Юк Хуэй

Искусство и космотехника

Посвящается Джонсону

Yuk Hui

Art and Cosmotechnics

© 2021 by Yuk Hui

© А. В. Смоляк, перевод, 2023

© В. А. Матвеенко, послесловие, 2024

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2024

Ма Линь [馬麟]

Ученый, наблюдающий за вздымающимися облаками

(cтихи Ван Вэя [王維])

1225–1275 гг.

Бумага, тушь, шелк. 25,1 × 25,2 см

Художественный музей Кливленда

О Дао можно судить, но то не предвечное Дао.

Имя можно назвать, но то не предвечное Имя.

Как у [несущее], в себе все несущее, зовется началом всех вещей,

Как ю [сущее], вне себя существующее, зовется матерью всех вещей.

Посему, обращаясь к полноте несущего, постигаешь его исток;

Обращаясь к полноте сущего, постигаешь его исход.

То и другое являются вместе, но по-разному именуются.

Совместность их зовется сюань [сокровенностью].

Сюань [сокроет] и еще сюань [сокроется]:

Врата бесчисленных чудес.

«Дао дэ цзин»

(перевод В. Малявина)

道可道，非常道。

名可名，非常名。

無，名天地之始；

有，名萬物之母。

故常無，欲以觀其妙；

常有，欲以觀其徼。

此兩者，同出而異名，

同謂之玄。

玄之又玄，

眾妙之門。

《道德經》

Он [художник] (может быть, неумышленно) является философом.

Пауль Клее, «О современном искусстве»

Потому что именно художники, а не философы, являются

первооткрывателями, или, скажем так, первопроходцами мысли.

Философия, как мы знаем, всегда просыпается поздно.

Франсуа Жюльен, «Эта странная идея прекрасного»

Предисловие к русскому изданию

Для меня большая честь, что книга «Искусство и космотехника» предстанет перед российскими читателями. Я более чем благодарен за то, что это уже третья моя работа, переведенная на русский язык, начиная с 2020 года. Настоящая книга является продолжением «Рекурсивности и контингентности» (2019), а также развивает некоторые идеи, предложенные мной в «Вопросе о технике в Китае» (2016).

После публикации книги «Рекурсивность и контингентность» я получил письмо от японоведа Огюстена Берка с вопросом о том, почему я не работаю над концепцией рекурсивности и контингентности в контексте азиатской философии. На тот момент «Искусство и космотехника» была готова уже наполовину, и я непроизвольно попросил его написать на нее отзыв. Эту книгу можно прочесть, сфокусировавшись на том или ином вопросе: многообразие художественного опыта, контур которого я пытаюсь обрисовать, противопоставляя трагедию и шань-шуй; логическая природа даосского мышления и ее отличие от гегелевской диалектики; задача мышления после конца философии и др. Как бы то ни было, все они призваны артикулировать различия. Однако философия не может просто констатировать различия, философия – это способ их уточнения. Мой главный вопрос заключается в следующем: как обращение к многообразию художественного опыта может помочь нам в переосмыслении сегодняшнего состояния техники?

Я не философ-компаративист, и в область моих интересов не входят вопросы о том, в какой степени Хайдеггер был вдохновлен Лао-цзы или почему в вопросе о Бытии у позднего Хайдеггера слышны отголоски даосского представления о Ничто. Напротив, я пытаюсь создать напряжение, а иногда даже противоречия между режимами мышления, в чем читатель сможет убедиться в каждой главе. Дело в том, что подобная напряженность или противоречивость является условием индивидуации.

Поэтому данная книга, помимо прочего, представляет собой попытку осуществить то, что я называю индивидуацией мышления. Иными словами, меня интересует, каким образом два мышления могут разрешить свои противоречия и породить новый способ мыслить, обладающий своего рода метастабильностью. Проблема сегодняшней философии, особенно в свете постколониальности, заключается в том, что она легко попадает в ловушку, из которой сама же затем стремится выбраться: она присваивает мышлению национальность, тем самым заключая его в рамки этой не лучшим образом продуманной концепции. Я считаю, что мы, те, кто изучает и практикует философию сегодня в нынешних планетарных условиях, призваны не только утверждать многообразие мышления, но и в то же время способствовать тому, чтобы эти различные способы мышления индивидуировались и породили новое мышление, отвечающее нашему времени. Я считаю, что сегодня, в такое неразумное время, это единственный способ спасти разум.

Вместо того чтобы задаваться вопросом о том, способно ли еще искусство раскрыть истину Бытия после того, как Гегель в своих лекциях по эстетике заявил о конце искусства, я предпочитаю поставить вопрос иначе: может ли искусство быть тем средством, с помощью которого станет возможна индивидуация мышления? Будучи ценителем русской литературы и русского искусства, а также присущего им своеобразия в мышлении и практике, я надеюсь, что различные темы, предложенные в этой книге, найдут отклик у читателей.

В заключение, пользуясь случаем, я хотел бы поблагодарить Алексея Смоляка за перевод, Валентина Матвеенко за редакторскую работу, а проект «Лед» за публикацию этой книги.

Юк Хуэй,

весна 2023 года, Токио

Предисловие

Настоящую работу можно считать продолжением моей предыдущей книги «Рекурсивность и контингентность», в которой я ввел и раскрыл понятие рекурсивности, а также предложил историю рекурсивного мышления в Западной философии. Предмет же этой книги – эстетика, которую я здесь не рассматриваю в качестве низшей ступени познания, а переношу в область логики. Кроме того, в противовес рекурсивности трагистской[1] логики и кибернетической логики в этой работе я попытаюсь обрисовать рекурсивность даосского мышления, которое я называю даосской логикой. Моя интерпретация во многом была вдохновлена в равной степени как идеями Ван Би (226–249), китайского философа эпохи династий Вэй и Цзинь, так и идеями нового конфуцианца[2] Моу Цзунсаня (1909–1995).

Я не являюсь ни историком искусства, ни арт-критиком, а эта работа не претендует на принадлежность к указанным областям. «Искусство и космотехника» прежде всего обращается к еще-не-выявленным другим началам после того, что Хайдеггер назвал концом Западной философии, задаваясь вопросом о том, каково же будет положение искусства после конца философии – в постъевропейской философии. Во вторую очередь, вновь открывая вопрос об искусстве и многообразии его опыта, в этой книге я надеюсь рассмотреть отношения между искусством и той философией, которой еще только предстоит возникнуть, чтобы выяснить, какой вклад эстетическое мышление может привнести в наше дело.

Эта работа началась с размышлений о живописи шань-шуй (букв. горы и воды), об эстетике, которая живет во мне с детства. В 2015 году, когда профессор Гао Шимин впервые пригласил меня с лекциями в Китайскую академию искусств в Ханчжоу, я заново открыл для себя эстетику, которую оставил в стороне после того, как уехал учиться и преподавать в Европе. Мне помогли многочисленные, хотя и непродолжительные, дискуссии с Гао Шимином: меня всегда впечатляло его знание как китайской, так и западной классики, а также его творческий и провокационный взгляд на современный мир. С тех пор каждую весну я преподавал в Ханчжоу вместе с Бернаром Стиглером, с которым я часто беседовал и прогуливался вдоль озера Сиху. Китайская академия искусств и озеро Сиху в Ханчжоу послужили источником вдохновения, необходимого для этого исследования. Я помню, как поздними весенними вечерами я сидел на берегу озера под развесистыми ивами, слушал насекомых и часами безмятежно разглядывал отражения в воде. Все это было, к сожалению, прервано пандемией коронавируса в 2020 году, после которой беседы с Бернаром были уже невозможны. Без него Ханчжоу уже не будет прежним. Именно Ханчжоу был тем местом, где мне довелось познакомиться с Джонсоном Чаном. Я почерпнул многое из его богатых познаний в китайской культуре и эстетике, его любознательности и страсти почти ко всему, а также от его щедрости. Эта работа посвящена ему.

Прекрасным вдохновением послужила мне коллекция модернистской живописи в Музее Берггрюна в берлинском Шарлоттенбурге: музей был местом, где я провел множество выходных. Любезное приглашение профессора Хеннинга Шмидгена преподавать в Университете Баухаус позволило мне поразмышлять о наследии Клее и Кандинского, а также собрать воедино рукопись этой книги. Также я хотел бы выразить благодарность друзьям и коллегам, прочитавшим и прокомментировавшим различные версии рукописи, в том числе Барри Швабски, Мартейну Бёйсу, Питеру Лемменсу, Андерсу Дункеру, Джуду А. Килеру и Кохэю Исэ. А также студентам в Люнебурге, Веймаре, Ханчжоу и Гонконге, которые посещали мои семинары в период с 2016 по 2020 год. Наконец, хотел бы поблагодарить Брайана Куан Вуда и Колина Беккета за их прекрасную редакционную работу, критические комментарии и бесценные рекомендации.

Юк Хуэй,

весна 2021 года, Гонконг

Введение. О воспитании чувственности

§ 1. Историческая психология трагического космоса

В декабре 2016 года во время панельной дискуссии с Франсуа Жюльеном в Голдсмитском колледже в Лондоне американский поэт и арт-критик Барри Швабски поднял следующий вопрос: существовала ли в Китае трагедия в греческом смысле этого слова? Если нет, то почему такая идея там не возникла? Месье Жюльен незамедлительно ответил, что «китайцы изобрели форму мышления (pensée), позволяющую избежать трагедии». Избежать трагедии? Действительно ли китайцы именно хотели избежать трагедии? Или, скорее, Китай не дал почвы для становления трагического мышления? Иными словами, историческая психология Китая никогда не совершенствовала трагическое мышление в той форме, в какой это делали греки в VI и V веках до н. э. В диалоге с синологом Жаком Жерне эллинист Жан-Пьер Вернан предположил, что отчасти возможным объяснением тому, почему трагедию изобрели именно греки, а не китайцы, является отсутствие в Китае бинарных оппозиций греческой культуры: человек – боги, невидимое – видимое, вечное – смертное, постоянное – изменчивое, могущественное – бессильное, чистое – смешанное, определенное – неопределенное[3].

Сказанное Жюльеном имеет смысл только в том случае, когда мы понимаем трагедию в ее обыденном значении, а именно как некоторую историю с печальным концом. Однако Жюльен – и эллинист, и синолог, поэтому не следует полагать, что он понимает трагедию в подобном разговорном смысле. Трагическое искусство занимает совершенно особое место в искусстве Запада. По словам Артура Шопенгауэра, трагедия – это «вершина поэзии» и «вершина поэтического творчества»[4]. Китайцы однозначно не разрабатывали некий способ мышления с целью избежать трагедии, но в то же время, мы должны признать, что рождение трагедии в Греции возникло из специфики ее исторической психологии. Однако эта специфичность не обосновывает предположение Вернана об отсутствии в Китае древнегреческих бинарных оппозиций.

В чем же заключается историческая психология трагической Греции? Уникальность трагедии в Древней Греции, равно как и отсутствие трагедии в других культурах, ученые ставили под сомнение на протяжении долгого времени. К примеру, Джордж Стайнер в книге «Смерть трагедии» пишет:

Восточному искусству знакомы насилие, скорбь, удары как стихийных, так и рукотворных бедствий. Японский театр полон свирепости и церемониальной смерти. Но то изображение личных страданий и героизма, которое мы называем трагической драмой, является отличительной чертой именно западной традиции[5].

У Стайнера есть основания так говорить, поскольку, например, в Китае жанр, известный как трагическая драма[6], возник лишь во времена правления династии Юань (1279–1368), когда страна была захвачена монголами и когда Марко Поло, как говорят некоторые, привез из Китая в Европу рецепт лапши. Однако китайской трагической драме недостает героизма, присутствующего в греческой трагедии: китайская драма движима в основном гневом и меланхолией, вызванными несправедливостью (продажностью, предательством и т. п.), которая может быть устранена только благодаря правосудию, привнесенному Небом.

К примеру, в наиболее известной в китайской литературе трагической пьесе «Обида Доу Э» (доу э юань, 竇娥冤) вдова Доу Э не совершает ничего героического, чтобы противостоять допущенной против нее несправедливости[7]. Еще ребенком, ее продали в другую семью в качестве будущей невесты. Затем ее ложно обвнили в убийстве отца негодяя, который возжелал ее после того, как ее молодой муж умер. В действительности же этот негодяй сам подсыпал яд, пытаясь убить свекровь Доу Э, однако по ошибке яд выпил его отец. Перед казнью Доу Э заявляет, что три события, которые произойдут после ее смерти, докажут ее безвинность: ее кровь прольется на одежду, но ни капли не упадет на пол; аномальный снег в июне выразит ее обиду; а ее родной город Чучжоу будет страдать от трехлетней засухи. Небо становится свидетелем этой несправедливости и выполняет желания Доу Э. Только три года спустя, когда призрак Доу Э является ее отцу (который теперь стал государственным служащим), чтобы выразить свою обиду, дело вновь открывают и справедливость восстанавливается. В этой истории нет героической гамартии (ἁμαρτία), трагической ошибки или греха, которые вели бы к гибели героини. Это не-героическое трагическое произведение китайской литературы действительно указывает на принципиально иные отношения между человеком и космосом, нежели чем у греков.

Адекватно ли это различие характеризуется утверждением Вернана о том, что бинарные оппозиции Древней Греции отсутствовали в Китае? Или здесь имеет место более глубокое различие? Бинарные оппозиции фундаментальны для китайской мысли, примером чему служат даосские споры о категориях ю (有, бытие/наличие) и у (無, ничто/отсутствие). Но есть ли в принципе действия таких оппозиций нечто более тонкое, что следует переформулировать? К этому ключевому вопросу мы вернемся в главе 2, обратившись к логике сюань (玄)[8]. Пока же у нас нет оснований отрицать историческую и космологическую специфичность греческой трагедии.

Вернан и Пьер Видаль-Наке в своей книге «Миф и трагедия» критиковали попытку универсализировать специфичность греческой трагической эпохи и выступали против модерного прочтения трагедии, особенно в ключе фрейдистского переосмысления эдипова комплекса:

Во фрейдистской интерпретации этот исторический аспект трагедии остается совершенно непроясненным. Если трагедия черпает свой материал из сна, имеющего универсальное значение, а эффект трагедии зависит от возбуждения эмоционального комплекса, который имет в себе каждый из нас, то почему на рубеже V и VI веков до н. э. трагедия родилась именно в греческом мире? Почему другие цивилизации не знали о трагедии ничего? И почему трагическая эпоха так быстро исчерпала себя в самой Греции, а ее место занял философский тип мышления, устранивший противоречия, на которых трагедия построила свой драматический универсум, путем рационального объяснения бывших противоречий?[9]

Исследование Вернаном Древней Греции основывалось на теории исторической психологии его учителя Иньяса Мейерсона (1888–1983), который утверждал, что не существует ни субъективных истин как таковых, ни универсальных, постоянных, психических функций воли[10]. Трагедию представляется возможным рассматривать как объективированную форму духа, экстериоризированную психическими функциями. Поскольку сама психология исторична, ее объективированная форма (трагедия) также исторична. Это положение перекликается с мыслью Иоганна Готфрида фон Гердера в его эссе «Шекспир» 1773 года, в котором он утверждает, что французские трагедии Пьера Корнеля или Жана Расина, а также английские трагедии Шекспира не могут приравниваться к греческой трагедии и создавшим ее «государственному строю, нравам, состоянием республик, традициям героического века, верованиям, даже музыкой, выразительностью, мерой иллюзий»[11].

Позволим себе все же настоять на исторической и космологической специфике греческой трагедии. К трагической эпохе принято относить VI и V века до н. э. Что характеризует это время? Согласно Ницше, философы трагической эпохи в Греции видели «чудовищные опасности и соблазны обмирщения» (ungeheuren Gefahren und Verführungen der Verweltlichung), а именно соблазны нигилизма[12]. Изображенным Ницше в «Философии в трагическую эпоху греков» философам-досократикам – от Фалеса до Анаксагора – предстояло столкнуться со все возрастающим противоречием между чувственным и рациональным мирами – противоречием, которым и характеризуется трагическая эпоха[13]. Наука, или рациональность в целом, находилась в противоречии с миром мифов и влечений: в таком же противоречии как между аполлонической рациональностью и дионисийским порывом или между скульптурой и музыкой. Рациональность требует объяснить чувственный мир в соответствии с epistēmē, в то время как сам этот мир не может быть полностью и объективно постигнут. Таким образом, задача философии состояла в том, чтобы преодолеть этот конфликт или достичь примирения между его сторонами. Для Ницше именно Фалес, первый философ, воплотил такую попытку помыслить воду как фундаментальную составляющую мира.

Действительно ли нужно на этом серьезно остановиться? Да, и по трем причинам: во-первых, потому, что это положение высказывает нечто о происхождении вещей; во-вторых, потому, что оно делает это без иносказательств и притч; и наконец, потому, что в нем, хотя и в зачаточном состоянии, заключена мысль: «все – едино». Первое оставляет еще Фалеса в обществе религиозных и суеверных людей, второе выводит его из этого общества и показывает его нам естествоиспытателем, но в силу третьего – Фалес становится первым греческим философом[14].

Фалес обращался как к религиозному, так и к научному мировоззрению, но преодолел искушения каждого из них. Если бы он сказал, что «вода превращается в землю», это была бы просто научная гипотеза, но тезис «все – едино» является примером исключительно философского и абстрактного мышления. Философское рассмотрение вопроса о происхождении или начале (archē) значительно шире научного метода, поэтому подобное вопрошание делает Фалеса первым философом как Запада, так и трагической эпохи. Если Фалес и заслуживает этого звания, то не только потому, что он теоретически описал мир как единство, состоящее из воды, но и потому, что он стремился реформировать культуру с учетом неизбежных конфликтов, необходимых, как позднее считал Гегель, для исторического прогресса.

Иными словами, философия в Древней Греции зарождается как кризис, явленный в форме конфликта, что, становится предпосылкой для возникновения трагического мышления. Этот конфликт вездесущ у Анаксимандра, Гераклита и других философов, которых анализировал Ницше. Кульминацией же этого конфликта стали, вероятно, сомнения Парменида касательно логической проблемы небытия как необходимости пришествия-к-бытию. В трагическую эпоху греков благородная простота гомеровского аполлонического эпоса, которую Ницше называл «прекрасной иллюзией», перестает быть предупреждением нигилизма, тогда как рождение философии, в сущности, становится реакцией на все более радикальные противоположности и противоречия, возникающие в ходе исторического прогресса.

Трагедия в своей драматической форме выражает противоречие между необходимостью судьбы и контингентностью человеческой свободы. Это противоречие было спроецировано на противопоставление богов и людей, государства и семьи, или, в более общем смысле, на два вида dikē (Δίκη, порядка): dikē смерти и небесное dikē, которое можно обнаружить в «Антигоне». В этом великом произведении Софокла Эдип – это человек большого ума, который разгадал загадку Сфинкса, но который не смог избежать убийства своего отца (задевшего его), и который возлег с собственной матерью. Однако по словам Тиресия – прорицателя, говорящего от имени Аполлона, – боги ясно видели то, о чем Эдип и не подозревал. Дочери Эдипа Антигоне пришлось столкнуться с конфликтом между государственным законом (запрещающим хоронить врага государства) и семейным долгом (требующим похоронить родного брата). Перед лицом того же конфликта встал и Креон, будучи, с одной стороны, главой государства, а с другой – дядей Антигоны и отцом ее жениха. По Вернану, этот конфликт является одновременно социальным, политическим и психологическим, и в этом смысле трагедию можно рассматривать не только как форму искусства, но и как социальный институт[15]:

Таким образом, трагический поворотный момент наступает, когда в самом сердце социального опыта образуется разрыв. Он достаточно широк для того, чтобы между правовой и политической мыслью, с одной стороны и мифологическими и героическими традициями, с другой, обозначилась достаточно четкая оппозиция. В то же время он достаточно узок, чтобы конфликт ценностей продолжал быть болезненным, а антагонизм не прекращался[16].

Трагический герой замкнут в пространстве, созданном и ethos (ἦθος), и daimon (δαίμων) – религиозной силой, находящейся на судьбоносном перепутье[17]. Ницше, равно как и другие, предполагал, что упадок трагедии был вызван оптимистичной сократической верой в то, что любая проблема имеет добродетельное решение. Эта вера отозвалась эхом в энциклопедическом оптимизме механических искусств, а сегодня – в трансгуманистическом оптимизме космических технологий и биотехнологий.

Критика Ницше отчасти проистекает из его недовольства философией как таковой, поскольку философия способна полностью реализовать свои возможности только в здоровой культуре. И именно здоровая культура Древней Греции позволила философии проявиться «помощницей, спасительницей, защитницей». В противоположность этому, в больной культуре, например, в культуре времени самого Ницше, философия может только усугубить болезнь. Ницше интересовала не дисциплина под названием «философия», к которой он не принадлежал, а скорее возможность реформирования культуры посредством воспитания. У Ницше Древняя Греция была «высшим авторитетом для того, что называется у народа здоровьем», и «греки, как истинно здоровые, раз навсегда оправдали философию тем, что они занимались ею, и притом много больше, чем все другие народы»[18].

§ 2. Рекурсивная логика трагического искусства

В этом смысле трагедию и трагическую драму можно рассматривать как попытку «культурной реформы» путем примирения мифа и науки, веры и разума – попытку, подобную той, что Гёльдерлин совершил в своей неоконченной трагедии «Смерть Эмпедокла». Эти же устремления Ницше обнаружил в «Тристане и Изольде» Рихарда Вагнера, в возрождении греческой драмы в Байройтском театре, а также в концепции Gesamtkunstwerk.

В общем смысле мы последуем за Фридрихом Шиллером, и назовем трагедию воспитанием чувственности (Ausbildung des Empfindungsvermögens). Принцип действия трагической драмы сосредоточен на манипулировании эмоциями посредством сюжета, приводящим к тому, что Аристотель в своей «Поэтике» называет катарсисом. Катарсис часто переводят как «очищение» или «облегчение», наделяя этот термин медицинским и религиозным значением, но иногда предлагается такой вариант перевода, как «интеллектуальное прояснение»[19]. Если сравнить долгий и неспешный гомеровский эпос с насыщенными действием и драматизмом трагическими пьесами, то можно заметить, что последние достигают очищения быстрее и эффективнее. Некоторые авторы подчеркивают, что катарсис – это скорее эстетическое понятие[20]. Аристотель говорил о катарсисе только в общих чертах, то есть не как о философском понятии, но как о формальном аспекте трагедии – как способе построения сюжета, при котором в этот сюжет вводятся «события, вызывающие жалость и страх, с помощью которых достигается катарсис таких эмоций»[21]. В отличие от Платона, негативно оценивающего трагические эмоции как опасные и угрожающие полису, Аристотель придает трагедии позитивный смысл.

Аристотель в сочинениях о трагедии касается главным образом анализа ее элементов. Поэтому, как пишет Петер Сонди, «благодаря Аристотелю появилась поэтика трагедии. Но только благодаря Шеллингу появилась философия трагического»[22]. Другими словами, в «Поэтике» Аристотеля трагедия еще не достигла той высоты философского осмысления, которой она, будучи воспитанием чувственности, заслуживает. В ней (как и в «Политике») ключевым объектом были эмоции, тогда как понимание трагедии у Шеллинга возводит трагическое начало от эмоций к логике, которая будет нами в дальнейшем именоваться трагистской логикой. Почему философия трагедии стала возможной только во времена Шеллинга (конец XVIII – начало XIX века)?

Безусловно, тому способствовало множество объективных причин и исторических предпосылок: например, возвращение к греческой классике в искусстве, которое началось с «Мыслей о подражании греческим живописи и скульптуре» Иоганна Иоахима Винкельмана, написанных в 1754 году, где он утверждал, что «единственный путь для нас, стать великими, и даже, если это возможно, неподражаемыми, – это подражание древним»[23]. Также этому возвращению поспособствовали имевший место во Франции querelle des Anciens et des Modernes[24], «Греческий театр» Пьера Брюмуа и трагические пьесы Корнеля, Расина, Вольтера и Мольера, не говоря уже о трагедиях Шекспира в Англии, которые читали крупнейшие немецкие мыслители, от Лессинга до Гегеля[25].

Вместо того, чтобы в полной мере исследовать обозначенные исторические прецеденты, мы выдвинем – параллельно идеям Вернана об исторической психологии древнегреческой трагедии – весьма провокационную гипотезу и предположим, что, в возрождении трагедии в Германии XVIII века, можно обнаружить эпистемологию трагедии. Продемонстрированное в работах Шеллинга, это возрождение в целом было связано с отношением между организацией чувственного и доминирующей в нем эпистемологией (а не психологией). Тот факт, что сильный акцент на эпистемологии и присущей ей логике отсутствовал в «Поэтике» Аристотеля, помогает нам понять утверждение Сонди.

Во вступительном предложении «Философии искусства» Шеллинг заявляет: «Под наукой об искусстве можно понимать, во-первых, историческое конструирование искусства»[26]. Аристотелевская каузальная логика линейна и выражается в ее конечной попытке проследить первопричину вплоть до «перводвигателя». Именно в этом линейном смысле понимание построения трагического сюжета ограничивается движением либо от причины к следствию, либо от следствия к раскрытию его причины. Если философия трагедии в действительности стала возможной благодаря Шеллингу, то потому, что Шеллинг разработал философию природы, направленную против механицизма: органическую, творческую и основанную на нелинейной логике. Искусство по Шеллингу «представляется замкнутым, органичным целым, столь же необходимым во всех своих частях, как и природа»[27].

Эта органичность мышления позволяет Шеллингу сделать предположение о возможном разрешении присущего трагической драме неизбежного противостояния и кажущегося неразрешимым противоречия между необходимостью судьбы и контингентностью человеческого поступка. В философии мы можем найти это противопоставление в так называемых догматизме и критицизме. Догматизм принимает обусловленное знание, не подвергая сомнению его условия, в то время как критицизм стремится исходить из безусловной определенности, а именно из Абсолюта. В «Философских письмах о догматизме и критицизме» (1976) Шеллинга, в знаменитом десятом (и последнем) письме греческая трагедия служит примером, демонстрирующим возможность разрешения[28]. С точки зрения греческой трагедии (или греческого трагического мышления вообще) противоречия между неизбежностью судьбы Эдипа и его волей и разумом, между долгом перед семьей и долгом перед государством кажутся на первый взгляд непримиримыми. Как отмечает Шеллинг,

сущность трагедии заключается в действительной борьбе свободы в субъекте и необходимости объективного; эта борьба завершается не тем, что та или другая сторона оказывается побежденной, но тем, что обе одновременно представляются и победившими, и побежденными – в совершенной неразличимости[29].

Когда Аристотель проводит свой анализ трагедии в шестой главе «Поэтики», противоречие не находится в его центре внимания, а действие катарсиса, действительно, не раскрыто в подробностях. Вместо этого Аристотель сосредотачивается на «трагическом наслаждении» состраданием и страхом, вызванными подражанием жизни и действию. Такой подход все еще психологический, но не философский. Шеллинг, напротив, выводит общую форму или сущность из непримиримого противоречия, обуславливающего трагедию. Его органическое мышление – это modus operandi, прибегнув к которому, можно примирить неизбежные противоположности посредством производства третьего. Это третье – немеханично и нелинейно, для него характерны «гибкость» и «пластичность», позволяющие ему охватывать противоречия, а не простого устранять их. Шеллинг здесь приводит в пример вписывание бесконечного в конечное в изобразительном искусстве и в развитии конечного в бесконечном в словесном искусстве.

Например, в живописи накладываемое рамой ограничение способно запечатлеть бесконечное через создание напряжения на холсте, сохраняя такое противоречие без разрешения. Шеллинг описывает различные потенции. Например, механические, химические и биологические – все они выстроены в зависимости от уровня их сложности[30]. Потенция здесь определяется Абсолютом (например, Богом) как неразличимость, то есть как устранение различия (или слияние) между двумя противоположными полюсами, такими как субъект и объект. Для Шеллинга третья, биологическая, потенция, заключающая в себе противоречия, но не устраняющая их, – это организм, который автор наделяет наивысшей потенцией в «Философии искусства», а также в трех трактатах его ранней натурфилософии:

Сущность природы как природы может, однако, быть представлена единственно только посредством третьей потенции, которая утверждает в равной мере реальное, или материю, и идеальное, или свет, и тем самым уравнивает их между собой. Сущность материи = бытию, сущность света = деятельности. Таким образом, в третьей потенции деятельность и бытие должны быть связаны и неразличимы[31].

Органическое в природе, аналогичное прекрасному в искусстве, служит моделью для разрешения конфликта между контингентностью (свободой) и необходимостью (законом). Это означает, что в философии Шеллинга больше нет непримиримого конфликта между случайностью и необходимостью, потому что органическое в своей рекурсивной форме способно уладить их противоречие.

Шеллинг также отдает приоритет искусству из-за его общезначимости; как он писал, «философия в качестве таковой никогда не может стать общезначимой (allgemeingültig). Абсолютная объективность дается в удел единственно искусству»[32]. Искусство в этом смысле принадлежит не только субъективному опыту (уязвимому перед иллюзиями и манипуляциями), но оно также несет в себе объективную органическую логику, которая «увлекает не лишь частицу человека», а «целостного человека», всего и вся (hen kai pan, εν και παν)[33]. Трагический герой – это тот, кто преодолевает противоречие между свободой и судьбой посредством утверждения и тем самым преодолевая судьбу, чтобы стать по-настоящему свободным. Как Шеллинг пишет в десятом из «Философских писем», «Пока человек еще свободен, он твердо стоит под ударами могущественной судьбы»[34]. В этом смысле все разъяснения Шеллинга, касающиеся трагического искусства связаны не столько с его психологическим воздействием, сколько с логической формой, которая обретает свою автономию, утверждая свою негативность (или свое негативное другое). Это понимание трагедии уже предвосхитило концепцию Ницше о трагическом герое как истинном философе.

Можно, конечно, сказать, что «Критика способности суждения» Канта уже предлагала органический способ мышления (или, точнее, операциональную логику) в отношении прекрасного и возвышенного. Эта органическая форма основана на том, что Кант называет рефлектирующим суждением. Рефлектирующее суждение отличается от определяющего суждения в том смысле, что первое не исходит из априорных правил, то есть оно не исходит из всеобщего, чтобы прийти к частному, а скорее исходит из частного, чтобы прийти к своим собственным правилам. Эта рефлексивность является фундаментальной для эстетического и телеологического суждений. Прекрасное никогда не дается как таковое в действительности. Это же верно и для телеологического суждения, поскольку цели природы не могут быть познаны объективно.

В моей предыдущей книге «Рекурсивность и контингентность» я попытался показать, что это органическое мышление характеризуется, во-первых, круговой логикой, которая рефлективно возвращается к себе самой, чтобы определить себя саму, и во-вторых, контингентностью, которая открывает такую кругообразность для деформации и трансформации. Именно благодаря этой рефлективности, предстающей перед нами более явно в форме круга, необходимость и контингентность предстают как две стороны одной медали.

Кантовская «Критика способности суждения» (1790) послужила источником вдохновения для «Писем об эстетическом воспитании человека» (1794) Шиллера, «Фрагментов» (1798–1800) Шлегеля, «Философии искусства» (1805) и ранней натурфилософии (1795–1799) Шеллинга. Для Шиллера органическое также является ключом к разрешению противоречия между необходимостью и контингентностью, которое в искусстве выражено как противоречие формального побуждения (разумность) и чувственного побуждения (чувственность), а в политике – как противоречие законов государства и личных свобод. Шиллер называет органическую модель побуждением к игре (Spieltrieb) – именно оно призвано примирить между собой формальное и чувственное побуждения. Шиллеровское эстетическое воспитание состоит из одновременного преодоления и сохранения противоположностей. Эта идея является предтечей того, что Гегель назовет снятием (Aufhebung).

Искусство занимает центральное место в эстетическом воспитании, поскольку оно в первую очередь является воспитанием чувственности. Как форма исторической психологии греческая трагедия появляется только в VI–V веках до н. э., однако возрождение греческой трагедии обусловлено тем особым типом эпистемологии, который вводит новые смыслы трагического в логику и этику, становясь уже не греческим, а греко-немецким как das Tragisch[35]. Возрождение греческой трагедии достигло своего философского апогея во времена Шеллинга и Гегеля, у которых трагедия подчинена не жанру, а своей собственной логике.

Если Ницше был прав, утверждая, что рационализм Сократа привел к исчезновению трагической драмы как способа воспитания чувственности, пытающейся преодолеть конфликт между мифом и наукой, то платоновская критика трагедии как источника иллюзий продолжает это направление мысли. Аристотель противопоставил платоновской критике искусства свое представление о катарсисе, но так кажется лишь на первый взгляд: его понимание трагедии следует в том же русле, пусть и с небольшими отклонениями (трагедия понимается как нечто, в определенном смысле фармакологическое[36], то есть одновременно хорошее и плохое). И только лишь согласно Шеллингу, трагическое мышление моделируется в соответствии с органической формой мышления, и это объясняет идею трагического возвышенного.

Храбрец в борьбе с несчастьем, в которой он не побеждает физически и не сдается морально, есть только символ бесконечного, того, что выше всякого страдания. Лишь в maximum’е страдания может раскрыться то начало, в котором нет страдания, как все вообще объективируется лишь в своей противоположности[37].

Трагический герой выходит за пределы противоположенности судьбы (необходимости) и свободы (контингентности), не подавляя их, а производя третье – равнодушие, которое «выше всякого страдания», так что оно и есть «то начало, в котором нет страдания». В «Рекурсивности и контингентности» я предположил, что Кант в «Критике способности суждения» навязывает нам органическое в качестве условия философствования, то есть, по Канту, любой философии для того, чтобы существовать, необходимо быть органической. Эта органическая форма также определяет логику трагического искусства. Помимо этого, она порывает с господствующим в XVII и XVIII веках механистическим мышлением, в рамках которого необходимость и свобода должны быть противопоставлены, а личная свобода и эстетическое чувство должны быть подчинены закону и разуму, поскольку механистическое мышление основано на линейной причинности и дуализме. Механическое (или линейное) мышление было неспособно постичь все тонкости трагедии, поскольку формальная логика этого мышления покоится на уровне психологии и эмоций.

Поэтому недостаточно интерпретировать трагедию, сосредотачиваясь на оказываемом ею воздействии, как это делал Аристотель. Дело не в том, что Платон был неправ, а Аристотель был прав, а скорее в том, что трагедия, как и всякое technē, фармакологична по своей природе. Органическое мышление отказывается от выбора между добром и злом, признавая, что эта оппозиция логически и онтологически неизбежна, оно не прекращает попытки охватить внутри своей системы как добро, так и зло. Как показал Шеллинг в «Философских исследованиях о сущности человеческой свободы» 1809 года, зло в системе свободы является вездесущим и необходимым. Трагическое мышление есть пример органического мышления, воплощенного в искусстве, и тем самым, по мысли Шеллинга, сохраняющего близость с философией. Таким образом, искусство как для Шиллера, так и для Шеллинга становится средством сопротивления господствующей механистической рациональности раннего Нового времени, которая породила тиранию, последовавшую за Французской революцией.

У Гегеля мы видим, что Абсолют не изначален, но движим необходимостью противоречия в самопознании разума, а потому возникает в конце этого процесса. Это различие между Шеллингом и Гегелем выражается в различии их приоритетов, таких как интуиция против разума, эмоции против логики, искусство против науки, природа против культуры. По сравнению с идеей органичности, общей для Канта, представителей Романтизма, Фихте и Шеллинга и др., Гегель разработал довольно изощренную и своеобразную рациональную (vernünftig) форму с целью выявить подлинную реальность (Wirklichkeit), лежащую в основе всех непосредственных явлений. Именно эту логическую форму он называл диалектикой.

Но как диалектика Гегеля проявляется в понимании греческой трагедии? Как свидетельствуют так называемые «Ранние богословские сочинения», греческая трагедия имела для молодого Гегеля между 1798 и 1800 годами бо́льшую ценность, чем иудаизм[38]. Для Гегеля подчинение Богу в иудаизме есть «рабство чужому». Примером, делающим этот тезис очевидным, может послужить «Ной, обезопасивший себя от враждебной силы [природы] тем, что подчинил ее и себя силе более могущественной»[39]. Напротив, с точки зрения греческой религии с ее политеизмом, земная жизнь предстает наполненной божественным и священным[40]. В интерпретации Гегеля Христос предстает Эдипом от христианства, потому что, подобно трагическому герою, Христос в самопожертвовании примирил благодать Божию и грех человеческий[41]. Его же личное примирение (Versöhnung) заключалось в том, чтобы стать одновременно сыном (Sohn) Бога и человечества.

В «Феноменологии духа» (1807) греческая трагедия понимается Гегелем как историческая стадия самопознания духа, на которой этическое сознание возникает из противоречия между коллективным и индивидуальным, мужским и женским, божественным и человеческим, полным знанием и частичным знанием, и т. д. Любимая Гегелем Антигона демонстрирует, как это этическое сознание возникает из противоречия и преодолевает его посредством жертвы. Даже несмотря на то, что Гегель изначально усматривал в трагедии высшую форму греческой художественной религии (§ 727–744), со временем она становится для него чем-то избыточным. Под религией здесь понимается не позитивная и объективная христианская вера, к которой молодой Гегель относился критически, а скорее сознание, способное открыть для себя божественное и священное, с которыми, в свою очередь, отождествляет себя христианская община[42].

В греческой трагедии отождествление зрителей и судьбы опосредовано маской героя, и, как только партия хора подходит к концу, «герой, выступающий перед зрителем, распадается на свою маску и актера, на личину [die Person] и действительную самость»[43]. В этом несоответствии театральной жизни и реальной жизни обнаруживается некоторое лицемерие, которое должно быть прикрыто смехом. Таким образом, комедия знаменует собой конец философской природы трагического искусства. В наброске «Философии права» о героях говорится как о фигурах, ведущих общество к формированию государственности, но после завершения процесса его формирования, «в государстве нет больше места героям». Однако это не означает, что трагическое искусство теряет свое значение. Напротив, герой воплощает в себе диалектическую логику, для которой греческая трагедия выступает лишь примером[44]. Греческие трагические герои воплощают «высшее право идеи по отношению к естественному состоянию»[45].

Важно отметить одну особенность исторического пути в самопознания разума: согласно Гегелю, то, что было достигнуто на последней стадии игры диалектической триады, выступает как непосредственная данность и, следовательно, становится первичной стадией следующей триадической игры. История – это повторение триадических игр. В «Лекциях по эстетике» мы снова видим это развертывание Идеи, но теперь на первой стадии процесса находится искусство, которое должно быть снято, так как это необходимо для движения духа. В знаменитом тезисе Гегеля о конце искусства последнее уже не является высшей формой духовной жизни, ведь после золотого века Греции его превзошла новообретенная религия, а затем – философия эпохи Просвещения. Хотя греческого духовного мира больше нет, трагическая драма служит экстериоризированным средством воспоминания или припоминания (Erinnerung) – буквально «[принятие] в-нутрь» (Er-innerung) – такого прошлого[46]. Другими словами, Гегель рассматривает искусство как ступень для разума на пути к Абсолюту.

Для Гегеля, однако, рефлексивная логика, берущая начало в органическом способе мышления и представляющая его в порожденном греческой трагедией этическом сознании, сохраняется на протяжении всего исторического прогресса в его диалектическом понимании. Рефлективная логика является также абстрактной формой такой трагистской логики, что определяет гегелевскую телеологию истории, которую, в свою очередь, также можно понимать как «хитрость разума». Абсолют, знаменующий конец диалектики в истории, есть также и конец трагедии, потому что в конце больше нет противоречия; в противном случае, мы бы не могли называть его концом.

Именно в этом смысле мы можем сказать, что органическое условие философствования есть также условие возникновения трагистского мышления, берущего свое начало от Шеллинга. В «Рекурсивности и контингентности» я предположил, что мы должны определить новое условие философствования после того, как Кант в конце XVIII века выдвинул органическое условие. Это органическое условие философствования работало против индустриализма ХIХ века, который был основан на идее механизма – будь то работа парового двигателя или производство прибавочной стоимости. В ХХ веке это условие философствования возрождается в философии процесса – философии организма, органицизме и ризоматическом мышлении. Но тогда же оно сталкивается и со своим собственным пределом: во-первых, потому, что кибернетика сводит на нет противопоставление организма и механизма как основания философии и ее движущей силы; во-вторых, раз этот конец неизбежен, – а связан он с перспективой достижения технологической сингулярности, основанной на кибернетическом мышлении, – то необходимым становится открытие новой формы исторического процесса.

Каким бы призрачным ни был такой конец, подобно некоторому политическому дискурсу, поддерживаемому определенным типом материализма, он закроет многие пути, которые для техники как таковой пока остаются открытыми. И наша задача – сохранить эту открытость техники за пределами ее утилитарного и антропологического значения. Спросим же тогда: если это новое условие философствования является необходимым и уже наличествующим, то каково будет его отношение к вопросу об искусстве и, в частности, к трагическому искусству, о котором мы только что говорили?

§ 3. Многообразие художественного опыта

Прежде чем приступать к рассмотрению поставленного выше вопроса, мы должны предоставить возможность мыслить с учетом других эстетических воззрений. Это означает не то, что трагическое мышление подходит к концу, но скорее то, что мы сможем увидеть предел господствующей эпистемологии искусства. Прежде всего, мы должны признать многообразие художественного опыта. И не только потому, что искусство может быть разным по происхождению, но и потому, что существуют весьма отличные друг от друга формы эстетического мышления.

Эстетика – это изучение чувственного, но, начиная с XVIII века, эстетика в Европе становится «изучением прекрасного», что позднее было переведено на китайский язык как мэй-сюэ, а на японский – как бигаку (хираганой – びがく, а иероглифами одинаково на обоих языках – 美學), подчинив, таким образом, искусство прекрасному. Впрочем, как утверждал Франсуа Жюльен в своей работе «Эта странная идея прекрасного», прекрасное не лежало в основе китайского эстетического мышления: по крайней мере, не в том виде, как это было на Западе[47]. Пройдем же по этому «странному» пути и рассмотрим вкратце филологический аспект «прекрасного».

Говоря о прекрасном в Древней Греции, ученые обращаются к термину kalon (καλόν), который часто переводят как «изящный», «уместный», «благородный» или «прекрасный». В диалоге Платона «Гиппий больший» речь шла об определении kalon, которое выходит за рамки всех частностей, предложенных Гиппием: прекрасная девушка[48], золото[49] и то, как прекрасно быть богатым и пользоваться почетом[50]. Сократ поспорил с примерами своего собеседника, указав на связь между kalon и уместным, полезным, благоприятным, приносящим удовольствие, происходящим от видения и слуха, но так и не дал непротиворечивого определения прекрасного, говоря только, что прекрасное – трудно: χαλεπὰ τὰ καλά.

В других диалогах Платона, таких как «Федон» и «Пир», прекрасное связывается с эросом. Эту идею Сократ высказывает Диотиме, цитируя Агафона: «Эрот – это великий бог, это любовь к прекрасному»[51]. Под прекрасным здесь имеется в виду не атрибут той или иной прекрасной вещи, а сама форма прекрасного, к которой причастны все прекрасные вещи: «все прекрасные вещи становятся прекрасными через прекрасное [само по себе]»[52]. Жюльен предполагает, что Платон хотел постичь «прекрасное» как эйдос, а подобного приема, который мы можем назвать метафизическим, в китайской философии не существовало. У Аристотеля же kalon относится к объектам, которые должно достичь (οὗ ἕνεκα καὶ τινός). Kalon – это одновременно и желаемое, и благое. В «Метафизике» Аристотель описывает перводвигатель как kalon[53], потому что перводвигатель – это то, что приводит в движение другие вещи: «предмет желания и предмет мысли» (τὸ ὀρεκτὸν καὶ τὸ νοητόν)[54]. В сущности, он стремится к совершенству, которое одновременно желаемое и благое.

Для сравнения, мы можем выделить анализ китайского философа Ли Цзэхоу (李澤厚, 1930–2021), в котором он разработал другую форму эстетического мышления и иной способ разрешения противоречий. Китайский иероглиф мэй, 美, который сейчас часто переводится как «красота» или «прекрасное», состоит из двух графем: «овца» (ян, 羊) и «большой» (да, 大), и буквально означает «овца красива, покуда она велика» (ян да цзэ мэй, 羊大則美)[55]. Можно предположить, что это как-то связано с древними обрядами и церемониями. Дальнейшая интерпретация могла бы увести нас к первобытной религии и антропологии питания, которые Ли рассматривал в другой работе[56]. Однако я не уверен, что при помощи одной лишь филологии можно обеспечить полное философское понимание различий в эстетическом мышлении. Даже если такое различие и может быть прояснено, нет гарантий, что это продвинет вперед мышление как таковое, поскольку убежденность в абсолютном различии без содействия индивидуации самого мышления обнажит ограниченность данного подхода, каким бы правдоподобным и проницательным ни был его исторический материал.

Ли Цзэхоу высказывает мысль о том, что китайское искусство происходит из не-дионисийской культуры и делает особый акцент на понятиях ли (禮, ритуал)[57] и юэ (樂, музыка), в основе которых лежит жэнь (仁, человечность)[58]. Строго говоря, ли – это не только ритуальный обряд, который еще может быть обозначен как и (儀). Ли прежде всего означает поведение, которое посредством телодвижений и технических средств выражает единство космического (Неба)[59] и социального/морального (человека)[60]. Ли иногда сравнивают с понятием фа (法, закон), имея в виду его упорядочивающую роль. Однако закон подразумевает наказание за противозаконное действие, в то время как ли является лишь предупреждающей повседневной практикой. Юэ включает в себя музыку, танец и сочетается с ли в воспитательных целях:

Древние цари, устанавливая правила ритуала и музыки, не думали об удовлетворении желаний рта, желудка, глаз и ушей, а лишь о том, чтобы научить народ умерять любовь и ненависть и исправить тех, кто не идет правильным путем. <…>

Точность звуков устанавливалась с помощью трубочек различных размеров, которые располагались в порядке с первой до последней, чтобы таким образом представить правильное выполнение обязанностей и принципы отношений между близкими и далекими, между благородными и низкими, между старшими и младшими и между мужчинами и женщинами. Поэтому-то и говорят, что созерцание музыки открывает ее глубину[61].

Ли и юэ вместе формируют особый тип воспитания чувственности, который, согласно Ли Цзэхоу, направлен на то, чтобы совершенствовать удовлетворение без излишеств, удовлетворение, которое называется срединным (чжун, 中) и гармоничным (хэ, 和). В начале классического конфуцианского трактата «Следование середине» [ «Чжун юн». – Прим. ред.], оказавшего большое влияние на неоконфуцианцев эпохи Сун, мы обнаруживаем:

Не видно ничего в сокрыто-тайном,

не слышно ничего в тончайше-сокровенном.

Вот почему муж благородный серьезен так в самостоянии.

Когда веселье, гнев, печаль и радость еще не проявились,

зовется это равновесием.

Когда расходятся они по ритму пульса равновесия,

гармонией зовется это.

Великий корень Поднебесной – равновесие.

Гармония – всепроникающее Дао Поднебесной.

Вот пробудилось равновесие, оно дало гармонии начало,

установились Небо и Земля,

и вещи стали нарождаться[62].

Необходимо добавить примечание к решению Джеймса Легга (чьими замечательными переводами китайских классиков, выполненными с полной преданностью делу, я восхищаюсь) перевести чжун [срединность. – Прим. ред.] как equilibrium [равновесие. – Прим. ред.][63], в виду того, что в термодинамике равновесие означает смерть. Чжун означает скорее не равновесие, а метастабильность, потому что такое состояние полно потенциала и подвержено изменениям. Поэтому, когда эмоции еще не проявлены (вэй фа, 未發), это называется чжун. Когда эмоции проявлены или вызваны (и фа, 已發), нужно реагировать и приступать к действию, а когда эти реакции и действия проявлены в меру, наступает «гармония». Речь не о недостатке или избытке, а скорее о степени интенсивности. Вот почему Ли утверждает, что китайская культура не является дионисийской культурой, и в ней нет того катарсиса, о котором говорил Аристотель:

Китайская эстетика с самого начала исключала чрезмерное выражение печали, гнева, тоски, радости и всех тех желаний, которые вступают в конфликт с рациональностью. В ней не было и аристотелевского религиозного катарсиса. Древний Китай стремился к эмоциям (радости) и искусствам (музыке), которые приводили в гармонию тело, ум и общество, и избегал всего того, что могло отклоняться от этих стандартов и разрушать их[64].

Вместо дионисийского порыва и трагического перехода к катарсису китайское искусство стремилось к умеренности (пин дань[65], 平淡, букв. уравновешенность и бесстрастность), искало простоты и безмятежности. Умеренность возникает в результате осмысления «еще не проявленного» и «уже проявленного»: она подчеркивает определенные эмоции, обладая при этом способностью выражать чувства и стремления. Будучи воспитанием чувственности, эстетика играет важную роль в социальной и политической жизни, в разрешении конфликтов и поддержании отношений между членами сообщества или между людьми и нелюдьми; а сама она, в свою очередь, определяется различными способами включения человека в космос.

Ли утверждает, что такие взгляды на срединность и гармоничность сохранялись с древности до середины правления династии Мин, после чего китайская эстетическая традиция, похоже, пришла в упадок. Ли приводит три причины этого упадка. Во-первых, в социальной и литературной среде появился интерес к страсти (произошло это, например, в ходе возрастания популярности эротических рассказов), который сразу же вступил в противоречие с конфуцианскими и даосскими принципами самосовершенствования. Во-вторых, акцент на личности (или на собственном сердце[66]) привел к искажению древнего учения о сердце (сердце Неба и Земли[67]). В-третьих, художники в период этого упадка уделяли большее внимание форме, чем содержанию, вводя разделение между письмом/рисунком (вэнь, 文) и Дао[68].

Анализ аргументации Ли выходит за рамки моей компетенции, поскольку историк лучше подошел бы для тщательного изучения социальной и политической среды в период перехода от династии Мин к династии Цин. Однако два момента имеют значение: во-первых, кажется, что, хотя Ли и выделяет не-трагистское мышление в восточном искусстве, он еще не возводит это эстетическое мышление из состояния расплывчатых рассуждений об эмоциях в систематическую логику, что и будет нашей задачей в этой книге. Во-вторых, в связи с упадком эстетической традиции в Китае Ли подчеркнул (в третьем пункте) разделение между понятием Дао, с одной стороны, и понятиями ци (器) и вэнь (文) – с другой. Это было основным тезисом моей книги «Вопрос о технике в Китае», где я предположил, что разделение между Дао и ци произошло в период правления династии Цин, в частности после поражения в Опиумных войнах.

На протяжении всей этой книги я буду развивать довольно нетрадиционную интерпретацию китайского эстетического мышления, которая является исторической, но в то же время весьма спекулятивной. В стремлении сделать мою интерпретацию трансдуктивной, я надеюсь подготовить почву для преобразования традиционного взгляда в нечто, что будет релевантно в нашей современной ситуации. Это попытка уточнить то, что я называю космотехникой, посредством анализа эстетического мышления с трех точек зрения: логики, эпистемологии и эпистемы. Логика здесь означает способ рассуждения, например, в смысле бинарной и небинарной логики. Эпистемология – это способ познания, в том смысле, в каком оно осуществляется, например, в науке с помощью дедукции, индукции и эксперимента. Что касается эпистемы, то здесь я предлагаю весьма неконвенциональное ее определение как чувственного условия, при котором производится знание, подразумевая, если точнее, коллективный эстетический опыт эпохи и локальности (его космос). Мы подробно рассмотрим эти три термина в последующих главах.

В этой книге мы будем близки к Ли Цзэхоу в его переосмыслении несовместимости традиции и новизны, но с принципиальным отличием, касающимся поиска индивидуации эстетического мышления как такового, следуя пониманию Жильбером Симондоном индивидуации как постоянно изменяющегося процесса дифференциации, который обусловлен несовместимостью с окружающей средой и происходит с целью достижения новой метастабильности. Это можно проиллюстрировать на примере кристаллизации: когда такой раствор как хлорид натрия (соль) перенасыщается, ионы натрия и хлорида становятся несовместимыми друг с другом. Для снятия подобного напряжения требуется преобразование, а именно переход к кристаллическому состоянию, в котором тепло продолжает распространяться, чтобы преобразовать свое окружение. Процесс индивидуации достигает метастабильного состояния, когда образуется кристалл.

С точки зрения мышления индивидуация не предполагает индивидуальности или какой-либо аутентичности у отдельно взятого человека – напротив, мышление всегда рискует стать мышлением другого. Это становление-другим есть непрекращающийся процесс между двумя полюсами – идиотом и чудовищем, где идиот происходит от греческого корня ídios, и означает личное и относящееся к самому себе, в то время как чудовище подвержено процессам мутации из-за случайностей и ошибок. Именно между этими двумя полюсами мышление должно выбрать свой собственный путь и индивидуализировать себя, чтобы достичь своей сингулярности и, следовательно, разнообразия.

Мой акцент на разнообразии искусства и его отношении к современности во многом антигегелевский, поскольку я отказываюсь объединять все разновидности искусства на одной темпоральной оси, которая организует различные модальности мысли в соответствии с однородной временной линией: домодерна, модерна, постмодерна и (апокалиптического) Абсолюта. То, как человек смотрит на исторический прогресс и периодизацию, сильно зависит от локальности, которая также задает свою перспективу – будь то Берлин Гегеля или Нью-Йорк Артура Данто. Концепция прогресса должна быть переосмыслена, но не отвергнута полностью, потому что эта концепция имеет решающее значение для западной мысли. Что более важно, так это пере-присвоить ее, чтобы вновь открыть вопрос о разнообразии, о котором в своем предыдущем тексте я подробно рассуждал в терминах техноразнообразия. Этот жест пере-присвоения – трагистский по своей природе, но способы, которыми его можно осуществить, не обязательно должны быть такими же. К ней можно прийти и обходным путем, на который я попытаюсь указать в этой книге.

Вернемся к специфике греческой трагедии на Западе. Хотя Вернан и утверждал, что она возникла из исторической психологии VI–V веков до н. э., греческая трагедия – это не просто один особый жанр западного искусства среди многих других. Будучи предметом исследования для множества историков, поэтов и философов, греческая трагическая мысль лежит в основе западной эстетической мысли, являясь, по словам Шопенгауэра, «вершиной поэтического творчества». Это не означает, что вся эстетическая мысль на Западе сводится к трагистской логике, но скорее то, что трагистская мысль занимает центральное место в воспитании чувственного. Именно через переописание и переосмысление трагедии в соответствии с эпистемологиями других эпох становится возможной обновленная философия искусства. И неудивительно, что крупнейшие философы модерна, от Шеллинга и Гегеля до Ницше и Хайдеггера, являются мыслителями-трагистами.

Допустим, мы локализовали специфичность трагедии на Западе, но что происходило в других культурах? Как незападный эстетический опыт и мышление могут отразиться на нашем нынешнем технологическом состоянии? Конечно, мы можем отделить автохтонное или традиционное знание от науки и техники Нового времени, представив их как две несвязанные области, но тогда мы будем лишь заниматься классификацией, как это делали натуралисты, не способствуя никакой индивидуализации мышления. Здесь я хочу пригласить искусствоведов, историков и философов поразмышлять над тем, что мы можем назвать, перефразируя Уильяма Джеймса, многообразием художественного опыта. Настаивать на том, что художественный опыт многообразен значит не просто идентифицировать различные и ставшие сегодня очевидными виды эстетического опыта, но скорее проникать в вариативные формы присущего им эстетического мышления, чтобы задаться вопросом, которым в свое время задавались Шеллинг и Гегель: какой вклад они могут внести в понимание сегодняшнего положения дел?

Этот вопрос, конечно, относится не только к искусству, но и к мышлению как таковому. Процесс модернизации как технологической глобализации, по-видимому стер эти различия. Как и в городе-дженерике Рема Колхаса, всеобщая эстетика возникает из постмодернистского торжества культурной неукорененности. Эта постмодернистская неукорененность есть не что иное, как симптом технологического развития, описанного Жаном-Франсуа Лиотаром в «Состоянии постмодерна» (1979). Но постмодерн в этом смысле является лишь продолжением модерна, и он опирается на диалектику модерна, которая подразумевает наличие внутреннего противоречия внутри самой модерности.

Сегодня крайне важно задаться вопросом о том, как можно преодолеть модерн с неевропейской перспективы. Одну из таких возможностей можно найти в осмыслении многообразия эстетического и технического опыта, чтобы переформулировать программу постпостмодерна. Искусство тесно связано с технологиями, и, глядя на технологии с точки зрения искусства, можно обнаружить нечто экстраординарное.

Действительно, для греков искусство и техника произошли от одного и того же слова – technē. Однако на протяжении всей истории техника отделялась от искусства, преподнося себя как материальную форму рациональности, в то время как искусство считалось эмоциональным, а иногда и иррациональным. От древних наскальных рисунков до современных изображений, сгенерированных ИИ, распространение и самовыражение искусства находится в зависимости от техники как от своего медиума. В то же время искусство способно вернуть технику в более широкую реальность. Подобно петле положительной обратной связи в алкогольной зависимости, цикл часто разрывается новой и более широкой реальностью только тогда, когда его субъект «достигает дна», будь то в автомобильной аварии или в смертельной болезни. Мы, современные люди, подобны алкоголикам в том смысле, что не остановимся, пока не столкнемся с концом, таким как неизбежное вымирание нашего вида или опустошение Земли.

Вот почему Ницше, публикуя в 1872 году «Рождение трагедии», утверждает, что мы должны «взглянуть на науку под углом зрения художника, на искусство же – под углом зрения жизни…»[69] Искусство располагается за пределами положительной обратной связи научно-технического мышления. Вне петли художественного мышления располагается жизнь. Эта «внеположенность» или неисчерпаемость стремится скрыться от нас, когда течение времени стабилизируется в виде повседневной рутины или традиции. Как и в случае с автоматом, все выходящее за рамки его операций кажется не имеющим значения. Чтобы показать то, что скрыто, искусство должно будет дополнить органы чувств, то есть, если перефразировать Пауля Клее, сделать невидимое чувственным. Или, как говорит Ницше:

Я желаю себе самому и всем тем, кто живет, дерзает, жить без опасений совестливого пуританина, – желаю все большего одухотворения и дополнения своих чувств; да, мы хотим благодарить чувства за их утонченность, полноту и силу и дать им лучшее от духа, что мы имеем[70].

Заратустра – величайшее воплощение трагиста, как и сам Ницше. Если Заратустра и смеялся, то только потому, что он поместил себя в другую реальность, нечеловеческую реальность, в которой человеческое – это предел, который должно высмеять и который должно превзойти. Эта установка основана на необходимой оппозиции между человеческим и тем, что находится по ту сторону человеческого, между добром и злом. Это утверждение Cверхчеловека достигается не простой и наивной волей упрямства или глупости (bêtise), а дополнением чувств. Это дополнение чувств не связано с популярной сегодня идеей «улучшения человека», которая подразумевает наделение человека способностью видеть или слышать нематериальные объекты или субгармонические частоты, но связана с развитием чувственности, выходящей за пределы пяти чувств. В философии Ницше эта новая чувственность называется упоением (Rausch, иногда переводимое как «опьянение» или «экстаз»). В упоении человек переступает границы чувств в повседневной жизни. Именно в этом смысле Ницше считал искусство физиологическим.

Вернемся к началу этого введения и к вопросу, поднятому Барри Швабски: существовала ли в древнем Китае трагедия в греческом смысле этого слова? Возможно, китайцы и не изобрели формы мышления, позволяющей избежать трагедии, как утверждал Жюльен, но развили другие эстетические и философские принципы. То же самое утверждали и некоторые японские мыслители, в частности Ёсинори Ониси, который подробно описала феномен «сочувствия вещам» (моно-но аварэ, 物の哀れ) и изящества и утонченности (ю-гэн, 幽玄) в японской эстетике, исполненной ярких космологических и моральных оттенков.

Китайское эстетическое мышление не является ни трагистским, ни дионисийским, как говорит Ли Цзэхоу, и для простоты мы можем назвать это мышление даосским. Свое предельное выражение оно получает в китайской живописи шань-шуй[71]. Шань-шуй часто переводят на английский язык как landscape painting[72], хоть и признают ее отличие от концепции пейзажа, возникшей в Европе в XV веке. Живопись шань-шуй – это художественная и философская интерпретация соотнесения человеческого мира и космоса. Противопоставляя даосское искусство трагистскому искусству, не следует полагать, что даосская философия тождественна китайской философии в целом. Сегодня общеизвестно, что китайская философия включает в себя – помимо даосизма – конфуцианство и буддизм. Но, как утверждал философ и историк Сюй Фугуань (徐復觀, 1904–1982) в своем труде «Дух китайского искусства» (中國的藝術精神), именно даосская мысль занимает центральное место в китайской эстетике:

Поскольку Лао-цзы и Чжуан-цзы не рассматривали искусство как предмет созерцания, когда я говорю, что сущность того, что они называли Дао, является духом китайского искусства, я должен прояснить два момента. Прежде всего то, что концептуально мы можем использовать только Дао, для определения духа искусства, но мы не можем использовать дух искусства для определения Дао. Поскольку Дао также имеет умозрительное измерение, с точки зрения логики, оно шире, чем искусство. Их Дао имеет предметом жизнь, а не искусство… Другая причина говорить, что сущность Дао является духом искусства, заключается в том, что Дао – высшее выражение искусства. Воплощает дух искусства каждый из нас, но самосознание духа искусства имеет разные уровни; можно ценить и наслаждаться искусством, не становясь художником и не создавая произведения искусства; потому что выражение [бяочу, 表出] и представление [бяосянь, 表現] – это две разные стадии[73].

Сюй не единственный, который отводит даосскому мышлению центральное место в философии китайского искусства. Это предложение также нашло отклик у многих искусствоведов и теоретиков живописи[74]. Если говорить более точно, по аналогии с той ролью, которую трагедия играет в западном искусстве, мы можем понимать живопись шань-шуй как ядро китайского искусства не только по жанру, но и по духу. Живопись шань-шуй – что буквально означает «горы и воды» – возникла в эпоху династий Вэй и Цзин (220–420). Будучи почитаемой в качестве высшего выражения духовного опыта, собственную зрелость и популярность она обрела во времена династии Юань, пройдя к тому времени длительный путь развития и экспериментов с техникой и материалами.

Мой основной мотив в этой книге имеет аналогичный характер: если логику, фундаментальную как для философского, так и для эстетического мышления, мы находим в трагедии, то есть ли схожая логика в живописи шань-шуй? История искусства на Западе характеризуется разрывами и прерывностями, по которым историки могут реконструировать театры трагистской драмы. В истории искусства Китая мы редко видим дискурсы, сосредоточенные на прерывности, но вместо этого мы находим такие дискурсы, где особое значение придается наследованию и сохранению (чуаньчэн, 傳承). В исследованиях, посвященных живописи шань-шуй, например, во всеохватывающей «Истории китайской пейзажной живописи» Чэнь Чуаньси или в книге «Стиль в трансформация: исследования по истории китайской живописи» Ши Шоуцяня можно найти описания переходов от темно-зеленых пейзажей (цинлюй шаньшуй, 青綠山水) к монохромным пейзажам, написанным тушью (шуймо шаньшуй, 水墨山水), от скалистых гор и водопадов на севере к грязевым холмам вдоль берегов рек на юге[75]. Впрочем, эти переходы не воспринимаются как разрывы[76]. Вместо этого мы видим, что все изменения фундаментальным образом наследуются либо от поколения к поколению, либо через несколько поколений.

Представления о времени и истории в древнем Китае отличаются от диалектики chronos и kairos, имевшей место у греков. Часто говорят, что у китайцев было циклическое представление о времени, а у греков – линейное, хотя с этим можно поспорить, если обратиться к греческой классике. Речь идет об энтелехии (ἐντελέχια) разрывов, о том, как прожитое время и само понятие времени соответствует способу описания истории по отношению к разрывам. Современный китайский перевод слова «революция» – это гэмин (革命), понятие, которое уже использовалось в «Туань чжуань» [ «Комментарий высказываний». – Прим. ред.], комментарии к «И цзину» [ «Канон перемен». – Прим. ред.]. Гэ – это то, где встречаются вода и огонь, что неизбежно влечет за собой изменения. Джеймс Легг перевел слово гэмин не как «революция», а как change of appointment [смена мандата. – Прим. ред.]. В самом комментарии мы обнаруживаем:

Небо и Земля производят «смену», и завершается цикл четырех времен года. Тан и У осуществлял «смену» мандата, проявляли Послушность Небу и находили отклик у людей. Вот сколь величественно время «смены»![77]

Изменения следуют воле Неба – высшего морального начала и носителя добра. Понятие гэмин, которое сегодня переводят словом «революция», не подразумевало никакого разрыва, как в случае с kairos. Мы можем утверждать, что из-за отсутствия в Китае трагедии как таковой, мы не наблюдаем и трагистской логики, согласующейся с kairos, из-за чего китайцы ощущают и обретают реальность шире, нежели чем греки. Однако, как я попытаюсь показать в этой книге, такая «восточная мудрость» представляет собой последовательную интерпретацию отношения между моральным и космическим.

Прежде чем мы перейдем к логике шань-шуй, нам придется отказаться от распространенного мнения о том, что живопись шань-шуй подразумевает в первую очередь эскапизм и тесно связана с жизнью отшельников или стилем жизни, описываемым древнеримским понятием otium, которое, к слову, не так давно обрело свое воплощение в таких проектах, как Countryside Рема Колхаса[78]. Нам также следует отказаться от идеи Иоахима Риттера, согласно которой западная пейзажная живопись возникла как компенсация вытеснения птолемеевской картины мира коперниканской[79]. Возвращение к otium или к шань-шуй — это не возвращение к «природе», не эскапизм. Вплоть до III века до н. э. понятие otium описывало время, которое солдаты проводят вне армии, например, у себя на родине, где они могут скрыться от размеренности службы. Эта концепция эволюционировала во втором и первом веках до нашей эры, когда стала означать отказ (negare) от городских дел (negotium)[80]. Это понятие разрабатывалось римскими стоиками, такими как Цицерон и Сенека, которые, в свою очередь, опирались на греческих стоиков, таких как Зенон, Хрисипп и Клеанф. Последние придерживались девиза «жить в согласии с природой», для чего, как говорит Сенека, следует дистанцироваться от городских дел:

Следовательно, если мое восхищение и мои занятия целиком принадлежат природе, значит я живу в согласии с ней. Природа захотела, чтобы я совершал две вещи: занимался деятельностью и вместе с тем освобождал время для созерцания. Обе эти вещи я делаю, поскольку само созерцание подразумевает деятельность[81].

Важно отметить, что otium, или «досуг», как его обычно переводят, означает не побег или восполнение, а скорее образ жизни и практику, позволяющую совершенствоваться. Возможно, стоит развить интерпретацию 68-го письма Сенеки к Луцилию, в котором Сенека предлагал Луцилию не только скрыться от дел, но и скрыться от самого досуга:

Присоединяюсь к твоему решению: скройся от дел; но скрывай и свое безделье… Незачем писать слова «философия» и «покой» на вывеске: назови свое намеренье иначе, скажи «слабость здоровья», в худшем случае – «лень». Похваляться досугом – пустое тщеславие[82].

Сенека предлагает здесь предаться досугу, чтобы не предаваться досугу. Эта фраза в духе дзен ввергает нас в парадокс. Объявить во всеуслышание о своем досуге – это не что иное, как самоуничижение – «пустое тщеславие». Otium не означает компенсации, так как компенсация – понятие экономики, в основе которой лежит логика потребления. Далее в своем письме Сенека объясняет, что otium – это не просто эпикурейское удовольствие, а совершенствование личности:

Ты скажешь: «Как же ты, Сенека, советуешь мне праздность? Ты скатываешься к Эпикуру!» – Я советую тебе праздность, чтобы ты занялся делами, которые величавей и прекрасней ставленных тобою[83].

И даже совсем недвусмысленно:

Досуг без занятий науками – смерть и погребенье заживо[84].

Действительно, это стремление к природе перекликается с возникшими в Китае в III–IV веках поэзией шань-шуй и поэзией тянь-юань (田園, поля и сады)[85], примерами которых является творчество таких поэтов как Се Линъюнь (385–433), Бао Чжао (407–466), и Тао Юаньмин (365–427). Однако необходимо понимать, что для Сенеки жизнь в согласии с природой не обязательно является бегством от общества. Общественная жизнь становится токсичной, когда человек теряет в ней себя. Хайдеггер позже осмыслил этот феномен в «Бытии и времени», использовав понятие «они» (das Man). В одной из глав «Бытия и времени» Хайдеггер ссылается на Сенеку и его понятие заботы, cura, которое отличает смертных от бессмертного бога. Cura означает как «тревожную хлопотливость», так и «тщательность» (Sorgfalt), «преданность» (Hingabe)[86]. Однако мы также должны понимать, что эта дистанцированность от людей не означает изоляцию, равно как и подлинность (Eigentlichkeit) не означает изоляцию. Наоборот, она может быть воплощением здоровой общественной жизни, как пишет Сенека:

Сегодня я свободен не только благодаря самому себе, но и благодаря зрелищу, собравшему всех докучных на состязанье игроков в шары. Никто не ворвется, никто не помешает моему раздумью, и безопасность делает мысли еще смелее. Дверь не стукнет, занавес не будет поднят, можно идти одному, – а это самое необходимое для идущего своим путем к своей цели. Выходит дело, я ни за кем не иду следом? Нет, но я позволяю себе кое-что и придумать, и изменить, и отбросить. Я не раб предшественников, а единомышленник[87].

Логика здесь в том, что, посвятив себя общественной жизни, человек может потерять себя и от этого стать хуже. Это было бы скорее вредно, чем полезно для общества. Здесь действует следующий принцип: если человек ведет себя подобающе, заботясь о своей жизни, это будет способствовать благополучию общества – об этом и сказал Сократ Алкивиаду, когда последний спросил об искусстве управления полисом.

Как теряющий свои лучшие качества наносит вряд не только себе, но всем, кому, совершенствуясь, мог бы принести пользу, так и улучшающий себя помогает другим уже тем, что готовит полезное для них в будущем[88].

Таким образом, мы видим, что otium на самом деле не бегство, а скорее «органический» образ жизни, ориентированный на изначальную гармонию между личным и коллективным; образ жизни, который предполагает, что общее благо вытекает из личного. Увы, возврат в деревню или к пейзажной живописи далек от логики компенсации. В исследовательской литературе о китайской поэзии шань-шуй и тянь-юань это возвращение часто описывают как бегство от мирской жизни, и объясняют его усталостью поэтов от житейских дел и их неудавшейся карьерой в политике. По этой причине шань-шуй и тянь-юань часто понимают как бегство к отшельничеству. Многие китайские старшеклассники изучают стихотворение Тао Юаньмина «Возвратился к садам и полям» (歸園田居其一), которое служит этому примером:

С самой юности чужды мне созвучия шумного мира,

От рожденья люблю я этих гор и холмов простоту.

Я попал по ошибке в пылью жизни покрытые сети,

В суету их мирскую – мне исполнилось тридцать тогда.

Даже птица в неволе затоскует по старому лесу,

Даже рыба в запруде не забудет родного ручья.

Целину распахал я на далекой окраине южной,

Верный страсти немудрой, воротился к садам и полям.

Вся усадьба составит десять му или больше немногим,

Дом, соломою крытый, восемь-девять покоев вместит.

Ива с вязом в соседстве тень за домом на крышу бросают,

Слива с персиком рядом вход в мой дом закрывают листвой.

Где-то в далях туманных утопают людские селенья,

Темной мягкой завесой расстилается дым деревень.

Громко лает собака в глубине переулка глухого,

И петух распевает среди веток, на тут взгромоздясь.

Во дворе, как и в доме, ни пылинки от внешнего мира,

Пустота моих комнат бережет тишину и покой.

Как я долго, однако, прожил узником в запертой клетке

И теперь лишь обратно к первозданной свободе пришел[89].

Однако нам следует отбросить этот стереотип о шань-шуй не только потому, что шань-шуй и тянь-юань – это два совершенно разных жанра, но и потому, что он не позволяет увидеть, что основополагающим вопросом шань-шуй является не нигилистическое небытие, а воспитание чувственности. Познавший жизнь и мудрость – это не тот, кто сбегает. Для сбежавшего собственное существование зависит от хрупкой связи с другим, как писал Сенека в письме к Луцилию:

Кто бежит от дел и людей, неудачливый в своих желаниях и этим изгнанный прочь, кто не может видеть других более удачливыми, кто прячется из трусости, словно робкое и ленивое животное, тот живет не ради себя, а – куда позорнее! – ради чрева, сна и похоти[90].

Бегство вовсе не означает, что человек познал жизнь. Напротив, он не умеет жить из-за растущего социального и политического отчуждения, как это происходит в нашем современном мире. В этом же состоит и отличие основанной на полноте любви философа к себе от любви к себе того, чье существование основано на недостатке и отрицании.

То же самое касается некоторых современных авторов, которые хотят понять живопись шань-шуй через часто встречающиеся на картинах фигуры рыбаков и лесорубов (юй цяо, 漁樵). Такие авторы заявляют, что именно эти две фигуры воплощают дух шань-шуй и являются – более, чем кто-либо другой – истинными философами, познавшими основания человеческой цивилизации. Хотя это толкование и нельзя назвать неверным, такое прочтение легко становится жертвой герметизма, согласно которому дух шань-шуй недоступен современному человеку, т. к. в нынешней городской жизни не может быть тех же вод и тех же гор, которые наблюдали изображенные в шань-шуй рыбаки и лесорубы.

Моя задача состоит не в обосновании той или иной формы герметизма, а скорее в том, чтобы рассмотреть шань-шуй как космотехнику и осмыслить значение духа шань-шуй сегодня. Подобное осмысление, в сущности, является ахронологической реорганизацией прошлого, настоящего и будущего, призванной противостоять их ограничениям. Это то, в чем мы должны упражняться ради самой возможности мыслить.

§ 4. Даосская и трагистская космотехника

В какой степени мой проект отличается от множества отличных работ об истории живописи шань-шуй, ее культуре и ее философии? Из-за отсутствия соответствующей подготовки в области истории искусства я не могу создать такие же образцовые вымыслы (в смысле Анри Бергсона), какие создали Джеймс Кэхилл и другие историки в своих исчерпывающих исследованиях стилистических особенностей живописи Ма Юаня, Шитао и других. Я не буду сравнивать живопись Северной династии Сун с Ренессансом, живопись династии Мин – с барокко, так как это было бы бесполезным занятием. В мою задачу также не входит и изучение того, как художники Нового времени, такие как Сюй Бэйхун (1895–1953), Линь Фэнмянь (1900–1991) и У Гуаньчжун (1919–2010), соединили живопись шань-шуй с западной живописью.

Несмотря на то, что сегодня имеются отличные исследования на указанные темы, многие до сих пор рассматривают шань-шуй как Gestaltung[91], как жанр живописи и эстетическое мышление, которое практически атемпорально[92]. Существуют различные способы составления анамнеза, одним из которых является историческое описание, а другим – художественный вымысел. В этой книге я попытаюсь предложить, с одной стороны, анамнез, в котором я надеюсь провести философское изложение логики шань-шуй, а с другой – анамнез, в котором я представлю эстетическое мышление, соответствующее нашему текущему технологическому развитию. Я ориентируюсь на будущее. Будущее – это не проекция прошлого или настоящего, а то, что служит радикальному пересмотру их обоих в равной степени.

В главах 2 и 3 я подробно опишу логику сюань, в чем я буду опираться на своеобразное прочтение «Дао дэ цзина» и комментария Ван Би к нему, а также на более современных философов, таких как Моу Цзунсань (牟 三, 1909–1985) и Нисида Китаро (西田幾多郎, 1879–1945). Мое прочтение во многом отталкивается от исследования нелинейной рекурсивной логики и органического мышления, которое я изложил в своей предыдущей книге «Рекурсивность и контингентность», где я намеренно ограничился западной традицией от Лейбница до XX века. В настоящей работе я продолжаю решать ту же задачу, но теперь я расширю область исследования, чтобы затронуть восточные традиции и их возможный вклад. Трагистское и даосское мышление объединяет нелинейность, но между ними есть и фундаментальные различия, которые лежат в основе различий между даосской и трагистской космотехниками.

Еще до эпохи династий Вэй и Цзинь[93] конфуцианец Дун Чжуншу (董仲舒, 179–104 гг. до н. э.) утвердил конфуцианство в качестве не просто доминирующей, но единственно-возможной формы политической мысли династии Хань, затмив и ослабив другие школы. Падение династии Хань привело к кризису легитимности конфуцианской мысли как главенствующей политической философии. В эпоху Вэй – Цзинь мы можем наблюдать, как даосское мышление соперничало с конфуцианством. В то же время именно благодаря этому соперничеству некоторые мыслители пытались примирить даосизм и конфуцианство, к чему я вернусь в главе 2.

Эпоха династий Вэй и Цзинь – это также то время, когда в Китае начал распространяться буддизм, а мыслители начали осваивать буддийские идеи, используя, однако, даосскую терминологию. Именно на этом фоне возникли живопись и поэзия шань-шуй. И возникли они не только как эстетика, но и, подобно греческой трагедии, как форма мысли, пронизывающая общественную, политическую, экономическую и эстетическую жизнь. Я не утверждаю, что живопись шань-шуй уже достигла своей зрелости в эпоху Вэй – Цзинь. Ведь в живописи, существовавшей до династии Тан[94], человеческие фигуры, горы и деревья не пропорциональны друг другу: например, человек может казаться одного размера с горой или деревом[95]. Скорее, я предполагаю, что логика сюань, или даосское мышление в целом, стала преимущественной модальностью эстетического мышления и основой художественного творчества именно в этот период. Сюй Фугуань утверждал, что формирование мышления шань-шуй основано на даосизме: в работе «Дух китайского искусства» он пишет, что идеи Лао-цзы и Чжуан-цзы (или даосское мышление в целом) являются сущностью живописи шань-шуй:

Живопись шань-шуй, составляющая основу китайского искусства, достигнув определенного уровня, часто невольно становится созвучной «духу» Чжуан-цзы. Можно даже сказать, что китайская живопись шань-шуй является неожиданным продуктом духа Чжуан-цзы[96].

Давайте рассмотрим тезис Сюя и разовьем его, чтобы описать логику, присущую даосскому мышлению и живописи шань-шуй, так как по сей день она остается непроясненной. Несмотря на то, что Лао-цзы и Чжуан-цзы не говорили об искусстве в явном виде, их жизненная философия и – что даже более важно – сама логика, присущая даосской классике, получили последующее развитие у теоретиков сюань в эпоху Вэй – Цзинь и в дальнейшем остались неотъемлемой составляющей воспитания чувственности в Китае. Оглядываясь назад, можно сказать, что коллега Сюя, величайший новый конфуцианец XX века Моу Цзунсань, вероятно, продвинулся в этом гораздо дальше, акцентировав внимание на вопросе логики (которая все еще не достигла той ясности, которой заслуживает) и утверждая, что китайская философия сосредоточена на совершенствовании интеллектуального созерцания [intellectual intuition[97]. – Прим. ред.] в кантовском смысле. Это один из самых интересных, систематических, но также и спорных тезисов в работе Моу, и он заслуживает дальнейшего изучения. Вышеуказанное интеллектуальное созерцание также является и способом дополнения чувств.

Вспомним Бенедетто Кроче, который настаивал на понимании искусства как интуиции. Кроче утверждал, что интуиция как определение искусства включает в себя и ряд отрицаний. Вот эти четыре отрицания: (1) интуиция не реальна, поскольку она не есть физический факт; (2) интуиция есть нечто теоретическое, а не утилитарное; (3) интуиция не является моральным актом; (4) интуиция не производит концептуального знания[98]. Однако эти отрицания, как стремился показать Кроче, являются ложными дуалистическими разделениями, которые, в действительности, уже включены в его концепцию искусства. Акцент Кроче на интуиции нашел отклик у его современников, в том числе у Бергсона. Так и мы на протяжении всей этой книги будем более системно рассматривать интуицию и ее отношение к искусству.

