Брендон Сандерсон

Юми и укротитель кошмаров

Эта книга также посвящается Эмили, которая непонятно почему дарит мне свою любовь

Brandon Sanderson

YUMI AND THE NIGHTMARE PAINTER

Copyright © 2023 by Dragonsteel Entertainment, LLC

Symbols and illustrations by Aliya Chen

Copyright © 2023 by Dragonsteel Entertainment, LLC

Published by permission of the author and his literary agents, JABberwocky Literary Agency, Inc. (USA) via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

All rights reserved

Иллюстрации Алии Чэнь

Издательство благодарит Марию Кантор и Марию Аль-Ради за участие в подготовке книги

© Ю. Ю. Павлов, перевод, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

АРХИВ БУРЕСВЕТА

Путь королей

Слова сияния

Давший клятву

Ритм войны

РОЖДЕННЫЙ ТУМАНОМ

Пепел и сталь

Источник Вознесения

Герой Веков

ДВУРОЖДЕННЫЕ

Сплав закона

Тени истины

Браслеты Скорби

Утраченный металл

Устремленная в небо

Видящая звезды

Легион. Стивен Лидс и множество его жизней

Убийца войн

Элантрис

Рифматист

Тираны и мстители

Локон с Изумрудного моря

Вы – чародей. Пособие по выживанию в средневековой Англии

Космер: Тайная история

Юми и укротитель кошмаров

Благодарности

Во-первых, давайте поблагодарим Эмили – человека, кому посвящена эта книга, – за то, что она успешно совмещает роли моей музы и сопрезидента «Dragonsteel». Вы бы очень удивились, узнав, как много закулисной работы она выполняет. Эмили заслуживает всяческих похвал, почестей и огромной признательности за то, что поделилась своей книгой (а эта книга написана специально для нее) со всеми вами.

Для работы над иллюстрациями, концептуальным дизайном и прочими крутыми штуками у нас есть художественный отдел. Я хочу особо поблагодарить Айзека Стюарта – вице-президента и моего давнего сообщника – за неоценимый вклад в подготовку иллюстраций ко всем секретным проектам.

К слову об этом: иллюстрации к этой книге выполнила Алия Чэнь, и получилось у нее замечательно. Я старался ни в чем не ограничивать художников, иллюстрирующих эти издания, – пусть рисуют так, как им видится. И в этом плане с Алией было очень приятно работать.

Также в художественный отдел входят: Рэйчел Линн Бьюкенен (именно она обратила наше внимание на работы Алии), Дженнифер Нил, Бен Максуини, Хейли Лацо, Присцилла Спенсер и Анна Эрли.

Мы также хотим поблагодарить людей, не являющихся сотрудниками «Dragonsteel», за помощь в реализации проекта. Это Ориана Лекерт с «Kickstarter»[1], а также Анна Галлахер и Палмер Джонсон из «BackerKit»[2]. Особо благодарим Билла Уирна, представителя типографии, благодаря которому все книги были отпечатаны вовремя.

Нашим редакторским отделом руководит редакционный директор Стационарный Питер Альстром. Его команда приложила большие усилия, чтобы четыре внецикловые книги увидели свет вовремя. Молодцы! Это Карен Альстром, Кристи С. Гилберт (верстка), Бетси Альстром, Дженни Стивенс и Эмили Шоу-Хигэм. Ведущим редактором этой книги была Дианна Хоук.

Вице-президентом по операционной деятельности является Мэтт «Сколько-сколько книг ты хочешь выпустить в этом году?» Хэтч. Он пришел в нашу команду как раз вовремя, чтобы помочь с осуществлением этого громадного проекта. Также в его команду входят Эмма Тан-Стокер, Джейн Хорн, Кейтлин Дорси Сандерсон, Макена Салуоне, Хэйзел Каммингс и Бекки Уилсон. Спасибо вам, ребята, за то, что не давали нам расслабляться!

Отделом маркетинга и рекламы управляет вице-президент Адам Хорн. В его команду входят Джереми Палмер, Тэйлор Д. Хэтч и Октавия Эскамилья. Это они помогали мне снимать видеоролики по секретным проектам, а также делиться с вами новостями о них. Молодцы!

Напоследок, но не в последнюю очередь нужно отметить отдел по обработке заказов и организации мероприятий, возглавляемый вице-президентом Карой Стюарт. На долю этой команды выпало самое тяжелое бремя, ведь все четыре секретных проекта было необходимо рассортировать, упаковать и разослать читателям. Они также занимались рассылкой книг в электронном виде и оказывали техническую поддержку заказчикам. Не важно, в каком формате вы заказывали книги, – вы получили их благодаря этим ребятам! Большое им спасибо за труд.

Перечислю их поименно: Кристи Якобсен, Лекс Уиллхайт и Келлин Нойманн.

Мем Грейндж, Майкл Бейтман, Джой Аллен, Кэти Айвс. Ричард Руберт, Бретт Мур, Алли Рип, Дэниел Фиппс и Даллин Холден.

Алекс Лайон, Джейкоб Крисман, Мэтт Хэмптон, Камилла Катлер, Квинтон Мартин, Китти Аллен, Эстер Грейндж, Аманда Баттерфилд, Лора Лавридж, Гвен Хикман, Дональд Мастард Третий, Зоуи Хэтч, Логан Рип, Рэйчел Якобсен и Сидни Уилсон.

В писательскую группу этого проекта входили: Эмили Сандерсон, Кейтлин Дорси Сандерсон, Питер Альстром, Карен Альстром, Дарси Стоун, Эрик Джеймс Стоун, Алан Лейтон, Итэн Скарстедт и Бен Олсеееен.

Альфа-ридерами были Джесси Фарр, Оливер Сандерсон, Рэйчел Линн Бьюкенен, Дженнифер Нил, Кристи Якобсен, Келлин Нойманн, Лекс Уиллхайт, Джой Аллен и Эмма Тан-Стокер.

Бета-ридерами были Джошуа Харки, Тим Чалленер, Линтин «Ботаника» Сю, Росс Ньюберри, Бекка Репперт, Джессика Эшкрафт, Аликс Ходж, Лилиана Кляйн, Рахул Пантула, Гари Сингер, Алексис Хорайзон, Линдси Лютер, Никки Рамзи, Сюзанна Мьюсин, Марни Петерсон и Кендра Уилсон.

В число гамма-ридеров входили большинство бета-ридеров, а также: Брайан Т. Хилл, Евгений «Арджент» Кирилов, Розмари Уильямс, Шеннон Нельсон, Брендон Коул, Глен Вогелар, Роб Уэст, Тед Херман, Дрю Маккэффри, Джесси Лейк, Крис Макграт, Боб Клутц, Сэм Баскин, Кендра Александер, Лорен Маккэффри, Билли Тодд, Чана Ошира Блок и Джейден Кинг.

Разумеется, я также хочу сердечно поблагодарить всех, кто поддержал нас на «Kickstarter» и сделал этот проект возможным! Ваш энтузиазм поистине запустил этот проект в стратосферу. Спасибо вам большое.

Брендон Сандерсон

Часть первая

Глава 1

Звезда сияла особенно ярко, когда художник-кошмарист начал свой обход.

Звезда. Одна-единственная. Нет, не солнце. Просто звезда. Пулевое отверстие в полуночном небе, сочащееся бледным светом.

Выйдя из дома, художник-кошмарист остановился и воззрился на звезду. Этот небесный часовой всегда казался ему странным, но вызывал теплые чувства. Из ночи в ночь звезда была единственной спутницей художника – не считая, конечно, кошмаров.

Проиграв звезде в гляделки, художник-кошмарист побрел по улице. Кругом было тихо, если не считать слабого гула хионных линий. Вездесущие, они парили в двадцати футах над землей – струны из чистой энергии, толщиной с человеческое запястье. Представьте себе две длиннющие и толстенные нити накаливания в электрической лампе – неподвижные, яркие, ничем не поддерживаемые.

Одна линия была неопределенного цвета. То ли сизая, то ли цвета морской волны. Одним словом, электрик. Бледная сестра бирюзы, предпочитающая сидеть дома и слушать музыку, а не принимать солнечные ванны.

Другая линия была насыщенного цвета фуксии. Если бы существовала возможность наделить световую нить чертами характера, то эту считали бы бойкой, шумной, нахальной. Такой цвет носят, чтобы привлечь к себе внимание окружающих. Конечно, не яркий, жаркий розовый, но вполне себе тепленький.

Жителям города Килахито мои объяснения, конечно, ни к чему. Зачем говорить о том, что каждому известно? Все равно что вам описывать солнце. Но без контекста здесь никуда, ведь холодная и теплая хионные линии были цветами Килахито. Они бежали по всем улицам, не цепляясь ни за столбы, ни за провода, и отражались во всех окнах, озаряя своим сиянием прохожих. От основных линий отделялись тонкие нити обоих цветов, протягиваясь ко всем зданиям и питая энергией современную жизнь. Они были венами и артериями города.

Юноша, шагавший под ними, для города был не менее важен, хотя его роль была несколько иной. Родители назвали его Никаро, но в силу традиции кошмаристы представлялись по должности, а настоящими именами пользовались лишь среди коллег. Некоторые, и наш герой в том числе, полностью сживались со своим ремеслом. Поэтому для удобства будем звать его так, как он называл себя. Просто Художник.

Внешность у Художника была вполне веденская. Схожие черты лица, черные волосы, только кожа бледнее, чем у большинства рошарцев. Его бы это сравнение смутило, ведь он никогда не слышал о таких землях. По правде говоря, его соотечественники лишь недавно задумались о существовании других планет в Космере. Но мы забегаем вперед.

Художник. Он был молод; до двадцатилетия ему оставался год, если пользоваться вашим привычным летоисчислением. Его народ пользовался другой системой, но для удобства давайте считать, что Художнику было девятнадцать. Долговязый, одетый в серо-синюю, на пуговицах рубашку навыпуск и пальто до колен, он был из тех, кто отращивал волосы до плеч, считая, что так они требуют меньше ухода. На деле ухода за ними требовалось куда больше, но только если уметь ухаживать. Также он считал, что такая прическа моднее. Опять же, если уметь за ней ухаживать. А он не умел.

Вы можете подумать, что он слишком юн, чтобы охранять целый город. Видите ли, вместе с ним эту работу выполняли сотни кошмаристов. Можно сказать, что она была важна в самом современном смысле, как важна работа учителей, пожарных, медсестер – представителей незаменимых профессий, тружеников, которых чествуют разок в год по случаю профессионального праздника и которых не устают благодарить политики в публичных выступлениях и обычные люди в застольных беседах. В самом деле, о важности этих профессий говорят куда чаще, чем о более прозаичных вещах – вроде зарплаты.

Стоит ли говорить, что и наш Художник зарабатывал сущие гроши. На еду и мелкие расходы хватало, но не более. Жил он в однокомнатной квартирке, предоставленной работодателем. Каждую ночь выходил на работу. Даже в столь поздний час не было причин бояться хулиганов и грабителей. Если не считать кошмары, Килахито был безопасным городом. Ничто так не снижает уровень преступности, как буйные полуразумные порождения тьмы.

Вполне логично, что большинство горожан по ночам сидели дома.

Ночь. Давайте называть это так. Время, когда люди спят. В Килахито существует иное понятие дня и ночи, нежели у вас, потому что его жители постоянно живут в темноте. Но смены Художника проходили в то время суток, что ощущается как ночь.

Художник шел по пустынным улицам мимо густонаселенных многоквартирных домов. Кое-какое оживление царило лишь на бульваре Бедняков, который весьма благосклонно можно было назвать общедоступным торговым кварталом. Разумеется, эта длинная узкая улочка располагалась почти на окраине города. Хионные линии здесь изгибались и свивались, образуя вывески. Таковые имелись над каждой лавкой, зазывая прохожих.

Все буквы и элементы дизайна были созданы из непрерывных линий всего лишь двух цветов: голубого и пурпурного. Конечно, в Килахито, как и на многих других планетах, существовали и простые электрические лампы, но для работы с хионом не требовались ни специальные инструменты, ни периодическая замена, и поэтому он применялся широко, особенно для наружных работ.

Вскоре Художник добрался до западной окраины. Здесь хион обрывался. Килахито в плане имел форму круга, и наружное кольцо зданий отчасти напоминало крепостную стену. В большинстве этих зданий располагались склады. В них не было ни окон, ни постоянных жителей. Окаймляла город кольцевая улица, которой никто не пользовался. Она служила своего рода буферной зоной между цивилизацией и тем, что таилось за ее пределами.

А за пределами таилась Пелена: бесконечная чернильная тьма, державшая в осаде как этот город, так и все живое на планете.

Она окружала город удушливым куполом, и только хион не позволял ей подступить ближе. С помощью хиона создавались безопасные переходы и коридоры между городами. Только свет звезды пробивался через Пелену. Я и по сей день не уверен на сто процентов – почему. Но здесь неподалеку расщепила себя Виртуозность, и подозреваю, что дело в этом.

Художник застыл в самоуверенной позе: руки сложены на груди, взгляд устремлен в Пелену. Это его владения. Здесь он охотник-одиночка. Вольный странник. Человек, отважно бросивший вызов бескрайней тьме…

Справа раздался звонкий смех.

Наш герой тяжело вздохнул и покосился в ту сторону, где периметр обходили двое других художников. На Аканэ была яркая зеленая юбка и белая блузка на пуговицах; в руке, наподобие дирижерской палочки, длинная кисть кошмариста. Рядом размашисто вышагивал Тодзин, молодой, с накачанными руками и плоской физиономией. Художнику Тодзин напоминал картину, написанную дилетантом, не имеющим представления о ракурсе и перспективе. У нормального человека просто не может быть таких ручищ и настолько квадратного подбородка.

Аканэ что-то сказала, и парочка вновь рассмеялась. Затем они заметили Художника.

– Никаро? – окликнула Аканэ. – Опять работаешь в нашу смену?

– Ага, – ответил Художник. – В графике отмечено… наверное.

Возможно, на этот раз он забыл отметиться.

– Здо́рово! – улыбнулась Аканэ. – Ну, увидимся!

– Ага, – только и бросил Художник.

Аканэ ушла, клацая каблуками по камням, держа кисть в руке, а холст под мышкой. Тодзин лишь пожал плечами и последовал за ней, неся свои принадлежности в большой просторной сумке. Художник проводил коллег взглядом, борясь с желанием помчаться следом.

Он был охотником-одиночкой. Вольным странником. Независимым… шатальцем? Так или иначе, ему не хотелось работать в паре или группе, как делали другие.

Но было бы приятно, если бы кто-то попросил его составить компанию. Чтобы Аканэ и Тодзин увидели, что и у него есть друзья. Разумеется, он бы стоически отклонил такое предложение. Он ведь работает один. Свободный гуляка…

Художник вздохнул. После встречи с Аканэ ему было трудно поддерживать угрюмый вид, тем более что ее смех все еще доносился даже через две улицы. Для большинства его коллег рисование кошмаров не было столь мрачной работой, как оно представлялось ему.

Думать не так, как все, полезно. Ему это помогало не чувствовать себя неудачником. Особенно в минуты раздумий о том, что он обречен провести ближайшие лет шестьдесят на этих ночных улицах, освещенных хионом. В одиночестве.

Глава 2

Юми всегда считала появление Дневной звезды добрым знаком. Счастливым предвестием. Намеком на то, что первичные хидзё будут к ней открыты и благосклонны.

В тот день Дневная звезда казалась особенно яркой. Ее мягкое голубое сияние было хорошо заметно на западе, даже когда на востоке поднялось солнце. Важное предзнаменование, если вы, конечно, верите в такие вещи.

В старой шутке говорится, что потерянные вещи обычно оказываются там, где никто и не думает искать. Предзнаменования же, напротив, появляются там, где их ищут.

Юми верила в тайные знаки. Иначе никак: знамение предопределило всю ее жизнь. В миг ее рождения с неба упала звезда, и это означало, что девочка – избранница духов. Ее изъяли из семьи, чтобы с ранних лет готовить к выполнению священного долга.

Когда в кибитку вошли ее служанки Чхэюн и Хванчжи, она уселась на теплом полу. Служанки поклонились, как того требовал этикет, достали ложки и майпонские палочки и принялись кормить ее рисовой похлебкой, приготовленной на жаре земли. Юми глотала пищу, даже не помышляя о том, чтобы есть самой, – это считалось вопиющей бестактностью. Происходящее было элементом ритуала, а по части знания ритуалов она не имела себе равных.

Но в тот день Юми чувствовала себя немного рассеянной. Это был девятнадцатый день с ее девятнадцатого дня рождения.

День принятия важных решений. День важных дел.

Возможно, в этот день она вправе попросить о чем-нибудь, чего давно хочет?

До большого фестиваля в Торио – столице государства и резиденции королевы – оставалось ровно сто дней. В ходе ежегодного фестиваля демонстрировались изобретения и лучшие произведения искусства, игрались пьесы. Юми никогда там не бывала. Быть может, на этот раз…

Как только служанки закончили кормить, Юми встала. Чхэюн и Хванчжи открыли дверь кибитки и спрыгнули. Юми глубоко вздохнула и спустилась следом на озаренную солнцем землю, сунув ноги в деревянные сандалии.

Служанки подскочили и распахнули огромные веера, чтобы скрыть ее от чужих взоров. Само собой разумеется, что жители деревни сбежались поглазеть на Избранницу, на йоки-хидзё, на девушку, повелевающую первичными духами. Не самый впечатляющий титул, но на местном языке он звучит лучше.

Эта страна – королевство Торио – была совсем не похожа на родину Художника. Небо здесь не расчерчивали светящиеся линии, ни холодные ни теплые. Не было и многоквартирных домов, и мостовых. Зато имелось солнце – громадное, цвета обожженной глины. Оно было больше и ближе вашего, и на нем виднелись разноцветные пятна, которые делали светило похожим на кипящую, пузырящуюся похлебку.

Ало-рыжее солнце окрашивало ландшафт… в самые обычные цвета. Мозг – хитрая штука. Стоит вам провести здесь несколько часов, как вы перестанете замечать, что все кругом чуть краснее привычного. Но в первые минуты по прибытии зрелище, конечно, завораживает. Все равно что оказаться посреди кровавой бойни, которую никто не замечает, потому что пребывает в шоке.

Прячась за веерами, Юми прошла через деревню к холодному роднику. Там служанки сняли с нее ночную сорочку – йоки-хидзё не позволялось переодеваться самостоятельно – и проводили в прохладную воду. Юми вздрогнула от ее колкого поцелуя. Вскоре Чхэюн и Хванчжи принесли и опустили на воду поднос с разными видами кристаллического мыла. Они намылили Юми первым кусочком, после чего та ополоснулась. Затем – вторым, и она снова окунулась. Затем дважды намылили третьим, трижды – четвертым, пятикратно – пятым, восемь раз – шестым. Тринадцать – седьмым.

Это может показаться чрезмерным. Но вам знакома такая вещь, как религия?

Верования Юми, к счастью, приносили и практическую пользу. То, чем ее намыливали ближе к окончанию церемонии, только с большой натяжкой можно назвать мылом. Скорее, это были ароматные кремы, увлажняющие кожу. Как по мне, для ног самое то, да и для всего тела пригодится, когда я попаду в торийский ад за лечение мозолей их ритуальными средствами.

В ходе последнего ополаскивания Юми пришлось погрузиться в воду с головой и сосчитать до ста сорока четырех. Извиваясь на волнах, словно живые, ее черные волосы разметались вокруг. От ритуального мытья волосы становились чище чистого, что было крайне важно, ведь религия не позволяла стричь их и они уже успели отрасти до талии.

Хотя это и не было оговорено ритуалом, Юми нравилось смотреть сквозь блестящую воду и искать глазами солнце. Огонь и вода. Жидкость и свет.

Задыхаясь, она выскочила из воды ровно на счет сто сорок четыре. Считалось, что с каждым разом церемония будет переноситься легче и Юми – обновленная, словно заново рожденная, – будет подниматься из воды невозмутимо и чинно. Вместо этого она закашлялась самым неприличным образом.

Да, Юми считала кашель грубым нарушением ритуала. Не спрашивайте, как она относилась к действительно тяжким прегрешениям – например, к опозданию на церемонию.

Покончив с ритуальным омовением, Юми перешла к ритуальному одеванию – точнее, к этому перешли ее служанки. Под грудью повязали традиционный пояс, наискось через грудь – широкую белую ленту. На ноги натянули свободные панталоны. Затем надели тобок, двухслойное одеяние из плотной ткани, с широкой юбкой ярко-пурпурного цвета, как предписывалось ритуалом для соответствующего дня недели.

Юми снова обулась в деревянные сандалии и пошла с естественной плавностью. У меня, например, с равновесием полный порядок, но торийские сандалии – там их называют гетук – кажутся мне кирпичами. Держать равновесие в них не так уж и сложно, ведь они всего лишь шести дюймов высотой, но почти все чужеземцы в таких сандалиях обладают грацией пьяного чулла.

После всех этих приготовлений Юми оказалась готова… к новому ритуалу. Ей предстояло помолиться в деревенском святилище и испросить благословения у духов. Она вновь позволила служанкам закрыть ее веерами от взглядов, после чего направилась в цветочный сад.

Здесь в восходящих потоках воздуха парили яркие синие цветы, похожие на чаши для сбора дождевой воды. Они висели примерно в двух футах от земли. В Торио растения редко отваживались касаться каменистой почвы, иначе идущий от нее жар непременно иссушил бы их. Каждый цветок был диаметром в пару дюймов; широкие листья позволяли ему удерживаться в воздушном потоке. Эти растения напоминали лилии; тонкие свисающие корни впитывали влагу из воздуха. Когда Юми проходила мимо, цветы закружились, цепляясь друг за друга.

Небольшое деревянное святилище было открыто всем ветрам и лишь сверху защищено решетчатым куполом. Удивительнее всего то, что оно тоже грациозно парило в нескольких футах над землей. Но в данном случае причиной был дух-подъемник, принявший форму двух гротескных статуй, обращенных лицом друг к другу. Одна смутно напоминала пригнувшегося мужчину, другая – женщину, уцепившуюся за край постройки. Несмотря на то что эти физические воплощения были разделены, они оставались единой сущностью.

Юми лавировала среди цветов. Теплые воздушные потоки колыхали ее юбку. Плотная ткань не позволяла той непристойно задраться; восходящий воздух лишь подчеркивал ее форму и расправлял во всю ширину. Когда Юми достигла святилища, она сняла сандалии и ступила на холодное дерево. Строение лишь чуть качнулось, надежно удерживаемое духом.

Девушка опустилась на колени и произнесла первую из тринадцати ритуальных молитв. Если вам вдруг показалось, что я чрезмерно увлекся описанием ее приготовлений, то учтите: это сделано намеренно. Так вам будет чуть проще понять, какую жизнь вела Юми. Тот день не был особенным. Все церемонии обыденные: ритуальный прием пищи, ритуальное омовение, ритуальное одевание, ритуальные молитвы и так далее. Будучи одной из Избранных при рождении, Юми обладала способностью воздействовать на духов-хидзё. В ее стране это считалось огромной честью, о чем девушке постоянно напоминали окружающие.

На молитвы и медитацию ушел почти час. Закончив, Юми подняла лицо к солнцу. Из-за щелей в деревянной крыше ее лицо словно накрыла решетка из светлых и темных линий. Юми чувствовала себя… невероятно везучей. Да, она была уверена, что именно это и должна чувствовать. Она в числе немногих счастливцев, кто удостоился столь высокой чести.

Мир, подаренный духами, был чудесен. Яркое рыжее солнце светило из-за желтых, алых и фиолетовых облаков. Парящие цветы вздрагивали, когда по ним перебегали мелкие ящерки. Теплый камень под ногами служил источником жизни, жара и роста.

Юми была частью всего этого. Чрезвычайно важной частью.

Несомненно, это было прекрасно.

Несомненно, всего этого ей хватало с лихвой.

Несомненно, о большем она и мечтать не вправе. Даже если… даже если это удачный день. Даже если она в кои-то веки решится попросить о заветном.

«Я могла бы сходить на фестиваль, – подумала она. – Одеться как простой человек. Хотя бы день побыть обычной девушкой».

Шелест одежд и стук деревянных каблуков заставили Юми обернуться. Только один человек осмелился бы приблизиться к ней в час медитации: Лиюнь, высокая женщина в строгом черном тобоке с белой лентой. Лиюнь была кихомабан, что означает нечто среднее между охранником и попечителем. Мы же для простоты будем использовать термин «опекун».

Лиюнь остановилась в нескольких шагах от святилища, сложив руки за спиной. Будучи формально служанкой девушки, повелевающей первичными духами (поверьте, скоро вы привыкнете к этому термину), она терпеливо наблюдала, как Юми нежится на солнце. Но даже в позе Лиюнь было нечто властное и требовательное.

Возможно, дело в модных сандалиях: твердое дерево только под пальцами, а сзади красуются тонкие каблуки. Возможно, дело в прическе: сзади волосы подстрижены коротко, а по бокам остались длинные кинжальные пряди. Весь облик этой женщины подразумевал, что вам не следует заставлять ее ждать, даже если ждет она вовсе не вас.

Юми быстро поднялась на ноги.

– Пора, опекун-ними? – спросила она с превеликим уважением.

У языков, на которых говорили Юми и Художник, были общие корни, и в обоих имелись способы выразить отношение к собеседнику, которых не найти в вашем языке. Существовали определенные формы склонения и спряжения, особые суффиксы, служащие для одобрения или порицания. Интересно, что при этом не было ругательств и проклятий. При необходимости слова попросту произносились самым низким стилем. Я постараюсь отмечать этот нюанс, добавляя «высоким стилем» или «низким стилем» к ключевым словам и фразам.

– Нужно немного подождать, Избранница, – ответила Лиюнь. – Гейзер еще не проснулся.

Ну разумеется. Воздух заметно освежился; лучше подождать, тем более что до гейзера рукой подать. Это означало, что у них есть свободное время. Несколько драгоценных минут без церемоний и работы.

– Опекун-ними, – собравшись с духом, заговорила Юми (высоким стилем). – Близится Фестиваль Открытий.

– Да, осталось сто дней.

– Сейчас тринадцатый год, – заметила Юми. – Хидзё будут особенно активны. Полагаю, мы не станем… обращаться к ним в тот день?

– Полагаю, не станем, Избранница, – ответила Лиюнь, сверяясь с карманным календарем.

Она перелистнула несколько страниц.

– Мы будем… неподалеку от Торио? Наши поездки по региону продолжаются.

– И?

– И… я… – Юми прикусила губу.

– А-а… – произнесла Лиюнь. – Вы бы хотели провести праздничный день в молитвах, отблагодарить духов за то, что они благословили вас.

«Просто скажи, – требовал внутренний голос. – Просто скажи „нет“. Тебе ведь не этого хочется. Скажи ей».

Лиюнь захлопнула календарь и уставилась на Юми.

– Разумеется, – проговорила она. – О чем еще вы могли бы попросить? Вы ведь не помышляете о том, чтобы бросить тень на свою репутацию? Даже намеком выразить сожаление, что вам выпала столь великая честь? Ведь так, Избранница?

– Ни в коем случае, – прошептала Юми.

– В тот год родилось много детей, – добавила Лиюнь, – но именно вам был пожалован особый дар. Из ныне живущих им обладают всего четырнадцать девушек.

– Знаю.

– Вы особенная.

Юми хотелось бы стать чуть менее особенной, но стоило об этом подумать, как ее проняло чувство вины.

– Понимаю, – ответила Юми, смирившись. – Давайте не будем дожидаться извержения гейзера. Проводите меня к месту ритуала. Не терпится приступить к работе и обратиться к духам.

Глава 3

То, как преобразуются кошмары, – поистине жуткое зрелище.

Я имею в виду обычные ночные кошмары, а не те, что подвергаются зарисовыванию. Страшные сны меняются. Развиваются. Встретить нечто пугающее наяву, безусловно, неприятно, но, по крайней мере, смертные страхи обладают формой и плотностью. То, у чего есть четкая форма, можно изучить. То, что материально, можно уничтожить.

Кошмары – это текучий ужас. Стоит вам более-менее разобраться в одном, как он меняется. Заполняет уголки души, словно пролитая вода – трещины в полу. Кошмар – порождение разума, желающего наказать самого себя, – пробирает вас до мурашек. Можно сказать, что кошмар – воплощение мазохизма. Большинство из нас слишком застенчивы, чтобы выставлять такое напоказ.

В мире Художника эти темные фрагменты имели нехорошую манеру оживать.

Он стоял на границе города, омываемый радиоактивной голубизной и электрическим пурпуром, и вглядывался в бурлящую тьму. Та была плотной; шевелилась и текла наподобие дегтя.

Пелена. Потусторонний мрак.

Неоформившиеся кошмары.

Поезда ходили по хионным линиям в иные места, вроде того городка в двух часах езды, где до сих пор жили родители Художника. Он точно знал, что другие города существуют. Но трудно было не почувствовать себя отрезанным от всего мира, глядя в эту бесконечную тьму.

Она сторонилась хионных линий. За редкими исключениями.

Художник повернулся и прошел немного по окраинной улице. Справа стеной высились здания, разделенные узкими переулками. Как я уже говорил, это не являлось полноценным укреплением. Стены кошмарам нипочем; они служат для того, чтобы люди не выходили за границы города.

На памяти Художника никто, кроме его коллег, не совал сюда носа. Простые горожане даже на соседней улице чувствовали себя в гораздо большей безопасности. Люди продолжали вести жизнь, какую когда-то вел он сам, не задумываясь о том, что творится снаружи. О том, что здесь бурлит. Наблюдает. Ждет.

Теперь его работа заключалась в том, чтобы противостоять этому.

Сперва он ничего не заметил. Ни один кошмар не отваживался подкрасться к городу. Однако кошмары могли быть весьма скрытными, и поэтому Художник продолжил обход. Его участок был небольшим, клинообразным. Начинаясь изнутри, он расширялся к границе; вот там-то и могли объявиться кошмары.

Продолжая обход, Художник по-прежнему представлял себя одиноким воином, а не морильщиком с дипломом художественной школы.

Стены по правую руку были расписаны. Он не знал, как местным художникам пришла в голову эта идея, но в последнее время они практиковались на внешних зданиях, когда выдавалась спокойная минутка во время патрулирования. В стенах, обращенных к Пелене, не было окон, и они служили отличной заменой холстам.

Рисунки не имели отношения к работе, они выражали индивидуальность каждого мастера. Художник миновал нарисованный Аканэ огромный раскрытый цветок. Черная краска на побелке.

Его собственный участок находился через два здания. С виду пустая стена, но если постараться, можно разглядеть следы неудавшейся картины. Он решил побелить стену заново… но уже в другой раз, потому что на глаза наконец-то попались следы кошмара.

Художник приблизился к Пелене, но, разумеется, не прикоснулся к ней. Да… Здесь черная поверхность была потревожена. Как непросохшая краска, тронутая пальцем, она смазалась, покрылась рябью. Пелена не отражала свет, как чернила или деготь, и разобрать было сложно, но Художнику хватало опыта.

Что-то выбралось здесь из Пелены и направилось в город. Художник достал из сумки длинную, как шпага, кисть. Вооружившись, он сразу почувствовал себя спокойнее. Закинул сумку за спину, ощутив вес холстов и тушечницы, и двинулся внутрь города, мимо отбеленной стены, хранившей следы его последней неудачи.

Он пробовал рисовать четырежды. Последняя попытка оказалась более успешной, чем предыдущие. Услышав новости о готовящейся экспедиции сквозь небесную тьму, он решил нарисовать звезду. Ученые собирались совершить путешествие с помощью особого транспортного средства, запущенного по сверхдлинным хионным линиям.

В процессе работы Художник узнал кое-что интересное. Вопреки расхожему мнению, звезда – это не просто светлое пятнышко в небе. Благодаря телескопам удалось установить, что это планета, населенная, предположительно, другими людьми. Небесное тело, излучение от которого каким-то образом проникает сквозь Пелену.

Известия об экспедиции ненадолго вдохновили Художника. Но стартовый запал быстро угас, и работа над картиной пошла вяло. Сколько времени минуло с того дня, как он ее замазал? Уж точно не меньше месяца.

На углу рядом с картиной он заметил пятнышко. Кошмар проходил здесь и задел камень, оставив медленно испаряющийся след, черными щупальцами протянувшийся во тьму. Художник ожидал, что кошмар двинется этим путем; эти твари почти всегда выбирали кратчайшую дорогу в город. Так или иначе, подтвердить догадку было бы неплохо.

Крадучись, Художник вернулся в царство, где правили два хиона. Откуда-то справа донесся смех, но кошмар вряд ли направился туда. В квартал развлечений люди ходили не за тем, чтобы поспать.

«Вот он», – подумал Художник, различив впереди на вазоне черные разводы. Куст тянулся к хионным линиям и их питательному свету. Художнику, шагавшему по пустой улице между растениями в вазонах, казалось, что они приветственно машут руками.

Новый след он обнаружил у подворотни. Настоящий след, черный, дымящийся. Кошмар эволюционирует, впитывает человеческие мысли, превращается из аморфного сгустка тьмы в нечто плотное. Наверняка он еще расплывчат, но из текучей черной массы уже выросли ноги. Даже обзаведясь ногами, кошмары редко оставляли следы, поэтому Художнику крайне повезло обнаружить настолько четкий.

Он свернул на более темную улицу, где светились лишь тонкие хионные нити. В этом сумрачном месте Художнику вспомнились первые одиночные обходы. Несмотря на усердные штудии и стажировку у трех разных художников, он чувствовал себя беззащитным. Все его эмоции и страхи вдруг вскрылись, как незатянувшиеся раны.

Теперь же страх был надежно спрятан под грубыми мозолями опыта. Тем не менее Художник покрепче перехватил сумку и с кистью на изготовку покрался дальше. На стене он заметил отпечаток ладони с чересчур длинными пальцами, похожими на когти. Да, приближаясь к добыче, кошмар стремительно обретал форму.

Художник нашел его в конце узкого переулка, у голой стены. Чернильно-темная сущность семи футов высотой отрастила две длинные руки, которые изгибались пуще необходимого, с вытянутыми кистями. Раскинув пальцы, кошмар цеплялся за стену. Его голова сквозь камень заглядывала внутрь здания.

Высокие кошмары, особенно длиннопалые, всегда тревожили Художника. Похожие фигуры – фрагменты запертых в подсознании страхов – являлись в его собственных расплывчатых снах. Он неосторожно шаркнул ногой по брусчатке, и существо вытащило голову из стены и повернулось к нему. бесформенные черные струйки тянулись вверх, как дым от костра.

Лица не было. Когда у кошмаров появлялись лица, это означало, что дело дрянь. Но, как правило, на передней стороне головы была кромешная мгла, буквально сочащаяся черной жижей, чуть похожей то ли на слезы, то ли на плавящийся свечной воск.

Художник мгновенно возвел психическую защиту и успокоил разум. На тренировках этот важнейший навык нарабатывался в первую очередь. Кошмары, как и прочие хищники, питающиеся разумом, умели чувствовать мысли и эмоции. Они предпочитали самые энергичные, самые жаркие. Спокойный разум не представлял для них интереса.

Тварь повернулась и снова сунула голову в стену. У здания отсутствовали окна, но такая мера предосторожности была нелепой. Кошмарам стены не помеха. Убрав окна, жильцы еще сильнее зажимались в своих каменных коробках, начинали страдать от боязни замкнутых пространств и усложняли работу художникам.

Художник медленно, аккуратно достал из заплечной сумки холст – полотно в раме три на три фута. Положил на землю перед собой. Затем вынул тушечницу – черную, с потеками. Кошмаристы писали исключительно черным по белому, без применения других цветов, потому что требовалось изобразить подобие кошмара.

Тушь была смешана таким образом, что давала множество оттенков серого и черного, но в последнее время Художник с этим особо не заморачивался.

Он макнул кисть в тушь и склонился над холстом, но задержался, разглядывая кошмар. Чудовище продолжало испускать пар, и его силуэт по-прежнему оставался неясным. Скорее всего, это была первая или вторая вылазка кошмара в город. Чтобы обрести вещественность и стать опасным, требовалось не меньше десятка таких вылазок, и всякий раз приходилось возвращаться в Пелену, чтобы не испариться целиком.

Судя по облику, этот кошмар совсем свежий, он вряд ли сможет навредить Художнику.

Вряд ли.

Тут-то и кроется загвоздка, почему художники так важны, но отнюдь не незаменимы. Их работа необходима, но не срочна. Любой кошмар можно обезвредить, изловив его в течение первых десяти вылазок, и почти всегда так и случалось.

Художник успокаивал себя подобными мыслями. Это было весьма прагматично и входило в перечень необходимых навыков. Выровняв дыхание, он постарался вообразить, как будет выглядеть этот кошмар, какую форму он примет со временем. Считалось, что можно получить власть над кошмаром, если понять, на что он уже похож, и нарисовать правильно. С этим у художника было трудно. Точнее, он полагал результат не стоящим труда.

Поэтому Художник вообразил бамбуковую рощицу и принялся за дело. Длинные членистые руки напоминали бамбук.

Он нарисовал множество бамбуковых стеблей. Можно сказать, что Художник изображал каждый сегмент с научной точностью – сначала небольшой боковой штрих, затем длинная линия. Кисть на миг задерживается на холсте, чтобы оставить пятно-перегородку. Каждый сегмент можно нарисовать, не отрывая ее от холста.

Это был весьма простой и действенный способ, что в последнее время Художник считал очень важным. Рисуя, он не выпускал из сознания центральный яркий образ.

Как обычно, столь целенаправленные мысли привлекли внимание кошмара. Он замер, а затем снова вытащил голову из стены и повернулся к Художнику, сочась своей собственной тушью.

Тварь направилась к Художнику, передвигаясь на руках, которые прямо на глазах обретали форму узловатых стеблей.

Художник не останавливался. Штрих. Линия. Листья он рисовал быстрыми мазками, делая их темнее, чем стебли. По мере приближения кошмара на его руках появлялись похожие наросты. Когда Художник изобразил под бамбуком кадку, сущность резко скукожилась.

Рисунок завладел вниманием кошмара. Зачаровал его. К тому моменту, когда тварь достигнет Художника, превращение уже закончится.

В последнее время Художник не погружался в живопись с головой. Твердил себе, что это всего лишь работа. И выполнял ее на совесть. Когда рисунок был закончен, кошмар даже стал звучать как бамбук. Стебли тихо постукивали друг о друга, аккомпанируя вездесущему жужжанию хионных линий.

Художник опустил кисть. На холсте осталось идеальное изображение бамбука. Тварь, скопировавшая его точь-в-точь, шелестела листьями по стенам. Затем, издав звук, похожий на вздох, кошмар рассеялся. Художник намеренно превратил его в нечто безобидное. Угодив в ловушку, тварь не смогла убежать в Пелену, чтобы восстановить силы. Она попросту испарилась, как вода на раскаленной сковородке.

Художник остался в переулке один. Он сложил инструменты, вернул холст в сумку, к трем неиспользованным. И продолжил обход.

Лицом к лицу с кошмаром

Глава 4

Гейзер начал извергаться, когда Юми проходила мимо – держась на безопасном расстоянии – к месту проведения ритуала.

Живописный фонтан вырвался из дыры посреди деревни. Кипящий столп, дар подземных духов, достигал высоты сорока футов. Эта вода была жизненно необходима: в Торио крайне редко шли дожди, а реки… Ну, попробуйте представить, что с потенциальными реками делала раскаленная земля. В стране, где жила Юми, вода не являлась редкостью, но она была сосредоточена в ограниченных областях, а потому пользовалась особым почетом.

Воздух вблизи гейзеров был влажным, он питал перелетные растения и прочие организмы. Над такими местами нередко собирались облака, даря столь нужную тень и изредка проливаясь дождем. Вода, не превратившаяся в пар, падала в огромные бронзовые корыта, расположенные шестью концентрическими кольцами вокруг гейзера. Корыта не касались земли, оставаясь прохладными, и вода из них текла по желобам к ближайшим домам. Всего домов было около шестидесяти, и возможность расшириться для деревни еще сохранялась, учитывая, сколько воды извергал гейзер.

Разумеется, дома строились в отдалении от гейзеров. Как бы ни были те необходимы, лучше держаться от них на безопасном расстоянии.

За городом раскинулись опаленные пустоши. Там, где почва была чересчур горячей даже для растений, образовались пустыни; деревянные сандалии воспламенялись после нескольких шагов по камням, и замешкавшиеся путники зачастую встречали свою гибель. В Торио путешествовать можно было только по ночам и только в парящих кибитках, влекомых летающими устройствами – творениями духов. Стоит ли говорить, что большинство людей предпочитали сидеть дома?

Громкий перестук капель по металлическим корытам заглушил прокатившийся по толпе шепот. Юми закончила омовения и молитвы, и теперь на нее можно было глазеть без зазрения совести, поэтому служанки сложили веера.

Юми шла опустив взгляд, соблюдая заученную походку. Йоки-хидзё полагалось скользить над землей подобно духу. Ее обрадовал шум гейзера; хоть девушка и не позволяла себе реагировать на восторженное перешептывание, временами оно все равно ошеломляло. Юми поспешила напомнить себе, что люди восхищаются не ею самой, а ее ремеслом. Об этом не следует забывать, чтобы не впасть в гордыню и не утратить сдержанности. И уж тем более не следует делать ничего непристойного, например улыбаться. Из уважения к собственному статусу.

Статус, конечно же, не замечал усилий Юми. Так часто бывает с вещами и явлениями, которые люди избирают объектами своего поклонения.

Она шла мимо домов, по большей части двухуровневых: нижние этажи построены на земле ради естественного подогрева, а верхние – на сваях, чтобы воздушная прокладка обеспечивала прохладу. Вообразите две большие кадки для растений, поставленные друг над дружкой: одна на земле, другая в четырех футах над землей. К большинству домов цепями были прикованы парящие в воздушных потоках деревья, от широких паутинообразных корней до макушки достигавшие восьми футов.

Растения полегче висели в небе сами по себе, отбрасывая причудливые тени. В дневное время низколетящие растения можно было обнаружить только в садах, где почва прохладнее, и в тех местах, где люди специально позаботились, чтобы деревья не унесло.

(Да, благодаря одним лишь воздушным потокам полететь не удастся. Даже в Торио деревья весьма тяжелы, поэтому им потребовалось адаптироваться к местным условиям, чтобы парить. Но я сейчас не стану заострять на этом внимание.)

Кимомаккин, или ритуальное место, как я стану называть его в дальнейшем, находился на другом конце деревни. Обычно в деревне было только одно такое место, чтобы духи не принялись завидовать друг другу. Вокруг парили редкие цветы, и когда Юми вошла, колебания воздуха закружили их в хороводе. Цветы сразу взмыли ввысь. Ритуальное место представляло собой участок особо горячего камня, пусть и не раскаленного, как в пустошах.

(Если вы бывали на песчаных пляжах Решийских островов в ясные и знойные летние дни, то вам есть с чем сравнить. Камни в ритуальном месте были столь же горячими, как решийский песок в особо солнечный день. Ходить по ним больно, но не смертельно.)

В Торио жара была священна. Жители деревни собрались за оградой, шаркая деревянными сандалиями по камням. Родители подсаживали детей на плечи. Трое местных духокнижников расселись на высоких табуретах и затянули песни, к которым, насколько я могу судить, духи были безразличны. (Я все равно положительно оцениваю эту деятельность. Чем больше артистов имеют средства к существованию, тем лучше. Не то чтобы у нас не было других способов заработка, просто нам, знаете ли, нужно заниматься чем-нибудь продуктивным, чтобы не задаваться вопросом: «А почему, так-растак, люди поклоняются кому угодно, только не мне?»)

Все, включая Лиюнь, терпеливо ждали за низкой изгородью. Ритмичные песни звучали под аккомпанемент барабанов, где-то на заднем плане подыгрывала флейта. Эти звуки нарастали по мере того, как затихал, истрачивая свои силы, гейзер.

Внутри ритуального места находилась Юми.

И духи, обитавшие под землей.

И полным-полно камней.

Жители несколько месяцев сносили их в деревню, тщательно отбирая те, что имели наиболее интересную форму. Если у вас скучный досуг, а занятия, навязанные родителями, кажутся невероятно тупыми, представьте, как весело проводить целые дни за оценкой формы камней.

Юми надела наколенники и опустилась на землю посреди камней, расправив юбки, которые тотчас зашелестели в воздушных потоках. Вообще-то, касаться земли голыми ногами – плохая идея. Здесь же преклонение колен было глубоко духовным, почти интимным жестом. В теплых местах собирались духи. Точнее, наоборот: тепло было признаком того, что духи рядом.

Пока они оставались невидимы. Их требовалось призвать, но по команде абы кого они, разумеется, не появлялись. Нужен был кто-нибудь вроде Юми. Девушка, повелевающая духами. Методов призыва существовало великое множество, но каждому заклинателю обязательно требовалось одно: творчество. Большинство разумных инвестированных сущностей, будь то феи, сеоны или духи, так или иначе откликались на этот основополагающий аспект человеческой природы.

Что-то из ничего. Созидание.

Прекрасное из грубого. Искусство.

Порядок из хаоса. Организация.

Или, как в данном случае, все три сразу. Каждая йоки-хидзё обучалась древнему могущественному искусству. Тщательно продуманному, удивительному мастерству, требующему полного взаимодействия тела и разума. Трансформации геологической среды в микромасштабе, для которой было необходимо четкое понимание гравитационного равновесия.

Короче говоря, они складывали камни.

Юми взяла один, причудливой вытянутой формы, аккуратно поставила на ребро и убрала руки. Казалось, эта длинная и плоская штуковина неминуемо упадет. Толпа ахнула, хотя ей не демонстрировали ничего колдовского или мистического. Для этого искусства требовались чутье и много-много тренировок. Юми положила второй камень на первый, а сверху – еще два, прислонив друг к другу самым невероятным образом. Непохожие камни – один отклонен вправо, а другой рискованно накренился на левом краю – сохранили свое положение в пространстве, когда девушка отпустила их.

Юми расставляла камни с подчеркнутой почтительностью. Она словно баюкала их в ладонях, успокаивала, как мать успокаивает дитя. Затем убирала руки, оставляя камни застывшими, казалось, на волосок от падения. Никакого волшебства. Но процесс выглядел волшебно.

Толпа жадно взирала. Если вы сочтете происходящее странным, спорить не буду. Оно действительно несколько необычно. И дело не только в мастерстве балансировки, но и в том, что народ Юми в принципе относился к творениям йоки-хидзе как к величайшим произведениям искусства.

Впрочем, в любом искусстве нет ничего ценного от природы. Я не жалуюсь и не делаю открытий. Этим-то и дорого искусство: люди сами вольны решать, что прекрасно, а что нет. А решить, например, что съедобно, а что нет, мы не можем. (Да, исключения есть. Не придирайтесь. Вот мы посмеемся, когда эти мраморные шарики выйдут у вас с другого конца.) Искусство же целиком и полностью субъективно.

Если соотечественники Юми решили, что сложение камней – более высокое искусство, нежели живопись или скульптура… что ж, я нахожу в этом особое очарование.

Духи тоже с этим согласны.

В тот день Юми создала спираль, воспользовавшись в качестве неупорядоченной структуры художественной прогрессивной последовательностью. Вам она может быть известна под другим названием[3]. Один, один, два, три, пять, восемь, тринадцать, двадцать один, тридцать четыре. Затем обратно. Конструкции из двадцати или тридцати камней, безусловно, впечатляли, как и то, что Юми вообще удалось построить их так умело. Но она могла придать особое изящество и комбинациям из пяти и даже из трех камней. На крайне неоднородных мелких камнях опасно балансировали большие. Камни длиной с предплечье Юми стояли на своих узких концах.

Выслушав мое математическое описание и узнав о применении художественной последовательности, вы можете предположить, что процесс был крайне методичным, расчетливым. Но на самом деле в нем было куда больше импровизации, чем инженерных уловок. Складывая камни, Юми покачивалась в такт барабанам. Она закрывала глаза и крутила головой, на ощупь чувствуя, как камни трутся друг о друга. Оценивала их вес и угол наклона.

Юми не хотелось попросту выполнить работу. Ей не хотелось потешить восхищенно шепчущуюся толпу. Ей хотелось быть достойной. Почувствовать духов и понять, чего им от нее нужно.

Ей казалось, что духи заслуживают куда большего. Им нужен кто-то, способный провести ритуал лучше, чем проводит она, несмотря на все старания. Тот, кто втайне не жаждет свободы. Кто в глубине души не жалеет о том, что получил невероятный дар.

Прошло несколько часов, и скульптура превратилась в великолепную спираль из десятков стопок. Уже через два часа прекратили стучать утомившиеся барабанщицы. Она продолжала строить, когда жители деревни повели своих детей спать, а кое-кто отправился перекусить. Она складывала камни так долго, что даже Лиюнь была вынуждена торопливо улизнуть в отхожее место и так же торопливо вернуться.

Зрители, безусловно, восхищались скульптурой. Но лучший вид на нее открывался с высоты. Или, наоборот, снизу. Представьте огромную спираль из башенок, похожую на вихрь. Каменный смерч. Порядок из хаоса. Красота из грубых материалов. Что-то из ничего. Духи это заметили.

Так много духов здесь не собиралось никогда.

Несмотря на стертые пальцы и ломоту в мышцах, Юми не останавливалась. Вокруг нее из камней начали подниматься духи, похожие на капли, яркие, как само солнце, но красно-синие, размером с человеческую голову. Они устраивались рядышком с Юми, зачарованно наблюдая за ее работой. У них не было глаз – они, по сути, и были каплями, – но они могли наблюдать. По крайней мере, ощущать.

Духи такого рода восхищаются человеческими творениями. Зная, кто такая Юми и чем она занимается, они поняли, что скульптура – это подарок.

Когда сгустились сумерки и растения начали спускаться с небес, силы наконец покинули девушку. От монотонных движений на пальцах образовались кровавые мозоли. Боль в руках сменялась онемением. Или, правильнее сказать, онемение накладывалось на боль.

Пора сделать следующий шаг. Нельзя повторить ошибку, которую она допускала в ранние годы: упасть в обморок от изнеможения, не успев привязать духов. Суть ритуала не в создании скульптуры и не в демонстрации своей праведности. В ее искусстве должна быть толика практичности – как напечатанный мелким шрифтом важный параграф в договоре.

Превозмогая слабость, Юми отвернулась от композиции из сотен камней и вытаращила глаза в изумлении.

Тридцать семь!

Ей удалось призвать тридцать семь духов, похожих на здоровенные шарики мороженого, выпавшие из вафельных рожков.

Для большинства йоки-хидзё считалось удачей привлечь шесть. Предыдущий рекорд Юми составлял двадцать.

Девушка утерла пот со лба и помутившимся взглядом вновь пробежалась по духам. Она устала. Очень (низким стилем) устала.

– Пусть подойдет, – надтреснутым голосом выговорила Юми, – первый проситель.

Толпа оживилась, люди помчались звать тех, кто не дождался завершения скульптуры. Согласно неизвестному Юми принципу, в деревне был составлен жесткий перечень нужд. Теперь просителей выстроили в соответствии с этим списком, но только первым пятерым или шестерым везунчикам была гарантирована аудиенция. Тем, кто стоял в списке ниже, придется ждать следующего раза.

Духи обычно оставались привязанными от пяти до десяти лет, и со временем их эффективность падала. Поэтому в услугах йоки-хидзё всегда была необходимость. Например, в тот день просителей в списке было двадцать три, несмотря на то что деревня рассчитывала получить от силы полдюжины духов.

Можно представить, какая суета началась среди старейшин, когда понадобилось вписать дополнительные имена. Юми об этом не знала. Она просто преклонила колени на краю ритуального места, опустила голову и приложила все усилия, чтобы не рухнуть на камень.

Лиюнь пропустила к ней первого просителя, мужчину с кривой шеей, из-за чего его голова излишне выступала вперед – как на фотографии, которую разрезали и потом склеили криво.

– Благословенная заклинательница духов, – обратился он к Юми, теребя в руках шапку, – в моем доме вот уже шесть лет нет света. Мне бы хотелось это исправить.

Шесть лет? Каждую ночь семья этого мужчины проводила без света? Юми вдруг устыдилась своего желания отлынивать от работы.

– Простите, – прошептала она, – за то, что так долго подводила вас и вашу семью.

– Ни в коем… – Мужчина осекся.

Возражать йоки-хидзё считалось неподобающим. Даже если хотите польстить им.

Юми повернулась к первому духу, который с любопытством терся у ее ног.

– Свет, – сказала она. – В обмен на мой подарок дашь ли ты нам свет?

С этими словами она вообразила желаемое. Представила, как пылающее солнце превращается в светящийся шарик, способный уместиться на ладони.

Свет, – повторил дух. – Да.

Мужчина тревожно ждал. Дух задрожал и разделился – половина ярко засияла дружелюбным оранжевым светом, а другая стала тусклой, темно-синей; в сумерках ее и вовсе можно было принять за черную.

Юми положила оба шарика на ладони мужчине, и тот с поклоном удалился. Следующей просительнице требовалась взаимоотталкивающая пара вроде тех, что использовались для садовых веранд. Она хотела поднять маслобойню в воздух: там прохладнее, можно работать. Юми уговорила следующего духа принять форму двух приземистых статуй с кислой миной на лице.

Одна за другой удовлетворялись просьбы. Юми уже много лет не случалось спугнуть или сбить с толку духа, но люди об этом не знали, и всякий очередной проситель заметно волновался: а вдруг именно на его долю придется отказ?

Но этого не случилось, несмотря на то что ответа на каждый новый запрос приходилось ждать все дольше и каждый следующий дух убеждался все неохотнее, постепенно забывая об устроенном Юми представлении. Кроме того, Юми сама отдавала кое-что, добиваясь от духов согласия; этот убыток можно будет восполнить, но лишь со временем. Поэтому она чувствовала себя опустошаемой. Как коробка с цитрусовым чаем, из которой берут ложку за ложкой.

Одним требовался свет, другим – толкающие приспособления. Большинство нуждалось в летунах – устройствах диаметром два фута, способных парить над землей. Они позволяли ухаживать за посевами днем, когда растения поднимались слишком высоко. В дневные часы за растениями присматривали обученные деревенские вороны. Но птицы справлялись не с любой проблемой, поэтому в летунах нуждались почти все поселения. Как обычно, дух разделялся надвое, но в данном случае одна половина становилась аппаратом с крыльями, как у насекомого, а другая – переносным пультом, чтобы управлять летуном с земли.

Духа можно было превратить практически во что угодно, если он на это соглашался и если вам удавалось четко сформулировать требование. Для торийцев было вполне естественно применять духов для освещения, как вы пользуетесь сферами, а на других планетах пользуются свечами или фонарями. Может показаться, что торийцы тратили дарованную им космическую силу на всякую ерунду, но не будем забывать, что они жили на суровой земле, в прямом смысле способной вскипятить воду. Простите их за такое примитивное расходование ценных ресурсов.

Достучаться до тридцати семи духов было не менее изнурительно, чем сложить каменную спираль, и под конец Юми едва не утратила связь с реальностью. Почти ничего не видела, почти ничего не слышала. Она машинально бубнила церемониальные фразы и посылала духам уже не четкие образы, а простейшие символы. Но вот последний проситель радостно поклонился и убежал домой с новым духом-пилой. Юми осталась одна перед своим творением, окруженная лилиями, постепенно опускающимися по мере охлаждения воздуха.

Конец. Она справилась?

Ее скульптуру, как и любые предметы искусства, ждет разрушение. Перед следующим приездом йоки-хидзё остатки будут разобраны. Сила устройств, созданных в ритуальном мире, со временем иссякнет, и сроки службы у разных духов получатся разные. Но средний срок окажется тем дольше, чем больше духов удастся привязать за церемонию. То, что Юми удалось в тот день, доселе считалось невероятным.

Лиюнь подошла, чтобы поздравить Избранницу. Однако увидела перед собой не могущественную повелительницу духов, а девятнадцатилетнюю девушку, от изнеможения лишившуюся чувств. Волосы разметались по камню, церемониальные шелка дрожали на прохладном ветру.

Тридцать семь духов

Глава 5

Изначально кошмары пришли с небес. Художник читал свидетельства. Все читали. Имейте в виду, что свидетельства не были подробными. Всего лишь фрагменты рассказов, причем наверняка с преувеличениями. Но их все равно проходили в школе. Иногда идеального варианта просто нет – например, когда вас проймет понос на фабрике по производству наждачной бумаги. В одном из них говорилось:

Я видел, как кровь божества хлынула дождем. Я полз сквозь деготь, который забрал лица моих близких. Он их забрал, да! Их кровь превратилась в чернила.

Это слова поэта, который потом за тридцать лет не произнес и не написал ни слова. Спустя годы одна женщина поведала:

Дедушка рассказывал о кошмарах. Он не знал, почему его пощадили. Вспоминая те дни, проведенные во тьме, те ужасы, упавшие с небес, он смотрит в никуда. Прошло много времени, прежде чем дедушка услышал голос другого человека. Они встретились, обнялись и зарыдали вместе, хотя прежде не были знакомы. Они сразу стали как братья, потому что были настоящими.

А вот это короткое сообщение, на мой взгляд самое тревожное из всех:

Меня заберут. Оно подползает под барьер. Оно знает, что я здесь.

Эту надпись обнаружили почти век спустя на стене пещеры. Останки автора так и не были найдены.

Свидетельства редки, обрывочны и несвязны. Но уж будьте любезны, простите тех, кто их оставил: эти люди были заняты выживанием в условиях всеобщего коллапса. Художник родился спустя семнадцать веков после тех событий, когда непроницаемая мгла Пелены уже воспринималась как нечто обыденное.

Люди выжили только благодаря хиону, разгонявшему тьму. Благодаря энергии, с помощью которой было построено – или, говоря местным языком, написано – новое общество. Но в этом новом мире все равно приходилось бороться с кошмарами.

– Опять бамбук? – спросил бригадир Сукиси, доставая верхний холст из сумки Художника.

– Бамбук отлично работает, – ответил Художник. – Зачем чинить то, что не сломано?

– Это называется лень, – упрекнул его Сукиси.

Художник развел руками.

Каморку, куда он сдавал картины после смены, освещала лишь подвесная люстра. Если поместить между хионными линиями металлический стержень, то он нагреется, а от этого, сами понимаете, один шаг до лампы накаливания. Как я уже говорил, не все в городе светилось голубым или розовым, хотя при наличии хиона на улицах не было нужды в фонарях других цветов.

Сукиси сделал пометку в журнале напротив имени Художника. Никаких строгих норм и планов не существовало – все знали, что встречи с кошмарами не гарантированы, да и художников хватало с лихвой. В среднем на каждого художника за ночь приходилось по кошмару, но фактически многие и за несколько смен не встречали ни одного.

Все же от учета была польза. Не сдашь ни одной картины за неделю, и у начальства возникнут вопросы. Те из вас, кому больше нечем заняться, пожалуй, углядят в такой системе серьезное несовершенство. В теории, тяжелые тренировки, которым подвергались художники, предназначались для отсеивания тех, кто норовил облегчить себе жизнь, избегая встреч с кошмарами и рисуя что в голову взбредет, лишь бы сдать.

Так что Сукиси не без причины недоверчиво покосился на Художника, когда достал из его сумки вторую картину с бамбуком.

– Бамбук отлично работает, – повторил Художник.

– Надо тщательно изучать форму кошмара, – сказал Сукиси, – и рисовать в соответствии с ней, превращая естественный облик твари в нечто безобидное. Рисуй бамбук, только если кошмары похожи на бамбук.

– Так они похожи.

Сукиси метнул в Художника испепеляющий взгляд, который у старика был отработан на совесть. Мимика – как суп мисо; должна хорошенько настояться, чтобы полностью раскрыться.

Художник напустил на себя безразличие, забрал дневную плату и вышел на улицу. Повесил сумку с оставшимися холстами и прочими принадлежностями на плечо и отправился перекусить.

Ресторанчик «Лапшичный подмастерье» был из тех, где можно шуметь напропалую. Без зазрения совести чавкать и хлюпать, уплетая ужин, и без стеснения смеяться, потому что за соседними столами смеются не меньше твоего. «Ночью» здесь было не так людно, как «днем», но почему-то все равно казалось, что шумно.

Художник ненадолго «завис» снаружи, словно пылинка в лучах лампы, высматривая свободное место. Молодые кошмаристы, его однокашники, собирались здесь с завидной регулярностью, негласно застолбив за собой полюбившиеся кабинки и столики. Две хионные линии очерчивали широкое панорамное окно, превращая его в футуристичный экран. Эти же линии лозой вились над стеклом, складываясь в название ресторана и эмблему – большую миску лапши.

(Фактически я был совладельцем этой лапшичной. Что? По-вашему, знаменитым межпространственным рассказчикам нельзя вкладываться в бизнес?)

Художник стоял на улице, впитывая смех, как деревья впитывали свет хиона. Наконец он опустил голову и скользнул внутрь, не глядя закинул сумку на крючок вешалки. В ресторане уже собрались пятнадцать художников, рассевшихся за тремя столами. Аканэ, расположившаяся на привычном месте в глубине, расчесывала волосы. Тодзин, склонившись над ближайшим столиком, с серьезным видом судил соревнование между двумя парнями по поеданию лапши на скорость.

Художник устроился возле барной стойки. Он ведь, в конце концов, был единственным оплотом противомиазматической обороны. Одиноким воином. Само собой, он предпочитал есть в одиночестве. Не будь он смертным, так и вовсе бы отказался от пищи. Но даже угрюмым, мелодраматичным борцам с тьмой иногда требуется подзаправиться.

Управляющая выглянула из-за бара, сложила руки на груди и ссутулилась, копируя позу Художника. Наконец тот поднял голову.

– Привет, Виньетка, – сказал он. – Гм… Можно мне как обычно?

– Твое «обычно» так обычно! – ответила управляющая. – Хочешь, секрет открою? Если закажешь что-нибудь новое, я запишу, сверну и положу в миску. Но придется сказать тебе рецепт, потому что бумага в лапше размокнет и ты не сможешь прочитать.

– Э-э-э… – промямлил Художник. – Как обычно. Пожалуйста.

– Вежливость принимается, – сказала управляющая, ткнув в него пальцем.

В поисках совета

У Виньетки так себе получалось прикидываться человеком. Но я здесь ни при чем! Она постоянно отмахивалась от моих советов. По крайней мере, ее маскировка не давала сбоев. Люди гадали, почему у этой особы длинные белые волосы, хотя на вид ей от силы лет двадцать. Она носила тесные платья, и многие художники были в нее влюблены. Видите ли, она настояла, чтобы ее маскировка была максимально сногсшибательной.

Вот ее слова: «Сделай меня такой красивой, чтобы они вдвойне ошалели, если когда-нибудь увидят мое истинное лицо. И формы дай пообъемнее, пусть на график косинуса будут похожи. Да и вообще, сиськи – это круто».

Ее тело не было настоящим – мы на этом уже обжигались, – а представляло собой сложное каркасное светоплетение с проекциями, непосредственно прикрепленными к ее когнитивному элементу в том виде, в котором он проявлялся в физической реальности. Но я настолько поднаторел в подобных манипуляциях, что это тело практически ничем не отличалось от состоящего из плоти и крови.

Признаюсь, меня одолела гордость, пока я смотрел, как Художник провожает взглядом Виньетку, отправившуюся готовить ему еду. Я бы даже сказал, что он буквально пожирал ее глазами. Не судите парня строго. Ему ведь было всего девятнадцать, а я, сами понимаете, непревзойденный мастер.

Вскоре Виньетка принесла ему миску лапши и поставила в круглое углубление в столешнице. Хионные линии, подведенные к стойке с обеих концов, соединялись с нагревательным элементом на дне миски, чтобы бульон не остывал даже в холодные килахитские ночи.

Сзади продолжалось состязание едоков, сопровождающееся все более громким смехом и скандированием. Художник разделил майпонские палочки и принялся медленно, с достоинством, есть – как подобало его воображаемому статусу.

– Виньетка, – обратился он, стараясь не слишком громко хлюпать, – скажи, от моего занятия есть польза?

– Конечно, – ответила та, откинувшись на стуле по другую сторону стойки. – Если бы ты не ел лапшу, мне было бы некуда ее девать.

– Да я не о том, – махнул он рукой в сторону сумки, висевшей на причудливой барной вешалке. – Я о работе художника-кошмариста. Это ведь важное дело?

– Ну да, – ответила Виньетка. – Разумеется. Хочешь, историю расскажу? Существовала когда-то страна, где не было ни одного художника-кошмариста. А потом там всех сожрали. Такая вот короткая история.

– Нет, я понимаю, что моя работа считается важной, – поправился Художник. – Но… важно ли то, что делаю конкретно я?

Виньетка наклонилась к нему. Учитывая ее позу, смотреть ей в глаза было весьма непросто. Возможно, вы слышали о криптиках? Виньетка – одна из них. Мой вам совет: старайтесь не заглядывать криптику в глаза. Без маскировки он может искажать пространство и время, и те, кто пытается найти смысл в чертах его внешности, нередко сходят с ума. С другой стороны, у кого из нас никогда не возникало желания показать средний палец линейной последовательности?

– Понимаю, к чему ты клонишь, – сказала она.

– Правда?

– Да. В знак уважения к героическому труду живописца даю тебе семипроцентную скидку на лапшу.

Художник не это имел в виду, но тем не менее поблагодарил кивком. Все-таки он был молод, а работа у него была хоть и важная, но низкооплачиваемая. Семь процентов – это семь процентов.

(Надо сказать, что Виньетка предоставляла скидки лишь в размере простых чисел. Цитирую: «У меня есть стандарты». До сих пор в толк не возьму, что она имела в виду.)

Виньетка отвлеклась на другого клиента, и Художник продолжил с хлюпаньем вытягивать лапшу из теплого наваристого бульона. Лапша была недурна. Кое-кто даже утверждал, что она лучшая в городе. Неудивительно. Если криптики что и умеют, так это в точности следовать инструкциям. Виньетка хранила все приправы для бульона в склянках, вымеряя дозировку до последней гранулы.

Посреди трапезы к бару подошла Аканэ, и Художник отвел взгляд. Девушка надолго не задержалась, забрав напитки для своей компании.

Художник доедал лапшу молча.

– Риса? – спросила Виньетка, заметив, что он почти опустошил миску.

– Если можно.

Она положила ложку риса в остатки бульона, и Художник уплел его за обе щеки.

– Может, поболтаешь с ребятами? – тихо предложила Виньетка, вытирая стойку полотенцем.

– Я пытался подружиться с ними в школе. Ничего не вышло.

– Люди взрослеют. Это отличает их от булыжников. Тебе надо…

– Не надо, – перебил он. – Виньетка, я одиночка. Думаешь, мне важно, что другие обо мне думают?

Она наклонила голову и прищурила глаз:

– Вопрос с подвохом? Очевидно же, что тебе…

– Сколько с меня? – снова перебил он. – С учетом скидки.

– Шесть, – со вздохом ответила Виньетка.

– Шесть? Миска лапши обычно двести кон стоит.

– Скидка девяносто семь процентов, – ответила Виньетка. – Потому что тебе это нужно. Уверен, что не хочешь пообщаться? Могу подойти, сказать, что тебе одиноко. Давай прямо сейчас, а?

Художник положил на стойку монету в десять кон и коротко поклонился. Не дав управляющей шанса сподвигнуть его на нечто полезное, он выхватил свою сумку из грозди таких же. Ему всегда казалось, что статуя-вешалка в ресторане выглядит нелепо. Впрочем, и сам ресторан был странным. Почему бы в нем не стоять вешалке в виде мужика с крючковатым носом и хитрой улыбочкой?

(К несчастью, я был вполне вменяем, когда меня одолела эта напасть. Я внутренне вопил, пока Виньетка покрывала меня с ног до головы медной краской, сочтя мой естественный облик отпугивающим клиентов. Затем она со своей всегдашней практичностью водрузила мне на голову корону с рожками для шляп и опоясала меня широкими ремнями, к которым прицепила еще крючки для сумок и верхней одежды.

Как я уже сказал, я был владельцем этого ресторана. По крайней мере, совладельцем. Виньетка вытащила у меня из карманов все деньги на постройку. Но я им не управлял. Сложно управлять рестораном, если даже пошевелиться не можешь. Но будьте уверены, вешалка из меня вышла что надо. Предпочитаю рассматривать это не как неподобающее обращение с моим телом, а как гениальный образец маскировки.)

Художник вышел на улицу. Его сердце взволнованно колотилось. После кратковременного дождя на земле остались лужи, в которых отражались огни. Светящиеся линии в небе и их призрачные копии на земле.

Художник вдохнул, выдохнул, снова вдохнул. Поспешно сбежав от настойчивых предложений Виньетки, он почувствовал, что его фальшивый фасад сползает. Он понимал, что никакой он не одиночка. Не гордый рыцарь, бескорыстно сражающийся с порождениями тьмы. Он не важен, не интересен и не общителен. Просто неприметный мальчишка, которому не хватает смелости на выдающиеся свершения, и, хуже того, мальчишка с крайне уязвимым самолюбием. Таких, как он, – тысячи.

Он был несправедлив к себе. Но все равно думал так, хотя эти мысли были мучительны. Настолько мучительны, что он искал приют в выдуманном одиночестве и благородной самопожертвенности. Но в глубине души чувствовал, что глупо и стыдно питать такие иллюзии. Как страшно будет жить, когда они развеются…

Тяжело вздохнув, он побрел домой. На плече привычно висела широкая сумка.

На первом же перекрестке он заметил знакомые следы: темные струйки, кружащиеся возле угла кирпичного здания. Недавно здесь прошел кошмар.

Неудивительно – это был бедный окраинный квартал. Кошмары регулярно наведывались сюда. Смена Художника закончилась; охотиться за этой тварью надлежало кому-то из его коллег. Сунув руки в карманы, он свернул за угол. Если поспешить, можно успеть к показу нового эпизода любимого сериала.

Снова пошел дождик, тихо барабаня по мостовой и заставляя отражения хионных линий плясать в такт. Темные отметины на углу понемногу таяли, след кошмара терялся.

Через две минуты Художник вернулся на угол, наступил в лужу и вместо того, чтобы идти домой, двинулся по следу кошмара, утешая себя тем, что в начале эпизода всегда показывают краткое содержание предыдущих серий.

Глава 6

Итак, давайте поговорим обо мне.

Обычно меня хлебом не корми, дай поговорить о собственной персоне, но не в этот раз. Этот эпизод – темное пятно в моей карьере, и я предпочел бы в нынешнем повествовании уделить больше внимания другим, не столь… монументальным фигурам. Тем не менее не хочется, чтобы вы всю дорогу гадали, поэтому объясню в общих чертах.

Что со мной случилось?

Сам не знаю. Непонятно. Я прибыл на новую планету и мгновенно застыл на месте, не в силах пошевелиться.

Был ли я в сознании?

Сначала да. По прошествии месяцев чувства начали притупляться, и я погрузился в своего рода транс. Перестал понимать, что происходит вокруг меня, как в полусне. По рошарскому времяисчислению, к началу описываемых в этой истории событий мы с Виньеткой провели в Килахито три года с хвостиком.

Так откуда мне известна эта история?

Все началось с голосов. Диалогов. Реплик Художника, который находился рядом со мной. Затем я услышал Юми – ее фразы были тише, отдаленнее, хуже различимы. Тут мое восприятие вдруг ожило; явились образы, картинки, как будто их… нарисовали специально для меня. Розовой и голубой краской. Прямо в моем мозгу. Порой я видел только смутные наброски в две линии, с очертаниями людей. Иногда появлялись полноценные картины или движущиеся фигуры. Со временем я понял, что могу контролировать четкость изображений в зависимости от того, насколько хорошо сосредоточусь.

Я и теперь не могу толком объяснить, почему это произошло. Вероятно, между нами была Связь, хотя причуды такого взаимодействия порой непонятны даже самым смышленым арканистам. Так или иначе, я уверен, что события, происходившие с Художником и Юми, были связаны со мной, – история этих двоих была и моей историей, с тем исключением, что они не застыли на месте, не были окрашены медной краской и не потеряли способность взаимодействовать с окружающим миром.

Поэтому будьте любезны, уделите все ваше внимание им. Я-то в ближайшее время никуда не денусь и не займусь ничем увлекательным.

* * *

Юми проснулась под одеялом на полу кибитки. Ее помыли, переодели в традиционную ночную рубашку и уложили там, в круге из цветочных лепестков с каемкой из семян, – считалось, что такое кольцо приносит удачу. Звездный свет проникал сквозь квадратное окно, чтобы поглазеть на нее.

Девушка проспала несколько часов, но все равно чувствовала себя разбитой и измотанной. Она свернулась калачиком под одеялом. Вероятно, сейчас остановка. Ночной воздух согнал невыносимую жару, и кибитку опустили на землю, чтобы каменный пол впитал оставшееся тепло. Обычно Юми это нравилось. Закутаться в одеяло и нежиться на теплом полу – что может быть уютнее? Как будто сама планета передает тебе свою энергию.

Девушка полежала так, восстанавливая силы. Она понимала, что должна гордиться достигнутым. Любой на ее месте гордился бы.

Но она чувствовала лишь усталость. И стыдилась, что не испытывает должного душевного подъема.

От этого усталость давила еще сильнее, ведь чувство вины – тяжкий груз. Тяжелее, чем камни, которые она недавно поднимала.

Ей стало совестно. У вины множество друзей, чьи адреса всегда под рукой, чтобы в любой момент можно было их позвать.

Вокруг становилось все жарче, но тепло не передавалось Юми. Снаружи она поджаривалась, но внутри оставалась сырой. Так и лежала, пока не открылась дверь. Вы бы, наверное, сперва услышали стук деревянных сандалий, а вот Юми не услышала.

Ночная гостья осталась в дверях – чернильное пятно на черной бумаге. Она ждала, пока Юми не подняла голову, вдруг осознав, что плачет. Слезы капали на пол и испарялись не сразу.

– Лиюнь, как у меня получилось? – спросила наконец Юми, поднимаясь на колени.

– Вы выполнили свой долг, – ответила Лиюнь тихим, но скрипучим голосом.

Звук был почти как у рвущейся бумаги.

– Я… никогда не слышала, чтобы йоки-хидзё зараз удавалось призвать тридцать семь духов, – с надеждой сказала Юми.

В обязанности опекунши не входило хвалить ее, но… было бы приятно, если бы похвалила.

– Это так, – ответила Лиюнь. – Теперь люди начнут гадать, всегда ли вы были способны на такое. Не намеренно ли отказывались дать другим поселениям такое же благословение, как этому?

– Я…

– Избранница, я не сомневаюсь, что вы достаточно мудры, чтобы продолжать в том же ключе, – сказала Лиюнь. – Я также уверена, что вы не перестарались и жители следующего поселения не получат гораздо меньшее благословение и не сочтут себя недостойными.

Юми стало дурно от одной лишь мысли об этом. Ее руки безвольно повисли; даже шевелить ими было очень больно.

– Завтра я постараюсь.

– Вне всякого сомнения. – Лиюнь задумалась. – Мне претит мысль о том, что обученная мной йоки-хидзё не способна правильно распределять силы. Также не хочется думать, что я слишком плохая наставница, если моя ученица бездельничает, скрывая свой истинный потенциал.

Юми совсем сжалась, морщась от болезненных спазмов в руках и спине. Даже столь невероятного успеха оказалось недостаточно.

– К счастью, оба этих вывода несправедливы, – прошептала она.

– Я сообщу в Гонша, что завтра их посетит сильная йоки-хидзё, – сказала Лиюнь.

– Благодарю.

– Избранница, позвольте кое-что напомнить.

Юми подняла голову, и при взгляде снизу вверх Лиюнь показалась десятифутовой великаншей. Громадным силуэтом в ночи, аппликацией с зияющей пустотой в середине.

– Конечно, – ответила она. – Пожалуйста.

– Не забывайте, что для этой земли вы драгоценный ресурс, – сказала Лиюнь. – Как вода из паровой скважины. Как растения, солнечный свет и ду́хи. Если вы запустите себя, то потеряете свой высокий статус и бесценные возможности.

– Благодарю, – шепотом повторила Юми.

– А теперь поспите, если вам угодно… Избранница.

Нужен немалый талант, чтобы превратить почетный титул в оскорбление. Пусть Лиюнь считает это профессиональным комплиментом от одного мерзавца другому.

Лиюнь собралась уходить, но задержалась, оглянувшись на Юми.

– Чувствую, – произнесла она почти испуганно, – что это повторится, если я не приму меры. Я плохой опекун. Наверное, следует попросить совета. Наверняка можно все исправить.

Она со щелчком закрыла за собой дверь, и Юми опустила глаза. Ей стало не до сна. Ее переполняли чувства. Не только боль и стыд – другие, мятежные чувства. Непонимание, разочарование. Даже… гнев.

Она поднялась на ноги и прошлась по теплому каменному полу к окну. Кибитка еще не тронулась; это означало, что следующий город совсем рядом, иначе бы в путь пустились загодя.

Из окна она видела в звездном свете сотни растений, опускавшихся с небес по мере охлаждения воздушных потоков. Они лениво парили и вращались над камнями, постепенно наполняя свои воздушные мешочки, расположенные под каждым из четырех широких листьев. На верхушках стеблей покачивались колоски. На Скадриале это растение назвали бы рисом – оно представляло собой злак с зернами чуть меньше и тоньше тех, что вы едите на Рошаре. Но это был не совсем рис. Местные называли его минго. Впрочем, его вареные зерна и впрямь похожи на рисовые, если не обращать внимания на сине-фиолетовую окраску, поэтому для удобства буду называть их рисом.

На глазах у Юми шальной поток подхватил добрый десяток растений и подкинул ввысь, а затем лениво опустил. Какие-то мелкие зверушки шустро сновали по земле в поисках осыпавшихся зерен, одновременно прячась от змей. В жаркие часы и хищники, и их добыча устраивались спать на деревьях. Если повезет – или не повезет, тут уж как посмотреть, – то на разных.

Порыв ветра заставил полевые растения задрожать и наклониться, но ночные земледельцы продолжали трудиться, размахивая большими веерами, чтобы вернуть посевы в нужное положение. Где-то вдали закаркала гигантская ворона. (На самом деле они не такие уж гигантские, как утверждают; я не видел ни одной размером со взрослого человека. Вот с семи-восьмилетнего ребенка бывают.) Деревенский воронолог быстро успокоил птицу.

Юми захотелось, чтобы кто-нибудь ее утешил. Но ей оставалось лишь положить усталые руки на подоконник и глядеть на медленно вращающиеся побеги, изредка взмывающие в воздух. Привязанное к кибитке дерево тоже подрагивало на ветру, отбрасывая тени на лицо Юми.

Может… выбраться через окно и прогуляться? Ни один земледелец не отважится остановить йоки-хидзё. Юми следовало бы устыдиться подобных желаний, но она уже была сыта по горло стыдом. Когда подливаешь воду в наполненную до краев чашу, излишки неминуемо окажутся на полу.

Она не решилась сбежать, как бы ей этого ни хотелось в ту ночь. Она мечтательно воображала, как выберется из смирительной ночной рубашки. Ей даже спать, как обычному человеку, не позволялось. Даже церемониальная рубашка напоминала о том, кем она была. Избранной с рождения. Благословленной с рождения. Плененной с рождения.

Я… – раздался у нее в голове голос. – Я понимаю.

Испуганная Юми обернулась, и ее душа звонко отозвалась на появление духа. Тот был весьма сильным.

Пленница… – произнес дух. – Ты пленница…

Духи понимали мысли Юми, уж таков был ее дар. Но они крайне редко отзывались на мысли йоки-хидзё. Считалось, что такое случается только в легендах.

Я благословлена, – подумала она, и поклонилась, и вдруг почувствовала себя крайне глупо.

Неужели усталость довела ее до столь безумных размышлений? Она рискует разозлить духов. На Юми снизошло дурное предчувствие: духи откажутся появляться на ее церемониях. Из-за нее деревни останутся без света и пропитания. Как она может отказаться?..

Нет, – подумал дух. – Ты в плену. И мы… мы тоже в плену… как и ты…

Юми нахмурилась и повернулась обратно к окну. Этот дух казался очень усталым. Его голос звучал непривычно, как будто издалека, едва долетая до ее ушей. Она подняла глаза к мерцающему небу и Дневной звезде, что сияла ярче остальных. Неужели дух обращается к ней оттуда?

Сегодня ты славно потрудилась, – сказал дух. – Можем ли мы как-то отблагодарить тебя? Что-нибудь подарить?

Юми затаила дыхание.

Она знала легенды.

Во многих культурах встречаются похожие сюжеты. Порой они заканчиваются ужасно, но не здесь. Здесь подарки духов всегда приводили к удивительным приключениям.

Но йоки-хидзё не следовало жаждать приключений. Юми мешкала. Колебалась, как неуклюже поставленный камень. Затем, в самый трудный миг своей жизни, опустила глаза.

Вы уже благословили меня, – беззвучно ответила она. – Лишь немногие смертные могут получить такой великий дар. Я смирилась с тяготами. Они на благо моего народа. Простите меня за праздные мысли.

Как тебе будет угодно, – ответил далекий дух. – Тогда можешь ли ты сделать кое-что для нас?

Юми подняла взгляд. Такого в легендах не происходило.

Что? – спросила она.

Мы в плену. В ловушке.

Юми взглянула в угол, где на столике лежал дух-светильник, выключенный на время сна. Такие же она делала в тот день для деревенских просителей. Одна яркая сфера, другая темная. Это и есть тюрьма?

Нет, – послал ей мысль дух. – Это не тюрьма… Все гораздо страшнее. Ты можешь освободить нас? Хотя бы попытаться? Есть тот, кто тебе поможет.

Духи в беде? Юми не знала, чем способна им помочь, но знала, что служение духам – ее обязанность. В этом вся ее жизнь. Она йоки-хидзё. Девушка, повелевающая первичными духами.

Я согласна, – ответила она с поклоном. – Скажите, что вам нужно, и я постараюсь не подвести.

Прошу тебя, – произнес дух, – освободи нас.

И все вокруг почернело.

Глава 7

Художник петлял по улицам, выслеживал кошмар, не обращая внимания на барабанящий по голове дождь. Слежка давалась нелегко: темные пятнышки исчезали в дымке. Улицы становились уже, и Художнику дважды пришлось возвращаться, обходя приземистые здания окраинных районов.

Хионные линии здесь были тоньше бечевки, и света едва хватало, чтобы не потерять ориентацию. В конце концов стало так темно, что Художник решил прекратить поиски и вернуться домой. На обратном пути он приблизился к узкому окну, куда сперва не заглянул.

На этот раз он увидел внутри кошмар, скрючившийся у изголовья кровати.

Комнату слабо освещал голубой хион; линия бежала по потолку, показывая скромную мебель и матрас без каркаса, на котором спали трое: родители, которыми кошмар не интересовался, и ребенок – более сочная добыча.

Мальчугану было года четыре. Он свернулся на краю, крепко закрыв глаза и обняв потрепанную подушку с вышитыми глазами – бедняцкую замену плюшевой игрушке. Было видно, что ребенок ею дорожит.

Кошмар был весьма высок, и ему пришлось скрючиться, чтобы не задеть головой потолок. Узловатая шея без костей, туловище, напоминающее волчье, выгнутые в обратную сторону лапы, вытянутая морда. Художник с ужасом понял, почему было так сложно выследить эту тварь. Тело кошмара почти не дымилось. Более того, у него были глаза. Белые, будто нарисованные мелом, но глубокие, как глазницы черепа.

С лица почти не капала тьма. Кошмар почти стабилизировался. Перестал быть бесформенным. Перестал быть бесцельным.

Перестал быть безобидным.

Чтобы достичь такого уровня развития, кошмару требовалось поесть не меньше десяти раз. Эта тварь наверняка очень хитра, раз успела совершить столько вылазок в город. Еще несколько походов, и она обретет плотное тело.

Художник отшатнулся и задрожал. Этот кошмар уже материален. Такие сущности способны убивать людей сотнями. Каких-то тридцать лет назад стабильные кошмары уничтожили целый город Футиноро.

За столь высокий риск Художнику не платили. В прямом смысле. Существовало особое подразделение для борьбы со стабильными кошмарами. Эти специалисты путешествовали по всей стране, откликаясь на вызовы из разных городов.

Волнение Художника нарушил тихий всхлип. Он перевел взгляд с кошмара на матрас, где дрожащий ребенок зажмурился еще крепче.

Мальчик не спал.

