсомольцы и беспартийные сторонники советской власти. Можно привести некоторые выдержки:

Настроение крестьянской массы Калачевского района Россошанского района ЦЧО (Центрально-Черноземной области) очень плохое. Открыто ругают советскую власть, собираются группами…

…крестьяне говорят, что <…> это мы получили за то, что пошли за лозунгами большевиков в 1917 г., больше нас не обманешь (г. Минск);

На днях 60-летний старик Павел Антонович Логачев <…> задал мне вопрос: «Что значит, что за последнее время в спичечных коробках стало попадать по одной, две или три красных спички, а остальные все белые? — и ответил, — это рабочие сигнализируют нам спичками: смотрите, мол, будьте готовы с нами в бой против советской власти. У нас, мол, все стали белые… И все так говорят» (станица Воздвиженская Армавирского округа);

Народ русский ожидал от коммунистов действительной свободы, чтобы свободно жить и заниматься своим трудом, улучшать свою жизнь и сельское хозяйство. Но, увы — коммунисты свободу захватили себе, а рабочим, крестьянам и всем остальным оставили рабство. В недалеком будущем воскликнет беспартийный русский народ: руки прочь от нас коммунисты, терпение у нас лопнуло (крестьянин Дулусов, 48 лет, из Калужской губ.) [1155].

Как было сказано выше, в материалах политического контроля с середины 1920‑х годов регулярно упоминалась идея организации Крестьянского союза. Это особенно тревожило партийно-советские органы. Факты агитации за его создание отмечались органами политического контроля, в частности ОГПУ, с 1924 года, но тогда, согласно данным, они были немногочисленными. В последующие годы это движение стремительно нарастало: в 1924 году — 139 зарегистрированных случаев агитации за создание Крестьянского союза; в 1925 году — 543 факта; в 1926 году — 1676; за 8 месяцев 1927 года — 2312; итого — 4670 [1156].

Сводки партийных комитетов почти единодушно констатировали широкое распространение этого явления: «Нет ни одного уезда, где это требование в той или иной форме не выдвигалось бы на собраниях крестьян» (Тверской губком, январь 1926 года), «Требования организации „Крестьянского союза“ имеются во всех районах» (Саратовский губком, январь 1926 года), «Новая волна требований организации „Крестьянского союза“, которая имеет сильные корни в некоторых районах Ставрополья <…> в этом году перекинулась в ряд казачьих районов Дона и Кубани» (из закрытого письма А. И. Микояна, секретаря Северо-Кавказского крайкома, февраль 1926 года) и т. д. [1157]

Объясняя смысл создания этой организации, один из выступавших крестьян на Раменской волостной конференции, согласно отчету Московского губисполкома, в 1926 году говорил: «Власть на местах не дает крестьянину свободы, кооперация диктует цены, нам необходимо объединить крестьян, создав „Крестьянский союз“, который защитит нас от насилия и разорения» [1158]. Материалы ОГПУ отмечали, что росло количество требований, рассматривавших Крестьянский союз как политическую организацию: в 1926 году — 17,5 % от общего количества выступлений, в 1927 году — 27 % [1159]. Особенно тревожными представлялись властям попытки создания организаций Крестьянского союза на местах. Такие случаи были отмечены в селе Заплавном Сталинградской губернии, в Талды-Кургане Джетысуйской губернии. В марте — апреле 1927 года ОГПУ арестовало в Москве восемь человек по обвинению в попытке создания Всероссийского крестьянского союза. Всего же агитирующих за Крестьянский союз по СССР было зарегистрировано в 1926 году — 2159 человек, за восемь месяцев 1927 года — 2232 человека [1160].

Безусловно, деревня не была чем-то единым, и политические взгляды крестьян отличались значительным разнообразием. Политический контроль фиксировал и достаточно сильную струю леворадикальных, «комбедовских» настроений. Деревенская беднота, по разным причинам (болезни, падеж скота, стихийные бедствия, неумение и нежелание трудиться и т. п.) оказавшаяся в беспросветном положении и не имевшая практически никакой социальной защиты, упрекала власть в отходе от идеалов революции, требовала соответственно собственным представлениям социального равенства и справедливости. Ее неприятие НЭПа подкреплялось официальной пропагандой, носившей «антикулацкую направленность», и позицией большинства местного партийно-советского руководства, психологически ориентированного в значительной степени на «военно-коммунистические» идеалы.

Характерно в этом плане письмо комсомольца А. Е. Запорожца из Конотопского округа Полтавской губернии. Он писал в ЦК ВКП(б) в августе 1926 года: «Почему в настоящее время компартия не обращает внимания, вернее, не приостанавливает рост все растущего нэпа. Ведь… назначенную свою роль он уже сыграл, и теперь бы ему пора пропеть отходную» [1161]. Из той же Полтавской губернии двумя годами ранее крестьянин села Лазорки жаловался жителю Ленинграда: «Наше дело не улучшается, а наоборот ухудшилось. <…> Оказывается, что мы держа винтовку в руках на страже революции не завоевали своих прав, опять остались за бортом и нам хуже стало жить чем раньше было… Кругом издевательство, угнетение и рабство. <…> Конечно это знают наши центры с толстыми сытыми животами и молчат, получая много червонцев, а для нас гроши ничтожные» [1162]. В 1928 году Информационный отдел ЦК ВКП(б) отмечал, что «часть бедноты оказалась настроенной по-комбедовски» [1163].

Особенно важными для власти представлялись политические настроения рабочего класса. Официальная идеология постоянно подчеркивала, что коммунистическая партия «завоевала безраздельную поддержку со стороны всего пролетариата», а сама РКП «была и остается рабочей партией» [1164]. Действительно, как отмечалось выше, часть рабочего класса, при этом увеличивающаяся, в 1920‑х годах демонстрировала растущую поддержку коммунистической партии. Именно с партией, с ее руководством связывались положительные изменения, происходившие в течение 1920‑х годов: восстановление промышленности, рост зарплаты, социальные достижения и т. п. Вместе с тем материалы политического контроля свидетельствуют о неоднозначности и неустойчивости политических настроений в рабочей среде.

Информационный отчет Петроградского губкома в августе 1922 года отмечал, что «настроение рабочих и их отношение к Советской власти и коммунистической партии с внешней стороны можно считать лояльным и даже сочувственным», но «бывали случаи, когда на собраниях рабочие, молчаливо соглашавшиеся с докладчиком-коммунистом по какому-нибудь вопросу политического характера, быстро меняли свое отношение, как только выступал оппонент из оппозиционного или контрреволюционного лагеря» [1165].

Закрытые письма секретарей губкомов в начале 1924 года по большей части отмечали, что «за последние месяцы симпатии рабочих к партии несомненно выросли», но при этом на беспартийной рабоче-красноармейской конференции в Харькове, когда «один из красноармейцев произнес 4 политически оппозиционные речи <…> говорить ему давали больше, чем докладчику» [1166]. Эти колебания настроений в начале 1920‑х можно в какой-то степени отнести на счет экономических тягот: низкой зарплаты, несвоевременной ее выдачи и т. п.

Более важным, на наш взгляд, является то, что на протяжении последующих лет информационные сводки и доклады вынуждены были констатировать как характерную черту настроений промышленных рабочих их пассивное отношение к политическим проблемам. Примером этого может служить поведение рабочих крупнейших предприятий в ходе партийных дискуссий 1920‑х годов, являвшихся важнейшими внутриполитическими событиями. Когда в конце 1923 — начале 1924 года в верхах РКП(б) разгорелись яростные споры о «внутрипартийной демократии» и других насущных проблемах, спецсводки ОГПУ и информационные партийные сводки сообщали из Петрограда: «Дискуссией рабочие не интересуются. В перерывах говорят о делах семейных и экономических» (Металлический завод), «Рабочие мало обращают внимания на дискуссию» (завод имени Калинина), «Разговоры о дискуссии среди массы не ведутся» (завод «Красный выборжец»), «Рабочие дискуссией интересуются, но относятся к ней хладнокровно <…> В общем же, разговоры больше о получке» (завод «Красный путиловец»), «Рабочие за мнение ЦК, но особого значения дискуссии не придают» (завод «Красный арсенал»), «…отношение рабочей массы в целом к дискуссии о партстроительстве несколько пассивное» [1167].

Подобным же образом, по оценке Ленинградского ОГПУ, реагировали рабочие города на дискуссию, вспыхнувшую на XIV съезде ВКП(б): «Интерес проявили наиболее развитые рабочие, но и они в большинстве случаев не понимали сущности спора» [1168]. Может показаться, что такой оценке противоречит событие, произошедшее в январе 1926 года, когда в город после съезда прибыла группа из девяти членов ЦК (А. А. Андреев, К. Е. Ворошилов, М. И. Калинин, С. М. Киров, В. М. Молотов, Г. И. Петровский, Я. Э. Рудзутак, М. П. Томский, В. В. Шмидт) с задачей сменить руководство города.

Чаще всего в этой связи ссылаются на письмо С. М. Кирова Г. К. Орджоникидзе от 16 января 1926 года: «Здесь все приходится брать с боя! <…> Вчера были на „Треугольнике“. <…> Драка была невероятная. Характер собрания такой, какого я с октябрьских дней не только не видел, но даже не представлял, что может быть такое собрание членов Партии. Временами в отдельных частях собрания дело доходило до настоящего мордобоя!» [1169] Здесь происходит смешение нескольких разных моментов. Если к 1924 году партия насчитывала 446 тысяч членов, то на 1 ноября 1925 года — 1025 тысяч человек. Огромная масса вновь вступивших имела крайне невысокий общеобразовательный уровень. Высшее и среднее образование имели менее 10 % коммунистов. На XXI Ленинградской губпартконференции в январе 1925 года из 716 делегатов с решающим голосом 573 человека (80 %) имели низшее образование, 124 (17,5 %) — среднее и только 18 (2,5 %) — высшее [1170]. Проверка 230 тысяч членов партии, по словам Е. М. Ярославского в декабре 1925-го, «обнаружила величайшую политическую безграмотность» [1171]. Поэтому позволю высказать суждение, что эти жаркие схватки, о которых упоминают все авторы и сами участники дискуссий, объяснялись не убежденностью многих членов партии в правоте ленинградской делегации, а принципом «наших бьют». Едва ли с учетом уровня образования и политической грамотности эти люди понимали сущность теоретических разногласий на XIV съезде партии. Они защищали тех своих руководителей, которые по разным причинам пользовались авторитетом. Поэтому уже к концу января 1926 года смена партийного руководства в Ленинграде была практически закончена. Похожее безразличное отношение рабочей массы к высылке лидеров оппозиции в 1928 году отметили в своей информации многие партийные комитеты [1172].

Схожую пассивность рабочие массы проявили и на выборах в Советы, т. е. там, где формально им отводилась ведущая роль. Анализируя ход избирательной кампании в Тамбовской губернии в 1925–1926 годах, инструктор ЦК указывал на чрезвычайно слабую, граничащую с отрывом «связь рабочей массы с Советами» [1173]. Руководство Ленинградского совета, подводя итоги перевыборов Ленсовета в 1926 году, стремилось доказать, что «общественно-политическая активность трудящихся направлена в сторону роста доверия к партии». Но уже на следующей странице отчета признавалось, что «на многих крупных заводах цеховые собрания за отсутствием кворума созывались по 2–3 раза <…> многие покидали собрания („Красный Путиловец“: котельный цех — из 500 ч[еловек] явилось 100, железнодорожный — из 550 ч[еловек] осталось до конца 80)» [1174]. Нам представляется, что все эти материалы достаточно убедительно подкрепляют вывод английского историка Д. Хоскинга, что в 1920‑х годах «большинство рабочих относилось к партии, как <…> части структуры власти, с которой они принуждены иметь дело», а «оппозиция не пользовалась широкой поддержкой рабочего класса» [1175].

В целом к концу 1920‑х в обстановке нарастающих экономических трудностей, прежде всего продовольственных, в рабочей среде усиливались антиправительственные настроения. Информационные сводки в 1927–1928 годах в различных местах фиксировали такие высказывания: «Вы заставляете нас работать как у Форда, а платите как в Китае» (завод имени Владимира Ильича в Москве), «Партия 10 лет ведет нас неизвестно куда» (Глуховская фабрика имени Ленина), «Нам не дают хлеба, а мы молчим, надо действовать всем вместе» (Омск), «Пора делать вторую революцию, свернуть башки коммунистам и восстановить настоящее рабочее правительство» (завод № 40, Казань) [1176].

Северо-Двинский губком отмечал разговоры рабочих о необходимости организации рабочей партии без коммунистов [1177]. Рабочий одного из заводов писал в газету «Правда»: «Говорят у нас ремонтные рабочие: слесаря, плотники и маляры — советская власть — власть коммунистов; коммунисты, что новые дворяне. Раньше правил капиталист, теперь — коммунист и спец. Нам от этого не легче». Н. Баранов из Ковровского уезда Владимирской губернии сообщал: «Рабочие начинают волноваться, за последнее время в особенности» [1178]. Часть этого недовольства власти удавалось канализовать, направив его на «врага внешнего» и «врага внутреннего».

Информационный отдел ОГПУ в докладной записке «О реагировании различных слоев населения СССР на опасность войны» в 1928 году отмечал, что наблюдается «определенный подъем в настроениях рабочих» и «определенный перелом на ряде заводов, где ранее [существовало] серьезное недовольство на экономической почве», а «некоторая часть рабочих находит политику, проводимую Соввластью, недостаточно решительной». Квалифицированные рабочие фабрики «Солидарность» (г. Владимир) заявляли: «Лучше отдать месячный заработок, но не допустить войны» [1179]. Однако было бы неверно считать, что все рабочие готовы были пойти на материальные жертвы в обстановке нагнетаемой правительством угрозы войны. На наш взгляд, определенным политическим актом было заявление 360 рабочих Омских главных мастерских (из 2600 человек) об отказе внести однодневный заработок в фонд Осоавиахима по сбору средств на строительство воздушного флота, носивший название «Наш ответ Чемберлену» [1180].

Также было использовано в политических целях «шахтинское дело», положившее начало целенаправленной политике репрессий по отношению к старым специалистам во всех сферах государственной и общественной жизни. В том же докладе указывалось, что на многих крупнейших предприятиях вносились предложения: «расширить полномочия ГПУ», «объявить красный террор» и т. д. [1181] С предприятий Московско-Нарвского района Ленинграда сообщали: «В связи с шахтинскими событиями недоверие со стороны рабочих к специалистам естественно увеличилось» (фабрика «Пролетарская победа»), «Донбасские события произвели среди рабочих и работниц недовольство на наших спецов» (фабрика «Веретено»), «По шахтинскому делу рабочие высказывали свое негодование» (Северная судостроительная верфь) и т. д. [1182]

Еще одной группой населения, вызывавшей политические опасения властей, являлись безработные. Их политические настроения, естественно, прежде всего определялись крайне тяжелым экономическим положением. В сочетании с бюрократизмом местных властей, задержкой или отказом в выплате скудных пособий и другими подобными явлениями это грозило стихийными взрывами недовольства. Об эмоциональном состоянии многих безработных говорит листовка за подписью «Безработные», обнаруженная в Ленинграде в июне 1926 года. В ней, в частности, говорилось: «Долой безработицу долой биржу труда. Да здравствует вольный наем рабочих. <…> Не дадим голодать рабочим Ленинграда. …долой режим экономии долой безработицу да здравствует труд да здравствует справедливость» (сохранено правописание подлинника. — В. И.) [1183]. По данным ЦК ВКП(б), в Ленинграде велась подготовка к выходу безработных на первомайскую демонстрацию 1927 года с лозунгом «Хлеба и работы» [1184].

В июле 1926 года произошли серьезные волнения безработных в Ташкенте. Поводом стало снятие с учета биржи труда 200 человек. Волнения продолжались несколько дней. Вызов отряда конной милиции вызвал выкрики из толпы: «Жандармы!», «Позор Советской власти, мы требуем хлеба, а нам угрожают тюрьмой!», «Бей жидов, спасай Россию!». Только после того как чекисты изъяли из толпы около 15 человек, она рассеялась. В докладной записке, подготовленной на имя Сталина после этих событий, указывалось на факты разгрома ряда бирж труда на Украине (в Запорожье, Житомире, Кривом Роге, Николаеве), волнения безработных в Алма-Ате, Киеве, Полтаве, Пишпеке и других городах; приводились высказывания безработных: «Нам не нужна диктатура партии», «Компартия не защищает, а попирает нас» [1185].

Реальное «политическое многоголосие» сохранялось и в среде интеллигенции. Официально коммунистическая партия заявляла, что «советская власть <…> сплотила на базе социалистического строительства большие слои технической и иной интеллигенции под руководством пролетариата», а «советский служащий (учитель, врач, инженер, агроном и т. д.) по своим стремлениям и настроениям начинает становиться советским по существу» [1186].

Но одновременно власть сохраняла к интеллигенции глубокое политическое недоверие. Для этого имелись достаточно серьезные основания. Конечно, часть интеллигенции по идейным или экономическим мотивам на протяжении всех этих лет активно работала во властных структурах, выступая, в значительной степени, политическим и идеологическим руководителем созданной системы. Но этот слой относительно общей массы интеллигенции был весьма небольшим.

Часть интеллигенции, вынужденная работать при советской власти, сохраняла к коммунистической партии резко враждебное отношение. Для понимания настроений этих людей полезны дневниковые записи Р. Ф. Куллэ. Профессор Ташкентского университета по кафедре истории западноевропейской литературы в 1918–1923 годах, затем работавший в Ленинграде учителем и директором школы, продолжал заниматься литературным трудом. Он был арестован в январе 1934 и расстрелян в феврале 1938 года. Его дневник 1924–1932 годов дает яркое представление о взглядах той части интеллигенции, которая оставалась непримиримой к коммунистической партии [1187]. Эти люди видели в марксизме новую религию, насаждаемую самым зверским образом, смотрели на внутрипартийную борьбу как на схватку из‑за власти, предчувствуя неизбежность диктатуры. Вот лишь некоторые выдержки из размышлений Куллэ:

1924 год. 10 апреля. Неблагополучно что-то там, где нет оппозиции, где все мыслят одинаково: это или кладбище, или безумное онемение от страха;

1924. 15 августа. …отдельный человек, пожалуй, может жить без религии, коллектив же, партия, народ — ни в коем случае, им нужен бог… А уж это все равно, что становится богом: Иисус, Саваоф, Будда, Аллах или Маркс, Ленин, или кто другой;

1924. 16 ноября. Они сами, вероятно, чувствуют всю подлость и непрочность ненавистной всем готтентотской их системы и боятся, боятся больше, чем все это просто себе представляют. Отсюда вся политика шпионажа, перлюстрации писем, цензуры (двойной), хватанья и непущанья почем зря кого попало;

1925 год. 30 декабря. …интересно, из‑за чего они передрались? Внешне как будто все из‑за тех же старых штанов Ильича: кто лучше понимает их запах [1188].

Продолжая размышлять о внутрипартийной оппозиции, он делал вывод 1 августа 1926 года: «Мир ждет диктатора. <…> Драка только из‑за личности: кто кого слопает» [1189]. Ему же принадлежит мысль о внутренней схожести коммунистов и фашистов. 22 мая 1926 года, в связи с критикой фашизма в советской печати, Куллэ записывает: «Чего они <…> ругают его, когда это явление — насквозь наше?» [1190]

Наконец, большая часть интеллигенции, судя по всему, хотела устойчивой нормальной жизни и была готова примириться с советской властью, получив возможность для творческой работы, относительно сносные материальные условия существования по сравнению с годами Гражданской войны и сохраняя надежду на постепенную либерализацию большевистского режима. Именно в этой среде нашли благоприятную почву идеи «сменовеховства». В сентябре 1923 года материалы Петроградского бюро губкома РКП(б) отмечали, что «господствующим настроением среди профессуры является стремление так или иначе приспособиться к советской власти и мирно с ней работать» при одновременном стремлении «принять участие в общественной жизни страны путем вхождения в свой союз» [1191].

О чувствах этих людей убедительно рассказывает письмо, отправленное в сентябре 1925 года из Торжка Тверской губернии в Эстонию. Неизвестный автор писал:

У нас настроение обывателя, захваченного потоком исторической стихии и осознающего свое бессилие бороться с ним… Мы уже отказались жить по нашим желаниям, т. к. всякая такая попытка очень больно отзывается на нашей спине. Но в то же время мы уверены <…> если страна не погибнет, то она возродится, т. е. станет такой, какой ее хотят видеть миллионы населяющих [ее] людей, признаки возрождения несомненны. Очень медленно совершается у нас переход от фантастики к реальной жизни. Процесс этот внутренний, и чем более внутренний, тем скорее он совершится. Эмиграция едва ли что может тут сделать. Рассчитывать на внутреннюю революцию — бессмысленно, на внешнюю интервенцию — смешно… Для людей сознательных и в то же время по убеждениям не могущих войти в правящую партию остается один путь, какой-нибудь производительной работы. Труден этот путь, т. к. приходится подвергать себя многочисленным ограничениям, но этот путь единственно правильный. На этом пути произойдет в конце концов слияние враждующих сейчас элементов. Скажу о лозунге «Россия». Лозунг хороший, но когда его представителями являются Деникин, Арцыбашев, Струве, опасаюсь, чтоб под ним не проводилось нечто для нас, людей труда — совершенно неприемлемое. Партийная склока омерзительна… Я не читаю загр[аничных] газет, но по отрывкам убеждаюсь, что изображающие Россию часто врут. Что здесь страшно, ощущается лишь немногими. Это страшное, нестерпимое для немногих, для массы не понятно — это отсутствие свободы слова. Все прочее ничуть не хуже того, что было раньше. Всюду привычный для обывателя порядок [1192].

Думается, что в какой-то степени подобные мысли были присущи многим интеллигентам: врачам, инженерам, агрономам, преподавателям. Возможно, что под этим письмом согласились бы поставить свои подписи Н. Д. Кондратьев, А. В. Чаянов, Л. Н. Юровский и многие другие выдающиеся специалисты. По мере стабилизации жизни страны, с середины 1920‑х годов, эта часть интеллигенции неизбежно стремится не только трудиться во исполнение замыслов правящей партии, но и участвовать в процессе выработки решений и руководстве хотя бы своей профессиональной отраслью. Информационная сводка Ленинградского губкома зафиксировала следующие высказывания участников губернской конференции инженеров в ноябре 1924 года: «Мы должны быть признаны равноправными членами государства», «Мы не служим рабочему классу и рабочий класс не служит у нас, мы все служим государству <…> и наряду с рабочими являемся пайщиками этого государства» [1193]. При выборах делегатов на городскую учительскую конференцию, проходившую в январе 1924 года, в Петроградском районе Ленинграда был принят наказ, содержавший следующие требования: «1) Интеллигенция <…> должна занять по своему историческому праву место в управлении страной; 2) Необходимо на съезде поставить вопрос о большем доверии учительству; 3) Необходимо отменить <…> пагубное влияние на учащихся классовой политики, проводимой в школе…» [1194]

Представители интеллигенции пытались доказать руководству страны необходимость разумной экономической и социальной политики. Некоторые из них (Н. Д. Кондратьев, А. В. Чаянов и др.) писали по долгу службы докладные записки. Другие обращались с письмами наверх по собственной инициативе. Например, упоминавшийся выше А. М. Большаков 23 июля 1926 года направил письмо Сталину о необходимости новых уступок частному капиталу. Он предлагал: «Оставим себе в области нашего хозяйства то, с чем мы можем справиться на пять с плюсом. В остальной хозяйственной сфере пусть работает <…> культурная буржуазия… Я не трубадур буржуазии <…> но я просто трезвый человек» [1195]. Но если одни еще надеялись на возможность сохранения и развития контролируемых Советским государством рыночных отношений, то другие приходили к выводу о тупиковости советского варианта социалистической экономики. Выражением таких взглядов стало письмо выдающегося металлурга А. Е. Грум-Гржимайло в редакцию журнала «Предприятие» в марте 1927 года. Он, в частности, писал: «Капитализм не выдуман. Его родила жизнь. Он далеко не совершенство, черных сторон в нем бесконечно много, но среди плевел есть и пшеница. <…> Что вы дадите взамен этого?» [1196]

Повышение общественной активности интеллигенции продемонстрировали различные избирательные кампании 1925–1927 годов, что серьезно взволновало партийно-государственные органы. Докладная записка, направленная в ЦК ВКП(б), о перевыборах правлений ленинградских вузов в конце 1925 года указывала на участие в них «50 % профессуры и преподавателей», что было значительно больше предыдущего года. Здесь же отмечалось, что «в Политехническом институте некоторые профессора выступают с требованием более широких прав», а один из профессоров этого института на проходившем собрании заявил, что «раз крестьянству даются права и делаются уступки, то чем профессора хуже крестьянства». Особенно сильной критике подвергалось «ограничение прав профессуры в различных ответственных комиссиях, как, например, приемочные и стипендиальные» [1197]. Ректор Ленинградского горного института Д. И. Мушкетов в официальном письме от 4 декабря 1926 года требовал отказа «от командования над ректором, проректором, деканатом и профессурой со стороны всех студенческих организаций, включая и коллектив РКП и профессиональных» [1198].

Перевыборы Ленинградского совета в начале 1927 года, по мнению советских, партийных и чекистских органов, продемонстрировали нежелательную активность интеллигенции, хотя эта активность была весьма относительной (на выборном собрании в университете присутствовало 25 % избирателей, в Академии наук — 28 % и т. д.). Информативные материалы указывали на то, что «значительная часть интеллигенции рассматривала эту кампанию как широко демократическую и шла на выборы без предубеждения», а «некоторой частью антисоветской интеллигенции лозунги нынешней кампании были подхвачены, как „уступка партии“, как отказ ее от руководящей роли в жизни страны, как начало новой „эры демократического парламентаризма“» [1199].

Подобное поведение интеллигенции в ходе перевыборов Советов в 1926 году отмечалось и по другим районам страны. Например, на секции научных работников в Одессе было сказано: «Мы выберем необходимых коммунистов, но не тех, кого вы [партия] выставляете». Звучали выступления «с резкой критикой мероприятий Соввласти в области народного образования». В ряде мест высокую активность проявляло учительство. Материалы политконтроля расценивали все эти факты как «стремление выйти из-под влияния ВКП(б)» [1200].

Для политических настроений значительной части интеллигенции характерно также критическое, недоверчивое отношение к официальной пропаганде. Если в отношении рабочего класса коммунистическому руководству удавалось частично отвлечь его внимание от насущных проблем жупелом «вредительства, заговоров», то с интеллигенцией такие вещи не срабатывали. Информационные сводки с ленинградских заводов сообщали: «В связи с шахтинским делом <…> было проведено собрание. <…> Со стороны большинства [специалистов] было больше официальности и шаблонности, чем возмущения» (завод имени Егорова), «…один из инженеров в личной беседе выражал сомнение в правдоподобности всей этой истории [шахтинское дело]» (завод «Красный треугольник») [1201].

Упоминавшийся выше Р. Ф. Куллэ записал в дневнике 17 июля 1928 года: «„Шахтинский процесс“ — это грубая и гнусная инсценировка с целью расправы над интеллигенцией» [1202]. Представляется, что в политических взаимоотношениях старой интеллигенции и Советского государства, в политических настроениях этой части интеллигенции «шахтинский процесс» стал важной рубежной вехой, означавшей конец их кратковременного вынужденного более или менее мирного сожительства. Для данной группы интеллигенции это означало крах иллюзий об эволюционном перерождении большевистской диктатуры.

Неприязнь и недоверие значительной части населения к коммунистической партии вызывали тем большие опасения руководства страны, что на протяжении 1920‑х годов в СССР сохранялись антисоветские и антикоммунистические организации. Хотя они подвергались постоянным преследованиям, а в 1923–1924 годах партии меньшевиков и эсеров якобы самораспустились, на самом деле реально существовавший политический плюрализм пытался в эти годы выразить себя в форме нелегальных политических объединений самого различного толка: от монархистов до анархистов. Политический контроль тщательно фиксировал самые различные проявления такой политической деятельности, наиболее активной в 1922–1924 годах: распространение листовок, особенно меньшевистского и эсеровского направлений, существование кружков, выступления на собраниях, деятельность различных политических сообществ на промышленных предприятиях и в учебных заведениях и т. п.

Например, ГПУ Украины в апреле 1922 года сообщало о резолюциях рабочих с требованием освободить арестованных меньшевиков; летом 1923 года на фабрике «Треугольник» в Петрограде рабочие собирали деньги для сосланных в Архангельскую губернию эсеров; к 1 Мая и в сентябре — октябре 1923‑го в вузах Ленинграда — университете, Политехническом, Горном, Лесном, Педагогическом и др. — распространялись прокламации, в основном меньшевистского характера. Свыше сотни прокламаций ЦК РСДРП было распространено в Ленинграде в марте 1924 года к годовщине Февральской революции [1203]. Ленинградское ОГПУ докладывало в Москву, что в 1923–1924 годах среди студенчества «чувствовалась лихорадочная скрытая подпольная работа антисоветского элемента», а «наиболее прогрессировали в то время меньшевистские элементы, выбрасывавшие свои прокламации ко всем ознаменованным соввластью дням» [1204].

Психологический портрет участника этих подпольных групп помогают воссоздать перлюстрированные письма. В декабре 1924 года Н. Бауков писал из Николаева в Ленинград:

6-ти месячное заключение и 8‑ми дневная голодовка, тюремная жизнь со всеми ее прелестями одиночного заключения окончательно перевоспитали меня. «Они» думают, что «их тюрьмы исправляют». О, как они ошибаются! Тюрьма не исправляет, тюрьма напротив закаляет, тюрьма учит большей сплоченности в борьбе. <…> Безумцы и слепцы — те, кто думает, что могут убить революционное движение. Можно на время задушить его, но убить нельзя. А мысль свободную, мысль человеческую разве можно убить или упрятать, <…> не забывайте и тех передовых честных свободолюбивых революционеров, которыми заполнены советские застенки: Суздаль, Соловки, помните, что они, передовые люди, страдают за лучшее будущее; эти люди творят историю. Их имена гордо будут красоваться на страницах мировой истории… Не забывайте их [1205].

К другому политическому направлению принадлежала автор письма из Полтавы в Ленинград, апрель 1925 года:

Я мечтала и мечтаю о медицине, но это напрасно. У нас принимают членов союза и членов комсомола, а себя не могу продавать за чечевичную похлебку. Ты, наверно, слыхал, что мы — ярые сионисты… До 2‑го сентября я работала, но идеологически была не очень укреплена. Но <…> с того момента крестовых походов, т. е. арестов в СССР, куда и я попала <…> я задавала себе вопрос: за что я сижу, за что томятся мои братья в советских тюрьмах? За то, что мы евреи и хотим улучшить их положение, так они страдают экономически, духовно и морально, т. е. создать правоохранение [правоохранное] убежище в П[алести]не. Я дала себе клятву… быть верной дочерью своего народа. <…> Нас хотят Евсекция (еврейская секция РКП(б) — ВКП(б). — В. И.) и ГПУ своими репрессиями уничтожить <…> но наши дети нас заменят [1206].

Эти и подобные им письма дают представление об активистах подпольных организаций первой половины 1920‑х как о молодых людях. Эти впечатления можно подкрепить статистическими данными. Нами был проведен подсчет списка политзаключенных, находившихся в Пертоминском и Соловецком концлагерях с конца 1922 до середины 1925 года. Из 346 человек, чей год рождения указан, 147 человек были арестованы в возрасте до 25 лет (42,9 %) [1207]. Таким образом, почти половину активных противников коммунистического режима составляли молодые люди. Следует напомнить, что более 50 % населения СССР по переписи 1926 года представляла молодежь в возрасте до 20 лет, а 40 % безработных в 1924 году составляли молодые люди до 24 лет. При этом удельный вес комсомольцев среди молодежи в 1923 и 1924 годах был чуть более 1 %, в 1925 году — около 3 % [1208]. Можно сделать вывод, что борьбу за молодежь коммунистическая партия в это время не могла считать окончательно выигранной.

В результате борьбу с оппозиционными политическими группами правящая коммунистическая партия продолжала вести прежде всего полицейскими, силовыми методами. В частности, в 1924 году прошла широкая кампания арестов меньшевиков. Выше уже упоминалось о «чистке вузов» 1924 года, которая проводилась под руководством органов ОГПУ; об арестах сионистов и т. п. Одновременно «неблагонадежный элемент» различными способами (увольнение, высылка, аресты и т. п.) удалялся и с промышленных предприятий. Например, при обследовании Трубочного завода в Ленинграде инструктор губкома партии в апреле 1924‑го отмечал, что «после Кронштадтского мятежа было несколько политических чисток, вследствие чего завод принял более или менее советский характер» [1209].

Тем не менее и в последующие годы, хотя и гораздо слабее, деятельность различных оппозиционных политических групп периодически была видна. В начале 1926 года в Ленинградский губком партии были переданы листовка «Вера. Надежда. Любовь. X заповедей русского человека», подписанная монархическим Союзом спасения Родины, обращение «Группы демократической молодежи» и копия анархистской прокламации, наклеенной на станции Молосковицы Кингисеппского уезда [1210].

Первая из них призывала сплотиться вокруг великого князя Николая Николаевича и лозунга «Долой коммунистов! Да здравствует Русская Христианская Власть!» [1211]. «Группа демократической молодежи» утверждала необходимость создания Организации «Свободного развития молодежи» вместо «отжившего комсомола». Обращение утверждало, что «полная демократизация в этой организации и культурное развитие смогут дать нам подлинных строителей свободного бесклассового общества, а не политначетчиков из комсомола» [1212]. Наконец, прокламация анархистов говорила о том, что «царству лжи и обмана должен наступить конец» [1213]. Конечно, сами по себе эти обращения не представляли серьезной политической опасности для власти, но они отражали не просто существовавшие политические настроения, но и стремление к доступным формам борьбы с ненавистным режимом. К тому же власть пугало, что в случае каких-то стихийных выступлений такие группы могли стать кристаллизаторами организованного движения, предоставляющими массам свои лозунги и руководителей.

Разноголосица политических настроений на протяжении 1920‑х годов звучала и внутри основных опор режима: армии, ВЧК — ОГПУ и коммунистической партии. Выше мы уже писали о постоянном наблюдении, которое вели политорганы и Особые отделы за рядовым и начальствующим составом Красной армии; о тщательной фиксации антиправительственных и антикоммунистических высказываний.

Во время хлебозаготовительной кампании в начале 1928 года, угрожавшей вылиться в новый политический кризис, органы политического контроля отмечали, что «красноармейцы-крестьяне в выявлении своих настроений были весьма активны», а приходившие в армию письма часто содержали просьбы «вмешаться», «прекратить насилие», «расправиться с коммунистами». Еще одним тревожным сигналом для руководства было то, что «курсанты полковых школ и младший начальствующий состав не высказали большой политической сознательности». «Овладеть настроениями красноармейцев и краснофлотцев» политическому аппарату удалось не только путем «разъяснительной работы», но и применив «изъятие наиболее злостных элементов кулачества», т. е. арестовав тех военнослужащих, которые «проявляли „крестьянские настроения“ более активно» [1214].

Политические разногласия существовали и внутри самой РКП(б) — ВКП(б) как части российского общества. Традиционные работы по истории коммунистической партии преподносили это как результат оживления «капиталистических элементов, мелкобуржуазной стихии», личных амбиций отдельных руководителей (Троцкого и др.), введения «в заблуждение» части коммунистов и т. п. [1215] Данные политического контроля позволяют увидеть на уровне рядовых членов партии стремление к самостоятельному осмыслению собственных наблюдений над окружающей жизнью и попытки открыто выразить свою позицию.

Для части коммунистов настоящим шоком стал переход к НЭПу, предавший забвению, по их мнению, подлинные революционные лозунги. Госинформсводка от 12 января 1922 года содержала сообщение из Псковской губернии о массовом выходе из партии «вследствие отрицательного отношения к новой экономической политике» [1216]. Идеалистов, вступавших в партию на гребне борьбы за переустройство старого мира, тяготили разгул бюрократизма, возвращавшееся чинопочитание и другие признаки привычного государственного механизма. Слушатель Института красной профессуры и одновременно студент Московского высшего технического училища, сам читавший лекции в Коммунистическом университете имени Свердлова и в ВЧК, бывший политработник Красной армии и подпольщик И. И. Литвинов записал в своем дневнике в 1922 году:

Что представляет собою партия? Стадо баранов, не имеющих своего суждения, старающихся всем влиятельным лицам угождать, боящихся самостоятельный шаг делать. <…> Партийные обязанности, имеющие целью поддержание среди коммунистов коммунистического духа, убили в партии всякий дух, всякую живую жизнь. <…> Революция свелась к перераспределению. Ни больше, ни меньше. <…> Богов всегда нужно ненавидеть: все равно, Николая или Ленина, Керенского или Троцкого. Я могу Ленина уважать как человека, как борца, как мыслителя, но как бога я его презираю, не могу не презирать [1217].

Такие и подобные им настроения вели наиболее деятельных к организации подпольных коммунистических групп различного толка. В этой связи обычно упоминают такие объединения, как «Рабочая правда» и «Рабочая группа», созданные в 1922–1923 годах [1218]. Их участники были исключены из партии и арестованы в 1923 году. Материалы политконтроля показывают, что, во-первых, деятельность этих групп имела своих сторонников в различных регионах и, во-вторых, существовали и другие подобные организации, чьи программные документы нам пока неизвестны. Бюро Петроградского губкома РКП(б) в мае 1923 года констатировало ведение агитации на Волховстрое «группой исключенных из партии (ныне арестованы), которые солидаризировались с позицией „Рабочей правды“» [1219]. Отдельные издания «Рабочей правды» летом 1923 года были обнаружены на заводах Иваново-Вознесенска [1220]. Начальник Секретного отдела ОГПУ Т. Д. Дерибас в конце 1924 года в своей докладной перечислил следующие группы из числа «ликвидированных и находящиеся в настоящее время в разработке»: «Рабочая группа», «Рабочая правда», «Истинная партия коммунистов» (Елец Орловской губ.), «Российская рабоче-крестьянская партия коммунистов-большевиков равноправцев» (организация комсомольцев и бывших комсомольцев Самарской губ.), «Группа бывших коммунистов подпольников [подпольщиков]» (Саратов), «Друзья трудящихся» (подпольная группировка комсомольцев, Иваново-Вознесенск), «Заря жизни» (подпольная группа комсомольцев в Новгородской губ.), «Организация группы бывших членов РКП из партизан» (Оренбургская губ.), «Низы» (крестьянская организация исключенных из РКП(б) Семипалатинской губ.) [1221].