Кроме того, через концепцию интуиции также преодолевается противопоставление частного и всеобщего, так как через индивидуальное произведение искусства (частное) становится средством доступа к бесконечному (всеобщему). Если мы хотим последовать за Кроче, то нам необходимо проанализировать данное Моу Цзунсанем определение интеллектуального созерцания как средства доступа к реальному. Вслед за Джозефом Нидэмом мы переведем это средство доступа к реальному, т. е. ганьин (感應)[99] как резонанс. Потенциал к резонансу как с нечеловеческими существами, так и космосом в целом потенциально существует в каждом, но именно через изучение и размышление над классикой можно развить способность проникать в порядок вещей. Такое проникновение является не только пониманием физических законов, но и формой познания, посредством которой можно ощутить отношение между космосом и моралью.

В «Вопросе о технике в Китае» я разработал концепцию космотехники, чтобы показать, что не существует одной всеобщей и однородной техники, и поэтому нам, скорее, необходимо заново открыть разнообразные виды космотехник и описать их с исторической и философской точек зрения. Я дал предварительное определение космотехнике как слиянию морального порядка и космического порядка посредством технической деятельности. Однако это определение требует дальнейшего уточнения: например, следует охарактеризовать категории, о которых мы говорим: моральный и космический порядки, а также сам процесс слияния. Я называю это космотехникой, потому что убежден, что «космос» означает не пространство за пределами атмосферы Земли, а, наоборот, локальность. Каждая культура имеет свою собственную космологию, которая является продуктом ее собственной географии и воображения людей, принадлежащих к ней. Космологии – это не сугубо научные теории о космосе, как, например, астрофизика, а нечто встроенное в повседневную жизнь, и определяющее наше отношение к другим людям, нелюдям, природным ресурсам и окружающей среде в целом. Астрофизика, распространившаяся в ходе колонизации, произвела переворот в традиционных и местных космологиях, как и во всех связанных с ними мифологиях.

Однако вместо того, чтобы воспринимать этот разрыв между астрофизикой и космологией как само собой разумеющийся результат научного прогресса, нам его еще предстоит осмыслить. Главное наблюдение заключается в том, что эти космологии содержат в себе способы познания и бытия, поэтому их нельзя просто отвергнуть из-за того, что они не соответствуют современным научным теориям. Безусловно, от некоторых суеверных и иллюзорных элементов необходимо отказаться, но космологии гораздо богаче таких устаревших верований. Вместо того, чтобы рассматривать их как нечто, ушедшее в прошлое, или замененное чем-то другим, мы можем подойти к ним иным способом: заставив мышление индивидуализироваться перед лицом таких несовместимостей. Это то, что мы сегодня можем назвать задачей мышления.

Я попытался показать вездесущность космоса в китайской космотехнике: как в конфуцианстве и в даосизме, так и в общественной и политической жизни. Специфика космического порядка и морального порядка варьируется от одной культуры к другой, как варьируется и динамическое отношение между ними, иными словами, их «слияние». Китайское понимание морали отличается от греческого. Мораль в китайской мысли – это признание доброты Неба и Земли, поскольку они порождают десять тысяч вещей[100], а этика в греческой трагедии – это борьба между общественным и частным, богами и смертными. Это существенное фундаментальное различие порождает разные виды космотехники.

Если согласиться с тем, что древние греки задавались вопросом о Бытии, то в целом можно сказать, что даосы задаются вопросом о Дао. Мне кажется, что и бытие, и Дао относятся к понятию Неизвестного. Неизвестное – это то, что не может быть объективно продемонстрировано, но остается значимым для конструирования планов непротиворечия. Оставаясь неизвестным, оно очерчивает важную роль в духовной жизни. Также по этой причине оно служит первоосновой (Urgrund) и безосновностью (Ungrund). Бог также принадлежит к этой категории, и именно через благоговение (Andacht) перед Богом христиане конструируют план непротиворечия для своей этической и политической жизни, независящий от того, насколько критически мы хотим относиться к религии. Иисус Христос, как одна из самых загадочных, но конкретных фигур в христианской религии, является еще одним неизвестным, который своей смертью и страданиями воссоединяет Бога и людей веры, создавая новый план непротиворечия, основанный на христианской всеобщей любви. Греческое понятие Бытия нельзя отождествлять ни с христианским Богом, ни с китайским Дао, поскольку объекты философского вопрошания всегда тесно связаны с локальной и исторической психологией и гносеологией.

Мы знаем, что со времен Платона вопрос о бытии понимался как постижение eidos, пребывающего в идеальном мире, отделенном от человеческой реальности. Эмпиризм Аристотеля смешает вопрошание от идеального eidos к morphe. Здесь Аристотель действует, основываясь на том же наборе регистров, что и при выстраивании оппозиции платоновской критике трагедии. Появление этого метафизического понимания Бытия для Хайдеггера выступает как начало падения западной философии, начало забвения Бытия (Seinsvergessenheit), которое развертывается как история западной техники.

В книге «Великий образ не имеет формы, или Через живопись – к не-объекту» Франсуа Жюльен отмечал, что китайцы не уделяли особого внимания вопросу формы, потому что вопрос бытия не является центральным для китайской мысли. Другими словами, китайская мысль не онтологична, и поэтому именно через китайскую философию он предлагает деонтологизацию Запада. Весьма спекулятивно Жюльен в книге «Невозможная нагота» предполагает, что отсутствие наготы как сюжета в китайской живописи можно объяснить тем, что форма, как нечто, схватывающее сущность бытия, не считается в ней высшим выражением искусства. Наблюдение Жюльена было также подтверждено рядом философов, среди которых был Моу Цзунсань[101]. Пытаясь вписать четыре причины Аристотеля в контуры китайской философии, Моу пришел к выводу, что в китайской мысли нет места для формальной и материальной причины. В ней можно помыслить только движущую и целевую причины, которые обозначаются как цянь (乾, Небо) и кунь (坤, Земля), первыми двумя гексаграммами «И цзина»[102].

В главе 2 я попытаюсь систематически описать логику сюань. Сюань – это рекурсивное мышление, но не трагистское, а даосское. Такое сравнение двух рекурсивных форм может показать некоторое родство между ними, и именно по этой причине Нидэм поместил китайскую мысль, натурфилософию Шеллинга и диалектику Гегеля в одну категорию с организменным мышлением. Это жестоко, но, подобно эротической любви, мышление может стать совершенно чуждым своему объекту в том месте, где оно якобы достигает высшей близости с последним. А пока можно сказать, что вместо формы китайцы постигают Дао, которое не является ни бытием, ни ничто.

В несколько ином контексте основатель киотской школы Нисида Китаро однажды отметил, что философское вопрошание на Западе отталкивается от бытия, а на Востоке – от ничто[103]. Обратим внимание, что категория ничто здесь двусмысленна, поскольку ничто в даосизме отличается от ничто в японском буддизме, которое также отличается от nihil в западной мысли. Мы вернемся к Нисиде в главе 3, а пока можем сказать, что Дао – это ни бытие, ни ничто, поскольку китайцы не разработали «принцип противоречия» в том виде, в котором это сделали греки (за исключением логической Школы имен, мин цзя, 名家).

Я упомянул в начале введения, что Вернан, отвечая Жаку Жерне на вопрос об отсутствии в Китае чего-либо подобного греческой трагедии, отметил отсутствие в Китае таких оппозиций, как человек – боги, невидимое – видимое, вечное – смертное, постоянное – изменчивое, могущественное – бессильное, чистое – смешанное, определенное – неопределенное. У меня есть серьезные сомнения в том, что это утверждение верно, поскольку, если мы посмотрим на «Дао дэ цзин» Лао-цзы, то увидим, что каждый из его восьмидесяти одного чжана полон противоположностей.

Для даоса противоположности от самых абстрактных до самых конкретных вездесущи, что выражено в словах «Возвращение [в противоположное». – Прим. ред.] – это действие Дао» (фань чжэ дао чжи дун, 反者道之動)[104]. Дело не в том, что отсутствуют противоположности, а скорее в том, что отсутствуют противоречия. Хотя противоположенность и присутствует, вместо прерывистости (то есть противоречия) наблюдается непрерывность. Непрерывность такого рода занимает центральное место в логике сюань. Здесь мы назовем ее оппозиционной непрерывностью.

Мы можем сказать, что, хотя в Древней Греции и в Китае противоположности были необходимы для логики (и космологии), способы разрешения этих противоположностей в этих культурах отличны. Поэтому само понятие свободы и способ достижения свободы – конечной возможности разрешения противоположностей и противоречий – у этих культур также различаются. Эстетическое мышление – это прежде всего стремление к такому разрешению, которое мы находим и в трагедии, и в живописи шань-шуй. В греческой трагедии противоречие должно быть преодолено волевым действием героя, и именно эта воля и храбрость наделяют его и ее статусом кого-то среднего между смертными и бессмертными. Это преодоление возвышенно, а потому и жестоко. Это то самое преодоление страдания через утверждение страдания как необходимости, которое мы видели у Шеллинга, и которое Ницше позднее назовет смехом Заратустры. Смех Заратустры – это самопреодоление трагического героя, этот смех превосходит оппозицию свободы и судьбы. В отличие от диалектики Гегеля, ищущей примирения как достижения органической общности (минуя диалектику господина и раба и переходя, например, к государственной и нравственной жизни), Заратустра возвышается над противоречием как пределом и не ищет примирения.

Согласно даосскому мышлению, если где-то имеет место противоречие, это не означает что две его стороны необходимо примирять, поскольку противоречие – это проявление Дао. Дао – это не бытие и не ничто, а скорее способ постижения отношения между бытием и ничто как оппозиционной непрерывности и единства. То, что раскрывается для взора в живописи шань-шуй, является не возвышенным, а является скорее возвращением к земле через растворение субъекта, что перекликается с шопенгауэровским описанием субъекта, теряющего себя в объекте: «[мы] забываем свою индивидуальность, свою волю и остаемся лишь в качестве чистого субъекта, ясного зеркала объекта»[105].

Рассуждение Шопенгауэра об отношении между субъектом и произведением искусства основано на «европейско-буддийской» интерпретации кантовского понятия «бескорыстия» или «незаинтересованного удовольствия» в его аналитике прекрасного и возвышенного. Молодой Нисида до публикации своей первой книги «Исследование блага» (1911) тоже трактовал кантовское «незаинтересованное удовольствие» в «японско-буддийском» духе, связав его с понятием японского буддизма муга (無我, не-я, самоотрицание)[106]. Легко запутаться, если достаточно тщательно не изучить эти различные средства доступа, которые, можно сказать, сходятся в общей категории, называемой «незаинтересованное удовольствие». Мы попытаемся подробно охарактеризовать средства доступа к живописи шань-шуй в главе 2 и главе 3.

Возвышенное в западном искусстве – это прежде всего форма ошеломления или потрясения, как, например, в картинах У. Тёрнера, которые заставляют субъекта преодолеть потрясение путем признания собственной свободы. Природа здесь используется (gebraucht), согласно Канту, чтобы служить осознанию человеческой свободы, преодолевая потрясение, которое когнитивные способности не в состоянии охватить. При этом человек как субъект больше не подавляется природой, но преодолевает потрясение посредством созерцания, вызывая в себе чувство уважения (Achtung).

В китайской живописи нет всепоглащающей природы, а есть скорее умеренность. Эта умеренность (в отличие от любви в романтической живописи, описанной Гегелем) обладает силой растворять субъекта, рекурсивно забрасывая его в более широкие реальности, которые позволяют субъекту осознать собственную незначительность и осознать свое существование не в качестве хозяина природы, а скорее в качестве части Дао. Растворение означает не исчезновение или отрицание, а скорее становление-незначительным. Это также знаменует момент, когда человек перестает воспринимать пейзаж как объект – в буквальном смысле, как нечто, что может быть объективно познано субъектом.

Если хочется связать живопись шань-шуй с понятием катарсиса и очищением разума, то нужно, по крайней мере, иметь в виду, что прославление героя в этой живописи не производит никакого очищающего эффекта, поскольку протагонист в шань-шуй никогда не является героем. Как упоминалось ранее, в этой живописи мы встречаем лесорубов и рыбаков, которые знают о том, как жить в гармонии больше, чем литераторы[107]; или встречаем тех же литераторов читающими и играющими в шахматы в горах. Это еще одна разновидность воспитания чувственности, в которой отношения человека к другим существам и космосу сильно отличаются от подобных отношений в греческой трагедии. В живописи шань-шуй поиск смысла существования не позиционируется ни как вызов или противостояние человека и природы, ни как вопрос эроса в смысле желания недоступного объекта платонической любви. Поиск смысла существования – это, скорее, освобождение себя. Однако в отличие от ницшеанского субъекта, который выходит за пределы человеческого, это освобождение делает субъекта незначительным, чтобы привести его к гармонии с другими существами.

Живопись шань-шуй, сменив живопись литераторов династии Сун, стала доминирующей формой живописи, поскольку она функционирует как непосредственное напоминание о чувственности, которая подавляется в прагматичной политической и общественной жизни. Политика должна оставлять место для социальной и эстетической жизни, основанной на радости, связанной в первую очередь не с материальным изобилием, а скорее с тем, что конфуцианцы Сун называли «радостью Конфуция и Янь Хуэя» (кун янь лэ чу, 孔顏樂處). Янь Хуэй был учеником Конфуция и любимцем учителя: «О как мудр Хуэй! Он довольствуется одной чашкой риса и утоляет жажду ковшом из тыквенной коры, живет в ветхой лачуге. Другие не вынесли бы таких лишений, а он всегда доволен. О как мудр Хуэй!»[108] Как человек, знающий, что такое счастье, Янь Хуэй ведет себя согласно ли (ритуал) и действует согласно жэнь (человечность, 仁). В седьмой главе «Лунь юя» Конфуций снова восхищается Янь Хуэем: «Есть грубую пищу, пить воду, спать головой на согнутом локте – во всем этом тоже есть радость. По мне, богатство и знатность, полученные нечестно, как мимолетные облака»[109].

Счастье Конфуция и Янь Хуэя было центральной максимой сунского неоконфуцианского самосовершенствования, перешедшей от Чжоу Дуньи (1017–1073) к братьям Чэн. Это представление о счастье основано не только на самоограничении, но и на признании человеческой конечности и необходимости прислушиваться и действовать в соответствии с резонансом между Небом и Землей. Это перекликается с тем, что Чжуан-цзы говорит в главе под названием «Как все уравнивается» об отношениях между знанием и жизнью: «В целом мире нет ничего больше кончика осенней паутинки, а гора Тайшань мала. Никто не жил дольше умершего в младенчестве, а Пэнцзу умер в юном возрасте. Небо и земля живут совместно со мной, вся тьма вещей составляет со мной одно»[110]. Первые два предложения предполагают, что не существует никаких «больше» или «дольше», поскольку все измерения могут быть только относительными. Только осознав это, мы можем понять, что человек живет среди десяти тысяч вещей и сам является частью десяти тысяч вещей как чего-то целого.

Возможно, мы рискуем упростить как трагистское, так и даосское мышление, изображая их как что-то контрастирующее друг с другом, но крайне важно признать различия, чтобы задуматься над вопросом о разнообразии как возможности для движения вперед. В противном случае мы обречены воплотить поговорку «ночью все кошки серы», но применительно к теориям в нашем случае. Что здесь означает «движение вперед»? Это значит, что и искусство, и философия должны отреагировать на кризис своей эпохи, чтобы превратить кризис в возможность или революционное открытие. В этом также заключается и роль критики. Понятие критики, которое я хочу здесь использовать, близко к кантовскому, а именно: выявление условий возможности (или установление пределов). Однако мы также имеем дело с выходом за пределы возможного – к вопросу о невозможном, которое, в свою очередь, не обязательно является объектом желания, а скорее – радикальной открытостью неизвестному.

§ 5. Опережение рекурсивных машин

Каково отношение между искусством и техникой? Для греков technē означает и «искусство», и «техника», поэтому для Хайдеггера греческое происхождение искусства и техники дает возможность раскрыть Бытие из его самосокрытия, чтобы позволить человеческому Dasein обрести его. Обретать его – не значит схватывать его как объект, подобный кантианскому объекту опыта, а скорее переживать его, не объективируя. Греческое понятие истины, aletheia, – это не логическая истина, а скорее просвет, через который просматривается непостижимое. Кантовское понятие прекрасного близко к этому значению, и «Критика способности суждения» действительно является наиболее важной его работой не только потому, что она соединяет первую и вторую критики, но и потому, что она развивает идеи, которые не могут быть объективно продемонстрированы, но могут быть субъективно поняты.

Сегодня разговоры об «искусстве и технологиях» становятся все более распространенными, но что здесь значит «и»? Ретроспективно мы знаем, что искусство модерна отчасти было ответом на появление фотографии – после того, как Поль Деларош впервые увидел дагерротип в 1830-х годах, он заявил, что живопись мертва. Импрессионизм конкурировал с фотографией, с помощью многообразия техник мазка запечатлевая на холсте живой зрительный опыт, который не смогла бы передать ни одна камера. В Восточной Азии японский историк Омура Сэйгай (大村西崖, 1868–1927) в свете механистического вызова, брошенного фотографией, предложил возродить «живопись литераторов» [вэнь жэнь хуа[111], 文人畫. – Прим. ред.], или бундзинга, как ее называют на японском языке. Его статья 1921 года «Возрождение живописи литераторов» (文人畫の復興) была принята с восхищением, переведена известным китайским художником Чэнь Хэнкэ (陳衡恪, 1876–1923) и включена в его труд «Исследование китайской живописи литераторов»[112].

Возрождение «живописи литераторов» происходило со смешанными чувствами, отчасти из-за конфликта ценностей и культур между Востоком и Западом, но также – и это часто не принимают в расчет – потому что оно стало реакцией и сопротивлением эпохе технической воспроизводимости искусства, обозначая, как пишут Омура и Чэнь, четкую грань между живописью и фотографией. «Живопись литераторов» – в той мере, в какой она не стремится к миметическому реализму – сама по себе уже отличается от фотографии, которая фиксирует детали и проживаемый опыт. Сегодня эта разница не кажется существенной не только потому, что фотография стала частью институционального искусства, но и потому, что фотография уже не бросает такого вызова художественному творчеству, как это было во времена, когда живопись была главной формой изобразительного искусства. Кроме того, живопись литераторов, возродившись, так и не получила более глубокого понимания и развития, так как была вскоре поглощена институциализированной живописью, национализмом и культурным эссенциализмом. Тем не менее, это возрождение по-прежнему служит свидетельством встречи и противостояния искусства и технологий в различных культурных контекстах. Действительно, «и» в «искусстве и технологиях» в наше время имеет совсем другое значение.

Сегодня, когда мы говорим «искусство и технологии», мы имеем в виду глобальное искусство и цифровые технологии, а союз «и» подразумевает искусство, которое использует технологии. Но что здесь означает «использовать»? Означает ли это, что искусство присваивает технику или делает ее своим инструментом, как мы видим в работах, использующих дополненную и виртуальную реальность? Или, может быть, если говорить на квазихайдеггеровском языке, искусство вновь открывает вопрос о Бытии как Неизвестном?[113] Здесь мы должны повторить, что вопрошание о Неизвестном, или Бытии, для Хайдеггера является попыткой заново открыть вопрос о технике и локальности. Вопрос о технике в этом смысле подразумевает, что искусство тоже может раскрывать потенциал техники, обеспечивая техноразнообразию представление. Вопрос же о локальности подразумевает следующее: если мы предварительно согласны с Нисидой в том, что философия Запада основывается на бытии, а философия Востока – на ничто, то повторное открытие вопроса о неизвестном с помощью техники утверждает неустранимое различие множественности способов мышления (эстетического, технического, морального, философского и т. д.) в различных культурах и на различных территориях

Перед тем, как попытаться пере-присвоить современную технику, сущностью которой является постав (Gestell), мы должны сначала исследовать статус машин в современном мире. Для этого нам придется пройти через историю медиатехнологий, начиная с фотографии. В «Рекурсивности и контингентности» я попытался показать, что нынешнее понимание техники часто ошибочно ограничивается представлением о машинах, свойственным XVIII и XIX векам, когда их воспринимали как однотипные и повторяющие одни и те же действия автоматы – это мы находим в описаниях Карлом Марксом машин на манчестерских фабриках. К концу XVIII века против концепции механизма была выдвинута концепция организма, и наиболее важную философскую дискуссию на эту тему начинает Кант в своей «Критике способности суждения».

Кантовская «Критика способности суждения» закладывает то, что я называю органическим условием философствования. Смысл его в том, что философия, если она вообще хочет существовать, должна стать органической. Этот эпистемологический разрыв между картезианским механицизмом и кантианским органицизмом дал новую жизнь философии, которую мы можем наблюдать у романтиков и посткантианцев. Эта органическая форма мышления сохраняется и в начале XX века, особенно в работах Альфреда Норта Уайтхеда и Анри Бергсона, чья философия организма перекликается с критикой индустриализма и механизации в XIX веке. Органицизм стал заметен в XX веке, проявив себя в теории систем, философии процессов и, что наиболее важно, в кибернетике. В 1948 году книга Норберта Винера «Кибернетика, или управление и связь в животном и машине», похоже, провозгласила конец оппозиции между машиной и организмом. В первой главе, которая называется «Ньютоново и бергсоново время», Винер показывает, что

современный автомат существует в таком же бергсоновом времени, как и живой организм. Поэтому соображения Бергсона о том, что деятельность живого организма по существу отлична от деятельности автомата этого типа, необоснованы… По существу, весь спор между механицистами и виталистами можно отложить в архив плохо сформулированных вопросов[114].

Конечно, можно утверждать, что витализм и органицизм – это разные вещи, как это делали многие биологи, в том числе Нидэм, однако оба явления указывают на ту же самую оппозицию между машиной и организмом. Винер, утверждая, что кибернетика преодолела эту оппозицию, имеет в виду, что кибернетические машины стали способны ассимилировать поведение биологических организмов. Логика кибернетики может быть перенесена далеко за пределы теории машин. И действительно, в кибернетике второго порядка она использовалась для анализа почти всех областей знания. Стоит, в частности, отметить ее применение в теории систем Никласа Лумана и Хайнца фон Фёрстера. Если серьезно отнестись к утверждению Винера, то можно сказать, что кибернетическое мышление обусловило все технологическое развитие в последние десятилетия.

Мы приходим к двум возможным выводам о статусе машин в современном мире. Во-первых, цифровые кибернетические машины становятся органическими, что в значительной мере контрастирует с машинами XVIII и XIX веков[115]. Во-вторых, эти машины являются уже не отдельными автономными машинами, а являются гигантскими системами: банковские системы, социальные сети, системы социального кредита, умные города и т. д. Необходимо провести философское исследование, чтобы понять суть нашего сегодняшнего представления о машинах и увидеть, что поставлено на карту. Этот новый статус машин имеет своим следствием, во-первых, то, что дуалистическая логика антитезы между организмом и машиной, субъектом и объектом, животным и средой уже преодолена рекурсивными операциями: обратной связью, структурным сопряжением и т. д. Во-вторых, органическое становление машин находится в процессе создания новой тотальности за счет возрастающей по экспоненте силы связей и алгоритмов.

Вспомним, что к концу XVIII века Шеллинг и Шиллер в числе прочих хотели преодолеть выражающийся как в законах природы, так и в законах государства постав механического с помощью органического, которое затем становится идеальной моделью как трагического для Шеллинга, так побуждением к игре для Шиллера. Можно даже сказать, что шеллинговская философия трагедии стала возможной потому, что органическое стало условием философствования как разрыва с механизмом, а трагическое искусство представляло собой «органическую форму» (или даже Urform[116]), выходящую за пределы механических форм. Если со времен Шеллинга и вплоть до XX века эта органическая форма торжествовала в эмбриологии, философии и даже в китаеведении, то в полной мере освоена и, что еще важнее, реализована она была в кибернетике. И если кибернетика претендует на овладение органической формой, которое позволит ей преодолеть различие между машиной и организмом, субъектом и объектом, то оппозиция машины и организма, дающая жизнь философии трагедии, должна быть переосмыслена или даже заново изобретена в свете современной кибернетики. Стоит отметить, что Хайдеггер в своем понимании кибернетики рассматривает органическое как механистически-технический триумф Нового времени над природой[117]. Его усилия можно считать выходом за рамки постава органицизма. Подробнее мы остановимся на этом вопросе в главе 1.

Бернар Стиглер представляется мне одним из самых значительных для нашего времени мыслителей-трагистов в области техники. Повторим, трагистский в нашей работе – это преодолевающий случайность как катастрофу путем утверждения ее как необходимости. В работах Стиглера техника обретает свой высший терапевтический смысл и воссоединяется с трагистским духом древних греков. Сегодня исследователи техники крайне редко рассматривают ее в подобном ключе, концентрируясь вместо этого на этике, как будто это единственное, на что способна философия. Кроме того, через трагистское прочтение мы можем оправдать Прометея, которому пришлось исправлять ошибку своего брата Эпиметея (который наделив умениями животных, забыл наделить ими людей) и украсть огонь у олимпийских богов. Случайность, произошедшая с его братом по неведению и забывчивости, должна была стать необходимостью. Эсхил описывает Прометея как трагического героя, который предпочел встать на сторону смертных, а не олимпийских богов. Его наказали за эту гамартию – привязали к скале и обрекли на то, чтобы орел каждый день поедал его печень – и тем самым признали его предназначение: освободить греческий Dasein через огонь, символ техники.

Прометей: Меня увидев, даже недруг сжалится.

Предводительница хора: Ни в чем ты больше не был виноват? Скажи.

Прометей: Еще у смертных отнял дар предвиденья.

Предводительница хора: Каким лекарством эту ты пресек болезнь?

Прометей: Я их слепыми наделил надеждами.

Предводительница хора: Благодеянье это, и немалое.

Прометей: Вдобавок я же и огонь доставил им.

Предводительница хора: И пламенем владеют те, чей век – как день?

Прометей: Оно научит их искусствам всяческим[118].

Огонь – первая техника, вне зависимости от того, был он дарован либо Прометеем, либо иными мифологическими фигурами в других культурах. Однако огонь Прометея – не просто техника, а прежде всего символ бунта[119]. Согласно мифам, пересказанным Протагором в диалоге Платона, человеческое существо лишено качеств до того, как приобретет с помощью огня те навыки, которые не являются врожденными. Точно так же современные технологии должны быть, с одной стороны, подвергнуты критике, а с другой – утверждены в качестве необходимости по умолчанию, благодаря которой философия может продолжать свое существование. Стиглер называет это случайное или контингентное событие квазипричиной. Например, болезнь – это квазипричина, по которой Ницше стал философом. По законам природы сам факт болезни – это не причина тому, чтобы стать философом: большинство людей с психическими заболеваниями ими не становятся. В то же время для Ницше болезнь стала преобразующей силой, формирующей своеобразие его мысли. Другими словами, как и Заратустра, Ницше утверждает свою болезнь в качестве квазипричины, благодаря которой он может спросить в Ecce Homo: «почему я так умен», «почему я пишу такие хорошие книги», «почему я судьба»[120]. Однако этот ницшеанский подход – только начало для преодоления современной техники, потому что Ницше еще не ставит вопрос о том, как именно ее преодолеть.

Рассматривая многообразие художественного опыта, мы, вероятно, захотим спросить, как реагируют на современные технические условия другие виды опыта, такие как дух живописи шань-шуй, которая является ключевой темой этой книги. В книге «Рекурсивность и контингентность» я писал о том, как Нидэм справился с двусмысленностью органицизма, относя его, с одной стороны, к ответвлению современной биологии (например, школе органицизма, особенно Уайтхеду, биологам, таким как Людвиг фон Берталанфи и Джозеф Вуджер и другим членам Клуба теоретической биологии), а с другой – к философской мысли Китая. Говоря о различии между китайской мыслью и западной философией, Нидэм совмещает свою деятельность в качестве представителя школы органицизма и свои более поздние китаеведческие исследования:

Philosophia perennis Китая – это органический материализм, что можно проиллюстрировать высказываниями философов и ученых любой эпохи. Механистический взгляд на мир просто не получил развития в китайской мысли, а организменный взгляд, согласно которому каждое явление связано со всеми другими в иерархическом порядке, в среде китайских мыслителей был общепринятым[121].

Нидэм пошел еще дальше во втором томе «Науки и цивилизации в Китае», заявив, что на Западе существовала целая историческая эпоха органицизма – начиная с Лейбница и кончая Уайтхедом и современными органицистами, в число которых входил он сам и его коллеги. Нидэм также выдвинул гипотезу о том, что на органицизм Лейбница частично повлияла философия неоконфуцианца Чжу Си, о которой он узнал от французских иезуитов в Китае. «Рекурсивность и контингентность» была посвящена дальнейшей разработке выдвинутой Нидэмом идеи истории органицизма (в следующей длинной цитате), и приданию его мышлению актуальности для наших рассуждений о космотехнике.

Здесь мы можем лишь упомянуть о великом движении нашего времени к исправлению представлений о вселенной, базирующихся на ньютоновской механике, путем углубления понимания значения естественной организации. В философии величайшим представителем этого направления, несомненно, является Уайтхед, но в разных своих формах, с разной степенью приемлемости своих тезисов это направление проходит через все современные исследования и влияет на методологию и формирование картины мира естествознания – многочисленные и замечательные разработки полевой физики, биологические формулы, которые положили конец бесплодной борьбе между механицизмом и витализмом, избежав при этом обскурантизма ранних ганцхейтских школ, гештальтпсихологии Келера. Затем на философском уровне необходимо отметить эмерджентный эволюционизм Ллойда Моргана и С. Александера, холизм Смэтса, реализм Селларса и, наконец, диалектический материализм (с его уровнями организации) Энгельса, Маркса и их последователей. Теперь, если проследить эту нить в обратном направлении, обнаружится, что она ведет через Гегеля, Лотце, Шеллинга и Гердера к Лейбницу (как на то постоянно указывал Уайтхед), а затем она, как кажется, исчезает. Не связано ли это, возможно, отчасти с тем, что Лейбниц изучал принципы неоконфуцианской школы Чжу Си, которые были переданы ему через иезуитские переводы и послания? И не стоит ли выяснить, не было ли что-то из той оригинальности, которая позволила ему радикально повлиять на европейскую мысль, вдохновлено Китаем?[122]

Вероятно, преждевременно называть китайскую мысль органицистской, поскольку такое утверждение потребовало бы гораздо большей конкретики. На Западе органицистское мышление имеет своим условием отрицание механистического мышления, тогда как в отсутствие механистического мышления в китайской мысли необходима некая иная конфигурация, чтобы избежать чрезмерного обобщения и уподобления китайской мысли «организменному» мышлению. Это не означает, что анализ Нидэма лишен смысла. Вместо этого предположим, что Нидэм был прав. В этом случае мы сразу же столкнемся с аналогичной трудностью при чтении Шеллинга и Шиллера. Означает ли это, что между китайской мыслью и кибернетикой существует тесная связь? В ситуации прогрессивной конкретизации и развития техники увидим ли мы, как кибернетика полностью заменит само мышление (а не только философию, как утверждал Хайдеггер)? Или, скорее, необходимо выйти за пределы двусмысленного представления об органицизме и взглянуть на китайскую мысль с новой точки зрения?

Мыслить – значит предлагать новое прочтение, обладающее преобразующей силой. Оно позволит нам отрефлексировать текущую ситуацию и выйти за ее пределы, чтобы представить новые фундаментальные открытия. Такова задача мышления после конца философии. Эта задача мышления сводится главным образом к пере-присвоению современной техники, без которой мы шли бы только по одной траектории, траектории метафизики. Наше исследование будет в значительной мере отличаться от работ синологов и историков искусства. Это попытка продемонстрировать новую трактовку китайской философии и ее возможностей. В главе 3 мы сосредоточимся на вопросе о роли искусства в свете ограничений органицизма и эволюции машинного интеллекта.

§ 6. После Европы, искусства и философии

Я завершил «Рекурсивность и контингентность» предложением разработать коллективный проект, а именно постъевропейскую философию. Приставка пост- здесь используется потому, что, если последовать за Хайдеггером в предположении, что механо-органицизм кибернетики ознаменовал собой конец европейской философии и метафизики, то любая философия должна быть постъевропейской. Можно возразить, сказав, что Соединенные Штаты уже воплощают в себе постъевропейскую философию. Это правда, что США когда-то считались «настоящей Европой», «прибежищем закона и свободы», и что они оставили позади старую, консервативную Европу. Однако со смещением геополитического фокуса с Запада на Восток и осуществлением империалистической внешней политики в ХХ веке США стали продолжением старой Европы, как справедливо заметил Карл Шмитт: «Предпосылки и основания всего того, что можно было в земном и реальном, а не только идеологическом смысле назвать новизной, исчезли»[123].

Сетования Шмитта проистекают из его стремления к новому номосу земли, при этом ему кажется очевидным, что такой новый номос определяется техникой. Однако без атомных бомб и кибернетики США не смогли бы поддерживать номос Западного полушария, поэтому такой прогресс диалектически отрицается и сталкивается с собственным крахом, особенно во время пандемии COVID-19. Если кто-либо хочет представить себе новый номос, ему нельзя не обратиться к корню вопроса о технике, так и для нас вопрос о постъевропейской философии основан именно на рассмотрении техники.

Дело не только в том, что неевропейцам нужна постъевропейская философия в силу необходимости деколонизации, но и в том, что сама Европа требует постъевропейской философии как раз для того, чтобы преодолеть постав (Gestell) как свою судьбу. В главе 1 мы внимательно исследуем хайдеггеровское понимание современной техники, суть которой – постав как воплощение и как конец европейской философии. Gestell – это предел траектории европейской философии (за это он и называется концом), и когда он принимается в качестве всеобщей, изменчивой и уникальной реальности, он также становится ограничением, из-за которого неевропейское мышление представляется несостоятельным (тогда его называют восточной мудростью или африканскими поговорками).

Преодоление постава – это не отрицание или отказ, а более фундаментальная трансформация не только современной техники, но и самого мышления. Эта переоценка (или Umwertung в ницшеанской терминологии) требует как радикальной открытости другим способам мышления, так и взаимного самоизобретения этих других способов в свете вопроса о технике. В «Рекурсивности и контингентности» я ввел понятие техноразнообразия как ответ на такую возможность, поскольку для того, чтобы мышление выжило и актуализировалось, ему требуется материальная поддержка, или то, что Стиглер называет третичной памятью, которой является техника. Если за последние сто лет модернизации неевропейское мышление не продвинулось вперед, то это произошло из-за поддерживаемой современной наукой и техникой несовместимости между неевропейским и европейским мышлением. В то время как европейское мышление конкретизируется в своей технике, неевропейское мышление становится все более абстрактным.

Эту несовместимость можно рассматривать как непреодолимую границу, которая указывает на абсолютное различие систем мышления, подобное тому различию между Китаем и Западом, о котором Жюльен писал в своей работе. Но эту несовместимость можно было бы рассматривать и как условие и возможность для индивидуации самого мышления. Необходимо, чтобы появилось некое новое мышление, но как оно сможет достичь своей полной силы и привести к реформе культуры в целом? После хайдеггеровского конца философии у нас появилась французская теория, постструктурализм, а совсем недавно появился спекулятивный реализм, однако все они действовали как самокритика западной философии. Подобно Хайдеггеру, мыслители этих традиций пытаются найти выход из самого западного мышления, пытаясь мыслить либо вместе с древними греками, либо против них. Такой подход изначально подразумевает предел, так как он несовместим с самим собой. Индивидуация происходит, когда напряжение, как внутреннее, так и внешнее, не подчиняется бинарной логике (прямая иммунологическая реакция). Таково состояние мышления после глобализации или после того, что Хайдеггер называет «началом основывающейся в западноевропейском мышлении мировой цивилизации».

После конца философии мы ищем новое начало как в философском, так и в эстетическом мышлении, чтобы противостоять возрождению религии как средства управления, а также социального и политического расслоения. Эстетическое мышление обеспечивает наиболее интуитивный доступ к миру и космосу, на основе которого философское мышление может проникать в специфические концептуальные вопросы и, в свою очередь, вносить вклад в эстетическое мышление, перестраивая его. Это означает, что эстетическое мышление и философское мышление образуют рекурсивную петлю, опосредованную техно-наукой. Конец философии не означает, что нужно изобретать новое всеобщее мышление взамен старого, потому что оно устарело, как и не означает, что такое всеобщее мышление уже реализовано в кибернетике и современных технологиях, как предполагал Хайдеггер. Задача состоит в том, чтобы выйти за пределы всеобщего кибернетического мышления, идущего в обход вопроса о локальности, и за пределы геополитики, определяемой конкуренцией за цифровые технологии, которые сулят технологическую сингулярность или интеллектуальный взрыв[124].

Вместо стремления к новому всеобщему языку и мышлению необходимо вернуться к вопросу о локальности. В последнем не противопоставляется всеобщее и единичное или относительное, поэтому я не выступаю в защиту эстетического номинализма, на который нападал Теодор Адорно в «Эстетической теории». Адорно связывает эстетический номинализм как с сопротивлением власти, так и с прославлением буржуазного индивидуализма, проявлениями которого является отказ от жанра как определения искусства и возвращение к самому произведению искусства[125]. Адорно критиковал эстетический номинализм за то, что тот похоронил всеобщее, и за его неспособность отличить искусство от неискусства. Вместо того, чтобы преодолеть всеобщее, эстетический номинализм просто отвергает его. В этом состоит критика Адорно в адрес Кроче. Хотя мне и не кажется, что Кроче действительно отвергал всеобщее, верно то, что он отказался дать всеобщему подходящее имя[126].

По той же причине Адорно считает кантовскую философию в основе своей номиналистской[127]. Мы, впрочем, должны отказаться от этой идеи, так как кантовская философия есть постоянный и кропотливый поиск всеобщего. Всеобщее и единичное – это два измерения бытия, но они не являются взаимоисключающими началами, которые нельзя привести к согласию. Действительно, всеобщее и единичное одновременно существуют в разных порядках и разных измерениях бытия. Они также могут выражать себя друг в друге, даже если всеобщее не полностью выражено тем именем собственным, которое мы ему навязываем, например, логос, Дао, абсолютное ничто или прекрасное.

Я хотел бы называть себя универсальным релятивистом или релятивным универсалистом. Оба варианта иллюстрируют концепцию оппозиционной непрерывности, о которой я упоминал ранее. Вот почему, начиная с «Вопроса о технике в Китае», я предлагал мыслить локальность философски и мыслить философию локально в отношении вопроса о технике. Китай является примером такой локальности, хотя внутри этой локальности существует и множество других локальностей. Но как эти локальности могут способствовать развитию и воображению техники, а не просто подчиняться ей?

На карту поставлен вопрос мышления, для которого пути политической идентичности и национализма не послужат выходами из сложившейся ситуации. Наша неотложная задача – сформулировать методологию, позволяющую выйти за рамки простых противопоставлений и наивных соединений. Однако мы должны подчеркнуть, что Китай является лишь одним из примеров для понимания такого разнообразия, поэтому, чтобы в полной мере понять его, мы должны обратить внимание на вопрос о локальности, не становясь жертвами протофашизма или того, что я ранее назвал прямой иммунологической реакцией[128]. Искусство – это экспериментальный способ мышления, находящийся между философией и инженерией, что особенно заметно в связи с тем, что дисциплинарные подразделения нашей системы образования больше не в состоянии отвечать на вызовы XXI века. Схожим образом, задача искусства, вероятно, состоит в том, чтобы детерриторизировать себя за пределами нынешних ограничений арт-рынка и так называемой индустрии современного искусства.

Более того, я подчеркиваю способность искусства дополнять наши чувства и воспитывать нашу чувственность, способность, запечатленную в словах Клее о том, что живопись делает невидимое видимым. Живопись шань-шуй требует иных чувств и чувственности по сравнению с трагическим искусством. Посредством исследования многообразия художественного опыта я предлагаю прежде всего изучить дополненность чувств и режимы ее действия. Это имеет фундаментальное значение для поиска Бытия на Западе или поиска Дао или абсолютного ничто на Востоке. Это предполагает совершенствование эстетической и философской интуиции, которые ослабляются из-за другого способа дополнения чувств – с помощью технологий, например, для улучшения человека.

Заинтересованность медиатехнологий в чувственном восприятии имеет за собой долгую историю, которую я не могу здесь подробно описать. Но я могу упростить и предложить представить две разновидности оптического приближения. В первой – мы увеличиваем масштаб, как это делали микроскопы в XVIII веке и как сейчас делают ускорители для наблюдения за частицами. Во второй – мы масштаб уменьшаем, словно смотрим на Землю со спутника. С помощью этого оборудования мы можем удерживать в поле зрения самые маленькие и самые большие предметы, которые только можем себе представить. Дополнение чувств в этом смысле связано с увеличением возможностей чувств, а не с развитием новых чувств, которые позволили бы нам сохранить и обновить наши отношения с другими существами и самим миром.

Научное мышление ставит себе целью улучшить возможности наших чувств, в то время как цель философского мышления – развитие новых. В искусстве же можно объединить и одно и другое. Поэтому отношение между искусством и техникой еще не определено. Исследование многообразия художественного опыта послужит лишь приглашением к коллективному осмыслению задач искусства и его возможностей, предлагая пройти обходным путем, чтобы продвинуться вперед.

* * *

Эта книга состоит из трех частей. Глава 1, «Мир и Земля», представляет собой прочтение «Истока художественного творения», работы Хайдеггера 1935–1936 годов, а также его более поздних размышлений о творчестве Сезанна и Клее, с помощью чего я пытаюсь поставить вопрос о роли искусства после конца философии. В главе 2, «Горы и Воды», я предлагаю изложение философии шань-шуй, близкой, но в то же время существенно отличающейся от трагического искусства и феноменологической рецепции модернистского искусства. В ней предлагается попытка продемонстрировать не-трагистский способ философствования, а именно логику сюань, через своеобразное прочтение Лао-цзы, Ван Би и Моу Цзунсаня. Глава 3, «Искусство и автоматизация», представляет собой попытку понять значение и место современных технологий автоматизации в истории мысли и в истории эстетического мышления, а также попытку осуществить вторую попытку осмысления шань-шуй, отчасти посредством басё, концепции Нисиды. Здесь я задаюсь вопросом о том, в какой степени наша озабоченность многообразием художественного опыта может способствовать перепостановке постава, т. е. переобразованию Gestell, являющегося сущностью современной техники.

Глава 1. Мир и земля

§ 7. Искусство после конца философии

В «Лекциях по эстетике» Гегель высказал известную мысль о том, что конец искусства является необходимой фазой в самопознании духа на пути к Абсолюту. История контингентна в своих видимых проявлениях (Schein), то есть она не определяется априорными правилами. Однако исторический прогресс, напротив, не случаен, потому что он мотивирован необходимостью, отождествляемой с автономией разума, который движется к объективной и конкретной всеобщности, к Абсолюту. В Древней Греции искусство служило репрезентации Абсолюта и высшей формы духа, но со временем эта роль отошла религии. Искусство могло быть использовано в качестве элемента религии – например, в рамках иконографического символизма, – но оно уже не репрезентировало должного знания об Абсолюте, потому что высшим способом стремления духа к Абсолюту и свободе стало благоговение (Andacht). Впрочем, далее Гегель утверждает, что высшей формой является уже не искусство, не религия Откровения, а философия. Философия как «истинная теодицея» есть наивысший способ постижения абсолютной идеи через живое Понятие (Begriff)[129]. Для Гегеля этот переход от древнегреческого искусства к христианской религии, а затем к философии после Просвещения представляет собой последовательность шагов к кульминации Geist, так и путь самопознания разума в его постижении истины:

Во всех этих отношениях искусство со стороны его высших возможностей остается для нас чем-то отошедшим в прошлое. Оно потеряло для нас характер подлинной истинности и жизненности, перестало отстаивать в мире действительности свою былую необходимость и не занимает в нем своего прежнего высокого положения, а, скорее, перенесено в мир наших представлений[130].

Гегель не имеет в виду, что искусства уже нет или что оно перестанет существовать. Это было бы абсурдно, учитывая, какие великие произведения создавались в его собственное время, не говоря уже о том, что у греков к тому времени уже была религия, а для христианства искусство по-прежнему имеет большое значение. Гегель имеет в виду, что место, которое искусство, особенно трагедия, занимало в духовной жизни Древней Греции, уже утрачено, однако оно остается свидетельством предшествующей стадии духа[131]. В диалектическом методе Гегеля, или в его триадической игре, искусство, религия и философия представлены как три различные стадии познания духом Абсолюта в истории. Эти три стадии составляют внешнюю сторону искусства (восприятие и образ), внутреннюю сторону религиозного опыта (чувство и представление), и снятие противоположностей философией, или логосом (чистой и свободной мыслью)[132].

Для древних греков искусство было одновременно и религией, и философией, но с приходом христианства искусства уже стало недостаточно, чтобы передать все движение и сложность духа. Развитие искусства от символической стадии к классической, а затем к романтической стадии выражается, как утверждает Гегель, в различных художественных формах: архитектуре (символической), скульптуре (классической), а также живописи, музыке и поэзии (романтической). История искусства, как видно, развивается совместно со степенью усиления форм абстрагирования, что обусловлено динамикой Идеи, ее диалектическим движением, а также процессом, в рамках которого само представление об отношении Идеи к духу постепенно устарело. Гегель признает, что искусство продолжает существовать, и им «можно пользоваться и для легкой игры, оно может служить источником забавы и развлечения, может украшать обстановку, в которой живет человек, делать более привлекательной внешнюю сторону жизни и выделять другие предметы, украшая их»[133]. Однако искусство никогда не вернет того высокого положения по отношению к духу, которое оно когда-то занимало; «мы все же не преклоним колен» перед любым произведением искусства:

…дух нашего современного мира, точнее говоря, дух нашей религии и нашей основанной на разуме культуры, поднялся, по-видимому, выше той ступени, на которой искусство представляет собой высшую форму осознания абсолютного.

Своеобразный характер художественного творчества и его созданий уже не дает больше полного удовлетворения нашей высшей потребности. Мы вышли из того периода, когда можно было обожествлять произведения искусства и поклоняться им, как богам. Впечатление, которое они теперь производят на нас, носит более рассудительный характер: чувства и мысли, вызываемые ими в нас, нуждаются еще в высшей проверке и подтверждении, получаемом из других источников. Мысль и рефлексия обогнали художественное творчество[134].

Однако если мы проследуем за Гегелем и посмотрим, что было после 1831 года, т. е. после его смерти в Берлине, то обнаружим, что философия, по-видимому, не оправдала его ожиданий. Скорее наоборот, вскоре от его соотечественников мы узнаем о конце философии. Он был провозглашен Мартином Хайдеггером в его эссе 1964 года «Конец философии и задача мышления», хотя эта идея присутствовала уже и на ранних этапах его творчества: после так называемого поворота (Kehre) в мышлении Хайдеггера в 1930-х годах.

В 1966 году в интервью журналу Der Spiegel Хайдеггера спросили, что следует за философией, и он произнес одно слово: кибернетика. Как кибернетика может быть концом философии? По иронии судьбы, сегодня большинство философских кафедр, кажется, находятся в безопасности, в то время как наука, известная как кибернетика, перестала существовать. На ее месте возникли кафедры информатики, информационных технологий, исследований искусственного интеллекта, а вскоре к ним добавятся кафедры цифровых технологий в гуманитарных науках. Подобно тому, как ницшевский безумец, распространяющий на базаре весть о смерти Бога, встречает насмешки, так и предсказания о смерти философии еще не сбылись.

Можем ли мы сегодня сказать, что дух, пройдя стадии искусства, религии и философии, наконец приходит к кибернетике? Или сказать, что гегелевская триадическая игра искусства, религии и философии была прервана, и требует тщательного пересмотра после того, как совпали два факта: «кульминация и завершение мирового процесса» и завершение его «собственного существования в Берлине»? Для Хайдеггера конец философии означает прежде всего две вещи. Во-первых, то, что кибернетика выполнит задачу, стоявшую перед западной философией и метафизикой от античности и на протяжении ее различных этапов: платоновского eidos / аристотелевского гилеморфизма – христианской онтотеологии – картезианского механицизма – гегелевской системы – ницшеанской воли к власти – органицизма/кибернетики[135]. Выполнение означает, что еще предстоит сформулировать новую задачу, которая должна будет выйти за пределы кибернетики как кульминации западной метафизики. Эта новая задача прежде всего будет противостоять попытке свести все к расчетливости (Berechenbarkeit, которую Хайдеггер называет махинацией, или Machenschaft, и которую он позже припишет еврейскому народу в своих печально известных «Черных тетрадях»)[136] и заново открыть мир, дистанцировавшись от настойчивого гуманизма.

Во-вторых, конец философии также указывает на универсализацию западноевропейского мышления как мышления эпохи техники. В 1930-х годах для Хайдеггера уже было очевидно, что техника приведет к планетаризации, а позже он предвидел, что Земля превратится в кибернетическую систему. Из-за этой универсализации Земля станет искусственной планетой и вступит в новую геологическую эру, называемую антропоценом. Так, в своей статье 1964 года Хайдеггер утверждает, что

конец философии являет себя как триумф управляемой организации научно-технического мира и соразмерного этому миру общественного порядка. Конец философии означает: начало основывающейся в западноевропейском мышлении мировой цивилизации[137].

Конец философии – это не только следствие эпохи технонауки, но и симптом геополитики, во многом определяемой глобальной научно-технической конкуренцией. Таким образом, мыслить после конца философии, если эта задача все еще останется перспективной, – означает мыслить за пределами как кибернетики, так и современной геополитики. Именно в этом отношении мы можем и должны рассматривать Хайдеггера как мыслителя геополитики.

По этой причине начнем наше погружение в искусство с Хайдеггера, который провозгласил конец европейской философии и подготовил путь для вопрошания в «эпоху полной безвопросности»[138]. Полная безвопросность сегодня маскируется за технологическими средствами, прославляемыми трансгуманистами: геоинженерией, улучшением человека, экомодернизмом и так далее. Конец европейской философии указывает на потребность в постъевропейской философии. Приставка пост- здесь не синонимична приставке анти-, а скорее означает необходимость прыжка в новое мышление, которое для Хайдеггера есть мышление Бытия (Sein). Вопрос о Бытии в истории западного мышления забыт, потому западное мышление отдает предпочтение сущему (Seiendes), а не Бытию и, следовательно, представляет собой историю забвения Бытия. Можно рассмотреть «Исток художественного творения» (1935–1936) Хайдеггера – одну из его немногочисленных работ об искусстве, – параллельно с его работой «К философии (О событии)» (1936–1938), своеобразным размышлением о возможности мышления после конца философии. Тесная связь между этими двумя работами коренится не только в том, что они были написаны примерно в одно время, но и в устанавливаемом в них обеих отношении между искусством и мышлением. По-новому сформулированный Хайдеггером вопрос об искусстве в определенной перспективе может стать тем, что и будет новым началом после конца философии.

В 1950-х, в послесловии к своей работе о художественном творении, Хайдеггер сослался на знаменитое изречение Гегеля о том, что конец искусства наступает, когда искусство перестает быть наивысшим способом, посредством которого истина обретает свое существование. Самопознание духа, формировавшее великое искусство Древней Греции, уже ушло в прошлое[139]. Хайдеггер комментирует, что вердикт Гегеля, возможно, еще не вынесен – искусство, возможно, еще не пришло к своему концу. Иными словами, роль искусства не может быть сведена к триадической игре духа. Искусство остается необходимым для духа, и возвращение к вопросу об искусстве может открыть нам перспективу нового мышления после конца философии. Этот аргумент является центральным для данной главы, где, в отличие от многочисленных исследований философии искусства Хайдеггера, я хочу переформулировать хайдеггеровское вопрошание как исходящее от вопроса о современной технике.

Стратегия Хайдеггера состоит в том, чтобы вновь обратиться к первоначальному опыту искусства в Древней Греции, подспудно спросив, что этот опыт означает сегодня. Хайдеггер сознательно вытесняет вопрос о духе, заменяя его вопросом о Бытии (Seinsfrage):

Нельзя уклониться от приговора, выносимого Гегелем в этих суждениях, указанием на то, что с тех пор, как зимою 1828–1829 гг. он в последний раз читал свои лекции по эстетике в Берлинском университете, мы могли наблюдать возникновение многих новых художественных творений и художественных направлений. Такой возможности Гегель никогда не отрицал. Но вопрос остается: по-прежнему ли искусство продолжает быть существенным, необходимым способом совершения истины, решающим для нашего исторического здесь-бытия, или же искусство перестало быть таким способом?[140]

Американский философ Артур Данто утверждает, что «Хайдеггер ошибочно полагал, что, несмотря на век художественной революции, еще слишком рано делать вывод о том, верен ли тезис о конце искусства»[141]. Согласно Данто, Хайдеггер был неправ, потому что не осознавал, что конец искусства означает не конец художественного творчества, а сокрытие определенного отношения между духом и искусством. Для Данто конец искусства можно было наблюдать в галерее Stable Gallery на 74-й Восточной улице в Нью-Йорке, где в апреле 1964 года выставлялись коробки Brillo. В понимании Данто искусство берет свое начало в 1400 году (следуя немецкому историку Хансу Бельтингу)[142] и заканчивается в 1960-х годах, в момент истории, когда концептуальное искусство (которое Данто также называет постисторическим искусством) положило конец модернизму в изобразительном искусстве[143].

Я сомневаюсь, что Хайдеггер пренебрег внимательным прочтением цитируемого отрывка. Если для Гегеля линия от искусства к религии и далее к философии обозначает прогресс духа, то именно этот «прогресс» от греков к христианству и более позднему идеализму, понимаемый как история западной метафизики, Хайдеггер и хочет поставить под вопрос. Если вердикт Хайдеггера и отличается от вердикта Гегеля, то также потому, что гегелевская концепция является кульминацией метафизики, в том смысле что она способствует постижению Бытия и сущего в терминах организменного и рефлексивного процесса, который Гегель называет логикой.

Гегелевский органицизм берет свое начало в биологии, но его развитие носит техно-логичечкий характер. Готхард Гюнтер рассматривает кибернетику как шаг на пути к разработке машинного сознания, а также к реализации гегелевской рефлексивной логики[144]. Гюнтер понимает эволюцию машин с точки зрения прогресса в направлении гегелевской логики. По его оценке, классическая машина – это Reflexion in anderes[145], машина фон Неймана – это Reflexion in sich[146], а «мозговой интерфейс» – это Reflexion in sich der Reflexion in sich und anderes[147], как «говорит Гегель в “Науке логики”»[148].

Для Хайдеггера история западной метафизики – это история онто-теологии от Платона и Аристотеля до Гегеля, она синонимична истории забвения Бытия или оставленности Бытием. Вместо того, чтобы задаться вопросом о Бытии, западная метафизика желает постигать сущее в различных формах, то есть постигать его как множество носителей некоторых свойств, онто-теологию, молекулярные составы, организменные алгоритмы и так далее. Но различие между Бытием и сущим носит онтологический характер и не поддается научному изучению. Преодолеть метафизику – значит искать радикальную открытость, которая возвращает европейское Dasein к вопросу о Бытии. Вернуться к Бытию означает не восстановить то, что сказали древние греки, а, скорее, определить другое начало, которое бы заново об-основало мышление, чтобы оно сделало решающий шаг, когда столкнется с концом философии.

В этом заключается общий тезис и метод Хайдеггера: отступить назад, а в этом случае сделать это путем переосмысления греческого понятия technē как одновременно техники и искусства. Хайдеггер задается вопросом: «по-прежнему ли искусство продолжает быть существенным, необходимым способом совершения истины, решающим для нашего исторического здесь-бытия, или же искусство перестало быть таким способом?»[149] Другими словами, сможет ли искусство раскрыть истину, скрытую в вычислительном и планетарном модусе современной техники? Здесь мы воспринимаем вопрос Хайдеггера как приглашение к размышлению о возможности мышления после конца философии и к поиску того, что он называет другим началом (der andere Anfang).

§ 8. К другому началу через искусство

Оглядываясь назад, мы можем сказать, что вопрос об истоке художественного творения – это поиск этого другого начала после конца философии. Но прежде следует уточнить хронологию творчества Хайдеггера. «Исток художественного творения» он написал в 1930-х годах, а «Конец философии и задача мышления» – в 1960-х. Тем не менее эта задача мышления уже присутствует в так называемом Kehre Хайдеггера, а именно в том повороте его философии, который произошел в 1930-е годы и который ознаменовал собой продолжение вопрошания о смысле Бытия, так и радикальный поворот от него к поиску истины Бытия[150]. Kehre — это поворот от фундаментальной онтологии, основанной на толковании времени, к вопросу о Бытии, или истории забвения Бытия (Geschichte der Seinsvergessenheit).

Если поиск истока художественного творения – это поиск другого начала, посредством которого можно вновь открыть вопрос о мышлении после философии, то нашей задачей остается прояснить возможность такого мышления в философии Хайдеггера. В «Истоке художественного творения» следы этой возможности проявляются, пожалуй, не так явно, как в его более поздних работах, таких как «Исток искусства и предназначение мысли» (Die Herkunft der Kunst und die Bestimmung des Denkens). Хайдеггер представил публике этот текст в 1967 году в художественной академии в Афинах – или, как предполагают многие авторы, во время знакомства с работами Поля Сезанна и Пауля Клее, которые, вероятно, оказали на него влияние и послужили обоснованием его более поздних размышлений об искусстве[151].

Сегодня, в эпоху безвопросности, нашей задачей остается оценить и отдать должное радикальному вопрошанию Хайдеггера. С одной стороны, он предлагает нам задуматься о роли искусства в ландшафте мышления, в особенности после возникновения концептуального искусства в 1960-х годах. На первый взгляд, идея обретения этого другого начала посредством искусства кажется повторением того, что предлагали йенские романтики, такие как Новалис и Фридрих Шлегель: философия, в силу ограниченности своей способности к познанию бесконечного, должна быть подчинена искусству, в особенности поэзии[152]. Здесь кроется существенное различие. В случае с романтиками их антифилософский жест также ведет к подчинению искусства религией и, следовательно, к разрушению всякой автономии искусства[153]. Хайдеггер же, пусть и нередко использует слово Бог, не прибегает к христианской вере.

С другой стороны, мы также должны спросить, как такой сугубо европейский проект можно истолковать в наше время, почти через шестьдесят лет после публикации хайдеггеровского «Конца философии…», когда американизм и синофутуризм превращают Землю в поле битвы в ситуации беспрецедентной экономической конкуренции и военной экспансии. Нынешняя реконфигурация геополитики не меняет эпистемологической гегемонии, провозглашенной Хайдеггером в 1964 году. Синофутуризм может заменить американизм в ближайшем будущем, но в этом сдвиге не будет открытости будущему. Скорее, он сулит лишь дальнейшую реализацию проекта западной метафизики, которая больше не способна открывать нам новые перспективы перед лицом планетарного технологического детерминизма, который носит такие названия, как антропоцен, геоинженерия, генная инженерия, технологическая сингулярность, сверхразум, и как многие другие не требующие объяснений модные словечки, которые больше не дают нам возможностей для основательного вопрошания. Технологический детерминизм означает, прежде всего, отказ от мышления в пользу лишенной широты взгляда технократии, которая редуцирует способы понимания мира и взаимодействия с ним до частного понимания техники и ее будущего, в то время как та же самая техника обещает, что все станет возможным. Хайдеггер, вероятно, не был первым, кто это осознал, но, поскольку его утверждение исходит из систематических размышлений об истории западной мысли, для нас все еще важно мыслить вместе с Хайдеггером и одновременно не ограничиваясь им.

Почему же тогда вопрос об истоке художественного творения является призывом к другому началу того, что Хайдеггер называет мышлением, а не философией? Обращается ли Хайдеггер к искусству в поисках искупительной силы против катастрофического становления технонаучного мира? Хайдеггер понимал, что кое-что в искусстве еще только предстоит прояснить, и что это может пролить свет на проблему техники. Конец философии требует возвращения к искусству в различных формах. Искусство остается незаменимым средством мышления после этого конца, средством демонстрации потенциала техники. Можно сказать, впрочем, что Хайдеггер вместо этого хочет переосмыслить вопрос о technē посредством искусства.

В самом деле, нет особого смысла трактовать хайдеггеровский «Исток художественного творения» в рамках истории искусства, поскольку Хайдеггер в ней не специалист, а его главной целью была вовсе не история искусства, но техника в смысле греческого technē, обозначающего одновременно и искусство, и технику. И если в наше время техника уже стала основным медиумом создания искусства, то характер связи между искусством и техникой еще предстоит прояснить. Тот факт, что сегодня искусство и дизайн играют все более важную роль в маркетинге промышленных товаров, – пусть даже отчасти из-за поверхностных представлений о междисциплинарности и растущего давления на частное финансирование в академическом мире, – делает необходимость такого прояснения еще более назревшей.

Что касается technē, то переосмысление искусства в европейском языке и мышлении подразумевает также и размышление над вопросом о технике. Что означает сегодня для техники (technē) стать основным медиумом искусства (technē)? Это предложение бессмысленно, если не принять во внимание, что сущность современной техники отлична от сущности греческого technē. Хайдеггер в своей бременской лекции 1949 года «Постав» выступил с известным заявлением о том, что сущность современной техники заключается не в техническом; ее сущность – это постав (Gestell), но уже никак не poiesis или произведение (Hervorbringen), подразумеваемое греческим technē. Современная техника отмечает собой конец философии и, более того, указывает на выполнение задачи западной метафизики в обоих смыслах слова «выполнение»: как воплощение, так завершение.

В 1935–1936 годах в «Истоке художественного творения» Хайдеггер уже прибегнул к понятию Gestell, которое стало широко известно только после того, как в 1953 году была опубликована бременская лекция под названием «Вопрос о технике». Я убежден, что для того, чтобы понять сущность вопроса об искусстве в философии Хайдеггера, нужно обратиться к вопросу о технике. Мы видим, что Хайдеггер намерен по-новому интерпретировать technē, воспользовавшись его двойным значением как техники и искусства:

Мы ставим вопрос о технике и хотели бы тем самым подготовить возможность свободного отношения к ней. Свободным оно будет, если откроет наше присутствие (Dasein) для сущности техники. Встав вровень с этой сущностью, мы сумеем охватить техническое в его границах[154].

Что значит подготовить возможность свободного отношения к технике? Далее мы читаем: «Ибо человек впервые только и делается свободным, когда прислушивается к миссии»[155]. Мы можем интерпретировать это как утверждение миссии в смысле судьбы, подобно тому, как это происходит в греческой трагедии, где человек становится по-настоящему свободным, лишь утверждая судьбу, – однако не просто слепо поддаваясь ходу событий, но также и преобразуя его. Мы вернемся к этому трагистскому жесту позже в этой главе, когда дойдем до отношения между современной техникой и Бытием. Хайдеггер объяснил нам, что для древних греков нет разницы между искусством и техникой. Искусство и техника отделились друг от друга после момента в истории, более или менее совпадающего с ранним Новым временем, для которого характерен эпистемологический и методологический разрыв. Хайдеггеровская критика модерна по сути является попыткой преодолеть модерн с помощью другого начала, которое называется уже не философией, а мышлением.

Как же тогда можно подойти к вопросу о технике в эпоху, когда техникой можно описать все, начиная от письма и заканчивая приготовлением пищи, вождением автомобиля и так далее? Как вообще философы могут говорить о технике, держа в уме подобное разнообразие и множественность? Каждая попытка обобщения будет немедленно поставлена под сомнение из-за наличия исключений. Подход Хайдеггера состоит в том, чтобы исследовать сущность техники, но не в антропологическом или утилитарном смысле. Если обычного человека техника волнует с точки зрения ее использования, антрополог заинтересовался бы ее этнологической ценностью, что заставило бы его пойти еще дальше в вопросе о сущности техники.

Сущность техники – это нечто вроде «де́ревости» дерева, которая дает ему право называться деревом. Если этот вопрос онтологический, а не антропологический, то как тогда на него ответить? Здесь Хайдеггер ссылается на четыре причины из «Физики» (II, 3) и «Метафизики» (V, 2) Аристотеля. Причина (αἰτία) означает «ответственный за» в юридическом смысле, а также, в некоторых случаях, «вина». При переводе на немецкий язык как Schuld она обретает коннотацию «долга». Аристотель выделил четыре причины: формальную причину, материальную причину, целевую причину и движущую причину. Хайдеггер предлагает нам задуматься о causa efficiens[156], самой важной из четырех. Но causa efficiens здесь не представлена личностью, как, например, серебряных дел мастер, изготовивший серебряную чашу, а, скорее, является причиной, которая собирает (sammeln, überlegen) все остальные причины вместе, то есть она – это logos:

Серебряных дел мастер, разбираясь в трех названных видах вины, собирает их воедино. Разборчивое собирание [überlegen. – Ю. Х.] по-гречески значит λέγειν, λόγος. Логос коренится в άποφαίνεσθαι, выявляющем обнаружении[157].

Слово aitia также означает «быть в долгу», и это долженствование есть то, что побуждает или, как уточняет Хайдеггер, служит по-водом (ver-an-lassen). Veranlassen здесь отсылает к процессу как к целому, состоящему из четырех причин. Затем Хайдеггер вопрошает:

Так чем же скреплена взаимосвязь четырех видов повода? Они дают чему-то еще не явленному прийти к присутствию. Тем самым ими в равной мере правит то при-ведение, которым приводится к явленности существующее. Что такое это при-ведение, нам говорит Платон в одной фразе «Пира» (205b): ή γαρ τοί έκ τού μή οντος είς τό ον ίόντι ότφοϋν αίτία πάσα εστί ποίησις. «Всякий по-вод для перехода и выхода чего бы то ни было из несуществования к присутствию есть ποίησις, про-из-ведение [Her-vor-bringen. – Ю. Х.]»[158].

«Про-из-ведение» – это то, что греки подразумевают под poiesis. Но что же производится в этом процессе? Некоторый предмет, такой как серебряный потир, предназначенный для использования в религиозных церемониях? Если это так, то подобная производственная концепция (в терминах М. Циммермана) техники все еще ограничена антропологическим и утилитарным пониманием, потому что в таком создании чаши из серебра философии еще не очень много. Чаша не является для Хайдеггера некоторым предметом. Скорее, Хайдеггер хочет подчеркнуть, что technē — это процесс несокрытия (Unverborgenheit) Бытия.

В ответ на философский вопрос о сущности техники Хайдеггер предлагает другой telos, который касается не находящегося в нашем распоряжении предмета как такового, а касается, скорее, несокрытости Бытия. Теперь техника – это не средство для достижения определенной цели, как, например, потир. Скорее, в ней заключена иная цель: несокрытость Бытия. Как и цели природы у Канта, ее нельзя показать объективно, иначе Бытие сводилось бы к сущностям, объектам или аксиомам, поскольку несокрытое не есть нечто объективно существующее, как, например, растение или стакан воды. Несокрытость – это то, что греки называют aletheia, то есть «истина». Technē у греков означает и «техника», и «искусство», потому что и то, и другое принадлежит к несокрытости Бытия.

Здесь мы сталкиваемся с трудным, но фундаментальным вопросом: что есть Бытие? Как упоминалось ранее, Бытие (Sein) отличается от сущего (Seiendes) в том смысле, что последнее может быть схвачено как предмет (Gegenstand) – носитель свойств, соединений частиц или алгоритмов. Это различение, однако, требует дальнейшей интерпретации, потому что Бытие не может быть постигнуто тем же способом, что математические доказательства или геометрические построения. Хайдеггер всю свою жизнь пытался сформулировать и демистифицировать вопрос о Бытии, но здесь мы можем лишь оставить этот греческий вопрос о Бытии открытым, поскольку он в той же мере беспредметен в своем присутствии, сколь и непостижим в своей открытости. Однако оставить его открытым – не значит сделать из него миф. Скорее, это означает артикулировать его в пределах и возможностях языка.

Вероятно, мы могли бы выступить здесь с довольно смелым заявлением: рассуждения Хайдеггера сопряжены ни с чем иным, как с рационализацией нерационального (Nicht-Rationale)[159]. Это подразумевает, во-первых, что Бытие не является ни рациональным, ни иррациональным: оно нерационально. Во-вторых, это подразумевает, что рационализация не обязательно означает создание чего-то логически выводимого или математически исчисляемого, а скорее создает новую непротиворечивую плоскость для мышления. Некоторые авторы полагают, что к нерациональным силам относятся эмоции (Спиноза), воля (Шопенгауэр), бессознательное (Фрейд) и так далее[160]. В то же время к ним можно добавить множество терминов, не очевидных для подобной категоризации, такие как логос и Дао среди прочих[161].

Однако для Хайдеггера нерациональное, по-видимому, имеет мало общего с эмоциональным, хотя настрой (Stimmung) был центральным элементом анализа в «Бытии и времени». Нерациональное – это не Бог, а бог (ein Gott) или вдохновленный идеями Гёльдерлина последний бог (letztes Gott), который располагается не в сфере внеземного разума, а в самом мире. Он в мире, но «на шесть тысяч футов выше человека и времени». Последний бог – это то, что не поддается исчислению и выходит за рамки телеологии, осмысленной в соответствии с сущностью человека. Подобно розе, «которая есть без “почему”»[162], он ускользает от научной каузальности. Таким образом, этот жест фундаментально антигуманистичен, поскольку он в первую очередь сопротивляется тотализации рациональности. Это размышление о последнем боге также обусловливает другое начало после европейской философии, которая для Хайдеггера со времен Платона была равнозначна гуманизму[163]. Рационализировать последнего бога – значит не сделать такого бога подрасчетным или доказать его существование, а скорее переобосновать истину Бытия как обрыв, с которого мышление может совершить прыжок. Этот прыжок требует рационализации и нового обоснования для нерационального, чтобы позволить мышлению соответствовать самому себе и отказаться стать жертвой пустого жеста.

В рассуждениях Хайдеггера о technē технический и художественный процесс – это форма рационализации нерационального, благодаря которой мышление становится скорее не рациональным, а непротиворечивым. Рационализация подразумевает не обособление и исключение иррационального из рационального, а скорее, установление отношений между рациональным и нерациональным для построения плана непротиворечия. Хайдеггер называет это хранением бытия или пере-обосновыванием истины. Ближе к концу «Вопроса о технике» он использует такие слова, как fortgewähren, währen, gewähren (которые обычно означают «пребывать», «длиться»), чтобы передать смысл слова «сущность».

Что означает хранение Бытия? Хранить что-то означает позволять этому продолжаться. Хранение также является формой заботы, содействия в противовес ограничению, например, путем представления чего-то как простого объекта потребления. Этот процесс рационализации занимает центральное место в космотехническом мышлении, с точки зрения которого сущностная задача техники заключается в том, чтобы запечатлеть нерациональное или, более конкретно, объединить космическое и моральное. То, что греки называют dikē, часто переводится на английский язык как «правосудие», однако, согласно Хайдеггеру, это понятие означает в первую очередь «слаженность/лад» (Fug). Этот лад проявляется в противостоянии природы и человека, противостоянии подавляющего Бытия и насильственной техники. Это особенность не только греческого мышления: в действительности, у китайцев, индийцев и многих других культур мы находим разные способы рационализации нерационального, которые подразумевают различные формы логики, эпистемологии и эпистем (чувственности).

Хайдеггер понимает, что современная техника больше не разделяет с греческим technē свою сущность как про-из-ведение или poiesis. Ее способ раскрытия – не про-из-ведение, а производство (Herausforderung). Это не означает, что современная техника лишена какой бы то ни было способности к несокрытости, поскольку как техническая деятельность в общем она несет в себе эту возможность по умолчанию. Тем не менее, она в своем способе раскрытия теперь проходит через производство [challenging. – Прим. ред.]. В чем состоит эта разница? Современная техника полагается на эпистемологию, основанную на современной науке, а современная наука полагается на современную технику как инструмент для экспериментов и исследований. Эта взаимная обусловленность имеет нечто общее с тем, что Хайдеггер называет победой метода (Sieg der Methode)[164]. Я предполагаю, что модерность характеризуется эпистемологическим и методологическим разрывом, ведущим к формированию завершенной картины мира (Weltbild), как мог бы выразиться Хайдеггер[165].

Мы знаем, что в эпоху Возрождения после возвращения к греческой философии, наука снова в значительной степени укоренилась в аподиктичности геометрии, и мы видим это в работах Кеплера, Галилея, Ньютона и, конечно же, Декарта. В дополнение к такому систематическому подходу геометризации наука в целом также прогрессирует благодаря тому, что известно сегодня как экспериментальная наука, которую некогда продвигали Фрэнсис Бэкон, Роберт Бойль и другие[166]. Важно не столько возвращение к геометрии, сколько повторное открытие научного метода. Господство естествознания в Новое время во многом связано с торжеством его метода mathesis universalis[167], открывшего новую картину мира, в рамках которой каждое сущее могло быть проанализировано в обобщенном виде, и благодаря которой существа на земле стали рассматриваться как подлежащие разбору на составные части и анализу. Сегодня метод, который развивался со времен научной революции XVII века, обходит прочие преобразования и принимает форму кибернетики.

В соответствии с положениями кибернетики, всякое сущее может быть понято как составляющее пе́тли обратной связи, которые работают в соответствии с измерением информации. Например, движение захвата чашки кофе включает в себя множество петель обратной связи, возникающих в различных частях мышечной и нервной систем. Точно так же организм можно понять через петли обратной связи между различными частями тела или между организмом и средой, в которой он находится. Кибернетика больше не опирается на античный гилеморфизм и дуализм, а представляет собой новый метод – унифицирующую логику постижения бытия в его тотальности и как такового. Это может показаться чем-то «организменным», но в основе своей это триумф научного метода над природой. В этом смысле мы можем понять то, что Хайдеггер говорит о способе раскрытия современной техники, которая больше не про-из-ведение, но производство[168]:

Правда, то раскрытие, каким захвачена современная техника, развертывается не про-из-ведением в смысле ποίησις. Царящее в современной технике раскрытие потаенного есть производство, ставящее перед природой неслыханное требование быть поставщиком энергии, которую можно было бы добывать и запасать как таковую[169].

Что здесь означает это неслыханное требование современной технической деятельности? Оно представляется собой одновременно вызов и насилие. Но разве само по себе греческое technē не является насильственным актом, как заявляет Хайдеггер в своем «Введении в метафизику» 1935 года, а затем в своем семинаре 1942 года, посвященном гимну Гёльдерлина «Истр»? Интерпретируя стих из «Антигоны» Софокла – единственной трагедии, которую он подробно проанализировал, – Хайдеггер уделяет большое внимание театру насилия technē, которое противостоит подавляющему Бытию. Каковы различия между этими двумя формами насилия? Должны ли мы сказать, что, поскольку современная техника также есть несокрытость, она воплощает тот же тип насилия, что и греческое technē, хотя и осуществляются они по-разному? И делает ли способ, которым насилие осуществляется в современной технике, это насилие безосновательным? Неслыханное требование выходит за рамки воли и согласия другой стороны, становясь скорее надругательством, чем требованием.

Хайдеггер называет сущностью современной техники постав (Gestell). Gestell происходит от слова stellen, которое имеет с bestellen и nachstellen общее значение «располагать», «размещать», «ставить». Gestell означает, что любое сущее может быть собрано и поставлено в постоянный резерв (Bestand), то есть быть ресурсом, ожидающим введения в эксплуатацию. Однако в чем именно заключается разница между камнями, предоставленными для греческого храма, и водой, предоставленной для гидроэлектростанции?

На Рейне поставлена гидроэлектростанция. Она ставит реку на создание гидравлического напора, заставляющего вращаться турбины, чье вращение приводит в действие машины, поставляющие электрический ток, для передачи которого установлены энергосистемы с их электросетью. В системе взаимосвязанных результатов поставки электрической энергии сам рейнский поток предстает чем-то предоставленным как раз для этого. Гидроэлектростанция не встроена в реку так, как встроен старый деревянный мост, веками связывающий один берег с другим. Скорее река встроена в гидроэлектростанцию[170].

Строительство греческого храма в Пестуме или деревянного моста через реку Рейн не основано на представлении о земле как постоянном резерве, поскольку, будучи ремесленной технической деятельностью, такое строительство – это процесс про-из-водства. Но гидроэлектростанция и атомная станция – это технические аппараты, которые делают ресурсы пригодными для эксплуатации и извлечения прибыли. Это отличительный признак разрыва в отношениях между человеческим и нечеловеческим существованием, между человеком и землей, присутствующего в бытии-в-действии современной техники. Выраженный как форма жизни, этот разрыв согласуется с эпистемологическим и методологическим разрывом, спровоцированном современной наукой.

Если согласиться с хайдеггеровским историко-философским анализом понятия техники, то можно прийти к выводу, что несокрытость все же может иметь место в современной технике, но в форме таких катастроф, как Чернобыль, Фукусима, пандемия коронавируса и т. п., которые обнажают предел прогрессивистского оптимизма. Если мы не хотим прибегать к апокалиптическому откровению как к единственной возможности несокрытости, нам придется радикально преобразовать технику наряду с ее пониманием, использованием и изобретением. Выполнив эту задачу, мы должны прежде всего получить ответ на следующий вопрос: как вопрос о Бытии может быть включен в технику?

Наш вопрос, кажется, сразу же противоречит мышлению самого Хайдеггера, поскольку, если техника способна включать в себя Бытие, то она перестает быть эквивалентной забвению Бытия в силу того, что она уже вышла за пределы своей собственной судьбы в западной культуре. Или быть может, техника перестала быть той современной техникой, описанной Хайдеггером, но не перестала являться греческим technē. Как такое возможно?

В отличие от комментаторов Хайдеггера, которые полагают, что для него выходом из этой ситуации является отрешенность, или Gelassenheit (часто переводится как «безмятежность»), я нахожу в более поздних работах Хайдеггера предложение переосмыслить технику, которое перекликается с тем, что я назвал космотехническим мышлением. Мне кажется, что Gelassenheit – это лишь самый первый шаг за пределы технической реальности на пути к реальности более широкой или к «высшим планам бытия» (если цитировать Райнера Марию Рильке)[171], и именно в это высшее бытие должна быть перенесена техническая деятельность. Однако здесь мы должны быть осторожны, чтобы не впасть снова в идеалистическую критику техники, которая, продолжая полагаться на дуализм теории – практики или субъекта – объекта, делает уязвимым само мышление.

Вместо этого мы можем предложить позиционировать рационализацию нерационального как шаг за пределы Gelassenheit, установив непротиворечивые отношения между техникой и более широкой реальностью, а именно присвоив и преобразовав современную технику для рационализации нерационального, например Бытия. Под «более широкой реальностью» я подразумеваю то, что обосновывает технику или располагает технику за пределами ее антропологического и утилитарного смысла. Мы можем назвать это преодолением онтологического различия, о чем я подробнее расскажу дальше в этой главе.

§ 9. Истина в искусственном

Примерно за пятнадцать лет до «Вопроса о технике» Хайдеггер уже напрямую обращался к греческому понятию technē в «Истоке художественного творения», но в значении искусства, а не техники. Я убежден, что эта ранняя работа Хайдеггера по сути уже была попыткой решить проблему современной техники, но попыткой, которую он затем оставил по причинам, которые до сих пор не ясны. Чем, в таком случае, история техники отличается от истории искусства? Более того, как реконструкция истока художественного творения может поспособствовать критическому осмыслению в эпоху современных технологий?