На этой стадии развития кошмары могли питаться сознательным страхом с тем же успехом, что и бесформенными пугающими сновидениями. Кошмар провел когтями по щеке ребенка, оставив кровавые следы. Жест был почти ласковым. Почему нет? Тварь сформировалась, обрела плотность благодаря глубинным страхам этого ребенка.

По ходу моего рассказа у вас могло сложиться не самое лестное мнение о Художнике. Если так, то в целом это вполне оправданно. Он сам был виноват в большинстве своих проблем и, вместо того чтобы решать их, предпочитал строить обманчивые иллюзии и жаловаться на судьбу.

Но заметьте, что в тот момент, не будучи замечен кошмаром, Художник спокойно мог уйти, скрыться в ночи. Он мог доложить о случившемся бригадиру, и тот бы отправил Соннадзор на поиски кошмара. Большинство художников так бы и поступили.

Но наш полез в сумку.

«Слишком шумишь. Слишком шумишь!» – думал он, сбрасывая сумку на мостовую и торопливо доставая холст.

Нельзя будить родителей. Любой крик спровоцирует стабильный кошмар на нападение и убийство.

«Спокойно. Спокойно. Не подкармливай его».

Все усердные тренировки едва не пошли прахом, когда Художник дрожащими руками достал холст, кисть и краски.

Он поднял голову и увидел тварь уже у самого у окна. Длинная шея тянулась к нему, пальцы-ножи царапали стену внутри комнаты. Две белые глазницы, казалось, всасывают Художника, затягивают в иную вечность. До того дня он не встречал кошмаров с подобием лица; этот же ухмылялся белой волчьей ухмылкой.

Тушечница выскользнула из пальцев Художника и со звоном ударилась о камень, расплескав тушь. Неуклюже поднимая ее, он едва сохранял самообладание. Наконец решил макнуть кисть прямо в черную лужицу.

Кошмар потянулся к нему… но остановился. Еще не привыкнув к собственной плотности, он с трудом протискивался сквозь стену. Больше всего мороки было с когтями. Кратковременная задержка, возможно, спасла Художнику жизнь. Он успел раскрыть зонтик над холстом и приступить к рисованию.

Разумеется, он начал с бамбука. Клякса внизу, затем… затем прямая размашистая линия снизу вверх. Короткая пауза перед тем, как начать новое междоузлие. Он рисовал бамбук уже не одну сотню раз, поэтому теперь работал ритмично, как часы.

Художник покосился на кошмар, который медленно протиснул руку сквозь стену, оставив на камне глубокие прорези. Ухмылка твари стала шире. Взволнованный разум Художника совершенно точно не укрылся от ее внимания. В этот раз бамбука оказалось недостаточно.

Художник отбросил начатую работу и достал из сумки последний холст. Когти заскрежетали по камню – тварь просунула сквозь стену вторую руку. Дождь поливал голову кошмара, струился по обе стороны ухмыляющегося лица: хрустальные слезы смешивались с полуночными.

Художник рисовал.

Творческим людям свойственно определенное безумие. Они могут отрешаться от реальных объектов. Тысячелетия эволюции наделили нас способностью не только воспринимать и распознавать свет, но и различать цвета и формы предметов. Мы редко задумываемся о том, какое это чудо – умение видеть вещи благодаря всего лишь отражающимся от них фотонам.

Художники видят иначе. Настоящий художник взглянет на камень и скажет: «Это не камень, а голова. По крайней мере, станет головой, когда я немного поработаю молотком».

Нашему Художнику требовалось видеть перед собой не просто кошмар. Необходимо было представить, во что этот кошмар способен превратиться, чем он мог бы стать, если бы не был порождением ужаса. В тот миг Художник вообразил мать ребенка. Он лишь мельком видел ее лицо, когда заглядывал в спальню, но запомнил его.

Ужасное должно превратиться в нормальное. Во что-нибудь близкое и родное. Его предупреждали, что изображать кошмары в виде людей опасно, потому что человек тоже может тебе навредить. Но в ту ночь Художнику казалось, что так будет правильно. Считаными короткими мазками он изобразил на холсте овал женского лица. Добавил резко очерченные брови. Легким прикосновением кисти нарисовал тонкие губы. Затем выдающиеся скулы. На миг он что-то почувствовал. К нему вернулось нечто, утраченное за монотонным изображением сотен побегов бамбука. Нечто прекрасное. Или – если вы почти стабилизировавшийся кошмар – нечто ужасное.

Кошмар бросился наутек. Это было совершенно немыслимо; от изумления Художник смазал штрих. Подняв голову, он едва успел заметить, как тварь улепетывает по переулку. Кошмар мог напасть на него, но, очевидно, еще недостаточно стабилизировался. Вот и решил сбежать, не дожидаясь, когда Художник заключит его в безобидную пассивную форму. Не прошло и десяти секунд, как его след простыл.

Художник выдохнул и уронил кисть. С одной стороны, он испытывал облегчение. С другой – беспокойство. Если тварь понимает, в какой ситуации нужно бежать… она опасна. Крайне опасна. Он не представлял, как с такой бороться; едва ли его умения хватит, чтобы с ней справиться. Только самые талантливые художники могли совладать со стабильным кошмаром, а наш путем проб и ошибок выяснил, что не входит в их число.

К счастью, его усилий оказалось достаточно, чтобы спугнуть кошмар. Теперь можно доложить начальству, а оно обратится в Соннадзор. Специалисты выследят тварь, прежде чем та успеет наесться вдоволь, и город будет в безопасности.

Он оставил холст и зонтик на земле и подошел к стене, поеживаясь и растирая тело руками, чтобы согреться. Ребенок в комнате глядел на него через окно. Художник улыбнулся и кивнул.

Мальчик завопил. Художник не ожидал столь бурной реакции, но желаемого добился: перепуганные родители принялись успокаивать сына, после чего отец в одних трусах подошел к узкому окну и открыл его.

Он заметил принадлежности для рисования – тушь постепенно стекала с холстов под дождем – и мокрого юношу в переулке.

– Художник?! – удивленно воскликнул он. – Неужели…

– К вам приходил кошмар, – ответил продрогший Художник. – Кормился снами вашего сына.

Вытаращив глаза, мужчина отшатнулся от окна. Он осмотрел комнату, как будто рассчитывая найти что-нибудь в углах.

– Я его спугнул, – добавил Художник. – Но… это был сильный кошмар. Есть у вас родственники в других городах?

– Мои родители живут в Фухиме, – ответил отец.

– Поезжайте к ним, – сказал Художник, как того требовала инструкция. – Кошмары не способны выследить человека на таком расстоянии. Ваш сын будет в безопасности, пока мы не разберемся с тварью. Ваши расходы будут покрыты из специального фонда, к которому вы получите доступ, как только я доложу о случившемся.

Мужчина посмотрел на сына, рыдающего на руках у матери. Затем на Художника. Тот знал, что сейчас будет. Отец начнет возмущаться, допытываться, почему он позволил твари сбежать. Почему ему не хватило сил, умения, опыта, чтобы остановить кошмар.

Но вместо этого мужчина упал на колени и поклонился.

– Спасибо, – прошептал он, глядя на Художника со слезами на глазах. – Спасибо вам.

Э-э-э?.. Художник удивленно моргнул и запнулся. Затем нашелся со словами.

– Не стоит благодарности, гражданин. Это моя работа.

Он со всей аккуратностью, какую позволяли дождь и трясущиеся от пережитого страха руки, собрал свои принадлежности.

Когда он закончил, семейство уже принялось собирать в дорогу скромные пожитки. Надеюсь, вы не станете строго судить Художника за то, что он поспешно ретировался. Петляя по узким улочкам и регулярно оглядываясь, он чувствовал себя как человек, которого чудом не раздавила свалившаяся каменная глыба. В глубине души он не мог поверить, что выпутался из передряги живым и невредимым.

Он облегченно перевел дух, выйдя на широкую улицу и увидев людей – пешеходов, поутру спешащих на работу. Звезда висела низко над горизонтом, едва заметная в конце улицы.

Художник двинулся к участку, чтобы доложить бригадиру, и тут вдруг его одолела невероятная усталость. Ноги стали глиняными, голова налилась свинцом. Он покачнулся. Вот бы поспать.

Кошмар уже не вернется в город этой ночью. Скроется в Пелене, восстановит силы и отправится на охоту завтра. Можно будет доложить бригадиру… позже… выспавшись…

Пошатываясь, Художник побрел к дому, который, на его счастье, был недалеко. Он едва запомнил, как поднялся по лестнице и добрался до квартиры. Лишь с четвертой попытки удалось вставить ключ в замочную скважину. Но едва он вошел в комнату и переоделся в пижаму, как заговорила совесть.

Можно ли вот так просто взять и завалиться в койку? Нужно было доложить… чтобы та семья… получила доступ к деньгам…

Что с ним происходит? Почему он вдруг лишился всех сил?

Задыхаясь, Художник распахнул окно, чтобы впустить в комнату свежий воздух, и высунулся наружу. Тут он услышал нечто странное. Какой-то плеск.

Вода?

Он посмотрел на звезду.

Что-то тяжелое рухнуло с неба прямо на него.

И все почернело.

* * *

Художник моргнул. Ему было жарко. Нестерпимо жарко. Что-то светило в глаза. Ярко, как фары хионно-линейного автобуса.

Он поспешил зажмуриться от этого ужасного ослепительного сияния.

Что за ерунда (низким стилем)? Он что, головой ударился?

С натугой открыв глаза, Художник с трудом сел. На нем была какая-то чужая одежда. Да, неудобная ночная сорочка из яркой красно-синей ткани.

Рядом лежала девушка. Вам она известна как Юми.

Девушка открыла глаза.

И закричала.

Часть вторая

Глава 8

Художник вскочил на ноги. Он находился в тесной комнате с каменным полом и деревянными стенами, без мебели.

Невероятно яркий свет, бьющий в одинокое окошко, почти ничего не позволял разглядеть. Художник прикрыл глаза рукой от этого диковинного красно-рыжего сияния. Такой цвет невозможно вообразить. Все равно что увидеть человека с другим цветом крови.

А еще эта девчонка. Как он очутился рядом с ней?

Она вскочила на колени и потянулась к одеялу.

Ее руки прошли сквозь ткань, будто она была бесплотна.

Так. Ладно. Наверное, это сон. Художник был со снами на короткой ноге. На уроках (когда он обычно тайком разрисовывал тетрадь, вместо того чтобы слушать) о них подробно рассказывали. Происходящее было совершенно не похоже на сон, но Художник знал, что во сне многое обманчиво.

Нужно найти какой-нибудь текст. На уроках рассказывали, что во сне люди, как правило, не могут читать, и если хочешь проверить, спишь ты или нет, ищи первую попавшуюся книгу.

– Прислуга! – закричала девушка. – Прислуга!

Она все пыталась схватить одеяло, но пальцы проходили сквозь него. Как будто…

Ну как что? Неужели она кошмар?

Бумага. Нужна бумага. По-прежнему защищая глаза от ослепительного света, он снова осмотрел комнату, но в ней было совсем пусто. Ни шкафов, ни футона, ни даже захудалого столика – как в такой жить?

Стоп! Он заметил полку, а на ней – книгу. Схватил, перелистнул страницы. Похоже, какой-то молитвенник. Художник смог прочесть текст без проблем.

Девушка умолкла. Крики о помощи, к счастью, остались без ответа. Если она и кошмар, то, прямо скажем, необычный. Полностью стабилизировавшийся кошмар должен обладать плотностью. А еще оформившиеся кошмары не бывают цветными и не принимают облик девушек. Они выглядят как уродливые несуществующие твари.

Если только она не прошла стабильную фазу. Рассказывали, что в последние дни разоренных городов кошмары приобретали телесный цвет. Но эта девушка определенно не похожа на обезумевшее кровожадное чудовище.

Художник снова заглянул в книгу. Текст вполне понятен. Это, конечно, не стопроцентное доказательство, однако… он разбирался в снах. И в кошмарах. Это не сон. Время линейно. Причинно-следственные связи налицо. Он может читать, чувствовать и, самое главное, без отрешенности рассуждать о том, сон ли это.

Невероятно, но все происходит наяву.

Девушка в ночной рубашке – такой же, как и на нем, – отчаянно пыталась схватить одеяло. Художник не знал, как реагировать. Прежде ему не доводилось просыпаться рядом с бесплотными девчонками. Я, знаете ли, с кем только не просыпался и могу заверить, что просыпаться с девушкой гораздо приятнее, но от неожиданности все равно можно сбиться с толку.

Встреча

– На тебе моя одежда… – прошептала девушка. – Ты ведь не… незваный гость? Ты тот дух, с которым я говорила. Ты принял человеческий облик?

Художник понятия не имел, о чем она лепечет, но решил: это всяко лучше, чем когда на тебя кричат. И постарался сохранить самообладание. В данном случае это означало притвориться, будто он в курсе, о чем речь. Он сложил руки на груди и напустил на себя привычный вид «мрачного и таинственного воина».

– О могущественный дух! – Девушка поклонилась. – Прошу, прости мою взбалмошность. Я очень удивилась и перепугалась. Не обижайся.

Стоп!

Неужели сработало?

Ого! А дальше что?

Раз кого-то впечатлил его невозмутимый облик, то не следует противоречить и обманывать ожидания. Художнику казалось, что это хороший принцип, даром что впервые удалось применить его на практике.

– Где я? – спросил он.

– В моей кибитке, – ответила девушка. – В кибитке йоки-хидзё. Я Юми, это моя комната.

– А где твоя… мебель?

– Мне не нужна мебель. Мое единственное предназначение – созерцать великих духов и служить им.

Художник почувствовал, что дело принимает крутой оборот. Он неловко поерзал, затем подумал, что неплохо бы выглянуть в окно и выяснить, где он находится. Художник старался прятать глаза от слишком яркого красно-рыжего света. Все происходящее казалось невероятным, да еще этот свет напрочь сбивал с толку. Что может сиять так сильно? Художник с тревогой приблизился к окну, в глубине души опасаясь, что свет обожжет его. Свет казался чем-то большим… бо́льшим, чем хионные линии. Он был словно воплощение пламени. Художник подставил под него большой палец ноги, заранее поморщившись, но ничего страшного не произошло.

Он встал под свет целиком – ощущение, будто залез в теплую ванну. Удивительно. Снова прикрыв глаза рукой от ярких лучей, он выглянул в окно. Я бы не сказал, что это было ошибкой, но… Художник сделал это, не понимая, во что ввязывается. Так десятилетний ребенок спрашивает, откуда берутся дети.

Художник увидел небо, которое не было темным. Оно было светло-голубым, бесконечным, и в нем висел гигантский светящийся шар. Этакая громадная лампочка, вот только сияла она не спокойным бледным светом, а грозным красно-рыжим.

Мало того, в небе парили растения. Целые рощи, за которыми приглядывали громадные черные вороны, сгоняя растения в кучи, будто заблудших овец. Повсюду летали какие-то жужжащие объекты, раздавая команды воронам и разгоняя диких птиц.

Коричневая каменистая земля тянулась в бесконечность, лишь кое-где роились летучие цветы. Художник едва не впал в ступор. К такому его жизнь не готовила. Он даже не сразу заметил, что кибитка Юми тоже парит в воздухе.

Но и замеченного хватило, чтобы развеять остатки скепсиса. Лучше отрезвляют только запертые двери бара, когда ломишься в них в неурочный час. Все было настоящим. Но Художник никогда не слышал и не читал о подобных местах. Ничего похожего на его родину. Он словно попал на другую планету.

– Звезда, – указал он на сияющий шар на горизонте.

– Дневная звезда? – уточнила Юми.

– В новостях говорили, что на звезде живут люди! Что это другой мир, подобный нашему. Помню… как с неба упал кошмар, окутав меня…

Неужели это кошмар затащил его сюда? Может ли это означать, что там, в небесах, осталась родная планета Художника?

– О могущественный дух, – не вставая с колен, произнесла Юми. – Я не понимаю, о чем ты говоришь, но прошу, объясни, что ты сделал со мной? Как долго это будет продолжаться? Я должна знать твою волю, чтобы безупречно исполнить ее.

Ну да… Одно дело прикидываться невозмутимым, совсем другое – заставить девушку поверить, что он какое-то могучее божество.

– Послушай, – заговорил он. – Я… гм… не…

Его прервал стук в дверь. Юми в панике подняла голову и уставилась на Художника.

– Дух, прошу тебя, верни мне тело! Умоляю!

Дверь распахнулась, и вошли две женщины. Одна низкорослая и коренастая, на вид чуть старше двадцати; другой, стройной, явно за тридцать. Одеты в одинаковые причудливые широкие платья; волосы заколоты в пучок. Художнику передалась паника Юми. Девушка приняла его за важного духа, но старшие-то наверняка отреагируют иначе. Какая участь в этой незнакомой стране ожидает тех, кто вторгается в спальни к юным девам?

Он не придумал ничего лучше, чем снова сложить руки и принять уверенный вид. По его мнению, выглядел он представительно. Пожалуй, это и впрямь было так – по меркам четырехлетнего ребенка, который учится недовольно надувать губы.

Однако женщины прошли прямо сквозь Юми, как будто не заметили. Они внесли столик, за которым можно есть, сидя на полу, и миску риса. Приблизившись к Художнику, они поклонились и опустились на колени.

Художник смотрел на Юми. Та поднялась на ноги; ее волосы спутались во время сна. Она с любопытством наклонила голову, подошла и помахала рукой перед женщинами.

– Чхэюн? – окликнула она. – Хванчжи? Вы меня слышите?

Женщины не ответили. Они не вставали с колен, но одна приподняла лицо и посмотрела на Художника.

– Избранница? – спросила она. – Вы… здоровы?

Юми ахнула и вытаращила глаза.

– Дух… ты принял мой облик?

Может, и принял.

Э, нет! Он ведь не дух.

У него ни малейшего (низким стилем) понятия, что происходит.

(Напоминаю, что в языках Юми и Художника есть такие хитрые особенности, из-за которых непросто пересказывать эту историю слушателям, в чьих скучных языках нет ни высокого, ни низкого стиля. Но я стараюсь. Не благодарите.)

Короче говоря, Художник был не просто растерян, он еще и проголодался. А эти женщины, похоже, дожидаются, пока он поест. Он решил, что кодекс невозмутимого воина-одиночки предписывает ему подкрепиться, чтобы урчание в животе не нарушало ореол таинственности. Поэтому он сел и взял у одной из женщин миску риса.

– Благодарю, – сказал он, забирая у другой майпонские палочки. – А мясо есть? Или один гарнир?

Женщины изумленно ахнули.

– Дух, зачем ты это сделал? – взмолилась Юми. – Зачем принял мой облик? Неужели ты… выгнал меня из тела? Теперь оно твое, а я – просто душа? Но почему я вижу тебя в образе молодого мужчины? – Она упала перед Художником на колени рядом с женщинами. – Мне непонятно! Умоляю, скажи, чего ты желаешь?!

Он неохотно прекратил жевать. Женщина потянулась за миской, но Художник отдернул посудину и сунул в рот еще риса, оценивая реакцию незнакомок. Ужас?

– Он что, отравлен? – спросил Художник. – Не то чтобы меня это заботило. Мне любой яд нипочем.

Женщины бросились наутек, забыв про столик и столовые приборы. Они не потрудились захлопнуть за собой дверь, впустив внутрь еще больше ослепительного света. По камням застучали каблуки. У них что, деревянная обувь?

Юми со слезами смотрела на Художника. Затем ее выражение едва заметно изменилось. Опущенные губы поджались. Зубы стиснулись. Мускулы напряглись.

– Ну все, – процедила она (низким стилем). – С меня хватит!

Глава 9

Типичная ошибка многих людей – путать покладистость со слабостью. Если вы из таких, то вы даже не догадываетесь, каких усилий стоит терпеть ваши выходки.

Юми слабой не была. Не позволяла собой помыкать. Если человек терпелив, это не значит, что он мягок. Да, у ее терпения существовали границы, и вот теперь они были пересечены.

– Я служу тебе с рождения! – воскликнула Юми, выпрямившись во весь рост. – Я все тебе отдала!

Дух удивленно заморгал. Нужно сказать, что Юми не планировала нервный срыв. Само слово «срыв» подчеркивает ненамеренность действия. Слова хлынули из нее по собственной воле.

– Я ошиблась! – продолжала она. – Вчера я просто перетрудилась. Поэтому ты явился? Поэтому потребовал помощи, а после взял мой облик? Это что, наказание? Хочешь меня опозорить? Ты ведь знаешь, как мне положено себя вести. Ты сам это предписал! А теперь хватаешь миску и ешь, чтобы унизить меня?!

Юми пришлось отдышаться. Вздохи были глубокими, гневными. Прежде она никогда так себя не вела. Кому-то подобный всплеск эмоций может показаться полезным, освежающим, но для нее он был скорее неизбежным. Вы роняете кирпич, и он падает. Вы роняете цветок, и он парит в воздухе. Вы чуть сильнее давите на человека… и тот закипает. Как вода в паровой скважине. Давление нужно время от времени сбрасывать.

Она зажмурилась, сжала кулаки и приготовилась. Не знала, что будет, если вот так открыто, нахально бросить вызов духам. Разумеется, существовало множество гипотез на этот счет, но не было четких ответов. Обычный человек может попросту лишиться удачи, а вот йоки-хидзё…

Юми ждала, что ее разорвут на куски. Возможно, стиснут до размера бусины. Если повезет, дух всего лишь наложит на нее проклятие, и она до конца своих дней вместо слов будет извергать из себя живых ящериц. Но остановить вспышку гнева она не могла. Слишком утомилась, перенапряглась, переполнилась чувств.

Она ждала. Время тянулось, и ей становилось все больше не по себе.

Наконец дух заговорил:

– Давай притворимся, что я вовсе не тот, кем ты меня считаешь. Не дух. Чем это грозит?

Юми приоткрыла один глаз. Дух сидел на том же месте; к его щеке прилипла рисинка. Заметив, что девушка подсматривает, он сразу выпятил грудь, расправил плечи и скорчил странную мину. Его что, тошнит? Юми не понимала, что это значит.

– Не понимаю, – так и сказала она.

– Я тоже, – ответил он. – Никакой я не дух. Я человек, пусть и загадочный.

– Загадочный?

– Невероятно! Послушай, я не знаю, что это за место и почему я здесь оказался. Но думаю… что попал сюда с другой планеты. – Он поморщился. – Безумно звучит?

Юми недоверчиво наклонила голову.

– Вон та звезда в небе. – Он встал и указал в окно. – Ты вроде Дневной звездой ее назвала? Я оттуда. Наверное. Другого объяснения придумать не могу.

– Так ты… человек?

– На все сто.

– И мать у тебя есть?

Он кивнул.

– Ты ешь? Спишь? Возвращаешь… дары духов обратно в экосистему для переработки?

– Что-что? – переспросил он.

Юми уже толком не слушала. Неужели она ошиблась? Ну разумеется. Она ведь, по ее собственному выводу, слишком утомилась, перенапряглась и переполнилась чувств. В таком состоянии трудно рассуждать логически.

Она вспомнила, что случилось ночью: дух обратился к ней и сказал, что находится в плену. Попросил освободить его. Он не обвинял Юми в слабости. Он сказал: «Есть тот, который тебе поможет».

– Они прислали тебя, – прошептала Юми. – Чтобы помочь мне! Как в легендах о великих героях, совершавших подвиги по велению духов. Духи в опасности. – Юми вытаращила глаза. – Они просили оказать им помощь. Им потребовалось мое тело? Они переместили в него тебя, поскольку я не в силах сделать того, что им нужно? Ты, верно, великий герой твоего народа… Народа Дневной звезды?

Художник подумал. Дольше, чем ожидала Юми. Несомненно, он не был лишен скромности.

– Да, – кивнул он наконец. – Один из величайших.

Теперь появилось хоть какое-то объяснение. Духи были бесплотны до тех пор, пока она не призывала их. Казалось разумным, что она стала бесплотной, как дух, ради того, чтобы в ее теле мог поселиться этот герой. Юми ощущала на себе ночную рубашку, но ничего более. Даже пол под ногами стал неосязаем. Она не понимала, ходит по нему или парит над ним.

– Надеюсь, служанки скоро вернутся, – произнесла Юми. – Расскажи им все начистоту. – Девушка инстинктивно потянулась, чтобы взять Художника за руку. – Они сообразят, как нам помочь. Прошу тебя! Мы должны… – Она запнулась, когда соприкоснулись руки.

Юми охватила дрожь, как будто она шагнула в ледяную воду, но затем вдруг стало жарко. Тепло наполнило ее, устремилось от пальцев внутрь, сопровождаемое электрическим покалыванием. Оно полностью охватило ее, прогнав все мысли, чувства и эмоции.

Касаясь одеяла, девушка ничего не чувствовала. Даже покалывания, когда ее пальцы пронизывали материю. Ничего подобного не было, и когда служанки прошли сквозь нее.

Новые ощущения стали полной неожиданностью. Она отдернула руку и отпрянула, глубоко вздохнула и почувствовала, как вспотел лоб. Незнакомец уставился на свою руку, и Юми догадалась, что он ощутил то же самое. Возможно, связь между ее душой и телом? Юми ненадолго потеряла дар речи, ей не хватало воздуха – хотя зачем воздух, когда у тебя нет тела? Но, глядя на незнакомца, она вдруг ощутила, что краснеет с головы до пят.

«Ладно, – подумала она, – наверное, лучше его не трогать. Это чересчур… отвлекает».

– Невероятно, – прошептал Художник. – Я все равно что до оголенной хионной линии дотронулся.

Юми смущенно отстранилась.

– Может, я схожу посмотрю, что в городе творится? – спросила она. – Вдруг в таком состоянии у меня получится поговорить с духами?

– Валяй. То есть, я хочу сказать, это превосходная мысль.

Юми кивнула и нерешительно вышла из кибитки. Она спала босиком, и ее немного смущало отсутствие деревянных сандалий, но ногам вовсе не было горячо. Отойдя от двери на два шага, она почувствовала, как ее тянет назад. Невозможно было пройти дальше, словно ее соединяла с незнакомцем незримая нить. Она шагнула назад, затем рванулась вперед, пытаясь сорваться с привязи, но в тот же миг резко отскочила обратно, как шарик на резинке.

Крутнувшись, она ввалилась в кибитку. Незнакомец метнулся навстречу, чтобы подхватить, и Юми коснулась его грудью.

Тепло снова пробрало ее до самого нутра. Ахнув, она отпрянула и упала на пол. Ввиду отсутствия тела ей не было больно, но покраснела она сильнее прежнего. Разумеется, йоки-хидзё давали обет воздержания. Такого рода чувства Юми надежно контролировала. Целиком и полностью. Вне всякого сомнения.

Ее смущение как рукой смахнуло, когда на пороге кибитки (дверь-то была распахнута) появилась женская фигура. В этот раз, согласно церемониалу четвертого дня месяца, на Лиюнь было черно-желтое платье. Как обычно, вид у нее не был сердитым. Открыто сердиться на йоки-хидзё не позволялось.

Зато Лиюнь прекрасно умела выражать эмоции, не прибегая к словам.

– Избранница, – начала она, сняв сандалии и ступив на пол кибитки, – до меня дошла весть, что сегодня вы в мудрости своей пренебрегли ритуалом.

– А-а… – ответил герой. – Ну да. Мне вроде как нужно уведомить вас, что я не тот, за кого вы меня принимаете. Я… это… герой, призванный духами! Прибыл вон с той звезды, где нормальное освещение. Голубое и розовое, а не то, что здесь.

Юми на коленях подползла к Лиюнь, вскочила на ноги и энергично закивала. Вне всякого сомнения, ее опекунша разберется в ситуации и поможет выяснить, чего же хотят духи.

– Вы должны понимать, – мягко сказала Лиюнь, – что Избранница обязана служить, невзирая на личные трудности.

– Ну да, – ответил герой. – Наверное…

– Если Избранница попытается отлынивать от работы, выдумывая небылицы, – продолжила Лиюнь, – это только усложнит ей жизнь. И всем окружающим. Ложь пробудит чувство вины, которое рано или поздно сгложет ее изнутри. – Лиюнь раболепно поклонилась. – Избранница, простите, что столь дерзко объясняю вам то, что вы и сами прекрасно знаете.

Девушка рухнула на колени. К горлу подкатил ком. Ничего другого ей и не стоило ожидать от Лиюнь. Если бы Юми не пребывала в таком смятении, то сообразила бы раньше.

– Понятно, – сказал герой.

Он ненадолго задумался, а затем… принял героическую позу? Сложив руки на груди? Он что, правда считает, что выглядит величественно, в ночной-то рубашке?

– Вижу, что вы не воспринимаете меня всерьез. Я…

– Герой! – перебила его Юми. – Прошу тебя, подыграй ей. Мой прежний план не сработал.

Герой хмуро посмотрел на Юми.

– Лиюнь ни за что не поверит, что из всех йоки-хидзё духи благословили именно меня, – сказала Юми. – Пожалуйста, послушайся хотя бы сейчас.

– А это вообще кто такая? – спросил он.

– Моя главная служительница.

Он воспринял эти слова с изрядной долей скепсиса. Лиюнь, слышавшая лишь его часть диалога, раскрыла рот, чтобы дать очередной пассивно-агрессивный «совет», но Юми заговорила раньше.

– Скажи ей: «Прошу прощения, опекун-ними. Я еще не до конца пробудилась, поэтому разговаривала как во сне. Ваше мудрое предостережение сбылось: после вчерашних трудов меня покинули силы. Простите мое неблагоразумное поведение».

Он неохотно повторил эти слова, не позволив Лиюнь сделать замечание.

Опекунша умолкла, внимательно разглядывая его.

– Опустись на колени, – шепнула Юми. – Пожалуйста. И поклонись. Понимаю, это совсем не по-геройски, но…

Он сделал все, как она сказала.

– В таком случае следует ли мне рассчитывать, что ритуал возобновится без промедления? – спросила Лиюнь. – Разумеется, решать вам, Избранница.

Герой покосился на Юми, желая узнать, есть ли у него выбор. Выбора не было.

– Я продолжу ритуал, – ответила она, и герой повторил. – Пожалуйста, пришлите служанок и принесите от меня извинения Хванчжи за то, что я обратилась прямо к ней.

Это удовлетворило Лиюнь, и она, стуча по камням деревянными сандалиями, отправилась за Хванчжи и Чхэюн. Юми прижала руки к груди и поклонилась, пытаясь унять волнение. При каждом появлении Лиюнь она всегда сильно напрягалась, а в этот раз тем более. Лиюнь была убеждена, что воспитанница отлынивает от обязанностей, и на то была причина. Юми знала, что она плохая Избранница.

Но духи обратились за помощью именно к Юми. Прислали настоящего героя. Это что-нибудь да значит, верно?

– Не понимаю, – произнес герой. – Она служит тебе?

– Все служат мне, – тихо ответила Юми, – чтобы я, в свою очередь, служила миру. Мой почетный долг – призывать духов во благо жителей Торио. Поэтому люди… глубоко заинтересованы в том, чтобы оградить меня от мирских забот и позволить сосредоточиться на исключительно важных обязанностях.

– Значит, тут не только небо странное, – заключил герой. – Народ тоже (низким стилем) с причудами?

– Должна признаться, – Юми поклонилась ниже, – что ты прекрасно справляешься. Кто другой на твоем месте решил бы, что это всего лишь сон. Твои подвиги в родном мире наверняка были очень великими, раз тебя не смущает попадание в чужое тело.

– Не сказал бы, что не смущает, – ответил герой. – Просто у меня большой опыт по части сновидений. К слову, я зовусь Художником.

– Художник, – повторила Юми. – На нашем языке это означает «человек, который рисует». Занятно.

– Думаю, что на вашем языке я это и произнес. Я почему-то его понимаю и умею на нем читать. Так или иначе, это скорее титул, чем имя. – Он ненадолго задумался. – Итак… мне придется притворяться тобой? По крайней мере, пока мы не найдем другой выход?

– Да, – ответила Юми. – Если продержимся первую половину дня, то сможем обратиться к духам и узнать, что нужно делать. Может быть, они даже подскажут, как объяснить случившееся Лиюнь.

Юми в этом сомневалась, но герой – Художник – многого не знал, а потому не возражал. Он лишь почесал голову. Юми казалось странным, что духи прислали на помощь совсем молодого человека, ее ровесника. Возможно, для перемещения требовалось, чтобы совпадал возраст. С другой стороны, этот герой наверняка чрезвычайно силен, раз за два десятка лет совершил уйму подвигов.

– Те женщины обиделись, когда я взял еду, – заметил Художник. – Она была для них?

– Им положено кормить тебя, – ответила Юми.

– Что? Как ребенка, что ли?

– Избранница должна быть свободна от мирских забот, – объяснила девушка. – Все необходимое за нее выполняют другие.

– Звучит… высокомерно, – ответил Художник. – Пожалуй, даже унизительно.

Юми покраснела. Возможно, у чужака действительно есть причина так считать. Но разумеется, не у нее.

Когда служанки вернулись, Художник позволил им выполнить свою работу, хотя ему это явно было не по душе. Они приготовили новую миску риса, а он под руководством Юми выполнил положенные ритуальные действия и позволил покормить себя. Лиюнь маячила в дверях, хотя обычно не заглядывала к Юми до окончания утренней молитвы.

Во время трапезы к Юми вернулось самообладание. Художник прекрасно выполнял указания. Она ожидала, что герой окажется более чванливым, но он во всем ее слушался. Девушка поверила, что им удастся обратиться к духам и получить наставления. Оставалось всего лишь…

Всего лишь…

Ох!..

Ой-ой-ой!

Служанки встали и взяли веера. Лиюнь жестом приказала Художнику подняться и выйти.

– Ладно, – шепнул он Юми, которая тоже поднялась. – Кажется, я неплохо справляюсь. Что теперь?

– Теперь нам нужно совершить ритуальное омовение, – ответила девушка.

Глава 10

– Ритуальное омовение? – задумчиво переспросил Художник.

Звучит заманчиво. Тут жарче, чем дома, и не помешало бы немного освежиться.

– Я не против ополоснуться. Надеюсь, вода не слишком горячая?

– Ритуальное омовение проводят в городском холодном источнике, – ответила Юми. – Каждый день я работаю в новом городе, поэтому не знаю, где источник находится, но, как правило, высоко. Герой, пока ты здесь, кроме тебя, к нему никого не подпустят.

Теперь это звучало еще лучше, учитывая, через что ему пришлось пройти. Для него оказалось сюрпризом, что можно так устать от простого приема пищи.

Увы, здравый смысл начинал преобладать. У Художника был неприятный опыт, связанный с необходимостью соответствовать чужим ожиданиям – справедливым или не очень. Воспоминания были болезненными, и он поклялся никогда не впутываться в подобные неприятности.

И вот теперь явно впутался. Когда служанки покинули комнату, он оказался лицом к лицу со странной длинноволосой призрачной девушкой. Слова сами сорвались с языка.

– Ты спрашивала, великий ли я воин, – сказал он. – Мне придется с кем-то сражаться?

– Думаю, не придется, – ответила Юми. – Но по правде сказать, не знаю. Духов нужно сформировать и только потом можно спрашивать. Они сказали, что находятся в плену. Быть может, у тебя получится их освободить?

– Сформировать? – немного успокоившись, уточнил Художник. – Для этого нужно будет рисовать?

– Рисовать? – переспросила Юми, удивленно наклонив голову. – Мы призываем их с помощью искусства.

– С помощью искусства?

Ладно. С этим он справится. Может, даже нарисует не бамбук, а что-нибудь другое. Неужели его призвали в совершенно другой мир только для того, чтобы… рисовать? Надо бы с этим разобраться.

Он посмотрел на девушку в ожидании более подробных объяснений, но сразу сник.

На ее лице читалась такая страстная надежда…

Эмоции хлынули из Художника, как теплая и яркая кровь из ран. Когда последний раз он чувствовал себя нужным? Ему не хочется лгать. Он ведь, по сути, и не лжет? Ее духи действительно выбрали его, перенесли сюда, чтобы рисовать. Наверное…

В тот миг ему действительно захотелось стать героем, на которого все могут положиться. Захотелось искупить ошибки прошлого. Чего-то добиться. Не думайте, им не двигала гордыня. Скорее отчаяние.

В глубине души Художник ощущал себя испорченным холстом, картиной, на которую пролили тушь и которую выбросили как мусор. Теперь у него появилась возможность вновь растянуться на подрамнике, чистой стороной вверх. Он ухватился за эту возможность, как хватается за миску риса человек, неделю проживший впроголодь.

– Веди, – сказал он с искренним чувством, отбросив образ загадочного одиночки. – Я готов. Обещаю выполнить все, что тебе нужно.

Юми дала знак следовать за собой. Служанки и та вредная женщина – Юми звала ее Лиюнь – уже вышли. Художник высунул голову из проема и осмотрелся, надеясь, что его не понесут, а позволят пройти всю дорогу пешком. Он с любопытством отметил, что помещение – в самом деле кибитка, как и сказала Юми, – парит в воздухе. Странно. Но не более, чем…

Он спустился на землю.

Босиком.

Художник взвизгнул и вскочил обратно на деревянную подножку, заставив комнату-кибитку пошатнуться. Земля оказалась горячей. Раскаленной, словно печь.

Это побудило его присмотреться к деревянной обуви, которую здесь носили абсолютно все. Лиюнь со служанками, в свою очередь, в ужасе уставились на него. С таким видом смотрят на человека, который за обедом вдруг принялся грызть тарелку.

– В чем дело, герой? – спросила Юми. – Понимаю, ты могуч и доблестен, но зачем же ходить без обуви? – Она нахмурилась, опустив взгляд на свои босые ноги.

– Это место… – начал было он, но умолк, чтобы Лиюнь и служанки не заметили подвоха.

Наконец Художник глубоко вздохнул и сунул ноги в сандалии, стоявшие у двери. Он не слишком сильно обжегся – боль уже отступала, – но первый шаг все равно сделал осторожно.

Процессия двинулась вперед. Художник обнаружил, что идти в деревянных сандалиях удобнее, чем казалось на первый взгляд, – нужно просто не зевать, – и чрезвычайно возгордился своими успехами. Он посмотрел на Юми, но та шла опустив голову и выглядела даже более отстраненно, чем прежде. Что он опять натворил?

Его внимание привлекало множество необычных вещей. Во-первых, служанки прятали его от зевак за громадными веерами. Тем не менее оставались щели, через которые его можно было увидеть, и казалось, весь город собрался ради этой возможности.

К чему вся эта помпезность? Почему нельзя просто подвести к нужному месту кибитку? Полумера с веерами тоже казалась умышленной – все равно что постоянно прикасаться к новой прическе, при этом делая вид, что тебя не волнует, заметили ли ее окружающие.

Еще тут были парящие растения – их он уже видел из окна кибитки и поэтому не разевал рот от удивления. По крайней мере, не слишком широко. Вдруг он углядел странное приспособление посреди города – блестящую штуковину из широких металлических пластин, размером с полноценный дом. Это еще что такое?

По крайней мере, горожане выглядели вполне обычными людьми. Можно было ожидать, что инопланетяне окажутся похожи на… непонятно что. У них могли быть лишние руки, у них могло быть семь глаз. Но здешние жители были людьми. Любопытными, в яркой одежде, совсем не похожей на ту, к которой привык Художник. Одеяния местных напоминали платья и костюмы, которые его соотечественники надевали на свадьбу, – по крайней мере, расцветка похожая. Но в этом городе одеяния, особенно женские, были пышнее. В Килахито бытовали облегающие платья, а здесь – широкие, расклешенные. На мужчинах были свободные рубахи и подвязанные на лодыжках штаны, преимущественно пастельных, акварельных тонов. Некоторые дополняли образ черной шапочкой, а также носили аккуратную короткую бороду, что на родине Художника было редкостью.

Горожане остались внизу, а Художника повели к ближайшим холмам. Почти у вершины гряды служанки сопроводили его в уединенный грот, где раскинулся естественный водоем диаметром около пятнадцати футов. На первый взгляд неглубокий, по пояс, и не горячий – с поверхности не шел пар. Хороший знак. Художник уже успел вспотеть. Как люди живут под неусыпным взором этого гигантского огненного шара, висящего в небе?

Служанки остались снаружи, а Художник приблизился к краю пруда. Да, выглядит неплохо. Он оглянулся на Юми, которая вместе с ним зашла за скалу, скрывшую его от посторонних взглядов. Она раскраснелась как рак. Почему?

А-а… До Художника дошло. Ему предстоит помыться, а она не может отступить на него далее чем на десять футов.

– Не волнуйся, – прошептал он. – Просто зайди вон за те камни и присядь.

– Герой, это неподобающе, – ответила она.

Затем она начала раздеваться, сперва развязав пояс. Пусть она и призрак или нечто вроде того, но одежда все еще при ней. Юми удалось снять платье и сложить на земле, оставшись в подобии тонкой ночной сорочки.

– Подожди, – остановил ее Художник. – Прятаться, значит, неподобающе, а вот это – подобающе?

– Даже в духовной форме я остаюсь йоки-хидзё, – объяснила Юми, – и обязана следовать предписаниям духов. Мне нужно совершить ритуальное омовение. Раз мы хотим выяснить, зачем духи прислали тебя, я должна предстать перед ними чистой.

Художник предпринял усилие, чтобы не покраснеть. Герои-то, вестимо, не краснели. Разве что в результате изрядных возлияний после победы над четвертым драконом.

– Ладно, – сдался он. – Ополоснемся прямо в одежде.

– Так невозможно очиститься, – возразила Юми. – Тем более Чхэюн и Хванчжи не поймут.

Она качнула головой в сторону, и Художник увидел приближающихся служанок. Он думал, что те остались снаружи, позволяя ему уединиться, но на самом деле они задержались, чтобы приготовить мыло. И очевидно, раздеться.

На обеих теперь не было ничего.

Художник на миг остолбенел. Разумеется, не от смущения, ведь он был могучим героем и всякое такое. Наверняка его заставило остолбенеть нечто более героическое. Например, несварение.

– Они видят тебя в моем облике, – напомнила Юми, – поэтому ты их не смутишь.

Он не смутит их.

Ну да.

Безусловно, именно это его и волновало.

Служанки отложили мыло и принялись раздевать его, ведь так было положено. Если вы вдруг окажетесь в похожей ситуации, то самое время сказать «стоп». Не важно, если вы являетесь героем книги, если на кону судьба мира или если происходящее – всего лишь результат глупости. Не позволяйте никому вас раздевать, если вы против.

Художник же твердо настроился помочь Юми. Не напортачить, как он изрядно напортачил в своей настоящей жизни. Поэтому он пытался вести себя как ни в чем не бывало. Получилось не ахти, но такая решительность достойна похвалы. Давайте считать, что держался он почти стоически, а раскраснелся лишь от жары. Держаться стоически он мог лишь до той поры, пока не взглянул на Юми, которая стянула сорочку и смущенно прижала ее к груди. Ее длинные, блестящие черные волосы ниспадали по плечам и рукам.

– У тебя, похоже, большой опыт, – потупив взгляд, прошептала Юми. – Столь прославленному и почитаемому герою наверняка не впервой оказываться в такой ситуации… с женщинами.

– Ну… – вырвалось у Художника, и служанки подозрительно покосились на него. – Я говорю с духом, – сказал он им. – Пожалуйста, не обращайте внимания.

Они нахмурились, но продолжили стягивать с него одежду.

– Мне это… в новинку, – произнесла Юми. – Не мог бы ты отвернуться?

Ой! А ведь и правда мог бы.

Возможно, вы сердитесь на Художника за то, что он не догадался это сделать раньше, как, безусловно, подобает джентльмену. Но не забывайте, что все происходящее было для него полной неожиданностью. Непросто быть учтивым, когда все вокруг не слишком учтиво обходятся с тобой.

Не обязательно быть джентльменом. Достаточно не быть извращенцем. Поэтому Художник закрыл глаза.

Служанки завели его в воду, которая показалась теплой. И это они называют холодным источником? Его начали натирать ритуальным мылом и не разбежались с криками, обнаружив некоторые непредвиденные части тела. Поэтому Художник предположил, что иллюзия – или как ее еще можно назвать? – работает идеально, обманывая даже тех, кто прикасается к нему.

Он постарался расслабиться. Служанки не видят его истинного облика, поэтому стыдиться нечего. Художник подумал, что Тодзин наверняка был бы счастлив, оказавшись на его месте. Уж он-то не упустил бы возможности похвастаться мускулами. Впрочем, кто знает, может, Тодзин и так регулярно моется с женщинами. По крайней мере, Аканэ на него так и вешается.

Да, Тодзину бы понравилось. Художник размышлял, не попробовать ли и ему получить удовольствие. Разве не так поступил бы великий герой? Можно повернуться к Юми спиной и вдоволь поглазеть на служанок.

Но от этой мысли ему стало противно. Служанки не знают, кто он на самом деле. Пялиться на них было бы неправильно.

«Вот трус, – подтрунивал над ним внутренний голос. – А если это просто сон? Наслаждайся!»

Но… так или иначе, он не мог. Юми по своей воле вошла в воду, зная, кто он. Служанки – дело другое. Поэтому он продолжил мыться с закрытыми глазами. На беду, Художник потерял равновесие и поскользнулся. Его глаза невольно открылись.

Он увидел перед собой Юми. Та с любопытством разглядывала его талию – точнее, то, что было чуть ниже талии. Обнаружив, что он смотрит, девушка пискнула и зажмурилась.

– Прости. Прости, прости, прости! – воскликнула она. – Я не хотела! Я…

– Ничего. – Он снова закрыл глаза. – Понимаю, ситуация непростая.

Художник не лукавил. Он ведь и сам, по сути, не без греха.

Когда служанки закончили намыливать его, он опустился в воду и случайно задел рукой Юми. Тело вновь налилось теплом. Тепло переполняло его и даже тяготило.

Но на этот раз вместе с теплом он почувствовал эмоции. Эмоции Юми. Он ощутил ее страх, смущение, стыд. Глубинный ужас от осознания того, что происходящее крайне греховно, но исправить это она не в силах.

В свою очередь, Юми обнаружила примерно то же самое в Художнике, пусть и приняла щит, которым он закрывал свою природную застенчивость, за самоуверенность. Она ощутила его смятение и смущение, бурлящие под поверхностными эмоциями, как магма под земной корой.

Разорвав прикосновение, оба почувствовали себя лучше. Ситуация была ужасно неловкая, но в тот миг каждый понял, что не одинок в своем бескрайнем смущении и переживать его можно вместе. События не становятся менее травмирующими от наличия компании, но справиться с потрясением легче, когда знаешь, что тебя кто-то понимает.

Служанки окунули Художника с головой, и он, по указанию Юми, постарался продержаться требуемое ритуалом время. После этого служанки вышли из источника, чтобы обсушиться и приготовить тобок для йоки-хидзё. На это им требовалось несколько минут. Оставшись наедине с Юми, Художник откинул голову и расслабился в теплой воде, не открывая глаз. Его рука дрейфовала на поверхности – в глубине души он надеялся еще раз дотронуться до Юми.

– Я искренне прошу прощения, – прошептала она где-то рядом. Значит, не вышла из воды. – У меня… мало опыта… с мужчинами. В мое обучение это не входит.

– А в чье входит? – ответил он.

– Не знаю, – сказала Юми. – А ты в юности вел обычную жизнь? До того, как стать героем?

– Смотря что считать обычным. Я бы сказал, что по большей части моя жизнь непримечательна. А твоя? С тобой давно такое проделывают?

– С младенчества. С того дня, когда меня выбрали духи. – Юми взяла паузу. – Тебе, наверное, кажется, что это пытка, но на самом деле – великая честь. Моя служба крайне важна для людей. Без йоки-хидзё наше общество не смогло бы существовать. Тысячи умерли бы с голоду.

Художнику захотелось поддержать ее, он уже настолько вжился в образ героя и так твердо решил следовать идеалам, что подобрать соответствующие героическому статусу слова было непросто. Впрочем, чем дольше он находился в воде рядом с Юми, тем более интересным по сравнению с прежней жизнью казался ему этот чужой мир.

Вы, наверное, заметили отличия от многих других историй. Художник не колебался, не стремился вернуться к прежней жизни. Что хорошего он оставил дома? Его в самом деле прельщала перспектива помочь Юми.

«Стоп! – спохватился он. – Я ведь так и не доложил о стабильном кошмаре».

Он лишь смутно помнил, как вернулся к себе в квартиру и был сражен сверхъестественной усталостью.

Он должен вернуться, иначе тот кошмар натворит серьезных бед. Начнет убивать, бесчинствовать. По какой-то злой иронии единственный яркий и важный эпизод жизни Художника совпал с этим таинственным приключением.

Значит, необходимо решить проблему Юми как можно скорее, чтобы вовремя вернуться в Килахито и доложить о кошмаре. Если только не найдется способа послать отсюда весточку. Художник решил всецело сосредоточиться на Юми. Как ей помочь? Кажется, девушке нужна картина?

В рассеянной задумчивости он вспомнил, как случайно открыл глаза и увидел ее в пруду… как блестели в лучах солнца ее волосы и кожа…

Стоп!

Инстинктивно он открыл глаза, чтобы проверить догадку.

– Юми! – воскликнул Художник, выпрямляясь и разбрызгивая воду. – У тебя волосы мокрые!

Юми тоже открыла глаза, встала и дотронулась до волос. Они действительно были влажными.

– Почему? – спросил Художник. – Ты не можешь ни к чему прикоснуться, но намокаешь от воды?

Юми нахмурилась:

– Я не почувствовала, что мокну, когда шагнула в источник. Я вообще ничего не чувствовала, как и в те моменты, когда трогала одеяло или стену. А теперь чувствую. Я могу лечь на воду. Я ощущаю прохладу, как обычно, когда вхожу в такие водоемы. – Она задумалась. – Ты прав, это наверняка неспроста.

Они посмотрели друг другу в глаза и сразу вспомнили, где находятся и что на них ничего не надето. Оба покраснели и зажмурились.

Да, я знаю, что вы скажете.

Но вы тоже когда-то были юными и стеснительными. Все мы были такими. В смущении нет ничего плохого. Это признак новых переживаний, а новые переживания – главный космерский залог эмоционального равновесия. Не стоит бояться неопытности. Циничность скучна; зачастую она – лишь маска, которой мы прикрываем занудство.

– Герой, служанки переоделись и сейчас вернутся, чтобы тебя обсушить, – тихо сообщила Юми. – Они дождутся, когда ты будешь готов, – традиция позволяет тебе задержаться в источнике. Я пойду оденусь, а потом повернусь и скажу, что ты можешь выходить.

Вода всколыхнулась, когда из нее выходила Юми. Вскоре девушка окликнула Художника, как и обещала. Он открыл глаза и увидел, что она стоит к нему спиной, надев ночную рубашку.

Напомнив себе, что не показывает женщинам ничего лишнего, Художник выбрался из пруда. Одна из служанок приготовила для него новую одежду, еще вычурнее прежней. За нижним бельем последовали широкая юбка с отдельным корсажем сочетающегося, но чуть более темного оттенка. Затем служанки завязали бантом пояс, который служил не для поддержания одежды, а скорее для украшения.

Одежда из плотного накрахмаленного шелка похрустывала в руках. Она оказалась настолько свободной, что подошла ему, хотя Художник был на несколько дюймов выше и значительно объемней ее истинной обладательницы.

Он заметил, что фантомная одежда Юми пропиталась влагой. У девушки не было полотенца. Сначала вода намочила ее кожу, а теперь и призрачную рубашку?

Он попытался было найти объяснение феномену, но вдруг снова почувствовал крайнюю усталость. Когда женщины закончили завязывать пояс, странное ощущение усилилось; началась тошнота. Жар солнца… жар земли… многослойная одежда…

Все это оказалось чересчур для его неподготовленного тела. Каким бы героем ни был Художник, в глазах у него потемнело и он хлопнулся в обморок.

* * *

Он очнулся от стука в дверь.

Застонав, Художник понял, что лежит на своем футоне. Тряхнув головой, он окинул взглядом комнату. Кругом разбросанная одежда, на столе початая коробка овсяных хлопьев, за окном светят хионные линии, окрашивая комнату в привычные современные цвета – голубой и розовый.

Значит, это был всего лишь сон?

В дверь продолжали сердито барабанить.

– Иду! – выкрикнул он, но стук не прекратился. – Я сказал «иду»! – Он повернулся, сел и схватился за голову.

На полу рядом с футоном сидела Юми в его пижаме. Одно плечо торчало из чересчур большой рубашки, а рукава почти полностью скрывали ее кисти. Волосы у девушки всклокочены, на лице растерянность.

Разинув рот от изумления, Художник потянулся к ней. Его рука прошла сквозь низкий обеденный столик.

Художник поводил рукой сквозь столик. К нему не прикоснуться. Как и к носку, который по непонятной причине валяется на столике. Как и к подушке, как и…

Юми поднялась на ноги, задела столик, едва не свалив миску с остатками лапши и сбросив майпонскую палочку, которая выбила дробь о деревянный пол. Она посмотрела на палочку, затем на свои руки, после чего бросила панический взгляд на Художника.

Этого еще не хватало!..

Глава 11

Юми очутилась в бездне, где обитали мертвые духи.

Только этим она могла объяснить зловещие огни за окном, не теплые, как солнце, а холодные и устрашающие. Только этим она могла объяснить студеный воздух и ледяной пол под босыми ногами.

Дверь громыхала и вздрагивала. В нее ломился какой-то лютый зверь или, того хуже, жуткая потусторонняя нечисть.

Должно быть, Юми умерла.

Но если так, то почему она чувствует дикий голод, как будто добрую неделю провела без пищи? Это какая-то пытка? Может, ее вознесли в холодные небеса, где скитаются души недостойных? Лишили права вернуться в объятия теплой земли? Неужели она была настолько плохой йоки-хидзё? Неужели так сильно подвела духов?

Рядом застонал герой.

Герой. Он рядом. В Юми затеплилась надежда.

Что, если это их общее испытание? Она читала, что герои нередко отправлялись в земли замерзших духов. Юми постаралась унять страх и приободриться. Если все происходит по воле духов, то… может, она и не умерла вовсе, а просто отправилась по избранному духами маршруту?

Дверь затряслась еще пуще.

– Никаро! – закричали снаружи. – А ну, открывай!

– Прекрасно, – процедил герой (низким стилем). – Бригадир пришел. Юми, придется тебе открыть.

– Что?! – пронзительно воскликнула Юми.

– Я не могу ни к чему притронуться, – объяснил он, в доказательство помахав рукой сквозь стол рядом с причудливым алтарем, на котором лежал, когда они очнулись. Тут герой заметил смятение девушки. – Это моя комната. Юми, ты попала в мой мир, как я попал в твой.

– Твой… мир? – переспросила она. – Ты живешь в стране замерзших духов? В небесном краю?

– Вроде того.

– Мы умерли? – прошептала Юми.

– Не думаю. Но если бригадир сейчас выломает дверь, кого-нибудь из нас точно придушит…

Дверь вновь содрогнулась.

– Я слышу, как ты болтаешь! – прокричал грозный голос.

То ли демон, то ли получеловек-полузверь. Юми отшатнулась и только теперь обнаружила, что на ней надето. Какие-то свободные штаны и рубашка на пуговицах из плотной, но мягкой ткани.

Она ахнула. Под рубашкой отчетливо вырисовывались ее фигура, ее…

– Юми! – окликнул герой. – Посмотри на меня. Тебе нехорошо?

– Да! – ответила девушка.

Она снова оглянулась, привыкая к темноте. Должно быть, здесь ночь, но откуда тогда исходит этот странный свет? Теперь она различала предметы, которые не заметила сразу. Смятую одежду на полу. Горы немытых мисок на столе. Мусор.

Герой… неряха?

Нет, такого не может быть. Героям не пристало прибирать за собой. На то есть слуги. Значит, слуги лодырничали в отсутствие господина. Комната маловата. Наверняка геройские покои ею не ограничиваются.

Юми подошла к окну и выглянула на улицу. Увидела зловещее темное небо без единой звезды. Мрачное ничто над головой, кажется, готово проглотить ее. Но очевидно, что она находится в каком-то высоком здании.

Во дворце? Прежде ей не доводилось бывать в столь громадных зданиях, а здесь ими застроена целая улица. Добрая дюжина дворцов! Они выше, чем фонтаны над паровыми скважинами. Как эти десятиэтажные здания не рушатся? Как жить без жара земли?

«Это страна героев, – подумала она. – В ней другие правила».

Здесь было холоднее и темнее, чем ей представлялось, но, по крайней мере, теперь она убедилась, что не умерла.

Дверь опять загромыхала.

– Иди, – сказал герой. – Открой и отправь его восвояси.

– Я не могу открыть в таком виде! – Она указала на свой наряд. – Что за неприличное одеяние? Всю мою фигуру видно!

– Юми, только что мы с тобой мылись вместе.

– Ради духов! – парировала она, все сильнее нервничая. – Мы совершали ритуальное омовение. Это другое!

– Он увидит не тебя, а меня, – ответил герой. – Ты что, забыла? В твоем мире все видели тебя, а не меня. Теперь я лишился тела. Никто не сочтет тебя бесстыдницей.

Здравое замечание.

Борясь с тревогой и изнуряющим голодом, Юми подошла к двери и открыла. Будь ситуация поспокойнее, девушка бы наверняка сочла, что открывать двери самостоятельно – удивительное новое приключение. Но едва она успела об этом подумать, как перед ней возник седовласый пожилой великан в плотных брюках и рубашке на пуговицах. Рубашка была из какого-то незнакомого Юми материала.

Мужчина застыл, вытаращив глаза.

– Чего?!. – Он отвел взгляд и заглянул в комнату. – Ну и ну! – пробормотал он. – Уж никак не ожидал увидеть у Никаро девчонку…

Юми обмерла.

Он увидел ее.

Он увидел ее?!

Художник застонал. Но бригадир, очевидно, не замечал его. Он снова уставился на Юми.

– Где он?

– Скажи, что я болен! – в панике выкрикнул Художник.

– Он болен! – поспешно воскликнула Юми, почувствовав легкое угрызение совести.

Она не должна была обманывать. Лиюнь бы крайне огорчилась.

– Э-э-э… – Бригадир прищурился. – А с тобой… все хорошо? Помощь не нужна?

– Я… – Тут Юми перевела дух и отвесила бригадиру покорный церемониальный поклон. – О великий житель холодных небес, простите мне мои промахи и ошибки. Все это случилось не по моей воле. Требуйте всего, что вам нужно. Я не пожалею сил, чтобы исполнить ваш приказ.

– А-а… Э-э-э… – Бригадир переступил с ноги на ногу. – Просто передай, чтобы доложился. Он вчера не вышел на смену, у нас рук не хватает. Предупреждать надо, раз заболел.

– Клянусь, ваше послание будет доставлено со всей возможной быстротой и в полном объеме, – прошептала Юми, кланяясь еще ниже. – Прошу, ступайте с благословением духов, и да сопутствует вам мир и покой.

– Спасибо, – пробормотал бригадир немного смущенно.

– Подожди. – Художник подошел к Юми. – Ему нужно узнать кое-что важное. Гм… Повторяй за мной. Художник сказал, что встретился со стабильным кошмаром. Несмотря на болезнь, он настолько предан работе, что отправился искать новые улики. Просил передать вам, что ситуация экстренная и нужно сообщить в Соннадзор.

Юми повторила слово в слово и подняла голову. Бригадир сильно нахмурился.

– Он так и сказал? – спросил он.

– Да, – ответила Юми. – Клянусь. – В подтверждение сказанного она опустилась на колени и поклонилась в пол.

– Ого!.. Ладно, понял. – Бригадир вышел в коридор.

– Спасибо, – поблагодарил Художник с заметным облегчением. – Хоть одной заботой меньше. Теперь могу не волноваться.

Юми поднялась и выпрямилась, провожая взглядом бригадира. Она покраснела, как от жара тысячи камней.

Мужчина увидел ее в таком виде. В этой… непонятной одежде, с растрепанными волосами. Она должна вести себя как полномочный представитель духов, но в этот день едва смогла бы выступить даже от имени кучки пыли.

– Странно, – заметил герой, расхаживая по комнате. – Юми, почему он увидел тебя? Как-то не сходится.

Юми протянула руку, чтобы закрыть дверь, но тут из двери напротив вышла богиня. Полуголая.

Ее юбка из какого-то блестящего черного материала оканчивалась посреди бедра. Рубашка просвечивала и сидела очень низко, выставляя напоказ объемистую грудь. Если бы незнакомка не была так прекрасна, Юми сочла бы ее демоницей. На вид она была ровесницей Юми, но ее черные волосы блестели так, как волосы Юми не смогли бы блестеть даже после суточного расчесывания. Ее макияж не делал лицо бледным, как было принято в Торио, а очерчивал глаза темными тонами, увеличивая их и придавая им манящий вид. Губы были вишнево-красными, а щеки чуть тронуты румянами.

Юми глазела на эту невероятную красавицу, раскрыв от изумления рот, не реагируя на истошный вопль Художника и его тщетные попытки захлопнуть дверь бесплотными руками.

– О! – Девушка заметила Юми и остановилась, разглядывая ее с головы до ног. – Гм… привет. Ты подружка Никаро?

– Она решит, что мы с тобой спим, – пробормотал Художник. – Плохо дело. Так она со мной больше разговаривать не станет. Скажи ей, что ты… э-э-э… моя сестра!

– Я его сестра, – прошептала Юми. – Юми.

Тут ее охватила паника.

Солгав о том, что Художник нездоров, она лишь несколько исказила правду. В некотором смысле он действительно был болен – потерял тело. Пусть это и не соответствовало нормам поведения йоки-хидзё, Юми могла найти себе оправдание.

Теперь иначе. Она намеренно сказала неправду. Она не лгала с детства, когда осознала всю серьезность своих обязанностей и требований духов. Ей стало стыдно. Духи сейчас же явятся и накажут ее. Такое недостойное поведение ее не красит.

Но незамедлительной духовной кары не последовало.

– Ну разумеется. – Соседка расслабилась и усмехнулась, упрекнув себя, что подумала было другое. – Кто же еще. Я Аканэ. Первый раз гостишь у Никаро?

– Да, – быстро сказал Художник. – Скажи ей, что приехала посмотреть большой город.

Юми машинально повторила. Возможно, ложь не в счет, если лгать просит герой. В конце концов, его послали духи. Он наверняка знает, что делает. Юми решила не беспокоиться и получше узнать эту улыбчивую девушку в странном наряде.

– Закрой дверь, – потребовал Художник.

– Вы с Художником хорошо знакомы? – спросила вместо этого Юми.

– С Никаро-то? – уточнила девушка. – Ну, мы учились вместе, а теперь вот соседи. Так что… наверное, хорошо.

Юми нахмурилась и наклонила голову. Но тут все встало на свои места. Аканэ живет в его дворце. Соблазнительно одевается. Художник не хотел, чтобы она решила, будто Юми спит с ним.

– А! – воскликнула Юми. – Ты, наверное, одна из его наложниц!

– Чего?! – опешила Аканэ.

Художник простонал и растянулся на своем алтаре.

– Он рассказывал, что у него было много женщин, – сказала Юми. – В интимном плане. Все герои легенд могли похвастаться любовными победами. Извини, что краснею. У меня… недостаточно опыта. Он это рассказывал, когда мы вместе мылись. Про сотни своих женщин! Мне следовало догадаться, что ты его наложница, как только я тебя увидела!

Юми поклонилась. Ей казалось, что правила хорошего тона требуют уважительно кланяться наложнице столь великого героя. Но когда она подняла голову, то увидела, что Аканэ скорчила брезгливую мину, вскоре сменившуюся гневной.

– Так вот что он рассказывает! – холодным, как сам воздух в этом странном месте, тоном произнесла она.

О нет! Неужели Юми ошиблась? Возможно, герой был с этой девушкой в интимных отношениях, но не взял в наложницы? Это может объяснить ее недовольство. Вот только возмутилась девица совсем нешуточно…

– Так он тебя… не покорил? – спросила Юми.

– Деточка, – ответила Аканэ, – твой братец даже миску лапши не способен покорить, если в нее бросить лишку перца.

– Но он ведь… могучий герой! – возразила Юми.

Художник застонал еще сильнее.

– Герой? – Аканэ расхохоталась и пошла прочь по коридору.

Ее туфли не выглядели способными выдержать жар земли. Но Юми уже начала подозревать, что в этом мире жарко вообще не бывает.

Она захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной.

– Я… оконфузилась?

Художник так и таращился в потолок.

– Художник, – окликнула Юми, – ты правда герой? Все так, как рассказывал?

– Я…

– Художник, – повторила она тверже и приблизилась к нему, – ты говорил неправду?

Он повернулся и посмотрел на нее.

– Послушай, – ответил он, – я очень хороший художник. Хотя… Ладно, вообще-то, я так себе. Но я достаточно способный, а ты сказала, что тебе нужен кто-то вроде меня, вот я и подумал…

Он недолго смотрел ей в глаза, затем отвернулся, заметно устыдившись, и снова растянулся на своем алтаре.

– Я не виноват в том, что ты себе нафантазировала, – пробормотал Художник.

Юми почувствовала себя раздавленной. Легкие сжались, выпустив остатки воздуха, в груди стало тесно.

Значит, он не… Значит, зря она…

Сделав несколько тяжелых вдохов и выдохов, Юми уселась на пол. Тот был прохладным. Как люди живут здесь без подземного подогрева?

– Что мне было делать? – продолжил Художник. – Я вернулся домой с работы, а потом – бац! – и очутился в твоем мире. В твоем теле. А ты сразу попросила о помощи. Если что, я-то считаю себя вполне героем. Поэтому…

– Ты солгал, – перебила Юми. – Солгал. А теперь… теперь я понятия не имею, что происходит. Думала, тебя прислали духи, думала, ты знаешь, что делать, а ты… – Она уставилась на него. – Ты подглядывал за мной, пока я мылась!

– Это ты за мной подглядывала.

– Ты не священный сосуд, избранный духами! – воскликнула Юми. – В отличие от меня. Мне нужно… что-нибудь сложить.

Она ураганом пронеслась по маленькой комнате, собирая миски всевозможных размеров, тарелки и прочие кухонные штуковины. Юми слабо представляла себе, что из этого используется для приготовления пищи. Ей никогда не приходилось готовить.

Юми уселась на холодный безжизненный пол рядом со столом, низким, как и в ее мире. Зачем делать низкие столы, когда у вас холодный пол?

У нее заурчало в животе.

Юми не обратила на это внимания и принялась составлять посуду. Заметьте, не просто так. Она не складывала тарелки от большей к меньшей. Нет, она строила церемониальные конструкции высочайшего уровня сложности. И строила их не без мстительной радости.

Художник зачарованно наблюдал, как стопка посуды все растет и растет. Затем присел, не сводя глаз с мисок, балансирующих на собственных ребрах и на майпонских палочках, из-за чего казалось, будто сооружение стоит на шатких сваях. Но если бы вы дотронулись до этой посудной башни, то обнаружили бы, что она на удивление прочна.

– Ого! – вырвалось у Художника.

Юми не обратила на него внимания. Она ждала и молилась в надежде, что духи заметят ее творение и объявятся. Поделятся мудростью, объяснят, что же им нужно. Зачем ее отправили в это жуткое место? Зачем вместо героя прислали обманщика?

Но духи не явились. Нестерпимый голод вытеснил все остальные чувства.

– Мне нужно поесть, – сказала она.

– В буфете рисовые хлебцы. – Художник махнул рукой. – Лапша быстрого приготовления. Ее можно и сырой погрызть. Я частенько так делаю.

Юми последовала его пространным указаниям. Еда, завернутая в странную гладкую материю, о происхождении которой изнемогающая от голода Юми даже не задумалась, представляла собой довольно противную хрустящую субстанцию, словно нормальную еду надолго забыли на горячей земле.

Она все равно сгрызла хлебец, затем взяла еще пять – все, что осталось, – вернулась к столу и продолжила есть. Почему духи не отвечают? Неужели в этом мире их нет? Или они проигнорировали ее подношение?

Или… все еще хуже и духи отняли ее дар, упразднили ее статус йоки-хидзё? Такая возможность внушала страх.

– Потрясающе. – Художник все глазел на башню. – Как тебе удается (высоким стилем) ставить их ребром на ребро?

– Я тут ни при чем, – буркнула Юми в паузе между пережевыванием непривычной пищи. – Это духи благословили меня своим умением. Я ничто. Просто вместилище их воли.

– Послушай, – сказал Художник, – прости, что…

– Не хочу больше слышать ни твою ложь, ни твои извинения, – отрезала Юми. – Пожалуйста, держи их при себе.

– Как скажешь.

Секундой спустя дом содрогнулся (он часто дрожал, когда мимо проезжал автобус), и этого хватило, чтобы нарушить балансировку башни. Деревянные и керамические миски рухнули на пол. Даже в своем текущем рассеянном состоянии Юми поразилась, что ничего не разбилось.

– Прости, – снова прошептал Художник.

– Конструкции нестабильны, – ответила Юми, – если не благословлены духами. Мои… возможно, больше никогда не благословят…

Она смахнула с губ крошки и обхватила себя руками, словно сжимаясь, полностью прячась в диковинной одежде. Ей захотелось исчезнуть.

Но духи выбрали ее не из-за слабости. Нужно верить – хотя бы притворяться, – что ситуацию можно исправить.

– Тогда… что теперь? – спросил Художник. – Не сочти за претензию, но ты практически лишила меня шансов закадрить Аканэ. Я не один месяц потратил, чтобы восстановить наши отношения. Не хотелось бы, чтобы из-за тебя вся моя жизнь пошла под откос.

– Ко мне явились духи, – ответила Юми, – и попросили помощи. Следует верить, что они уготовили мне нечто особенное, независимо от того, что я вижу и чувствую. Но почему они выбрали в помощники тебя?

– Вот уж не знаю, – ответил он (низким стилем), затем выпрямился и тяжело вздохнул. – Понять бы, сколько времени я потерял. Показалось, что я провел на твоей планете всего лишь пару часов, а бригадир сказал, что я целый рабочий день пропустил.

– Как вы тут определяете, какой сейчас день? – спросила Юми. – По звездам?

– Хочешь сказать, по звезде? – уточнил Художник. – В нашем небе только твою планету видно, и по ней ничего определить нельзя, хоть бы я прямо сейчас на нее взглянул.

Художник встал и подошел к какой-то стеклянной штуковине на стене. Хотел к ней прикоснуться, но рука прошла насквозь, и он что-то пробурчал. – Совсем забыл. Подойди и покрути вот эту ручку.

Юми покрутила, и за стеклом появились две светящиеся линии – бледно-пурпурная и голубая. Они завибрировали и заизгибались, после чего приняли очертания… людей? Да, крошечных людей, не больше двух футов ростом, но удивительно детализированных. Люди – голубая женщина и сиреневый мужчина – заговорили между собой, и Юми услышала их сквозь стекло.

– А твой брат? – спросила женщина, беря мужчину за руку.

Изображение стало еще более четким, сфокусировалось на ее лице, которое удивительным образом было нарисовано одной непрерывной линией.

– Что он скажет?

– Ли? С чего мне (низким стилем) считаться с его мнением? Я сам себе хозяин. Как иначе?

– Ага, – произнес Художник. – «Ночной досуг». Значит, сейчас вечер средника. Это новая серия, я ее еще не смотрел. Получается, я не вышел на работу вчера вечером, а сегодня бригадир явился меня проведать.

Юми уселась на полу, округлившимися глазами уставившись на подвижные линии.

– Что случилось с этими людьми? Почему они превратились в светящиеся черточки?

Художник усмехнулся:

– С ними все в порядке. Это актеры. Знаешь, как в театре. Ты ведь бывала в театре?

Юми отрицательно помотала головой.

– Слишком легкомысленное развлечение для йоки-хидзё, – прошептала она. – Но я слышала про театр.

– Ты вообще хоть когда-нибудь отдыхаешь?

– У меня много свободного времени для медитации и молитв.

– А для развлечений?

– Если я буду тратить время на развлечения, многие люди умрут с голоду, – ответила Юми, не сводя глаз со световых фигур. – Как этим актерам такое удается?

– Они стоят в другом месте, – начал объяснять Художник, – и их проецируют на хионные линии. Ух… На самом деле я толком не знаю, как это работает. По типу фотографии?

Юми тупо посмотрела на него.

– Понятно, – сказал он, – у вас и этого нет. Тогда… представь пару людей в комнате. Они играют по сценарию. А эти линии копируют их действия, и любой житель города, у кого есть хионный приемник, может на это смотреть.

– Хионный приемник – вот эта стеклянная штука?

– Нет, приемник – вон те ящики сбоку, они регулируют форму линий. А стекло нужно, чтобы ты случайно до хиона не дотронулся.

Юми рассеянно кивнула, пытаясь усвоить новую информацию. Насколько она поняла, в пьесе рассказывалось о мужчине, который вдруг потерял память. Это было важно, потому что, кроме него, никто не знал о местонахождении невероятных сокровищ. Разные люди пытались убедить мужчину, что они с ним близкие друзья, но вскоре тот начал понемногу вспоминать, кто он такой, и различать, кто на самом деле ему друг, а кто водит его за нос.

Юми знала, что ей следует заниматься другим делом. Хотя бы помедитировать. Но сюжет оказался ей близок. Человек со стертой жизнью. Для него теперь все внове…

Она очень устала. Пребывала в смятении. Просто сидеть, завернувшись в одеяло, и смотреть спектакль о чужих проблемах – все это оказывало на нее целительное воздействие.

Когда серия завершилась, Юми удивленно ахнула.

– Почему они на этом закончили? – воскликнула она. – Что в сейфе?

– Так всегда, – ответил Художник. – Каждая серия заканчивается на самом интересном и важном месте. Наверное, так делают специально, чтобы зрители обязательно посмотрели следующую.

– Посмотрим! – ответила Юми. – Когда она?

– Этот сериал раз в неделю показывают, – ответил Художник. – Некоторые сериалы идут каждый день, некоторые через день. Эти актеры много где играют, поэтому серии реже.

– Целую неделю ждать?!

Несомненно, духи сурово карают ее.

Юми потуже закуталась в одеяло, чтобы согреться. Может, это и к лучшему. Она не будет отвлекаться, обдумывая сюжет… Вот только линии за стеклом вдруг снова завибрировали и начали складываться в новые фигуры.

– Продолжение! – воскликнула Юми.

– Это другая программа, – объяснил Художник. – «Время сожалений». Одна из самых интересных.

– Другая программа? А сколько их здесь?

– Каждый час новая, – ответил он. – И так целый день. Но поздно вечером и рано утром показывают в основном повторы. Тоже неплохо, если ты что-нибудь пропустил.

Каждый час? Целый день?

Этот прибор опасен!

Юми протянула руку и выключила его, прежде чем он полностью завладел ее вниманием. Нужно сосредоточиться на насущных задачах. Духи нуждаются в ней.

– Может, с тобой случилось что-то необычное, прежде чем ты очнулся в моем мире и украл мое тело? – спросила она.

– Ничего я не крал, – парировал Художник, вновь раскинувшись на своем роскошном алтаре и потирая глаза тыльной стороной кистей. (По правде говоря, Юми и саму клонило в сон.) – Но кое-что было, – продолжил он. – То, о чем я просил рассказать бригадиру. Я встретил кошмар – почти воплотившийся. Такие редко попадаются. Я вообще видел впервые.

– Кошмар? – нахмурилась Юми. – Ты спал?

– Юми, на моей планете кошмары ходят по улицам, – ответил он небрежно, словно это не было самым страшным признанием из тех, которые Юми доводилось слышать.

Но Художник, кажется, не боится. Может, от него и будет хоть какой-нибудь толк?

– Обычно они бесформенны и не могут причинить людям реальный вред. Как я и говорил, я художник-кошмарист. Мы их ловим и укрощаем.

– Звучит… вполне героически, – признала Юми.

– Видишь? – Художник сел, но тут же поник. – Но я не воин. Мы пользуемся тушью… и обычно не сталкиваемся с реальной опасностью. Наша работа монотонна и скучна. Но на этот раз я встретил опасный кошмар. Бригадир с ним разберется. Пошлет за специалистами, которые…

Он вдруг подскочил, и Юми с визгом отшатнулась.

– Соннадзор! – воскликнул Художник. – Это настоящие воины. Они сражаются со стабильными кошмарами. Если они приедут в город, мы расскажем им о твоих проблемах. Может, духи как раз и хотят, чтобы мы с ними встретились? – Художник помешкал. – Хотя какой в этом смысл? Как они попадут на твою планету? И почему духи сразу не прислали к тебе одного из них вместо меня? Гм… Что-то не сходится.

Юми кивнула, хотя и едва слушала. Перед глазами все плыло. Откуда взялась эта жуткая усталость?..

Девушка собиралась ответить Художнику, но вместо этого растянулась на полу, свернулась калачиком под одеялом и уснула.

* * *

Проснулась Юми от приятного тепла под спиной. Проморгавшись, села, и ее рука прошла сквозь пол.

Девушка ощущала тепло, но ее тело вновь стало бесплотным. Рядом с ней поднялся Художник, откинув одеяла. На нем была одна из ее плотных, закрытых ночных рубашек. Художник посмотрел в окно, откуда бил яркий солнечный свет, и застонал.

– Похоже, придется нам что-нибудь придумать насчет этих ритуальных омовений, – произнес он.

Глава 12

Я давно задумывался, зачем нужны кошмары. Не те, что бродят по улицам, а обычные. Почему они снятся нам? Есть ли на то причина?

Может, это такой жестокий способ сделать нас крепче духом?

Люди потрясающие приспособленцы. Несмотря на колоссальный жизненный опыт, я не перестаю удивляться, какую выносливость они подчас проявляют. Люди умеют выживать практически в любых условиях. Способны восстанавливаться после сокрушительных потерь. Могут быть раздавлены физически, морально, эмоционально, но все равно поинтересуются, как у вас дела.

Возможно, кошмары – способ Культивации научить нас переживать травмы в искусственно безопасных условиях (по крайней мере, физически безопасных). Способ научить нас забывать их, оставлять в прошлом, при этом сохраняя опыт. Чудовищные сновидения – своего рода вторая жизнь, происходящая у нас в голове.

В таком смысле кошмары сродни рассказчикам. Подарок эволюции тем, кому не повезло встретиться со мной.

Художник закончил трапезу и едва удержался, чтобы не вытереть губы, – это должны были сделать служанки.

Юми, невидимая для всех, расхаживала у него за спиной. После пробуждения они почти не разговаривали. Художник пытался привлечь ее внимание, но она делала вид, что не замечает его, как люди делают вид, что не замечают дурной запах, исходящий от какой-нибудь важной шишки.

Наконец служанки ушли, а вместо них появилась Лиюнь в привычном официальном одеянии, с безукоризненно симметричной прической. Она нависла над Художником с определенным изяществом. Он задумался, тренировалась ли она специально. Как еще объяснить идеальную осанку и умение посмотреть свысока, не наклоняя голову и сохраняя позу, крайне неудобную для обычного человека? Умение складывать руки, чтобы ее тень как бы охватывала его, полностью погружая во мглу. Умение задерживаться ровно настолько, чтобы доставить дискомфорт…

Это было впечатляюще. Как прекрасное деликатесное блюдо. Сделанное из грязи.

Лиюнь опустилась на колени.

– Горожане обеспокоены, – сказала она, – после вчерашнего… недоразумения.

– Мне… жаль? – переспросил Художник.

– Не сомневаюсь, что объяснения здесь излишни, – продолжила Лиюнь. – Отказ в благословении духов навлечет на них позор. Они считают это дурным предзнаменованием. Соседи начнут говорить, что этот город довел йоки-хидзё до истощения. Избранница, такой позор будет не смыть.

– Послушайте, – начал Художник, – я же не специально потеря…

– Нет, – перебила его Юми.

Художник с хмурым видом повернулся к ней. Что, неужели решила наконец удостоить его вниманием? Он открыл рот, чтобы спросить, но девушка не дала.

– Повторяй только то, что скажу я, – приказала она. – Не отвечай Лиюнь ничего, пока я ясно не дам понять, что можно говорить.

– Но…

– Повторяй мои слова.

Не успел он подивиться умению Лиюнь нависать, как Юми превзошла свою опекуншу. Она подошла к нему, выпучив глаза и угрожающе сжав кулаки.

Художник вдруг словно отделился от тела. Можно сказать, вознесся на высший уровень понимания. Как увлекающийся живописью ребенок, который наконец-то развил навык настолько, что может отличать истинное искусство от баловства. Когда над Художником строго нависала Лиюнь, это казалось показным.

В Юми горела искренняя страсть. Застенчивая девушка, которая кланялась перед бригадиром, теперь была полностью поглощена этим… существом. Художнику приходилось сталкиваться лицом к лицу с кошмарами, но в тот момент он предпочел бы навлечь на себя их ярость, нежели ярость Юми.

Он кивнул.

– Достопочтенная опекун-ними, – Юми кивком скомандовала ему повторять, и он послушался, – вина полностью лежит на мне. Мое тело ослабло в результате моего безрассудства двухдневной давности, когда я не рассчитала силы. Тем не менее моя душа доверяет духам. Сегодня мне более всего хочется продолжить исполнение моих обязанностей. Я приложу все старания, чтобы избежать повторения неудачи.

Закончив говорить, Художник понял: а ведь и правда, так проще добиться, чтобы Лиюнь сменила гнев на милость. У него всегда плохо получалось извиняться за то, в чем не было его вины. Как, впрочем, и за то, в чем его вина была…

Когда Юми дала знак, он поклонился. Подняв голову, Художник с удивлением увидел, что Лиюнь не на шутку задумалась. Похоже, ей было непросто решить, заслуживает ли Юми прощения. За то, что упала в обморок. За то, что выполняла свою работу, несмотря на плохое самочувствие.

Каким же прогнившим должно быть общество, в котором такое считается нормой!

Наконец Лиюнь кивнула.

– Вы, как всегда, мудры, о Избранница. Мы сделаем вид, что не стоит уделять внимания вчерашней неудаче. Идемте; нам предстоит вызвать духов как положено.

Она вышла; Юми смотрела на Художника в упор, пока тот не двинулся безмолвно за опекуншей. Они пересекли город под прикрытием вееров, и Художник вновь задумался, как люди выживают в этом невыносимом пекле. Он чувствовал жар даже сквозь высокие деревянные сандалии; теплые воздушные потоки окутывали его, заставляя юбку раздуваться. Может быть, поэтому ткань такая плотная – во избежание недоразумений?

Художник мужественно переносил жару, пока они не достигли холма, на котором располагался холодный источник. Из центра города донесся громкий хлопо́к, похожий на взрыв, и Художник обернулся, с изумлением увидев фонтан кипятка, ударивший на тридцать-сорок футов в воздух. Вся процессия остановилась, пока он стоял с отвисшей челюстью.

Казалось, почва здесь настолько негостеприимна, что нарушены сами законы природы. Вместо того чтобы падать с неба, вода била из земли. Она рассеивалась, превращаясь в пар, рокотала и даже как будто тихо постанывала, словно ее мучили.

– Что (низким стилем) не так с этой планетой? – прошептал он.

Юми заслонила собой водяную струю.

– Иди дальше, – твердо сказала она.

– Но…

– Йоки-хидзё никогда не теряет самообладания. Йоки-хидзё остается уверенной, спокойной и неторопливой. Если тебя что-то пугает или удивляет, смотри вниз или в сторону. Не глазей. Не разевай рот. Тебе положено служить, а не развлекаться.

– Я не йоки-хидзё, – прошипел Художник.

– Да, – произнесла Юми самым низким стилем, которым говорили о вещах вроде грязи под ногтями. – Ты обманщик.

Она смотрела ему в глаза до тех пор, пока он не отвел взгляд и не продолжил путь. Художник понемногу начинал закипать, как вода. Да, он кое-где перегнул палку, но ведь он искренне предложил помощь. Разве так ведут себя обманщики? Разве он заслужил низшую форму обращения?

Они добрались до холодного источника. Художник раскинул руки, предоставив служанкам раздеть его. Затем зажмурился и, даже не взглянув на Юми, шагнул в пруд. Там, в отнюдь не холодной воде, он немного поварился, стойко терпя манипуляции служанок.

Неужели Юми не понимает, что ему нелегко даются все эти церемонии? Где хотя бы капля благодарности за помощь?

Знакомые мысли. Даже характерные для него, хотя он тогда и не отдавал себе в этом отчета. Не сказать, что неправильные, хотя мысль может быть и правильной, и в то же время нездоровой.