В декабре 1925 года секретарь Иваново-Вознесенского губкома Н. Н. Колотилов в закрытом письме информировал ЦК партии, что «в Родниках, Вичуге и Кинешме… имеются попытки организации нелегальных групп, оппозиционно настроенных к партии из бывших коммунистов, коммунистов настоящих и беспартийных рабочих» [1222]. Несмотря на достаточно суровые репрессии (исключение из партии, аресты), появление подобных групп отмечалось и в последующие годы.

Информационные сводки ЦК ВКП(б) сообщали о расклейке в Уральске с 11 на 12 июня 1927 года до 20 воззваний за подписью Уральской организации младооппозиционеров, о раскрытии Печорской организации большевиков-ленинцев в Печорском уезде Архангельской губернии в начале 1928 года; об аресте в Нижнем Новгороде в мае 1928 года группы студентов педагогического факультета университета, бывших членов партии и комсомольцев [1223]. В вину последним ставилось размножение «Завещания Ленина», письма Троцкого в Истпарт, выпуск листовки «Праздник свободы или рабства» (к 1 Мая) [1224].

Инакомыслие коммунистов проявлялось и в их участии в рабочем движении. В 1926 году в ЦК ВКП(б) была подготовлена специальная докладная «Участие партийцев в забастовках и конфликтах на предприятиях». В ней указывалось, что за восемь месяцев 1926 года в 45 забастовках из 603 участвовали коммунисты. При этом в 32 случаях коммунисты выступали их инициаторами. Особая активность коммунистов в организации забастовок наблюдалась в металлообрабатывающей промышленности, где «из 121 забастовки 17‑ю (14 %) руководили члены и кандидаты ВКП(б)» [1225]. Большинство забастовок с участием коммунистов было вызвано стремлением противостоять «снижению зарплаты и ухудшению условий труда» [1226].

Разномыслие, проявлявшееся коммунистами и комсомольцами, естественно, было окрашено в различные идеологические и политические тона. Часть из них в 1920‑х годах была недовольна уступками, с их точки зрения, частному капиталу, мелкой буржуазии, предательством идеалов социализма. Например, в одном из информационных материалов 1925 года сообщалось, что в сызранской парторганизации «старый партиец, выступая по поводу курса „Лицом к деревне“, назвал его фашизмом, т. к. <…> идет натравливание мужика на коммунистов, мужики стали хозяином, а коммунисты — слугой» [1227]. Подобными же мотивами проникнуто анонимное письмо за подписью «Рабочий», направленное в Ленинградский обком ВКП(б) в 1926 году. Автор, в частности, писал:

Печать обуржуазилась <…> в ней нет ничего революционного, <…> это вы хотите сдружиться с меньшевиками, это вы хотите продать рабочий класс, это вы сосете нашу кровь. <…> Мы на все пойдем, даже в подполье (как раньше), чтобы не дать вам убить революционность в рабочих. <…> Мы коммунисты-ленинцы, вы же лже-коммунисты. <…> Долой Бухарина-кулака. Долой кулацкий ЦК. Да здравствует вторая революция в СССР, которая окончательно укокошит оживших после Октябрьского удара буржуев [1228].

Другие пришли к выводу о невозможности навязывания огромному большинству народа коммунистических идей и лозунгов; о необходимости либерализации режима. Весной 1927 года в московском кинотеатре «Уран» были найдены рукописные странички, по всей вероятности забытые там комсомолкой Е. Бойбаковой. Их доставили в ОГПУ и переслали оттуда в ЦК В. М. Молотову. Среди документов находилось заявление девушки в комсомольскую организацию Промышленно-экономических курсов: «Прошу исключить меня из ВЛКСМ, принимая во внимание следующее: я страдаю неверием в дело комсомола и не готовлю из себя члена партии. Теория комсомола и идея Ленина дороги мне, но ввиду малого применения их к жизни поселили во мне пессимизм… Благодаря вышеуказанным причинам считаю мое пребывание в комсомоле нечестным… 27 сентября 1926 года».

В заметках дневникового характера девушка проанализировала острые вопросы политической ситуации, которые ее волновали, и сгруппировала их по 22 пунктам, в том числе:

6. У нас большой отрыв от масс. Возьмем вождей: заперлись в Кремле и капут, устроили свой мирок… 9. Зачем такой неразвитый человек, как Калинин, сидит в Правительстве? Ему пишут доклады и приветственные слова. А он читает или зубрит. Для чего это? 10. Нет ни одного бескорыстного борца. Разве это так и надо? Партийный человек должен всем жертвовать для партии, а у нас наоборот. 11. Мужик до сих пор не грамотен, а рабочим и сейчас не лучше живется. Не культурность; массы до сих пор не сознательны. Не знают путем всюду к чему идут они и почему нет равенства. 12. Брожение в массах большое… В провинциях диктатура не больших кучек, которые прижимают массы… 14. Частному капиталу больно волю дали… 15. Свои деньги отослали в Англию… которая, я больше чем уверена, не нуждается в этом. Они приезжают сюда одеты что НЭП-маны, значит есть чем питаться… 17. Союз рушится… Хозяйство производит мало, запасов нет, добывающая промышленность не развита, богатство пропадает даром, масса заводов стоит. Цены завинчены на все. Настроение крестьян ни ахти какое. При первой попытке войны мы [будем] раздавлены чудовищем капитала… Безработица колоссальная. Производить продукты нечем. Импорт превышает экспорт. 18. Ошибки Госплана ведут к огромному упадку хозяйства, который исправим не скоро [1229].

Комсомолец Петровский из Лужского уезда Ленинградской губернии писал в ЦК ВКП(б) в 1927 году:

Коммунисты посредством диктатуры пролетариата хотят построить социализм. Но это сделать нельзя. <…> Ибо какая бы диктатура ни была, а 150 000 коммунистов не могут заставить 140 милл. населения ломать уклад жизни и жить по-новому. <…> Крестьяне будут довольны тогда, когда будет соответствие цен с промтоварами, не будет товарного голода <…> не будем гноить б. помещичьи дома <…> сады, где раньше были яблоки, а теперь они запущены [1230].

В подобных рассуждениях звучали предложения о постепенном отказе от монополии печати, о смягчении диктатуры пролетариата и тому подобных шагах [1231]. Элементы политического инакомыслия, безусловно, проникали и в чекистскую среду. К сожалению, мы почти не располагаем материалами о реальных политических настроениях сотрудников ВЧК — ОГПУ. Однако нет сомнений, что при всем тщательном отборе в эти органы чекисты в политическом отношении не составляли однородной массы. В подтверждение этого тезиса можно привести ряд косвенных доказательств.

18 марта 1921 года группа коммунистов — сотрудников Кушкинского отделения Особого отдела Туркестанского фронта направила большое письмо в ЦК РКП(б). Размышляя о творящихся в карательных органах беззакониях, расстрелах, они, в частности, писали: «В них (сотрудниках карательных органов. — В. И.) развиваются дурные наклонности, как высокомерие, честолюбие, жестокость, черствый эгоизм и т. д., и они постепенно… откалываются от нашей партийной семьи, образовывая свою особенную касту, которая страшно напоминает касту прежних жандармов. Партийные организации на них смотрят, как на прежнюю охранку, с боязнью и презрением. <…> Являясь бронированным кулаком партии, этот же кулак бьет по голове партии» [1232].

Выше уже упоминалось весьма недоброжелательное отношение многих руководящих чекистов к НЭПу. В дневнике И. И. Литвинова, выдержки из которого уже приводились, есть запись от 18 января 1922 года: «Читал <…> лекцию после каникул в ВЧК. На мой вопрос, кто выиграл от революции, получились самые разнообразные ответы. Общий вывод — никто. И это в школе ответственных работников ЧК» [1233]. Не случайно, часть работников центрального аппарата ОГПУ и Московского ГПУ в ходе дискуссии конца 1923 — начала 1924 года голосовала за троцкистскую оппозицию [1234]. Доказательством политического инакомыслия чекистов могут служить и факты, которые, возможно, не были единичными, например бегство за границу Г. С. Агабекова и встреча Я. Г. Блюмкина с Троцким. Материалы политического контроля убедительно показывают существование широкого спектра политических настроений в российском обществе на протяжении всего исследуемого периода. Безусловно, коммунистическая партия и советская власть имели реальную социально-политическую опору, прежде всего в рабочем классе, определенной части крестьянства и интеллигенции. Их сторонников воодушевляло стремление к социальному равенству и справедливости, мечта о построении бесклассового общества. Но активный слой борцов за новую власть был не так уж велик. К тому же в 1920‑х годах часть этих людей, функционеров правящей партии, под влиянием реальных обстоятельств разочаровалась в революционных идеалах в целом или в способности данного руководства претворить их в жизнь.

Конечно, развитие политических настроений в обществе не было однолинейно направленным. Если одни на протяжении 1920‑х переходили в оппозицию к существующему режиму, отказываясь от своих прежних взглядов, то одновременно шел и процесс распространения и укрепления доверия и поддержки коммунистического руководства страны, особенно в молодежной среде. Этот процесс можно объяснить комплексом причин: определенной стабилизацией общественной и частной жизни; идеологической обработкой населения, особенно в армии; возможностями реализовать свои способности и желания, вырвавшись из традиционной среды и войдя в слой нового государственного чиновничества в широком смысле этого понятия (партийные, советские, хозяйственные, военные работники; деятели культуры, науки, техники и т. д.); привлекательностью лозунгов социалистического и коммунистического будущего и т. д. В этих условиях политические настроения и убеждения являлись, в одном случае, результатом сознательной убежденности в правильности официальных идей; в другом — принятия их на веру без глубоких личностных размышлений; в третьем — объяснялись готовностью соответствовать требуемому властью идеологическому стереотипу.

При этом и в годы Гражданской войны, и в 1920‑х годах для различных слоев населения (рабочих, ремесленников, мелких торговцев, священнослужителей, крестьян, студентов, интеллигенции, так называемых «бывших» и т. д.) сохраняли свою привлекательность политические убеждения монархического, либерального, социалистического толка, имевшие четкую антикоммунистическую направленность. Некоторые стремились к распространению своих взглядов, участвуя в нелегальных политических организациях.

В 1920‑х постоянно возникали также легальные и нелегальные группы, придерживавшиеся марксистских постулатов, но находившиеся в оппозиции к политическому и экономическому курсу руководства страны. Наибольшую политическую активность пыталась проявлять учащаяся молодежь. Свертывание НЭПа, отказ от политики гражданского мира вызывали радикализацию политических настроений в определенной части общества, прежде всего в деревне.

Оценить реальный масштаб распространения всех этих настроений, особенно в 1920‑х годах, крайне сложно из‑за все более жесткого политического контроля над поведением и мыслями граждан. Тем не менее можно утверждать, что под лояльной «политической маской» советский гражданин подчас скрывал оппозиционные политические убеждения. Для основной же массы российского населения все более характерным становился внутренний политический абсентеизм, связанный с естественным желанием приспособиться к существующему режиму и отсутствием возможностей для реального воздействия на политическую ситуацию. Для политических настроений этих людей было характерно крайне негативное отношение к местным властям и, при определенной идеализации верховной власти, стремление персонифицировать эту власть. При этом власть в целом рассматривалась как нечто чуждое простому человеку, неспособное в тех или иных случаях снизойти до его забот и тревог. Следствием этого становилась позиция просителя по отношению к власти, жалобщика, не сознающего и не имеющего реальных гражданских прав. Одной из важнейших составляющих политических настроений подавляющей части населения в 1920‑х годах являлось стремление к политической, общественной стабильности, страх перед угрозой новой войны. Все это проявилось в реакции на смерть Ленина и ожидавшиеся в связи с этим перемены.

Таким образом, открытый политический плюрализм 1917 года, способный воспитать у российских граждан привычку к четкому определению своих политических убеждений, с 1918 года постепенно сменяется диктатом однопартийной системы, требовавшей от населения политического подчинения, повиновения и одобрения. Плюрализм политических настроений, тем не менее, продолжал существовать, приобретая все более скрытые и мозаичные формы. Это противоречие между официальным политическим фоном, стремившимся продемонстрировать сознательное сплочение широких трудящихся масс вокруг коммунистической партии, и реальным многообразием политических настроений отразилось в материалах политического контроля.

***

В «зеркале» политконтроля отразилось все огромное многообразие повседневной жизни, размышлений, настроений и чувств российского общества 1918–1928 годов. Для основной части общества решающим фактором отношения к власти являлось их экономическое положение, которое при всех внешних успехах в восстановлении и развитии хозяйства самими людьми ощущалось как достаточно низкое. У различных социальных и профессиональных групп отсутствовала четкая уверенность в завтрашнем дне. Безработица в городе, аграрное перенаселение деревни, незащищенность многих районов от угрозы голода в случае неблагоприятных климатических условий; низкая зарплата в промышленности, крайне малые ассигнования на культуру, социальная необеспеченность инвалидов и стариков, ограниченные возможности для социальной ротации молодежи — все это вызывало растущую неудовлетворенность существующим положением и раздражение против властей. Это недовольство усиливалось тем, что партийные лозунги середины 1920‑х годов («режим экономии», «опасность войны» и т. п.) не обещали быстрого изменения экономической ситуации.

Идеалы революции все чаще сталкивались с малопривлекательной реальностью. Духовное сознание искало для себя прочной опоры. Реальный европейский капитализм 1920‑х (с классовыми битвами в Англии, Германии и Франции; фашистским движением в Италии), находившийся на историческом перепутье, выглядел малопривлекательно для большей части российской интеллигенции и не мог выступать в качестве желаемого идеала. В этой ситуации, используя материалы политического контроля, можно говорить о нескольких основных типах духовных устремлений российского общества 1920‑х: вера в скорый крах капитализма и победу мировой революции, нередко окрашенная в воинствующие религиозные тона; надежда на постепенное обретение Россией своего собственного пути, сочетающего традиционные ценности и революционное обновление; поиск и укрепление религиозных устоев.

Одновременно в обществе распространялась бездуховность, «мораль выгоды», не имевшая твердых нравственных принципов, чему способствовал культивировавшийся властью примитивный атеизм, насаждавшиеся страх и лицемерие. Духовное сознание значительной части населения все эти годы (1918–1928) в немалой степени питалось социальными мифами, имевшими определенную идеологическую окраску и несшими заряд политической злобы и ненависти: «жиды-коммунисты», «буржуи», «кулаки», «нэпманы», «спецы», «бюрократы» и т. п. В частности, получил сравнительно широкое распространение в середине 1920‑х годов, особенно в городах, антисемитизм, давший возможность части общества выразить не столько национальную, сколько социальную неприязнь.

Политический раскол общества не был преодолен после Гражданской войны. Политически активные слои в большинстве своем с крайней подозрительностью и ненавистью относились друг к другу. Несмотря на преследования, до конца 1920‑х годов продолжали существовать и действовать группы антикоммунистической направленности, выражавшие широчайший политический спектр настроений российского общества. Попытки либеральных кругов, интеллигенции и служащих, продвигать идеи постепенного смягчения политических запретов, допуска к реальному участию в управлении, хотя бы на нижних уровнях, встречались властными структурами почти всегда враждебно. Подавляющая часть населения в 1920‑х годах относилась к политической жизни с апатией, ограничивая свое участие в ней становившимися постепенно обязательными ритуальными обрядами (демонстрации, митинги, собрания и т. п.) и стараясь приспособиться к реальной политической ситуации.

На наш взгляд, в середине 1920‑х в политических настроениях и поведении общества возник своеобразный парадокс. С одной стороны, недовольство экономической ситуацией, поведением местных властей приняло такие масштабы, что любая попытка действительно свободных выборов обрекала коммунистическую партию на поражение. Вместе с тем в эти годы не существовало серьезной угрозы самому режиму. И дело, как представляется, не только в политических репрессиях и страхе перед ними, на что делают упор многие авторы.

Не отрицая их роли, о чем достаточно написано выше, обратим внимание еще на один весьма существенный фактор. Материалы политического контроля показывают, что большинство россиян, не знавших демократических традиций, не сознавало важности политического правопорядка хотя бы на личностном уровне для сохранения и защиты своей экономической и духовной жизни. Отношение к верховной власти определялось прежде всего желанием стабильности, «твердого порядка», сохранявшейся верой в возможность власти сверху решить насущные экономические проблемы, стремлением персонифицировать власть в лице то одного, то другого вождя (Ленина, Троцкого, Сталина). Поэтому политические требования, выдвигаемые различными оппозиционными группами, казались основной массе несущественными и вместе с тем пугали опасностью новых потрясений и утратой стабильности.

Таким образом, материалы политического контроля показывают огромное разнообразие экономических, духовных и политических настроений российского общества 1920‑х, его растущую неудовлетворенность результатами, достигнутыми после 1917 года, и одновременную готовность значительной части этого общества решить свои реальные экономические проблемы, совершив прыжок в «светлое царство социализма».

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Политический контроль в целом — это система регулярного сбора и анализа информации различными ветвями государственного аппарата о настроениях в обществе, об отношении различных его слоев к действиям властей, о планах и намерениях экстремистских и антиправительственных групп. Политический контроль всегда включает несколько основных элементов: сбор информации, ее оценку, в случае необходимости принятие решений, учитывающих настроения социальных групп и призванных воздействовать на них в нужном для властей направлении, а также политический сыск и репрессии при наличии реальной или мнимой угрозы государству и обществу.

Таким образом, политический контроль является каналом обратной связи между политической властью и населением и служит средством, позволяющим своевременно корректировать издержки обычного бюрократического механизма управления. Без политического контроля над населением в тех или иных формах не обходится ни одно современное государство. При этом осуществление политического контроля в странах с различными политическими системами связано с наличием или отсутствием важнейшего сущностного признака — системы законов, регулирующих его деятельность и защищающих гражданские права личности. Хотя в осуществлении политического контроля, как правило, участвуют различные государственные структуры (информационные и аналитические центры, социологические институты и т. п.), но одно из важнейших мест обязательно принадлежит службам государственной безопасности. Поэтому само развитие системы политического контроля над населением в Советской России имело свои объективные предпосылки и шло в русле общемировых цивилизационных и политических процессов. Однако формирование советской системы политического контроля отличалось рядом принципиальных особенностей.

В Советской России политический контроль с самого начала был лишен всякой законной основы и проводился в обстановке строгой секретности. В 1918–1920 годах главными его задачами являлся, естественно, сбор информации о реальных настроениях и политической позиции воинских частей и населения, а также политический сыск в целях обнаружения политических противников, реальных или мнимых. В эти годы политический контроль проводился прежде всего партийными комитетами, военными органами и ВЧК. Информация предоставлялась руководству страны в виде регулярных (ежедневных, еженедельных и т. п.) сводок, докладов и обзоров. Каждая из этих структур имела свои источники информации, дополнявшие и частично дублировавшие друг друга.

Главными источниками информации были доклады партийных организаций, военно-политических органов, различных подразделений ВЧК. Революционная власть вскоре после своего рождения стала использовать для своих нужд привычные методы старого режима — осведомителей и перлюстрацию, — но в новых масштабах. В годы войны в любой стране существует цензура переписки, о чем предупреждено население, а корреспонденция имеет соответствующий штемпель. В Советской России почтово-телеграфный контроль с 1919 года считался «учреждением конспиративным», и любая информация о его деятельности являлась строго секретной.

С окончанием Гражданской войны и переходом к НЭПу, казалось бы, отпала необходимость в строгой закрытости политического контроля, появилась возможность ввести его в рамки правопорядка. На самом деле этого не только не произошло, но руководство страны постаралось придать политическому контролю тотальный характер. В начале 1920‑х годов с этой целью была предпринята бюрократически-утопическая попытка создать грандиозную систему сбора и анализа общегосударственной секретной информации. Ее основой на местах должны были стать межведомственные тройки, представлявшие партийное, советское руководство и органы ВЧК. По замыслу создателей системы, информация в виде ответов на многие десятки вопросов, охватывавших все сферы управления и экономики, должна была поступать из уездов в губернии, там обрабатываться и раз в три дня передаваться в Москву. С самого начала центральное место в этой системе отводилось органам ВЧК — ОГПУ как наиболее отлаженной и надежной структуре режима.

Перед системой государственной информации в качестве основной ставилась задача повседневного отслеживания политических настроений всех групп населения, реакций различных социальных слоев на мероприятия центральных и местных органов власти, а также осведомления руководства об опасностях «контрреволюционных массовых выступлений». На деле система межведомственной информации с самого начала фактически была подменена соответствующими подразделениями ВЧК — ОГПУ и отражала позицию этой организации.

На протяжении всех 1920‑х годов политический контроль над населением продолжал существовать и развиваться на основе параллельной информации, получаемой из двух основных структур Советского государства: партийных комитетов и органов ОГПУ. Основой секретной информации на всех этапах существования политического контроля являлись сообщения осведомителей и материалы, полученные в результате перлюстрации, прослушивания телефонных разговоров и изучения корреспонденции, поступавшей в средства массовой информации. В роли осведомителей выступали платные секретные сотрудники (сексоты), добровольные помощники, а также информаторы по должности (секретари партийных организаций, специально выделенные для этих целей члены партии и т. п.).

В отличие от 1918–1920 годов политический контроль в 1921–1928 годах стал более регулярным и всеобъемлющим, создав развернутую сеть осведомителей на промышленных предприятиях, в системе образования и здравоохранения, в различных учреждениях, а также наладив эту службу в сельской местности. Одновременно перед органами политического контроля были поставлены задачи более глубокого изучения реальных проблем, существовавших в стране: безработицы, материального положения различных групп населения, национального вопроса, деятельности местных органов власти, работы кооперации и т. п.

Эта разветвленная секретная система политического контроля, естественно, как любая бюрократическая и претендующая на определенную «наукообразность» подходов структура, требовала наличия определенных критериев, необходимых для занесения того или иного поступка в соответствующую рубрику. Эти критерии были связаны с постепенно формировавшимся идеологическим стереотипом «настоящего советского человека», включавшим в себя набор определенных убеждений и готовность к их защите и реализации на практике. Важно отметить, что сами эти взгляды могли меняться (признание Каменева и Зиновьева вождями РКП(б) до конца 1925 года и резкая критика их оппортунизма после XIV съезда партии), но главным, определяющим была необходимость их соответствия официальной позиции партийного руководства в данный момент. Суть этой системы великолепно передал Д. Оруэлл в романе «1984».

Постепенно информаторы на всех уровнях все большее внимание начали уделять чисто внешним сторонам поведения граждан: участию в демонстрациях и выборах, присутствию на собраниях и митингах, уплате взносов на те или иные «добровольные» сборы (постройку самолетов, отчисления на оборону, в помощь английским горнякам и т. п.), членству в официозных добровольных обществах (профсоюзы, МОПР, «Долой неграмотность», Союз безбожников и т. д.), соблюдению или отказу от выполнения религиозных обрядов. В результате система политического контроля над населением располагала огромным количеством разнообразных материалов о повседневной жизни, настроениях, убеждениях и поведении жителей страны. Но «зеркало» политического контроля имело и свои серьезные изъяны.

Стремление партийных комитетов показать в более выгодном свете свою работу вело к приукрашиванию информации о положении дел на местах, в том числе и о настроениях населения. С другой стороны, органы ВЧК — ОГПУ, руководствуясь подспудными экономическими интересами и идеологическими соображениями, подчеркивали опасность любых шагов по либерализации режима, ссылаясь на активность «классового врага» и политическую неустойчивость определенной части рабочего класса, широких слоев крестьянства и особенно интеллигенции. К тому же даже в закрытой информации с самого начала нашли отражение собственные идеологические стереотипы органов политического контроля, связанные с теорией классовой борьбы и расстановкой классовых сил в этой борьбе.

Рабочие и деревенская беднота априори считались опорой советской власти; кулаки, помещики, буржуазия выступали как прямые враги; городское население и интеллигенцию было положено относить к «мелкобуржуазным колеблющимся слоям». Если же рабочие, крестьяне-бедняки выказывали свое отрицательное отношение к новой власти, то это принято было объяснять их «темнотой», «агитацией» враждебных сил и тому подобными причинами. Постепенно все большее распространение получала формула о «растущей поддержке» и «безусловном одобрении» политики коммунистической партии со стороны «широких трудящихся масс». Вместе с тем сама закрытость, секретность информации политического контроля, ее доступность лишь ограниченному кругу лиц делают ее, в сравнении с общедоступной информацией, значительно более важным и объективным источником о реальных исторических процессах того времени.

Неотъемлемой частью политического контроля в 1920‑х годах был политический сыск, слежка и собирание досье на десятки и сотни тысяч советских граждан. Эта информация, получаемая через осведомителей путем перлюстрации, несомненно, являлась основанием не только для непосредственных арестов, но и для будущих массовых репрессий. Можно сказать, что на протяжении 1920‑х годов в картотеках отделов ОГПУ хранилось множество имен будущих жертв. Оказаться в тюремных застенках этим людям предстояло уже в скором времени, поскольку, по мнению большинства политического руководства, сформировавшегося, в том числе, и под влиянием материалов политического контроля, экономическое и политическое недовольство масс следовало направить на поиски «классового врага».

Материалы политического контроля в их совокупности убедительно показывают, что даже в середине 1920‑х, в период наибольших экономических успехов НЭПа, коммунистическое руководство не имело безусловной поддержки большинства населения. Именно знакомство со строго секретной информацией политического контроля заставляло руководство страны испытывать постоянную неуверенность, бояться собственных граждан, что так рельефно отразилось в период болезни и смерти Ленина. Отсюда боязнь политических реформ и убежденность большинства правящей элиты в недопустимости либерализации режима. Поэтому если в годы Гражданской войны многие большевики, в том числе в верхних эшелонах власти, искренне верили в недолговечность существования ВЧК, обосновывая этим ее неконституционность, то теперь, в 1920‑х, ОГПУ в глазах прежде всего партийного аппарата становится одним из важнейших атрибутов нового государства, обеспечивающих его существование. Само наличие секретной системы политического контроля над населением значительно повышало роль органов тайной политической полиции. Сила и влияние ОГПУ в 1920‑х годах определялись уже не только их возможностью применения репрессий, но и возрастающим монополизмом на политическую информацию о внутриполитическом положении. Естественно, что органы ОГПУ в силу законов бюрократической системы стремились использовать создавшееся положение в своих корпоративных интересах. И хотя безусловным руководителем системы политического контроля и сыска выступал ЦК РКП(б) — ВКП(б), положение ОГПУ в этой системе постепенно превращало данное учреждение в «хвост, который вертит собакой».

Вместе с тем на протяжении всего этого периода в системе политического контроля отсутствовал серьезный, на подлинно научной основе, анализ всего огромного массива получаемой информации. Обзоры и сводки нередко оперировали отдельными фактами и примерами, представляя их в качестве типичных для поведения и формулируя на этом основании достаточно серьезные политические выводы. Все это делало органы политического контроля в целом активными сторонниками ужесточения режима, более активной политики политического сыска и репрессий.

Таким образом, в 1917–1928 годах в Советской России возникла мощная конспиративная система сбора внутриполитической информации, постоянно вторгавшаяся в частную жизнь граждан и не имевшая никакой законной основы для своей деятельности. Будучи преемником тайной политической полиции и органов перлюстрации дореволюционной России, она использовала их опыт и кадры.

При этом дореволюционная система политического контроля ограничивалась изучением настроений достаточно узких верхушечных групп российского общества: чиновничества, интеллигенции, офицерства, предпринимателей и т. д. Этим прежде всего объясняются ограниченные масштабы ее структур: небольшая численность личного состава охранных отделений, секретных сотрудников, служб перлюстрации и т. п. Между тем одно из важнейших отличий XX века, прежде всего в странах, оказавшихся в орбите влияния индустриальной цивилизации, — приход в политическую жизнь широких народных масс с меняющимися настроениями, со своими мозаичными представлениями о важнейших экономических и социальных проблемах; масс, способных глубоко воздействовать на политическое устройство страны. Политическое руководство в этих государствах оказалось перед необходимостью, в частности, совершенствовать систему политического контроля, постоянно отслеживая настроения всех социальных групп и реагируя на них соответствующим образом.

Советская система политического контроля в условиях однопартийной системы, уничтожения не только политической оппозиции, но и любых ростков гражданского общества имела мощные внутренние пороки, ведущие в конечном счете к будущей эрозии всей политической системы в целом. В демократических странах информация, которой располагает система политического контроля, и информация, доступная обществу, конечно, не идентичны полностью, но в большей, принципиальной своей части они совпадают или не противоречат друг другу.

Попытки утаить важную информацию, дезинформировать общество, нарушить гражданские права населения не исключены, но они могут обернуться политическим скандалом, поражением правящей партии на очередных выборах. Даже в самодержавной России, где существовали, особенно в начале XX века, ростки гражданского общества в виде подцензурной, но независимой прессы, органов местного самоуправления, Государственной думы, различных добровольных обществ и т. п., система политического контроля не могла утаить от общества значительную часть информации о реальных настроениях населения, помешать обсуждению важнейших проблем жизни страны, а тайный политический сыск встречал все более открытую оппозицию в печати и представительных учреждениях.

Советская система политического контроля уже на начальном этапе своего существования, в 1918–1928 годах, была призвана не только снабжать руководство страны объективной информацией о положении, настроениях и поведении всех социальных групп, содействовать политическому сыску и репрессиям, но и скрывать значительную, все увеличивающуюся массу фактов от населения, подменяя их дезинформацией. Это давало возможность целенаправленно формировать нужные режиму представления с учетом уже имеющихся.

В результате происходило все большее расхождение между информацией, представляемой населению, и информацией для узкого круга доверенных лиц. При этом секретная информация постепенно и все строже дозировалась на разных уровнях в зависимости от реального положения того или иного лица в системе власти. Это ставило высшие круги политического руководства в определенную зависимость от органов политического контроля, производивших отбор и анализ поступавшей к ним информации. А самим органам политического контроля постепенно приходилось все больше учитывать политические оценки руководства страны, подлаживая под них свою информацию.

Данная работа продолжает, но не закрывает огромную по своим историческим масштабам и крайне важную по своему научному значению тему. Надеемся, что нам и другим исследователям удастся в последующем, привлекая новые, недоступные пока архивные источники, продолжить разработку этой проблемы в самых различных ее аспектах.

ПРИЛОЖЕНИЕ № 1. ФОРМА ЦИФРОВЫХ ДАННЫХ О КРАСНОАРМЕЙСКОЙ КОРРЕСПОНДЕНЦИИ ЗА … МЕСЯЦ

(Приказ ОГПУ СССР № 56/18/с от 23 марта 1927 г. «О контроле почтово-телеграфной корреспонденции») [1235]

ПРИЛОЖЕНИЕ № 2. РУКОВОДЯЩИЕ СОТРУДНИКИ ИНФОРМАЦИОННОГО ОТДЕЛА И ПОЛИТКОНТРОЛЯ ВЧК — ОГПУ

Агаянц Александр Иванович (22.02.1900, село Чардахлы Елизаветпольской губ. — 29.12.1938, Берлин). Армянин. Отец — смотритель начального двухклассного училища. Образование: двухклассное сельское училище, мужская гимназия (Елизаветполь (Кировабад, Гянджа), 1917). Член РКП(б) с сентября 1919 года. После советизации Азербайджана (апрель 1920) в органах ЧК, на партийной работе в Азербайджане и Армении. Осенью 1922 года командирован на учебу в Москву, в Институт народного хозяйства имени К. Маркса. Ушел с третьего курса. В 1926–1931 годах — сотрудник ОГПУ в Москве (оперуполномоченный, пом. нач. отделения, нач. 7‑го отделения Информационного отдела и политконтроля ОГПУ с 01.12.1929). В 1931–1932 годах в Иркутске, в Полномочном представительстве ОГПУ в Восточно-Сибирском крае, нач. отделения Особого отдела. В 1932–1934 годах — ОГПУ, Москва, в анкете написано: «сотрудник». В 1934–1936 годах — Париж, Франция, Полпредство СССР, вице-консул. В 1936–1937 годах — Москва, НКВД, «сотрудник». В мае 1937 года возглавил Берлинскую легальную резидентуру. Умер 29.12.1938 после операции в немецкой клинике «Шарите». Похоронен на Донском кладбище в Москве.

Источник: Энциклопедия секретных служб России / Автор-сост. А. И. Колпакиди. М.: АСТ; Астрель; Транзиткнига, 2004. С. 419.

Алексеев Николай Николаевич (01.11.1893, Ржев — 09.12.1937, Москва). Русский. Из семьи земского уездного агронома и учительницы. Окончил Харьковскую гимназию (1912). Проучился один курс на физико-математическом факультете Московского университета, а затем поступил на юридический факультет Харьковского университета. Член партии эсеров (1910–1918). В 1915 году осужден на четыре года каторжных работ с заменой четырехлетней ссылкой в село Тулун Иркутской губернии. Член Учредительного собрания (от левых эсеров). Зам. наркома земеледелия А. Л. Колегаева (декабрь 1917 — март 1918). Член ЦК партии украинских эсеров-боротьбистов (1918–1919). С 1920 года в РКП(б). В рядах ВЧК — ГПУ — ОГПУ — НКВД с 1921 года. По линии ИНО в Париже (сентябрь 1921 — сентябрь 1922). Зам. нач. Секретно-оперативного управления (СОУ) ГПУ Я. С. Агранова. В 1924 году направлен ИНО ГПУ резидентом в Лондон. С июля 1925 года — зам. нач., с 15.07.1926 — нач. Информационного отдела ОГПУ. Полномочный представитель ОГПУ по Центрально-Черноземной области (февраль 1930 — март 1932), по Западно-Сибирскому краю (апрель 1932 — январь 1935). Пом. нач. ГУЛАГ НКВД СССР (январь — декабрь 1935), зам. нач. Волгостроя НКВД (январь 1935 — июнь 1937). Арестован 27.06.1937. Внесен в список «Москва-центр» 7 декабря 1937 года по 1‑й категории. Осужден «в особом порядке» 01.12.1937. Расстрелян 09.12.1937. Реабилитирован посмертно 20.06.1956 ВКВС СССР.

Источник: Петров Н. В., Скоркин К. В. Кто руководил НКВД, 1934–1941: Справочник / Под ред. Н. Г. Охотина, А. Б. Рогинского. М.: Звенья, 1999. С. 85–86.

Али-Кутебаров Эхдем Алиевич (1902, Кзыл-Орда — 03.03.1939, Москва). Член ВКП(б) с 1930 года (партбилет № 0683843). Старший лейтенант государственной безопасности. С 1923 года — уполномоченный Административного отдела ОГПУ СССР. С 1925 года — пом. нач. 2‑го отделения Информационного отдела (ИНФО) ОГПУ СССР. С 1926 года — пом. нач. ИНФО Полномочного представительства (ПП) ОГПУ Средней Азии (Ташкент). В 1931 году переведен на работу в Секретно-политический отдел (СПО) ОГПУ СССР (Москва). С 1933 по 1935 год — пом. нач. СПО ПП ОГПУ Нижне-Волжского края. С 1935 по 1937 год — инспектор при нач. УНКВД по Сталинградской области. С июня 1937 по май 1938 года — пом. нач. отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности и спекуляцией ГУРКМ НКВД СССР. Арестован 20.05.1938. По приговору Военной коллегии Верховного суда СССР от 2 марта 1939 года по ст. ст. 58-1 «а», 58-8 и 58–11 УК РСФСР осужден к расстрелу с конфискацией имущества. Приговор приведен в исполнение 03.03.1939. Заключением Главной военной прокуратуры от 29.04.2002 Э. А. Али-Кутебаров признан не подлежащим реабилитации.

Источник: Справка ЦА ФСБ 11.2023 № 10/А/И-3873.

Андреев Матвей Захарович (1888, Смоленск — 1955). Из рабочих. Образование: учился в двух смоленских начальных школах, но вышел в обоих из третьего класса. По профессии токарь-металлист, стаж — 16 лет. С 1910 по 1915 год — эсер-максималист. Член РСДРП с лета 1915 года (п/б № 119645). В апреле 1917 года — организатор Красной гвардии Сокольнического района (Москва), член штаба. В 1917–1918 годах товарищ председателя завкома. В 1918–1919 годах — нач. агентурной разведки дивизии 9‑й армии Южфронта, в 1919–1921 годах — в этой же армии комиссар подразделений. В 1921–1929 годах — в органах ВЧК — ОГПУ: нач. отделения Секретного отдела МЧК и Мосгуботдела ОГПУ (1921–1923), нач. отделения ИНФО ОГПУ (1924–1925), нач. 1‑го отделения ИНФО и ПК (1925–1927), пом. нач. 1‑го отделения ИНФО и ПК (1927–1929). Награда: знак «Почетный работник ВЧК — ОГПУ (V)».

Источники: Кадровый состав органов госбезопасности СССР. 1935–1939 (https://nkvd.memo.ru/index.php/НКВД: Главная_страница). Документ о награждении знаком «Почетный работник ВЧК — ОГПУ (V)»; ГАРФ. Ф. А539. Оп. 1. Д. 44. Л. 1; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 9. Д. 1598. Л. 207; Центральный государственный архив г. Москвы (ЦГАМ). Ф. 2192. Оп. 1. Д. 22. Л. 1, 3.

Антонов Дмитрий Александрович (1898, Санкт-Петербург —?). Русский. Член РКП(б) c 1919 года. В органах ВЧК — ОГПУ — НКВД с 1924 года. Пом. нач. 2‑го отделения ИНФО ОГПУ. До 28.02.1940 — пом. нач. 3‑го отдела ЖДСУ (Железнодорожное строительное управление) УНКВД Хабаровского края. Арестован 08.11.1939. Военным трибуналом войск НКВД Хабаровского края 06.03.1941 приговорен к семи годам лишения свободы. Президиумом Верховного Совета СССР 24.09.1942 освобожден из ИТЛ досрочно, судимость снята. На 02.09.1945 — нач. отделения УНКГБ Хабаровского края. Звания: старший лейтенант ГБ (с 07.10.1936), майор ГБ (на 21.02.1945), майор (на 02.09.1945). Награды: орден Красного Знамени (19.01.1945), орден Ленина (21.02.1945), орден Красной Звезды (02.09.1945).