Прежде всего рассмотрим заголовок этой работы: Der Ursprung des Kunstwerks. Что он здесь имеет в виду под словом Ur-sprung, т. е. под словом «ис-ток»? Хайдеггер говорит об опыте художественного творения древних греков, о внутренней духовной жизни, определяющей их локальность, или местность (Ortschaft)[172]. Почему вообще ответ на этот вопрос необходим для понимания того, что мы можем называть истоком художественного творения? Другими словами, что нам делать с этим истоком?

Воззвать к истоку – значит сконструировать историю, поскольку история хронологически развертывается из определенной точки, которую мы называем ее истоком. Прыжок, или Ur-sprung[173] всегда осуществляется именно «отсюда». Но такая отправная точка никогда не бывает абсолютной, поскольку всякий поиск истока всегда уже несет в себе предпосылку, что искомому истоку может предшествовать другой исток. Один из способов разрешения этого парадокса заключается в том, чтобы нарушить линейность этого вопроса, принудительно обозначив абсолютную исходную точку, будь то неделимое в атомизме Демокрита или перводвигатель в логике Аристотеля.

Линейная причинность Аристотеля, перводвигатель, фактически обозначает исток по умолчанию, потому что исток без каких-либо доказательств его абсолютности представляется сомнительным, если не чисто фиктивным. Поэтому любая попытка ответить на вопрос об истоке с помощью линейной хронологии обречена на провал. Но если это так, то как вообще можно говорить об истоке художественного творения? Мы уже сказали, что история предполагает исток, но и сам исток тоже предполагает историю. Отношение к истоку здесь представляет собой anamnesis, что означает «воспоминание» или «припоминание». Забвение предшествует анамнезису, так как нет необходимости припоминать то, что не было забыто. Таким образом, «Исток художественного творения» – это работа о воспоминании и припоминании опыта художественного творения в Древней Греции.

Если и есть необходимость припоминать этот опыт, то только потому, что мы о нем забыли. «Припоминание» в этом случае означает открытие новой формы мышления, восстанавливающей забытое и возвращающей восприимчивость, поскольку забывание также является игнорированием. Поднять вопрос об истоке искусства – значит спросить, где мы находимся сегодня, когда художественные выставки можно найти повсюду, и когда современные технологии становятся основным средством создания искусства. Вопрос об истоке художественного творения – это ответ на положение дел, в равной степени актуальное как для Хайдеггера в 1930-е годы, так и для нас сегодня, в 2020-е. Сегодня мы все еще не можем полностью дать ответ на вопрос об истоке художественного творения, однако, в силу причин, которые мы подробнее рассмотрим ниже, мы лучше понимаем, почему этот вопрос должен быть поставлен. На данный момент мы можем задать еще два вопроса. Что составляет первоначальный опыт художественного творения? И почему такой опыт можно понимать как возможный ответ на сегодняшнее положение дел, которое мы, вслед за Хайдеггером, можем назвать эпохой Gestell?

Что есть художественное творение? Здесь мы сталкиваемся с довольно сложным вопросом. Хайдеггер предлагает нам поразмышлять о трех сущностях: вещь (Ding), изделие (Zeug)[174] и художественное творение (Werk). Каковы различия между этими тремя сущностями? Изделие – это вещь, так же, как и художественное творение. Хайдеггер говорит:

Творения рассылаются повсюду, как вывозится уголь Рура, как вывозится лес Шварцвальда. Гимны Гёльдерлина во время войны точно так же упаковывались в солдатские ранцы, как приборы для чистки оружия. Квартеты Бетховена лежат на складе издательства, как картофель лежит в подвале[175].

Культуриндустрия рассматривает всякое художественное творение как товар, стоимость которого определяется спросом на рынке. В этом смысле художественное творение ничем не отличается от «простой вещи», вроде уголька или картофелины. Но что это за вещь? В чем состоит ее отличие от изделия? В чем состоит отличие ваяния скульптуры от изготовления стульев? Что творится в художественном творении?

То, что греки называли словом energeia, часто переводится как «действительность», которая, однако, является не сворачиванием или ограничением возможности (dunamis), а скорее – про-из-ведением. Художественное творение несет в себе возможность aletheia – раскрытия истины. Искусство – это technē, роль которого в повседневности забыта еще не полностью, например, в ситуациях, когда дело касается того, что мы называем мастерством: изготовление стула или починка стола. Отвергая аристотелевские категории из «Никомаховой этики» (например, различие между praxis и poiesis) Хайдеггер предполагает, что искусство как technē не обязательно связано с созданием чего-либо, но является способом познания. Согласно классической филологии, poiesis по умолчанию имеет некоторую цель, например, в продукте – ergon, потому что он требует экстернализации души. Praxis, напротив, не обязательно оканчивается продуктом, поскольку он предполагает скорее интериоризацию, возвращение ко внутреннему души. Высшей формой praxis является phronesis, то есть практическая мудрость или рассудительность. Однако для Хайдеггера technē – это не обязательно ergon, а скорее способ познания. В таком случае можно ли вообще говорить о technē как о poiesis?

В «Бытии и времени» Хайдеггер проанализировал феномен озабоченности (Besorgen) в повседневном использовании изделий, а также «уже здесь» (schon da) истории, но он исходил в этом не из отношения между technē и Бытием. Только после Kehre в хайдеггеровском мышлении мы понимаем историю техники как равнозначную истории забвения Бытия. Оттого вполне резонно утверждение Жака Таминьо о том, что специфическая интерпретация technē является одним из проявлений хайдеггеровского поворота 1930-х годов. Мы, впрочем, хотели бы напомнить об одном нюансе. Во «Введении в метафизику» Хайдеггер связывал technē со способом познания, а в «Истоке художественного творения» – с искусством, то есть не только с познанием, но и с действием. В художественном творении важен не только его конечный продукт, но творящееся в творении. Это творящееся не есть ergon, а есть energeia. Творящееся представлено как спор (Streit) между миром и землей: как прелюдия к событию.

Но почему между миром и землей, а не небом и землей? Или между человеком, Небом и Землей, как это было бы в китайской мысли? Является ли это отношение «мира и земли» сугубо греческим или западным, то есть местным опытом? Вообще говоря, мы наблюдаем, как мир принадлежит anthropos в том смысле, что люди открыли мир на земле и из нее. Но и anthropos принадлежит миру, так как без мира как такового не было бы ни Dasein, ни греков, ни кого-либо другого. Мир возник из земли не внезапно, а в результате длительной борьбы или противостояния с землей. Таково условие греческого трагического мышления, поскольку оно предполагает прежде всего конфликт, антагонизм, без которых не было бы прогресса. Это самоочевидно не только в «Антигоне», одной из величайших пьес Софокла, но и в интерпретации этой пьесы Хайдеггером. Земля есть то, что замыкается в себе, а мир есть то, что проявляется из земли. Они представляют не только две силы, но и две реальности: одну греки называют phusis, а другую technē. Мир возможен только тогда, когда есть способ познания, с помощью которого его можно сконструировать, помыслить и передать из поколения в поколение.

«Мир мирствует» (Welt weltet), но только благодаря technē такое обмирщение (Verweltlichung) становится возможным. Мир историчен, поскольку его отношение к земле также исторично – исторично в том смысле, что динамика между ними меняется во времени. Сегодняшний мир, который мы унаследовали, – это не тот мир, в котором жили древние греки, и не тот, в котором жили наши деды и прадеды. Земля – это основание, без которого мир невозможен. Phusis, однако, стремится закрыться, отвернуться от Dasein. Как говорит Гераклит: «Природа любит прятаться».

Стремление земли отвернуться – это сокрытие Бытия. Сокрытое сберегается для того, чтобы стать несокрытым. Мир не представляет собой несокрытость земли, скорее борьба между миром и землей содержит в себе возможность несокрытости. Во «Введении в метафизику» это противостояние также представлено как столкновение между подавляющим Бытием и насилием человеческого существа, технического существа:

Неуютно-зловещее многообразно. Но всех

неуютней, зловещей всего человек.

Бросается в зимние волны,

при зимних штормах, в непогоду,

и мечется в водной громаде,

разверзшей свой яростный зев.

Неутомимую Гею, что богов и богинь благородней,

томит, лошадьми погоняет,

запряженными в плуг, разрывая

без устали тело Земли[176].

Человек, согласно этому стиху из «Антигоны», который цитирует Хайдеггер, есть deinotaton, что переводится как «самое неуютно-зловещее». В употреблении Хайдеггера слово unheimlich[177] иногда смешивают со словами «неуютный» (unheimisch)[178] и «чудовищный» или «небывалый» (Ungeheuer). Все три слова указывают на чуждость технического существования anthropos. Противостояние земли и мира опосредовано изобретением и использованием технических изделий. Иными словами, именно посредством технической деятельности проявляется dikē и является aletheia. Художественное творение устанавливает сцену, на которой разыгрывается спор между землей и миром, как это продемонстрированно на картине Ван Гога с крестьянскими башмаками, о которых Хайдеггер писал в «Истоке…» как о прелюдии к событию:

Дельность изделия хотя и состоит в его служебности, но сама служебность покоится в полноте существенного бытия изделия. Мы это бытие именуем надежностью. В силу этой надежности крестьянка приобщена к немотствующему зову земли, в силу этой надежности она твердо уверена в своем мире. Мир и земля для нее и для тех, кто вместе с ней разделяет ее способ бытия, пребывают в дельности изделия, и никак иначе[179].

Несокрытость Бытия может быть пережита в этой борьбе между землей и миром. Этот спор сохраняется в художественном творении, или, точнее, этот спор и есть то творящееся. Художественное творение заключает в себе такую возможность несокрытости – истины, aletheia, – делая необходимой эту контингентную встречу земли и мира, которая выражена в образе крестьянских башмаков. Художник – это тот, кто способен уловить разрыв (Riss) в своем росчерке (Auf-riss).

Художественное творение, такое как картина с крестьянскими башмаками, – которые, как нам теперь известно благодаря историку Мейеру Шапиро, принадлежат самому Ван Гогу, – статично, но хранит динамику спора и раскола. Она приводит к Umriss[180], которое также является пределом. Предел здесь означает конечное, peras. Именно конечность картины схватывает бесконечный (apeiron) спор между миром и землей. Произведение искусства скорее не усмиряет спорящие начала, а оберегает (bewähren) их спор, и в этом заключается прекрасное (Schönheit).

Хайдеггер обобщает форму трагического возвышенного – необходимого противоречия между конечным и бесконечным, миром и землей, – как условие истины посреди неразрешимого конфликта. В условиях кажущегося непримиримым конфликта истина может быть раскрыта путем постоянства, которое парадоксальным образом подразумевает также и неистину: поскольку этот конфликт неразрешим, никакое его окончание не может указывать на истину или неистину. Истина может быть раскрыта в творящемся художественного творения, но она никогда не доказуема в математическом смысле. Возможность несокрытости Бытия путем сохранения спора Хайдеггер считает фундаментальной для художественного творения. В 252-м параграфе «К философии (О событии)», озаглавленном «Вот-бытие и грядущие последнего Бога» Хайдеггер снова поднимает тему мира и земли:

Мир и земля в своем споре будут поднимать любовь и смерть до самой их вершины и объединять в верность Богу и в преодоление хаотичности в многообразном овладении истиной сущего. Грядущие последнего Бога в борьбе этого спора достигнут события и в оглядывании великих далей за собой вспомнят величайшее созданное как осуществленную неповторимость и единственность бытия[181].

Этот спор есть подготовка, а также среда, в которой «грядущие» (Zukünftigen) – те, кто будет исходить из другого начала после конца философии, – предвосхищают и достигают события. И этот путь, как одна из возможностей искусства, будет закрыт, когда живопись сведется к репрезентации внешней реальности. Хайдеггер намеревается переформулировать смысл poiesis, связав technē с поэзией. Это становится очевидным, когда он, подобно романтикам и Гегелю, говорит, что определяющей силой искусства является поэтическое[182]. Связывая technē с искусством Хайдеггер направляет свою критику в адрес современной техники, которая для него уже не техническая, а являющаяся Gestell.

В послесловии к «Истоку художественного творения» Хайдеггер предлагает новое осмысление понятия Gestell[183], которое тесно связано с Gestalt[184] (мы можем назвать его «фигуральным»)[185]. Gestell связывает с Gestalt приоритет, который они отдают форме над материей по схеме классического гилеморфизма, в котором форма придает идентичность или сущность (ousia) инертной материи[186]. Как Gestell, так и Gestalt имеют коннотацию «оформленности». Если западная философия и пришла к своему концу из-за современной техники, то это потому, что форма как конечная метафизическая реальность была схвачена техникой как таковая, будь то в смысле гилеморфизма или в смысле кибернетики как алгоритмической рекурсии.

Такой конец требует другого начала, такого, которое потребует прежде всего деструкции западной онтологии, деструкции, которая расчистит почву для того, чтобы заново открыть вопрос о Бытии. Если понимать здесь Gestell в связи с Gestaltung[187] мира, то можно посчитать современную технику насильственной силой, отрывающей мир от земли, поскольку фигура [figure. – Прим. ред.], с точки зрения техники, самодостаточна и без фона [ground[188]. – Прим. ред.]. Земля рассматривается и представляется только как ресурс для эксплуатации, который Хайдеггер называет «постоянным резервом» (Bestand). Отделение мира (производство) от земли (ускользание[189]) оставляет землю, чтобы та сокрылась сама по себе, а такое сокрытие Бытия ведет к бесконечной зиме. Как говорит Хайдеггер в посвященном кончине Рильке эссе «Нужны ли поэты?» (1946): «Существо техники крайне медленно обнаруживает себя, являясь свету дня. День этот есть переподготовленная к сугубо техническому дню мировая ночь. Этот день – самый короткий из дней. Он несет угрозу уникально бесконечной зимы»[190]. Фигура становится своим собственным фоном.

Нам стоит проинтерпретировать эту метафору, рассмотрев отношения фигуры и фона в гештальтпсихологии. Фигура – это фигура фона, а фон – это фон фигуры, но, когда фигура берет верх над фоном, случается вымещение, дисбаланс во взаимности, поскольку фигура становится бесфоновой [groundless. – Прим. ред.]. Современная техника, Gestell, – это фигура без фона. Она образует гигантскую силу, толкающую цивилизацию к несомненному концу, к апокалипсису без откровения. Мы, современные люди, уже не привыкли видеть открытое (Offene), как его видят животные. Рильке говорит в начале восьмой дуинской элегии:

Глазам творений видится открытым

весь внешний мир. Глаза у нас лишь как бы

повернуты вовнутрь и, как ловушки,

свободный выход к свету сторожат[191].

Перестановка фигуры и фона, ведущая к забвению Бытия, сообразна (если не идентична) истории метафизики, воплощенной в современной технике. К концу «Восьмой элегии» мы видим этот апокалиптический крах человеческой цивилизации:

А мы? Мы – зрители, всегда, везде,

но видим внешность, а не что за ней!

Порядок наводя, мы разрушаем.

И рушимся, порядок наводя[192].

Хайдеггер связывает несокрытость Бытия с тем, что Рильке называет «открытым миром». Когда человеческое Dasein смотрит на мир узко и замкнуто, подобно субъекту, тщательно рассматривающему объект, земля самоуклоняется. Открытое – это не научный объект, а другое название Бытия. Думать вместе с Открытым – значит принимать во внимание то, что сопротивляется сокрытию и объективации. В этом процессе становится возможным пере-обосновывание истины, истины Бытия. Пере-обоснование здесь означает рационализацию нерационального как неподрасчетного последнего бога.

§ 10. Мышление и живопись

Мы уже говорили о том, что поиск истока художественного творения есть вопрос другого начала. Но где найти такое начало? Если принять во внимание тот факт, что гигантизм (das Riesenhafte) современной техники – гигантской в плане ее метафизической силы, а не физического размера нового оборудования, – выливается в процесс сведения Земли к простой управляемой кибернетической системе, то мы поймем, почему задача мышления после конца философии состоит в том, чтобы преодолеть метафизику. Кроме того, преодоление метафизики не может быть исключительно философским предприятием, поскольку в такое опустошенное время, когда современная техника все сильнее стремится выйти за пределы собственной логики постава, философия должна стать чем-то другим.

Хайдеггеровский проект преодоления метафизики – это также проект преодоления модерна. Как, в таком случае, его возможно реализовать при помощи искусства? Искусство, как писал Гегель, уже случилось. Впрочем, поможет ли нам выйти из этого тупика предположение (выдвигаемое некоторыми) о том, что концептуальное искусство является постгегельянским искусством именно потому, что оно в большей степени сопричастно Идее, чем визуальному и репрезентативному? Это предположение кажется несостоятельным, ведь даже если установить близкую связь между концептуальным искусством и гегелевской Идеей (к которой мы вернемся в главе 3), это все равно не поможет нам найти выход из тупика, в котором оказалась как философия, так и отношения между искусством и современной техникой, которые обрекают искусство на обслуживание туризма и арт-рынка:

Как только тот самый прорыв в небывалую огромность улавливается и гасится привычным восприятием и разборчивым вкусом, вокруг творения уже скапливаются суета и предприимчивость художественной жизни. И тогда даже самая тщательная забота о сохранности творений и научные попытки заново освоить их и овладеть ими уже не достигают самого бытия творения творением, но достигают лишь воспоминания о нем[193].

Сегодня мы слушаем Баха и Бетховена на стриминговых сервисах и просматриваем великие произведения искусства в цифровых базах данных. Работы выдающихся художников доступны нам благодаря цифровой воспроизводимости – радикальной демократизации искусства, одобренной Вальтером Беньямином в «Произведении искусства в эпоху его технической воспроизводимости». Небывалое, присущее встрече зрителя и произведения искусства, редуцируется до привычного. Турист в парижском Лувре проводит менее трех секунд перед большинством картин, которые лишь занятным образом отвлекают его от Моны Лизы. В работе Хайдеггера «К философии (О событии)» в списке причин оставленности Бытием мы находим: «Искусство подвергается культурному потреблению и искажается в своей сущности; слепота по отношению к его сущностному ядру, способ основывания истины»[194].

Историк искусства Хайнрих Виганд Петцет, бывший студент и близкий друг Хайдеггера, однажды рассказал философу, что читал лекцию о творчестве Пауля Клее по телевидению. Хайдеггер, которому довелось посмотреть эту передачу в гостях у друга, заявил, что «для такого художника, как Клее, телевидение как медиа означает не что иное, как смерть его творений». Позже Петцет признался: «Я принял это близко к сердцу. Из-за ответственности перед искусством и его языком, которому в любом случае угрожает воспроизводимость, я больше не участвовал в телепередачах, связанных с искусством»[195]. В конце искусства, поводами (veranlassen, если мы следуем хайдеггеровскому употреблению этого слова) для создания которого сегодня служат культурные индустрии, конечный повод создания произведения – стать не более чем объектом консьюмеризма. Стремление к преобразованию в искусстве останется очень ограниченной задачей, до тех пор, пока мышление и политическая экономия не будут восприняты всерьез вместе.

Хайдеггер отказался заниматься политической экономией, поскольку, вопреки философии Маркса, он стремился искать возможности исключительно в мышлении. Но разве не от мышления – предприятия философов – уже отрекся Маркс в своих знаменитых «Тезисах о Фейербахе»? Хайдеггер ответил Марксу словами, что всякая попытка преобразования мира предполагает мышление, без которого любое преобразование будет слепым. Хайдеггер был прав, хотя и Маркс не ошибался, поскольку разделение между теорией и практикой само по себе является своего рода гилеморфизмом, который следует отвергнуть, но не потерять из виду в контексте современной мысли. Философ практикует свою теорию, что значит жить своей теорией, подобно художнику, который живет художественной практикой. Для философа не может быть противопоставления между теорией и практикой.

Как тогда возможно мыслить после конца философии? Как мы уже выяснили ранее, в работе «Конец философии и задача мышления», Хайдеггер утверждает, что «конец философии являет себя как триумф управляемой организации научно-технического мира и соразмерного этому миру общественного порядка. Конец философии означает: начало основывающейся в западноевропейском мышлении мировой цивилизации»[196]. Для того, чтобы сойти с дороги к такому концу, есть, кажется, два пути. Первый путь состоит в том, чтобы исследовать неевропейское мышление, которое Хайдеггер отказался рассматривать как панацею, несмотря на собственный интерес к дзен-буддизму и даосизму. Конец философии требует такого отказа именно потому, что для Хайдеггера любая попытка найти решение в неевропейском мышлении – это вымещение, утрата корней (Entwurzelung). Сами же неевропейские культуры, по иронии судьбы, уже были вынуждены пройти этот процесс утраты корней, чтобы поспеть за европейским модерном. Второй путь состоит в том, чтобы составить анамнез истока конца философии, что подводит нас к работе «Исток художественного творения» и к докладу 1967 года «Исток искусства и предназначение мысли» (Die Herkunft der Kunst und die Bestimmung des Denkens), в которой Хайдеггер вопрошает: как же обстоит дело с искусством в эпоху кибернетики?

Мы уже указывали, что кибернетика – это новый триумф метода (Sieg der Methode). Что касается эпистемологии, то ее организменная природа (в смысле саморегуляции, основанной на обратной связи и информации) выделяет ее на фоне механистической парадигмы раннего Нового времени, и позволяет ей выйти за рамки ньютоновской классической механики и древнего гилеморфизма. Как логика, кибернетика опирается уже не на дуалистическую логику типа субъект/объект, а на объединяющую логику рекурсивности. Для Хайдеггера триумф кибернетического метода также подразумевает самосокрытие технического мира именно потому, что его футурология основана на положительной обратной связи. Хайдеггер предлагает искать решение в возвращении к истокам – к Древней Греции:

Необходимо сделать шаг назад. Назад куда? Назад в то начало, что обозначилось для нас в имени богини Афины. Однако этот шаг назад не означает, что каким-либо образом должен возобновиться древнегреческий мир, а мышление должно искать прибежища в досократовской философии. Вот что значит сделать шаг назад: мышление отступает перед всемирной цивилизацией и, никоим образом не отрекаясь от нее, но держа дистанцию, занимается всем тем, что никак еще не могло продумываться в самом начале западного мышления, но что уже было тогда поименовано и так наперед про-говорено для нашего мышления[197].

Этот шаг назад является не возвращением в прошлое, а скорее попыткой найти в нем другие возможности, попыткой увидеть то, что уже было проговорено, но еще не продумано в западном мышлении. То, что не было продуманно, но уже проговорено, остается неуслышанным. Что значит быть про-говоренным, но еще не продуманным? Это означает не что иное, как анамнез. То, что в этом случае было про-говорено – это следы: фрагменты Гераклита, Парменида и Анаксимандра, которые стали главными источниками для Хайдеггера. Непродуманное – это то, что еще предстоит истолковать; это смысл, который еще только предстоит раскрыть в просвете конца. Оно герменевтично и, следовательно, рекурсивно. Оно должно вернуться к себе после долгого обходного пути, чтобы совершить прыжок в другую петлю обратной связи. Завещанный нам вопрос все еще остается без ответа: как мыслить эти другие начала после культурно-философского проекта Хайдеггера по переопределению Европы и ее будущего?

Хайдеггер остается мыслителем Европы и мыслителем сущности, поэтому его мышление ориентировано на определение места, к которому принадлежит историческое европейское Dasein. Такое размещение (Erörterung) является необходимым шагом для идентификации исторического Dasein и его местности (Ortschaft). И если в мысли Хайдеггера действительно есть движение от времени к пространству (как утверждает Петер Слотердайк), то не потому, что Хайдеггер заново открыл пространство, а скорее потому, что он понял, что единственный способ преодолеть модерн, не прибегая к заимствованиям из другой философии, – что значило бы для него именно утрату корней, – состоит в возвращении в Европу, в Abendland, на землю духовного (Geistlich)[198].

Если Хайдеггер и желает вернуться к вопросу об искусстве, к местности Бытия, то потому, что в искусстве все еще остается нечто небывалое. Возможно, нам следует связать это мышление не-бывалого с тем, что мы называем космотехническим мышлением, которое тесно связано со хайдеггеровским возвращением к досократическим мыслителям и поисками другого начала, скрытого в тайне логоса. По словам Отто Пёггелера, Хайдеггер намеревался написать продолжение «Истока художественного творения» и его знакомство с творчеством Сезанна и, что более важно, с творчеством Клее сыграли в этом решающую роль. Можем ли мы, исследовав эти обстоятельства, лучше понять более позднюю трактовку искусства Хайдеггером? И в какой мере такой поворот в мышлении, обусловленный искусством, поспособствовал тому, что можно было бы назвать перепостановкой постава?

Говорят, что в конце 1950-х годов Хайдеггер посетил выставку работ Клее, организованную его другом-коллекционером Эрнстом Бейелером, в Базеле. Хайдеггер был очарован двумя картинами Клее: «Героическими розами» (Heroische Rosen, 1938) и «Сверхкультурой динамо-радиолярий» (Überkultur von Dynamoradiolaren, 1926). Он был впечатлен «почти мучительным пафосом “Героических роз”, теряющих свое сияние в осеннем морозе», и тем фактом, что «Клее способен дать настроям [Stimmungen. – Ю. Х.] проявиться на картине»[199]. Хайдеггер видел в творчестве Сезанна и Клее противление технике, а также попытку понять ее сущность[200]. По словам Гюнтера Зойбольда:

Он [Хайдеггер] отмечает, что работа о художественном творении «мыслит исторически» и затрагивает «творения, которые были». Искусство будущего «уже не» имеет своей задачей устроение мира и проявление земли в том виде, в котором оно было осмыслено в сочинении о художественном творении, его задача – «выведение отношения из события слаженности»[201].

Как кажется, этот тезис подразумевает, что между «Истоком…» 1936 года и его продолжением, которое Хайдеггер так и не написал, произошел существенный сдвиг. Возможно, его более поздние размышления об искусстве касались уже не спора между миром и землей, а установления связи между ними из их «события слаженности», или Erbringen des ver-Hältnisses aus Ereignis der Fuge. Но что на самом деле означает формулировка Зойбольда? Действительно ли в осмыслении Хайдеггером искусства произошли существенные изменения, или это всего лишь оборот речи? Fug – это хайдеггеровский перевод греческого слова dikē, которое часто переводят как «правосудие», но Хайдеггер предлагал переводить его как «лад», «склад» или «слаженность». Fuge – это форма множественного числа от Fug [фуга. – Прим. ред.] в музыкальном смысле, поэтому в негерманских языках это слово звучит двусмысленно. Очевидно, что Хайдеггер размышляет о Fug по той причине, что Fug является важным понятием во «Введении в метафизику», «Изречении Анаксимандра», «К философии (О событии)» и других его сочинениях. Мы также можем увидеть Fug в его более поздней небольшой работе «Живой Рэмбо» (1972). Хайдеггер спрашивает: что такое ритм? И отвечает: Ver-hältnis[202]. С другой стороны, в нашем текущем контексте, касающемся Клее, этот термин может означать и «фугу» в музыкальном смысле, поскольку Клее получил музыкальное образование, а в его работах также можно обнаружить музыкальную композицию, или скорее, элементы полифонической живописи[203]. Вероятно, нам следует держать в уме этот вопрос: если лад/слаженность действительно существует, то между чем?

Пауль Клее

Героические розы

1938 г

Холст, масло. 68×52 см

Художественное собрание земли Северный Рейн – Вестфалия, Дюссельдорф

Пауль Клее

Сверхкультура динамо-радиолярий 1

1926 г

Ручка, бумага, картон. 23×30,5 см

Частное собрание

Увидев картину Сезанна, изображающую горную гряду Сент-Виктуар, Хайдеггер ощутил родственную связь с художником. Говорят, что во время своего визита в Экс-ан-Прованс (место, которое Хайдеггер странным образом называл своей второй родиной)[204], он отправился посмотреть на гору под тем углом, с которого писал Сезанн, и сказал, что путь Сезанна был «путем, на который, от начала до конца, мой собственный путь как мыслителя по-своему откликается (соответствует)»[205]. Почему же Сезанн – живописец яблок, как его называл Делёз, – так заинтересовал Хайдеггера, философа Бытия? Познакомившись с поздней картиной Сезанна «Садовник Валье», Хайдеггер написал стихотворение, выпустив его в сборнике коротких заметок, посвященных Рене Шару. Стихотворение он озаглавил «Сезанн»:

Задумчиво отрешенный, настойчиво

тихий образ: старый садовник

Валье, который выращивал что-то невзрачное

вдоль Chemin des Lauves.

В поздней вещи художника двоица:

тот, кто есть, и само бытие —

наконец, сплавляется: «опредмеченная»

и тут же осиленная,

преображается в таинственное То Же.

Не открылась ли здесь какая-то тропка, ведущая

к взаимопослушности песни и мысли?[206]

Конечно, Chemin des Lauves[207] здесь перекликается с довольно красивым текстом «Проселок», написанным Хайдеггером в конце 1940-х годов. «Проселок» – это путь, проходящий сквозь историю и достигающий своего места (Ort). Это физическое явление, ступая через которое фермер выходит в поле, а дети – на окраину луга, чтобы сорвать едва зацветшие первоцветы. Это также послание от Ort, которое для современного человека больше не место, а лишь точка на земном шаре. Это послание, которое современный человек отказывается слышать, поскольку он слушает цифровые сигналы, как если бы они были голосом Бога[208]. Chemin des Lauves сопоставима с Feldweg [проселком. – Прим. ред.] в том, что она простирается в глубину, которую и желает изобразить Сезанн. Под глубиной имеется в виду место, откуда это послание передается зрителям. Хайдеггер в своем стихотворении указывает на ритмическое движение в картине Сезанна: Anwesenden и Anwesenheit, «присутствующее» и «присутствие». Также мы можем осмыслить работы Клее в следующих терминах: Vorbildliche (образцовое) и Urbildliche (праобразное), или «зримое» и «незримое».

К редакции приведенного выше стихотворения, разосланного друзьям на Рождество, Хайдеггер добавил предложение, которое может пролить свет на тесную связь между хайдеггеровским проектом преодоления модерна и живописью Сезанна:

Называемое Сезанном «la réalisation» – это проявление присутствующего [des Anwesenden] в просвете присутствия [des Anwesens] – таким образом двоица [Zwiefalt] этих двух действительно преодолевается в единности [Einfalt] чистого сияния его живописи. Для мышления – это вопрос преодоления онтологического различия между бытием и сущим[209].

Пара, которую мы видим выше, присутствующее и присутствие, обозначает различие, подразумевающее прежде всего два модуса существования. Первый – это постоянное становление, другой же – принадлежит форме. Чтобы примирить эту оппозицию, Сезанн складывает их воедино. Различие между присутствующим и присутствием перешло и в собственный философский лексикон Хайдеггера, преобразовавшись в онтологическое различие между Бытием и сущим. Если мы серьезно отнесемся к этой фразе из рождественского подарка, то выходит, что живопись имеет с мышлением общую задачу преодоления указанного онтологического различия. Живопись Сезанна стремится преодолеть фигуральное, приводя в присутствие то, что объективно не дано. Если такую установку можно отождествить с задачей Сезанна, то мы сможем понять, почему Хайдеггер связывает свой «Проселок» с Chemin des Lauves Сезанна. На то есть как интеллектуальные причины, так и личные.

Поль Сезанн

Садовник Валье

1906 г

Холст, масло. 65,4×54,9 см

Передано К Франком Ступом, 1933 г

Tейт, Лондон

Поль Сезанн

Траншея и гора Сент-Виктуар

1870 г

Холст, масло. 42,0×25,6 см

Новая пинакотека, Мюнхен

Морис Мерло-Понти в своем знаменитом эссе «Сомнения Сезанна» писал, что Сезанн до самой смерти считал, что ему еще только предстоит овладеть мастерством изображения природы. Приняв это во внимание, мы можем понять, что сомнение художника проистекает из его стремления выйти за пределы фигурального. Но чтобы выйти за пределы фигурального, нужна катастрофа, чтобы, как говорит Жиль Делёз, очистить (débarrasser) доживописное – клише, традиционные правила композиции или наивное понимание вещей, уже спроецированное на холст до того, как начинается живопись. Намерение уничтожить клише свойственно каждому великому художнику, но что делает каждого из них уникальным, так это особенная для каждого интерпретация сил изобразительного. У Мане, который считается основоположником модернизма в живописи, мы наблюдаем стремление к плоскостности. У Сезанна же мы находим стремление к глубине живописного[210]. Не можем ли мы сказать, что это стремление было общей задачей модернизма как реакция на свою эпоху, а именно как реакция против деструктивной рациональности, самоочевидной во всех областях жизни, и усиленной механизацией и индустриализацией?

Как мы знаем от Зойбольда и Петцета, Хайдеггер высоко оценивал не все работы школы Баухаус. Действительно, Хайдеггер утверждал, что модернистское искусство – будь оно сюрреалистическим, абстрактным или объективным, – все еще по существу метафизично, потому что оно все еще желает захватить сущее[211]. Живопись Баухауса по своей сути метафизична, поскольку она еще не способна «преодолеть онтологическое различение». В своих попытках преодолеть индустриализм они по-прежнему пытаются работать с альтернативными формами вместо того, чтобы выйти за пределы формы как таковой. Эти картины по-прежнему остаются машинами, ограниченными геометрическим модусом мышления, и поэтому они не только терпят неудачу в деле преодоления метафизики, но и, более того, косвенно усиливают власть метафизики.

Мыслители-трагики Древней Греции, напротив, уже неметафизичны или дометафизичны, потому что их мысль еще не подчинилась высшему принципу формы. Мы живем в постметафизическую эпоху, но не в неметафизическое время досократиков. Следовательно, постметафизическое мышление нельзя отождествлять с досократическими мыслителями – они лишь вдохновляют нас на то, чтобы обнаружить другое начало. Сезанн искал на холсте неметафизическое, которое в конкретной форме выразило бы возможность неметафизического мышления. Сезанн представляет собой одно из начал такой возможности для Хайдеггера, как он отмечает в своем Nachlass[212]: «то, что подготовлено Сезанном, и что начинается с Клее – про-из-ведение [Hervorbringen. – Ю. Х.]!»[213]

Что же именно подготовил Сезанн, и что именно начал Клее? Мы знаем, что, начиная с картины «Траншея…» (1879), Сезанн пытался примирить человека и природу перед лицом индустриализации. На этой картине дом и гора смотрят друг на друга, разделенные порезом, который еще предстоит залечить, чтобы примирить эти две стороны. В последние годы жизни в Экс-ан-Провансе Сезанн попытался написать тридцать картин маслом и сорок пять акварелью, изображая горную гряду Сент-Виктуар. Эта попытка тесно связала художника с регионом, обеспечила его интерес к геологии (благодаря геологу Антуану-Фортюне Мариону), а также стремление жить в природе и позволить природе – с помощью картин – жить в нем. Если рассматривать это как движение в сторону неметафизического искусства, то можно сказать, что Клее начинает и продолжает задачу сотворения подобного искусства. Здесь Хайдеггер возвращается к греческой концепции technē как poiesis или Hervorbringen.

Не противоречит ли это возвращение к грекам тому, что Хайдеггер сам предлагал в 1935 году и чего он хотел избежать: «Нужно ли для этого возобновление греческой философии? Нет, не нужно. Такое возобновление, пусть бы невозможное и стало возможным, не сослужило бы нам службы»[214]. Или же, говоря о Hervorbringen, Хайдеггер имеет в виду что-то отличное от «исходного» греческого смысла? Нужно ли переосмысливать греческую, а не доиндустриальную и дометафизическую модальность мышления, в связи с пришествием крупномасштабной индустриализации и началом долгой зимы? Этот вопрос остается непроясненным в трудах Хайдеггера и требует нашего дальнейшего исследования. Пока же мы спросим: в чем заключается преемственность между Сезанном и Клее, которая так вдохновляла Хайдеггера? В попытке примирить антагонизм между техникой и природой? С учетом того, что в Новое время природа перестала быть phusis, это примирение не сможет возыметь тот эффект, который оно возымело в Древней Греции, потому что оно никогда не достигнет плана непротиворечия.

В понимании Нового времени природа является и пригодным для использования ресурсом, и гигантским организмом. Даже если наделить природу определенной органической структурой или агентностью, люди, отказавшиеся от своего механистического представления о природе, попытаются понять ее и овладеть ею организменным способом. Уже в 1930-х годах в так называемых «Черных тетрадях» Хайдеггер пишет, что «[в]ероятно, потребуется много времени, чтобы понять, что “организм” и “органическое” представляют собой механистически-технический “триумф” Нового времени над продуктами естественного роста (das Gewachsene) и “природой”»[215]. Хайдеггер не искал организменный способ организации природы и техники, поскольку такой способ все еще оставался бы технологическим, пусть он и представляет собой менее очевидную форму постава, чем механицизм XVII века. В действительности Хайдеггер искал пере-обосновывания, рационализации Бытия.

Клее, как и Сезанн, не относится к числу философов Бытия. Однако великие мыслители и художники задаются одними и теми же вопросами, несмотря на то что говорят на разных языках. Что же тогда является эквивалентом Бытия, который Хайдеггер обнаружил у Клее? Нам стоит задуматься над намеком Петцета относительно того, что Хайдеггер говорит о Клее:

…еще не ясно, действительно ли собственная интерпретация Клее своих произведений («космических» и т. п.) действительно отражает все то, что происходит в его творчестве. Кроме того, весь ташизм, вероятно, является следствием, – проистекающим из (бессознательного) недопонимания, – подобного ошибочного самопонимания, которое происходит в одной из самых рискованных точек соприкосновения между метафизикой и тем, что еще только предстоит[216].

Джон Саллис предполагает, что Хайдеггер не был уверен в том, «соизмеримы ли теоретические построения Клее с оригинальным характером его художественных произведений». Другими словами, возможно, имеет место несоответствие между теорией Клее и его практикой. А ведь, как известно, ничто не может быть более оскорбительным! Сомнения Хайдеггера следует понимать с учетом неоднозначности таких слов, как «космическое» и т. п., однако слово «космическое» выражает убежденность Клее в том, что живопись – это процесс созидания, а не изображения форм. Такое «созидание» – это не продумывание всех аспектов формирования, а именно становление, выходящее далеко за пределы фигуры как таковой, поскольку она и сама предполагает «выход из себя»[217].

§ 11. Искусство и космическое

Почему вопрос о космическом является важным как для Хайдеггера, так и для Клее? Хайдеггер предположил, что в живописи Клее, возможно, отсутствует согласованность по отношению к космосу. Но почему такое отсутствие непротиворечивости представляется проблемой? Здесь мы должны совершить прыжок от Хайдеггера к тому, что я называю космотехническим мышлением[218].

Возвращение Хайдеггера к Hervorbringen, к досократикам, кажется мне попыткой понять вопрос техники и искусства в свете переосмысления греческой космологии. Мы связываем Бытие Хайдеггера с космическим у Клее не потому, что понимание Бытия зависит от мира, в котором обитают греки, – от kosmos, имеющего по крайней мере два значения: «порядок» и «мир», – но потому, что для Клее космическое – это то, что не может быть сведено ни к какой объективной науке, и это положение является отправной точкой его творчества. Космическая жизнь наполняет нравственную жизнь. Китайцы и индийцы, возможно, по-разному переживали свою космическую жизнь и, возможно, не пришли к тому же типу рациональности, что и греки, и это выражается в различиях между их мифологиями и обычаями. Работу «К философии», хотя в ней и не употребляется слово космос, также можно понимать как попытку рационализировать неподрасчетность Бытия. Процесс этой рационализации разворачивается в шести главах: «Отзвук», «Подача», «Прыжок», «Основывание», «Грядущие» и «Последний Бог». Эта рационализация начинается признанием (или отзвуком) отказа от Бытия или оставленности Бытием, что в то же время являются поиском Бытия – необъективного, неподрасчетного, недоказуемого и нерационального[219]. Это также поиск другого начала после конца философии – длительного исторического процесса, в ходе которого вопрос о Бытии был предан забвению.

Трудность заключается в том, чтобы установить, в какой мере интерпретация космического способна противостоять гигантской метафизической силе современной техники. Возврат к любому архаическому представлению о космосе приводит нас прежде всего к оппозиции между новизной и традицией. Эта оппозиция исходит либо из интуитивного иммунологического акта, основанного на Я и Другом, либо из линейной формы отрицания. Если другое начало – отличное от начала западной метафизики, которое мы пытаемся осмыслить посредством искусства, – просто откажется от отказа от Бытия, то оно превратится лишь в конвенциональную и безосновательную критику техники. Эту оппозицию может снять третья фигура: трагистское мышление.

Чтобы сделать такое мышление продуктивным, Бытие и сущее следует перестать рассматривать как две отдельные сферы, точно так же как мы перестали рассматривать космос или природу как простую противоположность техники. Это противоположность, необходимая для движения. Поэтому заново изобретать нужно не какую-то конкретную технику, которая могла бы стать более экологичной или эффективной, а скорее новый способ мышления о технике во всей ее тотальности и во всем ее многообразии. Оглядываясь назад, можно предположить, что художественное творчество Клее дает нам представление о возможности такого мышления, хотя, как указывал Хайдеггер, неясно, насколько траектория Клее непротиворечива. Что же это за начало у Клее, которое подготовил Сезанн? Верно ли, что Клее, как и Сезанн, был в поиске еще-не-видимой глубины вещей? В своей «Творческой исповеди»[220] Клее заявляет, что видимое – это лишь «отдельный случай, вырванный из мироздания»:

Раньше художники изображали то, что можно было увидеть на земле, то, что людям нравилось или хотелось бы видеть. Теперь, когда ясна относительность зримых вещей, мы говорим о вере в то, что зримое – это лишь отдельный случай, вырванный из мироздания, и что незримых истин больше, чем зримых. Вещи кажутся увеличенными и умноженными и часто кажутся противоречащими рациональному опыту вчерашнего дня. Мы предпринимаем попытку придать случайному конкретную форму[221].

Предметом живописи Клее, как он утверждает, является незримое и случайное. Клее стремится сделать видимым невидимое. Для этого он должен разработать новый визуальный язык живописи, который позволит ему описать незримое. Глядя на живопись Клее и пытаясь идентифицировать какой-либо конкретный предмет, вы сразу же перестаете понимать его язык. Этот визуальный язык описывает становление, а не зафиксированный объект или образ. На первых страницах «Изобразительного мышления»[222], первого тома его дневника, мы сразу встречаемся с новым языком космогенеза, или онтогенеза, начинающимся с серой точки. Эта серая точка является началом космоса, а также основным мотивом в живописи Клее. Эта точка не синяя или красная, не черная или белая, поскольку она находится между бытием и ничто. Это не просто точка, но скорее яйцо, внутри которого мы видим две взаимодействующие силы, приводящие к производству форм, или, лучше сказать, к морфогенезу. Мы должны подчеркнуть здесь, что Клее интересует не формальное и фигуральное, а сам процесс формирования, поэтому он называет свою теорию Gestalt «учением о формировании» (Formungslehre), а не «учением о форме» (Formlehre). Формирование начинается с серой точки, олицетворяющей два противоположных движения и две противоположные силы – черное и белое:

Графический символ этого «не-понятия» – точка, которая на самом деле не является точкой, математической точкой. Нигде-несуществующее нечто или где-то-существующее ничто выражают не-понятийное понятие свободы от противоположностей. Если же мы выразим его в терминах чувственного, мы придем к понятию серого, к роковой точке между при-быванием и у-быванием – к серой точке. Точка сера потому, что она не бела и не черна, или же потому, что она бела и черна одномоментно… Она сера потому, что она не сверху и не снизу, или же потому, что она и сверху, и снизу. Она сера потому, что она ни горяча, ни холодна; она сера потому, что она – не-измеримая точка, но точка между измерениями[223].

Серая точка у Клее – это не линия и не плоскость, а поверхность, минимально необходимая для начала космогенеза. Это «не-понятийное понятие свободы от противоположностей»: поскольку не существует свободы без противоположности, и не существует понятия без противопонятия, подобное становление возможно только посредством противоположенности. На следующей странице Клее добавляет: «Отвести центральное значение точке – это значит дать место космогенезу. Этому событию соответствует идея любого начала (например, деторождения) или, еще лучше, понятие яйца». Клее отметил, что как только эта точка установлена, серая точка «перескакивает в плоскость иного порядка».

Синолог может спросить: разве это не инь и ян? Может показаться заманчивым утверждение о том, что Клее находился под влиянием восточной мысли, однако резонанс определенно принадлежит собственному воображению Клее и его интерпретации сил, поскольку противоположности – это лишь отправная точка. Развитие сил и соотношение между ними подлежат интерпретации. Следует поставить более фундаментальный вопрос: почему Клее необходимо вновь начинать с космогенеза? Почему он не исходил из теорий космогенеза своего времени, а именно из термодинамики? И насколько такой космогенез необходим, а не произволен?

Вопрос о необходимости – Muss es sein?[224] – это вызов и, возможно, самый сложный вопрос для художника, поскольку его преследуют случайности. Но этот вопрос чрезвычайно важен. Мы можем задать тот же вопрос современникам Клее, которые стремились преодолеть фигуративную живопись, например, его коллеге по Баухаусу Василию Кандинскому. Кандинский, по мнению феноменолога Мишеля Анри, противопоставлял фигуральное изобразительному. Абстрактная живопись – это попытка раскрыть изобразительное через реорганизацию элементов картины: точки, линии, плоскости и цвета. Каждый художник должен работать с точкой, линией и плоскостью, однако изобразительная организация абстрактной живописи должна также рационально осмыслить использование элементов, еще не раскрывающих фигуральное. Например, у Кандинского мы видим, что цвет перестает раскрывать форму в ее объективном смысле. Вместо этого цвет освобождается от пространства и становится ритмическим или даже музыкальным. Художник, который выходит за рамки фигуральной репрезентации в живописи, должен обосновать свою собственную теорию формы как необходимости[225].

В отличие от искусства, наука начинается с необходимости. Законы природы, являющиеся предметом науки, должны быть необходимыми, прежде чем их можно будет назвать законами. Научная гипотеза – это утверждение о необходимости чего-либо до того, как это будет доказано. Искусство же связано с необходимостью иного характера. Необходимость в искусстве не сводится к доказательству рационального (то есть дедукции или индукции), а является процессом рационализации с аксиоматическим основанием или без него. Искусство не может быть полностью основано на науке. Подобно философии, искусство поддерживает тесную связь с наукой, но оно не является и не должно являться схематической иллюстрацией науки. Наоборот, искусство должно попытаться преобразовать науку, сделать необходимость науки контингентной, прежде чем такая контингентность снова станет необходимой. Эта функция искусства возвращает науку в высшую сферу, которой для Новалиса и Ницше является жизнь. Здесь мы можем вспомнить замечание последнего в издании «Рождения трагедии» 1872 года:

…тем не менее я не хочу совсем умолчать о том, насколько теперь она кажется мне неприятной и как она чужда мне теперь, по прошествии шестнадцати лет, – перед моим возмужалым, в сто раз более избалованным, но ничуть не охладевшим взором, которому не стала более чуждой и сама та задача, к решению которой впервые отважилась приступить эта дерзкая книга, – взглянуть на науку под углом зрения художника, на искусство же – под углом зрения жизни...[226]

Ницше возвращает науку в более широкую реальность, которая зовется искусством или художественным творчеством, и, более того, он возвращает искусство в другую более широкую реальность, которая зовется жизнью. Жизнь здесь – не биологический термин, а скорее, как говорит Хайдеггер, это понятие является «преобразованным истолкованием [биологического], сделанным на основании более высокого понимания бытия»[227]. Этот замысел имеет мало общего с существующими практиками био-арта, вроде создания искусственного организма из ДНК художника, или создания картин, которые интерпретируют чью-то ДНК с помощью алгоритма машинного обучения. Противостоять научному рационализму – значит преобразовать его вместо того, чтобы просто ему служить. Это значит заставить науку стать чужой для самой себя таким образом, что ей придется вернуться к самой себе, чтобы обрести новый законченный вид.

Ту же мотивацию мы видим и в поэзии Рильке, особенно в письме от 13 ноября 1925 года, где он пишет: «Ангел Элегий – существо, в котором превращение видимого в невидимое, над которым мы работаем, уже полностью осуществлено… Ангел Элегий – существо, ручающееся за то, что невидимое составляет высший слой реальности»[228]. Невидимое – это более широкая реальность или высший слой реальности, о котором мы упоминали ранее, говоря о нерациональном. Подобный жест, хотя и обращенный в противоположном направлении, мы находим у Клее и у Кандинского, которые пытаются сделать невидимую жизнь видимой. Как пишет Анри:

Искусство – это не только теоретическое доказательство этой невидимой и сущностной реальности нашего бытия: оно не дает ее как нечто, что можно увидеть как объект; напротив, оно использует ее: это ее осуществление и развитие. Мы переживаем ее определенность как нечто должное, подобно тому, как человек переживает любовь. Эта определенность абсолютно идентична нашей жизни[229].

Жизнь неотделима от искусства, даже если жизнь в биологическом смысле (начавшаяся более трех миллиардов лет назад) предшествует искусству и существует без него (самый ранний доисторический рисунок была сделан около сорока пяти тысяч лет назад). Искусство – это выражение жизни, а жизнь – это выражение искусства. Отождествление жизни с искусством в абстрактной живописи Кандинского – это попытка сделать жизнь содержанием искусства, внутренняя необходимость которого находит подтверждение в его живописи. Но что это за внутренняя необходимость, которая остается сугубо интуитивной? Анри показывает, что идея Кандинского исходит из его понимания космоса:

Все «мертвое» дрогнуло и затрепетало. Не только воспетые леса, звезды, луна, цветы, но и лежащий в пепельнице застывший окурок, выглядывающая из уличной лужи терпеливая, кроткая белая пуговица, покорный кусочек коры, влекомый через густую траву муравьем в могучих его челюстях для неизвестных, но важных целей, листок стенного календаря, к которому протягивается уверенная рука, чтобы насильственно вырвать его из теплого соседства остающихся в календаре листков, – все явило мне свой лик, свою внутреннюю сущность, тайную душу, которая чаще молчит, чем говорит. Так ожила для меня и каждая точка в покое и в движении (—линия) и явила мне свою душу[230].

Эта связь между искусством и космосом становится более очевидной в «Кёльнской лекции» Кандинского, где он утверждает, что «рождение произведения носит космический характер»[231]. Другими словами, Кандинский хочет изобразить другой космос, чтобы противостоять наследию галилеевских представлений о природе, общепринятых в XIX веке[232]. Этим мотивом руководствуется и Клее, который намеревается начать не с точной науки, а с интуиции. Понятие интуиции остается здесь невнятным, поскольку интуиция в ее нефилософском смысле равносильна неосмысленному разумом восприятию – иллюзии, мистицизму, иррациональности, а иногда просто шуму, – а также пределу, который гегельянский дух должен преодолеть, чтобы двигаться в направлении Абсолюта. Но если мы поддержим этот концептуальный конфликт, то мы все еще находимся в рамках дуализма.

В «Дневнике» метод Клее заключался в объединении точных наук (т. е. наук, основанных на математике) и интуиции. Результатом вписывания точных наук в интуицию стала стать возможность ощутить становление. Стремление к точности само по себе не способно представить становление, поскольку точность, будучи геометрической по своей природе, является лишь одним измерением жизни и существования. Геометрическая форма может явить нам Gestalt – статичный или динамический (как в рекурсивной форме), – но не обязательно становление. Однако понимание становления также невозможно без знания геометрии. Точность и неточность примиряются в художественной жизни таким же образом, каким Шиллер примирил формальное побуждение (определение) и чувственное побуждение (восприятие) через побуждение к игре (искусство). Клее ожидал, что добавление неточности в точность может показаться кому-то оскорбительным: «И оскорбления посыпались бы градом: Романтизм! Космизм! Мистика! В конце концов нам придется позвать философа, чародея!» Клее указывает на присущий современной науке антагонизм, а именно на противопоставление интуиции и точности. Если точность в исследовании неизбежно подрывает интуицию, то Клее отдает приоритет интуиции.

Только благодаря этой интуиции художник может выйти за пределы фигурального, потому что художник – это не «усовершенствованная камера», а напротив, как говорит Клее в «Путях изучения природы» (1923), «он сложнее, богаче, и шире. Он создание земное и создание внутри целого, то есть создание на звезде среди звезд». Словоупотребление Клее в этом тексте похоже на словоупотребление Хайдеггера, когда тот представляет схему мира и земли, но у Клее – другое значение и динамика. В схеме Клее видение проходит через два разных процесса, огибая два полюса, неоптическое космическое сообщество и неоптическую земную укорененность:

Существует неоптический способ интимного физического контакта, связанного с землей, достигающего глаза художника снизу. Существует также и неоптический контакт через космическую связь, которая нисходит сверху. Следует подчеркнуть, что интенсивное изучение ведет к переживаниям, которые концентрирует и упрощает процессы, о которых мы говорили[233].

Чтобы участвовать в со-творчестве с неизвестным, художник должен выйти за пределы метафизики – попытки постичь сущее как таковое и как целое, – выйти, преодолев оптической способ видения. Этот процесс заново изобретает способ «видения», не ограниченный геометризацией, но вместо этого позволяющий ощущать постоянный поток жизненных сил. Объект представления, таким образом, больше не является объектом, запечатленным или захваченным камерой, поскольку здесь в первую очередь необходима деформация, чтобы отделить реальное от чувственного и утвердить чувственное как реальное.

Можно связать рассуждения Клее об интуиции с рассуждениями Бергсона, у которого интуиция отменяет геометрию, интегрируя ее в длительность. Здесь интуиция бросает вызов косности интеллекта и растворяет ее – или, точнее, обращает вспять тенденцию к геометризации интеллекта – и таким образом дает ему свободу для выхода за пределы формы. Для Бергсона интуиция – это не что-то мистическое или неопределенное, но, как верно заметил Жиль Делёз, точный философский метод[234].

Эта отмена порождает открытость. В первую очередь она подразумевает проблематизацию, сомнение, противоречие, примирение, прыжок и преодоление. Приостанавливая восприятие, Клее позволяет вселенной проникнуть в него и переформулировать время и пространство через него. Живопись более ритмична, чем музыка, так как имеет визуальную составляющую. Она более визуальна, чем любое другое подражание природе, потому что включает в себя движение[235]. По Хайдеггеру, картины Сезанна и Клее обладают этой способностью выходить за рамки репрезентации или форм искаженной репрезентации, таких как кубизм, и создавать открытость, которая бросает вызов миру как репрезентации. Подобным образом Бергсон задается вопросом:

Как может существовать дисгармония между нашими интуициями и нашей наукой? Как, в частности, наша наука может заставить нас отказаться от наших интуиций, если эти интуиции являются чем-то вроде инстинкта?[236]

Интуиция и интеллект не противостоят друг другу, за исключением тех случаев, когда интуиция отказывается стать более точной, соприкасаясь с научно изученными фактами, и когда интеллект, вместо того чтобы ограничиваться собственно наукой (т. е. тем, что может быть выведено из фактов или аргументировано), сочетает с ней бессознательную и непоследовательную метафизику, напрасно претендующую на научность[237].

Интуиция не только не противостоит интеллекту или разуму, напротив, интуиция и интеллект должны дополнять друг друга. Термин «интуиция» следует понимать в более широком смысле, поскольку он включает в себя нечто большее, чем оперирование простыми догадками, не подкрепленными безусловными доказательствами. Вместо этого мы должны понимать отношение между интуицией и интеллектом по аналогии с фоном и фигурой, искусством и наукой.

Вернемся к нашему разговору о технике. Жильбер Симондон вслед за Бергсоном предложил развивать то, что он называет «философской интуицией», чтобы понять генезис техничности, а это вступает в серьезное противоречие с технологическим детерминизмом. Симондон сопоставляет философскую интуицию с понятием и идеей: в то время как понятие означает нечто априорное, трансцендентальное и дедуктивное, идея означает нечто апостериорное, эмпирическое и индуктивное. Интуиция не является ни дедуктивной, ни индуктивной, ни трансцендентальной, ни эмпирической, скорее она дает возможность восприятия генезиса. Симондон настаивает на том, что недостаточно понять техничность посредством простого анализа конкретизации технических объектов (например, их органического становления) и отношения между людьми и техническими объектами. Скорее, нам следует понять генезис техничности по отношению к другим формам мышления, таким как религия, эстетика и философия[238]. Определение техники как генезиса требует «философской интуиции», которая опирается не на идею или понятие, а на новый метод реконструкции процесса, характеризующегося взаимностью между фоном и фигурой. Живопись Клее воплотила этот метод. Но нам еще предстоит полностью ответить на наш собственный вопрос: в чем необходимость такого подхода?

§ 12. Эпистемология неизвестного

Произведение искусства говорит. Оно говорит со своим народом, с сообществом, которое отождествляет себя с чувственностью, вызванной произведением. Хотя эта чувственность не обязательно должна принадлежать какой-то конкретной нации, часто она все же принадлежит ей из-за постава национальных государств, лежащего в основе эстетизации политики (в смысле Вальтера Беньямина). Интуиция как основание или фон ограничена собственной перспективой, определенным культурно-эстетическим воспитанием. У человека, выросшего в японской культуре и говорящего по-японски, может быть не такая интуиция, как у человека, выросшего в немецкой культуре, поскольку каждая из этих культур совершенствует разные типы чувственности. Чувственность интуитивна, а интуиция всегда игнорируется и подрывается логоцентризмом и фоноцентризмом, которые принимаются за нечто всеобщее. Сообщество формируется через родство, но основывается на общей для всех его членов чувственности. Сообщество, поскольку социальные отношения в нем не могут быть полностью схематизированы и сведены к метрикам, основывается скорее на чувственности, чем на исчислимости. Например, дружба не поддается исчислению.

Чувственность, однако, не следует путать с априорными категориями. Чувственность проистекает из «внутренней необходимости» жизни, и ее нужно совершенствовать, к ней нужно взывать. Чувственность несводима к воспринимаемому и не равна сумме воспринимаемого. Произведение искусства пробуждает и модулирует чувственность при условии, что оно способно произвести отождествление как диалог (dia и logos). Отождествление не означает, что А=А или А=В. Скорее, она определяет место человека в произведении и место произведения искусства в жизни общества. Порой оно провоцирует на то, чтобы разрушить стереотипы или подавленную чувственность, как это делали дадаисты и сюрреалисты.

Для Хайдеггера художественное творение открывает взору спор между миром и землей, которые пытаются говорить через напряжение или даже противоречие, как в греческой трагедии. Зрители греческой трагедии отождествляют себя с ее сюжетом и с трагедией внутри своего сообщества. Насколько мир общ, настолько же он и единичен и, как на то указывал Жак Таминьо, мир «никогда не является миром для всех и каждого, миром всего человечества». Таминьо, цитируя Хайдеггера, пишет, что «быть миром для одного народа – вот задача, которая на него возложена»[239]. Мир не является всеобщим, потому что он принадлежит народу, объединенному чувственностью, которая позволяет ощущать подобный спор. В китайском искусстве нельзя найти той же движущей силы, поскольку у него другое понятие истины и другие способы доступа к ней. Картины Ван Гога, хотя и находятся под влиянием различных источников, говорят с народом, который определяется не границами и расой, а чувственностью, тесно связанной с языком и обычаями.

Что значит для произведения искусства говорить с народом? Что хочет сказать такое произведение искусства, если оно вообще хочет что-то сказать? Произведение искусства говорит об истине. Эта истина – то, что не может быть объективно продемонстрировано. В западном искусстве XVIII–XIX веков эта истина называлась «прекрасным», а через сто лет после дадаистов и сюрреалистов – «возвышенным». Если истину можно продемонстрировать, как это делает геометрия, то она является априорной истиной, поскольку остается истинной при любых обстоятельствах. Такую истину можно назвать рациональной: к примеру, что 1+1=2 или что сумма квадратов двух катетов прямоугольного треугольника равна квадрату гипотенузы. Существуют истины, которые нельзя доказать, но нельзя при этом и признать ложными. Для религиозного человека Бог – это истина, однако в пользу существования Бога нельзя привести убедительных доказательств. Для художника прекрасное существует, но не может быть сведено к объекту, изображенному на картине.

Подобное мы назвали нерациональным, которое следует отличать как от иррационального, так и от рационального. Иррациональное находится в антагонизме с рациональным. Ложность иррационального может быть доказана, но нерациональное находится за пределами доказательности. В поэзии нерациональное может быть проявлено посредством неконвенционального и даже противоречивого использования языка. Игра слов открывает новые пространства, в которых может проявиться Неизвестное (Unbekannte). Поэт – это тот, кто призывает Неизвестное. Искусство как космотехника основано на эпистемологии нерационального, которое Хайдеггер иногда именует Неизвестным, неподрасчетным или последним Богом. Следовательно, нерациональное недуалистично, поскольку его нельзя отождествить ни с рациональным, ни с иррациональным. Это третий термин, который находится за пределами феноменальной истины.

Эпистемология – это наука о познании, но нерациональное (как je ne sais quoi[240] у Лейбница) не может быть познано как таковое. В отличие от современной науки, нерациональная истина не может быть ни доказана с помощью геометрии, ни представлена числом или вероятностью. Попытка Александра Баумгартена интегрировать je ne sais quoi в рационалистическую философию перекликается с нашим подходом, пусть все же и отличается от него. Как же тогда возможна эпистемология неизвестного? Эпистемология требует основания, но в нерациональном нет ничего абсолютно определенного, с чего можно было бы начать. Единственное начало может быть положено предположением о существовании такого основания, которое не является самоочевидным и отказывается быть таковым.

В какой мере это основание не является контингентным и произвольным? Сам вопрос уже предполагает логическую необходимость. Наука основывается на доказательности и исходит из нее, а искусство исходит из безосновной основы и защищает свою открытость и неизмеримость. Современным наукам также приходится иметь дело со многими неизвестными элементами, такими как темная материя, темная энергия, таинственное происхождение жизни и так далее, но все они по-прежнему основаны на математике. Математическая непротиворечивость – это критерий реального в науке, но это не начало и не конец для философии и искусства. С позиций кантовского переобоснования философии прекрасное и нравственное не могут быть доказаны подобно математическим понятиям. Прекрасному можно дать лишь негативное определение: «целесообразность без цели», «удовольствие без интереса».

Если мы говорим, что искусство сопряжено с эпистемологией нерационального, то это потому, что искусство желает знать за пределами как феноменального мира, так и конечной реальности, подчиненной миру форм, который, начиная с Платона, называется метафизикой. Эта воля к власти, напоминающая «волю к власти как искусство» Ницше, придает искусству смысл творческой силы, выходящей за рамки простого подражания. Для Ницше упоение (или опьянение, Rausch) есть фундаментальный элемент искусства, потому что упоение указывает прежде всего на запредельное. Художники всегда пребывают вне себя, в перманентном состоянии экстаза, то есть в состоянии связи с нерациональным – не таинственным и не мифическим, а конкретным и действенным. Это подразумевает способ познания, при котором сверхчувственное достигается через чувственное – и в этом проявляется ницшеанский антиплатонизм. Как говорит сам Ницше:

Я желаю себе самому и всем тем, кто живет – кому позволено жить – без страха перед угрызениями пуританской совести, все большего одухотворения и дополнения своих чувств; мы должны быть благодарны чувствам за их утонченность, полноту и силу и предлагать им взамен лучшее из духовного богатства, которое имеем[241].

Дополнение чувств становится возможным благодаря произведению искусства, и не обязательно в форме виртуальной или дополненной реальности (которые часто отступают от количественной сферы, но редко покидают ее), а скорее путем приведения субъекта к постижению небывалого в возвышенном искусстве, либо путем растворения субъекта в позиции, которая не находится ни в бытии, ни в ничто. Зритель может ответить лишь восклицанием! Именно с помощью искусства нерациональное может быть переведено в сферу чувственного и сообразовано со зрительским опытом. Нерациональное открывается своему народу только определенным образом и в определенном ритме, поэтому эстетический опыт в Древней Греции и в Древнем Китае принципиально различен, хотя оба эти типа опыта можно отнести к чему-то, что зовется нерациональным.

Можем ли мы утверждать, что Хайдеггер был увлечен живописью Сезанна и Клее потому, что они пытались найти место для нерационального в постметафизическом мире? В постметафизическом мире Бог отвернулся от всех земных существ. Онтотеология обретает свое завершение и выражение в нигилизме, где высшая ценность, такая как Бог, то есть ценность, придающая жизни смысл, тоже может оказаться ничего не стоящей. В постметафизическом мире трансцендентность погружается в темную ночь. Бог исчезает в ночном пейзаже, нормативная сила религии становится средством управления современных государств. В поисках замены Богу люди обращаются к примитивным искусствам, наркотикам, марксистскому поклонению героям, возрождению религии и национализма. Но даже в эпоху, когда говорят, что Бог мертв, Неизвестное упорно продолжает существовать. Если сопротивление романтизма рационализации было ключевым антагонизмом для эпохи модерна, то сегодня простое возвращение к природе не кажется эффективной мерой против гигантизма современной техники.

Нам еще предстоит понять, как в нашу эпоху с Неизвестного можно снять налет загадочности и лишить его человеческого образа, сохранив при этом его действенность, с учетом ограниченности человеческого знания и чувственности по отношению к нечеловеческим существам. Мышление должно признать, что постметафизический мир, с одной стороны, больше не сковывает воображение какой-либо четко определенной и артикулированной трансцендентностью, такой, как платоновская форма или христианский Бог, а с другой – не возвращает воображение к первобытной дикости. Скорее, он устанавливает новую форму рационализации, действующую с помощью и посредством техники. Эта новая рационализация не ограничивается техно-логосом или «западной рациональностью», а пере-обосновывает технику, перемещая ее в более широкие реальности.

Реакцией на технический мир остается поиск утраченного духа, это – стремление излечиться от невежества и забвения вопроса о Бытии в техническом мире. Попытка компенсировать холодность и жестокость инструментальной рациональности приведет лишь к формированию несчастного сознания, поскольку всякий раз, когда оно поверит, что нашло противодействие, будет уже слишком поздно. Поскольку существование этого сознания зависит от Другого, оно теряет свое основание, словно в гегелевской диалектике господина и раба, где последние взаимозаменяются и грозят доминировать друг над другом. Решение проблемы здесь требует не только корректировки положения этих двух элементов, но и полной ре-конфигурации. Для Хайдеггера было также очевидно, что если бы вопрос о Бытии был независим от техники, то его философия пала бы жертвой неудачной диалектики господина и раба, а значит, и несчастного сознания.

Одно из возможных решений – вновь поставить вопрос о Бытии в технике и наоборот так, чтобы Бытие и техника стали неотделимы друг от друга, как это было в «Истоке художественного творения»: и в «Истоке художественного творения», и в «Вопросе о технике» Хайдеггер подчеркивает связь между ними, поскольку сокрытие Бытия является задачей и возможностью technē. Современная техника пусть и порывает с греческим technē, тем не менее, все еще несет в себе возможность несокрытости, хотя способ этой несокрытости здесь представляет производство (Herausforderung) вместо про-из-ведения. Производство, каким бы отрицательным ни был этот термин, – это не просто сокрытие. Возможно, оно станет шансом для современного человека. Однако такой способ несокрытости, по существу, чреват катастрофами, поскольку ему сопутствует риск массовых разрушений, таких как, например, авария на атомной электростанции в Фукусиме и недавняя пандемия коронавируса.

Именно поэтому я предлагаю понимать интерес Хайдеггера к космологии, Сезанну и Клее как попытку помыслить будущее техники, которая возвращается к Hervorbringen. Нерациональное проявляется в сомнении Сезанна относительно знания о том, чем в действительности является природа, и в стремлении Клее избежать метафизики. Может ли современная техника после кибернетики выполнять функцию Hervorbringen? Это будет означать не возвращение к греческому technē или отказ от создания искусства с помощью цифровых технологий, а скорее размышление о способе несокрытости, который не является простым производством. Это станет возможным, если нерациональное будет заложено в эпистемологии и работе машин, как оно было заложено в живописи Сезанна и Клее.

Хайдеггер, связывая Клее и Сезанна с Hervorbringen или с тем, что греки называли poiesis, делает шаг назад к космологии, сосредоточенной на нерациональном, называемом Бытием (Sein). Этот шаг назад, заявленный в виде фундаментального вопроса философии, остается непродуманным, поэтому для Хайдеггера сделать шаг назад значит, что «мышление отступает перед всемирной цивилизацией и, никоим образом не отрекаясь от нее, но держа дистанцию, занимается всем тем, что никак еще не могло продумываться в самом начале западного мышления»[242]. В работе «Что зовется мышлением», когда Хайдеггер интерпретирует фрагмент VI поэмы Парменида, он утверждает: «Это действительно излишне – переводить ἑὸν ἔμμεναι на латынь и немецкий. Но для нас необходимо перевести в конце концов эти слова на греческий»[243]. По Хайдеггеру, для осмысления вопроса техники, европейцы должны быть в большей степени греками, чем сами греки, чтобы преодолеть как прогресс, так и регресс, чтобы вообразить реформу культуры (в этом смысле Хайдеггер – наследник Ницше). По другой же формулировке Хайдеггера, такое осмысление требует Übersetzen: перевода [translation. – Прим. ред.] как перевода [transposition. – Прим. ред.] и прыжка[244].

Помыслить другое начало можно только путем радикального переосмысления вопроса об искусстве и технике[245]. В поисках исхода, сокрытого в немыслимом, Хайдеггер намеревался преодолеть европейский модерн обходным путем через переосмысление древнегреческой философии. Однако сегодня мы должны задаться вопросом о том, что представляла бы собой неевропейская мысль об истоке художественного творения? Является ли обходной путь через древних греков достаточным и эффективным для неевропейцев? Вероятно, нет, поскольку Греция – это лишь одна цивилизация среди многих других, что Хайдеггер прекрасно понимал, когда писал, что конец философии означает «начало основывающейся в западноевропейском мышлении мировой цивилизации». Конец философии – это настоятельный призыв к диверсификации мышления, которую далее в книге я назову фрагментацией. Фрагментация не означает классификацию мышления в том виде, в котором естествоиспытатели классифицируют животных и растения. Правильнее будет сказать, что фрагментация является необходимым шагом к перекомпоновке мышления.

Глава 2. Горы и воды

§ 13. Видимое и невидимое: заметки о феноменологии

Чтобы заслужить право называться великим, произведение искусства должно стать самобытным – либо за счет технического мастерства его автора, либо за счет отрицания. Для первого характерна непрерывность, для второго – разрыв. Картина мастера демонстрирует десятилетия совершенствования и накопления знаний, которые переняты от предыдущих поколений и преобразованы личной интерпретацией и приобретенными навыками. Любителю же нелегко превзойти столь высокий уровень понимания техники. Прерывность, наоборот, требует концептуального и парадигматического перелома не только в отношении мастерства, но и в отношении чувственности.

Художники нового искусства следовали этому императиву, позволяя произведению «отменить» само себя. Несомненно, такая отмена тоже требует техники и умения, но что под ней имеется в виду? Имеется в виду отрицание, во-первых, себя как произведения искусства, и во-вторых, самого условия, при котором оно определяется как произведение искусства. Именно так Клемент Гринберг определил модернизм, период, который, согласно ему, начался с Эдуарда Мане и закончился, по словам Артура Данто, Энди Уорхолом. Гринберг писал, что сущность модернизма «заключается, как я ее понимаю, в использовании характерных методов некоторой дисциплины для критики самой этой дисциплины, но не для того, чтобы подорвать ее, а для того, чтобы прочнее закрепить ее в сфере своей компетенции»[246].

Другими словами, для модернизма характерна рефлексивность, которая часто принимает форму самокритики. Его язык тавтологичен в силу необходимости. Обходной путь через отрицание, через логическое противоречие, усиливает то, что отрицает. Этот жест в основе своей является трагистским, потому что его первоначальное отрицание или отказ в действительности является подготовкой к утверждению[247]. «Фонтан» Марселя Дюшана (1917) послужит здесь одним из лучших примеров[248]. Как произведение искусства он себя отменяет, он является произведением искусства исключительно по той причине, что он – не искусство. Он отменяет себя и собственные социокультурные условия, чтобы выдвинуть новую концепцию произведения искусства. Самоотрицание «Фонтана» – это еще и разрушение традиций, ритуалов и институтов, окружающих произведение искусства. И эта логика не ограничивается новым искусством или авангардом.

Если предположить, что объект искусства прекрасен, то нужно признать, что прекрасное никогда не явлено как нечто таковое в вещественном смысле. Не стакан воды или яблоко представлены перед нами, но – их явленность в идее, простом синониме их вещественного отсутствия. В отличие от несуществования вообще, отсутствие означает несуществование как нечто такового – например, стакана воды перед нами.

Кант, пытаясь определить прекрасное в «Критике способности суждения» (1790), утверждает, что оно носит необходимый и всеобщий характер, но вместо утвердительного определения Кант приводит нам два отрицательных условия: удовольствие без заинтересованности и целесообразность без цели. Незаинтересованное удовольствие предполагает постоянное отрицание до тех пор, пока больше нечего будет отрицать, когда то, что остается, еще не определено. Это же верно и для целесообразности без цели, поскольку эта целесообразность прекрасного не есть то, что мы можем познать объективно. С человеческой точки зрения, молотком забивают гвоздь, ложкой – держат пищу, но прекрасное выходит за пределы всех утилитарных объяснений, представляющих для субъекта строго определенный интерес. Ботаник может искренне сказать, что растение красиво только в те моменты, когда он перестает смотреть на него как ботаник.

Для Канта природа – величайший художник, но если мы спросим, в чем состоит целесообразность природы, то с помощью рефлектирующего суждения с его постоянным движением можно дать только расплывчатый ответ: «как если бы…» (als ob…). Мы можем размышлять над тем, что такое прекрасное, каково назначение природы, но никогда не сможем точно передать это, ограничившись лишь тем, что это так, «как если бы…». Трудность артикуляции прекрасного относится и к таким понятиям, как вещь-в-себе, Бог и свобода. Поэтому понятие прекрасного (как и понятие свободы) может быть только негативным понятием.

В главе 1 мы наметили постхайдеггеровскую феноменологическую интерпретацию живописи, в которой формы, изображенные кистью, пытаются сделать видимым то, что отсутствует. Невидимое в этом контексте больше не является христианским божеством, а принадлежит к категории нерационального – наряду с Открытым и Бытием. Невидимое – это отсутствие, противопоставляемое присутствию, но оно не является несуществованием. Наоборот, невидимое существует, но не может быть схвачено как присутствие именно потому, что оно не фигурально, то есть оно не является подражанием природе или ее зеркальным отражением.

Невидимое не фигурально. В гештальтпсихологии фон невидим, но вездесущ. Фон также есть то, что позволяет фигурам быть видимыми. В противоположность этому искусство стремится к тому, чтобы сделать фон чувственным. В разделе «Изобразительного мышления», озаглавленном как «Творческая исповедь», Клее пишет, что «[и]скусство не воспроизводит видимое, а делает видимым»[249]. Искусство – это то, что делает видимым невидимое. В отличие от Клее, мы предпочтем использовать термин чувственное, а не видимое. Видимость ограничена видением, которое по-прежнему наделяет преимуществом визуальную доказательность. Находясь под властью платоновского eidos, видимость всегда останется метафизической, поскольку мир форм стоит за миром физики. Однако чувственное не тождественно видимому. Видимое является частью чувственного, но отнюдь не составляет его полностью.

Нам нужно выйти за этот предел видения, чтобы постичь живопись как парадоксально визуальные объекты. Художник хочет, чтобы мы «видели» на холсте невидимое, но не только в смысле скрытых символов и аллюзий. Можно сказать, что художник изображает невидимое. Но как вообще можно изобразить невидимое? Хотя я и чувствую любовь, когда смотрю в глаза своей возлюбленной, я не вижу любви как таковой. Вспомним, что сказал в «Эннеадах» неоплатоник Плотин: любовь возникает только тогда, когда мы переходим от чувственной формы к тому, что лишено формы[250]. Парадоксальным образом Плотин находит этот опыт не в любимом человеке, а во внутреннем Я, ибо любовь желает Блага, которое «порождает любовь, наделяя благодатью, и приносит благодать, пробуждая любовь»[251]. Плотин, будучи последователем Платона, видит в eidos основание для объяснения. Но, будучи христианином и противником гностицизма, он не ищет эйдоса за пределами земли. Вместо этого он находит его, возвращаясь к своему внутреннему Я.

Возможно, следует сделать обобщение, выйдя за рамки платоновской и христианской систем координат, поскольку они предлагают лишь один из целого ряда возможных способов созерцания любви. Любовь не является чем-то написанным, сказанным или увиденным, хотя ее можно свести к чувственному и, следовательно, переживаемому в опыте. Этот опыт возникает из интерсубъективных и интеробъективных отношений и кристаллизуется в них. Интерсубъективных в том смысле, что, я убежден в том, что чувствую любовь другого, как если бы мне было приказано в каждом моем устремлении думать о другом. А интеробъективных потому, что мой взгляд опосредуется и направляется окружающей средой, объектами вокруг нас, которые постоянно влияют на наши аффордансы, как это хорошо известно в маркетинге.

Чувство любви раскрывает более широкую реальность, где мы находим смысл и мужество переносить боль. Как сказал нам Морис Мерло-Понти о восприятии-ощущении, фигурация возможна только при наличии фона. Красный цвет не существует как нечто абстрактное и однородное, поскольку существуют разные красные цвета, и каждый красный воспринимается в сопоставлении с другими красными, распределенными в его среде и хранящимися в нашей памяти: таким образом, восприятие является как интерсубъективным, так и интеробъективным. Истина живописи никогда не заключена в фигуре, но обнаруживается во взаимности между фигурой и фоном[252]. А потому как фон всегда стремится отстраниться от фигур, истина не наглядна: она возникает из отношения между ними.

Несмотря на то, что истина и не наглядна, благодаря живописи она становится переживаемой. Живопись – это средство для достижения цели, которая находится за пределами холста. У Хайдеггера и у Мерло-Понти мы видим, что феноменологическая приостановка (эпохе) имеет своим источником не cogito, а мир, данный в дельности (Zeugsein) или художественном творении. Эпохе – это термин в феноменологии, обозначающий приостановку нашего наивного взгляда на мир в пользу открытия новых способов видения, возвращения назад, к самим вещам – как следует из девиза этого течения. Мы находим эту попытку приостановки, попытку сделать невидимое чувственным почти во всех феноменологических исследованиях искусства, будь то работы Мерло-Понти о Сезанне и Клее, работы Мишеля Анри о Кандинском или работы Жан-Поля Сартра о Джакометти. Все эти подходы возвращают нас к переплетению науки, техники, искусства и жизни.

У Кандинского приостановка внешней необходимости формы позволяет ему освободить точку, линию, плоскость и цвет, чтобы перекомпоновать холст в соответствии с внутренней необходимостью, отождествляемой с жизнью. У Джакометти приостановка выражается в непреодолимой дистанции между зрителем и скульптурой. Как писал Сартр, «приняв идею относительности с самого начала», Джакометти «нашел абсолют»[253]. Джакометти преследовала мысль о бесконечной делимости пространства, с точки зрения которой в классической скульптуре Абсолют характеризуется как совершенное изображение деталей. Дистанция между зрителем и скульптурой – это эпохе, которое приостанавливает такое интуитивное понимание сущности как совершенной формы и позволяет приблизиться к Абсолюту с этой дистанции и посредством ее. Живопись Сезанна также достигает эпохе в том смысле, что она приостанавливает восприятие вещей, которые считаются само собой разумеющимися. Сезанн хотел изображать природу, которая скрывается от традиционной геометрической перспективы.