На растирания с помощью мыла и ароматических масел ушло больше времени, чем в прошлый раз. Затем, по сигналу Юми, ему снова пришлось окунуться с головой. Наконец служанки удалились. Художник остался полулежать на воде, наслаждаясь ею и желая смыть хотя бы дурное настроение.

В конце концов… он не выдержал и подсмотрел.

Оказалось, что Юми стоит перед ним на расстоянии вытянутой руки, и если бы она обладала телом, то он почувствовал бы ее дыхание. Художник невольно отпрянул, разбрызгивая воду.

Неужели… неужели она все время так стояла и таращилась на него? Проверяла, станет ли он подсматривать?

(Ответ – да. Юми, как вы уже могли заметить, была крайне упряма.)

Битва характеров

Сперва Художник решил просто насладиться видом. Юми стояла, ничуть не смущаясь, что совершенно – или, лучше сказать, разительно – противоречило тому, как она вела себя, будучи одета в его пижаму. Поза не угрожающая – девушка по пояс в воде, мокрые волосы прилипли к коже, – но во взгляде читается уверенность.

Поэтому Художник не стал разглядывать тело, а просто посмотрел в глаза. Он шагнул вперед и наклонил голову, так что они едва не соприкоснулись носами, и вновь почувствовал странное тепло.

Пусть таращится. Пусть даже самоуверенно нависает над ним, даром что ниже ростом. Художник был творцом, а творцам положено наблюдать. Взгляд человека, обученного тонкостям светотени, геометрии и анатомии, порой может напугать. Взгляд художника – как острый нож, отделяющий кожу от жира и мяса. Художники смотрят так, будто могут вынуть из вас душу и воссоздать ее тушью или карандашом на бумаге.

После минутной игры в гляделки Юми прищурилась и чуть скривила губы. Такое выражение можно толковать по-разному, но Художник выбрал верную трактовку. Девушку удивило, что он так долго не отводил взгляд, и она сочла это достойным крупицы уважения.

– Ну что? – произнес он. – Так и будем стоять весь день?

– Духи выбрали тебя, – сказала Юми, – и прислали ко мне. Хочется верить, что они не ошиблись. Подумать иначе – все равно что предположить, будто меня саму выбрали без причины, а это нелепо.

– Ладно, – ответил Художник. – Но я по-прежнему не понимаю, что от нас требуется.

– Нужно поговорить с ними. То есть ты должен их призвать. Я не могу этого сделать, поскольку не имею возможности прикасаться к предметам. Мы призовем их, и этого должно быть достаточно. Быть может, тогда наше вынужденное… знакомство прекратится.

– А если недостаточно?

– Все равно нужно их призвать. Добиться ответов. Духи, сформировавшиеся и направленные на служение, теряют способность говорить – или намеренно перестают. Но только что призванные обладают даром речи и отвечают, когда я их прошу. Если они нам не подскажут, то и никто не подскажет.

– Договорились, – согласился Художник, еще немного наклонясь.

– Договорились, – согласилась Юми, еще немного наклонясь.

Они как бы мерились самолюбием. Он еще чуть-чуть наклонился. Она тоже. Тогда он замер на волосок от нее и улыбнулся. Дальше двигаться было некуда.

Поэтому она вытянула шею и упрямо ткнулась в него носом.

Художника охватило тепло.

Понимание.

Он разделил ее разочарование, гнев, смятение.

Между ними установилась связь.

Страсть.

Они одновременно отшатнулись друг от друга, расплескивая воду. Художник тяжело задышал. Несправедливо, что…

– А-а-а! – выкрикнула Юми в небеса. – Что за несправедливость! Почему это так отвлекает?

Она посмотрела на Художника столь же пристально и погрузилась в воду по подбородок – укрылась, насколько было возможно. За все это время она ни разу не моргнула.

– Хватит пялиться, – буркнула девушка.

– Пялиться? – Художник с показным безразличием отвернулся. – На что? Юми, я не вижу ничего достойного моего внимания.

Тут ему стало стыдно, ведь он вовсе не был хамом. Он вышел из водоема, убеждая себя – несмотря на приливший к щекам румянец, – что ему все равно, смотрит Юми или нет. Чхэюн и Хванчжи принесли ему полотенца и чистую одежду.

– Обманщик, даже не думай снова свалиться в обморок! – прокричала сзади Юми. – У нас сегодня много работы!

Глава 13

Юми обескураживало, что после посещения множества городов она не могла вспомнить их названий. Она слуга народа Торио; разве не логично, что следует помнить, кому она помогала?

Но она почти не видела этих городов. Только их холодные источники (или бани, если источника в городе не было), святилища и ритуальные площадки. Посещенные места накладывались друг на друга в ее памяти. Порой она даже думала, что ее вновь и вновь привозят в один и тот же город, что ее кибитку водят кругами, пока она спит, создавая иллюзию переезда, и в конце концов останавливают там же, откуда начался путь.

Юми стыдилась таких мыслей, потому что места, где она вершила ритуал, были важны для тамошних жителей и даже уникальны. Взять хотя бы святилище, в котором сейчас под ее руководством преклонил колени Художник. Обычно святилища устраивали в садах с холодными камнями, чтобы цветы могли держаться как можно ниже к земле.

Это же находилось посреди фруктового сада. Деревья здесь парили, цепляясь друг за друга. Они были прикованы цепями, мешающими взлететь высоко, но позволяющими постоянно находиться в движении. Воздух был холоднее, чем нравилось Юми, а недостаток солнечного света, не способного пробиться сквозь кроны, напоминал ей о мире Художника. Впрочем, сумрак здесь был иного рода: рассеянный, а не абсолютный. Лучи радостно плясали в листве. Деревья были усыпаны фруктами. Церемония проходила в тишине.

Садовников попросили покинуть территорию, чтобы не мешать медитации йоки-хидзё, однако человеческая рука ощущалась повсюду. Опавшие плоды собирали, не позволяя им превратиться в липкую кашу. Люди трудились здесь регулярно.

Это означало, что жители города не беспрекословно соблюдали традицию, предписывающую размещать святилища вдали от часто посещаемых мест. Юми уже сталкивалась с подобным, и… бунтарская частица ее души одобряла такой подход. Местные хотели, чтобы святилище было под рукой, пока они работают. На крыше виднелись скульптуры, изображающие духов, созданные йоки-хидзё лишь для того, чтобы присматривать за садовниками и успокаивать их своим обликом.

И правда, почему бы людям не приспосабливать традиции под свои нужды?

Такие мысли были опасны – заметив ухоженные деревья и скульптуры на крыше святилища, Лиюнь сильно нахмурилась, но все же с поклоном удалилась, оставив йоки-хидзё наедине с молитвами.

– У этой женщины явно проблемы, – вздохнул Художник, когда Лиюнь удалилась.

– Не смей дурно о ней думать, – возразила Юми. – Лиюнь-ними – безупречная опекунша.

– С чего бы? – ответил Художник. – Я же ей в лицо этого не говорю.

– Думать такое тоже плохо, – сказала Юми. – Ты йоки-хидзё, ты выше подобных мыслей. Не только твои поступки должны быть чисты, но и разум, и душа.

– Но…

– Жалобы – удел малодушных. Выпрями спину! Поклонись!

– Я не йоки-хидзё.

– Сегодня – йоки-хидзё, – парировала Юми, обходя его по кругу, пока он опускался на колени посреди открытого святилища. – Если не хочешь и завтра ею быть, делай то, что не могу делать я. К тому же йоки-хидзё, не способную служить, ждут серьезные последствия. Наказания случаются редко, но мы рискуем спровоцировать Лиюнь на крайние меры. Если это произойдет, духам мы уже не поможем. Чтобы не застрять тут навсегда, следуй протоколу и выполняй все, что я требую.

Художник протяжно, разочарованно вздохнул.

– Ладно, – ответил он (низким стилем).

Юми кивнула. Во время омовения у нее зародилась догадка, почему духи прислали этого на вид бесполезного человека ей на замену. Она собиралась вскоре проверить свою гипотезу, но сперва – медитация.

– Итак, – сказала она, – тебе придется произнести молитвы. Поскольку ты новичок, ограничимся шестью сугубо необходимыми.

– Шестью? – переспросил Художник. – И надолго это?

– Полчаса, – ответила Юми. – Примерно.

– Полчаса молиться? Но…

– Ты домой хочешь или нет?

Он проворчал, но, когда Юми начала произносить молитвы, принялся их повторять. Девушка подумала, что ей тоже следует на всякий случай встать на колени, и опустилась рядом, склонив голову и сложив руки в почтительном жесте. Пусть Художник на нее ориентируется.

Что важнее в молитве – слова или искренность? Пусть духи примут его слова и ее искренность.

Полчаса пронеслись быстро; Юми прежде не приходилось ограничиваться шестью молитвами, и она опасалась, что этого недостаточно. Но ближе к концу Художник стонал так, будто она заставляла его совершать нечто омерзительное, например самому нести свой багаж. Он покачнулся, и Юми решила дать ему передышку, прежде чем приказать…

– Эй! – резко бросила она. – Не закрывай глаза.

– Ну хотя бы минуточку… – взмолился он, сонно моргая.

– Если уснешь, мы опять поменяемся!

– Откуда такая уверенность? – пробормотал он.

Ей пришлось прибегнуть к единственному способу разбудить его, который удалось придумать. Она ткнула пальцем ему в лоб – и, разумеется, палец прошел сквозь кость и плоть.

Почти сразу тепло волнами побежало по телу. Теплу предшествовала легкая дрожь – так подрагивают цветы, парящие в термальных потоках. Затем собственные границы размылись, а связь усилилась. Юми как будто побывала в шкуре Художника, ощутила усталость, беспокойство, разочарование. Его эмоции захлестнули ее, смешиваясь, как наложенные друг на друга молитвы, сливаясь в одно целое с ее эмоциями, но при этом оставаясь сами по себе.

Ощущение не было неприятным. Но оно было тревожным, ведь эмоции смешивались воедино абсолютно противоестественным образом.

Художник вскинулся и отпрянул.

– Эй! Ты что (низким стилем) делаешь?!

– Не даю тебе уснуть, – ответила Юми. – Мы должны встретиться с духами. Даже не думай спать.

Он фыркнул, но поднялся и встряхнул руками. Дремота, очевидно, прошла.

– Ладно. Что дальше?

– Мы должны медитировать до начала ритуала, – ответила Юми.

– Ритуал, – повторил он. – У вас тут ритуальное омовение, ритуальная одежда, ритуальная площадка. Когда мне выдадут ритуальную сумку для ритуальных продуктов? Ритуальные труселя? Ритуальные щипчики для ногтей?

– Ерничество не приличествует йоки-хидзё, – отчеканила Юми. – У тебя долг перед людьми. Насмехаться над своими обязанностями – все равно что насмехаться над жизнью тех, кому ты служишь.

– В таком случае весьма прискорбно, – мрачно произнес Художник, – что их убогая жизнь (низким стилем) заслуживает только насмешек.

– Довольно! – воскликнула Юми, протягивая к нему руку. – Веди себя серьезно!

– Чего ты так завелась? – пробормотал он, отступая, чтобы девушка снова не ткнула в него пальцем. – Мне больше нравилось, когда ты была тихоней.

– Ничего я не завелась, – проворчала Юми. – Я такая, какая есть. Такая, какой должна быть. Художник, если я дам слабину, погибнут люди. Понимаешь? Без йоки-хидзё они даже огород вспахать не смогут. Если я уступлю усталости, начнется голод. Уж извини, если я переживаю из-за того, что не могу выполнять свои обязанности без помощи обманщика, которому все хаханьки!

Устыдившись, он отвел взгляд. А стыдиться было чего. Наставники Юми были непреклонны, ни на миг не позволяя забыть о серьезности ее работы. Йоки-хидзё воспитывали со всей строгостью, пока легкомысленность и эгоизм не вытекали из нее, как гной из нарыва.

С Юми у них все получилось. Она выросла такой, какой должна была стать.

У него тоже получится. Ей просто нужно оставаться строгой, ради его же блага – и ради блага духов, разумеется.

– Значит, ждем, – произнес Художник наконец.

– Медитируем, – поправила она, опускаясь на колени.

Он опустился рядом.

– Медитируем? То есть… просто стоим на коленях и думаем?

– Не думаем, – ответила она, разведя руки в стороны и воздев лицо к небу. – Медитация заключается в том, чтобы не думать.

– Ну… я могу заставить себя соблюдать спокойствие. Этого достаточно?

Юми покосилась на него и поняла, что он в искреннем замешательстве. Неужели и такие простые вещи придется объяснять?

– Дело не только в спокойствии, – объяснила она. – Медитация – это полное отстранение эмоций, чувств и проявлений характера. Обычно начинают с того, что сосредотачиваются на чем-то ритмичном, как, например, дыхание. Можно также намеренно напрягать и расслаблять мышцы. Кому-то удобно напевать ноту или мантру. Конечная цель – очистить разум от всех мыслей, забыв даже об изначальном фокусе медитации.

– И зачем это?

Она удивленно наклонила голову:

– Чтобы почувствовать свое место в Космере. Это своего рода омовение разума, сродни омовению тела. Ты исторгаешь эмоциональные нечистоты, как твое тело исторгает материальные экскременты. Медитируя, ты очищаешься до самой души и обновляешься. Неужели никогда этого не пробовал?

Художник помотал головой.

Неудивительно, что он такой… ну, какой есть. Ох и в дремучем же обществе он живет, раз не знает об основополагающих вещах…

Юми начала наставлять его, как ребенка, сперва попросив сконцентрироваться на дыхании. Сосредоточилась сама, позволила себе просто существовать. Возникло привычное ощущение полета, а затем она почувствовала… ничто.

Абсолютную пустоту. Она существовала, ничего более. Она была как камни, как парящие в воздухе деревья. Как…

Рядом сидел Художник.

Юми чувствовала его. Сосредоточившись, ощущала, как он притягивает ее. Она осмелилась приоткрыть глаз. У Художника глаза были закрыты, но он улыбался, и губы слабо подрагивали.

– Ты продолжаешь думать, – заметила она.

– Не могу не думать, – пожаловался Художник. – Да и не слишком-то хочу. Мне нравится думать о всяком-разном.

– Когда наберешься опыта в медитации, сможешь лучше контролировать даже приятные мысли.

– Жизнь не сводится к умению все контролировать.

– А ты попробуй, – сказала она, вновь сосредотачиваясь. – Потренируйся. Сам увидишь. Лучшие художники создавали лучшие произведения после того, как научились медитировать. Умение контролировать себя ведет к большей целеустремленности, а целеустремленность ведет к высоким достижениям.

– Смотря чего ты хочешь достичь.

Они продолжали стоять на коленях, и теперь уже Юми было сложно не думать. О нем. Не то чтобы в Художнике было что-то особенно привлекательное. Просто она не ожидала, что однажды придется медитировать в святилище в чьей-то компании. Так делали только… женатые пары.

Для нее брак был под запретом. Выйти замуж означало предать духов и их дар. Полюбить, обзавестись семьей – означало пренебречь долгом. Она была ценным ресурсом, и от нее требовалась предельная самоотдача.

Но почему-то во многих сказках на ее родине главными героинями были влюбленные йоки-хидзё. Лиюнь вполне справедливо не подпускала свою подопечную к фривольным книгам, но Самчжэ – йоки-хидзё, с которой Юми дружила с детства, – их содержимое пересказывала с удовольствием, какое можно получить только от чего-то запретного.

По словам Самчжэ, самые интересные истории как раз такие. Нет ничего слаще запретной любви.

– Отлично, – произнес Художник и резко встал, пошатнув святилище.

Юми испугалась, подумав, что он каким-то образом прочитал ее мысли. Но он имел в виду Лиюнь, приближавшуюся по тропинке.

– Значит, мы закончили?

– Да, – ответила Юми, поднимаясь. – Пора призвать духов.

Он кивнул и шагнул вперед. Затем вдруг остановился.

– Подожди. Кажется, я забыл спросить, как призывать духов. Ты говорила о каком-то искусстве?

– Да, это очень просто. Всего лишь нужно складывать камни.

* * *

Пришло время проверить гипотезу Юми.

Она задумалась об этом, когда Художник ступил на ритуальную площадку – огороженный клочок земли, где для него насыпали камней. За оградой собрались горожане, музыканты приготовились играть, и Юми оставалась с ними, пока Художник не удалился настолько, что ее против воли подтянуло следом на несколько шагов.

Он оглянулся на нее, почувствовав притяжение. Она ободряюще кивнула. Недавно Юми сказала, что задача предстоит легкая, но она покривила душой. Наука правильного сложения камней трудна, овладение ею требует долгих тренировок.

Впрочем, Юми подозревала, что для Художника это будет легко. Такое предположение возникло, пока она мылась. Ведь это логично! Духи попросили о помощи, но одной Юми недостаточно. Ей не хватает мастерства. Она не соответствует поставленной задаче.

Поэтому духи прислали человека, способного делать то, что не под силу ей. Пусть Художник и не герой… но он может быть гением. Это объясняет выбор духов. Художник запросто сложит камни, продемонстрировав талант, намного превосходящий ее собственный. Пусть даже он сам, живя на своей планете, и не подозревал о наличии у себя такого таланта. Догадка была настолько очевидной, что Юми улыбнулась.

Девушка тешила себя радостными мыслями ровно до того момента, когда Художник взялся за дело.

Он не смог поставить даже первый камень! Причем это был здоровенный плоский валун! Камень завалился и уехал прочь.

Горожане изумленно ахнули. Художник даже не заметил этого, он лишь глуповато улыбнулся и принялся складывать другие камни, как будто… сваливал в кучу кирпичи. При этом умудрился прищемить палец и с визгом затряс им.

Юми покосилась на Лиюнь. У опекунши отвисла челюсть, в глазах стоял ужас.

Художник положил камень поверх кучи, и та обрушилась.

– Вот так? – спросил он, взглянув на Юми. – Годится?

«О нет! – подумала она. – Только не это!»

Они очень здорово влипли.

Глава 14

Художник очнулся у себя в комнате в родном мире, отчетливо помня свое фиаско с камнями.

Но он по-прежнему не понимал, что сделал не так.

Нет, подождите.

Он не понимал, что нужно было сделать. Камни? В чем смысл этих камней?

На полу села на одеяле растрепанная Юми.

– Ох… – выдохнула она. – Похоже, нос отлежала… – Девушка посмотрела на Художника; всклокоченные волосы и мятая пижама не помешали ей принять строгий вид. – Ты все испортил!

– Я сложил камни! – парировал он, тоже садясь. – Я сложил их шестью разными способами, пока ты меня не увела.

Заметив, что народ в отчаянии, Юми посоветовала Художнику обратиться к Лиюнь и сослаться на усталость. Чопорная наставница сама опешила, узрев безобразие, что он учинил, и увела его в кибитку, где он и уснул. Художник бодрствовал менее шести часов. Вероятно, перемещение требовало много энергии, и человек уставал сильнее обычного.

– Сложение камней должно выполняться с мастерством и артистизмом, – объяснила Юми, встав и подбоченившись.

– Не нужен для этого никакой артистизм, – буркнул Художник.

– Для ритуального сложения нужен.

– Ах для ритуального? Ну разумеется. Как же я раньше не догадался?!

Юми подошла и грозно наставила палец. Художник пожал плечами и растянулся на футоне.

– Валяй. Я все равно замерз. Может, хоть согреюсь.

Она стиснула зубы и отступила, сложив руки. Кажется, Юми тоже дрожала от холода. Квартира выглядела в точности так, как ее оставили, но Художник подозревал, что они потеряли еще день. А значит, бригадир будет в ярости.

Он надеялся, что тот разобрался со стабильным кошмаром. Художник забыл предупредить его о семье, которой могли понадобиться деньги для переезда, но бригадир и сам должен был догадаться.

Все же неплохо бы проверить. Убедиться, что Соннадзор отреагировал, что все под контролем. Это не забота Художника, он обо всем отчитался, но тот мальчик с оцарапанной когтями кошмара щекой… Хотелось бы узнать новости.

Но как? Телефона в квартире нет: выделенные хионные линии на зарплату художника-кошмариста не потянуть. Чтобы получить информацию от бригадира, нужно выстоять в очереди к уличному телефону либо отправиться прямиком в участок, раз уж тот неподалеку. Оба варианта подразумевают выход на улицу.

– Чтобы складывать камни, как положено, нужны годы тренировок, – не унималась Юми.

– И ты ожидала, что я справлюсь без единой?

– Я… надеялась, что у тебя природный талант, – признала она. – Вижу, ошиблась. Теперь у нас остается только один вариант, и он чрезвычайно сложный. Мы должны связаться с духами – следовательно, тебе придется учиться. Придумаем какую-нибудь отговорку для Лиюнь, и я попробую натаскать тебя, как меня натаскивали в детстве. Будем упорно работать, пока у тебя не получится призвать духов.

Просто замечательно! Учиться у Юми небось так же увлекательно, как участвовать в состязании по поеданию ос. И что это вообще за духи? Они хоть настоящие? В мире Юми все верят в них, и она показывала ему какие-то гоблиноподобные статуи под кибиткой, заставляющие кибитку парить. Откуда-то же они взялись.

Тем не менее у него хватало своих забот.

– Мне нужно сходить к бригадиру, – сказал он. – Проверить, не уволили ли меня…

– Нет, – отрезала Юми. – Мы никуда не пойдем, пока ты не научишься. Приступаем немедленно.

– Чему я должен учиться? Камни складывать? – Художник сел и махнул рукой сквозь стол. – Угу. Многому в таком состоянии научишься…

– Я буду показывать, – не отставала Юми. – Инструктировать.

– Нет! – отрезал он, поднимаясь. – Это мой мир. Здесь я буду устанавливать правила. По улицам рыщет опасный кошмар, и я хочу удостовериться, что с ним разберутся. Бригадир и так не слишком высокого мнения обо мне.

– Интересно почему?

– Юми, – сказал Художник, – тот кошмар в самом деле опасен. К этому часу он уже мог полностью оформиться. Если его не остановить, погибнут десятки людей, а обычные художники с ним не совладают. Тут нужны специалисты поталантливее меня. Мы сходим к бригадиру и проверим, внял ли он моим предупреждениям, а потом выясним, что с семьей, которой я помог. Кто знает, вдруг духи не меня прислали тебе на помощь, а наоборот? Может, они хотят, чтобы ты чем-то помогла здесь? Ты об этом не задумывалась?

Юми фыркнула, не расплетая рук, и отвернулась.

– Хорошо, – тихо ответила она. – Но… я не могу выйти в таком виде. Я вся грязная. Когда я в духовной форме, никакие омовения не очищают мое тело.

– Это можно исправить, – ответил Художник и подошел к тесной ванной комнате.

Он подозвал Юми; та мрачно приблизилась и открыла дверь. Он показал, как пользоваться кранами душа. Юми повернула их и взвизгнула, вытаращившись на струи воды.

– У тебя собственный гейзер! – произнесла она. – Но… вода слишком холодная.

– Сейчас нагреется, – пообещал он. – Если только госпожа Синдзя не израсходовала всю. Не хочешь замерзнуть до костей – не мойся в девять утра. И предупреждаю, она ревностно относится к воде. Постарайся слишком много не тратить.

– Душ, – тихо произнесла Юми, проводя рукой под струями.

– Вот мыло, – показал Художник. – Тут шампунь и кондиционер. А это чистое полотенце. – Он кивнул и вышел из ванной.

– Постой, – окликнула Юми и повернулась к нему.

– Что?

– Я… сама должна все делать? – спросила она. – У тебя нет служанок?

– Э-э-э… нет. В моем мире их ни у кого нет.

– Ясно, – произнесла Юми несколько обескураженно.

Чего такого страшного в простом мытье? Художник улыбнулся, почувствовав некое удовлетворение оттого, что тиранка вдруг испугалась столь обыденной вещи. Все равно что лютая тигрица боялась бы подстригать когти.

Он захлопнул дверь и прислонился к ней, лишенный возможности отойти далеко. Художник сделал это машинально и сильно удивился, что не провалился внутрь. Сквозь пол он тоже не проваливался. Почему же он лишь иногда, а не всегда, проходит сквозь предметы?

(Я бы мог это объяснить. К сожалению, в тот момент я находился под гнетом особенно тяжелого пуховика, трех сумок, щенка в контейнере для переноски и трех отварных яиц. Не спрашивайте.)

Шум воды стал громче; раздался плеск, когда Юми шагнула под душ. Через несколько секунд художник готов был поклясться, что услышал ее удовлетворенный вздох.

– Ничего водичка? – спросил он.

– Теплая, – донесся приглушенный ответ. – А я было решила, что вашему народу тепло неведомо. – Юми ненадолго умолкла. – Гм… А что такое «шампунь»?

– Это для волос, – ответил он. – Нанеси немножко на волосы, чтобы их очистить. А потом возьми кондиционер, он… Короче говоря, он тоже для волос полезен. Поверь мне. Он их как бы умягчает.

– Хорошо. Попробую этот… шампунь. Прямо сейчас? Или сначала мыло? На который счет намыливаться после омовения?

– Юми, у нас нет никаких ритуалов, – ответил Художник. – Ты правда никогда не мылась самостоятельно? Даже в детстве?

– Я же говорила, что духи избрали меня в младенчестве. Меня забрали у родителей и воспитывали с единственной целью.

– Ужасно, – ответил он (низким стилем). – У тебя вообще детства не было?

– Йоки-хидзё – не ребенок, – сказала Юми тоном, с каким произносят заученные фразы. – И не взрослая. Йоки-хидзё – воплощение воли духов. Она существует, чтобы служить.

Неудивительно, что она была такой странной. Это ничуть не оправдывало тот факт, что она являла собой человеческое воплощение эмоций, которые переживаешь, опаздывая на последний автобус. Но, учитывая весь опыт общения с Юми, Художник, по крайней мере, начал ее худо-бедно понимать.

– Как вы смогли обуздать этот гейзер, как заставили его подчиниться вашей воле? – спросила Юми.

– Это не гейзер. Воду качают из озера. Ее очищают и подогревают.

– Качают? То есть прямо сейчас люди стоят за помпой и гонят нам воду?

– Нет, эту работу выполняют машины, а их питают хионные линии, – объяснил Художник. – Подогрев тоже так работает. Если разные хионные линии подвести к металлу, он нагревается. Сделать с их помощью автобусный двигатель или нагревательный прибор – нетрудная наука.

– А ты откуда все это знаешь?

– В школе объяснили.

– Ты же художник.

– В школе много чему учат. Не только рисовать.

– А меня учили только тому, что требуют мои обязанности, – мягко произнесла Юми. – Так лучше. Нельзя отвлекаться. Другие дела могут… затуманить мой разум фривольностями.

На этом разговор прервался. Художник позволил девушке мокнуть под душем дольше, чем позволял себе. Наконец Юми сама выключила воду.

– Мне эту же одежду надеть? – спросила она несколько минут спустя.

– Не надо, – ответил Художник. – Она давно не стирана. Завернись пока в полотенце.

Вскоре Юми вышла, обмотанная сразу тремя полотенцами. Ну ладно.

– Не успел сложить, – указал Художник на груду чистой одежды.

Юми вздернула бровь.

– Я собирался, – уверил он. – Обычно складываю все сразу после стирки.

– Не сомневаюсь. – Юми потыкала в груду пальцем ноги. – Мне все это будет велико?

– Юми, у себя дома ты носишь платье размером с простыню. Уж как-нибудь походишь в этом.

Она хотела было снять полотенца, но остановилась. Художник вышел в ванную, которая была достаточно близко, чтобы их «привязь» даже не натянулась. Он оставил Юми одну.

– Спасибо, – сказала она снаружи. – Ты весьма любезен.

– Это не любезность, – ответил он. – Всего лишь правила приличия.

– Я все равно не ожидала.

– Мне кажется, несправедливо судить человека по его реакции сразу после того, как его впихнули в чужое тело, отправили в незнакомое место и насильно раздели.

– Признаю, – сказала Юми, – мы оба сейчас испытываем… непривычные эмоциональные перегрузки. – Через несколько минут она объявила: – Готово. Мне не нравится, как выглядит, но сгодится.

Художник вышел – и ахнул.

По крайней мере, Юми была одета. В том смысле, что на ее теле была одежда. Девушка выкопала одну из его длинных рубашек, плотную, с высоким воротником. Такой выбор Художника не удивил. Но поверх Юми натянула короткий свитер, который выглядел комично в сочетании с длинной рубашкой. Вдобавок свитер распух, как будто под ним был еще один. Сколько слоев одежды она напялила?

Но сильнее всего его потряс свитер, надетый вместо юбки. Рукава Юми засунула за пояс. А под ним были надеты брюки – хоть что-то оказалось к месту.

Да уж. Образ в целом, мягко говоря, сногсшибательный.

– У вас женщины правда так одеваются? – спросила Юми. – Носят брюки?

– Не совсем так… – произнес Художник. – Гм… Ты ведь понимаешь, что это свитер, а не юбка?

– Пришлось импровизировать, – объяснила Юми. – Иначе совсем нескромно выходило. – Она приподняла ногу. – По крайней мере, твои сандалии мне впору, если три пары носков надеть. Вот только деревянных я не нашла.

– Деревянные тебе тут не понадобятся, – ответил Художник и задумался, что бы еще сказать.

Как удалось добиться такого эффекта, что одежда выглядит одновременно и мешковатой, и слишком плотной? Она проглотила Юми полностью, только голова торчала из пасти удивительной тканевой рыбы.

Юми подошла к зеркалу на двери ванной и поникла от собственного облика. После всего, что Художник пережил в ее мире, у него не было к ней особой жалости. Может, это хоть немного научит ее состраданию.

– Тебе не жарко? – спросил он.

– На твоей планете неестественно холодно, – ответила Юми. – Лучше быть ко всему готовой. Идем к твоему бригадиру. Пожалуйста, веди.

Художнику пришлось показать, как запирать дверь, – очевидно, этого Юми тоже не умела.

– Люди могут войти? – спросила она, поворачивая ключ. – К тебе домой? Пока тебя нет? Зачем? Чтобы тебя подождать?

Он помотал головой и повел девушку по лестнице на нижний этаж. У выхода из дома она замерла, глядя на темное небо.

Я ее не виню. Мир Художника был весьма мрачен.

Выходя на улицу в Килахито, нельзя было отделаться от ощущения, что минуту назад закончился дождь. Улицы всегда были пустынны, но чувствовалось, что это временное затишье, потому что с соседней улицы постоянно доносился шум. Всегда казалось, что фонари специально приглушают, чтобы не мешать городу спать.

Если в Килахито чего-то не хватало, это сразу бросалось в глаза. Весь город как будто состоял из негативного пространства.

– Идем. – Художник помахал девушке, приглашая на улицу.

Юми осталась в дверях.

– Здесь так… пусто.

– И это радует, – кивнул Художник. – Ты серьезно считаешь, что в твоем мире, с этим громадным огненным шаром в небе, спокойнее? Когда вокруг постоянно что-нибудь летает? Это жутко нервирует. Кажется, будто тебя вот-вот чем-нибудь раздавит.

– Зато видно, что над головой, – возразила Юми. – А здесь… здесь ничего нет.

– Это Пелена, – объяснил Художник. – Ученые летали за нее, нашли там много звезд и прочих объектов. – Его тон смягчился. – Взгляни. Видишь? Вон там, сияет сквозь Пелену.

Она нерешительно сошла на тротуар и посмотрела на звезду.

– Думаешь, это моя планета?

– Наверняка, – ответил Художник. – Меня ведь куда-то на небо утащили, а ученые рассказывают, что там живут люди. Это планета, такая же, как наша. Они даже сделали снимки городов, но картинка размыта, сложно разобрать детали. У людей, живущих там, нет ни радио, ни чего-либо похожего. Они… не настолько развиты, как мы.

Юми не восприняла это как оскорбление. Она просто уставилась на звезду, после чего обратила внимание на хионные линии над улицей, на контрастирующее голубое и розовое сияние прогресса.

– Говоришь, этот стабильный кошмар может напасть на людей, если мы ему не помешаем? – спросила девушка.

– Да. Но нам не нужно ничего делать. Мне требовалось только доложить. Но я забыл предупредить бригадира о семье, которой угрожал кошмар. Хочу убедиться, что ей предоставили помощь, как я обещал.

– Ты говорил, что для борьбы с кошмаром должны приехать другие художники, – вспомнила Юми, – и мы попробуем завербовать их. Они настоящие герои?

Для Художника это был удар ниже пояса, но Юми вряд ли это осознавала. Поэтому он сдержался.

– Бригадир должен был послать за кем-нибудь из Соннадзора. Может, за двумя специалистами, не считая сподвижников. Это потрясающие художники, но не думаю, что они способны помочь с твоими проблемами. Идем.

Юми тяжело вздохнула, кивнула и поспешила за Художником. Согласно часам в окне банка, стоял ранний вечер; на улице было еще людно. Центральные улицы были достаточно широки, чтобы проехала пожарная или медицинская машина, а личными автомобилями жители Килахито не пользовались. Большинство ездили на автобусах и троллейбусах, в которых для питания и навигации применялись хионные линии.

– Участок неподалеку, – сказал Художник. – К счастью, не придется ехать. Не хотелось бы везти тебя на трамвае в час пик.

Юми снова кивнула, хотя Художник сомневался, что она поняла, о чем речь. Было заметно, что девушка старается не смотреть на небо, предпочитая разглядывая прохожих. На нее, в свою очередь, тоже глазели.

Часто говорят, что жителей больших городов ничем не удивишь, и в некоторой степени это так. Жители больших городов привычны к повседневному чудачеству. Пьяница без штанов не привлечет вашего внимания, потому что за неделю вы уже встретили двух таких. Но странно одетая девушка вроде Юми? Отсутствие штанов было менее удивительно, чем то, во что вырядилась она.

– Они знают, кто я, – прошептала она Художнику. – Чувствуют, что я девушка, повелевающая первичными духами.

– Ну… нет, – ответил он. – У нас таких повелителей не имеется. Люди просто думают, что ты странно выглядишь.

– Они знают, – твердо возразила Юми. – Они смотрят на меня так же, как жители моего мира. Даже если у вас нет йоки-хидзё, люди догадываются, что я иная. Это мое бремя и мое благословение.

По мнению Художника, ее главным бременем была чудаковатость, и он категорически не понимал, что в этом благословенного. Юми остановилась у витрины магазина, торгующего хионными приемниками. За стеклом синхронно двигались актеры.

– А я думал, йоки-хидзё не пристало глазеть, – заметил Художник.

– Ой, прости, – тихо ответила Юми, потупив взгляд. – Ты прав: я осрамилась.

Художник скорчил гримасу. Он надеялся спровоцировать более интересную реакцию. Неприятно, когда человек принимает твою остроту слишком близко к сердцу. Все равно что за столом рыгнуть шутки ради и случайно вернуть обратно весь обед.

Так или иначе, он без происшествий довел Юми до кабинета бригадира – каморки с отдельным входом в углу центрального участка Художественного департамента. По его сигналу она вошла. Бригадир Сукиси позволял входить без стука.

К счастью, он был на месте. Начальник привычно сидел, задрав ноги на единственный стол, и читал газету. За его спиной по ящикам были разложены собранные за день картины, пронумерованные и рассортированные. Большинство ячеек, впрочем, пустовали. Готовились принять результаты ночных рейдов.

– Где-то я вас видел, – когда Юми вошла, с прищуром произнес бригадир, опустив ноги и отложив газету.

– Мы встречались позавчера, – тихо объяснила она, – дома у Художника. Гм… у Никаро. Я его сестра.

– Сестра? – Бригадир удивленно заморгал, но быстро вспомнил и расслабился. – Ну конечно. Теперь все понятно.

Художник скривился. Ну почему люди всегда так реагируют?

– Он вчера снова не вышел на смену, – сказал бригадир. – Ты поэтому пришла?

– Он болеет, – ответила Юми.

– Ну да. Так тяжело болеет, что позавчера, вместо того чтобы лежать на футоне, где-то шлялся. Да еще сестру подговорил прикрыть.

– Приношу глубочайшие извинения, достопочтенный бригадир-ними, – покраснев, сказала Юми и потупила взгляд.

– Ты-то не виновата, – смягчился бригадир.

Что за несправедливость? С Художником он всегда свысока общался, а тут вдруг сочувствует тиранке Юми?

Впрочем, она, похоже, мастерски пользовалась такими ситуациями. На этот раз преклонила колени и отвесила бригадиру полноценный церемониальный поклон.

– Достопочтенный бригадир-ними, – произнесла она, глядя в пол, – я пришла к вам с вопросами. Вы заметили, что мой брат позавчера отсутствовал, но я хочу напомнить: он встретился с так называемым стабильным кошмаром. Он прислал меня узнать, нет ли новостей по этому делу.

Бригадир наклонился, разглядывая ее, и забарабанил пальцами по столу.

– Ну да, – сказал он. – Стабильный кошмар.

– Он ведь сообщил Соннадзору? – насторожился Художник.

– Бригадир-ними, вы уведомили Соннадзор? – спросила Юми, подняв глаза. – Это существо найдено? Художник говорит, оно может стать опасным, если с ним быстро не разделаться.

Бригадир откинулся в кресле, которое жалобно скрипнуло.

– Расскажи-ка мне, что он там увидел, твой Никаро. Стабильный кошмар ранил его?

– Нет, – огрызнулся Художник. – Покорнейше благодарю, я от него отбился.

– Он воспользовался своим умением, чтобы прогнать его, – сказала Юми.

– Никаро-то? – Бригадир прищурился. – Отогнал стабильный кошмар своей второсортной мазней?

– Он так сказал. – Юми покосилась на Художника, и тот кивнул.

– Мне следовало догадаться, – вздохнул бригадир.

Художник нахмурился. Догадаться? О появлении стабильного кошмара?

– Никаро любит преувеличивать, – тихо проговорил бригадир, как будто отвечая своим мыслям, а не Юми. – Нравится ему быть в центре событий. Твоего брата хлебом не корми, дай присочинить. Ему недостаточно просто выполнять работу – нужно, чтобы люди говорили, какой он молодец.

Художник отшатнулся; внутри у него все перевернулось. Он давно знал, сколь невысокого мнения о нем бригадир, но слышать это все равно было больно.

– Бригадир-ними! – воскликнула Юми. – Там была семья. Эти люди видели стабильный кошмар, и Художник хочет знать, все ли с ними в порядке. Он обещал им финансовую помощь. Вот адрес… – Она поднялась и быстро, без проблем написала адрес на языке Художника, как он ранее писал на ее языке.

Бригадир вздохнул и прочитал адрес. По крайней мере, это заставило его задуматься. Он сунул бумажку в карман и покивал:

– Я разберусь.

– Благодарю вас, – с очередным поклоном ответила Юми. – Благодарю от всего сердца.

Она вышла, придержав дверь, чтобы выпустить Художника.

– Ну вот, – произнесла она, остановившись у поребрика. – С этим мы разобрались.

– Ничего подобного, – возразил Художник. – Он тебе не поверил.

– Что? Но он сказал…

– Он сказал то, что было нужно, чтобы от тебя отделаться. Бригадир убежден, будто я сочинил историю про стабильный кошмар, чтобы покрасоваться. Что за (низким стилем) человек!

– Так он не собирается ловить это существо? – Юми как будто еще сильнее утонула в многослойной одежде.

– Сомневаюсь, – ответил Художник. – В лучшем случае ту семью проведает. Но с тех пор, как я приказал им уезжать из города, три дня миновало. Скорее всего, они нашли способ уехать без обещанных денег.

– Может, он к ним сходит? – предположила Юми. – А они подтвердят, что кошмар существует.

– Надеюсь, – со вздохом ответил Художник. – А может, он обо всем «позаботится», выписав мне штраф.

– На твоей планете какая-то ерунда творится, – заявила Юми. – Люди вот так запросто друг друга обманывают?

– Уверен, что на твоей происходит то же самое, – ответил Художник. – Просто ты не была этому свидетелем. Юми, люди везде одинаковы. Твоя планета отличается от моей, но не думаю, что радикально.

Она пошла к его дому, и Художник почти не давал ей указаний. Он шагал рядом, кипя от гнева. Какое унижение! Судя по поведению и репликам бригадира, тот вообще не собирается уделить внимание этому делу.

Тот кошмар хитер и могуч. Художнику удалось его спугнуть; возможно, он несколько дней просидит в укрытии. Но обязательно вернется.

– Что, если ты прав? – спросила Юми. – Вдруг духи отправили меня сюда, чтобы помочь справиться с кошмаром? Что нам делать?

– А о чем я, по-твоему, думаю? – огрызнулся Художник.

Впрочем, пока они добирались до дома, он так и не нашел подходящего ответа. Может, кошмар попадется на глаза кому-нибудь еще? Но если ему так долго удавалось прятаться, значит он весьма хитроумен. Не исключено, что он привлечет к себе внимание, лишь начав убивать…

– Эй! – раздался голос. – Это ты!

Художник и Юми остановились у подъезда, из которого появилась Аканэ. Ярко накрашенная, в повседневной, а не рабочей одежде – юбке и блузке – она выглядела, как всегда, сногсшибательно. По вечерам перед сменой она частенько ходила танцевать в клубы и занималась… прочими нормальными делами?

На самом деле Художник не знал, чем она занималась. Может быть, так она наряжается для похода в продуктовый магазин?

– Юми, верно? – обратилась Аканэ, оглядывая девушку с головы до ног, особым вниманием удостоив свитер-юбку.

– Да, – ответила Юми. – Гм… мой багаж потерялся в дороге. Пришлось у брата одежду одолжить.

– Это ты здорово придумала, – похвалил Художник. – Отделайся от нее. Нужно вернуться домой и обсудить дальнейший план.

– Я давненько Никаро не видела, – сказала Аканэ. – Что с ним? На работу он не выходит.

– У него… гм… какой-то крупный проект. В другом месте.

– То есть брат зазвал тебя в гости, а потом бросил одну? – процедила Аканэ. – После того, как ты еще и багаж потеряла?

– Ну да, – ответила Юми, вконец скукожившись.

Художник застонал, чувствуя, что его шансы закадрить Аканэ окончательно развеялись. (Он, однако, был оптимистом, раз предполагал, что они вообще были.)

– Живее! – скомандовал он. – Идем!

– Благодарю и прошу прощения, мне пора. – Юми коротко поклонилась и скользнула мимо Аканэ в подъезд.

Аканэ придержала дверь. Не успели Юми с Художником дойти до лестницы, как она бросилась вдогонку и остановила Юми.

– Эй, – сказала Аканэ, – конечно, это не мое дело, поэтому можешь послать меня в Пелену, но… Юми, у тебя все хорошо? Помощь не нужна? Может, поводить тебя по магазинам за новой одеждой?

Художник тяжело вздохнул. Ох уж эта Аканэ…

Юми неожиданно разрыдалась.

– Да, – выдавила она между всхлипами. – Да, пожалуйста!

Глава 15

Конечно, после срыва Юми мгновенно сгорела от стыда. Она схватила Аканэ за руку и принялась благодарно кланяться, стараясь сдержать слезы.

Удивительно, но йоки-хидзё не запрещалось плакать. Многие правила были установлены прежними йоки-хидзё, поэтому этикету противоречил лишь плач в присутствии других людей.

Это весьма показательно. Они догадывались, каково будет их преемницам. С такой жизнью, как у йоки-хидзё, срывы почти неминуемы. Но их требуется скрывать от окружающих.

Конечно, Юми это прекрасно понимала. Просто ей стало легче на душе оттого, что к ней проявили сочувствие. Попытка Аканэ помочь, пусть и неуклюжая, ошеломила ее.

Этот мир такой странный. Небо, кажется, готово ее проглотить, но это далеко не самое удивительное.

Юми видела на улицах громадные машины, везущие множество людей. Над ней возвышались многоэтажные здания – идеально ровно сложенные, склеенные друг с другом камни. Дома напоминали горы. А самым удивительным были эти двойные светящиеся линии, висящие в воздухе на каждой улице, связанные со всеми постройками и складывающиеся в броские вывески.

Юми забросили сюда без единой подсказки. Она чувствовала себя потерянной, пусть и знала, где находится. Ее разбирал страх, хотя реальной опасности не было. Хуже всего, что пришлось вырядиться… как чучело.

Аканэ смущенно погладила ее по руке. Рядом хмуро глядел Художник, похоже совершенно сбитый с толку. Юми понимала их обоих.

– Ладно, – сказала Аканэ, выводя Юми обратно на улицу. – Я знаю хорошее местечко.

Ее каблуки резко клацали по черной мостовой. Звук не был похож на поступь деревянных сандалий, но все равно успокаивал.

Юми собрала эмоции в кулак. Но стоило слезам остановиться, как Юми вновь устыдилась – не за истерику, а за то, как вела себя при прошлой встрече с Аканэ.

– Аканэ, – заговорила она, – в тот раз я крайне опозорилась, продемонстрировав невежество. Прошу, прими мои извинения. Если я могу чем-то компенсировать обиду, оказать любую услугу – я искренне готова это сделать.

– Юми, ты не виновата, что твой братец – негодяй.

– Он не негодяй! – поспешно возразила Юми. Затем задумалась. Правда ли это? Она не была всецело уверена. – Если честно, я его неправильно поняла. Он рассказывал про… свои любимые сериалы. Не про реальных людей. Я просто чересчур впечатлилась. Люди в городе… не такие, как у нас дома.

– Я слышала, что рассказывают про маленькие города, – со смехом ответила Аканэ. – Знаю, там все более консервативно. Мы для тебя, наверное, те еще чудаки!

– Скорее, дело в самом городе, – ответила Юми, поглядев направо, когда они переходили дорогу. – Эти улицы тянутся и тянутся, как будто в бесконечность. Здесь повсюду скопления людей, они строят монолиты, возносящиеся к темному небу, и живут в них друг поверх друга, словно камни в стене…

Аканэ улыбнулась.

– Я что-то не то сказала? – Юми опустила взгляд. – Прошу меня простить за глупость.

– Ничего глупого тут нет, – ответила Аканэ. – Просто мне нравится твоя манера говорить. Есть в ней нечто… поэтическое.

Поэтическое? Юми просто изъяснялась с надлежащей церемонностью. Но поправлять Аканэ было бы невежливо, поэтому она промолчала.

Аканэ привела ее к большому зданию с широкими окнами и более ярким, чем в соседних домах, освещением. Юми оглянулась на Художника, который плелся позади, сунув руки в карманы. Своим видом он давал понять, что не хочет с ней говорить, но она все равно задержалась у дверей, чтобы пропустить его.

Затем ее вниманием завладел внутренний зал – просторное помещение с множеством витрин и облаченных в одежду статуй. Сотни юбок висели на искусно расположенных вешалках. Стопки рубашек высились на стеллажах у стен. На столиках были выставлены тысячи пар самой разнообразной обуви.

– Итак, – сказала Аканэ, – тебе нужна хотя бы пара комплектов одежды. Лучше три. Хватит, пока из дома чего-нибудь не пришлют.

Юми просто таращилась. Все товары были освещены яркими прожекторами, ярче, чем линии снаружи. Среди витрин и вешалок бродили десятки людей, тараторя и хватаясь за разные вещи. Неужели все это можно… просто взять?

– Что тебе нравится носить? – ненавязчиво спросила Аканэ, слегка подтолкнув ее. – Юми?

– Здесь… – прошептала Юми, – столько всего…

– Тут приемлемый ассортимент, – сказала Аканэ, наклонившись к ней. – В торговом центре Синдзюа вещи помоднее, но цены сумасшедшие. Здесь все более доступно.

Цены.

Ну конечно. Деньги. Обычным людям нужны деньги, чтобы покупать вещи.

– Достопочтенная Аканэ, я ввела тебя в заблуждение! – в панике ответила Юми. – У меня нет денег, чтобы…

– Ничего страшного, – перебила Аканэ. – Я заплачу, а потом выставлю счет твоему братцу. Он заплатит как миленький, уж поверь.

Ох! Ладно… Юми сочла, что Художник перед ней в долгу, и кивнула, намеренно не глядя на него.

– Значит, три комплекта? – уточнила Аканэ. – Юбка, две пары брюк, пара рубашек?

– Нет! – чересчур громко воскликнула Юми. – Лучше… платья. Длинные. Тут такие есть?

Может, удастся найти что-нибудь похожее на привычную одежду. Хотя до сих пор ей не встретилось ни одной женщины в подобных нарядах.

– Конечно, – ответила Аканэ. – Сюда.

Они пробирались между прилавками, вся одежда на которых выглядела чересчур… тонкой. Облегающие рубашки, легкие струящиеся юбки, словно сшитые из ветра и облаков. Юми и Аканэ перешли в отдел платьев, и Юми стало страшно. Как люди выбирают себе одежду? Она всегда носила то, что на нее надевали, не высказывая своего мнения. У нее не было нужды что-либо покупать.

Она уже собралась попросить Аканэ найти самое плотное и закрытое платье, но вдруг замерла. Впереди на постаменте возвышалась статуя безликой женщины в абсолютно сногсшибательном наряде. Струящееся, но не невесомое голубое платье книзу становилось темнее, напоминая полураскрывшийся цветок. Как и все платья в этом месте, оно было пошито по фигуре, но не обтягивало ее, как те юбки, что любила Аканэ. Оно было зыбким, словно волна.

Если его надеть… при движении юбка будет развеваться. Плечи останутся голыми – две лямки не в счет, – зато вырез не столь глубокий, как у других платьев. И тем не менее оно более откровенное, чем все, что Юми носила прежде.

Но оно достойно королевы. Сказочной королевы. Настоящей женщины, а не девушки, повелевающей первичными духами.

– Ага! – Аканэ подошла к ней. – У кого-то удивительно хороший вкус. Какой у тебя размер? Я принесу с полки.

– Не надо! – Юми схватила ее за руку. – Достопочтенная Аканэ, я не могу такое надеть. Оно слишком… дерзкое.

Аканэ посмотрела на платье, затем на покрасневшую Юми. Возможно, подумала, что носить свитер вместо юбки – куда более дерзко.

– Послушай, Юми, – Аканэ похлопала Юми по руке, – я не заставляю тебя носить то, в чем тебе некомфортно, но ты сейчас в городе. Когда еще подвернется возможность попробовать что-то новое… дерзкое, как ты говоришь? Хоть ты и другого мнения, но это платье по здешним меркам весьма консервативное.

Юми постаралась не глазеть на юбку Аканэ, которая грозила в любой миг задраться и превратиться в пояс. Возможно, это платье действительно консервативное. Духи не наказали ее за вынужденную ложь… Так, может, они понимают, что здесь нужно вести себя иначе? Может, только так получится воплотить их замыслы?

По крайней мере, такое оправдание она придумала. На самом деле хватило одного взгляда на это платье, одной мысли о том, что можно просто взять и надеть его, – и в Юми что-то всколыхнулось. Эти позывы не дремали в глубинах ее души, не прятались в уголках сознания. Они рыскали, даже когда она еще жила в своем мире. Лиюнь сочла бы их опасными.

Но Лиюнь здесь нет.

– Давай примерим, – прошептала Юми, наклонившись близко к Аканэ.

– Отлично! Какой у тебя размер?

– Не знаю… – Юми вновь залилась краской. – Я никогда сама не ходила по магазинам.

– Что?

– Носила, что мне давали.

– За сестрами донашивала? – уточнила Аканэ (низким стилем). – Ты, значит, самая младшая? В обносках нелегко ходить, на своем опыте знаю. Так ты первый раз в магазине?

Юми кивнула.

– Неудивительно, что ты как бабочка на фабрике лампочек, – произнесла Аканэ. – Тогда давай так: покажи на манекенах, что тебе нравится, а я подберу похожее и принесу в примерочную. Так не придется сто нарядов мерить, хватит и десятка.

– Звучит восхитительно, – ответила Юми (высоким стилем). – Спасибо тебе, Аканэ. Ты делаешь честь своей семье, своим предкам и самим духам.

– А ты, – сказала Аканэ, – просто золотце.

Аканэ проводила ее к прислужнице, и та сняла с Юми мерки весьма личного характера. Аканэ, видимо, решила, что Юми смутится, но на деле именно эта процедура оказалась для той знакомой и привычной – хотя, конечно, проводить ее на глазах у Художника было не слишком приятно.

– Полагаю, свой размер лифчика ты тоже не знаешь? – спросила Аканэ, когда с замерами было покончено.

– Э-э-э…

Не слишком ли странно прозвучит: «Я не знаю, что такое лифчик»? И уж тем более ни к чему, чтобы люди здесь догадались, что она в прямом смысле с другой планеты.

– Нет?

Поэтому пришлось прибегнуть к замерам еще более личного характера. Юми стойко выдержала их и вскоре очутилась в узком проходе с кабинками, где, очевидно, примеряли одежду. Когда она вошла в кабинку, Художник уселся ждать снаружи, хотя Юми еще нечего было примерять: Аканэ подбирала для нее гардероб.

– Что такое лифчик? – прошептала Юми Художнику через приоткрытую дверцу.

– Нижнее белье, – ответил тот. – Для женщин. – Помешкав, он указал на грудь.

– А-а… – ответила Юми. – Почему не нагрудная повязка?

– Это ты лучше у Аканэ спроси.

– Мне кажется, ты считаешь все это легкомысленным бездельем.

Художник пожал плечами и взглянул на прошедшую мимо Аканэ, которую теперь сопровождали аж две прислужницы.

– Тебе нужна новая одежда, – сказал он. – А лучше ее с выбором никто не поможет.

– Она очень красивая, – сказала Юми.

– Самая красивая в нашем классе, – согласился он.

– А что еще тебе в ней нравится, кроме красоты?

Художник задумался. Пауза вышла досадно долгой – для него.

– У нее отличный вкус в одежде.

– Это входит в понятие красоты, – заметила Юми.

– А тебе-то какое дело? – проворчал он.

– Ну, я вот заметила, что она чуткий и отзывчивый человек, – ответила Юми. – Мне просто любопытно, чем она так очаровала тебя.

– Ничем она меня не очаровывала, – серьезным, не оправдывающимся тоном ответил Художник. – Просто я много думаю. Наверное, слишком много. И мечтаю. – Он качнул головой, когда Аканэ проследовала обратно, нагрузив прислужниц одеждой.

И, похоже… за двумя уже спешила третья?

Разве Аканэ не сказала, что подберет для Юми лишь несколько нарядов?

– Она хорошо ко мне относилась, – сказал наконец Художник, – хотя я был той еще деревенщиной. Мы познакомились три года назад. Другие ученики надо мной посмеивались. А Аканэ было интересно, почему я пошел в художники…

Не дождавшись продолжения, Юми спросила:

– А у тебя был выбор?

Вопрос прозвучал глупо. Если подумать, было очевидно, что Художник стал художником по собственному желанию. В Торио мало кому удавалось заниматься тем, чем хотелось. Обычно люди просто наследовали ремесло своих родителей. Если только тебя не выбирали йоки-хидзё.

– У нас так устроено, – ответил Художник.

– И ты решил стать художником-кошмаристом? – спросила Юми. – Почему?

Не успел он ответить, как вернулась Аканэ, таща за собой четырех прислужниц, до головы нагруженных одеждой. Юми приняла первую стопку, выслушала инструкции Аканэ и лишь тогда сообразила, что Художник мог просто ответить ей. Никто бы его не услышал. Почему же он умолк, когда появились другие?

Юми заперлась в тесной кабинке. Выбор был огромный. Она начала с того, что стянула с себя многослойное одеяние и обнаружила, что вспотела. Она не замечала этого, но выбраться из чересчур теплой одежды оказалось приятно. Возможно, Юми уже начала привыкать к этой морозной стране.

Первые предметы нижнего белья не вызвали затруднений, а вот лифчик оказался мудреным устройством. Она понимала, как его нужно носить, но оказалось крайне непросто справиться с бретельками, застежкой и прочим. Юми дивилась эластичности ткани. Как здешним мастерам удалось изготовить такое?

Наконец удалось надеть лифчик, хотя и пришлось сдвинуть его чашками на спину, чтобы застегнуть, а потом вернуть в нужное положение. Он показался чуть тесноватым и подчеркивал формы, вместо того чтобы сглаживать их. Юми предположила, что именно благодаря этому эффекту Аканэ и другие девушки выглядят такими… фигуристыми. Зачем они так выставляют все напоказ?

Сочтя лифчик совершенно бессмысленным атрибутом, она уже хотела снять его. Но тут повернулась и с любопытством замерла. Затем попробовала подпрыгнуть. И…

Ей понравилось. Не то чтобы в лифчике было по-настоящему удобно, но определенный дискомфорт он точно устранял.

– Юми? – окликнула снаружи Аканэ. – Все хорошо?

– Этот лифчик, – девушка снова подпрыгнула, – просто восхитительный.

– Раньше все не по размеру были? – спросила Аканэ. – Теперь почувствуешь разницу.

Сначала Юми хотела оставить красивое платье напоследок, но любопытство взяло верх. Она надела его и посмотрелась в зеркало. Платье было прекрасным, как облака над темно-голубым небом, как ветер, обретший плотность лишь для того, чтобы обнять ее.

Помимо внешней красоты, в нем была и какая-то особая притягательность. Платье будто превращало Юми в другого человека. В человека, у которого есть выбор. Впервые в жизни она сама принимала решения.

Аканэ вручила ей небольшую косметичку, где была расческа. Юми несколько раз расчесала волосы, устранив колтуны, выпрямилась и уставилась на сказочное существо в зеркале, силясь поверить, что это она.

– Ну как? – окликнула Аканэ. – Открой! Дай посмотреть!

Юми мгновенно залилась краской, прикрыв ладонями голые плечи. В ее предыдущем наряде было чересчур жарко, а вот в платье – холодновато.

– Я стесняюсь, – ответила она. – У меня плечи голые!

– А! – ответила Аканэ. – Тебе повезло, я об этом позаботилась. На первом крючке справа жакет в тон.

Юми посмотрела и увидела короткий жакет на пуговицах. Его можно было бы назвать кардиганом, не будь он чуть моднее – грубее (из плотной хлопчатобумажной ткани) и короче, не доставая даже до пупка. Жакет напомнил Юми верхнюю часть ее тобока, только с укороченными рукавами.

Она сняла его с вешалки и нерешительно надела. Жакет прекрасно сочетался с платьем. Облегающий крой подчеркивал женственную фигуру Юми, и пришлось побороть стеснение, прежде чем открыть дверцу.

Аканэ расплылась в улыбке. Это придало Юми уверенности, она расцвела, как взмывающий в небо цветок. Одна из прислужниц осталась с ними; она задумчиво кивала, очевидно тоже выражая одобрение.

Позади Художник смотрел с отвисшей челюстью. Наверняка подумал, что Юми выглядит глупо. Он-то знал, какую одежду ей положено носить.

– Красота! – воскликнула Аканэ. – Это точно берем. Попробуй другие! Там есть одно розовое…

Аканэ вошла в кабинку и принялась откапывать из горы платьев упомянутое. Юми взглянула на Художника. Тот по-прежнему таращился, но теперь Юми не переживала, что одета неподобающим образом. Слишком уж многого требовали от нее духи в последние дни.

Ей пришла в голову святотатственная мысль потребовать что-нибудь взамен. Впервые в жизни Юми хотелось чем-то обладать. Поэтому спустя час она вышла из магазина в голубом платье, держа в руках сверток с двумя платьями другого фасона. Ее платьями. Ее собственными. Пусть и не получится забрать их с собой назад, в прежнюю жизнь, когда закончится нынешнее приключение.

А пока Юми живет как в сказке. Она даже подумала, что вся эта кутерьма стоила того. Возвращаясь домой с Аканэ, она заметила кое-что еще. Прохожие больше на нее не таращились.

К своему удивлению, она осознала, что Художник прав. Никто здесь не знает, кто она. Никому нет до этого дела. Теперь, избавившись от чудаковатого наряда, она стала здесь своей… нормальной.

Покупка платья

Это было самым радостным событием в ее жизни.

– Ну ладно. – Аканэ остановилась у дома. – Мне скоро на работу. Пойду переоденусь, а то бригадир озвереет, если выйду рисовать в мини-юбке. Еда-то у тебя есть?

– Ну… – замялась Юми. – Формально это сойдет за еду…

– Ага. Тогда жду тебя в фойе через десять минут. Мы с друзьями перед сменой обедаем в ближайшей лапшичной.

– Не хочу быть для вас обузой, – с поклоном ответила Юми.

– Ты? Обузой? – Аканэ рассмеялась. – Юми, умоляю. Не лишай меня возможности продемонстрировать друзьям мою модную воспитанницу.

Рядом Художник отчаянно мотал головой. Это – а также заурчавший живот – стало решающим фактором.

– Разумеется, я схожу с вами, – сказала Юми. – Вот только вещи к брату занесу.

Глава 16

– А что такое лапшичная? – спросила Юми, раскладывая обновки на полу.

– Место, где тебе за деньги приносят еду, – объяснил Художник.

Он наблюдал за ней, стоя в дверях. Казалось невероятным, что простое переодевание сделало ее неотличимой от местных. Он вдруг подумал, что вполне может представить ее здесь, в своей жизни.

– Тебе приносят еду, – повторила Юми. – То есть не нужно самому готовить?

– Нет.

– И… тебя кормят?

Почему она произнесла это с надеждой?

– Нет, – ответил Художник. – Самостоятельно ешь.

– Ну ладно. Главное, что готовить самой не надо. – Юми подбоченилась и принялась разглядывать разложенную одежду.

– Так и оставишь? – спросил Художник.

Юми задумалась.

– А есть какое-то специальное место? – Она покосилась на груды одежды.

– Шкаф, – указал Художник. – С вешалками внутри.

– О! – Юми подошла к шкафу. – Как предусмотрительно! Ваш народ столько интересного изобрел!

– Юми… я подозреваю, что в твоем мире тоже есть шкафы.

Юми снова задумалась.

– Возможно. Я никогда не бывала в чужих домах. – Она начала развешивать платья. – У тебя есть деньги, чтобы заплатить в лапшичной?

– В банке на столе, – ответил он. – Юми, я не уверен, что тебе следует идти. Пока нам везет. Аканэ не слишком тебя расспрашивает и не замечает ничего необычного. Но чем больше времени ты будешь проводить с людьми, тем опаснее.

– Что опасного в походе по магазинам и обеде?

– Рано или поздно кто-нибудь задаст вопрос, на который ты не сможешь ответить. Люди станут допытываться, заподозрят неладное. В конце концов выяснят, что никакой сестры у меня нет. Будет неловко.

– Вот почему обманывать нехорошо. – Юми захлопнула дверцы шкафа. – Нужно было сразу сказать правду.

– Да? Помнишь, как на твою правду отреагировала Лиюнь? И что хорошего вышло, когда мы честно сообщили бригадиру о кошмаре?

– Значит, мы недостаточно старались, – парировала Юми. – Нужно попробовать убедить Лиюнь еще раз, подобрать более весомые доводы.

– Нет, – возразил Художник. – Она лишь решит, что мы почему-то задумали сделать ее жизнь невыносимой.

Юми отвела взгляд.

– Если ты расскажешь правду здесь, может выйти еще хуже, – объяснил Художник. – Люди потребуют доказательств, которых у тебя нет. Или вообще решат, что ты сумасшедшая и убила меня.

Юми опустила голову.

– Я думала… другие художники могут помочь. Разобраться, что я должна сделать. Мне было бы интересно с ними пообщаться.

– У них свой круг. – Художник фыркнул. – Нам с тобой туда входа нет. Сейчас ты им интересна, но стоит появиться кому-то более интересному, и о тебе сразу забудут. Поверь мне.

– Аканэ не такая. Ты сам говорил, что она хорошо к тебе относилась.

– Относилась. Поначалу. – Он отвернулся, не желая даже думать о тех временах.

Юми помолчала немного, затем взяла деньги и направилась к выходу.

– Я все равно хочу сходить.

Секундой спустя его потащило за ней. Этот эффект был крайне несправедлив. Почему, когда у Художника было физическое тело, Юми им всячески помыкала, а теперь, когда тело у Юми, ничего не изменилось и она таскает Художника за собой, как собачку на поводке?

Они встретились с Аканэ внизу. Та переоделась в простые брюки и блузку. Не совсем подходящая одежда для живописи, по мнению Художника, зато наиболее скромная из гардероба Аканэ.

Аканэ повела Юми за угол в «Лапшичный подмастерье», а Художник понуро последовал за ними. Он сам не понимал, почему не хочет идти в это заведение. Возможно, причина крылась в той легкости, с которой Аканэ подружилась с Юми. С такой же легкостью его в свое время исключили из компании.

Впрочем, положа руку на сердце, он не мог за это винить бывших друзей.

Войдя, он почувствовал себя лучше. Лапшичная была уютной, и, даже не имея тела, он ощущал приятный аромат бульона и зеленого лука. Здесь и посуда гремела как будто тише, чем в других ресторанах.

Аканэ повесила свою громадную сумку на руку статуи у входа, внутри которой (если вы вдруг забыли) томился ваш крайне заскучавший рассказчик. Ну, хоть яйца к тому времени уже унесли.

Бывшие друзья Художника сидели на своих обычных местах в углу. Следуя за девушками, Художник почувствовал раздражение. Он так давно мечтал, чтобы его пригласили за этот столик. Мечтал снова услышать знакомый смех, как в школьные годы.

Оказалось, что вернуться в эту компанию проще простого: нужно всего лишь стать невидимкой.

Аканэ торжественно представила Юми:

– Узрите! Перед вами Юми, младшая сестра Никаро!

В группе было еще трое: две девушки и парень. Это означало, что Тодзина превосходят в отношении три к одному – конечно, если мерить не по мышечной массе. Художник не сомневался, что Тодзин тяжелее, чем все девушки, вместе взятые.

– Не верю (низким стилем), – выдохнул Тодзин, привычно откинувшийся на стуле.

Его рукава были закатаны, словно съежились от страха перед гигантскими предплечьями. В руке был какой-то тренировочный снаряд; здоровяк сжимал его десять раз и перекладывал в другую руку. Типичный Тодзин.

– Это Тодзин, – представила его Аканэ.

– Привет, – ответил тот, переложив снаряд.

– Тодзин парень простой, – прошептал Художник на ухо Юми. – Из тех, кто закатывает рукава и качается прямо за обеденным столом, чтобы покрасоваться перед девчонками. Ему только дай мышцу показать.

– Это Масака, – представила Аканэ девушку в черном, ссутулившуюся на стуле, подтянув колени.

Перед ней лежал блокнот для набросков. Масака не любила выставлять напоказ голую кожу и даже шею прикрывала шарфом. Она лишь ненадолго отвлеклась от рисования, бросив на Юми косой взгляд из-под челки.

Юми отшатнулась. Масака выглядела грозно.

– Говорили, что в младшей школе она кого-то пырнула ножом и ей пришлось пойти в художники в рамках сделки с правосудием. Вроде как на исправительные работы. Она неразговорчивая. Слишком увлечена своими коварными замыслами.

Как раз в этот момент Масака чиркнула по листу и снова посмотрела на Юми. Та невольно сделала еще шаг назад.

– Не пугайся, – с обычной своей веселостью сказала Аканэ. – На самом деле она милаха. Злится, только когда на нее пялятся. А это Изумакамо!

Третья девушка, в брюках и кофте, поднялась и протянула руку. Юми удивленно уставилась на нее.

– Пожми ей руку и поклонись, – подсказал Художник. – Это такое приветствие.

Юми нерешительно последовала его совету. Девушка поклонилась в ответ. Юми покосилась на Художника, ожидая, что тот, как и ранее, подскажет, кто это и чего от нее ждать.

– Просто смотри, – сказал вместо этого Художник.

– Юми… – задумчиво произнесла Иззи, после чего достала толстую энциклопедию и быстро перелистала страницы. – Так, Ю… два слога… Год и месяц рождения?

– Год дракона, – подсказал Художник. – Они насторожатся, если мы окажемся одного возраста. И… пусть будет месяц дождя. Для прикола.

– Гм… – произнесла Юми. – Год дракона. Месяц дождя?

– Ага… – Иззи продолжила листать страницы. – Вот. Серия про свадьбу Гури и Сиси! Первую свадьбу. Юми, сегодня у тебя крайне удачный день. Просто замечательный. Особенно для обещаний.

Юми в замешательстве глядела на девушку. Тодзин хмыкнул, снова переложив свою тренировочную штуковину из руки в руку.

– Тодзин, не смейся, – пожурила его Иззи. – Это абсолютно легитимная наука.

– Юми, не бери в голову, – шепнула Аканэ. – Она особенная.

– У меня действительно особенный талант! – воскликнула Иззи. – Сами убедитесь. Скоро люди начнут заказывать мои сериалоскопы. Меня ждет слава изобретателя, и вы уже не сможете просто так надо мной прикалываться. Сами в очередь встанете!

– Встанем, – пообещал Тодзин. – И поприкалываемся.

– Эй, нет! Гм…

– Из твоей формулировки следует, что люди будут вставать в очередь, чтобы над тобой поприкалываться. – Тодзин поиграл мускулами.

– Я не это имела в виду, – возразила Иззи. Затем наклонилась к Масаке и заговорщицки шепнула: – Будешь моим телохранителем, когда я стану богатой и знаменитой?

Масака пожала плечами.

– Отлично, – сказала Иззи. – Твоим первым заданием будет поколотить Тодзина, когда он начнет всем рассказывать, что дружил со мной еще до того, как я прославилась.

– Ничего не понимаю, – пролепетала Юми.

– Неудивительно, – ответила Аканэ. – Это игра, понятная одной Иззи.

– Это не игра, – возразила Иззи.

– Она думает, что может предсказывать людям будущее по эпизодам сериалов.

– Это древнее искусство! – заявила Иззи.

– Которое ты сама придумала, – сказал Тодзин.

– Я придумала его давным-давно, – парировала Иззи. – В прошлой жизни. Поэтому оно древнее. Хочешь увидеть сериалоскоп, в котором это объясняется? Давай покажу.

Она ухмыльнулась, а Тодзин закатил глаза. Художник никак не мог понять, насколько серьезно Иззи относится к своим безумным идеям. В такие моменты, когда она нарочно перегибала палку и улыбалась, он начинал сомневаться.

Он слушал шутки Тодзина и сумбурную болтовню Иззи, наблюдал за рисованием Масаки, и его охватывала болезненная ностальгия. Тоска по утрате, сродни той, что случается, когда записываешь нечто важное и забываешь, куда положил записку.

Эти люди больше ему не друзья. То, что он чувствовал к ним раньше, было ложным. Когда помощник Виньетки принес еду – две миски для Тодзина, без лапши, только свинина и яйца, и маленькую миску для Масаки, – он повернулся к выходу.

Ему нечего здесь делать. И нечего было так тосковать по прежним временам.

Художник пошел прочь. Юми испуганно посмотрела на него, но он не отреагировал. Она сама пожелала прийти сюда и поболтать с его старой компанией. Вот и пусть болтает без его подсказок. Ему же охота уйти как можно дальше, насколько позволяет невидимая нить.

Он дошел до барной стойки и уселся на свободный табурет, спиной к Юми и коллегам.

Через пару минут Юми возникла рядом.

– Мне объяснили, – прошептала она, – что заказывать нужно здесь. Это значит… я должна сказать, какую еду хочу?

Он кивнул.

– А что мне полагается есть? – спросила Юми.

– Что хочешь, – ответил Художник.

Она тяжело вздохнула. Было очевидно, что необходимость выбора крайне тревожит ее.

– Возьми маленькую порцию неострой лапши со свининой и солью, – посоветовал Художник. – Без добавок. Судя по еде, что мне довелось попробовать в твоем мире, тебе должно быть по вкусу что-нибудь простое.

– Спасибо. – Она протянула Художнику листок бумаги. – Гм… Это мне Масака дала…

На листке был нарисован кролик с глубокими пустыми глазницами и таким выражением морды, словно хотел сожрать весь мир целиком. Подпись внизу гласила: «Юми похожа на милого кролика».

– Мама дорогая! – вырвалось у Художника (низким стилем).

– Что? – повысив голос, спросила Юми.

– Ты ей понравилась.

– Это плохо?

– Это Масака. С ней никогда не знаешь наверняка.

Юми села на табурет рядом.

– Ты был прав, – тихо произнесла она. – Зря я сюда пришла. Художник, я не знаю… как быть человеком.

– Возможно, я ошибался. Тебе нужно тренироваться.

– Нет, – возразила Юми. – Мне не нужно учиться быть кем-то, кем я не являюсь. Художник, я не человек.

– Человек, кто же еще? – хмуро взглянув на нее, возразил Художник.

– Нет, я общее понятие, – сказала она. – Народная собственность. Мне бы лучше быть прибором, вроде твоего ящика, что показывает сцены. Если бы я не думала и не чувствовала, то гораздо лучше справлялась бы с работой. – Она вперила взгляд в стойку. – Художник, заигрывать со свободой опасно. У свободы вкус того, чего я не должна желать. Если она овладеет мной, что тогда? Я все равно должна буду вернуться к моим обязанностям. Думаешь, духи отправили меня сюда, чтобы предостеречь? Или чтобы… проверить?

– Нет, – ответил Художник. – Думаю, они отправили тебя сюда в награду. Чтобы ты смогла попробовать все это и хотя бы раз в жизни чем-то насладиться.

Юми покосилась на него и улыбнулась. Ему вдруг стало стыдно за ту радость, что он испытывал от ее неловкости. Стоило заметить раньше, что эта девушка более одинока, чем он сам.

Он считал себя одиноким, толком не понимая смысла этого слова.

– Хотелось бы верить, что ты прав. – Улыбка померкла, и Юми отвела глаза. – Но тому духу, который мне явился, было плохо. Он нуждался в помощи. Нет, Художник, это не награда. Может, не наказание и не проверка, но уж точно не награда.

– Это не должно мешать тебе получать удовольствие, пока есть возможность, – заметил он.

Юми снова посмотрела на него. Он машинально потянулся к ней. У девушки был такой вид, будто ей необходима поддержка. Но… Художник остановился, понимая, что даже при желании не сможет до нее дотронуться. Он почувствовал себя глупо и покраснел.

Тут на пол упала миска.

Оба подскочили и повернулись к Виньетке, только что вышедшей из кухни. Та будто не заметила, что выронила целую миску супа, и застыла с отпавшей челюстью.

– Шквал! – воскликнула Виньетка, глядя прямо на Художника. – Никаро, ты что, помер?!

«Лапшичный подмастерье»

Глава 17

Юми не сразу сообразила, что случилось.

Незнакомка с белыми волосами и возмутительно пышными формами глазеет на Художника. Она назвала его по имени!

Она видит его!

Он невидим не для всех!

– Виньетка! – подскочил он. – Ты меня видишь?

– Ну… – Виньетка покосилась на ближайших посетителей, всполошившихся, когда она выронила миску. – Нет. Нет, я не вижу никаких привидений. Смертные терпеть не могут, когда речь заходит о привидениях. – Она подняла взгляд и произнесла уже громче: – Никаких привидений здесь нет! Просто миска выскользнула из моих неуклюжих, бесполезных мясных пальцев! Кушайте на здоровье, гости дорогие!

– Виньетка! – страдальчески воскликнул Художник.

Виньетка чересчур демонстративно опустила голову и села на корточки, чтобы прибрать лапшу. Художник шмыгнул за стойку, а Юми, чувствуя себя неловко, схватила пачку салфеток и последовала за ним.

Все трое скрылись от глаз публики, но разговаривать беззвучно мог только Художник. Юми подумала, что их поведение стало еще более подозрительным, но она не знала, как принято вести себя среди нормальных людей, поэтому не ей было об этом судить.

– Художник! – прошипела Виньетка. – Как тебя угораздило помереть? Лапша не в то горло попала?

– Я вроде жив, – зачем-то шепотом ответил он. – Пару дней назад вдруг проснулся в мире вот этой девушки! Она, похоже, живет на звезде, и я, похоже, туда перемещаюсь. Потом опять засыпаю и возвращаюсь сюда вместе с ней, только я теперь вроде призрака.

Виньетка посмотрела на Юми и протянула руку.

– Привет! Хочешь обменяться пожатием мясных конечностей?

– Э… – Юми взяла руку и поклонилась.

Виньетка почему-то не стала кланяться в ответ, а лишь слегка потрясла рукой.

– Приятно познакомиться, – сказала Виньетка. – Ты не привидение.

– Мы пока не поняли, что с нами творится, – сказал Художник. – Почему в ее мире я попадаю в ее тело, а здесь она не перемещается в мое.

– Гм?.. – Виньетка кивнула на Юми. – Художник, вообще-то, это твое тело, самое что ни на есть.

– Но… ты же видишь ее, верно?

– Ага, – ответила Виньетка. – Но я вижу между ним и тобой линию Связи. У меня… это самое… сильно развит когнитивный аспект? Проще было бы цифрами объяснить, но у смертных обычно голова кругом идет, когда я так делаю. Я тебе как-то говорила, что на самом деле нахожусь не здесь и вижу когнитивные тени, даже когда они хотят оставаться незамеченными. Кстати, у тебя теперь девичье тело.

– Что?! – воскликнул Художник.

– Кто ты? – спросила Виньетка, игнорируя Художника и глядя на Юми. – У тебя, шквал побери, крайне мощный духовный аспект, невероятно сильно инвестированный. Иначе ты бы не смогла переписать его тело с помощью своего духа и подладить его под твое восприятие себя. Уменьшить и перестроить кости, растянуть и переместить мышцы… Занятненько.

Художник побледнел.

– Достопочтенная хозяйка, я… не собиралась ничего такого делать, – сохраняя хладнокровие, ответила Юми. – Это сделали духи в силу крайней нужды.

– Ну да, – бросила Виньетка. – Гм… кропотливую же работу ты провернула. И наверняка сильно проголодалась.

– Ужасно, – подтвердила Юми. – Но сегодня все не так плохо, как в первый раз.

– С каждым разом должно быть все легче, – сказала Виньетка. – Тело будет меньше сопротивляться и тратить меньше энергии в попытках вернуть прежний облик. Так или иначе, надо тебя покормить. Работа у меня такая. Представьте себе, я работаю!

Виньетка выглянула из-за стойки и отправила Юми обратно на табуретку, хотя вытереть они успели едва ли половину. Затем быстро и ловко убрала остатки лапши, пока Художник угрюмо смотрел.

– Не хочу быть девчонкой, – произнес он.

– Не бузи. – Виньетка взяла швабру с влажной тряпкой и протерла пол. – Я уже много лет прикидываюсь, так что поверь моему экспертному мнению: это весьма приятно. Разве что пренебрежение по половому признаку иногда раздражает. Но дураки везде есть, и женщины тут не виноваты. – Она взяла паузу и улыбнулась Художнику. – Не раскисай. Когда она отвяжется от твоего тела, оно с вероятностью придет в норму.

– С вероятностью? – переспросил он.

– Определенно, с вероятностью. – Она сунула ему швабру, и древко прошло сквозь бесплотные пальцы. Виньетка усмехнулась. – Что? – спросила она, заметив, что Художник обиделся. – Просто проверяю.

Она унесла швабру и ведро на кухню. Художник обогнул стойку и устало сел рядом с Юми. Та огляделась, но вроде бы на них не обращали внимания. Только Аканэ смотрела на Юми с беспокойством, и та ответила жестом, который, как она надеялась, будет понят как «все хорошо».

– Почему никого не тревожит все то, о чем говорит и что делает Виньетка? – прошептала Юми. – Привидения, упавшая швабра, разговоры с воздухом?

– Тут в основном завсегдатаи, – поникшим голосом объяснил Художник. – Они привыкли. Виньетка всегда так себя ведет.

– Я игнорирую рамки общественной морали, – пояснила Виньетка, вынося миску супа для Юми. – Это так мило.

Она поставила миску на стойку и наклонилась. Жительницы этой планеты определенно любили одежду с глубокими вырезами.

– Поешь, – сказала Виньетка.

Юми принялась есть. Вкус был более ярким, чем она привыкла, и необычным. Незнакомые специи смешивались во рту, пробуждая вкусовые рецепторы от долгой спячки. Первая ложка зашла с трудом. Вторая понравилась Юми. Третья оказалась просто божественной.

– Обычно лапшу едят майпонскими палочками, – сказал Художник.

Юми посмотрела на палочки. Точно такими же ее кормили служанки, а вот сама она никогда не держала их в руках. Поэтому обошлась ложкой.

– Все равно не понимаю, почему ты меня видишь, – обратился Художник к Виньетке.

– Тут нечего понимать, – ответила та. – Просто я не человек, а бессмертная сущность из чистой инвеституры, временно пребывающая в оболочке, имитирующей человеческую плоть.

Юми застыла, не донеся ложку до рта. Попыталась разложить это предложение на части, но все равно пришла к очевидному заключению.

– Ты… дух? – спросила она.

– Это как посмотреть, – ответила Виньетка. – Юми, что, по-твоему, есть дух?

– Духи – основа моего мира, – объяснила Юми в промежутках между жеванием. – Они поднимаются из земли по моему зову, а я, проводник между божественным и смертным, услаждаю их взор, складывая камни. Взамен они выполняют мои просьбы, принимая облик полезных и могущественных предметов, временно благословляя мой народ.

– Камни, значит, складываешь? – переспросила Виньетка.

– Согласно определенной схеме, – ответила Юми. – По неизвестной нам, смертным, причине духи любят, когда из хаоса создается порядок. Есть и другие способы, но сложение камней привлекает духов больше всего.

– Это смесь искусства и математики, – сказала Виньетка. – Сдобренная чисто человеческими характеристиками: вниманием, удовлетворением, эмоциями. Здесь все буквально усыпано обломками Виртуозности. Так или иначе, я могу ответить на твой вопрос. Ура! Да, я, безусловно, дух. Практически такой же, как ваши.

Юми сразу это заподозрила, но никак не могла свыкнуться с мыслью. Она с благоговейным трепетом опустила ложку и, немного поразмыслив, начала молиться.

– Прекрати! – Виньетка щелкнула ее ложкой по лбу. – Я тебе не спрен чести. Что с тобой?

– Я… демонстрирую почтение, – ответила Юми (высоким стилем).

– Я не из ваших духов, – сказала Виньетка. – Да к тому же я в отпуске. Никакого поклонения божественным фрагментам, пока они в отпуске. Это правило я придумала только что.

Дело становилось все запутаннее, но долгом Юми было выполнять требования духов, и она неохотно продолжила есть, косясь на Художника.

– У тебя тут живет дух, а ты даже не обмолвился? – спросила она.

– Я не знал, что она дух, – ответил Художник.

– Я тебе говорила. – Виньетка оперлась локтями на стойку. – Всем говорила. Никому нет дела. Будь я более мстительным божественным фрагментом, оскорбилась бы. Но я просто эксцентрична. Это мило.

– Она постоянно болтает всякую чепуху, – сказал Художник Юми. – Откуда мне знать, что она говорит правду, а не просто спятила?

– По-моему, Никаро пропускал мои слова мимо ушей, – заговорщицки шепнула Виньетка, наклонившись к Юми. – В его защиту отмечу, что он все это время на мою задницу таращился.

– Ты это в мою защиту говоришь? – Лицо Художника сделалось пунцовым.

– Конечно, – повернулась к нему Виньетка. – Это честное оправдание. Задница-то у меня классная!

– Не думал, что ты заметишь, как я… смотрю. – Художник совсем поник.

– Парень, женщины всегда замечают. Мне пары лет хватило, чтобы понять.

– А я бы вряд ли заметила, – вставила Юми, продолжая поглощать еду, с каждой ложкой становившуюся все вкуснее.

Но теперь, утолив голод, она обнаружила, что ее клонит в сон. В эту вылазку в мир Художника она продержалась гораздо дольше, чем в прошлую, но теперь чувствовала, что недолго сумеет бодрствовать.

– Виньетка, ты можешь нам помочь? – спросил Художник. – Найти способ исправить то, что с нами случилось?

– Не знаю, – ответила Виньетка. – Я в таких делах не мастак. Вам бы Хойда попросить. Он, конечно, та еще заноза в заднице – не важно, классной или обыкновенной, – но в теории реальностей разбирается лучше всех.

(Приятно, когда тебя ценят.)

– Отлично, – сказал Художник. – Где нам его искать?

Виньетка показала. Юми повернулась к статуе у дверей, на которой висели пальто и сумки клиентов. Это… настоящий человек? Или очередной дух? Второе казалось Юми более логичным, ведь призванные ею духи часто превращались в камень или металл.

– А-а… – произнес Художник. – Ты мне как-то про него рассказывала, но я не поверил.

– Можно его разбудить? – спросила Юми.