Источник: Кадровый состав органов госбезопасности СССР. 1935–1939 (https://nkvd.memo.ru/index.php/НКВД: Главная_страница).

Артишевский Венедикт Венедиктович (1882, Виленская губерния — 1950, Москва). Поляк. Член РСДРП с 1902 года. С 1914 года служил в автомобильных частях в Москве. После Октября 1917 года заведующий Справочным отделом Солдатской секции и член Моссовета. С 1918 года — представитель Моссовета в ВЧК. С 1920 года нач. отделения Особого отдела ВЧК. С 1922 года — нач. отделения Информационного отдела ГПУ — ОГПУ. Нач. 5‑го отделения Информационного отдела ОГПУ (04.11.1925–1927). С 1927 года заведующий финансово-административным отделом и член Коллегии Центрархива РСФСР. Член Всесоюзного общества старых большевиков (с 1932 года). С 1938 года — директор Центрального межевого архива. До 1950 года — зам. директора по административно-хозяйственной части фундаментальной библиотеки АН СССР. Награда: Почетный знак ВЧК — ОГПУ (1923).

Источники: Энциклопедия секретных служб России / Автор-сост. А. И. Колпакиди. М.: АСТ; Астрель; Транзиткнига, 2004. С. 434; Московская власть: советские органы управления, март 1917 — октябрь 1993: Справочник / Сост.: С. Д. Гарнюк. М.: Изд. Главного архивного управления г. Москвы, 2011.

Ашмарин (Ахрамович) Витольд Францевич (1882, Санкт-Петербург — 1930, Москва). Поляк. Образование: 6‑я московская гимназия (1901), учился на историко-филологическом факультете Московского университета, исключен в феврале 1902 года, восстановлен в 1905‑м, но учебу не закончил. В 1902 году выслан в Сибирь (Елагинск, Верхнеудинск). В 1903 году переведен в Нижний Новгород. Член РСДРП с 1903 года. До 1917 года занимался газетной, книгоиздательской, театральной, кинематографической и переводческой деятельностью. В 1910 году был секретарем издательства «Мусагет», входил в кружок символистов («Ритмический кружок» Андрея Белого). После 1917 года — в Союзе киноработников, член коллегии Кинокомитета. В 1918–1920 годах — консультант по кино внешкольного отдела Наркомпроса, член коллегии Всероссийского фотокиноотдела, заведующий отделами искусства, рабочей жизни и партийной жизни редакции «Известий ВЦИК», литературный сотрудник издательства «Недра». Сценарист фильмов «Украденная юность» (1917), «Азиадэ» (1918), «Девяносто шесть» (1919). В 1920–1921 годах — член Президиума и секретарь ЦИК Белоруссии, член контрольной комиссии КП(б) Белоруссии, редактор партийного органа «Звязда», член Коллегии ЧК Белоруссии. В начале 1921 года назначен ответственным руководителем БелРОСТА. С сентября 1921 года — член Сибирского бюро ЦК РКП(б), редактор газеты «Советская Сибирь». В 1922 году — председатель Комиссии помощи голодающим при ВЧК. Временно исполняющий дела нач. Информационного отдела (ИНФО) (14.01.1922–28.02.1922), нач. ИНФО ГПУ — ОГПУ (01.03.1922–04.02.1924). В апреле 1924 года откомандирован на информационно-аналитическую работу в аппарат ЦК РКП(б) — ВКП(б), редактировал материалы пленумов ЦК. Страдал наркотической зависимостью (морфий), покончил жизнь самоубийством — застрелился из именного оружия на скамейке Петровского парка, излюбленного места московских символистов (по другим данным, в Сокольниках). Его предсмертное письмо на имя Сталина датировано 13.01.1930.

Источники: Кокурин А. И., Петров Н. В. ГПУ — ОГПУ (1922–1928) // Свободная мысль. 1998. № 7. С. 113–114; Энциклопедия секретных служб России / Авт. — сост. А. И. Колпакиди. М.: АСТ; Астрель; Транзиткнига, 2004.

Басов-Верхоянцев Сергей Александрович (03.09.1869 (1870) — 01.09.1952, Москва). Русский. Член партии с 1919 года. Из мелкопоместных дворян Тульской губернии. Учился в Тульской мужской классической гимназии. С 1883 года — в народовольческих кружках Тулы и Харькова. С 1887 года принимал участие в революционном движении, вел пропаганду среди крестьян, был народным учителем, потом рабочим; неоднократно подвергался арестам и высылке. За подготовку экспроприации в 1896 году был сослан на восемь лет в Якутскую область и Верхоянск (отсюда псевдоним Верхоянцев). Работал на метеорологической станции, участвовал в экспедиции по обследованию островов Новосибирского архипелага. В ссылке изучал языки и юриспруденцию. С осени 1904 года — в Париже, где стал слушателем Русской высшей школы общественных наук. Находясь в эмиграции в Париже, вступил в Боевую организацию эсеров. После начала Первой русской революции приехал в Петербург, участвовал в подготовке покушения на министра юстиции М. В. Муравьева. В январе 1905 года был арестован, содержался в Петропавловской крепости до амнистии в ноябре 1905 года. Автор революционно-сатирических сказок, в которых высмеивал самодержавие и прославлял трудовой народ («Конек-скакунок» и др.). С 1910 года жил в Петербурге. В начале Первой мировой войны стоял на позициях пораженчества; зимой 1916/17 года агитировал против войны казаков, стоявших в Петрограде. Летом 1917 года — депутат Петроградского совета. До лета 1918 года — левый эсер. В феврале 1919 года на короткое время был арестован Петроградской ЧК по проводимому под руководством нач. Следственной части С. А. Байковского делу о левоэсеровском кружке Р. В. Иванова-Разумника (по этому делу тогда же арестовывался А. А. Блок). В 1917–1919 годах — технический редактор Петроградского совета профсоюзов, с 1919 по 1920 год — технический редактор Железнодорожного комитета Северной ж. д. С 1926-го — политредактор Главлита Наркомпроса. Состоял в запасе ОГПУ (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 9. Д. 1617. Л. 26). В мае 1920 года был направлен на работу в ВЧК (нач. отделения Особого отдела). Находился в длительной спецкомандировке на Дальнем Востоке. С конца 1921 года переведен в Информационный отдел ВЧК — ОГПУ: уполномоченный по печати (до 01.12.1922), нач. отделения иностранной информации (декабрь 1922–1924), референт отдела (1924–1925). Политредактор в Наркомпросе (ноябрь 1925–1929). Затем работал в Музеях-усадьбах Л. Н. Толстого в Москве и Ясной Поляне (1930−1939). В 1927 году был награжден почетным оружием «за служение делу пролетарской революции». Состоял членом Всероссийского общества пролетарских писателей «Кузница». Урна с прахом захоронена в колумбарии Новодевичьего кладбища.

Источники: ГАРФ. Ф. 533. Оп. 2. Д. 127. Л. 3–4; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 34. Д. 342. Л. 17; Оп. 68. Д. 632. Л. 234; Ф. 613. Оп. 2. Д. 15; ЦГАМ. Ф. П-64. Оп. 2. Д. 721. Л. 19.

Бортновский Бронислав Брониславович (12.04.1894, Варшава — 03.11.1937, Москва). Поляк. Из семьи служащего. Образование: реальное училище (1912), учеба в Варшавском политехническом университете (не закончил). Член Социал-демократической партии Польши и Литвы (СДКПиЛ) (1912). Арест (1914), ссылка в Саратов. Освобожден в 1915 году. Чертежник. После Февраля 1917 года — член Саратовского совета рабочих депутатов. После Октября 1917 года — секретарь польского комиссариата Наркомата по делам национальностей РСФСР. С 1918 года — в ВЧК, секретарь Ф. Э. Дзержинского и следователь отдела по борьбе с контрреволюцией. 31.08.1918 — один из участников штурма английского посольства в Петрограде, в ходе перестрелки получил тяжелое ранение. С 1920 года — зав. информацией, зам. нач. и нач. Разведывательного управления — военный комиссар по разведке штаба Западного фронта. Нач. Информационного отдела (21.09.1921 — 13.01.1922), зам. нач. Иностранного отдела ВЧК (январь — февраль 1922). Руководитель совместной резидентуры ОГПУ и РУ РККА в Берлине (февраль 1922 — декабрь 1924). Пом. нач. Разведывательного управления РККА и нач. агентурного отдела (апрель 1925 — июнь 1929). В распоряжении Главного управления РККА в связи с болезнью (июль 1929 — январь 1930). С 1930 года — на руководящей работе в Коммунистической партии Польши и в Коминтерне — представитель компартии Польши, член Политбюро ЦК компартии Польши, зам. члена Президиума ИККИ, член Центрального совета Военно-научного общества СССР (ЦС ВНО СССР) и военной комиссии ИККИ. С 1934 года — председатель Исполкома Польско-Прибалтийского регионального секретариата (лендерсекретариата) ИККИ. Арестован в июне 1937 года. 03.11.1937 решением Военной коллегии Верховного суда (ВКВС СССР) приговорен к расстрелу, в тот же день приговор был приведен в исполнение. Реабилитирован в 1955 году. Награда: орден Красного Знамени (1928).

Источники: Энциклопедия секретных служб России / Авт. — сост. А. И. Колпакиди. М.: АСТ; Астрель; Транзиткнига, 2004. С. 468; Алексеев М. А., Колпакиди А. И., Кочик В. Я. Энциклопедия военной разведки. 1918–1945 гг. М., 2012. С. 142; Кокурин А. И., Петров Н. В. ГПУ — ОГПУ (1922–1928) // Свободная мысль. 1998. № 7. С. 113–114.

Бочкарев Андрей Прокофьевич (1898, село Тенекаево, Пильнинский уезд Нижегородской губернии —?). Русский. Член партии с 1917 года. В Красной армии с января 1918 года, в органах ВЧК с 1918 года. Годы службы: 1918–1930, 1942–1946. На январь 1925 года — уполномоченный ИНФО по иностранной информации, в 1929 году — нач. отделения в ИНФО и ПК. В годы Великой Отечественной войны капитан 218-го отдельного стрелкового батальона внутренних войск. Награды: орден Красной Звезды (12.05.1945), «За выслугу лет в войсках, органах НКВД и милиции НКВД».

Источники: РГАСПИ. Ф. 613. Оп. 2. Д. 15; Память народа (https://pamyat-naroda.ru). Учетно-послужная карточка.

Буцевич Александр Станиславович (1888, Люблинская губерния — 10.09.1936). Поляк, из дворян. В 1900–1906 годах учился в Псковском кадетском корпусе. По дальнейшему образованию агроном. До 1919 года — анархо-синдикалист. С 1919 года — член партии большевиков. В 1921 году — пом. нач. политуправления Западного фронта. В органах ВЧК — ОГПУ — НКВД с 1923 года: нач. 9‑го отдела СОУ (Секретно-оперативное управление) (1923–1924), пом. нач. ИНО (Иностранный отдел) ОГПУ (1924), зам. нач. ИНФО ОГПУ (февраль 1924–1929). С 1929 года — на ответственных должностях в ПП ОГПУ по Ивановской промышленной области (ИПО). До 10.09.1936 — особоуполномоченный УНКВД по Дальневосточному краю. Старший лейтенант ГБ.

Источники: Кадровый состав органов госбезопасности СССР. 1935–1939; Советская деревня глазами ВЧК — ОГПУ — НКВД. Документы и материалы. М.: РОССПЭН, 2000. Т. 2.

Герасимова Марианна Анатольевна (1901, Саратов — 04.12.1944, Москва). Из дворян. Русская. Отец — А. А. Герасимов (1867–1928), участник революционного движения, журналист; дядя — мореплаватель В. А. Русанов. Образование среднее. Член партии с 1919 года. Во время дискуссии 1923 года голосовала за платформу Троцкого. Служба в органах ОГПУ — НКВД с 1923 года: 1925–1926 — пом. уполномоченного 2‑го отделения ИНФО ОГПУ СССР, 1926–1928 — пом. нач., с 1929 — нач. 2‑го отделения ИНФО и ПК ОГПУ СССР, 1929–1930 — нач. и пом. нач. ИНФО ОГПУ СССР, в 1935 — нач. 5‑го отделения СПО ГУГБ НКВД СССР (литераторы, печать, кино, искусство), в 1935 году уволена из НКВД «по болезни» (энцефалит головного мозга). В июне 1939 года арестована. Письмо А. А. Фадеева в адрес Л. П. Берии (копия И. В. Сталину) в ее защиту результатов не имело. 29.12.1939 осуждена ОСО НКВД СССР на пять лет ИТЛ. В 1940–1944 годах срок наказания отбывала в Карлаге, затем вернулась в Москву. В ноябре 1944 года покончила самоубийством. 17.02.1958 реабилитирована Военным трибуналом Московского военного округа. Награда: знак «Почетный работник ВЧК — ГПУ» (V) № 710 (1932).

Источники: https://centrasia.org/person.php?st=1359117014 (дата обращения: 22.11.2023); https://istmat.org/node/55937; #Репрессии@histvoendok.

Запорожец (Гарькавый) Иван Васильевич (06.01.1895, Большой Токмак, Таврическая губерния — 14.08.1937, Москва). Украинец, из семьи агронома. Учился в Харьковском аграрном училище. Член украинской партии социалистов-революционеров (1913–1914). Участвовал в Первой мировой войне, в 1915 году попал в австрийский плен. Освобожден в 1918 году, вступил в Красную армию. Член партии боротьбистов (1918–1919). Член РКП(б) с 1919 года. Заведующий военным отделом Киевского губотдела КП(б)У (1920). В ВЧК — ОГПУ — НКВД с 1921 года: в ИНО ВЧК на нелегальной работе в Польше, Чехословакии, Австрии; в центральном аппарате ИНО ГПУ (1922–1923); в Экономическом управлении ОГПУ (пом. нач. и нач. отделения внешней торговли и финансов) (1923–1924); в советском посольстве в Берлине (1924), пом. нач. ИНО ОГПУ (1925), в советском посольстве в Вене (резидент советской разведки) (1925–1927); пом. нач. Информационного отдела ОГПУ (1927–1929), пом. нач. Секретно-политического отдела ОГПУ (1929–1931); зам. нач. Секретно-политического отдела ОГПУ СССР, зам. полномочного представителя ОГПУ в Ленинградском военном округе — Управления НКВД по Ленинградской области, нач. Особого отдела НКВД ЛВО, первый зам. нач. УКВД ЛО (1931–1934). С конца августа по ноябрь 1934 года находился на излечении в военном госпитале (сломанная нога). В связи с убийством С. М. Кирова осужден 23.01.1935 «за преступно-халатное отношение» к охране Кирова к трем годам заключения, но наказание не отбывал, в апреле 1935 года был назначен зам. нач. Управления дорожного строительства Дальстроя, с ноября 1935 года — нач. Транспортного управления «Дальстроя». 01.05.1937 вновь арестован, доставлен в Москву. Внесен в расстрельный список от 14.08.1937 по 1‑й категории. Расстрелян в «особом порядке» 14.08.1937. Место захоронения — могила невостребованных прахов № 1 крематория Донского кладбища. По заключению Главной военной прокуратуры (ГВП) РФ от 10.10.1991 в реабилитации отказано.

Источники: Н. И. Запорожец. Отец (Памяти И. В. Запорожца) // Возвращенные имена; Кирилина А. Неизвестный Киров. СПб.: Нева; М.: Олма-Пресс, 2002. С. 494–495; Альманах «Россия XX век». http://www.alexanderyakovlev.org/almanah/almanah-dict-bio/1016567/7 (дата обращения: 10.03.2024).

Калачников Аркадий Витальевич (1902, село Нытева Оханского уезда — 1939). Родился в семье священника. Русский. В РКП(б) с 1920 года. Образование: среднее незаконченное. До 1918 года учился; сотрудник редакции газеты «Красноармеец» (1918); служил в РККА (с 1919 года); делопроизводитель военного госпиталя, Томск (1919–1920); секретарь, пом. военкома военного госпиталя, Томск (1920–1921); военком Омских военных курсов лекпомов РККА (1921); военком госпиталя, 29‑я стрелковая дивизия (1921–1922); нач. политчасти Военно-санитарного управления Сибирского ВО (1922); инспектор Полит. управления Киевского ВО (1922–1923); политический инспектор Главного военно-санитарного управления РККА (1923–1924); уполном. ИНФО ОГПУ СССР (29.08.1924–23.08.1927); пом. нач. отделения ИНФО и ПК ОГПУ СССР (23.08.1927–24.01.1929); нач. 1‑го отделения ИНФО и ПК ОГПУ СССР (24.01.1929–24.02.1930); являлся ответственным за составление информационных сводок по политическому положению в СССР (включая деятельность троцкистов); нач. отделения ИНФО ПП ОГПУ по Московской области (24.02.1930–01.09.1930); зам. нач. отделения ИНФО ПП ОГПУ по Московской области (01.09.1930–16.03.1931; нач. отделения СПО ПП ОГПУ по Московской области (16.03.1931–15.02.1932); пом. нач. СПО ПП ОГПУ по Московской области (15.02.1932–11.10.1933); в распоряжении ОК ОГПУ СССР (11.10.1933–15.10.1933); нач. 3‑го отдела управления Дмитлага ОГПУ — НКВД СССР (15.10.1933–16.11.1934); врид нач. 3‑го отделения ГУЛАГ НКВД СССР (16.11.1934–17.08.1935); нач. отдела охраны ГУЛАГ НКВД СССР (17.08.1935–06.1938); пом. нач. учетно-распред. отдела ГУЛАГ НКВД СССР (28.06.1938–15.07.1938); арестован 15.07.1938; решением Военной коллегии (ВК) Верховного суда СССР осужден 09.03.1939 к заключению в ИТЛ; умер в заключении; решением ВК Верховного суда СССР 11.09.1958 приговор отменен и дело прекращено за отсутствием состава преступления, реабилитирован. Звание: старший лейтенант ГБ 15.09.1936. Награда: знак «Почетный работник ВЧК — ГПУ (XV)» (04.02.1933).

Источники: Кадровый состав органов госбезопасности СССР. 1935–1939; Скоркин К. В. НКВД РСФСР 1917–1923. М., 2008.

Калькис Рудольф Эрнестович (1896, Фридрихштадтский уезд Курляндской губернии — 1945). Латыш. Из крестьян. Член РКП(б) с сентября 1919 года. Образование среднее: учился три года в двухклассном сельском волостном училище, окончил; учился два года в трехклассном церковно-приходском городском училище (Якобштад), окончил в 1914 году. Рабочий-землеукладчик строительства железной дороги (Сарапул, Вятская губерния (1915–1916)). Армия (1917): рядовой 2‑го запасного арт. дивизиона, 1‑я арт. бригада, Кавказский фронт. Инспектор отдела уголовного розыска управления милиции Костромской губернии (1918); пом. зав. отделом уголовного розыска управления милиции Симбирской губернии (1919–1920); зам. зав. отделом уголовного розыска управления милиции Сибири (1920); зав. отделом уголовного розыска управления милиции Сибири (1920–1921). В органах ВЧК с 1921 года: сотрудник Омской губернской ЧК (1921); сотрудник, зам. нач. части ВЧК (1921–1922). Зав. админ. подотделом отдела управления Актюбинской губернии (1922); зав. отделом управления Актюбинской губернии (12.10.1922–14.12.1922); зам. пред. Актюбинского губисполкома (10.1922–12.1922); врид пред. Актюбинского губисполкома (07.12.1922–12.1922); врид пред. Актюбинского губ. ЭКОСО (декабрь 1922); зав. Центральным отделом уголовного розыска НКВД Киргизской ССР (1922–1923); пом. нач. отделения ОГПУ СССР (1923–1924); нач. отделения Отдела политконтроля ОГПУ СССР (1924–1925); зам. нач. отделения ИНФО и ПК ОГПУ СССР (1925–1929); нач. 6‑го отделения Информационного отдела СОУ ОГПУ СССР (1929–1930); сотрудник Полпредства ОГПУ по Центрально-Черноземной области (1930); нач. Елецкого окр. отдела ГПУ (1930); нач. Елецкого опер. сектора ОГПУ (1930–1931); нач. Острогожского опер. сектора ОГПУ (28.09.1931–09.12.1931); нач. Курского опер. сектора ОГПУ (09.12.1931–10.04.1934). 10.04.1934 отстранен от занимаемой должности с направлением в распоряжение особо уполномоченного Коллегии ОГПУ за механическое составление заключений — постановлений по делу контрреволюционного образования без ознакомления с материалами самого дела, отсутствие должного контроля следствия и упорное нереагирование на предупреждение ОГПУ. Сотрудник ГУРКМ ОГПУ СССР (1934); нач. 1‑го отделения отдела уголовного розыска ГУРКМ НКВД СССР (1934–1937); секретарь парткома ГУРКМ НКВД СССР (1937–1938); пом. нач. отдела уголовного розыска ГУРКМ НКВД СССР (1938); уволен из НКВД 03.10.1938 по болезни. Звание: майор милиции (05.08.1936). Награды: орден «Знак Почета» (13.11.1937), знак «Почетный работник ВЧК — ГПУ (XV)» (20.12.1932).

Источники: Кадровый состав органов госбезопасности СССР. 1935–1939; Скоркин К. В. НКВД РСФСР 1917–1923. М., 2008; Алленова В. А. К вопросу о кадровом составе Полномочного представительства ОГПУ по ЦЧО // Воронежский вестник архивиста: Научно-информационный ежегодник. Воронеж: Фортуна, 2020. Вып. 18. С. 188.

Крымский (Шматко) Андрей Поликарпович (1893–?). Украинец. Из батраков. Образование: сельская школа, общеобразовательные курсы ОГПУ, не окончил. Член партии с декабря 1919 года, п/б № 358037. До 1919 года — на канцелярской работе в кооперативных и советских учреждениях. В органах ЧК (Особых отделах) с 1919 года. С 1919 по июль 1920 года — нач. части Особотделения 59‑й дивизии 5‑й армии; с июля 1920 года — нач. отделения Особого отдела Туркфронта. С июля 1922 года — в ГПУ. С ноября 1922 по декабрь 1922 года — начальник отделения СО ГПУ; с декабря 1922 по сентябрь 1923 года — уполномоченный отделения СО ГПУ; с сентября 1923 по ноябрь 1925 года — начальник отделения ОПК ГПУ; начальник 3‑го отделения ИНФО и ПК ОГПУ (04.11.1925–01.1927). С ноября 1927 по февраль 1928 года — в резерве АО ОГПУ; с марта по май 1928 года — уполномоченный ИНФО ПП ОГПУ Урала, временно исполняющий обязанности помощника начальника ИНФО по ПК ОГПУ; с мая 1928 года — помощник начальника ИНФО по ПК ПП ОГПУ Урала. В 1927 году был награжден серебряным портсигаром.

Источники: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 9. Д. 1801. Л. 249; Ф. 613. Оп. 2. Д. 15. Л. 44; Справка Управления ФСБ по Омской области, 22.03.2024 № 109/10/20.

Кучеров Владимир Александрович (01.08.1901, деревня Потеряхино, Некоузская волость Мологского уезда Ярославской губернии —?). Русский. Из крестьян. Образование низшее. Член партии с 1919 года. В РККА с сентября 1919 года. В органах ВЧК — ОГПУ — НКВД с 1919 года. В 1919–1926 годах сотрудник ОО Ярославского губотдела, ВЧК, МЧК, подразделений ОГПУ СССР. В 1926–1931 годах — секретарь ИНФО и ПК ОГПУ, пом. нач. 3‑го отделения ИНФО ОГПУ. Секретарь СПО ОГПУ СССР (на 20.12.1932). Секретарь 4‑го отдела ГУГБ НКВД СССР (до 19.06.1937). Освобожден от должности с направлением в распоряжение ОК НКВД СССР (19.06.1937). Нач. Хозяйственного управления (ХОЗУ) НКПС СССР (на 24.11.1942). Нач. ХОЗУ НКГБ СССР (1945). Закончил службу 24.10.1946, полковник. Звания: капитан государственной безопасности (ГБ) с 08.12.1935, майор ГБ с 27.12.1941, полковник ГБ на 03.11.1944. Награды: знак «Почетный работник ВЧК — ОГПУ (XV)» (20.12.1932), орден «Знак Почета» (24.11.1942), орден Красного Знамени (03.11.1944), орден Ленина (21.02.1945), орден Отечественной войны II степени (29.07.1945).

Источник: Кадровый состав органов госбезопасности СССР. 1935–1939; Память народа (https://pamyat-naroda.ru). Учетно-послужная карточка.

Лобов Прокопий Максимович (1899, деревня Дубровка Веневского уезда Тульской губернии —?). Русский. Член ВКП(б) с 1918 года (партбилет № 080445). С декабря 1918 года в органах ВЧК. В 1919 году — зам. пред. ЧК Московского железнодорожного узла. С 1921 года — пом. оперуполномоченного и уполномоченный Особого отдела (ОО) Туркфронта. С 1922 года — нач. отделения по борьбе с бандитизмом ОО ГПУ 13‑го стрелкового корпуса и нач. Чарджуйского особпоста. В 1923 году — уполномоченный ОО ОГПУ Туркфронта. В 1924 году — пом. нач. 3‑го отделения Отдела политконтроля ОГПУ СССР. С 1927 года — старший инспектор, затем пом. нач. 3‑го отделения ИНФО ОГПУ СССР. С 1929 года — нач. 3‑го отделения ИНФО ОГПУ СССР. С 1931 года — в резерве ПП ОГПУ Ленинградского военного округа (ЛВО). С 1932 года — нач. Учетно-статистического отдела ПП ОГПУ ЛВО. С 1933 года — пом. нач. ОО и нач. 3‑го отделения ОО ПП ОГПУ ЛВО. С 1934 года — пом. нач. ОО и нач. 3‑го отделения ОО УНКВД Ленинградской области. Арестован 09.01.1935; Военной коллегией Верховного суда СССР 23.01.1935 по ст. 193 п. 17 «а» УК РСФСР осужден на два года ИТЛ. Срок наказания отбывал на Колыме. Повторно арестован 15.06.1937. Решением Особого совещания при НКВД СССР от 23.10.1939 по ст. ст. 58-1 «а», 17-58-8 и 58–11 УК РСФСР сослан в один из районов Казахстана сроком на три года. Решением Особого совещания при НКВД СССР от 26.04.1941 из-под стражи освобожден и направлен в распоряжение ГУЛАГа. В январе 1945 года перешел на работу в Московскую городскую коллегию адвокатов, где проработал до августа 1947 года. До ареста — без определенных занятий. Вновь арестован 30.03.1948 и на основании ст. 7-35 УК РСФСР Постановлением Особого совещания при МГБ СССР от 28.07.1948 направлен в ссылку в район Колымы сроком на пять лет. По Постановлению Особого совещания при МГБ СССР от 11.12.1948 во изменение Постановления от 28.07.1948 ссылка на Колыму заменена ссылкой в Казахскую ССР на тот же срок. Заключением Главной военной прокуратуры от 24.10.2001 признан не подлежащим реабилитации.

Источник: Справка ЦА ФСБ 11.2023 № 10/А/И-3873.

Лундин Аркадий Григорьевич (1900, Екатеринослав —?). Еврей. Из семьи лесоторговца. Образование: начальное училище, четыре года в реальном училище, факультет общественных наук МГУ. Организатор Союза молодежи (1917–1918). В партии с февраля 1918 года. Управделами Царицынского губсовнархоза, тов. председателя губкомола, нач. отдела губвоенкомата (1918–1920). В органах ЧК — с 1920 года: пом. нач. отделения (1920–1923), нач. отделения ИНФО и ПК ОГПУ (1923–1929). По общественной линии — председатель правления клуба (на 16.07.1929). В 1940‑х годах работал в авиационной промышленности (нач. отдела Гипавиапрома), цензором в Мособлгорлите; старший библиотекарь общественно-политической группы научно-библиографического отдела Всесоюзной государственной библиотеки иностранной литературы (ВГБИЛ) (1955–1956). Награды: орден «Знак Почета» (16.09.1945), медали «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945», «За трудовое отличие» (22.03.1944).

Источники: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 9. Д. 1832. Л. 113; Ф. 613. Оп. 2. Д. 24. Л. 99; Память народа; Подвиг народа (https://pamyat-naroda.ru); https://inostranka100.tilda.ws/staff-biofoto-l (дата обращения: 17.11.2023).

Маркарьян (Маркарян) Сергей Николаевич (Сердак Микаэлович) (1898, Степанаван Эриванской губернии — 08.10.1937, Москва). Армянин. Из семьи ремесленника. Член РСДРП с 1915 года. Образование: окончил Тифлисскую армяно-григорианскую духовную семинарию (1917). В органах ВЧК — ОГПУ — НКВД с мая 1918 года. В 1918–1923 годах — нач. КРО Аз ЧК, нач. КРО Астраханской горЧК, инспектор ВЧК, первый зам. зав. Спецотделом ВЧК, зам. полпреда ГПУ на Кавказе. В 1923–1929 годах — пом. нач. Отдела политконтроля (с сентября 1923 года), одновременно зам. или пом. нач. отдела ИНФО и ПК ОГПУ (с ноября 1925 года). В 1929–1931 годах — председатель ГПУ Армении, зам. секретаря Коллегии ОГПУ СССР. В 1931–1933 годах — пом. нач. Главной инспекции милиции и нач. уголовного розыска. С 29.03.1933 — зам. нач. ГУ РКМ при ОГПУ СССР. Зам. нач. УНКВД по Саратовской области (1937). Арестован 13.06.1937. Включен 03.10.1937 в список «Москва-Центр: бывшие сотрудники НКВД, 1 категория». 08.10.1937 осужден к высшей мере наказания. Расстрелян в тот же день. Реабилитирован 23.06.1956. Звание: директор милиции (с 11.07.1936) [равнялось комиссару государственной безопасности 2‑го ранга в ГУГБ НКВД]. Награда: знак «Почетный работник ВЧК — ОГПУ (XV) (20.12.1932).

Источники: ВЧК: 1917–1922. Энциклопедия. М., 2013. С. 267–268; Тумшис М. Щит и меч Советского Союза. Справочник: краткие биографии руководителей органов государственной безопасности СССР и союзных республик (декабрь 1922 — декабрь 1991 гг.). М.: Ун-т Дмитрия Пожарского, 2016.

Медведев Иван Александрович (1891–?). Русский. Из рабочих. Образование: окончил начальное городское училище в Петербурге и два семестра рабфака Покровского. По профессии сапожник, стаж работы — пять лет. Член коллегии по приему на службу в Военном контроле, зам. нач. Управления военного контроля. Нач. Петроградского военно-цензурного отделения Управления военной цензуры РВС (не ранее февраля, но не позже начала апреля 1919–1921 годов). В органах ВЧК — ОГПУ с 1921 года: нач. отделения и пом. нач. подотдела военной цензуры ИНФО ВЧК — ГПУ (1921–1922), пом. нач. ПК (декабрь 1921–1925), пом. нач. ИНФО и ПК (ноябрь 1925–1927).

Источники: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 9. Д. 1852. Л. 19; Оп. 65. Д. 139. Л. 121; Оп. 68. Д. 632. Л. 234 об.; Ф. 613. Оп. 2. Д. 15. Л. 41 об.; РГВА. Ф. 1. Оп. 2. Д. 19. Л. 5–17; РГВИА. Ф. 13836. Оп. 1. Д. 722. Л. 29; Д. 742. Л. 4; Северная коммуна. 1919. 5 апреля. С. 4.

Назарбекова (Назарбекян) Арфениг (Арфеник, Арленик) Захаровна (1893, Тавриз — 1966, Москва). Из семьи землевладельца. Образование среднее. Член РКП(б) с 1917 года. В 1917–1919 годах — библиотекарь, член коллегии Наркомата национальностей. В 1919–1921 годах — секретарь партбюро и зав. женотделом Грозненского окружного парткома. В 1921–1923 годах — в ЦК КП(б) Армении, член коллегии Ревтрибунала Армении. В 1923–1925 годах — зав. секретной частью Наркомфина СССР, следователь Мосгубсуда. В органах ОГПУ — НКВД с 1926 года: уполномоченный, пом. нач. 2-го, 8-го, 7‑го и 1‑го отделений ИНФО ОГПУ; врид нач. 8‑го отделения ИНФО ОГПУ (с 01.12.1929); уполномоченный ОО ПП ОГПУ по ДВК (1931–1934), уполномоченный 6‑го отделения ОО ГУГБ НКВД СССР (до 13.04.1936), оперуполномоченный 4‑го отделения особоуполномоченного НКВД СССР (с 13.04.1936), исключена из списков личного состава (27.08.1936), старший инспектор 3‑го отдела ГУЛАГ НКВД СССР. Лейтенант ГБ (с декабря 1935 года). С 27.03.1940 — на пенсии. Персональный пенсионер союзного значения с 01.01.1955. Похоронена в колумбарии Новодевичьего кладбища (Москва).

Источник: http://istmat.info/node/55937 (дата обращения: 13.08.2023); http://ckorbim.com (дата обращения: 30.11.2023).

Наймон (Найман) Борис Ефимович (1897, Бобруйск —?). Из семьи портного-кустаря. В 1914–1916 годах — учитель. Член партии с 1917 года. В Гражданскую войну — секретарь уездного комитета РКП(б), нач. информации при штабе 16‑й армии. В ВЧК — ОГПУ с 1919 года: председатель Бобруйской уездной ЧК; с февраля 1923 по октябрь 1925 года — уполномоченный ИНФО, начальник 2‑го отделения (внутренней информации) ИНФО ОГПУ; с октября 1925 по октябрь 1928 года — начальник отделения ИНФО и ПК ОГПУ. С 31 октября 1928 года уволен с формулировкой: «за невозможностью использовать на работе в ОГПУ». В 1926 году окончил Институт народного хозяйства им. Плеханова.

В 1928–1931 годах — инспектор и руководитель группы транспортного машиностроения ЦКК ВКП(б) НКРКИ СССР; в 1931–1936 годах — начальник Центрального управления подвижного состава и зап. частей Наркомпути (так в документе), начальник треста машиностроения НКПС; в 1936–1937 годах — начальник паровозовагоноремонтного завода им. Ланцуцкого (г. Гомель). Арестован 13 декабря 1937 года, «привлечен к уголовной ответственности как участник контрреволюционной троцкистской и вредительской организации». В 1927 году награжден почетным боевым оружием «Браунинг».

Источник: Справка Управления ФСБ по Омской области, 22.03.2024 № 109/10/20; https://wiki.bobr.by/index.php?title (дата обращения: 23.11.2023).

Новик Иван Андреевич (1890, село Литовка Слуцкого уезда Минской губернии — 1940). Сын крестьянина, белорус. Окончил трехклассную приходскую школу и одногодичную народную министерскую школу. С 1912 года — в армии: служил в кавалерии, писарь, чиновник военного времени. Награжден Георгиевской медалью. Член РКП(б) с июля 1918 года. В Красной армии с 1918 года: нач. хозяйственной части, работа в военно-цензурном отделении. С августа 1921 года в ВЧК, с 01.09.1921 — нач. Петроградского отделения цензуры, нач. Отдела политконтроля Петроградского (Ленинградского) ГПУ, пом. нач. Информационного отдела ОГПУ. С начала 1930‑х годов работал в советских диппредставительствах в Праге и Берлине. С июля 1936 года — в Управлении НКВД Ленинградской области: инспектор (на правах нач. отдела), нач. спецотдела УГБ УНКВД по ЛО (с 14.12.1936), нач. 9‑го отдела. Арестован 26.04.1938. Был включен в Список № 3 («Москва-Центр») от 20.08.1938. Особым совещанием при НКВД СССР приговорен 04.08.1938 к восьми годам лагерей. Умер на Колыме в 1940 году. Реабилитирован 16 апреля 1958 года. Восстановлен в КПСС 22.08.1989. Звание: старший лейтенант ГБ. Награда: подарок (22.12.1937).

Источники: Кадровый состав органов госбезопасности СССР. 1935–1939; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 417. Л. 251; ЦГАИПД СПб. Ф. 1728. Оп. 1. Д. 28277; Д. 551279; Д. 640453.

Прокофьев Георгий Евгеньевич (1895, Киев — 14.08.1937, Москва). Из дворян. Образование: окончил Киевскую гимназию, юридический факультет Киевского университета и первый курс Коммерческого института. Анархо-коммунист (1916–1919). В 1917–1918 годах — сотрудник Киевского исполкома высших учебных заведений. В 1918–1919 годах — на подпольной работе на Украине. Член РКП(б) с декабря 1919 года. В 1919–1920 годах — нач. политпросветотдела 12‑й армии, в 1920 году — Первой конной армии. После демобилизации в 1920 году служил политработником в системе железнодорожного транспорта. В сентябре 1920 года по рекомендации Ф. Э. Дзержинского принят на работу в ВЧК. С сентября 1920 года — пом. нач. Закордонной части ОО ВЧК. Уполномоченный 6‑го и 12‑го спецотделений ИНО ВЧК (1921), одновременно с мая по декабрь 1921 года — пом. нач. 15‑го спецотделения ОО ВЧК. Зам. нач. Закордонной части ИНО ВЧК — ГПУ (с 02.12.1921). Пом. нач. ИНО ГПУ (01.07.1922–04.02.1924). Одновременно (ноябрь — декабрь 1922 года) — пом. нач. Особого бюро при СОУ ГПУ по административной высылке антисоветских элементов интеллигенции. Нач. ИНФО ОГПУ СССР (04.02.1924–15.07.1926). Одновременно (1925) врид нач. отдела ПК ОГПУ (с ноября 1925 года отдел ПК был объединен с отделом ИНФО). Одновременно (17.02.1926–06.08.1931) нач. Экономического управления ОГПУ. С 25.10.1929 — второй член Коллегии ОГПУ СССР. Одновременно (13.11.1930–18.08.1931) — член Президиума ВСНХ СССР и уполномоченный СТО СССР по автострою в Нижнем Новгороде, а с 01.04.1931 — нач. Управления Беломорстроя НКПС СССР. Нач. Особого отдела ОГПУ СССР (06.08.1931–25.10.1931). Зам. наркома РКИ СССР с 16.10.1931. Зам. председателя ОГПУ СССР (с 17.11.1932). Одновременно (27.12.1932–04.01.1934) нач. ГУРКМ ОГПУ СССР. Одновременно член Комиссии ЦК ВКП(б) по политическим (судебным) делам (с 16.01.1933) и член Комиссии советского контроля при СНК СССР (11.02.1934). Зам. (второй) наркома внутренних дел СССР (с 10.07.1934). По совместительству — уполномоченный НКВД СССР при СНК РСФСР и председатель общества «Динамо» (с 07.09.1934). Освобожден от работы в НКВД и назначен зам. (29.09.1936), затем (02.10.1936) первым зам. наркома связи СССР Г. Г. Ягоды. Выведен из Комиссии ЦК ВКП(б) по политическим (судебным) делам (23.01.1937). Переведен в запас ГУГБ НКВД (20.02.1937). Снят с занимаемого поста (05.04.1937). Арестован 11.04.1937. Обвинен в «участии в контрреволюционной заговорщицкой организации внутри Наркомата связи СССР и подготовке покушения на наркома внутренних дел СССР тов. Н. И. Ежова». Внесен в сталинский расстрельный список «в особом порядке» от 14.08.1937 (за включение его в 1‑ю категорию высказались Сталин и Молотов). 14.08.1937 приговорен к смертной казни «в особом порядке». Приговор приведен в исполнение в тот же день вместе с группой осужденных в ОП руководящих и оперативных сотрудников НКВД СССР (всего 25 человек). Место захоронения — могила невостребованных прахов № 1 крематория Донского кладбища. В посмертной реабилитации отказано. Звание: комиссар ГБ 1‑го ранга (26.11.1935). Награды: орден Красного Знамени (03.04.1930), знак «Почетный работник ВЧК — ГПУ» (1923), знак «Почетный работник ВЧК — ГПУ» (20.12.1932), знак «Почетный работник РКМ» (01.04.1933).