Сезанн хотел пропустить природу через собственное тело и, запечатлевая вызванные ею ощущения, придать ей видимость. В этом смысле можно сказать, что у Сезанна тело играет более важную роль, чем у Джакометти. Горная гряда Сент-Виктуар, которую Сезанн пытался запечатлеть на тридцати картинах маслом и сорока пяти акварелях, представляет собой телесно воплощенный пейзаж, в котором, не прибегая к фотографическим и геометрическим эффектам, начинается изучение отношений между человеком и пейзажем: «пейзаж измысливается во мне, я – его сознание» (Le paysage se pense en moi, et je suis sa conscience)[254]. В отличие от импрессионистов, которые хотели уловить мимолетные мгновения в потоке цвета, Сезанн хотел сохранить постоянство в изменениях, вневременную природу, которая всегда остается объектом желания в том смысле, что ее существование невозможно осознать полностью[255]. В некоторой степени этим можно объяснить, почему картины Сезанна всегда остаются незакончеными.

Как уже упоминалось, после написания «Траншеи…» в 1870 году Сезанн не прекращал попыток примирить человека и природу на фоне индустриализма. Если индустриализация направлена на то, чтобы осознать видимое как нечто таковое с целью его использования, – как «постоянный резерв» (Bestand), по выражению Хайдеггера, – Сезанн хотел выявить то, что еще не видимо и что всегда ускользает от присутствия. Увидеть – значит раскрыть глубину – ту, что скрыта самим зрением. Живопись – это способ видения, ускользающий от научно и исторически сконструированного видения. Живопись – это причастность Sein в том смысле, что Бытие призвано художником, чтобы стать доступным для зрителя или, другими словами, чтобы раскрываться в Открытом. Мы можем понять это как то, что Мерло-Понти называл «глубиной» или «причастностью Бытию без ограничений»:

Наложение друг на друга и латентность вещей не входят в их определение и выражают лишь мою непостижимую солидарность с одной из них, моим телом… я знаю, что в этот самый момент другой человек, иначе расположенный, – а еще лучше: Бог, который пребывает повсюду, – мог бы проникнуть в их укрытия и тайники и увидел бы их развернутыми. То, что я называю глубиной, или не означает ничего, или означает мою причастность Бытию без ограничений, и прежде всего – пространству вне какой бы то ни было точки зрения[256].

Мерло-Понти напоминает нам, что «любая теория живописи – это метафизика», и противопоставляет теорию живописи Сезанна теории зрения Декарта, основанной на материальности осязания. Осязание важно для картезианской философии механизма, ограниченной линейной причинностью физического контакта от одной части к другой, от причины к следствию. Это похоже на работу часов: одна шестеренка приводит в движение следующую, пока, наконец, весь ансамбль не приходит в движение. Когда выходит из строя одна шестеренка, останавливается весь механизм. Однако мир – это не механистический ансамбль шестеренок и шкивов, а всегда ускользающая от какой-либо формализации матрица отношений, подверженных морфогенезу и мутации[257]. Механический мир линеен – его реальность и представление в разуме должны быть сопоставлены, чтобы мышление и реальность не противоречили друг другу. Хотя край стола прямой как в реальности, так и в представлении, живопись Сезанна устраняет этот изоморфизм с помощью зрительной деформации, вызванной глубиной. Как он заявил в письме Эмилю Бернару, «в восприятии природы для нас важнее глубина, чем плоскость»[258]. Или, как заметил Мерло-Понти:

Письменный стол на портрете Гюстава Жеффруа простирается к низу картины вопреки всем законам перспективы. Отказавшись от рисунка, Сезанн, как можно подумать, отдается потоку хаотических ощущений. Однако ощущения опрокидывают предметы и постоянно порождают разные иллюзии, как это им свойственно. Например, когда мы поворачиваем голову, возникает иллюзия движения предметов, и нас спасает лишь способность к суждению, постоянно корректирующая то, что нам кажется[259].

Мерло-Понти находит у Сезанна поиск глубины, утраченной из-за наивной веры научное описание. Сезанн не жертвовал порядком и основательностью ради глубины, а умело искажал детали, чтобы глубина могла проявиться сама собой. Мы знаем, что край стола остается прямым вне зависимости от того, откуда мы смотрим, но наш опыт определяется нашим динамическим отношением к миру, а не абстрактными правилами, которые действительны на определенном порядке величин и в определенные моменты времени, но не могут быть гарантированы на всех порядках величин и во все моменты времени. Стакан воды можно анализировать в соответствии с его молекулярным составом, а можно насладиться им в качестве напитка, и это наслаждение может варьироваться в зависимости от обстоятельств. Фундаментализм, включающий в себя сциентизм, склонен смотреть на вещи в определенном масштабе и принимать эту перспективу за конечную реальность, не осознавая многообразия опыта и условий, при которых конкретный порядок величин приобретает смысл. Иными словами, Сезанн заново изобрел живую перспективу, но не такую, которая бы являлась геометрической и фотографической[260]. Предметы в этой перспективе наделены жизнью не столько посредством анимизма, сколько посредством спиритуализма. Как писал Бернар в 1904 году: «Поль Сезанн занимает свое место среди великих художников как мистик. Послание его искусства таково: он видит вещи не такими, какие они есть, а в их отношении к живописи, то есть с точки зрения конкретных выражений их красоты»[261].

Поль Сезанн

Гора Сент-Виктуар

Ок 1902–1906 гг

Холст, масло. 57,24×97,2 см

Метрополитен-музей, Нью-Йорк

Поль Сезанн

Гора Сент-Виктуар и виадук в долине реки Арк

1882–1885 гг

Холст, масло. 65,4×81,6 см

Метрополитен-музей, Нью-Йорк

Можно заключить, что феноменологические подходы к модернистскому искусству (предложенные ключевыми фигурами континентальной философии XX века) содержат общую попытку артикулировать отношения между фигурой и фоном, сущим и Бытием. Даже если Сезанн, Клее и Кандинский не читали Хайдеггера, искусство и феноменология имеют общее намерение исследовать и артикулировать невидимое или Открытое. Их работы можно рассматривать как попытки изучения Другого, начавшиеся после деградации и разрушения, которые принесли с собой безудержные модернизация и индустриализация.

§ 14. Первое приближение к шань-шуй: логика

Если западное искусство и его феноменологическая интерпретация пришли к онтологическому различению и его преодолению лишь в ХХ веке, то китайской пейзажной живописи подобный поиск основания был присущ с самого начала. Чжао Уцзи, швейцарский художник китайского происхождения, однажды сказал: «Именно Сезанн научил меня тому, как смотреть на китайскую природу»[262]. Но научил ли его Сезанн тому, как смотреть на китайскую природу? Или же Сезанн пробудил чувственность, которую художник сформировал благодаря своему изначальному обучению традиции китайской пейзажной живописи, но которая уснула в нем после переезда во Францию в 1974 году? Разве не присущий китайской живописи символизм, который Чжао увидел в работе Пауля Клее, стал причиной его убежденности в том, что на собственный символический мир Клее повлияла именно китайская живопись? В чем именно заключается разница между поисками Сезанном основания или глубины (которые Мерло-Понти смог теоретизировать с точки зрения феноменологии) и поиском китайской пейзажной живописи? Разве мы не находим похожее изречение в теоретическом сочинении художника Цзин Хао (ок. 870–930 гг.) «Записи о законах кисти» (би фа цзи, 筆法記), где автор голосом неизвестного мастера заявляет о необходимости выйти за пределы видимости для того, чтобы выразить реальность объекта?

Вместо того чтобы обобщать теорию живописи Мерло-Понти – хотя, возможно, на начальном этапе в этом есть необходимость, – здесь мы стремимся раскрыть вопрос о многообразии художественного опыта, чтобы сформулировать задачу мышления. В оставшейся части этой главы я сосредоточусь на китайской пейзажной живописи, а именно на шань-шуй (山水) – буквально «горы-и-воды». Во введении я выразил свое убеждение в том, что греческая трагедия и живопись шань-шуй характеризуют два основных модуса эстетического (и философского) мышления в Европе и Китае, а также разъяснил, что мы имеем в виду под трагистской логикой. В этой же главе я попытаюсь исследовать логику шань-шуй, даосскую логику.

Живопись шань-шуй воплощает собой наиболее сложное эстетическое мышление в китайском искусстве. Вместо того, чтобы повторять то, что уже было сказано многими теоретиками и историками искусства, я бы хотел предложить понимать шань-шуй как космотехнику, которая переносит человека и его технический мир в более широкую космическую реальность, где космический и моральный порядки объединяются посредством технической деятельности – в данном случае, живописи. Но чем является это слияние? В его результате вещи не просто располагаются рядом, как два яблока на блюде, а образуют отношение взаимности. Необходимо продолжить изучать эту взаимность как рекурсивную логику, основанную на том, что я называю оппозиционной непрерывностью и оппозиционным единством. В размышлениях на эту тему я во многом обязан интеллектуальному укладу эпохи династий Вэй и Цзинь (220–420), а в особенности – идеям блестящего философа Ван Би (王弼, 226–249), умершего в возрасте двадцати четырех лет.

Эпоха Вэй – Цзинь была периодом, когда в Китае начал процветать буддизм, а интеллектуалы пытались усвоить его при посредстве даосизма. В то же время мыслители пытались примирить даосизм с конфуцианством, что позволило Вэй – Цзинь стать эпохой великого синтеза, основанного на особой логике, называемой сюань (玄). Живопись шань-шуй также возникла в этот период, поэтому стоит рассмотреть ее связь с этой логикой[263]. Для этого потребуется философская экспликация различий между европейской и китайской эстетической мыслью. Каким бы экзотичным это ни казалось, без такой дифференциации мы рискуем смешать все модели в одну, претендующую на универсальность, что напоминает данную Ницше характеристику Канта как великого китайца из Кёнигсберга[264].

§ 14.1. Понятия сян и син

Начнем с французского синолога Франсуа Жюльена, который в последние десятилетия исследовал разрыв (écart) между китайской и европейской мыслью, особенно в нескольких работах, касающихся различий в эстетике. В его книге «Невозможная нагота» (2000) поднимается довольно странный, но интересный вопрос: почему в Древнем Китае не изображали обнаженную натуру, образцы которой мы находим в древней индоевропейской культуре? Жюльен показывает, что нагота тесно связана с платонической формой: нагота «стремится к Идеалу и служит “образом” (eikon) для Идеи»[265]. В наготе есть нечто большее, чем простая обнаженность, она представляет собой архетип телесной красоты, она – это истинная форма (eidos)[266]. Нагота вступает в противоборство с Бытием, «чтобы добиться его покорности и похитить его загадку»[267]. В книге «Великий образ не имеет формы» Жюльен утверждает, что китайское искусство демонстрирует форму мышления, отличную от европейской с ее «неустанно, интенсивно» и «со страстью» отделяемыми друг от друга присутствием и отсутствием[268]. Китайское искусство, в отличие от европейского, поддерживает непрерывную связь между присутствием и отсутствием:

Ибо греки – как стремится напомнить нам Хайдеггер, видящий здесь выход в направлении мысли, – безотчетно понимали определенность сущности как присутствие, усию как парусию. <…> Присутствие/отсутствие: европейская мысль врезалась бороздой между ними и со страстью, очертя голову возделывала эту плодородную почву; поэтому она оказалась предана благоговейному культу присутствия, и поэтому же разрабатывала драматизм отсутствия[269].

Жюльен видит в китайской мысли возможный ответ на вопрос Хайдеггера – или на вызов, который тот бросает западной философии, – касающийся господства eidos на протяжении всей истории метафизики[270]. Жюльен предполагает, что в древнекитайской мысли не существует умопостигаемой формы за пределами чувственной сферы[271]. И в отличие от европейской мысли, ставшей культом присутствия, в китайской мысли нет четкого разделения между отсутствием и присутствием, поскольку онтология, утверждает Жюльен, никогда не была для китайцев проблемой. Стремление к овладению Бытием на Западе приводит к тому, что приоритет отдается присутствию (подобно застывшему на фотографии обнаженному телу), чьей высшей формой является его сущность, eidos.

Согласно Платону, трансцендентный мир eidos позволяет постичь сущее как таковое и как целое – в этом заключается задача метафизики. Мы можем назвать подобную тенденцию в философии платоническим мотивом. В противовес этому, как утверждает Жюльен, данная диспозиция не имела сопоставимой значимости в Китае, поскольку отсутствие и присутствие там сохраняют единство, что ведет к неонтологическому и нетеологическому образу мышления. Жюльен пишет о Дун Юане (董源, 934–962), художнике периода Пяти династий и Десяти Королевств, который стал основоположником нового стиля шань-шуй, изображая пейзажи провинции Цзяннань (江南, букв. «к югу от Янцзы»):

Возвращаясь к «возникающим-пропадающим», пребывающим «между есть и нет» пейзажам Дун Юаня, можно сказать, что они уводят нас как от того, так и от другого: как от чуда (присутствия), так и от страсти (отсутствия); они открываются на нечто запредельное экстазу и драме или, скорее, на их преддверие. <…> Иными словами, я жду от китайской живописи, что она откроет не онтологический и не теологический <…> доступ…[272]

Ранее мы видели, как в феноменологии осуществлялись попытки – по крайней мере, после хайдеггеровской провокации «забвением Бытия» – переосмыслить отношение между Бытием и сущим, фоном и фигурой (тоже во многом под влиянием гештальтпсихологии), не говоря уже о сущности и существовании – вечной теме для споров в схоластической традиции[273]. Следует отметить, что Жюльен утверждая подобное, похоже, испытал сильное влияние Хайдеггера, чей вклад он признает в начале своей книги.

Telos живописи состоит в том, чтобы выявить основание, благодаря которому все формы становятся возможными и незначительными. Может показаться, что живопись – это лишь средство для достижения цели и потому она всегда подчиняет себя telos. В лучшем случае она есть то, что Хайдеггер называет logon didonai[274]: аллегория. Но живопись не может быть исключительно средством, если у нее отсутствует явная цель как таковая. Писать картину – значит выявлять отсутствие через следы отменяющих себя кистей, ведь подобное отсутствие невозможно показать как таковое. Присутствие туши на белом листе сохраняет временный и пространственный опыт духа художника: каждый мазок указывает на временную последовательность и пространственную конфигурацию, желающую сохранить этот опыт.

Но то, что сокрыто, не есть то, что должно быть раскрыто, поскольку его присутствие имеет высшую цель (telos), которая состоит в том, чтобы сделать отсутствующее чувственным – не как нехватку, а как ее противоположность. Присутствие формы в живописи стремится воспроизвести ход времени, который останавливается, указывая на собственную незначительность. Telos в живописи как раз и есть эта открытость, ставшая возможной благодаря фигуральному прокладыванию пути к тому, что отсутствует, к отсутствию, которое может быть раскрыто через присутствие. Хайдеггер делает это наблюдение, когда комментирует искусство дзен:

В дзен красота художественного творения заключается в том, что бесформенное неким образом пребывает (Anwesung) в изобразительном. Без этого присутствия бесформенного в оформленном произведение искусства дзен невозможно[275].

В искусстве дзен мы видим, как бытие возникает из ничто и возвращается в ничто – в бесформенное. Истина проявляется не в простом присутствии (Anwesenheit), а в никогда-не-достигающем-полноты присутствующем (Anwesend). Telos здесь – это целесообразность, которую нельзя понимать ни как сведение к фигуральной образности, ни как сумму всех подобных образов. Возможно, это позволяет по-новому понять кантовскую целесообразность без цели, поскольку цель каждого мазка состоит в том, чтобы отменить себя ради раскрытия нечто за пределами себя и за пределами собственного понимания.

Означает ли это, что переосмысление искусства в ХХ веке с точки зрения экзистенциальной феноменологии следует понимать как поворот в сторону китайской философии, или наоборот? Должны ли мы сказать, что китайская мысль и феноменология могут быть объединены, чтобы сформировать более универсальный образ мышления? В таком случае, не слишком ли поспешно мы отождествляем понимание искусства в постхайдеггеровском феноменологическом мышлении с пониманием пейзажа в китайском эстетическом мышлении?

Жюльен соотносит древнегреческую мысль с «бытием (сущностью)», а китайскую мысль – с «процессом»[276]. И действительно, в античных текстах от Платона до Плотина мы находим акцент на форме и близости между прекрасным и идеальной формой. Но сказав, что древнегреческая мысль статична, в отличие от китайской – динамичной мысли, мы рискуем все карикатурно упростить. Вспомним наше описание органической формы в духе трагистской логики. Оно сильно отличается от концепции формы, описанной Жюльеном в «Невозможной наготе», где тот ссылается на философию искусства Шеллинга, а также на Винкельмана, Лессинга и Гердера, но ничего не говорит о трагическом искусстве и органической форме, занимавшей центральное место в эстетической философии Шеллинга и в его интерпретации трагедии как высшей формы поэтического искусства на Западе[277].

Дун Юань [董源]

Реки Сяо и Сян

[сяо сян ту, 瀟湘圖]

X в

Свиток. Шелк, тушь, пигмент. 50×141,4 см

Музей императорского дворца, Пекин

Давайте внесем ясность: греки не отказывались от становления, а скорее пытались найти единую теорию бытия и становления. Утверждение о том, что китайская мысль соотносится с процессуальностью, а в западной мысли с античных времен доминировала форма (сущность), является, если не ошибочным, то спорным. Более важный вопрос заключается в следующем: как можно осмыслить это различие в сегодняшнем философском ландшафте, особенно с учетом того, что философия процесса теперь занимает в нем центральное место? Можем ли мы тогда сказать, что западная и китайская философии объединяются в рамках философии процесса? Греческая мысль так же динамична, как и китайская, но их различия порождают отличные друг от друга философские темпераменты, художественные устремления и понимания жизни.

Я хотел бы выдвинуть следующий тезис: пусть термин «основание», или «фон», и является общим для обоих философских дискурсов в нашей формулировке, но в Китае само значение «основания» (или истины), способ его артикуляции и доступа к нему отличаются от западных. На Западе понимание основания отталкивается от платоновского утвердительного отрицания и противоречия, описанных в «Филебе», где задачей философии объявляется поиск формы, ограничивающей безграничное в противостоянии конечного (peras) и бесконечного (apeiras). Молодой Шеллинг назвал органическую форму продуктом этого поиска[278]. Иными словами, невидимое проявляется в неустранимом напряжении и противоречии, заложенном в трагистской логике[279]. Эта логика имеет первостепенное значение для моего тезиса о многообразии художественного опыта, поскольку она касается не столько стиля, сколько эстетического и философского мышления. Далее я перейду к даосской логике, принцип действия и динамика которой должны быть продуманы совершенно иначе. В даосской логике оппозиция, подобная присутствию и отсутствию, постулируется в начале логической операции, но не удерживается как прерывность. Скорее, сама логическая операция здесь направлена на то, чтобы привести противоположности к гармонии посредством утверждения их обоих, но не прибегая к какой-либо форме насилия – будь то воображение или разум.

Как и в произведениях искусства модерна, о которых мы говорили ранее, в китайской пейзажной живописи видимое подчинено высшей цели – сделать чувственным то, что отсутствует. Это отсутствие и есть Дао — «путь», или «великая пустота», или любое другое имя, которое сочтете нужным. Но что находится внутри этого процесса, который нам еще только предстоит объяснить? Несомненно, в китайской живописи существуют различные категории, устанавливающие норму: чи[280] (氣, дыхание), шэнь (神, дух), син (形, форма), сян (象, образ, или явление), и (意, значение, или смысл), и некоторые другие. Приоритет в большей степени отдается уподоблению шэнь (神似, шэнь си), чем уподоблению син (形似, син си), описанию и (寫意, се и), чем описанию син (寫形, се син). Как эти категории соотносятся с Дао и что движет этими отношениями?

Если в китайской живописи есть фигура, то разве не должно быть и формы? Однако, несмотря на созвучие с тем, что Аристотель называет morphē, а Платон называет eidos, в китайской мысли представление о фигурации довольно сильно отличается. В современном китайском языке для перевода слова «форма» используется слово син (形)[281]. Однако син – это не совсем «форма» в современном значении, а с точки зрения этимологии син – это синоним сян (象)[282]. Сян можно буквально перевести как «слон», но также это «явление», «подобие» и «признак». Моу Цзунсань говорит, что сян – это: во-первых, «явление» (現象之象), во-вторых, «подобие» (法象之象) и в-третьих, указание на выявление образцов посредством проведения аналогий с природными явлениями (垂象取法)[283]. В древнем комментарии к «И цзину», называемом «Си цы чжуань» (系辭) [ «Комментарий приложенных слов». – Прим. ред.], мы находим:

В Небе вершатся образы, на Земле вершатся формы…

「在天成象，在地成形」

Небо породило духовную вещь, совершенномудрые люди взяли ее за основу.

「天生神物，聖人則之」Небо несет образы, проявляет счастье

и несчастье, совершенномудрые люди переняли эти образы[284].

「天垂象，見吉凶，聖人象之」

Первая фраза соответствует первым двум значениям сян: «образ на Небе и его конкретная форма на Земле», вторая и третья фразы соответствуют третьему значению, указывая на истолкование этих явлений и их значение, а третья фраза сама по себе более точно указывает на тонкую связь между Небом и человеческим миром (жэнь цзянь, 人間). Если говорить точнее, то сян находится между явлением и впечатлением, т. е. представляется не как независимое от воспринимающего явление, а как нечто воспринимаемое посредством уподобления. Такое уподобление требует от субъекта суждения, поскольку субъект является посредником для того, что мы позже назовем резонансом. Этот термин Джозеф Нидэм использовал для перевода понятия ганьин (感應), которое буквально значит «чувство» и «ответ».

В основе «И цзина» лежит принцип сходства между физическим проявлением и его духовным объектом. Поэтому первая гексаграмма текста, цянь (乾), отмечает появление дракона в поле, указывая на то, что здесь подобает увидеть великого человека (見龍在田, 利見大人). На самом деле человек видит не дракона в поле, а сян дракона в поле. Так же, когда Чжуан-цзы говорит: «Дикая лошадь несется вскачь! Пыль клубится столбом! Живые существа проницают друг друга дыханием!» (野馬也，塵埃也，生物 之以息相吹也), речь идет не о настоящих диких лошадях, а скорее о сян лошади[285]. Сян отличается от син, которая является конкретной. Сян находится между формой и впечатлением, поэтому впечатление переводится на китайский как иньсян (印象, букв. сян, который отпечатался [инь]). В «Записях о прославленных мастерах прошлых эпох» (歷代名畫記) танского историка Чжана Яньюаня (張彥遠, ок. 815–877 гг.) мы находим:

Чтобы выразить сян предмета [象物], нужно стремиться к подобию син [形似], но это уподобление форме складывается из твердости духа [ку чи, 骨氣]. Однако как твердость духа, так и уподобление форме исходят из представления художника о предмете и в конечном счете определяются работой кистью[286].

Сян и син нельзя разделить, но сян нельзя свести к син, хотя этимологически они являются синонимами. Поэтому в словах Лао-цзы о том, что «великий сян не имеет формы» (大象無形), сян лучше переводить так, как предлагает Франсуа Жюльен, то есть словом «образ», особенно принимая во внимание концепцию Бергсона, у которого образ больше, чем идея, и меньше, чем вещь[287]. Здесь мы должны четко понимать, что именно сян, а не просто форма, является ключом к визуальному языку китайской живописи.

Обратимся к классическому теоретическому трактату о живописи шань-шуй под названием «Возвышенный смысл лесов и потоков», в котором Го Сы (династия Северная Сун) от имени своего отца, художника Го Си, пишет:

Чи [氣] дымок и испарений настоящего пейзажа в четыре времени неодинаковы. Весной горы прозрачные, тающие и словно улыбающиеся. Летом горы лазорево-бирюзовые и словно точащие слезы-потоки. Осенью горы светлые, чистые и словно приукрашенные, зимой горы унылые, тихие и словно спящие. Рисуя горы, раскрывай их великий образ, тогда чи дымок и туманов будут подлинными[288].

Здесь Го Си говорит нам, что в живописи шань-шуй необходимо стараться избегать прорисовки формы. Вместо этого следует показать сян, чтобы оживить ци дымок. Но в каком смысле оживить? Чтобы мы могли видеть их движение, а не только его форму. Эти примеры как раз и показывают, что китайцы считали основополагающим для живописи не заключение в форму, а другую категорию, сян. Если син четко отличима от своего контура (т. е. формы), то сян представляет собой размытость (мэнлун, 朦朧), которая не может быть понята как четкое воплощение. Другими словами, ее нельзя схватить как самостоятельное понятие того, что она описывает[289]. В живописи это называется иньюнь (氤氳), выражением часто понимаемым как «туманная сцена», но изначально оно указывало на встречу дыхания инь (陰) и ян (陽), кисти и туши. Однако эту встречу нельзя отождествлять с хаосом, т. к. хаос предполагает неразделенность инь (氤) и юнь (氳)[290].

В 21-м чжане «Дао дэ цзина» Лао-цзы называет эту размытость словами хуан ху (恍惚), буквально «сокровенное» и «смутное»:

Путь [Дао] же в вещах так сокровенен, так смутен!

Смутное! Сокровенное! А в нем есть образы [сян]!

Сокровенное! Смутное! А в нем есть нечто [у]!

Потаенное! Незримое! А в нем есть отблески [цзин].

Эти отблески воистину действительны! Они вселяют доверие[291].

Дао невозможно схватить как сущность. Даже если попытаться, эта сущность предстанет расплывчатой и неосязаемой. Однако Дао выражает нечто, что является основой жизни, и это нечто, чему можно доверять.

Приведенный ранее отрывок Го Си можно понимать как трактовку слов Лао-цзы о том, что «великий образ не имеет формы». Что здесь имеется в виду под великим (или большим)? В 41-м чжане «Дао дэ цзина» Лао-цзы говорит: «Великий квадрат не имеет углов. Великий сосуд отливают всего дольше. Великая музыка слышна всего меньше» (大方無隅, 大器晚成, 大音 希声)[292]. У Дао есть и другое имя, да (大, великий). «Не имеет формы» – значит настолько большой, что его нельзя удержать в поле зрения. Однако человек живет внутри этой неподдающейся измерению размерности. Чжуан-цзы поднял вопрос об размерности в главе «Вольное странствие» (сяо яо ю, 逍遙遊), где он настаивает на том, что нельзя узнать, какой предмет является самым большим, поскольку все измерения относительны. Любая попытка выяснить величину проистекает из незнания масштабов того, что за пределами восприятия и воображения. Следовательно, быть сяо яо (逍遙), быть свободным или чувствовать легкость в жизни, – значит признать тщетность стремления к крайностям.

Го Си [郭熙]

Ранняя весна

[цзао чунь ту, 早春圖]

1072 г

Свиток. Шелк, тушь, пигмент. 158,3 ・~ 108,1 см

Музей императорского дворца, Тайбэй

Тем не менее величие существует как нечто отсутствующее, что в то же время обусловливает наш модус существования. Поэтому, чтобы избежать жизни в невежестве и ошибочном самодовольстве, необходимо понять, что величие, к которому человек стремится, всегда относительно, поэтому человек никогда не может быть свободен в стремлении к величайшему. В этом заключается философская основа «теории равенства всего сущего» (ци у лунь, 齊物論), суть которой не в том, что все вещи одинаковы, но в том, что, поскольку ни одно сущее не может сравниться с величайшим, все существа должны быть приняты таковыми, какие они есть. Только сознавая это, мы становимся ближе к Дао, которое одновременно и самое большое, и самое маленькое. Как говорит Чжуан-цзы: «Небо и Земля живут совместно со мной, вся тьма вещей составляет со иной одно»[293]. Цель живописи шань-шуй также состоит в том, чтобы выявить величайшее и наибольшее, выразить великий образ далеко за пределами взора зрителя, поскольку именно это открывает конечность «я» бесконечному: тому, что всегда ускользает от ограничения формы.

В этом смысле невозможно понять китайскую философию искусства и техники в свете аристотелевского гилеморфизма, согласно которому физические объекты порождаются сочетанием материи и формы. То же самое касается четырех причин: материальной, формальной, движущей и целевой. Хотя четыре причины лежат в основе древнегреческого опыта производства (poiesis), они не подходят для китайской философии. Вместо этого нам следует обратиться к другому опыту художественного творения, побуждаемого тем, что я описываю как нелинейную причину. В китайской мысли вместо гилеморфизма имеются два принципа индивидуации – ян (陽) и инь (陰), а также две фундаментальные причины – цянь (乾) и кунь (坤). Инь и ян противоположны, но между ними нет противоборства, потому что в инь есть ян, а в ян – инь. Их противоположенность ведет не к противоречию и примирению, а к непрерывности.

§ 14.2. Логика сюань: оппозиционная непрерывность

Шань и шуй, «горы» и «воды», уже составляют оппозиционную непрерывность подобно ян и инь: гора – будучи ян, а вода – будучи инь. Нельзя сказать, что в Китае отсутствует мышление бинарными оппозициями. Наоборот, оно вездесуще, и его принципиальное отличие от подобного мышления на Западе состоит в наличии непрерывности между двумя противоположными членами: шань – твердый и жесткий, а шуй – мягкий и гибкий. Буддийский художник Ван Вэй (701–761) – значимая фигура для исторического перехода от живописи шань-шуй в цвете к живописи шань-шуй тушью – описывает технику достижения непрерывности через противоположности или противоречия. Например, «когда рисуются деревья чащ лесных, далекие редки и ровны, а близкие часты и высоки. Коль есть на них листва, то ветвь нежна, мягка; коль листьев нет, – упруга и сильна»[294]. Мы можем перечислить некоторые из этих противоположностей:

далекое – близкое (юань, 遠 – цзинь, 近)

небо – земля (тянь, 天 – ди, 地)

восток – запад (дун, 東 – си, 西)

есть – нет (ю, 有 – у, 無)

чистое – смутное (мазок) (цин, 清 – чжо, 濁)

гость – хозяин (бинь, 賓 – чжу, 主)

многое – малое (до, 多 – шао, 少)

пустое – полное (сюй, 虛 – ши,實)

сухое – влажное (цянь, 乾 – ши, 溼)

насыщенное – легкое (нун, 濃 – дань, 淡)

редкое и ровное – высокое и частое (шу пин, 疏平 – гао ми, 高密)

длинный корень – прямой ствол (гэнь чжан, 根長 – цзин чжи, 莖直)

скудное – обильное (цзе до, 節多 – фу шу, 扶疏)

мягкое, нежное – упругое, сильное (нэнь жоу, 嫩柔 – ин цзинь, 硬勁)[295].

В одном из наиболее философских трактатов Шитао, художника, жившего практически через тысячу лет после Ван Вэя, вездесущность противоположностей необходима для создания динамики в произведении. В главе под названием «Кисть и тушь», одно лишь название которой уже отсылается к противопоставлению твердой кисти и жидкой туши, мы можем обнаружить следующие противоположности:

оборотное – лицевое (фань, 反 – чжэн, 正)

наискось – в профиль (пянь, 偏 – цэ, 側)

концентрированное – рассеянное (цзюй, 聚 – сань, 散)

близкое – удаленное (цзинь, 近 – юань, 遠)

изнутри – извне (нэй, 內 – вай, 外)

пустое – полное (сюй, 虛 – ши, 實)

прерывное – длительное (дуань, 斷 – лянь, 連)

упорядоченное – обнаженное (цэн цы, 層次 – бо ло, 剝落)

цветущее – мимолетное (фэн чжи, 豐致 – пяо мяо, 飄渺)

кровь – плоть (тай, 胎 – гу, 骨)

расширение – сжатие (кай, 開 – хэ, 合)

субстанция – функция (ти, 體 – юн, 用)

форма – динамика (син, 形 – ши, 勢)

наклон – отвес (гун, 拱 – ли, 立)

плотность – прорыв (дунь, 蹲 – тяо, 跳)

скрытая возможность? гордое возвышение (цянь фу, 潛伏 – чун сяо, 衝霄)[296].

Подобная оппозиционная непрерывность присутствует уже в «И цзине» и проявляется в отношениях между цянь и кунь, символами Неба и Земли. Она получила дальнейшее развитие у Лао-цзы в «Дао дэ цзине» и стала ключевым элементом Дао. Противоположенность вездесуща, поскольку все присутствующее становится возможным благодаря отрицательной силе и положительной силе, и проявление этого процесса называется присутствием. В «Дао дэ цзине» мы читаем: «Возвращение [в противоположное. – Прим. ред.] – это действие Дао» [反者道之動][297]. Действие Дао оживляется движущей силой противоположностей, которая необходима не столько в смысле первопричины, сколько в смысле имманентности всякого движениям и любого способа существования. Как и в случае с Ван Вэем, в «Дао дэ цзине» мы также можем выделить ряд оппозиционных непрерывностей:

Дао – дэ (道—德)

наличное – отсутствующее (ю, 有 – у, 無) [чжан 2]

упокоенное – оживленное (цзин, 靜 – дун, 動) [15]

темное – светлое (хэй, 黑 – бай, 白) [28]

мужское – женское (сюн, 雄 – цы, 䧳) [28]

слава – умаление (жун, 榮 – жу, 辱) [28]

усиленное – ослабленное (цян, 強 – жо, 弱) [36]

сжатое – растянутое (шэ, 歙 – чжан, 張) [36]

погубленное – возвеличенное (фэй, 廢 – син, 興) [36]

то – это (би, 彼 – цы, 此) [38]

инь – ян (陰 – 陽) [42]

искусное – неискусное (цяо, 巧 – чжо, 拙) [45]

изобилие – нехватка (ин, 盈 – чун, 冲) [45]

искривленность – прямота (цюй, 屈 – чжи, 直) [45]

свершенное – незаконченное (чэн, 成 – цюэ, 缺) [45]

приобретать – терять (и, 益 – сунь, 損) [48]

беда – счастье (хо, 祸 – фу, 福) [58]

неправильное – правильное (ци, 奇 – чжэн, 正) [58]

доброе – худое (шань, 善 – яо, 妖) [58]

большое – малое (да, 大 – сяо, 小) [61]

рождение – смерть (шэн, 生 – сы, 死) [76]

твердое – мягкое (ган, 剛 – жоу, 柔) [78]

прямо – наоборот (чжэн, 正 – фань, 反) [78][298].

Наиболее явно эти оппозиционные непрерывности продемонстрированы во втором чжане «Дао дэ цзина», в котором Лао-цзы пишет следующее:

Когда в мире узнают, что прекрасное – прекрасно, тотчас появляется уродство. Когда в мире узнают, что доброе – добро, появляется зло. Наличное и отсутствующее друг друга порождают. Трудное и легкое друг друга создают. Длинное и короткое друг друга выявляют. Высокое и низкое друг друга устанавливают. Музыка и голос друг другу откликаются. Предыдущее и последующее друг за другом следуют[299].

Точно так же инь и ян образуют рекурсивное движение, в котором материи не навязывается та или иная форма, но скорее происходит ее становление. На данном этапе мы понимаем это становление как взаимность отношений между фигурой и фоном[300]. Если фигура полностью оторвется от фона, она рискует, во-первых, истощиться, во-вторых, породить какую-нибудь трансцендентную глупость, которая потянет за собой еще и другие проблемы. Трагистская логика также является формой рекурсивной логики, но в отличие от даосской логики, она начинается с непримиримого противопоставления – то есть с оппозиционной прерывности. Например, с взаимного исключения бытия и ничто, жизни и смерти.

Сюй Даонин (許道寧)

Вечерняя песнь рыбаков

(цю цзянъюй тин ту, 秋江漁艇圖)

Ок 1049 г

Свиток. Шелк, тушь, пигмент. 48,26×225,4 см

Музей Нельсона – Аткинса, Канзас-Сити

Можем ли мы понимать оппозиционную непрерывность как принцип индивидуации в китайской мысли? В «Дао дэ цзине» есть следующие строки: «Все вещи в мире исходят из ю [сущего/бытия], а ю исходит из у [несущего/ничто]» [天下萬物生於有，有生於無]. Далее в 42-м чжане находим: «Путь рождает Одно, Одно рождает Два, Два рождает Три, а Три рождает всю тьму вещей» (道生一，一生二，二生三， 三生萬物)[301]. Почему Лао-цзы останавливается на трех вещах, а не на четырех, что означало бы завершенность, или на пяти, что равнялось бы количеству действий/элементов (металл, дерево, вода, огонь, земля)? Означает ли число три любовь древних к простоте или их неспособность справиться со сложностью? Если ю (有, «наличие», часто переводится как «бытие») противоположно у (無, «отсутствие», часто переводится как «ничто»), но в то же время ю исходит из у, то как вообще возможно подобное происхождение? В чем тогда сущность подобного противопоставления?

Здесь мы должны вернуться к основному пониманию Дао, в частности, к интерпретации даосизма, появившейся в эпоху Вэй – Цзинь (220–430). На мой взгляд, общепринятая китаеведческая интерпретация этого мышления, похоже, не смогла уловить логическую структуру Дао[302]. Здесь я хочу показать, что мысль эпохи династий Вэй и Цзинь не только выполнила свою историческую миссию, примирив конфуцианство и даосизм, но и сформулировала логику, именуемую сюань (玄), которая укоренилась в последующем развитии китайской мысли.

Мы можем проникнуть в логику сюань и ее значение уже в первом чжане «Дао дэ цзина». Известно, что Лао-цзы начинает «Дао дэ цзин» утверждением, что «О пути [Дао] можно судить, но то не предвечное Путь [Дао]. Имя можно назвать, но то не предвечное Имя» (道可道非常道，名可名非常名). Здесь проводится различение между тем, о чем можно судить (кэ дао, 可道), и постоянным Дао (чан дао, 常道). То, что можно сформулировать, – это не постоянное Дао. Чжан продолжается[303]:

Как несущее [у], в себе все несущее, зовется началом всех вещей,

Как сущее [ю], вне себя существующее, зовется матерью всех вещей.

Посему, обращаясь к полноте несущего, постигаешь его исток;

Обращаясь к полноте сущего, постигаешь его исход.

То и другое являются вместе, но по-разному именуются.

Совместность их зовется сокровенностью.

Сокроет и еще, сокроется [сюань и еще сюань. – Ю. Х.]:

Врата бесчисленных чудес[304].

Поскольку в древних текстах нет знаков препинания, смысл может меняться в зависимости от того, где эти знаки разместит переводчик. Первые два предложения помимо прочего можно перевести как «Безымянное было началом Неба и Земли; именованное было матерью бесчисленных существ». У – безымянное, а ю – именованное. Ю и у, «бытие [чем-либо]» и «ничто», – это две основные категории, но хоть они и противоположны, они происходят из одного и того же источника, который называется сюань (玄). Сюань часто переводится как «тайна» (так сделал в том числе Д. Ч. Лау), но также может означать черный цвет или «тьму», как перевел Стивен Митчелл. Чэнь Жунцзе [Chan Wing-tsit, 陳榮捷] переводит сюань как «глубокий и проникновенный». Фразу «сюань чжи ю сюань» (玄之又玄) Чэнь перевел как «глубже и проникновеннее», Д. Ч. Лау – как «тайна за тайной», а Митчелл – как «тьма во тьме». Перевод Чэня в некоторой степени основан на трактовке Ван Би (226–249), философа эпохи Вэй – Цзинь, который в работе «Сжатое изложение замысла Лао-цзы» (лао-цзы вэй чжи ли люэ, 老子微指例略) писал, что сюань означает «глубокий», а Дао означает «большой». Необходимо понять комментарий Ван Би, чтобы не упустить смысл слова сюань.

Почему же Лао-Цзы сказал «сюань чжи ю сюань» [сокроет и еще сокроется. – Прим. ред.]? В других чжанах «Дао дэ цзина» в случаях, когда Дао дается какое-либо имя, автор сразу же подчеркивает, что оно не может быть приравнено к Дао, а используется только лишь из прагматических соображений[305]. Сюань обычно переводят существительным или прилагательным («таинственный», «тьма», «глубокий и сокровенный»), а двукратное использование этого слова во фразе «сюань чжи ю сюань» усиливает его смысл, неважно будь то «таинственный» или «темный». Однако в хранящихся в Пекинском университете бамбуковых пластинках из Западной Хань (бэй да хань цзянь, 北大漢簡) эта фраза написана с дополнительным иероглифом чжи, 之, в конце: 「玄之有（又）玄之」 (сюань чжи ю сюань чжи), что превращает сюань в глагол, а не прилагательное или существительное[306]. Таким образом, дважды использованное в одной фразе слово сюань не только усиливает ощущение таинственности или затемненности, но фактически запускает круговое движение, которое мы можем назвать рекурсивным.

Сюань, в действительности, служит третьим термином для у и ю, ничто и бытия. Я предполагаю, что фраза «сюань чжи ю сюань» содержит рекурсивную логику, которая устраняет противопоставление и позволяет возникнуть единству. Однако, прежде чем приступить к интерпретации в этом контексте, мы должны более подробно изучить «Сжатое изложение…» Ван Би, в котором впервые объясняется связь между именами Дао и сюань:

Имя – это то, что устанавливается тем-другим. Название – то, чем нарекают вслед. Имя рождается от того-другого. Название исходит от меня. Вот почему, говоря о нем как о том, для чего нет вещи, не исходящей из него, он [Лао-цзы] называет это Дао. Равно как и ища его как то, в чем нет утонченности, которая не истекала бы от него, он [Лао-цзы] нарекает это сюань. Утонченное появляется из сюань, многое исходит из Дао. [Изречение Лао-цзы о том], что оно «порождает и вскармливает», [то есть о том], что оно не перекрывает [их источник] и не сковывает [их природу], а пронизывает природу вещей, обозначает Дао. [В то время как следующие слова Лао-цзы] [о том, что] «все рождает и ничем не обладает; всем пособляет, а не ищет в том опоры; всех старше, а ничем не повелевает» – о том, что они совершенствуются [от него], но не повелеваемы [им] – это совершенство [исходит от] сюань. Сюань – глубочайшее из нареченного. Дао – величайшее из названного. Имена рождаются из форм и очертаний. Называние и наречение появляется из следования искомому[307].

Ван Би различает «именование» и «наречение». Именование объективно, посредством него дается имя собственное, принимаемое всеми, а наречение субъективно и может иметь значение только для одного человека или небольшой группы. Это различие можно лучше уловить с помощью того, что Готлоб Фреге называл смыслом (Sinn) и значением (Bedeutung): указав на планету, использовав слово «Венера», мы оперируем значением, использовав же выражения «утренняя звезда» и «вечерняя звезда», мы оперируем смыслами[308]. Десять тысяч вещей следуют Дао, а их тонкие различия происходят от сюань. Однако есть и предел, так как никакое имя или обозначение никогда не могут полностью выразить Дао.

Лао-цзы утверждает, что как у, так и ю берут начало из одного и того же истока, но носят разные имена. Но зачем им разные имена, если у них общий исток? Во-первых, из-за логической необходимости. Как мы уже выяснили, противопоставление необходимо: для существования ю, необходимо у. Наличие только лишь ю нарушило бы логику Дао. Трактовка Ван Би «Дао дэ цзина» и «Чжоу и» [ «Канона перемен». – Прим. ред.] начинается с этого предварительного условия. Согласно краткому комментарию к «Си цы чжуань» [ «Комментарий приложенных слов». – Прим. ред.], Ван Би пишет: «У не самоочевидно, его нужно понимать через ю»[309]. Как только у и ю устанавливаются как два разных полюса, мы можем выйти за рамки формальной логики и увидеть, как они существуют во всех вещах: у – как процесс обосновывания, а ю – как процесс проявления. У дерева есть ствол, ветви и листья, но, кроме этого, ему нужно основание.

Тан Юнтун, историк философии эпохи династий Вэй и Цзинь, утверждал, что в работах Ван Би можно обнаружить переход от космологии к бэнь ти лунь [суждения/теория о бэнь и ти. – Прим. ред.], то есть движение к более изощренной логике. Бэнь (本) означает «основание», а ти (體) означает «тело». Бэнь ти лунь[310] – это теория, описывающая отношения между фоном и проявлением[311]. Но перевод этого термина на английский язык как «онтология» приглушает то значение логики сюань, которое мы пытаемся здесь подчеркнуть[312]. Поскольку эта логика носит оппозиционный характер, – а такая оппозиционность непрерывна и, следовательно, релятивна, – в ядре ее формулировки лежит отношение, а не субстанция. При более внимательном рассмотрении отношений между у и ю можно понять у как мать, а ю как ребенка, поэтому у порождает ю, однако это не то, что имел в виду Ван Би[313]. В комментарии Ван Би к первому чжану «Дао дэ цзина» именно ю соотносится с матерью, и сюань возникает из них обоих:

«То и другое» – это начало [всех вещей] и матерь [всех вещей]. «Являются вместе» означает, что и одно и другое происходит из сюань. Разноименные – от того, что в действии не совпадают. Расположенное первым, называется началом, расположенное в конце – матерью. Сюань мрачно, безмолвно и отсутствующе. Отсюда, чему нельзя дать имени потому, что [оно] неописуемо, происходят и начало, и матерь. Оба имени говорят о сюань; но если и нарекать [это] сюань, то принимать как таковое потому, что [оно] неназываемо. Если и нарекать [謂] его таким образом, определенно нельзя установить единственное сюань; следование лишь имени [名] – отдалит нас от него. От того и говорят, «сюань чжи ю сюань» [сокроет и еще сокроется]. Множество утонченности исходит отсюда, посему [это и] зовется вратами бесчисленной утонченности[314].

Я скорректировал перевод Ван Би, сделанный Рудольфом Г. Вагнером (который переводит сюань как «тьма»). Следует также отметить, что в переводе Вагнер будто не принимает всерьез разницу между «наречением» (謂) и «именованием» (名), но он подчеркивает разницу между сюань чжи ю сюань (玄之又玄) и сюань, сохраняя тем самым смысл двойного процесса, а именно ю и у. Для Ван Би сюань чжи ю сюань означает вовсе не более таинственное, темное, глубокое или проникновенное, а нечто, включающее в себя два процесса: зарождение и развитие. Оно не образует простой круг, начинающийся с у, продолжающийся с ю и возвращающийся к у. Скорее, у каждое мгновение вмешивается либо как основа, которая поддерживает ю, ибо как акт лишения, который выводит ю из его само-сокрытия и его границ. У одновременно является источником ничто и его основанием. У – это не онтологическое понятие и не субстанция, подобная огню или воде, в противном случае он в то же время являлся бы ю[315].

Здесь мы можем предложить схематическое понимание у и ю, но для этого нам придется выйти за рамки системы координат западной онтологии, так как онтологическая прерывность между бытием и ничто, которая является условием трагистской логики, неприменима к ю и у. Вместо этого мы должны сформулировать то, каким образом даосская логика отходит от оппозиционной непрерывности. Во-первых, у противоположно ю. Это фундаментальная ничтойность, которая отделяет себя от ю и позволяет ю развиваться. Оно называется у именно потому, что, если проследить происхождение ю вплоть до самого же ю, мы придем к тому, что Гегель называл дурной бесконечностью, а именно к однородному повторению, ad infinitum. Во-вторых, его негативность – это не отрицание ю в смысле отмены, а скорее действие, выходящее за пределы ю, потому что негативность – это то, чего ю иметь не может. Пребывание за пределами подразумевает не разрушение, а дополненность и протяженность. В той мере, в какой оно противостоит ю и находится за пределами ю, оно также делает ю возможным. Следовательно, у – это ю в своем самом невообразимом смысле.

В этой ситуации негативность и противопоставление оказываются поиском основания. Это основание не дано сразу и не будет дано как таковое. Держа эту логику в уме, мы можем понять рассуждения Лао-цзы и Чжуан-цзы о пользе бесполезного (у юн чжи юн, 無用之用). Полезность бесполезного – это вмешательство у в ю, и поначалу может показаться, что оно отрицает ю. Но, если не воспринимать это как простое отрицание, можно обнаружить иную полезность, позволяющую бесполезному в большей мере актуализировать свой потенциал. В «Чжуан-цзы» есть история о том, как правитель подарил Хуэй-цзы тыквенные семена, но выросшая тыква была слишком тяжела, чтобы послужить емкостью для воды, и слишком велика, чтобы сделать из нее чан, поэтому Хуэй-цзы порубил ее на мелкие куски, подумав, что нет от нее никакого проку. Чжуан-цзы ответил ему:

А у тебя, уважаемый, есть тыква весом в двести пудов. Так почему бы тебе не сделать из нее великий челн и пуститься в нем в великое странствие по рекам-озерам? А ты все печалишься о том, что тебе некуда ее деть. Видно, в уме у тебя такая чащоба, что сквозь нее и не продерешься![316]

У юн [бесполезность. – Прим. ред.] – это отрицание юн [полезности. – Прим. ред.], но такое отрицание, которое обнажает другие перспективы, затемненные предыдущим взглядом на пользу. Ю происходит от у, но не в смысле creatio ex nihilo, а только как одна из возможностей у. У само по себе не содержит тайн мироздания, а является лишь частью целого. У возникает и отрицает, но не развивается. Будучи изначальным отрицанием ю, у конституирует динамику Дао. То же говорит и Лао-цзы: «Возвращение [в противоположное. – Прим. ред.] – это действие Пути» (反者道之動)[317]. Лау перевел это как «возвращение – вот как путь [Дао] движется» [turning back is how the way [dao] moves]. Двойное значение слова фань (反) как «оппозиции» и «возвращения» прекрасно отражает рекурсивную логику, которую мы стараемся описать в этой книге.

Здесь мы должны выступить в защиту Ван Би от определенного стереотипа, связанного с его интерпретацией Лао-цзы, а именно от гуй у лунь (貴無論, букв. «теория превознесения у [отсутствия]»), согласно которому Ван Би заменил понятие Дао понятием у как основания всего бытия. В соответствии с этой традицией философской историографии, Го Сян (郭象, 252–312), комментатор «Чжуан-цзы», выступает за противоположное – чун ю лунь (崇有論, букв. «теория почитания ю [наличия]»), т. е. против у[318]. Однако последнее не обосновано, потому что ключом для понимания Дао как у Ван Би, так и у Го Сяна является рекурсивное мышление, которое можно охарактеризовать через логику сюань, где ни ю, ни у не считаются первичными[319]. Их различие заключаются скорее в причинности и динамике становления. Ван Би делает особый акцент на необходимости, говоря, что для всякого существования имеется обоснование (物無妄然， 必由其理). Эта необходимость не является каузальной и не вытекает из законов природы, но составляет рекурсивную (фань бэнь, 反本 / фу, 復) природу самой жизни. Го Сян, с другой стороны, акцентирует внимание на контингентности: эмпирические правила не необходимы для становления. Однако это не означает, будто оно лишено правил. Скорее, это значит, что становление открыто для контингентности (自然無因， 不為 而自然)[320]. Правильнее будет сказать, что между этими двумя комментариями, в сущности, нет разногласий. Просто в них делается акцент на разные фазы рекурсивного мышления. Ван Би в большей степени выделяет у, а Го Сян – ю. Последний, в частности, утверждает, что ю происходило бы из у только в том случае, если бы у означало не что иное, как «спонтанность» или «самопричинность», т. е. цзыжань (слово, используемое для перевода понятия «природа» на современный китайский язык)[321].

Однако неправомерно отождествлять с Дао ни у, ни ю. Дао – это динамика оппозиционной непрерывности и единства. Эту динамику в целом можно понимать как рекурсивное движение, предполагающее одновременно разделение и объединение. Да сян (великий образ) перестанет существовать без другого «менее великого» сян, т. к. нет великого образа без сущих разной величины. В то же время устранение «обыкновенных» образов не поможет увидеть «великий образ». И Ван Би напрямую говорил об этом:

Образ, обретший форму, – не «великий образ». Звук, обретший тон, – не «великий звук». Однако, если бы четыре образа не обрели форму, то «великому образу» негде было бы воссиять; [Посему] если бы пять звуков не обретали тон, то «великому звуку» негде было бы распространиться. Когда четыре образа обретают форму, и когда над сущими ничего более не довлеет, тогда великий образ воссияет. Когда пять звуков обретают тон, и когда в сердце им ничто [другое] не препятствует, тогда великий звук распространится[322].

Дао не проявляется как какая-либо форма крайности, но скорее, уважает природу всех существ и способствует их росту так, чтобы не препятствовать самоактуализации сущего или развитию его природы (不塞其原， 不禁其性). Мы видим, как это движение, с помощью которого Ван Би интерпретировал «И цзин», составляет общую динамику мироздания. В своем комментарии к 24-й гексаграмме фу (䷗, возвращение/повторение, 復) Ван Би утверждал, что покой не противоположен движению, а речь не противоположна безмолвию, поскольку движение и покой являются лишь частями большего движения. Впрочем, всякое движение однажды приходит в состояние покоя, подобно тому, как всякое ю возвращаются к у, поскольку у – это бэнь (本, основание) ю:

Нареченное фу [возвращением] – это обращение к основанию [бэнь, 本]. Основанием Неба и Земли является сердце. Всякий раз, когда движение прекращается, наступает покой, но покой не противоположен движению. Всякий раз, когда речь прекращается, наступает безмолвие, но безмолвие не противоположно речи. Раз так, то, как ни велики были бы Небо и Земля, имея в изобилии всю тьму вещей, движимую громом, приводимую в действие ветрами и претерпевающую бесчисленные изменения, их первоснование – совершенно безмолвное отсутствие [у]. Таким образом, сердце Неба и Земли видимо тогда, когда прекращается земное движение. Если бы сердце основывалось на наличии [ю], тогда бы иные роды [существ] не обрели бы существования[323].

Существует движение, которое становится возможным благодаря противопоставлению действия и спокойствия, речи и молчания, но Ван Би подчеркивает, что эти противопоставления не являются ни абсолютными, ни прерывными. Наоборот, очевидная оппозиция молчания и речи раскрывает природу языка, в котором каждый термин обретает значение. Переход от одного к другому мотивирован противопоставлением, поскольку противопоставление снимается переходом.

Мы можем пойти дальше и сказать, что это движение, состоящее как из противопоставления, так и объединения – Лао-цзы называет его сюань чжи ю сюань (玄之又玄) – также представляет собой одну из форм мышления эпохи династий Вэй и Цзинь – мышления, которое стремится к примирению конфуцианства и даосизма. Среди исследователей китайской классической философии существует консенсус во мнении о том, что в эпоху Вэй – Цзинь сюань-сюэ [учение о сокровенном. – Прим. ред.] стремилось примирить почитание имен (и порядка) (мин цзяо, 名教) и естественность (цзыжань, 自然). Конфуцианство сосредоточено на упорядочивании и верном именовании в обществе, тогда как даосизм предлагает отказаться от ритуала и упорядоченности[324]. Философам необходимо было изучить эту очевидную оппозицию. Стратегия разрешения противоречия, связанного с ней, заключалась в том, чтобы показать оппозицию как один из моментов более крупного объединяющего движения.

Ван Би ввел четыре оппозиции: отсутствие / ничто – наличие / бытие (у – ю, 無有), корень – ветви (бэнь – мо, 本末), [телесная] сущность – [деятельное] проявление (ти – юн, 體用)[325], дао – ци (道器) и предложил примирить их в рекурсивном движении, подобно тому, как он сделал с оппозицией конфуцианства и даосизма. Ученый Пэй Хуэй (裴徽) в беседе с Ван Би спрашивает того о связи между учениями Конфуция и Лао-цзы:

Пэй Хуэй: Говорят, что у – это источник десяти тысяч вещей, однако Совершенномудрый [Конфуций. – Прим. ред.] не захотел передать это словами. Что именно представляет собой это у, на которое указал Лао-цзы?

Ван Би: Совершенномудрый переживает у, однако у невыразимо, поэтому он ничего и не объяснил; Лао-цзы же выразил это, и потому-то сказанного им об у – недостаточно[326].

Исследователи часто цитируют этот диалог, чтобы продемонстрировать, что для Ван Би Конфуций стоит выше Лао-цзы, но такая трактовка неверна. Чтобы понять этот диалог, необходимо помнить, что у – это ни бытие, ни ничто, по крайней мере, в том смысле, в каком мы их понимаем сегодня. Ван Би предполагает, что Конфуций это переживает и воплощает, что выражается словом ти (體), которое буквально означает «тело», но здесь используется как глагол, означающий как «переживать», так и «воплощать». Тем не менее у не может быть выражено словами в полной мере. Конфуций предпочитает не говорить об у, в то время как Лао-цзы выражает его словами. В «Лунь юе» можно найти отрывки, в которых Конфуций демонстрирует свою нерешительность в выражении чего-либо словами, в частности, принцип Неба и человеческой природы.

Учитель сказал: «Я хочу перестать говорить». Цзы Гун сказал: «Если не будете говорить, то что же станут передавать ваши ученики?» Учитель ответил: «Разве Небо говорит? Между тем четыре сезона чередуются ежегодно как обычно. Все сущее рождается как обычно. А разве Небо говорит?[327]

Цзы Гун сказал: «Суждения Учителя о культуре можно услышать. Суждения же Учителя о природе человека и Пути Неба невозможно услышать»[328].

Путь Неба, который Конфуций не проясняет, относится к той же категории, что и у[329]. Однако, даже если Конфуций и не проясняет его, он, тем не менее, мог переживать его и, следовательно, мог познать. Разумеется, невозможно прочитать мысли Конфуция, чтобы выяснить, что он действительно знал и пережил в отношении Пути Неба, но это можно выяснить из его текстов.

Как это ни иронично, но не сторонник мин цзяо (почитание имен и порядка) Конфуций, а приверженец цзыжань (следование естеству вещей) Лао-цзы, пусть и не в полной мере, объясняет в «Дао дэ цзине», что такое у. Впрочем, хотя его объяснение и неполно, оно все же необходимо. Теперь оппозиция между у (переживанием, которое невозможно выразить) и ю (выражаемое) закрепляется как необходимая. И теперь Лао-цзы внезапно выступает в защиту Конфуция и утверждает, что именование и порядок необходимы для того, чтобы ничто (у, 無), основа (бэнь, 本), тело (ти, 体) и Дао (道) стали доступны каждому. Тан Юнтун помогает нам с выводом и пишет, что

теоретики сюань предполагают, что конфуцианские мудрецы переживают у, а даосы говорят о том, что находится за пределами сян. Эти мудрецы телесно воплощают у, поэтому классики конфуцианства не говорят о природе жизни и небесном Дао; поскольку Дао выходит за пределы сян, Лао-цзы и Чжуан-цзы выступают в защиту сюань чжи ю сюань [玄之又玄]. То, что воплощали конфуцианские мудрецы, совпадает с тем, что предлагали даосы: между школой сюань и конфуцианством нет принципиальной разницы[330].

Именно посредством логики сюань конфуцианство и даосизм объединяются. Эпоха династий Вэй и Цзинь – это один из самых интересных и важных периодов в истории китайской философии. Это момент, когда доминирующее ханьское конфуцианство исчерпало себя, и даосизм принялся искать пути примирения с конфуцианством. Тогда же и буддизм начал интересовать ученые умы, особенно когда Кумараджива (344–413) перевел на китайский язык ряд буддийских классических произведений, в частности учение Нагарджуны о «срединном пути» (ок. II в.). Также это было время, когда начала формироваться живопись шань-шуй. Позднее в трудах Цзун Бина (375–444), одного из первых теоретиков живописи того времени, мы увидим, как объединились различные школы мысли. На мой взгляд, в китайской мысли почти невозможно отделить друга от друга конфуцианство, даосизм или буддизм, поэтому говорить о какой-либо чистой китайской философии особенно после периода Вэй – Цзинь было бы лицемерием.

Оппозиционная непрерывность находится в самом сердце живописи шань-шуй. Теоретик живописи VI века Се Хэ (謝赫) однажды предложил шесть законов живописи, из которых наиболее важным (и наиболее трудным для понимания) является «чи юнь шэн дун» (氣韻生動), который часто переводят [на английский язык. – Прим. ред.] как «жизненная сила» или «жизненная энергия»[331]. Однако это, вероятно, не самое философское понимание, так как оно затрагивает только слова шэн дун, которые буквально и означают «жизненное движение»[332]. Историк Сюй Фугуань (徐復觀, 1904–1982) предложил понимать чи, 氣 (энергию), и юнь, 韻 (ритм), в качестве бинарных оппозиций: чи как «красоту ян» произведения искусства, а юнь как «красоту инь»[333]. Превращая чи и юнь в ян и инь, Сюй описывает витальность с точки зрения двух противоположных сил.

Уже в «Записях о законах кисти» Цзин Хао мы находим: «чи, сердце и кисть пребывают в безупречной слаженности, решительно усваивая сян; юнь скрывает черты, чтобы явить син и добиться эффекта, который не будет скучным и обыденным»[334]. Чи служит очертанием сян в то время, как юнь скрывает остроту изломов линий. Чи и юнь аналогичны би (кисти) и мо (туши), ян и инь. Это оппозиция, которая предваряет движение в логике сюань. Именно благодаря этому мы понимаем, почему ценитель и историк искусства Го Жосюй (ок. XI в.) в своем труде «Записки о живописи: что видел и слышал» (тухуа цзяньвэнь чжи, 圖畫見聞誌) утверждает, что чувствованию чи юнь нельзя научить как какой-либо технике, поскольку оно полностью зависит от таланта художника[335]. Умелый живописец способен создать между чи и юнь динамику, лишенную преобладания формы, или следовать тому, что по-китайски называется уи (無意, непреднамеренность).

Следовать уи не означает следовать «невнимательности». Наоборот, уи подразумевает, что внимание необходимо – но не к тому, чтобы изобразить форму, а к тому, чтобы способствовать движению потока энергии, мазка, силы. Это текучая, взаимная динамика, присутствующее-в-моменте намерение, которое находится в постоянном движении[336]. Когда человек способен управлять движением, а не формой, он также приобретает способность реагировать на случайности, или контингентности (суйцзи инбянь, 隨機 應變), в зависимости от предрасположенности вещей. Например, в скорописных стилях китайской каллиграфии (цаошу, 草書) каждая черта определяема своим расположением, текстурой бумаги, плотностью туши и т. д., поэтому каллиграф должен мгновенно определять следующее движение кисти (сцентрированным, наклоненным, косым кончиком и т. д.)[337]. Невозможно заранее спроецировать форму на бумагу. По сравнению с другими видами искусства каллиграфия в значительной степени основывается на навыке следования уи. Однако, чтобы достичь уи, необходимо начать с формы, потому что нельзя достичь у посредством у, это можно сделать лишь координируя свое тело с потоком и[338].

В этой высшей форме выражения противоречие между бытием и ничто снимается их обоюдным движением. Художник и теоретик искусства Юнь Шоупин (惲壽平, 1633–1690) писал, что превосходным произведением шань-шуй будет то, в котором

…из всего множества деревьев ни одно, принадлежащее кисти, – не дерево; из всего множества гор ни одна, принадлежащая кисти, – не гора; из всего множества черт ни одна, принадлежащая кисти, – не черта. Где есть нечто [ю], когда там – ничто [у]; где есть ничто [у], когда там – нечто [ю], там и превосходное [произведение][339].

В этих словах заключается логика сюань применительно к живописи, логика разделяемая многими художниками, в числе которых был и Шитао, уделявший особое внимание «схожести несхожего» (буши чжи ши, 不似之似) или «правилу неправила» (уфа чжи фа, 無法之法), которые освобождают как художника, так и произведение на пути к бесконечности.

§ 14.3. Рекурсивность сюань: оппозиционное единство

Дао не подразумевает присутствия, так как его атрибуты – это глубина и отдаленность: сюань юань (玄遠) или ю юань (幽遠), где ю означает «уединенный» и «глубокий», а юань – «отдаленный», «далекий»[340]. Иероглифы сюань и ю часто употребляются вместе, например, в слове ю сюань (幽玄), которое представляет собой одно из ключевых понятий японской эстетики (ю¯гэн на японском языке). Ониси Ёсинори в своей работе систематизировал представления о ю¯гэн: эта категория имеет множество значений, от чего-то скрытого или туманного, такого как «луна, сокрытая тонкими облаками» и «горный туман, скрывающий яркую осеннюю листву», до чего-то глубокого и завершенного, удерживающего в себе «нечто бесконечно великое, значительное (inhaltsschwer), труднообъяснимое»[341].

Анн Чэн [Anne Cheng] в книге «История китайской мысли» предполагает, что между сюань и юань существует тесная связь: «Слово сюань, семантически близкое к юань – но в то же время далекое от сиюминутных забот и недостижимое для человеческого понимания – отсылает нас к «сюань чжи ю сюань» из первой главы “Дао дэ цзина”»[342]. Дао – это одновременно и наименьшее, и наибольшее; и далекое, и ближайшее. Китайская живопись не придерживается правил геометрической перспективы западной живописи, поскольку перспектива в шань-шуй определяется понятием юань. Го Си писал в своей работе «Возвышенный смысл лесов и потоков», что горы изображаются с трех далей [юань, 遠. – Прим. ред.]:

если смотреть, стоя у ее подножия, на вершину, назовем это «высокой далью». Если стоять перед горой и высматривать, что за горой, назовем это глубокой далью. Если с ближней горы наблюдать дальнюю гору, назовем это «ровной далью»[343].

Юань здесь является, с одной стороны, средством выражения, с другой – тем, к чему стремится живопись шань-шуй, опять же посредством рекурсивного мышления сюань. Французская синолог Иолен Эсканд [Yolaine Escande] также подчеркивает в своей превосходной обзорной работе «Культура шань-шуй», что юань в живописи шань-шуй часто сопровождается сюань[344]. Однако, насколько мне известно, историки не предложили должного анализа сюань как логики. Моу Цзунсань был, вероятно, первым, кто рассмотрел специфику сюань как вида логики. Произошло это, вероятно, потому что он посвятил свои более ранние исследования формальной логике, хотя и не разграничивал сюань и диалектику у Гегеля и Сократа[345]. Именно это нас и интересует. Прочтение Моу «Дао дэ цзина» было продиктовано его опытом ограничений формальной логики, что позволило ему выявить парадоксальную природу Дао с точки зрения сюань. В своих лекциях о «Дао дэ цзине» Моу прямо заявляет, что сюань – это смесь ю и у. Только поняв сюань, мы можем понять природу Дао. Для Моу ю, у и сюань – это три понятия, которые прокладывают путь к аналитике Дао, но лишь в сюань выражение Дао становится наиболее конкретным и реальным.

Итак, сюань – это соединение ю и у. Синтез ю и у – это сюань. Сюань – это истинное воплощение Дао, сюань делает Дао тем, чем оно является… Когда Лао-цзы говорит, что сюань – это врата бесчисленной утонченности, это означает, что Дао – это врата бесчисленных чудес. В процессе анализа сюань Дао представляется наиболее конкретно и реально, конкретный и истинный смысл Дао выражен здесь полностью. Потому что и первое, и второе и третье – это проявления Дао. [Понятия] ю, у и сюань – составные части декомпозиции Дао. Это хорошо считывается в «Дао дэ цзине»[346].

Моу подчеркивает конкретный и реальный характер Дао в логике сюань, отвечая таким образом на историческую критику учения о сюань за его излишнюю абстрактность и загадочность. В ранний период модернизации (в начале ХХ в.) в Китае учение о сюань также использовалось для дискредитации метафизики (точнее, син эр шан сюэ, 形而上學) как чего-то ненаучного и мистического. Связывать чье-либо исследование с сюань-сюэ было почти оскорблением. В другой лекции, посвященной прочтению китайской философии через аристотелевские четыре причины, Моу снова прокомментировал эту своеобразную логику. Для него сюань означает петлю и является третьим понятием для двух противоположных элементов – у и ю, что совпадает со словами Лао-цзы: «Одно рождает Два, Два рождает Три, а Три рождает всю тьму вещей».

Я сказал, что в первой главе «Дао дэ цзина» у – это Один. Ю — это Два. Смесь у и ю – это сюань, а само сюань — это Три. Только когда дело доходит до Трех, появляются врата бесчисленных чудес. Вот почему Три рождает всю тьму вещей. У и ю сами по себе не являются вратами: ю – это отрицание у, а у – это отрицание ю (一定是無而非無就是有，有而非有就是無), этот круг не может разомкнуться, иначе это уже не будет сюань. Это логика криволинейного мышления, она выходит за пределы формальной логики, это петля сюань, по которой мышление движется туда и обратно[347].

Для Моу здесь важно подчеркнуть именно «криволинейное мышление», выходящее за рамки формальной логики, то, что он называет «круговым криволинейным дискурсом сюань». Моу считает, что эта логика не присутствует в конфуцианстве в отличие от даосизма. Теоретик сюань предлагает не трансцендировать человеческий опыт, а обратиться к такой логике, которая сделала бы подобную трансцендентность имманентной. Это можно проиллюстрировать на примере языка. Язык конечен в своих знаках, которые, в свою очередь, определяются перестановками еще более ограниченного числа базовых элементов, но эти конечные перестановки порождают бесконечные смыслы. Таким образом, мы имеем оппозицию конечности письма и бесконечности смысла. Используя линейную логику, мы пришли бы к выводу о недостаточности письма. В «Си цы чжуань» [в «Комментарии приложенных слов» к «Канону перемен». – Прим. ред.] Конфуций (или кто-то от его имени) говорит:

Учитель сказал:

«Записи не исчерпывают слов, а слова не исчерпывают мыслей».

[Спросили:]

«Если так, то мысли совершенномудрого человека нельзя проявить?»

[Учитель] ответил:

«Совершенномудрые люди установили образы, чтобы исчерпать мысли; выстроили гексаграммы, чтобы исчерпать правду и ложь; приложили афоризмы к чертам гексаграмм, чтобы исчерпать свои речи; придали изменчивость и цикличность гексаграммам, чтобы исчерпать пользу; задали ритм и закружили гексаграммы в танце, чтобы исчерпать дух»[348].

Этот ответ, который предлагает Конфуций, все еще слишком линеен и не отвечает на вопрос в полной мере, поскольку упомянутые образы не могут исчерпать количество мыслей, которые они могут выразить, даже если количество образов ограничено. С точки зрения логики, слова Конфуция лишь подтверждают несостоятельность такого решения. В учении о сюань, с другой стороны, ответом было бы: «исчерпывать до неисчерпаемости» (цзинь эр буцзинь, 盡而不盡) или лучше в утвердительной форме: «раскрыть конечность, чтобы достичь бесконечности». Конечность и бесконечность теперь представляют собой не противоречие, а скорее непрерывность, обеспечиваемаю логическим движением – сюань, которое также является в этой схеме третьим элементом.

Я хотел бы предложить понимать сюань с точки зрения рекурсивной, а не инклюзивной логики. Инклюзивная логика предполагает, что, например, конечное множество A обязательно должно находиться внутри бесконечного множества B, поэтому возникает противоречие, если мы говорим, что множество B находится внутри множества A. Рекурсивная же логика отдает себе отчет в том, что множество A и множество B поддерживаются не просто включающим или исключающим отношением, но скорее парадоксом. Рассмотрим предложение: «Отсутствие отсутствует» – в логике включения/исключения оно не имеет смысла. Но в логике рекурсии создается парадокс, сопровождаемый новым пространством для спекуляций. Чтобы понять отношение между «исчерпывать до неисчерпаемости» и языком, мы можем представить его в форме антиномии:

Тезис: В письме имеется ограниченное количество символов, с помощью которых можно полностью выразить мир.

Антитезис: Мир не может быть полностью выражен в письме, так как само письмо конечно, а мир бесконечен.

Чтобы разрешить это противоречие, нужно исчерпать конечность языка и привести его в движение, так чтобы он мог имплицитно включать в себя значения, которые не могут быть непосредственно отображены в его существующих компонентах. В этом и заключается смысл «исчерпывания до неисчерпаемости». В эпоху династий Вэй и Цзинь имели место споры на тему «исчерпания смыслов утонченным речами» (вэй янь цзинь и, 微言盡意) и «исчерпания смыслов изящными образами» (мяо сян цзинь и, 妙象盡意)[349]. Или, в интерпретации «Чжуан-цзы» Го Сяном, споры на тему «слов как средства выражения смысла» (цзи янь чу и, 寄言出意)[350]. Моу считает, что, в отличие от криволинейного даосского мышления, конфуцианское мышление возможно представить как прямую линию (чуй чжи сянь, 垂直線), как в защите Конфуцием записей. Вертикальная прямая линия символизирует полный жизни и энергичный путь между человеком и космосом. Для даосского мышления, напротив, характерно криволинейное движение, которое ранее мы описали как сюань. Но мы хотим показать, что эта рекурсивная логика на самом деле вездесуща в китайской мысли как одно из наиболее изощренных решений загадки истока, которая не может быть решена никакой линейной причинностью, поскольку линейная причинность не может объяснить ничего, что предшествует ее «истоку».

Эта мысль не должна быть чуждой для Моу, поскольку она лежит в основе мышления его учителя Сюн Шили (熊十力, 1885–1968), который, характеризуя собственную философию, называет ее путешествием к прояснению ти юн лунь (体用論, «учение об основе и функции»). Стоит ненадолго остановиться на учении о ти – юн [сущность / основа – проявление / функция. – Прим. ред.] Сюна, которое аналогично тому, что мы называем Дао-ци. Как мы уже упоминали, начиная с эпохи Вэй – Цзинь, четыре пары непрерывных оппозиций, а именно отсутствие / ничто – наличие / бытие (у – ю, 無有), корень – ветви (бэнь – мо, 本末), [телесная] сущность – [деятельное] проявление (ти – юн, 體用), дао – ци (道器), стали центральными категориями китайской философии. Сюн многократно применял положение о единстве ти и юн для переосмысления конфуцианства и противодействия нигилистической тенденции буддизма (до возвращения к конфуцианству и «И цзину» Сюн изучал буддизм). После десятилетий изучения буддизма Сюн обнаружил, что достижение истинной сущности (санскр. дхармата, кит. фа син, 法性) или таковости (санскр. татхата, кит. чжэнь жу, 真如) путем разрушения всех иллюзорных явлений (фа сян, 法相), т. е. цель, намеченная Нагарджуной в «Мула-мадхьямика-карики» [Коренные строфы о срединном [пути]. – Прим. ред.], проблематична с теоретической точки зрения. Согласно Сюну, задуманное линейным образом постоянное разрушение явлений приведет только к исходу по умолчанию, к пустоте. Таким образом, при поверхностном рассмотрении кажется, что метод Нагарджуны в конце концов приводит к безосновной основе, которая является чисто нигилистской.

Это был момент, когда Сюн отвернулся от буддизма к конфуцианству и вновь открыл в «И цзине» содержательный и вполне конкретный способ мыслить «основание» (бэнь ти). Другими словами, он обнаружил, что линейное мышление уже было преодолено в рамках китайского учения бэнь ти лунь. Ти и юн («тело» и «действие») составляют оппозиционную непрерывность, которая побуждает к нелинейной форме мышления[351]. Если все то, что Сюн говорит о ти – юн, применимо и к конфуцианству, то это подтверждает наш тезис о том, что подобная рекурсивность повсеместна в китайской мысли.

Сюн был вдохновлен идеями конфуцианца Вана Фучжи (1619–1692), который акцентировал внимание на неразделимости Дао и ци. В 12-м чжане «Си цы чжуань» говорится, что надформенное называется Дао, а подформенное называется ци (形而上者謂之道，形而下者謂之器). Форма, на первый взгляд, является тем, что разделяет Дао и ци на две отдельные сферы. Однако Ван Фучжи настаивал на том, что разделение Дао и ци на две сущности ошибочно, поскольку эти два имени лишь указывают на различные обозначения, но не подразумевают под ними двух отдельных вещей. Обозначенное как «надформенное» не обязательно подразумевает нечто не имеющее формы, поскольку «над формой» можно быть только тогда, когда форма уже существует[352].

Действительно, для Ван Фучжи Дао – это реальность, наполненная ци, но ци более фундаментально, чем Дао, потому что нет Дао без ци. В его комментариях к «Си цы чжуань» мы читаем: «Под небом есть только ци. Дао – это Дао, принадлежащее ци. Ци нельзя назвать ци, принадлежащим Дао»[353]. Последние слова говорят нам о том, что Дао само по себе не может производить ци, то есть Дао не предшествует ци, так как без ци Дао перестало бы существовать. В то время как в случае с ци, когда есть оно, всегда есть Дао.

Ван Фучжи подчеркивал единство Дао и ци, однако нужно отметить, что представление об этом единстве можно ошибочно принять за проявление наивного материализма, согласно которому Дао – это реальность, понятая как нечто существующее благодаря материальной опоре на ци. Сегодня Ван Фучжи можно называть материалистом, но такое прочтение еще далеко от достижения того, что мы называли оппозиционной непрерывностью и рекурсивностью, которые несводимы к спиритуализму или материализму. Ван Фучжи подвергал критике слова Ван Би о том, что «обретая речь (янь), забываешь образ (сян), обретая смысл (и), забыв речь (янь)»[354]. Для Ван Фучжи такой подход представляется попыткой избавиться от ци, не отдавая себе отчета в том, что это также приведет прекращению существования Дао[355].

Ван Фучжи прав, делая упор на материю как на носитель, хотя его критика, кажется, упускает из внимания то, что было очевидно для Ван Би: рекурсивную связь между Дао и ци. Согласно нашей интерпретации, такая рекурсивность не уничтожает материальную опору, а скорее подчеркивает нерасторжимую связь между Дао и ци. В то же время Сюн любопытным образом выводит рекурсивное прочтение из комментариев Ван Фучжи о Дао и ци, понимаемых им в качестве основопологающих для философской логики ти – юн[356] у Ван Би. В общем, логика ти – юн – это принципиально недуалистическая логика. Эти понятия представляют собой два полюса, но в то же время подразумевают «недвойственность основы и функции» (ти юн бу эр, 体用不二).

Сюн разрабатывает две действенности – пи [установление. – Прим. ред.] и си [следование. – Прим. ред.] – для описания двух функций разума и вещей, единство которых становится возможным благодаря их противоположной природе:

Действенность сердца-разума и вещей различается. Одна – это пи [辟], добродетели которой составляют «крепость», «развитие», «продвижение», «ясность» и прочее – в «И цзине» ее нарекают цянь [乾]. Другая – это си [翕], ей свойственны «закрытость», «спад» и прочее – в «И цзине» ее нарекают кунь [坤]. Что пи, что си – это две стороны действенности, противоположность сердца-разума и вещей очевидна. Пи соответствует сердцу-разуму, си соответствует вещам. Хотя си и пи друг другу противоположны, сердце-разум господствует над вещами, а значит может менять положение вещей, объединять их. Менять же – это преобразовывать. Что противоположено, то, стало быть, взаимообусловлено[357].

Возможно, нам бы пригодилась предложенная Сюн Шили метафора, чтобы продемонстрировать эту рекурсивную логику. Однако я не вполне удовлетворен описанными в ней отношениями между ти и юн, поскольку в метафоре Сюна подразумевается инклюзивная логика вместо более сложной рекурсивной логики. Сюн использует метафору моря и волн, где море – это ти волн, а волны – это юн моря. Волны не могут существовать, не будучи частью моря, а море – это то, что позволяет выразить себя в форме волн. Дело не в том, что море включает в себя волны, а в том, что море делает возможным множество вещей, в том числе волны, а волны, будучи одной из форм его выражения, участвуют в образовании моря. Эта логика рекурсии – не формальная логика включения, а скорее логика времени, то есть движения, где время – это измерение рекурсии, которое различает и откладывает. Как способ мышления, она может быть применена и в других областях:

В космологии мы обнаруживаем недвойственность [бу эр, 不二] тела [ти] и функции [юн]. Когда мы применяем эту логику к учениям о человеческой жизни, то приходим к единству неба и человека. (Небо – это ти, но не бог… Небо – это истинная природа нас, людей, оно не существует вне нас. Следовательно, Небо и человек изначально едины). Когда мы применяем эту логику к учениям о правлении, то приходим к единству Дао и ци (ци – это физический мир, а Дао — это ти [основание] всего множества вещей, поэтому Дао и ци недвойственны)[358].