– Попробуй, – ответила Виньетка. – Я уже сто лет пытаюсь. Но повторюсь, я в таких делах не мастак. Зато мне удалось открыть популярный ресторан с постоянной клиентурой и научиться готовить семнадцать видов лапши. Это было в моем списке дел, которые стоит попробовать, будучи человеком, и я считаю, что наше пребывание здесь полностью себя оправдало.

(Эх! Угораздило же связаться именно с этим спреном…)

– Значит, – заключил Художник (низким стилем), – ты совершенно бесполезна?

– Художник! – зашипела Юми. – Не смей говорить с духами таким тоном.

– Пусть говорит, – ответила Виньетка. – Я его сегодня уже дважды обидела. За мной должок.

– Прошу прощения, достопочтенный дух, – сказала Юми (высоким стилем).

– Прекрати! – Виньетка снова щелкнула ее по лбу.

Вопиющая несправедливость.

– Художник, – продолжила Виньетка, – я подумаю, чем помочь. Но твоя планета меня с ума сводит. Это самое странное место, где я только бывала, включая Тренодию. У вас тут кошмары оживают и вылезают из миазм чистой инвеституры! Впрочем, чего ждать от планеты, бога которой убили? Мы, кстати, прибыли, чтобы об этом разузнать. Точнее, Хойд прибыл, чтобы об этом разузнать. Но как только мы здесь появились, он превратился в статую, предоставив мне развивать малый бизнес, а открытие ресторана, знаете ли, одно из самых сложных и рискованных предприятий. Кстати, вот вам купон.

Она сунула бумажку Юми, которая понятия не имела, что с ней делать.

– Короче говоря, – продолжила Виньетка, – мне нужно время для размышлений. Может, Пелена и кошмары как-то связаны с вашими злоключениями? Я не знала, что другая планета тоже в этом участвует. Может, здесь и кроется разгадка. Пойду обслужу клиентов. Кстати, Никаро, твое тело сейчас уснет лицом в супе.

Действительно, Юми уже клевала носом. Она рассеянно отправила в рот еще несколько ложек супа, после чего попрощалась с Аканэ и ее друзьями, до смерти стыдясь, что съела весь ужин отдельно от них, несмотря на приглашение. В свое оправдание она сказала, что ее отвлекла Виньетка и не хотелось показаться невежливой. Похоже, отговорка оказалась приемлемой, но Юми подозревала, что все равно ребята сочли свою новую знакомую чудачкой.

– Они обиделись, – тихо сказала она, когда они с Художником вышли.

– Так это же «золотые детки», – ответил Художник, будто она понимала, что он имеет в виду. – Их все обижает. – Он оглянулся на ресторан, затем покачал головой и побрел к дому.

Юми зашла в ванную и переоделась в пижаму, которую Художник носил все время, пока был в духовной форме. Затем села на пол и поправила одеяла.

– Юми, еще шести часов не прошло, – огорченно сказал Художник. – Можешь немного продержаться?

– Сил уже нет. – Юми зевнула. – К тому же нам надо вернуться в мой мир и продолжить работу.

– Надо ли? – спросил он. – Не хочу, чтобы Лиюнь опять на меня орала. Может, посмотрим что-нибудь?

Он подошел к хионному приемнику. Вот же диво: несмотря на то что Художник не мог прикасаться к другим предметам, с кончика его пальца слетела искра и экран засветился.

– Ха! – воскликнул Художник. – Ну и ну! Гляди, я делаю успехи!

Голубые и розовые линии начертили на экране силуэты актеров. Мужчина и женщина держались за руки. Юми вытаращила глаза.

– «Время сожалений», – объяснил Художник. – Хороший сериал. Исторический. Действие происходит сто лет назад. Герои старомодные, прямо как ты! Посмотри, тебе понравится.

Юми послушалась, преодолевая усталость. Круглосуточный общедоступный показ сериалов по-прежнему казался ей чересчур праздной деятельностью. Мир Художника зачаровывал своими причудливыми удобствами, изысканными вкусами, а самое главное, опасным обаянием анонимности. Возможностью жить обычной жизнью.

– Нет. – Юми встала и выключила приемник. – Художник, это неправильно. Я йоки-хидзё. У меня есть обязанности, и у тебя, пока ты в моем теле, тоже!

Он вздохнул и присел на свой мягкий алтарь.

– Что бы с нами ни случилось, мы это исправим. – Юми практически скопировала твердый и строгий тон Лиюнь. – Ты отправишься в мой мир и научишься искусству сложения камней. А пока мы будем в твоем мире, вместо легкомысленного времяпрепровождения я займусь изучением твоего искусства.

– Живопись? – нахмурившись, уточнил Художник. – Зачем?

– На случай, если ты прав и духи отправили меня сюда, чтобы разобраться с тем стабильным кошмаром.

– Даже не думай! С кошмаром тебе не справиться.

– Поэтому я и выучу твое искусство, чтобы обезопасить себя. Затем найду способ убедить других, что этот кошмар существует и они его одолеют. Так или иначе, расслабляться нельзя. Больше никаких сериалов. Никаких походов по магазинам. Прости, что не послушалась, когда ты советовал не встречаться с ребятами.

– Юми…

– Договорились? – спросила она. – Делаем все быстро. Ты обучаешься в моем мире, а я в твоем.

Его лицо ожесточилось.

– Ладно, будь по-твоему. Если что, я не виноват, что ты ни секунды не хочешь отдыхать.

– Дело не в том, чего я хочу, – возразила Юми. – Такой вопрос вообще не стоит. Дело в том, как должно быть. Ты ведь с этим согласен?

– Я просто хочу вернуться к прежней жизни, – коротко кивнул он.

«А я не хочу», – подумала Юми, но тут же задушила эту мысль в зародыше и растянулась на холодной постели, которую устроила себе на полу без подогрева.

Она сопротивлялась искушению. Чувствовала себя мерзко из-за того, что приходится сопротивляться. Но понимала, что за это Лиюнь гордилась бы ею.

Часть третья

Ритуальное омовение

Глава 18

Художник подошел к холодному источнику и повернулся к Юми спиной. Юми тоже отвернулась от него. Служанки сняли с Художника одежду, и он вошел в воду, еще раз повернувшись, когда погрузился достаточно глубоко.

Мылись молча. Он по-прежнему не понимал, почему Юми настаивала на том, чтобы совершать омовения вместе. В некоторых ситуациях она вела себя крайне стеснительно, а в других – до нелепости смело. Почему?

Нужно ли вообще пытаться ее понять? Художнику казалось, что они постепенно находят общий язык. Юми вела себя почти как нормальный человек, а не как машина. Но вот они снова на ее планете, в мире порядка, строгости и немногословности.

Закончив с формальной частью омовения, с головой погрузившись в воду, Художник оставался в источнике, пока служанки переодевались. Он лежал на спине, глядя на удивительное голубое небо, в котором на высоте сто футов парили растения. Казалось, поверхность планеты на самом деле там, а он каким-то образом погрузился в ее недра…

– Лиюнь не зашла к нам утром, – заметила Юми, дрейфуя неподалеку.

Художник не посмотрел на нее.

– Наверное, до сих пор не может подобрать слова. Вчера мы серьезно опозорились. Для нее это унизительно. Меня всю крутит, когда я об этом думаю.

– Ты за нее переживаешь? – спросил Художник. – А за меня?

– Ты ничто, – сурово ответила Юми. – Йоки-хидзё – ничто. Когда Лиюнь придет, а это наверняка случится скоро, ты встанешь на колени и поклонишься, как предписывает традиция, и принесешь ритуальные извинения.

– А если я не хочу?

– Мой мир, мои правила! – отрезала Юми. – Поклонишься как миленький.

Он вздохнул. Вокруг растений затрепыхались мелкие пылинки. Насекомые вроде мотыльков, только более яркие.

– Юми, твое поведение не поможет тебе добиться желаемого, – тихо произнес он. – Ни сейчас, ни позднее. Ты только отдаляешь от себя людей.

– Так и положено, – парировала она. – Я отдельно от всех.

Художник фыркнул, выпрямился и вышел из водоема. Когда он позвал служанок, те поспешили к нему, хотя еще не были готовы, и принялись складывать одежду, которую Избраннице предстояло носить в этот день. К его досаде, Юми оказалась права – вскоре на тропинке появилась Лиюнь. Казалось бы, Художнику следовало чувствовать смущение. Как ни крути, ситуация неловкая, даже если женщины видят не его, а Юми.

Это ощущение его порядком донимало. Он не мог найти достаточно оснований, чтобы смутиться. На беду, рядом возникла полуодетая Юми, и не обратить на это внимание было еще сложнее.

– Поклонись! – скомандовала она.

Он неохотно опустился на колени и дотронулся лбом до костяшек пальцев.

– Прошу прощения, – сказал он.

К его удивлению, Лиюнь тоже преклонила колени. Он заметил это, даже не поднимая головы. Ей было в равной степени стыдно.

– Избранница, что происходит? – спросила Лиюнь.

– Повторяй, – сказала Юми. – Не могу объяснить, что со мной. Во мне как будто поселилась чужая душа, лишенная умения складывать камни.

– Это наверняка последствия обморока, – тихо произнесла Лиюнь, – случившегося несколько дней назад.

– Возможно, – согласилась Юми, а Художник повторил. – Опекун-ними, я боюсь, что мне понадобится несколько дней на упражнения. Не исключено, что придется заново учиться тому, что я утратила.

Лиюнь молча стояла на коленях. От неестественной позы у Художника заныла спина, но, когда он попытался выпрямиться, Юми зашикала на него.

– Я отправлюсь к старейшинам города, где мы сейчас находимся, – заговорила Лиюнь после затянувшейся паузы, – и буду молить, чтобы они разрешили пользоваться ритуальной площадкой, пока к вам не вернется прежнее мастерство. Такая просьба унизит их еще больше, ведь они уже уверены в том, что ваш необъяснимый недуг вызван их недостойностью в глазах духов.

– Понимаю, – ответила Юми устами Художника. – И глубоко сожалею.

– Хорошо, – сказала Лиюнь. – Быть может, искреннее сожаление позволит заслужить прощение духов. – Она поднялась. – Я приготовлю ритуальную площадку, чтобы вы начали незамедлительно.

На этот раз Художника не отругали, когда он встал. Служанки продолжили одевать его, смущенно опустив головы, словно были соучастницами всех последних неудач. Художник почти ничего о них не знал и даже толком не разговаривал с ними, несмотря на все, что они для него делали. Младшая – бледная и круглолицая – была, наверное, на пару лет старше его. Другой служанке, с вытянутым лицом, было на вид лет тридцать с небольшим.

– Нельзя выходить из источника, пока служанки не готовы, – пристыдила его Юми, одеваясь. – В следующий раз будь внимательнее.

Он повернулся, чтобы возразить, и тут же отвернулся, покраснев.

– Молчи, – продолжила Юми. – Если заговоришь, они сочтут это подозрительным.

Художник проглотил слова. На вкус они были так себе. Закончив наряжать его, служанки снова зашли за камни, чтобы продолжить свои приготовления.

– Лиюнь ведь выполняет все твои пожелания? – шепотом обратился он к Юми. – Так скажи, что хочешь сама есть и сама одеваться. Все сразу станет гораздо проще.

– Почему ты считаешь, что нам должно быть проще? – спросила Юми, наконец надев верхнюю часть облачения. – Идем, пора учиться.

* * *

Трудности начались сразу же. Художник не мог стоять коленями на камнях, как рассчитывала Юми. Даже с наколенниками было чересчур жарко. Воздух проникал под юбку и изнурял.

– Хорошо, не на коленях, – сказала Юми, обходя Художника по кругу. – Попробуй на корточках. Так сможешь больше шевелиться, а одежда будет чуть лучше проветриваться.

– Камни жутко горячие, – пожаловался Художник. – Мне бы перчатки или что-нибудь в этом роде.

– Привыкнешь, – отрезала Юми.

– Тогда жди. Так мы сегодня далеко не продвинемся. Буду поднимать камни и сразу же ронять.

Она посмотрела на него чуть ли не с презрением и послала за рукавицами к Лиюнь. Опекунша раздобыла пару в городе, благо тот начинался неподалеку, в нескольких шагах от ритуальной площадки. Площадка располагалась на открытом пространстве посреди бывшей каменоломни; раскаленные камни лежали под ногами и за низкой оградой.

К счастью, Лиюнь удалось разогнать большинство зевак. Единственными зрителями остались служанки и несколько городских старейшин, с недоумением обсуждавших происходящее. У всех имелись бороды, как у персонажей на старых картинах в мире Художника, но одежда была незнакомой и чересчур яркой по сравнению с поблекшими от старости черно-белыми фотографиями, по которым Художник судил о прошлом своей планеты.

Сам город насчитывал от силы сто домов. Посередине находилось странное приспособление для сбора воды, а по левую руку от Художника в воздухе кружил целый сад фруктовых деревьев.

– Почему нельзя потренироваться там? – указал он, утирая пот со лба. – Я хочу в тень. Там я не помру от жары.

– Жара в основном исходит от земли, – хмуро ответила Юми. – Среди деревьев не намного прохладнее. К тому же ритуальная площадка здесь. Потребуешь, чтобы горожане перетащили все камни ради твоего удобства? Хочешь опять устроить скандал?

Скандал? Ну разумеется.

Художник получил рукавицы и сунул в них руки, досадуя на то, что приходится надевать еще больше. Он готов был поклясться, что этот день жарче прежних, а от яркого солнца легче не становилось.

– Итак, – приступила к уроку Юми, – первый шаг – научиться оценивать камни. Чтобы правильно их складывать, нужно соблюдать равновесие, а для этого необходимо учитывать характеристики каждого камня. Возьми один и подержи.

Художник взял. Камень как камень.

– Приглядись, – продолжила Юми, обходя своего ученика. – С одного конца он утолщен, как луковица, с другого более узкий. Следовательно, его центр тяжести ближе к широкому концу. Имея представление о центре тяжести, можно создать иллюзию, будто одна сторона камня невероятным образом парит в воздухе, а штука всего лишь в том, что другая сторона достаточно тяжела, чтобы уравновешивать камень. Впечатление можно усилить, с точностью расставив другие камни.

– То есть мне нужно следить за центром тяжести и быть точным, – произнес Художник. – А ты вроде говорила, что сложение камней – это искусство.

– Любое искусство заключается в точности.

– Вовсе нет, – возразил Художник, перекладывая камень из руки в руку. – Для искусства важнее всего чувства и эмоции. Ты выпускаешь их на волю и делишься ими с другими людьми. Через искусство ты передаешь правду о себе. Как бы разрываешь свою грудь и выставляешь напоказ душу.

– Красивые слова, – ответила Юми, – но бессмысленные. Поэзия – роскошь. А мы…

– …на роскошь не претендуем?

– Вот именно.

– Какая дурость. – Художник выронил камень. – Юми, твой мир устроен глупо. Тебе нужен не герой, а счетовод.

Она просверлила его взглядом. Твердым, настойчивым.

– Ладно, – сдался Художник, снова взявшись за камень. – Как мне их складывать?

– Пока никак, – ответила Юми. – Брось этот и возьми другой. Сегодня учимся взвешивать камни.

– Серьезно? Я буду весь день их поднимать, и только?

– Да. И завтра, скорее всего, тоже. Чтобы приноровиться к камням, может потребоваться неделя. Когда меня готовили, я практиковалась несколько месяцев.

– Ты… – Художник запнулся.

Он хотел сказать «ты шутишь». Разумеется, Юми и не думала шутить. Ведь шутки, улыбки и анекдоты – роскошь. Она не понимала таких вещей.

Жаль. Ведь Художник не мог представить лучшей шутки, чем та, которую Космер сыграл с ним самим.

Глава 19

Юми была в ужасе.

К такому ее не готовили. Обучать другую йоки-хидзё? Это ей не пристало. Не для этого ее избрали духи.

Ничего не выйдет. Она почувствовала, что ничего не выходит, когда Художник оказался упрямым учеником. Впрочем, она и сама была упряма. Лиюнь постоянно напоминала, какой своевольной Юми была в детстве, как требовала объяснений, прежде чем выполнять указания.

Тем не менее… она вспомнила, как звучал голос духа, обратившегося к ней, прежде чем их с Художником поменяли телами. Что-то не так. Случилась – или вот-вот должна случиться – какая-то беда, и Юми должна ее предотвратить. Вероятно, при помощи Художника.

Духи рассчитывали на нее. Сильнее всего она боялась их подвести.

– Будь внимательнее, – сказала она Художнику, копируя интонации Лиюнь. – Не зевай.

Он вздохнул и выронил камень. Юми его подловила, когда он уставился вдаль, наверняка раздумывая о том, как еще вывести ее из себя.

– Как я должен «почувствовать» камень и «узнать» его, если ты не даешь мне времени подумать?

– Сейчас тебе не нужно раздумывать, – парировала Юми. – Для этого есть медитация.

– Не обязательно соблюдать такие строгие правила, – возразил Художник. – Нельзя разложить по аккуратным коробочкам все аспекты жизни, чтобы они не пересекались. – Он нашел большой валун и опустился на него, игнорируя разумное требование вырабатывать привычку стоять на коленях либо сидеть на корточках.

– Если убрать все ограничения и правила, жизнь превратится в хаос, – назидательно произнесла Юми.

Художник закатил глаза.

– Ты утверждаешь, что это искусство, но не допускаешь никаких творческих экспериментов? – Он поднял камень. – Если бы мне действительно хотелось узнать этот камень, я подумал бы, откуда он взялся и как получил такие выщербины. Я бы посмотрел, какую тень он отбрасывает под солнцем, какие в нем прожилки и так далее.

– Все это не важно, – сказала Юми. – Важно определить вес камня и местонахождение его центра тяжести. Теперь это твое искусство, Художник.

– Это глупо, – сказал он (низким стилем). – Глупее некуда…

Каждая минута занятий казалась часом. Художника постоянно нужно было поправлять. День тянулся, и Юми все сильнее одолевало раздражение. Они ничуть не продвинулись. После всех ее разъяснений Художник так и не смог понять, как должен балансировать тот или иной камень.

В конце концов он отряхнул рукавицы и снял их. Юми хотела заставить его продолжить, но он уже клевал носом. Учитывая, как быстро они теряли силы в первые дни, было удивительно, что он продержался аж восемь часов.

На ритуальную площадку вступила Лиюнь. Почти весь день она провела снаружи, наблюдая. Ее привычно невозмутимое выражение сменилось откровенно тревожным. Она повела Художника и Юми к кибитке.

«Может, попросить Лиюнь провести тренировку?» – задумалась Юми.

Опекунша, безусловно, более опытный учитель.

Вот только… духи обратились не к Лиюнь. Они выбрали Юми. Как бы она ни страшилась ошибок, долг есть долг.

Но что, если Лиюнь сделает нечто непредвиденное? Юми нервничала от одного взгляда на ее озабоченное лицо.

Рассказчики часто говорят, что по нахмуренному лбу или беглой перемене в лице можно прочесть любые эмоции. Это краткое описание реального феномена; на самом деле он гораздо сложнее, чем нам представляется. Чем больше времени вы проводите с другими людьми, тем лучше их узнаете. Вы не только запоминаете, какую еду они любят, но и учитесь распознавать их реакции. Например, то, как они выражают беспокойство.

Некоторые в самом деле хмурят лоб. Другие витают в облаках и отводят взгляд. Но дело не только во взгляде, позе или складках на лбу. Человеческие существа – сгустки эмоций, управляющие своей мимикой и мускулами, как марионетками. Мы выражаем чувства не только телом, но и душой.

Юми понимала, о чем думает Лиюнь, шагая с нею рядом. Та замышляла нечто опасное. Вернуться вместе с Художником к основам сложения камней – не худшая участь. В чрезвычайной ситуации можно и вовсе отстранить йоки-хидзё от обязанностей.

Юми представила, как вновь отчаянно пытается объяснить Лиюнь ситуацию и как опекунша упорно списывает все на разыгравшееся от усталости воображение подопечной. Лиюнь плохо воспринимает фантазии. Тут Художник прав. Она не поверит, что Юми и мужчина с другой планеты поменялись телами. Стоит чуть перегнуть палку, и Лиюнь сочтет необходимым обратиться к вышестоящему начальству и Юми… освободят от обязанностей. Ее заставят призывать духов в тюремных условиях.

Вот бы ей оставаться спокойной и мыслить позитивно, как Художник.

Тот лениво зевнул, когда они достигли кибитки. Но Юми увидела разочарование и даже гнев на лице Лиюнь, когда он вошел внутрь, совершенно измотанный после всего лишь восьми часов бодрствования.

– Умоляю! – воззвала Юми к Лиюнь. – Умоляю, позвольте мне попытаться еще. Не отстраняйте меня! Не посылайте за палачами.

– Гм?.. – промычал Художник, оборачиваясь.

Входя в кибитку, он забыл снять сандалии.

– Ничего, – ответила Юми, когда он опустился на пол.

Служанки тут же подскочили, чтобы его покормить. Но они чересчур замешкались, и секунду спустя…

* * *

…Юми открыла глаза и увидела, что снова лежит среди одеял на полу в квартире Художника. Ощущение было абсурдным, ведь еще секунду назад она стояла возле своей кибитки. Но она чувствовала себя сонной, как будто только что очнулась. Скорее всего, это тело спало, пока Юми с Художником находились на ее планете. Вдобавок при каждом перемещении они теряли время – вероятно, проводили по нескольку часов без сознания.

Художник взъерошил волосы. На вид он был сам не свой: растрепанный, в мятой ворсистой одежде, которую жители этой планеты надевали перед сном. Юми вспомнила, что здесь он ходил в этом наряде целыми днями. И на ней самой сейчас был точно такой же.

– Попробуй другую одежду надеть, вдруг получится, – предложила Юми. – По крайней мене, ее душу.

– Душу одежды? – едва ворочая языком, переспросил Художник.

– Когда я дух, я могу касаться души моей одежды, чтобы снять ее, а потом надеть обратно. У тебя может выйти нечто подобное. – Юми посмотрела на дверь в ванную комнату. Как же удобно, когда вода поступает прямо в дом! – Пойду еще разок испытаю душ.

Юми направилась в ванную, рассчитывая начать день на позитивной ноте. Хватит зря тратить время, как в прошлый раз.

Когда она слишком удалилась, Художник вскрикнул. Юми увлекла его за собой, заставив скатиться с мягкого алтаря и вскочить на ноги. В ответ на ее вопросительный взгляд Художник лишь вяло махнул рукой и пересек комнату. Юми кивнула, закрыла за собой дверь и включила свет.

Пора сосредоточиться.

Какое там! Едва шагнув под горячую воду, хлынувшую в ответ на ее прикосновения к вентилям, она сомлела от удовольствия. Да, это место таит множество опасностей. Юми неохотно покрутила вентили, сделав воду неприятно холодной. Холод пронизал ее до костей, уняв бунтарский жар. Так она мотивировала себя не задерживаться в ванной.

Неуклюже помывшись – служанок ведь рядом не было, – Юми постояла, дрожа, под студеной водой и помолилась.

Наконец она вышла, закуталась в полотенце и расчесала перед зеркалом волосы. И еще сильнее затосковала по служанкам. Чхэюн мастерица распутывать колтуны, не причиняя боли, а Хванчжи за работой всегда напевает успокаивающие песенки. Юми не могла назвать их подругами, ведь ей не полагалось иметь подруг. Более того, если бы они вдруг сдружились, служанок бы заменили. Тем не менее она скучала по ним.

«Удивительно, – подумала девушка, – что они едва прикасаются к волосам Художника, когда готовят его к ритуалам. Они видят вместо него меня, но вместо сотни движений им достаточно провести гребнем несколько раз».

Любопытно. Виньетка не удивилась, что Юми способна заставить тело Художника выглядеть как свое собственное. Юми каким-то образом изменила его фигуру, и в этом наверняка помогло призвание йоки-хидзё. Будь Художник более опытен, может, и ему бы удалось уподобить ее тело своему? Это, конечно, привело бы к катастрофе невероятных масштабов, но вдруг именно таково намерение духов?

Юми не знала. Но собиралась выяснить.

Расчесываясь, она настолько продрогла, что подумала, что уже никогда не согреется. Но долг превыше всего. Она шагнула к двери – и замешкалась. На ней ведь только полотенце. Впрочем… это всего лишь Художник.

Она вышла в комнату, где было еще холоднее, чем в ванной, и по коже мгновенно побежали мурашки. Юми еще отчасти верила, что это страна мертвых замерзших духов.

Художник стоял посреди груд одежды. Ему удалось переодеться – теперь на нем были плотные брюки и простая рубашка. Поверх этой рубашки он набросил еще одну, с длинными рукавами, не заправив и не застегнув на пуговицы. Вид у него был неряшливый… но как будто нарочито неряшливый. Вполне в его стиле.

– Ты была права, – сказал он, подбоченясь. – Сначала не получалось дотрагиваться до вещей, но потом… Не знаю… Я как бы очистил разум и подумал о конкретной вещи. Как только это удалось, я смог взять одежду. Точнее, ее копию.

– Ее душу, – поправила Юми. – Ты медитировал.

– Нет! – возразил Художник. – Я просто думал о том, что хочу надеть.

– Но ты очистил разум от других мыслей! – заметила она. – Ты кое-чему научился!

Он безразлично пожал плечами и отвернулся, заметив, что Юми роется в вещах, купленных для нее Аканэ.

– Сегодня, – сказала Юми, застегивая лифчик, – будешь учить меня рисованию.

– Не уверен, что сто́ит. – Художник сложил руки на груди. – Юми, у меня опасная работа. Особенно когда дело доходит до стабильных кошмаров.

– Все уже решено, – парировала Юми, торопливо натягивая одежду, чтобы согреться. – Скорее всего, духи отправили меня сюда, чтобы остановить этот стабильный кошмар.

– Ничего не решено, – возразил Художник. – Мы только обсудили вероятность. Юми, тебе не справиться со стабильным кошмаром. Тут нужны самые опытные и талантливые художники. До них даже мне далеко, а уж новичку и подавно.

– Но нельзя же позволить кошмару бродить по улицам! Ты сам говорил: пострадают люди.

– Это не наверняка. На вид кошмар был близок к стабильному, но откуда мне знать? Я ведь прежде таких не встречал. Он может окончательно оформиться только через несколько недель, особенно если хитер и осторожен. За этот срок кто-нибудь с ним встретится и экспертов все-таки вызовут.

– А если он успеет кого-то убить? – спросила Юми.

Художник промолчал.

– Я г-готова, – произнесла Юми.

– Хорошо. – Художник обернулся. – Я попробую тебя научить, но только для того, чтобы ты смогла защититься… – Он вдруг нахмурился, заметив, как она ежится в тонком платье и кофте. – У тебя что, зуб на зуб не попадает?

– Эт-то т-так называет-тся? – У Юми от холода дрожала челюсть. – Мне еще ник-когда не б-было т-так холод-дно.

– Никогда? – искренне удивился Художник.

– Да, – дрожа, ответила Юми. – У н-нас, если холод-дно, н-нужно просто лечь. Чем теп-плее п-пол, т-тем лучше.

Пожалуй, ледяной душ был не лучшей идеей. Ее тело плохо справлялось с холодом.

– Вот. – Художник подошел к стене. – Видишь ручку? Покрути, чтобы повысить температуру в комнате.

– Пол подогреется? – с надеждой спросила Юми.

– Э, нет. – Художник указал под потолок. – Это миниатюрный хионный обогреватель. Он нагревает воздух.

Жаль. Но Юми помотала головой – и сделала бы точно так же, даже если бы подогревался пол.

– Обойдусь.

– Обойдешься? Юми, ты вся дрожишь.

– П-прежде я уже п-привыкла к эт-тому месту, – ответила она. – Мне н-не следует злоуп-потреблять уд-добствами твоего мира. Я г-готова к люб-бым испыт-таниям, что п-пошлют мне д-духи.

Художник вытаращился с таким изумлением, будто на Юми выросли листья и она взлетела, как дерево.

– Ну ты и, – сказал он (низким стилем), – чудачка!

Он осмотрел ручку на стене, затем попытался дотронуться до нее пальцем. Вскоре из отверстия раздался тихий гул.

– Ха! – воскликнул Художник. – В прошлый раз удалось включить приемник, и я сейчас подумал, что и с обогревателем справлюсь. Я чувствую хион. Не могу крутить ручку, но могу каким-то образом регулировать линии…

Разговор был прерван стуком в дверь. Юми робко ответила, опасаясь, что снова придется обманывать. Но на этот раз к двери всего лишь приклеили большой конверт.

Юми вернулась в комнату и по просьбе Художника вскрыла конверт. Внутри оказался листок бумаги. Юми редко читала что-либо, кроме молитв, но формальный тон письма показался ей на удивление похожим.

– Дела плохи? – спросила она. – Я не все слова понимаю, но…

– Это уведомление о временном отстранении, – тихо ответил Художник, с непривычной серьезностью глядя на листок. – От бригадира. Меня на месяц отстраняют от работы с удержанием зарплаты за ложную информацию.

– Тут говорится, что он никого не нашел по указанному тобой адресу? Только пустой дом?

Обучение живописи

Художник отвернулся и небрежно махнул рукой:

– Уверен, что он даже в дверь не стучал. Может, вообще кого-то послал вместо себя. Ему уже давно хотелось меня наказать. Он думает, что я ему фальшивые картины подсовываю. Придурок!

– Значит, он действительно не верит в стабильный кошмар, – сказала Юми. – Ты был прав.

– Я ему никогда не нравился. Он считает, что меня не следовало допускать к лотерее рабочих мест сразу после школы, и злится, что мне выпал его район. – Художник закрыл глаза и дотронулся до лба. – По крайней мере месяц не нужно будет оправдываться за прогулы.

– А что будет дальше?

– Это мое первое нарушение, – ответил Художник. – Другим художникам скажут, что я на больничном, так что не придется выслушивать потом их насмешки. – Он сделал паузу. – Если только смогу выйти на работу и отстранение не продлят. Если не смогу, то меня уволят и из квартиры выселят.

– Значит, решим наши проблемы за месяц, – уверенно заявила Юми. – Даже если мне придется самой разбираться с этим стабильным кошмаром.

Девушка посмотрела на Художника с вызовом. Озноб уже не донимал, но Юми не знала, помог ли обогреватель, или она сама постепенно привыкает к климату. Благодаря этому она нашла силы с уверенностью посмотреть в глаза Художнику, когда тот повернулся.

– Я готов тебя учить, – сказал он наконец и подошел к большому сундуку у своего мягкого алтаря. – Но даже не думай сражаться со стабильным кошмаром. Юми, я объясню, как в экстренных случаях давать отпор обычному кошмару. Потом мы пойдем и поищем доказательства существования стабильного. Если получится его выследить, попробуем навести на след другого художника. При наличии новых свидетелей бригадиру придется признать, что я не лгал и кошмар существует. Он будет вынужден вернуть меня на работу и обратиться за помощью к специалистам.

– Отличный план. – Юми кивнула, приближаясь к сундуку.

– Юми, этот кошмар необычный, – тихо сказал Художник. – Когда я его обнаружил, он уже почти сформировался. Да, я сам говорил иначе, но… чутье подсказывает: он способен творить зло. Кошмары, уничтожившие Футиноро, не скрывались. А этот осторожный, хитрый. Прошло уже несколько дней с тех пор, как я его заметил, но пока никаких новостей о нападениях… – Он покачал головой и указал на сундук. – Открывай.

Юми открыла. Внутри оказался набор больших кистей. Некоторые напоминали метлы длиной в человеческий рост, но большинство были короче, около двух футов.

Также в сундуке нашлись склянки с тушью одного темного оттенка и холсты. Художник попросил Юми взять кисть покороче и толстую упаковку бумаги вместо холста. Холсты, по его словам, предназначались исключительно для работы. Для упражнений есть бумага.

Судя по тому, что упаковка была нетронутой, сам Художник не слишком-то много упражнялся. Разложив принадлежности для рисования, Юми углядела на дне сундука еще кое-что, малоприметное в сумраке. Широкую черную папку, перевязанную бечевкой. И потянулась за ней.

– Не трогай! – воскликнул Художник, хватая ее за руку.

Холод помчался прочь из тела Юми под воздействием сверхъестественного тепла; гусиная кожа мгновенно разгладилась, как покрывало при натягивании. Юми ахнула, затем слабо вздохнула, когда тепло заполнило ее целиком.

На этот раз Художник не спешил отдернуть руку. Он посмотрел на свои пальцы, тщетно пытавшиеся схватить запястье Юми. Вместо этого их кисти слились, и пульсирующий жар разогнал все мысли и чувства.

Наконец Художник убрал руку.

– Прости, – произнес он. – Но эту папку не трогай. Никогда.

– Почему?

– Потому что я так сказал! – рявкнул он. – Мой мир, мои правила. Не смей трогать. Ясно?

Юми кивнула.

– Хорошо. – Художник отступил. – Сегодня я научу тебя рисовать бамбук.

– Постой. – Юми нахмурилась. – На вашей планете растет бамбук?

– Конечно, – ответил Художник. – У вас он, что ли, тоже есть? Он ведь… не летает?

Юми помотала головой:

– Он растет там, где нет камней, а только земля. В холодных пустошах за границами обжигающего камня. Туда никогда не приходит тепло, поэтому лишь немногие отваживаются там жить. Но я видела бамбук и у холодных источников. – Она наморщила лоб. – А как ваши растения выживают без солнечного света?

– А зачем им солнечный свет? – недоуменно спросил Художник.

– Благодаря ему они… растут.

– Правда? – удивился он. – Значит, вот как вы существуете без хионных линий. В наших окрашенных городах есть большие поля, над которыми крест-накрест протянуты хионные линии; благодаря им растения развиваются.

Юми попробовала это представить. Значит, кроме Килахито есть и другие города? Как туда попасть? Казалось, город окружен непроницаемой тьмой.

Размышления Юми оставила на потом. Художник начал излагать тонкости рисования бамбука. Она по-прежнему не понимала, какое отношение имеет живопись к кошмарам. Неужели кошмары… боятся искусства?

Она не стала спрашивать. Если Художник захочет, сам объяснит. Пока что Юми решила стать прилежной ученицей и подать ему пример, как нужно себя вести. Не вставая с колен, она выполняла все его указания, выводила прямые линии кистью на бумаге, не перебивала и не задавала вопросов.

(Во многих культурных средах такое обучение считается самым лучшим. Меня это бесит. Оно максимально удобное для наставников, как будто учебный процесс служит исключительно их интересам.)

– Нужно почувствовать, как течет тушь, – объяснял Художник. – Смотри: сначала она черная, но чем дальше ты ведешь линию, тем светлее она становится и в конце концов вообще исчезает. Когда рисуешь, ты не просто воплощаешь на бумаге воображаемое тобой. Нужно видеть, чем тушь хочет стать. Ты…

Он сбился, и Юми вопросительно посмотрела на него.

– Не обращай внимания, – сказал он. – Сейчас покажу, как рисовать бамбук.

Художник несколько раз щелкнул пальцами рядом с одной из кистей и наконец смог получить ее копию. Не без труда он добыл души из бумаги и краски, уселся рядом с Юми и продемонстрировал свою особую технику рисования бамбука. Он весьма находчиво использовал естественные свойства туши, рисуя макушки стеблей более темными, середину – светлее, а внизу оставлял пятно, задерживая кисть на некоторое время. В его манере было нечто весьма органичное: как будто он не просто рисовал, а выращивал бамбук.

Художник повторил.

Затем еще.

И еще.

– Бамбук изобразить легко, – объяснил он. – И удобно, потому что можно просто запомнить принцип и рисовать достойные картины с минимальными усилиями.

– Поняла, – кивнула Юми. – Мне нравится, как все систематизировано. Но…

– Что? – спросил он.

– Ничего. – Юми потупила взгляд. – Я не должна задавать вопросов.

– Как я пойму, усвоен ли урок, если ты не будешь задавать вопросов?

Это было неправильно… но сейчас они находились в его мире. Следовали его правилам.

– На ритуальной площадке ты говорил, что в искусстве главное – эмоции, – сказала Юми. – Я не согласилась, и мне близка твоя манера рисования бамбука. Просто кажется странным, что ты говоришь о следовании принципам и рисовании без усилий. Наверное… я ожидала чего-то иного.

Художник посмотрел на душу листа, лежавшего перед ним. Вдруг она растворилась в воздухе, втянулась обратно в бумажное тело. Очевидно, он не мог удерживать души предметов долго. К счастью, хотя бы его одежда оставалась на месте… Юми прикрыла покрасневшее лицо.

– Не думай об этом, – сказал Художник, поднимаясь. – Просто повторяй то, что я тебе показал. Нарисуй бамбук тысячу раз, пока не сможешь делать это не задумываясь.

Юми кивнула и приступила к тренировке, но ее первые мазки оказались постыдно непропорциональными. Как у Художника получается так легко управляться с кистью?

Что ж, сделать тысячу рисунков она могла. На ее взгляд, это был лучший способ научиться. Она вжилась в роль прилежной ученицы, гордясь тем, что показывает хороший пример. Рисовала без возражений, пока не заболело запястье и не заныли колени. Но Юми молчала, не просила о перерыве. Ждала, когда Художник сам предложит.

Он не предлагал. Он с отсутствующим видом сидел на своем алтаре. Неужели не знает, что ему полагается контролировать ее работу?

Наконец их прервал очередной стук в дверь. Художник вышел из транса, посмотрел на Юми и заметил, что она буквально завалена бумажными листами.

– Юми, – сказал он (низким стилем), – ты еще рисуешь?

– Ты сказал нарисовать тысячу. У меня пока триста шестьдесят три.

Художник озадаченно приложил ладонь ко лбу. Снова постучали в дверь, и он жестом попросил Юми открыть. Та сочла это разрешением прервать занятие и подошла к двери. Чуть приотворила ее, чтобы гость не увидел, чем она занимается.

– Привет! – сказала Аканэ. – Ужинать пойдешь?

– Ох, – вырвалось у Юми.

В животе заурчало. Но в этот день она твердо решила обойтись рисовыми хлебцами и сухой лапшой. Художник показал, где хранились его запасы.

– Нет, спасибо.

– Юми, – Аканэ сложила руки и наклонилась, – ты весь день дома просидела?

– Ну… – промямлила Юми.

– Кто приезжает в Килахито, чтобы дома сидеть?! – воскликнула Аканэ. – Я такого не позволю!

Художник застонал.

– У нее привычка опекать, – тихо произнес он. – Гм… Скорее скажи ей, что у тебя учеба.

– Учеба? – переспросила Юми.

– А, ты еще не в старшей школе? Сильно младше Никаро? – спросила Аканэ.

– Скажи, что на три года. Но в текущий набор не прошла по возрасту.

– На три года, – ответила Юми, будучи уверенной, что не выглядит настолько младше. – Но в текущий набор не прошла по возрасту.

– Значит, у тебя экзамены через несколько месяцев, – сделала вывод Аканэ. – Это пустяки, кто бы что ни говорил. – Она поерзала. – Принесу тебе лапши. Только смотри не перетрудись, ладно?

Юми низко поклонилась, довольная, что отвязалась от Аканэ.

– В чем сейчас заключалась моя ложь? – спросила она, закрыв дверь.

– Среднюю школу оканчивают в шестнадцать-семнадцать лет, – объяснил Художник, – и сдают экзамены, чтобы поступить в старшую для профессионального обучения. Тут это считается очень важным. Несколько месяцев перед экзаменами подростки учатся по многу часов в день. Это хорошее оправдание, чтобы Аканэ не начала тебя повсюду таскать.

Юми понимающе кивнула, но все равно мысленно поблагодарила Аканэ за предложение принести нормальной еды. Затем вновь опустилась на колени и взялась за кисть.

– Юми, – одернул ее Художник, – ты не хочешь отдохнуть?

– Только если ты предложишь, мастер. – Она отвесила земной поклон.

Художник едва не расхохотался.

– Мастер? Я что, похож на мастера?

– Ты выполняешь эту роль, – не поднимая головы, ответила Юми.

– Подожди, – сказал он. – Если бы я не предложил отдохнуть, ты бы так и рисовала дальше? До каких пор? До потери сознания?

– Если бы того требовало мое обучение.

– И… ты бы выполнила все, о чем я попросил?

– Если это поможет мне натренироваться.

– Совсем запамятовал, – как бы спохватился он. – Чтобы освоить процесс рисования, обязательно нужно упражняться, стоя на голове.

Юми приподняла голову и увидела, что он уселся обратно на свой алтарь.

– Засунув палец в левую ноздрю. Неплохо бы сейчас потренироваться. Приступай.

Она едва не послушалась. Едва не попыталась встать на голову (будучи при этом в юбке), чтобы проверить, действительно ли ему хочется, чтобы она попусту тратила время, рискуя вдобавок получить травму. Если бы такое случилось, Художнику было бы поделом.

Но она решила не создавать прецедент, позволив себе баловство. Вместо этого уселась на колени и посмотрела Художнику в глаза, испытывая раздражение, которое обычно могла контролировать.

– Ты относишься к своей должности без уважения, – сказала Юми.

– Мой мир, – бросил он, – мои правила.

– Твой мир, – парировала девушка, – совершенно (низким стилем) нелепый. Мне нужно передохнуть.

Она подошла к окну, повозилась с защелкой и открыла раму. Хотелось свежего воздуха, пусть и холодного. Как Художник умудряется вывести ее из себя? Ее терпению можно позавидовать – все благодаря наставлениям Лиюнь. Почему же теперь она огрызается на этого мальчишку из-за каких-то дурацких шуток?

Воздух с улицы был прохладным по сравнению с нагретым воздухом комнаты. В нем витал странный запах, бодрящий и манящий. Похожий на аромат свежевыстиранной одежды. Улица была… мокрой. Юми посмотрела на небо, и ветер бросил ей в лицо капли. Дождь. Дождь разливается по земле, не испаряясь при соприкосновении с ней. Как удивительно! Почему же весь город не затопило?

А запах… Неужели так пахнет дождь, разливаясь в лужи? Юми не любила холод, но в этих запахах и в самом городском пейзаже было нечто притягательное. Экзотическое, чарующее. Вода, покрывающая землю… дождь, который можно понюхать… и улица, озаренная сиреневым и голубым светом.

Она посмотрела на улицу, на прохожих с яркими зонтиками. Одежда на людях была настолько разнообразной, что Юми задалась вопросом: как они решают, что надеть? Может, именно поэтому некоторые женщины даже в холодную погоду носят неприлично короткие, до середины бедра, юбки? Когда выбор слишком широк, мозг перестает соображать. Дело не в том, что эти женщины аморальны; просто у них проблемы с принятием решений.

Подворотня напротив дома привлекла ее взгляд. Юми даже не поняла почему. В этой густой тьме разглядеть что-либо невозможно. Да и нет там ничего, кроме теней…

Тут Юми окутал ночной холод. Ветер хлестнул ее, словно принял за точильный камень. Вдруг проголодавшийся дождь начал кусаться. Она закрыла окно и возобновила занятие – оставалось нарисовать бамбук еще шестьсот тридцать семь раз.

Если бы она присмотрелась или позвала Художника, быть может, они разглядели бы в подворотне живую тьму – ту, что оставляла следы на кирпичах и темный дымок, как от недавно погашенной свечи, вьющийся вверх, несмотря на дождь.

Глава 20

Юми заставила Художника прождать целую неделю – одиннадцать дней, – прежде чем позволила перейти к следующему этапу обучения.

Одиннадцать дней!

Каждый из этих дней он провел сидя, поднимая камни, оценивая их вес, их балансировку. Изучая их, пытаясь «понять». Ad nauseam[4].

Скука приобрела для Художника новую форму. Он не скучал, как человек, которому доступна сотня занятий, но ни одно не кажется привлекательным. Это была старомодная деспотическая тоска, к которой тебя вынуждает общество, где выбирать не из чего. Общество, где отдых считается грехом, а словосочетание «свободное время» используется, только когда речь заходит об очень богатых людях.

Все бы ничего, если бы не солнце. Художник запекался сверху и снизу, как блинчик. Солнечный свет здесь обладал совершенно изнуряющим свойством, вытягивал силы, погружал в сон. Художник думал, что здешнее солнце, возможно, питается волей тех, кто живет под его лучами.

– Ты должен понять камень, – наставляла Юми, расхаживая кругами.

Когда она оказывалась напротив солнца, его свет просеивался сквозь нее, как сквозь витраж.

«Понять». Спустя неделю он так и не сообразил, что она имела в виду. По правде говоря, в тот день, несмотря на обещание новой темы, Юми все равно заставила его взвешивать камни «для разогрева».

Куда еще разогреваться в таком-то месте!

– Закрой глаза, – сказала она, обходя Художника.

На Юми было яркое зелено-голубое платье-колокольчик, с громадным бантом на поясе; ленты спускались почти до колен. На Художнике, разумеется, это платье сидело короче, но выглядело не слишком ужасно. Ему уже приходилось надевать церемониальные юбки в праздничные дни, и пусть цвета были слишком ярки, чтобы считаться мужскими на его родине, в Торио таких предрассудков не существовало. Здесь мужчины смело носили и розовое, и желтое.

Поэтому Художник не чувствовал себя униженным. По крайней мере, в этой одежде было удобно. Вдобавок в тот день жара не казалась такой… подавляющей. То ли он привык, то ли погода в самом деле улучшилась? Странно. Земля по-прежнему была горяча, но восходящие потоки теплого воздуха казались даже приятными. Они раздували юбку подобно легкому бризу.

(Я так и не выяснил, как работают эти потоки. Вот моя гипотеза: воздух устремляется вверх сквозь микротрещины в камнях. Способность растений парить в этих потоках также остается для меня загадкой.)

В отличие от одежды, наставления Юми казались Художнику весьма унизительными. Прошла целая неделя, а она по-прежнему не доверяет ему настолько, чтобы позволить упражняться без непрерывных высокомерных указаний.

– Закрой глаза. – Юми наклонилась и смерила его испепеляющим взглядом. – Живо!

Он тяжело вздохнул и подчинился.

– Теперь возьми камень.

Он выбрал камень. За ночь горожане заменили большинство камней, и этот был новым. Плотные рукавицы защищали ладони от жара.

– Почувствуй его. Взвесь. Найди центр тяжести.

– Не нужно заново повторять. Я…

– Тихо! – перебила Юми. – Ты ученик. Делай, что я говорю. Так положено.

По крайней мере, Художнику стало понятно, почему духи не позволили им прикасаться друг к другу. Если бы позволили, он бы уже ее придушил.

– Понимаешь камень? – спросила Юми. – Можешь мне ответить.

– Центр тяжести, – ответил Художник, взвешивая камень на ладони, – вот здесь, если положить его на этот бок. И вот здесь, если перевернуть. Тут, тут и тут – три выемки, за которые его можно прицепить к другому камню для стабильности.

– Молодец, – похвалила Юми.

– Вот в этой впадинке собирается тень, – тихо сказал Художник, – а вот здесь появляется зернистость, становясь грубее у вершины и отбрасывая едва заметные рваные тени. Камень не идеально овальной формы, и благодаря теням кажется, что посередине у него как бы талия. Там же проходит единственная кварцевая жилка.

– Откуда ты все это знаешь? – спросила Юми после недолгого молчания. – Я ведь просила закрыть глаза.

– Я заранее его осмотрел, не сомневаясь, что ты попросишь поднять ближайший камень, – ответил Художник. – Хочешь, чтобы я понимал камни? У меня такой метод.

– Это не имеет отношения к сложению камней.

– А мне помогает. – Он приоткрыл глаз и посмотрел на нее.

– Тебе не помешает еще неделю этим позаниматься. – Юми сложила руки. – Мне пришлось упражняться не один месяц.

– Валяй, – сквозь зевоту бросил Художник. – Мучай меня назло. Трать время, пока духи ждут окончания моей подготовки и, возможно, страдают.

– Ну почему духи не могли, – произнесла Юми (низким стилем), – послать мне менее самовлюбленного помощника? Неужели других не нашлось?

– Может, – ответил Художник (высоким стилем), – ты настолько замечательная наставница, что им захотелось проверить твои способности?

Девушка отвела взгляд, как будто эта колкость в самом деле уязвила ее.

– Юми? – нахмурившись, нерешительно окликнул Художник.

Она напряглась, но не повернулась.

– Следующий этап обучения – низкие стопки с упором на равновесие. Не рискуй, когда делаешь фундамент; он должен быть максимально стабильным, чтобы на нем можно было складывать более смелые комбинации. Давай начнем.

Она опустилась на колени, взяла душу одного из камней и положила ее на другую, плоской стороной к плоской стороне. Художник улыбнулся; ему не терпелось приступить.

Не терпелось складывать камни? Кто бы мог подумать?

Он осторожно присел на корточки – даже с наколенниками неоднократно обжигался – и поднял камень. Попробовал выстроить стопку. Камни не удержали равновесия, и он попытался вновь, на этот раз следя за центром тяжести.

Наконец он понял принцип. По указанию Юми добавил еще один камень, и тот удержался.

– О нет! – вырвалось у него.

– Что случилось? – спросила Юми.

– Теперь мне заметно легче, – ответил Художник, поднимая и устанавливая еще один камень. Затем еще один. – Неделю назад я и три не мог сложить. – Он убрал руку, оставив балансировать пятый камень.

Тот дрогнул, но не свалился. Художник посмотрел на Юми и тяжело, разочарованно вздохнул:

– Поверить не могу, что твои наставления сработали.

– Сработали, – повторила Юми, широко раскрыв глаза. – Сработали.

Она азартно улыбнулась. Улыбка была заразительной в своей искренности. Улыбки – как радиация: чем ближе источник, тем сильнее эффект.

Художник добавил шестой камень, и стопка обрушилась. Но Юми с воодушевлением приказала выстроить новую, и ему снова удалось сложить пять камней.

– Сработало, – тихо произнесла Юми. – Я… в самом деле тебя научила!

– Я бы, конечно, предпочел менее деспотичный подход. Но должен признать: похоже, ты и впрямь знаешь, о чем говоришь.

Глядя на каменную башенку, Юми едва не разрыдалась. Прежде чем постройка обвалилась, Художник успел положить на нее шестой, очень маленький камень.

– Шесть! – Он гордо сложил руки на груди. – Неплохо, а? Когда духов ждать?

– Чтобы регулярно их призывать, нужно складывать по тридцать и более камней, – ответила Юми. – И одной стопки недостаточно. Минимум двадцать, причем разных, в искусных комбинациях.

– Минимум двадцать, – тупо повторил он. – По тридцать и более камней?

– Можно меньше, но тогда твои фигуры должны быть более рискованными и интересными, – пояснила Юми. – Просто в столбик можно и сорок камней сложить, но нельзя этим злоупотреблять, потому что духам больше нравятся необычные сочетания и камни причудливой формы.

Художник опустил взгляд на развалившуюся кучку. Он уже не чувствовал азарта.

– Не отчаивайся, – ласково сказала Юми. – Это нужно, чтобы призывать духов постоянно. Мне удалось призвать первого духа лишь спустя две недели тренировок, а следующий появился аж через четыре месяца. Прошел не один год, прежде чем я научилась призывать духов всякий раз. Тебе не нужно достигать такого уровня. Я чувствую, даже один дух сможет дать нам подсказку.

Обучение сложению камней

Он тяжело вздохнул, кивнул и улыбнулся. К сожалению, Юми тотчас снова превратилась в строгого надзирателя и велела приступить к новому упражнению: созданию прочного фундамента для каменных конструкций. Занятие было не настолько отупляющим, как прежнее, но и энтузиазма не пробуждало. Процесс напоминал Художнику уроки анатомии, где его заставляли многажды рисовать одни и те же мышцы.

Но даже небольшой успех воодушевляет, и время пролетело незаметно – отчасти потому, что Юми тоже получала удовольствие от достигнутого и вела себя чуть менее требовательно. Она больше не нависала над Художником, выдавая указания, а старалась наглядно демонстрировать, что нужно делать. Увы, она успевала сложить лишь несколько камней, прежде чем нижние начинали превращаться в дым. Ее бесплотные конструкции жили всего-навсего пару минут.

Время от времени делался перерыв, чтобы выпить воды, и Художник с удивлением отметил, что упражнения ему уже отчасти нравятся. Он по-прежнему не понимал, почему сложение камней здесь считается искусством. Духи, что ли, чокнутые, если отзываются на это? Но… в какой-то мере было весело.

Вдобавок энтузиазм Юми был заразителен. Посередине занятия Художник взял паузу, чтобы посмотреть, как девушка составляет башню из десяти камней. Работает сосредоточенно, поджав губы, но при этом она полностью расслаблена, нет его скованности и опасения, что конструкция развалится. Движения плавные и легкие; она не хватает камни, а как бы зачерпывает ладонью. Не ищет их, а встречает.

Она ставила большинство камней на узкий конец, чтобы они выступали за пределы фундамента, а на них ставила другие камни, сооружая невысокие башенки. Юми избегала очевидных ходов, принимая в расчет индивидуальные особенности каждого камня, и складывала из них неожиданные, причудливые мозаики. Установка очередной детали была сродни смене тональности в симфонии: резкой, но обоснованной и настолько дивной, что недоумеваешь, как тебе могла понравиться предыдущая часть.

«Она права, – подумал Художник (высоким стилем). – Это искусство. По крайней мере, в ее руках».

Она сама казалась частью искусства. Ее движения выглядели чарующим, запоминающимся спектаклем. Это было… прекрасно. Если бы Художник был духом, то несомненно явился бы на представление.

К сожалению, нижний камень быстро исчез и вся конструкция растаяла в клубах черного дыма. Юми откинулась назад и тяжело вздохнула, словно помянув каменную башенку. Вам такие вздохи должны быть знакомы – с ними провожают разбитые мечты.

Художник сочувственно посмотрел на Юми. Ему были не в диковинку эмоции, отразившиеся на ее лице. Он и подумать не мог, что однажды встретит человека, которому не чужды такие чувства.

«Когда-то и у меня была эта страсть», – сказал он себе.

Художник вдруг увидел все в ином свете и задумался, что еще общего у них с Юми. Ее волнение… Не такое ли он испытывал всякий раз, когда боялся сделать что-то неправильно, не оправдать ожиданий?

Одиночество даже в компании. Стыд и его непременные спутники: тихие голоса, твердящие, что ты не достоин ни внимания, ни любви.

Он понимал. Он понимал все, даже не прикасаясь к ней.

Юми посмотрела на Художника, и тот неловко рассыпал камни, которые складывал.

– Самый тяжелый – вниз, – посоветовала Юми. – Необязательно самый большой.

Художник кивнул, надеясь, что Юми не заметила, как он на нее глазел. Начав очередную попытку, задумался, каково ей было всю прошедшую неделю. Вместо того чтобы заниматься любимым делом – складывать каменные башни, – Юми была вынуждена учить его. А если они оба не получали удовольствия, тогда все еще печальнее.

Он попытался посмотреть на камни ее глазами, но результат вышел плачевнее, чем прежде. Художник почувствовал, что теряет достигнутое. Он не обладал способностью Юми легко анализировать, быстро находить подходящее место для каждого камня и представлять общую картину. Поэтому вернулся к сложению плоских камней.

Юми покачала головой:

– Нужно научиться определять центр тяжести не только отдельных камней, но и всей башни. А ты ослабляешь балансировку, вместо того чтобы корректировать ее, подкладывая новые камни.

– Я… – Художник скомкал ответ, заметив, что снаружи собираются люди.

Он взглянул на Юми. Та нахмурилась. Лиюнь не должна была пускать сюда горожан – Художнику нужно спокойно упражняться. Зачем это?..

Люди собирались не из-за него. Что-то случилось. Он слышал шум. Волнение.

– Наверное, нас это не касается, – сказала Юми, но без уверенности.

Художник поднялся на ноги, не сразу распрямившись после долгой работы в одной позе. Подошел к ограде. Чхэюн и Хванчжи тоже были озабочены внезапным появлением горожан. Кажется, прибыла какая-то повозка? Действительно, приближался большой фургон, больше, чем кибитка Юми, влекомый летучими устройствами, созданными из духов.

Художник рассеянно пошел к краю ритуальной площадки и заметил, что Лиюнь куда-то подевалась. Служанки взвизгнули от неожиданности и бросились к нему с веерами, чтобы прикрыть от толпы. Он был одет, но в данный момент не планировалось, что он предстанет перед зрителями, поэтому женщины были обязаны его закрыть.

– Не уходи с площадки. – Юми против воли потянулась за ним. – Художник, нам нельзя уходить!

Но ему были знакомы такие толпы. Они всегда собирались на месте происшествия. На месте появления кошмара. Он отмахнулся от вееров, а когда служанки не отступились, с силой оттолкнул их, после чего они отстали. Толпа раздавалась перед ним, перешептываясь, пока он не приблизился к источнику переполоха.

К счастью, никого не убили. В кибитке приехали несколько усатых и бородатых мужчин в белых одеждах. Их особо выделяли причудливые шапки – короткие спереди, высокие сзади, похожие на… маленькие стулья. А по бокам у них были крылышки.

– Мудрецы, – объяснила Юми, подойдя к Художнику, и прикрыла рот ладонью. – Из Торио. Из университета. Я всегда мечтала их увидеть.

– …о вашем отчаянном положении донеслись до самого Торио, – вещал старший мудрец. – Поэтому мы принесли вам наше благословение.

Он обращался к тучному городскому старосте, хотя слова, безусловно, предназначались для всех горожан. Староста поклонился мудрецам, а затем еще раз, на случай, если первого оказалось недостаточно.

– О глубокоуважаемые мудрецы, – произнес он высочайшим стилем и со всей возможной пышностью, – добро пожаловать в наш скромный городок.

Художник нахмурился. Подобным образом изъяснялись персонажи исторических сериалов, обращаясь к правителю. Нетрудно было догадаться, как высоко здесь ценили мудрецов.

Позади четверки мудрецов группа более молодых мужчин в похожих черных шапочках, только поменьше, распахнула задние двери повозки и потащила наружу груз. Это была металлическая конструкция размером с платяной шкаф, с множеством торчащих длинных прутьев. Она смахивала бы на паука, отрасти тот несколько десятков лишних конечностей.

– Ваш город, – произнес самый высокий из мудрецов, – пострадал от прискорбного порока нашей системы. Достопочтенная (высоким стилем) йоки-хидзё, – он поклонился Художнику, – безусловно, занимает особое место в наших традициях. Тем не менее людские возможности ограниченны, и крайне ненадежно полагаться на них для удовлетворения всех нужд нашего общества. С благословения ее величества в Институте механических решений мы придумали решение этой проблемы.

Он указал на удивительную машину, и Художник сразу обо всем догадался. Быстрее, чем помощники мудрецов принялись раскладывать вокруг машины камни.

– О чем они говорят? – спросила Юми.

Ждать оставалось недолго. Высокий мудрец застыл с указующим перстом, пока его помощники возились с механизмом. Наконец он бросил взгляд на команду, и один из помощников подбежал и зашептал ему на ухо.

Они обменялись резкими, но тихими репликами, сопровождая их оживленной жестикуляцией.

– Демонстрация состоится, – объявил мудрец, – когда мы все настроим и отдохнем после трудного и долгого пути.

– Демонстрация чего, о глубокоуважаемые мудрецы? – спросил староста, кланяясь.

– Машины, – улыбнулся старший мудрец, – складывающей камни.

Глава 21

– Это чудовищно! – повторяла Юми, расхаживая по комнате Художника. – Это святотатство! Мертвая машина не может призывать духов. А если и сможет, то это будет обман. Жульничество. Чего ты улыбаешься?

– Да так, ничего. – Художник разлегся на своем алтаре. – Причитай дальше, не стесняйся.

– Ты со мной не согласен, – заключила Юми, щурясь на него. Она приблизилась. Ее возмущение было столь велико, что она даже не переодела пижаму. – Признавайся, почему ты не согласен?

– Просто я нахожу это немного лицемерным. Ты описываешь сложение камней, уделяя особое внимание точности, как будто это механический процесс. Ты жалуешься всякий раз, когда я вкладываю в него эмоции, а однажды даже сказала, что лучше бы тебе быть машиной. А теперь… вот.

Юми фыркнула и сложила руки на груди:

– Художник, я запрещаю тебе усматривать в этом иронию.

Он вскинул брови.

– Но только в моем мире, – добавила она с кивком, – где действуют мои правила. – Она отошла в сторону, пытаясь совладать с нахлынувшими эмоциями.

Машина. Для сложения камней.

Машина… чтобы заменить ее.

Если сработает, то отпадет надобность в йоки-хидзё? Девочки больше не будут проводить жизнь в невидимых стенах ответственности и чужих ожиданий?

Но ведь эта роль почетна…

Будет ли столь уж плохо, если больше никому не выпадет такая честь?

«Духи мучаются, – подумала она. – Хотят, чтобы я их спасла».

– Готова поспорить, – повернулась она к Художнику, – что именно поэтому духи просят помощи. Они хотят помешать кощунству. – Она слабо вздохнула. – Вот и вселили в мое тело бездаря. Мне нужно было потерпеть неудачу в сложении камней… чтобы эти мудрецы объявились, а я потом разрушила их коварные планы!

– Постараюсь не обращать внимание на «бездаря», – ответил Художник, – но эти мудрецы вовсе не кажутся мне злодеями.

– Они создают устройства на замену честному труду простых людей! – Юми круто развернулась. – Что, если они придумают машины для сбора урожая? Для шитья одежды? Скоро всем станет нечего делать! Люди увянут, как опавшие на землю фрукты.

– Ух, Юми… А откуда, по-твоему, взялась эта пижама? А твои платья?

Она осмотрела свою одежду. Ей и раньше бросалось в глаза, что стежки уж очень правильные.

– У нас есть все, что ты сейчас перечислила, – сказал Художник. – Машины, помогающие сеять и собирать урожай. Машины для шитья. А твой любимый душ? Тоже машина. И приемник. Но представь себе, в моем мире людям все равно есть чем заняться. Чтобы строить и обслуживать машины, нужны рабочие. Для усовершенствования и размещения хионных линий – тоже. Все с вами будет нормально.

– Ваши машины не заменяют священное служение, – возразила Юми. – Духи будут оскорблены.

– Если так, то они просто не придут, сколько бы каменных башен ни сложила машина.

Ну… наверное.

Если только проблема не гораздо серьезнее. Если что-то не мешает им искать помощь в другом месте.

«Освободи нас…»

– Интересно, на чем эта штука работает? – задумался Художник, глядя на потолочный светильник, к которому тянулись две тонкие нити вездесущего хиона. – Вы же еще не открыли хион?

– Думаю, на моей планете его вообще не существует, – ответила Юми.

– Может, используется что-то более древнее. Паровые двигатели у вас есть?

Юми недоумевающе посмотрела на него. Паровые?

– Очевидно, нет, – заключил Художник.

– Не стоит думать, что мы примитивны, – замахала руками Юми, – только потому, что не умеем заставить лица появляться в настенных ящиках. Вы-то, например, не знаете, как поднять дом в воздух.

Художник не ответил. Юми сложила в стопку несколько листков с нарисованным бамбуком и принялась за утренние процедуры. Помывшись, расчесавшись и переодевшись, она взяла кисть и тушь.

– Мастер, я готова к уроку, – с низким поклоном объявила девушка.

– Ты ко мне так обращаешься, потому что меня это бесит? – спросил Художник.

– Да, – с повторным поклоном ответила Юми.

– Ты открыто это признаешь?

– Зачем еще звать тебя так, как тебе не нравится? По-моему, все очевидно.

Он махнул рукой и сел на свой алтарь.

– А разве духовным девушкам позволено раздражать людей?

– Твой мир, – ответила Юми, с вызовом вскинув голову, – твои правила. Художник, у меня сложилось впечатление, что раздражать людей для тебя сродни религии.

Юми чувствовала, что чересчур озорует и надо бы остановиться. Но… дразнить Художника было так забавно. Если бы он вдруг понурил голову, Юми, скорее всего, устыдилась бы. Но он воздел руки к небу и драматически потряс головой:

– Я совершенно тебя не понимаю!

– Я твоя покорная ученица, – с очередным поклоном сказала Юми. – Желаю овладеть высоким искусством живописи.

– Предположим.

– И еще более высоким искусством несносности.

Теперь он улыбнулся. Это озадачило Юми. Она вовсе не намеревалась так чрезмерно расслабиться. Но как себя вести, чтобы не получать излишнего удовольствия?

«Сосредоточься на работе», – мысленно скомандовала она, берясь за кисть.

– Какой следующий урок?

– Бамбук, – ответил Художник.

Юми окинула взглядом комнату, где повсюду лежали стопки рисунков бамбука. За неделю трижды пришлось сходить в магазин, чтобы пополнить запасы бумаги. Юми чувствовала, что неплохо бы прибраться, ведь она преумножила количество хлама в квартире. Может, попросить Художника взять несколько советов по уборке у Чхэюн и Хванчжи, когда они в следующий раз окажутся в ее мире? Заниматься уборкой Юми раньше не приходилось.

«Нет. Хватит получать удовольствие. Разговаривать со служанками не положено, даже не думай об этом».

– Я уже овладела искусством изображения бамбука, – ответила она. – Вчера я обучила тебя новому. В ответ ты тоже должен показать мне продвинутую технику рисования.

– Это ни к чему, – возразил Художник. – Чтобы защититься от кошмара, достаточно базовой.

– Я смогу победить стабильный кошмар… бамбуком?

– Нет, – ответил Художник. – Повторяю: со стабильным кошмаром ты сражаться не будешь. Если нарвемся на него, делаем ноги.

Юми вздохнула, но поклонилась, на этот раз искренне. Художник был мудрее – точнее, опытнее – в таких вопросах, и следовало к нему прислушиваться.

Она рисовала, пока не отвлек стук в дверь. Взглянув на часы, Юми поняла, что уже вечер – по крайней мере, то время суток, которое тут считалось вечером. В ее мире они с Художником всегда просыпались рано утром, а здесь у Художника было странное расписание: он работал, пока большинство людей спали.

Было время ужина. Для художников – завтрака. Другие художники обычно встречались до или после смены, чтобы поболтать, и Юми уже неоднократно пришлось отказаться от приглашений Аканэ.

Приготовив новую отговорку, она открыла дверь. На пороге оказалась целая компания. Не только Аканэ, выглядевшая модно даже в брюках и рабочей рубахе художника, но и Тодзин, как всегда закатавший рукава, выставляя напоказ мускулы. Коротышка Масака в свитере с высоким воротом, стреляющая глазами, окруженными излишне густым черным макияжем. И конечно, Иззи – долговязая девчонка с обесцвеченными желтоватыми волосами.

– Это группа захвата! – воскликнул Тодзин.

– Юми, мы решили спасти тебя из плена учебников. – Иззи схватила ее за руку.

– Не нужно меня… – начала Юми.

– Мы в твоей шкуре побывали, уж поверь, – сказала Аканэ. – Тоже готовились к экзаменам. Если не будешь хотя бы иногда отдыхать, так вымотаешься, что мозги раскиснут. Тебе нужен перерыв.

– Расслабишь мышцы между подходами, – добавил Тодзин.

– Ну офигеть! – произнес Художник (низким стилем), подходя к Юми. – А я только успел забыть его атлетические метафоры.

– Перекусим немножко, – сказала Аканэ. – Сегодня зольник. Даже у нас короткая смена. Поменялись с Третьим отделом; отработаем за них в другой день.

– Избавься от них. – Художник развернулся и широко зевнул.

Да. Безусловно, это она и должна была сделать. Но одна мысль о том, чтобы опять целый день рисовать бамбук…

Юми машинально обернулась, ожидая увидеть недовольную Лиюнь.

– Хорошо, – тихо сказала она.

– Серьезно?! – Иззи аж подпрыгнула.

– Что-что?! – резко повернулся Художник.

Юми попросила компанию подождать, закрыла дверь и поспешно натянула платье вместо бесформенной рубашки и штанов.

– Стой! – сказал Художник. – Я, значит, должен умолять тебя, даже чтобы воды попить, а ты вот так берешь и идешь лапшу жрать?

– Ты сказал, что мне не нужно овладевать продвинутой техникой. – Юми надела короткий жакет, посмотрелась в зеркало и поправила сбившуюся бретельку лифчика. – Бамбук я освоила, верно? Значит, мне больше не нужны уроки.

– Ну…

– Следовательно, – с трепещущим сердцем сказала Юми, – я могу пойти с ними поесть. – Она пристально посмотрела на Художника. – Можно? Пожалуйста…

– Как тебе угодно, – ответил он. – Хочешь куда-нибудь сходить – сходи. Юми, я тебе не хозяин.

То есть выбор за ней? Юми замешкалась.

О чем она думала? Она начала снимать жакет.

– Иди, – сказал Художник. – Юми, не бери в голову. Просто иди. Все хорошо. Тем более я хочу повидаться с Виньеткой.

И Юми пошла. Взволнованная, восторженная, испуганная. Они с компанией направились в лапшичную. Ее новые друзья собирались в другой ресторан, но, заметив, как паникует Юми, поменяли планы. Спустя несколько минут она уже сидела с ними, выложив деньги на стол – Художник посоветовал угостить всех в знак благодарности – и держа в руках меню.

Она заказала лапшу в бульоне, который раньше не пробовала. Если уж окунаться в новые впечатления, то с головой, какими бы необычными и пугающими они ни были. Художник вскоре отправился поболтать с Виньеткой, оставив Юми наедине с четырьмя почти незнакомыми людьми.

Это было захватывающе.

Художники болтали об отпуске, о зарплате, перемывали косточки бригадиру. Юми не отваживалась лезть в эти запутанные дебри. Все, похоже, понимали, что ей неловко просто выходить из дома, и не втягивали ее в разговор. У нее было время с близкого расстояния понаблюдать за общением людей.

Раньше ей такого не позволяли. От нее требовалось держаться особняком. Когда нечто находится под запретом, то непременно кажется загадочным. Так и с людьми. Юми была зачарована тем, как обычные люди шутили, перебивали друг друга, смеялись и… Это напоминало театр с заученными репликами актеров. Откуда все они знают, когда нужно говорить, а когда молчать? Когда шутить, а когда делиться новостями?

Чтобы разобраться, Юми решила сосредоточиться на одном из приятелей. Ей казалось, что Аканэ она уже немножко знает, и поэтому выбор пришелся на Тодзина. Художник рассказывал, что этот парень постоянно демонстрирует девушкам свои мускулы. Юми полагала, что так он привлекает их к спариванию.

Лиюнь говорила, что ей не нужно знать подробностей процесса ухаживания, что это лишь отвлечет от работы, поэтому Юми знала об этом лишь крупицы, подслушанные в детстве. Она понятия не имела, как люди образуют пары. Ей и платье-то было сложно выбрать. Как выбирать партнера? Основываясь на словах Художника, она надеялась, что Тодзин просветит ее на этот счет.

Он действительно любил играть мускулами. Не успели подать лапшу, как Тодзин вскочил и бросился к компании, рассаживавшейся за соседним столом. Там не было ни одной девушки. Один парень был таким же громадным, как Тодзин. Интересно, для борьбы с какими чудищами нужны такие мускулы?

– Гайно, – обратился Тодзин к здоровяку, – ты был прав насчет широчайшей мышцы. Взгляни! – Он стащил с себя рубашку и напряг мускулы.

Юми вытаращила глаза. Одно дело мельком увидеть Художника во время омовения, и совсем другое – это наглядное анатомическое пособие. Она едва не забыла прожевать лапшу. Парни за соседним столом похлопали Тодзину.

– Сколько подходов? – спросил Гайно.

– Четыре по двадцать, – ответил Тодзин. – Но если тягать, наклонившись чуть вперед, а не назад, можно ограничить набор качающихся мышц.

– А я застрял, – сказал другой парень, напрягая руку. – Мне бы еще хоть процент скинуть. Смотри, рельефа почти не видно.

– Да ты отлично выглядишь! – возразил Тодзин и напряг свою руку. – Попробуй разве что жим лежа с обратным хватом.

Юми не могла отвести взгляд. Не то чтобы она находила этих парней привлекательными – скорее, занятными. Она даже не покраснела. У нее просто отвисла челюсть. Как будто в мозгу что-то перегорело и теперь он посылал спутанные сигналы.

– Тодзин! – окликнула Иззи. – Хватит размерами мериться! Новенькая сейчас сломается!

Тодзин обернулся и неожиданно покраснел. Неуклюже натянул майку. Это могло быть представлением для нее и других девушек, как легкомысленно утверждал Художник. Но что-то не складывалось. Юми показалось, что Тодзина больше интересовало обсуждение силовых упражнений с другими парнями. Усевшись обратно, он вполне искренне извинился перед ней.

– Не хотел привлекать к себе столько внимания, – сказал он, потупив взгляд.

– Я… – Юми заикнулась. – Это… гм… с какими чудовищами ты сражаешься?

– Сражаюсь? – переспросил Тодзин. – С чудовищами?

– У тебя впечатляющие мускулы, – сказала Юми. – Они тебе нужны, чтобы… воевать? Драться?

Иззи так расхохоталась, что лапша едва из носа не полетела. Тодзин сильно смутился. Выходит, он застенчив? Но зачем застенчивому человеку так красоваться, если он ни с кем не сражается?

– Ничего подобного, – ответил он. – Я просто занимаюсь самосовершенствованием. Хочу понять, на что способен. Достичь предела возможностей и преодолеть его.

– А что это даст? – спросила Юми.

– Это само по себе достижение.

Тодзин напряг руку так, что проступили вены. Выглядело это почти гротескно, но все равно впечатляюще.

– Наше тело – самый удивительный инструмент. Разве не странно, что люди тратят уйму времени, настраивая двигатель машины, пока он не заурчит как положено, а со своим телом не делают того же?

Юми едва понимала, о чем он говорит. Но заметила, как одобрительно на Тодзина смотрит Аканэ. Отходя за соусом для лапши, Аканэ легонько дотронулась до руки Тодзина и сразу убрала пальцы. Тодзин глуповато улыбнулся и опустил взгляд.

Он действительно стеснялся женщин. Либо так, либо Юми вообще ничего не понимала – что, впрочем, было вполне вероятно. Зато теперь она узнала, как женщина может смотреть на мужчину. Лиюнь ограждала подопечную от людей, но глаза-то у Юми были. Взгляд Аканэ на Тодзина отличался от взгляда голодной женщины, готовой вцепиться в первый попавшийся кусок. А таких вокруг хватало.

Неужели он качает мускулы… без причины? Вот до чего дошло общество, где всю тяжелую работу выполняют хионные линии… Хорошо это или плохо?

– Интересно, – сказала Юми. – Тодзин, когда мой брат о тебе рассказывал, он…

Девушка замешкалась, подумав, что вряд ли стоит об этом говорить. В самом деле, вся компания тут же уставилась на нее с любопытством. Общаться с людьми было тяжело.

– …не объяснил, зачем ты качаешь мускулы, – закончила она.

– Еще бы он объяснил, – с ухмылкой прокомментировала Иззи.

– Юми, прости за вопрос, но где он? – спросил Тодзин. – Обычно твой брат почти каждую ночь патрулирует участок рядом с нашим. Бригадир сказал, он взял отпуск по личным причинам. Но все равно странно, что мы вообще его не видим.

– Он… гм… – У Юми участился пульс.

Позвать Художника, чтобы он придумал для нее отговорку? Юми решила, что сама ответит в его духе.

– У него важные дела. Очень важные.

– Важнее работы? – спросила вернувшаяся Аканэ, передавая Тодзину соус.

– Нет-нет, – поспешно ответила Юми. – Это касается работы. – Она заговорщицки склонилась над столом. – Он разыскивает стабильный кошмар.

Она ожидала, что все ахнут.

Но Аканэ лишь закатила глаза. Тодзин замер, а затем покачал головой. Иззи просто рассмеялась.

– Вы не верите? – прошептала Юми.

Почему все так реагируют на Художника? Неужели он действительно бездарь? Юми заметила, что это уже не злит ее так, как прежде. Теперь она почувствовала жалость. И толику… возмущения?

«Они к нему несправедливы, – подумала Юми. – Может, он и не лучший художник, но он согласился учиться сложению камней. И быстро начал делать успехи».

Ей стало отчасти понятно, почему он обижен на приятелей, ведь их первой реакцией было не беспокойство, а пренебрежение.

– Ладно, ладно. – Иззи протянула какой-то исписанный листок.

Не книгу. Просто огромный лист бумаги.

– Читали?

– Умоляю, только не гороскопы! – простонал Тодзин, бухнув в миску добрую половину бутылки острого соуса.

Всем как будто не терпелось сменить тему и забыть о Художнике.

– Никаких гороскопов за этим столом, – заявила Иззи. – Это конкурирующая продукция. Но тут у меня даже не сериалоскоп. Пишут, что корабль готовится к запуску.

– Еще на прошлой неделе писали, – заметила Аканэ.

– Тогда Пелена была слишком густой, – ответила Иззи. – Теперь точно запустят.

– Не сомневаюсь, – тихо произнесла Масака, – что они окажутся очень-очень дружелюбными.

– Они? – Юми в недоумении оглянулась по сторонам, втягивая лапшу. – Вы о ком?

– Об инопланетянах, – ответила Аканэ. – О тех, кто живет на звезде.

Юми поперхнулась и закашлялась.

– Где? – спросила она, от смущения выпив разом полчашки ячменного чая.

– В твоем городе что, газет нет? – удивилась Иззи. – Мы запускаем корабль в межпланетное пространство! Его сто лет строили и вот достроили.

– Они дружелюбные, – наклонившись, шепотом повторила Масака. – Дружелюбнее некуда.

– Юми, ты правда ничего об этом не слышала? – спросила Иззи. – Не могу поверить. Мне нужен блокнот. Возможно, придется скорректировать твой сериалоскоп…

– Иззи, успокойся, – перебила ее Аканэ. – Не все, как ты, читают газеты от первой до последней строчки.

Как Аканэ умудряется даже за едой оставаться такой утонченной? Нужно ли Юми следовать ее примеру?

Лапшу трудно есть, не хлюпая. А прежде Юми вообще не ела при посторонних, если не считать прислугу.

– А я уверена, что инопланетяне невероятно красивые. – Иззи откинулась на стуле. – Мужчины романтичные, а женщины страстные.

Юми снова поперхнулась.

– Сколько сейчас сериалов про инопланетян идет? – с улыбкой спросил Тодзин.

– Примерно половина от всех, – ответила Иззи. – И инопланетяне там красавцы. Все до единого. Разве не очевидно, что они и должны быть такими?

– Э-э-э… А почему? – спросил Тодзин.

– Я обязательно буду встречаться с инопланетянином. Или с двумя. – Иззи уверенно вскинула голову. – У меня в сериалоскопе так предсказано. С некрасивыми я встречаться не буду.

Юми порадовали смущенные лица приятелей. Не ей одной Иззи казалась странной. Даже Масака с недоумением уставилась на подругу.

– Иззи, твоя логика, – начала Аканэ, – просто… ну…

– Ужасна? – подсказал Тодзин.

– Я искала более политкультурный термин.

– По всей вероятности, ужасна?

– Ничего, скоро увидите, как за меня будут драться крутой инопланетный качок и грудастая инопланетная секс-бомба, – заявила Иззи.

– Извините, – сказала Юми, – мне нужно… гм… отойти. Ненадолго. Я тут вспомнила кое-что.

Она бросилась к барной стойке, где Художник болтал с Виньеткой. Та растягивала пальцами что-то светящееся, вроде веревки, сотканной из света. Юми сразу забыла, зачем подошла, не в силах отвести взгляд от удивительного зрелища. Концы светящейся веревки растворялись в воздухе.

– Твоя духосеть знает, какое тело тебе принадлежит, – говорила Виньетка. – Она сохраняет с ним Связь. Связь формируется со всеми одушевленными – и в меньшей степени неодушевленными – предметами, что тебе встречались. Удобно, да?

– То есть это моя нить? – спросил Художник.

– Ага, – ответила Виньетка. – Не волнуйся, не порву. Я просто ее растягиваю и проверяю, нет ли повреждений. Не вижу, чем еще могу помочь, уж извини. Иногда я совершенно бесполезна. Это все мой узор. По крайней мере, поводок станет длиннее, образно выражаясь.

– Чем она занимается? – шепнула Юми Художнику.

– Пытается сделать так, чтобы мы не дергали друг друга, когда расходимся далеко.

– Все равно будете дергать, – возразила Виньетка, – но расстояние значительно увеличится. Я могу растянуть нить на несколько кварталов без риска для твоей Связи.

Это, пожалуй, было хорошо, но Юми почему-то почувствовала легкое сожаление. Она столько лет была одинока. В глубине души эгоистично мечтала, чтобы появился человек, который никогда не оставит ее одну.

Девушка прогнала эти неблагочестивые мысли.

– Художник, – прошептала она, – ты что-нибудь знаешь о запуске небесного корабля? Все его обсуждают.

– А, ну да, – ответил он. – Это что-то вроде автобуса, который по хиону едет в небо. Его много лет строили. Он направится… – Художник вдруг подскочил и хлопнул ладонью по лбу. – Вот я идиот! Юми, он направится на твою планету.

– И что? – спросила Виньетка. – Никаро, ты ведь не думаешь тайком прокрасться на борт?

– Что? Нет!

– Эх!.. – Виньетка разочарованно вздохнула.

– Вам не кажется, что это подозрительное совпадение? – спросила Юми. – Я попала сюда за несколько дней до вашей экспедиции на мою планету. Вдруг неспроста?

– Постой, – прервала Виньетка. – Юми, а ты уверена, что ты с той планеты?

– Нет, – сказала девушка. – Это версия Художника.

– В тот день, когда мы поменялись, – объяснил Художник, – я глаз не мог отвести от звезды. К тому же все логично. Виньетка, в небе ее планеты гигантский огненный шар!

– Никаро, у большинства планет так, – ответила Виньетка. – У всех, кроме этой.

– Серьезно?

– Ага.

– И на всех жар из земли идет? – спросил он.

– Жар из земли? – Виньетка посмотрела на Юми, и та энергично кивнула. – Нет. Это и впрямь загадочно.

– А могу я быть из другой страны на этой же планете? – спросила Юми.

– Мы исследовали планету, прежде чем высадиться, – ответила Виньетка. – Я не очень-то присматривалась, поэтому вероятность есть, но, по-моему, планета целиком затянута Пеленой. – Она пожала плечами. – Мне больше верится, что ты с другой планеты. Вероятно, с той, что тут рядом крутится. Может, и откуда-нибудь подальше, но Связь редко протягивается на такое расстояние. Мне, например, было невероятно трудно покинуть мой родной мир – очень уж крепкая у меня с ним Связь.

– Перед тем как вы прибыли сюда, вам удалось рассмотреть ту, другую планету? – спросил Художник.

– К сожалению, мы там не останавливались, – ответила Виньетка. – Жар из земли, говоришь?

– Да, и летающие растения! – добавил Художник.

– Круто! – оценила Виньетка. – Хорошо, я попробую проверить. Связь твоей духосети с этой планетой будет слабее, чем та, что соединяет вас двоих, и без специальной техники мне будет ее не разглядеть. У Хойда в багаже есть устройство… – Она развела руками. – Дайте немного времени. Попробую его откопать.

– Тем не менее, – сказала Юми, – люди, собравшиеся лететь отсюда на другую планету – вероятно, на мою планету, – могут быть в этом замешаны. Может, это из-за них духи пошли на такой шаг.

– Ты вроде была уверена, что нас поменяли телами из-за той машины, – заметил Художник.

– А она тоже может быть с этим связана, – предположила Юми.

Удивительно, но Художник кивнул.

– Ты тоже так думаешь? – спросила Юми. – Мы в чем-то сходимся?

– И даже не в одном, – ответил он.

– Что это значит?

– Завтра покажу, – улыбнулся он.

Глава 22

Наутро Художник проснулся бодрым и потянулся. Пол кибитки, на ночь опущенной на землю, был чуть теплым. Он представил, как уютно здесь холодной ночью: укрылся одеялом и нежишься в тепле. Как уголек в костре. Он, конечно, не был готов вот так запросто отказаться от своего мягкого футона, но, по крайней мере, нашел хоть что-то привлекательное в мире Юми.

Ключевое слово – «что-то».

Юми сонно села и поправила ночную сорочку. Художник подошел к двери. Та открылась без его прикосновения, и на пороге появилась Чхэюн со столиком, а за ней – Хванчжи с маленьким подносом еды. Придя заранее, они прислушивались к звукам изнутри, чтобы понять, когда входить.

Художник забрал поднос.

– Спасибо! – сказал он. – Сегодня без вас поем. – Подмигнув им, он захлопнул дверь.

Юми ахнула.