Источники: Петров Н. В., Скоркин К. В. Кто руководил НКВД, 1934–1941: Справочник / Под ред. Н. Г. Охотина, А. Б. Рогинского. М.: Звенья, 1999. С. 349–350.

Рабинович Давид Абрамович (08.08.1900, Харьков — 23.07.1978, Москва). Еврей. Обучался в Петроградской консерватории по классу фортепиано (1914–1917), окончил Московскую консерваторию (1930). Член партии с 1925 года. В органах ВЧК — ОГПУ с 1920 года: нач. отделения ИНФО ВЧК (1921), нач. отделения госинформации (1922), нач. отделения секретной информации (1923), уполномоченный КРО ОГПУ (с 1924). С 1930 года консультант, зам. управляющего издательством «Музгиз», зав. музотделом газеты «Советское искусство» (1938–1943). Автор критических статей, рецензий. Постановлением Особого совещания (ОСО) при МГБ СССР от 28.07.1948 осужден к 25 годам ИТЛ. 13.09.1955 дело прекращено. Освобожден 01.10.1955, реабилитирован. Автор книг: «Руслан и Людмила». М., 1932 (соавтор — Л. Калтат), «Композитор Дмитрий Шостакович». М.: Советский композитор, 1959 (на англ. яз. — Лондон, 1960) и «Портреты пианистов». М.: Советский композитор, 1962.

Источники: Большая биографическая энциклопедия. М., 2009; Советская деревня глазами ВЧК — ОГПУ — НКВД. 1918–1939. Т. 2.

Соловьев Иван Феофанович (Феонович) (1895–?). Из крестьян. Образование начальное, по профессии железнодорожный конторщик. Член партии с 1919 года. В органах ВЧК — ОГПУ — НКВД с 1919 года. Секретарь ИНФО и ПК, нач. 5‑го отделения ИНФО ОГПУ (01.12.1929). Нач. Кокандского сектора НКВД (до 11.02.1936). Пом. нач. ОО УГБ, нач. 3‑го отделения ОО УГБ НКВД Узбекской ССР (11.02.1936–08.08.1936). Пом. нач. Самаркандского сектора НКВД Узбекской ССР (08.08.1936–03.09.1938). Зам. нач. УНКВД Ташкентской области Узбекской ССР (03.09.1938–13.03.1939). Уволен согласно ст. 38 п. «б» Положения (13.03.1939). Подвергался репрессиям. Обвинение — ст. 132 п. «а» УК Узбекской ССР. Военным трибуналом войск НКВД Средне-Азиатского округа приговорен к 10 годам лишения свободы. Освобожден в 1943 году, досрочно. Звание: старший лейтенант ГБ (03.02.1936). Награда: орден Трудового Красного Знамени Узбекской ССР (23.04.1933).

Источники: Кадровый состав органов госбезопасности СССР. 1935–1939; РГАСПИ. Ф. 613. Оп. 2. Д. 24.

Соснин Михаил Кузьмич (20.09.1900, село Боголюбово, Суздальский уезд, Владимирская губерния —?). Русский. Член партии c 1921 года. Пом. секретаря ИНФО ОГПУ. Оперуполномоченный 3‑го отделения Особоуполномоченного НКВД СССР (до 20.12.1936). Старший инспектор 8‑го отделения 8‑го отдела ГУГБ НКВД СССР (20.12.1936–01.01.1937). Оперуполномоченный отделения 8‑го отдела ГУГБ НКВД СССР (01.01.1937–25.03.1939). С 25.03.1939 — зам. нач. СО НКВД СССР (по февраль 1945 года). С июня 1937 по январь 1940 года — заместитель начальника отделения 1‑го Спецотдела НКВД СССР; с января 1940 по октябрь 1943 года — начальник отделения 1‑го Спецотдела НКВД СССР; с октября 1943 по ноябрь 1950 года — заместитель начальника отдела 1‑го Спецотдела НКВД СССР; с ноября 1950 по январь 1952 года — начальник сектора, он же начальник отдела «А» МГБ СССР [так в документе]. С 15 января 1952 года уволен с военной службы «по возрасту». Персональный пенсионер союзного значения с 01.01.1980. Звания: лейтенант ГБ (05.01.1936), старший лейтенант ГБ (25.03.1939), подполковник ГБ (20.09.1943). Награды: письменный прибор (1927), часы (1930, 1932), боевое оружие (1937), знак «Почетный работник ВЧК — ОГПУ (XV)» (09.05.1938), орден «Знак Почета» (20.09.1943), орден Красного Знамени (03.11.1944), орден Ленина (21.02.1945), медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.» (1945), медаль «В память 800-летия Москвы» (1948), орден Красного Знамени (1950).

Источники: Кадровый состав органов госбезопасности СССР. 1935–1939; Кокурин А. И., Петров Н. В. ГПУ — ОГПУ (1922–1928) // Свободная мысль. 1998. № 7. С. 123; Справка Управления ФСБ по Омской области, 22.03.2024 № 109/10/20.

Стуков Иннокентий Николаевич (04.08.1887, село Тунка, Иркутский уезд, Иркутская губерния — 04.11.1936, Москва). Сын священника. Образование: реальное училище в Троицкосавске, учился в Психоневрологическом институте, который не окончил, затем в пехотном военном училище. Член РСДРП с 1905 года, большевик. Провел в царских тюрьмах шесть лет, в 1911 году бежал из ссылки в Томской губернии. В 1917 году — член Московского областного бюро РСДРП(б). Депутат Учредительного собрания от Владимирского, Калужского и Тверского округов. С 1918 года в РККА, член Реввоенсовета 5‑й армии. В 1919 году — председатель Уфимского ревкома, в 1920‑м — председатель Уфимского губкома РКП(б). Редактор газеты «Советская Сибирь». Нач. Информационного отдела ВЧК (1921). В 1920–1921 годах примыкал к «децистам». В 1926–1927 годах участвовал в объединенной оппозиции, после чего был исключен из партии и сослан. В последующие годы на военной и хозяйственной работе в Москве. В 1936 году — нач. сектора экономических исследований Народного комиссариата финансов РСФСР. Арестован 21.03.1936. Приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР к расстрелу. Приговор приведен в исполнение 04.11.1936. Реабилитирован посмертно 30.11.1957.

Источники: Протасов Л. Г. Люди Учредительного собрания: портрет в интерьере эпохи. М.: РОССПЭН, 2008; Кокурин А. И., Петров Н. В. ГПУ — ОГПУ (1922–1928) // Свободная мысль. 1998. № 7. С. 111.

Сурта Иван Захарович (10.11.1893, Беседовичи Хотимского района Могилевской губернии — 20.12.1937, Минск). Белорус. Из крестьян. Образование: Могилевская фельдшерская школа (1910–1914), медицинский факультет 2‑го Московского государственного университета (1918), Институт красной профессуры естествознания (1930–1932). В Первую мировую войну фельдшер на Западном фронте. Анархо-коммунист. Член РКП(б) с 1918 года — председатель Климовичского уездного исполкома (март 1918), председатель Гомельского губисполкома (1919). В ВЧК — ОГПУ: зам. нач. Секретного отдела ВЧК (01.07.1921–12.06.1922), пом. нач. по общей части Секретного отдела ГПУ (08.06.1922–01.05.1923), нач. Отдела политконтроля ОГПУ (01.05.1923–28.07.1925), секретарь комитета ВКП(б) — ОГПУ (1926–1930). Зам. наркома просвещения БССР (1930–1933), нарком здравоохранения БССР (1933–1936), президент АН БССР (1936–1937). Член ЦИК БССР (1935–1937), кандидат в члены Президиума, затем член Президиума ЦИК БССР (1936–1937). Автор работы по вопросам методологии и истории природоведения. Арестован 27.08.1937; Военной коллегией Верховного суда СССР в декабре 1937 года по статьям 69, 70 и 76 УК БССР осужден к высшей мере наказания. Расстрелян 20.12.1937. Реабилитирован 28.04.1956.

Источники: Беларуская энцыклапедыя: У 18 т. Мінск: Беларуская энцыклапедыя, 2002. Т. 15. С. 283; Возвращенные имена: Сотрудники АН Беларуси, пострадавшие в период сталинских репрессий / Сост. и авт. предисл. Н. В. Токарев; под ред. А. С. Махнача. Мн.: Навука i тэхніка, 1992. С. 102–103; Кокурин А. И., Петров Н. В. ГПУ — ОГПУ. 1922–1928 // Свободная мысль. 1998. № 7. С. 116.

Этингоф Борис (Абрам) Евгеньевич (16.10.1887, Вильно — 1958, Москва). Еврей. Из купцов. Член РСДРП с 1904 года (исключался в 1936 году, восстановлен в 1954‑м). Делегат II съезда Советов в октябре 1917 года. Член редакции газеты «Известия ВЦИК» (до 1918 года). Нарком просвещения Терской Советской республики (1918). Редактор газеты «Набат» (Баку), редактор газеты «Коммунист» (Владикавказ) (1918–1920). Уполномоченный Наркомпроса РСФСР по просвещению горских народов Кавказа (1920–1921). В ноябре 1920 года написал докладную записку о необходимости разрешить преподавание арабского языка в школах Северного Кавказа. Нач. подотдела военной цензуры Информационного отдела ВЧК (ноябрь 1922 года). Нач. Отдела политконтроля ВЧК — ГПУ (01.12.1921–01.05.1923). Одновременно (по должности) пом. заведующего Главлитом, член коллегии Главлита (08.08.1922–01.1923). Член Комитета по контролю за репертуаром (с 10.03.1923). Зам. ректора Института востоковедения в Москве (с ноября 1923 года). Зав. Ближневосточным отделом НКИД РСФСР — СССР (до 1927 года). Генеральный консул СССР в Стамбуле (1927–1929). Директор типографии ВЦИК, зав. издательством «Власть Советов», зав. издательством «Федерация» (1929–1931). Директор Государственного музея изобразительных искусств (21.03.1932–27.07.1933). Зам. нач. Главного управления по делам искусств Наркомата просвещения РСФСР (1933–1934). Член Верховного суда СССР (1934–1936). Автор ряда очерков по истории революционного движения в России.

Источники: Справочник по истории Коммунистической партии Советского Союза. 1898–1991 (http://www.knowbysight.info); Кокурин А. И., Петров Н. В. ГПУ — ОГПУ. 1922–1928 // Свободная мысль. 1998. № 7. С. 114; ГАРФ. Ф. 2306. Оп. 1. Д. 406. Л. 41.

ПЕРЕЧЕНЬ УСЛОВНЫХ ОБОЗНАЧЕНИЙ И СОКРАЩЕНИЙ

ВКП(б) — Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков)

ВСНХ — Высший совет народного хозяйства

ВЧК — Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем (с августа 1918 года — Всероссийская чрезвычайная комиссия при СНК по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности)

ВЦ — военная цензура

ВЦИК РФ — Всероссийский центральный исполнительный комитет Российской Федерации

ВЦИК СССР — Всероссийский центральный исполнительный комитет Союза Советских Социалистических Республик

Главполитвод — Главное политическое управление водного транспорта

Госинфтройка — Государственная информационная тройка

ГПУ — Государственное политическое управление при НКВД РСФСР

Губвоенкомат — Губернский военный комиссариат

Губземотдел — Губернский земельный отдел

Губисполком — Губернский исполнительный комитет

Губком РКП(б) — ВКП(б) — Губернский комитет Российской коммунистической партии (большевиков) — Всесоюзной коммунистической партии (большевиков)

Губпродком — Губернский продовольственный комитет

Губпрофсовет — Губернский профессиональный совет

Губсовнархоз — Губернский совет народного хозяйства

ЗапВО — Западный военный округ

ИНФО — Информационный отдел

КРО — Контрразведывательный отдел

МВО — Московский военный округ

МЧК — Московская чрезвычайная комиссия

Наркомвнудел — Народный комиссариат внутренних дел

Наркомвоендел — Народный комиссариат по военным и морским делам

Нарковоенмор — Народный комиссариат по военным делам (с 12.11.1923)

Наркоминдел — Народный комиссариат иностранных дел

Наркомпочтель — Народный комиссариат почт и телеграфов

Наркомпуть — Народный комиссариат путей сообщения

НКВТ — Народный комиссариат внешней торговли

НКтруда — Народный комиссариат труда

ОГПУ — Объединенное государственное политическое управление при СНК СССР

ОО — Особый отдел

Оргбюро ЦК — Организационное бюро Центрального комитета

ПК — Петербургский (Петроградский) комитет

Политбюро ЦК — Политическое бюро Центрального комитета

ПП ОГПУ в ЛВО — Полномочное представительство ОГПУ в Ленинградском военном округе

ПриВО — Приволжский военный округ

Продармия — Продовольственная армия

ПСР — Партия социалистов-революционеров

ПУОКР — Политическое управление округа

ПУР РККА — Политическое управление Рабоче-крестьянской Красной армии

РВС — Революционный военный совет

РВСР — Революционный военный совет республики

РКП(б) — Российская коммунистическая партия (большевиков)

РОСТА — Российское телеграфное агентство

РСДРП(б) — Российская социал-демократическая партия (большевиков)

РСФСР — Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика

СНК — Совет народных комиссаров

СО — Секретный отдел

Совдеп — Совет депутатов

СПО — Секретно-политический отдел

ТО ВЧК — Транспортный отдел ВЧК

Уком — уездный комитет

ЦК — Центральный комитет

ЦКК — Центральная контрольная комиссия

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

НЕОПУБЛИКОВАННЫЕ ИСТОЧНИКИ ИЗ АРХИВНЫХ ФОНДОВ

Архив Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Государственный архив Брянской области (ГАБО)

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ)

Коми республиканский государственный архив общественно-политических движений и формирований (КРГА ОПДФ)

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ)

Российский государственный военно-морской архив (РГА ВМФ)

Российский государственный военный архив (РГВА)

Центральный архив Федеральной службы безопасности Российской Федерации (ЦА ФСБ)

Центральный государственный архив историко-политических документов Санкт-Петербурга (ЦГАИПД СПб)

Центральный государственный архив Санкт-Петербурга (ЦГА СПб)

ОПУБЛИКОВАННЫЕ ИСТОЧНИКИ

Периодическая печать

Былое (Париж)

Знамя

Известия (ВЦИК РСФСР — ЦИК СССР)

Известия ЦК КПСС

Известия ЦК РКП(б)

Красная газета

Ленинградская правда

Новый журнал (Нью-Йорк)

Петроградская правда

Почтово-телеграфный журнал

Правда (ЦК РСДРП(б) — РКП(б) — ВКП(б))

Сборники документов

Архив ВЧК: Сб. документов / Отв. ред. В. Виноградов, А. Литвин, В. Христофоров. М.: Кучково поле, 2007.

В. И. Ленин и ВЧК: Сб. документов. М.: Политиздат, 1987.

Военные архивы России. М., 1993. Вып. 1.

ВЧК/ГПУ: документы и материалы / Ред. — сост. Ю. Г. Фельштинский. М.: Издательство гуманитарной литературы, 1995.

Высылка вместо расстрела: Депортация интеллигенции в документах ВЧК — ГПУ. 1921–1923 / Вступ. ст., сост. В. Г. Макарова, В. С. Христофорова; коммент. В. Г. Макарова. М.: Русский путь, 2005.

Голос народа. Письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918–1932 гг. / Сост. С. В. Журавлев, В. В. Кабанов, Т. П. Миронова, А. К. Соколов, Т. В. Сорокина, Е. В. Хандурина; отв. ред. А. К. Соколов. М.: РОССПЭН, 1997.

Из докладной записки информотдела ОГПУ об антисоветских проявлениях в деревне за 1925–1927 гг. // Советская деревня глазами ВЧК — ОГПУ — НКВД. 1918–1939. Документы и материалы: В 4 т. Т. 2. С. 626–641.

Из истории ВЧК: Сб. документов. 1917–1921 гг. М.: Политиздат, 1958.

История Советской Конституции: Сб. документов. 1917–1957. М.: АН СССР, 1957. С. 79.

К XIV Съезду РКП(б): 1. От XIII к XIV съезду (к организационному отчету ЦК). 2. Отчеты отделов ЦК РКП(б). М.; Л.: Госиздат, 1925.

Красная книга ВЧК. М.: Политиздат, 1989. Т. 1–2.

Крестьянские истории: российская деревня 1920‑х гг. в письмах и документах / Сост. С. С. Крюкова. М.: РОССПЭН, 2001.

Кронштадт. 1921 г. Документы. М.: МФД, 1997.

Левые эсеры и ВЧК: Сб. документов. Казань, 1996.

Ленин В. И. Неизвестные документы. 1891–1922. 2-е изд. М.: РОССПЭН, 2017.

Лубянка. Сталин и ВЧК — ГПУ — ОГПУ — НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 — декабрь 1936. Т. 1 / Сост. В. Н. Хаустов, В. П. Наумов, Н. С. Плотникова. М.: МДФ, 2003.

Неизвестная Карелия. Документы спецорганов о жизни республики. 1921–1940 гг. Петрозаводск, 1997.

Остракизм по-большевистски: Преследования политических оппонентов в 1921–1924 гг. / Сост., предисл. В. Г. Макарова, В. С. Христофорова; коммент. В. Г. Макарова. М.: Русский путь, 2010.

«Очистим Россию надолго…» Репрессии против инакомыслящих. Конец 1921 — начало 1923 г.: Документы. М.: МФД; Материк, 2008.

Перелистывая документы ЧК. Царицын-Сталинград. 1917–1945: Сб. документов и материалов. Волгоград: Нижне-Волжское кн. изд-во, 1987.

Переписка секретариата ЦК РКП(б) с местными партийными организациями (январь — март 1919 г.): Сб. документов. М., 1971.

Письма во власть. 1917–1927. Заявления, жалобы, доносы, письма в государственные структуры и большевистским вождям / Сост. А. Я. Лившин, И. Б. Орлов. М.: РОССПЭН, 1998.

Полное собрание законов Российской империи (ПСЗ). Собр. 2‑е. 1825–1881. Т. XXXVII. № 38346.

Разведка и контрразведка в лицах. Энциклопедический словарь российских спецслужб / Авт. — сост. А. Диенко, предисл. В. Величко. М.: Русский мир, 2002.

Сатанинский Ленин. Стихотворные послания Председателю Совета Народных Комиссаров. 1917–1918 гг. / Публ. С. Вакунова, Д. Нохотович // Неизвестная Россия. XX век. М., 1993. Вып. 4.

Сборник программ политических партий России. СПб., 1905. Вып. 1; СПб., 1906. Вып. 2.

Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемое при правительствующем Сенате. За 1914 год. Пг., 1915. Отдел первый, ст. 2057.

«Совершенно секретно»: Лубянка — Сталину о положении в стране (1922–1934 гг.): Сб. док. в 10 т. / Ин-т рос. истории РАН, Центр. архив ФСБ РФ, Науч. совет РАН «История международных отношений и внешней политики России», Науч. совет РАН по истории соц. реформ, движений и революций, Комис. историков России и Финляндии, АН Финляндии, Фонд «Дом наук о человеке» (Франция); отв. ред. А. Н. Сахаров, В. С. Христофоров. М.: ИРИ РАН, 2001–2017.

Советская деревня глазами ВЧК — ОГПУ — НКВД. 1918–1939. Документы и материалы: В 4 т. / Под ред. А. Береловича, В. Данилова. М.: РОССПЭН, 1998–2000. Т. 1. 1918–1922 гг.; Т. 2. 1923–1929 гг.

Ф. Э. Дзержинский — председатель ВЧК — ОГПУ. 1917–1926 / Сост. А. А. Плеханов, А. М. Плеханов. М.: МФД; Материк, 2007.

Полные собрания сочинений

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. М.: Политиздат, 1969–1970. Т. 33–43, 45.

Сталин И. В. Сочинения. М., 1947–1949. Т. 4–11.

Стенографические отчеты, протоколы и резолюции

ВКП(б) в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Изд. 5. М., 1936. Ч. 1.

Восьмой съезд РКП(б). Протоколы. М., 1959.

Второй всесоюзный съезд инженеров и техников — членов профсоюзов 9–14 декабря 1924 г. Отчет по стенограммам и резолюции съезда. М., 1925.

Государственная дума. Третий созыв: Стенографический отчет. Сессия 1. Ч. 2. Заседание 48‑е. СПб., 1908. Стб. 1707, 1713–1716, 1720, 1721, 1725.

Государственная дума. Четвертый созыв: Стенографические отчеты. 1913 г. Сессия 1. Ч. 2. Заседание 52‑е. СПб., 1913. Стб. 2000, 2011–2014.

Девятый съезд РКП(б). Протоколы. М., 1960.

Десятый съезд РКП(б). Стенографический отчет. М., 1963.

Двенадцатый съезд РКП(б). Стенографический отчет. М., 1968.

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898–1988). Изд. 9. М.: Политиздат, 1983. Т. 2–3.

Народное просвещение в РСФСР к 1926/1927 уч. году. Отчет НКП РСФСР за 1925–1926 уч. год. М.; Л., 1927.

Одиннадцатый съезд РКП(б). Стенографический отчет. М., 1961.

Тринадцатый съезд РКП(б). Май 1924 г. Стенографический отчет. М., 1963.

Четырнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1925 года. Стенографический отчет. М., 1926.

Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стенографический отчет. М.; Л.: ГИЗ, 1928.

Авторефераты

Боева Л. А. Деятельность ВЧК — ОГПУ по контролю за лояльностью граждан политическому режиму, 1921–1924 гг.: Автореф. дисс. … канд. ист. наук. М., 2002.

Булкин А. В. Партийное руководство деятельностью органов госбезопасности (на примере Пензенской губернии в 1918–1928 гг.): Автореф. дисс. … канд. ист. наук. Л.: ЛГУ, 1984.

Вандышева Г. А. Крестьянство Ленинградской области накануне и в период НЭПа: Автореф. дисс. … канд. ист. наук. СПб.: ЛГУ имени А. С. Пушкина, 2004.

Власов М. В. Социально-экономические и политические отношения в симбирской деревне в нэповский период: Автореф. дисс. … канд. ист. наук. Ульяновск, УГПУ имени И. Н. Ульянова, 2006.

Володина Н. А. Становление и развитие советской системы политического контроля в 1917–1953 гг. (на примере Среднего Поволжья): Автореф. дисс. … докт. ист. наук. М.: МПГУ, 2010.

Девятов С. В. Возникновение и становление единовластия в Советской России. 1922–1927 годы: Автореф. дисс. … докт. ист. наук. М.: ГАСБУ, 1998.

Дианов С. А. Политический контроль в Пермском крае в 1919–1929 гг.: Автореф. дисс. … докт. ист. наук. Пермь, ПГПУ, 2007.

Еремина Е. В. Социально-политические воззрения крестьянства северной деревни в 20‑е годы XX века: Автореф. дисс. … канд. ист. наук. Сыктывкар: СГУ, 2007.

Захарова Л. Б. Российское общество в 1920‑е гг. XX века. Социальный аспект развития (Самарская, Саратовская, Симбирская губернии): Автореф. дисс. … канд. ист. наук. Самара, 2001.

Калинина Ю. В. Политотделы в системе политического контроля на Балтийском флоте: 1919–1921: Автореф. дисс. … канд. ист. наук. СПб., 2007.

Катков А. П. Политический контроль в советском обществе в 20–30‑е годы: Автореф. дисс. … канд. ист. наук. Саратов, 2000.

Лебедев А. Г. Руководство коммунистической партии органами ВЧК. 1918–1920 гг. (На материалах партийных организаций Калужской и Тульской губерний): Автореф. дисс. … канд. ист. наук. М.: МПГИ, 1981.

Лозбенев И. Н. Общественные настроения и протестные движения в период НЭПа в центральной части европейской России (1921–1929): Автореф. дисс. … докт. ист. наук. М.: ГОУВПО, 2013.

Майданов И. И. Коммунистическая партия — организатор и руководитель чрезвычайных комиссий по борьбе с контрреволюцией (1917–1921 гг.). (На материалах Белорусской ССР): Автореф. дисс. … канд. ист. наук. М.: МГУ, 1977.

Миронова Т. П. Общественное сознание российского крестьянства в 20‑е годы XX века: По материалам Европейской части России: Автореф. дисс. … канд. ист. наук. М.: МПГУ, 1998.

Митрохин А. В. Общественно-политические настроения крестьянства в 1921–1927 гг. (на материалах Рязанской губернии): Автореф. дисс. … канд. ист. наук. М., 2012.

Мякотин А. А. Крестьянство и Советская власть в 1921–1927 гг.: По материалам Средневолжских губерний: Автореф. дисс. … канд. ист. наук.

Офицерова Н. В. Политический контроль в промышленном сообществе в 1920‑е гг. (на материалах Северо-Запада России): Автореф. дисс. … канд. ист. наук. СПб., 2010.

Скоропад А. Э. Комсомол как объект открытого политического контроля (1918–1929 гг.): Автореф. дисс. … канд. ист. наук. Тамбов, 2013.

Сухарев А. А. Власть и общество зауральского города в условиях нэпа: 1921–1929 годы (на материалах Тюмени): Автореф. дисс. … канд. ист. наук. Тюмень: ТГУ, 2015.

Хришкевич Т. Г. Общественно-политические настроения крестьянства Северо-Запада России в период НЭПа (1921–1929 гг.): Автореф. дисс. … канд. ист. наук. Псков, 2002.

Чекушкин А. Н. Общественно-политическая жизнь Мордовии в конце 1920‑х — начале 1930‑х гг.: Автореф. дисс. … канд. ист. наук. Саранск, 2004.

Шагинян В. В. Политическая идеология партии большевиков в массовом сознании населения Европейской части России в 1921–1929 гг.: Автореф. дисс. … канд. ист. наук. Армавир, 2006.

Материалы конференций

Балбышкин Ю. А. Перипетии внутрипартийной борьбы в центре и на местах в 1924 — начале 1925 года // Российская история XX века: проблемы науки и образования. Материалы научной конференции 15–16 сентября 2004 г. М.: МПГУ, 2004.

Батулин П. В. Военная цензура и создание советской пограничной охраны // Государственные учреждения России XX–XXI вв.: традиции и новации: материалы Всероссийской научной конференции, посвященной памяти профессора Н. П. Ерошкина. Москва, 30 января 2008 г. М.: РГГУ, 2008. С. 158–162.

Куренков Г. А. ОГПУ — НКГБ и защита государственной тайны в партийном и государственном аппарате. 1923–1941 годы // Исторические чтения на Лубянке. Отечественные и зарубежные спецслужбы: история и современность: материалы XXII международной научной конференции (Москва, 6–7 декабря 2018 года). М.: Об-во изучения истории отечественных спецслужб, 2018.

Офицерова Н. В. К вопросу об изменении деятельности ВЧК — ОГПУ в заводском пространстве в 1920‑е годы // Исторические чтения на ул. Андропова, 5. История органов безопасности: материалы V междунар. науч. конф. Петрозаводск: ПетрГУ, 2014. С. 61–62.

Офицерова Н. В. Образ рабочего глазами чекистов (на материалах 1920‑х годов) // Исторические чтения на ул. Андропова, 5. История органов безопасности. Материалы VI международной научной конференции, посвященной 70-летию Победы советского народа в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов (Петрозаводск, 1–3 июня 2015 года). Петрозаводск: ПетрГУ, 2016.

Брошюры

Долой произвол и насилие над гражданами! / Неприкосновенность личности, жилища и переписки / РСДРП. Женева: Изд. «Искры». 1905. № 3.

Воспоминания, дневники, письма

Авзегер Л. Я вскрывал ваши письма. Из воспоминаний бывшего тайного цензора МГБ // Время и мы. Нью-Йорк; Тель-Авив; Париж, 1980. № 55. С. 224–253; № 56. С. 254–278.

Агабеков Г. С. ГПУ. (Записки чекиста). Берлин: Стрела, 1930.

Булгаков М. А. Под пятой: мой дневник. М.: Правда, 1990.

Воспоминания: из бумаг С. Е. Крыжановского, последнего государственного секретаря Российской империи. Берлин: Петрополис, 1938.

Генис В., Ершова А. «Птицегонство надоело до смерти…» Из дневника И. И. Литвинова 1922 г. // Неизвестная Россия. XX век. М.: Моск. город. объединение архивов, 1993. Вып. 4.

Дзержинский. Всевозвышающее чувство любви… Документы. Письма. Воспоминания / Сост. А. М. Плеханов, А. А. Плеханов. М.: Аква-Терм, 2017.

Кин Д. Заметки делегата X съезда партии // Борьба классов. 1931. № 1. C. 27.

Куллэ Р. Мысли и заметки. Дневник 1924–1932 годов // Новый журнал (Нью-Йорк). 1992. № 184–187.

Ленину о Ленине. Письма 1918–1921 гг. / Публ. Г. А. Бордюгова // Неизвестная Россия. XX. М., 1992. Вып. 1. С. 13–15.

Майский С. Черный кабинет. Из воспоминаний бывшего цензора. Пг.: Былое, 1922.

Паскаль П. Русский дневник: Во французской военной миссии (1916–1918). Екатеринбург: Гонзо, 2014.

Пришвин М. М. Дневники. М., 1994. Т. 2. 1918–1919 гг.

Само прошедшее, как оно было… Переписка Анны Кравченко и Александра Спундэ. М., 1990.

Чуковский К. И. Дневники. 1901–1929. М., 1991.

Справочные издания и учебные материалы

Алексеев М. А., Колпакиди А. И., Кочик В. Я. Энциклопедия военной разведки. 1918–1945 гг. М., 2012.

Большая биографическая энциклопедия. М., 2009.

ВЧК. 1917–1922. Энциклопедия / Авт. — сост. А. М. Плеханов, А. А. Плеханов. М.: Вече, 2013.

Кокурин А. И., Петров Н. В. ГПУ — ОГПУ (1922–1928) // Свободная мысль. 1998. № 6, 7.

Новейший политологический словарь / Сост. Д. Е. Погорелый и др. Ростов-на-Дону, 2010.

Петров Н. В., Скоркин К. В. Кто руководил НКВД, 1934–1941: Справочник / Под ред. Н. Г. Охотина, А. Б. Рогинского. М.: Звенья, 1999.

Политбюро и органы государственной безопасности / Сост., вступ. ст., коммент. О. Б. Мозохина. М.: Кучково поле, 2017.

Скоркин К. В. НКВД РСФСР. 1917–1923. М.: Объед. редакция МВД России, 2008.

Советская военная энциклопедия. М.: Воениздат, 1980. Т. 8. «Ташкент» — Ячейка.

Тумшис М. Щит и меч Советского Союза: Справочник: краткие биографии руководителей органов государственной безопасности СССР и союзных республик (декабрь 1922 — декабрь 1991 гг.). М.: Ун-т Дмитрия Пожарского, 2016.

Хрестоматия по истории России. 1917–1940 / Под ред. М. Е. Главацкого. М.: Аспект Пресс, 1994.

Энциклопедия секретных служб России / Авт. — сост. А. И. Колпакиди. М.: АСТ; Астрель; Транзиткнига, 2004.

Научные исследования

Абинякин Р. М. Бывшие белые офицеры в РККА в 1920‑е гг. // Российская история. 2013. № 4. С. 116–128.

Абинякин Р. М. Особый учет бывших белых офицеров в Советской России и СССР в 1920‑е гг. // Ученые записки Орловского государственного университета. Серия «Гуманитарные и социальные науки». 2010. № 3–1. С. 66–75.

Агафонов В. К. Заграничная охранка. Пг., 1918.

Альбац Е. Мина замедленного действия. Политический портрет КГБ СССР. М.: Русслит, 1992.

Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Советский период: Антология / Сост. М. Дэвид-Фокс. Самара: Самарский университет, 2001.

Аренд X. Истоки тоталитаризма. М.: ЦентрКом, 1996.

Арон Р. Демократия и тоталитаризм. М.: Лит. — изд. студия «РИФ», 1993.

Баберовски Й. Красный террор. История сталинизма / Пер. с нем. М.: РОССПЭН, 2007.

Бакунин А. В. История советского тоталитаризма. Генезис. Кн. 1. Екатеринбург, 1996.

Баранов А. В. Информационно-аналитическая деятельность Полномочного представительства ОГПУ СССР по Северо-Кавказскому краю (1924–1927 гг.) как фактор политических процессов в условиях НЭПА // Политическая история России: Прошлое и современность. Исторические чтения. СПб.: Любавич, 2018. Вып. XV. «Гороховая, 2» — 2017.

Баранов А. В. Многоукладное общество Северного Кавказа в условиях новой экономической политики. Краснодар: Изд-во КубГУ, 1999.

Баранов А. В. Общественное мнение и политическая активность казачества Юга России в условиях свертывания нэпа (1926–1929 гг.) // Клио. СПб., 2013. № 6. С. 72–77.

Баранов А. В. Политические настроения земледельцев казачьего Юга России в условиях «расширения» НЭПа 1924–1926 гг. (по материалам информационных сводок ОГПУ) // Новейшая история России. 2013. № 3. С. 112–124.

Батулин П. В. Военная цензура в период Первой мировой войны и революции 1917–1918 гг.: проблема сущности и преемственности // Проблемы истории, философии, культуры. Магнитогорск: МаГУ, 2006. С. 141–155.

Батулин П. В. Когда советская почтово-телеграфная цензура стала перлюстрацией? // История книги и цензуры в России. Третьи Блюмовские чтения. 27–28 мая 2014 г. СПб.: ЛГУ им. А. С. Пушкина, 2015. С. 189.

Бережков В. Внутри и вне «Большого Дома». СПб.: Библиополис, 1995.

Блюм А. В. За кулисами «Министерства правды». Тайная история советской цензуры. 1917–1929. СПб.: Гуманит. Агентство «Академический проект», 1994.

Богомолов И. К. Правила работы военного контроля почтовой корреспонденции в России в 1917 г. /// Социальные и гуманитарные науки. Отечественная и зарубежная литература. Серия 5. История. М.: ИНИОН РАН, 2024. № 1. С. 122–143.

Боева Л. А. Деятельность ВЧК — ОГПУ по формированию лояльности граждан политическому режиму (1921–1924). М.: Спутник, 2003.

Боева Л. А. «Особенная каста»: ВЧК — ОГПУ и укрепление коммунистического режима в годы нэпа. М.: АИРО-XXI, 2009.

Большаков А. М. Деревня. 1917–1927. М., 1927.

Большакова О. В. За пределами тоталитаризма: сравнивая сталинизм и нацизм (реферат) // Труды по россиеведению: Сб. научных трудов. М.: ИНИОН РАН, 2011. Вып. 3.

Бордюгов Г. А. Правда для служебного пользования. Из документов личного архива Ф. Э. Дзержинского / Публ. Г. А. Бордюгов // Неизвестная Россия. XX век. М., 1992. Вып. 1.

Бордюгов Г. А., Козлов В. А. История и конъюнктура. М., 1992.

Борисов Ю. С. Политическая система конца 20–30‑х годов. О Сталине и сталинизме // Историки спорят. 13 бесед. М.: Политиздат, 1989. С. 228–304.

Боффа Дж. История Советского Союза: В 2 т. М.: Международные отношения, 1990. Т. 1.

Брянцев М. В. Англо-советский конфликт 1927 года в представлении населения советской провинции // Новейшая история России. 2017. № 3. С. 101–111.

Букшпан Я. М., Кафенгауз Л. Б. Россия после большевистского эксперимента (программа экономического возрождения страны, составленная «Национальным центром» в 1919 году) / Публ. А. С. Велидова // Неизвестная Россия. XX век. М., 1992. Вып. 1. С. 148–183.

Бутенко А. П. Откуда и куда идем: взгляд философа на историю советского общества. Л., 1990.

Бухарин Н. И. Избранные произведения. М.: Политиздат, 1988.

Великанова О. В. Разочарованные мечтатели: Советское общество 1920‑х гг. М.: Политическая энциклопедия, 2017.

Верт Н. История советского государства. 1900–1991. М.: Прогресс-Академия, 1992.

Викторов Б. А. Без грифа «секретно». Записки военного прокурора. М.: Юридическая литература, 1990.

Виноградов В. К. Об особенностях информационных материалов ОГПУ как источника по истории советского общества // «Совершенно секретно»: Лубянка — Сталину о положении в стране (1922–1934 гг.). М., 2001. Т. 1. Ч. 1: 1922–1923.

Власть и оппозиция. Российский политический процесс XX столетия. М.: РОССПЭН, 1995.

Войтиков С. С. Армия и власть. Корнилов, Вацетис, Тухачевский. 1905–1937. М.: Центрполиграф, 2016.

Войтиков С. С. Отечественные спецслужбы и Красная армия. 1917–1921. М.: Вече, 2010.

Волкогонов Д. Ленин. Политический портрет. М.: Новости. 1994. Т. 2.