Эта рекурсивность между двумя полюсами и есть то, что мы назвали оппозиционной непрерывностью и единством. Оппозиционная непрерывность и единство между четырьмя основными парами философских категорий установились уже в эпоху Вэй – Цзинь и продолжали развиваться в китайской мысли в дальнейшем. Это рекурсивное мышление, представленное динамикой между Дао и ци, ти и юн, ли и чи, позволяет заглянуть в вопрос о становлении в китайской мысли. Мы должны проследить развитие этого дискурса до того события, которое я называю слиянием Дао и ци. Можно подозревать, что этот способ мышления был утрачен в период модернизации Китая, а именно после поражения в Опиумных войнах, но он остается в основе китайской мысли. Слияние не означает, что две вещи просто соединяются вместе или становятся неразличимыми, скорее они приходят в рекурсивное движение.

Это различие, проведенное китайскими мыслителями после Опиумных войн, основывалось на картезианском разграничении между телом и разумом, между западной техникой и китайской мыслью. Оно оказалось совершенно непригодным для понимания рекурсивного мышления, свойственного китайской философии. Западное ци [техника. – Прим. ред.] окончательно преобразовало китайское мышление, что делает простое возвращение к древней философии неэффективным, если не невозможным. Сегодняшние утверждения историков о том, что китайское мышление заменило собственный холизм западным механицизмом, выглядят необоснованными и догматическими, поскольку «холизм» китайской философии всегда был лишь поверхностным впечатлением, но не результатом философского прояснения.

§ 14.4. Космическое и моральное

В книге «Рекурсивность и контингентность» я использовал эти два понятия для реконструкции теории органицизма. Я стремился описать эпистемологический сдвиг от механицизма к органицизму и оспорить простое противопоставление этих понятий, изучив их историю в западной философии и уделив особое внимание тому, как кибернетика в первой половине XX века сделала такое противопоставление уязвимым. Здесь я использую ту же терминологию, что и в «Рекурсивности…», чтобы описать оппозиционную непрерывность. Но я не хочу вслед за Джозефом Нидэмом сказать, что в китайской мысли существовало организменное течение[359]. Напротив, я попытаюсь объяснить тонкие различия между трагистсткой, даосской и кибернетической логиками.

Моу Цзунсань также предполагал, что было бы ошибкой считать «И цзин» примером организменного мышления, потому что понятие органицизма, или организма, на Западе противопоставляется понятию механизма, в то время как в «И цзине» подобного противопоставления нет[360]. Моу считает, что в чи хуа (превращение чи, 氣化) можно обнаружить как механицизм, так и органицизм, однако, этого будет недостаточно, поскольку в Китае история научно-технического прогресса имеет другую форму[361].

Тезис о том, что китайская мысль уже включает в себя и механицизм, и органицизм лишен буквально всякого смысла. Древние китайцы могли конструировать автоматические устройства, сохраняя при этом «холистическое» представление о теле, но это не обязательно значит, что они следовали по той же траектории мышления в отношении механицизма и органицизма, что и западные метафизики. Для перевода термина «метафизика» (meta ta phusika) на японский язык [кэйдзидзё-:-гаку. – Прим. ред.] используется существующий китайский термин «учение о надформенном» (син эр шан сюэ, 形而上學). Этот перевод ошибочно накладывает смыслы западной философии на восточную и смешивает присущие им категории. Форма сопричастности между метафизическим и физическим, как мы пытались прояснить, не такая же, как между Дао и ци.

Космическое – это небесное (тянь, 天), а моральное (дэ, 德) относится к доброте Неба (энь, 恩 – часто переводится как «милость», что вводит еще большую смуту из-за христианских ноток), поскольку именно под Небом и над Землей (ди, 地) десять тысяч вещей могут обрести свое место и процветать каждая по-своему. Космическое и моральное объединяются в ци, технической деятельности, которая включает в себя и изобретение и использование. Моу пишет, что моральная телеология в китайской мысли – это «бесконечность небесного предопределения» (天命不已). Подобное утверждение моральной телеологии является «добротой» (дэ), а также определяет роль человека в космосе. Будучи теми, кто пользуется различными приспособлениями, люди ответственны за то, чтобы способствовать росту всякого сущего и позволить ему следовать своей собственной природе (參天地贊化育). Эта космическая телеология соответствует у Моу тому, что и конфуцианцы, и некоторые даосы называли Дао[362].

Как и Сюн Шили, Моу полагал, что в основе конфуцианской моральной космологии лежит «И цзин». Конфуцианская моральная космология построена по образцу творчества Неба и исполнения Земли[363], на что указывает процесс: изначальность (юань, 元) → благоприятность (хэн, 享) → полезность (ли, 利) → стойкость (чжэнь, 貞)[364]. Моу Цзунсань обнаружил в даосизме рекурсивное мышление, которое обогащает конфуцианскую мысль. Моу отметил, что в китайской мысли трудно, если вообще возможно, найти causa formalis и causa materialis, а это означает, что гилеморфизм не занимал в ней важного места.

Он предлагает отождествить конфуцианскую causa efficiens и causa finalis с цянь (Небом) и кунь (Землей), потому что Небо – это то, что осуществляет, а Земля – это то, что сохраняет. В «Туань чжуань» (彖傳, одном из семи комментариев к «И цзину») мы находим: «Величественно то, что Цянь есть “изначальность”! Неиссякаемый источник мириад вещей…» [大哉乾元, 萬物資始]; а также: «Путь-Дао Цянь – метаморфозы-измененья, правило каждому его природы и судьбы» [乾道變化, 各 正性命][365]. Цянь – это порождающая, творческая сила, которая дает начало мириадам вещей. Это также принцип хуа (化, изменение), который позволяет мириадам вещей развиваться в соответствии с их природой. Если цянь порождает, то кунь сохраняет. Как объясняется в «Туань чжуань», «Величественно то, что Кунь есть “изначальность”! Неиссякаемый источник мириад вещей» [至哉坤元, 萬物資生]; и далее: «Кунь[-мать] – щедрейшая кормилица существ, хранительница Дэ в его безмерной мощи…» [坤厚載物, 德合无疆][366].

Моу ограничился тем, что перенес causa efficiens и causa finalis на китайскую философию, однако подобное занятие бесперспективно. Дело в том, что оно влечет за собой риск повторить аристотелевское дедуктивное доказательство бытия Бога и создание естественной теологии, с заменой лишь перводвигателя на Небо и Землю. Хуже того, Моу слишком легко отказался от этимологии слова «причина», поскольку в греческом слово «причина», aition, означает «быть ответственным за…» или «быть виноватым в…»[367]. В китайском мышлении дело обстоит практически наоборот: не долг является причиной возникновения вещей, а доброта (энь, 恩, состоит из графемы «причина/зависимость», 因, которая расположена над графемой «сердце», 心). В плане этимологии энь эквивалентно хуэй (惠, милость, любовь), которое, в свою очередь, происходит от жэнь (仁, человеколюбие). В такой схеме мы обнаруживаем доброту Неба и Земли в их непрерывном рождении и преумножении вещей (шэн шэн чжи дэ, 生生之德).

В книге «Вопрос о технике в Китае» я определил космотехнику как слияние космического и морального порядка в технической деятельности. Это означает, что вся техническая деятельность человека обусловлена отношением между Дао и ци, отношением, по-разному интерпретируемым господствующим мышлением различных эпох. Я не стал подробно объяснять, что я называю «слиянием», но для простоты опирался только на метафору фигуры и фона из гештальт-психологии, которая также послужила вдохновением для теории о генезисе техничности Симондона. В части III «Сущность техники» своей работы «О способе существования технических объектов» Симондон представил спекулятивную версию истории техники. Его отправной точкой было то, что исследование технических объектов, которое он представил в части I «Генезис и эволюция технических объектов» и в части II «Человек и технические объекты», было недостаточным для понимания генезиса техники, поскольку такое понимание технических объектов (понимание их эволюции как процесса конкретизации) не вполне учитывало связь между техническим мышлением и, например, религиозным, эстетическим или философским мышлением.

В теории Симондона генезис техничности начался с магической фазы (phase magique), в которой не существует различения между субъектом и объектом. Фон и фигура уже различены, но остаются неразделимыми, интегрированными друг в друга посредством сети «ключевых точек», а именно посредством определенных мест или моментов, представляющихся исключительными: таких как вершина горы, исток реки или дата праздника. Насыщение магической фазы приводит к раздвоению первоначального единства на технику и религию, которые далее раздваиваются на теорию и практику или этику и догматику. Каждая бифуркация производит, с одной стороны, теоретическую часть, которая стремится осмыслить сущее с точки зрения, возвышающейся над первоначальным единством (например, религия или наука), а с другой стороны – производит практическую часть, которая пытается понять сущее с точки зрения, подчиненной первоначальному единству (например, техника или догматика).

Ввиду этих постоянных бифуркаций и дивергенций Симондон (изредка ссылаясь на Хайдеггера) предлагает выйти за рамки специализации и утилитаризма, чтобы понять конвергенцию между фигурой и фоном как аналогию единства магической фазы. Это аналогия потому, что невозможно вернуться в древнюю магическую фазу; следовательно, в крайнем случае можно создать реальность, аналогичную, но не идентичную магическому единству. После первой стадии разрыва (между техникой и религией) эстетическое мышление становится ответственным за конвергенцию этих двух модусов мышления. В этой связи мы можем рассматривать живопись шань-шуй как вос-создание одной из симондоновских «ключевых точек», которая намекает на единство между миром природы и миром человека.

Согласно Симондону, после второго этапа разрыва (между теорией и практикой в технике, этикой и догмой в религии) эстетического мышления становится уже недостаточно, в силу его ограниченности в выражении и сообщении, поэтому философское мышление берется за задачу конвергенции. Это сравнение между эстетическим мышлением и философским мышлением очень вдохновляет, но является спорным[368]. Тем не менее, Симондон делает важное замечание о том, что после второй стадии разрыва эстетическое мышление уже не современно актуальному техническому развитию: они не разделяют одну и ту же стадию бифуркации. Поэтому недостаточно предложить ту или иную техноэстетику виртуальной реальности или машинного обучения для решения актуальной проблемы технологического развития. Задача состоит не в том, чтобы отказаться от эстетического мышления в пользу философского, а в том, чтобы возобновить отношения между ними. Позже мы еще столкнемся с проблемой приведения эстетического мышления в соответствие с актуальным техническим развитием.

Следуя логике Симондона, мы можем задаться вопросом: является ли живопись шань-шуй попыткой сделать сеть ключевых точек видимой, а также сделать саму живопись ключевой точкой как индивидуальной, так и общественной жизни. Таким образом, живопись может участвовать в движении Неба – именно это имел в виду танский ученый Чжан Яньюань, когда описал живопись как то, что «играет ту же роль, что и Шестикнижие, и участвует в движении четырех времен года» (與六籍同功, 四時並運). Живопись, особенно шань-шуй, является космотехникой в том смысле, что прежде, чем писать, нужно сначала понять космос и его генезис. Как сказал Шитао: «Сущность пейзажа реализуется, воплощая первопринцип [ли] Неба [цянь] и Земли [кунь]» [得乾坤之理者山川之質也]»[369]. Первая глава шедевра Шитао «Беседы о живописи» называется «И хуа» (一畫), что Линь Юйтан перевел как «единая черта», и начинается со слов:

В самой глубокой древности не было Правила. [Ибо] высшая простота [тай пу, 太樸] не была [еще] разделена. Как только высшая простота разделяется, Правило устанавливается. На чем основывается Правило? [Правило] основывается на Единой черте[370].

Термин тай пу позаимствован у Лао-цзы. В 32-м чжане «Дао дэ цзина» мы находим: «Дао постоянно у, мы называем это пу» (道常無, 名樸)[371], а в 28-й главе – «Когда Первозданное Древо [пу] разрубят, появляются предметы [ци]» (пу сань вэй ци, 樸散為器). «Единая черта» – это открытость, которая конституирует отношение между Дао и ци. Перевод и хуа как «Единая черта» кажется недостаточным, так как это словосочетание также означает «один рисунок». Можно, наверное, сказать, что художник может постичь единство космоса и человека в единой черте, а зритель делает то же – созерцая рисунок. Именно в этом смысле художники больше, чем кто-либо другой, понимают необходимость того, чтобы способствовать росту вещей и позволять им следовать своей собственной природе (以一畫測之，即可參天地贊化育)[372].

В «Вопросе о технике в Китае» я провел аналогию между слиянием Дао и ци и конвергенцией фона и фигуры. Однако моя попытка не достигла той ясности, которой заслуживает это сравнение. В той работе я также весьма неоднозначно связываю китайское космотехническое мышление с философией техники Симондона, вдохновленной органицизмом и кибернетикой. Философия – это рефлексивное мышление, которое постоянно совершенствует и корректирует само себя. Я надеюсь, что в этой работе, благодаря переформулировке смысла сюань, логика слияния будет рассмотрена более адекватно.

Моральное и космическое дополняют друг друга и сливаются в технической деятельности. Характер этого процесса не на столько религиозен, как на то указывал Сюн Шили, говоря об «И цзине». Сюн Шили показал, что мы можем найти эту логику единства в различных сферах, например, слияние космического и морального порядка в политике (концепция «согласного единства неба и человека», тянь жэнь хэ и, 天人合一), или слияние космического и морального порядка в в технике (концепция согласного единства ци и Дао, ци дао хэ и, 器道合一).

§ 15. Сфера ноуменального

Теперь мы должны спросить: каков телос этого рекурсивного движения, которое мы приписывали у и ю в искусстве и философии? К чему оно ведет? Есть ли у него предопределенный пункт назначения, как у кибернетической операции, которая заканчивается на определенном выходе? Или же оно стремится к тому, чтобы сконструировать сферу, не сводимую ни к какому числовому значению, то есть такую, которую неисчислима, неизмерима и неисчерпаема? Если мастера китайской живописи и поэзии пытаются создать и цзин (意境) – буквально среду (цзин) чувств (или смыслов, и), – будет ли это целью? Или можно сказать, что и цзин на самом деле не среда, а атмосфера, находящаяся в постоянном движении?

Здесь можно напомнить, что рефлектирующее суждение, которое Кант применял для понимания как природы, так и прекрасного, ведет не к какой-либо конкретной цели, а только к состоянию «как если бы». Возможно, и нам стоит поместить как цель прекрасного, так и цель природы в такую сферу, которая бы находилась за пределами объективного доказательства. Свяжем эту сферу с тем, что Кант называет «ноуменом». Помимо Моу Цзунсаня, одной из значимых фигур в философии XX века был историк китайской философии Чжан Дайнянь (張岱年, 1909–2004). В своем «Очерке китайской философии» Чжан пишет:

Все китайские философы признают, что бэнь гэнь [本根, корень] не отделен от вещей. Западные философы часто полагают, что за феноменом стоит корень, что феномен явлен, но не действительно; а корень же действителен, но не явлен, от чего феномены и бэнь ти – это два противоположных мира… Большинство китайских философов не разделяли идею о том, что корень – это действительность, стоящая за иллюзорными феноменами… Китайские философы не считали, что бэнь гэнь действителен, но не явлен, а феномены явлены, но не действительны. Вместо этого, они полагали, что бэнь гэнь можно увидеть в феноменах, а феномены сокрыты в бэнь гэнь. Следовательно, в китайской философии не существует того, что Уайтхед критиковал как «бифуркацию (раздвоение) природы»[373].

Вера в то, что за феноменом стоит корень, приводит к желанию найти то, что находится за пределами физики, то есть метафизику. Физика – это мир видимости, а метафизика – мир идей, и это разделение иллюстрирует то, что Уайтхед называет «бифуркацией природы». По наблюдению Чжана, такое разделение, которое мы назвали «оппозиционной прерывностью» (основа трагистской логики), не занимало главенствующего положения в китайской мысли. Напротив, в китайском мышлении мы находим только оппозиционную непрерывность. Моу придерживался схожего мнения, что подтверждается в его «Лекциях по философии “Чжоу и”»:

Человек Запада умел в понимании феноменального, но не ноуменального. Тем не менее и понимание феноменального крайне важно! Современные китайцы не понимают феноменального и не понимают бэнь ти. Поэтому наша сегодняшняя задача – реставрировать традиционную мудрость Китая и в то же время воссоздать образцовые традиции Запада, чтобы жизнь китайской нации могла пойти в правильном направлении. В противном случае течение жизни народа будет не спокойным, но полным страдания[374].

Моу и Чжан были философами, пережившими грандиозные вызовы и преобразования в духовной культуре Китая, и в попытке объяснить разницу между Востоком и Западом пришли к одному и тому же выводу: логика оппозиционной непрерывности (которую я изложил выше) резко контрастирует с западной мыслью. Оба философа используют термин бэнь ти – где бэнь означает «изначальный/основный», а ти – «тело», который мы ранее переводили как «основание» или «фон». Словосочетание бэнь ти также (не без проблем) использовалось для перевода того, что Кант называет ноуменом[375].

Бэнь ти является основным, если не единственным предметом всей китайской философии, и, хотя мы можем в данном параграфе временно переводить бэнь ти как ноумен, нам следует иметь в виду, что для Канта оппозиция между феноменом и ноуменом носит прерывный характер, в то время как оппозиции между юн и ти, мо и бэнь непрерывны. Что касается нашего исследования искусства, то мы возвращаемся к вопросу, поставленному в начале этой главы, – к вопросу о прекрасном как о нечто, всегда отсутствующем, в объективном смысле, все еще существующем.

Что именно в живописи шань-шуй является тем отсутствующим, что пытается проявиться на бумаге? Это не феномен и не может быть им, поскольку феномен присутствует или может быть представлен как таковой. Поэтому отсутствие, пытающееся проявиться на бумаге, – это великий образ (да сян, 大象), который не может быть наделен формой. Он может быть только не-феноменом, и мы вслед за Кантом назовем его ноуменом. Однако если истина ноуменальна и скрыта, значит ли это, что она более не доказуема? Если она скрыта, можем ли мы вообще выразить ноуменальную истину?

Возможно, нам следует ненадолго вернуться к Полю Сезанну и вспомнить, как однажды Чжао Уцзи, швейцарский художник китайского происхождения, сказал: «Именно Сезанн научил меня смотреть на китайскую природу». Ранее мы говорили, что стремление европейских модернистов начала XX века выйти за пределы фигуративности напоминает стремление превзойти форму в китайской живописи. Это сходство, особенно в случае с Сезанном, еще только предстоит подтвердить. Иоахим Гаске вспоминает слова, произнесенные Сезанном в одной из их бесед:

Я хотел бы, сказал я себе, нарисовать пространство и время так, чтобы они стали формами чувствительности цветов, потому что я иногда представляю цвета как великие ноуменальные сущности, как живые идеи, как существа чистого разума. Мы могли бы им соответствовать. Природа не на поверхности; она в глубине. Цвета – это выражение этой поверхности, этой глубины. Они поднимаются из корней мира. Они это жизнь, жизнь идей[376].

Сезанн стремится использовать цвет, чтобы создать ощущение времени и пространства, но его слова про ноуменальные сущности поражают. Помимо того, что это кантианский язык – возможно, Гаске говорил с Сезанном о Канте, – примечательно и то, что Сезанн видит в живописи возможность достичь ноумена, глубины природы.

В «Критике чистого разума» (1781) Кант ограничивает спекулятивный разум, отводя его от Schwärmerei[377] и словно заточает его в царстве, «окруженном обширным и бушующим океаном». При этом Кант различает две сферы. Одна – это сфера явлений, которая связана с видимостью, то есть с объектами возможного опыта[378]. Другая – сфера ноуменов, вещи здесь – это просто предметы рассудка, а не чувственного созерцания[379]. Человеческое чувственное созерцание не может проникнуть в ноумены, то есть мы не можем позитивно показать ноуменальные сущности, такие как вещь-в-себе. Даже если отделим свойства вещи одно за другим – цвет, запах, форму и т. д., – пока не останется только вещь-в-себе, мы все равно не сможем познать или воспринять эту вещь, хотя она и есть причина качеств, которые мы вычленили. Следовательно, ноумен негативен и может иметь положительный смысл только тогда, когда знанию о нем соответствует интеллектуальное созерцание[380].

В этике Канта ноуменами являются также постулаты практического разума, такие как абсолютная свобода воли, бессмертная душа и Бог. Следовательно, научное знание, поскольку оно стремится быть объективным и достоверным, должно основываться на чувственном познании феноменов. Итак, когда Сезанн говорит, что воспринимает цвета как ноуменальные сущности и хочет раскрыть что-то находящееся в глубине или в основании, имеет ли он в виду ноуменальный опыт через цвет? И если мы говорим, что в искусстве возможен ноуменальный опыт, не нарушаем ли мы установленные Кантом рамки спекулятивного познания или, по крайней мере, не предлагаем ли мы антикантианскую философию искусства?

Чтобы ответить на этот вопрос, нам придется рассмотреть отношения между прекрасным и ноуменальным посредством нестандартного прочтения кантовской «Критики способности суждения». Чтобы охарактеризовать усилия Канта в первой «Критике…» (1781) и третьей «Критике…» (1790), мы можем считать, что в первой «Критике…» Кант устанавливает систему, основанную на определяющей способности суждения, то есть на подчинении чувственных данных чистым понятиям. Для простоты рассмотрим этот ход как линейную логику, применяющую универсальное к частному. Это подчинение следует архитектонике, систематически построенной в соответствии с порядком созерцания, рассудка и разума. В третьей «Критике…», когда речь идет о прекрасном, мы видим, что механизм, описанный в первой «Критике…», уже не адекватен поставленной задаче, так как мы не можем найти типологию прекрасного. Универсальное понятие прекрасного не дано заранее для применения к какому-либо конкретному предмету, будь то живопись или скульптура.

Если прекрасное неопределимо посредством чистых понятий рассудка, то есть невыводимо через линейное движение от всеобщего к частному, то как вообще возможно к нему приблизиться? Можно спросить: если прекрасное остается неопределимым, то не потому ли, что оно субъективно, и его понимание варьируется от человека к человеку? Это поместило бы вопрос о прекрасном в разряд вопросов субъективного вкуса. Александр Баумгартен предлагает нам понимать эстетику как предприятие познания (Erkenntnis) (или, точнее, науку о чувственной и низшей ступени познания) и, следовательно, искать принципы, лежащие в основе эстетических суждений, например, прекрасное как восприятие совершенства. Кант выступал против рационалистского подхода, предполагая, что, поскольку суждение о вкусе касается удовольствия, оно может быть только субъективным. Впрочем, Кант ставит спекулятивный вопрос, сформулированный в виде антиномии вкуса: можно ли понять прекрасное как нечто всеобщее и субъективно объективное (в том смысле, что нельзя познать его существование как объект, о нем можно лишь субъективно предполагать), но все же неопределимое с точки зрения чистых понятий рассудка? Когда мы утверждаем, что нечто является объективным, например, что треугольник имеет три стороны, это нечто может быть определено категориями качества, количества, отношения и модальности. Но если же мы утверждаем, что нечто неопределимо, например, когда мы не можем указать его свойства, то оно не может быть объективным. Однако это не означает, что оно не существует.

В «Критике способности суждения» Кант сопоставляет то, что он называет «рефлектирующим суждением» с «определяющим суждением». Последнее в соответствии с конститутивными принципами, налагает общее (чистые понятия) на частное (чувственные данные). Рефлектирующее суждение, в свою очередь, в соответствии с регулятивными принципами, исходит из частного, чтобы путем самолегитимации прийти к общему, – оно должно творить свои собственные законы, которые не могут быть определены заранее, так как эти законы не предзаданы. Даже если цель неопределима заранее, ее все же можно достичь посредством рефлектирующего процесса и прийти к объективному и всеобщему: к прекрасному. Если мой сосед и я расходимся во мнениях относительно красоты произведения искусства или природы, я не смогу переубедить своего соседа, и наоборот. В этом случае идея прекрасного еще не имеет всеобщего характера и поэтому не может быть сообщена. Как же тогда субъективное рефлектирующее суждение может перейти от этого состояния к «объективности», которая не предопределена и не дана до опыта?

То же самое происходит, когда мы спрашиваем: каковы цели природы? Мы не можем сказать, что целью существования овощей является их потребление животными. Однако вполне возможно, что у природы имеется цель, которую нам не дано знать заранее. Кант делит «Критику способности суждения» на две части: «критику эстетической способности суждения» и «критику телеологической способности суждения», поскольку они относятся к одной и той же проблеме. В нашем повседневном использовании природа остается пустым понятием, как и само прекрасное. Даже если провести опрос всего населения Земли о прекрасном, мы не получим единого ответа. В самом деле, субъективное понимание существования природы и прекрасного может быть рефлективно схвачено только в терминах «как если бы».

Прекрасное как эстетическая идея не может быть схвачено как таковое (Кант называет такую идею не поддающейся объяснению в противовес идеям недоказуемым, которые он относит к классу рациональных идей), но тем не менее может быть дано в опыте. Если прекрасное не феноменально, оно должно быть ноуменальным. Но, если прекрасное ноуменально, то у нас возникает проблема. Критерии для обозначения чего-либо как прекрасного выводятся только из интеллектуального созерцания, но если мы согласны с Кантом в том, что человеческие существа не способны к интеллектуальному созерцанию, то единственный способ испытать прекрасное – всегда только «как если бы». Здесь пролегает серая зона для спекуляций, которую Кант намеренно оставляет открытой.

Когда теоретик искусства Тьерри де Дюв выдвинул идею о том, что в XX веке термин «искусство» заменил собой термин «прекрасное» XIX века, он подверг номиналистической критике и прекрасное, и искусство: поскольку способ существования прекрасного абстрактен и пуст, это означает, что его можно заменить любым другим абстрактным словом, например, словом «искусство»[381]. Возвращение этой проблемы на средневековое поле битвы между номиналистами и реалистами нисколько не продвинуло бы нас вперед, особенно после того, как Кант показал, что прекрасное и телеологическое представляют собой комплексную, но логичную динамику, к пониманию которой можно приблизиться, если провести анатомическое вскрытие разума. И все же, если мы говорим, что прекрасное нельзя схватить как таковое, хотя оно и может быть дано в опыте, то как его значение вообще можно ясно сформулировать? Когда мы слушаем романтические композиции Шопена или смотрим на пейзажи шань-шуй Шитао, гармония звука и образа приостанавливает наши мысли и открывает нам другую сферу. Мы можем сопоставить эту приостановку с феноменологическим эпохе, как в трактовке Мерло-Понти картины Сезанна. Это эпохе открывает «путь» или «дорогу», ведущую в неизвестное художнику пространство. Художнику оно неизвестно именно потому, что оно познаваемо не как таковое, а как если бы. Неизвестность этого пространства еще только предстоит пережить в опыте – и не как тайну, а скорее, как открытость.

Эта открытость является для художника одновременно и чертой индивидуальности и чертой эпохи, поскольку художник работает, ориентируясь как на свое собственное мышление, так и на главенствующую форму мышления своего времени. Открытость, создаваемая произведением искусства, – это также возможность прыжка (Springen), который для Хайдеггера составляет смысл художественного творения (как мы убедились в главе 1). Возможность «прыжка», которая обнаруживается в китайской живописи шань-шуй, отличается от возможности греческой трагедии или от распятия в христианском искусстве, не говоря уже о «доктрине шока», которая задавала тон современному искусству в таких художественных практиках, как дадаизм и сюрреализм.

Европейский зритель перед картиной Шитао может воскликнуть: «Как красиво!» – тогда как образованный китайский зритель может бессознательно выйти за рамки образов и проникнуть в космос, который хочет показать нам художник и поэт. «Я» растворяется, но это не означает, что оно сводится к объекту или пустоте, скорее, оно становится частью более широкой реальности, в которой мы видим слияние морального и космического в единую область опыта[382]. Живопись шань-шуй служит местом встречи человеческого и космического. В этой встрече нет ни трагического насилия, ни романтического возвышенного. Вместо этого мы находим умеренность (пин дань, 淡雅), которая не преувеличивает и не возбуждает эмоции, как это делает трагедия. Умеренность здесь не подразумевает однообразия или прозаичности, поскольку это понятие воплощает в себе противоположности и неделание, полное еще не проявленного потенциала (нэн фа чжи вэй фа, 能發之未發). Художники шань-шуй – это прежде всего философы, поскольку они обучены не изображению того, что они видят, а конструированию форм участия, в которых горы и воды аналогичны тому, что Симондон называет «ключевыми точками» [points cléfs. – Прим. ред.].

§ 16. Чувствование и резонирование

Для китайских мудрецов Непознаваемое носит имя Дао. В «Дао дэ цзине» сказано, что Дао можно выразить, но его невозможно продемонстрировать как таковое. Лао-цзы продолжает рассуждение, предлагая триаду у (無), ю (有) и сюань (玄). В сочинении «Предуведомление к изображению гор и вод» (хуа шань шуй сюй, 畫山水序) – одной из наиболее ранних работ на эту тему – поэт и художник Цзун Бин предполагает, что задача пейзажной живописи – обнажить Дао. В самом начале Цзун Бин связывает Дао с мудрецами, как с теми, кто вмещает в себя Дао или видит, как Дао откликается во всех вещах. Люди другого типа, достойные, отличаются от мудрецов, поскольку человек может быть воспитан достойным, не став при этом мудрецом. Чтобы стать мудрецом требуются практика и мудрость, которые однажды могут пролить свет на путь (Дао).

Мудрые, вмещая в себя Дао, откликались вещам; достойные, в чистоте лелея дух, внимали образам. Что же до гор и вод, то они, будучи вещественными, увлекают к духовному. Мудрые поверяли дух свой Дао, а достойные вникали в него. Горы и воды в формах своих обнажают дао, а чувствительные радовались им. Это ли не изысканно?[383]

Цзун Бин использует аккуратную формулировку «вмещая в себя» вместо «зная», поскольку Дао вездесуще, но непознаваемо. Достойный или образованный человек может постигнуть его утонченность, не следуя ему, как это делают мудрецы. Этическое сосуществование с другими возможно только тогда, когда человек чувствителен – и здесь я вместо традиционного перевода иероглифа жэнь (仁) словом «человечный/гуманный», использую слово «чувствительный», поскольку быть чувствительным означает быть способным «резонировать» с другими человеческими и нечеловеческими существами. Эта чувственность, о которой мы здесь говорим в обобщенном виде, необходима для понимания Дао, потому что без нее Дао моментально упрощается до некоего «закона природы» или «принципа вещей» (как это часто делают сегодня). Однако такое понимание чувственности не ограничивается тем чувственным, которое описывает Кант. Напомним, что Кант различает два вида созерцания: чувственное и интеллектуальное, первое принадлежит человеческому, а второе – божественному. Кант ограничивал вопрос о чувственном феноменами, но он также стремился артикулировать sensus communis (здравый смысл), который является всеобщим, но не данным a priori.

С точки зрения деконструкции, sensus communis возможен только в письме и других средствах коммуникации. Как утверждал Жан-Пьер Вернан, греческий полис возник только после изобретения алфавитного письма, когда sensus communis мог быть установлен законом, который также есть письмо. Нас здесь интересует не столько вопрос о деконструкции, сколько то, как вопрос о чувственности может выйти за пределы чувственного, за пределы воспринимаемого органами чувств. В китайской философии это вопрос о сердце (синь, 心), которое иногда называют «великим сердцем» (да синь, 大心), и которое отличают от органов чувств, дающих нам лишь то, что неоконфуцианец Чжан Цзай (張載, 1020–1077) называл «ничтожным знанием» (сяо чжи, 小知). В этом смысле наука и техника являются именно ничтожным знанием, тогда как то, что познается только сердцем, является «великим знанием» (да чжи, 大知)[384]. Сердце дополняет органы чувств, поскольку они относятся к ограниченной форме познания и рациональности.

Когда Моу Цзунсань прочитал «Критику чистого разума» Канта, он был поражен и вдохновлен, обнаружив, что спекулятивный разум, который Кант стремился ограничить, был именно тем, что стремилась совершенствовать китайская философия. Главным в единстве конфуцианства, даосизма и буддизма, составляющих китайскую мысль, является совершенствование способа познания, который проникает за пределы феномена, с целью воссоединить его с ноуменом. Однако интеллектуальное созерцание не априорно. Нельзя стать мудрецом, Буддой или чжэнь жэнь (真人, букв. настоящий, подлинный, человек) без самосовершенствования, поскольку только посредством постоянной тренировки можно развить интеллектуальное созерцание. В этом же заключается отличие Моу Цзунсаня от Шеллинга (и от Фихте): такое интеллектуальное созерцание нуждается в развитии, так как оно изначально не дано для обоснования знания. Таким образом, интеллектуальное созерцание у Моу не является ни чисто априорным, ни апостериорным: оно, в отличие от чувственного созерцания, наследуется внутри вида (a priori), но не выводится чисто опытным путем (a posteriori), поскольку именно интеллектуальное созерцание отличает людей от других животных. В тексте Цзун Бина «Предуведомление к изображению гор и вод» мы обнаруживаем, что сердце уже противопоставляется глазу как органу, порождающему две различные ступени познания, которые, тем не менее, друг другу открываются (ин, 應) и отзываются (хуэй, 會):

Что приятно взору и открывается сердцу – вот истина. Если изобразить это искусно, то картина тоже будет приятна взору и отзовется сердцу. Когда картина так воздействует на дух, то дух все превзойдет, и истина будет постигнута. Даже если возвратиться в глухие горные ущелья – что добавит это к уже испытанному? К тому же дух, по сути, не имеет пределов, наполняет все формы и вдохновляет все вещи, а истина входит в тень и след. Искусно [чэн – Ю. Х.] изобразить мир – значит воистину исчерпать их – и то и другое[385].

Здесь необходимо обратить внимание на два момента в переводе. В последнем предложении приведенной выше цитаты значение слова чэн (誠) не вполне понятно. Без преувеличения чэн [искренность. – Прим. ред.] является наиболее важным понятием для сунского неоконфуцианства и его моральной космологии. В качестве наречия чэн буквально означает «искренне», но я бы расплывчато перевел его как «действительно», будто описывая степень. Можно также интерпретировать последнюю фразу следующим образом: чэн – это то, что позволяет выражать и переживать Дао. В «Чжун юне» («Следование середине», 中庸) сказано:

Искренность – это Дао Неба, стремление стать по нему искренним – это Дао человека.

<…>

Просветление от искренности – это природа. Искренность от просветления – это учение.

Если искренен, то просветлен.

Если просветлен, то искренен[386].

Искренность и ум тесно связаны. Без искренности нет ума, открытого к Дао. Чжан Цзай очень тонко понимал «Чжун юн», поэтому его интерпретация чэн позволила ему разработать концепцию великого сердца.

Помимо этого, я хотел бы обратить внимание на понятие «резонанс» (ганьин, 感應), который буквально означает «чувствовать и откликаться». Он не входит в пять чувств, но основан на них, и позволяет людям сочувствовать всем другим существам между небом и землей, а также сочувствовать самим небу и земле. Резонанс усиливается, когда человек достигает области (цзин цзе, 境界) немыслия и недеяния. Немыслие и недеяние отличаются от безмыслия и безделия: хотя нельзя перестать думать и делать, можно приостановить привычные модели действия.

Можно прибегнуть к метафоре из древней практики гадания. Когда-то наряду с гексаграммами из «И цзина» [ «Канон перемен». – Прим. ред.], черепаший панцирь и тысячелистник использовались для толкования явлений, воплощающих эти и [перемены, 易. – Прим. ред.]: недеяния и немыслия. Как сказано в «Си цы чжуань»: «И – это отсутствие размышления, отсутствие деяния. В тишине и покое преисполнись душевным чувством и тогда проникнешь в основу Поднебесной» [易無思也, 無為也, 寂然不動, 感而遂通天下之故]. Комментируя этот отрывок, Моу Цзунсань пишет:

Хоть черепаший панцирь и тысячелистник и лишены мыслей, когда вы работаете с ними, когда вы спрашиваете их о чем-то, когда ваше вопрошание резонирует, оно познает весь мир… Так что чувствуйте, чтобы познать мир, а это все равно, что чувствовать весь космос. Идея чувствования всего космоса наиболее основательно выражена в доциньском конфуцианстве; это то, что Кант называл интеллектуальным созерцанием[387].

Это смелое заявление вызывает множество вопросов. Моу приравнивает сердце – или то, что Ван Янмин (王陽明, 1472–1259) называл лян чжи (良知, букв. «благое знание») к тому, что Кант называл «интеллектуальным созерцанием»[388]. Во-первых, в какой мере можно соотносить лян чжи с интеллектуальным созерцанием Канта? Во-вторых, не является ли это возвращение к чувству своего рода регрессом к мистицизму? Несомненно, для этого необходимо большее количество уточнений и комментариев. Моу выступает с интуитивным предположением о том, что за пределами явлений есть другой способ познания, и совершенствование этого познания – это способ стать мудрецом[389]. Существование и конкретность этого познания также являются источниками морального, ибо оно покоится на признании доброты неба и земли, а также на понимании жизни. Моу здесь сильно вдохновлен Кантом в том, что касается различия между научным знанием и моральной философией, но без обращения к категорическому императиву последней. Оба предполагают, что нельзя понять мораль аксиоматически, потому что аксиомы чреваты превращением морали в механизм.

Нежели чем превращать мораль в аксиому, мы должны понять место человека в космосе, стараясь дистанцироваться от антропоцентризма настолько, насколько это возможно. Гадание и живопись в китайской традиции сами по себе воплощают способ видения и веры, который подрывает антропоцентризм, ибо человек с их точки зрения – лишь технический посредник, способствующий раскрытию неба и земли. Способ коммуникации, который мы находим в них, является рекурсивным, поскольку космос (небо и земля) наполняет мораль, а мораль отражает космос посредством технической деятельности человека.

Здесь, конечно, можно задаться вопросом: не достаточно ли современная наука поведала нам о космосе, чтобы показать, что космос имеет мало общего с моралью? И какую вообще ценность имеет созерцательный модус мышления? Ретроспективно мы знаем, что рождение современной науки хронологически совпадает с отказом от созерцания. Как отметил Ганс Блюменберг:

Отказ от созерцания — необходимая предпосылка современной науки. Утрата созерцания является необходимым следствием всякой теории, которая систематизирует себя, то есть консолидирует и упорядочивает свои результаты таким образом, что они в силу своего разнородного порядка оказываются на пути к первоначальным феноменам и в конце концов занимают их место[390].

Любая критика науки рискует получить обвинения в эпистемологическом релятивизме. Но этот релятивизм, возможно, и есть то, к чему нам сегодня следует вернуться. Это возвращает нас к отношениям между искусством и наукой. Живопись шань-шуй – это изображение гор и вод, с целью открыть глаза и сердце для Дао, для сферы ноумена. Пауль Клее предвидел это лучше, чем кто-либо другой, когда разрабатывал свою теорию созерцания:

Это вызвало бы революцию. Удивление и недоумение. Возмущение и отторжение. Долой тотальный синтез! Долой тотальность! Мы против! И оскорбления посыпались бы градом: Романтизм! Космизм! Мистика! В конце концов нам придется позвать философа, чародея![391]

Если любое рассуждение о созерцании и неизвестном обвиняется в мистицизме, то мы готовы принять это обвинение, поскольку мистицизм может быть именно тем, чего требует наше время. Неспособность обратиться к неизвестному лишь обнажает ограниченность любой формы рационализма. Рационализм, оставаясь линейным и механистическим, не способен по-настоящему распознать рекурсивность и поэтому прибегает к теории сложности, чтобы скрыть собственную слабость и спастись. Живопись – это не мистификация настоящего или фетишизация иррационального, а, скорее, проявление отсутствия, которое является нерациональным. Таким образом, живопись становится попыткой рационализировать неизвестное путем построения на холсте плоскости непротиворечия.

Шитао [石涛]

Горный павильон

(лист № 11 из альбома «Двенадцать пейзажей»

[шаньшуй ши эр чжэн цэ, 山水十二幀冊])

1703 г

Бумага, тушь, пигмент. 47,5×31,3 см

Музей изящных искусств, Бостон

Эта глава о живописи шань-шуй была призвана прояснить логику, которая неизбежна при анализе пейзажной живописи, но в то же время, пусть и в скрытой форме, присутствует в китайской мысли. Я надеюсь, мне удалось приоткрыть возможности для понимания, которое отходит от различения между сущностью и процессом Франсуа Жюльена. Я также надеюсь, что мне удалось внести ясность в логику сюань, которая, хоть и рекурсивна, как трагистская логика, но принципиально отличается от нее. Нам придется пойти дальше, держа в уме критику эстетического мышления Симондоном: в чем значимость переосмысления шань-шуй как космотехники, особенно в столкновении с рекурсивной логикой кибернетики?

Глава 3. Искусство и автоматизация

По своему замыслу эта книга является попыткой переосмыслить искусство с точки зрения космотехники и его космотехнического будущего. Что мы можем выяснить благодаря этой реконцептуализации? Я избегаю пути историков искусства, которых интересует то, как техника определяет форму и содержание искусства. Вместо этого я ставлю вопрос о том, как мы можем переосмыслить технику, рассматривая ее с позиции искусства. Во введении я начал с предложения подробнее рассмотреть многообразие художественного опыта посредством даосской и трагистской космотехники как двух различных нелинейных способов мышления в искусстве. В главе 1 был поставлен вопрос о том, какую роль может играть искусство после того, как современная техника положила конец западной философии и завершила ее. С помощью «Истока художественного творения» Хайдеггера, его же работы «К философии (о событии)» и более поздних фрагментарных комментариев к Сезанну и Клее мы попытались выстроить в мышлении Хайдеггера космотехническую линию, которую его исследователи могут счесть «попиранием науки» или «запутанной мистификацией».

В главе 2 был подробно рассмотрен художественный опыт в Китае. Вместо распространенного среди синологов исторического подхода, мы проследили логику сюань как в живописи шань-шуй, так и в искусстве и философии. Многообразие художественного опыта обнаруживается не только в стиле и технике, но и в своеобразной нелинейной логике и своеобразных путях к истине, которые оно, искусство, прокладывает. Однако вопрос о логике до конца еще не исследован, во многом потому, что термин «нелинейная логика» можно с той или иной степенью ясности использовать в отношении как трагистов, так и даосов и кибернетиков.

Тем не менее такая непрерывность подразумевает наличие тесной и внутренней связи между эстетическим, философским и техническим мышлением, что противоречит утверждению Симондона о приоритете философского мышления над эстетическим. По Симондону, формирование эстетического мышления предшествует формированию современной техники (вместе с ее бифуркациями) в генезисе техничности, начинающемся с магической фазы. Это хронологическое различие легитимирует философское мышление как единственного претендента на то, чтобы осмыслять конвергенцию ключевых точек, аналогичных первозданному единству магической фазы, где субъект и объект не отделены друг от друга, а фигура и фон находятся в отношении взаимности.

Ближе к концу своего труда «О способе существования технических объектов» Симондон высказал предположение о том, что философская интуиция, которую следует отличать от магической и эстетической интуиции, имеет решающее значение для понимания генезиса техничности. По Симондону, интуиция не пользуется ни понятиями, которые дедуктивны, то есть априорны, ни идеями, которые индуктивны, то есть апостериорны. Интуиция делает возможным процесс, который не является ни индукцией, ни дедукцией, ни чисто трансцендентальным, ни чисто эмпирическим. Но не ставит ли это обращение к интуиции под сомнение тот приоритет, который он отдавал философскому мышлению над эстетическим?

Похоже, что Симондон подчиняет эстетическое мышление философии, поскольку оно является рефлексивной формой мышления. Однако он также осознавал, что кибернетика вытесняет философию как рефлексивное мышление. Эта линейная связь, от эстетического до философского и кибернетического мышления, представленная последовательность, интригует и требует дальнейшего изучения. Когда Симондон в 1950-х писал «О способе существования технических объектов», отношения между философией и кибернетикой еще не были определены и не были полностью проработаны, что, впрочем, можно сказать и о сегодняшнем дне. Если мы намереваемся «спасти» эстетическое мышление от его устаревания, мы должны реконструировать отношения между эстетикой, философией и кибернетикой. В этой главе, опираясь на предыдущие, мы, во-первых, рассмотрим отношения между эстетическим мышлением и техникой, особенно кибернетикой/искусственным интеллектом, и во-вторых, рассмотрим шань-шуй в свете нашего исследования логики сюань. Мы сосредоточимся на вопросе об эпистеме, которую мы определили ранее как чувственное условие, при котором производится знание.

Как проработка Декартом идеи механизма или изобретение гомеостата пионером кибернетики У. Эшби, так и развитие сегодняшних нейронаук и биотехнологии указывает на то, что философы и ученые долгое время стремились не только понять, что такое человек, но и представить человеческое существование в виде аксиоматического набора фундаментальных принципов. Научно-технический прогресс, принесший новое понимание природы, также привел к желанию сделать мир предсказуемым и очевидным, поддающимся исчислению и контролю. Современные технологии – это анатомические инструменты: подобно скальпелю хирурга, они безжалостно разрезают тело, чтобы проникнуть в него, желая все большей очевидности. Однако стремление к достижению этой абсолютной очевидности, которой не существует и никогда не будет существовать, может привести к состоянию бреда и сумасшествия, стать причиной замешательства. Покуда научно-технический прогресс не увидит себя в зеркале и не откажется от фантазий о том, что ему суждено покорить мироздание, он может способствовать лишь еще большей мистификации. Спутники, вращающиеся вокруг Земли, еще не являются этими зеркалами, поскольку они дают возможность увидеть Землю целиком только на расстоянии. Доступный им вид преумножает желание видеть, он стремится превратить Землю в кибернетическую систему, словно это, в соответствии с гипотезой Геи, поможет нам справиться с глобальной экологической катастрофой.

§ 17. Статус машинного интеллекта сегодня

Во введении я говорил о необходимости определить статус машин сегодня. Без понимания этих машин мы не сможем прийти ни к чему, кроме расплывчатой критики политической экономии или политической экологии, основанной на классических оппозициях техники и природы, органического и неорганического, человека и бога. Дело в том, что мы имеем дело уже не с механизмами XIX века, такими как паровой двигатель, а с техническими системами, становящимися органическими. Это становление органическим и рефлективным основано на концепциях обратной связи и информации, на фундаменте, заложенном Норбертом Винером еще в 1948 году. Мы теперь живем уже в эпоху не повторяющейся механической воспроизводимости, а скорее в эпоху рекурсивной цифровой воспроизводимости. Она принимает совершенно иную форму, которая все больше напоминает органический способ воспроизводства у растений и животных, но с гораздо большей способностью к мутациям и большей скоростью протекания этих мутаций.

Какова роль искусства в эту эпоху органических машин? Хайдеггер, который действительно с неподдельным интересом следил за кибернетикой, в своем докладе 1967 года «Исток искусства и предназначение мысли» предложил ответ на футуризм, основанный на кибернетике. Искусство должно определить свое место в онаученном мире, открыть то, что от науки сокрыто. Господство науки с XVII века было обусловлено главным образом не присущей ей формой знания, а триумфом научного метода, к разработке которого приложили руку, среди прочих, Кеплер, Галилей и Ньютон. В XX веке уже кибернетика восторжествовала как еще один научный метод. Хайдеггер подготовил доклад «Исток искусства…» в тот же год, когда дал свое знаменитое интервью изданию Der Spiegel, озаглавленное Nur ein Gott kann uns retten («Только бог может еще нас спасти»), и уже в этом докладе, констатировав господство кибернетики, он предложил искусству искать свой исток путем переразмещения. Хайдеггер гораздо трезвее большинства философов противостоял кибернетике именно потому, что пытался понять как значимость кибернетики, так и ее пределы:

Итак, все процессы, упорядочиваясь во всех этих движениях взад-вперед, совершаются как известное круговое движение. Поэтому основной чертой мира, набрасываемого в духе кибернетики, признается упорядочиваемый круг, круг регулирования. На нем основывается и возможность саморегулирования, автоматизация динамических систем. В мире, представляемом кибернетически, исчезает различие между машинами-автоматами и живыми, одушевленными существами[392].

Действительно, сам Винер утверждал, что можно создать кибернетическую машину, которая проживает, если пользоваться понятиями Бергсона, биологическое, творческое и необратимое время. Триумф кибернетического метода, по-видимому, уничтожил бинарное мышление, противопоставляющее витализм механицизму, но вместе с тем, ввиду своего механоорганицизма, кибернетический метод бросил вызов дуалистическому философскому мышлению в целом. Как указывает сам Хайдеггер, согласно кибернетике, человек и мир понимаются как единство, поддерживаемое петлями обратной связи. Однако эти петли обратной связи также создают замкнутый мир входа и выхода, спроса и предложения, реализуемый посредством индустриального мира и внутри него. Такой мир, основанный на редукционистской кибернетике, обречен быть закрытым.

Самый широкий такой круг объемлет взаимосопряженность человека и мира. Что же правит внутри замкнутости такого объема? Связи человека с миром, а также вся общественная экзистенция человека замкнуты в округу, где господствует кибернетическая логика.

Та же самая замкнутость, то есть пленность, и в футурологии. <…> Итак, оказывается: индустриальное общество существует на основе замкнутости вовнутрь своей же собственно поделки[393].

Хотя сегодня термин «кибернетика» редко встречается в языке информатики и компьютерных наук, он придает свою ауру искусственному интеллекту, полностью основанному на парадигме, которую определила кибернетика[394]. Вопрос Хайдеггера остается актуальным для нас и сегодня, когда кибернетика призвана свести организм к машине, а жизнь к расчету. Для Хайдеггера искать исток искусства – значит находить в греческой мысли другое начало (или ее опыт Бытия) под стать сегодняшнему индустриально-технологическому миру. Это другое начало, однако, не самоочевидно и требует переразмещения и отхода от уже избранного первого начала, чтобы переосмыслить будущее через прошлое и прошлое через будущее.

Этот поиск другого начала мышления отвергает петлю положительной обратной связи прогресса и открывает путь к мышлению за пределами редукционистской кибернетики. Это подготовка к формированию местности (Ortschaft). Хайдеггер называет это размещением (Erörterung), в смысле определения места, к которому человек принадлежит. Мы должны выйти за пределы чистой рациональности науки, поскольку она пока еще недостаточно рациональна. Следовательно, речь идет не об отрицании или отказе от рациональности, а об интеграции науки и техники в такой способ мышления, который не создает препятствий для открытий и изобретений, но в то же время обеспечивает новую рамку для современной технонауки.

Но сначала следует задать вопрос: каково значение искусственного интеллекта для искусства сегодня? Искусственный интеллект, в той мере, в какой он является искусственным, подвержен мутациям, то есть несет в себе возможность отклонения от всех норм. Что касается интеллекта, то мы не можем сказать, что это такое, поскольку любое определение, как ни парадоксально, стремится ограничить сам интеллект. Если мы будем понимать его в таком ключе, то будущее останется для нас открытым как формально, так и онтологически.

С той печальной точки зрения на техническое развитие, которой мы придерживаемся сегодня, возможности техники предстают строго определенными и узкими. Например, идеология трансгуманизма не приемлет представлений и пониманий техники, невыгодных новому социальному классу улучшенных людей или неустанному капиталистическому завоеванию постоянных резервов. Это современное видение не признает срочную необходимость в техноразнообразии – его интересует лишь разнообразие, обещанное свободным рынком, и основанное на гомогенном технологизме, иными словами, на Gestell. Сторонники свободного рынка являются представителями термодинамической идеологии, которая заявляет о своей приверженности разнообразию, но только в рамках конкретной системы, в которой рынок оказывается легитимным. Я хочу исследовать вопрос о том, как дискурс о многообразии художественного опыта может внести свой вклад в разработку мышления за пределами Gestell.

Современные кибернетические машины несут в себе новую эпистемологию и новую форму организации, которые все в большей степени детерминируют социальные, политические и экономические структуры. Машины незаметно освобождаются от механистического детерминизма и свободно проникают во все сферы общества. Как и Жан-Франсуа Лиотар, начиная с конца 1970-х годов (особенно в «Состоянии постмодерна»), мы должны постоянно задаваться вопросом о том, что происходит с нашими чувствами, когда небо покрыто дронами, земля – беспилотными автомобилями, а выставки курирует искусственный интеллект и ПО с машинным обучением. Действительно ли этот футуризм – это то, что нам нужно? Или он полностью соответствует тому, о чем писал Хайдеггер, критикуя кибернетику и модерн?

Машины могут научиться рисовать как люди, и у них будет даже одно преимущество: машины будут запоминать все нюансы и применять знания о них с больший вариативностью, чем люди. Любая композиция может быть представлена за считанные секунды. Можно использовать TensorFlow, ПО с машинным обучением и открытым исходным кодом, чтобы стилизовать любое изображение под Сезанна или Клее; а можно научить робота рисовать в технике, которая когда-то прославила импрессионистов. В этих случаях каждая картина закончена уже до того, как она написана, потому что холст уже просчитан в виде конечного набора возможностей.

Эти алгоритмы работают хорошо, потому что, во-первых, они основаны на данных, которые мы в них загружаем, а во-вторых, они вынуждены рекурсивно улучшать свою производительность. Другими словами, без данных и растущих вычислительных мощностей, в значительной степени основанных на дешевой рабочей силе и дешевых природных ресурсах, подобного «интеллекта» не существует. Если понимать интеллект как способность к анализу данных, то в этом отношении различие между человеком и машиной постоянно уменьшается, поэтому мы, вероятно, скоро обнаружим, что машины превзойдут людей, поскольку они обретут гораздо большие возможности для хранения информации и вычислений. Если однажды искусственный интеллект станет единственным производителем научных знаний, ему потребуется научный мир, основанный исключительно на вычислении чувственных данных и анализе паттернов. Но не следует недооценивать мощь машинного интеллекта и вычислений. Нам нужно дойти до предела как органических вычислительных способностей человека, так и до предела машинных вычислительных способностей, чтобы осмыслить их возможности.

В нынешних отношениях между человеком и машиной доминирует логика замещения как поиска эквивалентности, согласно которой машинный интеллект может заменить человеческий интеллект. Это прежде всего логика капитала[395]. Впрочем, такая эквивалентность является сугубо функциональной, и эта логика замещения склонна упускать из внимания тот факт, что, она сама не способна понять отношения между человеком и машиной с органологической точки зрения, потому что она игнорирует как физиологию, так и психологию соединения человека и машины (к этому и сводится критика Маркса Симондоном)[396]. Во-вторых, питая надежду на то, что функциональная эквивалентность машин освободит людей от труда и, следовательно, положит конец капитализму, что в лучшем случае наивно, логика замещения игнорирует тот факт, что в будущем появятся новые экономические модели, и эксплуатация примет другие формы, помимо отношений наемного труда.

Самый фундаментальный недостаток логики замещения заключается в том, что она игнорирует взаимность между людьми и машинами. Машины и люди рассматриваются как две реальности, отдельные, но взаимозаменяемые. Понимание и анализ роли машин Маркс почерпнул из своих наблюдений за фабриками своего времени, на которых использовались изолированные и специализированные промышленные машины. Если рассмотреть машины и труд как сущности, оторванные от других областей, тогда становится понятно, как Маркс приходит к логике замещения как к необходимости для капитализма (прибавочное рабочее время), так и к возможности его снятия (свободное время). Сегодня эта логика замещения вездесуща как среди левых, так и среди неолибералов, которые соревнуются в том, кто быстрее достигнет такой же полной автоматизации. Даже в искусстве логика замещения находит отклик у тех, кто желает изобрести великих машинных художников, каллиграфов и кураторов.

На анализ, проведенный в этой книге в главах 1 и 2, можно возразить: то, что живопись стремится сделать видимым, теперь может быть явлено с помощью алгоритмов и цифровых технологий. Современные вычислительные машины хранят больше данных и анализируют их точнее, чем человеческий разум. Более того, происходящее внутри машин кажется «видимым» только самим машинам и остается непрозрачным для людей-наблюдателей из-за своей сложности, поэтому часто и говорят, будто эти процессы происходят внутри «черного ящика». Машины в большей мере, чем люди, становятся пастырями неизвестного. Как же в таком случае искусственный интеллект может показать нам то, что еще не входит в область разумного и никогда не сможет прийти в область присутствия?

С помощью моделей и данных можно показать, что есть факты, которые часто игнорируются или не озвучиваются: например, что «азиатские мужчины являются наименее привлекательной расовой группой для западных женщин» или что «семьдесят процентов населения Бангкока носят белые футболки». Такое знание не принадлежит к тому, что мы называем Неизвестным, поскольку оно все еще представляет собой факты. Могут ли эти незамеченные людьми факты что-либо рассказать нам о Неизвестном? С помощью датчиков и алгоритмов мы можем дополнить наши чувства, вследствие чего изменится наше понимание мира, подобно тому, как телескоп и микроскоп сделали видимыми порядки величин, лежащие за пределами нашего чувственного восприятия. Однако и эти данные все еще остаются фактами. Чтобы исследовать Неизвестное, мы должны спросить, откуда это Неизвестное происходит, и как его определить.

Победа AlphaGo над действующим чемпионом мира по игре в го несколько лет назад служит доказательством того, что компьютеры лучше справляются с вычислением возможных конфигураций на конкретной игровой доске, чем человек, чей мозг, с детства затачивается под эту задачу. AlphaGo – это функциональный эквивалент способности мозга играть в го, хотя теперь он превосходит возможности последнего. Машины будут постепенно нас превосходить во владении определенными навыками. Даже в ручной работе искусственный интеллект может имитировать технику мазков разных художников. Портрет «Эдмонд де Белами», созданный генеративно-состязательной сетью (GAN) и подписанный как «min G max D ×[log (D(x))] + z [log(1 – D (G(z)))]» [в том месте, где художник обычно ставит свою подпись. – Прим. ред.] была продана за 432 500 долларов США на аукционе Christie’s в 2018 году. Таким образом, арт-рынок, который зиждется на аутентичности и авторстве, теперь придал ауру машинной живописи. Произошедшее на аукционе сигнализирует о борьбе между художниками и роботами и их антагонизме, который нам предстоит наблюдать в ближайшие годы. С другой стороны, оно также знаменует собой момент, когда можно вернуться к рефлексии о задаче художественного творчества.

Можно отрицать всяческую ценность машинной живописи, поставив под вопрос ее принадлежность к искусству. Однако это, вероятно, непродуктивный подход, так как он отрицает факт органологической борьбы между художником и инструментом. Кроме того, он отрицает тесную связь между искусством и техникой. Как уже писал Вальтер Беньямин в «Произведении искусства в эпоху его технической воспроизводимости», вместо того чтобы спрашивать, являются ли фотография и кино искусством, следует скорее спросить, как они могут преобразовать искусство[397]. Эта линия вопроса и ее решение являются трагистскими в том смысле, что желание и любопытство с такой силой устремились в пропасть, что могут ответить на случайное открытие ящика Пандоры только преобразованием ошибок в новые возможности.

Хуан Гунван [黃公望]

Жилище в Горах Фучунь

[фучунь шань цзюй ту, 富春山居圖]

1348–1420 гг

Свиток (фрагмент). Бумага, тушь. 33×639,9 см

Музей императорского дворца, Тайбэй

Линдун Хуан

{Shan, Shui}*

2018 г

Генеративная графика

Obvious

Эдмонд де Белами

Генеративно-состязательная сеть, печать на холсте, 70×70 см

Частное собрание

Существование утомительно. Оно без конца повторяется заново, и в изначальной форме представляет собой лишь череду кризисов. Эссе Беньямина – это попытка четко обозначить задачу по превращению ошибок в новые возможности. Техническая воспроизводимость непременно разрушает ауру – это понятие Беньямин использует, чтобы указать на способ компенсации отсутствия технологий массового воспроизводства в искусстве в древние времена; например, для древних греков такие технологии ограничивались литьем и штамповкой[398]. Согласно эссе Беньямина, кино и другие воспроизводимые технологии могут быть средством революционной политики. Разница между фашистской политикой и революционной политикой заключается в том, что первая никогда не ставит своей целью трансформацию социальных отношений, а лишь манипулирует эмоциями и чувствами посредством пропаганды, не касаясь классовых противоречий. Поэтому в конце своего эссе Беньямин проводит фундаментальное различие между коммунистическим и фашистским отношением к искусству: коммунизм политизирует искусство, а фашизм лишь эстетизирует политику.

Спустя почти век после эссе Беньямина мы видим, что индустрия культуры и неолиберализм способны сделать технику и эстетику эффективными для накопления капитала. Оптимизм беньяминовского «Произведения искусства…» трансформируется в энтузиазм, поддерживаемый современным рынком искусства и смешением искусства и дизайна. Эссе Беньямина – это напоминание о времени, когда трагистское мышление предлагало возможное решение проблемы техники. С этой точки зрения его подход не является полностью антагонистичным подходу Хайдеггера, хотя эти две работы о произведении искусства часто сравнивают друг с другом ввиду их, казалось бы, противоположного отношения к традиции.

Траектория от технической воспроизводимости Беньямина до сегодняшнего искусственного интеллекта проходит через историю динамично развивающихся отношений между искусством и техникой, а также через кризис художественного творчества. Техническая воспроизводимость означает прежде всего освобождение рук, ведь художники впервые «лишились мастерства» из-за того, что камера освободила их руки от холста. Как обещала реклама компании Eastman Kodak в 1890-х годах: «Вы нажимаете на кнопку – мы делаем остальное»[399]. Реалистичная картина, как бы сильно она ни походила на свой объект, всегда отстает от фотографии в плане способности передавать детали. Руки освобождаются от кисти, но перед ними ставится новая задача: запечатлеть то, что невидимо. Как может камера, чувствительная только к свету, запечатлеть то, что не проявляется в свете? Что же находится за пределами всех объектов, видимых на фотографии, и не может быть распознано, пиксель за пикселем, или изучено алгоритмами машинного обучения?

Сегодня мы можем легко моделировать движение облаков и воды. Больше нет необходимости использовать статичную среду для создания движения, использовать trompe l’œil для создания 3D-эффекта. Но значит ли это, что мы можем констатировать смерть живописи? Не являются ли все усилия, затраченные на переформулирование значения живописи, реакционным сопротивлением ее растущему устареванию? Гегель пытался показать, хотя и неявно, что дух определяется своим носителем: что греческое искусство, христианская религия и философская мысль располагают характерными для себя носителями, будь то скульптура и храмы, живопись и церкви или современная наука и техника. Если мы согласимся с Гегелем, то не придется ли нам вместе с этим признать, что живопись шань-шуй, как носитель, уже выполнила свою историческую задачу? Следуя этому аргументу, мы также можем провозгласить конец живописи шань-шуй подобно тому, как многие исследователи провозгласили смерть живописи вообще. Те, кто пытается возродить шань-шуй в современном Китае – путем увелечения числа выставок, – желают выразить этим «национальную уверенность», но на деле их попытки могут продемонстрировать обратное, поскольку шань-шуй так и не удалось сделать современным.

Напомним, что ранее мы продемонстрировали, как Хайдеггер проводит различие между своей позицией и вердиктом Гегеля о конце искусства, настаивая на том, что между искусством и техникой присутствует исторически подвижная тесная связь. Искусство определяется его техникой, но в равной степени искусство может трансформировать технику, в частности, возвращая технику к изначальному вопросу о Бытии. Это своего рода инверсия материалистического подхода Беньямина: вместо того, чтобы размышлять о том, как искусство трансформируется под влиянием медиатехнологий, Хайдеггер вопрошает о том, как искусство само может трансформировать эти технологии. В других географических и исторических контекстах слово «Бытие» можно было бы заменить на «Неизвестное», «нерациональное», «ничто» или «Дао». Это не означает, что каждый художник отныне должен начать использовать искусственный интеллект, так же как современные художники не обязаны были создавать искусство с помощью машин. Модернизм стремился выйти за рамки простого гештальта и геометрического разума, присущего механизмам и индустриализму, и преобразовать их, вернув их в «жизнь». Например, «Творческая эволюция» Анри Бергсона и «Познание жизни» Жоржа Кангилема предлагали вернуть механизм на его место в жизни посредством виталистского присвоения техники[400]. Более продуктивным представляется следующий вопрос: возможно ли перепоставить постав (Gestell) с помощью новой интерпретации искусства и техники?

§ 18. Предел органицизма

Мы все еще находимся в самом начале подобного исследования. Но теперь, спустя сто лет после «Творческой эволюции» Бергсона (1907) мы должны использовать другой подход, который будет учитывать современные технические достижения и соответствующие им формы жизни. Становление органическим в машинах создает новое условие для философии вслед за органическим условием, открытым Кантом в конце XVIII века. Кантовская «Критика способности суждения» навязывает философствованию органическое условие, которое позже было подхвачено посткантианскими идеалистами и биологами. Хотя Кант провел границу между картезианским механицизмом и организменным модусом мышления, присущим философии, в последнее время кибернетика, устранив оппозицию механицизма и витализма посредством органицизма (Хайдеггер говорил о подобном развитии событий еще в 1930-х годах[401]), кажется, реализовала организменную логику, которую Кант подготовил, а Гегель разработал больше, чем кто-либо из его современников.

Обычно живопись шань-шуй (или живопись в целом) ассоциируется с мастерством и противопоставляется «нечеловеческой» рациональности машин. Это следует из аргумента, что человек – существо органическое/организменное, а машины механистичны, поэтому они не могут достичь уровня совершенства человеческого мастерства. Действительно, многими западными авторами китайская философия в целом характеризовалась как организменное и холистическое мышление, особенно Джозефом Нидэмом. По мнению этих авторов, данный органицизм выражается не только в китайской философии, но и в китайском искусстве и иных формах духовной жизни в более широком смысле. Этот аргумент казался правдоподобным в первой половине XX века, поскольку он предполагает, что можно иметь совершенно разные взгляды на эволюцию, природу, технику и многовидовое сосуществование в зависимости от того, откуда берет начало мышление.

Донна Харауэй поставила вопрос: «Что было бы, если бы западные эволюционные и экологические учения с самого начала развивались в русле буддистских, а не протестантских способов мирения?»[402] Для Харауэй, как для философа и историка органицизма, дискурсы антропоцена еще недостаточно организменны, поскольку они подрывают симпоэтическую[403] природу сосуществования[404]. У Харауэй есть все основания для такого утверждения, поскольку дискурс антропоцена в основе своей антропоцентричен, можно даже сказать, что он воспевает человеческое господство. Однако для нас здесь важно то, что оппозиция между органицизмом и механицизмом, занимающая центральное место в философии с XVIII века (и, следовательно, ее организменное и экологическое решение, рассматриваемые как варианты преодоления западного модерна и антропоцена), должна быть пересмотрена в связи со становлением органическим, наблюдаемым у машин, и поэтому, в свою очередь, оппозиция между механицизмом и органицизмом должна быть поставлена под вопрос[405].

Органицизм, некогда бывший средством решения проблем, порожденных индустриализмом XIX и XX веков, так и фундаментом государственности, перестает восприниматься как Идеал в веке XXI. Не только потому, что машины вышли за пределы «становления органическим» кибернетики (примером тому служит недавно изобретенный робот, собранный на основе клеток лягушки и искусственного интеллекта[406]), но и потому, что современная техника добралась до феноменов совершенно иных масштабов. От микро- до макрофизики, техника теперь образует гигантскую «организующую неорганическую» силу или власть[407]. Неорганическое больше не организуется человеческим телом, как это было в случае с простыми инструментами, а представляет собой огромную техническую систему, внутри которой мы можем жить, только подчиняясь ее правилам.

В свете новых технологических условий необходимо пересмотреть организменную функцию, отведенную искусству в XX веке. В то время, как теория систем (за авторством Людвига фон Берталанфи) рассматривалась в качестве ответа на индустриализм, искусство считалось противоположностью промышленной технике. Именно поэтому такой организменный аспект искусства должен быть подчеркнут и рассмотрен как средство против индустриализма и механицизма. Историк Льюис Мамфорд в своем цикле лекций «Искусство и техника», – вдохновившим меня назвать эту книгу именно так, – предлагает диалектический взгляд на историю искусства в контексте производства символов и образов. По мнению Мамфорда, механицизм возник из необходимости избежать чрезмерной предопределенности символического в религии несмотря на то, что именно символическое отличает человека от других животных и позволяет развиваться духу. Мамфорд утверждал, что в греческой мифологии технику изобрел не Прометей, а Орфей, играющий на лире покровитель символического[408]. Идея Мамфорда заключалась в том, что символическое необходимо для формирования человеческой жизни и интеллекта, даже в том случае, когда оно может чрезмерно распространиться в качестве средства господства и привести, например, к насилию, которое предшествовало эпохе Возрождения:

В случае греческих городов IV века до н. э. или итальянских городов XV века я бы даже сказал, что чрезмерная увлеченность изобразительным искусством привела к тому, что люди потеряли чувство реальности и променяли свою свободу на преимущественно символические соблазны костюма и живописи, публичных церемоний и ритуалов[409].

Мамфорд выступает с чрезвычайно интригующим тезисом: именно подобное избыточное воспроизведение символов обусловило необходимость механицизма – точнее, рациональности как основания реального. Здесь символы, восполняющие недостаток общественной жизни, приобрели негативное значение, которое необходимо было преодолеть, поэтому рациональность должна была воцариться над мифами символов и восстановить порядок[410]. Именно в этот момент рациональность и механистическое мышление становятся необходимыми для преодоления утраты реальности. Согласно Мамфорду, механицизм спас европейцев от чрезмерного производства символов, но в последующие века он также привел к «миру, перенасыщенному образами»:

И еще один момент. Общий эффект такого умножения графических символов заключается в ослаблении воздействия искусства как такового. Этот результат мог бы огорчить первых изобретателей новых процессов воспроизводства, если бы они могли его предвидеть… Чтобы выжить в этом перенасыщенном образами мире, нам необходимо обесценить символ и отвергнуть все его аспекты, кроме чисто чувственного[411].

Этот перенасыщенный образами мир описывает не только греческие города IV века до н. э. или итальянские города XV века – он как никогда прежде подходит для описания эпохи технической воспроизводимости. Это была эпоха, когда промышленные технологии, будучи механическими по своей природе, доминировали над производством искусства, будь то фотография, кино или живопись. Модернизм стремился преодолеть это перенасыщение образами, предложив другую систему координат для искусства и техники. Мамфорд предполагает, что кубизм и конструктивизм не смогли предложить философскую систему координат, достаточную для поглощения механицизма, потому что «в соответствии с их собственными представлениями, они должны подавлять эмоции, чувства, настроения, любое стремление к органическому богатству формы»[412].

Другими словами, кубизм и конструктивизм шли против органицизма, устраняя его основные черты. Лучше всего это можно проиллюстрировать тем, что Пикассо сказал Франсуазе Жило: кубисты «отказались от цвета, эмоций, ощущений и всего того, что было привнесено в живопись импрессионистами»[413]. Системой координат для искусства, которая была бы в достаточной мере философской, может быть организменное мышление, которое принимает в расчет механическую технику и интегрирует ее в жизнь, направляя ее к совершенству человечества. Мамфорд нашел такое мышление в «органической архитектуре» Фрэнка Ллойда Райта:

Люди, вместо того чтобы чувствовать себя отверженными и приниженными достижениями машин, будут все сильнее чувствовать себя ими же освобожденными; так что все наши механические действия, вместо того чтобы быть направленными на производство максимального количества, совместимого с прибылью, будут направлены на производство максимального количества, совместимого с полноценной жизнью человека и общества… Это изменение есть не что иное, как изменение интересов в направлении всего организма и всей личности. Смена ценностей, новая философская система координат, новая привычка в жизни[414].

Конечно, Мамфорд был не первым, кто сделал подобное заявление. Романтики, в частности Новалис и братья Шлегели, были увлечены концепцией органического, видя в ней решение проблем литературы, искусства и политики. И действительно, Шиллер в своих «Письмах об эстетическом воспитании человека» – работе, в значительной степени опирающейся на «Критику способности суждения» Канта, – уже выступал с подобным заявлением в отношении искусства. Для Шиллера искусство – это побуждение к игре, способное органично вместить в себя диаду формального (разумность) и чувственного (эмоции и чувства) побуждений. Как сказал сам Мамфорд: «В 1951 году мы знаем то, чего люди не знали в 1851 году: то, что машина является лишь ограниченным выражением человеческого духа»[415], иными словами, мы переживаем эпоху, невообразимую для предшествующего поколения мыслителей, которые имплицитно и эксплицитно воспитывались на оппозиции механического и организменного.

С того момента, как в середине XX века возникла кибернетика, критика, основанная на этом дуализме, выглядит все более подозрительной. Отношение технических объектов к человеку, которое мы можем назвать организованным неорганическим (в том смысле, что именно человек организует неорганическое и использует его в качестве собственного органа), становится организующим неорганическим. Это означает, что человек теперь не употребляет орудия, но сам же употребляется техническими системами[416], которые имеют склонность и способность к тотализации. Организм, как то, что организует неорганическое (путем создания орудий, что для Бергсона также является фактором, отличающим интеллект от инстинкта), кажется, теряет свою значимость перед лицом технических систем.

Тело, как нечто противоположное тому, что причисляют исключительно к разуму, также частично определяет интеллект. Только посредством тела можно изобрести и употребить орудие. Тело – это основа, которую можно нагружать расширениями и с помощью которой этими расширениями можно управлять. Тело было носителем автоматизма, как в трактате Дени Дидро «Парадокс об актере», где великий актер, прежде чем импровизировать на сцене, должен научиться играть как автомат[417]. Действительно, этот образ можно применить ко всем областям искусства, предшествующим эпохе кибернетики. Автоматизация тела посредством многократных тренировок является необходимым условием возможности свободно действовать как органическими, так и неорганическими конечностями, как в искусстве, так и в спорте[418].

Критику органического человеческого тела можно также найти в концепции «технического индивида» Симондона, которая является ключевой в его работе 1958 года «О способе существования технических объектов». Согласно Симондону, есть три способа существования технических объектов: в качестве детали (например, шестеренка или диод), в качестве индивида (например, автомат, способный к саморегуляции) и в качестве ансамбля (например, лаборатория, состоящая из множества машин). В отличие от пассивной детали технический индивид обладает «ассоциированной средой», которая принимает «рекуррентную причинность» (causalité récurrente, или résonance interne, – собственный перевод Симондоном «обратной связи» Винера), чтобы позволить техническому объекту приобрести способность к саморегуляции, например, к гомеостазу. Индустриальная эпоха характеризуется техническими индивидами, которые располагают ассоциированной средой, в то время как ремесленная эпоха характеризуется простейшими орудиями, которые зависят от человеческого тела, органично формирующего ассоциированную среду в мастерской; иными словами, речь о теле, которое употребляет орудия для совместной работы. Когда промышленные машины обретут свою собственную среду, а именно среду «становления органическим», то тело, бывшее источником «авторегуляции» в ремесленную эпоху, станет ненужным; рабочему останется только повторять один и тот же жест, как это показано в фильме Чарли Чаплина «Новые времена» (1936).

То, что Дидро говорит о повторении в «Парадоксе об актере», все еще обусловлено нетехническим представлением об автоматизации. Дидро был прежде всего энциклопедистом, который стремился к техническому и моральному оптимизму, выраженному в возможности бесконечного совершенствования технических элементов. Появление технического индивида после технических деталей (которые являются символами оптимизма в отношении прогресса XVIII века) усложнило отношения между машиной и человеческим телом. Художники, будучи, вероятно, наиболее жизнеспособным типом ремесленников, также формируют последнюю волну сопротивления механической автоматизации. Это сопротивление основывается на трагистском подходе к трансформации машины и ее интеграции в художественное производство: не просто использовать машину в качестве орудия, но скорее преобразовать художественные формы в машины.

Это стало очевидным уже в знаменитой работе Дюшана «Обнаженная, спускающаяся по лестнице, № 2» (1912), в которой предпринята попытка интегрировать хронофотографию в живопись. Еще более очевидным это становится в концептуальном искусстве, где можно обнаружить настоятельную необходимость решения проблемы взаимоотношений человека и машины путем постоянных попыток интегрировать как машину, так и ее метафору в производство искусства, выходящего за пределы промышленного оборудования. В 1963 году, более чем через десятилетие после мамфордовского вердикта об органицизме в искусстве, Энди Уорхол в интервью изданию ARTnews сказал: «Хочу быть машиной»[419].

Что значит стать машиной в эпоху, когда механицизм и индустриализм обесценены, поскольку считаются несостоятельными с философской точки зрения и неустойчивыми с экологической? Уорхол не имеет в виду, что он хочет быть механическим, скорее его «дадаистский (дендистский) нигилизм» хочет освободиться от искусства и навязанных ему смыслов[420]. Здесь машина противопоставляется органическому человеческому телу, которое является источником подлинности в традиционном художественном творчестве. Машина еще не доминирует, а органическое тело уже не господствует, и ему приходится преодолевать оппозицию человек/машина путем «становления-машиной» или путем имитации становления-машиной. Можно назвать это «становление-машиной» трагистским жестом, свойственную трагическому герою, который утверждает свою судьбу, чтобы стать свободным. Этот трагистский жест является ключевым для процесса, в ходе которого такая объективная идея, как машина, обретает автономию в концептуальном искусстве.

В своих «Параграфах о концептуальном искусстве» минималист и художник-концептуалист Сол Левитт писал: «Воля художника вторична по отношению к инициированному им процессу от замысла до завершения. Его своеволие происходит от его эго»[421]. Идея – как жизнь Концепции – не должна быть подчинена обусловленной органическим телом воле художника. Напротив, она должна быть расположена выше как органического тела, так и неорганической машины. Это еще более четко выражено в его «Параграфах о концептуальном искусстве», где он заявляет:

Идея становится тем механизмом, который создает искусство. Этот вид искусства не является теоретическим и отнюдь не иллюстрирует некую теорию. Концептуальное искусство интуитивно; оно задействует все типы мыслительной активности; оно бесполезно[422].

Можно сказать, что концептуальное искусство после 1963 года знаменует собой конец первой диалектики неорганической промышленной машины и органического человеческого тела. В «становлении машиной» механо-организменный жест парадоксальным образом является также и последним рубежом защиты органического тела художника. Благодаря художникам-концептуалистам эта идея становится видимой и выражается в рекурсивной или тавтологической форме (пример – работы Джозефа Кошута): отвергнуть искусство, чтобы стать искусством. Вспомним, как Гегель пришел в ярость от вопроса своего современника Вильгельма Траугота Круга о том, могут ли идеалисты дедуктивно вывести из мышления только перо[423]. Круг противопоставляет идею/форму и материю, в то время как Гегель настаивает на том, что Понятие (Begriff) конкретно и реально. Концептуальное искусство могло бы стать материальным доказательством процесса реализации и конкретизации Понятия у Гегеля. Сейчас, когда мы вступаем в третье десятилетие XXI века, технические условия и смысл машин изменились. Кибернетика, а теперь и искусственный интеллект, сделали Понятие еще более действительным (wirklich) и разумным (vernünftig).

В то же время кибернетические машины заставили тело встретиться со своими пределами, по крайней мере, на двух различных порядках величин. Первый порядок – это биотехнологии, которые позволяют проникать на наноуровень тела, чтобы модифицировать наши гены, например, перепрограммировать цвет глаз и рост у эмбриона. Второй порядок – это гигантские технические системы, которые используют тела в рамках собственного функционирования. Государственное управление в «Левиафане» Гоббса рассматривалось как механическая машина, а в «Философии права» Гегеля – как один из этапов на пути к воплощению органического государства, подлинной этической жизни. Но сегодня социальные контракты, соединяющие тела, выполняются в еще более материализованном смысле: через данные, сетевые протоколы, алгоритмы, датчики, мобильные телефоны и серверы, причем таким образом, что команды и их выполнение могут быть непосредственно осуществлены с помощью электронных сигналов.

Стремление Мамфорда к органическому стало частью решения общей философской задачи: не отвечая больше на механицизм на концептуальном уровне, как это делал Кант, но пытаясь преодолеть материальное воплощение механизма в индустриализме. Поэтому нет причин упрекать Мамфорда и его современников (Уайтхеда, Нидэма, Хельмута Плеснера и многих других) в том, что они обратились к органическим формам организации в противовес индустриализму и механицизму. Напротив, мы должны признать необходимость преодоления оппозиции механистического и органического. Это является необходимым условием для того, чтобы представить себе будущее искусства и философии.