Он сел на одеяла и принялся есть рис майпонскими палочками, хотя служанки всегда пользовались ложкой. Честно говоря, есть рис ложкой и впрямь было странно, но, вероятно, того требовала традиция.

Художник заметил ошарашенный взгляд Юми.

– Что? – спросил он, утирая губы. – Рисинка прилипла? Извини, слишком проголодался.

Он хватал из всех мисок сытные добавки к рису. Сервировка ему нравилась – казалось, он находится на пиру, даром что в каждой миске еды на пару укусов. Изобилие в малых масштабах.

– Художник! – воскликнула Юми. – Я… Ты…

Она едва не задыхалась, лишившись дара речи.

Художник остановился. Он ожидал, что Юми разозлится. Но такого предугадать не мог.

– Юми, дыши, – сказал он. – Все хорошо. Из-за того, что мне захотелось поесть без посторонней помощи, конец света не наступит.

Юми продолжала задыхаться. По ее мнению, конец света как раз наступит.

Он потянулся к ней, но пальцы замерли в миллиметре от ее руки.

– Юми, подумай, чем ты занималась в моем мире. Сама ела, гуляла где хочется. Духи позволили тебе это. Им все равно, кормят меня с ложечки или нет.

Она сидела рядом, схватившись за голову и не глядя на Художника. Ее реакция оказалась эмоциональнее, чем он ожидал. Может, все-таки позвать служанок? Он уже двинулся к двери, но та распахнулась без его помощи.

Снаружи стояла Лиюнь, как всегда выглядевшая безупречно, в широком темно-красном платье с белым бантом. Ни одного волоска не выбивалось из идеальной прически. При этом она выглядела… более изможденной, чем обычно. Под глазами появились мешки. Плохо выспалась?

Лиюнь вошла в кибитку, оставив деревянные сандалии снаружи, и преклонила колени перед Художником, внимательно его осматривая.

– Вы бледны, – заметила она. – Очевидно, еще не поправились после той… болезни. Возможно, вам следует еще поспать, а потом начать день заново. После того как вспомните, кто вы такая.

– Я помню, – ответил Художник и злорадно сунул в рот еще риса. Ох уж эта женщина… – Лиюнь, скажите, имею ли я, как йоки-хидзё, право есть самостоятельно?

– Вы благословлены духами, – ответила Лиюнь, подчеркивая каждое слово. – Вам дарована мудрость по собственной воле следовать их указаниям.

– А если эта мудрость привела к тому, что я стала есть без посторонней помощи? – Он съел еще немного. – Сегодня у меня работы нет, только тренировки. Что вы сделаете, если мне захочется немного расслабиться?

– Я буду следовать за вами, так как несу за вас ответственность. В надежде, что вас не признают непригодной.

Юми снова начала задыхаться.

Художник не отступался. Манеры Лиюнь раздражали его. Есть такие люди-комары – если даже не выведут вас из себя постоянным жужжанием, стоит им начать сосать кровь, как вам сразу захочется их прихлопнуть. Художника бесило, что Лиюнь никогда прямо не говорит о своих намерениях, обходясь холодными полунамеками. Не женщина, а концентрированное высокомерие.

– По-вашему, я непригодна? – спросил он.

– Это не мне решать. – Лиюнь склонила голову в притворной, как показалось Художнику, покорности. – Я лишь слуга.

– Замечательно, – сказал Художник. – Тогда вот как вы мне сегодня послужите. Проследите, чтобы во время трапезы меня никто не беспокоил. Я хочу подумать, как быстрее восстановиться.

– Если вы действительно этого желаете, – медленно произнесла Лиюнь, – и уверены, что на самом деле не хотите следовать должным правилам.

– Отлично, спасибо, – сказал Художник. – Увидимся на ритуальной площадке. Спасибо за помощь.

Лиюнь поднялась и застыла, нависнув над ним.

Он понял намек. И бросил его обратно, ей в лицо:

– А может, раздобудете кисточку, немножко туши и бумаги? Сложите у святилища. Мне что-то порисовать захотелось.

– Порисовать… – сухо повторила Лиюнь.

– Да, порисовать. Благодарю.

Не дождавшись реакции на свою угрожающую позу, Лиюнь, пусть и неохотно, удалилась. Дверь захлопнулась; Художник подполз к Юми.

– Эй! – окликнул он. – Видишь, все хорошо. Она обязана мне подчиняться.

– Я… с трудом… сдерживаюсь… чтобы… не закричать, – задыхаясь, произнесла Юми. – Оставь… меня.

Ну и ладно. Ее мир, ее правила и все такое. Покончив с едой, Художник распахнул дверь и кивнул ошеломленным служанкам, по-прежнему дожидавшимся снаружи:

– Идем.

Они раскинули веера и поспешили за ним к холодному источнику. Секунду спустя из кибитки выдернуло Юми. Художник остановился. Ведь удлинила же Виньетка привязь. Они проверяли…

«Удлинила ее на моей планете, – подумал он. – Здесь, наверное, не работает».

Это было некстати, но Юми просила не трогать ее, поэтому Художник промолчал. Он продолжил путь к источнику, таща Юми за собой. Прибыв на место, служанки сразу же стали раздеваться, но он их остановил.

– И мыться я тоже буду сама, – сказал он. – Давайте мыло… Спасибо. Да, оставьте мою одежду вон на том валуне. Я вас позову, когда буду готова идти к святилищу.

Служанки остолбенели. Он ободряюще улыбнулся и кивком приказал им удалиться. Когда они ушли, начал раздеваться. Юми повернулась к нему спиной, как поступал он, когда переодевалась она, но ее жест был многозначительным. Этих значений хватило бы на энциклопедию.

Он взял поднос с мылом, который мог держаться на плаву, и шагнул в прохладную воду. Художник помнил, в каком порядке нужно применять средства для омовения, и четко следовал ему.

Юми осталась у края водоема. Возник соблазн втащить ее в воду, но Художник поборол его.

– Я решил, – сказал он, намыливаясь, – послушаться тебя. Принять свою роль в твоем мире.

Юми не ответила.

– Раз я здесь, – продолжил Художник, – это означает, что твои духи выбрали меня. Я считал себя суррогатной йоки-хидзё, но ошибался. Я избранный, как и ты. Просто со мной это случилось в более старшем возрасте.

Он взял другое мыло, порошковое, алого цвета. Порошок слегка царапал кожу, и пришлось встать там, где помельче, чтобы дотянуться до нижних частей тела.

Затем он снова погрузился в воду. Юми со вздохом повернулась к нему, сидя на краю. Художник застыл, стесняясь своей наготы, но Юми смотрела не на него, а на свои опущенные в воду ноги. Впрочем, это всего лишь Юми. Чего стесняться? Он взял очередное мыло.

– Хочешь сказать, что теперь тебе не все равно? – спросила Юми. – Но при этом ты решил нарушить порядок?

– Если я избран духами, то почему не могу сам принимать решения? Разве у меня нет такого права?

– Право у тебя есть, – ответила Юми, – но ты не можешь им пользоваться.

– Юми, это верх (низким стилем) лицемерия. – Он покачал головой. – Если я вправе принимать решения за себя, причем на законных основаниях, то мне не должны препятствовать. Лиюнь обязана позволить нам это, даже если сама не согласна. Иначе ее уверения в том, что конечное решение за нами, – ложь. – Он покосился на Юми. – А я знаю, как ты относишься ко лжи.

Наконец Юми вздохнула, стащила с себя громоздкую ночную рубашку (Художник не понимал, как на этой чрезмерно жаркой планете люди могут спать в одежде из такой плотной ткани) и белье и шагнула в водоем. Он придвинул к ней поднос с мылом, чтобы Юми могла сделать духовные версии. Ей нравился этот привычный процесс, несмотря на то что за считаные минуты те исчезали у нее из рук.

Они вершили привычный ритуал, как полагается, моясь спина к спине в десятифутовом водоеме. Художник время от времени передавал Юми поднос.

– Я не могу опровергнуть твои умозаключения, – сказала Юми. – Они весьма логичны. Но я знаю, что ты не прав.

– Это потому, что ты слишком привыкла к такой жизни, – объяснил Художник. – Тебе она кажется нормальной. Иногда только посторонний может заметить, насколько все плохо.

Он услышал, как она окунулась с головой, чтобы смочить волосы, затем выпрямилась. Когда Юми повернулась к Художнику, он подвинул к ней мыло. Она протерла глаза и откинула волосы назад.

– И это, по-твоему, то загадочное нечто, в чем мы сходимся? – спросила она. – Ты заставил меня ждать целый день, чтобы продемонстрировать пренебрежение благопристойностью и правилами приличия? Такое «откровение» на тебя снизошло?

– Мы сходимся в том, – ответил Художник, намыливая волосы, – что нужно иногда расслабляться. Ты сходила поесть с ребятами. Я решил поесть сам.

– Это противоположные действия.

– Но причина у них одна.

– По-моему, можно лишь с большой натяжкой утверждать, что мы в этом сходимся.

– Я решил так сказать забавы ради.

– И забавы ради поставил всех в неловкое положение?

– Разумеется. – Он с улыбкой оглянулся через плечо. – Не знаю, как тебе, а мне было весело.

– Что тут веселого?

– Да просто весело. – Он пожал плечами.

– Художник, ты знать не знаешь, что такое юмор, – покачала головой Юми.

(Она, конечно, была в корне не права. Помните, что сказал поэт? «Не позволяйте чувству юмора мешать хорошим шуткам». Этим поэтом был я. Он сказал это прямо сейчас.)

Затем оба легли на спину и немного покачались на воде, почти не разговаривая. Выбравшись из бассейна, Художник протянул одежду Юми, чтобы та скопировала ее. К счастью, уже надетая одежда никуда не исчезала. Знать бы почему. (Штука в том, что они машинально объединяли одежду со своим актуальным образом, но это к делу не относится.)

Одеваясь, они ради приличия снова встали спиной к спине. Это было забавно, ведь одевание – далеко не самая нескромная часть ритуала.

Художник долго мучился, завязывая бант на платье. Сначала затянул его слишком туго, затем чересчур ослабил и в недоумении уставился на Юми, которая, по обыкновению, легко завязала свой бант простым узлом.

Юми развела руками:

– По крайней мере, я не прогнала людей, которые могут завязать его правильно.

Справедливое замечание.

Вскоре служанки отвели их к святилищу в саду, где парящие деревья толкались, как люди в очереди за билетами на концерт. Всякий раз по приходе сюда Художнику становилось стыдно, ведь они с Юми прерывали работу садовников. Впрочем, кто знает, вдруг те не имели ничего против вынужденных перерывов?

Лиюнь было не видать – медитировать йоки-хидзё полагалось в одиночестве, – но она выполнила просьбу Художника и оставила у святилища свиток, тушечницу и кисточку. Судя по символу на кожаном футляре для кисточки, она взяла принадлежности у мудрецов. Те наверняка были слишком заняты наладкой своей машины, чтобы упражняться в каллиграфии или живописи.

– Зачем это? – спросила Юми, указывая на принадлежности.

– Ну, – ответил Художник, – ты постоянно напоминаешь, что во время медитации нужно очистить разум…

– Это так.

– …что абсолютно невозможно…

– Еще как возможно.

– Но я вспомнил, что иногда мне удается почти избавиться от лишних мыслей. – Он поднял кисть. – Когда рисую.

Юми наклонила голову, с любопытством наблюдая, как он разворачивает свиток, встает на колени и принимается рисовать. Художник ждал, что Юми начнет его упрекать. Раз ей не понравилась его утренняя импровизация, то теперешнее занятие уж точно не придется по душе. Сейчас не рисовать он должен, а кланяться духам или что-то в этом роде. Он еще не совсем понял смысл этой части ритуала.

– Ты в самом деле стараешься, – к его удивлению, тихо промолвила Юми. – Вижу, ты серьезно подумал.

– Очень серьезно, – подтвердил Художник, быстро водя кистью по бумаге.

Несколькими легкими взмахами он начертил кривые линии.

Юми присела рядом.

– Когда я рисовала стебли бамбука, я… находила ритм, и время пролетало незаметно. Почти как в медитации.

– Вот! Значит, я прав!

– Это неправильно, – возразила Юми. – Ты не должен ничего делать. Но… в то же время это правильно.

Медитация

Она наклонилась, чтобы лучше рассмотреть рисунок. Художник пытался минимальным количеством мазков изобразить лицо.

– Это Хванчжи? – спросила Юми.

– Ага. Есть особая техника упражнений, позволяющая лучше видеть формы и черты того, что тебя окружает. Чем меньше штрихов используешь для изображения человека, тем лучше.

– Кажется, это просто, – сказала Юми. – Как будто ты избегаешь лишнего труда, затрачиваемого на полноценную картину.

– Сложнее, чем кажется, – ответил Художник. – Сродни сложению стихов с минимальным количеством слогов.

Юми это сравнение не убедило.

– Вышло симпатично. Но на мой взгляд, как-то небрежно. Не знаю, чем такой рисунок поможет против кошмаров.

– Он и не поможет.

– Тогда зачем…

– Эй! – перебил он и подмигнул. – Я тут медитировать пытаюсь.

Ответным взглядом Юми можно было бы вскипятить воду.

Конечно же, Художник поспешил зарисовать ее выражение – губы, глаза, овал лица. Чтобы оставить на бумаге правильный образ, ему потребовалось лишь несколько быстрых мазков. Художественная скоропись – отдельная форма искусства.

Юми отнеслась к этому спокойно. Художник уже понял, что такого рода подтрунивание ее не задевает – точнее, задевает так, как надо. Чтобы подтолкнуть Юми в нужном направлении, нужно подтрунивать над ней самой, а не над ее статусом или над духами.

Он продолжил рисовать, и вскоре от лиц – их он предпочитал писать с натуры – перешел к проверенному бамбуку. Чем привычнее штрихи, тем лучше, как ему казалось, получится очистить разум.

Незаметно пролетел час.

Когда пришла Лиюнь, Художник осознал, что зарисовал весь свиток бамбуком. Отчасти он был разочарован – надеялся, что, вопреки словам, Юми сможет привлечь духов. Юми говорила, что духов интересуют разные виды искусства, но живопись, насколько ей известно, в их число не входит.

Юми посмотрела на Художника, затем на рисунки. Он как будто слышал ее мысли. Девушка размышляла о том же. Чтобы призвать духов, не обязательно находиться на ритуальной площадке. Эти места предназначаются для сложения камней – так проще. Если духов можно привлечь мастерской картиной, то за час они уж точно бы объявились.

Может, его картина недостаточно мастерская?

Тем не менее Художнику удалось расслабиться. Он с улыбкой скрутил бумагу в свиток и повернулся к Лиюнь.

– Превосходно, – сказал он. – Я буду рисовать каждый день.

– Зачем? – спросила Лиюнь.

– Так пожелали духи, – ответил он.

Услышав это, Юми нахмурилась, но Художник почувствовал, что говорит чистую правду. Духи желают, чтобы он находился здесь и медитировал, а значит, его выбор будет одобрен.

Они с Юми и Лиюнь покинули святилище и вышли из сада в город. На окраине, у ритуальной площадки, стоял большой шатер. Изнутри доносились раздраженные голоса.

– Надо полагать, мудрецы еще не наладили свою машину? – тихо спросил Художник у Лиюнь.

– Да, – ответила опекунша. – Их приезд застал меня врасплох. Эта машина – оскорбление, граничащее со святотатством. Они мне отвратительны.

– Подожди, – сказала Юми. – Что она знает об этих машинах?

– Что вы знаете об этих машинах? – спросил Художник.

– Избранница, вам не о чем волноваться. – Лиюнь взмахнула пальцами. – Машины мудрецов – просто забавные игрушки, ничего более. – Она задумалась. – Однако я возмущена, что они привезли такую во время нашей работы…

Оставив Художника на ритуальной площадке, Лиюнь уселась неподалеку, словно стервятник, дожидающийся, когда мясо достаточно разложится. Художник приступил к тренировке, время от времени отвлекаясь на брань из шатра.

– Точно, мы здесь из-за этой машины, – прошептала Юми. – Думаю, необходимо ее уничтожить, но сначала нужно дождаться подтверждения от духов. – Она посмотрела на Художника. – Не останавливайся! Никаких передышек. Пусть ты и обнаглел настолько, что нарушаешь порядок, это не значит, что я позволю тебе прохлаждаться!

Он застонал, но приступил к тренировке, к прилежному складыванию камней под лучами удивительного солнца. Почему оно до сих пор не выгорело? Чем же оно питается?

Спустя несколько часов служанки принесли обед. Он вновь не позволил Чхэюн и Хванчжи покормить себя, но благодушно разрешил сидеть рядом и подавать приборы и салфетки. Взгляд Лиюнь был способен расплавить камень.

– По-прежнему волнуюсь, что она объявит нас непригодными, – прошептала Юми, когда служанки унесли столик, – и отправит к своему начальству на особую проверку. Обычно этому подвергают старых и больных йоки-хидзё.

– А что будет с ней самой? – спросил Художник.

– Придется стоять в очереди вместе с другими безработными опекунами, пока для нее не найдется новая йоки-хидзё.

– Ага, чтобы воспитывать ее с раннего детства. Юми, ей непросто решиться на такой шаг. Готов поспорить, что у нас есть еще не один месяц, а то и год, прежде чем Лиюнь сдастся. Ей ни к чему рушить собственную жизнь.

– Ни к чему, – согласилась Юми, – но пойми: Лиюнь сделает так, как до́лжно. Она строга не только ко мне, но и к себе.

Художнику хотелось поспорить, но… Юми, скорее всего, была права. Лиюнь из тех, кто пьет собственный яд. Хотя бы для того, чтобы повысить иммунитет.

– Прости, что доставил сегодня проблемы, – сказал он. – Наверное, стоило посвятить тебя в мои планы. Но я подумал, раз тебе ничто не мешает наводить шороху в моем мире, то и я вправе поступать так же.

– Возможно. – Юми постучала по камню, намекая, что Художнику нужно продолжать упражнение. – Но есть разница. Художник, у тебя мое тело. Твои поступки считают моими поступками. В твоем мире все иначе.

Он задумался и понял, что действительно уникальным образом влияет на судьбу Юми. Но еще сильнее уверовал в то, что поступил правильно. Хотя бы ради собственного психического здоровья.

Впрочем, в качестве извинения он решил усердно выполнять указания Юми. Ему удалось составить башню из двенадцати камней, и не простой столбик, а довольно вычурную, с изюминкой. До сложных конструкций, удававшихся Юми, было далеко, но Художник все равно гордился собой.

К тому времени Лиюнь куда-то ушла, и в кибитку его сопроводили служанки. В теле ощущалась приятная ломота, как после успешного выполнения трудной задачи. Например, преодоления долгого пути. Или придумывания остроумной шутки.

Художник вспомнил, что именно такие ощущения описывал Тодзин после тренировок. Жаль, что его здесь нет. Тодзину бы понравилось поднимать камни; не нужно долго слушать его разговоры про подходы и мускулы, чтобы понять, какой он фанатик.

В кибитке Художник кивком попрощался со служанками. Чхэюн подала ему выглаженную ночную рубашку.

– Вы изволите одеться самостоятельно?

– Да, – ответил он.

– Избранница, оставьте одежду снаружи, мы ее выстираем и выгладим. – Чхэюн поклонилась и вышла.

А вот Хванчжи мешкала. Художник задержался в проходе. Он почти не разговаривал со служанками и, к своему стыду, толком их не различал – только по внешности, не по характеру. Хванчжи была ниже ростом и чуть полнее.

Юми с любопытством выглянула из-за его плеча.

– Хванчжи? – спросил Художник. – Тебе что-то нужно?

Тут девушка церемонно поклонилась до земли, подложив под колени сандалии, а под руку – платок. Как вы уже могли заметить, здешние жители прибегали ко всевозможным ухищрениям, чтобы не обжечься.

– Достопочтенная Избранница, – начала она, – если Лиюнь станет спрашивать или намекать, вы же объясните ей, что перемены в вашем поведении – не моя вина?

– Разумеется, – ответил Художник. – Хванчжи, с чего бы ей так думать?

– О! – воскликнула Хванчжи. – Избранница, прежде чем поступить на службу к вам, я служила у йоки-хидзё Дуким. Она открыто выступала за реформы.

Художник покосился на Юми, но та помотала головой и развела руками.

– Какие реформы? – спросил Художник.

Хванчжи резко подняла голову.

– Я думала, вы слышали… То, как вы себя ведете… – Она вытаращила глаза и вскочила на ноги, словно хотела броситься в бегство.

Художник схватил ее за руку. При этом потерял равновесие и едва не свалился на раскаленные камни.

– Хванчжи, в последнее время я мало что понимаю. Пожалуйста, мне нужно знать. Обещаю, что ничего не расскажу Лиюнь.

Служанка нерешительно оглянулась. Художник выпустил ее руку, показывая, что не будет мешать, если Хванчжи захочет уйти. Но та осталась.

– Я думала, вы наверняка слышали… – произнесла она тихо. – Некоторые йоки-хидзё…

– Сами едят и сами одеваются? – предположил Художник.

– Сами решают, что им делать, – кивнула Хванчжи. – Живут как заблагорассудится, пока не пожелают выйти в отставку. Это правда.

– Нет! – Юми шагнула на землю без сандалий, но даже не заметила этого, ведь жар ее не беспокоил. (В этом очевидное преимущество духов.) – Нет, это… это…

– Неправда? – произнес Художник.

– Достопочтенная Избранница, – в панике затараторила Хванчжи, – что вы, я никогда бы не стала вас обманывать. Это правда. Раскольничество – общеизвестный факт. Все о нем знают. Видимо… кроме вас.

– Лиюнь столько лет обучала меня, – сказал Художник, – но ни словом не обмолвилась о раскольничестве.

– Она и другие консервативные опекуны держат это в тайне от своих Избранниц, – объяснила Хванчжи. – Для Лиюнь крайне важно охранять традиции. Ее единомышленники прикладывают к этому все силы. Нельзя забывать о прошлом.

– Сколько, – хрипло проговорила Юми. – Сколько этих раскольниц?

Художник спросил.

– Ах! – Хванчжи отвела взгляд. – Почти все, о достопочтенная Избранница. Думаю, из четырнадцати нынешних йоки-хидзё лишь одна, не считая вас, придерживается консервативных взглядов. Вам, конечно, об этом не говорили, но реформаторское движение… существует уже давно. Лет двести. Большинство считает, что нет причин держать йоки-хидзё в строгости.

Всего четырнадцать йоки-хидзё? Художник отметил эту любопытную информацию. Страна Торио может быть меньше, чем ему представлялось. Но другой факт важнее.

В здешней религии существует раскол.

Уже двести лет.

Художник едва не рассмеялся. И рассмеялся бы, если бы не выражение крайнего ужаса на лице Юми. Она осознала, что ее предали. Как?! Почему никто ей не открыл правду?!

«Вся ее жизнь – ритуал, – подумал Художник. – Кто бы ей рассказал? С кем она могла хотя бы (низким стилем) поговорить?»

Юми рухнула на колени, и у Художника защемило сердце.

– Но… – сказала она. – Но как же духи? Они ведь не слушаются тех женщин?

Не успел Художник повторить вопрос, как Хванчжи снова затараторила:

– Нет-нет. Не так, как слушаются вас. Не волнуйтесь, достопочтенная Избранница. Вы сильнейшая йоки-хидзё. Это всем известно. Моя прежняя йоки-хидзё до выхода в отставку в среднем всего лишь десять духов зараз призывала.

Юми совсем поникла.

– Десять… А у меня в среднем двенадцать. Лиюнь говорила, что у других от силы пять-шесть. Значит…

Значит, духи не игнорируют призывы женщин потому лишь, что те решали принимать пищу без посторонней помощи. Художник должен был торжествовать. Но вместо этого ему стало горько.

– Другие… просто выходят в отставку? – спросила Юми. – Мне говорили, что это невозможно. Что они работают до самой смерти.

– Они договорились выходить в отставку в семьдесят лет, – ответила Хванчжи, когда Художник повторил вопрос. – Признаюсь, даже в преклонном возрасте им вряд ли так же тяжело, как вам. У них ведь… – Хванчжи поморщилась, – есть выходные. Они берут отгулы когда заблагорассудится. Дуким почти все время, что я ей служила, работала через день.

– Выходные, – повторила Юми, а за ней и Художник. – Для чего?

– Да для чего угодно. – Хванчжи пожала плечами. – Простите, достопочтенная Избранница.

– Пожалуйста, поблагодари ее, – попросила Юми, кланяясь Хванчжи. – Художник, поблагодари ее. Она единственный человек, не утаивший от меня правду.

– Спасибо, – прошептал Художник. – Я искренне благодарю тебя, Хванчжи. Никто не узнает, что ты мне об этом рассказала.

Хванчжи кивнула и повернулась, беспокойно оглядываясь по сторонам, как будто в любой миг откуда-нибудь могла выскочить Лиюнь.

– Видно, – прошептала Юми, глядя на Художника со слезами на глазах, – ты был прав. Молодец.

– Юми… – Он потянулся к ней, но замер.

Не хотелось взваливать на нее свои чувства. Неподходящее время.

– Пожалуйста, – попросила Юми, – не мог бы ты войти и лечь спать? Мне срочно требуется побыть кем-нибудь другим.

Глава 23

Через два дня, когда они вновь проснулись в мире Юми, ей стало чуть лучше. День в мире Художника девушка провела в медитации, пока тот слонялся по городу, пользуясь свободой, обретенной благодаря Виньетке.

Он быстро и непринужденно привык к этой новой свободе. Тесно ли ему в мире Юми, где они не могут разойтись дальше чем на десяток футов? Как он относится к тому, что она целый день просидела, размышляя, в его комнате?

Юми подошла к окну и выглянула на улицу, пока Художник принимал у служанок завтрак. Жаркие области земли совсем раскалились, и крестьянские посевы поднялись в небо. Растения кружились, точно дети, играющие под редким весенним дождем. Юми смотрела, как они парят, и завидовала их независимости. Даже садовые растения пользовались большей свободой, чем она.

Но Юми прогнала эти мысли, не дав им завладеть сознанием. Давила свои стремления, свои мечты, свою тягу к странствиям, пока они не расплющились до толщины бумажного листа и не были сложены в стопку в глубине ее души.

«Несмотря ни на что, это у меня на уровне инстинктов, – подумала она, слушая, как Художник ест. – Я знаю, что мне лгали. Но мое обучение продолжается. Печальный факт».

Обман держит человека в плену надежней, чем любая тюрьма.

В дверь тихо постучали, и Юми повернулась, прислушиваясь. Кому понадобилось стучать? Сколько она себя помнит, люди просто входили к ней, когда нужно.

– Войдите! – крикнул Художник.

На пороге возникла Лиюнь, одетая в безупречное бело-синее платье. Ее руки тонули в длинных рукавах церемониального тобока.

– С вашего разрешения, Избранница, – с поклоном произнесла она.

Художник махнул майпонскими палочками, приглашая ее войти. Лиюнь оставила сандалии снаружи и склонилась перед Художником. Кому-то ее поза могла бы показаться виноватой. Однако Лиюнь не сумела полностью согнуть спину, ее локти были чересчур напряжены, а голова опустилась лишь на несколько градусов. Номинально это была поза, в которой приносили извинения – в самом узком смысле.

Лиюнь действительно чувствовала себя виноватой – в той же степени, что и командир танка, пальнувшего по вашему дому. Пусть он не прав, но он в танке.

– Как вы узнали? – спросила наконец Лиюнь.

Художник не оторвался от еды, лишь покосился на Юми, позволяя ей ответить.

Юми благодарно кивнула.

– О чем, Лиюнь? – сказала Юми.

Художник повторил ее слова с полнейшим равнодушием. Как ему это удалось? Юми бы скисла от одного взгляда опекунши.

– О реформаторах.

Внутри Юми как будто натянулась струна и оборвалась, когда Лиюнь призналась в обмане. До сего момента девушка в глубине души надеялась, что Хванчжи все выдумала или была введена в заблуждение.

– Я… – начала было Юми.

– Не знаю, кто это был, – солгал Художник с такой легкостью, что Юми встревожилась. – Кто-то счел, что со мной обращаются несправедливо, и оставил записку несколько недель назад. Без подписи. Вероятно, просто кто-то из участников.

Лиюнь легко проглотила эту ложь.

– Не стоило обучать меня чтению, – сказала Юми, и Художник повторил. – Так было бы проще держать в неволе.

– Вы не невольница, – возразила Лиюнь. – Вы…

– Слуга, верно? – ответила Юми, и Художник повторил. – Я знаю.

– Значит, в этом причина вашего… – Лиюнь перевела дух, – странного поведения в последнее время?

Художник посмотрел на Юми.

– Да, – сказала та. – В некоторой степени.

Обман и ей дался легко. Пугающе легко.

– Хорошо. – Лиюнь кивнула и поднялась, чтобы уйти. – Избранница, я встречу вас у ритуальной площадки, чтобы выслушать ваши пожелания на сегодняшний день.

– Подождите, – остановила ее Юми устами Художника. – Это все? Вы больше ничего не хотите сказать?

– Молодежь всегда ищет способ выйти за рамки дозволенного, – ответила Лиюнь, надевая сандалии. – Я надеялась, что вы не поддадитесь искушению, но перед духами все мы слабы. – Она посмотрела на Художника. – Мы остаемся слугами народа. Даже самые вольнодумные йоки-хидзё не пренебрегают своими обязанностями. Наша работа продолжается. Я знаю, что вы прекрасно воспитаны и преодолеете эту блажь.

Юми тихо ахнула. Лиюнь не была с ней так прямолинейна с первых лет обучения.

Опекунша направилась к выходу. У Юми слова рвались из горла – пылкие, не способные удержаться внутри.

– Лиюнь!

Женщина обернулась, когда Художник повторил оклик.

– Другие йоки-хидзё живут со своими семьями? – спросила Юми. – Возвращаются домой? Хотя бы навещают?

– Такое случается, – ответила Лиюнь. – Некоторые особенно… легкомысленные йоки-хидзё проводят с родными пару недель в год. – Она выдержала паузу. – Юми, вам бы это не понравилось. Страдать бездельем в обществе совершенно чужих людей? Незнакомцев, притворяющихся родителями? Вам будет тоскливо.

– А вы не думали, что мне бы хотелось иметь право самой решать? – спросила Юми через Художника.

– У вас есть это право, – ответила Лиюнь. – И всегда было. Простите, что не направляла к решениям, способным погубить.

Она вышла.

– (Низким стилем) Ненавижу эту женщину, – пробормотал Художник.

– Пожалуйста, не говори так, – прошептала Юми.

– Ты ее защищаешь? – Художник поднялся. – После всего, что она с тобой сделала?

– Она мой… – Юми не нашла сил произнести слово. – Она меня воспитала. Как умела. Кроме того, она права. Я остаюсь слугой народа и духов. Ничего не меняется.

– Ничего?

– Ничего важного.

– Юми, твое счастье еще как важно.

– Думаешь, я стала счастливее? Художник, посмотри на меня и скажи, выгляжу ли я счастливой?

Он посмотрел ей в глаза и отвел взгляд.

– Ладно, – произнес он наконец. – Думаю, ты станешь счастливее, когда минуют трудные времена. Уверен, что духи тоже так считают. Может, нас вообще поэтому вместе свели? Чтобы ты научилась быть свободной?

– А может, из всех йоки-хидзё они выбрали меня, потому что я приучена беспрекословно подчиняться их воле? Очевидно, это качество встречается реже, чем я думала.

Лиюнь оставила дверь открытой, и Юми вышла из кибитки. Художник догадался последовать за ней, иначе ее непременно втянуло бы обратно.

У холодного источника Юми скинула одежду и вошла в воду, погрузилась с головой, позволяя мягкой прохладе окутать себя. Повернувшись на спину, она всплыла, глядя в небо, где кружились растения, которым не позволяли разлететься бдительные вороны и летуны. Растения были далеко, как будто на другой планете.

Художник мыться не стал. Он тоже лег на воду, чтобы молча дрейфовать рядом с девушкой.

Та зажмурилась и постаралась не всхлипывать слишком громко. Если Художник и услышал, то не подал вида.

– Я рада, – прошептала она наконец, – что узнала правду. Хоть и больно осознавать, что меня так долго обманывали. Хоть это и не принесло мне мгновенного счастья. Я рада, что узнала. Спасибо тебе за то, что стремился к правде.

– Я не стремился к правде, – прошептал он в ответ. – Я просто чуть не спятил от раздражения и повел себя безрассудно.

– Таким тебе и следует быть, – сказала Юми. – Может, ты угадал. Может, духи старались ради меня.

Ей было нелегко представить, что это правда. Тысячи йоки-хидзё прожили жизнь, следуя традициям, как Юми. Если духам не нравится, что их слуг держат в черном теле, они наверняка бы давно вмешались. Перемены в отношении к йоки-хидзё были скорее культурными, нежели доктринальными.

Это порождало неприятный вопрос: а есть ли вообще духам дело до людей? Юми общается с ними, взаимодействует, передает прошения. Мышление духов отличается от мышления людей. Их восприятие тоже другое. Так с чего их должно волновать, сама она ест или с посторонней помощью?

Ее слепая вера в систему не позволяла задаваться этим вопросом ранее. Теперь барьер сломан. Можно ли ей посетить столицу? Встретиться с семьей? Завести друзей? Может ли она начать хотя бы подобие нормальной жизни?

Что вообще подразумевается под «нормальной жизнью»?

– Каково это? – тихо спросила она. – Каждый день самому выбирать, чем заняться?

– Ты ведь уже попробовала чуть-чуть в моем мире. Вот, как-то так.

– Это наверняка сложно, – прошептала она. – Просто взять и… сделать, что хочется. Подружиться, с кем хочется. Выбрать профессию. Я бульон-то для лапши выбрать не могу, а у тебя все выходит легко. Почему?

– Юми… это не так легко, как тебе кажется.

Она повернула голову и посмотрела, как он дрейфует на воде, глядя в небо. О чем он думает, наблюдая за парящими высоко в небе растениями? За бабочками, разлетающимися во все стороны, когда рядом проносятся вороны, раскручивая соседние растения? Видит ли он свободу – или нечто иное?

– Возможность поговорить с кем угодно, – сказал Художник, – не означает, что ты всегда найдешь, что сказать.

– Поэтому у тебя натянутые отношения с другими художниками? Каждый из вас мог бы так много всего сказать, что не знает, что и сказать?

– Вроде того.

– Ты мог бы подружиться с кем-нибудь еще.

– Я никогда этого не умел, – тихо признался Художник, покачиваясь на воде. – Дружить должно быть легко. На кого ни посмотри, всем это удается. Но если так… то почему у меня не получается?

– Может, ты недостаточно стараешься? – спросила Юми.

– Мои родители тоже так говорят. Что я просто должен… пробовать. «Поговори с кем-нибудь!» – твердят они. Ну, я говорю. Собираюсь с духом, неловко подхожу и начинаю нести чушь, выставляя себя дураком. Люди надо мной смеются. А родители потом заявляют: «Сынок, надо было по-другому». А как по-другому? – Он посмотрел на Юми. – Понимаю, звучит нелепо. У меня была куча возможностей. Я свободен, больших трудностей в жизни не испытываю. Но… мне всегда казалось, будто я стою перед прозрачной стеной. Вижу, как за ней развивается мир, даже внушаю себе, что являюсь его частью. Но преграда никуда не девается. Отделяет меня от других. – Он отвел взгляд. – Звучит глупо, правда?

– Ничуть… – Юми закрыла глаза. – Художник, мне знакомы эти невидимые стены.

Она протянула руку, едва не коснувшись его. Почувствовала, как он тоже потянулся к ней, но остановился. Тут Юми задумалась. Она могла осязать воду и плавать, потому что чувствовала, что способна на это. По той же причине она могла переодеваться.

Можно ли по аналогии сделать так, чтобы прикоснуться к нему? Она попробовала дотронуться до пальцев Художника.

Не сработало. Она почувствовала не пальцы, а все ту же дрожь, тот же всплеск тепла, промчавшийся по ее руке и ударивший в самое сердце. Юми ахнула и от неожиданности вскочила на ноги. Затем погрузилась в воду по шею. Художник тоже забарахтался и повернулся к ней, весь мокрый.

– Художник, – с энтузиазмом сказала Юми, – давай нарушим правила. Даже Лиюнь признала, что я могу это сделать! Давай попробуем.

– А чем я, по-твоему, занимаюсь? – ответил он, вытирая лицо.

– Давай нарушим правила по-крупному. – Юми вытаращила глаза. – Сделаем что-нибудь безумное. Что-нибудь неожиданное.

– Например?

– Не знаю! Придумай! Кто из нас обладает свободой выбора?

Художник вздернул бровь.

– Ну ладно, я тоже, – согласилась Юми, – но у меня она условная. Давай! Чем займемся?

Он поразглядывал ее, затем залился густой краской. С чего бы?

А-а…

– Серьезно? – Она плеснула в него водой. – Ты об этом подумал?

– А чего удивляться? – Художник развел руками, покачал головой и взял мыло, чтобы наконец приступить к положенному омовению.

Юми задумалась над своим внезапным желанием нарушить правила и вскоре почувствовала себя глупо. Что бы она сделала, если бы осталась одна? Ходила бы по городу и обзывала прохожих? Глазела бы на всех и каждого, вместо того чтобы опускать взгляд? Но даже такие идеи показались ей отчасти заманчивыми.

– Может, попробуем разузнать, чем занимаются в шатре мудрецы? – предложил Художник.

– И как мы это сделаем? – Юми встала и потянулась за моющим средством. – Просто спросим их?

– Гм… нет, – улыбнулся Художник. – Спрашивать мы не будем.

– Что тогда?

– Проберемся к ним в шатер, – он изобразил крадущуюся походку двумя пальцами, – и осмотрим оборудование. Или сломаем.

У Юми отвисла челюсть. Шероховатый мыльный порошок посыпался сквозь пальцы.

– Что? – Художник уставился на девушку, заметив ее реакцию.

– Художник, это противозаконно!

– Ты же сама предложила сделать что-нибудь против правил!

– Я имела в виду нарядиться и пройтись вприпрыжку перед горожанами! – Она поникла, представив, как сильно будет смущена. – Может, прикрывшись веером. Или парой.

– Духи чего-то от нас хотят, – сказал Художник, – и то, как ты принимаешь пищу, к делу наверняка не относится. По-прежнему думаешь, что наша задача связана с той машиной?

– Да. – Юми кивнула и окунулась в воду, чтобы смыть мыло.

– Тогда нам нужна информация, – заявил Художник. – Итак…

Юми приблизилась к нему, улыбаясь. Она подняла руки к подбородку, прижав локти к бокам.

– Я согласна на твое предложение. – (В конце концов, это, скорее всего, желание духов.) – Но как мы проберемся туда незамеченными?

Это будет хорошей проверкой. Если откровенное нарушение закона не разозлит духов, значит их не разозлит ничто, кроме прямого оскорбления.

– Хорошо, что каждый день нас оставляют одних на несколько часов. – Художник с улыбкой посмотрел на Юми. – Да еще и в таком месте, куда никому нельзя заходить и откуда прогоняют даже работников, чтобы не подглядывали. Удобно, да?

Юми кивнула, смущенная своим энтузиазмом. Ей с трудом удалось дотерпеть до конца омовения и одевания. Еще никогда она не сменяла одно мыло другим с такой умопомрачительной скоростью. А вот Художник, кажется, вовсе не волновался, пока Чхэюн и Хванчжи сопровождали их к саду и святилищу среди парящих деревьев. На этот раз он не прикоснулся к принадлежностям для рисования, а сразу преклонил колени, дожидаясь, когда служанки удалятся.

Тогда он переглянулся с Юми, которая энергично закивала, чувствуя, как сердце – которого в духовной форме у нее, конечно, не было, но казалось, что есть, – торопливо забилось, а руки задрожали. Она готовилась совершить нечто крайне неправильное!

Первым делом Художник взял свои сандалии, снял чулки и обмотал ими деревянную обувь.

– Не получится прокрасться, если топать при каждом шаге, – объяснил он.

– Ого, – впечатлилась Юми. – А ты знаток.

– В сериалах видел. – Художник покраснел. – Там люди обычно обувь снимают, но я решил сделать так, чтобы не орать от боли на каждом шагу.

Он надел сандалии и убедился, что они стали гораздо менее шумными. (Если вы сейчас пытаетесь понять, насколько горяча земля в Торио, то поспешу уточнить: камень в тамошних селениях не способен воспламенить ткань. Он обожжет кожу, если вы решите постоять на нем голыми ногами, но от короткого прикосновения вреда не будет, разве что в наиболее жарких областях.)

Художник кивнул Юми и двинулся прочь от святилища. Девушка мешкала. Это был переломный момент. Готова ли она пойти вразрез с нормами поведения, которым ее учили с детства?

Зажмурившись, она шагнула следом. Приоткрыла глаз, затем второй. Художник не замечал ее переживаний. Он приблизился к одному из наиболее толстых деревьев и толкнул его пальцем, заставив закружиться на цепи.

– Как, говоришь, эти деревья летают? – спросил он.

– На восходящих воздушных потоках.

Он качнул пальцем другое дерево.

– Они удивительно легкие. Я думал, нужно больше усилий, чтобы повернуть их, хоть они и парят. – Он тронул еще одно и отпрянул, уставившись на ладонь.

– Что случилось? – спросила Юми.

– Я как будто часть веса потерял, когда дотронулся, – ответил Художник и обхватил ствол обеими руками. – Невероятно! Чувствую себя воздушным шариком.

– Чем?

– Покажу как-нибудь, – пообещал он, отпуская дерево. – Юми, эти деревья парят не только благодаря воздушным потокам, но и умеют снижать свой вес.

(Он был прав. Если вам интересно, как они это делают, то вот подсказка. Растения в мире Юми не попирают законы физики; они обходят их стороной, пока физика увлечена интересным сериалом. Скорее всего, это сериал о маятниках. Физика просто обожает маятники.)

Все сильнее ощущая греховный восторг, Юми следовала за Художником среди прикованных цепями ленивых деревьев, между которыми то тут, то там открывались тропинки. Она быстро сообразила, что не имеет понятия, как устроен город, знает лишь, что в центре сада находится паровая скважина, что холмы, где притаился холодный источник, расположены к западу, а сад – к югу. Впрочем, Художник ориентировался заметно лучше. Возможно, этот навык развивается, когда тебя не водят повсюду служанки.

Им удалось обойти участки, где работники собирали с деревьев орехи. Художник довел Юми до окраины сада у восточной границы города, невдалеке от ритуальной площадки, и присел под деревом.

Они преодолели большую часть пути до шатра мудрецов, но оставалось еще добрых полтораста футов. Предстояло идти по горячим камням, а еще перелезть через ограду площадки. За шатром приковали три раскидистых дерева, чтобы предоставить мудрецам тень. Под ними можно было спрятаться, но лишь в случае, если удастся незамеченными пересечь открытое пространство.

Художник посмотрел на ритуальный тобок. Платье было яркое, желто-красное.

– Оно бросается в глаза, – сказал он.

– В этом весь смысл, – объяснила Юми.

Художник кивнул. И снял платье.

Юми ахнула. Не из-за того, о чем вы подумали. Они все-таки мылись вместе каждый день. Вдобавок под тобоком было еще три слоя одежды. Но она уже считалась нижним бельем.

– Что ты делаешь? – возмутилась она, когда Художник стянул и вторую юбку. – Прекрати!

Он ухмыльнулся и указал на последний слой одежды – тонкие светло-коричневые шелковые штаны, отдаленно напоминающие панталоны, и свободную зеленую сорочку, тоже шелковую, блестящую и достаточно откровенную. Под ней оставалась лишь нагрудная повязка.

Юми взмолилась, чтобы на этом Художник остановился.

– Это похоже на местную мужскую одежду, – заметил он.

– Вовсе нет, – возразила Юми. – Мужская одежда совсем другая.

– А по-моему, похоже. Думаю, с расстояния меня примут за садовника, уходящего с работы.

– А если приглядятся, то увидят меня, полуголую, и решат, что я спятила!

Художник посмотрел в сторону шатра, как будто все равно собирался направиться к нему, но не шелохнулся. Он перевел взгляд на девушку.

– Юми, если хочешь бросить эту затею, сейчас самое время, – сказал он. – Я с твоей жизнью играю. Если меня поймают, с последствиями придется жить тебе – при условии, что мы рано или поздно поменяемся обратно. Итак… мне остановиться? Или нет? Выбор за тобой.

Предоставить ей выбор было крайне плохой идеей.

Но она испытывала азарт. И целеустремленность. Одновременно. Поэтому, не успела Юми толком все обдумать, как тоже скинула платье и слой нижнего белья, оставшись только в шелках.

– Иди! – скомандовала она.

– А ты-то зачем разделась? – спросил Художник. – Ты же невидимая.

– В знак солидарности! – Она глубоко вздохнула и двинулась вперед по камням.

Юми привыкла, что люди мгновенно узнавали йоки-хидзё. Поэтому прежде не верила ни в какую маскировку.

Но она успела пожить в мире Художника. Побыть нормальной уже полторы недели. По крайней мере, по половине каждого дня, что она там провела. Может быть… Художник прав и никто не заметит?

Но она все равно ощущала себя полевой мышью. Крошечной зверушкой, выпавшей из гнезда в рисовом кусте на горячие камни среди бела дня и теперь отчаянно ищущей местечко повыше на виду у ястребов и ворон. Обжигаясь на каждом шагу.

Любой отдаленный звук казался ей сигналом тревоги. Она была уверена, что многие местные жители уже помчались за Лиюнь. Вскоре всем станет известно, что йоки-хидзё свихнулась и бегает по городу в одном нижнем белье.

Художник неторопливо следовал за ней.

– Быстрее! – прошипела Юми.

– Спешка – враг скрытности, – возразил он. – Доверься мне. Я минимум трижды видел такое в сериалах.

– Трижды? И это весь твой опыт? – Юми подскочила, когда по ней скользнула тень купы рисовых кустов.

Это была му́ка. Дурманящая мука. Несмотря на внешнее спокойствие, Художник по мере приближения к выбранному укрытию все больше поддавался соблазну ускориться. Буквально пробежав последние несколько футов, он спрятался за стволом раскидистого дерева.

Юми надеялась, что деревья скроют их. Деревья так и норовили сорваться с цепей, чтобы убраться подальше от горячих камней, окружающих ритуальную площадку. Утерев пот со лба, Художник отряхнул руку, и капли мгновенно испарились с земли.

– Никогда не пойму, как вы здесь живете, – прошептал он. – Но мы…

Он сбился, увидев выражение лица Юми. Ее сердце гремело, как ритуальный барабан, нервы отплясывали, как танцоры перед духами, а глаза горели кострами ночного праздника.

– Что с тобой? – спросил он.

– Это самый дурной поступок в моей жизни! – воскликнула Юми, воздев руки к небу. – Это прекрасно!

– Тебе и правда нужно чаще гулять.

– Я стараюсь! – ответила Юми, не в силах сдержать улыбку. Затем сложила руки у горла и еще сильнее вытаращила глаза. – Давай сбежим! Вдвоем! Во внешний мир, как в историях, что рассказывала Самчжэ…

– Вообще-то, я предпочитаю сходить хотя бы на одно свидание с девушкой перед побегом с ней. Я, знаешь ли, традиционалист.

– Я не то имею в виду, – огрызнулась Юми (низким стилем). – Просто… ощущаю такую свободу! Это пугает. Им все равно. Духам правда все равно.

– Насчет этого не уверен. – Не высовываясь из-за ствола, Художник указал на шатер, установленный на платформе в нескольких футах над землей. – Это духи дают вам вещи вроде платформы? Безвозмездно? Бесплатно?

– Бесплатно, – ответила Юми. – Когда мы их призываем, они искренне предлагают помощь. Думаю, им любопытно и забавно наблюдать за нами.

– То есть им не все равно, – заключил Художник. – Ты им интересна. Хоть и не все то правда, что вы о них нафантазировали.

– Ладно, – улыбнулась Юми. – Что дальше? Как нам пробраться в шатер?

– Я подумал, что ты просто туда войдешь.

– Я? Почему я?

– Юми, ты сейчас в прямом смысле слова призрак.

– А! – Девушка осмотрела себя и, хотя на ней было примерно столько же одежды, сколько она носила в мире Художника, покраснела от смущения. – Пожалуй, это удобно.

– Чтобы шпионить? Это очевидное преимущество.

Художник посмотрел на шатер. Тот был просторным – прямо-таки павильон из плотной парусины. Построенный на деревянной платформе футов двадцати шириной, он держался над камнями благодаря специальным устройствам.

– Интересно… – произнес Художник.

– Что?

– Просто… мы занимаемся тем же, чем кошмары у меня дома. Крадемся, прячемся, следим за людьми. – Он нахмурился. – Кошмары умеют проходить сквозь стены. Что, если… – Он посмотрел на Юми.

Та понимающе кивнула. Затем, напомнив себе, что никто ее не видит, выскользнула из-за дерева и прошла последний отрезок пути до шатра. Она не обмотала тканью свои сандалии, поэтому те клацали по камням.

Но звук был ненастоящим. Сама Юми была не всецело настоящей. Когда она пыталась за что-нибудь ухватиться, рука проходила насквозь, если только не прикладывались мысленные усилия.

Достигнув шатра, она поклонилась духам летательных устройств и ступила на край парящей деревянной платформы. Затем решительно шагнула прямо в парусиновую стену.

Стена столь же решительно оттолкнула ее.

Юми уставилась на ткань, почесала нос. Может быть, она подошла к шатру без должного уважения? Юми поклонилась стене настолько низко, насколько смогла со своего узкого насеста.

– О парусиновая стена, – произнесла она, – окажи мне любезность…

– Ты что делаешь? – прошипел сзади Художник.

– Обращаюсь к стене.

– Что?!

Она повернулась и указала на шатер.

– У всего есть душа, и душа стены сродни духам. Во всех неживых предметах обитают духи! Поэтому…

– Юми! – прошипел Художник.

– …они превращаются в статуи, когда мы просим их об услуге. Поэтому их привлекают камни. Это…

– На руку посмотри!

Юми замешкалась, затем посмотрела на руку, которая прошла сквозь ткань, пока девушка жестикулировала. Ого! Неужели обращение возымело эффект? Или…

Или она просто отвлеклась? Виньетка говорила, что они осязают те предметы, к которым прикасаются осознанно, от которых ожидают вещественности. Так может быть…

Она зажмурилась и шагнула вперед, не думая о ткани. Открыв глаза, увидела, что находится внутри шатра. А эти мудрецы знают толк в роскоши! Пол был устлан пушистыми коврами. Всюду лежали мягкие подушки для сидения. Юми увидела буфет с множеством напитков и молодых людей – вероятно, учеников, – обслуживавших своих наставников.

Все это великолепие портила громадная металлическая машина с клапанами и трубками, похожая на вырезанное сердце какого-то исполинского зверя.

У старшего мудреца было узкое лицо, а голова чуть заострена, как плохо заточенный карандаш. Он расхаживал туда-сюда. Без шапки вид у него был не столь внушительный, в чем существенную роль играла прическа «под горшок». Такие прически носили люди, убежденные в том, что знают парикмахерское дело лучше мастера, по той единственной причине, что изучали литературу и инженерию.

– Нужно еще раз запустить вакуумные насосы, – произнес мудрец, не сбавляя шаг.

– Кёндок-ними, дело не в насосах, – откликнулся другой мудрец, ковырявшийся в машине, сидя на полу, – а в источнике питания.

– У прамашины никогда не было проблем с источником питания! – рявкнул старший мудрец.

– Простите, Кёндок-ними, – произнес третий мудрец, развалившийся на подушках с надкушенным фруктом в руке, – но у прамашины еще какие проблемы с питанием.

– Вы о Происшествии? – спросил Кёндок, и Юми прямо-таки ощутила заглавную букву. – Последствия уже несколько лет не ощущаются.

Троица его коллег переглянулась.

– Ладно. – Кёндок опустил руки. – Сунчжун, если дело в питании, то заправь ее. Эта машина маленькая, ничего страшного не случится.

Сунчжун – тот, кто возился с машиной, – вскинул руки и отшатнулся:

– Ни за что.

– Нам нужен дух, – сказал мудрец, возлежавший на подушках.

– Всего-то навсего, Хонам? – повернулся к нему старший. – Чтобы запустить машину, привлекающую духов, нужно использовать духа. Какое ценное наблюдение.

– Может, эта йоки-хидзё призовет хотя бы одного. – Хонам запустил зубы во фрукт. – А мы его сцапаем.

– Ты ее башни видел? – парировал Сунчжун. – Она разве что тысячу извинений призовет.

– Хонам, попробуй запустить, – сказал старший. – Коли заведется, так потом не заглохнет. В городе должно хватить энергии. Если вручную не выключать, все будет хорошо.

– Мы даже не знаем, получится ли с ней отсечение, – заметил Сунчжун. – Может, стоит заново переосмыслить наши неудачи?

– Не получится – попробуем что-нибудь другое, – ответил старший мудрец. – Но сначала следуем моему плану. – Он высунулся из шатра и посмотрел на город. – Здесь творятся опасные дела. Хонам, заводи машину.

– Не буду! – заартачился Хонам. – Ни за что!

– Я приказываю…

– Я заведу, – раздался голос четвертого мудреца, прежде скрытого тенью у стены.

Юми присмотрелась и различила мужчину с густой бородой, но с крайне жидкими усиками. Он выступил вперед, заставив Сунчжуна еще дальше отодвинуться от машины.

– Машина маленькая, – сказал четвертый мудрец. – Ее нужно лишь подтолкнуть.

Юми приблизилась, чтобы лучше разглядеть манипуляции этого безымянного мудреца с машиной. Тот опустился на колени и открыл какую-то панель. Юми пришлось пробраться между другими мудрецами и до предела растянуть привязь. Мудрец помешкал немного, затем положил руку на пластину в самом центре машины.

Тут – Юми не сомневалась в том, что увидела, – возникли две светящиеся линии. Одна – ярко-розовая. Другая – переливчатая лазурная.

Хионные линии.

Юми ахнула, прикрыла рот рукой и сразу почувствовала себя глупо. Мудрецы не могли ее услышать. Она наклонилась, остановившись в считаных дюймах от мудреца, чтобы убедиться, что глаза ее не обманывают. Да, это хионные линии. Их цвета невозможно ни с чем спутать. Они тянутся от руки мудреца к…

Вдруг еще одна пара линий протянулась к пластине от ее лица.

Юми вскрикнула и отпрянула. По бокам машины зажглись огни, и мудрец заметно расслабился, вытер руку о штаны. Старший мудрец и тот, что возлежал на подушках, хором издали победный клич.

А вот Сунчжуна, еще недавно работавшего с машиной и не успевшего вытереть смазку с рук, достижение не волновало. Он не смотрел ни на огни, ни на своих коллег. Нет, Сунчжун смотрел прямо на Юми.

Она в панике отшатнулась, схватив душу покрывала и прикрывшись ею. Если они заметили…

Мудрец продолжал глядеть в ту же точку. Не на Юми. Она по-прежнему была невидима.

– Здесь дух! – Сунчжун вскочил.

– Что? – откликнулся старший мудрец.

– Я видел вторую пару линий. – Сунчжун указал туда, где только что стояла Юми. – Это дух.

Он повернулся, порылся в инструментах и достал коробку с длинным проводом, который подсоединил к большой машине. Юми вмиг стало холодно. Это был не просто страх, а настоящий, физический озноб. Машина крала у нее тепло.

Сунчжун переместил коробку, и стрелка на шкале повернулась к Юми. Та бросилась к парусиновой стене, стараясь не задеть мудрецов.

Стрелка последовала за ней.

– Туда! – указал Сунчжун. – Он убегает. Живее! Доставайте ловушку!

Юми совершенно не хотелось узнать, что это за ловушка. Она зажмурилась и прыгнула сквозь стену.

Глава 24

Дожидаясь возвращения Юми из шатра, Художник проверял свою гипотезу о деревьях. Несмотря на то что эти деревья казались довольно большими, основной объем им придавали густые, раскидистые кроны, а вот ростом они не слишком выдались. Художник без труда забрался на сук и спрятался среди листвы.

Цепь, на которой держалось дерево, была обмотана вокруг ствола, довольно высоко, и закреплена прочным механическим зажимом. Она была тяжелой, но не перевешивала дерево, а лишь удерживала его на месте. Художник решил, что металл каким-то образом облегчается, как и его тело. Как и раньше, чем ближе он находился к стволу, тем сильнее был эффект.

Когда он залез на дерево, оно под его весом опустилось и ударилось о землю. Но стоило ему крепко обнять ствол, прижавшись к коре щекой, – дерево было достаточно широким, и пальцы Художника при обхвате едва соприкоснулись, – как оно снова воспарило. Художнику показалось, будто он сроднился с деревом и его вес стал ничтожным. Но если он отодвигался от ствола по суку, вес возвращался, снова ощущалось наличие плоти на костях, а одежда обвисала.

Дерево, в свою очередь, снова ударялось оземь. Удивительно, но эти растения адаптировались к горячей почве. У них почти не было корней, лишь рудиментарные завитки, похожие на скрюченные пальцы. Как эти деревья могут…

Тут из стены шатра появилась Юми. Она бежала.

– Мудрецы меня увидели! – отчаянно закричала девушка. – Они за мной гонятся! Спрячь меня! И сам прячься! Если меня заметят в таком виде, то поймут, что мы шпионили за мудрецами и что я точно спятила, скатившись до хулиганства и откровенно противоправных действий!

Художник не знал, что поразило его больше – что Юми заметили или что она использовала словосочетание «противоправные действия» в повседневной речи.

К сожалению, тревога не была ложной. Из шатра донеслись крики, и один мудрец выскочил наружу с каким-то прибором в руках. Он направил прибор прямо на деревья, перед которыми находилась Юми.

– Тебя здесь найдут! – воскликнула она и вновь начала задыхаться. – Спрятаться негде!.. Мне конец!.. Я погибла! Я… я… я…

– Юми! – одернул ее Художник.

У него родился отчаянный, но вполне очевидный в данной ситуации план. Он протянул девушке руку. Другой рукой схватился за цепь, удерживавшую дерево, и прошептал:

– Поднимаемся.

– Художник, это очень плохая идея!

Но мудрецы уже высыпали из шатра, и не было времени придумать что-то лучше. Художник отчаянно замахал рукой, и после секундного замешательства Юми подпрыгнула и ухватилась за нижний сук.

Художник отстегнул цепь, забрался выше, где его полностью скрывала густая крона, и обхватил руками ствол. Сердце бешено заколотилось, когда он вообразил драматический побег.

Дерево вяло потянулось вверх. Совсем не драматично. Равнодушно. Но мудрецы не сразу это заметили, а когда заметили, корни уже оказались вне их досягаемости. Художник спрятал голову среди ветвей, чтобы мудрецы не узнали его.

Спустя несколько минут дерево набрало высоту в сорок-пятьдесят футов, и легкий ветерок медленно погнал его на юг, к саду. На это Художник и надеялся. Приземлившись там, можно запутать следы и усложнить преследователям поиски.

Юми поднялась повыше и перевела дух. Художник обеспокоенно посмотрел на нее, но приблизиться без риска потерять высоту не смог. К счастью, вес призрака дереву был нипочем.

– Юми? – прошептал Художник.

Девушка повернулась, не выпуская из рук ветку, и художник увидел, что она рыдает.

И одновременно смеется.

Он расслабился.

– Никогда еще так не хулиганила, – проговорила она. – Не знаю, как к этому относиться! Я дрожу, как паровая скважина перед извержением, но в то же время мне хорошо. Даже хочется повторить. Я такая испорченная!

– Нет, – улыбнулся Художник. – Просто ты человек.

– Нас все равно поймают, – сказала Юми. – Увидят, где мы приземлимся.

– Может быть.

Он сдвинулся поперек ствола и чуть оттянулся, прибавляя в весе. Дерево перестало подниматься, но продолжило дрейфовать в направлении сада.

Они поднялись до нижней границы растений – в основном здесь парили сорняки и дикие цветы. Дерево рассекало макушкой слой травы, словно озерную гладь. Водяные лилии сошлись в танце с кустарниками, широко раскинувшимися, чтобы лучше лавировать в воздушных потоках. Листья и соцветия кружили в воздухе, напоминая белые парашютики скадриальских одуванчиков или здешних дулуко. Из кустов вспархивали бабочки, окружая дерево.

Проходя, оно закручивало легкие вихри, разгоняло вокруг всевозможные семена. Художник зачарованно ахнул, на миг забыв обо всем на свете. Цветы, лепестки, бабочки, яркие лучи – все это смешалось, как краски на палитре неизвестного мастера, владеющего невиданным доселе видом искусства. Внезапная и прекрасная импровизация на ярком холсте синего неба.

Наверху капли влаги собирались на широких сочных листьях. Влажная субстанция скопилась на коже – не пот, а нечто чистое, яркое и свежее.

«Вот почему они взлетают, – догадался Художник. – Здесь сыро из-за испарений от горячего камня. Растения тянутся к влаге…»

Он позавидовал этой планете, где небо было ясным, а рассеянный свет играл в каплях росы, создавая впечатление, будто каждое растение украшено драгоценными камнями. Пейзаж менялся, краски смешивались и, наоборот, разделялись, и все вокруг пылало в ослепительных лучах.

Юми сидела на суку в отдалении, почти сливаясь с пейзажем. Она тоже была зачарована. Ее волосы струились на ветру. Рядом села бабочка, и девушка потянулась к ней. Бабочка не увидела Юми и позволила вдоволь налюбоваться своими трепещущими крылышками.

Озаренная дивным светом, Юми посмотрела на Художника с улыбкой. Цветастая поляна раскинулась за ее спиной, будто манящая дорога без конца и края. «Идем с нами», – как бы звали растения. Но Художнику не хотелось никуда идти. Все, что ему было нужно, находилось рядом.

– Что глазеешь? – спросила Юми.

Он был художником, а не поэтом, но смог подобрать верные слова.

– Передо мной нечто столь прекрасное, что я не в силах отвести взгляд.

Юми отвернулась, предположив, что он имеет в виду пейзаж.

– Мы как будто в другой мир попали, – прошептала она. – Он всегда здесь. Каждый день. Совсем рядом.

Девушка вытянула шею и посмотрела на Дневную звезду. На планету Художника. От нее тоже отражался солнечный свет. Разве тьма не должна делать ее абсолютно черной?

– Я не стану жалеть, если все потеряю, – произнесла Юми. – Эта красота того стоит.

– Ничего ты не потеряешь, – произнес Художник, придя в себя.

Он отдалился от ствола, и дерево начало медленно спускаться к саду.

– Нас поймают, – убежденно заявила Юми. – Заметят место приземления.

– Все будет в порядке, – помотал головой Художник.

– Откуда ты знаешь?

– Этот день слишком хорош, чтобы быть испорченным.

* * *

Через двадцать минут Лиюнь обнаружила Художника на коленях в святилище. Вид у него был совершенно невинный. Если тобок и сидел неровно, то лишь потому, что Художник только учился одеваться самостоятельно, и немудрено, что напортачил. Если наш герой немного запыхался и вспотел, как после забега на длинную дистанцию, то из-за того, что усердно молился; общение с духами требовало искренней самоотдачи. Наконец, появление веточек в его волосах объяснялось тем, что святилище находилось посреди сада. Говорят, веточки иногда падают с деревьев.

Лиюнь разглядывала его, сложив руки на груди.

– Ой! – обернулся Художник. – Уже пора?

– Вы не видели здесь кого-нибудь подозрительного? – спросила Лиюнь. – В городе были совершены… противоправные действия.

«Ага, – подумал Художник. – Вот от кого Юми нахваталась этих словечек».

– Я была слишком погружена в медитацию и ничего не заметила, – ответил он. – Простите.

– Избранница, это… не ваша вина. Хорошо, что вы прикладываете все усилия, чтобы вернуть расположение духов, учитывая ваши недавние неудачи. – Лиюнь взмахнула рукой. – Идемте. Мудрецы наконец наладили свою машину.

– Неужели? Вот досада.

Он поднялся и последовал за Лиюнь. Юми держалась за ним вплотную, словно пытаясь спрятаться в его тени. Ей было то стыдно, то радостно – словно случилось замыкание и оба эмоциональных поворотника включились разом, запутав всех, кто ехал позади.

– Ты уверена, – чуть отстав от Лиюнь, чтобы та не услышала, прошептал Художник, – что видела хионные линии?

– Абсолютно, – шепнула Юми в ответ. – Что это значит?

– Вероятно, твой народ близок к открытию хиона, – сказал он. – Грядет промышленная революция. В этом мире скоро многое изменится.

– У нас станет темно, как на твоей планете?

– Ты про Пелену? Нет, она была еще до того, как мы открыли хион. Точнее, до того, как научились его добывать. Времена были… тяжелые. Людям приходилось путешествовать в тумане и селиться только рядом со световыми колодцами, где можно выращивать растения…

Его передернуло от одной мысли о тех временах. Даже ездить сквозь Пелену на поезде было жутковато. А идти пешком? Жить в ней? Безусловно, тогда кошмары еще были редкостью, но все же…

– У меня где-то завалялся школьный учебник истории, – сказал он. – Можешь почитать, когда будешь в моем теле. Тогда поймешь, что примерно вас ждет.

– Что вы сказали, Избранница? – обернулась Лиюнь.

– Я просто молюсь, – оправдался Художник, осознав, что чересчур повысил голос.

Выйдя из сада, они встретились с Чхэюн и Хванчжи, и Художник впервые прошел по городу, не привлекая зевак. Все собрались у ритуальной площадки. Ему позволили подойти к шатру. Мудрецы установили свою четырехфутовую машину посреди каменных груд. Камни были меньше тех, что Художник складывал на ритуальной площадке, но механическое устройство работало на удивление плавно, одновременно складывая по четыре башенки.

– Это с нами не сравнится, – заявила Юми. – Смотри, какие примитивные башни! Абсолютно прямые.

Художнику все равно было тревожно – даже когда машина случайно повалила одну башенку и тремя руками разобрала камни, чтобы начать заново. Может, Юми бы и победила машину, но сооружения Художника были отнюдь не столь красивы и аккуратны.

Однако, вдохновленный ее настроем, он шагнул на площадку и принялся за работу, подивившись собственному энтузиазму. За прошедший день случилось многое, и возврат к обыденной активности подействовал на Художника успокаивающе. Это наглядно характеризует человеческую способность переосмысливать понятия «обыденность» и «норма».

Он быстро вошел в ритм, но первая башенка развалилась на седьмом камне. Следующая – на шестом. Художник зарычал и ударил кулаком по земле, даже не почувствовав ее жара.

– Расслабься, – посоветовала Юми. – Помедитируй немного. Нельзя складывать, если руки дрожат.

Художник поборол раздражение. Юми была права. Отдышавшись, он принялся заново.

Шли часы, но горожане и не думали расходиться. Кажется, они почувствовали всю важность происходящего. Художник сложил башенку из десяти камней, затем из девяти, затем из двенадцати. Ни одна не рухнула. Он вытер ладони о юбку и взялся строить четвертую башенку в ряду. На этот раз он действовал смелее.

Вдруг он что-то ощутил. Правда ведь? Некую Связь с самой землей. Художник чувствовал себя глупо, ища объяснение происходящему, но что-то как будто его потянуло. Тронуло его эмоции, а он, в свою очередь, потянул это к себе.

Что-то выглянуло из земли неподалеку. Когда Художник повернулся, видение исчезло, но Юми ахнула и сцепила руки перед собой, маниакально ухмыляясь. Она жестом призвала Художника продолжать, затем вспомнила обязанности наставницы и посоветовала перевести дух и успокоиться.

Это оказалось непросто. Толпа зашумела, люди обсуждали увиденное. Художник принялся строить восьмую башенку, не повалив при этом ни одной. Он уже мог вообразить ее будущий облик, не положив ни единого камня. Эта будет самой высокой. У него есть подходящие камни, и он понимает, как нужно их сложить. Можно сделать так, что со стороны башня покажется наклонной, но на деле будет прочной благодаря вот этому камню…

Его снова потянули.

Все действительно было так, как говорила Юми.

Все было реально.

Невесомая светящаяся сфера поднялась из земли у ограды, примерно на полпути между ним и машиной. Она напоминала шар из расплавленного металла, слабо искрящийся цветами хиона.

Стараясь сохранять спокойствие, Художник положил следующий камень. Дух остановился, затем повернулся, словно взглянул на клацающую машину, хотя у него не было глаз. Часть его потянулась туда, увлекая остальное «тело», словно на резинке. Дух снова слился воедино и поплыл над землей мимо удивленных зрителей, которые настолько сосредоточились на машине, что не заметили его появления.

Он направлялся прямиком к мудрецам.

– Нет! – с криком вскочила Юми. – Нет! Они украли его у нас!

Художник повернулся, выронив камень. Башня обрушилась, задев соседнюю, и та рухнула следом. Зрители за оградой радостно закричали, когда один из мудрецов поднял сияющего духа голыми руками. Люди столпились вокруг, заслонив Художнику обзор.

– Вот! – Голос мудреца донесся до растянувшегося на земле Художника, забывшего о жаре. – Узрите, как мы заставим этого духа преобразиться в полезный предмет путем демонстрации простых изображений. Глядите! Готово!

– На это ушел целый день! – прокричал кто-то. Лиюнь? – Ваша машина никогда не заменит йоки-хидзё. Способная девушка может призвать полдесятка духов за день! Мастер может призвать несколько десятков!

– И сколько у нас йоки-хидзё? – парировал мудрец. – Обычно не больше шестнадцати, а сейчас и вовсе четырнадцать! Сколько этим горожанам нужно ждать между приездами йоки-хидзё? По нескольку месяцев? Лет? Наши машины можно установить во всех городах и деревнях, и они будут работать ежедневно!

Лиюнь не нашлась с ответом.

– Сами увидите! – не унимался мудрец. – Мы не уедем отсюда, пока не удовлетворим потребности каждого жителя.

Измученный Художник повернулся к Юми. Он натер мозоли, даром что работал в перчатках.

– Ты молодец, – сказала Юми.

– Не слишком. Юми, я сомневаюсь, что призвал духа. Думаю, это сделала машина.

– Нет, – твердо возразила девушка. Затем задумалась и продолжила менее уверенно: – Может быть, вы вместе его призвали. Когда я работаю, духи появляются рядом со мной, а этот возник ровно посередине между тобой и мудрецами.

– Выходит, машина работает.

– Художник, у тебя тоже получилось. – Юми склонилась рядом. – И так было понятно, что машина работает. Иначе мудрецы не привезли бы ее. Но ее башни среднего уровня, на грани допустимого. Художник, ты способен на большее. Тебе по силам ее превзойти и призвать духа, которого мы сможем расспросить.

Он оглянулся на каменные груды и со вздохом спросил:

– Придется еще тренироваться?

Юми кивнула.

Он глотнул из фляжки, принесенной Хванчжи, встряхнул затекшими руками и принялся за дело. В тот день ему больше не удалось привлечь духов – он помнил, что у Юми между первым и вторым призывом прошли месяцы – но, по крайней мере, он почувствовал вкус успеха.

Он надеялся, что послевкусие не покинет его, пока успех не придет вновь.

Озаренные дивным светом

Глава 25

Неделю спустя Юми стала свидетелем невероятно скандального события. Увидела, как двое людей целуются. Прямо у нее на глазах. На глазах у всех. На экране хионного приемника. Мужчина был из голубых хионных линий, женщина – из розовых.

Они тесно соприкасались губами.

Затаив дыхание, Юми укуталась в одеяло до подбородка.

– И такое можно показывать? – спросила она.

Художник лишь усмехнулся.

В ответ Юми кинула в него подушкой. Та никак не повредила его духу, но дала Юми чувство выполненного долга. Затем девушка прикипела к экрану взглядом широко раскрытых глаз.

У нее вошло в привычку смотреть сериалы после многочасовых занятий. Она считала это безответственной тратой времени, но Художник настаивал, что расслабляться тоже нужно, а они находились в его мире, где действовали его правила. Юми фактически заставляли смотреть.

Вдобавок каждый вечер сюжет развивался, и ей было необходимо узнать, что произойдет дальше. Она смотрела три разных сериала, но больше всего ей нравилось «Время сожалений». Этот сериал был самым провокационным. Юми с недоверием следила, как поцелуй продолжается. И продолжается. И…

– Как они дышат? – спросила она.

– Когда вот так целуешься, – ответил Художник, – ты разделяешь дыхание. Перегоняешь воздух туда-сюда; сначала вдыхаешь в легкие партнера, потом он в твои. Так можно добрых пятнадцать минут целоваться.

Сперва она поверила. Потом увидела, как Художник ухмыляется. За это в него была запущена еще одна подушка – прямо сквозь голову.

На экране господин Асината и госпожа Хиноби прекратили целоваться. По словам Художника, это был «исторический сериал». То есть актеры притворялись людьми из давней эпохи, еще до изобретения душа и прочих полезных устройств. Экран демонстрировал лица актеров крупным планом, до мельчайших деталей вроде ресниц, и Юми томно вздохнула, глядя, как они смотрят друг на друга.

Этот взгляд! Неужели они в самом деле притворяются? Наверное, Художник ошибается. Эти актеры любят друг друга. Все дело во взгляде. Юми неделю ждала, когда же они так друг на друга посмотрят.

Господин Асината был странствующим воином, и его отношения с госпожой Хиноби были запретны. Но признание друг другу в любви все-таки состоялось, и это было прекрасно.

– Теперь я должен тебя покинуть, – произнес господин Асината. – Навсегда.

– Что? – воскликнула Юми. – Что?!

Он развернулся и ушел, держа руку на хионном мече. Госпожа Хиноби отвернулась, пряча слезы.

– Нет! – Юми вскочила. – Нет!!!

Зазвучала музыка финальных титров. Серия подошла к концу. Куда это он собрался?

– Просто ужасно! – возмущалась Юми. – Мы столько ждали, а он взял и ушел?

– Он ронин, – ответил Художник. – Так у них заведено.

Юми вонзила испепеляющий взгляд в Художника… а тот отвернулся, смахнув слезинку. Ему тоже не понравилась такая концовка. И он был не виноват – винить следовало авторов фильма.

Юми рухнула на одеяла и подушки. Ей наконец-то стало известно, что футон – никакой не алтарь. Художник посмеивался целый день после того, как она спросила об этом.

– Но почему? – произнесла она.

– Некоторые истории так заканчиваются. – Художник встал и потянулся. – Зависит от желания автора. Хорошо, что есть разница. Было бы скучно, если бы везде был счастливый конец.

– А мне бы не было скучно, – смягчив тон, возразила Юми. – Если можешь сочинить что угодно, снять что угодно, зачем снимать грустные фильмы?

– Говорят, многие считают их более реалистичными.

– Правда? – Юми туже закуталась в одеяло. – Грусть реалистична?

От этого она опечалилась еще больше, чем от концовки серии.

– Я раньше так думал, – ответил Художник. – Юми, в реальной жизни много грустного. И то, что у некоторых историй счастливый конец, а у некоторых грустный, тоже реалистично.

Юми помотала головой и уткнулась носом в одеяло.

– Иногда, – продолжил Художник, – если хорошенько подумать, такие финалы начинают нравиться. Несмотря на разочарование, ты понимаешь, что так правильно.

– Я не стану терять надежду, – решительно ответила Юми. – Сериал еще не закончился. Вдруг завтра все изменится?

– Вряд ли, – ответил Художник. – Это был конец сюжетной линии – по расширенным титрам можно понять. Завтра будут уже другие персонажи.

– Нет! – не сдавалась Юми. – Это не конец. Вот увидишь…

В ее словах было больше уверенности, чем в ее душе́. Проводить по десять часов то в одном, то в другом теле не слишком удобно, но, по крайней мере, она каждый день успевала на сериал. Вдруг он все-таки закончится хорошо?

Вдруг?

Художник подошел к приемнику, чтобы выключить, – ему нравилось экспериментировать с разного рода манипуляциями, когда он пребывал в духовной форме. Юми глянула в окно на черное небо с одинокой светлой точкой, далекой, как сновидения прошедшей ночи.

(К сожалению, вы не узнаете, почему «звезда» способна пронизывать Пелену, а солнце и звезды – нет. Я пока не нашел ответа на этот вопрос. Мне удалось выяснить кое-что о самой Пелене и о том, что случилось в странах Юми и Художника, но об этом я расскажу в нужное время.

А почему сияние одной-единственной планеты проникало сквозь тьму и достигало глаз жителей Килахито? Понятия не имею. Уж простите, что оставляю вас биться над разгадкой этой тайны. Считайте, что это не сюжетная дыра, а затравка для будущих, еще неизвестных историй.)

– Хочешь продолжить занятие? – Художник указал на стопки бумаги.

– Нет. – Юми отвернулась от окна, решительно прекратив обдумывать глупый сериал, но ее глаза по-прежнему блестели. – Не пора ли нам на улицу? Поохотиться на кошмары?

– Ты не готова.

– Ты сказал, что мне больше ничего не нужно осваивать, – возразила Юми, кивнув в направлении бумаг. – Художник, еще неделю назад ты утверждал, что я в совершенстве научилась рисовать бамбук, но изо дня в день заставляешь меня повторять!

– Просто уметь рисовать, – объяснил он, – совсем не то же самое, что уметь рисовать в стрессовой ситуации. Там нужны рефлексы и инстинкты. Как для удара по мячу.

– По мячу? – Юми взяла маленькую миску супа, о которой забыла, когда близился финал серии, и, нахмурившись, уселась на футон. – Что еще за мяч?

– Ну, знаешь, – он махнул рукой, как будто это все объясняло, – мяч, по которому бьют ракеткой. У вас такой игры нет.

– Разумеется. – Юми попробовала лапшу на вкус.

Вот это да! Пища оказалась далеко не омерзительной.

– Попробуй. – Она решительно протянула Художнику миску, зажав ложку двумя пальцами.

Он зацепил дух ложки и отведал душу супа. Затем вопросительно поднял глаза.

– Я всего вторую неделю учусь готовить, – оправдалась Юми.

– Юми, в этом бульоне больше соли, чем самого бульона.

– В рецепте было сказано «соль по вкусу». Я не поняла, что это значит.

– Могла бы спросить.

Ей непросто было запомнить, что о многом можно просто взять и спросить. Тем более, что приготовление пищи было весьма непривычным процессом.

– Ладно. – Она забрала миску. – Считаю, что это успех. Почти съедобно. – Она подошла к раковине и торжественно выплеснула туда бульон. – Художник, пусть с готовкой у меня пока не слишком выходит, в рисовании я определенно делаю успехи. Время пришло. Пойдем искать тот кошмар.

– Ты ведь даже не веришь, что нас связали именно ради этого. – Художник подошел к ней. – Думаешь, дело в мудрецах и машине.

– Да, – признала Юми.

Теперь они убедились, что машина умеет призывать духов без помощи йоки-хидзё. Просто она делает это медленно, по одному-два призыва в день.

– Но если я ошибаюсь?

Он посмотрел ей в глаза.

– Ничего не понимаю, – сказала Юми. – Художник, ты же думаешь, что причина в стабильном кошмаре. Значит, нужно его выследить. А как выследишь, если даже не пытаешься?

Художник задумчиво сунул руки в карманы и наморщил лоб. Они с Юми почти истратили его скромные сбережения, да и срок отстранения от работы подходил к концу. Вскоре нужно будет дежурить и выслуживаться перед начальством, чтобы не попасть в новые неприятности.

Следовательно, либо Юми придется работать за него, либо они как можно скорее найдут выход из затруднительного положения и разорвут между собой связь.

Хочется ли этого Юми?

Наверняка. У нее свои обязанности, а кроме того, духи ведь обратились к ней с особым заданием. Она должна им помочь. А затем вернуться к прежней жизни. Которая, безусловно, стала несколько лучше…

Но Юми все равно ждет одиночество.

Ей не хотелось сейчас над этим думать. По крайней мере… по крайней мере, существует этот летучий корабль, способный путешествовать между их планетами. Это может сыграть свою роль в будущем.

– Хорошо, – согласился Художник. – Давай собираться.

Юми решительно кивнула. Она переоделась в прочную рабочую одежду. Раньше ничего подобного не делала, но ощущения были что надо. Под платье она надела леггинсы, легкую кофту сменила на короткую, выше талии, но плотную, с металлическими застежками и пуговицами. Почти как доспехи.

– Что-то здесь не так, – произнес Художник, расхаживая по комнате, пока Юми собирала сумку. – Этот стабильный кошмар уже должен был быть замечен. Несколько недель прошло. Соннадзору давно пора появиться в городе и начать работу. Но его нет, иначе в новостях бы рассказали. Прибытие спецов из Соннадзора – всегда большое событие…

– Постой. – Юми указала на него. – Ты что, время тянул? Поэтому заставлял меня всю неделю повторять старые упражнения? Думал, кто-нибудь другой обнаружит этот кошмар?

Он пожал плечами. Юми не хотелось считать Художника трусом, но время от времени казалось, что он с радостью уступит трудную работу другим. Хотя… Юми сама до сих пор жила, полагаясь на других. Ее несамостоятельность достигала неразумных пределов. Поэтому она решила, что не ей критиковать Художника.

Впихнув в сумку последний большой холст, она с готовностью кивнула. Пришло время попробовать себя в роли художника-кошмариста.

* * *

Художник на всякий случай дождался начала смены. Сказал, что лучше снизить вероятность встречи с коллегами, хотя планом это было в итоге предусмотрено. Скорее всего, нет ничего страшного в том, что Юми увидят. На время отстранения участок Художника был вверен кому-то другому, но область велика и кошмаристы в погоне за целью нередко заглядывают на чужие участки. Стоит избегать встреч только с теми, кто знает Юми как сестру Никаро.

План был прост. Нужно отыскать следы стабильного кошмара и выяснить, находится ли он по-прежнему в городе. Если да, то нужно привлечь внимание ближайшей группы художников. Увидев кошмар, они подтвердят показания Юми бригадиру и у того не останется иного выхода, кроме как вызвать Соннадзор.

Теоретически ничего сложного тут не было, но каждая отдельная деталь смущала Юми. Она взяла устройство, которое, по словам Художника, должно подать сигнал тревоги, – металлический приборчик с двумя округлыми звонками по бокам. Юми не понимала, как эти «булочки» могут звонить, ведь они совсем не похожи на колокола.

Но она верила, что сработает. Художники-новички носят такие устройства, чтобы в случае чего позвать на помощь. Юми должна включить его, если будет обнаружен стабильный кошмар. Но что, если поблизости не окажется других художников? и как подобраться к кошмару достаточно близко, чтобы удостовериться, что это искомый, но при этом не спровоцировать нападение?

Юми не поделилась опасениями с Художником. Тот и сам изрядно волновался, по меньшей мере трижды спросив, не хочет ли она вернуться. Девушка возражала, хотя еще никогда не видела улицы такими пустыми. Вскоре она миновала последнюю линию зданий, выстроенную кольцом, как фортификационное сооружение, без окон.

Она впервые смогла увидеть вблизи Пелену, эту тягучую, бурлящую стену тьмы. Та была чернее ночи, ведь ночь не проглатывала свет целиком. Вам не казалось, что ночь глядит на вас. Нервы подвели, и Юми не отважилась подойти вплотную к Пелене. Предпочла разглядывать ее, держась вблизи зданий.

Юми не ожидала, что Пелена будет такой подвижной. Беспокойной. Зыбкой. Из-за отсутствия красок в ней невозможно было ничего разобрать. Казалось, что она дальше, чем на самом деле. Зрелище было невероятное.

– И вы к ней привыкли? – тихо спросила Юми.

– Со временем привыкаешь, – ответил Художник. – Как к постоянному шуму. Вроде перестал обращать внимание, а потом вдруг снова обратишь, и все как будто в новинку. Снова нужно привыкать. Это как дружить с человеком, у которого постоянно меняется настроение. С тем, кто смотрит на тебя так, будто хочет когда-нибудь убить…

Юми оторвала взгляд от Пелены и осмотрела здания. Почти везде кирпичные стены были побелены, и неспроста – белая стена как бы отделена от стены тьмы. На многих побеленных участках виднелись картины. Громадные, написанные тушью кошмаристов, монохромные, но удивительно детализированные благодаря умелому обращению со светотенью.

– Что это? – спросила Юми.

– Художники рисуют, когда вдохновение посещает, – ответил Художник. – Каждому выделен свой участок стены.

– А где твой?

Он помотал головой.

То есть у него нет своего участка? Никому не хотелось, чтобы Художник разрисовал его бамбуком?