Володина Н. А. Политический контроль в советском государстве: 1917–1953 гг. Пенза: ПГУАС, 2009.

Воробьев С. В. Социальные настроения рабочих Уральской области в середине 1920‑х гг.: (по информационным сводкам ОГПУ) // Известия УрФУ. Серия 2. Гуманитарные науки. 2019. Т. 21. № 3 (190). С. 217–234.

ВЧК (1917–1922 гг.): к столетию создания: Сб. статей и документов / Отв. ред. B. C. Христофоров. М.: ИРИ РАН, 2017.

Геллер М., Некрич А. Утопия у власти. История Советского Союза с 1917 года до наших дней. 2‑е изд., испр. и доп. London: OPI, 1986.

Гимпельсон Е. Г. НЭП и советская политическая система. 20‑е годы / М.: Ин-т рос. истории РАН, 2000.

Гимпельсон Е. Г. Путь к однопартийной диктатуре // Отечественная история. 1994. № 4–5. С. 94–110.

Голанд Ю. Кризисы, разрушившие нэп. М., 1991.

Головатенко А. Ю. Тоталитаризм XX века. Материалы для изучающих историю и обществоведение. М.: Школа-пресс, 1992.

Голоскоков И. В., Уйманов В. Н. На страже: очерки истории томских органов госбезопасности в биографиях их начальников. Томск: Красное знамя, 2008.

Гордон Л. А., Клопов Э. В. Что это было? Размышления о предпосылках и итогах того, что случилось с нами в 30–40‑е годы. М.: Политиздат, 1989.

Гузаров В. Н. Томский филиал ВЧК — ОГПУ (1920–1925 гг.) // Вестник Кемеровского государственного университета. История и археология. 2016. № 1 (65). С. 11–15.

Давидян И. Военная цензура в России в годы Гражданской войны. 1918–1920 // Cahiers du monde russe. 1997. Vol. 38. № 1–2. P. 117–125.

Давидян И., Козлов В. Частные письма эпохи Гражданской войны. По материалам военной цензуры // Неизвестная Россия. XX век. М.: Историческое наследие, 1992. Вып. 2. С. 200–252.

Давыдов А. Ю. Новая экономическая политика: власть, народ, хозяйство в послереволюционной России (1921–1929 гг.). СПб.: Евразия, 2021.

Девятов C. B. Единовластие в России. Возникновение и становление (1922–1927 гг.). М.: МГУЛ, 2000.

Дианов С. А. Политический контроль в Пермском крае в 1919–1929 гг. Пермь, 2008.

Дмитренко В. П. История России. XX век. М.: АСТ, 2001.

Добровольский А. В. О характере и масштабах репрессий против эсеров и меньшевиков на территории Сибири в начале 1920‑х годов // Интерэкспо Гео-Сибирь. 2015. Т. 6. № 1. С. 3–7.

Дукельский С. С. ЧК на Украине. [Перепечатка с изд. Гос. изд-ва Украины, 1923.] Benson, VT: Canadian Institute of Ukrainian Studies, 1989.

Дьяков Ю. Л., Колодникова Л. П., Бушуева Т. С. Протестное движение в СССР (1922–1931 гг.). Монархические, националистические, контрреволюционные партии и организации в СССР: их деятельность и отношения с властью. По документам ВЧК — ОГПУ. М.: Прометей, 2012.

Жандармы России / Сост. В. С. Измозик. СПб.; М.: Нева; Олма-пресс, 2002.

Жемкова Е. Соловецкие политскиты. Список политзаключенных (1925) / Публ. А. Рогинский // Звенья: Исторический альманах. М., 1991. Вып. 1. С. 252–298.

Зданович А. А. Органы государственной безопасности и Красная армия: Деятельность органов ВЧК — ОГПУ по обеспечению безопасности РККА (1921–1934). М.: Икс-Хистори; Кучково поле, 2008.

Зданович А. А. Польский крест советской контрразведки. Польская линия в работе ВЧК — НКВД. 1918–1938. М.: Крафт+, 2017.

Зданович А. А. Сорок лет на секретной службе: Жизнь и приключения Владимира Кривоша / А. А. Зданович, В. С. Измозик. М.: Кучково поле, 2007.

Игрицкий Ю. И. Концепция тоталитаризма; уроки многолетних дискуссий на Западе // История СССР. 1990. № 6. С. 172–190.

Игрицкий Ю. И. Снова о тоталитаризме // Отечественная история. 1993. № 1. С. 3–17.

Измозик B. C. Глаза и уши режима (Государственный политический контроль за населением советской России в 1918–1928 годах). СПб.: СПбУЭФ, 1995.

Измозик B. C. Первые советские инструкции по перлюстрации // Минувшее: Исторический альманах. 21. СПб.: Atheneum; Феникс, 1997. С. 155–174.

Измозик В. С. Политический розыск ведет Третье Отделение (1826–1880 годы) / Сост. В. С. Измозик // Жандармы России. СПб.; М.: Нева-Олма-пресс, 2002. С. 249–253.

Измозик В. С. «Черные кабинеты». История российской перлюстрации. XVIII — начало XX века. М.: Новое литературное обозрение, 2015.

Казьмина М. В. Дискуссия в отечественной историографии рубежа XX–XXI вв. о значении концепции тоталитаризма в осмыслении советской истории 1930‑х гг. // Вестник Кемеровского государственного университета. 2008. № 1 (33). С. 19–28.

Карохин Л. «Мой голос в ветрах, в звездах слышен будет…» // Санкт-Петербургские ведомости. 1994. 24 сентября.

Карр Э. История Советской России. Большевистская революция 1917–1923. Кн. 1. М.: Прогресс, 1990.

Кедров Н. Г. Лапти сталинизма. Политическое сознание крестьянства Русского Севера в 1930‑е годы. М.: Политическая энциклопедия, 2013.

Килин А. Информационные сводки окружных отделов ОГПУ Уральской области за 1924 г. как источник по истории раннесоветского общества // Гуманитарные науки в Сибири. 2017. Т. 24. № 1. С. 60–65.

Килин А. П. Информационные сводки Окружных отделов ОГПУ Уральской области в системе информационно-аналитического обеспечения органов управления // Вестник истории Верхотурского уезда. Екатеринбург: УМЦ УПИ, 2017. Вып. 8. С. 74–83.

Колеров М. Русские и партийные корни западной доктрины «тоталитаризма» // Революции 1917 года в России и славянские народы Европы: Сб. материалов международной научно-практической конференции. Прага, 2017. С. 73–100.

Колеров М. Тоталитаризм. Русская программа для западной доктрины. М.: Изд. кн. магазина «Циолковский», 2018.

Колодникова Л. П. Советское общество 20‑х годов XX века: по документам ВЧК — ОГПУ. М., 2009.

Колотков М. Б. Борьба органов правопорядка Российской империи с первыми преступлениями террористического характера // Исторические чтения на ул. Андропова, 5. История органов безопасности: материалы V междунар. науч. конф. Петрозаводск: ПетрГУ, 2014. С. 220–224.

Конквест Р. Большой террор / Пер. с англ. Л. Владимирова. Рига: Ракстниекс, 1991. Т. 1.

Коржихина Т. П. Основные черты административно-командной системы управления // Формирование административно-командной системы: Сб. статей. М., 1992. С. 146–165.

Кочесоков Р. Х. Феномен тоталитаризма. Ростов-на-Дону: Ростовский университет, 1992.

Кочетков И. В. Неурожай 1924 г.: масштабы, причины, последствия // Россия в XX веке: Сб. статей к 70-летию со дня рождения В. А. Шишкина. СПб.: Нестор-История; Ин-т истории РАН, 2005. С. 99–131.

Крапивин М. Ю. «За неправильно вписанные ответы, будете отвечать перед Судом Революционного Трибунала»: Секретный отдел ВЧК о задачах осуществления политического контроля над духовенством (1919–1920 гг.) // Новейшая история России. 2015. № 1. С. 258–271.

Крыжановский С. О перлюстрации до революции // Новый журнал (Нью-Йорк). 1975. № 120. С. 122–126.

Крыленко Н. В. За пять лет. 1918–1922 гг.: Обвинительные речи по наиболее крупным процессам, заслушанным в Московском и Верховном революционных трибуналах. М.; Пг.: ГИЗ, 1923.

Куренков Г. А. От конспирации к секретности: защита партийно-государственной тайны в РКП(б) — ВКП(б), 1918–1941 гг. М.: АИРО-XXI, 2015.

Курышев И. В., Любимов А. А. Источники о социально-политических настроениях крестьянства Ишимского округа Уральской области в 1925–1927 гг. По материалам сводок окружного отдела ОГПУ // Вестник архивиста. 2021. № 2. С. 418–427.

Л. Н. Толстой / Отв. ред. П. И. Лебедев-Полянский // АН СССР. Ин-т лит. (Пушкинский Дом). М.: Изд-во АН СССР, 1939. Т. 37/38.

Ларина A. M. Незабываемое // Знамя. 1988. № 11. С. 112–180.

Лацис М. Я. (Судрабс Я. Ф.) Два года борьбы на внутреннем фронте: популярный обзор двухгодичной деятельности Чрезвычайных Комиссий по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности. М.: ГИЗ, 1920.

Лацис М. Я. (Судрабс Я. Ф.) Тов. Дзержинский и ВЧК // Пролетарская революция. 1926. № 9 (56). С. 81–97.

Лацис М. Я. (Судрабс Я. Ф.) Чрезвычайные Комиссии по борьбе с контрреволюцией. М.: ГИЗ, 1921.

Леонов С. В. Государственная безопасность Советской Республики в пору Октябрьской революции и Гражданской войны (1917–1922 гг.) // Государственная безопасность России: история и современность. М.: РОССПЭН, 2004. С. 333–424.

Леонов C. B. Рождение советской империи: государство и идеология. 1917–1922. М., 1997.

Лившин А. Я., Орлов И. Б. Власть и общество. Диалог в письмах. М., 2002.

Лурье Ф. М., Перегудова З. И. Царская охранка и провокация // Из глубины времен. СПб., 1992. Вып. 1. С. 51–83.

Маймескулов Л. Н., Рогожин А. И., Сташис В. В. Всеукраинская Чрезвычайная комиссия (1918–1922). 2‑е изд., перераб. и доп. Харьков: Основа, 1990.

Майшев С. Е. Методы использования секретной агентуры органами государственной безопасности Советской России в 1921–1922 гг. // KANT. 2015. № 1. С. 41–44.

Майшев С. Е. Принципы осуществления политического контроля в Советской России // KANT. 2014. № 4. С. 61–62.

Майшев С. Е. Роль и значение вспомогательных форм политического контроля в Советской России в 1917–1922 гг. // KANT. 2014. № 4. С. 63–66.

Майшев С. Е. Создание агентурной сети органами государственной безопасности советской России в 1917–1922 гг. // KANT. 2015. № 1. С. 38–40.

Макаров В. Г. Историко-философский анализ внутриполитической борьбы начала 1920‑х годов и депортация инакомыслящих из Советской России. М.: Русский путь, 2010.

Макаров Ю. Н. Органы ВЧК — ГПУ — ОГПУ и Православная Российская Церковь (1919–1927 гг.). Сочи: СГУТиКД, 2007.

Макуров В. Население Советской Карелии под контролем спецорганов. 1917–1920‑е годы // Нормы и ценности повседневной жизни. Становление социалистического образа жизни в России. 1920–1930‑е годы. СПб., 2000. С. 368–382.

Малиа М. Советская трагедия. История социализма в России. 1917–1991. М.: РОССПЭН, 2002.

Мельников В. П. Политические дискуссии 20‑х годов и их эволюция // Политические дискуссии в 20‑е годы: Сб. науч. работ. М., 1992.

Мидиненко А. В. Информационная служба органов государственной безопасности Советской России в 1920‑е гг. // Актуальные проблемы исторической науки: Межвузовский сб. научных трудов молодых ученых. Пенза: ГУМНИЦ, 2006. Вып. 3. С. 101–108.

Милован Д. Лицо тоталитаризма: Сб. М.: Новости, 1992.

Мозохии О. Б. Образование и организация деятельности ВЧК — ОГПУ. М., 2005.

Монархия погибла, а антисемитизм остался. Документы Информационного отдела ОГПУ 1920‑х гг. / Публ. Н. Тепцова // Неизвестная Россия. XX век. М., 1993. Вып. 3. С. 324–360.

Наумов И. В. Работа органов ОГПУ с интеллигенцией и совслужащими Иркутского региона в 1920‑е годы // Известия Иркутского государственного университета. Серия «История». 2011. № 1. С. 128–139.

Неизвестная Россия. XX век. М.: Историческое наследие, 1992. Вып. 1.

Никулин В. В. Власть и общество в 20‑е годы. Политический режим в период нэпа. Становление и функционирование (1921–1929 гг.). СПб., 1997.

Овченко Ю. Ф. Московская «охранка» на рубеже веков // Отечественная история. 1993. № 3. С. 193–231.

Овченко Ю. Ф. Московская «охранка» на рубеже веков. 1880–1904 гг. М.: Инсофт, 2010.

Олех Г. Л. Кровные узы. РКП(б) и ЧК/ГПУ в первой половине 1920‑х годов: механизм взаимоотношений. Новосибирск: НГАВТ, 1999.

Офицерова Н. В. «Товарищи, я за советскую власть стою стеной!»: к вопросу о цензуре на выборах в Ленинградский совет 1927 г. // История книги и цензуры в России. Третьи Блюмовские чтения. СПб.: ЛГУ им. А. С. Пушкина, 2015. С. 208–211.

Перегудова З. И. Политический сыск России (1880–1917 гг.). М.: РОССПЭН, 2000.

Петров М. Н. ВЧК — ОГПУ: первое десятилетие (на материалах Северо-Запада России). Новгород, 1995.

Плеханов А. М. ВЧК — ОГПУ: Отечественные органы государственной безопасности в период новой экономической политики. 1921–1928. М.: Кучково поле, 2006.

Плеханов А. М. Дзержинский. Первый чекист России. М.: Олма Медиа Групп, 2007.

Плеханов А. М. Новая экономическая политика и проблемы государственной безопасности России (1921–1928 гг.) // Государственная безопасность России: история и современность. М.: РОССПЭН, 2004. С. 425–482.

Плеханов А. М. Проблемы места и роли органов госбезопасности в социально-политической структуре советского общества в 1920‑е годы // Исторические чтения на Лубянке. 1999 год. М.: ФСБ РФ, 2000. С. 15–19.

Политбюро и органы государственной безопасности: Сб. док. / Под общ. ред. О. Б. Мозохина. М.: Кучково поле, 2017.

Поляков Ю. А. Гражданская война: взгляд сквозь годы // Гражданская война в России: перекресток мнений. М., 1994. С. 278–291.

Попов А. Ю., Соколов А. С. Щит и меч власти большевиков. Очерки истории ВЧК. М.: Директмедиа Паблишинг, 2022.

Попов В. П. Государственный террор в Советской России 1923–1953 гг. (источники и их интерпретация) // Отечественные архивы. 1992. № 2. C. 28–29.

Поппер К. Р. Открытое общество и его враги: В 2 т. М.: Культурная инициатива, 1992.

Поспелов П. Н. История Коммунистической партии Советского Союза: В 6 т. / П. Н. Поспелов, Е. И. Бугаев, Л. Ф. Ильичев. М., 1970. Т. 4. Кн. 1.

Рассел Б. Практика и теория большевизма. М.: Наука, 1991.

Родионов П. А. Как начинался застой? // Знамя. 1989. № 8.

Рожков А. Ю. В кругу сверстников: жизненный мир молодого человека в Советской России 1920‑х годов. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

Рожков А. Ю. Молодой человек 20‑х годов: протест и девиантное поведение // Социологические исследования. 1999. № 7. С. 107–114.

Романенко В. В. В борьбе с контрреволюцией (Из истории создания Чрезвычайных комиссий Поволжья и Урала в 1918–1922 гг.). Саратов: Саратовский ун-т, 1985.

Рууд Ч., Степанов С. Фонтанка, 16. Политический сыск при царях. М.: Мысль, 1993.

Рыжиков А. В. Иваново-Вознесенская губернская чрезвычайная комиссия. 1918–1922 гг. Иваново, 2007.

Саран А. Ю. История почты Орловского края. Изд. 3, доп. Орел, 2004.

Севастьянов Ф. Л. Между Тайной экспедицией и III Отделением: от тайного сыска к политическому розыску. СПб.: МИЭП, 2008.

Скоропад А. Э. Антирелигиозная деятельность комсомола как звено советской системы политического контроля (1918–1929 гг.) // Социодинамика. 2014. № 8. С. 112–131.

Скоропад А. Э. Включение комсомола в систему политического контроля: теоретическая основа // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2013. № 1. Ч. 2. С. 163–165.

Скоропад А. Э. Осуществление открытого политического контроля над комсомолом (1918–1929 гг.): основные последствия // Вестник Тамбовского государственного технического университета. 2013. Т. 19. № 2. С. 481–486.

Скоропад А. Э. Политпроверки комсомола в советской системе политического контроля 1920‑х годов // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2013. № 4. Ч. 3. С. 161–163.

Слезин А. А. Государственная политика в отношении религии и политический контроль среди молодежи в начале 1920‑х годов // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2009. № 2. С. 92–98.

Слезин А. А. «Легкая кавалерия» в системе политического контроля // Вопросы истории. 2001. № 11–12. С. 131–136.

Слезин А. А. «Миру крикнули громко…» Комсомол Центрального Черноземья в духовной жизни общества 1921–1929 гг.: социально-политические аспекты. Тамбов: ТГТУ, 2002.

Слезин А. А. Политический контроль в религиозной сфере и общественное правосознание молодежи // Философия права. 2010. № 3. С. 95–99.

Слезин А. А. Политический контроль как функция государства // Юридический мир. 2007. № 1. С. 59–62.

Слезин А. А. Политический контроль среди молодежи 1920‑х годов: победы на «фронте повседневности» // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2011. № 3. С. 179–184.

Слезин А. А. Политическое просвещение молодежи 1920‑х гг. как звено системы политического контроля // Политика и общество. 2010. № 3. С. 52–59.

Слезин А. А. Эволюция форм и методов политического контроля среди молодежи на начальном этапе противоборства советского государства и церкви // Социодинамика. 2013. № 2. С. 68–118.

Слезин А. А., Скоропад А. Э. Быт и досуг комсомольцев в сфере политического контроля в РСФСР. 1918–1929 гг. // Genesis: исторические исследования. 2014. С. 78–105.

Слезин А. А., Скоропад А. Э. Институализация комсомола как государственного органа // Социодинамика. 2013. № 4. С. 185–208.

Слезин А. А., Скоропад А. Э. Начальный этап истории советской системы политического контроля в современных исследованиях // Genesis: исторические исследования. 2013. № 1. С. 1–29.

Слезин А. А., Скоропад А. Э. Осуществление политического контроля над молодежью через регулирование состава комсомольских организаций: начальный этап // Социодинамика. 2013. № 3. С. 366–420.

Слезин А. А., Скоропад А. Э. Открытый внешний политический контроль над комсомольскими организациями в РСФСР (1918–1929 гг.) // Социодинамика. 2013. № 12. С. 97–123.

Слезин А. А., Скоропад А. Э. Теоретические основы функционирования раннего комсомола в системе советского политического контроля // Социодинамика. 2014. № 2. С. 75–98.

Смерть Ленина: народная молва в спецдонесениях ОГПУ / Публ. Д. Кошелевой, Н. Тепцова // Неизвестная Россия. XX век. 1993. Вып. 4. С. 9–24.

Смыкалин А. С. Перлюстрация корреспонденции и почтовая военная цензура в России и СССР. СПб.: Юридический центр Пресс, 2008.

Смыкалин А. С. Перлюстрация корреспонденции и почтовая военная цензура в России и СССР. М.: Русайнс, 2015.

Смыкалин А. С. Тайный политический контроль в первые годы советской власти (1917–1920‑е гг.) // Вестник Вятского государственного гуманитарного университета. Киров, 2005. № 13. С. 79–88.

Советское общество: возникновение, развитие, исторический финал: В 2 т. Т. 1: От вооруженного восстания в Петрограде до второй сверхдержавы мира / Под общ. ред. Ю. Н. Афанасьева. М.: РГГУ, 1997.

Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ. 1918–1956: [опыт художественного исследования: В 3 т.] / Под ред. Н. Д. Солженицыной. М.: ПРОЗАиК, 2010. Т. 3. Ч. 5–7.

«Социализм — это рай на земле» (Крестьянские представления о социализме в письмах 20‑х годов) / Публ. В. Кабанов, Т. Миронова, Е. Халдурина // Неизвестная Россия. XX век. М., 1993. Вып. 3. С. 199–228.

СССР. Незавершенный проект (Размышления о марксизме) / Под ред. А. В. Бузгалина. М.: ЛЕНАНД, 2013.

Суни Р. Левая сторона истории: споры о коммунистическом прошлом XX столетия / Пер. А. Захарова // Неприкосновенный запас. 2017. № 5. С. 242–264.

Тайны политического сыска. Инструкция по работе с секретными сотрудниками / Пред. А. В. Островского, публ. З. И. Перегудовой. СПб., 1992.

Такер Р. Сталин. Путь к власти. 1879–1929. История и личность. М.: Прогресс, 1991.

Телетова Н. К. «Дело лицеистов» 1925 года // Звезда. 1998. № 6. С. 115–131.

Телицын В. Л. Политические настроения крестьянства в годы новой экономической политики: гражданский мир или новый виток противостояния с властью // Вестник Московского областного университета. Серия «История и политические науки». 2021. № 2. С. 23–32.

Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра»: ВЧК — ОГПУ в Сибири. 1918–1929 гг. М.: АИРО-XXI, 2007.

Терне А. В царстве Ленина. Очерки современной жизни в РСФСР. М.: Скифы, 1991.

Тоталитаризм и социализм: Сб. статей. М.: Философское общество, 1990.

Тоталитаризм: что это такое? // Исследования зарубежных политологов: Сб. статей, обзоров, рефератов и переводов: В 2 ч. М.: ИНИОН, 1993.

Трагедия нетерпимости. Письма в ЦК ВКП(б) накануне «великого перелома» // Коммунист. 1990. № 5. С. 82–87.

Федор Дж. Традиции чекистов от Ленина до Путина. Культ государственной безопасности. СПб.: Питер, 2012.

Фельдман М. А. Культурный уровень и политические настроения рабочих крупной промышленности Урала в годы НЭПа // Отечественная история. 2003. № 5. С. 20–30.

Фитцпатрик Ш. Гражданская война в советской истории: западная историография и интерпретации // Гражданская война в России: перекресток мнений. М., 1994. С. 344–363.

Фитцпатрик Ш. Кратчайшая история Советского Союза. М.: Альпина нон-фикшн, 2023.

Фитцпатрик Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история Советской России в 30-е годы: город. М.: РОССПЭН, 2008.

Фитцпатрик Ш. Русская революция. М.: Изд-во ин-та Гайдара, 2018.

Фромм Э. Бегство от свободы. М., 1990.

Хабермас Ю. Демократия, разум, нравственность. М.: Наука, 1992.

Хайек Ф. Дорога к рабству. М.: Экономика, 1992.

Халилов А. Х. Внутренние противоречия и борьба в руководстве Азербайджанской ЧК в 1920–1921 гг. // Вопросы истории. 2016. № 5. С. 125–129.

Ходяков А. А. Общественные настроения в новгородской деревне в 20‑е гг. // Прошлое Новгорода и Новгородской земли. Великий Новгород, 1997. С. 178–181.

Ходяков М. В. «Приходится тратить немало денег для сохранения конспиративности»: Петроградская губернская ЧК периода гражданской войны в материалах финансовых органов // Новейшая история России. 2012. № 2. С. 7–23.

Холквист П. «Осведомление — это альфа и омега нашей работы»: надзор за настроениями населения в годы большевистского режима и его общеевропейский контекст // Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Советский период: Антология / Сост. М. Дэвид-Фокс. Самара: Самарский университет, 2001. С. 45–93.

Хоскинг Дж. История Советского Союза. 1917–1991 гг. М.: Вагриус, 1994.

Хоффманн Д. Л. Взращивание масс: модерное государство и советский социализм. 1914–1939. М.: Новое литературное обозрение, 2018.

Черняев В. Ю. К изучению эпистолярных источников начала XX в. Контроль почтовой переписки // Проблемы отечественной истории: Сб. статей аспирантов и соискателей. М.; Л., 1976. Ч. I. С. 134–155.

Чудакова М. С. Агентурная сеть Государственного политического управления (Объединенного государственного политического управления) в борьбе с оппозицией // Известия Алтайского государственного университета. Серия «История. Политология»: Журнал теоретических и прикладных исследований. 2009. № 4/2. С. 259–264.

Чудакова М. С. Особенности формирования агентурного аппарата ВЧК и ГПУ // Вестник Томского ун-та. 2014. № 380. С. 126–131.

Чураков Д. О. Бунтующие пролетарии: Рабочий протест в Советской России (1917–1930‑е гг.). М.: Вече, 2007.

Шашков Ю. М. Модель численности левых эсеров в центральном аппарате ВЧК в 1918 г. // Актуальные проблемы политической истории России. Тезисы докладов и сообщений. Брянск, 1992. Ч. 2. С. 69–71.

Ширер Д. Сталинский военный социализм. Репрессии и общественный порядок в Советском Союзе. 1924–1953 гг. М.: РОССПЭН, 2014.

Эндрю К., Гордиевский О. КГБ. История внешнеполитических операций от Ленина до Горбачева. Nota Bene, 1992.

Яров С. В. Кронштадтский мятеж в восприятии петроградских рабочих (по неопубликованным документам) // Звенья: Исторический альманах. М.; СПб., 1992. Вып. 2. С. 539–554.

Яров С. В. Политическая психология крестьян при переходе к «военному коммунизму» (По материалам Северо-Запада России) // Вече: Альманах русской философии и культуры. СПб.: СПб. ун-т, 1992. Вып. 2. С. 49–77.

Andreski S. Max Weber’s Insights and Errors. London: Routledge and Kegan Pau, 1984.

Arendt H. The Origins of Totalitarianism. N. Y.: Henry Holt, 1951.

Armstrong J. The Politics of Totalitarianism: The Communist Party of the Soviet Union from 1934 to the Present. N. Y.: Random House, 1961.

Dzirak J. Chekisty: A History of the KGB. N. Y.: Ivy Books, 1988.

Edele M. Debating Stalinism. Manchester: Manchester University Press, 2020.

Fainsod M. Smolensk under Soviet Rule. London: Macmillan, 1958.

Friedrich C. J., Brzezinski Z. K. Totalitarian Dictatorship and Autocracy. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1956.

Holquist P. Making War, Forging Revolution: Russia’s Continuum of Crisis, 1914–1921. London, 2002.

Russian Modernity: Politics, Knowledge, Practices / Ed. by David L. Hoffman, Yanni Kotsonis. London: Macmillan Press, 2000.

Электронные ресурсы

Возвращенные имена. Книги памяти России. https://visz.nlr.ru

Жертвы политического террора в СССР. https://lists.memo.ru

Кадровый состав органов госбезопасности СССР, 1935–1939 (сост. А. Н. Жуков). https://nkvd.memo.ru/index.php/НКВД: Главная_страница

Память народа. https://pamyat-naroda.ru

Подвиг народа. https://podvignaroda.ru/?#tab=navHome

Примечания

1

Измозик B. C. Глаза и уши режима (Государственный политический контроль за населением советской России в 1918–1928 годах). СПб.: СПбУЭФ, 1995.

2

Борисов Ю. С., Курицин В. М., Хван Ю. С. Политическая система конца 20–30‑х годов. О Сталине и сталинизме // Историки спорят. М.: Политиздат, 1989. С. 228–303; Бутенко А. П. Откуда и куда идем: взгляд философа на историю советского общества. Л., 1990; Головатенко А. Ю. Тоталитаризм XX века. Материалы для изучающих историю и обществоведение. М.: Школа-пресс, 1992; Джилас М. Лицо тоталитаризма: Сб. М.: Новости, 1992; Игрицкий Ю. И. Концепция тоталитаризма; уроки многолетних дискуссий на Западе // История СССР. 1990. № 6. С. 172–190; Он же. Снова о тоталитаризме // Отечественная история. 1993. № 1. С. 3–17; Корчагина М. Б. О перспективах достижения антитоталитарного согласия (К итогам международной конференции) // Полития. 1998. № 3. С. 96–100; Кочесоков Р. Х. Феномен тоталитаризма. Ростов-на-Дону: Ростовский университет, 1992; Поппер К. Р. Открытое общество и его враги: В 2 т. М.: Культурная инициатива, 1992; Работяжев Н. В. Политическая система тоталитаризма: структура и характерные особенности // Вестник Московского университета. Серия 12. Политические науки. 1998. № 1. С. 3–23; Тоталитаризм и социализм: Сб. статей. М.: Философское общество, 1989; Тоталитаризм: что это такое? // Исследования зарубежных политологов: Сб. статей, обзоров, рефератов и переводов. Ч. 1, 2. М.: ИНИОН, 1993; см. также: Фромм Э. Бегство от свободы. М., 1990; Хабермас Ю. Демократия, разум, нравственность. М.: Наука, 1992; Хайек Ф. Дорога к рабству. М.: Экономика, 1992; Andreski S. Max Weber’s Insights and Errors. London; Boston: Routledge & Kegan Paul, 1984; Arendt H. The Origins of Totalitarianism. N. Y., 1966; Armstrong J. The Politics of Totalitarianism. N. Y., 1961; Friedrich C. J., Brzezinski Z. K. Totalitarian Dictatorship and Autocracy. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1956; и др.

3

Большакова О. В. За пределами тоталитаризма: сравнивая сталинизм и нацизм (реферат) // Труды по россиеведению: Сб. научных трудов. М.: ИНИОН РАН, 2011. Вып. 3. С. 323.

4

История России. XX век. М.: АСТ, 2001. Раздел II. Гл. 5.

5

История России. XX век. Раздел II. Гл. 5.

6

Там же.

7

Любин В. П. Преодоление прошлого: споры о тоталитаризме. Аналитический обзор. М.: ИНИОН РАН, 2004.

8

Казьмина М. В. Дискуссия в отечественной историографии рубежа XX–XXI вв. о значении концепции тоталитаризма в осмыслении советской истории 1930‑х гг. // Вестник Кемеровского государственного университета. 2008. № 1 (33). С. 19–28.

9

Казьмина М. В. Дискуссия в отечественной историографии рубежа XX–XXI вв. о значении концепции тоталитаризма в осмыслении советской истории 1930‑х гг. С. 26.

10

Гефтер М. Я. Агония тоталитаризма // Демократия и тоталитаризм: европейский опыт ХX века. Екатеринбург, 1993. С. 8.

11

См.: Бабинцев В. Лейтенант Паскаль и его анабасис: восхождение в Россию // Паскаль П. Русский дневник: Во французской военной миссии (1916–1918). Екатеринбург: Гонзо, 2014. С. 18–19.

12

Бордюгов Г. А., Козлов В. А. История и конъюнктура. М., 1992; Бутенко A. П. Откуда и куда мы идем. Взгляд философа на историю советского общества. Л.: Лениздат, 1990; Голанд Ю. Кризисы, разрушившие нэп. М., 1991; Гордон Л. А., Клопов Э. В. Что это было? Размышления о предпосылках и итогах того, что случилось с нами в 30–40‑е годы. М.: Политиздат, 1989; и др.

13

СССР. Незавершенный проект (Размышления о марксизме). М.: ЛЕНАНД, 2013. С. 228.

14

Работяжев Н. В. Политическая система тоталитаризма: структура и характерные особенности // Вестник Московского университета. Серия 12. Политические науки. 1998. № 1. С. 4.

15

Игрицкий Ю. И. Дуалистичное государство или старый добрый авторитаризм? // Политическая наука. 2012. № 1. С. 201.

16

Там же; Он же. Тоталитаризм: что это такое? Ч. 1, 2. М.: ИНИОН, 1993; и др.

17

Игрицкий Ю. И. Снова о тоталитаризме // Отечественная история. 1993. № 1. С. 11.

18

Колеров М. Русские и партийные корни западной доктрины «тоталитаризма» // Революции 1917 года в России и славянские народы Европы: Сб. материалов международной научно-практической конференции. Прага, 2017. С. 73–100; Он же. Тоталитаризм. Русская программа для западной доктрины. М.: Изд. кн. магазина «Циолковский», 2018.

19

Там же. С. 5.

20

Там же. С. 34, 51, 52.

21

Там же. С. 56.

22

Там же. С. 40.

23

Там же. С. 61.

24

Там же. С. 66–67.

25

Там же. С. 145.

26

Фицпатрик Ш. Русская революция. Изд. 3. М.: Изд-во ин-та Гайдара, 2018. С. 23.

27

Фицпатрик Ш. Кратчайшая история Советского Союза. М.: Альпина нон-фикшн, 2023. С. 11.

28

Коэн С. «Вопрос вопросов»: почему не стало Советского Союза. Изд. 3. М.: АИРО-XXI, 2022. С. 22.

29

Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история Советской России в 30‑е годы: город. М.: РОССПЭН, 2008. С. 10.

30

См.: Тепляков А. Эпоха репрессий: Субъекты и объекты // Между канунами. Исторические исследования в России за последние 25 лет / Под ред. Г. А. Бордюгова. М.: АИРО-XXI, 2013. С. 1147.

31

Головатенко А. Ю. Тоталитаризм XX века. М.: Школа-пресс, 1992. С. 56, 57; Джилас М. Новый класс // Джилас М. Лицо тоталитаризма. М.: Новости, 1992. С. 229, 232, 245, 285; Макаренко В. П. Революция и власть. Ростов-на-Дону, 1990. С. 164, 172; и др.

32

Ширер Д. Сталинский военный социализм. Репрессии и общественный порядок в Советском Союзе, 1924–1953 гг. М.: РОССПЭН, 2014. С. 30–31.

33

Кабытов П. С., Леонтьева О. Б. Введение. Зенит «прекрасной эпохи»: сталинизм глазами американских историков // Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Советский период: Антология / Сост. М. Дэвид-Фокс. Самара: Самарский университет, 2001. С. 16, 17.

34

Холквист П. «Осведомление — это альфа и омега нашей работы»: надзор за настроениями населения в годы большевистского режима и его общеевропейский контекст // Американская русистика. С. 68–69.

35

Там же. С. 47.

36

Хоффманн Д. Л. Взращивание масс: модерное государство и советский социализм. 1914–1939. М.: Новое литературное обозрение, 2018. С. 13.

37

Хоффманн Д. Л. Взращивание масс. С. 32.

38

Коткин С. Говорить по-большевистски (из книги «Магнитная гора. Сталинизм как цивилизация) // Американская русистика. С. 282.

39

Edele M. Debates on Stalinism. Manchester: Manchester University Press, 2020.

40

Ibid. P. 55–57, 185–186.

41

Ibid. P. 62–63, 150–151.

42

Суни Р. Левая сторона истории: споры о коммунистическом прошлом XX столетия // Неприкосновенный запас. 2017. Вып. 115. № 5. С. 242–264.

43

Центральный государственный архив историко-политических документов Санкт-Петербурга (ЦГАИПД СПб.). Ф. 16. Оп. 5. Д. 5911. Л. 141; Оп. 6. Д. 6934. Л. 38; Д. 6944. Л. 13.

44

Козлов В. А. Феномен доноса (По материалам фонда НКВД — МВД СССР, хранящегося в ГА РФ. 1944–1953 гг.) // Скепсис. [Электронный ресурс] http://scepsis.net/library/id_3810.html (дата обращения: 05.03.2024).

45

Боффа Дж. История Советского Союза. М., 1990. Т. 1; Карр Э. История Советской России. Большевистская революция 1917–1923. М.: Прогресс, 1990. Кн. 1; Такер Р. Сталин. Путь к власти. 1879–1929. История и личность. М.: Прогресс, 1991.

46

Викторов Б. А. Без грифа «секретно». Записки военного прокурора. М.: Юридическая литература, 1990; Конквест Р. Большой террор. Рига, 1991. Т. 1, 2; Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ. 1918–1956. Опыт художественного исследования // Малое собрание сочинений. М.: ИНКОМ НВ, 1991. Т. 5–7; Фельштинский Ю. ВЧК — ОГПУ: Сб. документов. Benson, 1989; Эндрю К., Гордиевский О. КГБ. История внешнеполитических операций от Ленина до Горбачева. М.: Nota Bene, 1992; и др.

47

Авзегер Л. Я вскрывал ваши письма. Из воспоминаний бывшего тайного цензора МГБ // Время и мы. Нью-Йорк; Тель-Авив; Париж, 1980. № 55, 56.

48

Бжезинский З. Большой провал. Агония коммунизма // Квинтэссенция: Философский альманах. М.: Политиздат, 1990. С. 258.

49

Игрицкий Ю. И. Снова о тоталитаризме // Отечественная история. 1993. № 1. С. 13.

50

Володина Н. А. Становление и развитие советской системы политического контроля в 1917–1953 гг. (на примере Среднего Поволжья): Автореферат дисс. … д. и. н. М.: МГУ, 2010. С. 26.

51

Левые эсеры и ВЧК: Сб. документов. Казань, 1996; Лубянка. Сталин и ВЧК — ГПУ — ОГПУ — НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 — декабрь 1936. Т. 1 / Сост. В. Н. Хаустов, В. П. Наумов, Н. С. Плотникова. М., 2005; «Совершенно секретно»: Лубянка — Сталину о положении в стране: Сб. док.: В 10 т. 1922–1934 / Отв. ред. А. Н. Сахаров, В. С. Христофоров. М.: ИРИ РАН, 2001–2017; Советская деревня глазами ВЧК — ОГПУ — НКВД. 1918–1939. Документы и материалы: В 4 т. / Под ред. А. Береловича, В. Данилова. М.: РОССПЭН, 1998–2000. Т. 1. 1918–1922 гг.; Т. 2. 1923–1929 гг.