§ 19. Невычислимое и неподрасчетное

Хотя кибернетика и сулит нам появление органицизма, который может быть реализован в машинах, эта возможность ограничена расчетом, или, точнее, вычислимостью. Нидэм предлагает своим читателям свое субъективное мнение о китайском мышлении как об органическом, что соответствует методологическому подходу, которого он придерживался до того, как посвятил себя изучению Китая. Он не прояснил разницу между своим математически обоснованным органицизмом и китайским «организменным» мышлением. Мнения могут быть полезны для сопоставления определенных идей, но к ним необходимо относиться с осторожностью, чтобы не сделать слишком поспешных выводов. Можно даже утверждать, что неолиберализм – это даосизм, потому что в них обоих возможно обнаружить принцип laissez-faire, но поскольку даосизм не предлагает никакой формы накопления, он не может породить капитализм, суть которого – накопление. Исследование понятия сюань в главе 2 было призвано прояснить отличия этой логики от расплывчатых представлений о холизме, органицизме и неолиберализме.

Логика, которую я исследую в трагедии и шань-шуй, основана на пределах расчета и возможном переживании того, что неподрасчетно, иными словами, того, что в главе 1 я назвал «не-рациональным». Здесь я должен пояснить два термина: «невычислимое» и «неподрасчетное»[424]. «Невычислимое» относится к некоему множеству, которое не может быть рекурсивно перечислено, то есть не может быть сведено к конечному числу шагов в алгоритме. «Неподрасчетное» означает, что нечто вообще не поддается исчислению как измерению, например, любовь, дружба, желание или счастье. Неподрасчетное служит не только духовным и религиозным целям, но и является центральным элементом любой экономики и политики, выходящей за рамки расчета. Оно может выполнять конкретную функцию в духовной экономике или либидинальной экономике, а также, например, в экономике возможностей Амартии Сена[425].

В книге «Рекурсивность и контингентность» я попытался расширить понятие рекурсивности, реконструировав историю западной философии Нового времени вокруг этого понятия, тем самым перенеся его из области вычислений и кибернетики в область обобщенной логики, которая больше не ограничивается работой машин, поскольку ее также можно выявить в отношениях между человеком и машиной, техникой и окружающей средой, органическим и неорганическим. В этой работе я рассматриваю понятие рекурсивности в движении между миром и землей, горами и водами, с целью показать, что кибернетика является лишь одним из видов рекурсивного мышления и логики в более крупном историческом масштабе.

В так называемой кибернетике первого порядка «обратная связь» – это термин, используемый для описания механизма саморегуляции. В кибернетике второго порядка термин «рекурсия» используется чаще, чтобы выйти за рамки машинных действий и обратиться к другим социальным и политическим областям. Например, Никлас Луман применил концепцию автопоэзиса Умберто Матураны и Франсиско Варелы для изучения функционирования общества, развив таким образом область социологии, известную как теория систем. Рекурсия является ключом к автоматизации в формах, основанных на принципе расчета. Давайте сначала рассмотрим связь между рекурсией и подрасчетностью, а затем подробнее остановимся на различии между невычислимым и неподрасчетным.

В информатике рекурсивная функция – это функция, которая «обращается к самой себе во время выполнения». В простом примере, который приводится первокурсникам, генерируется конечная последовательность Фибоначчи: 0, 1, 1, 2, 3, 5, 8, 13, 21, 34, n, где каждое следующее число в последовательности будет суммой двух предыдущих. Если нас попросят перечислить все числа Фибоначчи меньше числа n (которое может быть любым), то наиболее простым решением станет создание итерации (цикла), счет в которой будет вестись до тех пор, пока число n не будет достигнуто. Мы можем понимать этот способ зацикливания как линейное повторение несмотря на то, что он называется циклом. Рекурсивный подход менее очевиден. В нем функция обращается к самой себе, например, f(n) = f(n – 1) + a. Вероятно, будет понятнее, если мы попробуем взять число n = 5 и посмотреть, как оно разворачивается при каждом обращении к самому себе:

Рекурсия генерирует комплексность, которая выходит за пределы итерации (т. е. простого повторения), поскольку она состоит из различных спиральных циклов вместо одного механического, повторяющегося цикла (например, кулинарного рецепта). Итерация может показаться круговой, но на самом деле она линейна, поскольку повторяет один и тот же процесс. Поэтому часто приводимое сравнение между рецептом и алгоритмом, если не вводит в заблуждение, то, во всяком случае, является не совсем корректным. С точки зрения вычисления, вычислительное время (время, необходимое для получения результата) может быть значительно сокращено с помощью рекурсии. Но дело не только в эффективности. То, что рекурсивно перечислимо, также является вычислимым; то есть можно найти алгоритм, который может сгенерировать нужное число за конечное число шагов. Число не является вычислимым или разрешимым, если оно не является рекурсивно перечислимым. Например, Курт Гёдель привел доказательство для того, что Дэвид Гильберт назвал Entscheidungsproblem, – алгоритма, который, учитывая набор аксиом и математическое высказывание, решает, является ли данное высказывание доказуемым. Гениальность Гёделя можно увидеть, если рассмотреть два основных этапа этого доказательства. Во-первых, Гёдель использовал числа – теперь известные как нумерация Гёделя – соответствующие объектам формального языка, как в следующей таблице:

Присвоение знакам формального языка номеров дало Гёделю возможность превратить символические предложения в арифметические, что позволило сосредоточиться на расчете, а не на умозаключениях, выведенных из различных высказываний. Во-вторых, Гёдель разработал рекурсивную функцию для выведения математического доказательства. Еще до Гёделя Туральф Скулем предложил заменить логические знаки числами, чтобы рекурсивно доказать истинность логического высказывания:

Если рассматривать общие арифметические теоремы как функциональные утверждения и взять за основу рекурсивный модус мышления, то эта наука может быть построена строгим образом без использования таких понятий Рассела и Уайтхеда, как «всегда» и «иногда». Это также можно выразить следующим образом: логический фундамент арифметики может быть обеспечен без использования связанных логических переменных[426].

В 1934 году Гёдель разработал то, что сейчас известно как общерекурсивная функция. Математически она эквивалентна универсальной машине Тьюринга и лямбда-исчислению Алонзо Черча. Это основа современной вычислительной теории. Когда мы говорим о вычисляемом мире, мы имеем в виду, что в нем все можно перечислить за конечное число шагов. Однако, если рекурсия является основой вычислений, это не значит, что любая мысль, выраженная на языке программирования, является рекурсивной. Например, мы можем написать простую программу для набора фразы «Hello, World!».

1. int main()

2. {

3. printf(«Hello, World»);

4. return 0;

5. }

Несмотря на то, что на уровне аппаратного обеспечения выполнение программы рекурсивно, логика самой программы является просто процедурной, или механической. Именно это мы должны иметь в виду, анализируя понятие рекурсивности в соответствии с различными порядками величин, а не просто в абстрактном универсальном смысле. В большей степени, чем вычислительное мышление, рекурсия – это эпистемология, противостоящая механицизму. Однако мы не можем просто отбросить механистическую эпистемологию, поскольку, хотя она и не удовлетворяет нас, в некоторых случаях она все же обладает объяснительной силой. В той мере, в какой мы имеем вычислимое, мы также имеем и невычислимое, то есть неразрешимое; но невычислимое не является неподрасчетным потому, что неподрасчетность терминологически не является математическим понятием. Можно сказать, что Бытие неподрасчетно именно потому, что оно не является понятием математики. Если бы мы сказали, что Бог невычислим, то мы свели бы Бога к математическому понятию, потому что невычислимое имеет смысл только в противопоставлении вычислимому.

Чтобы подтвердить наш тезис, давайте выдвинем исходное утверждение, что мир неподрасчетен, а затем зададимся вопросом, как это было отражено в ходе развития искусственного интеллекта – ведь интеллект подразумевает прежде всего осмысление мира. Благодаря этому мы сможем более точно понять, во-первых, как гуманистическая концепция разума (которая использовалась для четкого разграничения человеческого и машинного интеллекта) перестраивается машинами и перераспределяется между ними; и во-вторых, как понятие неподрасчетности подрывается в ходе моделирования интеллекта, что приводит к его ограниченности. Такое моделирование означает не просто замену или подмену разума, как утверждают многие теоретики[427]. Это требует от нас исследования самого разума, а также более глубокой реконфигурации отличных от разума понятий, которые необходимы для процесса рационализации.

В 1970-х годах американский философ Хьюберт Дрейфус опубликовал серию работ о пределе возможностей искусственного интеллекта, в частности свою книгу «Чего не могут вычислительные машины: Критика искусственного разума». В ней он обвинил ученых, работающих с ИИ, особенно Марвина Минского, в ограничении понятия познания до «конкретных знаний или модельных структур». Минский, один из основоположников искусственного интеллекта, предвосхитил подобную критику, когда в своей важнейшей работе 1961 года «Шаги к искусственному интеллекту» он признал: «Общепринятой теории “интеллекта”, конечно, не существует; данный анализ является только нашим собственным и может быть спорным»[428]. Это означает, что, вероятно, не существует «объективного» или «универсального» определения интеллекта. Следовательно, нечто, называемое интеллектом, открыто для интерпретации.

Критику Дрейфуса можно трактовать как прагматическое прочтение первой части «Бытия и времени» Хайдеггера, особенно § 17 «Отсылание и знак» и § 18 «Имение-дела и значимость; мирность мира». В этих параграфах Хайдеггер заложил онтологическое основание для анализа инструментов и знаков, а именно отсыланий (Verweisungen), и того, как имение-дела (Bewandtnis) обуславливает структуру отсыланий, например, встречу между орудием и человеческим Dasein. Вслед за Хайдеггером Дрейфус показывает, что онтологическое предположение Минского и др. о познании в основе своей является картезианским. Или, говоря словами Хайдеггера, картезианский интеллект рассматривает находящийся перед ним объект просто как Vorhandene (наличное), то, что должно рассматривать как носителя свойств, отличных от субъекта. Наличность предполагает картезианскую механистическую логику.

Дрейфус предлагает вместо этого понимать воплощенное познание сродни тому, что Хайдеггер называет Zuhandene (подручное), которое означает, что вещь передо мной предстает не просто в качестве носителя свойств. Скорее, ее модус существования обусловлен миром – временной структурой, которая связывает познание и встречаемый объект. Например, используя молоток, мы не задумываемся о его форме и цвете, поскольку мир, который можно представить как матрицу отношений или тотальность отсыланий, уже встроен в познание. Дрейфус заключает:

Даже обыкновенный стул невозможно представить себе в терминах какого бы то ни было множества фактов или «элементов знания». Отнести какой-нибудь объект к разряду стульев – значит понять, как он соотносится с другими объектами и человеком. При этом оказывается затронутым весь контекст человеческой деятельности, в котором форма нашего тела, возникновение потребности в мебели, явление усталости человека и т. п. составляют лишь небольшую часть… Утверждая, что все, что мы получаем из внешнего мира – это только факты, Минский слово в слово повторяет положение, разрабатывавшееся еще со времен Платона и к настоящему времени настолько глубоко проникшее в умы людей, что стало самоочевидным[429].

Эту мысль Дрейфуса можно считать критикой использования линейного и механистического мышления вместо рекурсивного и органического для постижения того, что есть познание. Он приходит к выводу, что тупик, в котором оказался ИИ, – это также тупик западной метафизики, в то время как философия Хайдеггера, будучи попыткой преодоления метафизики, предлагает альтернативу. Можно представить себе хайдеггерианский ИИ, хотя, как это ни иронично, такой проект будет означать лишь продолжение метафизики, которую Хайдеггер хотел разрушить. Хотя отождествление слабого ИИ с историей философии от Платона до Лейбница может показаться грубым, Дрейфус, тем не менее, указывает на то, что необходимо изучить онтологические, эпистемологические и психологические предпосылки вычислений и поставить под сомнение их границы и правомочность.

Эта попытка выйти за рамки формальной репрезентации восприятия и рассуждений известна как коннекционизм. Он представлен в когнитивистике движением, которое использует искусственные нейронные сети для объяснения когнитивных способностей, и которое перекликается с философской попыткой XX века выйти за рамки репрезентации. Репрезентация требует описания явления в соответствии с определенным порядком величины, например, визуальная репрезентация состоит из формы, цвета и перспективы. Нерепрезентативное описание задействует иные порядки величин, например, один и тот же объект может быть интерпретирован как карта интенсивностей или сеть сигналов, которая может динамически обновляться. Машинное обучение использует нейронные сети, впервые представленные в 1943 году Уорреном Маккаллохом и Уолтером Питтсом, которые представляли себе нейроны как булевы функции, а сеть – как несколько слоев нейронов, работа которых позволяет сети приходить к логическим выводам. Дальнейшее развитие нейронных сетей привело в 1967 году к заявлению Минского о том, что «нейронные сети с булевыми нейронами могут симулировать активность любого автомата»; а в 1996 году к словам Хейкки Хюётюниеми, что «нейронные сети могут симулировать любую машину Тьюринга»[430].

Развитие нейронных сетей прямого распространения (простейшая форма нейронных сетей, в которой связи между узлами не образуют цикла) в 1960-х годах столкнулось с препятствиями, и это привело к развитию того, что сейчас известно как алгоритм обратного распространения:

[Пол] Вербос в 1974 году разработал алгоритм для решения задачи по распределению кредитов. Этот алгоритм реализовал метод, который называют «обратным распространением ошибки» или просто обратным распространением… Сети обратного распространения были повторно открыты Паркером в 1982 году. Затем их вновь открыли и сделали общедоступными Румельхарт, Хинтон и Уильямс (1986). По сути, нейронная сеть с обратным распространением – это усовершенствованный перцептрон с несколькими слоями, другой пороговой функцией искусственного нейрона и более надежным и способным к обучению правилом. Сегодня нейронные сети с обратным распространением, вероятно, являются наиболее известным и широко применяемым классом нейронных сетей[431].

Альтернатива репрезентации, предлагаемая коннекционизмом, побудила Дрейфуса искать возможность реализации хайдеггерианского ИИ в то же направлении, например, в исследованиях Уолтера Фримана по нейродинамике. На основе многолетнего изучения обоняния, зрения, осязания и слуха у активно действующих кроликов Фриман подготовил исследование о взаимосвязи актора и среды. Фриман разделял точку зрения Дрейфуса в отношении антирепрезентационизма: «Мозг выходит за рамки простого выделения признаков… он объединяет сенсорные сигналы с прошлым опытом… чтобы идентифицировать как сам стимул, так и его конкретное значение для человека»[432]. Фриман осуждал репрезентационизм:

Кому они [репрезентации] нужны? Философам-функционалистам, информатикам и когнитивным психологам – нужны, а иногда даже очень; но физиологам – нет; и тем, кто хочет обнаружить и биологические алгоритмы мозга и работать с ними, тоже следует их сторониться[433].

Нейродинамика Фримана включает в себя сложные процессы. Но, если упростить и обобщить в соответствии с целью нашего исследования, то он утверждал, что восприятие животного (которое уже само по себе отбирает лишь то, что является значимым) и его реакция на внешнюю среду обусловлены скорее паттернами, чем концептами, содержащими отчетливые репрезентации.

Когда кролик чувствует определенный запах, колебания нейронов в его обонятельной луковице (расположенной в лобной доле) усиливаются. Под конфигурацией соединения понимается формирование клеточных ансамблей. Эти клеточные ансамбли будут перенастраиваться при повторении опыта, а результат последует за вознаграждением, полученным за опыт. Например, когда кролик нюхает морковь и съедает ее, связь обоняния с питанием усиливается[434]. Таким образом, контекстуальная реакция мозга всегда определяется совокупностью накопленного опыта и вводом одних и тех же данных. Локальный ввод отвечает за глобальный вывод данных, например, сигнал, инициированный морковью, активирует глобальную конфигурацию областей притяжения. Паттерн аттракторов является модифицируемым и хранит входные данные с памятью о похожих стимулах в прошло. Как выразился Дрейфус:

Значимость не хранится ни в виде смысловой репрезентации, ни в виде ассоциации. Скорее память о значимости находится в репертуаре аттракторов как классификаций возможных реакций – сами аттракторы являются продуктами прошлого опыта[435].

Дрейфус акцентирует внимание на герменевтике мира: на пра-структуре, определяющей смысл настоящего, и на том, как трансгрессии взаимно трансформируют сам мир. Он подчеркивает рекурсивную природу человеческой интерпретации или мышления, противопоставляя ее картезианскому механицизму раннего искусственного интеллекта. Хотя он и не занимался рекурсивностью современных вычислений, в итоге он отождествил ее с коннекционизмом.

Искусственный интеллект рекурсивен не только с точки зрения структуры его программы, но и в плане того, что понимается под познанием. Познание имеет не механический, а рекурсивный характер – оно всегда возвращается к самому себе, чтобы познать себя. Познание открыто для ошибок, чтобы на них учиться и исправлять их. Машинное обучение опирается на когнитивные науки, но вместо того, чтобы полностью полагаться на модели из нейронаук, ему бы следовало иметь эпистемологию, с помощью которой можно наглядно показать интеллект. Сегодня все чаще вычислительные модели перестают быть простым симулятором и становятся полноценным инструментом для научных экспериментов. Демаркационная линия между человеческим и машинным интеллектом теперь размыта. Именно в этом контексте мы можем интерпретировать утверждение Ахилла Мбембе о том, что разум «вполне возможно, достиг своих последних пределов. Или, как минимум, он столкнулся с серьезным испытанием»[436].

Память об этом различии, однако, сохраняется и сегодня и представляет собой порог, который еще предстоит полностью преодолеть. Канадский когнитивист Брайан Кантуэлл Смит – предположительно под влиянием Джона Хогленда и Дрейфуса, как и многие из его поколения исследователей ИИ, – дал обновленную оценку развития ИИ в своей книге 2019 года «Обещание искусственного интеллекта: расчет и суждение» (The Promise of Artificial Intelligence: Reckoning and Judgment)[437]. Он предполагает, что ИИ, если он действительно стремится быть интеллектом, должен разработать иную схему взаимодействия с миром. Носитель интеллекта должен быть способен расположить себя в мире и при этом рекурсивно взаимодействовать с ним и изменять его. Интеллект и мир должны образовывать структурное соединение, которое является не только биологическим, но и семантическим.

Человеческий интеллект включен в мир, и он воплощает этот мир с помощью искусственных органов, таких как лимбическая и нервная системы, которые являются продолжением телесных органов. Утверждение Смита можно соотнести с моими словами в «Рекурсивности и контингентности», согласно которым рекурсия – это фундаментальная модель для осмысления отношений между интеллектом и его средой на различных уровнях: биологическом, семантическом, системном и так далее. Основные критерии включенности в мир, согласно Смиту, следующие:

Для того чтобы система была небезразличной, ее ориентация на мир должна быть подкреплена сложной конститутивной сетью нормативных обязательств. Прежде всего, система (понимающее) должна быть привержена понимаемому[438].

Приверженность понимаемому означает, прежде всего, признание объекта объектом: не просто совокупностью репрезентаций (которую Смит называет видимостью)[439], но как нечто, понимаемое носителем интеллекта в качестве существующего в мире и существующего совместно с другими (то, что он называет реальностью). Способность машины подсчитывать – это лишь форма расчета, а то, что он называет суждением – это способность расположить себя в мире объектов. Эта способность понимать, о чем идет речь (то есть рекурсивно возвращаться к самому себе, чтобы определить себя) формально может быть реализована в любом рекурсивном алгоритме в виде расчета. Но функционирование мира – это не один лишь расчет[440].

Смит подчеркивает, что эта приверженность объекту и его миру не может быть понята в терминах эмоций, поскольку эмоции противоречат разуму. С этим я могу согласиться, потому что эмоции – это лишь контраргумент против гомогенного определения рациональности. На уровне эмоций еще не рационализируется то, что исключается этим гомогенизирующим определением. Рационализация – это рекурсивный процесс, который делает отношения между субъектом и миром когерентными[441]. Именно здесь мы кардинально расходимся с аргументацией Смита, особенно в отношении искусства. Мир неподрасчетен в своей тотальности, что уже ставит его за пределы расчетных возможностей подсчета. Никакой интеллект не может произвести искусство, отталкиваясь от известного – чтобы сделать это, он должен ориентироваться на неизвестное. Неизвестное может быть мистическим, но не таинственным и не мифологическим. Под мистическим (как назвал бы его Витгенштейн) или загадочным (как предпочел бы назвать его Адорно) мы подразумеваем то, что не может быть полностью постигнуто и доказано объективно, например, посредством редукции к видимости и репрезентации. Хайдеггер мог сказать, что «мир мирствует» (die Welt weltet) потому что за миром нет первичной движущей силы – метафизический монизм не существует, если понимать его в смысле Смита, согласно которому конечная реальность якобы может быть выведена линейно из известного. Неизвестное должно быть рекурсивно рационализировано через известное – это то, что я рассмотрел в главе 1 в контексте рационализации неизвестного.

К примеру, птицы в «Щебечущей машине» Пауля Клее живут не только в биологическом мире. Они также открыты для интерпретации, и такая открытость позволяет им войти в сферу духовного. Артур Данто в своей трактовке картины пишет по этому поводу:

Клее делает некий намек на бесполезность машин, почти очеловечивая их, превращая их в вещи, в которых не нужно видеть чего-то великого или опасаться их. Эта бесполезность в данном случае подчеркивается глупым проектом по созданию механическими средствами того, что природа в любом случае предоставляет в изобилии[442].

Даже если алгоритм машинного обучения воспроизведет картину в стиле Клее и даже если он «распознает», что на ней изображены птицы, он не приблизится к тому, чтобы проникнуть в «невидимый» мир, столь важный для работ Клее. В искусстве и философии интеллект направлен на неизвестное, которое в то же время приходится условием для развития этого интеллекта. В этом состоит существенное различие между умной машиной, выполняющей вычислительные задачи для человеческих агентов, и другим типом интеллекта, предметом которого является неизвестное.

Помимо того, что Брайан Кантуэлл Смит называет «расчетом» и «суждением», мы должны признать еще один тип взаимодействия с миром. Продолжая главу 1, мы можем сказать, что понятие суждения у Смита все еще находится в рамках феноменологического понимания мира Хайдеггером, изложенного в «Бытии и времени», в то время как поворот к Бытию и истории Бытия, которыми характеризуется хайдеггеровский Kehre, находится за пределами объяснения искусственного интеллекта у Смита (как и у Дрейфуса). В работе Хайдеггера «К философии (О событии)» он отметил, что «Бытие и время» стало переходом к Kehre. Этот переход также является движением от феноменологического объяснения мира к рационализации неизвестного (в данном случае Бытия, Открытого, последнего Бога). В рамках этой интерпретации можно понять, что любая машина, предназначенная для полной имитации человеческого интеллекта, не может быть ограничена двумя видами деятельности, такими как расчет и суждение, поскольку в этом случае игнорировалось бы то, что смысл не является свойством сущего, а скорее его глубина проистекает из его безосновности.

Понимание мира Смитом можно заменить таким практическим термином, как «контекст», в том смысле, что, попадая в новую среду, интеллект определяет происходящее и его значимость для себя. Контекст зависит от присутствующих объектов, например, в комнате, но его полнота не является суммой описаний этих объектов. Каждый объект в окружении вносит свой вклад в проявление мира (как в случае, когда Хайдеггер говорит, что «мир мирствует»), и контекст определяется во встрече интеллекта и объектов. Миры объектов и интенциональность носителя интеллекта рекурсивно информируют друг друга, чтобы прийти к определенному контексту.

Пауль Клее

Щебечущая машина

1922 г

Гуашь, чернила, акварель, бумага. 64,1×48,3 см

Музей современного искусства, Нью-Йорк

Смит предлагает понятие, которое он называет «контекстной чувствительностью». Как он пишет, «Мир требует приверженности, чтобы держать его в поле зрения. Контекстуальная восприимчивость должна быть основана на такой приверженности. Как таковая, концептуальная чувствительность требует суждения. Она никогда не будет достигнута простым расчетом»[443]. Что касается вопроса о чувственности, то и здесь мы должны расширить ее, выйдя за пределы расчета и суждения, то есть выйдя за пределы феноменальной чувственности (сведения объекта к чувственным данным) и контекстной чувственности (построение контекста в соответствии со взаимными отношениями между субъектом и объектом), к философской чувственности, которая совпадает с интеллектуальным созерцанием Канта, ассимилированным Моу Цзунсанем в его собственное понимание «сердца» как чувствования всего космоса.

§ 20. Интеллект, разум и созерцание

Мы выяснили, что рекурсивность лежит в основе вычисления и что мир также рекурсивен, но из этого не следует, что мир вычислим. В понимании Хайдеггера, когда наше окружение становится вычислительным и вычисляемым, мир оказывается оставленным. Вслед за Дрейфусом мы должны выйти за рамки того, что задумал Хайдеггер, не только потому, что его книга была написана еще в 1927 году, до появления кибернетики и искусственного интеллекта, но и потому, что ее философские положения должны быть переосмыслены с учетом происходящего в наше время.

Мир, который описывает Хайдеггер, с самого начала является для познания (к которому он несводим) Другим, поскольку познание становится возможным благодаря миру. Мир и познание можно рассматривать в терминах отношений между фоном и фигурой в гештальт-теории. Мир образован из сложной совокупности референций, и, чтобы мыслить, познание опирается на эти референции. Другими словами, познание – это часть мира как целого. Однако (это будет играть ключевую роль в переосмыслении 17-го и 18-го параграфов «Бытия и времени») мир больше не является тем феноменальным миром, который описывал Хайдеггер, он все больше и больше захватывается и реконструируется различными мобильными устройствами и датчиками (это также подразумевает и существенное изменение в понимании феноменологического эпохе [т. е. приостановки]: мир сменяется техникой)[444]. Мир – на экранах, особенно если учесть, что сегодня практически все можно делать с помощью мобильных приложений. Умные города, датчики и операционные системы подразумевают мир, основанный исключительно на данных, которые можно анализировать и моделировать.

Контингентность материального такова, что человек может, к примеру, использовать продукт таким образом, о котором его разработчик и не предполагал. Воплощение любого дизайнерского замысла всегда выходит за пределы самого этого замысла, а расхождения между теорией и практикой являются не только контингентными, но в то же время и вдохновляющими. Такая открытость к контингентности допускается материальным за счет несводимости к форме, а в тотализирующей технической системе эта открытость сводится к минимуму. Если мир становится, так сказать, технической системой, то мир, который Хайдеггер описывал как основание истины (aletheia), сводится к логически анализируемым наборам данных.

Именно поэтому мы считаем, что сегодня искусственный интеллект становится все более действенным, в то время как вопрос о мире, на который делали упор Хайдеггер и Дрейфус, становится незначительным. Мы живем в оцифрованном мире, мире Gestell, в котором действенность ИИ основана на редукции мира до вычислительных моделей. Мы говорим о «мечтах», или «мыслях», машин ради сохранения их «онтологического достоинства» или в сугубо маркетинговых целях, хотя все мы понимаем, что Deep Dream компании Google не имеет ничего общего с мечтами. Это не значит, что редукционизм совсем плох, скорее он плох тогда, когда принимается за всю полноту реальности – такую ошибку допускал механицизм.

По мере того, как вычислительная среда замещает собой мир, его неподрасчетность все больше отдаляется от нас, и будет отдаляться до тех пор, пока либо не исчезнет сам вопрос, либо не произойдет катастрофа. Мы слышим только о позитивном технологическом ускорении, улучшении человека и геоинженерии. Исчезновение мира порождает экономику внимания, поскольку уже не мир обуславливает видимость явлений. Экономика внимания в цифровую эпоху – это не только экономика глаз и экрана, но и, что более важно, экономика, в которой релевантность определяется посредством расчета и извлечения данных. Повсеместно, от рекомендаций в социальных сетях и до манипулирования голосами на выборах, экономика внимания становится все более значимой, поскольку мир становится более подрасчетным. Когда вычислительная среда замещает мир, это не означает, что мир исчезает – скорее, он становится безмолвным. Подобно вещи-в-себе, описанной Кантом, он продолжает существовать за феноменами, но перестает быть чувственным. Он сможет проявиться вновь, когда мир расчета рухнет.

Вычислительная рекурсивность обеспечивает эпистемологический аргумент в пользу генетической структуры природы, подобное тому, что пытались выстроить романтики и идеалисты, такие как Кант, Фихте, Шеллинг и Гегель. Идея, в той мере, в какой она является самополагаемой и саморегулируемой, обладает огромным потенциалом, как на то указали идеалисты и художники-концептуалисты. Что сегодня может дать подобный «механический аргумент» идеи для рекурсивных алгоритмов? Некоторые эксперты спекулируют вокруг идеи о том, что Вселенная – это совершенное рекурсивно порожденное целое, в котором любое сущее является уникальным результатом одного и того же генетического процесса. Мы можем назвать этот аргумент платоническим в силу того, что в «Тимее» философ обращается к представлению о математически спроектированном мире, в котором все существующее в действительности является лишь имитацией мира идей. Попытки Канта установить предел познания и дать новое обоснование метафизике можно рассматривать как модерную интерпретацию доводов Платона, согласно которым вещь-в-себе ответственна за явленность объекта.

Рекурсивность мира следует отличать от рекурсивности, которой сейчас овладевает техника. Обобщенное рекурсивное мышление должно понимать машины и сосуществовать с ними. Когда техника ищет основания, она его лишь утрачивает, потому что она сама стремится стать основанием всего сущего. Эта взаимная структура фигуры и фона провозглашает онтологическое отрицание идеи, согласно которой мир сводим к набору рекурсивных алгоритмов, независимо от того, насколько хорошо они моделируют возникновение явлений, похожих на природные. Так же отрицается то, что вычислимое подразумевает невычислимое; то, что во вселенной имеется рекурсивно неперечислимое сущее. Эти два онтологических отрицания не отождествляемы. Одного лишь невычислимого недостаточно, поскольку оно только устанавливает предел вычисления, не позволяя раскрыть его потенциал. Невычислимое – это еще не то же, что неподрасчетное. Невычислимое – это простое отрицание вычислимого, в то время как неподрасчетное – это утверждение безосновного основания. Неподрасчетное не сводимо к невычислимому, хотя последнее также предлагает первому «рационалистическую» поддержку сферы за пределами вычислимого.

Развитие науки и техники позволяет нам лучше понять мир, но сведение мира к рекурсивной вселенной приводит лишь к истощению самого технического мира. Если еще не слишком поздно, то, возможно, он восстановится после того, как «достигнет дна», если использовать слова, которыми Грегори Бейтсон описывал людей, страдающих алкоголизмом. Мы можем спросить: чего нам следует ожидать от образа будущего, основанного на искусственном интеллекте? Как мы должны реагировать на брошенный самим же себе вызов по устранению собственных условий существования?

Подобно тому, как мы предложили фрагментировать понятия техники и искусства, нам, возможно, необходимо исследовать и многообразие понятия интеллекта несмотря на то, что все эти категории не могут быть обособлены. Мы знаем, что со времен греков именно разум (или интеллект), ratio, занимает высшее положение в иерархии души. Интуиция (как и ее ближайшие родственники – восприятие и воображение) является источником заблуждений, поскольку она непосредственна, а значит, еще не избавлена от ошибок. В западной философии разум считается высшим мерилом и посредником всех прочих способностей (что, однако, не подразумевает его диктата)[445].

Но что насчет тех вещей, которые мы в главе 1 обозначили как не-рациональные, тех, которые непонятийны[446] (Unbegrifflich[447])? Разум и непонятийное конфликтуют друг с другом, поскольку разум идет рука об руку именно с понятиями. Разум может только отвергать непонятийное или спекулировать о нем, не будучи в состоянии его постичь («постигать», greifen, в немецком языке является однокоренным со словом «понятие», Begriff, поэтому немецкое unbegrifflich — это то, что не может быть постигнуто). В главе 1 я попытался показать, что для Хайдеггера вопрос о Бытии является непонятийным и, поскольку он не прояснен, можно скатиться к догматическому мистицизму. Мышление должно быть открыто для того, что исключается философией. Задача мышления – тщательно описать непонятийное не только с помощью понятий и идей, но и с помощью интуиции [или «созерцания» в кантианском контексте. – Прим. ред.]. Интуиция очень часто рассматривается как низшая из способностей духа. Например, в «Критике чистого разума» Канта мы видим иерархию, идущую вверх от чистого созерцания [или интуиции. – Прим. ред.] (время и пространство), через рассудок и далее к разуму. Предел, который Кант накладывает на знание, доступное человеческому субъекту, ограничивается научным объяснением. Конечно, взаимодействовать с наукой необходимо, но также необходимо и выходить за ее пределы.

Непонятийное, однако, угрожает систематичности разума. Разум не может схватить непонятийное, он может лишь притворяться, что схватил его с помощью возвышенного опыта или с помощью постулатов практического разума. Возвышенное – это неспособность понимания и воображения подвести чувственные данные под понятие. Такая неспособность требует вмешательства разума, который также не может превратить опыт в понятие, но может остановить этот процесс. Именно благодаря этому насилию разума над воображением человеческие субъекты, подобно трагическим героям, способны преодолеть страх, вызванный неконтролируемой и необъятной природой. Возвышенное – это использование (Gebrauch) человеком природы для того, чтобы выйти за пределы простого страха и перейти к уважению (Achtung).

Почему Кант хотел отказаться от человеческого интеллектуального созерцания? Дело в том, что позитивное и объективное определение непонятийного логически противоречиво. Например, то, что я считаю свободой, может противоречить тому, что под ней понимают другие. Мы можем дать определение свободы только, во-первых, по отношению к другому, будь то человек или вещь, и во-вторых, в негативном смысле, по отношению к тому, что не является свободным. Сфера ноумена, будучи негативной по отношению к человеческим субъектам, используется в позитивном ключе для того, чтобы дополнить архитектонику разума понятием интеллектуального созерцания. Поскольку интеллектуальное созерцание нельзя отнести к человеческим способностям, Кант ставит разум на высшую позицию. В главе 2 мы уже говорили о несогласии нового конфуцианца Моу Цзунсаня с Кантом. Он полагает, что интеллектуальное созерцание, которое Кант исключает из человека, лежит в основе китайской философии.

В будущем нам еще только предстоит выяснить, действительно ли Моу понимает концепцию интеллектуального созерцания Канта, и является ли этот философский и культурный перевод легитимным. Но тем не менее аргумент Моу – удивительный и новаторский, а его метод трансдуктивного мышления вдохновляет на дальнейшую работу. Моу ясно показывает, что у китайцев другой способ ощущения и познания, который, в свою очередь, определяет их понятие интеллекта. Моу говорит о необходимости именно совершенствовать интеллектуальное, так как оно не дается как нечто готовое, а скорее требует практики. Человека можно представить как морального субъекта только благодаря его потенциалу выйти за пределы сферы рациональности, ограниченной феноменальным. Согласно Моу, возможность развития интеллектуального созерцания является основанием морали. Согласно Канту, ноумен всегда действует на заднем плане, поскольку он есть вещь-в-себе, которая делает феномен видимым. Однако для Канта, в отличие от Моу, совершенствование интеллектуального созерцания невозможно.

Следует быть осторожным в сопоставлении чувственности к Дао в китайской философии с тем, что Кант называет интеллектуальным созерцанием, поскольку такое сопоставление предполагает определенную совместимость между китайской философией и философской системой Канта. Вместо этого я предлагаю по-новому интерпретировать разницу в их пониманиии интеллектуального созерцания. Если Кант и был вынужден отказаться от возможности интеллектуального созерцания для человека, то потому, что он стремился обеспечить для разума статус высшей формы трансцендентальной способности: разум – это «способность давать принципы», «способность создавать единство правил рассудка по принципам»[448]. Эту иерархию чувственного созерцания, рассудка и разума можно рассматривать как наследие Аристотеля. В трактате «О душе» он предлагает нам аналогичную трехчастную структуру в терминах ощущения, воображения и размышления (noiesis)[449]. В рационалистической традиции Баумгартена чувственное созерцание является низшей способностью познания, поскольку человек – животное разумное.

В XX веке именно Кроче, Бергсон и Хайдеггер, среди прочих, пытались бороться с указанной иерархией. Бергсон утверждал примат интуиции не только как первой точки контакта с миром, но и как метода точного познания. Хайдеггер отдавал приоритет миру, точнее бытию-в-мире как тому, что обуславливает познание. Дрейфус критиковал картезианскую позицию ранних исследователей ИИ, привлекая для этого хайдеггеровскую концепцию мира как того, что частично обуславливает познание. Дрейфус предложил то, что он называет хайдеггерианским ИИ, как способ моделирования познания, встроенного в мир и воплощающего его. Нам следует поддержать Дрейфуса в том вызове, который он бросил искусственному интеллекту.

Если Дрейфусу удалось повлиять на исследования в области ИИ, внедрив феноменологический подход, то нашей задачей остается фрагментировать понятие интеллекта и перенаправить исчисляющую и тотализирующую тенденцию в нем. Такая работа не может обойтись без вопроса, который лежит в основе критической философии Канта: как мы можем достичь этого, не впадая в Schwärmerei простой спекуляции? Решение Канта обусловлено будущим метафизики, которое требует конкретного определения разума. Но если мы пока приостановим наступления такого будущего и вернемся к фрагментации, то, возможно, сможем выявить различные варианты будущего, которые не обязательно являются метафизическими. Возвращение к искусству – это как раз такого рода эксперимент, а переопределение интуиции – это способ «реабилитации разума», как сказал бы Мбембе. На Востоке мы можем найти различные варианты постановки вопроса об интуиции. Как уже говорилось ранее, мы рассматриваем попытку Моу Цзунсаня представить понятие интеллектуального созерцания как аргумент против когнитивной модели Канта. У другого крупного мыслителя, Нисиды Китаро, мы также можем обнаружить попытку заново сформулировать то, что он называет «интуицией практического действия», которая представляет собой неразрывное единство, уже сформированное историческим социальным миром, и это подразумевает иную логику:

Верно, что с точки зрения логики суждений все, что дано, может рассматриваться как иррациональное, и [поэтому] всякая интуиция может рассматриваться как а-логичная. Но мы, будучи конкретными человеческими существами, рождаемся в историко-социальном мире как действующие и рефлексирующие существа. И до тех пор, пока мы можем действовать, мы не можем отказаться от этой точки зрения. То, что дано, дано исторически-социально, а то, что видится интуицией, видится действующим и производящим; оно движет нами через выражение[450].

Иерархическая, восходящая от созерцания к разуму через рассудок и воображение, стала когнитивной моделью, определяющей интеллект. Мы не утверждаем, что она неверна, скорее мы хотим поставить вопрос о том, в какой мере это определение интеллекта достаточно. Или, может быть, существует множество видов интеллекта, например, рациональный интеллект, основанный на формальной логике, и художественный интеллект, основанный на интуиции. В какой степени эти способности, подрываемые разумом, могут играть свою роль в том, что называется «интеллектом»? Моу Цзунсань утверждал, что китайская философия неустанно стремится совершенствовать именно интеллектуальное созерцание. Но как это вписывается в иерархическую структуру познания?

В главе 2 я попытался подробно описать интеллектуальное созерцание и принцип его действия через логику сюань. Именно в поисках решения этого вопроса Моу Цзунсань объединил положения Бергсона и Хайдеггера, а также заново определил китайскую философию как совершенствоание интеллектуального созерцания, которое влечет за собой и «воспитание чувственности». Интеллект не обязательно проистекает из философской системы, он может также возникать из эстетического мышления. Дело не только в том, что для китайцев не существует различия между эстетической и философской мыслью, но и в том, что великий художник обязательно является философом (хотя и не обязательно наоборот)[451].

Вместо соблазна подыскивать китайской философии место между механицизмом и органицизмом, лучше задаться вопросом о том, может ли особая модель интеллекта, имплицитно заложенная в китайской философии, способствовать развитию искусственного интеллекта. Например, может ли она послужить основой для развития интеллектуальной интуиции в машинах, развивая более сильный и мощный искусственный интеллект? Этот вклад действительно может укрепить монотехническую культуру, подобно тому, как хайдеггерианский ИИ действительно может продлить ту самую метафизику, с которой Хайдеггер хотел покончить. Вышеуказанный соблазн может быть сопряжен с риском пойти по пути, который предаст как само Дао, так и ту открытость, которую оно обещает, поскольку этот путь имеет однозначную тенденцию подчинять неподрасчетное вычислимому. Вместо этого мы можем попытаться понять, как китайское мышление способно дополнить саму идею интеллекта и интеллект как таковой.

Строгая рациональность вычислимости сильна благодаря тому, что это общая «техническая тенденция», которая позволяет ей легко сметать препятствия, создаваемые культурными различиями и другими факторами, вносящими вклад в частные «технические обстоятельства». Однако эту оппозицию между общим и частным (и локальным) еще предстоит обсудить и отрефлексировать. С точки зрения оппозиционной прерывности нечто является либо общим, либо частным. Но с точки зрения оппозиционной непрерывности нам следует задаться вопросом об отношении между двумя полюсами, не подчиняя один другому. Это один из способов (не будем забывать о том, что могут существовать и другие способы, которые еще предстоит открыть) поразмышлять о том, как эпистемология Неизвестного может быть вписана в техническое мышление без подчинения или отказа от подрасчетности.

§ 21. Второе приближение к шань-шуй: место

Вернемся к шань-шуй, чтобы исследовать соответствие между интеллектуальным созерцанием (или интуицией в целом) и сегодняшними рамками искусственного интеллекта. Какова роль шань-шуй в эпоху искусственного воображения, когда машины претендуют на все более значительное место в области творчества? Мы не можем просто отбросить гипотезу о том, что однажды машины смогут перенять стиль Дун Юаня, Ван Вэя, Ма Юаня и Шитао в такой степени, что работы машины и художника станут неразличимы. Или, возможно, с наступлением технологической сингулярности они обретут «интеллектуальный интеллект». Мы не можем исключить такую возможность развития интеллекта у машин именно потому, что в будущем эпистемологические прорывы в научных исследованиях, вероятно, неизбежны.

В контексте искусства и техники цифровизация и ее практически безграничные возможности заставляют нас задаться вопросом об отношении между эстетическим мышлением и другими видами мышления: религиозным, философским, научным и техническим. Без политической и философской составляющей эстетическое мышление обеспечивает лишь «добавленную стоимость» для консюмеризма и легко подчиняется логике замещения машинами. Оно ведет к обеднению чувственности и разума, сводя все к «опыту», которого совершенно недостаточно для понимания роли искусства.

Но эта карикатура на разум и интуицию все еще остается неисторичной и асоциальной. Именно по этой причине я предприму вторую попытку исследовать шань-шуй – на этот раз более конкретную, чем моя попытка, касавшаяся сюань чжи ю сюань (玄之又玄) в главе 2. Чтобы мыслить более конкретно в смысле Симондона и Гегеля (для Симондона конкретность – это движение технических объектов в направлении большей автономии, а для Гегеля – движение от непосредственности и случайности к объективности и необходимости) я поставлю вопрос о том, как обратиться к открытости интеллекта, не становясь жертвой Schwärmerei техно-позитивизма.

§ 21.1. Басё шань-шуй

В главе 2 мы выяснили, что сюань чжи ю сюань (буквально, «сокроет и еще сокроется») – это не-линейная логика, которая противопоставляет бытие и ничто для того, чтобы прийти к непрерывности. Мы называем это «оппозиционной непрерывностью и единством». Однако, будучи формальной и логичной, эта непрерывность также остается неисторичной и асоциальной. Даосы – это не философы истории, поскольку они прекрасно понимают, что человеческая история является лишь мгновением в истории космоса. Признание конечности человеческого существования позволяет даосам не преувеличивать значимость стремления человека к различным видам накопления, начиная от материальных благ и заканчивая знаниями, поэтому они считают, что свобода обусловлена осознанием собственных границ и неподрасчетности мира. Другими словами, ограниченное является условием безграничного. Здесь кроется разница между конфуцианским и даосским мышлением, поскольку, в отличие от криволинейного мышления сюань в даосизме, конфуцианство, как показал Моу Цзунсань, в основе своей является прямолинейным мышлением. Впрочем, мы также видели в главе 2, что конфуцианцы вынуждены применять определенные формы рекурсивности для разрешения понятийных дуализмов.

В главе 2 мы рассмотрели вопрос о шань-шуй в связи с логикой пространства. Чтобы продвинуться дальше, я хочу показать, что она должна быть дополнена логикой места. Начну с вопроса: как живопись шань-шуй характеризует место, локальность, где субъект растворяется? Это происходит потому, что субъект больше не может сохранять отстраненность и объективность и невольно помещается внутрь? И что означает «помещается»? Для обозначения понятия «место», или греческого khôra, позаимствованного из платоновского «Тимея», Нисида Китаро использует японское слово басё (場所). Стоит отметить, что до разработки логики басё, которая стала переломным моментом в его философской траектории Нисиды, важной темой его первой книги «Исследование блага» (1911) была попытка подробно описать «чистый опыт» (вдохновленный Уильямом Джеймсом) как способ преодоления присущего модерну субъект-объектного разделения или гилеморфизма. Можно сказать, что понятие басё обозначило «поворот» Нисиды относительно его ранней философии[452]. Этот Kehre представляет собой сдвиг от «я» как места объединения к пространству как противоречивому единству, в котором «я» расположено как исторически, так и географически. Это сравнимо с тем, как Хайдеггер поступил с понятием интенциональности у Гуссерля, приложив к нему свое собственное понимание мира, изложенное в «Бытии и времени». Можно даже сказать, выражаясь языком Симондона, что речь идет о поиске конвергенции после разделений (например, на субъекта и объект), вызванных стремлением к познанию.

Нисида стремился создать более универсальную философию, нежели чем европейские философы. Эти попытки закончились своего рода самообманом, поскольку, будучи большим почитателем буддизма, конфуцианства и японской литературы, Нисида неизбежно был вынужден сопоставлять непримиримые различия между философиями Востока и Запада, чем он и занимался, систематически проводя четкое различение между восточной и западной сосредоточенностью на ничто (му, 無) и бытии (ю, 有) соответственно. Для него понятие ничто, или отсутствия, играет особою роль в восточном искусстве:

Очевидно, блестящие достижения западных культур, где форма принадлежит бытию, а принятие формы считается благом, дают повод ими восхищаться и учиться у них. Но разве нет чего-то фундаментального в культурах Востока, которые питали наших предков на протяжении тысячелетий, чего-то, лежащего под поверхностью, что позволяет увидеть форму бесформенного и услышать звук беззвучного? Я хотел бы попытаться дать философское обоснование тому желанию, которое побуждает наш разум постоянно искать это[453].

«Форма бесформенного» и «звук беззвучного» напоминают нам о словах Лао-цзы, которые мы рассмотрели в главе 2: «великий образ не имеет формы», и «великая музыка слышна всего меньше». Однако философское вдохновение Нисида черпал не из даосской философии, но из буддизма (дзен и махаяна), японской мысли и немецкой философии (включая идеализм и неокантианство). Конечно, Нисида не мог не затронуть даосское Ничто, но он ставит его под сомнение, утверждая, что, хоть мы и называем даосскую культуру

культурой Ничто, она была все же заключена в рамки небытия, определена формой небытия. Ее настоящее не было движением, но лишь неопределенным настоящим. Истинное самоопределение Ничто должно быть беспрерывно действующим как утверждение абсолютного отрицания. Его настоящее находится в непрерывном движении[454].

Я уже говорил о том, как Франсуа Жюльен провокативно связал форму с бытием (вслед за Хайдеггером), чтобы утверждать, что в китайской мысли нет онтологии. Моу Цзунсань, пусть и в неявной форме, пришел к аналогичному выводу после того, как не смог выявить в китайской философии все четыре первопричины Аристотеля[455]. В своих интерпретациях Моу и Жюльен находились под ощутимым влиянием даосской философии и «И цзина», которые повлияли на Нисиду в гораздо меньшей степени. Мы можем соотнести концепции оппозиционной непрерывности и оппозиционного единства, которые я разрабатывал в главе 2, с предложенными Нисидой понятиями «противоречивого единства» (мудзюн-тэки тōицу, 矛盾的統一), или «противоречивого самотождества» (мудзюн-тэки дзико дōицу, 矛盾的自己同一), а также с понятием «прерывной непрерывности» (хирэндзоку-но рэндзоку, 非連続の連続). Сформулированное Нисидой видение восточного мышления наряду с его теорией басё дает еще одну отправную точку для понимания живописи шань-шуй. По сравнению с логикой сюань, разработанной нами ранее на основе прочтения «Дао дэ цзина», логика басё прямо предполагает историческую и культурную обусловленность в понимании мышления.

Как и другие восточные мыслители того поколения, Нисида пользовался западной философской терминологией и испытывал сильное желание выявить аналогичные понятия в восточной мысли. Философией движет стремление к универсальному, но едва ли можно реализовать это стремление, не породив философских и языковых противоречий. Нисида по-прежнему настаивает на использовании понятия формы и видит в «форме бесформенного» своего рода платоновский эйдос. С другой стороны, он также обнаруживает фундаментальное различие: «Но коренное отличие японской эстетики от греческой в том, что она не была эстетикой эйдоса. Разумеется, никакая эстетика не может существовать без формы»[456]. Для Нисиды японская эстетика начинается с чувств и эмоций, а не с формы.

Нисида также пользовался и гегелевской терминологией, например «конкретно-всеобщее» (konkrete Allgemeinheit, 具体的一般者) и «абстрактно всеобщее» (abstrakte Allgemeinheit, 抽象的一般者), в тех частях своей работы, где его логика напоминает гегелевскую диалектику[457]. Но подобные заимствования не всегда сохраняли исходное свое значение, попадая в его философскую систему. Специалисты по сравнительной философии порой забывают об этом методологическом нюансе, стремясь показать связи между различными школами мысли. Как мы убедимся позже, Нисида также связывал басё с платоновской khôra или аристотелевским topos, но прежде, чем подробнее остановиться на них, мы рассмотрим понимание Нисидой основания восточного искусства:

…греческая эстетика созерцала бесформенное [мукэй, 無形] внутри формы [ю-кэй, 有形], тогда как не только японская эстетика в частности, но и весь корпус эстетики Востока основывается на идее Ничто и использует форму для выражения бесформенного[458].

Нисида отождествляет бесформенное с умопостигаемой формой, греческим eidos. Однако eidos не является бесформенным. Eidos – это конечная форма, а японское му (無, или у на китайском), хотя и может быть раскрыто формой, само по себе бесформенно. Если оставить в стороне этот спорный вопрос (который можно рассматривать как точку противостояния между Жюльеном и Нисидой), то можно согласиться с Нисидой в том, что бесформенное – это основание восточных искусств. Если основание бесформенно, значит, она невидимо. Как же можно логически мыслить такую бесформенную «форму»? Если бесформенное не имеет формы, оно не может быть выражено в формальной логике. Эта проблема решается с помощью логики басё, которая и образует оригинальную философию Нисиды.

Справедливости ради следует отметить, что для Нисиды басё – это не то же, что греческое khôra. Для него разница заключается в том, что khôra – это «материя», а басё – «поле сознания»[459]. В той мере, в какой мы пребываем в мире, мы сознаем себя в круге бытия. Это сознание бытия может обрести свой смысл только тогда, когда оно подчеркивается сознанием небытия, что в целом можно назвать самоосознанием (дзикаку, 自覚)[460]. При самоосознании «я отражает себя в себе» (自己が自己に於て自己を映す)[461]. Если сознательный акт отражает находящийся перед ним объект, то есть отражает его для сознания, тогда в каждом случае интроспекции самого сознания акт перестает быть актом, а схватывается как объект:

Мы можем представить себе Я как точку слияния познающего и познаваемого… но мы не можем считать такую точку познающим, напротив, она – это лишь то, что уже объективировано и познано[462].

Осознавание вещи – это процесс отзеркаливания, в котором отражение самого сознания – это не просто образ сознания, а скорее акт, который проецирует первое отражение в другое зеркало, порождая, таким образом, рекурсивный процесс. Живопись шань-шуй – это живопись, которая включает субъекта в непрерывную игру отражений до тех пор, пока субъект не растворится, не перестанет противостоять произведению как объекту. Произведение перестает быть набором предикатов, перестает быть объектом предикации субъекта – оно помещает субъекта в себя. Другими словами, субъект забрасывается в рекурсивное движение до тех пор, пока дистанция между субъектом и произведением не растворится и субъект не будет помещен в окружение гор и вод. В этом процессе абсолют понимается как вместилище вместилищ, а точнее, как басё истинного ничто (макото-но му-но басё, 真の無の場所) или как басё абсолютного ничто (дзэттай му-но басё, 絶対無の場所). В этом смысле басё вообще нельзя отождествлять с понятием khôra у Платона или понятием topos у Аристотеля. Их можно было бы отождествить с точки зрения формальной логики, согласно которой басё выступает в качестве пространства, подобного вместилищу. Однако понятие басё не принадлежит линейной логике, о чем мы подробнее расскажем ниже.

Логику басё можно прояснить, сравнив ее с грамматической структурой субъект-предикат. Если мы говорим «красная роза», то слово «красная» является предикатом субъекта «роза», точнее, качеством или свойством розы. Но для Нисиды красный не является просто свойством, поскольку это роза помещена в красный цвет. Понятие басё – это то, что помещает в себя. Если мы продолжим и скажем, что «красный – это цвет», то мы также поместим «красный» в басё, называемое цветом, и это басё также является тем, что позволяет появиться не-красному. Не-красное – это отрицание красного, оно сводит красное к ничто, поэтому оно является ничто «красного», но оно не является тем, что придает красноту, поскольку и краснота, и не-краснота содержатся в другом басё. Так же обстоит дело и с действием, поскольку каждое действие можно отождествить с причинностью, расположенной во времени и пространстве. Если мы трактуем понятие басё как «то, что помещает в себя», то обнаружим, что одно басё помещает в себя другое басё и так до бесконечности. На первый взгляд кажется, что эта бесконечность разрешается в нечто, идентичном перводвигателю, поскольку можно проследить каузальную цепочку вплоть до конечного басё. Но существенное отличие состоит в том, что сознание басё мотивировано зеркальными отражениями, то есть оно изначально нелинейно.

Представим себе, что есть два зеркала, обращенные друг к другу, тогда любой объект, находящийся между ними, будет отражен бесконечное число раз. Это классическая проблема в философии сознания, поскольку указывает на риск бесконечного регресса к самому началу сознания. Нисида решает эту проблему бесконечного регресса, предполагая, что ничто – это предельное басё, которое содержит в себе все сущее. Ничто – это не абсолютная противоположность бытия в смысле взаимоисключения, поскольку в таком случае они образовывали бы оппозиционную прерывность. Напротив, истинное ничто вмещает в себя бытие:

Ничто, которое противопоставляется бытию и отрицает его, не является истинным ничто. Скорее, истинное – это то, что образует фон бытия. Например, противопоставляемое красному не-красное также является цветом. [Но] то, что обладает цветами, то, что вмещает цвет, не должно [само по себе] быть цветом. В нем должны вмещаться как красный, так и не-красный [например, синий][463].

Рекурсивное отзеркаливание растворяет субъекта, поскольку в ней он больше не противопоставляется объекту, существование которого обретает смысл только благодаря интенциональности субъекта (будь то в форме сомнения или толкования). Значение оппозиции субъект – объект исчезает, поскольку, как утверждает Нисида, «басё – внешне относительно содержащегося [в нем]»[464]. Как подчеркивает Нисида, не место содержится в интуиции, но, скорее, интуиция окутана басё[465]. Другими словами, интуиция обусловлена басё. Такая обусловленность – это не детерминированность как таковая, а, скорее, в нашей терминологии, совершенствование чувствительности. Я помещено-в, потому что его место в космосе незначительно, оно есть ничто – оно имеет место, потому что не имеет места.

Непрерывная рефлексия, которая ведет нас от познающего субъекта к помещенному субъекту, – это поиск, который мы можем сравнить с рекурсивной логикой шань-шуй, которую, в свою очередь, мы соотносим с сюань чжи ю сюань. Но не слишком ли самовольно мы сопоставляем басё Нисиды с даосской философией? Какое отношение теория сознания Нисиды, возникшая из его интерпретации буддизма, Эмиля Ласка, Эдмунда Гуссерля, Фихте и Гегеля, имеет к живописи? Разве его теория не была нацелена на то, чтобы стать универсальной теорией сознания? И разве художественный опыт, как я утверждал на протяжении всей этой книги, не является единичным и различающимся?

Чтобы ответить на эти вопросы, мы не будем отступать от философии басё, разработанной Нисидой. Японский философ оригинален в своей интерпретации понятий рефлексии у Фихте и Гегеля, включая их в собственное рекурсивное мышление, которое можно назвать восточной философией. Нам известно, что рефлексия у Фихте – это попытка объединить Я и не-Я, поскольку каждая рефлексия отмечается «толчком» или «границами» (Anstoß) не-Я. Таким образом, Я и не-Я образуют простое соединение. По Шеллингу, Я (дух) и не-Я (природа), Идеальное и Реальное, объединены общим рекурсивным движением, в котором бесконечная производительная сила природы порождает явления, сталкиваясь с замедлением (Hemmung), подобно водовороту, который возникает тогда, когда течение реки сталкивается с препятствием. Гегель, возможно, разработал наиболее логичный и продуманный подход для описания этого рекурсивно-органического движения – диалектику. Диалектика включает в себя три рефлексии, которые мы можем кратко обозначить следующим образом: во-первых, полагающую рефлексию, которая начинается с видимости, например, бытия, данного непосредственно: такое бытие сугубо негативно, поэтому рефлексия является снятием бытия как самополагания. Во-вторых, внешнюю рефлексию, которая является признанием другого как условия и противоположности Я. В-третьих, определяющую рефлексию, которая объединяет полагающую рефлексию и внешнюю рефлексию[466].

Нисида достигает своих целей за счет устранения Я как абсолютного начала (у Фихте и Шеллинга), а также абсолюта как конечного результата (у Гегеля); то есть абсолют не является ни началом Я, ни концом духа. У Нисиды путем рефлексивной игры отражений мы в конце концов достигнем абсолютного ничто как конечного места, которое не может быть рефлексивно познано. Это место носит имя перводвигателя в онто-теологии или deus sive natura (Бог или Природа) в спинозистском пантеизме. В философии Нисиды этим местом является не христианское Божество, а абсолютное ничто. Именно эта рефлексивная логика сталкивает Нисиду с абстрактным перводвигателем – основанием и пустотой механицизма.

Нисида также отходит и от имманентной причины Спинозы, приходя к абсолютному ничто вместо онто-теологии, в которой трансцендентное сводится в имманентное. Для Нисиды понятие басё – это конкретный абсолют, который уже достиг всеобщего. Термин «абсолютный» противопоставляется термину «относительный»: поскольку существует абсолютное ничто, существует и относительное ничто. В общепринятом понимании противопоставления бытия и ничто, ничто – относительно, т. к. зависимо от бытия, а эта зависимость является отрицанием (схожим образом Нисида неверно понял даосское у). Абсолютное ничто Нисиды не несет в себе подобной негативности, а скорее обладает возможностью умещения в себя. Но не впадаем ли мы тогда снова в идеализм или, еще хуже, в нигилизм из-за того, что располагаем все сущее в ничто, из чего следует, что все ценности в основе своей есть ничто?

Нисида избегает подобного вывода, неустанно напоминая читателю, что место, или мир, является социальным и историческим (сякай-тэки рэкиси-тэки сэкай, 社会的歴史的世界). В искусстве присутствует та или иная историческая экспрессивная форма, и его нужно считывать с точки зрения басё[467]. Всеобщее, к которому приходит Нисида, не противопоставляется конкретному. И действительно, если проследовать по пути Нисиды, то становится очевидно, что его нельзя упрекнуть в следовании отвергаемой им дуалистической логики. У такой всеобщности нет имени, но, если бы мы захотели его дать, им могло бы стать Дао – величайшее, абсолютное ничто, последний бог.

Эта всеобщность не стеснена никаким жанром, поскольку она больше не является научным понятием, подлежащим объективной классификации и доказательству. Наука – это прежде всего машинерия онтологического аргумента, в которой всякому сущему отведено свое место. Историчность в первую очередь означает локальность. Одна из причин, по которой «абсолютное ничто» Нисиды не называется «абсолютным бытием», заключается в том, что в его конкретном языке, японском, имеется более трех тысяч иероглифических знаков и философская терминология, сформировавшаяся под влиянием немецкой и греческой мысли. Именно поэтому басё Нисиды может дополнить логику сюань: поятие сюань, которое мы очертили на основе даосской философии, касается космического времени и пространства и рассматривает историю и место как предел. Лао-цзы хоть и был хранителем императорского архива, но философом истории все же был[468]. Рекурсивная логика Нисиды выявляет место, локальность, на которую опирается любая историчность. Но как место может быть у ничто? Если бы у ничто было место, оно бы присутствовало на нем в качестве бытия, а не как ничто. С другой стороны, если у ничто нет места, то у него нет и историчности. В этом смысле абсолютное ничто было бы лишь абстрактной универсалией. Ничто может обрести конкретный смысл только через локальность и историчность. Именно в историчности того, что мы называем Восточной Азией, ничто обретает свой смысл, будь то даосское понимание или буддистское. Поэтому ничто означает историчность, которая является не пустотой, а полем значений, в котором десять тысяч вещей обретают свой смысл и место.

Мы можем поставить следующий вопрос, касающийся басё и шань-шуй: способен ли иностранец, скажем, француз или египтянин, стоя перед пейзажем шань-шуй, написанным Шитао, пережить тот же опыт, что и образованный китаец? Такое возможно и зависит от эстетического воспитания зрителя, но это не происходит само собой. Кто-то может воскликнуть «Как красиво!», «Потрясающе!», «Чудесно!», «Впечатляюще!», но это будет лишь абстрактным проявлением «переживания». Интуитивное переживание шань-шуй обернуто местом, но эта обертка прилегает неплотно, поскольку она приоткрыта для воздействия извне.

Преподаватели живописи шань-шуй часто сталкиваются с тем, что ученикам из Восточной Азии она дается легче: возможно, благодаря неразрывности китайской письменности и китайской живописи. Китайские иероглифы называют идеограммами, но я предпочитаю называть их пиктограммами, поскольку иероглиф – это, скорее, не «идея» в платоновском смысле, а изображение[469]. Таким образом, чтобы правильно воспринимать живопись шань-шуй и иметь доступ к ноуменам, необходимо место, откуда вещи появляются на свет, и в котором история хранится за пределами всех письменных форм. Это место превосходит письмо и не поддается описанию. Лао-цзы называет его Дао.

Художественное творение воплощает свое басё, поэтому рассматривать его лучше так же с точки зрения этого басё. Однако творение – это не только лишь выражение или представление его басё. Само творение тоже является басё, полем смыслов: оно вмещается в басё (например, в общепринятое и историческое значение), но в то же время обладает и потенциалом выйти за пределы подобных ограничений и создать новое басё. Творение (шань-шуй) творится потому, что оно отражает, оно противопоставляет себя зеркалу сознания и отражает Я в бесконечное, которое обусловлено басё, принадлежащим ничто. Между творением басё и басё творения обнаруживается динамика, которую можно считать непрерывным диалогом между творением и историей.

§ 21.2. Помещение в басё как передислокация

Техника не является очевидной темой в философии Нисиды, хотя такие мыслители, как Эндрю Фенберг, обнаружили у Нисиды некоторые аспекты философии техники[470]. С «поверхностной» точки зрения, логика Нисиды диалектична и холистична, а иногда ее сравнивают с логикой Гегеля или шотландского физиолога Джона Скотта Холдейна[471]. Такая точка зрения чревата размытием всех границ и погружением нас в «ночь, когда все кошки серы». Критика Нисиды в адрес Холдейна ясно показывает, что биологических понятий части и целого (т. е. холизма) недостаточно для объяснения человеческой деятельности, поскольку в отличие от животного, которое приспосабливается к окружающей среде, человек изобретает и применяет различные орудия, чтобы эту среду преобразовать. Изобретение и применение орудий и символов открывает социальный и исторический мир, который больше не является просто биологическим, поэтому холизм Холдейна недостаточен для объяснения басё, присущего человеку. Сходство между философией Нисиды (или восточной философией в целом) и органицизмом и холизмом может быть обусловлено тем, что все они придают первостепенное значение основанию, и это – тема, которую еще только предстоит раскрыть. Однако причислять их к холизму или органицизму было бы преждевременно. Ту же любопытную неоднозначность мы обнаруживаем и у другого философа Киотской школы, друга и коллеги Нисиды, Мики Киёси (三木清). В 1942 году книгу Мики опубликовал книгу «Философия техники», которую можно назвать одним из первых философских трудов на эту тему.

Особый интерес в книге Мики представляет приложение «Техника и новая культура» (技術と新文化)[472]. Подобно Мамфорду и Симондону, Мики стремится к тому, чтобы установить «органическую» связь между техникой и человеческой жизнью:

Вопрос, следовательно, заключается в том, как сделать отношения между современной техникой и человеческой жизнью «органическими». Поначалу, будучи совокупностью орудий, техника была органически связана с человеком, но затем, став механизированной, начала противопоставляться ему. Выходит, вызов, перед которым стоит новая культура, заключается в том, чтобы найти способ восстановить [первоначальные] «органические» отношения[473].

Подобное стремление к органицизму неоднозначно: мы согласны с тем, что ассоциированная среда (по Симондону) ремесленника и его орудий подверглась воздействию промышленных механизмов, и это требует поиска новых отношений между человеком и машиной; однако не до конца ясно, что скрывается за этими восстановленными «органическими отношениями», и что они за собой влекут. Согласно Симондону, они обнаруживаются в кибернетике, в рамках понимания машины как организованного неорганического. Кроме того, сомнительно (и я настаивал на этом на протяжении всей книги), что восточное мышление вообще возможно приравнять к организменному мышлению, сложившемуся в рамках биологии. Мики явно разделял эти сомнения:

Как же тогда сделать технику «органической»? Это невозможно на уровне орудий… Что нам необходимо, так это «техника духа» [кокоро-но гидзюцу, こころの技術]. Я имею в виду, что существует техника создания «души» или человеческого существа. Такая техника особенно далеко продвинулась на Востоке. Мы должны воспользоваться этой традицией. Мы должны создать души или людей, которые смогут контролировать [доминировать] технику[474].

Мики предлагает столкновение духа и техники, в результате которого техника станет служить духу[475]. Но выше Мики обозначает ключевую идею «техники духа» немецким термином Seelentechnik (техника души). Японскому слову кокоро соответствует иероглиф синь (心), который буквально значит «сердце». То есть, если понимать буквально, Мики пишет о «технике сердца» (こころのぎじゅつ), что совсем не то же самое, что движение духа или души, как это понимается в западной философии. Перевод западных философских терминов на восточные языки часто проблематичен, поскольку стремление сопоставить иностранные понятия с понятиями родного языка приводит к серьезной путанице. Японцам лучше, чем китайцам удается избежать подобных сложностей, поскольку для передачи иностранных терминов они часто используют катакану[476]. Как средство познания сердце не эквивалентно душе и духу. Как я уже пытался показать, речь идет о другом способе расположения техники в соответствии с отличной чувственностью. Призыв вернуться к традиции – это призыв к тому, чтобы вписать современную технику в новые рамки. Однако, призыв Мики в значительной степени продиктован оппозицией механизм – организм, которая унаследована от западной философии.

Вместо того чтобы стремиться к такой же органичности, как Мики[477], мы могли бы рассмотреть более фрагментарные ответы на проблему современной техники. Вместо того чтобы рассматривать органицизм как универсальное решение, восточное мышление – как организменное по своей природе (как это делал Нидэм), и делать вывод, что восточное мышление – это выход из сложившейся ситуации, мы должны сначала по-новому реконструировать восточное техническое мышление и поразмышлять о том, какую систему координат и какую трансформацию оно способно предложить современной технике.

Как логика басё стремится к универсальности? В качестве поля сознания оно исторично и локально, и поддерживается предметами материальной культуры, обычаями, верованиями и общей чувственностью. Наша вторая попытка исследовать шань-шуй перейдет от логики как принципа действия, раскрытой в главе 2 через историю и место, к окончательному обобщению всего сказанного, чтобы указать на значимость шань-шуй в цифровую эпоху. Здесь мы подойдем к вопросу о шань-шуй как к вопросу об эпистеме. Эпистеме в понимании Мишеля Фуко свойственна историчность и локальность, она отличается от логики, которая предполагает универсализм.

С точки зрения специфичности медиумов, свойственных шань-шуй, и накладываемой ими предопределенности, мы можем с легкостью отмахнуться от этой живописи, т. к. ее средства и носители являются аналоговыми: бумага, тушь, кисти. Эти медиумы можно назвать традиционными и, следовательно, устаревшими. Однако такая оценка основывается на сугубо поверхностном понимании предмета искусства как всего-навсего предмета материальной культуры. Действительно, в свете современных медиатехнологий некоторые художественные практики устаревают или сталкиваются с собственными пределами. Например, в период расцвета импрессионизма модернистская живопись была вынуждена противопоставить себя реальности фотоизображения и переформулировать свои задачи, на попытку чего Хайдеггер указывал в творчестве Сезанна и Клее, и что можно обнаружить в творчестве Пита Мондриана, Ада Рейнхардта, Барнетта Ньюмана, Джексона Поллока и других модернистов.

Камера, как утверждал Гомбрих, изменила роль художника столь же сильно, как и «запрет протестантской церкви на алтарные образы»[478]. В 1839 году, узнав об изобретении дагерротипа, художник Поль Деларош написал, что «сегодня живопись умерла»[479]. Позже цифровая фотообработка сделает многие фотографические приемы ненужными, но сама фотография не исчезнет. Именно поэтому Хайдеггер видит в живописи Клее и Сезанна попытку выйти за пределы гештальта и выявить то, что всегда превосходит форму – он видел попытку преодолеть метафизику, которая для Хайдеггера является и преодолением гештальта. По той же причине Хайдеггер связывал это преодоление с восточноазиатским искусством, о котором ему рассказывали его японские студенты, в особенности Куки Сюдзо[480]. Тем не менее, познания Хайдеггера в искусстве Восточной Азии были ограниченными. До определенной степени ему не хватало понимания исторического и локального контекста Японии, например, когда он сетовал, что фильм Акиры Куросавы «Расёмон», будучи снятым при помощи европейского оборудования, становится уже излишне европейским для того, чтобы называться подлинно японским искусством[481].

Первая и вторая главы этой книги начинались с рассуждений Хайдеггера об искусстве и его находок в творчестве Сезанна и Клее. Далее, в них подробно рассматривалась логика живописи шань-шуй, но не столько для того, чтобы просто указать на различия между этими двумя традициями и модусами космотехнического мышления, сколько для того, чтобы рассмотреть их значение сегодня, когда цифровизация проникает во все сферы нашей социальной, политической, экономической и эстетической жизни. Кто-то может сказать, что вернуться к шань-шуй сегодня – значит просто компенсировать этой «виртуальной реальностью» разочарование, вызванное реалиями наших городов и экономики, что сравнимо otium и побегом от городских дел в древности. Конечно, оцифровка шань-шуй, например, перенос в виртуальную реальность пейзажа Чжао Мэнфу «Осенние краски вокруг гор Цяо и Хуа» (1295), полезна искусствоведам для их работы и полезна зрителю ввиду возможности «разделить» опыт художника, но она не поможет нам разобраться в отношениях между цифровыми технологиями и шань-шуй. Все потому, что основополагающий вопрос шань-шуй не связан ни с герметизмом, ни с «прожитым опытом» – он связан с ученичеством в искусстве жить.

Познавший жизнь и мудрость – это не тот, кто сбегает. Для сбежавшего собственное существование зависит от хрупкой связи с другим, как писал Сенека в письме к Луцилию:

Кто бежит от дел и людей, неудачливый в своих желаниях и этим изгнанный прочь, кто не может видеть других более удачливыми, кто прячется из трусости, словно робкое и ленивое животное, тот живет не ради себя, а – куда позорнее! – ради чрева, сна и похоти[482].

Бегство вовсе не означает обретения целостности, но служит лишь подтверждением неумения жить. В этом же состоит и отличие основанной на полноте любви философа к себе от любви к себе того, чье существование основано на недостатке и отрицании. Космотехническая природа шань-шуй должна быть переосмыслена в качестве способа перенести технику к началу, в котором совпадает историческое и мезологическое.

Передислоцировать технику – не значит понимать ее в качестве вездесущего фона (что тоже порочно, поскольку противоестественно отделяет технику от места), но значит понимать ее в качестве фигуры, вступающей во взаимоотношения с фоном. Фигура, фон и их взаимоотношения динамичны и историчны. В книге «Рекурсивность и контингентность» я предложил понимать этот проект передислокации техники как главную задачу философии сегодня. В результате подобной передислокации возникнет космотехническое и органологическое мышление, которое потребует новой системы координат с новыми ценностями. Интеллект, начиная с используемого для простой нумерации и заканчивая используемым для сложных машинных операций, например, машина Тьюринга или сегодняшний ИИ, по сути своей органологичен, поскольку в той мере, в какой он способен мыслить, он требует средств памяти и расширений в виде разума и тела[483].

По этой причине с органологической точки зрения эволюция интеллекта тесно связана с эволюцией машинного интеллекта. Органологическая интерпретация интеллекта предполагает, что вместо того, чтобы придавать особое значение различиям машинного и человеческого интеллекта, а также диалектике между ними, более продуктивным будет продумывание возможности дополнить как интеллект, так и чувственность.

Когда мы говорим «дополнение», мы рискуем перейти к негативной органологии современного трансгуманистического дискурса об улучшении человека. Негативная органология – это та, которая дополняет лишь способность органического существа к «расчету», но подрывает его способность к суждению – не только когда дело касается представлений о мире, как писал Брайан Кантуэлл Смит, но и когда дело касается морального и экзистенциального суждения о добре и зле. Хотя трансгуманистический дискурс предполагает, что, увеличив способность к «расчету», мы сможем прийти к подлинному суждению, эта попытка не избежит петли положительной обратной связи, которая характеризует модерн как форму алкогольной зависимости.

§ 21.3. Пространство и место

Как космотехника, шань-шуй, по-видимому, является примером встречи, в ходе которой техника вписывает Дао в свое функционирование и структуру. То же можно сказать и про китайские сады литераторов, которые можно рассматривать как воплощение живописи шань-шуй в окружающую среду или микрокосм. В основе этого опыта лежит изучение чувств и рекурсивная логика, которую мы назвали «оппозиционной непрерывностью». Медиа и технологии эволюционируют, поэтому борьбу живописи с собственным моральным устареванием не следует понимать просто как политику ностальгии, поскольку последняя уже подразумевает поражение.

Новые технологии обещают бо́льшую гибкость в выразительности и манипулировании. Например, в кино к статичным изображениям добавляется временно́е измерение, благодаря чему создается разворачивающееся во времени повествование и возможность синхронизации с сознанием зрителя. По сравнению с фотографией, кинематографическое время обуславливает место в гораздо большей степени, приписывая ему множественный временной опыт вместо единичного hic et nunc[484]. Многократные синхронные и диахронные отзеркаливания непрерывно отражают субъекта во внешнюю реальность до тех пор, пока тот не достигает метастабильного положения (места, басё). Такова кульминация художественного творчества.

Сады в Сучжоу позволяют ощутить утонченность космоса благодаря соединению нечеловеческой агентности, представленной водой, камнями, тенями, рыбами, цикадами, плакучими ивами и цветами. Подобно живописи шань-шуй, это сад воспроизводит ключевые точки (по Симондону), которые изначально существуют во внешней среде. Эти ключевые точки напряженно и плотно установлены в ограниченном пространстве. Если считать, что сады – это кинематографический режим шань-шуй, то можно сказать, что они усиливают рекурсивное воздействие живописи шань-шуй.

После прогулки по садам в Сучжоу сегодняшние посетители могут сказать, что «чувствуют радость», чего совсем не обязательно ждать после кратковременного созерцания пейзажа шань-шуй. Кинематографичекое переживание, обеспеченное за счет продолжительности – это не единственное, что дарит сад: благодаря всему живому, которое меняются от сезона к сезону, он приобщает и к ходу времени. Временной и кинематографический опыт знакомит тело (не только такие каналы коммуникации, как зрение, слух и обоняние) с неспешной переменой времен года, которая, с одной стороны, происходит в силу необходимости, а с другой – открыта для контингентности природы.

Можно сказать, что сад литераторов является для живописи шань-шуй своего рода «новым медиа». Историю сада можно проследить вплоть до II века до н. э., когда он представлял собой императорские охотничьи угодия. В эпоху династий Вэй и Цзинь многие из представителей тогдашней интеллигенции владели садами или имениями, примеров множество: начиная с бамбуковой рощи семи мудрецов и заканчивая огромным, с прилегающими к нему горами и полями, имением Се Линъюня, представителя поэтического направления шань-шуй, жившего в эпоху Вэй – Цзинь. Сады стали открыты для публики только при династии Сун, когда неоконфуцианцы вновь открыли моральную космологию (отчасти это было реакцией на буддизм). Сады никогда не заменяли собой живопись, поскольку они наделены совершенно другими социальными и политическими функциями, которые подразумевают иное, телесно-ориентированное, времяпрепровождение[485].

И живопись, и сад стремятся сделать чувственным не то, что уже фигуративно и видимо, а то, чего еще нет, невидимое – мистическое, возвышенное или непознаваемое. Так и неизвестное обусловлено местом, которое является основой, безосновной основой. Научно-технический прогресс раскрыл многие секреты жизни и многие способы преодоления изъянов природы, однако в то же время эти достижения препятствуют дальнейшему осмыслению существования. Несовместимость традиционной или туземной космологии с современной астрофизикой приведет к крушению одной из них и ненависти – ко второй. Однако это нельзя назвать трагедией, по крайне мере пока, поскольку это еще лишь катастрофа. Трагистсткое мышление попыталось бы утвердить такое противоречие, чтобы выйти за его пределы.

Наша задача – стать трагистами, хотя и не обязательно в том смысле, чтобы стать греками или европейцами. То же самое относится и к тому, чтобы стать даосом: необходимости становиться китайцем нет. Нашими размышлениями о шань-шуй мы пытаемся допустить возможность стать трагистским даосом или даосским трагистом. Однако это всего лишь два модуса эстетического мышления из множества, которое я не могу здесь перечислить – множества, которое ждет часа, когда их отголоски будут слышны на других концах земли, а наши соображения – дополнены и поставлены под сомнение. Переформулируем вопрос: как мы можем возродить значение шань-шуй, когда современные медиа-технологии – спутники, экраны, дополненная и виртуальная реальность – уже соединяют кинематографическое переживание и движение тела? Тот же вопрос, но в иной манере, задает Джеймс Лавлок, который в конце своей книги 1979 года «Гея: новый взгляд на жизнь на Земле» выразил надежду на то, что спутники и самолеты позволят Гее осознать себя:

Более важным все еще остается подтекст, в котором эволюция homo sapiens, с его технической изобретательностью и все более тонкой сетью коммуникации, значительно расширила диапазон восприятия Геи. Теперь она бодрствует и осознает себя через нас. Она видела свой светлый лик глазами космонавтов и в телеэфирах с орбитальных станций[486].