Они начали обход, двинувшись от Пелены сквозь ближайшие кольца улиц. Юми преувеличила – Художник не заставлял ее всю неделю рисовать исключительно бамбук. Они также обсуждали правила патрулирования и поведения кошмаристов, чтобы ей стало понятнее, чем он занимался по ночам, как выслеживал чудовищ.

Но он все-таки заметил след первым.

– Вот, – указал Художник на угол дома, примерно в пяти футах над землей.

Там на кирпиче дымилось черное пятно.

Так высоко? Юми смотрела на землю. Подойдя, увидела, как дымок поднимается от смолистого пятна – фрагмента Пелены – размером с ладонь. Это означало, что кошмар прошел здесь совсем недавно.

– Как ты его заметил? – прошептала Юми.

– Практика, – ответил Художник, – и немного везения.

Чем меньше у тебя первого, тем больше понадобится второго.

Он учил Юми, что после обнаружения улики нужно двигаться по следу в поисках новых отметин, но сейчас продолжил осматривать эту. Затем заглянул в ближайший переулок.

– В чем дело? – спросила Юми.

– Слишком очевидный след, – ответил Художник. – Прямо на улице, большой и четкий. Другой художник обязан был его заметить. Но я вижу вторую отметину на пожарной лестнице в переулке. Совсем рядом. А художника не вижу.

– Значит, он еще сюда не дошел, – предположила Юми. – Мы первые. В чем проблема?

– Да нет никакой проблемы. Просто меня вдруг посетила страшная мысль. Бригадир считает меня халтурщиком.

– Кем?

– Думает, я уже давно забил на работу, еще за несколько месяцев до твоего появления. Он поэтому и отстранил меня. Донесение о стабильном кошмаре стало последним штрихом к моему портрету, который бригадир нарисовал в своей голове. Короче говоря, он убежден, что я отлыниваю. А если учесть, что больше никто из художников не докладывал о проблемах в этом районе… – Художник посмотрел на Юми, вероятно заметив ее недоумение. – Я беспокоюсь, что бригадир вообще не назначил мне сменщика. Боюсь, он решил, что другие художники и так обходят этот участок или что кошмары здесь не появляются, а значит, я просто валяю дурака.

– А если он не назначил сменщика…

– Становится ясно, почему никто до сих пор не заметил стабильный кошмар, – закончил ее мысль Художник. – Почему этот кошмар свободно шастает по улицам. Большинство художников на дежурстве обходят только окраинное кольцо, потому что кошмары не могут его миновать, пытаясь проникнуть в центр города. Если этот кошмар каждый раз входит через мой участок, то его некому остановить.

Пугающая мысль.

Художник поманил Юми в переулок, но ей никак не удавалось разглядеть второй след.

– Никаро? – осторожно шепнула она на ходу. – Почему бригадир считает, что ты отлыниваешь от работы? Почему всем кажется, что ты обманываешь?

Художник потупил взгляд. Юми захотелось пожурить его, настоять, чтобы немедленно объяснился. Его реакция явно свидетельствовала о вине.

Когда с ней так обращалась Лиюнь, это срабатывало. С ним – нет.

Впрочем, срабатывало ли это с ней? Постоянные требования, обвинения, порицания… Юми помнила утомительные дни, когда ей хотелось услышать хотя бы одно доброе слово, почувствовать хоть каплю снисхождения.

Выбор. У нее был выбор.

«Ты не обязана, как она, – подумала она. – Совсем не обязана».

Такие мысли были для Юми в новинку, и сжиться с ними оказалось труднее, чем она ожидала. Но все равно решила высказаться. Подобрать такие слова, какие ей всегда хотелось услышать самой.

– Ничего страшного, – прошептала она. – Я знаю, ты стараешься. Это главное.

Обратите внимание: порой именно так выглядит настоящий героизм.

Художник покосился на нее и тяжело вздохнул.

– Спасибо, – прошептал он. – Но ты меня раскусила. Тебе ли не знать, как тяжело бывает иногда. Изо дня в день делать одно и то же, чувствуя, что жизнь стоит на месте.

Он указал на металлическую пожарную лестницу сбоку здания. Юми прищурилась и едва различила слабый дымок на перекладине на уровне второго этажа. Они полезли вверх.

– В школе учителя постоянно говорили о важности нашей работы, – прошептал Художник. – Твердили о значимости искусства, заставляли зубрить теорию. Рассказывали, что главное в живописи – страсть и вспышки воображения. Учили, что мы должны различать формы кошмаров и рисовать их. На деле оказалось, что воображение далеко не безотказно. Стало понятно, что нас не научили, что делать, если не чувствуешь страсти, а фантазия подводит. Как быть? Что толку от теории, когда тебе нужно зарабатывать на пропитание? Реальность быстро научила меня, что работу можно выполнять, из раза в раз повторяя одно и то же. Бамбук – вполне надежный метод укрощения кошмаров, кто бы что ни говорил. Все эти высокопарные речи учителей разбились о стену истины. Иногда работа… это просто работа, Юми.

Они остановились на площадке между этажами. Юми промолчала, хотя далось ей это нелегко; лишь кивнула, чтобы он продолжал.

– Вот я и зашел в тупик, – продолжил Художник. – Ну да, пожалуй, так оно и есть. Я день за днем рисовал бамбук. Бригадиру Сукиси это не понравилось. Я ему в принципе никогда не нравился. Я уже говорил, что в школе меня тоже… не жаловали. У бригадира заранее сложилось обо мне предвзятое мнение, и он решил, что я рисую только бамбук, потому что на самом деле не ищу кошмары.

Они добрались до второго этажа, где остался след кошмара. Когда Художник посмотрел на Юми, та осознала, что понимает его. Она вела себя иначе, вкладывая в работу слишком много души, в отличие от Художника. Но она уже догадалась, что Художник не ленив. Его отношение к работе крылось в сугубо личных эмоциях, которым Юми могла сопереживать.

– Быть великим художником тяжело, – прошептал он, присев рядом со следом кошмара. – А неплохим (низким стилем) – проще простого. Что бы ни думал бригадир, я свою работу выполнял исправно и не допускал, чтобы кто-нибудь пострадал. И не допущу. Пусть я не воин, как тебе бы хотелось, пусть я не могу никому угодить, но… я стараюсь.

Она кивнула и протянула руку к его плечу, как бы утешая, пусть и не отважилась прикоснуться.

– Посмотри внимательно, – указал Художник на дымок на стыке двух металлических балок. – Чем больше таких следов ты увидишь, тем проще будет их находить при патрулировании.

Юми вблизи рассмотрела металл и черную субстанцию, его покрывающую. Было похоже на кровь. Испаряющуюся кровь.

– Почему они не оставляют следов на земле? – спросила девушка. – Я имею в виду настоящие следы, как от ног.

– Иногда оставляют, – ответил Художник. – Но редко. Мы так и не поняли, в чем причина.

Любопытно. Похоже, кошмар наследил, зацепившись за край, когда поднимался по лестнице.

– Может, это происходит только случайно? – прошептала Юми. – Как в тот раз, когда я прошла сквозь стену шатра…

Художник задумчиво кивнул. Затем указал на верхушку лестницы, где к перекладине у окна прицепился еще один темный комочек, видимый в отраженном свете хионных линий.

– Художник, – прошептала Юми, – они правда опасны?

– Еще как.

– Но если стабильный кошмар разгуливает на свободе уже не первую неделю… почему он никого не убил?

Художник не ответил, лишь посмотрел на окно.

– Вдруг вы чего-то не понимаете? – продолжила Юми. – Я думала, что знаю о своей жизни все, но оказалось, что меня во многом обманывали. Может, у вас то же самое?

– Нет. Я видел фотографии городов, уничтоженных этими тварями.

– Как одно существо, пусть даже кошмар, может уничтожить целый город?

– Когда они стабильны, им трудно помешать. Они зовут друзей. Стоит одному стабилизироваться, как за ним тянутся другие. – Художник сделал паузу. – Мы так полагаем.

– Полагаете?

– Последний раз город уничтожали много десятилетий назад, и выжившие не смогли ничего толком объяснить. Говорили о десятках буйствующих кошмаров. – Художник посмотрел на Юми. – Но я гарантирую, что они опасны. Я лично видел, как один из них ранил ребенка до крови. Может, у меня нет ответов на все вопросы, но я твердо знаю, что кошмары – угроза для нас.

Юми кивнула, перевела дух и полезла посмотреть, что скрывается за окном.

Однако Художник остановил ее:

– Моя очередь быть привидением. На всякий случай держи звонок наготове. Он заведен; тебе нужно лишь щелкнуть переключателем, и звон услышат в соседних районах.

Юми хотела было возразить, но Художник рассуждал здраво. К чему ей рисковать, когда он может подкрасться к кошмару незаметно? Художник подаст сигнал, если окажется, что кошмар стабилен, или в случае, если необходимо продолжать поиски.

Он тихо поднялся еще на два этажа и заглянул в окно. Юми в нетерпении ждала, сжимая одной рукой звонок, а другой – широкую сумку с холстами и не обращая внимания на боль от врезавшейся в плечо лямки. Она старалась ни о чем не думать и просто дышала. Вдох – выдох.

Вдох – выдох. Вдох – выдох.

Художник повернулся и покачал головой:

– Там есть кошмар, но не тот. Идем дальше.

Он начал спускаться, но Юми осталась на месте. Смотрела, подняв голову.

– Что будет, – прошептала она, – если мы его не поймаем?

– Может стабилизироваться, – признал Художник, успевший спуститься на полмарша. – Но для этого понадобится много вылазок.

– Ты уже больше двух недель не патрулировал, – сказала Юми. – Двадцать семь дней. И тебя, вероятно, никто не подменяет. Что хорошего, если мы погонимся за стабильным кошмаром, при этом позволив куче других свободно кормиться и обретать форму?

– Если этот кошмар забредет на другой участок, его рано или поздно встретят.

– А если не забредет? Я могу покончить с ним прямо сейчас.

– Слишком опасно, – отрезал Художник.

– Почему? Если он нестабилен, то мне не навредит. Ведь так?

Художник встал рядом с ней.

– Юми, они питаются не только людскими сновидениями, но и мыслями. Разумом. Вдобавок не исключено, что этот уже начал стабилизироваться. По виду не всегда можно сказать.

Юми посмотрела Художнику в глаза и полезла вверх. Она училась несколько недель. Для чего, как не для этого?

Художник застонал, но последовал за ней. Юми подкралась к окну, собралась с духом и заглянула внутрь. На кровати лежала хрупкого вида старая женщина. Свет из окна обрамлял ее тело, а на лицо падала тень. Широкая кровать как будто поглотила ее.

Кошмар сидел у изголовья. Юми затаила дыхание. Она ожидала увидеть нечто похожее на человека. Тень, что-нибудь в таком роде. Но кошмар больше напоминал паука с лапами, сотканными из дыма. Эти лапы впились в матрас вокруг старушки, образовав подобие клетки. Кошмар был (низким стилем) огромным. Размером с самого крупного ястреба, что парили в небесах ее мира. Полностью вытянув лапы-щупальца, он мог достичь в ширину добрых пятнадцати футов.

Юми застыла в цепких когтях тревоги. Ей хотелось сорваться и помчаться вниз по лестнице, бежать, пока не оставят силы. Но она не смогла пошевелиться.

Что-то внутри ее узнало эту чудовищную фигуру и до смерти перепугалось. Первобытные инстинкты подсказывали, что не стоит вставать на пути существа, считающего людей добычей.

– Так, – прошептал Художник. – Осторожно сними сумку и успокойся, как я тебя учил. Если не будешь слишком пугаться, кошмар не отвлечется от жертвы.

– Как мне…

– Помедитируй. И достань принадлежности.

Невозможно было одновременно медитировать и доставать принадлежности. По крайней мере, у Юми не получалось.

Стоя неподвижно, она попробовала дыхательную гимнастику. Кажется, помогло.

– Не делай резких движений и не разговаривай громко, – наставлял Художник. – Тогда он не обратит на тебя внимания. Если повезет, успеешь все нарисовать, прежде чем он отстанет от жертвы. Изгонишь его тихонько, и несчастная старушка даже не узнает, что случилось.

Юми не шелохнулась.

– Юми? – окликнул Художник. Затем повторил чуть громче: – Юми?

Кошмар шевельнулся и повернул к ним подобие головы. С «лица» на пол капала жидкая тьма. Глаз не было…

Или вот эти крошечные белые точки – глаза? Как булавки, вонзенные в бесконечность. Тварь выпрямила четыре из множества своих лап и потянулась через всю комнату к окну.

Она увидела людей.

Нет… она услышала Художника.

– Подожди. – Художник поднялся. – Он указывает на меня. Неужели (низким стилем) заметил?

Юми наконец собралась с силами. Торопливо опустила взгляд и выудила из сумки тушечницу. Дрожащими пальцами попыталась открутить крышку, но та держалась плотно, как приклеенная.

– Ты меня слышишь? – громко произнес Художник, шагнув вперед.

Кошмар остановился и опустил лапы. Затем развернул свое массивное тело под крутым углом, опираясь лишь на две конечности, и снова потянулся к окну. Лапы-щупальца медленно, осторожно удлинялись, как будто сама ночь тянулась к Художнику, чтобы проглотить его.

– Ты меня видишь, – удостоверился Художник. – Неудивительно. Раз Виньетка меня видит, то и… – Он сбился, после чего издал сдавленный вскрик.

Юми обернулась.

И увидела, что Художник рассеивается.

Он застыл, вытаращив глаза. Его руки и ноги расплылись дымкой, потеряли четкость. Его тело потянулось к кошмару. Его сущность закрутилась, разделившись на два миниатюрных вихря. Один голубой. Другой розовый.

Хион. Его душа превращалась в хион. А кошмар, раскинувший лапы вокруг окна и подтягивавший свое тело к Художнику, не сводя с того глаз-булавок, впитывал эту энергию.

Юми закричала.

Художник просил ее не делать этого. Слабые кошмары страшатся внезапных звуков, но задача художника не в том, чтобы просто их спугнуть. Их нужно поймать, чтобы не напали на кого-нибудь еще. Тем не менее громкий шум способен дезориентировать чудовище, и, если у художника закончились холсты или тушь либо он не может рисовать по иной причине, допустимо прибегнуть к крику. Но Юми, конечно, не руководствовалась этой логикой.

Ход ее мыслей сводился примерно к этому:

– А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!

Не всему можно научить в школе. Чтобы узнать некоторые вещи, нужно слопать большую ложку жирного личного опыта. У кого при первой встрече с кошмаром как минимум не возникло желание завопить?

Кошмар отпрянул и поджал лапы. Затем метнулся прочь, сквозь противоположную стену, оставив дрожащего Художника. К тому постепенно начала возвращаться форма.

– Это, – произнес он (низким стилем), – было неожиданно. Он может сожрать меня, как сновидения.

– Почему ты так спокоен?! – взволнованно воскликнула Юми.

– Наверное, просто оцепенел, – ответил Художник. – Спасибо, что спугнула его.

– Х-художник? – раздался голос из комнаты.

Старушка проснулась и села на кровати, совершенно сбитая с толку.

– Скажи ей, что просто проверяла и испугалась случайной тени, – посоветовал Художник. – Никому не хочется знать, что к нему присосался кошмар. Так… лучше.

Ошеломленная Юми последовала совету. Затем, покраснев до кончиков ушей, схватила сумку. Ее тело все еще было наэлектризовано; в нем смешался безумный коктейль из всевозможных гормонов. Ей казалось, что нужно сделать еще что-нибудь. Хотя бы снова закричать.

К счастью, Художник оставался спокоен, как будто инцидент был исчерпан. Он даже не заглядывал в комнату. Что, если тварь вернется?

Какой прискорбный провал! Юми хотелось сжаться в комочек и исчезнуть. А она еще Художника трусом считала…

– Могло быть хуже, – сказал он.

– Что? – ошалело спросила Юми.

– В первый раз всем трудно, – с улыбкой сказал Художник. – Не переживай. Я после первого раза несколько дней спать не мог, хотя на том дежурстве меня сопровождали двое опытных кошмаристов. Ты нормально справилась.

– Я ничего не сделала.

– Ты не сбежала. Это уже хорошо. – Он вдруг нахмурился. – А вот это уже чревато неприятностями…

Юми не сразу поняла, о чем речь. Художник подошел к перилам и указал вниз. В переулке появились двое людей, привлеченные паническим криком.

Аканэ и Тодзин.

Глава 26

Художник прикинул, можно ли Юми улизнуть незамеченной, но опоздал. Тодзин уже заметил ее, Аканэ окликнула. Юми робко подошла к ограждению площадки.

Да, Художник беспокоился, что их увидят не те, кому можно. Надеялся, что Тодзин и Аканэ встретятся с Юми лишь после того, как та выполнит задание и докажет существование стабильного кошмара. Как теперь объяснить им, что здесь происходит?

Аканэ полезла наверх, Тодзин за ней.

– Юми?! – возмущенно спросила она, заметив сумку художника. – Что ты здесь… – Аканэ запнулась, увидев в окне старушку. – Извините! – крикнула она. – Мы… э-э-э… новобранцев тренируем! Не обращайте внимания. – Аканэ схватила Юми за руку и потащила вниз, мимо сбитого с толку Тодзина.

Серьезно, где он одежду достает? Может, ему на заказ делают, сшивая вместе две обычные рубашки? Художник тяжело вздохнул и направился следом. Юми оглянулась на него круглыми от паники глазами. Он развел руками. Ничего спасительного не приходило в голову; хуже того, она после встречи с кошмаром прямо-таки раскалывалась. Кто бы мог подумать, что у призраков бывает головная боль?

– Что (низким стилем) ты здесь делаешь? – повторила Аканэ, когда они с Юми спустились. – Ты не обучена! Тебе нельзя здесь находиться!

Юми потупила взгляд.

– Она его прикрывает, – догадался Тодзин. – Никаро взял «отгул». Готов поспорить, он где-нибудь прохлаждается, вместо того, чтобы на работу ходить. Аканэ, все как… в прошлый раз. – Он подошел и воодушевляюще улыбнулся Юми. – Ты ему помогаешь? Делаешь работу за брата, да? Потому что понимаешь, что ее нужно делать? Он у нас трусишка, а ты ответственная?

– Ох, Юми. – Аканэ хлопнула себя по лбу. – Это, конечно, мило с твоей стороны, но, серьезно, ты не можешь просто так взять и отдежурить смену художника. Ладно бы Никаро на конвейере работал.

– Никаро не трус, – тихо сказала Юми и подняла голову. – А я не совсем дилетант. Он меня кое-чему научил.

Художник подавил стон. Юми наверняка надеется, что такое объяснение поможет, но все наоборот. Теперь его сочтут безответственным за то, что он взялся ее обучать. И будут не так уж не правы.

Аканэ взяла Юми за руку и повела прочь, полагаясь больше на силу убеждения, чем на физическую.

– Тодзин, – сказала она, – попроси Ито с командой нас прикрыть. Похоже, придется устроить еще одно вторжение.

– Не вопрос. – Тодзин потрусил по улице.

Кошмаристка повела растерявшуюся Юми к знакомому зданию лапшичной. Художник вяло брел позади. Брел и дивился собственному спокойствию. Да, в глубине души он боялся того, что вскоре случится, – боялся до сего момента. В глубине души он очень боялся этого. Правда жгла его как пожар, который не гаснет, сколько воды ни лей.

Юми узнает, что случилось с ним в школе. Понимая это, Художник испытывал облегчение.

По дороге Юми выложила все увиденное. Оно и к лучшему. Это означало, что Аканэ проведает старушку, а может, направит патрульного из числа художников с плавающим графиком, чтобы по неминуемом возвращении кошмара перечеркнуть кистью его существование.

Единственным проигравшим сегодня остается Художник. Впрочем, проиграл он не один месяц – если не год – назад. По пути к лапшичной он понял, что все надежды произвести впечатление на Аканэ и снова задружиться с ребятами давно утрачены. Они решили, что он от лености послал необученную младшую сестру ловить кошмары, рискуя ее здоровьем.

Все кончено. Можно больше не волноваться по поводу бывших друзей. Дверь захлопнулась навсегда, и благодаря этому Художник обрел некую свободу.

Да, ему было больно. Он чувствовал себя как на приеме у неумелого акупунктуриста, который натыкал иголок прямо в нервы и сердце.

По крайней мере, это точно конец.

Аканэ усадила Юми и заказала для нее теплого бульона. Вскоре явились остальные. Тодзин, как всегда, выставлял напоказ мускулы. Иззи была в белом, Масака – в черном. Они расселись вокруг Юми, а Художник сел за соседний пустой столик, глядя, как Юми постепенно приходит в себя. Еда, тепло и дружеское отношение быстро успокоили ее после первой встречи с кошмаром. Ребята знали, каково ей пришлось. Ради нее они поменялись сменами с другими художниками.

Из кухни вышла Виньетка. Художник посмотрел на нее, но сразу же перевел взгляд на Юми. Та улыбалась сдержанно… Да, многим нравятся люди, улыбающиеся непринужденно, но Художник предпочитал улыбку Юми. Она появлялась, лишь когда собеседник этого заслуживал, и тем была ценна. В этой улыбке была вся неодолимая сила ее души.

Виньетка подошла к Художнику и фыркнула.

– Ты почти перестал на меня пялиться, – сказала она. – Мне полагается беситься от ревности. Неужели с моими изгибами что-то не так? Ошибка в расчетах? Со смертными такое бывает?

– Виньетка, ты само совершенство, – ответил Художник. – Просто в последнее время со мной всякая ерунда творится.

Она села рядом.

– На самом деле я не ревную, – поспешила заявить она. – Я вроде как божество, по крайней мере для некоторых. Ревность мне не подобает. Но, придав мне нынешнюю форму, Хойд сказал, чтобы я наблюдала за взаимодействием людей. За тем, как они объединяются в пары.

– Зачем тебе это? – спросил Художник.

– У меня крайне неверные представления о том, как образуются узы между людьми, – ответила Виньетка. – Это увлекательно и забавно.

Она широко улыбнулась, и Художник задумался, в самом ли деле она не человек, а неведомое существо, как утверждает. Если бы не последние события, он бы ни за что в это не поверил.

– Почему она тебе нравится? – Виньетка кивнула в сторону Юми.

– Не нравится она мне. Мы вынуждены сотрудничать.

– Никаро, повтори это еще раз, только поубедительнее. Я обзавелась глазами лишь несколько лет назад, но даже мне видно тебя насквозь.

Он сложил руки на столе и опустил на них голову. Спорить не стал. К чему?

– Ты не чувствуешь? – прошептал он.

– Что?

– Тепло. Юми излучает его, как солнце ее мира.

– Ты здоров? – Виньетка недоверчиво посмотрела на него. – Она не горит. У тебя, верно, галлюцинации.

– Виньетка, это метафора. В Юми пылает огонь упорства. Она отдает все силы, чтобы совершенствовать свое мастерство. Представь себе, Юми складывает камни, и благодаря этому она еще более удивительна. Таких, как она, больше нет.

– Постой, – перебила Виньетка. – Не ты ли прежде жаловался, что она чересчур упряма?

– Ага. – Художник улыбнулся.

– Нельзя одновременно что-то любить и ненавидеть.

– Твой приятель прав, – ответил Художник. – У тебя крайне неверные представления о смертных.

– Это увлекательно и забавно.

Он еще раз, напоследок, окунулся в тепло.

– Мне нравится, что Юми меня понимает. Она бывала в моей шкуре. Она из тех немногих, кто знает, что значит полностью посвятить себя искусству…

– Дурацкая причина понравиться, – заметила Виньетка.

– Это нормально для нас, людей.

– Это глупо, – возразила Виньетка.

– А как, по-твоему, должно быть?

– По формуле, – ответила она. – Необходимо подобрать сходные качества и связать их общей структурой.

– Хотелось бы мне, чтобы такая формула существовала. – Художник с улыбкой покачал головой. – Тогда я бы смог это исправить.

– Что – это? – с любопытством спросила она.

Художник кивнул на соседний стол. Аканэ обнимала Юми за плечи.

– Юми, милая, – сказала она, – нам нужно обсудить твоего брата и все, что он натворил.

– Мы понимаем, что он для тебя пример, – добавил Тодзин, – и не хотим вмешиваться…

– А я хочу, – вставила Иззи. – Еще как хочу. Ты должна знать, что твой брат – обманщик.

Художник встал, и ему сделалось немного не по себе оттого, что стул при этом не шелохнулся – призрак попросту прошел сквозь него.

Он улыбнулся Виньетке.

Эти несколько дней доставили ему удовольствие. Но он был не прочь освободиться от груза прошлого. Закрыть дверь. Оставив за ней не только старых друзей, но и Юми.

«Это неправда, – подумала его честная половина. – Ты терзаешься».

И поделом. Он двинулся к выходу, радуясь, что Виньетка удлинила нить, связывающую их с Юми, и скрылся в ночи.

Глава 27

– Я… знаю, что он иногда говорит неправду, – сказала Юми ребятам. – Сама слышала. Но по-моему, он так делает, чтобы никого не обидеть. Он серьезнее, чем кажется.

Остальные переглянулись. Юми ничего не поняла по их реакции. Тодзин отвел взгляд, как будто вообще не хотел находиться здесь. Аканэ продолжала обнимать ее – в знак поддержки.

Объяснять начала Иззи. Раньше эта крашеная блондинка казалась Юми легкомысленной, но теперь тон у нее был серьезный.

– Юми, ты знаешь, что такое Соннадзор? – спросила она.

– Конечно, – ответила Юми. – Его сотрудники борются со стабильными кошмарами.

– Это элитные художники. – Тодзин крепко сжал кулак, словно хотел выдавить сок из воздуха. – Лучшие из лучших. Самые талантливые и уважаемые в нашей профессии. Каждый мечтает вступить в их ряды.

– Это настоящие воины, – добавила Аканэ. – Мы по сравнению с ними… ну, как домашняя пижама по сравнению с вечерним платьем. Понимаешь?

– Ну и чушь, – вставила Масака.

– Понимаю, – сказала Юми. – Но какое это имеет значение?

– Твой брат, – продолжила Иззи, – всегда хотел попасть в Соннадзор. Отчаянно. Чересчур.

Юми посмотрела на нее с любопытством.

– Он обманул нас, – сказала Иззи. – Когда мы учились в школе, Никаро сказал, что его приняли. Мы учимся два года, а вступительные экзамены в Соннадзор проводятся через год после начала обучения. Он наврал нам, что попал туда, и даже учителей каким-то образом убедил, хотя им положено знать, кого взяли в Соннадзор, а кого нет. Потом Никаро стал уходить с половины уроков якобы в Соннадзор на тренировки.

– Мы должны были стать его командой, – тихо добавил Тодзин. – У каждого сотрудника Соннадзора есть собственная команда. Так называемые сподвижники. Никаро пообещал, что возьмет нас всех. Это бы… многое изменило. Не только в деньгах. Я успел рассказать родителям.

– Мы все рассказали. – Аканэ сжала плечо Юми.

– Ничего не понимаю, – призналась Юми.

– Короче говоря, – сказала Иззи, – после первого года обучения в школе Художник сдавал вступительные экзамены в Соннадзор. Нам заявил, что его приняли. Затем целый год притворялся, что тренируется там, наобещал нам с три короба, внушил ложные надежды. А в конце года…

– Мы узнали, что он все это время врал, – прошептала Масака. – Не ходил ни на какие тренировки. Просто сидел в библиотеке. Даже ничего не читал и не учился, только сидел и пялился в стену.

– Целый год, – заламывая руки, добавил Тодзин.

– Вот такой он (низким стилем) человек! – Иззи стукнула по стулу кулаком. – В библиотеке штаны просиживал. Ему вообще не следовало выдавать диплом, но, к сожалению, кошмаристов всегда не хватает, а он был весьма способным.

– Способный обманщик, уж точно, – сказал Тодзин. – После таких выкрутасов ему не в художественной, а в юридической школе самое место.

У Юми внутри все скрутилось. Вроде бы она понимала, к чему клонят ребята, но что-то не складывалось.

– Почему он просто сидел там? Может быть, его приняли в Соннадзор, но в последний момент отказали?

– Нет! – воскликнула Иззи. – Никуда его не приняли. Он дурил нас целый год.

– Разбил нам сердце, – тихо произнес Тодзин. – Мы сами нашли его в библиотеке, когда наконец заподозрили неладное. Сообразили, что он так и не познакомил нас с другими новобранцами Соннадзора. Потом в администрации подтвердили. Он срезался на вступительных экзаменах.

Юми подняла голову и посмотрела в глаза каждому, кроме Тодзина – тот сидел потупившись и выглядел одновременно сердитым и сконфуженным.

– Я думала, что стану знаменитой, – сказала Иззи.

– Но это не главное, – добавила Аканэ. – Просто… Юми, нам тяжело объяснить, что мы чувствовали. Каково это – спустя столько времени обнаружить, что…

– Я знаю, каково это, – ответила Юми, – обнаружить, что близкий человек много лет упорно тебя обманывал. Мне жаль, что он причинил вам такие страдания.

– Юми, на Никаро нельзя положиться, – произнесла Аканэ. – После выпуска он выполнял свою работу, но… тебе стоит знать. Эта история про стабильный кошмар – выдумка, чтобы почувствовать себя важным.

– А если нет? – спросила Юми.

А если да?

У нее ведь нет доказательств, что Художник действительно видел такое существо.

– Это ложь, вне всякого сомнения, – твердо заявила Иззи, и Масака согласно кивнула. – Если ему в самом деле встретился стабильный кошмар, то нападения уже давно бы начались. Эти кошмары не прячутся по углам. Они убивают.

– Это неоспоримо, – добавил Тодзин. – Когда он якобы увидел этот кошмар? Две недели назад?

– Двадцать семь дней, – прошептала Юми.

– Тем более! – Тодзин кивнул. – Больше двух недель. Почему до сих пор ни одного нападения?

– Он ведь куда-то ходит по ночам? – спросила Иззи. – Наверное, говорит, что на охоту за сверхопасным кошмаром? А тебя послал вместо себя, потому что слишком занят поисками? Можешь поймать меня на слове. Он наверняка торчит в какой-нибудь кафешке и пялится в стену. Вешает тебе лапшу на уши, а сам просто сидит.

За столиком воцарилась гробовая тишина. Юми почти осязала горечь предательства, что испытывали ребята, как и их злость, как и разочарование. Даже ненависть. Можно ли было их винить?

Хотелось защитить Художника, но она не находила слов. Все слова были эфемерными, как молитва, услышанная лишь однажды.

– Одного не пойму, – сказала она наконец. – Почему вы решили, что его возьмут в Соннадзор? Вы же говорите, что туда принимают только лучших художников?

– Лучших из лучших, – прошептала Масака.

– Так с чего бы брать Никаро? – спросила Юми. – Он, конечно, довольно способный, но… зачем Соннадзору художник, который рисует только бамбук и изредка портреты из нескольких штрихов?

Все разом нахмурились, а Аканэ стала мрачнее тучи и убрала руку с плеча Юми.

– Гм… Я думала, что его родня должна быть в курсе, – сказала Иззи. – Значит, он и ее обманул.

– Так почему? – спросила Юми.

– Юми, – ответила Аканэ, – Никаро – самый талантливый художник из всех, кого я знаю. Он потрясающе рисует.

– Мы все пришли в художественную школу от нечего делать, – объяснил Тодзин. – Какие-то способности у нас имелись, мы взяли несколько уроков и были приняты. А для Никаро поступление было целью всей жизни. Ему позарез нужна была эта работа. Он показывал нам свои детские рисунки. Он с раннего детства не расставался с кистью.

– Я ему поверила, – сказала Аканэ. – Увидев, на что он способен… я поверила и до сих пор верю. Он говорил, что потратил каждый день своей жизни, чтобы научиться рисовать и попасть в Соннадзор. Поэтому мы поверили. Со дня нашего знакомства казалось неизбежным, что его возьмут.

– Вероятно, в Соннадзоре разглядели что-то, чего не заметили мы, – добавил Тодзин. – Но я все равно недоумеваю, почему его не взяли. Кто знает. Может, он вообще не пришел на экзамен? С него станется и об этом соврать.

– Ага, – кивнула Иззи. – Может, в нем раскусили обманщика. Соннадзор охраняет спокойствие граждан, а не позволяет его нарушать. В один прекрасный день Никаро нашел бы красивую стену и уставился на нее, а тем временем кошмар сожрал бы кого-нибудь неподалеку.

Юми была ошеломлена. Принять услышанное было непросто. Башенка из камней-фактов оказалась слишком высока, она пошатывалась с каждым дуновением ветерка.

– Извините, – проговорила Юми. – Мне нужно… побыть одной.

Она выскочила из-за стола, и никто не стал ее удерживать. Спустя несколько минут она ворвалась в квартиру Художника и бросилась к сундуку, стоявшему у футона. Отшвырнув в сторону принадлежности для живописи, вытащила со дна папку с рисунками. Юми обещала не копаться в ней, но чего стоят обещания, данные такому, как он?

Юми открыла папку.

И нашла внутри чудесный клад.

Великолепные, мастерские рисунки заставили ее ахнуть от изумления. Десятки потрясающих, удивительно разнообразных работ. Живые городские улицы. Люди с искорками в глазах, ослепительно улыбающиеся с бумаги. Архитектурные сооружения, рядом с которыми чувствуешь себя букашкой, и множество прорисованных до мельчайших подробностей цветов, рядом с которыми чувствуешь себя великаном.

Каким-то образом он придавал туши тысячи оттенков, из-за чего рисунки казались цветными. Живыми. Движущимися. Запечатленными на бумаге фрагментами времени, где даже люди на заднем фоне передавали эмоции посредством выразительных поз и светотени.

На дне сундука хранились настоящие шедевры.

– Я знал, что добром это не кончится, – раздался позади голос Художника.

Юми подскочила и повернулась к нему. Она залилась краской, как застигнутый на месте преступления воришка, но Художник не стал ругать ее за вмешательство в его личные дела. Он просто прислонился к дверному косяку, глядя в пустоту.

– Собирался прогуляться по улице, – сказал он, – но догадался, о чем ты подумаешь. Решил, что лучше сразу объясниться, понимаешь?

– Я… – Что ей было сказать?

Она ведь даже не знала, как попросить другого человека передать соль. К такому повороту Юми не была готова.

– Я понимал, что обман добром не кончится, – повторил он. – Что моя репутация в школе будет испорчена напрочь. Представлял себе, как разозлятся ребята, когда откроется правда. Спустя месяцы я стал задумываться: а что лучше? То, что я лгал сознательно? Или лучше было бы, если бы я обманул по случайности?

Рисунки Художника

– Почему? – наконец прошептала Юми. – Почему ты просто не признался, что тебя не взяли в Соннадзор?

– Почему, почему, почему… – Он сполз вниз по дверному косяку. – Каждый день задаюсь этим вопросом. Почему я хотя бы не попытался объяснить? – Он обратил пустой взгляд к окну. – Когда мы с ребятами познакомились, они стали первыми, кого вдохновили мои работы. Мои родители не хотели, чтобы я выучился на художника. Это непрестижная профессия. Они не могли смириться, что я все время проводил с бумагой и тушью… – Он развел руками. – Сначала я подружился с Аканэ. Ты уже знаешь, что она за человек. И сразу же появилась куча учеников, считавших меня своим другом. Все они восторгались моими рисунками. Весь первый год мы строили планы. Обсуждали, что будем делать в Соннадзоре. Я должен был стать главным бойцом, а они – моими сподвижниками. Все возлагали огромные надежды на мое поступление. – Он посмотрел на нее блестящими глазами. – А я… не прошел. Оказался недостаточно хорош. Невнятный стиль. Плохое понимание перспективы. Я до сих пор не знаю, в чем мои недостатки. Не вижу их. Я настолько скверный художник, что даже не понимаю, почему мне отказали. Юми, это сломало меня. Уничтожило. Я пошел к ребятам, понимая, что должен обо всем рассказать. Вот дурак! Дурак! Все было бы по-другому, если бы я признался. Но я был так раздавлен, а в их глазах горела такая надежда, что я не нашел сил сразу ее потушить. Не смог поступить с ними так же, как поступили со мной. Не смог.

– И ты солгал им? И этим сделал только хуже?

– Да, я знаю! – всплеснул он руками, а затем встал и вошел в комнату. – Я решил рассказать на следующий день. Вступительные экзамены пришлись на день рождения Аканэ, и я не желал портить праздник дурными новостями. Я позволил ребятам поверить, что меня приняли. Не сказал этого прямо, но и иного не сказал. Вскоре начались экзамены, и мне не хотелось никого отвлекать. А потом… потом, как говорится, пошло-поехало. Наверное… тогда со мной было что-то не так. Первые недели я жил как в тумане. Мои надежды валялись вокруг с перерезанной глоткой, а эмоции превратились в черное, как Пелена, облако. Я убедил себя, что нет ничего дурного в том, чтобы обманывать дальше. Я думал так от отчаяния, от страха, с которым не хотел бороться. Или не мог бороться? Юми, я был не в состоянии здраво мыслить. То, что я сделал, ненормально, но я не мог остановиться. Смотрел, как обман растет, будто опухоль. Не в легких или горле, а в душе́.

Он подошел к ней, опустился на колени рядом с рисунками и принялся методично извлекать из них души и складывать обратно в стопку.

– А как насчет этих работ? – спросила Юми. – Ты больше так не рисуешь? Почему? Не обязательно состоять в Соннадзоре, чтобы заниматься искусством.

– Знаешь поговорку, что истинные мастера творят, даже когда никто не видит? – тихо произнес он. – Это настоящие энтузиасты. Я считал себя таким же много лет. Забавно, правда? Я-то… Поступив в художественную школу, я обрел поклонников и понял, что получаю гораздо большее удовлетворение, если творю для других. Такой вот я мастер. Аканэ и другие ребята были моей аудиторией. Мне нравилось показывать им новые работы. Нравилось, как они ими любуются… и нравилось получать похвалу. Но затем… я взял и все это уничтожил. – Он опустил голову и умолк, когда душа одного из рисунков улетучилась из его пальцев. – У меня наконец-то появились друзья. Но ненадолго.

Он с мольбой во взгляде указал на рисунки, и Юми неохотно сложила их.

– Теперь смысла нет, – сказал Художник. – Ни в чем. Как бы я ни притворялся, как бы ни убеждал себя в собственной важности. – Он улыбнулся. – Я и с тобой повел себя точно так же. Сразу начал обманывать. По собственной воле выставил себя героем, не сомневаясь, что рано или поздно ты узнаешь правду. И всего-то пара недель тебе на это понадобилась…

Утешение

Юми глубоко огорчилась, увидев слезы на его щеках. Фантомные, призрачные слезы. Она потянулась к Художнику, остановилась, но все же коснулась пальцем слезы. Палец намок.

Художник отвел взгляд.

– Вот такого человека духи к тебе прицепили, – произнес он, утирая глаза. – Ума не приложу, что на них нашло. Может, нам… Не знаю. – Он вздохнул и направился к двери. – Оставлю тебя. Хоть что-то я могу сделать правильно.

– Художник, – окликнула она. – Никаро.

Он замер у двери и поник. Юми поняла, что он ожидал порицания. Такого, от которого даже камни воспламенятся. Он вполне этого заслуживал. Юми приучили не терпеть лжи, а эта ложь была поистине монументальной. Величайшей из всех, что она слышала, не считая той, что говорил ей человек, учивший никогда не лгать.

Полнейшая неразбериха. Эмоции Юми бурлили, вились, как кварцевые жилки в распиленном камне. С одной стороны, она злилась на Художника. С другой – испытывала к нему сострадание.

Она успела почувствовать вкус дружбы. И в этот миг поняла, что потеряет своих новых друзей. Когда все закончится, она больше не увидит ни Аканэ, ни Тодзина.

– Никаро, посмотри на меня, – сказала она, поднимаясь.

Он обернулся, и Юми подошла к нему. Стала близко. Опасно близко.

– Пойдем прогуляемся, – тихо предложила она.

– Прогуляемся?

– Прогуляемся. – Она махнула в сторону окна. – Что-нибудь сделаем. Вдвоем. Никаких кошмаров, духов, машин. Никакого обмана. Просто… прогуляемся. Один вечер.

– Юми, ты ведь теперь знаешь, каков я, – сказал он. – Что я наделал. Нам придется это учитывать. Разобраться с этим.

– А надо ли? – робко спросила она. – Без этого никак?

– Я оказался в таком положении, потому что игнорировал свои проблемы.

– А что мы игнорируем? – спросила Юми. – Я выслушала тебя. Выслушала ребят. Я все знаю. – Девушка посмотрела ему в глаза. – Мы со всем разобрались. Раз и навсегда. Идем.

– Но…

– Не хочу сегодня брать ни за что ответственность! Не хочу, чтобы все проблемы приходилось решать мне. Понимаешь?

Он встретил ее взгляд. И смущенно отвернулся.

– Идем, – повторила Юми, а затем обошла его и протянула руку. – Давай. Сегодня мы не художник и йоки-хидзё. Сегодня мы просто люди. Я много лет мечтала посетить большой город, но мне не позволяли. Никаро, ты тоже не позволишь? Хочешь разбить мне сердце?

Наконец, к ее радости, он шагнул вперед.

– Ни за что, – тихо проговорил он. – Кажется… у нас сейчас ярмарка в честь звездной экспедиции.

– Вот и отлично. Пойдем посмотрим.

– Ты ведь даже не знаешь, что такое ярмарка.

– Ты идешь или нет?

Он помешкал, но кивнул.

– Тогда мне все равно, что это такое.

Глава 28

Ярмарка – штука, одинаково понятная всем. Их проводят повсюду. На планетах, где верхом технологического развития остается карета, запряженная шестеркой лошадей, и на планетах, освещаемых свободнонаправленными световыми линиями в небе. Для проведения ярмарки не нужно ни электричество, ни инвеститура, ни прочие виды энергии. Энергия ярмарки – люди.

Всеобщее оживление заразительно. Оно накрывает тебя, как речные волны. Спроси любого ярмарочного продавца, и он согласится, что ярмарки подобны бурной реке. Да, все это искусственно. Но и электричество, питающее лампочку, тоже. Искусственное – не значит ненастоящее. У всего искусственного есть четкое предназначение.

Ярмарки живут за счет оживления и радостного волнения. Эксплуатируют его. Но не спешите называть ярмарки аферой или средством облапошивания граждан. Мы ходим на них для того, чтобы нас облапошили. В этом их особое очарование. Пока вы там, среди ослепительных огней, людского шума, возбужденных возгласов, толкотни и сомнительных развлечений, вы чувствуете, что буквально переполняетесь энергией.

Человеческое веселье – возобновляемый ресурс, и вы можете генерировать его с помощью дешевых плюшевых игрушек и жареной еды.

Художник удивился тому, насколько на площади людно. Но их с Юми обход закончился раньше времени, и ночь еще не наступила. На ярмарке было полно людей, опьяненных желанием поскорее услышать известие о том, что они не одни в Космере. Это важное открытие для любого общества. Важнее узнать лишь то, что гости с других планет заглядывали уже давно, но не пожелали представиться. Подобные визиты, видите ли, часто приводят к необходимости заполнять уйму лишних бумаг. И к всеобщей панике.

Нужно признать, что планета Художника не входит в число наиболее космополитичных и значимых в политическом и экономическом плане. Но я все равно рекомендую посетить ее. Уж поверьте человеку, два года простоявшему там в виде статуи. Мало кто умеет закатывать такие вечеринки, как жители планеты вечной ночи.

(К слову, в их языке, разумеется, нет слова «ярмарка». Как и в прочих случаях, я подобрал наиболее подходящий синоним. Вам может быть интересно, что означает слово, которым они называют ярмарку. Так вот, оно приблизительно переводится как «место, освещенное миллионом огней». А знаете, как они называют рабочих? «Хранители света».)

Художник шагал рядом с девушкой, стараясь не проходить сквозь других людей. Ощущения от таких контактов были тревожными. Юми глазела по сторонам, и в ее зрачках отражались хионные завитки каруселей и фонари над прилавками – они ритмично мерцали, как на взлетно-посадочной полосе, направляя посетителей прямым курсом в свою ловушку. Не станет ли ей дурно от этой цветистой кутерьмы?

– Как чудесно, – прошептала Юми. – Словно кто-то разбил солнце на миллион кусочков и подбросил в воздух, как конфетти. Здесь такое каждый день?

– Обычно по выходным и праздникам, – ответил Художник.

– То есть мы и раньше могли сюда прийти? Почему ты не ходишь регулярно?

Он пожал плечами. Восторг Юми был ему приятен.

– А это что? – указала она на вереницу киосков.

– Игры.

Юми вопросительно уставилась на Художника.

– Игры? – переспросила она. – На этом играют? Как на музыкальном инструменте?

Художник застыл как вкопанный.

– Юми, что же за (низким стилем) нелепая у тебя была жизнь? Ты никогда не играла в игры?

Юми помотала головой, и Художник подвел ее к киоску, куда тянулась длинная очередь – это чтобы оператор аттракциона мог сосредоточиться на клиенте, не отвлекаясь на толпящихся зевак. Юми восхищенно смотрела, как люди пытаются сбить коробки огромным мячом.

– То есть, – уточнила она, когда Художник объяснил ей смысл забавы, – это вроде испытания? Как самую высокую башню из камней сложить?

– Да! – подтвердил он. – Именно так. Игры – это веселые испытания.

– Этим людям весело? – недоверчиво спросила Юми, когда игрок разочарованно закричал, сбив все коробки, кроме одной.

– Ну… весело, если выигрываешь, – ответил Художник.

Кто-то отошел от соседнего киоска с громадным плюшевым зверем в руках. Увидев это, Юми совсем впала в ступор.

– Значит, – сказала она, – если собьешь все коробки, то получишь такого зверя?

– Да.

– Они представляют большую ценность?

– Ну… не сказал бы. Они довольно дешевые, в магазине можно купить десяток таких по цене одной пары туфель.

– Ничего не понимаю.

– Дело не в награде. – Художник поманил Юми за собой, заметив, что операторы обратили на нее внимание. – Дело в победе. Приз – доказательство твоей победы, сувенир. Его ценность – в приятных воспоминаниях, которые он пробуждает. Кроме того, некоторым людям просто нравится собирать все подряд.

– Думаю, я поняла. – Юми двинулась за ним, придерживая лямку сумки художника.

Он настоял, чтобы взять сумку, потому что к художникам люди относились с особым уважением. Сумка могла намекнуть продавцам и операторам игр, что с ее хозяином лучше не мошенничать.

– Мне нравится платье, – сказала Юми. – Это моя первая личная вещь. Мне нравится владеть им. Платье напоминает об Аканэ и нашем походе по магазинам.

– Вот видишь? – кивнул Художник.

Но Юми вдруг пришла в уныние. Может быть, вспомнила, что о нем наговорила Аканэ? Художнику отчаянно захотелось, чтобы она подумала о чем-нибудь ином. Но не успел он открыть рот, как Юми улыбнулась и крутнулась на месте, раскинув руки.

– Никаро, вот тебе задание, – заявила она. – Сопровождать йоки-хидзё на ее первой – и, вероятно, единственной – ярмарке! Сделай так, чтобы этот поход запомнился!

– А ты вроде говорила, что сегодня мы не художник и йоки-хидзё, – заметил он, уклоняясь от парочки с сахарной ватой.

– Значит, сопровождай только йоки! Девушку на ее первой ярмарке! Покажи мне все, инопланетянин! Заворожи мой примитивный разум вашими инопланетными технологиями и светом!

– Что ж, тебе повезло. – Он встал напротив и указал на себя. – Ты пришла к нужному человеку. Я на ярмарки с детства хожу, могу продемонстрировать все уникальные аспекты этого действа.

– Замечательно, – сказала Юми, и Художник пошел перед ней спиной вперед, время от времени проходя сквозь людей.

Если кому-то и показалось странным, что одинокая художница болтала сама с собой… что ж, люди и без того считали художников странными. Болтает и болтает.

– С чего начнем? – спросила Юми.

– С еды. – Он повернулся вправо и указал на ларек с воздушной кукурузой. – Это самая невероятная, вкуснейшая, восхитительная еда, что ты только пробовала…

– Ничего себе!

– …на один укус.

Юми нахмурила лоб.

– У ярмарочной еды есть особое поразительное свойство. С каждым укусом она становится все более искусственной, маслянистой и сладкой. До тех пор, пока не доешь и не (низким стилем) задумаешься, зачем ты вообще все это съел. Просто потрясающе.

– Ты преувеличиваешь.

– Сама убедишься!

Спустя пять минут в липких пальцах Юми остался пустой пакетик от воздушной кукурузы с сахаром.

– Гадость какая! – посмотрела девушка на Художника, кривясь так, будто ее вот-вот стошнит.

– Я же говорил! – ухмыльнулся Художник.

– Хочу еще.

Он подвел ее к киоску, торговавшему рисовыми пышками, обсыпанными сырным порошком. Они медленнее прочей еды становились гадкими на вкус. Когда Юми с удовольствием принялась жевать, Художник увлек ее в самую гущу праздника.

– Я относительно впечатлена, – сказала Юми. – Но одна лишь непривычная еда меня не удовлетворит.

– У нас еще есть карусели.

– Не знаю, что это такое. – Юми посмотрела на Художника, покраснев. – Извини.

– Это… Гм… – Объяснить было непросто. – Ты когда-нибудь ездила в неуправляемом автобусе?.. Точнее, в кибитке?

– Однажды. Было ужасно.

– Вот, это похоже, только веселее.

– Начинаю сомневаться, что ты правильно толкуешь слово «веселье».

– Помнишь, как мы на дереве летали? – Художник улыбнулся.

– У вас тут есть летающие деревья? – Юми вытаращила глаза.

– Не совсем, но нечто вроде. Не столь волшебное, зато безопасное. Можно получить удовольствие без лишнего риска, но при этом притвориться, будто опасность есть, и испугаться. Короче говоря, повеселиться на славу!

– Вкусная, но гадкая еда, – сказала Юми. – Одновременно страшные и веселые впечатления. Неужели все ваши современные чудеса столь противоречивы?

– Противоречия – основа современной жизни, – заявил Художник и снова улыбнулся.

Ему понравилось, как Юми улыбнулась в ответ.

Он указал направление, и они прошли мимо уличных артистов. Мимо силача, поднимавшего невероятные тяжести. Мимо «живой статуи» (крайне неубедительной – говорю это как человек с опытом). Мимо глотателя огня. Юми искренне понравились все.

– У вас тут специалисты по самым странным вещам, – прошептала она, увидев, как артист проглотил четырехфутовую трость.

Юми бросила ему чересчур крупную купюру и церемонно поклонилась.

Затем пришел черед игр. С играми у Юми не задалось, но Художника восхитило, что она попробовала все по разу, после чего выбрала ту самую игру с коробками и заплатила сразу за десять попыток.

– Такими темпами у нас все деньги кончатся, – заметил он, облокотившись на прилавок, пока Юми сосредоточенно и безуспешно бросала мяч. – Лучше бы выбрала ту, где нужно воздушные шарики лопать.

– В той все зависит от случая, – ответила Юми. – Выиграть можно, только если повезет.

Она прищурилась и бросила новый мяч. Тот отскочил от коробки.

– А это плохо?

– Художник, я предпочитаю испытывать свое умение, а не удачу.

– Тогда сходи в орлянку поиграй, – предложил он.

Юми бросила третий мяч и снова не попала.

– Для нее нужна силища, как у Тодзина.

– Неправда, – парировала Юми и удачным броском сбила сразу все коробки.

– Ха! – воскликнул оператор. – Вам полагается малый приз… Но если проделаете это еще четыре раза, получите большой!

– Да, – ответила Юми. – Я читала правила.

И она четырежды подряд сбила все коробки. У оператора отвисла челюсть.

– Вот это (низким стилем) да! – Художник хлопнул себя ладонью по лбу. – Тут ведь фокус в балансе?

– Именно, – подтвердила Юми. – Одна коробка утяжелена таким образом, чтобы вся конструкция казалась неустойчивой. Нужно метить в нее. – Она указала на самую большую игрушку, на дракона с миской лапши.

(Весьма вольная интерпретация. Известные мне драконы предпочитают отбивные.)

– Позвольте совет, – сказала Юми, принимая игрушку – размером почти с нее саму – от оператора. – Не ставьте утяжеленную коробку в один и тот же угол. Легко заметить.

Оператор почесал в затылке, после чего ухмыльнулся:

– У вас еще два броска.

– Уступаю их ближайшему ребенку в очереди, – ответила Юми и ушла с высоко поднятой головой.

Художник последовал за ней.

– Ты прав, – призналась она, – этот трофей весьма меня радует. А еще он мягкий. Как можно добиться такой мягкости?

– По традиции, – сказал Художник, отводя Юми в менее людное место, – ему нужно дать имя.

– Гм…

– Глупое имя, – добавил он.

– Почему глупое?

Он лишь указал на гигантского розового дракона.

– Ладно. – Юми покраснела. – Художник… у меня плохо с глупостью.

– Без проблем – у меня с этим как раз все замечательно. Так… давай подумаем… Глупое имя… – Он ухмыльнулся. – Нарекаю ее Грозной Лиюнь Лапшемордой!

Юми ахнула:

– Художник! Это неуважительно!

– Идеально!

Он повернулся и выбрал карусель – самую большую на ярмарке, названную «Тропой великана». У вас таких нет, хотя на некоторых планетах существуют похожие карусели в виде колес с кабинками, медленно несущими людей по кругу над ярмаркой.

В Килахито построили похожий аттракцион, только не в форме колеса. Вместо этого кабинки поднимались строго вверх вдоль высокого стального столба, останавливались на вершине, чтобы зрители могли полюбоваться видом, а затем спускались по другой стороне. Двухместные кабинки двигались медленно, сменяя друг дружку.

– Думаю, это наиболее близкий местный эквивалент летающего дерева, – проговорил Художник.

Плюшевая дракониха заслоняла Юми обзор, и пришлось взять ее под мышку. Увидев карусель, Юми вытаращила глаза, после чего, к изумлению Художника, вручила игрушку маленькой девочке, стоявшей рядом с разинутым ртом.

– Прощай, Лиюнь Лапшемордая, – произнесла Юми, махая вслед девочке, которая полностью скрылась за громадной плюшевой игрушкой. Заметив взгляд Художника, Юми развела руками. – Думаю, я еще недостаточно привыкла к наличию собственных вещей, чтобы владеть огромным розовым драконом.

Художник улыбнулся и повел ее к карусели. Очередь была длинной, но распорядитель заметил Юми – точнее, ее сумку.

– Художница! – поманил он. – Благодарю вас за службу.

Все в очереди вежливо захлопали. Распорядитель усадил Юми в подошедшую кабинку, позволив ей расположиться одной, что оказалось крайне удобно, ведь Художнику досталось место. Юми опустила сумку на пол, и кабинка тронулась, дюйм за дюймом поднимаясь вверх, пока другие кабинки пустели и заполнялись вновь.

– Это нормально? – спросила она. – Тут ко всем художникам такое отношение?

– Случается.

– А ты, кажется, утверждал, что людям до вашего брата нет дела.

– Им есть дело до своей безопасности, – объяснил Художник. – Им важно знать, что кто-то выполняет нашу работу. В то же время им от нас не по себе. Мы напоминаем, что по ночам в городе появляются сущности, питающиеся их дурными сновидениями.

Кабинка дошла до первой остановки.

– Мы не йоки-хидзё. Вас мало, а вот обучить художника-кошмариста ничего не стоит; любой выпускник художественной школы годится. Не нужно особого мастерства, чтобы нарисовать картину, способную поймать кошмар.

– Но ты же мастер, – тихо произнесла Юми.

– Я тоже так думал. – Он умолк и посмотрел на нее. – Для тебя есть разница, мастер я или нет?

Юми задумалась. Другой на ее месте, наверное, сразу уверил бы Художника, что тот достаточно хорош. Ему понравилось, что Юми так не поступила. Он ждал ответа затаив дыхание, и не только потому, что теперь ему вовсе не требовалось дышать.

– Мне без разницы, приняли тебя в Соннадзор или нет, – ответила она. – Но меня волнует, что ты бросил рисовать.

– Но разница есть, – возразил Художник. – Если бы меня приняли, вся моя жизнь пошла бы иначе.

– Ты бы стал другим человеком?

– Пожалуй, нет, – признал он. – Возможно, неудача заставила меня понять, кто я на самом деле. Человек, способный обмануть друзей. Может, оно и к лучшему, что в детстве у меня друзей не было. Я бы и их предал.

Он посмотрел на Юми и увидел, что ее глаза блестят от слез.

– Ничего у меня не получается, – прошептала она.

– Ты о чем?

– Я хотела отвлечь тебя от этих мыслей, но мы опять вернулись к прежнему разговору.

– Нет, Юми, – ответил он (высоким стилем). – Все хорошо.

– Неправда. Художник, мы все делаем неправильно. Мне не следовало так бороться за приз – нужно было просто бросать мяч и получать удовольствие от хорошей компании. Я вижу, как ведут себя люди внизу. Никаро, я… не знаю, как быть человеком. Тебе приходится объяснять мне, как веселиться.

– Объяснять я люблю, – сказал он, чем вновь привлек пристальное внимание девушки. – Юми, я художник. Помнишь, почему я увлекся живописью?

– Ты хотел ею делиться, – прошептала она. – Видеть, как твои работы вдохновляют друзей…

Художник обвел рукой открывшийся вид. Они поднялись настолько высоко, что ярмарочная суета внизу сложилась в своеобразный узор. Людные дорожки, кружащиеся карусели образовывали причудливые геометрические фигуры. Фонари, прежде ослепительные, своим мерцанием украшали это чудесное полотно.

Юми смотрела с высоты широкими глазами.

– Не так захватывает дух, как в полете, – сказал Художник.

– Не так, – прошептала Юми, – но мне нравится. Мне нравится не бояться. Нравится иметь возможность задержаться на одном месте.

Она немного поглазела на ярмарку, затем заметила парочку в другой кабинке, опускающейся. Юноша и девушка сидели, прижавшись друг к другу и кутаясь в одну куртку на двоих.

– Художник, у нас не получится, – произнесла Юми. – Мы…

– Юми, – перебил он, ощущая незнакомые доселе эмоции.

Удовольствие. Как давно Художник в последний раз его испытывал? Несколько лет назад? Несмотря на сложности, несмотря на невероятную ситуацию, в которую они попали… в этой кабинке, высоко над пляшущими бликами фонарей… он чувствовал себя восхитительно.

Юми с любопытством посмотрела на него.

– Ты счастлива? – тихо спросил он. – Сейчас, в данный момент? Никаких забот. Никаких проблем. Ты счастлива?

– Да, – прошептала Юми.

– Впервые с каких пор?

– Даже не помню, – призналась она. – У меня остались лишь… смутные воспоминания. Смех. Дом. Место, где пол не был чересчур горяч, а меня держали на руках. Может, все это вообще привиделось. А ты?

– Со дня рождения. Первый год обучения в старшей школе. Месяц до вступительных экзаменов в Соннадзор. Этот месяц выдался ужасным, невероятно тяжелым. Я все время готовился. Но в день рождения закатил вечеринку. Друзья, картины… Я думал, что нашел свое место… Масака сшила мне шапку.

– Черную?

– Она была похожа на шлем, – с улыбкой ответил Художник. – Шипастый. Масака утверждала, что такие положено носить в день рождения.

Карусель замерла, предоставив парочке наверху несколько особенных мгновений. Художнику было тепло, несмотря на то что на высоте царила стужа. Ему казалось, будто вокруг него толстое одеяло, а перед глазами – лучший вид в городе. Притом что на город он вовсе не смотрел.

– Может быть, нет ничего страшного в том, что мы делаем что-то неправильно, – с улыбкой произнесла Юми. – Главное, чтобы наша неправильность совпадала.

Она положила руку на поручень рядом с его рукой, и карусель повезла их вверх. Художнику отчаянно хотелось дотронуться до Юми, но он ограничился тем, что придвигал кисть, пока не почувствовал, что оставшееся мизерное пространство начало наэлектризовываться.

В его жилы как будто хлынула раскаленная лава. Если бы он присмотрелся, то заметил бы, что их руки соединены двумя тонкими, как в лампе накаливания, нитями. Розовой и лазурной.

Каждый наслаждался безмолвным присутствием другого, упивался моментом. Говорят, все, что ты ешь, и даже воздух, которым дышишь, становится частью тебя. Акси, из которых состоит поглощаемая тобой материя, в свою очередь формируют тебя. Я, впрочем, считаю, что такие незабываемые моменты для нас гораздо важнее еды.

Эти моменты ценны, как воздух, и неискоренимы из памяти. Они могущественны. Безусловно, человек – не просто сумма воспоминаний, сложенных башенкой, как камни. Но наши лучшие воспоминания – фундамент, с которого мы тянемся к небу.

В конце концов, через незаметно пролетевшую вечность, кабинка достигла земли. Юми вышла, закинув неуклюжую сумку художника на плечо. Они молча двинулись прочь от ярмарки. После пребывания в небе земная кутерьма обоим казалась какой-то мутной. Как картина, расплывающаяся перед глазами при слишком близком рассмотрении.

Они рассеянно брели в направлении дома Художника. Улицы притихли – ярмарка осталась в прошлом. Девушка и призрак зашли в район, где стало заметно, что час уже поздний. Даже сами дома, казалось, спали, прикрыв ставни-веки. Лишь вездесущие хионные линии освещали бетон и брусчатку.

Никому не хотелось нарушать идиллию, но Юми наконец остановилась и полезла в сумку. Она достала маленький альбом, кисточку и тушечницу и опустилась на колени на мостовую.

– Юми? – окликнул Художник, наклоняясь.

Она приставила палец к губам, открыла тушечницу – на этот раз открутив крышку в правильную сторону – и макнула в нее кисть. Затем нарисовала то, что запечатлелось в ее памяти только что. Вид ярмарки с высоты, от первого лица. А на переднем плане – их руки на поручне кабинки. Но на этот раз сложенные одна на другую.

Рисунок вышел так себе.

Учитывая опыт художницы, это не должно вас удивлять. Впрочем, для человека, впервые взявшего кисть двадцать три дня назад, результат был весьма достойный – в том смысле, в котором рисунок одного восьмилетнего ребенка может быть лучше рисунка другого ребенка.

Так или иначе, штука вот в чем: ценность искусства не в его качестве. Я слышал мнение, что предметы искусства абсолютно бесполезны, так как не имеют практического применения, и имеют ценность лишь в глазах смотрящих на них.

Дело в том, что, в сущности, бесполезно все. Ничто не имеет ценности, пока мы ее не определим. Любой предмет может стоить столько, сколько мы захотим.

Для этих двоих рисунок Юми был бесценен.

– Я кое-что поняла, – сказала она. – Пока мы рассуждали об обладании вещами, я осознала, что… ничем не владею. И никогда не буду владеть…

– А одежда?..

– Останется здесь, – тихо сказала Юми. – Когда все закончится.

Верно. Об этом Художник не подумал. Когда то, что с ними происходит, закончится… Когда духи решат оборвать Связь…

Юми очнется в своем теле. А он в своем. На разных планетах.

Юми поднялась, помахивая рисунком. Ее глаза казались огромными, как озера туши, ждущие прикосновения кисти. Она снова улыбнулась, но иначе. Не радостно, а меланхолично.

– Это тебе, – сказала она. – Чтобы помнил меня, когда расстанемся. Как это у вас называется?

– Сувенир, – прошептал он. – Памятный подарок.

– «Его ценность – в приятных воспоминаниях, которые он пробуждает», – процитировала Юми, а затем аккуратно сложила просохший лист и сунула в карман кофты. – Если завтра мы проснемся и поймем, что все кончено, он останется у тебя. Не забывай.

– Никогда не забуду. Юми, а что, если мы…

Что? Отправимся в полет между планетами? Даже если здешнее правительство пустит случайных юнцов с улицы на борт корабля, что крайне маловероятно, как быть с тем, что Юми – йоки-хидзё. На ее планете таких всего лишь четырнадцать.

Ей не позволят вести ту жизнь, о которой он мечтает.

– Хочу, чтобы ты знал, – сказала она. – Я не считаю тебя обманщиком.

– Но я в самом деле обманывал, – возразил Художник. – С этим не поспоришь.

– Почему ты это делал?

– Потому что… был слишком не уверен в себе, чтобы сказать правду…

– Потому что, – многозначительно поправила Юми, – не хотел ранить дорогих тебе людей.

– Я и тебя обманывал.

– Опять же, потому что хотел соответствовать моим ожиданиям, – напомнила Юми. – Художник, ты пытался мне помочь. Да, возможно, тебе и самому хотелось прикинуться кем-то великим. Но это характеризует тебя не как лжеца, а как фантазера. – Она решительно кивнула. – Меня учили, что лжецы обманывают ради выгоды. Ты не такой и никогда таким не был. – Она приблизилась к нему, насколько могла, не прикасаясь. – Никаро, я тебя ни в чем не виню. Тебе тоже не стоит себя винить. Я кое-что усвоила, побывав в твоем мире.

– Что же?

– Не бывает простых ответов, – сказала она. – Никогда.

Он улыбнулся, закрыл глаза и глубоко вдохнул. Удивительно, сколь многое изменили эти слова. Есть человек, который его не осуждает. Зная, что он натворил и к каким ужасным последствиям это привело, Юми… не придает этому значения? Не винит его?

Возможно, ему следовало собраться с силами и самому прийти к такому же выводу. Возможно, ему стоило измениться. Но все-таки слышать такое из уст того, кто тебе небезразличен…

Это напоминало картину, которой он мог поделиться с окружающими. Он поднял ресницы…

И увидел, как Юми отшатнулась, а ее лицо и широко раскрытые глаза застыли в маске ужаса. Художник резко повернулся кругом.

В подворотне стоял чернейший кошмар – добрых одиннадцати футов ростом, с когтями, оставляющими на стенах глубокие прорези. Кошмар смотрел на них белыми провалами глаз, а в пасти отсверкивали настоящие зубы.

Это был тот самый кошмар. Полностью стабилизировавшийся.

Невероятно, но он целенаправленно выследил их.

Стабильный кошмар

Глава 29

Это был второй увиденный Юми кошмар.

По сравнению с этим первый был все равно что щеночек на фоне волка. Стабильный кошмар приподнялся на волчьих лапах, могучих и необъяснимым образом более натуральных, чем у первого. Тьма сгустилась, как бы затвердела, натянулась на выгнутом хребте, точно кожа. Сверкая зловещими колодцами глаз, кошмар навис над людьми и сделал шаг, пронзив когтями брусчатку.

– Беги! – выдохнул Художник. – Юми, БЕГИ!!!

Его голос прорвался сквозь страх; Юми пришла в себя и бросилась наутек, сжимая в руках сумку художника – не потому, что могла как-то помочь, а потому, что необходимо было держаться хоть за что-нибудь.

Кошмар ринулся в погоню. Он не издавал ни звука; лишь когти клацали по камням, словно металлические. Художник бежал впереди, и по его виду можно было понять, что он тоже в отчаянии. Сперва Юми показалось, будто он бросает ее, но нет – он указывал ей направление. Взмахнул рукой, сворачивая в ближайший переулок. Юми последовала за ним, едва не поскользнувшись на крутом повороте.

Массивная кошмарная тварь была не столь расторопна. Она промчалась мимо и была вынуждена вернуться. Вопреки здравому смыслу Юми оглянулась на бегу и увидела черный силуэт в начале переулка. Кошмар вытянул две гигантские лапы, разодрав камни и окна на стенах, опустился на четвереньки и продолжил преследование.

– Звонок! – выкрикнул Художник, когда они выбежали с другого конца переулка. – Звони!

Они пересекли улицу и оказались на широкой площади с гладким каменным покрытием, где повсюду стояли деревянные столбики и причудливые конструкции из дерева и металла. Увидев такое место впервые, Юми предположила, что это какая-то выставка. Ей стало смешно, когда Художник объяснил, что это спортивно-игровая площадка.

Художник лавировал среди спортивных снарядов и качелей, рассчитывая, что это замедлит кошмар, но тот прорывался прямо сквозь металлические сооружения, разоряя игровой городок. Оставалось надеяться, что шум привлечет чье-нибудь внимание. Юми добавила к нему свой запоздалый крик. Ей почти удалось достать звонок, но в тот момент чудовище швырнуло в нее куском металла и сбило с ног. Сумка выскользнула из рук.

Раздался хруст, и ткань пропиталась тушью.

Заметив это, чудовище замешкалось.

– Поднимайся! – Художник подскочил к Юми, нетерпеливо размахивая руками.

Юми повернулась к сумке.

– Нет, – остановил ее Художник. – Брось.

Доверившись его чутью, девушка побежала за ним по площадке.

– Беги сюда, – указал он на очередной переулок. – Кошмар видит меня. Я заманю его на юг, а ты обогни квартал, осторожно вернись и возьми звонок. Звони, но не пытайся сражаться с кошмаром. Поняла?

Юми лишь кивнула. Она настолько перепугалась, что не доверяла своему голосу. Если бы открыла рот, то непременно завопила бы.

Тварь на площадке обогнула тушь по широкой дуге, но теперь снова приближалась к ним. Художник ошалело перевел дух, несмотря на то что был призраком, и снова побежал. Он не махал твари, чтобы привлечь ее внимание, а просто бежал. Кошмар погнался за ним. Юми не стала дожидаться, чем окончится погоня. Она поступила, как просил Художник: юркнула в другой переулок и спряталась за углом, чтобы отдышаться.

Она стояла, прижимаясь спиной к кирпичной стене, дрожа и обливаясь потом. Все ее мускулы натянулись, точно цепи, на которых в небе удерживались деревья. Юми понимала, что должна бежать дальше. Должна подобраться к сумке и схватить звонок.

Ей нужно шевелиться. Художник рискует своей жизнью. Шевелись же!

Но тело не слушалось.

Тому, кто не переживал ничего подобного, сложно понять, как тело может отреагировать на потрясение. Осознание, что жуткая тварь собирается не просто тебя покалечить, а в прямом смысле сожрать, внушает иррациональный ужас. Ты забиваешься куда-то, куда не доходят даже твои мысли, на уровень инстинктов, закодированных в твоей природе.

Чтобы одолеть эти инстинкты, мало одной лишь силы воли. Нужны тренировки и опыт. Поэтому Юми дрожала, задыхалась, теряла концентрацию, при этом борясь с собой, чтобы не ринуться наутек. Единственной приемлемой альтернативой просто бегству ее тело сочло бы отчаянное, бесконтрольное бегство.

Кто-то схватил Юми за руку.

Она резко подскочила и увидела рядом крупную фигуру, которой удалось приблизиться незамеченной – не потому, что неизвестный крался, а только потому, что Юми была всецело поглощена страхом.

Юми в истерике замахнулась кулаком, и неизвестный крякнул от удара. А затем… назвал ее по имени. К Юми вернулось четкое зрение, и она увидела перед собой… Тодзина?

Да, художник Тодзин собственной персоной, с закатанными рукавами. Он тряс ее за руку и окликал. Снова и снова. Наконец Юми поняла, что происходит, и вышла из ступора.

– Сказал же, ее голос, – бросил Тодзин через плечо.

Спокойно говорит. Чересчур спокойно. Он еще не знает.

Подошла Аканэ. Она скрестила руки; сумка художника висела у нее на плече.

– Юми, ты обещала, что не будешь гоняться за кошмарами, – пожурила она. – Мы же объясняли, что это опасно.

По правде говоря, Юми ничего не обещала. Просто ей прочли нравоучения и по ее вежливым поклонам сделали вывод, что она послушается.

Но Юми было не до споров.

– Как? – хрипло спросила она. – Как вы меня нашли?

– Мы за тобой следили, – ответил Тодзин. – От самого дома. Мы… ну… подозревали, что ты вернешься.

– Я думала, у тебя больше здравого смысла, – добавила Аканэ.

– Мы ненадолго упустили тебя из вида, – сказал Тодзин. – Ты пошла на ярмарку специально, чтобы от нас избавиться?

– Тодзин… – остановила его Аканэ, прищурившись. – Тодзин, посмотри на нее – она в ужасе. Юми, ты еще одного увидела?

Юми лишь кивнула.

– Вот поэтому мы и просили тебя не выходить. – Тодзин тяжело вздохнул. – Это работа для художников.

Художник.

Звонок.

После встречи с кошмаром у Юми не было сомнений, что Аканэ и Тодзин даже вдвоем его не одолеют. Нужно собрать всех художников города – сотни, если получится.

А Художник – ее Художник – в смертельной опасности!

– Доставайте тушь! – воскликнула она.

А в следующий миг вырвалась из рук Тодзина и помчалась обратно в переулок. Не увидела, как у парня от изумления отвисла челюсть, как Аканэ закатила глаза. Разумеется, они не осознавали степени опасности. Они выполняли свою работу уже сотни раз. Для них кошмар не представлял ничего страшного.

Юми добежала до выхода из переулка и посмотрела на разгромленную площадку, в свете хиона выглядевшую призрачной. Пусто и тихо. В соседних домах кто-то зажег свет и сразу погасил. Дорогие художники, занимайтесь своей работой, большое спасибо.

Почувствовав недоброе, Юми дошла до спортивной площадки, где уронила сумку. Обнаружила ее разорванной; звонок был сломан и измазан тушью. Пока она соображала, что к чему, темный силуэт выбрался из разломанных качелей, вытянулся до одиннадцати футов и подкрался к Юми сзади.

Художнику удалось улизнуть от кошмара. Но тварь была умна, хитра и потому чрезвычайно опасна. Кроме того, существовала другая проблема, которую ни девушка, ни Художник не учли. Чудовище чуяло Юми.

Знало, где она находится. В любой момент.

Вот почему кошмар не устроил резню. Юми не подозревала, что все это время он следил за ней. Его к ней тянуло. Он наблюдал, дожидался наилучшей возможности для нападения.

Она почувствовала кошмар раньше, чем услышала. Развернулась и не смогла даже закричать от страха – лишь охнула, когда когтистая лапа ткнулась ей в грудь. Когти прошли насквозь, но перед самым ударом как бы расплылись в воздухе.

Кошмар не стал бы сдерживаться, будь перед ним другой человек, но у Юми было нечто, нужное чудовищу. Энергия, инвеститура, душа. Других можно было просто прикончить; сейчас же кошмар хотел напиться вдоволь. Вместо того чтобы пронзить Юми физически, он сделал свои когти бесплотными, присосавшись к самой ее сущности.

Юми почувствовала холод, словно ее сердце превратилось в ледышку наподобие тех, что Виньетка бросала в напитки, и принялось вместо крови качать студеную воду. Обмякнув, она опустилась на землю, выдохнув облачко холодного пара.

Она поняла, что умирает. Уходит туда, где не было и никогда не будет тепла. И…

И…

И решила, что просто так не сдастся.

Ее эмоции – те самые первобытные инстинкты, которые заставляли ее паниковать весь вечер, – встали наперекор смерти. Внутри Юми забурлил яростный гейзер. Нет, так просто ее не возьмешь!

Дрожащую, как у древней старухи, руку она вытянула в сторону. Подняла кусок бетона, вырванный когтями чудовища.

Затем положила его на другой кусок.

Тварь остановилась. Исходящий из тела Юми поток энергии замедлился.

Юми наугад нащупала еще один кусок, хотя уже была близка к обмороку. Силы покидали ее. Нелегко держаться, когда пожирают фрагмент твоей души, уж поверьте.

Немеющими пальцами она положила камень.

Чудовище не выглядело испуганным, но перестало сосать энергию и наклонилось вперед. Уставилось на камни белыми провалами глаз. Как будто вспомнило что-то.

Секунду спустя раздался вопль, заставивший кошмар обернуться. Тодзин наконец вышел из переулка и от одного вида полностью стабильного кошмара шлепнулся наземь. А вопила Аканэ, вышедшая следом. Да, они не один кошмар повидали, но таких еще не встречали. У этого была особая аура, внушавшая первобытный ужас.

Кошмар отлепился от Юми, оставив ее дрожать на земле. Перед глазами у девушки начало темнеть, тело замерзло, словно она сутки провела на улице в метель.

Юми могла лишь смотреть, как тварь подбирается к Тодзину и Аканэ. Этих двоих кошмар способен убить без промедления. Их даже на вкус пробовать не нужно. Растерзать, и дело с концом. Кошмар занес лапу, чтобы ударить насмерть перепуганного Тодзина.

Но тут появился Художник.

Ее Художник. Он обежал вокруг квартала в поисках Юми. Перескочив через распластанного Тодзина, преградил кошмару путь и выбросил руку в сторону. Огромная серебристая кисть сформировалась из его духовной силы. Потом Художник не вспомнил, что создал ее, и не мог объяснить, как ему это удалось.

Аканэ бросилась бежать и выронила сумку. Ее тушечница разбилась. Девушка споткнулась и упала в переулке, но тут вспомнила про Тодзина и в панике ползком попыталась вернуться к нему. Художника никто из них не видел.

Только Юми. Она лежала так, что поднявшийся на задних лапах кошмар не заслонял ей обзор. Она видела, как перепуганный Художник противостоит твари, крепко сжимая пальцами кисть. Его фигура начала искажаться, расплываться, как в прошлый раз, осыпаться, как скульптура под натиском урагана.

Художник дрожал. Трещал по швам. Держался на пределе сил.

Этот Художник макнул кисть в тушь, вытекшую из сумки Аканэ, и начал рисовать.

Длинная черта на бетоне. Завитушки с обоих концов. Побег бамбука.

Силуэт кошмара изогнулся, но в следующий миг тварь еще сильнее вытаращила белые глаза и ринулась на Художника, заставляя того отступить на шаг.

Оказавшись в считаных дюймах от кошмара, Художник побелел как смерть. Он крошился. Глаза едва не вылезли из орбит. Но тут он услышал всхлип Тодзина и нашел в себе новые силы. Снова опустил кисть и с решительным видом хлестнул ею по лапам чудовища. И продолжил рисовать.

Нет, не просто рисовать.

Творить.

Широкими мазками он покрыл фантомной тушью все пространство вокруг себя и Тодзина. Он смотрел прямо в глаза чудовищу, даже не опуская взгляд, чтобы увидеть, что получается.

Кошмар попятился. Художник надвигался на него. С каждым шагом, с каждым взмахом кисти он теснил тварь, на ходу создавая произведение искусства, ранние фрагменты которого, впрочем, уже начали исчезать. Юми сообразила, что тушь ненастоящая. Но разве в таком случае кисть не должна исчезнуть первой?

Нет. До Юми дошло: кисть – продолжение самого Художника. Его неотъемлемая часть, столь же естественная, как и его сердце. Лежа на земле и глядя, как он с помощью своего мастерства, искусства и силы воли теснит кошмар, Юми осознала.

Она с самого начала была права.

Духи нашли для нее настоящего героя.

Кошмар съежился, жутко скрутился, его громадные когти втянулись, а скелет как будто треснул от резкого сжатия. Морда сузилась, вынужденная подстраиваться под образ, созданный Художником на бетоне. Это было уже не чудовище, а нечто дружелюбное, с четырьмя лапами и виляющим хвостом. Тварь догадалась, что рисует Художник, и завыла – полностью стабильные кошмары могли даже говорить. А затем развернулась и помчалась прочь от колдовских штрихов, на ходу обретая прежний устрашающий облик.

Побежденный, униженный, но не уничтоженный кошмар скрылся в ночной мгле.

Художник упал на колени без сил. Кисть в его руке наконец исчезла. Позади Аканэ помогла Тодзину сесть, и они тупо уставились вслед кошмару, не понимая, какая сила его прогнала.

Художник слабо улыбнулся Юми – и заметил, что та не двигается.

– Юми! – воскликнул он, но голос прозвучал тихо, сдавленно, как будто из-под воды…

Юми хотела ответить, но лишь клацала зубами. Ее тело содрогалось от спазмов, зрение отказывало. Тьма перед глазами сгущалась.

– Юми! – Над ней склонилось взволнованное лицо Художника. – Что с тобой?

– Так… холодно… – прошептала она, едва дыша.

Он в панике склонился над ней, протянул руки.

Тьма почти накрыла ее.

Но тут Художник заключил Юми в объятия.

Их сущности слились воедино. В поразительную, дурманящую чувственную смесь.

Жар вспыхнул у Юми внутри, словно в топку вдруг поддали воздуха. Он наполнил ее целиком. Его жар. Их жар. Она резко вдохнула, словно утопающий человек, и обмякла.

Художник отпустил ее. Пот заливал его лицо. Юми успела подставить локти, чтобы не удариться о землю, и задышала резко, отрывисто. Она больше не замерзала. Так они и сидели, дрожа, пока Аканэ и Тодзин не подошли и не помогли ей встать.

Быть может, теперь-то они поверят?

Глава 30

Через час они снова сидели в лапшичной. Художник – за отдельным столом, наблюдая за взволнованной болтовней остальных. Все расспрашивали Юми о ее самочувствии, как будто ответ мог меняться ежесекундно.

На вид она была в полном порядке. По крайней мере, больше не умирала от холода. Ребята предлагали отвести ее в больницу, но Юми настояла, что предпочла бы поесть чего-нибудь теплого в теплом месте.

Поэтому они пришли сюда. Юми принялась уже за вторую миску лапши, острой и горячей, точно кипяток. Художник недоумевал, как она может есть такое не обжигаясь, но у ее народа были странные отношения с жарой.

Художник испытывал крайнюю усталость. Тварь что-то вытянула из него, как и из Юми, но, к счастью, не складывалось ощущение, что навсегда. Усталость была как от недосыпа, но он впервые почувствовал ее, пребывая в форме духа.

Он гадал, почему в лапшичной непривычно много народа. Собрались не только художники. Но не успел он найти ответ, как с улицы ворвался Тодзин и подскочил к остальным. Вся компания в сборе: Масаку и Иззи тоже отпустили с дежурства.

– Бригадир поверил! – выпалил Тодзин. – Особенно после того, как я показал ему, что случилось с площадкой. Соннадзор уже вызвали. Ближайшее отделение – в Дзито, приедут через несколько часов.

– Отлично, – сказала Аканэ (высоким стилем). – Юми, они разберутся. Выследят этот кошмар.

– Прости, – извинился Тодзин, усаживаясь рядом с Аканэ, – что сразу тебе не поверили.

Юми встретилась взглядом с Художником. Стабильному кошмару осталось недолго. Если духи соединили их ради этой задачи, то она выполнена.

– Пока его не изловят, патрулировать будем по трое, – продолжил Тодзин. – И держать язык за зубами.

– Вот это мне не по душе, – пробурчала Масака. – Горожане должны знать, что происходит.

– Тебе просто нравится сообщать людям страшные вещи. – Иззи ткнула ее в руку.

– Ненавижу страшные вещи, – парировала Масака.

– Но ведь ты считаешь кошмары милашками.

– Они могут быть и милашками, – пояснила Масака, – потому что могут быть кем угодно.

– Юми, как ты? – спросила Аканэ.

– Нормально, – тихо ответила Юми. – Я согрелась, мне гораздо лучше.

– Ты храбрая, раз решилась пойти и доказать, что твой брат не обманывает, – сказала Аканэ. – Но это было крайне глупо. Надеюсь, теперь понимаешь?

Юми кивнула.

– Он сбежал? – спросила Иззи. – Когда увидел этот кошмар еще в первый раз? Сбежал в другой город? Вот почему мы его давно не видели, и вот почему он взял «отгул».

– Нет! – пылко возразила Юми. Ее глаза вспыхнули, и Художник улыбнулся, несмотря на усталость. – Мы с ним сегодня виделись. Вы все ошибаетесь на его счет. Очень сильно ошибаетесь.

Художник мысленно поблагодарил ее за заступничество, но заметил, с какими лицами переглянулись ребята. Ей нипочем их не разубедить. Но теперь ему не было так больно. В конце концов, она и его-то не полностью разубедила.

За последние недели, проведенные, пусть и незримо, в компании прежних друзей, он вспомнил, как ему нравилось быть с ними рядом. Осознал, что обида разъела его разум, как плесень разъедает картину, стирая истинные подробности. Описывая Юми характеры ребят, он был к ним немилосерден.

На самом деле они замечательные. Аканэ молодчина – держит их вместе не хуже любого клея. Следит, чтобы никто не чувствовал себя лишним. Забавно, что Тодзин так много говорит о культуризме, но при этом стесняется. А Масака? Ее так и не удалось разгадать. Действительно ли ее привлекает все мрачное, или это лишь видимость?

Ему нравилась даже Иззи с ее… иззистью. Да, пусть они больше не друзья ему. Но он может быть их другом. Втайне. Если сумеет забыть обиды.