52

Боева Л. А. Деятельность ВЧК — ОГПУ по контролю за лояльностью граждан политическому режиму, 1921–1924 гг.: Автореферат дисс. … к. и. н. М., 2002; Володина Н. А. Становление и развитие советской системы политического контроля в 1917–1953 гг. (на примере Среднего Поволжья): Автореферат дисс. … д. и. н. М.: МПГУ, 2010; Девятов С. В. Возникновение и становление единовластия в Советской России. 1922–1927 годы: Автореферат дисс. … д. и. н. М.: ГАСБУ, 1998; Дианов С. А. Политический контроль в Пермском крае в 1919–1929 гг.: Автореферат дисс. … д. и. н. Пермь: ПГПУ, 2007; Калинина Ю. В. Политотделы в системе политического контроля на Балтийском флоте: 1919–1921: Автореферат дисс. … к. и. н. СПб., 2007; Катков А. П. Политический контроль в советском обществе в 20–30‑е годы. Саратов, 2000; Офицерова Н. В. Политический контроль в промышленном сообществе в 1920‑е гг. (на материалах Северо-Запада России): Автореферат дисс. … к. и. н. СПб., 2010.

53

Баберовски Й. Красный террор. История сталинизма / Пер. с нем. М.: РОССПЭН, 2007; Баранов А. В. Многоукладное общество Северного Кавказа в условиях новой экономической политики. Краснодар: Изд-во КубГУ, 1999; Боева Л. А. «Особенная каста»: ВЧК — ОГПУ и укрепление коммунистического режима в годы нэпа. М.: АИРО-XXI, 2009; Василевский В. П., Сушко А. В. «Стражи революции»: органы ГПУ — ОГПУ в Омском Прииртышье. Омск, 2016; Великанова О. В. Разочарованные мечтатели: Советское общество 1920‑х гг. М.: Политическая энциклопедия, 2017; Войтиков С. С. Отечественные спецслужбы и Красная армия. 1917–1921. М.: Вече, 2010; Володина Н. А. Политический контроль в советском государстве: 1917–1953 гг. Пенза: ПГУАС, 2009; Гимпельсон Е. Г. НЭП и советская политическая система. 20‑е годы. М., 2000; Девятов C. B. Единовластие в России. Возникновение и становление (1922–1927 гг.). М.: МГУЛ, 2000; Дианов С. А. Политический контроль в Пермском крае в 1919–1929 гг. Пермь, 2008; Зданович А. А. Органы государственной безопасности и Красная армия: Деятельность органов ВЧК — ОГПУ по обеспечению безопасности РККА (1921–1934). М.: Кучково поле, 2008; Катков А. П. Политический контроль в советском обществе в 20–30‑е годы, Саратов, 2000; Колодникова Л. П. Советское общество 20‑х годов XX века: по документам ВЧК — ОГПУ. М., 2009; Леонов C. B. Рождение советской империи: государство и идеология. 1917–1922. М., 1997; Макаров Ю. Н. Органы ВЧК — ГПУ — ОГПУ и Православная Российская Церковь (1919–1927 гг.). Сочи: СГУТиКД, 2007; Мозохин О. Б. Образование и организация деятельности ВЧК — ОГПУ. М., 2005; Никулин В. В. Власть и общество в 20‑е годы. Политический режим в период нэпа. Становление и функционирование (1921–1929 гг.) СПб., 1997; Олех Г. Л. Кровные узы. РКП(б) и ЧК/ГПУ в первой половине 1920‑х гг.: механизм взаимоотношений. Новосибирск: НГАВТ, 1999; Плеханов А. М. ВЧК — ОГПУ: Отечественные органы государственной безопасности в период новой экономической политики. 1921–1928. М.: Кучково поле, 2006; Смыкалин А. С. Перлюстрация корреспонденции и почтовая военная цензура в России и СССР. М.: Русайнс, 2015; Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра»: ВЧК — ОГПУ в Сибири. 1918–1929 гг. М.: АИРО-XXI, 2007; Федор Дж. Традиции чекистов от Ленина до Путина. Культ государственной безопасности. СПб.: Питер, 2012; Ширер Д. Сталинский военный социализм. Репрессии и общественный порядок в Советском Союзе. 1924–1953 гг. М., 2014; и др.

54

Дьяков Ю. Л. Протестное движение в СССР (1922–1931 гг.). Монархические, националистические, контрреволюционные партии и организации в СССР: их деятельность и отношения с властью. По документам ВЧК — ОГПУ / Ю. Л. Дьяков, Л. П. Колодникова, Т. С. Бушуева. М.: Прометей, 2012. С. 162, 291–292.

55

Академическое дело 1929−1931 гг.: документы и материалы следственного дела, сфабрикованного ОГПУ / Сост. М. П. Лепехин, предисл. А. Н. Цамутали, М. П. Лепехин. СПб.: БАН, 1993–2015. Вып. 1–9.

56

«Совершенно секретно»… М., 2001. Т. 1. Ч. 1. С. 71.

57

«Совершенно секретно»… М., 2003. Т. 5. С. 18.

58

Килин А. П. Информационные сводки окружных отделов ОГПУ Уральской области за 1924 г. как источник по истории раннесоветского общества // Гуманитарные науки в Сибири. 2017. Т. 24. № 1. С. 62.

59

Курышев И. В., Любимов А. А. Источники о социально-политических настроениях крестьянства Ишимского округа Уральской области в 1925–1927 гг. По материалам сводок окружного отдела ОГПУ // Вестник архивиста. 2021. № 2. С. 421, 423.

60

Правда. 1925. 3 февраля; Калинин М. И. По поводу расслоения в деревне // Беднота. 1925. 21 марта. С. 2–3; Он же. Вопросы работы в деревне. Теория и практика борьбы // Известия ВЦИК. 1925. 21 марта. С. 2; 22 марта. С. 2.

61

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 11. Д. 28. Л. 19, 30.

62

Там же. Л. 79.

63

Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 7. Оп. 1. Д. 225. Л. 50.

64

Хришкевич Т. Г. Общественно-политические настроения крестьянства Северо-Запада России в период НЭПа (1921–1929 гг.): Автореф. дисс. … канд. ист. наук. Псков, 2002. С. 19–20.

65

Измозик В. С. Политический розыск ведет Третье Отделение (1826–1880 годы) // Жандармы России / Сост. В. С. Измозик. СПб.: М.: Нева; Олма-пресс, 2002. С. 249–253.

66

Севастьянов Ф. Л. Между Тайной экспедицией и III Отделением: от тайного сыска к политическому розыску. СПб.: МИЭП, 2008. С. 299.

67

Полное собрание законов Российской империи (ПСЗ). Собр. 2‑е. 1825–1881. Т. XXXVII. № 38346.

68

Колотков М. Б. Борьба органов правопорядка Российской империи с первыми преступлениями террористического характера // Исторические чтения на ул. Андропова, 5. История органов безопасности: материалы V междунар. науч. конф. Петрозаводск: ПетрГУ, 2014. С. 222.

69

Жандармы России. С. 583, 587.

70

Перегудова З. И. Политический сыск России (1880–1917) гг. М.: РОССПЭН, 2000. С. 17–57, 60–100, 109–166.

71

Перегудова З. И. Политический сыск. С. 171–172.

72

Там же. С. 195–196.

73

Лурье Ф. М., Перегудова З. И. Царская охранка и провокация // Из глубины времен. СПб., 1992. Вып. 1. С. 56.

74

Там же. С. 61–62.

75

Тайны политического сыска. Инструкция по работе с секретными сотрудниками / Пред. А. В. Островского; публ. З. И. Перегудовой. СПб., 1992.

76

Лурье Ф. М., Перегудова З. И. Царская охранка и провокация. С. 63.

77

Тайны политического сыска. С. 2, 3.

78

См.: Измозик В. С. «Черные кабинеты». История российской перлюстрации. XVIII — начало XX века. М.: Новое литературное обозрение, 2015. С. 10–11, 75–88, 95–98, 100–103, 596–597.

79

Там же. С. 378.

80

Там же. С. 476–479.

81

Там же. С. 578–579.

82

Перегудова З. И. Политический сыск. С. 279; Измозик В. С. «Черные кабинеты». С. 225.

83

Измозик В. С. «Черные кабинеты». С. 129, 133–135.

84

Там же. С. 601–603.

85

Там же. С. 596–597.

86

Там же. С. 235–236.

87

Там же. С. 13–14.

88

Там же. С. 64–65.

89

Там же. С. 25–34.

90

Зданович А. А., Измозик В. С. Сорок лет на секретной службе: Жизнь и приключения Владимира Кривоша. М.: Кучково поле, 2007. С. 64–65.

91

Измозик В. С. «Черные кабинеты». С. 202–203.

92

Измозик В. С. «Черные кабинеты». С. 190, 194.

93

Литературное наследство. М., 1939. Т. 37–38. С. 304.

94

Майский С. Черный кабинет. Из воспоминаний бывшего цензора. Пг.: Былое, 1922. С. 22.

95

Воспоминания. Из бумаг С. Е. Крыжановского, последнего государственного секретаря Российской империи. Петрополис (Берлин). Б/г. С. 224; Он же. О перлюстрации до революции // Новый журнал (Нью-Йорк). 1975. Т. 120. С. 122–126; Майский С. Черный кабинет. С. 10; Царский листок // Былое (Париж). 1908. № 7. C. 102–103.

96

Измозик В. С. «Черные кабинеты». С. 264–265, 266–273.

97

Там же. С. 207–215, 228–232.

98

Там же. С. 505–507.

99

Там же. С. 501–504, 507–516.

100

Там же. С. 53.

101

Долой произвол и насилие над гражданами! / Неприкосновенность личности, жилища и переписки / РСДРП. Женева: Изд. «Искры», 1905. С. 15.

102

Государственная дума. Третий созыв: Стенографический отчет. Сессия 1. Ч. 2. Заседание 48‑е. СПб., 1908. Стб. 1707, 1713–1716, 1720, 1721, 1725.

103

Там же. Стб. 1727.

104

Государственная дума. Четвертый созыв: Стенографические отчеты. 1913 г. Сессия 1. Ч. 2. Заседание 52‑е. СПб., 1913. Стб. 2000, 2011–2014. М. К. Муранов (1873–1959) — член РСДРП с 1904 года, большевик, депутат IV Государственной думы. В 1917–1923 годах в аппарате ЦК РКП(б) — ВКП(б), на VI, VIII и IX съездах партии избирался в состав ЦК, в 1922–1934 годах — член ЦКК РКП(б) — ВКП(б).

105

Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемое при правительствующем Сенате. За 1914 год. Пг., 1915. Отд. первый. Ст. 2057.

106

Былое (Париж). 1908. № 7. С. 95, 96, 101–104.

107

Перегудова З. И. Политический сыск. С. 129–136.

108

Овченко Ю. Ф. Московская «охранка» на рубеже веков // Отечественная история. 1993. № 3. С. 193.

109

Там же. С. 198.

110

Рууд Ч., Степанов С. Фонтанка, 16. Политический сыск при царях. М.: Мысль, 1993. С. 104.

111

Там же. С. 104.

112

Перегудова З. И. Политический сыск. С. 234–235, 237–238; Рууд Ч., Степанов С. Фонтанка, 16. С. 104.

113

Измозик В. С. «Черные кабинеты». С. 631–633.

114

Измозик В. С. «Черные кабинеты». С. 223–224.

115

Черняев В. Ю. К изучению эпистолярных источников начала XX в. Контроль почтовой переписки // Проблемы отечественной истории: Сб. статей аспирантов и соискателей. М.; Л., 1976. С. 150.

116

Сборник программ политических партий России. СПб., 1905. Вып. 1. С. 41; СПб., 1906. Вып. 2. С. 47.

117

Там же. Вып. 1. С. 20; КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Изд. 9. М., 1983. T. I. С. 62.

118

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 3. Оп. 1. Д. 4. Л. 2 об.

119

Богомолов И. К. Правила работы военного контроля почтовой корреспонденции в России в 1917 г. // Социальные и гуманитарные науки. Отечественная и зарубежная литература. Серия 5. История. М.: ИНИОН РАН, 2024. № 1. С. 125–126.

120

Ленин В. И. Полн. собр. соч. М.: Политиздат, 1969. Т. 33. С. 26, 42, 60, 91.

121

Крыленко Н. В. За пять лет. 1918–1922. Обвинительные речи по наиболее крупным процессам, заслушанным в Московском и Верховном революционных трибуналах. М.; Пг.: ГИЗ, 1923. С. 512–513.

122

История Советской Конституции: Сб. документов. 1917–1957. М.: АН СССР, 1957. С. 79.

123

Яров С. В. Кронштадтский мятеж в восприятии петроградских рабочих (по неопубликованным документам) // Звенья: Исторический альманах. М.; СПб., 1992. Вып. 2. С. 539.

124

Центральный государственный архив историко-политических документов Санкт-Петербурга (ЦГАИПД СПб.). Ф. 1. Оп. 1. Д. 219. Л. 1–4.

125

ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 77. Д. 2, 4, 5, 7, 8.

126

Известия ЦК КПСС. 1989. № 5. С. 155.

127

Там же. 1989. № 2. С. 146, 153, 154–155.

128

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 3. Л. 43.

129

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 7. Л. 1.

130

Там же. Д. 5. Л. 98.

131

Там же. Л. 38.

132

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 6. Д. 416. Л. 110.

133

ЦГАИПД СПб. Ф. 1. Оп. 1. Д. 331. Л. 1–3.

134

ЦГАИПД СПб. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1165. Л. 1, 37.

135

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 11. Д. 9. Л. 33.

136

Там же. Д. 57. Л. 4, 10, 11.

137

Там же. Оп. 65. Д. 5. Л. 102.

138

Известия ЦК КПСС. 1989. № 12. Приложение. С. 66.

139

Восьмой съезд РКП(б). Протоколы. М., 1959. С. 168, 178, 186.

140

Девятый съезд РКП(б). Протоколы. М., 1960. С. 29.

141

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 148; Девятый съезд РКП(б). С. 30.

142

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 133. Л. 119–272.

143

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1916. Л. 5, 20; Д. 2336. Л. 20.

144

Там же. Ф. 17. Оп. 84. Д. 37. Л. 8, 12.

145

Там же. Оп. 66. Д. 84. Л. 28, 30; Оп. 84. Д. 37. Л. 13.

146

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 117. Л. 32, 34.

147

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 37. Л. 9.

148

Там же. Оп. 65. Д. 503. Л. 4, 4 об., 25, 35 об.

149

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2482. Л. 23 об., 24.

150

Там же. Л. 62 об., 118 об.

151

Там же. Д. 2453. Л. 1, 2, 5, 37, 98.

152

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2531. Л. 1, 3, 25, 41–42.

153

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 422. Л. 1, 2, 49.

154

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2530. Л. 1–4.

155

Войтиков С. С. Армия и власть. Корнилов, Вацетис, Тухачевский. 1905–1937. М.: Центрполиграф, 2016. С. 541–542. С. И. Аралов — с марта по сентябрь 1918 года заведующий Оперативным отделом Наркомвоена, Л. М. Карахан — с марта 1918 по май 1921 года заместитель народного комиссара по иностранным делам РСФСР.

156

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 440б. Л. 8; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 139. Л. 157.

157

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 139. Л. 138, 143; ГАРФ. Ф. 130. Оп. 4. Д. 392. Л. 6–7.

158

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 442. Л. 1, 41, 43.

159

Там же. Оп. 3. Д. 439. Л. 1 об., 25.

160

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 66. Д. 84. Л. 45, 51, 57–83.

161

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 139. Л. 32 об.

162

Там же. Л. 1, 30, 62, 62 об., 114.

163

ЦГАИПД СПб. Ф. 1. Оп. 2. Д. 33. Л. 2 об., 3, 20.

164

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 55. Д. 5. Л. 75–136.

165

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 66. Д. 84. Л. 105.

166

Там же. Л. 119–121, 127.

167

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 66. Д. 84. Л. 132, 135, 138, 144, 150, 156–158, 161.

168

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 4. Д. 261. Л. 4–10.

169

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 12. Д. 259. Л. 17, 21, 21 об., 22, 34.

170

Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 6. Оп. 12. Д. 10. Л. 81, 89–90 об., 132–132 об.

171

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 12. Д. 259. Л. 17.

172

РГВА. Ф. 6. Оп. 12. Д. 10. Л. 89, 89 об., 90.

173

А. Н. Потресов (1869–1934, Париж) — один из основателей РСДРП, меньшевик.

174

В. Н. Розанов (1876–1939, Москва) — член РСДРП с 1898 года, меньшевик.

175

Войтиков С. С. Отечественные спецслужбы и Красная армия. 1917–1921. С. 320–321.

176

Советская военная энциклопедия. М., 1980. Т. 8. С. 407–408.

177

Почтово-телеграфный журнал. 1917. № 28–29. Отдел официальный. С. 272.

178

ГАРФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 4. Л. 2 об.

179

Почтово-телеграфный журнал. 1918. 1 апреля. № 8–10. С. 77.

180

Почтово-телеграфный журнал. 1918. 30 апреля. № 11–13. С. 106.

181

Там же. 7 июля. № 18–21. C. 213.

182

Батулин П. В. Когда советская почтово-телеграфная цензура стала перлюстрацией? // История книги и цензуры в России. Третьи Блюмовские чтения. 27–28 мая 2014 г. СПб.: ЛГУ им. А. С. Пушкина, 2015. С. 186.

183

Там же. С. 187.

184

Почтово-телеграфный журнал. 1918. 25 ноября. № 43. С. 594.

185

Батулин П. В. Когда советская почтово-телеграфная цензура стала перлюстрацией? С. 187.

186

Почтово-телеграфный журнал. 1918. 16 декабря. № 44–47. С. 634.

187

Батулин П. В. Военная цензура и создание советской пограничной охраны // Государственные учреждения России XX–XXI вв.: традиции и новации: материалы Всероссийской научной конференции, посвященной памяти профессора Н. П. Ерошкина. Москва, 30 января 2008 г. М.: РГГУ, 2008. С. 158–162.

188

Батулин П. В. Когда советская почтово-телеграфная цензура стала перлюстрацией? С. 187–188.

189

Батулин П. В. Военная цензура в период Первой мировой войны и революции 1917–1918 гг.: проблема сущности и преемственности // Проблемы истории, философии, культуры. Магнитогорск: МаГУ, 2006. С. 148.

190

РГВА. Ф. 1. Оп. 2. Д. 171. Л. 1.

191

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2484. Л. 6–7, 8, 11–14.

192

Там же. Л. 1–3, 4–5.

193

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2484. Л. 15.

194

Там же. Л. 21.

195

Там же. Л. 25, 37.

196

РГВА. Ф. 1. Оп. 2. Д. 171. Л. 1–5. Анна Александровна Покровская (1884–11.01.1920) с 24 декабря 1918 года являлась начальником подотдела почтово-телеграфного и телефонного контроля Петроградского окружного военно-цензурного отделения (Там же. Ф. 6. Оп. 3. Д. 2а. Л. 65), но и до того выполняла здесь руководящие функции. Была арестована в ноябре 1919 года как ближайшая сотрудница Н. В. Петровской, помощницы британского разведчика П. Дюкса. Приговорена к расстрелу 9 января 1920 года.

197

Там же. Ф. 1. Оп. 2. Д. 171. Л. 1.

198

Там же.

199

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2484. Л. 26.

200

РГВА. Ф. 1. Оп. 2. Д. 171. Л. 1–1 об.

201

Там же. Л. 2 об. — 3.

202

Там же. Ф. 6. Оп. 3. Д. 2а. Л. 223а.

203

Там же. Л. 2 об.

204

Там же. Л. 122. Я. А. Грейер (10.10.1894–1938) — латыш, из семьи батрака. Окончил Либавское четырехклассное городское училище (1912). Был рабочим, грузчиком. Член РСДРП с 1915 года. В конце 1916 года один из учредителей легального культурно-просветительного кружка латышской молодежи в Москве. С октября 1917 года в Красной гвардии, затем в РККА. С августа 1920 года начальник Ессентукского политбюро и председатель тройки по проведению красного террора. В августе 1922 года освобожден от работы в ГПУ «как уставший и нуждающийся в перемене работы». С осени 1922 года на хозяйственной работе в системе Наркомвнуторга, Наркомснаба. Расстрелян в 1938 году (Россия в Гражданской войне. 1918–1922. Энциклопедия: В 3 т. М., 2020. Т. 1. С. 584–585).

205

РГВА. Ф. 6. Оп. 3. Д. 2а. Л. 223а об. Н. Н. Батурин (Замятин) (1877–1927) — член КПСС с 1901 года, с 1918-го — член редколлегии «Правды», в 1920‑х годах член коллегии Истпарта (Комиссия по истории Октябрьской революции и РКП(б), автор ряда трудов по истории партии).

206

РГВА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 200. Л. 6, 18. В. В. Лесовов (1888 — после 1947) — русский, из крестьян. Окончил юрфак Московского университета (1911). С ноября 1915 года в царской армии (солдат, юнкер, прапорщик). В РККА с января 1918-го. Член РКП(б) с февраля 1919 года. Исключен в сентябре 1921 года (как бывший офицер). Вновь вступил в феврале 1923 года. С мая 1921 по январь 1922 года член военного трибунала. Далее в органах прокуратуры. В 1937 году исключен из партии «за потерю партийной бдительности». Восстановлен в ВКП(б) в марте 1938 года. С сентября 1944 года зам. прокурора Областной Костромской прокуратуры (Россия в Гражданской войне. 1918–1922. М., 2021. Т. 2. С. 337).

207

РГВА. Ф. 6. Оп. 3. Д. 2а. Л. 11; Оп. 12. Д. 10. Л. 284. С. Б. Алмазов (28.08.1869–?).

208

Там же. Л. 11, 122 об.

209

Там же. Ф. 1. Оп. 2. Д. 178. Л. 23.

210

Там же. Ф. 6. Оп. 3. Д. 2а. Л. 1 об., 121.

211

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 139. Л. 121, 139.

212

РГВА. Ф. 6. Оп. 3. Д. 2а. Л. 2 об., 3.

213

Там же. Л. 8–9 об.

214

Там же. Л. 6 об.

215

РГВА. Ф. 6. Оп. 3. Д. 2а. Л. 108, 109 об., 112 об., 113–118 об.

216

Там же. Оп. 12. Д. 10. Л. 284–296.

217

РГВА. Ф. 6. Оп. 12. Д. 10. Л. 284.

218

Там же. Л. 284 об., 291.

219

Там же. Л. 285–286.

220

РГВА. Ф. 6. Оп. 12. Д. 10. Л. 287–288.

221

Там же. Л. 284, 285, 288.

222

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 261. Л. 1, 4, 11.

223

Боева Л. А. «Особенная каста»… С. 50.

224

РГВА. Ф. 6. Оп. 12. Д. 10. Л. 284 об., 285, 292.

225

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 50. Л. 1, 2.

226

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 4. Д. 3846. Л. 1.

227

РГВА. Ф. 24380. Оп. 7. Д. 1274.

228

ВЧК. 1917–1922. Энциклопедия / Авт. — сост. А. М. Плеханов, А. А. Плеханов. М.: Вече, 2013. С. 336.

229

РГВА. Ф. 1. Оп. 2. Д. 178. Л. 23–26.

230

Там же. Ф. 6. Оп. 12. Д. 10. Л. 300.

231

Там же. Л. 285 об.

232

Давидян И., Козлов В. Частные письма эпохи Гражданской войны. По материалам военной цензуры // Неизвестная Россия. XX век. М.: Историческое наследие, 1992. Вып. 2. С. 200–247; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 141. Л. 16–195.

233

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 453. Л. 40–42.

234

Терне А. В царстве Ленина. Очерки современной жизни в РСФСР. М.: Скифы, 1991. C. 145, 146–148.

235

Измозик В. С., Гехт А. Б. Британский разведчик Пол Дюкс и петроградские чекисты. СПб.: Крига, 2022. С. 65.

236

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 226–228.

237

Попов А. Ю., Соколов А. С. Щит и меч власти большевиков. Очерки истории ВЧК. М.: Дилектмедиа Паблишинг, 2022. С. 258.

238

Лацис М. Я. (Судрабс Я. Ф.) Чрезвычайные Комиссии по борьбе с контрреволюцией. М.: ГИЗ, 1921. С. 12–15.

239

В. И. Ленин и ВЧК: Сб. документов. М.: Политиздат, 1987. С. 23.

240

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 42. Л. 15 об.

241

Шашков Ю. М. Модель численности левых эсеров в центральном аппарате ВЧК в 1918 г. // Актуальные проблемы политической истории России. Тезисы докладов и сообщений. Ч. 2. Брянск, 1992. С. 70.

242

Из истории ВЧК: Сб. документов. 1917–1921 гг. М.: Политиздат, 1958. С. 103.

243

Там же. С. 174.

244

Там же. С. 243–244.

245

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 511. Л. 144.

246

Петров М. Н. ВЧК — ОГПУ: первое десятилетие (на материалах Северо-Запада России). Новгород, 1995. С. 35.

247

В. И. Ленин и ВЧК. С. 420.

248

Там же. С. 72.

249

Там же. С. 107.

250

Кокурин А. И., Петров Н. В. ВЧК (1917–1922) // Свободная мысль. 1998. № 6. С. 106.

251

Лацис М. Я. (Судрабс Я. Ф.) Чрезвычайные Комиссии по борьбе с контрреволюцией. С. 24.

252

Виноградов В. К. Об особенностях информационных материалов ОГПУ как источника по истории советского общества // «Совершенно секретно»… М., 2001. Т. 1. Ч. 1. С. 32.

253

Архив ВЧК: Сб. документов / Отв. ред. В. Виноградов, А. Литвин, В. Христофоров. М.: Кучково поле, 2007. С. 177, 202, 214.

254

Виноградов В. К. Об особенностях информационных материалов… С. 32.

255

Там же. С. 32.

256

Из истории ВЧК. С. 228.

257

Архив ВЧК: Сб. документов. С. 105.

258

Там же. С. 233–234.

259

Там же. С. 308–309.

260

Там же. С. 237.

261

Там же. С. 277, 279.

262

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 66. Д. 65. Л. 51–54.

263

ЦГАИПД СПб. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1049. Л. 1–7.

264

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2561. Л. 2 об., 3, 8 об.

265

Лацис М. Я. (Судрабс Я. Ф.) Тов. Дзержинский и ВЧК // Пролетарская революция. 1926. № 9 (56). С. 90.

266

Дзержинский. Всевозвышающее чувство любви… Документы. Письма. Воспоминания / Сост. А. М. Плеханов, А. А. Плеханов. М.: Аква-Терм, 2017. С. 271. И. Н. Полукаров — с марта 1918 года начальник Отдела по борьбе с контрреволюцией.

267

Архив ВЧК: Сб. документов. С. 253.

268

Неизвестная Россия. XX век. М.: Историческое наследие, 1992. Вып. 1. С. 30.

269

Попов А. Ю., Соколов А. С. Щит и меч власти большевиков… С. 248–249. Д. Г. Евсеев в августе 1918 года возглавил Регистрационно-справочный отдел ВЧК.

270

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 513. Л. 234.

271

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 66. Д. 65. Л. 148, 149.

272

ЦГАИПД СПб. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1049. Л. 1, 2. Орфография оригинала сохранена.

273

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 66. Д. 71. Л. 2–3.

274

Крыленко Н. В. За пять лет. 1918–1922 гг.: Обвинительные речи по наиболее крупным процессам… С. 513.

275

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 511. Л. 63.

276

Там же. Л. 78.

277

Журавлев Е. Н. Формирование органов военной цензуры на территории Туркестанской республики. 1919–1920 гг. // Деятельность отечественных спецслужб в эпоху социальных катаклизмов. Материалы II Всероссийской научно-практической конференции, посвященной памяти историка отечественных спецслужб Александра Михайловича Плеханова и 105-летию образования ВЧК (Омск, 19–20 октября 2022 г). Омск: ОМГТУ, 2022. С. 68–70.

278

РГВА. Ф. 6. Оп. 12. Д. 29. Л. 17, 21.

279

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 513. Л. 128–130.

280

Там же. Д. 512. Л. 422; Д. 513. Л. 138, 139, 160.

281

Там же. Д. 513. Л. 210.

282

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 66. Д. 65. Л. 132.

283

Там же. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2561. Л. 1–8 об.

284

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 515. Л. 13.

285

Виноградов В. К. Об особенностях информационных материалов… С. 35.

286

Там же. С. 32.

287

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 66. Д. 68. Л. 13–30.

288

ГАРФ. Ф. 5446с. Оп. 55. Д. 5. Л. 17–24.

289

Виноградов В. К. Об особенностях информационных материалов… С. 36.

290

Виноградов В. К. Об особенностях информационных материалов… С. 38.

291

Крапивин М. Ю. «За неправильно вписанные ответы, будете отвечать перед Судом Революционного Трибунала»: Секретный отдел ВЧК о задачах осуществления политического контроля над духовенством (1919–1920 гг.) // Новейшая история России. 2015. № 1. С. 261.

292

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 415. Л. 23; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 66. Д. 68. Л. 24 об. — 30.

293

ГАРФ. Ф. 5446с. Оп. 55. Д. 5. Л. 23 об.; РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2618. Л. 2.

294

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 415. Л. 1 об., 2 об.

295

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 415. Л. 88 об.; РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2618. Л. 2–2 об.

296

ГАРФ. Ф. 5446с. Оп. 55. Д. 5. Л. 22.

297

Рыжиков А. В. Иваново-Вознесенская губернская чрезвычайная комиссия. 1918–1922 гг. Иваново, 2007. С. 309, 314–315.

298

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 412. Л. 1–115 об.; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 66. Д. 71. Л. 25–32; Д. 84. Л. 5–18.

299

Виноградов В. К. Об особенностях информационных материалов… С. 37.

300

Виноградов В. К. Об особенностях информационных материалов… С. 37–38.

301

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 66. Д. 89. Л. 8.

302

Там же. Л. 151–153.

303

Там же. Оп. 65. Д. 141. Л. 1, 9. Тимофей Петрович Самсонов (Бабий) (1888–1956). Состоял в партии анархистов-коммунистов. Четыре раза был арестован, провел пять лет в тюрьмах и четыре года в ссылке. В июле 1914 года бежал из ссылки через Дальний Восток в Англию. За антивоенную пропаганду осужден британским судом на шесть месяцев каторжных работ. В Россию вернулся в сентябре 1917 года. Член Челябинского совета, в 1918 году — следователь, инструктор военного контроля 3‑й армии, с января — ОО МЧК, член коллегии МЧК, с сентября — начальник Региструпра РВСР, с сентября 1920 года — начальник Секретного отдела ВЧК, член Коллегии ВЧК. С конца 1923 года — зам. председателя Беломоро-Балтийской железной дороги. В 1927–1934 годах — управляющий делами Исполкома Коминтерна. В 1941 году — директор завода «Протез», с 1942 года — зам. директора Всесоюзной книжной палаты, зав. отделом Госполитиздата.

304

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 9. Л. 92, 94.

305

Там же. Оп. 84. Д. 50. Л. 17.

306

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 5. Л. 135.

307

Там же. Оп. 2. Д. 7. Л. 1.

308

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 513. Л. 48, 49.

309

Там же. Д. 7. Л. 1.

310

Известия ЦК РКП(б). 1920. 11 марта. № 14. С. 2.

311

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 114. Л. 8.

312

Там же. Оп. 112. Д. 66. Л. 52, 87, 88.

313

Там же. Оп. 84. Д. 114. Л. 22–23.

314

Там же. Л. 63.

315

Ф. Э. Дзержинский — председатель ВЧК — ОГПУ. 1917–1926 / Сост. А. А. Плеханов, А. М. Плеханов. М.: МФД; Материк, 2007. С. 237.

316

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 41. Л. 136.

317

Бережков В. Внутри и вне «Большого Дома». СПб.: Библиополис, 1995. С. 123–124.

318

Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра»… С. 104.

319

Халилов А. Х. Внутренние противоречия и борьба в руководстве Азербайджанской ЧК в 1920–1921 гг. // Вопросы истории. 2016. № 5. С. 126–127.

320

Там же. С. 127–128.

321

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 4. Д. 4023. Л. 5–5 об.

322

Лацис М. Я. (Судрабс Я. Ф.) Два года борьбы на внутреннем фронте. Популярный обзор двухгодичной деятельности Чрезвычайных Комиссий по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности. М.: ГИЗ, 1920. С. 82.

323

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 512. Л. 277, 279.

324

Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра»… С. 78.

325

Кронштадт. 1921 г. Документы. М.: МФД, 1997. С. 23.

326

Зданович А. А. Органы государственной безопасности и Красная армия… С. 251–252.

327

Кронштадт. 1921 г. С. 30–32.

328

Агафонов В. К. Заграничная охранка. Пг., 1918. С. 221–222.

329

Лацис М. Я. (Судрабс Я. Ф.) Чрезвычайные Комиссии по борьбе с контрреволюцией. С. 27.

330

Там же. С. 12; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 11. Д. 57. Л. 29.

331

В. И. Ленин и ВЧК. С. 495.

332

Политбюро и органы государственной безопасности / Сост., вступ. ст., коммент. О. Б. Мозохина. М.: Кучково поле, 2017. С. 99. Данные о численности сотрудников ОО, приводимые О. Б. Мозохиным со ссылкой на Докладную записку ВЧК в Политбюро ЦК РКП(б) от 29 октября 1921 года, крайне резко отличаются от сведений Административно-организационного управления ВЧК, которое на 12 февраля 1921 года указывало общую численность сотрудников ОО (без учета личного состава ОО губернских ЧК) в 9745 человек (Зданович А. А. Органы государственной безопасности и Красная армия… С. 197). Объяснить это расхождение не представляется возможным.

333

Архив Президента РФ (АП РФ). Ф. 3. Оп. 58. Д. 52. Л. 11.

334

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 24.

335

Там же. С. 26.

336

Там же. С. 241, 243.

337

Там же. С. 243.

338

Там же. Т. 44. С. 79.

339

Плеханов А. М. Дзержинский. Первый чекист России. М.: Олма Медиа Групп, 2007. С. 354–355.

340

Кин Д. Заметки делегата X съезда партии // Борьба классов. 1931. № 1. C. 27.

341

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 4. Д. 4316. Л. 9.

342

Баранов А. В. Многоукладное общество Северного Кавказа в условиях новой экономической политики. Краснодар, 1999. С. 244, 251; Плеханов А. М. ВЧК — ОГПУ: Отечественные органы государственной безопасности… С. 67.

343

Великанова О. В. Разочарованные мечтатели… С. 19.

344

Кочетков И. В. Неурожай 1924 года: масштабы, причины, последствия // Россия в XX веке. СПб., 2005. С. 99–131.

345

Великанова О. В. Разочарованные мечтатели… С. 20–21.

346

Рассел Б. Практика и теория большевизма. М.: Наука, 1991. С. 20, 86, 96, 97.

347

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 41. С. 209.

348

Правда. 1919. 23 февраля. С. 4.

349

Бухарин Н. И. Избранные произведения. М.: Политиздат, 1988. С. 35, 38.

350

Измозик В. С. Подлинная история РСДРП — РКП(б) — ВКП(б) без умолчаний и фальсификаций. Краткий курс / В. С. Измозик, Б. В. Павлов, С. Н. Рудник, Б. А. Старков. СПб.: Питер, 2010. С. 361, 365.

351

Само прошедшее, как оно было… Переписка Анны Кравченко и Александра Спундэ. М., 1990. С. 135.

352

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 19–20.

353

Советское общество: возникновение, развитие, исторический финал. М.: РГГУ, 1997. Т. 1. С. 77–78.

354

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 693. Л. 92–94.

355

КПСС в резолюциях… М., 1983. Т. 2. С. 423.

356

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 11. Д. 57. Л. 4, 9, 11.

357

Там же. Д. 108. Л. 88–89 об.

358

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 11. Д. 108. Л. 90–91 об.

359

Там же. Д. 44. Л. 3, 95, 96.

360

Там же. Д. 57. Л. 21.

361

Яров С. В. Кронштадтский мятеж в восприятии петроградских рабочих. С. 541.

362

Правда. 1923. 14 марта. С. 9.

363

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 287. Л. 5–6.

364

Там же. Л. 13.

365

Там же. Л. 3.

366

Там же. Л. 1–2.

367

Там же. Л. 7.

368

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 287. Л. 14 об., 15, 16.

369

Там же. Л. 19.

370

РГВА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 225. Л. 39.

371

Там же. Л. 39, 39 об., 50, 50 об., 57, 64–64 об.

372

КПСС в резолюциях… М., 1984. Т. 3. C. 149, 219.

373

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 679. Л. 23–28.

374

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 32. Д. 39. Л. 22–23.

375

Известия ЦК РКП(б). 1926. 3 мая. № 16–17. С. 2.

376

Там же. 24 мая. № 19–20. Приложение.

377

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 603. Л. 81, 90.

378

Там же. Л. 119.

379

Офицерова Н. В. «Товарищи, я за советскую власть стою стеной!»: к вопросу о цензуре на выборах в Ленинградский совет 1927 г. // История книги и цензуры в России. Третьи Блюмовские чтения. СПб.: ЛГУ им. А. С. Пушкина, 2015. С. 207.

380

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 824. Л. 91–91 об.; Д. 825. Л. 13, 46, 63, 85, 161.

381

Там же. Оп. 32. Д. 61. Л. 1–23.

382

КРГА ОПДФ. Ф. 446. Оп. 1. Д. 78. Л. 90.

383

Там же. Д. 127. Л. 16.

384

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 291. Л. 22, 74, 78.

385

Куренков Г. А. От конспирации к секретности: защита партийно-государственной тайны в РКП(б) — ВКП(б), 1918–1941 гг. М.: АИРО-XXI, 2015. С. 54.

386

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 291а. Л. 321.

387

К XIV Съезду РКП(б): 1. От XIII к XIV съезду (к организационному отчету ЦК). 2. Отчеты отделов ЦК РКП(б). М.; Л.: Госиздат, 1925. С. 180, 183.

388

Куренков Г. А. От конспирации к секретности… С. 63.

389

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 419. Л. 17–18, 20.

390

ЦГАИПД СПб. Ф. 1012. Оп. 1. Д. 129. Л. 124.

391

Там же. Ф. 16. Оп. 8. Д. 8488. Л. 17, 19.

392

ЦГАИПД СПб. Ф. 1012. Оп. 1. Д. 337. Л. 96–97.

393

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 679. Л. 16.

394

Там же. Оп. 32. Д. 95. Л. 2–4.

395

Великанова О. В. Разочарованные мечтатели… С. 91.

396

Брянцев М. В. Англо-советский конфликт 1927 года в представлении населения советской провинции // Новейшая история России. 2017. № 3. С. 101.