Пробудят ли эти медиатехнологии нас, людей, подобно тому, чего Лавлок в своей работе ожидал от Геи? Прямо сейчас вокруг Земли вращаются более тысячи восьмисот спутников, которых, определенно, будет только больше и они будут еще пристальнее следить за Землей, однако все же маловероятно, что Гея будет ими пробуждена. Гея – это лишь метафора механо-органицизма в формулировке Лавлока. Если кто-то и должен пробудиться, то это люди, постав-ленные модерной техникой и сами постав-ляющие другие виды подобно тому, как техника делает с ними. В книге «Vita activa, или О деятельной жизни» Ханна Арендт называет запуск спутника в 1957 году событием, которое по своему значению «не уступит никакому другому, ни даже расщеплению атома», потому что оно – вторит она Константину Циолковскому – указывает на то, что «человечество не навсегда останется приковано к Земле»[487]. Кроме того, именно снимки Земли, сделанные в 1966 году с орбиты Луны, стали для Хайдеггера подтверждением завершения западной философии.

Обозначенное освобождение от Земли на практике (а не только в теории, как это было в раннее Новое время) сталкивает человечество с бесконечной Вселенной и готовит его к космическому нигилизму. Арендт стремится спасти мышление от ослабления и подавления производством, бессознательно или сознательно выступая против современной технонауки и характерного для нее мышления[488]. Это, конечно, перекликается с общеизвестным утверждением Хайдеггера о том, что «наука не мыслит». Как с трагистской, так и с даосской точки зрения, недостаточно противопоставить мышление и деятельность, поскольку мышление должно утверждать свое предназначение, а также преобразовывать технику в процессе рационализации Неизвестного. Мы надеемся, что технологии, которыми мы располагаем сегодня и будем располагать в будущем, дадут нам новые техники размещения (Erörterung) в месте (Ort), которое они могут нам открыть.

Но где именно находится это место в эпоху глобализации и планетаризации? Не является ли каждое место уже глобальным или планетарным, независимо от того, насколько локально его хотят обозначить? Эта потеря места в процессе технологической модернизации представляет собой вымещение или своего рода онемение, которое Хайдеггер называет утратой осмысления (Besinnungslosigkeit). Продажа живописи шань-шуй за миллионы долларов на аукционе в США и превращение садов в способ заработать на туризме – это уже не размещение, а вымещение. Вымещение возникает от незнания того, где человек находится и куда он направляется, примером чего может послужить шумиха вокруг технологической сингулярности и ускорения, замаскированная под ложь во спасение, выдающую за полноту то, что в действительности приведет нас к чистой нехватке. Планетарность ставит мышление под угрозу, но в то же время она является условием его возможности.

Эта угроза сначала проявляется как риск или даже эстетическая катастрофа: использование подобных технологий в художественном творчестве может ускорить процесс обеднения чувственности и привести ко все большему онемению. Акцент на живом опыте, будь он иммерсивным или дополненным, является ничем иным как простым потреблением впечатлений и ажиотажа – он лишь остановит наше эстетическое переживание, низведя наши пять чувств до набора данных, пригодных для формирования баз и создания алгоритмов. В такой ситуации выставляются напоказ технические достижения и так называемая креативность, но полностью отсутствует вопрошание. Это молчание и противоречие также является местом, где искусство может проявить себя. Вопрос о решении этой проблемы остается открытым, но само искусство должно быть подвергнуто сомнению в его способности вопрошать к сегодняшней эстетизации консюмеризма и политики.

Шань-шуй – это не просто жанр, ушедший в прошлое. Шань-шуй — это то, что позволяет нам размышлять о месте человека в космосе. И это размышление спасает человека от «онтологии задника» [backdrop ontology. – Прим. ред.]. Этот термин был предложен Петером Слотердайком для характеристики традиционного перевода названия трактата Макса Шелера «Положение человека в космосе», где космос является декорациями, которые должно осваивать и эксплуатировать «драматическому животному» по имени человек[489]. Рекурсивная логика басё отказывается принимать феноменальный мир таким, какой он есть. Она доказывает необходимость восстановления поля ничто, но таким образом, чтобы ничто приобрело конкретный и позитивный смысл. Иными словами, мы должны определить его локальность. Локальность не предполагает самоизоляции или самоэссенциализации, поскольку локальность может быть открытой в той мере, в какой она не использует самость для исключения другого.

В живописи шань-шуй и садах литераторов ничто не предстает отрицанием всего бытия, скорее ничто – это историческое пространство, в котором вещи обретают свое место, и в котором их развитие не встречает препятствий. Возможности его осмысления способствуют история и место, а также встречи, подобные той, которая состоялась у Моу Цзунсаня и Нисиды, но не на почве общей для них обоих темы буддизма, а на почве техники, к которой ни тот, ни другой не обращались напрямую. Когда исчезает место, уходит и эффект зеркала, остаются лишь данные GPS и простая репрезентация. Искусство, как наука о чувственном, может вмешаться, установив отношения между религиозным, философским, научным, техническим и эстетическим мышлением, чтобы переобосновать эстетическое мышление как примордиальное мышление после смерти Бога, конца философии и гегемонии технонауки.

§ 22. Искусство как эпистемическая революция

В работе «Техника и новая культура» Мики Киёси призывает к построению видения новой культуры, выходящей за рамки модернизации. Эта новая культура должна принимать в расчет современную технику, не становясь при этом техно-логической[490]. Восточная Азия должна была продолжать развивать передовые технологии и устранять нежелательные элементы традиции. Ей было суждено преодолеть противоречие и разрыв между техникой и духовной жизнью путем развития «высших форм духовной культуры»[491]. Подобно странам Африки и Латинской Америки, страны Азии должны конкурировать с Западом в технической сфере, как это успешно делала Япония и делает Китай. Вспомним, как Освальд Шпенглер в книге 1932 года «Человек и техника» сетовал на то, что белые люди совершили большую ошибку на рубеже XIX века, не оставив при себе знания в области техники, а поделившись ими прежде всего с японцами. Оказалось, что японцы стали «первоклассными знатоками техники, доказав свое военно-техническое превосходство во время войны с Россией. У них могли бы поучиться и их учителя»[492].

Оглядываясь назад, можно сказать, что модернизация была неизбежной реакцией на колонизацию, но в то же время она была и ее соучастницей, что, в свою очередь, породило национализм. Культуры и традиции должны уступить место модернизации. Модернизация сопровождается меланхолией, которая, как травматический опыт, время от времени возвращается. Процесс становления модерна подобен тому, что описывает Ницше в «Веселой науке»: человек покидает деревню, сжигает мосты, чтобы сесть на корабль и пуститься в плавание в поисках бесконечного. Только достигнув середины бескрайнего океана, человек понимает, что бесконечность действительно ужасает, но пути назад уже нет[493]. Этот момент нигилизма должен быть преодолен с помощью трагистского мышления, которое становится утверждением судьбы человека и учит его принимать ее как необходимость. Другой путь, который я рассмотрел в «Рекурсивности и контингентности», заключается в выработке и воплощении техноразнообразия, которое сопротивляется судьбе – не отрицая ее, а принимая контингентность, чтобы превратить ее в одну из многих возможностей.

Ни кибернетики, ни техноразнообразия не существовало во времена Мики, поэтому ему пришлось полагаться на высшую духовную культуру, которая не преодолевает оппозицию между культурой и техникой, но вместо этого сохраняет, если не усиливает, антагонизм между материей и духом. Как мы выяснили ранее, для Мики задача состояла в том, чтобы перенастроить органическую связь между модерной техникой и человеческой жизнью. По мнению Симондона, этого можно достичь, создав так называемую «общую аллагматику» (или универсальную кибернетику)[494], чтобы наложить кибернетическую логику на все сферы общественной жизни.

Потребность в органической связи между современной техникой и человеческой жизнью осознавалась не только в Восточной Азии, поскольку на этой связи основывалась преобладающая форма познания для биологии и теории систем XX века. В настоящей работе я исследую ее предел и ее наследие. Ближе к концу приложения «Техника и новая культура» Мики формулирует более четкий смысл восстановления органического: он называет его «охудожествлением техники» (гидзюцу-но гэйдзюцука, 技術の藝術化), которое, как он считал, можно также рассматривать как «становление органическим техники» (гидзюцу-но ю-кика, 技術の有機化):

Творение, или созидание, – это, как правило, субъективно-объективный процесс; точно так же и Идея [イデー] объективна в истории. Идея воплощается не только лишь в духовной культуре: обычная техника выражает ее не меньше. Следовательно, можно сказать, что в основе новой культуры должно лежать [сочетание] технического и художественного/эстетического мировосприятий. Таким образом, «становление органическим» техники в то же время является ее «охудожествлением»[495].

Используемое выше слово (гэйдзюцука, 藝術化) является производным от существительного «искусство». Оно означает «становление-искусством» или «превращение-в-искусство». Как бы то ни было, вывод, к которому он приходит, выводом как таковым не является: это можно расценивать лишь в качестве призыва. В этой главе я хочу показать не что иное, как предел «становления органическим» техники. Предложение Мики, как и предложение Мамфорда, вписывалось в «организменное движения» начала XX века. Если взглянуть на это ретроспективно, то оно продолжает воплощать дуалистическое мышление, противопоставляющее механическое и органическое, Запад и Восток. В то же время это предложение можно трактовать и как попытку преодолеть дуализм через дуализм, как трагистский жест, перенятый Киотской школой у Ницше – его стремление преодолеть нигилизм через нигилизм. Оно также обнажает как возможности, так и ограниченность философского мышления на Востоке перед лицом вызова модерной техники. Однако оно служит и приглашением к переосмыслению отношений между искусством и техникой. Можно предположить, что создание техноразнообразия требует радикальной открытости для эпистемологий. Необходимо заново открывать и разрабатывать эпистемологии и эпистемы, альтернативные доминирующим: например, новую практику дипломатии можно развить посредством сопоставления эпистемологий китайской медицины и западной медицины. С точки зрения искусства, это также возможно благодаря «становлению-искусством». Становление-искусством означает здесь эстетическую и эпистемическую революцию. Мы не имеем в виду, что эта революция приведет к тому, что вещи станут красивее благодаря косметической хирургии или декорированию – скорее, она поспособствует воспитанию чувственности.

Именно сейчас мы можем продолжить рассмотрение понятия эпистемы. В «Вопросе о технике в Китае» я предложил пересмотреть концепцию эпистемы Мишеля Фуко, в частности, предложив понимать ее как чувственное условие, при котором производится знание. Производство знания обусловлено многими факторами, но чувственность выступает в качестве первичного фактора, который часто связывают с мировоззрением или интуитивным постижением мира (Weltanschauung). Синологи и антропологи часто описывают китайскую эпистему как «аналогизм», и, безусловно, мышление по аналогии имеет место в китайской культуре (особенно в медицине), но, пожалуй, не является главенствующей формой мышления.

Глава 2 этой книги завершилась тем, что я поставил в центр китайского мышления понятие резонанса (ганьин, 感應), чувственности, выходящей за рамки общеизвестных пяти чувств. В китайском языке глагол ганьхуа (感化) означает «перевоспитать», например, вернуть преступника на правильный (или нравственный) путь: гань – чувствовать или быть движимым; хуа – менять, преобразовываться. Гань – это не какая-то случайная эмоция; скорее, это нечто вызванное особой чувственностью, которая связывает все вещи, но не путем объединения, а путем установления резонанса между десятью тысячами вещей. Чэн (искренность; см. главу 2) – это условие возможности гань, т. е. возможности чувствовать. На этом, равно как и на понятии Дао, основывается конфуцианская моральная философия, потому что неизвестное, которое не может быть познано пятью чувствами, требует иного способа познания. Чтобы двигаться вперед, искусству придется вернуться к самому существу чувственности. Или, говоря более конкретно, искусство должно взять на себя задачу воспитания чувственности и спасения разума от иллюзий.

Сегодня новые технологические разрывы сопровождаются новыми этическими нормами в ИИ, в биотехнологиях и т. д. Обсуждение любого вопроса в области технической этики включает прежде всего принятие новых технологий, и лишь затем – разработку мер по уменьшению вреда от них. Конечно, существуют отдельные технологии, служащие тем или иным целям, и можно ограничить их ввод и вывод, а также условия их использования. Однако подобная этика сама коренится в победившем техническом мышлении, и без решения этой философской проблемы, и без создания новой системы координат мы будем только нагромождать одни этические ограничения на другие до тех пор, пока не достигнем предела.

Этика, которая считается теоретическим аспектом религии (в отличие от догмы, ее практического аналога), становится частью техники, то есть определяется схематически. Философия техники становится дисциплиной, предлагающей политику поддержания определенной «этики», в которую рано или поздно вторгнется государство или капитал. Критика Хайдеггером этики технического мира остается актуальной и сегодня:

Посредством этого представления о целом технического мира люди все сводят к человеку, а затем, если дело заходит уже слишком далеко, выдвигают требование этики технического мира. Находясь у этого представления в плену, люди лишь укрепляются во мнении, что техника есть всего лишь дело человека. Люди не слышат запрос бытия, говорящий о себе в существе техники[496].

В то время как этика, играющая сегодня ключевую роль в принятии решений, влияющих на жизнь общества, ставит своей целью защиту человека или предоставление прав нелю́дям, Бытие, Неизвестное и не-рациональное остаются без внимания. Обращенность к этике мешает самопознанию философии и поиску другого начала. Неизвестное подобно нечеловеческому в человеке: его нельзя подвести под какое-либо формальное определение человека, ни с точки зрения теории систем, ни с точки зрения биологии. Нечеловеческое может появляться под разными именами, например, под именем Бога в христианской теологии или под именем желания в либидинальной экономике. Либидинальная экономика дополняет политическую экономию, интегрируя в нее желание. Желание бесконечно и нерационально. Например, в своей книге «К новой критике политической экономии» Бернар Стиглер различает желание (как либидинальное инвестирование, например, в любовь и дружбу) и влечение (как зависимость), и предлагает создать политическую экономию, основанную на совершенствоании желания, то есть любви и возможности (в смысле Амартии Сена).

Чтобы уйти от гомогенного потребительского капитализма модерна, мы можем представить себе типы экономик, которые будут отталкиваться от иных дискурсов не-рационального. Это потребует от нас воображения, выходящего за рамки полной автоматизации и абстрактной свободы, обещанной таким капитализмом. До тех пор, пока наша эпистема остается модерной и соответствует тому, что антрополог Филипп Дескола называет натурализмом (в контексте противоречия между природой и культурой), можно сказать, что кибернетическая логика остается неэффективной. Хотя она и стремится преодолеть указанное противоречие, в действительности за счет своей мощной объединяющей логики она, наоборот, может только усилить эпистему модерна. Искусство же, как следствие, подчиненное определенным школам искусствознания и арт-рынку, будет все больше и больше утрачивать свой революционный потенциал. Искусство должно противостоять кризису, с которым мы сталкиваемся сегодня, чтобы соответствовать требованиям нашего времени и рождать новые эпистемы, новые виды чувственности, которые смогут дать науке и технике новые направления и ориентиры. Эпистемический сдвиг происходит тогда, когда возникает кризис, обязывающий социальную, политическую и эстетическую жизнь измениться.

Источник этих эпистемичеких изменений не следует искать исключительно в области науки, которой, может, и вовсе лучше избегать. Если эпистемическая революция и произойдет, то она будет не глобальной и целостной, а фрагментарной. Фрагментация – это еще и детерриторизация, позволяющая творениям, которые в ином случае подавлялись бы монотехнической культурой под видом процессов «европеизации» или «модернизации», готовиться «к новой земле и еще не существующему народу»[497]. Задача искусства и философии состоит не в том, чтобы просто изучать эстетику тех или иных медиа, а в том, чтобы детерриторизировать самих себя и поспособствовать возникновению новых эпистем. Возможно, именно в этом заключается новый смысл «политизации искусства», обозначенной Беньямином почти сто лет назад. Искусство должно возглавить эпистемическую революцию. Речь идет не об использовании дополненной и виртуальной реальности или искусственного интеллекта для создания нового медиаискусства, а наборот, о том, как использовать искусство для их создания. Медиаискусство, хотя и поощряет использование цифровых медиа, возможно, еще не до конца вытеснило те концептуальные рамки, которые ранее определяли его.

Более сорока лет назад постмодернистский подход Лиотара был призван пробудить новую чувственность страха, незащищенности и неопределенности, обусловленную новыми технологиями (особенно цифровыми). Однако его проект не удался, потому что, будучи европейским (хотя и не обязательно европоцентричным) философом, Лиотар, похоже, искал универсальную логику, которая в действительности обернулась логикой, применимой, наоборот, только к Европе, и остающейся слишком локальной. В ретроспективе постмодерн представляется переосмыслением эстетики и техники с точки зрения локальности и рекурсивности. Он является локальным, поскольку отталкивается от Европы и ее истории; а рекурсивным, поскольку мета-нарратив (в смысле механической матрицы) уступает место рефлексивной модели, основанной на перформативности, или тому, что сам Лиотар называл паралогией, в том смысле, в котором она подразумевается в теории систем[498].

Нашей задачей остается дальнейшее изучение понятия рекурсивности и рекурсивного мышления за пределами кибернетики, а также за пределами оппозиций рекурсивное – линейное, органическое – механическое. В одной из прошлых работ я уже писал о том, как выставка Лиотара 1985 года Les Immatériaux послужила пробуждению постмодернистской чувственности (т. е. чувства незащищенности, нестабильности, неопределенности), но не углублению в вопросы, которые она затронула[499]. Сегодня мы, похоже, вынуждены отвечать на эти вопросы уже другим языком. Чувственность, которую хотел пробудить Лиотар, не ограничивается областью искусства, а скорее относится к повседневному эстетическому опыту. Доступ к возвышенному больше не является привилегией дадаистов или сюрреалистов, т. к. возвышенное вездесуще. Научно-технический прогресс – это условие этой новой чувственности и ее нормализации. Лиотар еще не мог открыть все разнообразие возможных ответов на вопрос о чувственности, поскольку постмодерн воспринимался как глобальное состояние после модерна, который и был его отправной точкой.

Здесь стоит упомянуть доклад Лиотара «Логос и техне, или телеграфия», с которым он выступил в 1986 году на семинаре по приглашению Стиглера. В этом докладе Лиотар озвучил нечто, в значительной степени контрастировавшее с идеей Стиглера о третичной ретенции (или искусственной памяти) как условии всех условий, – нечто, что сегодня кажется даже более поразительным. Слова Лиотара на первый взгляд представляются довольно загадочными, в особенности, когда он делает отсылку к «чистому зеркалу» из сочинения японского буддиста XIII века Догэна:

Вопрос заключается в следующем: возможен ли переход, станет ли он возможен благодаря новому режиму записи и запоминания, характерному для новых технологий? Не внедряют ли они синтезы, которые проникают в душу еще глубже, чем любая прежняя технология?[500]

Под «переходом» он подразумевает Durcharbeiten – «проработку», психоаналитический термин Фрейда. Психоаналитик помогает пациенту проработать свою травму, и благодаря этому пациент обретает способность жить с травмой. Но какое отношение «проработка» имеет к технике? И как с ней связан японский дзен-буддист? Отсылка Лиотара к восточной философии является для нас не просто совпадением – она кажется экзотичной и интригует, а ее смысл становится понятен в его дальнейшем пересказе Догэна:

Имеет смысл попытаться вспомнить что-то (назовем это «что-то»), что не было записано, как если бы запись этого чего-то разрушила подпорки письма или памяти. Я позаимствую метафору зеркала из одного из трактатов «Сёбогэндзо» Догэна – «Дзэнки»[501]: возможно присутствие, которое зеркало не может отразить, но оно разбивает это зеркало вдребезги. Иностранец или китаец могут встать перед зеркалом, и в нем появится их образ. Но если то, что Догэн называет чистым зеркалом, встретится с зеркалом, все разобьется вдребезги. И Догэн продолжает разъяснять: «Не воображайте, будто времени, когда все разрушается, предшествует время, когда разрушения еще нет. Есть лишь разрушение». Итак, существует разрушительное присутствие, никогда не записываемое и не запоминаемое. Оно невидимо. Это не забытая запись, у него нет своего места и времени на подпорках записей, в отражающем зеркале[502].

Мы можем интерпретировать то, что предлагает Лиотар, как диверсификацию техники. Эта новая техника и новый материал, которые он себе представил, больше не навязывают гегемонию записи, а позволяют осуществиться Durcharbeiten, как чистому зеркалу. Здесь мы сталкиваемся с противоречием, поскольку техника – это форма памяти, внешняя, искусственная форма памяти. Но как она может отменить свою функцию памяти? Чистое зеркало прежде всего материально, тем не менее, оно не просто обеспечивает, но и облегчает проработку. С одной стороны, можно сказать, что Лиотар предлагает трагистское прочтение Догэна, что довольно близко к подходу Стиглера к Gestell. С другой стороны, Лиотар также предлагает диверсификацию техники, которая не ограничивается удержанием памяти и, следовательно, выходит за рамки теоретической схемы Стиглера о «третичной ретенции»[503].

С более прагматичной точки зрения, эта возможность зависит как от построения технической системы, так и от воспитания чувственности. Воспитание чувственности, в свою очередь, зависит от технической системы как памяти, но в то же время оно может вмещать эту техническую систему. Искусство способно взять на себя эту задачу после религии[504]. Художественное образование на текущий момент, вероятно, в наименьшей степени ограничено дисциплинарными рамками, а поэтому обладает наибольшей гибкостью для разработки новой программы, которая сочетает в себе изучение технологий и мышления.

Такой новой «институционализации» искусства еще только предстоит случиться, как и предстоит выйти за рамки искусства, призванного служить «духовным потребностям человека». Впрочем, трудно сказать, произойдет ли вообще подобная институционализация искусства, поскольку общепринятые и традиционные подходы в искусствознании и гуманитарных науках в сочетании с их же институциональной закостенелостью могут обогнать инженерные и научные направления в степени подавления воображения и погружения в прошлое. Тем не менее мы должны быть готовы к этому и должны заложить «основание» для осмысления отношений между искусством, философией и техникой сегодня.

В этой книге я указал на необходимость артикулировать многообразие художественного опыта и космотехническую природу любого из его проявлений в качестве подготовительного этапа.

Подготовительного в том смысле, что он возвращает нас к некоторым основополагающим вопросам, касающимся искусства в качестве подготовки к эпистемическим революциям, которые должны начаться до наступления сумерек. Эпистемическая революция – это не то, что мы можем привнести извне. Нет, она всегда уже является локальной и историчной. Искусство способно обращаться к определенным аспектам всеобщего, но нельзя изобрести всеобщую эстетику, потому как таковая может существовать лишь в форме философского постулата или рекламного слогана культуриндустрии. Истина искусства заключается в том, что формальной истины как таковой не существует, однако приверженность истине означает раскрытие тех истин, которые заперты или сокрыты в покинутом времени. Это упражнение в искусстве и космотехнике по большому счету является приглашением к размышлению о других возможностях техники и философии.

Валентин Матвеенко

«Природа любит прятаться»: о необходимости эстетического мышления за пределами модерна

В своем докладе «Путь к языку» Мартин Хайдеггер в качестве путеводной нити предлагает формулу «дать слово языку как языку»[505] (Die Sprache als die Sprache zur Sprache bringen), подчеркивая, что в ней речь о языке идет трижды, но каждый раз по-разному. С определенными оговорками эту формулу можно переложить на «Искусство и космотехнику», задачу которой здесь можно рассмотреть как попытку прояснить, что значит многообразие художественного опыта, или что значит многообразие опыта искусства. С опытом искусства в таком случае мы так же столкнемся трижды, потому что нам необходимо будет понять, 1) на что именно мы указываем, имея в виду тот или иной вариант многообразия?; 2) в чем состоит многообразие этого опыта, т. е. как возможна его специфичность?; 3) и что такое опыт искусства, т. е. вариантом чего является тот или иной художественный опыт? В общем и целом, в настоящем послесловии я постараюсь придерживаться указанных трех вопросов.

В собственном предисловии к книге Юк Хуэй пишет, что «Искусство и космотехнику» можно прочесть по-разному, сфокусировавшись на том или ином вопросе, которые представлены в книге:

многообразие художественного опыта, контур которого я пытаюсь обрисовать, противопоставляя трагедию и шань-шуй; логическая природа даосского мышления и ее отличие от гегелевской диалектики; задача мышления после конца философии и др.[506]

Действительно, сложно обозначить какой-либо из этих вопросов в качестве преимущественного, т. к. ни один из них в полной мере не раскрывается в виде специального, например, историко-философского исследования. Каждый из обозначенных контуров указывает лишь на области, из которых произрастает содержание книги. Сама же «Искусство и космотехника» в достаточно спекулятивной форме предлагает поразмышлять о возможной роли искусства в поиске новых немодерных форм философского и художественного мышления. Тем не менее, как уже было сказано выше, в качестве ключевой я обозначу именно идею о многообразии художественного опыта, варианты которого позволят мыслить связь между природой и культурой не инструментально, не утилитарно, но по-другому.

Отправной точкой книги можно считать работу Хайдеггера «Конец философии и задача мышления», в которой он задается вопросом о положении искусства после конца философии. В определенном смысле «Искусство и космотехника» является ответом на эту статью. Как известно, гипотетический конец философии Хайдеггер связывал с возникновением кибернетики, т. к. благодаря ей ему представлялось возможным избавление западной философии от бинарных оппозиций и иных противоречий. Это позволило бы философии перейти в новое состояние: кибернетику можно представить как воплощение гегелевской диалектики, которая достигает единства и тотальности[507], образуя «основывающейся в западноевропейском мышлении мировой цивилизации»[508].

И здесь Хуэй настаивает на том, что после кибернетики дальнейшая возможность мышления развиваться требует того, что он называет фрагментацией, которая позволит выявить плюрализм всякого мышления: философского, эстетического, технического. Фрагментация не представляется диалектической в силу заложенного в ней стремления разрушить свойственную диалектике тотализирующую тенденцию. Следовательно, такую фрагментацию можно полагать в качестве ответа Хуэя на хайдеггеровский «конец философии» или гегелевский «конец искусства», ответа, призванного открыть вопрос о техноразнообразии и многообразии любого опыта в целом.

В каком-то смысле обозначенное позиционирование фрагментации в противовес тотальности диалектики напоминает эволюцию понимания последней среди японских философов ХХ века. В основании диалектического движения у Гегеля лежит представление о постоянной борьбе противоположностей, или бинарных оппозиций, которым в «Искусстве и космотехнике» уделено немало внимания. Точнее не столько им, сколько развенчанию известного заблуждения об отсутствии бинарных оппозиций в Китае или Японии. Хуэй убедительно демонстрирует вездесущность противоположностей, которыми полна как китайская, так и японская культура. Однако локальная особенность этих дуализмов в том, что в большинстве случаев они мыслились в качестве некоего производного, а не изначального. По этой причине японские философы ХХ века, усваивая идею западной диалектики (происходило это в первую очередь в гегельянском контексте), расставляли акценты иначе: в центре внимания было не снятие, не новая спекулятивная форма, а наоборот, вопрос о том, как стал возможен распад той или иной онтологической или эмпирической действительности на противоположности[509]. Примером может послужить логика басё (места), которую предложил Нисида Китаро, и к которой обращается сам Юк Хуэй. Не вдаваясь в подробное описание его концепции можно сказать, что в общих чертах логика басё уже напоминает контур того, что Хуэй называет фрагментацией, т. к. ее результатом становится не достижение какой бы то ни было новой спекулятивной формы, а локализация опыта, его возможное картографирование за счет новых регионов, расположенных вне модерна, о чем Хуэй пишет уже в «Вопросе о технике в Китае»:

Если допустить, что существует множество природ, нельзя ли помыслить множество техник, которые отличаются друг от друга не только функционально и эстетически, но также онтологически и космологически?[510]

В этом смысле «Искусство и космотехника» дополняет множество книг, изданных в последние годы, которые призывают нас задуматься о проблемах глобализации, модернизации и антропоцена. Однако Хуэй не делает пафосных заявлений о необходимости отказаться от прогресса и не фантазирует на предмет того, как обернуть время вспять и воскресить какой-либо спасительный способ мышления из прошлого:

Модерн – не неисправная машина, а скорее та, что работает слишком хорошо в соответствии с заложенной в ней логикой. Как только она будет перенастроена, она перезапустится, исходя из тех же предпосылок и того же порядка[511].

Поэтому Хуэй говорит не о латуровской перенастройке модерна, но о переоткрытии космотехники и переобосновании мышления, т. е. о попытке придать мышлению новую форму за счет обращения к немодерному, незападному опыту. В этом заключается одна из сильных сторон книги, связывающая ее с недавно изданным «Вопросом о технике в Китае». Я имею в виду установку о невозможности игнорировать незападный опыт в попытках преодолеть модерн и в философских вопросах современности в целом[512]. Важно, что Хуэй не экзотизирует философский опыт Китая, но и не представляет его в качестве ответа на все вопросы: он стремится включить размышления классических и современных китайских и японских философов в сегодняшнее дискурсивное поле, подходя в этом смысле к ним одновременно и аккуратно, и строго. Он пишет, что

несмотря на столетия модернизации в Восточной Азии, несмотря на огромные усилия по сохранению конфуцианской, даосской и буддийской мысли, а также несмотря на сравнительный анализ Востока и Запада, нам так и не удалось продвинуться к тому, что может означать постъевропейская философия. На практике и Киотская школа в Японии, и Новое конфуцианство в Китае, похоже, не смогли этого сделать. Все их идеи оказываются малоэффективными перед лицом технологического ускорения, потому что материальная и технологическая трансформация делает дух чуждым своим собственным творениям. Увы, но насколько релевантна конфуцианская моральная философия для машин с автопилотом и секс-роботов XXI века?[513]

По сей день философия как университетская дисциплина ужасно евроцентрична или даже «евромонополистична» по словам Брета Дэвиса[514], что отражается на содержании философских программ не только в западных странах, но и в странах, испытавших влияние колониализма. Конечно, сегодня уже было бы глупо отрицать то, что традиции азиатских философий являются именно философиями, а не чем-либо еще, однако стремление обращаться к ним по «стандартам» западной философии искоренить пока не удалось. Корень сложившейся ситуации по большей степени кроется в простом незнании других традиций, нежели в их бессилии или нефилософичности.

Поэтому «Искусство и космотехника» равно как и «Вопрос о технике в Китае» являются отличным «введением» в азиатские философии (хоть и своеобразным, а порой даже дезориентирующим) за счет того, как уже было сказано ранее, что автор не указывает на них как на автономные и «закрытые» способы мышления, а напротив демонстрирует потенциал Лао-цзы, Ван Би, Чжуан-цзы и др. быть такими же необходимыми советчиками сегодня как например Платон или Кант. Таким образом Хуэй указывает на возможность выхода за пределы завершенной картины мира, основанной на западноевропейской философии, за счет обращения к опыту незападной философии.

Так каково же, учитывая все вышесказанное, положение искусства после конца философии?

По мнению автора, всякое искусство – это то, к чему взывает сам конец философии в силу того, что искусство, демонстрируя весь потенциал техники (в силу общего происхождения от technē), остается последним незаменимым средством мышления[515]. В этом заключается важный аспект книги: Хуэй со ссылкой на Шиллера предлагает нам понимать искусство как воспитание чувственности, а эстетику не как низшую ступень чувственного познания, а как форму логического мышления[516]. Это имеет большое значение, т. к. еще больше отворачивает нас от Гегеля (от его понимания эстетики как философии искусства) потому, что мы можем говорить о художественном опыте как о в полной мере сформированном способе познания мира, а об эстетическом опыте – как о превышающем художественный по своему объему.

Следовательно, если мы можем говорить не просто о различных видах и стилях искусства, но о различных формах эстетического и философского мышления, стоящего за ними, то это неизбежно возвращает нас к вопросу о фрагментации мышления, к вопросу о его космосе. Именно в этом будет ответ на вопрос о том, в чем состоит многообразие того или иного художественного опыта: в чем заключается специфичность искусства в смысле значимости для него его локальности, его космоса?

Книга начинается с обширного введения, в котором раскрывается ее общий контекст, сформированный описанием (как минимум) двух возможных вариантов такого многообразия. С одной стороны это греческая трагедия, философски осмысленная в немецком идеализме (автор именует это трагистской логикой), а с другой – это китайская пейзажная живопись шань-шуй, которая предстает перед нами в качестве иной художественной и философской интерпретации соотнесенности человека и мира (она получила название даосской логики).

В последовательном сравнении двух обозначенных режимов мышления относительно технической деятельности Хуэй предлагает философскую реконструкцию роли природы в отношениях человека, техники и искусства, указывая на утилитарный и инструментальный подход Европы (в главе 1, комментируя Хайдеггера), в полной мере отразившийся в техническом и колонизаторском мышлении модерна; и на домодерный более гармоничный неинструментальный подход Древнего Китая, продемонстрированный Хуэем в интерпретации даосского понятия сюань (глава 2).

Нет необходимости давать оценку тому, насколько реальны перспективы применить даосскую логику к проблемам западной метафизики и переоткрыть неинструментальный способ обращения с миром сегодня. Рассуждения автора на эту тему носят спекулятивный характер: основой такого способа должно стать именно искусство, т. к. в концепции Хуэя именно художественный процесс способен связать природу и человека иначе, чем предполагает техническое мышление модерна, собственно неинструментально (глава 3); однако в книге нет конкретных идей или примеров того, как сегодня искусство может противостоять технологиям.

Несмотря на это, в теоретическом плане Хуэй допускает возможность увеличить нашу чувственность для более полного взаимодействия с миром: возможность непосредственно дополнить чувства, а не развить новые как то предлагается в трансгуманистическом дискурсе. Развивая эту мысль, Хуэй опирается на слова Ницше из 820-го афоризма «Воли к власти»:

Стремление лишить мир чувственности кажется мне недоразумением, или болезнью, или лечением, если это стремление не лицемерие и не самообман. Я желаю себе самому и всем тем, кто живет – кому позволено жить – без страха перед угрызениями пуританской совести, все большего одухотворения и разнообразия чувств; мы должны быть благодарны чувствам за их утонченность, полноту и силу и предлагать им взамен лучшее из духовного богатства, которое имеем[517].

Vervielfältigung ihrer Sinne – дополнение, преумножение, или разнообразие чувств. Таково пожелание Ницше, пожелание чувственности, которая в его собственной философии обретает форму упоения, или опьянения (Rausch), способного благодаря искусству вывести человека за пределы повседневной чувственности к более основополагающему эстетическому состоянию. В интерпретации Хайдеггера «это состояние мы понимаем не как нечто наличествующее “в” теле и “в” душе, а как способ плотствующего, настроенного стояния по отношению к сущему в целом»[518], иными словами, «опьянение как состояние чувствования подрывает именно субъективность субъекта. В обладании чувством по отношению к красоте субъект выходит за пределы себя самого и таким образом утрачивает субъективное и перестает быть субъектом»[519].

Дело в том, что в обыденности можно предположить, что существует лишь одно состояние, в котором пребывает наше сознание: состояние бодрствования. Однако благодаря эстетике становится возможным артикулировать множество таких состояний, которые будут в достаточной степени физиологичными, как того желал Ницше: гнев, тоска, влюбленность – все это разнообразные настроения не только духа, но и тела. Сложность здесь безусловно заключается в том, чтобы правильно обозначить то или иное состояние, правильно осознать границу между ними. Осознание многообразия эстетического опыта открывает нам доступ к множествам таких состояний и учит сознательно вызывать нужное из них тогда, когда это необходимо. Дополнение чувств – это прямая дорога к тем состояниям, которые даже не поддаются определению в языке.

Поэтому произведение искусства, рассмотренное с такой точки зрения, – это форма и сила, призывающая скрывающуюся за очевидностью природу показаться чуть больше. Всякое новое произведение создает условия возможности для нового состояния сознания-тела, для новой отправной точки во взгляде на мир. Именно в этом и кроется, возможно, отличие одного художественного опыта от другого. Это множество возможностей новых миров. Искусство, понятое в таком смысле, – это бесконечный процесс аутопоэзиса и изменения мира вокруг нас.

Сегодня принято говорить о множественных онтологиях, однако, если воспользоваться философским лексиконом прошлого, можно предположить, что артикуляция многообразия художественного опыта и многообразия стоящей за ним чувственности – это не просто предложение новых онтологий, но приглашение написать новые картины мира.

Зима 2024 года

Примечания

1

Трагист (tragist) – неологизм, образованный по тому же принципу, что и слово daoist, переводимое как «даос». – Прим. ред.

2

Новое конфуцианство (синь жу-сюэ, 新儒學) или постконфуцианство, – направление китайской философии, возникшее в начале XX века в результате синтеза конфуцианства с западной философией. Не путать с неоконфуцианством, направлением азиатской философии, возникшем в Китае в XI веке как результат синтеза «классического» конфуцианства, даосизма и буддизма. – Прим. ред.

3

Vernant J.-P. Myth and Society in Ancient Greece / trans. J. Lloyd. New York: Zone Books, 1996. P. 97–98.

4

Шопенгауэр А. Мир как воля и представление / пер. А. Чанышева. // Собрание сочинений: в 6 т. Т. 1. M.: TEPPA – Книжный клуб; Республика, 1999. С. 220.

5

Steiner G. The Death of Tragedy. New Haven: Yale University Press, 1961. P. 3.

6

Имеется в виду драма в жанре цзацзюй, 雜劇 (букв. смешанные представления), известная так же как юаньская драма (юаньцюй, 元曲). – Прим. ред.

7

Гуань Хань-цин. Обида Доу Э / пер. В. Сорокина, Е. Витковского, А. Штейнберга // Юаньская драма. М.: Шанс, 2018. С. 207–251.

8

Сюань, 玄 (букв. сокровенное, таинственное, непостижимое), – категория даосской философии, характеризующая способ отношений между ю, 有 (бытие/наличие), и у, 無 (ничто/отсутствие). – Прим. ред.

9

Vernant J.-P., Vidal-Naquet P. Myth and Tragedy in Ancient Greece / trans. J. Lloyd. New York: Zone Books, 1990. P. 89–90, курсив мой.

10

Ibid. P. 50.

11

Гердер И. Шекспир / пер. Н. Сигал // Избранные сочинения / сост. В. Жирмунский. М.: Гослитиздат, 1959. С. 7.

12

Ницше Ф. Философия в трагическую эпоху греков / пер. Л. Завалишиной // Полное собрание сочинений: в 13 т. Т. 1/1. М.: Культурная революция, 2012. С. 310. Обратите внимание, что слово Verweltlichung часто переводится как обмирщение, чтобы отличать его от Säkularisierung [секуляризации. – Прим. ред.].

13

Относительно концепции трагедии, которую Ницше впервые тщательно разработал в «Рождении трагедии» (1872), нередко высказывается предположение, что Ницше тогда все еще находился под сильным влиянием шопенгауэровского пессимизма, воплотившегося в музыке Вагнера, и что его поворот к утверждающему трагическому мышлению произошел только около 1876 года. См.: Young J. Nietzsche’s Philosophy of Art. Cambridge: Cambridge University Press, 1994. P. 28: «Если принимать во внимание мое предположение о том, что в так называемых “позитивистских” работах, созданных после 1876 года, Ницше отошел от пессимизма, то мы вправе будем считать 1876 год моментом резкого перелома в его мышлении, а также вправе рассматривать “Рождение трагедии…” в качестве резкого разрыва с рядом (хоть и не последних) работ… Например, в 853-м афоризме “Воли к власти” Ницше говорит, что пессимизм считается в “Рождении трагедии…” истиной, а в 1005-м афоризме той же работы пишет: “…я понял, что инстинкт склонял меня к тому, что противоположно Шопенгауэру: к оправданию жизни…”. Здесь Ницше, кажется, имеет в виду, что во время работы над “Рождением трагедии…” он считал жизнь неоправданной». Эта проблема выходит за рамки моих целей, однако кажется, что в этих черновиках (написанных около 1873 года) Ницше уже перешел к утверждающему трагическому мышлению, которое в полной мере явило себя в «Так говорил Заратустра».

14

Ницше Ф. Философия в трагическую эпоху греков. С. 313–314.

15

Vernant J.-P., Vidal-Naquet P. Myth and Tragedy in Ancient Greece. P. 32–33.

16

Ibid. P. 27.

17

Ibid. P. 37.

18

Ницше Ф. Философия в трагическую эпоху греков. С. 306.

19

Golden L. Epic, Tragedy, and Catharsis // Classical Philology. Vol. 71, № 1 (January 1976). P. 77–85.

20

См.: Schaper E. Aristotle’s Catharsis and Aesthetic Pleasure // The Philosophical Quarterly. Vol. 18, № 71 (April 1968). P. 135.

21

Ibid.

22

Szondi P. An Essay on the Tragic / trans. P. Fleming. Stanford: Stanford University Press, 2002. P. 1.

23

Винкельман И. И. Мысли о подражании греческим произведениям в живописи и скульптуре / пер. И. Кузнецова М.: Институт всеобщей истории РАН, 1992. С. 29.

24

Спор о древних и новых (франц.). – Прим. ред.

25

См.: Billings J. Genealogy of the Tragic Greek: Tragedy and German Philosophy. Princeton: Princeton University Press, 2014.

26

Шеллинг Ф. Философия искусства / пер. П. Попова. М.: РИПОЛ классик, 2020. С. 3.

27

Там же. С. 13.

28

Шеллинг Ф. Философские письма о догматизме и критицизме / пер. М. Левиной // Сочинения: в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1987. С. 39–89.

29

Шеллинг Ф. Философия искусства. С. 402.

30

В разные периоды своего творчества Шеллинг использовал термин «потенции» по-разному; в «Системе трансцендентального идеализма» (1800) он говорит о шести потенциях, см.: Шеллинг Ф. Система трансцендентального идеализма / пер. М. Левиной // Сочинения: в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1987. С. 227–489.

31

Шеллинг Ф. Философия искусства. С. 38.

32

Шеллинг Ф. Система трансцендентального идеализма. С. 395–396.

33

Там же. С. 396.

34

Шеллинг Ф. Философские письма о догматизме и критицизме. С. 84.

35

См.: Farrell Krell D. The Tragic Absolute German Idealism and the Languishing of God. Indianapolis: Indiana University Press, 2005.

36

См.: Деррида Ж. Фармация Платона – Прим. ред.

37

Шеллинг Ф. Философия искусства. С. 169.

38

См.: Billings J. Genealogy of the Tragic… Ch. 5.

39

Цит. по: Ibid. P. 141.

40

Ibid.

41

Ibid. P. 151.

42

Schmidt D. On Germans and Other Greeks: Tragedy and Ethical Life. Indianapolis: Indiana University Press, 2001. P. 104.

43

Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа / пер. Г. Шпета. М.: Наука, 2000. С. 375.

44

См.: Гегель Г. В. Ф. Философия права / пер. Д. Керимова, В. Нерсесянца. М.: Мысль, 1990. § 118. С. 162–163: «Героическое самосознание (как в античных трагедиях, в “Царе Эдипе” и др.) еще не перешло от своей основательности к рефлектированию различия между деянием и поступком, внешним происшествием и умыслом и знанием обстоятельств, так же как и к отдельному рассмотрению последствий, а принимает вину во всем объеме деяния».

45

Там же. § 93. С. 142.

46

Гегель Г. В. Ф. Эстетика / пер. Б. Столпнера // в 4 т. Т. 1. М.: Искусство, 1968. С. 198.

47

См.: Jullien F. This Strange Idea of the Beautiful / trans. K. Fijalkowski Calcutta: Seagull Books, 2016.

48

Платон. Гиппий больший / пер. А. Болдырева // Собрание сочинений: в 4 т. Т. 1. М.: Мысль, 1990. 287e–289d.

49

Там же. 289e–291с.

50

Там же. 291d–292e.

51

Платон. Пир / пер. С. Апта // Собрание сочинений. Т. 2. М.: Мысль, 1993. 201e.

52

Платон. Федон / пер. С. Маркиша // Собрание сочинений. Т. 2. М.: Мысль, 1993. 100d.

Такая форма прекрасного также является объектом желания эроса. Объект желания недостижим, поэтому человеку всегда приходится сталкиваться с его отрицанием или нехваткой. В «Пире» Сократ, цитируя Диотиму, говорит, что Эрот всегда находится между богатством и бедностью, прекрасным и безобразным, бессмертным и смертным, поскольку он приходится сыном Поросу и Пении. Это усложняет некоторые общепринятые способы понимания прекрасного и любви у Платона. Объект желания также имманентен всем произведениям искусства, которые стремятся выйти за пределы фигурального.

53

Аристотель. Метафизика / пер. А. Кубицкого // Сочинения: в 4 т. Т. 1. М.: Мысль, 1976. 1072a28, 1072a34, 1072b11.

54

Там же. 1072a26–27.

55

Li Zehou (李澤厚). The Chinese Aesthetic Tradition (華夏美學). Guilin: Guangxi Normal University Press, 2001. P. 5–6.

56

См.: Li Zehou (李澤厚). A Theory of Historical Ontology (歷史本體論). Beijing: SDX Joint Publishing, 2002.

57

Ли, 禮 (варианты перевода: ритуал, этика, установления и др.) – категория китайской философии (особенно конфуцианской), имеющая онтологическое и этическое содержание. В космологическом контексте ли – это ключевой фактор упорядочения и единства мира, а в этическом – норма общественного устройства и поведения (критикуемая даосами за «искусственность»). В указанном смысле ли неотделимо от музыки (юэ), благодаря возможности которой воздействовать на природу и общество становилось возможным достижение общественного согласия по образу музыкальной гармонии. – Прим. ред.

58

Жэнь, 仁 (варианты перевода: человечность, человеколюбие, гуманность и др.) – категория китайской философии и культуры, этическое содержание которой не исчерпывается отношениями человека и общества (конфуцианство), т. к. жэнь понимается в том числе и как характеристика взаимосвязи человеческого и нечеловеческого (даосизм). – Прим. ред.

59

Тянь, 天 (букв. Небо), – категория китайской философии и культуры, обозначающая не столько небо в астрономическом смысле, сколько некую высшую силу, основополагающий элемент космоса, соответствующий времени (в противовес категории ди, 地 (букв. Земля), соответствующей пространству), а также природу в широком смысле этого слова. – Прим. ред.

60

Li Zehou. The Chinese Aesthetic Tradition. P. 24–25.

61

Записки о музыке («Юэцзи») / пер. В. Рубина // Музыкальная эстетика стран Востока. М.: Изд-во Музыка, 1967. С. 186, 193.

「是故先王之制禮樂也， 非以极口腹耳目之欲也，將以教民平好惡，而反人道之正也律小大之称，比終? 始之序，以象事行， 使親疏貴賤長幼男女之理，皆形見於樂。」

62

Чжун юн. Следование середине / пер. А. Лукьянова // Конфуцианское «Четверокнижие» («Сы Шу»). [Текст адаптирован, чтобы соответствовать переводу Дж. Легга, используемому автором. – Прим. ред.].

「莫見乎隱，莫顯乎微，故君子慎其獨也。喜怒哀樂之未發，謂 之中；發而皆中節，謂之和。中也者，天下之大本也；和也者，天下之達道也。致中 和，天地位焉，萬物育焉。」

«Еще не проявленное» (вэй фа, 未發) и «уже проявленное» (и фа, 已發) – два ключевых термина для понимания неоконфуцианской практики. Я еще вернусь к ним позже.

63

См. англ. пер.: The Chinese Classics. Vol. 1 / trans. J. Legge. Oxford: Clarendon, 1893. Р. 384–385. – Прим. ред.

64

Li Zehou. The Chinese Aesthetic Tradition. P. 34–35: 「從一開始，華夏美學 便排斥了各種過分強烈的哀傷、憤怒、懮愁、觀悅和種種反理性的情欲的展現， 甚至也沒有像亞里士多德那種具有宗教性的情感洗涤特點的宣泄一净化理論。 中國古代所追求的是情感符合現實身心和社會群体的和諧協同、排斥偏離和破 壞這一標準的任何情感（快樂）和藝術（樂曲）。」

65

Понятие китайской эстетики, которым обозначают естественность произведения искусства, в которой сокрыта его внутренняя сила, чувственность и эмоциональность. Отдельно можно обратить внимание на второй иероглиф, понятие дань, 淡 (букв. пресный, безыскусный), которым характеризуется подлинное искусство и его возвышенная простота. В определенном смысле эта «умеренность» отражается и в написании этого знака, который состоит из графем «огонь» и «вода». – Прим. ред.

66

Синь, 心 (варианты перевода: сердце, разум, сознание, психика, субъект, дух), – одна из основных категорий китайской философии, описывающая «сердцевину» любой вещи (в т. ч. человека), в которой сосредоточены психические и когнитивные способности, чувства, разум, воля и т. д. – Прим. ред.

67

Имеется в виду неоконфуцианская школа синь-сюэ, 心学, основополагающей идеей которой было представление о тождестве сердца и космического принципа ли, вследствие чего предполагалось, что человеческое сердце совпадает с миром и составляет одно целое с природой и вещами, преодолевая противоестественную разделенность мира на субъекта и объект. – Прим. ред.

68

Ibid. P. 243–261.

69

Цит. по: Хайдеггер М. Ницше. Том 1. СПб.: Владимир Даль, 2006. С. 219. [Здесь и далее в ситуациях, когда автор цитирует не первоисточник, а иное издание, при наличии перевода последнего мы так же цитируем его. – Прим. ред.].

70

Там же. С. 210, курсив мой [текст адаптирован: слово augmentation по аналогии с augmented reality и др. словосочетаниями мы переводим как «дополнение», чтобы передать закладываемый автором оттенок. – Прим. ред.].

71

Шань-шуй, 山水 (букв. горы и воды), – один из трех основных жанров китайской живописи помимо жэнь-у, 人物 (букв. люди и вещи), и хуа-няо, 花鳥 (букв. цветы и птицы). Среди указанных трех жанров пейзажная живопись шань-шуй занимает ведущее место. Основным философским мотивом шань-шуй наравне с представлением о единстве человека и природы является идея о гармонии всего мироздания, причина существования которого – это диалектическое движение инь и ян, образно выраженных в воде и горах соответственно. – Прим. ред.

72

Пейзажная живопись (англ.). – Прим. ред.

73

Xu Fuguan (徐復觀). The Spirit of Chinese Art (中國的藝術精神) // Collected Work of Xu Fuguan. Vol. 4. Hubei: Hubei People’s Publishing House, 2009. P. 44: 「但因為他們（老、莊）本無心於藝術，所以當我說他們之所謂道的本質，實系最真實地藝術精神時，應先加兩種界定﹕一是在概念上只可以他們之所謂道來範圍藝術精神，不可以藝術精神去範圍他們之所謂道。因為道還有思辯（哲學）的一面，所以僅從名言上說，是遠較藝術的範圍廣的。而他們是對人生以言道，不是面對藝術作品以言道… 另一說道的本質是藝術精神，乃就藝術精神最高的意境上說。人人皆有藝術精神；但藝術精神的自覺，既有各種層次之不同，也可以只成為人生中的享受，而不必一定落實為藝術品的創造；因為「表出」與「表現」，本是兩個階段的事。」

74

Например, Чжэн Ци утверждает, что даосизм Лао-цзы и Чжуан-цзы – это философская система, оказавшая важнейшее влияние на дух китайского искусства. См.: Zheng Qi (鄭奇). Humble Opinions on Philosophy of Chinese Painting (中國畫哲理芻議). Shanghai: Shanghai Bookshop Publishing House, 1991. P. 204.

75

См.: Chen Chuanxi (陳傳席). The History of Chinese Landscape Paintings. Tianjin: Tianjin People’s Art Publishing House, 2001/2003; Shih Shou-chien (石守謙). Style in Transformation: Studies on the History of Chinese Painting (風格與世變). Beijing: Peking University Press, 2008.

76

Существуют некоторые споры в отношении стилей северной и южной школ живописи династии Сун. Считалось, что разделение, в котором северная школа была представлена Ли Чэном (919–967), а южная школа – Ван Вэем (699–761), было введено Дун Цичаном (董其昌, 1555–1636); однако историк Тэн Гу (滕固, 1901–1941) показал, что указанная классификация на самом деле была создана современником Дуна по имени Мо Шилун (莫是龍, 1539–1587). Кроме того, Тэн выступал против этой классификации, указывая на ее бессмысленность, т. к. она говорит лишь в пользу определенного стиля, вместо того чтобы действительно отражать историю живописи. См.: Teng Gu (滕固). History of Tang Song Paintings (唐宋繪畫史). Beijing: China Classical Art Publishing House, 1958. – P. 6–7.

77

Туань чжуань (Комментарий высказываний) / пер. А. Лукьянова // И цзин (Канон перемен). М.: Изд-во Маска; Чэнду: Сычуань жэньминь чубаньшэ, 2018. Гексаграмма 49: Гэ (Смена).

「天地革而四時成，湯武革命，順乎天而應乎人，革之時大矣哉！」

[В настоящем фрагменте перевод был изменен, чтобы соответствовать переводу Дж. Легга, используемому автором. В переводе А. Е. Лукьянова вместо «смены мандата» используется вариант «смена судьбы», а в переводе Дж. Легга – change of appointment. Все варианты перевода в китайском оригинале являются словом гэмин (革命), в котором гэ (革) – это «смена», а мин (命) можно перевести как «приказ», «судьба», «воля», «санкция» или «мандат». Таким образом, гэмин отсылает к одному главных понятий китайской политической культуры, к понятию тяньмин (天命, букв. Небесный Мандат), подразумевающим санкцию Неба на правление. Однако предполагается, что Небо может и лишить недостойного правителя своего мандата, что повлечет за собой смену правящей династии. Подобная ситуация и описывается понятием гэмин, т. е. «сменой мандата». – Прим. ред.]

78

См.: https://www.oma.com/lectures/countryside.

79

Огюстен Берк указал на хронологическую невозможность подобного, поскольку пейзажная живопись возникла до отказа от птолемеевского мировоззрения. См.: Berque A. Thinking through Landscape / trans. A-M. Feenberg-Dibon. London: Routledge, 2013. P. 51.

80

См.: André J.-M. L’otium dans la vie morale et intellectuelle romaine, des origines à l’époque augustéenne. Paris: PUF, 1966. Также см.: Berque A. Thinking through Landscape. P. 17.

81

Сенека. О досуге / пер. М. Позднева // О милосердии. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2021. С. 283.

82

Сенека. Нравственные письма к Луцилию / пер. С. Ошерова. М.: Наука, 1977. С. 123.

83

Там же. С. 124.

84

Там же. С. 166.

85

Тянь-юань ши, 田園詩 (букв. поэзия садов и полей). – Прим. ред.

86

Хайдеггер М. Бытие и время / пер. В. Бибихина. М.: Изд-во Ad Marginem, 1997. С. 199.

87

Сенека. Нравственные письма к Луцилию. С. 160.

88

Сенека. О досуге. С. 280.

89

Тао Юаньмин. Возвратился к садам и полям / пер. Л. Эйдлина // Китайская классическая поэзия в переводах Л. Эйдлина. М.: Художественная литература, 1975. С. 80–81.

「少無適俗韻 性本愛丘山 誤 落塵網中 一去三十年 羈鳥戀舊林 池魚思故淵 開荒南野際 守拙歸園田 方宅十 餘畝 草屋八九間 榆柳蔭後簷 桃李羅堂前 曖曖遠人村 依依墟里煙 狗吠深巷中 雞鳴桑樹巔 戶庭無塵雜 虛室有餘閑 久在樊籠裡 復得返自然。」

90

Сенека. Нравственные письма к Луцилию. С. 92.

91

Форма, облик (нем.). – Прим. ред.

92

Например, см.: Fong W.C. Between Two Cultures: Late-Nineteenth and Twentieth-Century Chinese Paintings from the Robert H. Ellsworth Collection in the Metropolitan Museum of Art. New York: Metropolitan Museum of Art and Yale University Press, 2001. В этой книге анализируются творчество и биографии Сюй Бэйхуна (1895–1953), Фу Баоши (1904–1965), Чэнь Хэнкэ (1876–1923), Ци Байши (1864–1957), Хуан Биньхуна (1865–1955), Чжан Дацяня (1899–1983) и многих других; также см.: Sullivan M. The Meeting of Eastern and Western Art, From the Sixteenth Century to the Present Day. New York: New York Graphic Society, 1973.

93

220–420 гг. – Прим. ред.

94

618–907 гг. – Прим. ред.

95

См.: Teng Gu (滕固). History of Tang Song Paintings (唐宋繪畫史). P. 25: 「唐以前的山水畫， 連人與山的比例都顛倒，其幼稚所想而知。」

96

Xu Fuguan (徐復觀). The Spirit of Chinese Art (中國的藝術精神). P. 44: 「而形成中國藝術骨干的山水畫, 只要逹到某一境界時, 便於不知不覺之中, 常與莊子的精神相凑泊。甚至可以說, 中 國的山水畫, 是莊子精神的不期然而然地產品。」

97

Здесь и далее слово intuition нами будет переводиться по-разному в зависимости от контекста: применительно к Канту в силу сложившейся традиции мы будем переводить intuition словом «созерцание» (как, например, в случае с «интеллектуальным созерцанием»), но в контексте идей Кроче, Бергсона и во всех иных случаях – словом «интуиция». – Прим. ред.

98

Кроче Б. Краткое изложение эстетики / пер. С. Мальцевой // Антология сочинений по философии. СПб.: Пневма, 2003. С. 399–402.

99

Ганьин, 感應 (букв. восприятие/стимул и отклик/реакция), – понятие традиционной китайской культуры, характеризующее неразрывную связь человека и космоса (Неба): подразумевается, что всякое действие человека является «стимулом» (гань), который неизбежно влечет за собой «отклик» (ин) со стороны Неба. В книге «Вопрос о технике в Китае» (С. 41) автор также пишет, что «ганьин предполагает (1) однородность всех существ и (2) органичность отношения между частью и частью, а также между частью и целым». Помимо прочего, ганьин является примером философского понятия, образованного из одновременного указания на две противоположности так же, как в случае с понятием тяньди, 天地 (букв. Небо и Земля), обозначающим космос. – Прим. ред.

100

Вань у, 萬物 (букв. десять тысяч вещей), – совокупность всего сущего, все существующее. Понятие образовано из двух слов: из слова вань, 萬, обозначающего число 10 000, которое в китайской системе счета является самым большим числом, из-за чего метафорически переводится также как «тьма» или «мириады», указывая на нечто несчетное; а также из слова у, 物 (букв. вещь, предмет, объект), – одной из главных категорий китайской философии. С одно стороны, у – это любая вещь, в том числе и человек. С другой стороны, в определенном смысле совпадает с понятием объекта как противоположного субъекту. – Прим. ред.

101

Неоконфуцианство – это направление, возникшее в XI веке, в китайском языке ее часто называют «учением о ли династии Сун и Мин» (сун-мин ли-сюэ, 宋明理學); новое конфуцианство – это философское течение, возникшее в начале XX века.

102

Цянь (䷀) – творчество, кунь (䷁) – исполнение. Гексаграммы, соответствующие Небу и Земле. – Прим. ред.

103

Нисида К. Формы культур Востока и Запада классического периода с метафизической точки зрения / пер. Л. Скворцовой // Японская эстетика XX века: антология. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2021. С. 41.

104

См.: Дао дэ цзин. гл. 40. – Прим. ред.

105

Шопенгауэр А. Мир как воля и представление / пер. Ю. Айхенвальда // Собрание сочинений: в 6 т. Т. 1. М.: ТЕРРА-Книжный клуб; Республика, 1999. С. 160.

106

Нисида К. Объяснение красоты / пер. Л. Скворцовой // Японская эстетика XX века: антология. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2021. С. 63. Кроме того, Нисида связывает понятие муга с тем счастьем, за которое ратовал Конфуций: «искупаться в водах реки И, испытать силу ветра у алтаря дождя и, распевая песни, возвратиться» [цит. по: Лунь юй (Суждения и беседы) / пер. Л. Переломова // Конфуцианское «Четверокнижие» («Сы Шу»). М.: Вост. лит., 2004. XI, 26. – Прим. ред.]. Подробнее об этом я расскажу далее.

107

В китайской культуре «письменность» и «культура» – это одно и то же слово вэнь, что позволяет характеризовать эту культуру как «литературоцентричную». По этой причине носитель этой письменно-литературной культуры, вэнь жэнь (букв. человек [литературной] культуры), может пониматься как «литератор» (можно провести параллель со словами «интеллектуал» и «интеллигенция»). – Прим. ред.

108

Лунь юй (Суждения и беседы) / пер. Л. Переломова // Конфуцианское «Четверокнижие» («Сы Шу»). М.: Вост. лит., 2004. VI, 11. 〔論語．雍也〕中有：「子曰：賢哉！回也, 一簞食、一飄飲、在陋巷, 人不堪其憂, 回也不改其樂。賢哉！回也。」

109

Лунь юй. VII, 16. 〔論語．述而〕中有：「子曰：「飯疏食、飲水, 曲肱而枕之, 樂亦在其 中矣, 不義而富且貴, 於我如浮雲。」

110

Чжуан цзы. Внутренний раздел / пер. В. Малявина. Иваново: Роща, 2017. С. 161. 「天下莫大於秋毫之末,而太山為小;莫壽乎殤子, 而彭祖為夭。天地與我並生,而萬物與我為一。」 Пэнцзу – персонаж из даосской мифологии, доживший до восьмисот лет.

111

Стиль вэнь жэнь хуа подразумевает тесную живописи с вэнь, 文, т. е. письменностью/культурой, которой придается онтологический статус, и который в своем теоретическом измерении связан с даосской эстетикой. Благодаря акценту на свободу и непреднамеренность творчества (многие художники этого стиля были любителями) полагается, что произведение искусства благодаря художнику будет связано со всем космосом, вследствие чего живописный образ онтологически будет равен к природному, потому он что являет собой не стилизованную форму, достигнутую в результате применения выученных художественных приемов, но являет естественность, достигнутую путем интуитивного постижения природы. – Прим. ред.

112

Chen Hengke (陳衡恪). Studies of Chinese Literati Painting (中國文人畫之研究). Beijing: Chunghwa Book Company, 1922.

113

Минимализм можно ретроспективно рассматривать как одну из таких попыток.

114

Винер Н. Кибернетика или управление и связь в животном и машине. М.: Советское радио, 1968, С. 96–97.

115

«Становиться органическим» не означает «быть организмом». Как подчеркивает Симондон в своей работе «О способе существования технических объектов» (Simondon G. On the Mode of Existence of Technical Objects. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2017), подобные технические объекты могут приблизиться к организму в плане организации и структуры, но они все еще не в полной мере конкретны (и, возможно, никогда не будут), тогда как организм уже в полной мере конкретен. Поэтому отождествление машины и организма – это все еще фантастическая идея. Тем не менее, к тому, что машины становятся органическими, и к последствиям этого процесса стоит относиться серьезно.

116

Праформа (нем.). – Прим. ред.

117

Хайдеггер М. Размышления XII–XV (Черные тетради 1939–1941) / пер. А. Григорьева. М.: Изд-во Института Гайдара, 2020. С. 213.

118

Эсхил. Прометей прикованный / пер. С. Апта // Трагедии. М.: Художественная литература, 1971. С. 180–181.

119

В немецкой литературе часто встречаются отсылки к оде Гёте «Прометей» (1789), в которой Прометей насмехается над Зевсом и провозглашает себя творцом человека. В тексте сказано: «Как видишь, я творю людей // По своему подобью – // Мне родственное племя, // Чтоб им страдать и плакать, // И ликовать, и наслаждаться, // И презирать тебя, // Как я!» [Гёте И. В. Прометей / пер. А. Дейча // Собрание сочинений: в 10 т. Т. 5. М.: Художественная литература, 1977. С. 88. – Прим. ред.]. Фридрих Генрих Якоби писал, что он показал это стихотворение Лессингу и спросил, что тот думает, на что последний ответил: «Ортодоксальные представления о божестве уже не для меня. Hen kai pan [одно и все]. По-другому я не мыслю» [цит. по: Сафрански Р. Гёте: жизнь как произведение искусства / пер. К. Тимофеевой. М.: Изд. дом Дело. РАНХиГС, 2018. С. 297. – Прим. ред.]. Этот комментарий привел к тому, что Лессинг признал себя спинозианцем, а позже привел к спору о пантеизме. См.: Yasukata T. Lessing’s Philosophy of Religion and the German Enlightenment: Lessing on Christianity and Reason. Oxford: Oxford University Press, 2002. P. 130.

120

Ницше Ф. Ecce Homo / пер. Ю. Антоновского, И. Эбаноидзе // Полное собрание сочинений: в 13 т. Т. 6. М.: Культурная революция, 2009. С. 185–284.

121

Needham J. The Grand Titration: Science and Society in East and West. London: Routledge, 2013. P. 21.

122

Needham J. Science and Civilization in China, vol. 2, History of Scientific Thought. Cambridge: Cambridge University Press, 1991. P. 291–292.

123

Шмитт К. Номос Земли в праве народов jus publicum europaeum. СПб.: Владимир Даль, 2008. С. 422

124

Термин, введенный Гудом и тесно связанный с технологической сингулярностью. См.: Good I. J. Speculations Concerning the First Ultraintelligent Machine // Advances in Computers, vol. 6. New York: Academic Press, 1966. P. 31–88.

125

Адорно Т. Эстетическая теория / пер. А. Дранова. М.: Республика, 2001. С. 294–295.

126

Там же. – С. 290: «Эстетический номинализм явился упущенным Гегелем следствием его же учения о преобладании диалектических стадий развития над абстрактной тотальностью. Но Кроче, который с запозданием вывел подразумеваемые последствия, размывает диалектику, просто отбрасывая вместе с жанрами элемент всеобщности, вместо того чтобы серьезно взяться за его трансцендирование».

127

Jay M. Adorno and Musical Nominalism // New German Critique 129.43, № 3 (November 2016). P. 5–26, 9. В нашу задачу не входит защита Кроче и Канта; однако похоже, что предлагаемое Кроче и Кантом в качестве телоса искусства не так уж далеко от того, что предлагает Адорно.

128

См.: Hui Yuk. One Hundred Years of Crisis // e-flux Journal 108, https://www.e-flux.com/journal/108/326411/one-hundred-years-ofcrisis/.

129

Гегель Г. В. Ф. Наука логики // в 3 т. Т. 3. М.: Мысль, 1972. С. 289.Также цит. в: Pippin R. Art After the Beautiful: Hegel and the Philosophy of Pictorial Modernism. Chicago: University of Chicago Press, 2014. P. 6.

130

Гегель Г. В. Ф. Эстетика. Т.1. С. 17.

131

Billings J. Genealogy of the Tragic… P. 16.

132

Гегель Г. В. Ф. Философия права. C. 370.

133

Гегель Г. В. Ф. Эстетика. Т.1. С. 13.

134

Там же. С. 16.

135

Я попытался подробно описать этот исторический процесс в книге «Рекурсивность и контингентность».

136

То, как Хайдеггер связывал свою критику расчетливости с антисемитизмом, я рассматриваю в части 2 книги «Вопрос о технике в Китае», в частности в § 26 «Дилемма возвращения домой».

137

Хайдеггер М. Конец философии и задача мышления / пер. Д. Смирнова // Vox. 2008. № 5. (https://vox-journal.org/content/vox5haidegger.pdf).

138

Хайдеггер М. К философии (О событии) / пер. Э. Сагетдинова. М.: Изд-во Института Гайдара, 2020. С. 146. Махинация (Machenschaft) и переживание (Erlebnis) составляют петлю положительной обратной связи, в которой больше нет вопросов, и в которой все возможно. Безвопросность также указывает на конец философии, поскольку последняя уже не способна мыслить и вопрошать. Он часто сетует на безвопросность и господство меритократии, например: «Эпоха полной безвопросности и противления всякому целенаправленному основыванию. Посредственность [Durchschnittlichkeit. – Ю. Х.] как ранг».

139

Хайдеггер М. Исток художественного творения / пер. А. Михайлова. М.: Академический Проект, 2008. С. 223.

140

Там же. С. 223–225.

141

Danto A. 1828, Winter: Hegel’s End-of-Art Thesis // A New History of German Literature / ed. H. U. Gumbrecht, et al. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2004. P. 536.

142

См.: Belting H. Likeness and Presence: A History of the Image before the Era of Art / trans. E. Jephcott. Chicago: University of Chicago Press, 1994.

143

Danto A. After the End of Art. Princeton: Princeton University Press, 1998. P. 25.

144

Исторический обзор см. в «Рекурсивности и контингентности»: глава 1 – о Канте, Фихте и Шеллинге, глава 2 – о Гегеле, кибернетике, Алане Тьюринге и Курте Гёделе.

145

Отражение в других (нем.). – Прим. ред.

146

Отражение в себе (нем.). – Прим. ред.

147

Отражение в себе отражения в себе и других (нем.). – Прим. ред.

148

Günther G. Seele und Maschine // Beiträge zur Grundlegung einer operationsfähigen Dialektik, vol. 1. Hamburg: Felix Meiner Verlag, 1976. P. 85.

149

Хайдеггер М. Исток художественного творения. C. 223–225.

150

На своем семинаре 1932 года «Начало западной философии» (Heidegger M. Der Anfang der Abendlendischen Philosophie. Frankfurt am Main: Vittorio Kostermann, 2012), Хайдеггер уже высказывал эту мысль. В работе «К философии (О событии)» Хайдеггер подчеркивает, что «Бытие и время» – это переход в рамках подготовки к его более поздней философии; см. § 34, 61: «Но зато благодаря преодолению постановки ведущего вопроса и его ответов как таковых может и должен быть создан переход, который подготавливает и вообще делает зримым и ощутимым другое начало. Этой подготовке перехода служит «Бытие и время», т. е. оно собственно стоит уже в основном вопросе, не развертывая его, начально [anfänglich – Ю. Х.] и полностью из себя». См.: Хайдеггер М. К философии (О событии). С. 108–109.

151

Pöggler O. Bild und Technik. Heidegger, Klee und die Moderne Kunst. München: Wilhelm Fink Verlag, 2002. P. 7.

152

Schaeffer J.-M. Art of the Modern Age: Philosophy of Art from Kant to Heidegger / trans. S. Rendall. Princeton: Princeton University Press, 2000. P 79.

153

Ibid. P. 105–106.

154

Хайдеггер М. Вопрос о технике / пер. В. Бибихина // Время и бытие: статьи и выступления. М.: Республика, 1993. С. 221.

155

Там же. С. 232.

156

Движущая причина (лат.). – Прим. ред.

157

Там же. С. 223.

158

Там же. С. 224.

159

Хайдеггер М. Шеллинг. О сущности человеческой свободы / пер. А. Шурбелев. М.: Владимир Даль, 2023.

160

См.: Stambaugh J. The Real Is Not the Rational. New York: SUNY Press, 1986. Ch. 3.

161

Возможно, нам стоит вспомнить, что Хайдеггер говорит в «Тождестве и различии» относительно понятия Ereignis [событие. – Прим. ред], переводимого как event of appropriation [событие присвоения. – Прим. ред]. Хайдеггер утверждает, что это понятие непереводимо: «Помысленное так, это слово столь же мало поддается переводу, как и греческое logos и китайское Дао». См.: Хайдеггер М. Тождество и различие / пер. А. Денежкина. М.: Гнозис; Логос, 1997.

162

Силезиус А. Без «почему» (пер. Н. Гучинской). Цит. по: Хайдеггер М. Положение об основании. СПб.: Лаборатория метафизических исследований философского факультета СПбГУ; Алетейя, 2000. С. 72. – Прим. ред.

163

См.: Schürmann R. Heidegger on Being and Acting: From Principles to Anarchy. Indianapolis: Indiana University Press, 1987. P. 44.

164

См.: Хайдеггер М. Исток искусства и предназначение мысли / пер. А. Михайлова // Исток художественного творения: избранные работы разных лет. М.: Академический Проект, 2008. С. 440–456.

165

См.: Хайдеггер М. Эпоха картины мира / пер. А. Михайлова // Михайлова // Исток художественного творения: избранные работы разных лет. М.: Академический Проект, 2008. С. 259–301. Для Хайдеггера эта картина мира есть конкретизация мировоззрения, сущность которого заключается в махинации и жизненном опыте. См. также: Хайдеггер М. К философии (О событии). § 14, § 33.

166

Хайдеггер М. Вопрос о технике. С. 230: «По историографическому счету времени начало современного естествознания приходится на XVII век. Машинная техника, напротив, развивается только со второй половины XVIII века».

167

Универсальная наука (лат.). – Прим. ред.

168

Немецкое слово Herausfordern, которое В. Бибихин переводит как «производство» в то же время можно переводить как «вызов». – Прим. ред.

169

Хайдеггер М. Вопрос о технике. С. 226.

170

Там же. С. 226–227.

171

См.: Рильке Р. М. Письмо Витольду фот Гулевичу. 13 ноября 1925 г. // Рильке Р. М. Ворпсведе, Огюст Роден, Письма, Стихи. М.: Искусство, 1971. С. 305.

172

Вопрос о местности [locality. – Прим. ред.], или локусе, крайне важен для прочтения Хайдеггера. Обратимся к семинару Хайдеггера в Ле-Тор в 1969 году, где он говорит: «После “Бытия и времени” [мое] мышление заменило выражение “смысл Бытия” выражением “истина Бытия”… “истина Бытия” проясняется в свете “местности Бытия”, а истина суть локус бытия. Однако это предполагает понимание того, что такое место. Отсюда происходит и “топология бытия”». Райнер Шюрманн прокомментировал эти слова следующим образом: «Данные строки указывают на то, как следует читать Хайдеггера». См.: Schürmann R. Heidegger on Being and Acting. P. 12. Далее Хайдеггер указал на три этапа мышления: смысл (Sinn), истина (Wahrheit) и место (Ort). См.: Heidegger M. GA 15. Seminare. Frankfurt am Main: Vittorio Klostennann, 1986. P. 344.

173

Имеется в виду игра слов Sprung (прыжок) и Ursprung (исток). – Прим. ред.

174

Также «утварь» или «орудие» (нем.). – Прим. ред.

175

Хайдеггер М. Исток художественного творения. С. 85.

176

Первый хор из «Антигоны» Софокла (ст. 332–375), цит. по: Хайдеггер М. Введение в метафизику / пер. Н. Гучинской. СПб.: НОУ Высшая религиозно-философская школа., 1997. С. 156.

177

Зловещий (нем.). – Прим. ред.

178

Можно так же понять как «не-домашний». – Прим. ред.

179

Хайдеггер М. Исток художественного творения. С. 119.

180

Очертание (нем.). – Прим. ред.

181

Хайдеггер М. К философии (О событии). С. 494.

182

Heidegger M. GA 76. Leitgedanken zur Entstehung der Metaphysik, der neuzeitlichen Wissenschaft und der modernen Technik. Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann, 2009. P. 385: «das Eine betrifft die Kunst. In ihr ist die wesentlich bestimmend Macht das Dichterische».

183

Постав, устой (нем.). – Прим. ред.

184

Облик (нем.). – Прим. ред.

185

Хайдеггер М. Исток художественного творения. С. 187: «То, что названо здесь обликом [Gestalt. – Ю. Х.], следует мыслить в согласии с тем стоянием, устоем [Ge-stell. – Ю. Х.], в качестве чего бытийствует творение, как только оно восставляется и составляется» (Was hier Gestalt heißt, ist stets aus jenem Stellen und Ge-stell zu denken, als welches das Werk west, insofern es sich auf- und herstellt).

186

В исправленном издании «Истока художественного творения» (см. предыдущую сноску), Хайдеггер уже сопоставлял термин Gestell и Gestalt.

187

Формирование, оформление, образование (нем.). – Прим. ред.

188

Здесь и далее по тексту будет обыгрываться слово ground, которое переводится на русский и как «фон», и как «основа», или «основание». – Прим. ред.

189

Имеется в виду понятие Entzug. Варианты перевода: лишенность, уклонение. – Прим. ред.

190

Хайдеггер М. Нужны ли поэты? / пер. Н. Болдырева // О поэтах и поэзии: Гёльдерлин. Рильке. Тракль. М.: Водолей, 2017. С. 56.

191

Рильке Р. М. Элегия восьмая (Дуинские элегии) / пер. В. Летучего // Собрание сочинений: в 3 т. Т. 2. М.: Престиж Бук, 2012. С. 168.

192

Там же. С. 170.

193

Хайдеггер М. Исток художественного творения. С. 197.

194

Хайдеггер М. К философии (О событии). С. 158. Ср.: Die Kunst wird einer Kulturnutzung unterworfen und im Wesen verkannt; die Blindheit gegen ihren Wesenskern, die Art der Gründung von Wahrheit.

195

Petzet H. W. Encounters and Dialogues with Martin Heidegger, 1929–1976. Chicago: University of Chicago Press, 1993. P. 149–150.

196

Хайдеггер М. Конец философии и задача мышления // https://voxjournal.org/content/vox5haidegger.pdf.

197

Хайдеггер М. Исток искусства и предназначение мысли. С. 452.

198

См.: Хайдеггер М. Язык поэмы: истолкование (поиск местности) поэзии Георга Тракля / пер. Н. Болдырева // О поэтах и поэзии: Гёльдерлин. Рильке. Тракль. М.: Водолей, 2017. С. 85–134; также о духовном, Европе и технике см.: Hui Y. For a Cosmotechnical Event: In Honor of Don Ihde and Bernard Stiegler // Reimagining Philosophy and Technology, Reinventing Ihde / ed. G. Miller, A. Shew. New York: Springer, 2020. P. 87–102.

199

Sallis J. Klee’s Philosophical Vision // Paul Klee Philosophical Vision: From Nature to Art / ed. John Sallis. Boston: McMullen Museum of Art, 2012. P. 20.

200

См.: Ibid. P. 20–21.

201

Seubold G. Kunst als Enteignis, Heideggers Weg zu einer nicht mehr metaphysischen Kunst. Alfter: Denkmal Verlag, 2005. P. 55, перевод мой. (Er [Heidegger] notiert, daß der Kunstwerk-Aufsatz „geschichtlich denke – die gewesenen Werke,“ „nicht mehr“ das Erstellen von Welt und das Herstellen der Erde, wie im Kunstwerkaufsatz thematisiert, sei der künftigen Kunst aufgegeben, sondern das „Erbringen des Ver-hältnisses aus Ereignis der Fuge“).

202

Анализ понятия Ver-hältnis [от-несенность (нем.). – Прим. ред.]. см. в: Hui Y. Rhythm and Technics: On Heidegger’s Commentary on Rimbaud // Research in Phenomenology 47.1 (2017). P. 60–84.

203

См.: Mroczkowski S., Paul Klee [Temps du peintre] avec Mondrian, Soulages, Chillida, Stella. Paris: L’Harmattan, 2002; также см.: Boulez P. Le pays fertile. Paul Klee. Paris: Gallimard, 1989.

204

Если верить Франсуа Федье. См.: Young J. Heidegger’s Philosophy of Art. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2001. P. 150.

205

Ibid. P. 150–151.

206

В переводе О. Седаковой. Цит. по: Хайдеггер М. Приложение к письму Ханне Арендт. 4 августа 1971 г. // Арендт Х., Хайдеггер М. Письма 1925–1975 и другие свидетельства. М.: Изд-во Института Гайдара, 2015. С. 234.

207

Название дороги, на которой располагалась мастерская Сезанна. – Прим. ред.

208

Хайдеггер М. Проселок // Исток художественного творения. М.: Академический проект, 2008. С. 391–394.

209

Цит. по: Young J. Heidegger’s Philosophy of Art. n24: «Это было разослано узкому кругу друзей в качестве рождественского подарка в 1975 г.».

210

Сказанное вовсе не означает, что Сезанн игнорировал геометрию; напротив, Сезанн считал, что понимание геометрии художнику необходимо.

211

В работе Зойбольда Kunst und Enteignis сказано, что Gegenstandlos (беспредметное); см.: Pöggler O. Bild und Technik. P. 149–50. У Петцета в Encounters and Dialogues with Heidegger – gegenständlich [предметное. – Прим. ред.]; см.: Petzet H. W. Encounters and Dialogues with Martin Heidegger. P. 146. Это больше похоже на то, что Хайдеггер сказал бы об объектном искусстве.

212

Наследие (нем.). – Прим. ред.