Подошла Виньетка и уперла руки в бока.

– А ну выкладывайте, что вы от меня скрываете, – потребовала она.

– Прости, Виньетка, – любезно ответила Аканэ. – Дела художественные. Правила запрещают рассказывать.

– Меня ваши правила не касаются, – парировала Виньетка. – Я не человек. И вообще не совсем живое существо. – Она качнула головой. – Извините за толпу, хоть это и ожидаемо.

– Ожидаемо? – спросил Тодзин.

– Из-за трансляции, – объяснила Виньетка, недоверчиво посмотрев на него. – Высадка на другую планету. Космический корабль. Или вы забыли, что ваш народ вот-вот впервые вступит в контакт с другой цивилизацией? По крайней мере, официально. Хозяйки лапшичных, очевидно, не в счет, даже если у них классные задницы.

Высадка?

Уже сегодня?

Художник повернулся и оглядел толпу через призму новой информации. Люди возбужденно болтали, дожидаясь, когда Виньетка включит хионный приемник, что она и сделала вскоре после того, как отошла от столика ребят. Художник поднялся и уставился на светящиеся линии за стеклом. Приемник располагался высоко на стене, чтобы всем было видно. Хион задрожал, затем сложился в образ начальника экспедиции, сидевшего в командном кресле. Трансляция велась с борта космобуса, подошедшего совсем близко к «звезде».

– Мы завершили облет планеты, – сообщил начальник экспедиции. – Ее характеристики соответствуют данным, поступившим с телескопа. Даже на столь близком расстоянии мы не получили радиосигналов, но первичный осмотр показал наличие поселений. Тем не менее область суши крайне невелика. Вероятно, обитатели планеты почти всю жизнь проводят в странствиях по океанам. Мы заметили множество кораблей.

Кораблей?

Юми подошла к Художнику и уставилась на экран широко раскрытыми глазами.

– Тянем хионные линии к поверхности, – сообщил исследователь.

Благодаря хионным линиям, протянутым от родной планеты, и удалось проделать весь этот путь. Космический корабль следовало скорее назвать поездом; хионные линии – одновременно и рельсы, и провода питания. Художник понятия не имел, как их удалось настолько укрепить, чтобы проложить на такое огромное расстояние.

– Ты когда-нибудь видела океан? – шепнул он Юми.

– Что? – переспросила она. – Я даже слова такого не знаю.

– Вода, – объяснил Художник. – Это огромный водоем, во много раз больше холодного источника. У нас таких несколько, и города с ними граничат.

Он слышал, что понадобится целый день, чтобы пересечь океан на хионной лодке.

– У нас эта вода сразу испарится, – ответила Юми. – Холодные источники сохраняются благодаря тому, что находятся на редких возвышенностях. Разве что… эти океаны лежат за границей горячих камней? Высоко в холодных пустошах?

Пока они наблюдали, как исследователи ведут свое судно, Художника все сильнее охватывало беспокойство. Он следил за сообщениями, слышал, как грохочет корабль, мчась по хионным линиям к поверхности чужой планеты. Наконец посадка состоялась.

Открылся люк корабля. Камера в руках исследователя повернулась, показывая зрителям, что снаружи. К кораблю подбирались любопытные существа. Гибкие, долговязые, четырехрукие. Исследователи сообщили, что кожа у них белая как мел. Они ничем не походили на людей.

Вы, наверное, уже давно догадались, а вот Художник впал в ступор. Юми не жила на «звезде».

Никогда.

Часть четвертая

Глава 31

– Может, мы путешествуем во времени? – предположила Юми, то ли ходя, то ли плывя в холодном источнике.

Любопытно, что прохладная вода больше не приводила ее в дрожь, а освежала.

– Во времени? – с сомнением переспросил Художник.

Он сидел в пруду, откинувшись на камни и высунув из-под воды пальцы ног.

– У вас развиты технологии. – Юми принялась складывать пальцы. – Мы здесь только начинаем строить машины, а вы уже к другим звездам путешествуете. Наши языки очень похожи. Даже если это духи позволили нам понимать друг друга, ваша письменность все равно почти как наша. Мы оба люди. Может, мы из разных эпох одной планеты?

– Юми, это точно не моя планета, – не согласился Художник, у которого на голой груди поблескивали капли воды. – Земля чересчур горяча, небо слишком высокое, и никакой Пелены нет. Тут растения в воздухе парят. Если бы у нас было так, я бы знал.

– А вдруг это далекое прошлое? – не успокаивалась Юми. – Художник, за века многое могло перемениться. Нельзя исключать эту версию.

Художник нахмурился, но кивнул. Юми легкой поступью двинулась в другом направлении сквозь прохладную, достигающую талии воду. Эта версия пугала ее саму. Если она верна, то расстояние между Юми и Художником не просто поразительное, а невероятное. Быть с разных планет – ошеломительно. Из разных времен…

Их взгляды встретились, и Юми поняла, что у Художника такие же мысли. Возможно, существовали и другие варианты, и Юми решила подумать о них. Невероятно, но теперь ей было даже приятно находиться в холодном пруду. Вода вместе с привычным уютным солнцем как бы обновляли ее. Юми и Художник наслаждались уединением и покоем. Учитывая Связь между ними, в этом не было ничего удивительного, но в другое время казалось, что они только и делают, что выполняют какую-то работу.

Или… Юми нелегко было в этом признаться, но… быть может, она сама – причина тревоги, не отпускавшей ее в другое время? Чувствует себя виноватой, потому что мешает Художнику расслабиться и не может быть ему ничем полезной?

Так или иначе, в источнике спокойно. Мокрые волосы липнут к спине, их кончики колышутся на воде позади. Кожу слегка пощипывает, пока верхняя половина тела сохнет, а нижняя остается в воде. На контрасте вода ощущается даже теплой. А самое удивительное – что это кажется естественным.

Последние дни Юми уже не обращала внимания на собственную наготу. Художник, кажется, тоже. Он больше не глазел на нее и не смущался. Он спокойно покачивался на воде, задумчиво глядя в небо и на кружащие высоко цветы. Ситуация, еще недавно доставлявшая девушке столько неприятных переживаний, теперь стала… нормой.

– Может, мы все-таки с разных планет? – произнес Художник. – Просто они дальше друг от дружки? Виньетка ведь тоже откуда-то издалека. Может, и ты.

– Все возможно. – Юми провела пальцами по глади воды. – Но Виньетка говорила, это маловероятно. Если вспомнить, мы ведь спонтанно решили, что с разных планет.

– Когда начались странности, я как раз на «звезду» смотрел.

– Совпадение. Смотрел бы ты на миску с лапшой, так решил бы, что я из страны лапшевиков?

– А тебе бы подошло! – Он вскинул палец. – Поначалу ты твердая и несгибаемая, но если в воду опустить…

Юми взглянула на него исподлобья.

– А что? – удивился Художник. – Сколько ты вчера в ду́ше отмокала?

Юми сложила руки за спиной и отвернулась, легко пройдя по дну на цыпочках. Вода ее ничуть не сдерживала.

– Ты был прав насчет госпожи Синдзя, – сказала она. – Она действительно злится, когда горячая вода заканчивается. Как думаешь, почему здесь я люблю холодные источники, а у тебя в квартире – горячий, почти обжигающий душ?

– Наверное, тебе просто нравится разнообразие, – ответил Художник и добавил низким драматическим тоном: – В жару – холодная лапша со льдом, в холода – горячая с бульоном. Лапшичная принцесса – покорительница обоих миров.

Юми плеснула в него водой и с удовлетворением заметила, как он съежился, несмотря на то что вода была духовная и прошла насквозь. Улыбнувшись, девушка продолжила прогулку.

– Я пытаюсь найти решение нашей проблемы, – сказала она. – Пожалуйста, не отвлекайся.

– Но мы ее решили. С кошмаром покончено.

– А если духи обратились ко мне не из-за кошмара? Может, дело все-таки в машине?

Мудрецы в самом деле вели себя подозрительно. Юми хотелось бы ошибиться – она мечтала, чтобы все закончилось, как только Соннадзор выполнит свою работу, – но опасалась, что права. Она не может позволить себе расслабиться, пока не узнает результат.

– Думаю, – сказал Художник, снова откидываясь и высовывая из-под воды пальцы, – мы способны решить эту проблему независимо от того, откуда мы – с разных планет или из разных времен. Ничего не меняется, кроме…

Юми замедлила шаг, посмотрела Художнику в глаза и увидела в них немую трагедию. Оба не отваживались прямо сказать, что не хотят, чтобы это заканчивалось. Безумие? Да. И все же они предпочли бы жить в этом неопределенном состоянии, но не расстаться.

Почему она не может об этом сказать? Почему не осмеливается? Неужели опасается, что все испортит признанием чувств? Что эти чувства улетят, как лепестки цветов в воздушном потоке?

Или же она боится худшего? Думы о том, что он не испытывает таких же чувств, страшат сильнее любого кошмара. Вдруг она неверно толкует выражение его глаз? Что, если он ждет не дождется, когда все закончится, чтобы вернуться к прежней жизни и навсегда забыть о йоки-хидзё – тиранке, не умеющей вести себя с людьми?

Ей хотелось что-нибудь произнести. Но все ее мысли сводились к тому, что однажды она проснется одна, так и не узнав, где искать Художника.

«Это кончится плохо, – подумала она с нарастающей тревогой. – Ничего у нас не получится. Тем более что я йоки-хидзё».

Она живет, как всегда говорила Лиюнь, не для того, чтобы радоваться. Она не хозяйка собственной жизни.

Ее жизнь – служение.

В конце концов Юми и Художник выбрались из водоема и принялись одеваться.

– Как думаешь, – спросила Юми, – сколько еще ждать, пока у нас изобретут лифчики? Мне все труднее пользоваться повязкой и притворяться, что это удобно.

– Полагаю, для этого вам сначала нужно изобрести эластичную ткань, – ответил Художник. – Сможете?

– Откуда мне знать?

Возможно, она и сама способна изобрести эластичную ткань. Нарисовать белье и заявить, что это духи в видениях показали ей такое. По сравнению с искажением фактов, к которому ей приходилось прибегать в последнее время, это было бы почти что правдой.

Одевшись, они последовали за служанками к святилищу и обнаружили там небольшую группу людей. Об этом с утра попросил Художник, а Лиюнь теперь даже не пыталась навязывать ему «правильное» поведение.

Горожане смущенно переминались с ноги на ногу. Художник подозвал одного. Затем, оглянувшись на Юми в поисках моральной поддержки, взялся за кисть.

Рисунок был простым, как и прежние, сделанные в святилище, но теперь у Художника был натурщик, и поэтому даже простые изображения получались живее и точнее. Пусть это не яркие, динамичные картины, к которым, как надеялась Юми, он однажды вернется, но все равно они послужат проверкой его мастерства.

Юми радовало, что он с головой погрузился в работу. Живопись для него была формой медитации. А помолиться Юми могла за двоих, что и сделала тихим шепотом, опустившись на колени. Она словно подпевала мягкому шороху кисти. Это была сугубо личная песня.

Что бы ни случилось, это было достижением. Художник вновь взялся за кисть, чтобы рисовать не только бамбук.

Закончив основные молитвы, Юми приступила к медитации. К очистке разума. Но даже когда она отогнала все мысли, остался страх. Ни один из привычных методов – счет вдохов и выдохов, повторение фраз, пропевание про себя мелодий – не работал. Всякий раз, погружаясь в глубокий омут небытия, она находила лишь предчувствие неминуемого рока. Оно вставало перед ней непоколебимой преградой, как будто так и надо. На вид и на ощупь оно напоминало холст, с которого смыли всю краску.

Что-то в корне не так. Изгнание кошмара – это не решение главной проблемы. Юми не знала почему, но в мысленных схватках со страхом понимала, что права.

А время уходило.

– Художник, – произнесла она, открыв глаза.

– Гм?.. – откликнулся он, отдавая недоумевающей горожанке ее портрет.

Женщина поклонилась и ушла.

– Что находится за Пеленой? – спросила Юми.

– Думаю, ничего, – ответил он, подзывая жестом следующего горожанина. – Она закрывает все.

– Ты уверен?

– Ну… пожалуй, нет. Виньетка тоже не уверена. В школе мы изучали географию, но только нагаданскую. Есть и другие страны, меньше нашей. Их с десяток, и они постоянно воюют между собой. Я о них мало знаю. Кроме этих стран… Ну, нам ни о чем не рассказывали.

– А если Пелена конечна? – спросила Юми, взволнованно подскочив к нему. – Что, если Виньетка ошибается и за Пеленой находится… моя страна? Художник, у вас ведь растет бамбук. И рис. Откуда берется рис?

– С растений с четырьмя листьями, – ответил он. – Я видел поля.

– Как и у нас!

– Но у нас растения не летают.

– Значит, у нас похожая флора, – заключила Юми. – Просто у вас, наверное… какие-то разновидности, приспособленные духами к жизни без почвенного подогрева.

– Это довод, – согласился Художник. – Может, поискать в моем мире карты? Посмотреть, не поместится ли твоя страна на одно из белых пятен? Какого размера Торио?

Юми не знала, но ее поездки совершались по одному и тому же маршруту, кругами, и Художник подозревал, что страна гораздо меньше, чем Нагадан. Но где доказательства? Как могли столь разные по укладу страны сосуществовать столько веков, не обнаружив друг друга? Разве что их разделял океан, о котором он упомянул, или иной природный барьер.

Юми стало спокойнее от этих мыслей. Она зажмурилась, прислушиваясь к шороху кисти по бумаге и редкому постукиванию, когда Художник опускал кисть в тушечницу. Юми села и наконец пробилась сквозь страх, войдя в состояние полного покоя. В небытие, где время, самость и природа были едины.

Там ее посетила мысль, как будто намеренно направленная извне.

Юми широко распахнула глаза и резко вышла из транса. Оказалось, что все горожане уже ушли, а Художник приводит в порядок свои принадлежности. Целый час промелькнул в мгновение ока, но во время медитации это было обычным явлением.

Зато ее мысль – идея – вовсе не была обычной.

– Я знаю, что делать, – прошептала Юми, глядя на Художника. – Знаю, что мы должны попробовать.

– И что же? – нахмурившись, спросил он.

– Нельзя ждать, когда ты полностью освоишь сложение камней. Прости, Художник, но это правда. Ты делаешь успехи, но слишком медленно. Нам нужно ускориться.

– К чему ты клонишь?

– Сейчас покажу.

Она протянула руку, но, вспомнив, что не может до него дотронуться, просто помахала ею. Затем соскочила с алтаря, сунув ноги в духовные сандалии и нетерпеливо дождалась, когда Художник наденет свои. Они вышли из сада, миновали Чхэюн и Хванчжи; те поспешили следом. Юми получила лишь слабый укол совести за то, что не дождалась прихода служанок в святилище.

Они прошлись по уже знакомому городку. Юми с детства не задерживалась нигде на достаточный срок, чтобы разведать, где что находится. Вы можете предположить, что теперь она чувствовала себя в этом городе как дома. Но для Юми слово «дом» уже прочно ассоциировалось с тесной квартиркой с футоном, освещенной уличным хионом. Это чужой мир, но в нем девушка нашла то, что ей нравилось. Сериалы по хионному приемнику. Собственную одежду. Лапшу в слабосоленом курином бульоне с яйцом и щепоткой перца.

Здесь она йоки-хидзё. Там она Юми.

От такого вывода ей стало стыдно – иначе она не была бы собой. Именно этого Юми и опасалась. Она привыкла к удобствам другого мира и не жалела – даже мысли не было жалеть – о том, что пользовалась ими на всю катушку. Но рано или поздно за это потворство слабостям придется заплатить, потеряв не только Художника, но и дом, и друзей, и даже новообретенное чувство собственного «я».

«Не позволяй себе быть счастливой, – предупреждал внутренний голос. – Счастье слишком опасно!»

Быть может, поэтому она спешила все закончить, прежде чем расставание станет чересчур мучительным.

Когда они огибали паровую скважину, вокруг которой после недавнего извержения еще стояла влажная дымка, Юми обратила внимание на крестьянина, возившегося с летуном, похожим на громадное насекомое с раскинутыми крыльями. Жужжа, летун завис перед хозяином, затем упал. Крестьянин успел подхватить его перед ударом о землю. Затем летун оживился и направился к парящим в небе растениям.

Художник прошел мимо, а вот Юми остановилась.

– Художник, – обеспокоенно спросила она, – можешь спросить Хванчжи и Чхэюн, что не так с этим летуном?

– Все нормально, Избранница, – ответила Чхэюн, хотя обе женщины были явно смущены вопросом.

– Чхэюн, – сказала Юми устами Художника, – мы знакомы много лет. Не нужно ничего от меня скрывать. Не бойся.

Служанки переглянулись, и Чхэюн тихо ответила:

– Избранница, это творения мудрецов. Они плохо работают.

– Нам не стоит дурно отзываться о почетных гостях города, но с их творениями действительно что-то не так, – согласно кивнула Хванчжи. – Это видно, Избранница.

Женщины говорили с воодушевлением. Дело было не только в вопросе. Теперь, когда Юми дала им вольную, их вдохновляла возможность поговорить с ней. А что такого? Они сопровождали Юми много лет, но никогда не общались с ней накоротке. Юми даже не задумывалась: а может, неприятно обслуживать девицу, которую они даже толком не знают?

Они дошли до ритуальной площадки, возле которой была установлена машина. Она пыхтела и складывала камни. Ей требовался целый рабочий день, чтобы призвать одного-единственного духа, но, как и обещали мудрецы, работала она без остановки. Одна машина не могла сравниться по эффективности с йоки-хидзё, но сотня таких устройств намного превзошла бы усилия женщин-заклинательниц.

Юми недовольно сложила руки на груди, взъерошив свой тобок, и воззрилась на машину. Художник остановился рядом.

– Юми, не стоит злиться на машину потому лишь, что она машина, – тихо произнес он.

– Напротив, – прищурившись, ответила Юми, – нельзя восхищаться машиной потому лишь, что она машина. Дело не в том, что я против технологического прогресса или достижений твоего мира. Просто я считаю, что эта конкретная машина в конкретной ситуации – это плохо.

– Ты права. – Художник присел на ограду ритуальной площадки. – Прости, что обобщил. – Он соскочил с ограды на площадку, Юми вошла за ним. – Итак, что у тебя за гениальная идея?

– Выбери первый камень, – велела Юми.

Художник пожал плечами, надел наколенники и перчатки и уселся рядом с горкой самых разнообразных камней. Он удачно выбрал фундамент и установил его в едва заметном углублении, что должно было придать конструкции большую стабильность.

Он многому научился. По правде говоря, за тридцать дней он практически освоился в роли йоки-хидзё. К сожалению, чтобы достичь совершенства, требовались годы. У этого совершенства, как и у будущей каменной башенки, был заложен только прочный фундамент.

Художник поднял второй камень, но не успел положить. Юми остановила его. Она извлекла душу камня, взвесила, ощупала, познакомилась с ней. Затем положила на «фундамент» и с улыбкой посмотрела на Художника:

– Повтори.

Он задумался, затем кивнул и положил настоящий камень поверх духовного, повернув так, что они идеально совпали. Обучение не прошло даром. Он понимал недостаточно, чтобы быть мастером, но достаточно, чтобы подражать мастеру.

Довольная Юми положила третий камень, затем четвертый, и Художник в точности повторил ее действия. Вместе они строили высокую башню. Она росла ввысь и вширь, превращаясь в идеально сбалансированную каменную скульптуру, не имеющую ничего общего с тем, что Художнику удавалось раньше. На тридцатом камне он улыбнулся девушке.

– Тебя не смущает, что приходится полагаться на мою помощь? – спросила Юми.

– В художественной школе с самого начала учат подражать стилю великих мастеров, – ответил он. – Это помогает выйти на их уровень, когда ты выработаешь свой стиль. Я рад, что соответствую твоему уровню. – Он посмотрел ей в глаза. – Юми, у нас получится. Давай продолжим.

Они принялись за дело, и вскоре вокруг выросло множество скульптур. Юми направляла Художника, но позволяла самостоятельно выбирать камни. Разрешала без подсказок ставить первые для каждой башни. Он начал складывать сам, оглядываясь на Юми. Та располагала камни примерно так же, но точнее.

«Вот бы меня так же учили», – подумала Юми, чувствуя, что мастерство Художника растет с каждой секундой.

Работая рядом, они изредка соприкасались пальцами.

Это было ее медитацией. Тем, чего ей не хватало. Она поняла, что за прошедшие недели утратила былую связь с камнем, с духами и даже с собственной сущностью. Она стала йоки-хидзё не по своей воле, но это искусство принадлежало ей. Или – теперь – им двоим.

Мудрецы и горожане заметили, что происходит. Юми услышала, как кто-то изумленно ахнул, и увидела за оградой Лиюнь. Прижав ладонь к губам, та не могла сдержать слез. В последнее время опекунша выглядела уставшей, измученной, потрепанной. Юми была довольна, что смогла ее порадовать. То, что йоки-хидзё вновь обрела утраченные способности, казалось чудом, благословением духов. Может, так оно и было.

Мудрецы спорили. Их машина начала складывать камни быстрее. Все, кроме старшего мудреца, оживленно забегали туда-сюда. Старший держал в руках прибор – коробку, которую Юми видела в прошлый раз. Коробку, позволявшую находить духов.

Мудрец смотрел прямо на Юми.

«Он знает, – подумала она. – Не понимаю как, но знает».

Художник вдруг замер. Сперва Юми решила, что одна из их скульптур – они уже сложили дюжину – пошатнулась. Но Художник смотрел в землю, откуда поднималась красно-синяя капля.

Дух мигом начал расплываться. Мудрецы громко закричали, и машина заработала еще быстрее. Краски внутри духа забурлили, и он потянулся к машине.

– Нет! – Юми отвесила духу поклон. – Прошу тебя. Умоляю. Это мы тебя призвали. Я твоя йоки-хидзё. Скажи, что вам нужно. Что мы должны сделать?

Неведомая сила влекла духа прочь, как каплю жидкого металла. Его основная масса находилась рядом с Юми и Художником, но узкий конец был вытянут далеко в направлении мудрецов.

– Пожалуйста… – прошептал дух.

Его голос резонировал внутри Юми. Художник тоже услышал и вытаращил глаза.

– Пожалуйста… освободите… Пожалуйста!

– Как? – спросила Юми. – Как?

– Остановите машину, – прошептал дух.

И его затянуло в прибор.

Мудрецы подозвали просителя, пообещав выполнить его желание, но старший остался на месте, сжимая зловещую коробку. Он не радовался тому, что украл у Юми духа. Скорее, выглядел озабоченным.

За его спиной другие мудрецы превратили духа в пару скульптурных опор для дома. Скульптуры были меньше тех, что прежде делала Юми.

«Машина удерживает часть энергии духа, – подумала Юми. – Вот почему дары мудрецов плохо работают».

Машина накапливала силу. Чтобы продолжать работать. Или… с какой-то другой целью?

– Юми! – воскликнул Художник. – Ты была права!

Она очнулась и перевела взгляд со старшего мудреца на Художника. Права?

Она права. Насчет машины. Насчет желаний духов. После стольких сомнений, после неопределенности она… оказалась права?

Она права.

Все закончится, когда они с Художником уничтожат эту машину.

Глава 32

– Заявляю, утверждаю, уверяю, что вы точно не путешествуете во времени! – заявила Виньетка, облокотившись на барную стойку.

– Откуда ты знаешь? – спросил Художник.

– Путешествия в прошлое невозможны, – ответила Виньетка. – Могу вычисления показать.

– Подожди, – вмешалась Юми. – А в будущее, выходит, возможны?

– Ну да, дорогая моя, – ответила Виньетка. – Чем, по-твоему, ты сейчас занимаешься?

– Ох… Точно.

– Мы способны замедлять или ускорять время по отношению к другим людям и предметам, – объяснила Виньетка. – В Духовной реальности, где время можно налить в любой резервуар, как воду, это проще сделать. Но назад вернуться нельзя. Такое даже Осколкам не под силу.

– Что еще за Осколки? – спросил Художник.

– Ой, нет, это я объяснять не возьмусь, – ответила Виньетка.

– Ладно, – сказала Юми. – Просто многое, что мне представлялось невероятным, теперь оказалось возможным. Виньетка, вдруг ты просто чего-то не знаешь?

Пышногрудая женщина – точнее, сущность – вздохнула.

– Доказательства вам вынь да положь, да? Ну ладно, девочка, давай твою ауру прочитаем. – Она нагнулась и пошарила под прилавком.

– Она хочет прочесть мою ауру? – растерянно шепнула Юми Художнику.

– Ярмарочный фокус, – объяснил тот. – Иззи такое просто обожает. Помнишь, как она гадала по сериалам? Это нечто в том же духе. Приходишь в темную комнату к какой-нибудь старушке, та смотрит на тебя исподлобья и говорит, каким ремеслом тебе нужно заняться. В общем, чушь несусветная.

Виньетка выпрямилась и положила на стойку какой-то большой прибор. Черную коробку со… стеклянной крышкой? Наподобие приемника?

– Художник, так и должно быть? – спросила Юми.

– Ну… я этого раньше не видел… – признал он.

Виньетка взяла руку Юми и положила на стеклянную пластину.

Тут к стойке подошел один из клиентов. Виньетка попыталась его отогнать, но он не послушался.

Тогда она огрызнулась, выпрямившись во весь рост:

– Ты что, не видишь, я с призраком разговариваю и считываю духосеть его девушки?! Сядь за стол, шквал побери, и жди, пока я не освобожусь.

Клиент хмуро побрел в свой угол. Художник обалдел. Его девушка?

– Пришлось покопаться, – сказала Виньетка. – Эта штука затерялась среди барахла. Ему не помешало бы как-нибудь все это систематизировать.

(Я и систематизирую. В уме.)

Виньетка покрутила какие-то ручки, затем подключила прибор к барным хионным линиям. Пока шла подготовка, Художник протянул руку к стоявшей перед Юми миске с лапшой и вызвал ее дух. Он успел сделать пару глотков, прежде чем миска растворилась в воздухе. В духовной форме Художник не чувствовал голода, но соскучился по стряпне Виньетки.

– Готово, – объявила Виньетка, и коробка засветилась изнутри. – Этот фабриаль считает твою духосеть точнее, чем я. Посмотрим… – Она выпрямилась, наморщила лоб и снова наклонилась вперед, изучая… какие-то слова? На маленькой боковой пластине появились волнистые линии.

– Ого! – вырвалось у Виньетки.

– Что там? – хором спросили Юми с Художником.

– Все показания скачут как бешеные, – ответила Виньетка. – Ты сильно инвестирована. Сверхинвестирована.

Художник непонимающе поморгал. Подождал дальнейших объяснений. Затем посмотрел на Юми. Та пожала плечами.

– Шквал! – произнесла Виньетка. – Ну да, она на уровне… Возвращенных. Даже выше. Элантрийцев. Этому прибору не хватает мощности; ты все его системы расшатала. Забавно. Ох… Интересно, ты взорвешься в момент смерти?

– Что?! – вскрикнула Юми.

– Маловероятно, – произнесла Виньетка. – Но возможно! – Она ухмыльнулась. – Обалдеть!

– Мы понятия не имеем, о чем ты толкуешь, – сказал Художник.

– Инвеститура – это то, из чего сделаны души, – объяснила Виньетка. – То есть все вокруг так или иначе инвеститура, потому что и материя, и энергия, и инвеститура – одно и то же. Но души, как вы их называете, состоят из чистой инвеституры. Вот, например, огонь – это энергия. Стол – материя. А душа? Инвеститура.

– А духи из мира Юми?

– Скорее всего, тоже инвеститура, – ответила Виньетка. – Я с ними не встречалась, поэтому точно не скажу. Зато кошмары – это чистая инвеститура. Юми, они должны тебя бояться.

– Мы встречали нескольких, – ответила Юми, – и они ни капли не боялись.

– А зря, – сказала Виньетка. – Ты бы могла их поглотить или, по крайней мере, сотворить с ними много всего веселого. Инвеститура – а особенно чистая – просто вухопильна.

– Вухопильна? – переспросил Художник.

– Я это только что придумала, – ответила Виньетка. – Это значит «поразительна». Хойд требует, чтобы я выражалась литературнее. Он постоянно новые слова изобретает, вот и я решила так делать.

(Я не изобретаю слова. Понятия не имею, с чего она это взяла.)

– Короче говоря, чистая инвеститура реагирует на мысли, – продолжила Виньетка, – и на эмоции. Особенно на мысли и эмоции высокоинвестированных существ. Художник, когда ты рисуешь кошмары, их заставляет превращаться твоя мысль – твое восприятие. Они могут стать чем угодно, и это их слабое место. Сосредоточившись, ты вынуждаешь их превратиться в то, что себе представляешь.

– Ага, – только и ответил Художник, пораженный тем, насколько понятно прозвучало объяснение.

Особенно если сравнивать с обычными высказываниями Виньетки.

– Итак, возвращаясь к Юми… – Виньетка прищурилась, но не потому, что ее слепил свет, а потому, что она переняла у людей их привычки. (Могу гордо заявить, что в этом и был основной смысл ее превращения в «человека».) – Юми, у тебя недавно случались провалы в памяти?

– Не думаю, – ответила та. – А должны были?

– Твою духосеть непросто считать, – сказала Виньетка. – Ты горишь, как костер. Из-за этого многое скрыто, но вот тут я точно вижу пустоту. Часть твоих воспоминаний исчезла.

Юми с Художником непонимающе уставились на нее.

– У всех существ воспоминания отпечатываются в инвеституре, – объяснила Виньетка. – Поэтому когнитивные тени помнят все, что случалось с их телами, даже если тело мертво. Шквал побери! Да вы вообще ничего не знаете! Смотрите: у высокоинвестированных существ воспоминания распределяются по всей душе. Ты потеряла часть из них. Их вырезали. Немного, в общей сложности не больше одного дня. Сложно разглядеть подробности, но шрам я вижу.

– Ко мне… прикасался стабильный кошмар, – сказала Юми. – И как будто что-то из меня высосал. Может, дело в этом?

– Звучит логично. – Виньетка громко хлопнула в ладоши. – Готово. Больше ничего не вижу, хоть весь день смотри. Все равно что пытаться понять тупые шутки Хойда.

(А вот это уже излишне.)

– Давай. – Виньетка поманила Художника, снимая руку Юми с прибора. – Твоя очередь.

– Моя? – Художник немного испугался. – Я же ненастоящий! То есть у меня тела нет.

– Эта штука читает души, – напомнила Виньетка.

Неохотно, но не желая выглядеть трусом перед Юми, он положил руку на прибор и смог почувствовать холодную пластину – то ли потому, что ожидал этого, то ли по какой-то иной причине.

Виньетка наблюдала за извивающимися линиями сбоку.

– Ха! – воскликнула она, повернув прибор, чтобы Художник мог посмотреть сам. – Видишь?

– Виньетка, я ничего не понимаю, – ответил он.

– Твой уровень инвеституры соответствует норме, – сказала Виньетка. – Именно такой мы ожидали увидеть на этой планете, где не обитают Осколки и люди не получили дополнительной инвеституры. Пелена и обломки Виртуозности не в счет.

– Повторяю еще раз: я ничего не понимаю, – ответил Художник, не убирая руку с устройства. – Осколки? Обломки? Виртуозность?

– Повторяю еще раз: этого мы касаться не будем, – парировала Виньетка. – Так или иначе, не вижу никаких связей с прошлым в твоей духосети. Никаро, ты совершенно точно, определенно, стопроцентно не путешествовал во времени. Это не подлежит обсуждению.

– А Связь с другим миром у меня есть? – спросил Художник. – Ты можешь это увидеть?

– Никто из вас не бывал на других планетах, – сказала она. – Вы оба здешние. Это я четко вижу. Впрочем… у Юми маловато связей с другими людьми. Дело не в ее силе, скорее…

– Просто я как будто ни с кем не знакома? – прошептала Юми.

– В точку! – подтвердила Виньетка. – Никогда еще не видела человека со столь низким числом связей. Видимо, ты склонна к уединению.

– Да. – Юми потупила взгляд.

– Интересно, каково это, – задумалась Виньетка. – Но недостаточно интересно, чтобы самой попробовать.

– Как ты видишь эти связи с другими людьми? – спросил Художник. – Ты ведь говорила, что Юми трудно читается.

– Связи легко заметны. – Виньетка закатила глаза, как будто это было очевидно. – Она связана с тобой, это и без приборов понятно. И еще с несколькими людьми. А есть еще вот эти тринадцать непонятных линий…

– Тринадцать? – Юми вскочила с табурета.

– Ага! – ответила Виньетка. – Линии Связи обычно легко разглядеть, но крайне сложно прочесть. Не знаю, к кому они ведут. На семью не похоже. Скорее, какая-то тематическая Связь…

– Юми? – окликнул Художник.

– Сейчас, кроме меня, есть еще тринадцать йоки-хидзё, – сказала Юми. – Где? Где они?

– Этого я не вижу, – ответила Виньетка.

– Тогда зачем он нужен? – Юми указала на прибор.

– Зачем… Юми, ты хоть понимаешь, что за чудо этот фабриаль? Он получает информацию, которую до недавнего времени могли считывать только особо специализированные личности…

– Они здесь? – спросила Юми, имея в виду других йоки-хидзё. – На этой планете? Рядом?

– Совершенно точно на этой планете, – ответила Виньетка. – Примерно в том направлении. – Она махнула рукой в сторону запада и того участка Пелены, где совершал обходы Художник. – Но… – Виньетка умолкла и вздохнула, потому что Юми выскочила из ресторана.

Застигнутый врасплох Художник ринулся за ней.

– Юми! – закричал он, выбежав на улицу. – Юми! Ты обещала держаться подальше от…

Юми уже мчалась по улице, не слушая его. В конце концов он нагнал ее у внешнего кольца складов на окружной дороге Килахито. Там Юми замедлилась и подошла к Пелене на опасно близкое расстояние.

– Юми? – Художник приблизился к ней и протянул руку, но не дотронулся.

Девушка упала на колени и опустила голову. Художник обошел ее сбоку и обеспокоенно присел рядом.

– Прости, – прошептала она. – Я подумала… Точнее, я ни о чем не думала. Я почувствовала, что хочу их увидеть. Быть с ними. Это накрыло меня с головой. – Она посмотрела на Художника. – В детстве я знала одну из них. Мы учились вместе. Я тебе не рассказывала?

Он помотал головой.

– Потом ее забрали, – продолжала Юми. – Нас разлучили, когда мы слишком сдружились. Лиюнь сказала, что привязанность не принесет мне пользы. С тех пор я не встречалась ни с одной йоки-хидзё.

– Серьезно? – удивился Художник. – Даже мимоходом?

Юми помотала головой.

– Печально. – Он сел рядом и уставился в Пелену.

Черное на черном. Художник знал, что Пелена движется и клубится, но не видел этого, а скорее чувствовал.

– Как ты справлялся с одиночеством в прежние годы? – тихо спросила Юми.

– Рисовал.

– Когда творишь, проще забыть, – прошептала она.

– Пока не останется никого, кому ты мог бы показать свои творения.

– У меня с этим проблем не было. Но моей аудиторией были не люди. Мне всегда хотелось, чтобы после работы кто-нибудь подошел и похвалил меня за труды.

– Эй! – окликнул ее Художник.

Юми повернулась к нему.

– Ты молодец.

– Не прямо сейчас, – ответила она (низким стилем).

Он все равно улыбнулся. В конце концов она тоже улыбнулась. Потом машинально подняла с земли несколько камушков и, естественно, начала их складывать.

– Наверное, уже идет новая серия «Времени сожалений», – сказала Юми. – Я совсем про нее забыла из-за всего этого…

– Безумия?

– Ага. – Юми положила еще один камушек.

– Спроси Иззи, – посоветовал Художник. – Она тебе расскажет содержание и подробно объяснит сюжет.

– Не слишком хочется… – проговорила Юми, укладывая четвертый камень. – Хочется самой нафантазировать, так, чтобы в конце все было хорошо.

Художник покосился в сторону. Не самое подходящее место для разговоров. В лучшем случае на них могут наткнуться Аканэ с Тодзином, они не позволят Юми…

Вдруг он нахмурился и поднялся на ноги.

Пелена менялась. Она вспучилась, и Художник едва не крикнул Юми «Беги!», подумав, что сейчас появится кошмар. Но тут Пелена вогнулась. Будто отстранилась от них.

Как тьма перед светом. Как вода, испаряющаяся под влиянием страшной жары. Художник посмотрел на Юми, добавившую к башенке еще один камень.

Пелена вогнулась сильнее.

– Юми! – прошипел Художник, указывая.

Она проследила за его взглядом и тихо ахнула.

– Что происходит?

– Сложение камней, – ответил Художник. – Пелена на него реагирует.

Для проверки Юми положила еще камень, и Пелена подалась сильнее. Вогнутый участок был небольшим, всего десять футов шириной, но Художник считал это явление непостижимым, пока не сделал очевидное сравнение.

– Она таким же образом реагирует на хионные линии, – объяснил он, глядя на Юми. – Благодаря этому мы и выживаем. Хион отталкивает Пелену. Мы строим новые города, протягивая линии во тьму.

Юми набрала еще горсть камушков и принялась решительно укладывать их – гораздо быстрее, чем осмелился бы Художник. Ни одна из миниатюрных башенок не обрушилась.

Художник заметил приближение Виньетки, даже не снявшей фартук. Зрелище было необычное. Он привык считать Виньетку неотъемлемой частью ресторанного интерьера; увидеть ее здесь равносильно тому, что сам бар оторвался бы от стены и вышел прогуляться на улицу.

Виньетка молча присоединилась к ним, наблюдая за Пеленой. Тьма отступала с каждым камушком, но в определенный момент забурлила и запузырилась, как кипяток.

– Юми… – Художника насторожил этот новый эффект. – Может быть…

Юми только ускорилась, складывая камни уже обеими руками. Башни росли все выше, заставляя Пелену пениться, колыхаться и рваться. Прямо посередине возмущенного участка возникла человеческая рука, затем плечи и лицо – женщина в ярком тобоке йоки-хидзё устремилась к ним с беззвучным криком. Пелена рванулась вперед, поглотив женщину, и потянулась к Юми, Художнику и Виньетке.

Художник с воплем отскочил. Юми второпях рассыпала камни. Даже Виньетка, постоянно утверждавшая, что является бессмертным существом, которому неведомы простые страхи, поспешила отпрянуть. Все трое прижались к ближайшей стене, к оштукатуренному, но не разрисованному участку Художника.

– Что (низким стилем) это было? – спросил Художник.

– Странная у вас планета, – сказала Виньетка. – Могу выразить числом, насколько странная. Число большое. Очень большое.

– Это была йоки-хидзё, – прошептала Юми, глядя на Пелену. – Там, во тьме. Откуда она взялась?

Сбитый с толку Художник лишь помотал головой.

– Может, это кошмар принял человеческий облик, – предположила Виньетка, – потому что ты думала о йоки-хидзё? Не стоит доверять тому, что является из этой тьмы.

– Верно подмечено, – согласился Художник. – Возможно, это западня. Даже если нет, не следует на это отвлекаться. Юми, ты беспокоишься о других йоки-хидзё, но чего бы хотелось им?

– Чтобы я исполнила волю духов, – ответила Юми. – Нужно придумать, как уничтожить машину мудрецов.

– Врезать по ней хорошенько, – предложила Виньетка, – и дело с концом. Лучше чем-нибудь, что прочнее самой машины. Я бы предложила себя – из меня получится вполне заурядный меч, – но есть некоторые… сложности.

– Можно просто камень взять, – сказал Художник. – Пробраться в шатер и шарахнуть по машине, пока мудрецы не видят. Что нам сделают эти хилые старикашки?

– Я так не могу! – в ужасе ответила Юми.

– А тебе и не придется. – Художник оглянулся на успокаивающуюся Пелену. (Через несколько секунд та вернулась в привычное состояние.) – Юми, я могу уничтожить машину. Может, духи поэтому меня и выбрали. Им нужен человек, которому плевать на правила твоего общества. Тот, кто сможет просто войти в шатер и сделать дело.

– Может быть, – согласилась Юми. – Но нельзя спешить. Нужно все тщательно обдумать.

Разумеется, она хотела все обдумать.

– Юми, дела становятся все хуже. Ты сама говорила, что времени в обрез. Вряд ли мы придумаем что-то лучше, чем прокрасться в шатер и разбить машину. Мы не солдаты, да и ресурсов у нас нет.

– Возможно, ты прав, – сказала Юми, – но мне кажется, что сперва нужно выяснить больше подробностей. Виньетка, вы осматривали эту планету перед высадкой. Вы уверены, что она вся под Пеленой?

– Не уверена, – призналась Виньетка.

– А карты у вас есть? – спросила Юми. – Что-нибудь, что поможет понять, что находится во тьме?

– Нет, – ответила Виньетка. – Но… я знаю кое-кого, кто способен подсказать. Она здесь вдоволь попутешествовала.

За Пеленой

Глава 33

Обратно в лапшичную они пробрались тихо, чтобы не привлекать внимания пришедших после смены завсегдатаев-художников. Принимать заказы пришлось Намакудо, одному из кухонных работников.

Они пересекли кухню, полную кипящих котлов, и вошли в маленькую комнату, полную… чисел? Юми рассеянно встала посередине, оглядывая стены, украшенные длинными вереницами числовых последовательностей. Они тянулись и петляли так, что сложно было понять, где начинается одна и заканчивается другая. Может быть, все эти последовательности соединялись в бесконечную петлю.

– Ах!.. – выдохнула Виньетка. – Как же приятно наконец очутиться среди настоящего искусства. Подождите здесь – я вернусь быстрее, чем ущельный демон чулла прожует. – Она выскочила из комнаты, оставив Юми и Художника одних.

– Тебе не кажется, что она с каждым днем все чудаковатее? – спросил Художник, усаживаясь на пол. – Или просто перестала нас стесняться?

– Второе. – Юми подняла голову и заметила, что цифрами исписан даже потолок. – Определенно второе.

Вскоре Виньетка вернулась и притащила с собой Масаку. Маленькую, с привычным черным макияжем, в черной юбке и черном свитере с воротом до подбородка и длинными широкими рукавами, полностью скрывающими кисти.

– Ха! – Художник подскочил и указал на нее пальцем. – Ха! Так и знал! Так и знал, что она не человек.

– Юми, – сказала Виньетка, – познакомься. Это Чиникдакордич, шестидесятая орда рода Натрикатич.

Масака подтянула ворот свитера еще выше – так черепаха прячется в панцирь под палящим солнцем.

– Нам больше нравится имя Масака, – тихо сказала она. – Виньетка, мы теперь человек. У нас хорошо получается.

– Знаю. – Виньетка погладила ее по голове.

– Так это правда? – с опаской спросила Юми. – Ты… существо вроде Виньетки?

– Не совсем как она. – Масака потупила взгляд. – Юми, это так очевидно? Мы анализируем множество вещей. Человеческим девушкам нравится все милое. Нам нравится все милое. – Она подняла голову – казалось, вот-вот заплачет. – Из нас получился такой хороший человек! Благодаря макияжу и высоким воротникам даже швов на коже не видно! Главный фокус в том, чтобы лицо сделать цельным. На это ушли годы селекции.

Селекция?! Швы?! Цельное лицо?!

– Э-э-э… – Юми собрала самообладание в кулак.

Художник расхохотался и сел обратно на пол. Юми метнула в него испепеляющий взгляд, но он лишь развел руками.

– Юми, – сказал Художник, – из всего, что с нами случилось, меня меньше всего удивляет открытие, что Масака – инопланетянка.

– По-моему, – сказала Юми Масаке, которая, похоже, не видела и не слышала Художника, – у тебя отлично получается. Ты… гм… очень милая девушка.

– Правда? – Масака улыбнулась и подошла ближе.

Юми с трудом заставила себя не отшатнуться, когда девушка – колония каких-то существ? – взяла ее за руку.

– Спасибо, Юми. Спасибо. Вот, это тебе. – Масака достала что-то из кармана и протянула.

Это был…

Нож.

– Им удобно раковины вскрывать. – Масака указала на загнутый кончик. – И вытаскивать содержимое. Вот, взгляни. – Она повернула нож рукоятью вперед. – Тут цветочки выгравированы. Очень мило.

– Очень мило… – повторила Юми.

– Пожалуйста, не рассказывай никому, кто мы такие, – попросила Масака. – Нам тяжело, когда люди нас боятся. Мы устали враждовать. Нам нравится рисовать. Пожалуйста.

– Я… никому не расскажу, – пообещала Юми. – Но взамен хочу попросить о помощи. Ты… знаешь, что кроется во тьме?

– Ни одна орда не поселится на планете, пока не исследует ее ландшафт, – тоном школьного учителя сказала Виньетка. – Готова поспорить, она повсюду разослала разведчиков. Маленьких таких.

Масака оглянулась на кухню и закрыла дверь.

– Это важно? – спросила она у Юми. – Так важно, как утверждает Виньетка?

– Да, – ответила Юми. – Думаю, да.

Масака перевела дух.

– Виньетка, мы… Я не настолько одержима манией преследования, как другие. Я пытаюсь быть человеком. Избегать конфликтов. Но я действительно отправляла ордлецов. За пределами городов почти всюду пустоши, окутанные этой странной инвеститурой. Это как шлак от полуочищенных душ. Но мне не везде удалось проникнуть.

– Не везде? – Юми покосилась на Художника. – Почему?

– Есть труднодоступные места, – объяснила Масака. – Стены посреди тьмы, где инвеститура затвердела. Они поднимаются высоко в небо, в верхние слои атмосферы. Как колонны. Одна большая в нескольких милях отсюда. Другие поменьше, но все они круглые, как… укрепления.

– Вокруг городов? – спросил Художник, поднимаясь, и жестом попросил Юми повторить вопрос.

Та повторила.

– Сложно сказать, – ответила Масака. – Не могу туда пробраться. – Она поникла. – Я еще юна. Не столь… целеустремленная, как некоторые мои сородичи. Мне не хватает ни знаний, ни сил, чтобы преодолевать такие преграды. Я здесь прячусь.

– Может, у тебя получится нарисовать карту? – предложила Юми. – Указать, где находятся эти места?

Масака кивнула, и Виньетка отправилась за бумагой.

– Города, – повторил Художник, подойдя к Юми. – Круги, что она нашла. Это ваши города!

– Исключено, – ответила Юми. – Я бы знала, если бы мы жили на крошечных огороженных территориях посреди тьмы. Нам ведь виден горизонт!

– Пелена способна принимать разный облик, – заметил Художник. – Виньетка говорила, что она обманчива. А ты сама упоминала, что ваш народ редко путешествует между поселениями, потому что камни слишком горячие. Возможно, это какая-то маскировка.

– Ты правда думаешь, – спросила Юми, – что никто из тысяч жителей моей страны не заходил так далеко, чтобы наткнуться на барьер? Что летуны ни разу не сталкивались с невидимыми стенами? Что все это успешно скрывалось на протяжении столь долгого времени?

– Ну… – Он поморщился, подумав, насколько это невероятно. – Да, пусть так. Но ставлю самую большую миску лапши на то, что карта Масаки совпадет с картой ваших земель.

Масака наблюдала за происходящим с любопытством, не находя ничего чересчур странного в том, что девушка разговаривает сама с собой. Когда Виньетка принесла бумагу, Масака взяла тонкую кисть и нарисовала большой круг.

– Килахито, – указала она. – Мы сейчас здесь. – Она нарисовала другой круг почти такой же величины на другом краю. – Крупнейшая из непроходимых областей. – Затем она начертила с десяток кружков поменьше. (Да, это соответствовало размеру городков и деревень.) – Остальные.

– Насколько точны расстояния между ними на твоем рисунке? – спросила Юми.

– У роев невероятно развито пространственное восприятие, – сказала Виньетка. – Еще бы, с их-то телами, способными расползтись по всей стране. Даже ее догадки могут быть точнее приборных измерений.

– Вот масштаб, – сказала Масака, начертив внизу шкалу с цифрами. – Он абсолютно точен.

Художник опустился на колени и изучил рисунок, затем измерил расстояния пальцами, как показывал Юми на уроках рисования.

– Готова спать? – спросил он.

– Поесть бы сначала, – ответила Юми. – Я ведь не ужинала.

Он кивнул.

– Я запомню эту карту и попробую ее воспроизвести. Это недолго. Потом отправимся в твою страну и все исправим раз и навсегда.

Юми кивнула в ответ и направилась в зал, пользуясь удобством длинной привязи. Виньетка вышла следом, решив, что слишком надолго оставила клиентов, и вновь приняла руководство рестораном. Юми уселась в уголке, наблюдая, как Масака присоединилась к остальным художникам. Те заметили Юми и помахали ей.

«Все исправим раз и навсегда».

Возможно, она больше не увидит этих людей. Это ее последняя возможность побыть обычным человеком, а не воплощением надежд и потребностей целого народа. Поэтому она встала из-за стойки и направилась к компании.

– Юми, Юми! – сразу обратился к ней Тодзин. – Посмотри! – Он напрягся, демонстрируя… шейные мышцы? (Юми даже не задумывалась о том, что у людей в шее есть мышцы.) – Как тебе?

– Твоя голова кажется маленькой, – ответила она и тут же покраснела, почувствовав, что ее слова прозвучали грубо.

Но Тодзин расплылся в улыбке:

– Спасибо!

Аканэ сидела рядом и с отсутствующим видом слушала болтовню Иззи. Разумеется, о сериалах.

– Оказалось, что он никуда не уехал, – говорила Иззи. – Он только намеревался, потому что его злой брат ему угрожал.

Юми затаила дыхание.

– Ты же говорила, что его брат умер, – заметила Аканэ.

– Так он и умер! – ответила Иззи. – Он подстроил все это еще до смерти! Использовал людей, которым неведома честь ронина.

– Значит, – прошептала Юми, – господин Асината вернулся?

– Там была дополнительная серия, – сказала Иззи, – которую не объявили заранее. – Она вскинула палец. – Это доказывает мою теорию о значимости сериалов. Я начала писать книгу о том, как они укрепляют психическое здоровье.

– А что с твоими… – Тодзин нахмурил лоб, – сериалогороскопами, или как их там?

– Да ну их, – ответила Иззи. – Я решила стать критиком. Так я точно прославлюсь!

Масака поудобнее расположилась на стуле. Юми видела, что она довольна, хоть и молчит. Юми понимала, каково это – почувствовать себя своим, изначально будучи чужаком. Найти друзей после долгих лет одиночества.

– Жаль, что я не встретилась с вами раньше, – произнесла Юми, сдерживая слезы.

– Это все твой брат виноват, – ответил Тодзин. – Мог бы познакомить нас в любой момент. Но нет, он тебя позвал, только когда ему понадобилось, чтобы за него его работу делали.

Юми вдруг почувствовала жаркую злость.

– Удивлена, что он ее вместо себя на занятия не отправил, – добавила Аканэ. – Раз уж ему так хотелось дурака валять, мог бы…

– Вы (низким стилем) вообще не знаете Никаро! – Юми взвилась на ноги.

– Мы прекрасно знаем, как он поступил с нами, – ответила Иззи.

Тодзин кивнул.

– Я в курсе, что он доставил вам неприятности, – сказала Юми. – Понимаю, вам было тяжело. Но вы хоть раз задумывались, как тяжело было ему?

– Ему? Тяжело? – переспросила Аканэ. – Да он в прямом смысле сидел и ничего не делал.

– Я на собственном опыте убедилась: нет ничего хуже, чем желать исправить содеянное, но не иметь такой возможности, – ответила Юми. – Аканэ, ты его не знаешь. Совершенно! По-твоему, каково это, испытывать постоянное давление со стороны окружающих, которые на тебя полагаются? Быть успешным не ради себя, а ради них? Каково это, знать, что практически вся твоя ценность сводится к выгоде, которую ты способен принести другим? Понимать, что в случае неудачи от тебя отвернутся даже те, кто тебе дорог?

Ребята отвели глаза. Все, кроме Аканэ. Та приблизилась к Юми.

– Юми, мы бы от него не отвернулись, – тихо сказала она. – Мы дружили с ним не потому, что хотели извлечь из этого выгоду.

– А вы ему об этом говорили? – спросила Юми. – Задумывались о его чувствах? Скажи честно: ты уверена, что он обманывал вас из злых побуждений? Думаешь, ему нравилось сидеть в одиночестве и глядеть в стену, отчаянно пытаясь найти способ не подвести вас? Оправдать ваши надежды?

– Ему следовало во всем признаться, – сказала Аканэ.

– Согласна, – ответила Юми. – Он это понимает. Я это понимаю. Ты понимаешь. Мы все (низким стилем) понимаем! Но он не признался. Так получилось. Конец. Прости. – Она вздохнула, и ее гнев улетучился, как последние брызги из засыпающей паровой скважины. – Вы были друзьями. Он вас подвел. Испортил вам жизнь. Но справедливо ли, по-вашему, перекладывать ответственность за вашу жизнь на него одного?

– Не могу сделать вид, что не обижен на него, – тихо произнес Тодзин.

– Понимаю, – кивнула Юми. – Но Никаро по-прежнему ценит вас – я это вижу. Сделанного не воротишь, но он хороший человек, и он очень старается. Я не призываю забыть о том, что он натворил. Но может, вы попробуете не подшучивать над ним и не ерничать, а… понять? В тот день, когда Соннадзор отказал, Никаро потерял все. Все его мечты и надежды рухнули. Он перестал любить то, чем занимался. Но мне кажется, больнее всего ему было потерять друзей.

Она посмотрела в глаза каждому, и каждый отводил взгляд, не споря с ней. Аканэ сделала это последней.

– Спасибо, – сказала Юми, – за доброту, что вы проявляли ко мне со дня нашего знакомства. Я искренне это ценю. Но мне пора уезжать. Поэтому прошу, поделитесь этой добротой с тем, кто нуждается в ней больше моего.

Она поклонилась со всей возможной церемонностью, словно прощалась с духами. Затем повернулась к вышедшему из кухни Художнику.

– Идем. – Она направилась к выходу.

– А как же ужин?

– Аппетит пропал, – ответила Юми. – Ты прав, пора с этим заканчивать.

Глава 34

– Избранница, я принесла все, что вы просили, но ума не приложу, зачем вам это. – Лиюнь с сонными глазами склонилась перед Художником в святилище. – Вы продолжаете совершать весьма несвойственные вам поступки.

Художник сел поудобнее, прислушался к шелесту и тихому стуку сталкивающихся деревьев, напомнивших ему ярмарочную толпу. Прежде он был весьма суров с этой женщиной, но теперь как будто начал ее понимать.

– Лиюнь, быть опекуном йоки-хидзё – тяжелый труд, – сказал он. – Если что-то пойдет не так, никто не осмелится обвинить девушку, избранную духами; наказания на нее не распространяются. Но кого-то наказать будет необходимо. Например, ту, кто была плохой наставницей.

Лиюнь изумленно подняла голову. Затем кивнула:

– Избранница, с течением лет вы стали… мудрее.

– Я ценю ваш труд. – Художник взял у Лиюнь свиток. – Если мое непривычное поведение вас беспокоит, уверяю: оно помогло мне больше, чем вы можете представить. Итог вчерашней работы доказывает, что я прихожу в прежнюю форму.

– Избранница, вы по-прежнему спите по двенадцать с лишним часов в сутки.

– Что лучше для йоки-хидзё? – спросил Художник. – Неспособность работать вовсе или постепенное возвращение на былой уровень?

Лиюнь снова кивнула и осталась сидеть с опущенной головой.

– Помните: если прежняя Юми вернется, – сказал Художник, – то это случится благодаря вашей помощи. Благодаря вашей вере в нее.

Лиюнь поднялась, и Художник с удивлением увидел в ее глазах слезы. Он привык думать, что скорее заплачут камни. Лиюнь снова поклонилась и ушла, стуча деревянными сандалиями по дорожке между деревьями.

– Мило с твоей стороны, – заметила Юми, присев рядом с Художником. – Знаю, как она тебя раздражает.

– Кажется, я теперь вижу, какой груз ответственности лежит на ее плечах, – ответил он. – Лиюнь, конечно, та еще сухая кисть, но… я могу войти в ее положение.

Он поднял принесенный опекуншей свиток, взглянул на Юми и глубоко вздохнул. Они с нетерпением дожидались этого момента, пока совершали омовение и медитировали. Приблизить его не могли, ведь краски Художника дожидались в святилище.

Твердой рукой он развернул свиток с картой Торио – страны, где жила Юми. Этой картой пользовался возница кибитки, чтобы перемещаться между городами. Оценив масштаб, Художник кивнул. Затем по памяти нарисовал копию карты Масаки в том же масштабе, воспользовавшись координатной сеткой.

Он положил свою копию поверх карты Лиюнь и обнаружил, что они идеально совпадают. Круги, нарисованные Масакой, – каждый из которых символизировал непроницаемую стену внутри Пелены – четко очерчивали крупнейшие поселения на карте Лиюнь. Килахито на этой карте, разумеется, не было, зато самый большой круг Масаки оказался на месте города Торио – столицы, королевской резиденции, местонахождения университета.

(Если вас интересует масштаб, то могу сказать, что по современным меркам обе страны были невелики – площадью менее двух с половиной тысяч квадратных миль. На этой планете вообще мало кто жил. Народу Художника хватало небольшого количества тесно стоящих городов, а в стране Юми жить можно было только вокруг паровых скважин. На деле выходило, что от Килахито до городка, где находились наши герои, было от силы пять миль.)

Юми наклонилась и внимательно сравнила карты. Художник нарисовал свою на тонкой просвечивающей бумаге.

– Художник, – глаза Юми расширились до размера холстов, – ты прав. На этот раз ты прав!

Прав! Он оказался прав!

Их земли каким-то образом оказались рядом. Города Торио стояли в темных областях между городами его страны. Поселения не граничили друг с другом, но располагались на удивление близко.

– Невероятно! – прошептала Юми. – Мы, по сути, живем в одном месте. Мы соседи.

– Мы даже как бы пересекаемся, – сказал Художник. – Два народа. Одна земля… – Он выпрямил спину с чувством гордости за свою догадку.

В то же время… что это меняло? План действий оставался прежним.

– Я должен уничтожить машину.

– Нужно все обдумать, – сказала Юми. – Нельзя просто войти в шатер и расколотить ее камнями. Мудрецы решат, что мы сошли с ума. Они хилые, но, если накинутся вчетвером, тебе будет не справиться.

– А что еще мы можем сделать? – спросил Художник. – Как я уже говорил, мы весьма ограничены в средствах.

– Это не так, – возразила Юми. – Есть одно средство, которым мы до сих пор не пользовались. Правда. – К чему ты клонишь? – нахмурился Художник.

– Я обладаю могуществом, о котором до сих пор даже не подозревала. Духи прислали тебя сюда, чтобы я поняла это. Мы – абсолютная власть в этом городе. Не мудрецы, не Лиюнь, даже не городские чиновники, а мы. Йоки-хидзё вправе о чем угодно просить, чего угодно требовать.

– То есть мы просто войдем и прикажем мудрецам сломать их машину? Да плевать они хотели на йоки-хидзё.

– Значит, не оставим им выбора.

Их взгляды встретились. Правда. (Низким стилем.) Правда. Хотелось бы Художнику обладать достаточной смелостью, чтобы чаще пользоваться правдой в жизни.

– Твой мир, твои правила, – кивнул он. – Скажи, что мне делать.

– Спасибо. – Она протянула к нему руку, едва не дотронувшись. – Спасибо тебе, Художник.

Он быстро спустился из святилища и надел сандалии. Краски оставил вместе с портретами горожан, которые нарисовал, пока дожидался карту. Ему предстояла работа не художника, а девушки, повелевающей первичными духами.

Снаружи он встретил Лиюнь, тихо беседовавшую с Хванчжи и Чхэюн. Все три женщины поклонились, увидев его. Они уже привыкли к тому, что он заканчивал медитацию, когда вздумается.

Художник подошел к ним, собрался с силами и обратился с заготовленной Юми речью.

– Духи явились ко мне и велели уничтожить машину, привезенную мудрецами. Причины мне неведомы, но я верю, что машина причиняет им страдания. Этим отчасти объясняются мои странные действия. Я старалась понять, как соотнести мои обязанности и нормы поведения, которым меня учили, с этой загадочной просьбой духов. Хочу, чтобы вы помогли мне собрать горожан. Вместе мы отправимся к мудрецам и потребуем уничтожить машину.

Женщины уставились на него. Художник старался не дрогнуть. Он был доволен – произнести речь оказалось гораздо легче, чем он ожидал.

Ставки крайне высоки. Авторитет Юми ждет серьезная проверка. Насколько сильна ее власть над людьми?

– Избранница, вы уверены? – спросила наконец Лиюнь.

Юми подошла и ответила, а Художник повторил:

– Лиюнь, я еще ни в чем не была уверена настолько. Это действительно воля духов. Вы поможете мне. Либо так, либо вам придется лишить меня статуса йоки-хидзё и удерживать силой, потому что я намерена разделаться с этой машиной прямо сейчас.

Художник удивился твердости ее слов. Он думал, что таким тоном разговаривают только с нерадивыми ученицами, плохо складывающими камни.

Чхэюн и Хванчжи посмотрели на Лиюнь. После небольшой паузы та поклонилась.

– Вы йоки-хидзё, – сказала Лиюнь. – Если вы тщательно обдумали все возможные последствия для себя и всей нашей организации…

– Права я или нет, – ответила Юми устами Художника, – меня все равно заподозрят в зависти. Будут считать сумасбродкой, потерявшей самообладание от страха перед машиной, способной меня заменить. Вероятно, я в любом случае буду отстранена. Но все равно я выполняю волю духов, как вы меня учили.

– Возможно, вам придется провести остаток дней в заключении, – прошептала Лиюнь. – Под замком и бдительным надзором.

– А вы будете разжалованы, – ответила Юми. – Я знаю, Лиюнь. Знаю.

Лиюнь помешкала, затем отвесила глубокий, грациозный поклон.

– Избранница, – произнесла она (высоким стилем), – мы ваши верные слуги.

– Да! – воскликнула Хванчжи, схватив Художника за руку. – Избранница, я знала, что с этими мудрецами дело нечисто. К нам в деревню приезжали другие мудрецы из университета, и это были добродушные, спокойные дяди. Помогли нам спасти посевы от болезни. А эти целыми днями что-то вынюхивают да поглядывают исподлобья.

– За дело, женщина! – осадила ее Лиюнь. – Приведи городских чиновников. Приказ об уничтожении машины должен одобрить старший судья. Избранница, этого будет довольно?

– Довольно, – ответил Художник. – Благодарю вас.

Через полчаса они уже маршировали по городу в сопровождении не только старшего судьи, но и двенадцати дюжих горожан с кувалдами для ломки камня. Художник шагал во главе процессии, Юми рядом. Она заметно волновалась, но в то же время испытывала облегчение.

– Ну что, этот план оказался лучше? – прошептала девушка.

Художник кивнул.

– Но в одном ты ошиблась, – тихо произнес он. – Сказала, что машина способна тебя заменить. Это не так.

– Но…

– Она умеет призывать духов, – объяснил Художник, – но ей неподвластно искусство. Юми, любое искусство создается с умыслом. Радуга красива, но она – не искусство. В основе любого искусства лежит созидание. Творение человеческих рук. Есть машины, поднимающие невероятные грузы, но, когда, например, Тодзин поднимает тяжести, непосильные для других, это производит более яркое впечатление. – Он улыбнулся ей. – Мне все равно, насколько умело машина складывает камни. Важно, как это делаешь ты.

Юми улыбнулась в ответ, и их руки на миг соприкоснулись, излучив тепло.

Вот и шатер мудрецов. Машина не на улице – мудрецы часто закатывали ее внутрь, чтобы проверить исправность. Старший мудрец – Художник так и не запомнил его имени – вышел наружу. На голове у него, как обычно, высокая шапка. Увидев приближающуюся группу, он застыл как вкопанный.

– Мудрецы, – обратился к нему Художник, – волею духов мы пришли уничтожить вашу машину. Пропустите нас.

Мудрец мрачно посмотрел на него, затем прокричал, повернувшись к шатру:

– Сунчжун! Они пришли!

– Так рано? – Сунчжун, наиболее подкованный в механике из мудрецов, высунул голову из шатра.

– О да, – ответил старший мудрец. – Похоже, боя не избежать.

Сунчжун тяжело вздохнул, достал какой-то прибор и включил. Художник не понимал, что он делает, но всяко это была не та реакция, какую он мог ожидать. Мудрецы не удивились и не испугались. Скорее они были огорчены. Возможно, тянут время. Из шатра выглянул Хонам и вручил что-то старшему. Очки? Тот надел их и повернулся к Художнику.

– Отойдите, – сказал Художник, – и отдайте нам машину.

Вместо этого старший мудрец внимательно осмотрел его.

– Так-так, – произнес он. – Вот ты какой, потомок кочевников. Ваш народ неплохо справляется. Скажи-ка мне, мальчик, что, по-твоему, здесь происходит? Почему наши народы разделены? Почему жители ваших городов не могут попасть в наши города, несмотря на их близость?

Художник оцепенел.

Они знают?

Ему стало холодно. Юми приблизилась к Художнику, и мудрец посмотрел на нее. Он, несомненно, ее видит. Благодаря очкам?

Художник сглотнул. Старший судья и горожане замерли в ожидании. Даже Лиюнь стояла как истукан. Ждут его команды? Согласно воле духов и решению города, машина должна быть уничтожена, даже если мудрецы откажутся ее отдать. Но никто не мог пошевелиться.

– Мы в разных измерениях, каким-то образом наслаивающихся друг на друга, – сказал Художник наконец. – Наверняка дело в этом. Мы существуем в одном пространстве, но, за исключением особых случаев, не контактируем друг с другом.

– О, какая прекрасная гипотеза! – воскликнул старший мудрец. – Сунчжун, ты слышал?

– Еще бы, – ответил Сунчжун.

Двое других мудрецов покатили машину наружу по широкой доске с уклоном к каменной площадке.

– Не без погрешностей, – продолжал Сунчжун, – но для мальчишки, который вообще ничего не знает, она вполне рабочая. Из него бы вышел хороший мудрец.

– Безусловно, – согласился старший.

– Какая разница, – отмахнулся Художник. – Старший судья, заберите машину.

– Никаро, – остановила его Юми, – может, нам следует выяснить побольше?

– Первым делом мы… – начал было Художник, но сбился, заметив, что судья с чиновниками, а также Лиюнь, Хванчжи и Чхэюн стоят на месте.

Только сейчас он заметил, что их неподвижность неестественна. Они даже не моргали.

– Лиюнь? – окликнул он. – Чхэюн?

– Жаль, что приходится тебе об этом сообщать, – сказал старший мудрец, – но ты понятия не имеешь о том, что здесь творится.

Художник схватил Лиюнь за руку, встряхнул, и ее фигура, включая одежду, начала меняться. Темнеть. Из нее повалил черный дымок. Опекунша посмотрела на него, и ее глаза побелели. Как будто превратились… в просверленные в голове дыры.

Художник и Юми вскрикнули в один голос. Он отскочил, вытирая руку о тобок.

– Ты даже не догадывался, кто они? – спросил старший мудрец.

Машина завелась.

Придя в отчаяние, Художник схватил камень и рванулся к ней, но мудрец перехватил его. Вопреки внешнему впечатлению, тщедушный старец оказался очень силен. Художник не придумал ничего лучше, чем обрушить камень ему на голову.

Голова мудреца расплылась и потеряла цвет, став черной. Его глаза белыми буравчиками впились в вечность.

– Не может быть, – произнес Художник, вырываясь из цепких лап твари. – Вы тоже?

– Боюсь, что так, – ответил старший мудрец – кошмар.

– Художник! – закричала Юми, приближаясь к нему.

Она затряслась, видя, как весь окружающий пейзаж начал меняться. Здания почернели и задымились. Черными стали даже земля и небо.

– Все это время, – через боль процедил Художник, – они были просто… марионетками? Кошмарами, не способными самостоятельно мыслить?

– Нет, машина позволяла им оставаться самими собой. – Лицо старшего мудреца перекосилось и задымилось, но очки странным образом остались на месте. – Обычное дело, когда мы ей нужны. Но крайне непросто балансировать на тонкой грани между воспоминаниями о том, кем мы были, и пониманием того, кем мы стали. Нельзя допускать, чтобы мы осознали свою природу. Иначе возможны… затруднения.

Существо, которое называло себя Лиюнь, повернулось к Художнику и Юми и приняло волчьи черты. Кромешная тьма с иглами по бокам. Это же тот самый стабильный кошмар, за которым он охотится!

В отличие от мудреца, Лиюнь, кажется, утратила всю память о своем прошлом. И о Художнике тоже. Двинулась вперед, опустившись на четвереньки и разросшись до громадных размеров.

– Вы ее не получите! – Художник встал между кошмаром и Юми.

Существо остановилось, и Художнику на миг показалось, что оно узнало его.

– Мальчик, – произнес старший мудрец-кошмар, – кого, по-твоему, ты защищаешь?

Он замер, похолодев. Повернувшись, увидел, что Юми упала на колени. Она тоже искажалась – меньше остальных, но заметно. Ее кожа превращалась в дым. Она посмотрела на него. Ужас неестественно исказил ее черты.

– Нет… – прошептал Художник. – Не может быть…

Он утратил способность думать.

Юми. Юми…

– Никаро, – хрипло произнесла она. – Я… Что со мной… происходит?..

– Печально, – произнес старший мудрец, вновь хватая Художника за руку. – Должен признать, духи это здорово придумали. Связали одну из девчонок с чужаком, чтобы прочнее удержать ее душу и не позволить нам изменять ей память. Почти сработало.

Он развернул Художника и толкнул к машине, возле которой продолжали хлопотать остальные мудрецы, также превратившиеся в кошмары.

– Прости, что так долго провозились, – сказал бывший мудрец. – Понимаю, чем дольше задержка, тем тяжелее удар. Однако машину требовалось зарядить – наш источник питания не сработал. Кроме того, нужно было изловить нескольких беглых духов. Ума не приложу, как им удалось улизнуть. Спасибо, что помог вернуть их в темницу.

– Прошу вас! – взмолился Художник и потянулся к Юми, не в силах вынести ее жуткие конвульсии. (Девушка царапала ногтями собственные руки, словно пыталась содрать кожу, и из ран сочилась густая тьма.) – Прошу вас! Позвольте мне ей помочь.

– Машина теперь наш властелин, – прошептал в ответ бывший мудрец. – Прости.

Он кивнул коллегам. Его пустые глазницы расширились. Другой кошмар дернул рычаг, и по телу Художника пронесся холод. Затем раздался отчетливый, жуткий щелчок.

То, что связывало Художника с Юми, порвалось. Его отбросило далеко прочь. Силуэты резко уменьшились, и он ударился о тьму, словно упал с высоты в океан. Но продолжал двигаться, лететь, словно пущенная стрела.

Тьма.

Вспышки хионных линий.

Расплывчатые силуэты зданий.

И опять удар. О препятствие.

Все тело пронзила невыносимая боль, сопровождаемая тошнотворными хлопками и звуком, как у растягиваемой кожи. Когда звуки утихли, а боль улеглась, он очнулся в холодном поту посреди своей комнаты.

В своем теле.

Юми здесь не было.

Глава 35

Юми всегда считала появление Дневной звезды добрым знаком. Счастливым предвестием. Намеком на то, что первичные хидзё будут к ней открыты и благосклонны.

В тот день Дневная звезда казалась особенно яркой. Ее мягкое голубое сияние было хорошо заметно на западе, даже когда на востоке поднялось солнце. Важное предзнаменование, если вы, конечно, верите в такие вещи.

В старой шутке говорится, что потерянные вещи обычно оказываются там, где никто и не думает искать. Предзнаменования же, напротив, появляются там, где их ищут (даже если делают это не в первый раз).

Юми верила в тайные знаки. Иначе никак: знамение, явившееся в миг ее рождения, предопределило всю ее жизнь. Оно означало, что девочка – избранница духов.

Когда в кибитку вошли ее служанки Чхэюн и Хванчжи, она уселась на теплом полу. Служанки поклонились, как того требовал этикет, достали ложки и майпонские палочки и принялись кормить ее рисовой похлебкой, приготовленной снаружи на жаре земли. Юми глотала пищу, даже не помышляя о том, чтобы есть самой, – это считалось вопиющей бестактностью. Происходящее было элементом ритуала, а по части знания ритуалов она не имела себе равных.

Но в тот день Юми чувствовала себя немного рассеянной. Ровно сто дней до большого фестиваля в Торио – резиденции королевы. Это был девятнадцатый день с ее девятнадцатого дня рождения.

День принятия важных решений. День важных дел.

Возможно, в этот день она вправе попросить о чем-нибудь, чего давно хочет?

Но работа прежде всего.

Как только служанки закончили кормить, Юми встала и направилась к выходу. Чхэюн и Хванчжи открыли дверь ее личной кибитки. Юми глубоко вздохнула и спустилась на залитую солнцем землю, сунув ноги в деревянные сандалии.

Служанки немедленно подскочили и раскрыли огромные веера, чтобы скрыть ее от чужих взоров. Само собой разумеется, что жители деревни собрались поглазеть на Избранницу. На йоки-хидзё, девушку, повелевающую первичными духами. (Да, на их языке этот термин по-прежнему звучит лучше.)

Эту страну – королевство Торио – озаряло громадное солнце цвета обожженной глины. Оно было больше и ближе вашего солнца, и на нем были заметны разноцветные пятна, делая светило похожим на кипящую, пузырящуюся похлебку с пенкой.

Кроваво-красное солнце окрашивало ландшафт… в самые обычные цвета. Мозг – хитрая штука. Стоит вам пробыть здесь несколько часов, как вы перестанете замечать, что все оттенки чуть краснее привычного. Но в первые минуты по прибытии зрелище, конечно, будет завораживающим. Словно все вокруг только что вытащили из гончарной печи.

Прячась за веерами, Юми прошла через деревню к холодному роднику. Там она развела руки в стороны и позволила служанкам раздеть себя, чтобы…

Чтобы…

Юми задумалась. Было что-то странное во всех этих процедурах. Что-то неправильное. Не так ли?

Чего-то не хватало.

Она открыла рот, чтобы спросить об этом, но прикусила язык. Чхэюн и Хванчжи решат, что плохо выполняют свою работу, если она сейчас с ними заговорит. Но чем дольше длилось омовение, тем более странно ощущала себя Юми. Она постоянно косилась в сторону, ожидая увидеть рядом в источнике…

«Кто-то должен здесь быть», – невольно подумала она.

Это было бы ужасно. Стыдно. С чего ей желать, чтобы кто-то наблюдал, как она моется?

Поэтому она закрыла глаза и предоставила служанкам выполнять их работу.

* * *

Осерчав, Художник разрушил каменную башенку. Как и в прошлый раз, Пелена не сдвинулась с места. Неоднородная стена тьмы оставалась безразлична к его посредственным конструкциям.

Он пробовал медитировать, как учила Юми, но стоило закрыть глаза, и он вспоминал ее лежащей на земле, пожираемой ужасом. Вспоминал мольбу в ее взгляде и никак не мог успокоиться.

Произошедшее никак не укладывалось в голове. Может, мудрецы выкинули какой-то фокус? Не может Юми… Не может Юми быть кошмаром…

А если все-таки может, что это означает? Неужели он влюбился в порождение собственной фантазии? Случалось, что художники влюблялись в свои картины.

Нет-нет, Юми была реальной. Была…

И он решил ей помочь.

Хотя не знал как.

Художник заставил себя открыть глаза и схватил мешок собранных по дороге камней. Успокоив рваное дыхание, снова начал строить. С каждым положенным камнем он вспоминал о Юми. Она бы гордилась его башней из двенадцати камней неодинакового размера. Это была настоящая башня, а не просто груда.

Но Пелена не шелохнулась. Она кланялась Юми, но Художника как будто не замечала. Ему пришлось признать: Юми была особенной. Йоки-хидзё не просто складывают камни; они обладают необычайной силой, дарованной духами. Он не мог прорвать Пелену, не будучи связанным с Юми, как не мог призвать духов, не будучи связанным с ней.

Он сел на пятки и поник.

– Пожалуйста, – прошептал Художник. – Я всего лишь хочу снова ее увидеть. Хочу помочь ей…

– Никаро? – окликнули его.

Он обернулся и увидел Аканэ.

– Никаро, – повторила она (низким стилем), приближаясь. – Где тебя носило? Кажется… – Она нахмурилась, увидев его лицо. – Ты что, плачешь?

Художник неуклюже поднялся, повалив свою каменную башню.

– Никаро? – Аканэ попыталась его остановить. – Что ты опять натворил? Где Юми?

Не в силах возразить на очередные обвинения, он подхватил мешок с камнями и побежал прочь, скрывшись в ночи.

* * *

Вскоре служанки привели Юми к святилищу среди парящих деревьев, то и дело стукающихся друг о друга. Юми вновь замешкалась. Место казалось ей знакомым. Почему? Она никогда не бывала в этом городке. Каждую ночь ее перевозили в новый.

Служанки встали. Выглядели они обеспокоенно, но не осмеливались заговорить с ней, чтобы не опозорить. Юми двинулась дальше. К своему изумлению, она увидела у святилища человека.

– Лиюнь? – окликнула она. – Что-то случилось?

Обычно Лиюнь не появлялась, пока Юми не заканчивала молитвы и медитацию.

– Избранница, – с поклоном обратилась к ней Лиюнь, – я лишь хочу уведомить вас, что мы миновали Ихосен и вместо этого прибыли сюда.

– Ихосен?

– Город, где планировалась следующая остановка. – Лиюнь потерла висок. – Не помню, почему изменился маршрут. Подумала, что следует сообщить вам.

– Безусловно, вы поступили мудро, – с поклоном ответила Юми, хотя была сбита с толку.

С чего вдруг Лиюнь решила ее предупредить? Прежде она вообще не упоминала посещаемые населенные пункты.

– Также я должна предупредить, – продолжила Лиюнь, – что вечером, скорее всего, не смогу вас наставлять. По окончании ритуала вас проводят служанки.

– Лиюнь! А как же распорядок?..

– Я знаю, Избранница. – Лиюнь с почтением поклонилась. – К сожалению, меня вызвали по другому делу. Не слишком хорошо помню по какому, но совершенно точно по важному. Я должна кое с кем… разобраться. Выполняйте свою работу. Увидимся завтра.

Юми проводила Лиюнь взглядом. Что за странный разговор?..

Лиюнь остановилась и обернулась. Казалось, она хотела что-то добавить, но вдруг задумчиво наклонила голову, как будто забыла.

Спустя несколько секунд она ушла.

Юми вспомнила, что не спросила о самом важном. Ей хотелось съездить на праздник в Торио. Это было бы…

…скучно? Почему она вдруг почувствовала, что это было бы скучно? Она еще несколько недель назад твердо решила попросить о поездке, но теперь ей почему-то все равно.

Юми предположила, что наконец избавилась от самовлюбленности. Что она становится той йоки-хидзё, какой ее мечтает видеть Лиюнь.

Опустившись на колени, она начала молиться, довольная тем, что благодаря усердному труду может теперь всецело посвятить себя служению.

Глава 36

Художник сидел на полу и смотрел на башню из тарелок, чашек и прочей посуды, которую Юми сложила накануне.

Он кутался в одеяла, потому что тепло было ему приятно как никогда. Потому что последней, кто прикасался к этим одеялам, была Юми. Она сидела рядом с ним, смотрела сериал и слишком сильно переживала за выдуманных людей.

«Может, раздобыть хионный удлинитель и протянуть его в Пелену? – подумал он. – Может, поискать стены, окружающие ее города и деревни. А потом… Что потом? Попасть в окружение кошмаров и погибнуть?»

Он даже толком не знал, что собой представляют ее города и деревни. Масака утверждала, что стены непроницаемы, но в последнее время Художник, похоже, регулярно бывал за одной из них. Ситуация казалась безвыходной.

Мудрец был прав. Художник понятия не имел о том, что происходило на самом деле.

Он знал лишь, что потерял Юми.

«Нет, я с этим не смирюсь», – подумал он, и тут на него снизошло озарение.

Он встал. Идея была крайне неразумной, но он все равно решил попробовать и вышел на улицу с мешком камней за спиной, положив в карман кое-что особенное.

Кошмары часто возвращались на место предыдущей кормежки. Возможно, искали легкой добычи; возможно, просто подчинялись инстинкту и тем же эмоциям, что впервые привели их туда. Рассчитывая на это, Художник вернулся на разрушенную игровую площадку неподалеку от ярмарки.

Сел и принялся ждать. Он был твердо настроен дождаться, несмотря на страх – не столько перед кошмарами, сколько перед утратой. Поэтому, когда в переулке возник темный силуэт, он почувствовал облегчение.

Он оказался прав. Когда кошмар плавно выскользнул из переулка, рассекая длинными когтями мостовую, Художник устало поднялся. Кошмар осторожно приблизился, вероятно помня прошлую встречу.

– Мы впервые встретились еще до того, как нас с Юми поменяли телами, – сказал Художник существу. – Это было совпадение или ты уже тогда искал меня?

Кошмар – непроницаемая чернота – приподнялся, глядя пустыми, словно выскобленными, белыми глазницами. Потянулся к Художнику.

– Лиюнь! – вырвалось у того.

Он вспомнил волчий облик, который опекунша приняла во время противостояния Художника с мудрецами.

Кошмар замер и припал к земле.

– Лиюнь, у вас отняли память? – спросил он. – Зачем?

Ответ пришел незамедлительно. Вспомнились слова мудрецов. Вывод был очевиден.

Они боялись Юми.

– Вот что происходит? – произнес Художник. – Ваши города и все прочее – это… спектакль, разыгрываемый для Юми? Чтобы она ничего не понимала, не знала, где находится, или… просто чтобы не бунтовала?

Кошмар снова потянулся вперед. Художник опустился на колени и принялся складывать камни. Как и прежде, по его меркам башенки получались эффектными, но до уровня Юми не дотягивали. Но он складывал камни с гордостью. Как он и надеялся, кошмар, некогда бывший Лиюнь, остановился. Глаза вперились в башенки.

– Да, я не обладаю силой и талантом, что были даны Юми, – сказал Художник. – Но вижу, вы узнали меня, хоть и лишены тела и памяти. Вы все еще Лиюнь. Где-то в глубине души, но это самое главное. Вот о чем говорил мудрец. Вам позволено вновь становиться собой, находясь рядом с Юми.

Существо шагнуло вперед, не сводя глаз с башни.

– Лиюнь, вспомните, – прошептал Художник. – Прошу, вспомните.

Существо – громадное, как глыба из черного дыма, – потянулось когтями к камням, но остановилось, не дотронувшись.

– Я помню, – раздался тихий голос Лиюнь.

– С ней все хорошо? – с болью спросил Художник.

– Она теряет память, – ответило существо. – Как и все мы…

– Поэтому я кое-что принес.

Художник достал из кармана листок бумаги с по-детски корявым рисунком. Две руки, одна поверх другой, над морем огней. Память Юми о нем – и о себе.

– Можете передать ей это? – Он поклонился перед кошмаром-Лиюнь.

– Я забуду. Я…

– Лиюнь, – настойчиво перебил он, – вы помните свой долг?

Белые глазницы уставились на него.

– Служить йоки-хидзё, – твердо проговорил Художник. – Защищать ее. Передайте ей это.

Тайное становится явным

– Я хочу снова стать человеком, – прошептала Лиюнь. – Очень хочу. Столько времени прошло…

– Сколько? – спросил Художник.

– Тогда ваш народ еще не построил ни единого города, – ответило существо. – Тогда над этой землей еще светило солнце. Много веков…

Для Художника это стало тяжелым ударом.

Много веков.

Выходит, Юми была отчасти права. Они не путешествовали во времени, но ее народ застрял во временно́й ловушке на семнадцать веков. И не претерпел никаких изменений за этот срок.

– Юми… – прошептал он. – Из ее памяти выпал один день.

– Один день, – подтвердило существо. – Вновь и вновь этот день стирается из ее памяти, чтобы назавтра она могла вновь его прожить. И так веками. Больше тысячи лет…

Кошмар осторожно протянул лапу и зажал листок в когтях.

– Я не смогла убить тебя, – прошептала Лиюнь, – но машина не повторит ошибку. Она пришлет другого – того, кто не знает тебя и не поддастся чувствам. А с ним придет целое войско.

– Что за войско?