397

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 11. Д. 194. Л. 3–4, 12–17; Оп. 32. Д. 39. Л. 3–12; Оп. 85. Д. 16. Л. 278–279; Д. 289. Л. 1–70.

398

Там же. Оп. 32. Д. 8. Л. 1–188.

399

ЦГАИПД СПб. Ф. 1012. Оп. 1. Д. 45. Л. 15.

400

Там же. Д. 193. Л. 2. Синтаксис оригинала сохранен.

401

Там же. Л. 3.

402

Там же. Л. 7–7 об.

403

ЦГАИПД СПб. Ф. 1012. Оп. 1. Д. 193. Л. 16.

404

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 7. Д. 8485. Л. 60.

405

Там же. Оп. 5. Д. 5259. Л. 6.

406

Там же. Оп. 7. Д. 8404. Л. 11 об.

407

Там же. Д. 8494. Л. 79.

408

ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 1с. Д. 55. Л. 45.

409

ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 1с. Д. 117. Л. 6, 7.

410

Там же. Д. 669. Л. 1, 6, 7, 41–43, 58, 58 об.

411

Там же. Л. 63.

412

Там же. Д. 1108. Л. 1–8.

413

Там же. Оп. 1. Д. 1289. Л. 24; Д. 668. Л. 1, 2, 3, 10–10 об., 25.

414

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 4. Д. 4343. Л. 18 об. — 19.

415

Там же. Оп. 6. Д. 6968. Л. 1.

416

Там же. Ф. 4. Оп. 1. Д. 1280. Л. 20, 44.

417

Там же. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5950. Л. 1–169; Оп. 4. Д. 4713. Л. 9–20.

418

Там же. Оп. 7. Д. 8331. Л. 1–5; РГВА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 225. Л. 39–70; Ф. 9. Оп. 28с. Д. 64. Л. 1–11.

419

ЦГАИПД СПб. Ф. 3. Оп. 1. Д. 95. Л. 98.

420

РГВА. Ф. 9. Оп. 28с. Д. 263. Л. 2, 3, 25 об.

421

РГВА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 225. Л. 3, 7, 12 об.

422

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5950. Л. 109, 135, 153.

423

Там же. Л. 11, 11 об.

424

ЦГАИПД СПб. Ф. 4. Оп. 1. Д. 1280. Л. 87, 87 об.

425

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6968. Л. 3.

426

Там же. Л. 3.

427

РГА ВМФ. Ф. Р-92. Оп. 27. Д. 5. Л. 22–23.

428

Там же. Л. 22.

429

Там же. Л. 23.

430

Там же. Л. 76, 78.

431

Там же. Л. 21.

432

Там же. Д. 4. Л. 197–197 об.

433

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 7. Д. 8331. Л. 1, 3, 5.

434

РГВА. Ф. 9. Оп. 28с. Д. 64. Л. 1–3.

435

РГА ВМФ. Ф. Р-92. Оп. 27. Д. 5. Л. 106, 109–110.

436

Там же. Л. 104, 105.

437

Там же. Д. 9. Л. 263.

438

РГА ВМФ. Ф. Р-92. Оп. 27. Д. 9. Л. 265.

439

Там же. Л. 264, 266.

440

Наумов И. В. Работа органов ОГПУ с интеллигенцией и совслужащими Иркутского региона в 1920‑е годы // Известия Иркутского государственного университета. Серия «История». 2011. № 1. С. 130.

441

Скоропад А. Э. Включение комсомола в систему политического контроля: теоретическая основа // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2013. № 1. Ч. 2. С. 163–165; Слезин А. А. «Легкая кавалерия» в системе политического контроля // Вопросы истории. 2001. № 11–12. С. 131–136; Он же. «Миру крикнули громко…» Комсомол Центрального Черноземья в духовной жизни общества 1921–1929 гг.: социально-политические аспекты. Тамбов: ТГТУ, 2002; Он же. Политический контроль среди молодежи 1920‑х годов: победы на «фронте повседневности» // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2011. № 3. С. 179–184; Он же. Эволюция форм и методов политического контроля среди молодежи на начальном этапе противоборства советского государства и церкви // Социодинамика. 2013. № 2. С. 68–118; Слезин А. А., Скоропад А. Э. Быт и досуг комсомольцев в сфере политического контроля в РСФСР. 1918–1929 гг. // Genesis: исторические исследования. 2014. № 2. С. 78–105; Они же. Начальный этап истории советской системы политического контроля в современных исследованиях // Genesis: исторические исследования. 2013. № 1. С. 1–29; Они же. Теоретические основы функционирования раннего комсомола в системе советского политического контроля // Социодинамика. 2014. № 2. С. 75–98; и др.

442

Слезин А. А., Скоропад А. Э. Теоретические основы функционирования раннего комсомола в системе советского политического контроля. С. 79.

443

Слезин А. А., Скоропад А. Э. Быт и досуг комсомольцев в сфере политического контроля в РСФСР 1918–1929 гг. С. 78–105.

444

Одиннадцатый съезд РКП(б). Стенографический отчет. М., 1961. С. 62.

445

XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. М.; Л., 1926. С. 43.

446

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 11. Д. 28. Л. 19, 30.

447

Там же. Л. 79.

448

Там же. Ф. 9. Оп. 28с. Д. 64. Л. 53.

449

Лацис М. Я. (Судрабс Я. Ф.) Чрезвычайные Комиссии по борьбе с контрреволюцией. С. 20.

450

Там же. С. 24.

451

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 4. Д. 4316. Л. 9.

452

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 518. Л. 97.

453

Виноградов В. К. Об особенностях информационных материалов… С. 40.

454

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 518. Л. 97. Приказ ВЧК № 132 от 12 мая 1921 г.

455

Там же. С. 2–3.

456

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2626. Л. 2, 20, 139; ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 4. Д. 4686. Л. 1, 3, 4, 5, 25, 65.

457

Виноградов В. К. Об особенностях информационных материалов… С. 40–41.

458

Там же. С. 43.

459

Там же. С. 43, 49, 63, 66.

460

Кокурин А. И., Петров Н. В. ГПУ — ОГПУ (1922–1928) // Свободная мысль. 1998. № 7. С. 111, 113–114, 120.

461

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 246. Л. 1.

462

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 519. Л. 91.

463

Виноградов В. К. Об особенностях информационных материалов… С. 43.

464

Там же. С. 44.

465

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 518. Л. 97.

466

Виноградов В. К. Об особенностях инофрмационных материалов ОГПУ. С. 41–42.

467

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 518. Л. 114.

468

Рыжиков А. В. Иваново-Вознесенская губернская чрезвычайная комиссия… С. 198.

469

Виноградов В. К. Об особенностях информационных материалов… С. 44–45.

470

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 519. Л. 174–175.

471

Там же. Л. 172–173.

472

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 79. Л. 15, 16, 34.

473

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 519. Л. 175.

474

Дукельский С. С. ЧК на Украине. [Перепечатка с изд. Гос. изд-ва Украины, 1923]. Benson, VT: Chalidze Publications; Canadian Institute of Ukrainian Studies, 1989. Приложение. С. 129.

475

Плеханов А. М. ВЧК — ОГПУ в годы новой экономической политики. 1921–1928. М.: Кучково поле, 2006. С. 294–295.

476

Попов А. Ю., Соколов А. С. Щит и меч власти большевиков… С. 254.

477

Добровольский А. В. О характере и масштабах репрессий против эсеров и меньшевиков на территории Сибири в начале 1920‑х годов // ИнтерЭкспо ГеоСибирь. 2015. Т. 6. № 1. С. 4.

478

Гузаров В. Н. Томский филиал ВЧК — ОГПУ (1920–1925 гг.) // Вестник Кемеровского государственного университета. История и археология. 2016. № 1 (65). С. 15.

479

Наумов И. В. Работа органов ОГПУ с интеллигенцией и совслужащими… С. 132.

480

Там же. С. 133.

481

Плеханов А. М. Дзержинский. Первый чекист России. М.: Олма Медиа Групп, 2007. С. 595.

482

Абинякин Р. М. Особый учет бывших белых офицеров в Советской России и СССР в 1920‑е гг. // Ученые записки Орловского государственного университета. Серия «Гуманитарные и социальные науки». 2010. № 3/1. С. 72.

483

Плеханов А. М. Дзержинский… С. 595.

484

Плеханов А. М. ВЧК — ОГПУ в годы новой экономической политики. С. 296.

485

Абинякин Р. М. Особый учет… С. 73.

486

Абинякин Р. М. Бышие белые офицеры в РККА в 1920‑е гг. // Российская история. 2013. № 4. С. 127.

487

Наумов И. В. Работа органов ОГПУ с интеллигенцией и совслужащими… С. 134.

488

Великанова О. В. Разочарованные мечтатели… С. 92.

489

Кокурин А. И., Петров Н. В. ГПУ — ОГПУ (1922–1928). С. 116.

490

Там же. С. 120.

491

Там же. С. 124.

492

Боева Л. А. «Особенная каста»… С. 88.

493

«Совершенно секретно»… М., 2001. Т. 1. Ч. 1. С. 484; Т. 1. Ч. 2. С. 951; Т. 2. Ч. 1. С. 7.

494

Виноградов В. К. Об особенностях информационных материалов… С. 71.

495

«Совершенно секретно»… М., 2001. Т. 2. Ч. 1. С. 7–8; Т. 2. Ч. 2. С. 387.

496

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 862. Л. 13; Д. 916. Л. 20.

497

Виноградов В. К. Об особенностях информационных материалов… С. 50.

498

«Совершенно секретно»… М., 2001. Т. 4. Ч. 2. С. 906–1038.

499

«Совершенно секретно»… М., 2002. Т. 3. Ч. 1. С. 35; М., 2001. Т. 4. Ч. 1. С. 25.

500

«Совершенно секретно»… М., 2002. Т. 6. С. 316–318, 416–418, 504–506, 604–606, 671–673.

501

«Совершенно секретно»… М., 2002. Т. 3. Ч. 1. С. 119.

502

«Совершенно секретно»… М., 2003. Т. 5. С. 21.

503

«Совершенно секретно»… М., 2001. Т. 2. Ч. 1. С. 299–319.

504

Виноградов В. К. Об особенностях информационных материалов… С. 56–57.

505

Плеханов А. М. ВЧК — ОГПУ в годы новой экономической политики. С. 481.

506

Виноградов В. К. Об особенностях информационных материалов… С. 58–60.

507

Там же. С. 62.

508

Там же. С. 63.

509

Советская деревня глазами ВЧК — ОГПУ — НКВД. 1918–1939. Документы и материалы. М.: РОССПЭН, 2000. Т. 2. 1923–1929. С. 36.

510

Виноградов В. К. Об особенностях информационных материалов… С. 58–59, 64.

511

Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра»… С. 227.

512

Плеханов А. М. ВЧК — ОГПУ в годы новой экономической политики. С. 483.

513

Виноградов В. К. Об особенностях информационных материалов… С. 66.

514

Зданович А. А. Польский крест советской контрразведки. Польская линия в работе ВЧК — НКВД. 1918–1938. М.: Крафт+, 2017. С. 357, 360–361.

515

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 527. Л. 132, 134.

516

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2558. Л. 48.

517

Там же. Л. 61.

518

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2558. Л. 68.

519

Центральный государственный архив Санкт-Петербурга (ЦГА СПб.). Ф. 1000. Оп. 5. Д. 214. Л. 43 об.

520

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 11. Д. 57. Л. 29; Ф. 76. Оп. 3. Д. 305. Л. 41, 47.

521

Кокурин А. И., Петров Н. В. ГПУ — ОГПУ. 1922–1928. С. 115.

522

Родионов П. А. Как начинался застой? // Знамя. 1989. № 8. С. 207.

523

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 305. Л. 50.

524

Там же. Л. 54.

525

Там же. Л. 48.

526

Политбюро и органы государственной безопасности. М.: Кучково поле, 2017. С. 227.

527

Политбюро и органы государственной безопасности. С. 269.

528

РГВА. Ф. 4. Оп. 1. Д. 473. Л. 1, 2, 6, 7, 31.

529

Боева Л. А. «Особенная каста»… С. 109.

530

Там же. С. 111.

531

Кокурин А. И., Петров Н. В. ГПУ — ОГПУ. 1922–1928. С. 112.

532

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 306. Л. 3.

533

Боева Л. А. «Особенная каста»… С. 112–113.

534

Леонов С. В. Государственная безопасность Советской Республики в пору Октябрьской революции и Гражданской войны (1917–1922 гг.) // Государственная безопасность России: история и современность. М.: РОССПЭН, 2004. С. 355.

535

Ф. Э. Дзержинский — председатель ВЧК — ОГПУ. 1917–1926. С. 415.

536

Ф. Э. Дзержинский — председатель ВЧК — ОГПУ. 1917–1926. С. 415–416.

537

Чудакова М. С. Особенности формирования агентурного аппарата ВЧК и ГПУ // Вестник Томского ун-та. 2014. № 380. С. 128.

538

Там же. С. 129–130.

539

Чудакова М. С. Агентурная сеть Государственного политического управления (Объединенного государственного политического управления) в борьбе с оппозицией // Известия Алтайского государственного университета. Серия «История. Политология»: Журнал теоретических и прикладных исследований. 2009. № 4/2. С. 261.

540

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 306. Л. 6.

541

Там же. Л. 24.

542

Зданович А. А. Органы государственной безопасности и Красная армия… С. 583.

543

Там же. С. 583–586.

544

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 307. Л. 35–45.

545

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 306. Л. 141.

546

Там же. Л. 156. Для характеристики Т. Д. Дерибаса (1883–1938) стоит привести следующий факт: летом 1920 года Павлодарский ревком во главе с Т. Д. Дерибасом под угрозой наступления на город так называемых «черных банд» в панике арестовал несколько десятков жителей и без суда постановил расстрелять 24 человека (в основном казаков и интеллигенцию). В августе Дерибаса за это осудили к расстрелу, но постановили, «учтя чистосердечное сознание и 17-летний партийный стаж, применить ему высшую меру наказания условно на 1 год» (Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра»… С. 161).

547

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 306. Л. 208.

548

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 5905. Л. 92.

549

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 307. Л. 21–22.

550

Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра»… С. 228.

551

Олех Г. Л. Кровные узы. РКП(б) и ЧК/ГПУ в первой половине 1920‑х годов: механизм взаимоотношений. Новосибирск: НГАВТ, 1999. С. 59–60.

552

Плеханов А. М. ВЧК — ОГПУ в годы новой экономической политики. С. 480.

553

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 338. Л. 42, 42 об., 44, 75.

554

Там же. Д. 306. Л. 148.

555

Там же. Д. 305. Л. 48.

556

Агабеков Г. ГПУ. Записки чекиста. Берлин, 1930. С. 18.

557

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 306. Л. 145.

558

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 306. Л. 143, 144.

559

Там же. Д. 307. Л. 21, 25.

560

Там же. Д. 306. Л. 236.

561

Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра»… С. 79–80.

562

Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра»… С. 80.

563

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 331. Л. 2.

564

Плеханов А. М. ВЧК — ОГПУ в годы новой экономической политики. С. 315.

565

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 370. Л. 1.

566

Там же. Л. 3.

567

РГАСПИ. Ф. 142. Оп. 1. Д. 491. Л. 39–40.

568

Петров М. Н. ВЧК — ОГПУ… С. 122–123.

569

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 516. Л. 106.

570

Ларина A. M. Незабываемое // Знамя. 1988. № 11. С. 120.

571

Рыжиков А. В. Иваново-Вознесенская губернская чрезвычайная комиссия… С. 197–198.

572

Ф. Э. Дзержинский — председатель ВЧК — ОГПУ. 1917–1926. С. 548–549.

573

Боева Л. А. «Особенная каста»… С. 119.

574

Василевский В., Сушко А. В. «Стражи революции»: органы ГПУ — ОГПУ в Омском Прииртышье. Омск, 2016. С. 116.

575

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5907. Л. 8.

576

Там же. Д. 5919. Л. 11–12.

577

Рожков А. Ю. Молодой человек 20‑х годов: протест и девиантное поведение // Социологические исследования. 1999. № 7. С. 132.

578

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 170. Л. 45–46, 47; Справка Центрального архива ФСБ от 22.06.1994.

579

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 306. Л. 148.

580

Там же. Д. 362. Л. 2. Докладная записка Н. В. Крыленко в Политбюро ЦК РКП(б).

581

Попов В. П. Государственный террор в Советской России 1923–1953 гг. (источники и их интерпретация) // Отечественные архивы. 1992. № 2. C. 28.

582

Там же.

583

Батулин П. В. Когда советская почтово-телеграфная цензура стала перлюстрацией? С. 189.

584

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 517. Л. 219.

585

РГВА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 200. Л. 44, 47, 49; ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 518. Л. 40–41.

586

Кокурин А. И., Петров Н. В. ГПУ — ОГПУ. 1922–1928. С. 112.

587

Кокурин А. И., Петров Н. В. ГПУ — ОГПУ. 1922–1928. С. 114, 116.

588

Там же. С. 122.

589

Там же. С. 122–123.

590

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 527. Л. 292.

591

Кокурин А. И., Петров Н. В. ГПУ — ОГПУ. 1922–1928. С. 123.

592

Плеханов А. М. ВЧК — ОГПУ в годы новой экономической политики. С. 287.

593

Боева Л. А. «Особенная каста»… С. 86.

594

Ф. Э. Дзержинский — председатель ВЧК — ОГПУ. 1917–1926. С. 425.

595

Попов А. Ю., Соколов А. С. Щит и меч власти большевиков… С. 253.

596

Куликова Г. Б. Под контролем государства: пребывание в СССР иностранных писателей в 1920–1930‑х годах // Отечественная история. 2003. № 8. С. 44.

597

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 522. Л. 86.

598

Саран А. Ю. История почты Орловского края. Изд. 3, доп. Орел, 2004. С. 315.

599

Архив Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Ф. 8. Оп. 39. Д. 1. Л. 46.

600

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 5. Д. 525. Л. 119.

601

РГА ВМФ. Ф. Р-92. Оп. 27. Д. 4. Л. 23.

602

Там же. Л. 25.

603

Саран А. Ю. История почты Орловского края. С. 315.

604

Там же. С. 315–317.

605

Там же. С. 318.

606

Там же. С. 317.

607

Там же. С. 318–319.

608

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 305. Л. 105. Подсчет наш. — В. И.

609

Там же. Л. 35. Подсчет наш. — В. И.

610

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 305. Л. 35.

611

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5911. Л. 21.

612

Там же. Л. 57.

613

Там же. Л. 15, 44; Оп. 6. Д. 6942. Л. 25.

614

Там же. Оп. 5. Д. 5911. Л. 121.

615

Там же. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6943. Л. 277.

616

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5911–5916; Оп. 6. Д. 6934–6947.

617

Архив Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Ф. 8. Оп. 39. Д. 1. Л. 57.

618

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 527. Л. 139–140.

619

Архив Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Ф. 8. Оп. 39. Д. 5. Л. 36.

620

Архив Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Ф. 8. Оп. 39. Д. 5. Л. 153.

621

«Совершенно секретно»… М., 2001. Т. 1. Ч. 1. С. 47.

622

Там же. С. 48.

623

«Совершенно секретно»… М., 2001. Т. 1. Ч. 1. С. 49, 51.

624

Виноградов В. К. Об особенностях информационных материалов… С. 48.

625

Там же. С. 51.

626

Плеханов А. М. ВЧК — ОГПУ в годы новой экономической политики. С. 483.

627

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 11. Д. 57. Л. 27; ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 4. Д. 4695. Л. 1–130. Оп. 5. Д. 5910. Л. 8–201.

628

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5910. Л. 8.

629

Там же.

630

Там же. Д. 5905. Л. 18–22; Д. 5907. Л. 2–10.

631

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5905. Л. 31, 67, 121; Д. 5907. Л. 25, 53, 64, 77, 111, 128, 154, 155, 167.

632

Там же. Д. 5909. Л. 2, 28–28 об., 57, 74, 220–221.

633

Там же. Л. 28.

634

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6913. Л. 9.

635

Там же. Л. 15.

636

Там же. Л. 101.

637

Наумов И. В. Работа органов ОГПУ с интеллигенцией и совслужащими… С. 132.

638

Государственный архив Брянской области (ГАБО). Ф. 1. Оп. 1. Д. 1270. Л. 9–16 об.

639

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 5. Д. 525. Л. 102.

640

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6925. Л. 1–40.

641

Там же. Л. 41–92, 93–139; ГАБО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1286. Л. 2–14.

642

Офицерова Н. В. К вопросу об изменении деятельности ВЧК — ОГПУ в заводском пространстве в 1920‑е годы // Исторические чтения на ул. Андропова, 5. История органов безопасности: материалы V междунар. науч. конф. Петрозаводск: ПетрГУ, 2014. С. 61–62.

643

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 351. Л. 5, 6.

644

Зданович А. А. Органы государственной безопасности и Красная армия… С. 134.

645

Там же. С. 151.

646

РГВА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 225. Л. 16.

647

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 351. Л. 3.

648

Там же. Л. 5, 6.

649

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5910. Л. 1, 4, 5.

650

Балбышкин Ю. А. Перипетии внутрипартийной борьбы в центре и на местах в 1924 — начале 1925 года // Российская история XX века: проблемы науки и образования. Материалы научной конференции 15–16 сентября 2004 г. М.: МПГУ, 2004. С. 278–279.

651

Плеханов А. М. ВЧК — ОГПУ в годы новой экономической политики. С. 487.

652

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 318. Л. 60–64; Ф. 17. Оп. 84. Д. 708. Л. 15–27; Оп. 85. Д. 289. Л. 1–47; ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5908. Л. 105–109; Д. 5910. Л. 8–16; Оп. 6. Д. 6932. Л. 1–51.

653

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 170. Л. 7; Д. 289. Л. 88; Ф. 76. Оп. 3. Д. 377. Л. 5; Д. 378. Л. 16; Ф. 323. Оп. 1. Д. 30. Л. 284; ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6930. Л. 17.

654

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5910. Л. 6.

655

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 289. Л. 12, 18.

656

Офицерова Н. В. Образ рабочего глазами чекистов (на материалах 1920‑х годов) // Исторические чтения на ул. Андропова, 5. История органов безопасности. Материалы VI международной научной конференции, посвященной 70-летию Победы советского народа в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов (Петрозаводск, 1–3 июня 2015 года). Петрозаводск: ПетрГУ, 2016. С. 181.

657

Там же. С. 182.

658

Воробьев С. В. Социальные настроения рабочих Уральской области в середине 1920‑х гг.: (по информационным сводкам ОГПУ) // Известия УрФУ. Серия 2. Гуманитарные науки. 2019. Т. 21. № 3 (190). С. 220–221, 224, 225, 230.

659

Фельдман М. А. Культурный уровень и политические настроения рабочих крупной промышленности Урала в годы нэпа // Отечественная история. 2003. № 5. С. 26.

660

Зданович А. А. Органы государственной безопасности и Красная армия… С. 249.

661

Там же. С. 249–250.

662

Там же. С. 155.

663

Там же. С. 101.

664

Зданович А. А. Органы государственной безопасности и Красная армия… С. 102.

665

Военные архивы России. М., 1993. Вып. 1. С. 408.

666

Зданович А. А. Органы государственной безопасности и Красная армия… С. 274–275.

667

Там же. С. 102–103.

668

ЦГАИПД СПб. Ф. 5. Оп. 5. Д. 5905. Л. 166; Д. 5907. Л. 6, 25, 28, 156, 167.

669

Там же. Оп. 6. Д. 6946. Л. 22–23.

670

Там же. Оп. 4. Д. 4685. Л. 3.

671

Там же. Оп. 5. Д. 5919. Л. 4.

672

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6930. Л. 8, 16.

673

Там же. Оп. 7. Д. 8404. Л. 3, 4.

674

Плеханов А. М. Органы госбезопасности на идеологическом фронте // Исторические чтения на ул. Андропова, 5. История органов безопасности: Материалы VII международной конференции. Петрозаводск: ПетрГУ, 2019. С. 99.

675

Там же. С. 105.

676

Там же. С. 100.

677

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 289. Л. 22, 27, 28.

678

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 317. Л. 18.

679

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 907. Л. 19.

680

Там же. Д. 643. Л. 4, 5.

681

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 306. Л. 168.

682

Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра»… С. 235.

683

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 4. Д. 4686. Л. 1, 4, 100.

684

КРГА ОПДФ. Ф. 182. Оп. 1. Д. 27. Л. 2.

685

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 4. Д. 4687. Л. 2, 2 об.

686

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 4. Д. 4687. Л. 8.

687

Там же. Оп. 5. Д. 5905. Л. 1, 4, 7, 9.

688

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 170. Л. 7.

689

Там же. Ф. 76. Оп. 3. Д. 338. Л. 5, 6, 6 об.

690

Виноградов В. К. Об особенностях информационных материалов… С. 51.

691

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 522. Л. 267.

692

Там же. Оп. 5. Д. 525. Л. 72.

693

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 5. Д. 525. Л. 74.

694

Там же. Л. 75.

695

Там же. Л. 73.

696

Там же. Л. 117, 118.

697

Там же. Л. 118.

698

Там же. Оп. 2. Д. 522. Л. 198.

699

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 306. Л. 159.

700

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 2. Д. 1549. Л. 17 об., 18. 76.

701

Зданович А. А. Органы государственной безопасности и Красная армия… С. 209.

702

Плеханов А. М. Дзержинский… С. 220.

703

Там же. С. 222.

704

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 25558. Л. 73–74.

705

Политбюро и органы государственной безопасности. С. 155–156.

706

КРГА ОПДФ. Ф. 446. Оп. 1. Д. 78. Л. 12.

707

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 243. Л. 1.

708

Плеханов А. М. Дзержинский… С. 224.

709

ГАБО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1628. Л. 245.

710

Политбюро и органы государственной безопасности. С. 157. Мирон Иосифович Гулаков (Гольдфельд) (1900, Одесса — 1942, Канский ИТЛ) — еврей. В органах ВЧК с 1920 года, старший лейтенант государственной безопасности. В 1937 году зам. начальника 5‑го отдела УНКВД Киевской области. Последнее место службы — сотрудник 3‑го отдела Усть-Вымского ИТЛ НКВД. Арестован 28 марта 1938 года.

711

Зданович А. А. Органы государственной безопасности и Красная армия… С. 204.

712

Василевский В. П., Сушко А. В. «Стражи революции»: органы ГПУ — ОГПУ в Омском Прииртышье. Омск, 2016. С. 48.

713

Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра»… С. 192.

714

Петров М. Н. ВЧК — ОГПУ… С. 112.

715

Архив УФСБ по СПб и ЛО. Ф. 19. Д. 1. Л. 401 об.; ЦГАИПД СПб. Ф. 1728. Оп. 1. Д. 673783/1. Л. 2; Д. 673783/3. Л. 25; Д. 673783/5. Л. 1, 3.

716

ЦГАИПД СПб. Ф. 1728. Оп. 1. Д. 673783/5. Л. 3.

717

Зданович А. А. Органы государственной безопасности и Красная армия… С. 223–224.

718

ВКП(б) в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Ч. II. М., 1936. С. 69.

719

Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра»… С. 218.

720

Зданович А. А. Органы государственной безопасности и Красная армия… С. 578.

721

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 306. Л. 3, 4.

722

Там же. Л. 6, 7.

723

Зданович А. А. Органы государственной безопасности и Красная армия… С. 578.

724

Телетова Н. К. «Дело лицеистов» 1925 года // Звезда. 1998. № 6. С. 115–131.

725

Архив Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Д. П-85538. Т. 1. Л. 251, 261. Статья 66 ч. 2 УК РСФСР 1922 года гласила: «Участие в шпионаже всякого рода, выражающееся в передаче, сообщении или похищении, или собирании сведений, имеющих характер государственной тайны, в особенности военных, иностранным державам или контрреволюционным организациям в контрреволюционных целях или за вознаграждение».

726

Там же. Т. 3. Л. 267–273.

727

Архив Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Д. П-85538. Т. 3. Л. 204–204 об.

728

Архив Управления ФСБ по СПб. и Ленинградской области. Дело П-85538. Т. 5. Л. 1, 17, 41.

729

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 306. Л. 163, 166.

730

«Совершенно секретно»… М., 2001. Т. 2. Ч. 2. С. 395. По делу были арестованы 14 человек. Шесть человек — В. М. Галанов, А. А. Ганин, В. И. Дворяшин, М. А. Кротков, Н. Н. Чекрыгин, П. Н. Чекрыгин — расстреляны 30 марта 1925 года.

731

Карохин Л. «Мой голос в ветрах, в звездах слышен будет…» // Санкт-Петербургские ведомости. 1994. 24 сентября. С. 4.

732

Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра»… С. 227.

733

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 170. Л. 143а.

734

Баранов А. В. Информационно-аналитическая деятельность Полномочного представительства ОГПУ СССР по Северо-Кавказскому краю (1924–1927 гг.) как фактор политических процессов в условиях нэпа // Политическая история России: Прошлое и современность. Исторические чтения. СПб.: Любавич, 2018. Вып. XV. «Гороховая, 2» — 2017. С. 260.

735

Индустриализация Советского Союза. Новые документы. Новые факты. Новые подходы: В 2 ч. Ч. I. М., 1997. С. 253.

736

Журавлев С. В. Современные методы и новые источники изучения истории России XX века. М., 2010. С. 184.

737

Гимпельсон Е. Г. Путь к однопартийной диктатуре // Отечественная история. 1994. № 4–5. С. 95.

738

Из истории ВЧК. С. 136, 194.

739

Переписка секретариата ЦК РКП(б) с местными партийными организациями (январь — март 1919 г.): Сб. документов. М., 1971. Т. 6. С. 62.

740

Из истории ВЧК. С. 279, 280.

741

Велидов А. С. Предисловие ко второму изданию // Красная книга ВЧК. М.: Политиздат, 1989. Т. 1. С. 10.

742

Там же.

743

Булкин А. В. Партийное руководство деятельностью органов госбезопасности (На примере Пензенской губернии в 1918–1928 гг.): Автореферат дисс. … к. и. н. Л.: ЛГУ, 1984. С. 10; Романенко В. В. В борьбе с контрреволюцией (Из истории создания Чрезвычайных комиссий Поволжья и Урала в 1918–1922 гг.). Саратов: Саратовский ун-т, 1985. С. 52.

744

Гимпельсон Е. Г. Путь к однопартийной диктатуре. С. 103.

745

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 526. Л. 455.

746

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 219, 235, 239, 244, 256, 259, 273, 277, 279, 284, 289, 314, 326, 349, 357, 432, 459, 613, 633, 634, 683.

747

Велидов А. С. Предисловие ко второму изданию // Красная книга ВЧК. Изд. 2. М., 1989. Т. 1. С. 11.

748

См.: Лебедев А. Г. Руководство коммунистической партии органами ВЧК. 1918–1920 гг. (на материалах партийных организаций Калужской и Тульской губерний): Автореферат дисс. … к. и. н. М.: МПГИ, 1981. С. 10; Майданов И. И. Коммунистическая партия — организатор и руководитель чрезвычайных комиссий по борьбе с контрреволюцией (1917–1921 гг.) (на материалах Белорусской ССР): Автореферат дисс. … к. и. н. М.: МГУ, 1977. С. 9.

749

Петров М. Н. ВЧК — ОГПУ… С. 105.

750

Плеханов А. М. Проблемы места и роли органов госбезопасности в социально-политической структуре советского общества в 1920‑е годы // Исторические чтения на Лубянке. 1999 год. М.: ФСБ РФ, 2000. С. 15, 19.

751

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 34. Д. 16. Л. 61.

752

ЦГАИПД СПб. Ф. 9. Оп. 1. Д. 95. Л. 163–164.

753

Плеханов А. М. Проблемы места и роли органов госбезопасности… С. 19.

754

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 318. Л. 4.

755

Петров М. Н. ВЧК — ОГПУ… С. 115.

756

Альбац Е. М. Мина замедленного действия. Политический портрет КГБ СССР. М.: Русслит, 1992. С. 83–84.

757

РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 2. Д. 641.

758

Волкогонов Д. Ленин. Политический портрет. М.: Новости, 1994. Т. 2. С. 193.

759

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 294. Л. 5; Д. 299. Л. 3–4.

760

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 303. Л. 1, 4. См. подробно о всей этой операции: Высылка вместо расстрела: Депортация интеллигенции в документах ВЧК — ГПУ. 1921–1923 / Вступ. ст., сост. В. Г. Макарова, В. С. Христофорова; коммент. В. Г. Макарова. М.: Русский путь, 2005; «Очистим Россию надолго…» Репрессии против инакомыслящих. Конец 1921 — начало 1923 г.: Документы. М.: МФД; Материк, 2008; Макаров В. Г. Историко-философский анализ внутриполитической борьбы начала 1920‑х годов и депортация инакомыслящих из Советской России. М.: Русский путь, 2010.

761

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 283. Л. 3.

762

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 284. Л. 10, 11.

763

Боева Л. А. «Особенная каста»… С. 94.

764

Тепляков А. Г. «Жизнь чекиста-оперативника»: воспоминания М. П. Шрейдера (часть 3) // Исторический курьер. 2020. № 1 (9). С. 206.

765

Гузаров В. Н. Томский филиал ВЧК — ОГПУ (1920–1925 гг.). С. 14.

766

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 467. Л. 43, 44–45.

767

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 459. Л. 2–3.

768

Там же. Д. 81. Л. 54 об.

769

Там же. Л. 67 об.

770

Там же. Д. 82. Л. 6–6 об.

771

Там же. Д. 82. Л. 19 об.

772

В. И. Невский (Кривобоков Ф. И.) (1876–1937) — член РСДРП с 1898 года. Историк, государственный и партийный деятель. В 1922–1923 годах заведующий Петроградским губернским отделом народного образования. Расстрелян 26 мая 1937 года.

773

Г. В. Циперович (1871–1932) — участник революционного движения с 1888 года. Член РСДРП с 1898 года. Профсоюзный и партийный деятель. Член РКП(б) с 1919 года. В 1921–1929 годах член Президиума Петроградского (Ленинградского) совнархоза, руководитель Ленинградской областной плановой комиссии (1925–1929).

774

М. Я. Лукомский (1871–1931) — член РСДРП с 1901 года, меньшевик. Врач, в советское время — ученый-гигиенист и организатор здравоохранения, профессор. Арестован в Петрограде 24 августа 1922 года как бывший активист партии меньшевиков. В октябре 1922 года решением ГПУ был освобожден с подпиской о невыезде. Работал санитарным врачом в Петрограде. Основатель и в 1925–1931 годах первый директор Центральной научно-исследовательской лаборатории по изучению профессиональных болезней на транспорте (ЦНИЛТ).

775

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 82. Л. 47–48.

776

Там же. Д. 99. Л. 110.

777

Там же. Л. 52.

778

Там же. Л. 69.

779

Там же. Л. 33.

780

Там же. Д. 459. Л. 44, 45–50.

781

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 114. Л. 62–63, 68.

782

Там же. Л. 80.

783

Там же. Д. 115. Л. 42.

784

Там же. Д. 118. Л. 99.

785

Булкин А. В. Партийное руководство деятельностью органов госбезопасности (На примере Пензенской губернии в 1918–1928 гг.): Автореф. дисс. … канд. ист. наук. Л.: ЛГУ, 1984. С. 13.

786

Перелистывая документы ЧК. Царицын-Сталинград. 1917–1945: Сб. документов и материалов. Волгоград: Нижне-Волжское кн. изд-во, 1987. С. 136–137.

787

Фельдман М. А. Культурный уровень и политические настроения рабочих… С. 25.

788

Политбюро и органы государственной безопасности. С. 179.

789

Известия ЦК КПСС. 1990. № 5. С. 174–175.

790

Наумов И. В. Работа органов ОГПУ с интеллигенцией и совслужащими… С. 134.

791

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 291. Л. 37.

792

Петров М. Н. ВЧК — ОГПУ… С. 100.

793

КРГА ОПДФ. Ф. 182. Оп. 1. Д. 19. Л. 9–9 об.

794

ЦГАИПД СПб. Ф. 1б. Оп. 4. Д. 4316. Л. 14.

795

Гузаров В. Н. Томский филиал ВЧК — ОГПУ (1920–1925 гг.). С. 14.

796

Отметим, что в ситуации перехода к НЭПу с его товарно-денежными отношениями часть информаторов желала получать плату за свою работу. Но этого центр позволить себе не мог из‑за отсутствия средств. Информаторы вынуждены были работать на общественных началах.

797

ЦГАИПД СПб. Ф. 1б. Оп. 4. Д. 4685. Л. 1, 1 об., 3, 4.

798

Гузаров В. Н. Томский филиал ВЧК — ОГПУ (1920–1925 гг.). С. 14.

799

ЦГАИПД СПб. Ф. 1б. Оп. 1. Ч. 8. Д. 8484. Л. 5–5 об.

800

Из истории ВЧК. С. 437–438.

801

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 603. Л. 23.

802

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 283. Л. 2.

803

Там же. Д. 293. Л. 1, 13.

804

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 306. Л. 36.

805

Плеханов А. М. ВЧК — ОГПУ в годы новой экономической политики. С. 288.

806

Там же. С. 287.

807

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 283. Л. 37.

808

Там же. Д. 631, п. 12. Л. 3; Д. 632, п. 15. Л. 4.

809

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 634. Протокол Политбюро № 101 от 12 мая 1927 г., п. 8.

810

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 99. Л. 44.

811

Гузаров В. Н. Томский филиал ВЧК — ОГПУ (1920–1925 гг.). С. 13.

812

РГАСПИ. Ф. 323. Оп. 1. Д. 30. Л. 284.

813

Там же. Ф. 76. Оп. 3. Д. 326. Л. 2. Орфография оригинала сохранена.

814

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 326. Л. 4.

815

Там же. Л. 5.

816

Там же.

817

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 1015. Л. 1–3, 8.

818

Там же. Д. 679. Л. 36.

819

В последнем случае имеется в виду дело об обвинении шести руководителей села Дымовка Одесской губернии в убийстве 24 марта 1924 года Г. Малиновского (якобы селькора), ставшее нарицательным. Обвиняемые были оправданы в мае 1969 года.

820

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 289. Л. 71.

821

Там же. Д. 419. Л. 225.

822

Там же. Д. 289. Л. 73, 88.

823

Сталин И. В. Сочинения. M., 1953. T. 11. С. 322.

824

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 603. Л. 2.