213

Heidegger M. Notizen zu Klee / Notes on Klee // Philosophy Today 61, № 1 (Winter 2017). P. 16: «Was sich in Cézanne vorbereitet und in Klee beginnt: Hervorbringen!»

214

Хайдеггер М. Исток художественного творения. С. 57.

215

Хайдеггер М. Размышления XII–XV. С. 213.

216

Petzet H. W. Encounters and Dialogues with Martin Heidegger. P. 148–149.

217

Klee P. On Modern Art // Sallis. J. Paul Klee Philosophical Vision. P. 12.

218

Я не пытаюсь сказать, что Хайдеггер – это мыслитель космотехники: как минимум, «Вопрос о технике в Китае» я начинал с утверждения об обратном. В крайнем случае, я мог бы сказать, что философия позднего Хайдеггера перекликается с моим подходом, и поэтому, возможно, я могу мыслить вместе с Хайдеггером в одном русле, чтобы полностью раскрыть свою собственную концепцию. Иными словами, через Хайдеггера проходит мой обходной путь.

219

Отождествляя вопрос о Бытии с Открытым, Хайдеггер сетует, что «это и есть путь истории бытия. Добравшись до этого пути, мы обнаруживаем, что он приводит мышление к бытийно-историческому диалогу с поэтическим творчеством. А он неизбежно будет оценен историческим литературоведением как ненаучное насилие над тем, что принято считать фактами». См. Хайдеггер М. Нужны ли поэты? С. 31.

220

Также известна как «Творческое кредо». Оригинальное название – Schöpferische Konfession. – Прим. ред.

221

Klee P. The Thinking Eye / ed. J. Spiller // Notebooks, vol. 1. London: Lund Humphries, 1961. P. 78–79.

222

Также известно как «Мыслящий глаз». Оригинальное название – Das bildnerische Denken. – Прим. ред.

223

Ibid. P. 3.

224

Должно ли это быть? (нем.). – Прим. ред.

225

Кандинский обосновывал свою практику с помощью того, что можно назвать внутренней необходимостью; см.: Henry M. Seeing the Invisible: On Kandinsky / trans. S. Davidson. London: Continuum, 2009. P. 8: «Изобразительные искусства уже не стремятся представить мир и его предметы: они, как ни парадоксально, перестают быть живописью видимого. Что же тогда им остается изображать? Они изображают невидимое, или то, что Кандинский называет “внутренним”».

226

Цит. по: Хайдеггер М. Ницше / пер. А. Шурбеева. Т. 1. СПб.: Владимир Даль, 2006. С. 219.

227

Там же. С. 220.

228

Цит. по: Хайдеггер М. Нужны ли поэты? С. 75.

229

Henry M. Seeing the Invisible. P. 20.

230

Кандинский В. Ступени // Соколов Б. Василий Кандинский. Эпоха великой духовности. Живопись. Поэзия. Театр. Личность. М.: БуксМАрт, 2016. С. 497–498.

231

Кандинский В. Кёльнская лекция // Там же. С. 489.

232

Там же.

233

Klee P. Ways of Nature Study // The Thinking Eye. P. 66–67.

234

Делёз Ж. Бергсонизм // Эмпиризм и субъективность: опыт о человеческой природе по Юму. Критическая философия Канта: учение о способностях. Бергсонизм. Спиноза. М.: ПЕР СЭ, 2001. С. 230.

235

Klee P. The Thinking Eye. P. 85: «Ритмы в природе становятся подлинно индивидуальными в фигуральном смысле тогда, когда их части приобретают характер, выходящий за пределы ритмического, и там, где происходит наложение плоскостей».

236

Bergson H. Mind-Energy: Lectures and Essays / trans. H. Wildon Carr. London: Greenwood, 1920. P. 34.

237

Ibid. P. 34–35.

238

В «Рекурсивности и контингентности» я предложил собственную интерпретацию третьей части «О способе существования технических объектов», касающуюся того, как вопрос о философской интуиции может дополнить анализ технической конкретизации; и в какой степени мы можем понимать этот анализ техничности как попытку выйти за рамки кибернетики.

239

Taminiaux J. Poetics, Speculation, and Judgment: The Shadow of the Work of Art from Kant to Phenomenology. New York: SUNY Press, 1993. P. 167.

240

Я не знаю что… (франц.). – Прим. ред.

241

Цит. по: Хайдеггер М. Ницше. Т 1. С. 210. [Текст адаптирован. – Прим. ред.].

242

Хайдеггер М. Исток искусства и предназначение мысли. С. 452.

243

Хайдеггер М. Что зовется мышлением? / пер. Э. Сагетдинова. М.: Изд. дом Территория будущего., 2006. С. 204.

244

Там же: «Этот перевод возможен только как перевод к тому, что говорит этими словами. Этот перевод удастся только в прыжке». Перевод и перевод образованы от одного и того же слова Übersetzung. Хайдеггер делал разные акценты на setzen (устанавливать) и über (над, выше); немецкий текст выглядит так: «Dieses Übersetzen ist nur moglich als Übersetzen zu dem, was aus diesen Worten spricht. Dieses Übersetzen gelingt nur in einem Sprung». См.: Heidegger M. GA 8. Was Heißt Denken? Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann, 2002. P. 236.

245

Именно поэтому я разработал концепцию космотехники как критику и ответ на работу Хайдеггера 1953 года «Вопрос о технике». Это была попытка показать, что, если сегодня мы хотим превзойти хайдеггеровскую интерпретацию искусства и техники, мы должны разработать для них новое понимание – и мне все больше и больше кажется, что эту задачу Хайдеггер осознавал.

246

Greenberg C. Modernist Painting // Greenberg С. The Collected Essays and Criticism, vol. 4. Modernism with a Vengeance: 1957–1969 / ed. J. O’Brian. Chicago: University of Chicago Press, 1993. P. 85.

247

Можно сказать, что у художников-концептуалистов такой императив еще более выражен. Например, скульптор-минималист Дональд Джадд говорил: «Все, что свойственно скульптуре, то не свойственно моим работам». Или так говорил Ричард Серра: «Я не создаю искусство. Я вовлечен в творчество. Если кто-то хочет называть это искусством, это его дело, не мне это решать. Время покажет».

248

Джозеф Кошут однажды сделал интересное замечание о роли Дюшана в определении современного искусства, сравнив его с Мане и Сезанном: «Впервые вопрос о функции искусства был поставлен Марселем Дюшаном. В действительности именно Марселю Дюшану мы должны быть благодарны за то, что он придал искусству его идентичность. (Конечно, тенденцию к постепенной самоидентификации искусства можно увидеть, начиная с Мане и Сезанна и вплоть до кубизма, но в сравнении с Дюшаном все эти попытки робки и двусмысленны)». См.: Кошут Дж. Искусство после философии / пер. А. Курбановского // Искусствознание, 2001. № 1.

249

Klee P. The Thinking Eye. P. 76.

250

Плотин. Шестая Эннеада: книга 3 / пер. Т. Сидаша. – СПб.: Изд. проект Квадриум, 2021. С. 79: «Свидетельствует об этом и опыт любящих, поскольку – пока [будущий любовник] находится в состоянии обладания чувственно воспринимаемым отпечатком – он еще не любит; когда же он порождает в себе – порождает от того, что он сам есть – не воспринимаемый чувствами отпечаток в [своей] бесчастной душе, тогда появляется любовь».

251

Hadot P. Plotin ou la simplicité du regard. Paris: Gallimard, 1977. P. 78.

252

Подобное гештальт-восприятие перенимает и Жильбер Симондон, когда совершает попытку проанализировать эволюцию технического мышления посредством другого мышления, что он называет генезисом техничности; см.: Simondon G. On the Mode of Existence of Technical Objects. Part III, Ch. 1.

253

Sartre J.-P., The Quest for the Absolute // The Aftermaths of War (Situation III). London: Seagull, 2008. P. 335.

254

Цит. по: Мерло-Понти М. Сомнения Сезанна / пер. В. Стрелкова // (Пост)феноменология: новая феноменология во Франции и за ее пределами. М.: Академический проект, 2014. С. 110.

255

Düchting H. Paul Cézanne 1839–1906: Nature Into Art. Cologne: Taschen, 1994. P. 110.

256

Мерло-Понти М. Око и дух / пер. А. Густыря. М.: Искусство, 1992. С. 30.

257

См.: Хайдеггер М. Бытие и Время. § 17–§ 18.

258

Сезанн П. Письмо к Э. Бернару. 15 апреля 1904 г. / пер. П. Кончаловского // Мастера искусства об искусстве. Избранные отрывки из писем, дневников, речей и трактатов: в 4 т. Т. 3. М.: Искусство, 1939. С. 222.

259

Мерло-Понти М. Сомнения Сезанна. С. 106.

260

Там же. С. 107.

261

Цит. по: Düchting H. Paul Cézanne. P. 216.

262

См.: https://hongkong.consulfrance.org/EXHIBITION-OF-ZAO-WOU-KI-A-CHINESE.

263

Согласно историку и философу Тан Юнтуну (湯用彤), в начале эпохи Вэй – Цзинь преобладала портретная живопись, в которой человеческие фигуры изображались уподобляющимися объектам природы, например, журавлю или скале. Позднее художники осознали, что вместо косвенного выражения цзыжань, заключающегося в уподоблении природе, действеннее сразу рисовать шань-шуй. См.: Tang Yongtong. Collected Works, vol. 4 (湯用彤全集●第四卷). Hebei: Hebei Renmin’s Publisher, 2000. P. 292–293.

264

Ницше Ф. По ту сторону добра и зла / пер. Н. Полилова // Полное собрание сочинений: в 13 т. Т. 5. М.: Культурная революция, 2005. С. 134.

265

Jullien F. The Impossible Nude: Chinese Art and Western Aesthetics. Chicago: University of Chicago Press, 2007. P. 7.

266

Ibid. P. 33; здесь Жюльен ссылается на «Эннеады» Плотина (8.5.3).

267

Ibid. P. 37.

268

Жюльен Ф. Великий образ не имеет формы, или Через живопись – к не-объекту / пер. А. Шестакова. М.: Ад Маргинем Пресс, 2014. С. 18.

269

Там же. С. 21, 18.

270

Jullien F. The Impossible Nude. P. 67. «А что, если (но что, если), спрашивает Хайдеггер, morphē, форма-контур, вовсе не является eidos, формой-идеей? Это открывает еще одну возможность для размышлений, и возникает иная тропа, которую Китай откроет для нас, подойдя к феномену “формы” с совершенно иной точки зрения, отворачивающейся от обнаженного тела».

271

Там же. Также см.: P. 68: «Китайская мысль, в отличие от греческой, не проводит строгого разграничения между видимым и невидимым (иначе говоря, чувственным и умопостигаемым, причем последнее является “принципом” и “причиной” первого, arche, aitia)». Позже мы увидим, что «причина» для греков, в виду значения слова aitia, есть долг, в то время как «причина» для китайцев означает обратное: доброту.

272

Жюльен Ф. Великий образ не имеет формы. С. 23–24.

273

См.: Gilson É. L’être et l’essence. Paris, 1994.

274

Отдавать отчет, указывать основание (греч.). – Прим. ред.

275

Цит. по: Young J. Heidegger’s Philosophy of Art. P. 148; Также см.: Heidegger M. Denken und Kunst // Japan und Heidegger – Gedenkschrift der Stadt Messkirch zum hundertsten Geburtstag Martin Heideggers. Sigmarinen: J. Thorbecke, 1989. P. 214.

276

Jullien F. The Impossible Nude. P. 72–73.

277

Ibid. P. 104.

278

См.: Хуэй Ю. Рекурсивность и контингентность. М.: V-A-C Press, 2020. гл. 3.

279

Этот общий мотив можно обнаружить в целом ряде работ XVIII века, например, в «Критике способности суждения» Канта (1790), «Письмах об эстетическом воспитании человека» Шиллера (1794), «Философии искусства» Шеллинга (1805) и т. д.

280

Общепринятой транскрипцией иероглифа 氣 на русский язык является ци. Однако точно так же транскрибируется иероглиф 器 (инструмент/орудие). Во избежание путаницы между ними сам автор для транслитерации 氣 использует не общепринятую форму qi а форму ch’i, поэтому в нашем переводе мы так же и с той же целью будем записывать 氣 не как ци, но как чи. Стоит отметить, что тот же прием был использован при переводе на русский язык «Вопроса о технике в Китае». – Прим. ред.

281

Основное отличие этой категории китайской философии, которую можно понимать как «форму», «фигуру» или в более общем смысле как «телесно/фигурально оформленную вещь», от понятия «форма», принадлежащего европейской философии, заключается в том, что син нельзя понимать как нечто генетически первичное по отношению к вещи. – Прим. ред.

282

Согласно этимологическому словарю «Шовэнь цзецзы» (說文解字, букв. «Объяснение простых и толкование сложных знаков»), син и сян являются синонимами: 「形，象形也。从彡幵聲。」

283

Mou Zongsan (牟宗三). Lectures on Zhou Yi (周易的自然哲學) // Collected Work 31. Taipei: Linkingbooks, 2003. P. 69–70.

284

Си цы чжуань (Комменатрий приложенных слов) // пер. А. Лукьянова // И цзин (Канон перемен). М.: Изд-во Маска; Чэнду: Сычуань жэньминь чубаньшэ, 2018. Верхний разд. Чжан 1, 11.

285

Бёртон Уотсон переводит это как «Wavering heat, bits of dust, living things blown about by the wind», не упоминая сян [образ. – Прим. ред.] лошади. См.: Zhuangzi. The Complete Works of Zhuangzi / trans. B. Watson. New York: Columbia University Press, 2013. P. 1. [Русский перевод цит. по: Чжуан цзы. Внутренний раздел. C. 131. – Прим. ред.].

286

Перевод адаптирован и изменен на осн.: Lin Yutang. The Chinese Theory of Art. New York: Putnam’s Sons, 1967. P. 52.

287

Бергсон А. Материя и память / пер. А. Баулер // Творческая эволюция. Материя и память. Минск: Харвест, 1999. С. 414–668.

288

Го Си. Возвышенный смысл лесов и потоков / пер. В. Малявина // Антология даосской философии. М.: Товарищество Клышников-Комаров и Ко, 1994. С. 377. [Перевод адаптирован. – Прим. ред.].

「真山水之雲氣四時不同：春融怡，夏蓊鬱，秋疏薄，冬黯淡。畫見其大象而不為斬刻之形，則雲氣之態度活矣。」

289

По-немецки «понятие» – это слово Begriff, которое происходит от begreifen, происходящего, в свою очередь, от greifen – хватать рукой.

290

Ши-тао. Хуа юй-лу (Беседы о живописи) / пер. Е. Завадской // Завадская Е. «Беседы о живописи» Ши-тао. М.: Главная редакция восточной литературы издательства Наука., 1978. гл. 7: «Единение кисти и туши таково же, как инь и юнь. Нераздельное слияние инь и юнь образует первоначальный хаос».

「筆與墨會， 是為氤氳。 氤氳不分， 是為混沌」

291

Дао дэ цзин (Книга о Пути жизни) / пер. В. Малявина. М.: Феория, АКЦ Стадиз, 2019. гл. 21.

292

Там же. гл. 41.

293

Чжуан цзы. Внутренний раздел. С. 161.

294

Ван Вэй. Тайны живописи / пер. В. Алексеева // // Стихотворения. М.: Художественная литература, 1979. – Прим. ред.

295

В переводе В. Алексеева. – Прим. ред.

296

В переводе Е. Завадской. – Прим. ред.

297

Дао дэ цзин. гл. 40. – Прим. ред.

298

Эти пары были перечислены в Lin Guang-hua (林光華). The Dao of Laozi and Its Contemporary Interpretation (《老子》之道及其當代詮釋). Beijing: Renmin University Press, 2015. P. 181. [В переводе В. Малявина. – Прим. ред.].

299

Дао дэ цзин. гл. 2.

300

В «Рекурсивности и контингентности» я использую термин «рекурсивность» для описания различных процессов, таких как обратная связь, рекурсия в кибернетике, эпистемологический разрыв с механицизмом модерной философии или принцип пере-обосновывания. Здесь же мы распространяем этот термин на трагистскую и даосскую логики, чтобы указать на их контраст с кибернетической логикой, упомянутой во введении и подробно описанной в главе 3.

301

Дао дэ цзин. гл. 42. – Прим. ред.

302

Yuan Pao-Hsin (袁保新). Interpretation and Reconstruction of Laozi’s Philosophy (老子哲學詮釋與重建). Taipei: Wenjin Publisher, 1991. P. 20–29. Здесь исследуются особенности понимания Дао у разных философов. Например, исчерпывающую интерпретацию можно обнаружить у Тан Цзюньи (唐君毅), в ней он предлагает определение Дао в соответствии с шестью аспектами: (1) Дао – это универсальный и необходимый принцип всего сущего; (2) Дао – это метафизическая субстанция; (3) Дао – это значение, с которым сущие возникают как таковые (道相, 道體對照有形萬物所呈顯 的各種面相); (4) Дао – это мораль; (5) Дао – это образ жизни, поведения, государственного управления, военного дела; (6) Дао – это состояние, например, сердца-разума (人之心境) и личности (人格狀態). Другой исследователь, Томе Фан (Фан Дунмэй) определяет Дао как (1) «бесконечное единое» (道體, с онтологической точки зрения); (2) «всепроникающее действие» с неисчерпаемой энергией (道用, с космологической точки зрения); (3) «естественные атрибуты» и «произвольные атрибуты», такие как наибольший, наименьший (道相, с феноменологической точки зрения); (4) «высшие достоинства», проявляющиеся как естественные атрибуты (道徵, с точки зрения характерологии). См. Thomé H. Fang (方東美). Chinese Philosophy: Its Spirit and Its Development. Taipei: Linking Publishing, 1981. P. 123–128. Сам Юань склонен понимать Дао в контексте аксиологии, как нечто придающе ценность вещам для поддержания их упорядоченности и гармонии, т. е. Дао понимается как нечто, благодаря чему органицизм ценностей становится возможным. Однако Дао – это то, что ускользает от подобных попыток уловить его, будь то с помощью онтологии или аксиологии. Мой антисубстанциалистский подход отличается от указанных подходов к пониманию Дао.

303

「無，名天地之始；有，名萬物之母。故常無，欲以觀其妙；常有，欲以觀其 徼。此兩者，同出而異名，同謂之玄。玄之又玄，眾妙之門。」

304

Обычно иероглиф мяо в контексте даосской философии переводится как «утонченность» (именно такой перевод используется далее по тексту), однако в переводе на русский язык В. Малявин используется вариант «чудо» в его «значении имманентного откровения бытия» и, отсылая к «чудесной» природе недвойственности присутствия и отсутствия. См.: Дао дэ цзин. С. 144 (комментарий 9).

305

「字之曰道」、「強為之名曰大」. Также см.: Mou Zongsan. Human Nature and Xuan Theory (才性與玄理). Taipei: Students Publishing, 1993. P. 150–151.

306

Lin Guang-hua. The Dao of Laozi and Its Contemporary Interpretation. P. 40.

307

Jiang Limei (蔣麗梅). Study on Wang Bi’s Commentary on Laozi (王弼 《老子注》研究). Beijing: China Social Sciences Press, 2012. P. 71–72. Цит. по: Wang Bi. A Brief Exposition on Laozi (老子指略):「名也者,定彼者也; 称也者, 從謂者也。名生乎彼,称出乎我。故涉之乎無物而不由, 則称之曰道;求之乎 無妙而不出，則謂之曰玄。妙出乎玄,眾由乎道。故『生之畜之』,不壅不塞,通物 之性,道之謂也。『生而不有，為而不恃,長而不宰』,有德而無主,玄之德也。『玄』, 謂之深者也;『道』,称之大者也。名號生乎形狀,称謂出乎涉求。名號不虛生,称謂 不虛出。故名號則大失其旨,称謂則未儘其極。是以謂玄則『玄之又玄』,称道則『 域中有四大』也。」Английский перевод см. в: Wang Bi. A Chinese Reading of the Daodejing: Wang Bi’s Commentary on the Laozi with Critical Text and Translation / trans. R. Wagner. New York: SUNY, 2003. P. 96. Я оставил слово Дао без перевода.

308

Фреге Г. О смысле и значении / пер. Б. Бирюкова // Логика и логическая семантика. С. 230–246.

309

Wang Bi. Critical Edition of the Works of Wang Bi, With Explanatory Notes (王弼集校釋). Beijing: Chunghwa Books, 1980. P. 547–548.

310

Буквальный перевод бэнь – это «корень», или «основа», а ти – «тело», или «сущность, следовательно бэнти можно буквально пронимать как «первосущность», или «первооснову». – Прим. ред.

311

Речь идет о системе философских категорий, которую разработал Ван Би. В ее основе лежит противоположенность категории ти, 體 (телесная сущность/субстанция), и категории юн, 用 (деятельное проявление/функция). Исходя из своей интерпретации «Дао дэ цзина» Ван Би полагал, что Дао – это бэнь ти, т. е. первосущность или первооснова, в которой совпадают ти (сущность) и юн (проявление). – Прим. ред.

312

См.: Wagner R. G. Language, Ontology, and Political Philosophy in China: Wang Bi’s Scholarly Exploration of the Dark (Xuanxue). New York: SUNY, 2003. Ch. 2. Вагнер подхватывает утверждение Тана и пытается исчерпывающим образом описать онтологию у Ван Би, в рамках чего он также рассматривает противоположности, сформулированные Ван Би как «необходимое – недопустимое» (би, 必, – бун эн, 不能) и «малое – многое» (гуа, 寡, – чжун, 眾), однако он не приходит к пониманию логической природы сюань. Один лишь перевод сюань как «темного» уже сам по себе является препятствием для этого.

313

Lou Yulie. Preface to Critical Edition of the Works of Wang Bi. P. iv.

314

Wang Bi. Critical Edition of the Works of Wang Bi. P. 2: 「兩者，始與母也。同出者，同出於玄也。異名，所施不可同也。在首則謂之始，在終則謂之母。玄者，冥也，默然無有也。始母之所出也，不可得而名，故不可言，同名曰玄，而言 謂之玄者，取於不可得而謂之然也。謂之然則不可以定乎一玄而已，則是名則失之遠矣。故曰，玄之又玄也。眾妙皆從同而出，故曰眾妙之門也。」

Перевод Вагнера: «“Both” refers to the “beginning” and the “mother”. That they “emerge from a common [origin]” means that they equally emerge from the Dark. That they have “different names” means that what they bring about is different. As to the “Dark,” it is obscure, is silent without [any] entities, is that which lets the “beginning” and the “mother” emerge. It is impossible to give a definition [for this Dark]; therefore [Laozi] cannot say “their common [source] is defined as ‘the Dark,’” but [only] says “[I] designate as… [the Dark].” The [term] “Dark” is taken for that [aspect of the ultimate principle] that it cannot be designated as being thus [and nothing else]. Should one designate it as being thus [and nothing else] it would definitely not be permitted to define it as one [specific] Dark. If one were to define it as being one [specific] Dark and nothing else, this would be a definition, and that would be far off the mark. That is why [Laozi] says “Dark- and Dark-Again.” As the “many” and the “subtle” both emerge from a common [origin], that is why [Laozi] says: “It is the door from which the many and the subtle [emerge]”! См.: Wang Bi. A Chinese Reading of the Daodejing: Wang Bi’s Commentary on the Laozi with Critical Text and Translation. P. 122–123.

[В переводе «Дао дэ цзина» В. Малявиным, который мы используем в русском издании, последняя строка первого чжана переведена как «Врата бесчисленных чудес» (см. сноску 58 к этой главе). В данном случае мы решили оставить исходное значение «утонченность», чтобы соответствовать тексту Ван Би. – Прим. ред.].

315

Я, скорее, согласен с Моу Цзунсанем, который признает, что у – это не «онтологическое понятие», а понятие жизненное и практическое. См.: Mou Zongsan. Nineteen Lectures on Chinese Philosophy (中國哲學十九講). Taipei: Student Book, 1983. P. 91. Понятие у также ни в коем случае нельзя отождествлять с Дао, так как у является лишь частью сюань, наряду с ю.

316

Чжуан цзы. Внутренний раздел. С. 137; оппозиционная непрерывность, понимаемая как круговое движение также занимает центральное место в главе «Как все уравнивается».

317

Дао дэ цзин. гл. 40 [перевод адаптирован. – Прим. ред.].

318

Имеется в виду поляризация внутри сюань-сюэ, 玄學, т. е. внутри «учения о сокровенном» – философского учения, представлявшего собой синтез даосизма и конфуцианства. В ходе осмысления категории сюань (сокровенное) одной из форм понятийной конкретизации «сокровенной» тайны взаимодействия всех вещей в мире стала пара у – ю, т. е. отсутствие/ничто/несущее и наличие/бытие/сущее. – Прим. ред.

319

Го Сян как и Ван Би, столкнулся с проблемой начала. Он вопрошал: что предшествует всему сущему? Это инь и ян? Если так, то что тогда предшествует инь и ян? Если это Дао, а Дао есть у, то откуда происходит у? И если у может стать сущим, то это уже не у, а ю. Го Сян все же дал утвердительный ответ на вопрос о начале: по его словам, это цзыжань [естественность, природа. – Прим. ред.]. Теперь мы можем спросить, что предшествует цзыжань? Ответ таков, что цзыжань не следует линейной причинно-следственной связи; она уже заключает в себе движение ю и у, подобно «мудрецу, который бродит во внешнем, наполняя в то же время внутреннее, следует тому, что дано, не навязывая ему порядка, он обретает самость в сокровеннейшей из реальностей (сюаньмин, букв. тьма и мрак)» (聖人可以遊外以弘內， 無心而順有， 獨化 於玄冥之境). Схожее можно обнаружить в Yang Lihua (楊立華). Studies on Guo Xiang’s Commentary on Zhuangzi (郭象〈莊子注〉研究). Beijing: Peking University Press, 2010. P. 98. Однако на иных основаниях: «Мышление бэнь ти Го Сяна – это не реакция на «ориентированную на у» философию Ван Би, а всестороннее развитие философии Ван Би. При поверхностном рассмотрении кажется, что Го Сян уничтожает у как ти. На самом же деле, он просто пытается предложить более конкретную и более философскую интерпретацию у» (P. 100).

320

См.: Tang. Collected Works, vol. 4. P. 279. Тан характеризует теорию Ван Би как «монизм абстрактного», а теорию Го Сяна – как «плюрализм феноменального» (P. 364).

321

Tang Yongtong. Essays on the Xuan Theory of Wei-Jin Period (魏晉玄學 論稿). Shanghai: Shanghai Classical Literature Press, 2001. P. 190: 「然郭象雖 不崇『無』，亦常講『無』與『玄冥』。他所謂之『無』，並不是本体，乃是萬物之原則 (principle），萬物以此原則為生，萬物的原則就是『自生』、『自然』、『自爾』，一 切有（群有）都是獨化。既沒有『無』作其本体，也不能有另外的原因使其『自生』 ，他自己也不能使其『自』生，而是突然而生，所以『獨化』是最高原則。」

322

Цит. в: Mou Zongsan. Human Nature and Xuan Theory. P. 142; англ. пер. по: Wang Bi. A Chinese Reading of the Daodejing Wang Bi’s Commentary on the Laozi. P. 84: 「故象而形者， 非大象也。 音而聲者， 非大音也。 然而四象不形， 則大象無以暢。 五音不聲， 則大音無以至。 四象形， 而物無所主焉， 則大象暢矣。五音聲， 則心無所適焉， 則大音至矣。」

323

Wang Bi. The Classic of Changes: A New Translation of the I Ching as Interpreted by Wang Bi / trans. R. J. Lynn. New York: Columbia University Press, 2004. P. 286. Перевод изменен, слово бэнь переведено как «основание» [ground], а не как «первоначальная субстанция» [original substance]:「复者, 反本之謂也。 天地以本為心者。 凡動息則靜, 靜非對動者也。 語息則默, 默非對語者也。 然則天地雖大, 富有萬 物, 雷動風行, 運動萬變, 寂然至無, 是其本矣。 故動息地中, 乃天地之心見也。 若其 以有為心, 則異類未獲具存。」

Понятие основания (а не субстанции) имеет определяющее значение для «возвращения» (фу, 復); в этом, кстати, состоит отличие взгляда Ван Би на «И цзин» от позиций других толкователей, которые сосредотачивают свое внимание на цянь и кунь.

324

Тан Юнтун в своих лекциях в Калифорнийском университете в Беркли понимал под мин цзяо «человека в обществе», а под цзыжань – «человека для себя». См.: Tang. Collected Works, vol. 4. P. 212; а выше по тексту (P. 205) он описывает мин цзяо как «поддержание различных отношений в установленном порядке путем нравственного воспитания». Он также говорит, что мин цзяо связано с национализмом, традиционализмом и консерватизмом, а для цзыжань – с космополитизмом, свободомыслием и революционностью (P. 225).

325

Ти – юн, 體用 (телесная сущность и деятельное проявление), – одни из ключевых категорий китайской философии, отражающие такие противоположности как сущность – явление, ноумен – феномен, субстанция – функция, потенция – акция, предмет – употребление, необходимое – случайное, причина – следствие и т. д. В рамках своей философии Ван Би признавал за ничто/отсутствием возможность выступать в качестве основы не только для юн, но и для ти, чем развил тезис из 11-го чжана «Дао дэ цзина». – Прим. ред.

326

裴徽「夫無者誠萬物之所資也, 然聖人莫肯致言, 而老子申之無已者何?」

王弼﹕「聖人体無, 無又不可以訓, 故不說也。 老子是有者也, 故恒言無, 所不足」

См.: Chen Shou (陳壽, 233–297). Records of the Three Kingdoms, vol. 28, Biographies of Zhong Hui (三國志魏書二十八贩鍾會傳) (https://ctext.org/ text.pl?node=603245&if=en.)

327

Лунь юй. XVII, 19. 〔論語●陽貨〕 子曰：「予欲無言。」子貢曰： 「子如不言, 則小子何述焉？」子曰： 「天何言哉？四時行焉, 百物生焉, 天何言哉？」

328

Лунь юй. V, 13. 〔論語●公冶長〕 子貢曰「夫子之文章可得而聞也, 夫子之言性與天道不可得而聞也。」

329

Tang. Essays on the Xuan Theory of Wei-Jin Period. P. 31–32. Тан заметил, что среди ханьских конфуцианцев это «невыразимое» интерпретировалось совершенно по-разному, например, в качестве нечто, о чем Конфуций не желал говорить.

330

Ibid. P. 33, курсив мой.

「玄學家主張儒經聖人，所体者虛無；道家之書，所談者象外。聖人体無，故儒經不言性命與天道；至道超象，故老莊高唱玄之又玄。 儒聖所体本即道家所唱，玄儒之間，原無差別。」

331

Эти шесть законов включают: (1) одухотворенный ритм живого движения; (2) структурный метод пользования кистью; (3) соответствие формы реальным вещам; (4) cоответствие красок; (5) pакон о композиции свитка; (6) cледование образцам и копирование старых мастеров (一曰氣韻生動,二曰骨法用筆,三曰應物象 形,四曰隨類賦彩,五曰經營位置,六曰傳移模寫). [См.: Се Хе. Заметки о категориях старинной живописи (Гухуа пиньлу) / пер. Е. Завадской // Завадская Е. В. Эстетические проблемы живописи старого Китая. М.: Искусство, 1975. C 304. – Прим. ред.

332

В русском переводе Е. Завадской эта проблема отсутствует, т. к. она переводит чи юнь шэн дун как «одухотворенный ритм живого движения». – Прим. ред.

333

Xu Fuguan (徐復觀). The Spirit of Chinese Art (中國的藝術精神) // Collective Work of Xu Fuguan, vol. 4. Hubei: Hubei People’s Publishing House, 2009. P. 151.

334

Перевод адаптирован и изменен на основе: Lin Yutang. The Chinese Theory of Art. P. 65.

335

Го Жо-сюй. Записки о живописи: что видел и слышал / пер. К. Самосюк. М.: Наука, 1978.

336

Сюй ссылается на теоретика живописи Чжан Гэна (張庚) (1685–1760), который задается вопросом о том, что значит действовать в соответствии с уи. Его ответ: «Сосредоточьтесь на том, чтобы позволить запястью двигаться свободно, а не вслед форме – тогда вы увидите, как форма проявится сама собой» (張庚《圖畫精意識●畫論●論氣韵》，「何謂發於無意 者?當其凝神注想,流盼運腕,不意如是,而忽然如是是也……盖天棧之勃露,然惟 掙者能先知之。」)

337

В каллиграфии чжунфэн (中鋒), что буквально означает «сцентрированный кончик», – это метод работы кистью, в котором кончик приходится на середину линии и следует по ее линии; противоположностью чжунфэн является метод пяньфэн (偏鋒) [ «косой кончик». – Прим. ред.], в котором используется боковая сторона кисти и кончик находится под прямым углом к линии; также есть метод цэфэн (側鋒), или «наклоненный кончик», – это нечто среднее между чжунфэн и пяньфэн.

338

Это также сопоставимо с моим опытом практики боевого искусства синъицюань (形意拳), название которого буквально означает «кулак формы и намерения». Наставник синъицюань не устанет повторять: чтобы овладеть и, прежде чем отбросить форму, следует начать с почтения к ней.

339

「香山曰﹕須知千樹萬樹,無一筆是樹。千山萬山,無一筆是山。千筆萬筆, 無一筆是筆。有處恰是無,無處恰是有,所以為逸。」

340

Учение о сюань, или сюань-сюэ (玄學), также известное как учение о сюань юань (玄遠之學); см.: Tang Yijie (湯一介). Guo Xiang and Wei-Jin Xuan Xue (郭象 與魏晉玄學). Beijing: Peking University Press, 2000. P. 11.

341

Ониси Ё. Югэн и аварэ / пер. Л. Скворцовой // Японская эстетика XX века: антология. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2021. С. 198–199, 202. Ониси раскрывает семь смыслов этой категории и, что интересно, заканчивает свое описание словами: «Как я понимаю, в эстетическом понятии югэн мы всегда имеем дело с каким-либо частичным смыслом, так что надо это обстоятельство иметь в виду и не слишком сильно полагаться на средневековые источники, т. к. это неизбежно приводит к нарушению целостности образа ю¯гэна».

342

Cheng A. Histoire de la pensée chinoise. Paris: Seuil, 1997. P. 309.

343

В переводе К. Самосюк, цит. по: Кравцова М. Е. Го Си // Духовная культура Китая: энциклопедия: в 5 т. + доп. том / гл. ред. М. Л. Титаненко. Т. 6 (дополнительный). М.: Вост. лит., 2010. С. 555.

「山有三遠：自山下仰山巔謂之高遠，自山前而窺山後謂之深遠,，自近山 而望遠山謂之平遠。」

344

См.: Escande Y. La culture du shanshui. Paris: Hermann, 2005. P. 127–129. В работе имеется список ссылок как на «Дао дэ цзин», так и на «Новое изложение рассказов, в свете ходящих» (ши шо синь юй, 世說新語).

345

См.: Mou Zongsan. Nineteen Lectures on Chinese Philosophy. – P. 100, где Моу утверждает, что «сюань – это круг… это диалектика. Всякая диалектика – это сюань». Как следствие Лю Сяогань (劉笑敢) утверждает, что Чжан Дайнянь – первый китайский философ, охарактеризовавший мышление Лао-цзы как диалектику; см.: Liu Xiaogan. Lao Zhi. Taipei: Dong Da Books, 1997. P. 148; Лю рассмотрел логику Дао с четырех точек зрения (P. 155–173): (1) взаимозависимость или взаимность (正反相依); (2) взаимотрансформируемость (正反互轉); (3) взаимоакцентируемость (正反相彰); (4) утверждаемость от обратного (以反求正). Однако формулировка диалектики Лю опирается на довольно линейное понимание противоположности, и не достигает той высоты, на которой находится диалектика Гегеля как живая форма; можно сказать, что она все еще ограничена тем, что мы называем оппозиционной непрерывностью, но еще не явялется рекурсивной логикой, о которой Моу имеет гораздо большее представление.

346

Mou Zongsan. Lectures on Dao de jing, № 8 // Legein Monthly (Contemporary Neo-Confucianism Database, 鵝湖月刊), № 304 (2003). P. 2–9, 8: 「所以，『玄』是『有』、『無』的混化。『有』、『無』混而為一就是『玄』。『玄』才 是真正恢復到道的本性，才恢復道之所以為道…『玄』是眾妙之門，就是『道』是 眾妙之門。到『玄』的時候，這『道』就具體而真實，道的具體而真實的意義就充分 表現出來。因為這個一、二、三是對道的展示。『有』、 『無』、『玄』是對於道的分解 的展示，這在《道德經》是很明顯的。」

347

Mou Zongsan. Lectures on Zhou Yi. P. 102: 「我說道德經頭一章的 『無』是一，『有』是二，有、無混一，就是玄，玄就是三，到『三』的時候才是眾妙之 門，就是三生萬物。你光說『無』不是眾妙之門，光說『有』，也不是眾妙之門。一定 是無而非無就是有，有而非有就是無，一定來回不能停下，停下就不玄。這就是 曲線的思考，衝破形式邏輯的思路。……這就是來回迴環的曲線玄談。」

348

Си цы чжуань. Верхний разд. Чжан 12.

「書不盡言，言不盡意, 然則聖人之意，其不 可見乎聖人立象以盡意，設卦以盡情偽，繫辭以盡其言，變而通之以盡利，鼓? 之舞之以盡神。」

349

Некоторые исследователи считают, что во фразе «исчерпывать до неисчерпаемости» выражена вся суть эпистемологии эпохи Вэй – Цзинь, см.: Wang Baoxuan (王葆玹). Introduction to Xuan Theory (玄學通論). Taipei: Wunan Books, 1996. P. 196, 224.

350

Tang Yijie. Guo Xiang and Wei-Jin Xuen Xue. P. 197–213.

351

См.: Xiong Shili (熊十力). Ti-Yong Theory (体用論). Shanghai: Shanghai Bookstore Publishing House, 2009; Однако позже, когда Сюн вернулся к сочинениям Нагарджуны, он пришел в выводу, что Нагарджуна уже выявил подобную логику, которую первый ранее не замечал, см.: P. 64: 「中間上探大空之學, 留 意乎《中論 》, 讀至《觀四諦品》云『見一切法從眾緣生則見法身』, 乃喟然曰, 性相不二之理, 龍樹其早發之歟 。」

352

Wang Fuzhi (王夫之). Additional Commentary on Zhou Yi (周易外傳) // Collected Work of Wang Fuzhi, vol. 1 (《船山全集》卷一). Taipei: Hua Wen Shuju, 1964. Section 5 (卷五). P. 1028：「形而上者，非無形之謂。 既然有形矣，有形而後有 形而上。」

353

Ibid. P. 1027–1028: 「天下惟器而已矣。道者器之道, 器者不可謂道之器也。」

354

「得言忘象,得意忘言」

355

Wang Fuzhi. Additional Commentary on Zhou Yi. P. 1029: 「『得言忘象, 得意 忘言』, 以辯虞翻之固陋則可矣, 而於道則愈遠矣。」

356

См.: Tang Yijie. Guo Xiang and Wei-Jin Xuan Xue. P. 43: «Главная мысль в философии Ван Би – это единство ти и юн, неразличимость бэнь и мо».

357

Xiong Shili. Ti-Yong Theory. P. 121: 「功用的心、物兩方, 一名為辟, 辟有剛健、 開發 、升進 、紹明等等德性，《易》之所謂乾也。一名為翕。翕有固閉和下墜等性,《易》之所謂坤也一翕一辟,是功用的兩方面，心、物相反甚明。辟,即心也。翕,即物 也。 翕辟雖相反，而心實統御乎物,遂能轉物而歸 合一, 轉者, 轉化之也。故相反所以相成。」

358

Xiong Shili. Ti-Yong Theory. P. 72: 「於宇宙論 中, 悟得體用不二。而推之人生 論, 則天人為一厖天,謂本體,非天帝也厖則天者乃吾人之真性,不是超越 吾人而獨 在也。故天人本來是一厖推之治化論,則道器為一。器,謂物理世 界。道者,萬物之本體, 故道器不二。」

359

См.: Needham J. The Grand Titration: Science and Society in East and West. London: Routledge, 2013. P. 21: «philosophia perennis Китая была органическим материализмом. Это можно проиллюстрировать высказываниями философов и ученых любой эпохи. Механистический взгляд на мир просто не получил развития в китайской мысли, а органицистский взгляд, в соответствии с которым каждое явление связано с каждым другим согласно иерархическому порядку, был общепринятым у китайских мыслителей».

360

Mou Zongsan. Lectures on Kant’s Aesthetics, Lecture 4 // Legein Monthly (Contemporary Neo-Confucianism Database, 鵝湖月刊), 410 (2009). P. 1–6, 3: 「有人說《易經》是有機論，那是不通的。因為 《易經》思想不是Organism, 《易經》的思想不能用 Organism的思想來表達。因為在西方，有機是對著無機 而講的。機械原則是用在無機物……《易傳》講陰陽五行、講氣化, 並不是就著有 機物而講的。」

361

Ibid.

362

Именно по этой причине Моу считал, что конфуцианцы ведомы вопросом «что», а даосы – вопросом «как».

363

Имеются в виду первые гексаграммы «И цзина»: цянь и кунь, Небо и Земля.

364

Имеются в виду сы дэ 四德 (букв. четыре добродетели), которые характеризуют гексаграмму цянь в «И цзине». Эти добродетели связываются с конфуцианскими ценностями, воплощенными в благородном муже – носителе этих ценностей. См.: И цзин. С. 37–38.

365

Туань чжуань. Гексаграмма 1: Цянь (Небо).

366

Там же. Гексаграмма 2: Кунь (Земля).

367

Lloyd G., Sivin N. The Way and the Word. New Haven: Yale University Press, 2002. P. 162. «Первоначальные коннотации основных греческих терминов, обозначающих причины – aition, aitia и родственных им терминов – прочно связывают их с юридическим контекстом, а не только со сферой человеческого поведения в целом. Aition обозначает нечто, ответственное за что-то. Aitios в мужском роде употребляется по отношению к виновной стороне. Aitia значит: «обвинение или вина, их возложение или обвинение, вменяющее вину».

368

Например, Го Жосюй в своих «Записках о живописи», ссылаясь на высказывание Чжан Яньюаня о назначении живописи, говорит, что «когда письмо не в силах объяснить и описать, остается лишь одно средство – живопись, поэтому можно сказать, что живопись играет ту же роль, что и Шестикнижие, и участвует в движении четырех времен года». (文未見經緯，而書不能形容，然後繼之於 畫也，所謂與六籍同功，四時並運，亦宜哉。)

369

Ши-тао. Хуа юй-лу (Беседы о живописи). гл. 8 «Пейзаж». С. 73.

370

Ши-тао. Хуа юй-лу (Беседы о живописи). С. 60. – Прим. ред.

371

Здесь предлагается нетрадиционная интерпретация указанных строк «Дао дэ цзина», вызванная тем, что, в отличие от большинства комментаторов, Хуэй относит знак пу не ко второй строке, а к первой. У Дж. Легга, переводы которого Хуэй использует в большинстве случаев: «The Dao, considered as unchanging, has no name. Though in its primordial simplicity it may be small», у В. Малявина: «Путь вечно безымянен; Первозданное Дерево хоть и мало…», у А. Кобзева: «Путь-дао постоянно безымянен и [обладает] простотой бревна». Сам по себе образ первозданного, еще не разделанного дерева (пу) является метафорой, указывающей на «несотворенную цельность бытия» (В. Малявин), т. е. речь идет о цельности, которая еще не расщеплена, о полноте природы. По этой причине Е. Завадская в своем переводе цитируемого выше отрывка из сочинения Шитао пишет именно о высшей «простоте». В общем смысле под пу можно понимать естество. – Прим. ред.

372

Там же. С. 74.

373

Zhang Dainian. Outline of Chinese Philosophy (中國哲學大綱). Nanjing: Jiangsu Education Publishing House, 2005. P. 37: 「中國哲學家都承認本根不離事 物。西洋哲學中常認為本根在現象背後，現象現而不實，本根實而不現，現象與本 體是對立的兩世界。這種『本根是虛幻現象之背後實在』之觀念，多數中國哲人， 實不主持之。中國哲人決不認為本根實而不現，事物現而不實，而以為事物亦實， 本根亦現；於現象即見本根，於本根即含現象。所以懷特海（Whitehead）所反對 的，西洋哲學中很普遍的『自然之兩分』，在中國哲學中是沒有的。」

374

Mou Zongsan. Lectures on Philosophy of Zhou Yi. Р. 54: 「西方人在了解現 象(phenomena)方面行,在本體(noumena)方面很不行。但了解現象很重要呀! 現代中國人既不了解現象,也沒有本體的體悟,所以我們現在努力就是要恢復中國的傳統智慧,同時恢復西方的正式傳統,這樣的中華民族的生命才能暢通。 要不然民族生命永不能暢通,還要受罪。」

375

В китайских переводах часто путают бэнь ти и шэ ти при переводе слов «ноумен» и «субстанция».

376

См.: Gasquet J. Cézanne. Paris: Les éditions Bernheim-Jeune, 1921/1926. Отрывок, включающий именно этот диалог, можно найти на сайте Общества Сезанна, https://www.societe-Cezanne.fr/2016/07/30/1898/: «je voudrais, me disais-je, peindre l’espace et le temps pour qu’ils deviennent les formes de la sensibilité des couleurs, car j’imagine parfois les couleurs comme de grandes entités nouménales, des idées vivantes, des êtres de raison pure. Avec qui nous pourrions correspondre. La nature n’est pas en surface; elle est en profondeur. Les couleurs sont l’expression, à cette surface, de cette profondeur. Elles montent des racines du monde. Elles en sont la vie, la vie des idées».

377

Мечтательность (нем.). – Прим. ред.

378

Кант И. Критика чистого разума (1-е издание (А)) / под ред. Б. Бушлинга, Н. Мотрошиловой // Сочинения на немецком и русском языках: в 4 т. Т. 2. Ч. 2. М.: Наука, 2006. А248: «Явления, поскольку они мыслятся как предметы на основе единства категорий, называются Phaeno|mena». Также см.: Кант И. Критика чистого разума (2-е издание (B)) / под ред. Б. Бушлинга, Н. Мотрошиловой // Сочинения на немецком и русском языках: в 4 т. Т. 2. Ч. 1. М.: Наука, 2006. В307.

379

Кант И. Критика чистого разума (А). А249; Кант И. Критика чистого разума (B). B307.

380

Там же. B307.

381

См.: Duve Th., de. Kant after Duchamp. Cambridge, MA: MIT Press, 1993.

382

См. Жюльен, Ф. Великий образ не имеет формы, или Через живопись – к не-объекту. М.: Ад Маргинем Пресс, 2014. С. 180: «В европейской семантике пейзаж – унитарный термин, разворачивающий мир в соответствии с работой восприятия и проецирующий в него зрительную перспективу. “Горы-воды”, напротив, не довольствуются четким определением отношения, но еще и рассеивают всякую точку зрения на него: не субъект своим вмешательством пробуждает пейзаж, проводя горизонт согласно своему положению, а все сознание оказывается заведомо вовлечено в великую игру противоположности-дополнительности, объемлющую мир».

383

Цзун Бин. Предуведомление к изображению гор и вод / пер. В. Малявина // Антология даосской философии. М.: Товарищество Клышников-Комаров и Ко, 1994. С. 372–373 [текст адаптирован: в оригинальном переводе Малявина вместо «чувствительные» слово «гуманные». – Прим. ред.].

「聖人含道暎物,賢者澄懷味像夫聖人以神法道?而賢者通。山水以形媚 道,而仁者樂,不亦幾乎？」

384

Цит. по Mou Zongsan. Intellectual Intuition and Chinese Philosophy. Taipei: Taiwan Commercial Press, 2006. P. 184 (из: Zhang Zai. Zheng Meng (正蒙). Ch. 7, “On Great Heart”): «Видимость Неба не лучше видимости солнца: когда смотришь на него, не знаешь, как далеко оно от нас. Звучание Неба не громче раскатов грома: когда слушаешь его, не знаешь, как далеко оно от нас. Бепредельность Неба не превышает великую пустоту (тай сюй), поэтому сердце (синь) знает его простор и не доискивается его предела».

「天之明莫大於日,故有目接 之,不知其幾萬里之高也。天之聲莫大於雷霆,故有耳屬之,莫知其幾萬里之遠 也,天之不禦莫大於太虛,故心知廓之,莫究其極也。」

385

Цзун Бин. Предуведомление к изображению гор и вод. С. 373.

「夫以應目會心為理者,類之成巧,則目亦同應,心亦俱會。應會感神,神超 理得。雖復虛求幽岩,何以加焉?又神本亡端，棲形感類,理入影跡,誠能妙寫,亦 誠盡矣。」

386

Чжун юн. XX, XXI.

「誠者天之道也,誠之者,人之道也;自誠明,謂之性。自明誠,謂之教。誠 則明矣,明則誠矣。」

387

Mou Zongsan, Lectures on the Philosophy of Zhou Yi. P. 137, курсив мой.

「它本身雖然是無思、無為的龜瞉、蓍草,但你藉著它做工夫,你一問,你有問的 感應的時候,它一通就通天下之故。厖所以感而遂通天下之故,這個等於一通 全通,感通全宇宙。感通全宇宙這種觀念先秦儒家最有實感,這個就是康德所說 的 Intellectual intuition。」

388

143 Ibid. P. 141.

「寂然不動, 感而遂通天下之故這個就卜筮講, 把這個觀念用 在我們的本心上來, 譬如說用在王陽明所講的『良知』, 用在孟子所講的四端之 心,這個寂然不動的『寂』就指良知的明覺講。寂然就等於良知本心的明覺,寂然 不動的『寂』就指良知的明覺講。」

389

Для прояснения связи между знанием и совершенствованием мудрости мы сошлемся на интересный комментарий буддийского монаха Чжи Дуня [известного также как Чжи Даолинь. – Прим. ред.] (支道林, 314–366), комментатора «Чжуан-цзы». Его слова были обращены к Го Сяну и Сян Сю (одному из семи мудрецов Бамбуковой рощи), которые полагали, что сущность сяо яо (свободы) заключается в том, что всякое сущее довольствуется своей собственной природой, самодостаточно (цзы цзу, 自足). Чжи Дунь, напротив, утверждал, что самодостаточности мало: мудрец выходит за пределы достаточности (чжи цзу, 至足). Только тогда мудрец способен понять утонченность сущего и способен пребывать в состоянии сюаньмин (первозданное состояние, состояние ничто): вне переживаний и чувств, во связи со всяким сущим (大聖人也,覧通群妙,凝神玄冥,靈虛響應,感通無方). См.: Tang Yongtong. Collected Works, vol. 4. P. 373.

390

Blumenberg H. Genesis of the Copernican World / trans. R. M. Wallace. Cambridge, MA: MIT Press, 1989. P. 47.

391

Klee P. Notebooks, vol. 1. P. 70.

392

Хайдеггер М. Исток искусства и предназначение мысли. С. 446–447.

393

Там же. С. 450.

394

См.: Хуэй Ю. Рекурсивность и контингентность. гл. 2.

395

Маркс в своем Grundrisse [ «Очерк критики политической экономии». – Прим. ред.] применил эту логику к анализу капитала, а также к возможности эмансипации. Маркс утверждал, что капитал вкладывается в машинное оборудование для того, чтобы сократить затрачиваемое на работу время, т. к. машина способна выполнять определенные виды работ, которые ранее выполнялись рабочими. Уменьшение затрачиваемого рабочего времени приводит к увеличению прибавочного рабочего времени, а значит, и к увеличению прибавочной стоимости. Если машина способна совершать все те же действия, что и рабочие (сейчас это называется полной автоматизацией), это подразумевает возможность эмансипации рабочих от труда, т. е. их освобождение.

396

См.: Hui Y. On Automation and Free Time (https://www.e-flux.com/ architecture/superhumanity/179224/on-automation-and-free-time/).

397

Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости / пер. С. Ромашко // Краткая история фотографии. М.: Ад Маргинем Пресс, 2015. С. 70–139.

398

Там же. С. 72.

399

Mumford L. Art and Technics. New York: Columbia University Press, 1952. P. 92.

400

Canguilhem G. The Knowledge of Life. New York: Fordham University Press, 2008. P. 73; о концепции жизни и органологии Бергсона и Кангилема см.: Хуэй Ю. Рекурсивность и контингентность. гл. 3.

401

См.: Хайдеггер М. Размышления XII–XV. C. 213: «Вероятно, потребуется много времени, чтобы понять, что “организм” и “органическое” представляют собой механистически-технический “триумф” Нового времени над продуктами естественного роста (das Gewachsene) и “природой”».

402

Харауэй Д. Оставаясь со смутой: Заводить сородичей в Хтулуцене / пер. А. Писарева, Д. Хамис и П. Хановой. Пермь: Гиле Пресс, 2020. С. 226.

403

Симпоэзис – понятие, предложенное Д. Харауэй в цитируемой книге. Буквально значит «со-производство», «создание-с».

404

Там же. С. 74: «Науки антропоцена слишком стеснены узкими рамками теорий систем и эволюционных теорий, именуемых в целом синтетической теорией эволюции, которая при всей ее чрезвычайной важности доказала свою неспособность осмыслить симпоэзис, симбиоз, симбиогенез, развитие, сетевую экологию и микробов».

405

См. Hui Y. Machine and Ecology // Angelaki 25, № 4. P. 54–66; в этой работе я объясняю, как кибернетика предлагает нам недуалистическую логику и почему она еще не является средством преодоления модерна.

406

Weisberger M. World’s First ‘Living Machine’ Created Using Frog Cells and Artificial Intelligence // Live Science, January 14, 2020 (https://www. livescience.com/frogbots-living-robots.html).

407

См.: Хуэй Ю. Рекурсивность и контингентность. гл. 4.

408

Mumford L. Art and Technics. P. 35.

409

Ibid. P. 52.

410

Ibid.: «Я убежден, что теперь мы в состоянии понять, почему в течение последних нескольких столетий одержимость западного человека машиной не просто преумножила степень доступной физической силы, но и даровала ему прекрасное ощущение собственного высвобождения». И далее (P. 57): «Европа в то время создала грандиозную символическую структуру, состоящую из догм, философии, ритуалов и моделей повседневного поведения, которую пропагандировала христианская церковь».

411

Ibid. P. 98.

412

Ibid. P. 53.

413

Цит. по: Danto A. After the End of Art. Princeton: Princeton University Press, 1998. P. 28.

414

Mumford L. Art and Technics. P. 155–156.

415

Ibid. P. 123.

416

Вероятнее всего имеются в виду слова А. Бергсона из «Творческой эволюции»: «совершенный интеллект есть способность фабриковать и употреблять орудия неорганизованные», см.: Бергсон А. Творческая эволюция / пер. В. Флёровой. М.: Академический проект, 2022. С. 106. Отметим, что слово «неорганизованные» здесь можно перевести как «неорганические». – Прим. ред.

417

Diderot D. The Paradox of Acting / trans. W. H.s Pollock. London: Chatto & Windus, 1883. P. 30–31. В своем примечании Дидро процитировал Франсуа-Рене Моле, который рассказал о своем опыте актерской деятельности: «Я был недоволен собой. Я слишком много себе позволял; я чересчур глубоко чувствовал ситуацию; я стал персонажем, а не актером, играющим его; я потерял самообладание. Я был настолько верен Природе, насколько мог быть верен самому себе; ракурс сцены требует чего-то другого. Через несколько дней пьеса будет сыграна снова. Сначала они играли как автоматы, но потом стали прекрасными актерами» (курсив мой).

418

Это относится и к нечеловеческим существам: например, слоны также могут научиться рисовать, подражая дрессировщику мазок за мазком, получая в награду банан за каждый правильно выполненный мазок. Слон, как и человек, способен полностью автоматизировать свой хобот таким образом, чтобы тот был способен рисовать сам по себе.

419

«Я пишу картины так, как пишу, потому что хочу быть машиной, и у меня есть ощущение: все, что я делаю-делаю-делаю на манер машины, – как раз то, что мне хочется делать», см.: Уорхол Э. Что такое поп-арт? (интервью Дж. Р. Свенсону для ARTnews, ноябрь 1963 / пер. С. Силаковой // Я стану твоим зеркалом: Избранные интервью Энди Уорхолла (1962–1987) / сост. К. Голдсмит. М.: Ад Маргинем Пресс, 2016. С. 59.

420

Термин, позаимствованный у Джеффри Шоу в ходе нашей переписки по электронной почте.

421

Левитт С. Параграфы о концептуальном искусстве // Художественный журнал. 2008. № 69 (https://moscowartmagazine.com/issue/23/article/366).

422

Там же.

423

Гегель отвечал Кругу с энтузиазмом: сначала в 1802 году в своей рецензии на его работу и в статье, опубликованной в Kritischer Journal der Philosophie, а затем в сносках к «Феноменологии духа» и в примечании к § 250 «Энциклопедии философских наук».

424

Имеется в виду понятие Хайдеггера Unberechenbare. – Прим. ред.

425

См.: Stiegler B. The Automatic Society / trans. D. Ross. London: Polity, 2018.

426

Цит. по: Adams R. An Early History of Recursive Functions and Computability: From Gödel to Turing. Boston: Docent Press, 2011. P. 22. Также см.: Hui Y. On the Existence of Digital Objects. Minnesota: University of Minnesota Press, 2016. Ch. 6.

427

См.: Bangstad S., Nilsen T. Thoughts on the Planetary: An Interview with Achille Mbembe // New Frame, September 5, 2019. (https://www.newframe.com/thoughts-on-the-planetary-an-interview-withachille-mbembe/.

428

Minsky M. Steps Toward Artificial Intelligence // Proceedings of the IRE 49, № 1 (January 1961). P. 8.

429

Дрейфус Х. Чего не могут вычислительные машины. Критика искусственного разума / пер. Н. Родман. М.: Прогресс, 1978. С. 170–171.

430

Burgin M. Super Recursive Algorithm. New York: Springer, 2005. P. 66.

431

Ibid. P. 65.

432

Freeman W. The Physiology of Perception // Scientific American, 242 (February 1991).

433

Freeman W., Skarda Ch. A. Representations: Who Needs Them? (http://sulcus.berkeley.edu/FreemanWWW/manuscripts/IC10/90.html)

434

В общих чертах это называется «обучением по Хеббу».

435

Dreyfus H. Why Heideggerian AI Failed and How Fixing It Would Require Making It More Heideggerian // Artificial Intelligence 171, № 18 (December 2007). P. 1155.

436

Bangstad S., Nilsen T. Thoughts on the Planetary.

437

Во второй главе своей книги «О существовании цифровых объектов» я обращался к его предыдущей работе «О происхождении объектов». См.: Smith B. C. On the Origin of Objects. Cambridge, MA: MIT Press, 1996.

438

Smith B. C. The Promise of Artificial Intelligence: Reckoning and Judgment. Cambridge, MA: MIT Press, 2019. P. 92.

439

Возможно, здесь уместно провести параллель с тем, что Кант говорит о явлении как о видимости.

440

Смит утверждает: «Какими бы они впечатляющими ни были, я считаю, что все существующие системы ИИ, включая современные системы второй волны, не понимают, о чем они говорят» (P. 76).

441

Интеллект и акцент на мир, описанные Смитом, следуют линии аргументации, уже выдвинутой Хьюбертом Дрейфусом, а затем более тонко изложенной в технических терминах такими исследователями ИИ, как Терри Виноград и Филип Агре.

442

Danto A. Encounters and Reflections: Art in the Historical Present. Berkeley: Univeristy of California Press, 1997. P. 84.

443

Smith B. C. The Promise of Artificial Intelligence. P. 140.

444

Я проложил траекторию такого переосмысления в работе «О существовании цифровых объектов»; см. особенно главы 3 и 4.

445

Эта скромная, но определяющая роль разума лучше всего подтверждается словами Канта из «Критики чистого разума»: «Разум не имеет никакой диктаторской власти, и его приговоры всегда есть не что иное, как согласие свободных граждан, из которых каждый должен иметь возможность выражать свои сомнения и даже без стеснения налагать свое veto» (А738–39, B766–67).

446

См.: Blumenberg H. Theorie der Unbegrifflichkeit. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 2007.

447

Не путать с Unbegreiflich, которое значит «непостижимое [в понятии]». Термин Блюменберга, на который ссылается Хуэй, звучит как Unbegrifflich, т. е. он образован не от глагола greifen (постигать в понятии), а от существительного Begriff (понятие). Поэтому речь идет о непонятийном, т. е. не относящемся к понятийному знанию, к понятию как эпистемической единице. – Прим. ред.

448

В «Критике способности суждения» Кант предложил другую схему, которая состоит из трех основных способностей души: способность познания, чувство удовольствия и неудовольствия, способность желания (Begehrensvermögen), каждой из которых соответствует высшая способность: рассудок, способность суждения, разум.

449

Аристотель. О душе. / пер. П. Попова // Сочинения: в 4 т. Т. 1. М.: Мысль, 1976. кн. 3; гл. 3.

450

Nishida K. Intelligibility and the Philosophy of Nothingness: Three Philosophical Essays / trans. R. Schinzinger. Honolulu: East – West Center Press, 1958. P. 226. Стоит также отметить, что глава называется «Единство противоположностей».

451

Это дает Франсуа Чену основания утверждать, что «в Китае искусство и искусство жить – это одно и то же». См.: Cheng F. Full and Empty: The Language of Chinese Painting / trans. M. H. Kohn. Boston: Shambhala, 1994. P. 2.

452

В антологии Japanese Philosophy: A Sourcebook Джеймс Хейсиг обратил внимание на отказ Нисиды от чистого опыта в пользу басё и процитировал размышления Нисиды: «Теория, непосредственного или чистого, опыта рассматривает реальность как эмпирическое содержание, непосредственно относящееся к человеку, то есть как нечто, что внутренне воспринимается в широком смысле слова. Конечно, точка зрения этой теории предшествует разделению на субъекта и объект, но это лишь взгляд на вещи изнутри. Истинное «я» – это действующее «я», а истинная реальность должна рассматриваться как объект этого действующего «я». Мы рождаемся в этом мире и реализуем себя, действуя в нем». См.: Japanese Philosophy: A Sourcebook / ed. J. C. Maraldo, T. P. Kasulis, J. W. Heisig. Hawaii: University of Hawaii Press, 2011. P. 648.

453

Цит. по: Uehara M. Japanese Aspects of Nishida’s Basho: Seeing the ‘Form without Form’ // Frontiers of Japanese Philosophy 4: Facing the 21st Century / ed. W. K. Lam and Ch. Y. Cheung. Nagoya: Nanzan Institute for Religion & Culture, 2009. P. 153–154.

454

Нисида К. Формы культур Востока и Запада классического периода с метафизической точки зрения. С. 58.

455

Как мы выяснили в главе 2, в китайской философии формальная и материальная причины не получили должного развития; Моу утверждал, что цянь и кунь, первые две гексаграммы «И цзина», соответствуют движущей и целевой причинам.

456

Нисида К. Формы культур Востока и Запада классического периода с метафизической точки зрения. С. 55.

457

Для более подробного изучения связи Нисиды и Гегеля см.: Krummel J. W. M. Nishida Kitarō’s Chiasmatic Chorology: Place of Dialectic, Dialectic of Place. Indianapolis: Indiana University Press, 2015.

458

Нисида К. Формы культур Востока и Запада классического периода с метафизической точки зрения. С. 55.

459

Uehara M. Japanese Aspects of Nishida’s Basho. P. 161.

460

Самоосознание, или самопостижение (дзикаку,自覚), – одно из ключевых понятий Нисиды, благодаря которому реальность может быть представлена как саморазвертывающаяся активность саморефлектирующего сознания, где воплощается единство субъекта и объекта. Сам Нисида в предисловии к книге «Интуиция и рефлексия в самопостижении» пишет, что «самоосознание в моем употреблении обозначает самопостижение трансцендентального эго (близкое к Тathandlung Фихте)». Цит. по: Карелова Л. Ключевые мировоззренческие проблемы в японской философии XX века. М.: ИФ РАН, 2017. С. 22.

461

Ibid. P. 162.

462

Цит. по: Asakura T. On the Principle of Comparative East Asian Philosophy: Nishida Kitarō and Mou Zongsan // National Central University Journal of Humanities 54 (2013). P. 11.

463

Nishida K. The Logic of Basho // Place and Dialectic: Two Essays by Nishida Kitarō / trans. J. W.M. Krummel, Sh. Nagatomo. Oxford: Oxford University Press, 2012. P. 55.

464

Ibid.

465

Ibid. P. 58.

466

Гегель Г. В. Ф. Наука логики: в 3 т. Т. 2. М.: Мысль, 1971. С. 18–28 Более подробный анализ трактовок рекурсивности у Фихте, Шеллинга и Гегеля см.: Хуэй Ю. Рекурсивность и контингентность. гл. 1–2.

467

Этой теме посвящена поздняя статья Нисиды 1941 года «Художественное производство как деятельность по формированию исторического» (歴史的形成作用としての芸術的創作), которая связана с книгами Джейн Харрисон (1850–1928) «Древнее искусство и ритуал» и «Фемида», где Нисида обнаруживает исторические доказательства того, что искусство является исторической «экспрессивной формой» (в смысле Конрада Фидлера): «Самоформирование исторического мира происходит как самоопределение места (басё)… Ритуальный танец первобытного человека в том смысле, в котором о нем говорит Харрисон, является изначальным стимулом к самоформированию исторического мира. Боги рождаются из ритуала. Им оформляется не только лишь религия и искусство, но и научная деятельность». Эта статья еще не переведена, но за ее кратким изложением читатели могут обратиться к: Fongaro E., Bodily Present Activity in History: An Artistic Streak in Nishida Kitarō’s Thought // The Bloomsbury Research Handbook of Contemporary Japanese Philosophy / ed. M. Yusa. New York: Bloomsbury, 2017. P. 167–196. Там же рассматривается работа Нисиды «Искусство и мораль» 1923 года [см: Нисида К. Искусство и мораль (избранные главы) / пер. Л. Скворцовой // Японская эстетика XX века: антология. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2021. С. 66–100. – Прим. ред.].

468

Этот вопрос также поднимается в «Вопросе о технике в Китае».

469

См.: Hui Y. Writing and Cosmotechnics // Derrida Today 13, no. 1 (2020). P. 17–32.

470

См.: Feenberg A. Nishida, Kawabata, and the Japanese Response to Modernity. Nagoya: Chisokudo, 2019.

471

О связи между Нисидой и Холдейном см.: Kuroda A. L’auto-formation de la vie dans le monde de la réalité historique: ce qui constitue une pratique philosophique dans le monde de la vie historique // Ebisu – Études Japonaises 40–41 (2008). P. 79–90.

472

Статья начинается с концепции «Великой восточноазиатской сферы сопроцветания» как условия для формирования новой культуры. Эта концепция была разработана Киотской школой для оправдания японского империализма: ее представители предлагали выстроить гармоничные отношения между различными независимыми нациями в cфере, в которой не доминирует ни одно национальное государство.

473

Miki Kiyoshi. Philosophy of Technology // Complete Works of Miki Kiyoshi, vol. 7, (三木清全集第七卷·). Tokyo: Iwanami Shoten, 1985; выражаю благодарность Эндрю Финбергу за то, что он обратил мое внимание на эту книгу и прислал мне для ознакомления частичный перевод, выполненный Ёко Арисака.

474

Ibid. P. 324–325.

475

Подобное предложение можно найти и в работе Эрнста Кассирера, современника Мики. В статье под названием «Форма и техника», написанной в 1933 году, Кассирер предпринимает попытку решить одну из ключевых проблем техники: ее способность порабощать (что Георг Зиммель называет «трагедией культуры»). Кассирер использует слово Unterwerfung, которое обозначает «порабощение» или «подчинение». Подчинение культуры технике означает, что именно экономическое и техническое развитие все в большей и большей степени становится основанием культуры. Любая практика вынуждена подстраиваться под технические изменения. Решение Кассирера состоит в предложении вернуться к духу, поскольку, если техника является продуктом духа, то дух полномочен и обязан преодолеть подобный детерминизм. См.: Cassirer E. Form and Technology (1933) // The Warburg Years (1919–1933): Essays on Language, Art, Myth, and Technology / trans. S. G. Lofts, A. Calcagno. New Haven: Yale University Press, 2013. – P. 272–273.

476

Имеется в виду, что сегодня для перевода философских и иных терминов на японский язык используется слоговая азбука катакана, которая позволят передать лишь звучание слова (транскрибировать его), но не производить смысловую кальку во избежание примысливания к европейской терминологии значений, свойственных иероглифам как идеограммам. Например, термин Делёза ризома на японском записывается как リゾーム (ридзōма), сохраняя только звуковой облик. На китайский же язык этот термин переводится как куайцзин 塊莖/块茎. – Прим. ред.

477

Мики в «Философии техники» ссылается на гештальтпсихолога Вольфганга Кёлера и шеллингианца Манфреда Шрётера, написавшего книгу «Философия техники», а также на принципы организма (немецкое слово он транскрибирует катаканой как オルガニスムス).

478

Гомбрих Э. История искусства. М.: Искусство – XXI век, 2013. С. 525.

479

На Востоке тоже наблюдалось отрицание как фотографии, так и ознаменованного появлением этого механического устройства конца живописи. Это противостояние с фотографией привело к идее возродить «живопись литераторов», примерами чего являются Омура Сэйгай (1868–1927) и Чэнь Шицзэн (1876–1923).

480

См.: Хайдеггер М. Из диалога о языке. Между японцем и спрашивающим // Время и бытие: Статьи и выступления / пер. В. Бибихина. М.: Республика, 1993. С. 273–302. – Прим. ред.

481

Seubold G. Kunst als Enteignis, Heideggers Weg zu einer nicht mehr metaphysischen Kunst. P. 89.

482

Сенека. Нравственные письма к Луцилию. С. 92.

483

Именно с этой точки зрения я предлагаю пересмотреть разницу между ли-сюэ (учение о принципе), учением Чжу Си, и синь-сюэ (учение о сердце-разуме) в истории китайской мысли.

484

Здесь и сейчас (лат.). – Прим. ред.

485

В этих садах были созданы все условия для таких занятий, как игра в шахматы, любование картинами, чаепитие и т. п. Они известны как я чжи (雅集): я означает «изысканный, образованный», а чжи – «собрание». Вместе эти иероглифы значат «собрание ученых».

486

Lovelock J. Gaia: A New Look at Life on Earth. Oxford: Oxford University Press, 2000. P. 140.

487

Арендт Х. Vita Activa, или О деятельной жизни / пер. В. Бибихина. М.: Ад Маргинем Пресс, 2017. С. 10.

488

См.: Там же. гл. 6 «Vita Activa и Новое время».

489

Sloterdijk P. The Anthropocene: A Process-State at the Edge of Geohistory? // Art in the Anthropocene: Encounters among Aesthetics, Politics, Environments and Epistemologies / ed. É. Turpin, H. Davis. London: Open Humanities Press, 2015. P. 334: «Вспоминая трактат Макса Шелера, мы могли бы понять общепринятое “положение человека в космосе” как своего рода онтологию задника. В этой онтологии человеческое существо исполняет роль драматического животного на сцене перед задником, изображающим громаду природы, которая никогда не будет ничем иным, кроме как бездействующей декорацией позади людских дел».

490

Miki Kiyoshi. Philosophy of Technology. P. 318.

491

Ibid. P. 322.

492

Шпенглер О. Человек и техника / пер. А. Руткевича // Культурология XX век: Антология. М.: Юрист, 1995. С. 491.

493

Ницше Ф. Веселая наука / пер. К. Свасьяна // Полное собрание сочинений: в 13 т. Т. 3. М.: Культурная революция, 2014. С. 439.

494

Аллагматика – это рекурсивный процесс между структурой и операцией, т. е. кристаллизация и модуляция. Симондон рассматривает свою теорию аллагматики как дальнейшее развитие (или обобщение) кибернетики. См.: Simondon G. Sur la philosophie. Paris: PUF, 2016. – P. 189: «Эта третья дисциплина как синтез кибернетики и позитивизма станет не только аксиологией познания, но также познанием бытия: она определит реальное отношение операции и структуры, возможные преобразования операций в структуры, а структур – в операции, а также структуры в одной и той же системе. Таким будет поле деятельности той дисциплины, одновременно научной и философской, которую мы назвали аллагматикой» [цит. по: Хуэй Ю. Рекурсивность и контингентность. С. 274. – Прим. ред.]. Подробный анализ отношения Симондона к кибернетике. См.: Хуэй Ю. Рекурсивность и контингентность. гл. 4.

495

Miki Kiyoshi. Philosophy of Technology. P. 329: 「右に述べた技術の有機化といふことも技術の藝術化と考へることができる.」

496

Хайдеггер М. Тождество и различие.

497

Делёз Ж., Гваттари Ф. Что такое философия? / пер. С. Зенкина. М.: Академический Проект, 2009. С. 126.

498

Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна / пер. H. Шматко. М.: Институт экспериментальной социологии; Спб.: Алетейя, 1998. С. 144.

499

См.: Hui Y. Exhibiting and Sensibilizing: Recontextualizing ‘Les Immatériaux’ // Theater, Garden, Bestiary: Materialist History of Exhibitions / ed. T. Garcia and V. Normand. Berlin: Sternberg, 2019.

500

Lyotard J.-F. The Inhuman: Reflections on Time / trans. G. Bennington, R. Bowlby. Stanford, CA: Stanford University Press, 1991. P. 57 [цит. по: Хуэй Ю. Вопрос о технике в Китае. С.55. — Прим. ред.].

501

Скорее всего имеется в виду не «Дзэнки», а «Старое зеркало» (Кокё), самая длинная проповедь из «Сёбогэндзо» («Вместилище сути Истинного закона»), т. к. образ «ясного (чистого) зеркала» встречается именно там, см.: Бабкова М. Буддийская проповедь о том, как смотреться в зеркало // Труды Института востоковедения РАН. Вып. 30: Письменные памятники Востока: Проблемы перевода и интерпретации. Избранные доклады. Том IV. М.: ИВ РАН, 2021. С. 69–92. – Прим. ред.

502

Ibid. P. 55 [цит. по: Хуэй Ю. Вопрос о технике в Китае. С.242. — Прим. ред.].

503

Во время нескольких бесед, как в августе 2014 года (Эпиней, Франция), так и в январе 2018 года (Неймеген, Нидерланды), Стиглер жаловался мне на странную отсылку Лиотара к Догэну, которая на протяжении более чем тридцати лет оставалась в его сердце чем-то мучительно неразрешимым. В период с 2015 года по 2020 год я предложил несколько интерпретаций этого отрывка. Я предположил, что «чистое зеркало» – это то, что мешает азиатским культурам развивать концепцию историчности (Geschichtlichkeit) посредством деконструкции критики науки и техники, предложенной Ниситани Кэйдзи (см. «Вопрос о технике в Китае»). Позднее я описал ее как рекурсивное отношение между памятью и не-памятью, анамнезом и гипомнезом (см. «Рекурсивность и контингентность»), здесь же я предлагаю этот отрывок в качестве приглашения к размышлению о техноразнообразии. В конечном итоге эти слова о Догэне остаются крайне интригующими и тревожащими, причем в такой форме, которая, вероятно, выходит за рамки того, что имел в виду Лиотар.

504

Здесь я хотел бы сослаться на китайского просветителя Цай Юаньпэя (蔡元培, 1868–1940). Цай предложил заменить религию эстетическим воспитанием (美育代替宗教). Сам Цай сначала учился на основе китайских классических произведений, но затем отправился получать образование в Германию, где на него огромное влияние оказали труды Канта и Шиллера. Его концепция эстетического воспитания отсылает к письмам Шиллера, а также к тому, что Кант называл ноуменальным. Для Цая эстетическое воспитание – это переход от феномена к ноумену, от частного ко всеобщему, от эмпирического к трансцендентальному. Цай к тому же был первым министром просвещения после революции 1911 года и ректором Пекинского университета (1916–1923). Кроме всего прочего, он был президентом-основателем Академии Синика, а также основал Китайскую академию искусств в Ханчжоу в 1928 году.

505

Хайдеггер М. Путь к языку / пер. В. Бибихина // Хайдеггер М. Время и бытие: статьи и выступления. М.: Республика, 1993. С. 259.

506

Наст. изд. С. 15.

507

Hui Y. On the Varieties of Experience of Art // Theory, Culture & Society, 2023. Vol. 40 (4–5). P. 132. (https://doi.org/10.1177/02632764221147673)

508

Хайдеггер М. Конец философии и задача мышления / пер. Д. Смирнова // Vox. 2008. № 5. (https://vox-journal.org/content/vox5haidegger.pdf)

509

См.: Kasulis Th. Engaging Japanese Philosophy // Honolulu: University of Hawai‘i Press, 2018. P. 39–41.

510

Хуэй Ю. Вопрос о технике в Китае / пер. Д. Шалашинова. М.: Ад Маргинем Пресс, 2022. С. 15.

511

Там же. С. 259.

512

Как таковые дискурсы преодоления модерна и антропоцена являются сегодня в высшей степени евроцентричными и модерными, т. е. стремящимися преодолеть модерн его же средствами. См.: Бинчик Э. Эпоха человека: риторика и апатия антропоцена / пер. с польского Т. Пирусской. М.: Новое литературное обозрение, 2022.

513

Hui Y. On the Varieties of Experience of Art. P. 132.

514

См.: Davis B. What is Japanese Philosophy? // The Oxford Handbook of Japanese Philosophy. NY: Oxford University Press, 2020. P. 18–23; Davis B. Beyond Philosophical Euromonopolism: Other Ways of – Not Otherwise than – Philosophy // Philosophy East and West, 2019. Vol. 69 (2). P. 592–619.

515

Наст. изд. С. 110.

516

Наст. изд. С. 17.

517

Ницше Ф. Воля к власти. Опыт переоценки всех ценностей. М.: Культурная революция, 2016. С. 523.

518

Хайдеггер М. Ницше: в 2 т. Т. 1. М.: Владимир Даль, 2006. С.108.

519

Там же. С. 125.

Content

Юк Хуэй
Искусство и космотехника

Предисловие к русскому изданию

Предисловие

Введение. О воспитании чувственности

§ 1. Историческая психология трагического космоса

§ 2. Рекурсивная логика трагического искусства

§ 3. Многообразие художественного опыта

§ 4. Даосская и трагистская космотехника

§ 5. Опережение рекурсивных машин

§ 6. После Европы, искусства и философии

Глава 1. Мир и земля

§ 7. Искусство после конца философии

§ 8. К другому началу через искусство

§ 9. Истина в искусственном

§ 10. Мышление и живопись

§ 11. Искусство и космическое

§ 12. Эпистемология неизвестного

Глава 2. Горы и воды

§ 13. Видимое и невидимое: заметки о феноменологии

§ 14. Первое приближение к шань-шуй: логика

§ 14.1. Понятия сян и син

§ 14.2. Логика сюань: оппозиционная непрерывность

§ 14.3. Рекурсивность сюань: оппозиционное единство

§ 14.4. Космическое и моральное

§ 15. Сфера ноуменального

§ 16. Чувствование и резонирование

Глава 3. Искусство и автоматизация

§ 17. Статус машинного интеллекта сегодня

§ 18. Предел органицизма

§ 19. Невычислимое и неподрасчетное

§ 20. Интеллект, разум и созерцание

§ 21. Второе приближение к шань-шуй: место

§ 21.1. Басё шань-шуй

§ 21.2. Помещение в басё как передислокация

§ 21.3. Пространство и место

§ 22. Искусство как эпистемическая революция

Валентин Матвеенко «Природа любит прятаться»: о необходимости эстетического мышления за пределами модерна

Примечания