– Когда-то был город, – ответила Лиюнь. – Я почти ничего о нем не помню, но пытаюсь вспомнить, приходя сюда, чтобы поесть. Когда машина позволяет, мы проникаем в ваши земли в поисках себя. Футиноро. Тебе знакомо это название?

– Город, который целиком уничтожили стабильные кошмары, – тихо произнес Художник.

– Это случилось, потому что духам удалось связаться с его жителями, – объяснило чудовище. – В результате машина приказала стереть город с лица земли, чтобы никто не узнал правды. Десятки таких, как я, были отправлены туда. Я тоже была там. Во сне.

Художник уселся на землю и выдохнул, широко раскрыв глаза. Все были уверены, что в гибели Футиноро виновны художники, выполнявшие свою работу спустя рукава. Но раз это спланированное нападение…

Все менялось. Он вновь переключил внимание на чудовище.

– Они придут сюда?

– С запада, – сказала Лиюнь. – Сто кошмаров. Сильные, как я. Накормленные машиной, чтобы стать стабильнее и опаснее. Беги! Беги и моли духов о спасении.

Ее взгляд вновь задержался на каменной башенке, после чего она ретировалась, забрав с собой рисунок.

Глава 37

Юми спала.

И видела кошмары.

Такая вот ирония – жирная, хоть на хлеб намазывай. Не зацикливайтесь на этом. Лучше внимательно послушайте, что она узнала. В отличие от большинства кошмаров, в этом были только звуки.

Первый голос:

– Она прорывается сквозь блокировку.

Второй голос:

– Укрепите ее.

Третий:

– Нужно удалить эти воспоминания при помощи машины. Все, за целый месяц.

Второй голос:

– Нет такой возможности. Кроме того, если мы их удалим, она заметит. Баланс будет нарушен.

Первый:

– А если она прорвется?

Второй:

– Разберемся с ней, затем начнем все заново.

И воцарилась тишина.

Юми проснулась совершенно разбитой. Дурной знак. Но Дневная звезда ярко сияла в небе, а ее появление Юми всегда считала добрым знаком. Счастливым предвестием. Намеком на то, что первичные хидзё будут к ней открыты и благосклонны.

Старая шутка гласит, что потерянные вещи обычно оказываются там, где никто и не думает искать. А вот о воспоминаниях она умалчивает. Воспоминания – такая штука, которую и не знаешь, что надо искать.

Юми потянулась и села на теплом полу в ожидании служанок.

Те не пришли.

Наконец на пороге возникла Лиюнь – помятая, растрепанная, распоясанная. Юми опешила. Лиюнь нарушает церемониал? Они всегда следовали правилам, повторяя одни и те же действия, кажется, целую вечность. А теперь Лиюнь явилась к Юми, прежде чем та успела позавтракать!

– Город болен, – произнесла Лиюнь.

– Болен… – повторила Юми. – Весь город?

– Да. – Лиюнь дотронулась до головы. – Не помню, как я это… поняла. Что-то случилось, и вам сегодня нельзя выходить. Посвятите день молитвам и медитации. Да, именно это вам и следует делать.

Юми вскочила. Вот она, возможность! Церемониал нарушен. Застенчивость как рукой сняло. Юми неделями переживала, боялась высказать заветную просьбу, а теперь та легко сорвалась с языка.

– Мне хотелось бы посетить праздник в Торио через сто дней. Пожалуйста, организуйте поездку.

Что с ней (низким стилем) не так? Почему она вдруг заговорила столь напористо? Выставляет требования Лиюнь! Несомненно, ее сию же минуту покарают духи.

– Хорошо, – отрывисто произнесла Лиюнь. – Как пожелаете, Избранница. Это все?

У Юми отвисла челюсть. Ни порицания, завуалированного вопросами? Ни гневных взглядов? Может, в городе и правда все заболели, включая Лиюнь? Опекунша безусловно выглядит рассеянной.

– Я сама принесу вам завтрак, – произнесла Лиюнь. – Куда подевались Хванчжи и Чхэюн? Точно, завтра. Я…

Она двинулась к двери, но вдруг остановилась.

– Лиюнь? – окликнула Юми.

– Каковы мои обязанности? – спросила старшая женщина.

– Наставлять йоки-хидзё.

– Верно, верно. – Лиюнь опустила ноги в сандалии. И снова остановилась. – Но не только это?

Она пошарила в поясном мешочке и достала сложенный листок бумаги. При этом двигала рукой очень неуклюже – Юми предположила, что у нее ушиб. Лиюнь посмотрела на бумагу, уронила ее на пол кибитки и торопливо выскочила наружу.

Ее поведение было до крайности странным. Юми подошла к двери и посмотрела, как женская фигурка удаляется в направлении города, выглядевшего абсолютно пустым. Ни души. Даже в саду никто не работает.

Что это за страшная болезнь? Немудрено, что Лиюнь так обеспокоена.

Юми опустилась на колени, произнесла молитву и заметила листок.

С рисунком.

Она присмотрелась, затем развернула его.

Две руки…

Одна – ее.

Другая… его.

Воспоминания нахлынули с силой прилива, способного сокрушить каменную башню в сотню футов высотой.

* * *

Художник торопливо считал номера домов, надеясь, что правильно их запомнил. Его двойная тень следовала по пятам в свете хионных линий, пока он не добрался до нужного здания.

Он постучал в дверь. Затем снова, не дождавшись ответа. Он уже занес кулак, чтобы постучать в третий раз, но тут дверь распахнулась. Судя по униформе кошмариста – ярко-голубому, укороченному спереди узкому сюртуку, – он попал по адресу. Художник угадал, где расквартированы сотрудники Соннадзора. Им требовался целый дом, коих в собственности Художественного управления было раз-два и обчелся.

– Стабильный кошмар, – тяжело выдохнул Художник. – Я… всю дорогу… бежал…

– О, так ты его видел? – спросил мужчина, открывший дверь.

Он был высок и обладал столь внушительной бородой, что казалось вполне логичным ее сочетание с абсолютной лысиной. Волосы на голове, очевидно, попрятались от страха. Судя по сюртуку, он был сподвижником – не официальным сотрудником Соннадзора, а членом команды одного из штатных лидеров. Когда-то Художник надеялся, что его друзья будут выполнять ту же роль.

Зевнув, сподвижник пригласил Художника войти. Художник боялся, что никого из Соннадзора не окажется на месте, что все уже прочесывают город в поисках стабильного кошмара, но ему повезло – они то ли вели совещание, то ли опрашивали информаторов.

Несмотря на ужас происходящего, Художник испытал восторг, попав к ним в штаб-квартиру. Даже мимолетное знакомство с этими спецами вызывало у него благоговейный трепет, который только усилился, когда он вошел в гостиную и увидел не одного, а сразу троих штатных сотрудников. На них была черная форма с вышитыми знаками отличия.

Художник вытаращил глаза.

Штатные сотрудники играли в настольный теннис. Точнее, играли двое – мужчина и женщина. Третий, развалившись в кресле у хионного приемника, смотрел «Время сожалений». Были тут и многочисленные сподвижники; они занимались, как предположил Художник, разнообразной официальной деятельностью. Кто-то читал. Кто-то вел счет теннисной игре. Кто-то… гм… спал.

«Отдыхают, – сказал себе Художник, – между тяжелыми рабочими сменами».

Помнится, он сам объяснял Юми важность отдыха.

Женщина – участница теннисного матча – повернула к нему голову.

– Хикири, еду привезли? Я заказывала жареные… – Тут она заметила Художника и нахмурилась.

– Этот парень утверждает, что видел стабильный кошмар, – объяснил провожатый. – Прибежал к нам со всех ног.

– А-а… – бросила женщина, явно разочарованная. – Хорошо. Хикири, возьми у него показания. Поставь метку на карте. У нас вообще карта есть?

– Где-то в сумке валяется, – ответил сподвижник, читавший книгу в углу. – Сейчас принесу.

– Запиши точный адрес. – И женщина продолжила игру.

– На город движутся сотни кошмаров, – отдышавшись, доложил Художник. – Так мне сказал тот кошмар. Готовится вторжение, как в Футиноро. С запада. Вы должны защитить город!

Женщина переглянулась с коллегами. Ее партнер по игре закатил глаза. Второй сразу же снова уткнулся в экран.

– Армия кошмаров. – Женщина отошла от стола и приблизилась к Художнику.

– Прошу, поверьте мне, – сказал тот. – Умоляю!

– Ты художник? – указала она на его униформу.

– Да. Это я первым обнаружил стабильный кошмар.

– Вижу, ты парень целеустремленный, – сказала женщина. – Хочешь попасть в Соннадзор, да?

– Всю жизнь трудился, чтобы попасть, – ответил он. – Но… не подошел. Поэтому без вас нам не справиться. Только вы можете спасти город. Кошмары пойдут на штурм – быть может, уже скоро!

– Разберемся, – ответила женщина (высоким стилем). – Ты молодец. Спасибо за предупреждение. Продолжай в том же духе, и, возможно, тебя примут в Соннадзор. – Она энергично хлопнула Художника по плечу, кивнула своему бородатому сподвижнику, и тот за руку повел его к выходу.

Художник, впрочем, не хотел уходить. Женщина из Соннадзора вернулась к игре. Может… так она медитирует?

Думаю, вы все поняли быстрее, чем наш Художник. Возможно, вспомнили расхожую фразу о том, что герои никому не нужны. Она в разных вариантах известна всему Космеру. Циники используют ее, дабы отвратить вас от сотворения кумиров. Дескать, пока вы разинув рот глядите в небо, кто-то может пырнуть вас ножом в живот.

Я с ними не согласен. Надежда – великая вещь, а герои нужны, чтобы вдохновлять людей. Отчасти поэтому я рассказываю вам все эти истории. Впрочем, умейте отделять историю и то, как она на вас повлияла, от прототипа. Смысл искусства – а истории тоже искусство, даже те, в которых говорится о реально существующих людях, – в том, как оно влияет на вас.

Герой становится героем, когда вы начинаете воспринимать его как такового. Когда он соответствует тем идеалам, что делают вас лучше. Человек, ставший прообразом этого героя, в некотором смысле равен книге или картине. Он сосуд. Ампула, полная вдохновения для личностного роста.

Не заставляйте людей соответствовать вашим ожиданиям и фантазиям. А если вы сами однажды окажетесь в положении Художника, если ваши идеалы начнут рушиться, не следуйте его примеру. Не терпите. Уходите и бинтуйте рану, не позволяя лишний раз провернуть в ней клинок.

– Идем, – сказал Художнику Хикири, дергая за руку. – Расскажешь мне все, что видел.

– Она серьезно? – спросил Художник. – Меня и правда могут принять в Соннадзор? Еще не поздно?

Хикири потер виски. (Он проделывал это столь часто, что я никак не возьму в толк, почему на висках не было мозолей. Побочный эффект от постоянного сотрудничества с Соннадзором.)

– Тебе нравится работа художника? – тихо спросил Хикири.

– Вроде бы, – ответил Художник.

– Хорошая работа, – согласился Хикири. – Стабильная. Уважаемая. Не слишком опасная. Радуйся.

По его тону Художник все понял. «Без шансов, пацан». Разумеется, у него не было шансов; он давно это знал. Глубоко вздохнув, он все равно решил попроситься в Соннадзор, но вместо этого произнес другое.

– У меня есть друзья, – сказал он. – Отличные художники, надежные. В школе мы все верили, что меня возьмут в Соннадзор, а они станут моими сподвижниками. Я их подвел. Оказался недостаточно хорош. Несправедливо, что они пострадали из-за того, что я плохо рисовал. Думаете… их еще могут взять сподвижниками? Ваши руководители ведут набор?

Хикири озадаченно покачал головой.

– Так ты надеялся попасть в Соннадзор? Должно быть, ты умелый художник. Был лучшим в классе?

– Вроде бы, – ответил Художник. – Почему вы так на меня смотрите?

Хикири указал на женщину за теннисным столом:

– Знаешь, кто она?

Художник помотал головой.

– Тесуака Татоми, – прошептал Хикири. – Дочка сенатора. – Он указал на ее партнера по игре. – Сын главного инвестора нового университетского корпуса. – Затем перевел палец на третьего, у приемника. – Потомственный член Соннадзора. В четвертом поколении.

В четвертом поколении? У него, должно быть, весьма одаренные предки. Или…

Да, в этом смысле Художник был непробиваемее двери банковского хранилища. Но замок открылся с помощью трех пропусков, и наш герой вытаращил глаза.

– То есть в Соннадзор попадают благодаря связям? – прошептал он.

– Как же еще? – хмыкнул Хикири, наконец уводя Художника. – Это очень престижно. Не столько работа, сколько статус.

На его лице промелькнуло сожаление. Очевидно, он повидал не одного молодого художника, поставившего себе цель, не ведая, что она находится за непробиваемым стеклом.

– А кто же тогда борется со стабильными кошмарами? – спросил Художник.

– Они и борются, – ответил Хикири. – Вот только главную работу делают хорошо обученные сподвижники. – Он утешительно улыбнулся Художнику. – У вас с друзьями хорошая профессия. Радуйтесь. А мы изловим твой стабильный кошмар.

– Но как же армия кошмаров? – ответил Художник. – Хикири, я не вру. Они идут…

Хикири ему не верил. Оно и понятно: с чего бы верить в такой бред? Художник ломал голову, как бы доказать свои слова, но Хикири уже настойчиво выталкивал его за порог. Кивнув на прощание, бородач захлопнул дверь.

«У меня никогда не было шансов попасть к ним, – оцепенело подумал Художник. – Как бы хорошо я ни рисовал, как бы ни старался, меня бы все равно не приняли. Я никто. Деревенщина. Нам с ребятами ничего не светило».

В другой ситуации такое откровение могло бы стать главным в жизни Художника. Но в тот день оно померкло перед другим, еще более ошеломляющим откровением. Ему предстояло в одиночку спасать город от уничтожения.

Глава 38

Юми выскочила из кибитки в ночной сорочке и сандалиях, бешено тараща глаза. Она вспомнила. Все, начиная с того, как Художник оказался в ее теле, и заканчивая тем, как его оттуда принудительно выселили. События последних тридцати дней вновь обрели четкость.

Ирония в том, что только этот фрагмент ее жизни содержал в себе смысл. Кто она, Юми? Происходит ли все наяву? Она чувствует кожей теплое солнце, видит высоко в небе кружащие растения. Воздух влажен от испарений скважины, слабо пахнет серой. Чему из этого можно доверять? Или ничему?

Она прошлась по опустевшему городку. Куда подевались жители? Почему все вокруг кажется брошенными декорациями из сериала?

Юми подобрала камень и, клацая сандалиями по камням, направилась к ритуальной площадке.

Пора проверить идею Художника. Найти машину и хорошенько по ней врезать. Может, она сломается.

Но у ритуальной площадки Юми не увидела шатра. Ни мудрецов, ни машины. Неужели все это тоже была иллюзия?

«Нет, – подумала она, разворачиваясь. – Машина в самом деле что-то сделала с Художником. Она настоящая».

Наверное, мудрецы ее увезли. Но во сне Юми слышала их разговор: они грозились применить машину к Юми. Значит, машина должна находиться неподалеку.

Юми двинулась прямиком сквозь дома.

У нее получилось. Стены были иллюзорными. Юми, по сути, тоже. Все было из… ну, из чего там состоят кошмары? А вот камень в ее руке, очевидно, был настоящим – по крайней мере, он не захотел проникать сквозь стену вместе с Юми. Когда она потянула сильнее и все-таки протащила его внутрь, стена развеялась в дым, но через миг вновь приобрела вид отесанных камней, надежно скрепленных глиной из гейзера.

Поиски не затянулись. В городе было мало домов, и Юми один за другим проходила через них, пока не нашла машину в жилище старшего судьи. Страшное многорукое устройство тихо продолжало свою работу, складывая камни только двумя руками, при этом тихо вибрируя.

Мудрецы тоже были там. Четыре кошмара, в которых лишь отдаленно проглядывали человеческие черты. Смутные, как тени в облачный день, они сливались с мраком в углах и за мебелью. Когда Юми вошла, они изумленно повернулись, дав ей секундное преимущество.

Юми бросилась к машине, замахнувшись камнем. Она помнила, где находится рубильник: приметила его в тот уже далекий день, когда вместе с Художником спасалась бегством на летающем дереве. Она наносила удар за ударом обеими руками: разбила крышку, обнажила механизм, с криком расколошматила его, выплескивая накопившееся за всю ее жизнь напряжение. Как будто паровую скважину прорвало после девятнадцати лет безмолвия.

Машина издала тихий скрип, похожий на болезненный стон. Из передней панели, куда била Юми, повалил белый искристый дым. Затем конечности замерли, вибрация прекратилась, внутри корпуса погасли огни.

Юми выронила камень и упала на колени. У нее получилось!

– Девочка, – спросил старший мудрец, – ты что вытворяешь?

– Выполняю волю духов, – ответила Юми. – Уничтожаю машину. Спасаю нас всех.

– Ты думаешь, что вот это и есть машина? – спросил мудрец. (Рта у него не было, но темная голова покачивалась и чуть расплывалась, когда он говорил.) – Дитя мое, нами повелевает не эта вещица. Это лишь почка на дереве.

Юми обмякла. В глубине души она это понимала. Она слышала разговоры мудрецов и могла сложить два и два. Есть другая машина. Прамашина.

– Где она? – спросила Юми.

Старший мудрец не ответил. Он приблизился; остальные – за ним. Но Юми и сама догадалась.

– В Торио? В столице? – спросила Юми. – Фестиваль. Вы включили ее на фестивале?

– Да… на фестивале, – нерешительно ответил другой мудрец. – Тысячу семьсот шестьдесят три года назад. В тот день мы собирались подарить нашему народу силу духов.

– Но машина вместо этого принялась выкачивать энергию из нас, – добавил третий. – Из наших душ. Нашу жизненную силу.

– Так мы и превратились вот в это, – закончил четвертый, подняв темную, в клубах дыма, руку.

Семнадцать веков назад? Юми покачнулась, не в силах сразу уложить это в голове.

– Но… откуда взялся хион? – прошептала она. – Ничего не понимаю. Что в этом мире реально, а что иллюзорно? Кто мы вообще такие?

Четверо мудрецов смотрели на нее так, будто впервые видели. Их темные фигуры вытянулись, белые глаза засверкали. Из гибких теней они мгновенно превратились в полноценные кошмары.

– Нет! – воскликнула Юми. – Не позволяйте машине вами управлять! Мы можем ее остановить.

– Зачем? – спросил старший мудрец.

– Она – смысл нашей жизни.

– Наше детище.

– Наше произведение искусства.

С этими словами их фигуры соединились, а голоса утратили индивидуальные черты. Поначалу Юми различала их, узнавая голос каждого из мужчин, за которыми когда-то шпионила в шатре, но теперь их обладатели стали просто кошмарами.

– Такова жизнь.

– Все подчиняются. Все души.

– Все мы.

– Кроме… – неуверенно произнес один.

Все уставились на Юми.

– Кроме йоки-хидзё, – прошептал кто-то. – Все подчиняются машине. Кроме тех… кто слишком силен. Кроме тех, кого благословили духи. Вами она управлять не в силах. Вас нужно держать в заточении.

Эмоции кипели внутри Юми. Так, значит… значит, она настоящая! Или была настоящей много веков назад, до того дня, когда мудрецы включили машину. Так, значит, она – это она, пусть ей и не одна сотня лет.

Тем не менее это было трудно принять.

– А моя память?.. – прошептала она.

– Мы ее каждый день стираем, – хором ответили кошмары. – Юми, ты почти две тысячи лет живешь в одном городе и делаешь одно и то же. Думаешь об одном и том же. Ты одновременно стара и наивна, как дитя.

– А теперь, раз ты отказываешься от прежних методов лечения…

– …придется приступить к более серьезным процедурам.

Бывшие мудрецы вытаращили белые глаза-буравчики. Их силуэты еще пуще потемнели. Кошмары угрожающе двинулись к Юми.

Та бросилась бежать.

Глава 39

Должно быть, вы окончательно сбиты с толку.

В таком случае поспешу заверить, что не вы одни. Я и сам изрядно поломал голову, когда все это началось. Давайте переберем ниточки, которые мне удалось найти. Может быть, они соткутся в полотно понимания.

За семнадцать веков до начала нашей истории на Торийском фестивале духов была включена новая машина. Не маленькая, которую вы видели; это всего лишь прототип. Настоящая машина гораздо мощнее. Мудрецы изобрели ее для сложения камней, чтобы призывать духов, а затем перегонять их в энергию.

Однако они просчитались. Машина распознала в качестве потенциальных источников энергии не только подземных духов, но абсолютно все души. Когда ее запустили, она была крайне голодна. Ей требовались силы, чтобы манипулировать камнями, и огромное количество энергии, чтобы приступить к работе немедленно. А ни одного духа поблизости не оказалось. Поэтому машина воспользовалась самым доступным источником питания – душами торийских жителей.

Пусть это послужит уроком. Когда вы пробуждаете подобное устройство, будьте предельно осторожны и подробны в своих командах.

Машина немедленно начала поглощать души, уничтожая тела и накапливая инвеституру. В результате возникла Пелена, сперва поднявшаяся в воздух, а затем окутавшая землю. Миазмы, в прямом смысле образовавшиеся из мертвецов, чья Самость испарялась, превращаясь в темную энергию, подобно тому как органические останки, разлагаясь под высоким давлением, за много лет превращаются в нефть. По сути, Пелена – это побочный продукт первого включения машины.

Душу нельзя уничтожить, она может лишь изменить облик. Поэтому машина не стирала людей бесследно, но преображала. Они остались существовать во тьме, в этом бурлящем бульоне из десятков тысяч душ, подчиненных воле машины, вынужденные вечно служить творению своих рук.

Прекрасно, да? Говорят, что прогресс всегда осуществляется за счет уничтожения той или иной промышленной отрасли. Что ж, в Торио прогресс сразу совершил большой скачок и вместо уничтожения одной отрасли нарушил деятельность целой планеты. Навсегда.

Вскоре машина переработала все относительно слабые людские души и приступила к духам. Невероятными способностями к сложению камней она заманивала их в ловушку, и они уже не могли вырваться. В конце концов машина приманила всех свободных духов в стране и наконец утолила голод. Духи оказались куда более питательны, чем люди. Машина выполнила свою задачу отлично.

К сожалению, мало кто остался, чтобы оценить ее усилия.

Выжили только кочевники с окраин цивилизации. Эти счастливчики однажды наткнулись на результат деятельности машины – хионные пеньки на месте бывших торийских поселений. Источником питания для этой неведомой силы служила энергия порабощенных духов.

* * *

Художник приблизился к Пелене, потными пальцами снял сумку и вгляделся в зыбкую тьму. Он находился на западной окраине города, откуда должны были появиться кошмары. Недалеко от своего обычного маршрута и от места, где Юми заставила Пелену ненадолго отступить.

Когда кошмары явятся, они обнаружат только его. Одинокого художника.

Он вздрогнул, осознавая, чем все закончится. Темные фигуры окружат его. Если он поторопится, то, возможно, успеет одолеть одного врага, прежде чем погибнет от лап остальных. Может быть, прикончит даже двух или трех. Затем его разорвут на куски и бросят, как в историях о художниках Футиноро.

Разделавшись с ним, кошмары ворвутся в безмятежный город. И начнется резня. Может быть, Соннадзор поймет, что происходит, и организует сопротивление. Но… после визита в его штаб-квартиру Художник понимал, что надеяться не на что. Сколько людей погибнет в эту ночь из-за того, что ему не удалось убедить Соннадзор?

Он опустил голову.

Затем подумал: «Что я (низким стилем) делаю?»

Это глупо. Существует другой способ.

Способ Юми.

* * *

У вас по-прежнему остались вопросы?

Хорошо, давайте копнем глубже. Я покажу вам некоторые события не глазами Юми или Художника, а глазами другого человека, с самого начала вовлеченного в обе истории.

Вынужден признаться, что я обманул вас насчет кое-чего важного. Помните, я рассказывал, что слышал голоса и видел образы – иногда полноценные, иногда лишь фрагменты? Обрывки событий, разворачивавшихся в присутствии Художника и Юми? Что ж, это правда, но не полная.

Был и третий человек, чьими глазами я наблюдал за происходящим.

Лиюнь.

На самом деле история с нее и началась. Я видел фрагменты ее жизни и недоумевал. Полагаю, что духи особенно внимательно наблюдали за Лиюнь. А затем особенности моей природы позволили мне подключиться к Духовной сфере и понаблюдать за происходящим.

Машина питалась энергией жителей Торио и выплевывала Пелену. Как догадались Юми с Художником (несмотря на полное отсутствие информации), были люди, которых машина не могла ни выдоить, ни подчинить: йоки-хидзё.

Они, как и все остальные, были убиты в момент включения машины. Однако спустя некоторое время четырнадцать сущностей вырвались из Пелены и восстановились. Вернулись из мертвых, сопротивляясь влиянию машины.

Все четырнадцать женщин обладали невероятной волей. С рождения высокоинвестированные духами, они представляли для машины реальную угрозу. Та не могла впитать их энергию и удержать внутри Пелены. Максимум, что было ей по силам, это лишить их части воспоминаний.

Чтобы управлять ими, машина создала своего рода тюрьмы в виде иллюзорных городов. Из Пелены появились слуги, полностью контролируемые машиной. Из духовной субстанции были воссозданы дома, растения и средства передвижения, а вокруг возведены неприступные стены. Те, что нашла Масака. Они представляли собой весьма натуралистичный, но все же иллюзорный пейзаж.

Эти четырнадцать областей можно назвать заповедниками для единственных жителей. В каждую была помещена йоки-хидзё, чья память стиралась каждую ночь. Они раз за разом проживали один и тот же день, призывая из Пелены фальшивых духов.

Да, система неуклюжая, но она работала. Много веков эти опасные души содержались в плену при помощи не грубой силы, но рутинной обыденности.

Надзирателями служили души тех, кого йоки-хидзё знали при жизни. Насколько я могу судить, Лиюнь тоже проживала один и тот же день все семнадцать столетий. Она была такой, как я описал. Тем же человеком, который воспитывал Юми. Выпущенная из Пелены, она отчасти находилась под управлением машины, а отчасти сохраняла самостоятельность.

Лиюнь была одной из сотен душ, которых вернули к этой странной полужизни. Их воспоминания, разумеется, тоже ежедневно стирали, но некоторые души – я в этом убежден – подозревали неладное. Каждую ночь, пока йоки-хидзё спали, воля машины ослабевала. Освободившись от ее внимания, слуги теряли форму и чувство собственного «я», превращаясь в смутные темные пятна.

Каждую ночь, когда все вокруг засыпало, некоторые слуги вырывались на свободу. Эти призраки без воспоминаний бродили по округе в поисках смысла существования. В поисках понимания. В поисках жизни. И, как значительную часть непривязанной инвеституры, как самих духов, души мертвых притягивало воображение живых.

Без указаний машины эти кошмары забывали, каково быть людьми. Но они алчно жаждали той жизни, которую потеряли. Сводимые с ума таким полусуществованием, они пробирались в города в поисках спящих с бурным воображением. Там Художник и его коллеги ловили их, придавая некое подобие телесности, и прогоняли обратно в Пелену, где машина вновь отправляла их трудиться в свои тюрьмы.

Такой была жизнь Лиюнь. Машину не беспокоило, что эта женщина блуждает ночами в облике кошмара. С чего беспокоиться? Лиюнь выполняла свою работу по сдерживанию йоки-хидзё. В теории. У машин, даже частично пробужденных, вроде этой, есть занятное свойство: они не способны планировать наперед. Они не думают о будущем. Большинство лишь реагируют на текущее положение дел.

Таким образом, машина не могла предположить, что за столько лет Юми усовершенствует свое мастерство. Да, ей ежедневно стирали воспоминания, но кое-что оставалось. Мышечная память. Отточенные навыки, которыми ее душа была пропитана, словно пирожное – ромом. Эти навыки были заработаны тяжелым трудом; их невозможно было отделить.

Итак, в тот день, когда началась наша история, случилось нечто невероятное. Один и тот же день повторялся тысячу семьсот лет кряду, пока что-то не сломалось. Мастерство Юми достигло высшей точки, и она сложила камни столь виртуозно, что выдернула одного духа из машины.

Все перевернулось.

Дух, благодарный за свое, пусть и мимолетное, освобождение, обратился к Юми, понимая, что вскоре его вновь пленят. Попросил найти способ освободиться навсегда. В то же время Лиюнь поняла, что с Юми происходит нечто необычное. Она отправилась на охоту в облике кошмара, чувствуя в себе больше сил, чем когда-либо прежде. А временно освобожденный дух последовал за ней и стал свидетелем ее встречи с Художником.

Художник был самый обычный – во всяком случае, если судить по его работе. Его талант был выше среднего, но не это привлекло духа.

Художник спас маленького мальчика.

Этого оказалось достаточно. Дух решил, что наш Художник вполне героическая личность. Тому не нужно было хвалиться, притворяться и создавать себе ореол доблести. Хватило того, что он вопреки своим желаниям вернулся, чтобы защитить мирных граждан Килахито, хотя мог бы отправиться домой смотреть сериалы.

Что было дальше, вы знаете. Художника и Юми связала незримая нить. А Лиюнь? Ее беспокойство нарастало. Каждую ночь она блуждала по Килахито в поисках своей йоки-хидзё. Лиюнь не осознавала, кто она, – лишь чувствовала Связь, заставляющую искать эту девушку. Она совершенно искренне хотела убить Юми, когда нашла ее после ярмарки, и едва не преуспела. Проблем машины это бы не решило, ведь тогда вся сила досталась бы Лиюнь и уже она сделалась бы для машины угрозой. Зато это решило бы проблемы Юми. У мертвых ведь, чисто теоретически, нет проблем.

Давайте же простим Лиюнь, едва не погубившую ту, кого она любила и поклялась защищать. В тот миг она была не в себе. Честно говоря, она была не в себе уже тысячу семьсот лет.

* * *

Юми отчаянно мчалась по городу, спасаясь от погони. Вспоминая неотвратимый холод, что испытывала в тот вечер, когда чудовище – Лиюнь – едва не поглотило ее. Юми слышала отголоски той ледяной смерти. Она как будто погружалась под лед, удаляясь от тепла и света.

Четверо мудрецов, в которых не осталось ничего человеческого, преследовали ее. Кошмары шли по следу – ужасные порождения мучительных человеческих сновидений. Сотканные из страхов, они обрели телесность благодаря ужасной машине. Юми была не в силах оторваться от них. Не могла нарисовать их без кисти и туши. Подействует ли на них сложение камней? Успеет ли она соединить хотя бы два камня, прежде чем ее догонят?

Юми была готова попытаться. Но вдруг ее осенило. Есть способ получше!

Способ Художника.

Она побежала к ритуальной площадке, прямо сквозь ограду. Скрежет когтей по камню преследовал ее до того места, где мудрецы когда-то разбили шатер. Сразу за этим местом остались несколько деревьев, прикованных для защиты шатра от солнца.

Юми подскочила к ближайшему и выдернула колышек, державший цепь. С криком она обхватила дерево и зажмурилась, ожидая, что кошмары вцепятся в нее своими когтями.

Когда этого не случилось, Юми открыла глаза и увидела внизу четыре смутные фигуры. Кошмары смотрели вверх. Второй раз они опоздали на долю мгновения.

* * *

Художник нашел друзей на привычном месте в ресторане Виньетки и порадовался своей удаче. Было бы грустно, если бы этим вечером они вместо лапши решили поесть пельменей. Подскочив, спотыкаясь, к их столу, он бросился на колени и поклонился до пола.

– Простите, – прошептал он.

Ответом ему было ошеломленное молчание.

– Я понимаю, что извиняться поздно, – продолжил он. – Понимаю, что причинил вам сильную боль. Я не хотел этого! Я просто не осознавал, что натворил, пока не стало слишком поздно, и по глупости продолжал думать, что смогу все исправить, найду способ защитить вас от последствий моей страшной неудачи.

Он не поднимался с колен, слушая, как друзья неловко ерзают. Кто-то подвинул миску, звякнув майпонскими палочками.

– Да, у вас нет причин мне верить. Я не осуждаю за то, что вы перестали обращать на меня внимание. Но я стараюсь исправиться и поэтому сейчас расскажу чистую правду. Последние недели я постоянно сталкивался с кошмарами. У них есть души. Кошмары – это люди, жившие много веков назад. Я думал, что неплохо справляюсь, но теперь мы все в опасности. Совсем недавно один из кошмаров признался, что на Килахито движется сотня его сородичей. Они хотят уничтожить город, как Футиноро. Это все из-за меня. Из-за того, что мне удалось узнать. Армия стабильных кошмаров приближается, а в Соннадзоре отказались меня выслушать. Прежде я вас обманывал. Очень подвел вас. Но сейчас я не лгу. Кошмары перебьют всех, если мы не помешаем. Я молю вас о помощи. Иначе мне придется встретиться с ними в одиночку.

Он зажмурился, прижавшись лбом к полу, и заплакал. Деревянный пол пропитался влагой.

– Ты говорил с кошмаром? – произнесла Аканэ.

– Да, – прошептал Художник.

– И кошмар сказал, что целая армия других кошмаров идет на Килахито?

– С запада, – ответил Художник. – Да, звучит бредово. Но это правда.

Повисла напряженная тишина. Другие посетители продолжали есть и беседовать, но в этом углу все затихло, как будто здесь не осталось никого живого. Как будто Художник по-прежнему был один.

– Так и быть, сходим с тобой, – произнес Тодзин и поднялся.

– Ты ему поверил? – Иззи указала на Художника. – Серьезно?

– Иззи, а чем это нам грозит? – Тодзин развел руками. – Если это неправда, то мы в очередной раз распишемся в собственной глупости и вернемся доесть остывшую лапшу. – Он посмотрел на Художника. – Но если это правда, а мы не пойдем, что тогда? – Он протянул Художнику мясистую руку.

Тот принял ее и поднялся на ноги.

– Согласна, – тихо произнесла Масака из-под плотной защиты воротника и шарфа. – Лучше сходить. На всякий случай.

– Если там действительно сотня кошмаров, – заметила Аканэ, – нам с ними не справиться.

– У Таканды передо мной должок, – сказал Тодзин. – Приведу его и его друзей. А Юинси любит розыгрыши и не упустит возможности хорошенько посмеяться. Может, он тоже кого-нибудь приведет.

– Ну ладно, – согласилась Аканэ. – Попробую пригласить Иконору. У нее есть пара-тройка приятелей… Но сто художников мы не наберем. Двадцать, максимум тридцать.

– Сколько получится, – произнес Художник, тряся руку Тодзина. – Спасибо.

– Позавчера вечером, – сказал тот, – на нас напал стабильный кошмар… но почему-то развернулся и сбежал. Мне показалось, что я заметил рядом тебя. – Тодзин улыбнулся. – Воображение разыгралось. Но я задумался и понял, что ты единственный из нас, кто всерьез относится к нашей профессии. Может, будь я хотя бы немного как ты, то не упал бы и не позволил этой твари до меня добраться. Я подумал: «Может, нет ничего страшного в том, чтобы притворяться сотрудником Соннадзора?» – Он развел руками. – Бывает ложь и пострашнее. Ладно, идем. Попробуем собрать тебе сподвижников.

Глава 40

Осталось объяснить последнее. Вас наверняка интересует, что дух сделал с Юми и Художником.

Так вот, выстроив между ними Связь, он защитил Юми. В духовной форме она была неуязвима для посягательств машины (примерно как хионные линии). Дальше дух, связавший их, не планировал. Он просто надеялся, что Юми, получив защиту, сможет ему помочь. Дух даже не ожидал, что Юми с Художником начнут меняться местами, но, сами понимаете, непредвиденное случается, когда играешь с Духовной Связью.

Вмешательство духа поставило машину в сложное положение. Оказалось, что одной йоки-хидзё теперь нельзя стереть память. Машины не умеют планировать наперед, но они способны взглянуть на проблему под разными углами и быстро найти решение. Каким было решение в данном случае? Продолжить спектакль. Позволить Юми каждый день «посещать» новый город и жить своей жизнью.

Поэтому, пока Юми спала, машина стирала предыдущий город и создавала другой при помощи отпечатков, оставшихся в Пелене. Поначалу она думала, что этого будет достаточно.

Но Юми не отправилась в следующий город. Она задержалась в имеющемся на несколько недель и повела себя странно. Когда отклонений стало слишком много, машина заново оценила ситуацию и пришла к выводу, что Юми представляет собой угрозу, ее поведение выходит далеко за рамки установленных норм. Поэтому машина призвала своих самых верных слуг, мудрецов. Своих создателей, которых держала подальше от того бульона, что кипел в Пелене. Их воля была полностью подавлена, но мышление отчасти оставалось свободным – как раз на такой случай.

Мудрецы были агентами машины. Они, как и все остальные рабы, играли свои роли, воспроизводя события семнадцативековой давности. Демонстрировали прототип машины в городах и деревнях. Однако у них была и другая задача: выяснить, что пошло не так, и решить проблему всеми доступными средствами.

И вот мы подходим к настоящему моменту. У Юми были свои проблемы. Прежде всего то, что дерево, на котором она летела, было соткано из Пелены.

Это не удивило ее. Здания иллюзорные, люди тоже. С чего бы растениям быть настоящими? Все вокруг – декорации, созданные специально для того, чтобы ее одурачить. Когда у тебя такая задача, гораздо удобнее, если ты можешь управлять абсолютно всем.

По мере набора высоты дерево растворялось в объятиях Юми. От ствола повалил дым. Созданное из Пелены, оно подчинялось воле своего создателя – врага Юми, – а значит, могло полностью растаять в Пелене. Это оно и делало теперь, но медленнее, чем хотелось машине.

Вскоре Юми уперлась в невидимую стену, которой был окружен городок. Здесь Пелена была раскрашена так, чтобы создавать иллюзию бесконечного пространства. Прикоснувшись к ней, Юми почувствовала, как стена прогибается, позволяя ей пройти. Впервые за тысячу семьсот лет она смогла физически покинуть свой жилой «карман» и войти в настоящую Пелену.

Тьма выглядела на удивление прозрачной (и Юми для этого даже не требовалось разжигать олово. Возможно, потому, что она сама была из той же субстанции. Оказавшись в Пелене – на дереве, которое с каждой минутой все уменьшалось, – Юми увидела внизу мрачные руины. Там ничего не росло; лишь темные камни лежали, веками укрытые от солнца. Городок за ее спиной таял. Юми видела, как сжимается увенчанная куполом колонна. Что-то внутри у Юми оборвалось, когда она осознала, что даже солнечный свет, в котором она любила нежиться, и свет Дневной звезды – все это было фальшивым.

(К слову, она ошибалась. Солнечный свет был вполне настоящим – купола над населенными пунктами пропускали его, но не отражали. Поэтому Юми наслаждалась вполне реальным солнцем, а вот мы, осматривая планету с высоты, не могли заметить городов-тюрем. Кроме того, жар, источаемый землей, тоже был подлинным. Его генерировала машина с помощью концентрированной инвестированной сущности.)

С высоты Юми различала вдали другие колонны с куполами. Они тоже казались ей прозрачными и яркими, словно свечи, зажженные в ночи. Тюрьмы тринадцати йоки-хидзё. А посреди всего сверкал громадный город – наверняка столица, Торио. Родина фестиваля. Резиденция королевы.

Юми удалялась от него.

Невелика проблема – в отличие от того, что ее дерево растворялось все быстрее, соединяясь с дымчатым сумраком. Внизу собирались густые тени. Мудрецы не сдавались. Неудивительно, ведь она маячила в небе, точно яркий флаг, который невозможно не заметить. Когда дерево окончательно перестало быть похожим на дерево, оно начало снижаться, и Юми, зажмурившись, вцепилась в него со всей силы, прижавшись лбом к коре.

«Умоляю! Духи, умоляю вас! Пусть оно выдержит!»

Кора вдруг затвердела. Дерево перестало терять высоту. Юми удивленно открыла глаза – и устыдилась своего удивления. Она ведь помолилась, и духи ответили. Просто… раньше они не отзывались так быстро.

Тут она снова начала падать, а дерево – растворяться.

«Нет! – мысленно вскричала Юми, и дерево вновь обрело плотность.

Дело было в том, что…

«Все, во что я верю, правда, – догадалась Юми. – Это дерево соткано из Пелены. Представив его чем-то иным, я могу сделать его реальным».

Не успела она об этом подумать, как дерево действительно обрело твердость.

«Так же и с ветром, – решительно подумала Юми. – Мне повезло. Он дует в нужном направлении».

Дерево покачнулось на ветру, поворачиваясь к Торио. К машине.

* * *

Час спустя художники собрались на западной окраине города. Раскатали холсты, расставили большие тушечницы. Кто-то отвечал услугой на услугу. Кому-то припомнили старые обещания, кому-то дали новые. Всего собралось тридцать семь человек.

Художник наблюдал за происходящим с мучительной тревогой: а вдруг нападение случится до того, как будут закончены приготовления? Но еще он чувствовал благодарность, поскольку на его зов откликнулось десять-пятнадцать процентов от числа городских художников. Друзья не ограничились полумерами. Да, отряд невелик, если сравнивать с силами врага. И ни у кого, кроме самого Художника, не было встреч со стабильными кошмарами.

И все же ситуация несравнима с той, как если бы ему пришлось сражаться в одиночку.

– Мы готовы, Аканэ, – обратился к девушке долговязый художник. – Что нам теперь делать?

– Ждать, – ответила та. – Могут появиться враги. Опасные. Держите тушь под рукой.

Все разбились на небольшие группы, тихонько переговариваясь; кто-то уселся у стены складского здания. Художник повернулся к Пелене, внимательно наблюдая.

Он ждал.

И ждал.

Прошел час. Число недовольных возрастало. Волнение Художника усиливалось. Что, если он выбрал не то место? Что, если художникам наскучит ждать и они разойдутся до нападения?

Что, если…

Пока Тодзин увещевал лидера одной из групп, подошла Аканэ, сложив руки за спиной. Вид у нее был усталый.

– Никаро, – сказала она, – сестра в безопасности? Пожалуйста, скажи, что она сейчас в твоей квартире.

– Она… не будет рисовать. Я потом объясню. Не волнуйся за нее.

«Я поволнуюсь за всех нас», – подумал он.

Говорить правду – одно. Объяснять, что случилось с ним и Юми… Для этого время неподходящее.

Аканэ озабоченно оглянулась на Пелену. Затем вновь посмотрела на Художника.

– Объясни еще раз, чего мы ждем.

– Они придут, – уверенно заявил Художник, прежде чем Аканэ успела продолжить. – Сто кошмаров. Наверняка.

– Если не придут, ничего страшного.

– Это не так – вы рискуете репутацией, – возразил Художник, заметив, как на него смотрят некоторые коллеги, узнавшие, что он в деле.

Приглашая других художников, его друзья благоразумно не упомянули о том, кто все это затеял.

– Тодзин верно сказал. – Аканэ пожала плечами. – Если что, походим немного с красной физиономией. Ничего страшного.

– Аканэ, – сказал Художник, – я понимаю, что это звучит бредово, но я действительно разговаривал с кошмаром. Не могу точно объяснить, но… обещаю, нападение будет.

– А если… не будет?

– Я не лгу вам, – напряженно проговорил он. – С меня хватило.

– Никаро, я не обвиняю тебя во лжи, – прошептала Аканэ. – Но что, если тебе почудилось? Что, если помощь нужна тебе? Бывает, что человек сам себя убеждает в реальности тех или иных вещей.

– Я…

– Пожалуйста, – сказала Аканэ, – подумай об этом.

Он заставил себя подумать. Ради Аканэ и всего, что ребята предприняли по его просьбе. Он закрыл глаза и сосредоточился. Все, что с ним происходило, кажется невероятным, даже немыслимым. Каждое событие можно легко объяснить.

Ему отчаянно хотелось быть особенным. Он долгие месяцы притворялся одиноким воином, ищущим в ночи тех, кто нуждается в помощи и защите. Что, если он принимал желаемое за действительное? Создавал несуществующие образы из Пелены? Или, хуже того, попросту все выдумал?

Такие мысли претили ему, но наиболее спокойная частица его внутреннего «я» – та, что стойко пережила позор, связанный с его прошлой ложью, – крепко ухватилась за эту идею. Пожелала изучить вопрос. Если в самом деле он все выдумал, то стоит последовать совету Аканэ и обратиться за помощью. Признать проблему не означает обмануть себя или поступиться моральными принципами.

– Аканэ, если никаких кошмаров не появится, – сказал он, открыв глаза, – то я обращусь за помощью. Будь уверена.

– Может, сказать им, что это учения? – Она кивнула на других. – Проверка, как быстро мы можем собраться, чтобы защитить город в чрезвычайной ситуации?

– Не надо. – Художник схватил ее за руку. – Не обманывай их. Если решишь, что их нужно отпустить… просто скажи правду. Что вы потакали моим причудам в память о нашей прежней дружбе.

Аканэ обняла его.

– Мне правда очень жаль, – прошептал он, обнимая ее в ответ. – Я сожалею обо всем, что сделал и сказал. И особенно о том, чего не сказал.

– Мы знаем. – Она отстранилась. – За других не скажу, но я тебя прощаю. Никаро, я понимаю, что ты не хотел нас обидеть.

Он улыбнулся.

– Эй, ребята! – К ним подбежала Масака. – Вы когда-нибудь видели, чтобы Пелена делала вот так?

Художник обернулся.

Пелена колебалась. Волновалась, бурлила.

– Хватайте кисти! – крикнул Художник. – Они идут!

Художники взвились на ноги, разинув рот. Они были ошеломлены.

В этот момент из Пелены появились кошмары.

* * *

Приближаясь к Торио, Юми понимала, что должна позволить дереву приземлиться.

Невозможно одолеть машину, одновременно сражаясь с преследующими кошмарами. Сначала нужно справиться с ними. Юми полагалась на инстинкты, но также и на логику. Она вспомнила кое-что, услышанное от Виньетки.

Ее дерево медленно снизилось, продолжая растворяться. Когда наконец ноги коснулись земли, Юми отпустила ствол, позволив ему полностью исчезнуть. Дорогу к столице преграждали четыре жуткие фигуры. Вокруг стояла вечная ночь, вездесущий черный дымок окутывал голые камни.

Четыре кошмара набросились на Юми и вонзили свои когти, чтобы обездвижить ее, вытянуть из нее силу.

Но Юми была сильнее.

«Ты могла бы их поглотить».

Когда кошмары попытались качать из нее энергию, она просто… отказалась подчиниться.

– Я избранница духов, – заявила Юми, чувствуя, как когти проходят сквозь нее, не нанося вреда. – Я настолько сильна, что вы были вынуждены посадить меня в тюрьму.

Кошмары отпрянули и съежились. Так они делают, когда понимают, что их не боятся.

– Я гроза кошмаров, – продолжила Юми, мысленно представляя тех, кем они были прежде, заставляя фигуры вновь обрести облик худощавых мудрецов. – Склонитесь предо мной.

Фигуры налились красками. Ахнув, мудрецы пали ниц.

Юми подошла к старшему, который первым распрямился и воззрился на нее полными страха глазами. Она не нападала. Она сидела перед ним в позе для медитации.

– Объясните, – тихо попросила она, – как уничтожить машину.

– У тебя не получится. – Он покосился на своих распластанных коллег. – Мне жаль. – Мудрец опустил голову и задрожал. – Мне жаль… О, что мы наделали?! Что мы наделали…

– Все хорошо, – сказала Юми. – Что было, то прошло. Я йоки-хидзё. Мое слово – закон. Когда все закончится, вы обретете покой.

– Благодарю тебя. – Мудрец взял ее за руку. – Но тебе не удастся остановить машину.

– Вы не должны больше ее защищать. Вы свободны от ее власти. Машина не навредит вам, даже если захочет.

– Ты не понимаешь, – сказал мудрец. – Она ничего не хочет. Она неживая.

– Тогда почему все так себя ведут? – спросила Юми. – Что-то ведь ими управляет.

– Все дело в инструкциях, которые мы дали машине, – объяснил мудрец. – Мы построили ее таким образом, чтобы она защищала себя и собирала энергию духов. Сама машина хочет этого не более, чем дерево хочет расти. Но стоило ей впитать нашу энергию… как у всех нас появилось непреодолимое желание защищать ее… потому что мы стали ее частью.

Юми нахмурилась и посмотрела на город. На сверкающий прекрасный город, полный башен, фонтанов, черепичных крыш и скульптур, изображающих драконов. Но без единого человека.

– Машина питается нашими душами, – сказала она.

– Изначально это было так, – ответил мудрец. – Теперь она использует духов, которые навеки попались в ее западню. О… что мы натворили?!

– Все люди превратились в воспоминания, – прошептал другой мудрец, не поднимая головы. – Их души – дым.

– Это наш позор, – добавил третий. – Наше горе. Энергия духов неистощима, и машина никогда не отключится по своей воле.

– Значит, мы должны ее отключить, – заявила Юми.

– Она надежно защищена, – помотал головой старший мудрец. – Самозащита заложена в ее основополагающие инструкции. Машину не отключишь, просто выдернув шнур или перекрыв хионную линию. Она как вечный двигатель, питаемый тысячами вечных духов. Прости. Я сожалею… сожалею, что мы преследовали тебя. Невероятно, что ты так далеко зашла.

– Но все твои усилия неминуемо пойдут прахом, – сказал другой мудрец. – Машина вот-вот уничтожит город Килахито, не оставив ни единого напоминания о том, что произошло между тобой и тем мальчишкой.

– Нет, – прошептала Юми, поднимаясь. – Мой мир, мои правила.

Она шагнула вперед и приказала своей ночной рубашке измениться. Вокруг заклубился черный дым, и вот на Юми платье, которое ей купила Аканэ.

Юми прошла мимо мудрецов и наконец, спустя семнадцать веков с того дня, когда она впервые попросила Лиюнь об этом, вступила в Торио – столицу одноименного государства.

И обнаружила там горы камней.

* * *

– Никаро! – раздался пронзительный крик.

Он оторвался от рисования, оставив кошмар на земле в позе спящей кошки. Коллеги сбились в неровный круг, плечом к плечу, но некоторые не выдерживали. Художник пересек круг и подбежал к едва знакомой девушке. У той начался нервный срыв; она тряслась и в панике отворачивалась от кошмаров.

Художник встал на ее место и решительно опустил кисть, не обращая внимания на холст. Могучим мазком он изобразил прямо на земле цветок водного лотоса, раскрывшего лепестки солнцу, словно разжав кулак.

Вынужденный подчиниться его воле кошмар съежился. Но вопреки обыкновению он не испарялся, как и другие кошмары в ту ночь.

Художники могли бы все погибнуть в мгновение ока. Но машина отвлеклась на Юми, и кошмары, не ожидавшие столь отчаянного сопротивления, растерялись. Они бродили вокруг живого кольца, выискивая наиболее подходящие цели, однако не бросались в атаку всей толпой. От этого Художнику и его команде не стало легче, ведь кошмары были ужасными и по большей части стабильными. Но несколько минут замешательства дали надежду на победу.

Тем не менее люди не были готовы к такому сражению. Им приходилось защищаться от каждого приближающегося кошмара – стабильного чудовища, – при этом не ломаясь психологически. Они рисовали дрожащими руками, постоянно прерываясь и в страхе поглядывая на врагов. Художник был вынужден следить за товарищами, ведь он чувствовал, что только в единстве есть шанс на спасение. В объединенной силе живописи, не позволяющей ни одному кошмару прорвать кольцо. Дорисовав лотос, он заметил, как застыла от ужаса Иззи.

Художник оттолкнул ее и атаковал кошмар новым рисунком.

– Держите строй! – выкрикнул он, изображая птицу, на которую походил силуэт кошмара.

Оборона Килахито

Птица отчасти напоминала гигантских воронов, водившихся в стране Юми.

– Продолжайте рисовать! Наша работа отвлекает их, заставляет мешкать! Пока мы рисуем, они нас не возьмут! Это такие же кошмары, как те, с которыми вы сталкиваетесь ежедневно!

Но это было не так. Эти кошмары были крупнее и страшнее. Их глаза напоминали пустоты внутри костей. Когти резали мостовую. Хуже всего, что ни один кошмар не исчезал, будучи нарисованным. Они съеживались, но продолжали тлеть, будто угли, и снова начинали расти, когда на них переставали обращать внимание.

Их невозможно было сдержать одними рисунками. Единственным утешением Художнику служило то, что чудовища собрались вокруг, а не разбрелись по городу. Жители Килахито все еще оставались в безопасности. Но пока Художник помогал Иззи, с другой стороны кольца раздался крик. Повернувшись, он увидел, как среди кровавых брызг упала на землю Нанакаи – художница, которой было уже за сорок. Кошмар воспользовался ее паникой и улучил момент для нападения.

Еще два кошмара вцепились в нее. Нанакаи в ужасе смотрела на глубокие раны в боку и на руке. Художнику пришлось перескочить через нее, чтобы не позволить кольцу разомкнуться. Ему необходимо было как-то остановить сразу три кошмара. И он, недолго думая, принялся рисовать бамбук. Обыкновенный бамбук.

Это оказалось как раз то, что нужно. Все три кошмара мигом замерли, позволив другим художникам прийти на помощь Никаро.

Он не мог остановить армию кошмаров в одиночку. Он вообще не мог ее остановить. Лишь задержать на время.

* * *

Горы камней. Прекрасный город, который Юми видела снаружи, оказался иллюзией, облицовкой на защитной стене. Быть может, он выглядел так давным-давно, сотни лет назад.

Теперь Юми шла среди камней и полуразрушенных стен. Крыши давно истлели. Ей все-таки не удалось посетить Торио. Только его могилу.

В самом центре выстояло одно здание. Юми предположила, что это был большой выставочный зал, на его фасаде накануне фестиваля духов вывешивали яркие флаги. Именно здесь мудрецы демонстрировали свое удивительное изобретение: машину, способную призывать духов и вырабатывать новый вид энергии – хион.

Это изобретение должно было изменить мир.

На вершине лестницы Юми оглянулась на Пелену. Вдали вокруг Торио мерцали разрозненные огоньки.

– Нас ей не одолеть, – прошептала она. – Не забывайте об этом. – Она вошла в здание.

Машина стояла там, возвышаясь над прочими сооружениями, как толстый гриб над своими меньшими сородичами. В высоту она достигала тридцати футов и обладала сотней конечностей. Одними лапами складывала камни, другими сбрасывала их, повторяя один и тот же цикл. Она бы давным-давно сломалась, но инвеститура – дым – чинила все изношенные элементы, заменяла все сломанные манипуляторы. Машина была все равно что оживший мертвец.

За каменным кольцом вокруг нее собрались тысячи духов, созданий из жидкого света, переливающихся голубым и красным. Представьте себе ледяные шарики, ритмично покачивающиеся, словно зрители на концерте. Или паства на службе.

Юми собралась с силами, двинулась вперед… и сразу наткнулась лицом на невидимую преграду в дверном проеме.

Она ощупала препятствие, посмотрела сквозь него, но пройти так и не смогла. Как и сказали мудрецы, это место было под защитой.

* * *

– Мы не выдержим! – прокричал Тодзин, дернув Художника за руку. – Ничего не получается. Они восстанавливаются после того, как мы их рисуем.

Художник посмотрел в центр круга, где собралось уже шестеро его раненых коллег. Кровь покрывала землю, словно алая тушь. Одна женщина не двигалась. Остальные художники стонали от боли.

Кошмары заполонили улицу – бесконечная бурлящая черная масса с отвратительными белесыми точками глаз. Они надвигались, заставляя кольцо сжиматься. Замешательство прошло, они заметно осмелели.

У художников заканчивались холсты. Вся мостовая уже была исписана тушью; сложно было по ней пройти, не поскользнувшись.

– Что нам делать? – в панике спросил Тодзин. – Никаро, что нам делать?

– Рисовать.

– Но…

– Рисовать! – воскликнул Художник. – Если остановимся, они прорвутся в город. Без нас все жители погибнут.

– Жителям плевать на нас! – выкрикнул кто-то. – Они гасят свет и спокойно ложатся спать.

– А что еще им делать? – спросил Художник, приступая к новому рисунку. – Мы та грань, что отделяет их физические тела от их страхов. Теперь мы Соннадзор.

– Теперь мы Соннадзор! – во весь голос повторил Тодзин, потрясая кистью. – Теперь мы Соннадзор!

Остальные подхватили клич. В тот же миг над группой навис особенно крупный кошмар. Почти в пятнадцать футов высотой. Знакомый.

Да, знакомый.

Волчьи черты. Смутные заостренные контуры, как у осколков стекла. Лиюнь!

Художник вытаращил глаза.

К нему пришла разгадка.

* * *

Юми опустилась на колени у невидимого барьера перед залом с машиной, готовая смириться с поражением.

Камни отскакивали от преграды, когда Юми пыталась разбить ее. Крики не имели эффекта.

Она проделала такой большой путь – и ничего не достигла.

Ее пронзила боль. Но не своя. Она нахмурила лоб и вышла на улицу, чтобы посмотреть… на что?

«Никаро», – подумала Юми.

Она слабо ощущала его присутствие. Связь не была разорвана полностью.

Он отчаянно сражался.

«Кошмары придут. Бесчисленные кошмары. Чтобы уничтожить его и все, что ему известно. Все, о чем он мог бы рассказать».

Это была не столько мысль, сколько впечатление. Понимание того, на что машина готова пойти ради своего спасения. Мудрецы ошибались, говоря, что у машины вовсе нет собственной воли. Любой сильно инвестированный объект приобретает зачатки самосознания.

Художника ждет гибель. Если он справится с первой волной кошмаров, придут другие. Тысячи тысяч. Так и будут штурмовать, пока не превратят Килахито в руины.

Юми со слезами повернулась к жуткой машине. Та монотонно складывала камни, как делала уже веками. Для нее все каменные башни были одинаковы. Просто сооружения, которые можно разрушить и построить заново. Стены, пол и камень под полом были разбиты на куски, чтобы машина могла продолжать работу. Внизу лежал песок, в который за столетия превратились многократно использованные камни.

Машине было все равно, что складывать. Она просто трудилась, сохраняя власть над духами.

Юми бросилась прочь от машинного зала, стремительно сбежала вниз по лестнице. Ветер трепал ее платье. На широкой площади перед зданием, некогда прекрасной, но теперь покрытой щебнем и пылью, она опустилась на колени.

И начала складывать камни.

* * *

Художник не пытался загнать кошмар-Лиюнь в форму птицы, кошки или даже бамбука. Он вовсе не разглядывал зыбкую тьму, чтобы уловить там какие-то смутные очертания. Этого не требовалось. Он знал, с кем имеет дело.

Он разгадал эту женщину. Строгая, непреклонная, но в глубине души отзывчивая. Хмурый лоб, волосы-клинки, платье-колокол…

Он не смотрел на нее, пока рисовал, но по голосам других художников почувствовал, что у него получается. Кошмары не принято изображать в виде людей. Человек все-таки может тебя убить. Нужно рисовать их в виде чего-то невинного и безобидного.

Лиюнь никак нельзя было назвать безобидной. Но Художник знал ее натуру. Это все меняло.

Закончив портрет эффектным штрихом, он поднял голову и увидел, что Лиюнь стоит на коленях за кольцом художников. Она задыхалась, прижимая к груди испачканные тушью руки.

Пока Художник отбегал, чтобы взять новый холст из заметно поредевшей стопки, Лиюнь не превратилась обратно в чудовище. Кошмары были людьми.

Он должен относиться к ним как к людям.

* * *

Сложение камней.

Можно не считать это искусством.

Можно вообще считать это нелепым занятием. Народ Юми относился к нему как к священнодействию? Как к высшему эстетическому достижению своей культуры? Да неужели это правда?

Но любое искусство бессмысленно, если у него нет аудитории. Не вам одному решать, что есть искусство. А вот вместе мы можем это решить.

У Юми отняли воспоминания. К счастью, как я уже говорил, есть вещи, которые глубже воспоминаний. Несмотря на прошедшие века, Юми во многих смыслах оставалась девятнадцатилетней девушкой. Ее жизненный опыт и степень зрелости соответствовали этому возрасту.

А вот ее мастерство… оно повышалось с каждым днем. С каждым годом. Навык зрел, собирался по капле, как сталактит, начавший свой рост еще в первобытные времена.

Юми не просто хорошо умела складывать камни.

Она была не просто мастером.

Юми в самом прямом смысле была лучшей из лучших. За все времена. Ведь у нее за плечами было добрых двадцать жизней, отданных тренировкам.

Когда она входила в раж, все менялось. Ее сила намного превосходила силу хиона.

* * *

Художник не знал других торийцев так же хорошо, как Лиюнь, но некоторых недавно рисовал во время медитации. С них он и решил начать, широкими мазками изобразив лицо и фигуру городского головы.

Посреди моря кошмаров один начал меняться. Превращаться обратно в себя. Художник громко попросил коллег нарисовать кошмары, отделявшие его от нужного, чтобы те съежились и позволили лучше их разглядеть. По мере проявления черт он мог писать более точный портрет.

Кошмару хотелось снова стать человеком. Художник это чувствовал, и, пока он занимался общими чертами, городской голова показал ему остальные. И вот на земле лежит лысеющий мужчина, напуганный, замерзший, но не опасный.

Процесс двигался медленно. Но коллеги уже поняли, что Художник перестал действовать наобум и нашел верный путь к победе. Это вдохновило их, придало сил. Тодзин и Аканэ разразились воодушевляющими кличами, сдерживая натиск кошмаров. Те замирали, не успев прорваться сквозь кольцо. У Художника появилась свобода действий.

По одному он возвращал жителей Торио к прежнему облику. Человека за человеком. Наконец, совершенно измотанный, он трясущимися руками, сведенными судорогой пальцами закончил последний завиток на голове Хванчжи, и та упала на землю. Удивленно моргая, Художник не сразу осознал, что на улице воцарилась тишина; лишь раненые кошмаристы стонали, а остальные тяжело дышали в изнеможении.

Все было кончено. Непостижимым образом они справились. Закончили свои картины и остались в компании сотни ошеломленных, замерзших торийцев.

Художник выронил кисть, и та со стуком ударилась о мостовую. Он посмотрел на запад, на Пелену. Сквозь Пелену. Туда, где находился человек, связь с которым он по-прежнему чувствовал.

Человек, предельно сосредоточенно выполнявший свою работу.

Глава 41

Юми складывала камни.

Десятки камней. Сотни. Она действовала бездумно, но с намерением, выстраивая вокруг себя высокие конструкции из останков разрушенного города.

Скульптуры из пятидесяти и более камней. Из шестидесяти. Они достигали такой немыслимой высоты, что Юми приходилось взбираться на соседние кучи щебня, чтобы положить последние камни. Она располагала свои башни по спирали; каменные фигуры как будто разлетались по ветру, подобно семенам одуванчика, от центра разрушенной площади.

Все фрагменты идеально сходились, каждая башня являлась органичным продолжением предыдущей. Камень струился, как вода. Юми находила невероятные способы балансирования. Создавала завораживающие формы, от которых захватывало дух.

Она потеряла счет времени. Это была своего рода медитация. Ее предназначение. Квинтэссенция созидания. Сотни башен, соединенных благородной плавностью линий. Скульптуры, составляющие масштабную единую картину, но в то же время поразительные по отдельности.

Это было искусство. То, что машине, идеальной с технической точки зрения, никогда не удалось бы понять. Ведь смыслом искусства всегда было, есть и будет впечатление, которое оно производит на нас. На его создателя – и на зрителя.

В тот судьбоносный день Юми была и создателем, и зрителем в одном лице.

Пока к ней не присоединились духи.

Вырванные из лап технологического чуда, они потекли к йоки-хидзё по камням и выбрались на свет. По одному они выстраивались вокруг творения Юми. Наконец она почувствовала дрожь земли – это машина в панике работала все быстрее. Одна башня обрушилась, но Юми тотчас сложила из ее останков еще более красивую.

Рядом собрался уже десяток духов. Два десятка. Затем счет пошел на сотни. Одного за другим Юми вызволяла их из плена вконец отчаявшейся машины. Духи, прежде завороженные отточенными действиями механизма, теперь с восхищением наблюдали за Юми, услаждаясь ее естественной творческой изобретательностью. Духи становились свободны благодаря высшей красоте. Благодаря высшему смыслу.

Завладев инициативой, Юми поняла, что делает. Поняла, какой в этом смысл. Машина, создав Пелену, не позволяла ей рассеяться. Сохраняла ее целостность и держала в плену множество душ, всегда готовых выполнять ее приказы.

Не будет машины – не будет больше и пелены.

Не будет больше порабощенных душ.

Не будет больше… Юми.

К несчастью, это так. Йоки-хидзё вернулись к жизни из Пелены, но произошло это лишь потому, что Пеленой управляла машина.

И все равно Юми не остановилась. Она забыла о предзнаменованиях, о высшей цели, ради которой якобы была рождена. Она решила послужить людям и духам. А также тому, кого любит. Если не станет кошмаров, то Килахито – и все его жители – окажутся в безопасности.

Юми положила последний камень, и последний дух вырвался из когтей умирающей машины. Девушка подняла голову. Посмотрела на восток. Туда, где находился тот, с кем она была связана.

Этот кто-то боялся. За нее.

Машина наконец затихла. Рухнула на пол и развалилась. Детали, которые были ненастоящими – на тот момент таковые преобладали, – развеялись. Для непрерывной работы машине требовалось топливо. А все топливо забрала Юми.

Спасибо! – восклицали духи. – Спасибо тебе!

Юми села и закрыла глаза.

Все кончено.

* * *

Торийцы начали растворяться в воздухе.

К тому времени на месте недавней битвы собралась целая толпа. Прибыли полиция, скорая помощь, даже журналисты. Медики занялись ранеными художниками. У участников битвы взяли интервью. Санитарки раздали одеяла неизвестным людям, говорившим на языке, непонятном современному уху, – у них ведь не было той связи, что возникла между Юми и Художником.

Но тут бывшие кошмары начали растворяться, превращаться в дым. Сперва Художник испугался, что они вновь обернутся чудовищами. Он вскочил, сбросив одеяло и выронив чашку с чаем. Но люди просто исчезали.

Каждый при этом улыбался. Художник успел поймать взгляд Лиюнь. Та уходила с широкой улыбкой, возведя глаза к небу.

Пелена вновь прогнулась. На этот раз иначе. Раздался шелест…

Пелена расходилась.

Юми? – подумал Художник. – Юми! Что происходит?

У меня получилось… – подумала она в ответ.

Как? – изумился Художник. – Ты сломала машину?

Да, – ответила Юми.

Жди меня, – взмолился он, подбегая к растворяющейся Пелене. – Где ты?

В ответ он почувствовал лишь сожаление.

Никаро, – спросила Юми, – помнишь… что ты говорил про истории с грустным концом?..

– Нет, – прошептал он, упав на колени. – Нет…

* * *

Юми почувствовала, что тоже уходит.

Прости, – подумала она, – но иногда… иногда конец и должен быть грустным.

Ее руки превратились в дым; красивое платье таяло вместе с ними. На миг она почувствовала благодарность других йоки-хидзё, наконец освободившихся от своей службы. Они исчезали, как и остальные люди – тысячи людей, из которых была соткана Пелена. Их души теперь были свободны.

Почему? – спросил Художник с таким надрывом, что Юми вздрогнула. – Почему конец нашей истории должен быть грустным?

Потому что таков мой долг, – прошептала Юми в ответ, чувствуя, как вся ее сущность растворяется. Воспоминания стирались. Переживания улетучивались. Она больше не помнила, как выглядит. Она стала… дымом. В этом дыму еще маячили старые мысли, отголоски прошлого. Ложь, которой ее пичкали давным-давно.

Меня создали для служения, – сказала она. – Я не распоряжаюсь собственной жизнью.

Вовсе не обязательно, – мысленно ответил Художник. – Ты можешь распоряжаться своей жизнью. И должна.

Духи вокруг продолжали ликовать, их эмоции странным образом контрастировали с болью Юми.

Я теряю себя, Никаро, – подумала она. – Больше никто не знает, кто я такая. Я и сама себя не знаю. Прости. Это был лишь сон. Прекрасный сон. Возможно, первый прекрасный сон, родившийся из кошмара…

Юми! – воскликнул он. – Я люблю тебя.

Наконец-то приятная эмоция.

И я тебя люблю, – подумала она в ответ. – Пожалуйста, не забывай обо мне.

И вот последняя йоки-хидзё, которой с детства внушали, что она должна отдать свою жизнь на благо других, сделала именно это. Обратилась в ничто.

Противостояние

Эпилог

Зачем мы рассказываем истории?

Это искусство – общее для всех людей. В каких бы странах я ни бывал, каких бы людей ни встречал, абсолютно все, в любой ситуации… рассказывают истории. Люди, на много лет оставшиеся в одиночестве, повествуют сами себе. Древние оставляли истории в виде наскальных рисунков. Женщины нашептывают их своим детям.

Истории раскрывают нас. Хотите услышать объяснение, чем человек отличается от животного? Я могу объяснить – хоть одним словом, хоть сотней тысяч. Истории бывают грустными, радостными, поучительными. Фривольными – эти, что парадоксально, несут глубокий смысл.

Истории необходимы нам.

Мне жаль, что у этой истории такой конец. Но если подумать, то можно понять: она не могла завершиться иначе. Каждая история подразумевает определенную концовку. Так уж они устроены.

Хотелось бы мне объяснить это Художнику, который продолжал стоять на коленях на стылой мостовой, глядя, как его мир переворачивается с ног на голову.

Ведь он этого даже не понимал.

Он думал, что история еще не завершена.

Художник встал, поднял кисть онемелыми после долгой битвы пальцами. Взял тушечницу у Аканэ, которая, съежившись от холода, глядела на небо, открывающееся по мере отступления тьмы. Он прошел мимо полицейских, мимо раненых художников, мимо людей, удивленными возгласами сопровождавших внезапное появление света. Приблизился к пустой стене – той, что выделили для него. На которой он так и не создал свой шедевр.

Пока горожане впадали в панику – ведь они впервые видели солнце, – Художник начал рисовать.

Никакого уважения к окружающим. Нам всем давно пора домой. Сказочке конец, как говорится.

А он все рисовал и рисовал.

Безусловно, картина – тоже история. Не просто застывший фрагмент, как вам может показаться, но полноценный рассказ. Любая картина приходит в движение и оживает, если знать, как на нее смотреть.

Итак, он нарисовал портрет красивой девушки, сидящей на суку дерева. Дерево летело по воздуху, и цветы распускались за спиной у девушки, словно крошечные фейерверки.

– Я тебя знаю, – прошептал он.

Локоны, ниспадающие на спину. Линия подбородка, дерзкая уверенность во взгляде. Улыбка. Та самая улыбка.

– Я тебя знаю.

У Художника не было за плечами двухтысячелетнего опыта. Но тот опыт, что был, в некотором смысле оказался важнее. Чтобы творить, нужно желание. Страсть. А среди всех городских художников никто не превосходил его в этом.

Город бурлил, люди паниковали, а Художник спокойно работал. Пелена исчезала большими кусками, оставляя после себя темные облачка дыма. Художник как будто рисовал этим дымом, использовал духовную тушь.

Платье девушки, цвет неба в тот день, который удалось передать градиентом серого. Участок стены остался неокрашенным, символизируя ослепительное солнце, контрастируя с окружающими штрихами.

Художник наконец нашел повод для создания шедевра.

Он всегда мечтал о благодарной аудитории, и в тот день у него был единственный зритель. Самый важный.

Он почувствовал прикосновение к руке. Невидимое, но теплое. Тепло разлилось по его телу, пока он рисовал цветы. От Пелены осталось два клочка, и дым лип к нему, но никто этого не замечал. Все были слишком увлечены явлением, которое большинству казалось концом света.

Еще одно прикосновение. К другому плечу. Последний штрих – точки, обозначающие ее зрачки. Только тогда Художник обернулся и увидел, что за спиной кружится небольшой дымный смерч. Внутри его находилось белое, как глаз кошмара, бесконечное отверстие, откуда к Художнику тянулась смутно различимая фигура.

Художник выронил кисть и потянулся навстречу.

И схватил ее за руку.

Нет… – донесся мысленный голос. – Так не должно быть…

– Юми, – произнес он, глотая слезы и не выпуская ее руку, – нам решать, как должно быть. Раз кошмары могут стать реальностью, то почему не могут наши мечты? Ты обладаешь силой духов. Всю жизнь – несколько десятков жизней – ты пользовалась ею, чтобы служить другим. Воспользуйся же хоть раз для себя.

Но…

– Юми, это наш мир. Наши правила.

Я не…

– Наш мир. Наши правила.

Наш… мир.

– Ты должна жить.

Наши правила.

– Ты заслужила счастье.

Я… заслужила право выбора. Я заслужила любовь.

Вторая рука высунулась из дыма и ухватилась за Художника. Они держались друг за друга, пока город дрожал, дым рассеивался, а мир менялся. Они держались друг за друга, пока свет с небес не озарил ее лицо.

Последние облачка тьмы развеялись.

И когда все закончилось, когда люди наконец вспомнили о Художнике, они обнаружили его прислонившимся к стене, на которой красовался невиданный доселе шедевр. А в объятиях у него была почти никому не знакомая девушка.

Настоящая, как и все вокруг. Потому что так ей захотелось.

Второй эпилог

Примерно в этот момент я очнулся.

Виньетка как будто ждала этого, сидя за барной стойкой и ухмыляясь самым невыносимым образом. И зачем только я дал ей лицо?

– Самое время тебе размяться, – сказала она.

– Заткнись. – Я сбросил с себя добрый десяток плащей, сорвал крючки и прочую дребедень, которую она на меня нацепила.

Пришлось изрядно поморгать, чтобы очистить глаза от краски. Ох уж этот криптик.

А вот корону я оставил. Она была настолько ужасна, что даже мила.

– Что случилось? – спросила Виньетка.

– Помнишь, как у меня похитили воспоминания?

– Конечно. Было смешно.

– Унизительно, – возразил я. – Я установил защитные протоколы на случай, если кто-нибудь захочет выкинуть фокусы с моей душой. Как только мы здесь приземлились, та машина попыталась высосать из меня инвеституру. Вот защита и сработала.

Вешалка

– И превратила тебя в статую?

– Ну да… Это не совсем то, на что я рассчитывал.

Виньетка усмехнулась. Что за невыносимое создание! Затем взмахнула руками.

– Я открыла ресторан!

– Да, я воспринял большую часть происходящего.

– Звучит ужасно?

– Даже не представляешь насколько.

– Не могу! Хочешь задержаться здесь еще годика на три?

– Ничуть.

Снаружи прошли Художник и Юми, рука об руку. Выглядели они так же, как я себя чувствовал после трехлетнего пребывания вешалкой. Они остановились и поцеловались, но к этому мы еще перейдем.

– Как нам отсюда убраться? – спросил я Виньетку.

Та зашла за стойку и достала кипу бумаг.

– У меня есть план.

– Превосходно, – одобрил я, обнаружив в кармане несколько пакетиков с приправами.

А их-то кто туда положил?

– Угу. Тебе нужно будет прикинуться космонавтом. Угоним здешний корабль. На нем доберемся до станции «Железо-семь».

– Тебе нужно все это, – указал я на бумаги, – чтобы объяснить такой простой план?

– Что? Это не план, это мои рецепты.

– Чудесно.

– Большинство из них вовсе не чудесны. Ты не представляешь, сколько комбинаций вполне съедобных ингредиентов могут превратить блюдо в абсолютно несъедобное! Это так забавно.

– Что тут забавного?

– Забавно, когда кто-нибудь это дегустирует.

Я улыбнулся:

– Ладно, пойдем угоним корабль.

– Наконец-то! – Виньетка схватила свои рецепты. – Я готова.

– А ресторан тебе не жалко?

– Нет! Я его кое-кому завещала. Точнее, двоим.

– А готовить они умеют?

– Какая разница? Идем!

Итак, я сбежал с этой ужасной планеты. В этом главный смысл истории, если вдруг вы не заметили. Будьте внимательнее. И не позволяйте своевольным персонажам отходить от сюжета.

Полагаю, вам все-таки хочется узнать, чем все закончилось. Виньетка время от времени получает письма с новостями от Масаки, а мне удалось отправить несколько запросов, чтобы выяснить кое-какие подробности. Нужно сказать спасибо ей и остальным, ведь я не смог бы поведать вам эту историю без разрешения ее участников.

Вы будете рады услышать, что планета Комаси не пострадала. (Вы найдете ее в системе Ю-Тол на двойной орбите с планетой Ю-Тол, о которой, возможно, уже слышали.) Внезапное появление светила не привело к катастрофе, хотя жителям пришлось на собственной шкуре испытать, каково это – обгореть на солнце.

Как оказалось, немалому количеству духов понравилось быть хионовыми линиями, и их удалось уговорить остаться на службе в этом качестве – за соответствующую плату. Благодаря этому подземный жар сохраняется на приемлемом уровне. На развалинах Торио обнаружились растения, от которых пошли новые рода злаковых. Прежние тоже исправно растут при свете хиона, если укрыть их от солнца.

Первое время им было непросто, но общественный строй выдержал. Очевидно, большинство людей не перестанут вставать по утрам и ходить на работу, даже если обрушатся небеса. По слухам, на этой планете сейчас неплохо. Теплые полы. Летающие растения. Неоновые ночи. Как оно на самом деле, я не знаю, меня туда больше пинками не загонишь.

Если вам доведется там побывать, зайдите в «Лапшичную принцессу». Я слышал, там лучшая еда в округе. Ресторан, разумеется, совмещен с галереей искусств. Там полно картин и каменных башенок. Главное, не чихайте.

Художник и Юми так и не признались никому, что именно с ними случилось, хотя в итоге им удалось убедить друзей, что Юми была не сестрой Художника, а его тайной подружкой из другого города. Это подтвердили его родители, примчавшиеся в город, чтобы узнать о судьбе сына.

Кошмарам – по крайней мере, одушевленным – навсегда пришел конец. Нужда в художниках-кошмаристах отпала. Беднягам из Соннадзора пришлось трудиться в корпорациях своих маменек и папенек. По настоянию Художника друзья сообщили всем, что на борьбу с кошмарами их подняла Усася – единственная художница, погибшая при обороне города. Ее похоронили со всеми почестями.

Художнику и Юми просто хотелось пожить друг ради друга. Кто бы мог подумать? Если будете у них, передайте привет от меня. Юми и Художник любят принимать гостей с других планет. Только не злоупотребляйте их гостеприимством, не разбалтывайте их историю местным и не скупитесь на чаевые официантке. Не забудьте отметить ее человечность. Масака уже не так стесняется, когда окружающие узнаю́т, кто она на самом деле, но, как и люди, она ценит комплименты.

Кстати, если вас вдруг это волнует: для призыва духов больше не нужны йоки-хидзё. Оказалось, духам очень, ну прямо-таки очень нравятся исторические сериалы.

До сих пор никто на планете не знает, кто же Юми на самом деле. Она известна как эксцентричный шеф-повар лучшей городской лапшичной, как женщина с необычным акцентом, способная взгромоздить друг на дружку сотню мисок, а между ними еще и столовых приборов напихать.

Вот, пожалуй, и все.

Ах да! Про поцелуй забыл.

Про первый поцелуй возле лапшичного ресторана, под яркими солнечными лучами.

Их губы сомкнулись, разделив тепло. Она трогала пальцами его лицо, а он обнимал ее так, будто решил не отпускать никогда. Они так крепко прижались друг к другу, что их души как будто слились в одно целое. Впрочем, их души действительно соприкасались, вызывая неконтролируемые вспышки тепла.

Поцелуй, конечно, получился так себе.

Учитывая весьма ограниченный опыт обоих, вам не стоит этому удивляться. Но для влюбленных, чьи романтические переживания прежде сводились лишь к мечтам, пусть и весьма вдохновенным, все прошло нормально.

Штука вот в чем. Ценность поцелуя не в его качестве. Поцелуи не служат какой-то особой цели. Их ценность измеряется ценностью человека, с которым вы целуетесь.

Любые вещи ценны настолько, насколько считаем мы сами. Так же и поступки.

Поэтому для этих двоих тот первый поцелуй был бесценным.

Конец

Бесценный миг

Послесловие

Это самый любимый из моих секретных проектов. Непривычно заявлять такое, ведь обычно я не выбираю любимчиков из собственных книг. Однако этот роман – особый подарок моей жене, которая часто просит меня включать в книги больше романтики.

В этой книге также содержатся отсылки к весьма личным для меня вещам. В частности, главным источником вдохновения послужила видеоигра.

«Final Fantasy X», за разработку которой отвечал Ёсинори Китасэ, – одна из моих любимых игр, попавшая в мои руки в весьма подходящий момент. Обожаю сюжет этой игры. Мне особенно запомнилось, что у двух героев чудесная работа (один занимается увлекательным фантастическим спортом, другая упокоевает души умерших). Мы нечасто встречаем в фэнтези героев, у которых есть настоящая профессия, вписанная в общее строение мира.

Мне много лет хотелось написать книгу о повседневных обязанностях людей из фантастического мира. О работе, которая для них совершенно нормальна, а читателю покажется необычной. Эта идея плотно застряла у меня в голове, и я искал подходящее место, где смог бы ее раскрыть.

Другой источник вдохновения подбросил мне мой друг Питер Альстром, наш редакционный директор. Я не большой любитель манги, а вот он ее просто обожает. Задолго до того, как Питер пришел работать к нам, он был участником фанатского (а затем и профессионального) сообщества переводчиков манги. После окончания колледжа он переводил мангу Юми Хотты «Хикару и го», иллюстрированную Такэси Обатой.

Я прочитал ее из чувства солидарности с Питером, и она мне очень понравилась. В этой манге дух древнего мастера обучает юного игрока игре в го. Ситуация занятна тем, что мастер, вселившийся в игровую доску, не может играть сам – у него нет физического тела. Но он обожает го. А вот мальчику игра поначалу неинтересна, но благодаря наставлениям мастера он влюбляется в нее.

Это навело меня на идею о двух героях, привыкших к разному жизненному укладу общества, которые вынуждены учить друг друга выполнять свою фантастическую работу. Мне понравилась такая завязка – я представлял, как они негодуют, когда теряют возможность заниматься своим делом, да еще и вынуждены обучать ему кого-то другого. Этим героям, поменявшимся местами, приходится не просто учиться новому занятию, но и адаптироваться к совершенно иному образу жизни.

С этих взаимоотношений и началась история. Я потратил много времени, продумывая романтическую линию. Смутно вспомнился рассказ, который я читал еще в колледже, о двух людях, вынужденных делить одну койку в тесноте космической станции. При этом они никогда не встречаются, потому что работают в разные смены, и общаются посредством записок. В ходе этой переписки они влюбляются друг в друга. Мне весьма понравилась идея о таких нестандартных романтических отношениях.

Так как два моих главных источника вдохновения были созданы в Японии, я решил опереться на это и сделал страну Юми похожей на историческую Корею, а страну Художника – на относительно современную Японию. Я воспользовался некоторыми клише из манги и аниме (сцена в источнике – одна из таких), и они органично вписались в мою концепцию «обмена телами». Похожие вещи – когда два человека вынуждены жить чужой жизнью – мы видим в лучших образчиках аниме (например, в великолепной работе Макото Синкая «Твое имя»).

Также должен отметить, что в этой истории для меня важнее всего отношения между героями. В «Твоем имени» и том рассказе про космическую станцию, чье название я напрочь забыл, герои проникались теплыми чувствами друг к другу, находясь в разлуке. Это неплохая сюжетная модель, но мне хотелось совершенно иного. Мне хотелось, чтобы герои много общались. Я решил максимально изолировать их от других людей, сосредоточившись на их переживаниях, на их совместном развитии. Я писал эту книгу в свободное время, готовя подарок для жены, и при этом держал в уме все, что ей нравится в романтических историях.

Мы оба рады поделиться этой историей с вами.

Брендон Сандерсон

Примечания

1

Сайт для привлечения денежных средств, направленных на реализацию различных творческих и иных проектов, через добровольные пожертвования пользователей. – Примеч. ред.

2

Компания – разработчик программного обеспечения, которое помогает запускать успешные краудфандинговые кампании. – Примеч. ред.

3

Речь идет о числах Фибоначчи. – Прим. ред.

4

До отвращения, до тошноты (лат.). – Примеч. перев.

Content

Брендон Сандерсон
Юми и укротитель кошмаров

Благодарности

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть вторая

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть третья

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Часть четвертая

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Эпилог

Второй эпилог

Послесловие

Примечания