825

Там же. Оп. 5. Д. 5259. Л. 173.

826

Там же. Оп. 7. Д. 8484. Л. 5–5 об.

827

ГАРФ. Ф. 391. Оп. 4. Д. 80. Л. 15; Д. 131. Л. 4, 9, 102, 122.

828

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5911–5916; Оп. 6. Д. 6934–6947.

829

РГВА. Ф. 3398. Оп. 2. Д. 86, 94; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 125, 141, 453; ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 4. Д. 3846.

830

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6934–6947 (подсчет наш. — В. И.).

831

Беловинский Л. В. Методологические аспекты изучения истории советской повседневности // Петербургский исторический журнал. 2020. № 4. С. 107.

832

Краткий политологический словарь. М.: Политиздат, 1985. С. 200–201.

833

Баркова А. «Где верность какой-то отчизне…» // Библиотека русской поэзии. [Электронный ресурс] http://libverse.ru/barkova/gde-vernost-kakoi-to-otchizne.html (дата обращения: 10.03.2024).

834

ЦГАИПД СПб. Ф. 1. Оп. 1. Д. 225. Л. 7, 15.

835

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2484. Л. 3, 25.

836

Там же. Д. 2615. Л. 4, 18; Ф. 17. Оп. 65. Д. 139. Л. 1, 30.

837

Балашов Е. М. Настроения крестьян в годы Гражданской войны и НЭПа по докладам партийных агитаторов. 1919–1925 годы // Нестор. 2001. № 1 (5). С. 15–16.

838

Давидян И., Козлов В. Частные письма эпохи Гражданской войны. С. 216–219.

839

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 4. Д. 3846. Л. 21.

840

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 141. Л. 193а–195.

841

Там же. Л. 16.

842

Давидян И., Козлов В. Частные письма эпохи Гражданской войны. С. 243–244; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 453. Л. 36.

843

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2484. Л. 90–93 (подсчет наш. — В. И.).

844

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 11. Д. 55. Л. 6, 8.

845

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 4. Д. 4686. Л. 1, 3, 4, 9, 24–26.

846

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 4. Д. 4687. Л. 1, 1 об., 8.

847

Коми республиканский государственный архив общественно-политических движений и формирований (КРГАОПДФ). Ф. 182. Оп. 1. Д. 27. Л. 17.

848

Валентинов Н. (Вольский Н.) Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина. М.: Современник, 1991. С. 180–181.

849

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5905. Л. 4, 5.

850

Там же. Л. 13, 42.

851

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5915. Л. 184.

852

Там же. Д. 5905. Л. 75.

853

Там же. Д. 5913. Л. 67.

854

Там же. Оп. 6. Д. 6940. Л. 121.

855

Там же. Д. 6935. Л. 116.

856

Там же. Д. 6938. Л. 104.

857

Там же. Д. 6944. Л. 197.

858

Там же. Оп. 5. Д. 5913. Л. 147.

859

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6947. Л. 193.

860

ГАБО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1270. Л. 67.

861

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 157. Л. 64–65.

862

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 161а. Л. 51.

863

Там же. Д. 157. Л. 86.

864

Там же. Оп. 6. Д. 6948. Л. 8.

865

Там же. Оп. 7. Д. 8449. Л. 8–9, 11, 92.

866

ЦГА СПб. Ф. 1000. Оп. 11. Д. 558. Л. 9, 72, 76.

867

Воробьев С. В. Социальные настроения рабочих Уральской области… С. 221–222, 230.

868

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 217. Л. 3, 4, 55.

869

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 496. Л. 26 об.; Оп. 4. Д. 4686. Л. 75.

870

Там же. Оп. 4. Д. 4687. Л. 1 об.

871

Там же. Оп. 5. Д. 5905. Л. 7.

872

Там же. Д. 5913. Л. 74.

873

Там же. Д. 5915. Л. 67.

874

Там же. Оп. 6. Д. 6939. Л. 172.

875

Там же. Л. 141.

876

Там же. Л. 210.

877

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6945. Л. 64.

878

Там же. Д. 6942. Л. 224.

879

Там же. Д. 6943. Л. 322.

880

Там же. Д. 6947. Л. 349.

881

Вандышева Г. А. Крестьянство Ленинградской области накануне и в период НЭПа: Автореф. дисс. … канд. ист. наук. СПб.: ЛГУ имени А. С. Пушкина, 2004. С. 16.

882

Митрохин А. В. Общественно-политические настроения крестьянства в 1921–1927 гг. (на материалах Рязанской губернии): Автореф. дисс. … канд. ист. наук. М., 2012. С. 20.

883

Давыдов А. Ю. Новая экономическая политика: власть, народ, хозяйство в послереволюционной России (1921–1929 гг.). СПб.: Евразия, 2021. С. 86.

884

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6944. Л. 97.

885

Там же. Д. 6943. Л. 310.

886

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6944. Л. 25.

887

ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 1с. Д. 307. Л. 2–3.

888

Там же. Д. 669. Л. 41–43.

889

Вандышева Г. А. Крестьянство Ленинградской области…. С. 18.

890

Митрохин А. В. Общественно-политические настроения крестьянства… С. 19.

891

ЦГАИПД СПб. Ф. 9. Оп. 354. Л. 45, 66.

892

КРГАОПДФ. Ф. 446. Оп. 1. Д. 78. Л. 32.

893

ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 1с. Д. 668. Л. 28–28 об.

894

Парфенов (Алтайский) П. С. Как живет и о чем думает сибирский крестьянин // Правда. 1924. 12 декабря. С. 10.

895

Правда. 1925. 3 февраля.

896

Калинин М. И. По поводу расслоения в деревне // Беднота. 1925. 21 марта. С. 2–3; Он же. Вопросы работы в деревне. Теория и практика борьбы // Известия ВЦИК. 1925. 21 марта. С. 2; 1925. 22 марта. С. 2.

897

Там же.

898

Беднота. 1925. 22 марта. С. 1.

899

Голанд Ю. М. Кризисы, разрушившие НЭП. М., 1991. С. 7–9.

900

Бухарин Н. И. О новой экономической политике и наших задачах: доклад на собрании актива Московской партийной организации, 17 апреля 1925 г. // Большевик. 1925. № 9–10. С. 5.

901

Правда. 1927. 20 июля; 1927. 21 июля; 1927. 22 июля.

902

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 16. Л. 367, 371, 374.

903

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 623. Л. 215–215 об.

904

Там же. Оп. 6. Д. 6945, 6947 (подсчет наш. — В. И.).

905

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 55. Д. 1643. Л. 68, 91.

906

Большевик. 1930. № 1–2. С. 34.

907

Струмилин С. Г. Заработная плата и производительность труда в русской промышленности в 1913–1922 гг. М., 1923. С. 36.

908

Лебина Н. Б. Оксфорд сиреневый и желтые ботиночки // Родина. 1994. № 9. С. 113.

909

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6934. Л. 161.

910

Куллэ Р. Мысли и заметки. Дневник 1924–1932 годов // Новый журнал (Нью-Йорк). 1992. № 186. С. 197.

911

ГАБО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1286. Л. 2–3.

912

ЦГАИПД СПБ. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5259. Л. 4; Оп. 6. Д. 6930. Л. 17.

913

Известия ЦИК СССР. 1925. 13 сентября. С. 6.

914

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6943. Л. 29.

915

Там же. Оп. 5. Д. 5913. Л. 7.

916

Там же. Оп. 5. Д. 5911. Л. 14.

917

Там же. Д. 5915. Л. 147.

918

Там же. Оп. 6. Д. 6945. Л. 107.

919

Там же. Оп. 5. Д. 5915. Л. 222.

920

Верт Н. История советского государства. 1900–1991. М.: Прогресс, 1992. С. 164; Горинов М. М., Цакунов С. В. 20‑е годы: становление и развитие новой экономической политики // История Отечества: люди, идеи, решения. Очерки истории советского государства / Сост. В. А. Козлов. М.: Политиздат, 1991. С. 157.

921

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 170. Л. 7.

922

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 616. Л. 160.

923

Там же. Оп. 5. Д. 5915. Л. 55.

924

Жиромская В. Б. Социальные процессы в советском городе в первой половине 1920‑х гг. // Историческое значение нэпа: Сб. научных трудов. М.: АН СССР, Ин-т истории СССР, 1990. С. 94, 98, 100.

925

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6944. Л. 24.

926

Там же. Оп. 5. Д. 5911. Л. 110.

927

Там же. Л. 103.

928

Там же. Оп. 6. Д. 6944. Л. 203.

929

Давыдов А. Ю. Новая экономическая политика…. С. 186.

930

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5911. Л. 20.

931

Там же. Д. 5913. Л. 141.

932

Там же. Оп. 6. Д. 6939. Л. 105.

933

Там же. Оп. 5. Д. 5911. Л. 22.

934

Там же. Оп. 6. Д. 6945. Л. 9.

935

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6945. Л. 157.

936

Там же. Д. 6938. Л. 201.

937

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 338. Л. 6–7.

938

Там же. Л. 6.

939

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5911. Л. 25; Д. 5913. Л. 66; Оп. 6. Д. 6943. Л. 84; Д. 6945. Л. 198.

940

ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 1с. Д. 1108. Л. 4–5.

941

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 311. Л. 136, 142.

942

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 311. Л. 119.

943

ЦГАИПД СПб. Ф. 3. Оп. 1. Д. 1520. Л. 12, 14, 86.

944

Коммунист. 1990. № 5. С. 80.

945

Телицын В. Л. Политические настроения крестьянства в годы новой экономической политики: гражданский мир или новый виток противостояния с властью // Вестник Московского областного университета. Серия «История и политические науки». 2021. № 2. С. 31.

946

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 7. Д. 8485. Л. 164–165.

947

«Совершенно секретно»… М., 2003. Т. 5. С. 484, 491, 658, 667.

948

Там же. Т. 6. С. 321.

949

Давыдов А. Ю. Новая экономическая политика… С. 91, 210.

950

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6938. Л. 37.

951

Там же. Д. 6934. Л. 25–26.

952

Там же. Д. 6942. Л. 19.

953

Там же. Д. 6943. Л. 8.

954

Там же. Оп. 5. Д. 5915. Л. 88.

955

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6936. Л. 46.

956

Там же. Оп. 5. Д. 5915. Л. 74.

957

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6939. Л. 153–154.

958

Давидян И., Козлов В. Частные письма эпохи Гражданской войны. С. 206, 207.

959

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6935. Л. 139.

960

Там же. Оп. 5. Д. 5911. Л. 124.

961

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 170. Л. 49 об.

962

Второй всесоюзный съезд инженеров и техников — членов профсоюзов 9–14 декабря 1924 г. Отчет по стенограммам и резолюции съезда. М., 1925. С. 15.

963

Давидян И., Козлов В. Частные письма эпохи Гражданской войны. С. 206, 207, 232.

964

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5915. Л. 78.

965

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6935. Л. 141.

966

Там же. Оп. 5. Д. 5915. Л. 50.

967

Давидян И., Козлов В. Частные письма эпохи Гражданской войны. С. 232.

968

Там же. С. 231.

969

Давидян И., Козлов В. Частные письма эпохи Гражданской войны. С. 228, 229.

970

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 199.

971

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6934. Л. 122.

972

Там же. Д. 6936. Л. 29.

973

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5911. Л. 44.

974

Там же. Л. 141.

975

Там же. Д. 5915. Л. 10.

976

Там же. Оп. 6. Д. 6939. Л. 138.

977

Там же. Д. 6944. Л. 13.

978

Альбац Е. Мина замедленного действия. Политический портрет КГБ СССР. М.: Русслит, 1992. С. 145.

979

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6936. Л. 51.

980

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6934. Л. 38.

981

Там же. Оп. 5. Д. 5907. Л. 154.

982

Там же. Д. 5911. Л. 46.

983

Там же. Оп. 6. Д. 6937. Л. 104.

984

Там же. Д. 6934. Л. 124.

985

Там же. Оп. 5. Д. 5911. Л. 59.

986

Там же. Оп. 6. Д. 6947. Л. 182.

987

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5916. Л. 20.

988

Там же. Оп. 6. Д. 6945. Л. 166.

989

Там же. Д. 6939. Л. 103.

990

Там же. Д. 6940. Л. 162.

991

Там же. Оп. 1. Д. 1165. Л. 137 об.

992

Там же. Оп. 6. Д. 6935. Л. 36.

993

Там же. Оп. 5. Д. 5915. Л. 220.

994

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5913. Л. 54.

995

Там же. Д. 5915. Л. 10.

996

Там же. Д. 5913. Л. 59.

997

Там же. Оп. 6. Д. 6944. Л. 198.

998

Там же. Д. 6943. Л. 8.

999

Там же. Оп. 5. Д. 5905. Л. 105.

1000

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 901. Л. 8.

1001

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6947. Л. 325.

1002

Там же. Оп. 5. Д. 5913. Л. 89.

1003

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5913. Л. 86.

1004

Там же. Оп. 6. Д. 6934. Л. 134.

1005

Там же. Д. 6945. Л. 104.

1006

Там же. Д. 6934. Л. 170.

1007

Там же. Д. 6935. Л. 149.

1008

Там же. Оп. 5. Д. 5911. Л. 15.

1009

Родная Вятка. Краеведческий портал. Блог Елены Чудиновских. [Электронный ресурс] https: rodnaya-vyatka.ru/blog/3766/127435 (дата обращения: 06.08.2023).

1010

См.: Макаров Ю. Н. Органы ВЧК — ГПУ — ОГПУ и Православная Российская Церковь (1919–1927 гг.). Сочи: СГУТиКД, 2007.

1011

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6944. Л. 14. Возможно, речь идет о протоиерее Сергии Знаменском (1873–1937, Москва), служившем с октября 1924 года в Успенском соборе Яранска. Был арестован 7 июля 1925 года в Муроме, отправлен в тюрьму при Вятском ОГПУ 21 сентября 1925 года. Позже, 26 марта 1926 года, ОС при Коллегии ОГПУ приговорило его к двум годам заключения. Был этапирован в Соловецкий концлагерь. По окончании срока заключения, в 1927 году, был переведен в Екатеринбург под надзор ОГПУ. Вскоре снова был арестован и приговорен к трем годам ссылки в Узбекистан. Вернувшись из ссылки, служил в храме Мучеников Флора и Лавра в Кашире Московской области. 25 ноября 1937 года приговорен к ВМН. Расстрелян 27 ноября 1937-го. В 2000 году Архиерейский собор Русской православной церкви прославил его в лике святых. [Электронный ресурс] https://dzen.ru/a/Y4LtawiSzWTn3_yr?utm_referer=yandex.ru (дата обращения: 05.03.2024).

1012

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5915. Л. 99. В письме упоминается о. Мануил (В. В. Лемешевский) (1884–1968, Куйбышев). В сентябре 1923 года был посвящен в сан епископа, затем стал управляющим Петроградской епархией. Арестован в феврале 1924 года, до февраля 1928 года на Соловках. Стал агентом ОГПУ — НКВД. Затем епископом Серпуховским. В заключении в 1931–1936 годах. Вновь арестован 1 мая 1939 года. Освобожден осенью 1944 года после встречи Сталина и Молотова 4 сентября 1943 года с четырьмя митрополитами РПЦ. Продолжал активную деятельность как священнослужитель и ученый. Вновь арестован 4 сентября 1948 года, освобожден в 1955‑м. 25 февраля 1962 года возведен в сан митрополита.

1013

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 7. Д. 8494. Л. 143–144. Митрополит Гурий (в миру Вячеслав Михайлович Егоров (1891–1965, Симферополь)) — митрополит Симферопольский и Крымский (с 14 ноября 1961 года). С 1926 года настоятель Успенской церкви Киевского подворья (Ленинград) и заведующий Богословско-псалтырским училищем. Аресты: 1 июня 1923 года (ссылка на три года в Туркмению), 27 мая 1927 года (освобожден в ноябре 1927 года), 24 декабря 1928 года (провел пять лет в Беломоро-Балтийском лагере). После освобождения жил в Ташкенте и Фергане. С 1944 года занимал ряд высших церковных постов.

1014

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6945. Л. 27.

1015

Там же. Л. 96.

1016

Родная Вятка. Краеведческий портал. Блог Елены Чудиновских. [Электронный ресурс] https: rodnaya-vyatka.ru/blog/3766/127435 (дата обращения: 06.08.2023).

1017

Там же. Оп. 5. Д. 5911. Л. 19.

1018

Давидян И., Козлов В. Частные письма эпохи Гражданской войны. С. 208–209.

1019

Давидян И., Козлов В. Частные письма эпохи Гражданской войны. С. 210; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 453. Л. 40, 41.

1020

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5913. Л. 43.

1021

Там же. Л. 89.

1022

Там же. Д. 5915. Л. 290.

1023

Там же. Оп. 6. Д. 6947. Л. 352.

1024

Там же. Д. 6937. Л. 129.

1025

Давидян И., Козлов В. Частные письма эпохи Гражданской войны. С. 209.

1026

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6943. Л. 114.

1027

Там же. Д. 6934. Л. 153.

1028

Там же. Д. 6947. Л. 351.

1029

КРГА ОПДФ. Ф. 182. Оп. 1. Д. 2. Л. 3.

1030

Верт Н. История советского государства. С. 159.

1031

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5913. Л. 85.

1032

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5905. Л. 45.

1033

ЦГАИПД СПб. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1165. Л. 67 об.

1034

Центральный архив общественных движений (ЦАОД) г. Москвы. Ф. 88. Оп. 1. Д. 261. Л. 2.

1035

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 217. Л. 16.

1036

ЦГАИПД СПб. Ф. 3. Оп. 1. Д. 1520. Л. 20. Подобные высказывания, там же: Л. 69, 78, 86.

1037

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 7. Д. 7178. Л. 3, 4, 7.

1038

Там же. Оп. 6. Д. 6934. Л. 25.

1039

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6934. Л. 39.

1040

Народное просвещение в РСФСР к 1926/1927 уч. году. Отчет НКП РСФСР за 1925–26 уч. год. М.; Л., 1927. С. 108.

1041

Рожков А. Ю. В кругу сверстников. Жизненный мир молодого человека в Советской России 1920‑х годов. М.: НЛО, 2016. С. 214.

1042

Верт Н. История советского государства. С. 158.

1043

Блюм А. В. За кулисами «Министерства правды». Тайная история советской цензуры. 1917–1929. СПб., 1994. С. 99, 101.

1044

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 55. Д. 534. Л. 72.

1045

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 55. Д. 1430. Л. 145, 146, 155, 174.

1046

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6939. Л. 84.

1047

Булгаков М. А. Под пятой: мой дневник. М., 1990; Чуковский К. И. Дневники. 1901–1929. М., 1991; Пришвин М. М. Дневники. М., 1994. Т. 2. 1918–1919 гг.

1048

Давидян И., Козлов В. Частные письма эпохи Гражданской войны. С. 209, 212, 221, 241, 242.

1049

Подсчитано по: ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6937, 6938, 6941–6943, 6946, 6947.

1050

Там же. Оп. 5. Д. 5911. Л. 129.

1051

Там же. Оп. 6. Д. 6944. Л. 22.

1052

Там же. Д. 6943. Л. 4.

1053

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6944. Л. 18.

1054

Там же. Л. 22.

1055

Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стенографический отчет. М., 1961. Т. I. С. 443–444.

1056

Подсчет наш по: ВКП(б) в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Изд. 5. М., 1936. Ч. 1. С. 231, 270, 288, 321, 355, 404, 462, 534–535, 635–636; Ч. II. С. 80–81, 266–267.

1057

ЦАОД г. Москвы. Ф. 88. Оп. 1. Д. 261. Л. 31.

1058

Рожков А. Ю. В кругу сверстников. С. 507.

1059

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6943. Л. 4.

1060

Там же. Оп. 7. Д. 8493. Л. 1, 2.

1061

Тепцов Н. Монархия погибла, а антисемитизм остался. Документы Информационного отдела ОГПУ 1920‑х гг. // Неизвестная Россия. XX век. М., 1993. Вып. 3. С. 345.

1062

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 7. Д. 8493. Л. 4.

1063

Там же. Оп. 5. Д. 5907. Л. 71, 104, 115.

1064

Там же. Оп. 6. Д. 6913. Л. 41.

1065

Тепцов Н. Монархия погибла, а антисемитизм остался… С. 346.

1066

ЦГАИПД СПб. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1049. Л. 6.

1067

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5908. Л. 31.

1068

Там же. Оп. 6. Д. 6913. Л. 15.

1069

Там же. Оп. 5. Д. 5913. Л. 108.

1070

Там же. Д. 5915. Л. 94.

1071

Там же. Оп. 6. Д. 6939. Л. 73.

1072

Там же. Оп. 5. Д. 5911. Л. 130.

1073

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6939. Л. 8.

1074

Там же. Оп. 1. Д. 616. Л. 16.

1075

Там же. Л. 188.

1076

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5915. Л. 96.

1077

Там же. Д. 5916. Л. 7.

1078

Брянцев М. В. Англо-советский конфликт 1927 года в представлении населения советской провинции // Новейшая история России. 2017. № 3. С. 104–108.

1079

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5913. Л. 131.

1080

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6944. Л. 86.

1081

Там же. Д. 6945. Л. 198.

1082

Великанова О. В. Разочарованные мечтатели… С. 93.

1083

ЦГАИПД СПб. Оп. 1. Д. 99. Л. 106, 107. И. Ф. Маврин (1894–1937) — изкрестьянПетербургскойгубернии. С 1908 годарабочийназаводахВыборгскойстороныСанкт-Петербурга. ЧленРСДРПс 1913 года. В 1917 годупредседательзавкомазаводаЭриксона («КраснаяЗаря»), депутатПетросовета. В 1930‑хдиректорзаводаимениК. Маркса. Арестован 11 июня 1937 года, расстрелян 29 ноября 1937 года; А. Н. Ржавин (1897–1937) — изкрестьянПетербургскойгубернии. ЧленРСДРП(б) смая 1917 года. В 1930‑хгодахзам. управляющегоКарелгоррыбтрестом. Осужден 23 декабря 1936 года к 10 годам тюремного заключения. Расстрелян 4 ноября 1937 года.

1084

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 917. Л. 26, 30.

1085

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6934. Л. 149.

1086

Давидян И., Козлов В. Частные письма эпохи Гражданской войны. С. 206.

1087

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 141. Л. 16; Давидян И., Козлов В. Частные письма эпохи Гражданской войны. С. 206.

1088

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 453. Л. 96 об.

1089

Там же. Л. 40; Давидян И., Козлов В. Частные письма эпохи Гражданской войны. С. 208.

1090

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 141. Л. 17; Д. 453. Л. 36.

1091

Давидян И., Козлов В. Частные письма эпохи Гражданской войны. С. 208.

1092

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 6. Д. 416. Л. 48.

1093

Сатанинский Ленин. Стихотворные послания Председателю Совета Народных Комиссаров. 1917–1918 гг. / Публ. С. Вакунова, Д. Нохотович // Неизвестная Россия. XX век. М., 1993. Вып. 4. С. 388, 389, 391. В тексте упоминаются: П. Е. Дыбенко — до марта 1918 года нарком по военно-морским делам; Розенфельд (Л. Б. Каменев) — один из руководителей коммунистической партии и Советского государства до 1926 года; Абрам — скорее всего, это партийная кличка Н. В. Крыленко, занимавшего с ноября 1917 по март 1918 года должность Верховного главнокомандующего; П. И. Стучка — зам. наркома и нарком юстиции с ноября 1917 по август 1918 года.

1094

Ленину о Ленине. Письма 1918–1921 гг. / Публ. Г. А. Бордюгова // Неизвестная Россия. XX. М., 1992. Вып. 1. С. 13–15.

1095

Красная книга ВЧК. М.: Политиздат, 1989. Т. 2. С. 292, 293.

1096

Букшпан Я. М., Кафенгауз Л. Б. Россия после большевистского эксперимента (программа экономического возрождения страны, составленная «Национальным центром» в 1919 году) / Публ. А. С. Велидова // Неизвестная Россия. XX век. М., 1992. Вып. 1. С. 149, 150.

1097

Давидян И., Козлов В. Частные письма эпохи Гражданской войны. С. 211, 213, 216, 223–224.

1098

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 5. Л. 74, 98.

1099

Там же. Ф. 5. Оп. 2. Д. 74. Л. 31.

1100

Там же. Ф. 17. Оп. 65. Д. 7. Л. 141 об., 150.

1101

ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 1с. Д. 55. Л. 40, 41.

1102

Давидян И., Козлов В. Частные письма эпохи Гражданской войны. С. 233, 234.

1103

Там же. С. 236–239.

1104

ЦГАИПД СПб. Ф. 1. Оп. 2. Д. 33. Л. 20.

1105

Давидян И., Козлов В. Частные письма эпохи Гражданской войны. С. 247.

1106

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5915. Л. 1.

1107

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5915. Л. 1.

1108

Там же. Д. 5911. Л. 54.

1109

Там же. Д. 6913. Л. 89.

1110

Там же. Д. 5259. Л. 2, 4.

1111

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 498. Л. 30, 30 об.

1112

Там же. Оп. 6. Д. 6939. Л. 120.

1113

Подсчитано по: Там же. Д. 6943, 6947.

1114

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 907. Л. 73.

1115

Там же. Л. 75.

1116

«Птицегонство надоело до смерти…» Из дневника И. И. Литвинова 1922 г. / Публ. В. Гениса, А. Ершова // Неизвестная Россия. XX век. М., 1993. Вып. 4. С. 121.

1117

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 11. Д. 194, Д. 61; Смерть Ленина: народная молва в спецдонесениях ОГПУ / Публ. Д. Кошелевой, Н. Тепцова // Неизвестная Россия. XX век. М., 1993. Вып. 4. С. 2, 13, 16.

1118

ЦГАИПД СПб. Ф. 1012. Оп. 1. Д. 45. Д. 6, 9.

1119

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 378. Л. 17.

1120

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6947. Л. 29, 38, 87, 93.

1121

Подсчитано по: Там же. Д. 6943, 6947.

1122

Там же. Д. 6935. Л. 105.

1123

Там же. Оп. 5. Д. 5915. Л. 72.

1124

Там же. Оп. 6. Д. 6020. Л. 48.

1125

Там же. Д. 6943. Л. 269.

1126

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6942. Л. 100.

1127

Там же. Д. 6947. Л. 327.

1128

Там же. Оп. 1. Д. 616. Л. 9 об.

1129

Там же. Оп. 6. Д. 6925. Л. 50.

1130

Там же. Д. 6934. Л. 133.

1131

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 31. Д. 21. Л. 2.

1132

Большаков А. М. Деревня: 1917–1927. М., 1927. С. 327, 328.

1133

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5916. Л. 9.

1134

Там же. Оп. 6. Д. 6939. Л. 70; Оп. 5. Д. 5915. Л. 67; Оп. 6. Д. 6937. Л. 170; Д. 6938. Л. 166.

1135

Там же. Ф. 9. Оп. 1. Д. 420. Л. 10, 10 об.

1136

Там же. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6939. Л. 125.

1137

Там же. Д. 6947. Л. 356.

1138

Поляков Ю. А. Гражданская война: взгляд сквозь годы // Гражданская война в России: перекресток мнений. М., 1994. С. 290.

1139

Коржихина Т. П. Основные черты административно-командной системы управления // Формирование административно-командной системы: Сб. статей. М., 1992, С. 147. Следует отметить, что процент избирателей, судя по ряду докладов, всегда завышался, что не меняет их относительного соотношения. Например, инструктор ЦК РКП(б) в секретной докладной записке «О перевыборах Советов в Тамбовской губернии (1925–1926 гг.)» отмечал, что «цифры эти [участия крестьянства в выборах] несколько преувеличены <…> расписывался или отмечался глава семьи за всех своих домочадцев» (ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 1с. Д. 307. Л. 4).

1140

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6938. Л. 163, 166.

1141

ГАРФ. Ф. 3316. Оп. 2. Д. 226. Л. 11–12.

1142

Там же. Л. 13.

1143

Там же. Л. 14.

1144

Коржихина Т. П. Основные черты… С. 147.

1145

Фитцпатрик Ш. Гражданская война в советской истории: западная историография и интерпретации // Гражданская война в России: перекресток мнений. М., 1994. С. 354.

1146

Большаков А. М. Деревня: 1917–1927. С. 423.

1147

Письма во власть. 1917–1927. Заявления, жалобы, доносы, письма в государственные структуры и большевистским вождям / Сост. А. Я. Лившин, И. Б. Орлов. М.: РОССПЭН, 1998; Кедров Н. Г. Лапти сталинизма. Политическое сознание крестьянства Русского Севера в 1930‑е годы. М.: Политическая энциклопедия, 2013; Российская деревня 20‑х гг. в письмах и документах. М., 2001.

1148

Баранов А. В. Политические настроения земледельцев казачьего Юга России в условиях «расширения» НЭПа 1924–1926 гг. (по материалам информационных сводок ОГПУ) // Новейшая история России. 2013. № 3. С. 120.

1149

«Социализм — это рай на земле» (Крестьянские представления о социализме в письмах 20‑х годов) // Неизвестная Россия. XX век. Вып. 3. С. 204.

1150

«Социализм — это рай на земле». С. 215.

1151

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 616. Л. 144.

1152

ГАРФ. Ф. 3316. Оп. 2. Д. 225. Л. 2.

1153

ГАБО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1286. Л. 63, 64, 69.

1154

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 916. Л. 2, 3.

1155

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 55. Д. 1643. Л. 83, 84, 101.

1156

Из докладной записки информотдела ОГПУ об антисоветских проявлениях в деревне за 1925–1927 гг. // Советская деревня глазами ВЧК — ОГПУ — НКВД. 1918–1939. Документы и материалы. Т. 2. С. 626–641.

1157

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 32. Д. 39. Л. 10.

1158

Там же. Л. 12.

1159

Там же. Оп. 85. Д. 289. Л. 89.

1160

Там же. Д. 16. Л. 256; Д. 289. Л. 90, 99.

1161

Трагедия нетерпимости. Письма в ЦК ВКП(б) накануне «великого перелома» // Коммунист. 1990. № 5. С. 82.

1162

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5911. Л. 24–25.

1163

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 32. Д. 140. Л. 2.

1164

КПСС в резолюциях…. М., 1983. Т. 3. С. 51, 207.

1165

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 2. Д. 1549. Л. 19.

1166

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 32. Д. 15. Л. 3.

1167

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 2. Д. 1651. Л. 24; Оп. 5. Д. 5910. Л. 1; Д. 5259. Л. 1.

1168

Там же. Оп. 6. Д. 6932. Л. 47.

1169

Большевистское руководство. Переписка. 1912–1927 гг. М.: РОССПЭН, 1996. С. 318.

1170

Бюллетень XXI конференции Ленинградской губернской организации РКП(б). Л.: Прибой, 1925. № 6. С. 35. Подсчет в % наш. — В. И.

1171

Бюллетень XXII конференции Ленинградской губернской организации РКП(б). Л.: Прибой, 1925. № 4. С. 54.

1172

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 311. Л. 46.

1173

ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 1с. Д. 307. Л. 1.

1174

ЦГА СПб. Ф. 1000. Оп. 11. Д. 558. Л. 11, 12.

1175

Хоскинг Д. История Советского Союза. 1917–1991. М., 1994. С. 129, 151.

1176

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 217. Л. 8, 72; Д. 311. Л. 10.

1177

ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 1с. Д. 1108. Л. 6.

1178

Там же. Ф. 5446. Оп. 55. Д. 1643. Л. 6, 60.

1179

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 289. Л. 2, 3.

1180

Там же. Д. 217. Л. 72.

1181

Там же. Д. 289. Л. 3.

1182

ЦГАИПД СПб. Ф. 3. Оп. 1. Д. 1520. Л. 20, 69, 78.

1183

Там же. Ф. 16. Оп. 1. Д. 616. Л. 190.

1184

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 217. Л. 9.

1185

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 170. Л. 2–3, 7, 9.

1186

КПСС в резолюциях… Т. 3. С. 426, 457.

1187

Куллэ Р. Мысли и заметки. Дневник 1924–1932 годов // Новый журнал (Нью-Йорк). 1992. № 184–187.

1188

Там же. № 184–185. С. 435–436; № 186. С. 190, 202, 209.

1189

Там же. С. 220.

1190

Там же. С. 216.

1191

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 100. Л. 38, 39.

1192

Там же. Оп. 6. Д. 6943. Л. 11.

1193

Там же. Д. 6043. Л. 5, 6.

1194

Там же. Д. 6913. Л. 20–21.

1195

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 16. Л. 102–103.

1196

Хрестоматия по истории России. 1917–1940. М., 1994. С. 204.

1197

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 616. Л. 79, 81.

1198

Там же. Л. 188 об.

1199

ЦГА СПб. Ф. 1000. Оп. 11. Д. 558. Л. 10, 11, 54.

1200

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 32. Д. 39. Л. 3, 4.

1201

ЦГАИПД СПб. Ф. 3. Оп. 1. Д. 1520. Л. 71, 87.

1202

Куллэ Р. Мысли и заметки. Дневник 1924–1932 годов // Новый журнал (Нью-Йорк). 1992. № 187. С. 245.

1203

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 4. Д. 4686. Л. 99; Д. 4800. Л. 18, 27, 50; Оп. 5. Д. 4915. Л. 11; Д. 5259. Л. 50.

1204

Там же. Оп. 6. Д. 6930. Л. 1.

1205

Там же. Д. 6934. Л. 123.

1206

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6938. Л. 167. Только за одну ночь с 1 на 2 сентября 1924 года в 150 населенных пунктах по всей России было арестовано около 3 тысяч сионистов (Маор И. Сионистское движение в России. Иерусалим: Библиотека-Алия, 1977. Глава 21. Сионистское движение при большевиках. § 3. Сионистское движение в подполье).

1207

Соловецкие политскиты. Список политзаключенных (1925) / Публ. Е. Жемковой, А. Рогинского // Звенья: Исторический альманах. М., 1991. Вып. 1. С. 252–287.

1208

Мельников В. П. Политические дискуссии 20‑х годов и их эволюция // Политические дискуссии в 20‑е годы: Сб. науч. работ. М., 1992. С. 89, 90, 98.

1209

ЦГАИПД СПб. Ф. 4. Оп. 1. Д. 1280. Л. 205.

1210

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 616. Л. 16–17, 28, 39.

1211

Там же. Л. 17.

1212

Там же. Л. 28.

1213

Там же. Л. 39.

1214

РГВА. Ф. 9. Оп. 28с. Д. 263. Л. 3–5.

1215

История Коммунистической партии Советского Союза: В 6 т. М., 1970. Т. 4. Кн. 1. С. 83, 270–271, 302, 427.

1216

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 4. Д. 4686. Л. 3.

1217

«Птицегонство надоело до смерти…» (Из дневника И. И. Литвинова). С. 88. 114, 118, 122.

1218

Верт Н. История советского государства. С. 170.

1219

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 496. Л. 67.

1220

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 327. Л. 94.

1221

Там же. Ф. 76. Оп. 3. Д. 306. Л. 162, 163, 166.

1222

Там же. Ф. 17. Оп. 31. Д. 21. Л. 13.

1223

Там же. Оп. 85. Д. 217. Л. 50; Д. 311. Л. 51, 125.

1224

Там же. Д. 311. Л. 125.

1225

ГАРФ. Ф. 3316. Оп. 2. Д. 170. Л. 69.

1226

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 170. Л. 69.

1227

Там же. Д. 917. Л. 51.

1228

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 616. Л. 188.

1229

Великанова О. В. Разочарованные мечтатели… С. 213–214.

1230

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 7. Д. 8485. Л. 292.

1231

См.: Трагедия нетерпимости. Письма в ЦК ВКП(б) накануне «великого перелома». С. 82, 83, 84–85, 87.

1232

Правда для служебного пользования. Из документов личного архива Ф. Э. Дзержинского / Публ. Г. А. Бордюгова // Неизвестная Россия. XX век. Вып. 1. С. 45.

1233

«Птицегонство надоело до смерти…» (Из дневника И. И. Литвинова 1922 г.). С. 84.

1234

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 318. Л. 4.

1235

ГА РФ. Р-9401. Оп. 2. Д. 527. Л. 140.

Content

Измозик Владлен Семёнович Глаза и уши режима: государственный политический контроль в Советской России, 1917–1928

Владлен Измозик Глаза и уши режима: государственный политический контроль в Советской России, 1917–1928

ПРЕДИСЛОВИЕ

ВВЕДЕНИЕ

Часть I. Рождение политконтроля. 1917–1920 годы

Глава 1 ПОЛИТИЧЕСКИЙ КОНТРОЛЬ В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

Глава 2 СЕКРЕТНАЯ ИНФОРМАЦИЯ ПАРТКОМОВ

Глава 3 НАБЛЮДАЕТ ВОЕННОЕ ВЕДОМСТВО

Глава 4 КОНТРОЛЬ НАЛАЖИВАЕТ ВЧК

Часть II. В целях своевременного и полного осведомления. 1921–1928 годы

Глава 5 «ОХВАТЫВАТЬ <…> ПАРТИЙНУЮ И СОВЕТСКУЮ ЖИЗНЬ…»

Глава 6 С ГРИФОМ «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО»

Глава 7 ПАРТИЯ — НАШ РУЛЕВОЙ

Часть III. Политконтроль и российская повседневность. 1918–1928 годы

Глава 8 ЭКОНОМИЧЕСКАЯ СИТУАЦИЯ В ОЦЕНКЕ НАСЕЛЕНИЯ

Глава 9 СОЦИАЛЬНО-МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИЕ ОРИЕНТИРЫ РОССИЙСКОГО ОБЩЕСТВА

Глава 10 ПОЛИТИЧЕСКИЕ НАСТРОЕНИЯ НАСЕЛЕНИЯ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ПРИЛОЖЕНИЕ № 1. ФОРМА ЦИФРОВЫХ ДАННЫХ О КРАСНОАРМЕЙСКОЙ КОРРЕСПОНДЕНЦИИ ЗА … МЕСЯЦ

ПРИЛОЖЕНИЕ № 2. РУКОВОДЯЩИЕ СОТРУДНИКИ ИНФОРМАЦИОННОГО ОТДЕЛА И ПОЛИТКОНТРОЛЯ ВЧК — ОГПУ

ПЕРЕЧЕНЬ УСЛОВНЫХ ОБОЗНАЧЕНИЙ И СОКРАЩЕНИЙ

Примечания