Анна Князева

Улика № 13

«Я не отправился на луну. Я уехал гораздо дальше, ибо время – наибольшее расстояние между двумя точками».

Теннесси Уильямс «Стеклянный зверинец»

Все персонажи и события романа вымышлены, любые совпадения случайны.

Глава 1

Печальные хлопоты

Смерть тети Руфи была как реплика с театральной сцены – внезапной и одновременно предвиденной. Ввиду преклонного возраста это было естественным, однако сам факт смерти никак не вязался с ее артистичной и беспокойной натурой.

О наследстве Анна Стерхова узнала после похорон, на которые приехала вместе с матерью. Прошло полгода. Теперь, сидя за рулем автомобиля и ожидая встречи с адвокатом, она испытывала некую тревогу и нетерпение. Всю дорогу от Москвы до Санкт-Петербурга Анна представляла себе квартиру тетушки Руфи с привычным запахом пыли и сумраком бархатных штор, ее саму, одетую в неизменный фиолетовый халат-кимоно. Квартира на Лиговском проспекте хранила сокровища прошлого, винтажные наряды, старинные аксессуары и бутафорские ширмы, которыми тетя Руфь украшала свою жизнь.

До выхода на пенсию Руфь Адамовна Елизарова служила костюмером в драматическом театре и знала все о костюмах любых эпох. Бескомпромиссная в работе, она стояла насмерть, когда устаревшие костюмы снимали с баланса для утилизации. Напрасно ее убеждали, что это всего лишь постановочные средства. Для Руфи Адамовны сценические костюмы были дороже родных детей, возможно, потому что детей у нее не было. В результате стычек с администрацией самые ценные экземпляры переезжали из костюмерного цеха в ее квартиру.

В детстве Анна часто гостила у тетушки Руфи в Питере, пока ее мать устраивала личную жизнь в Москве. Они весело проводили время, как две сверстницы: вместо супа ели мороженное, примеряли сценические платья и шляпы, разыгрывали сцены из старых французских фильмов. И каждый раз, когда расставались, у Анны возникало чувство потери.

Теперь занавес опустился, театр тетушки Руфи сыграл свой финальный акт.

Двигаясь по дороге, Анна размышляла о том, что тетя Руфь была необычной женщиной, неподвластной обыденным людским представлениям. От этих мыслей ей сделалось грустно, и она острее ощутила горечь утраты. Серые дома и деревья, погруженные в осеннюю меланхолию, тянулись вдоль дороги и вполне отвечали ее настроению.

Выехав из Москвы вечером, утром Стерхова уже прибыла в Санкт-Петербург. С трудом отыскав парковку, Анна вошла в парадное и по широкой лестнице поднялась на второй этаж. Дубовая, покрытая лаком дверь была до боли знакома. Мысль о том, что тетушка Руфь уже никогда ее не откроет, была невыносима. Еще невыносимее было думать, что и в самой квартире тетушки больше нет.

Анна вошла в прихожую, бросила сумку на банкетку и прошлась по комнатам. В отсутствие тети Руфи театральная роскошь квартиры поблекла и уже не производила прежнего впечатления.

Остановившись в спальне у зеркала, она сорвала с него черный креп, взглянула на свое отражение и поправила волосы, словно ободряя себя обыденным жестом.

В гостиной раздался телефонный звонок, и Анна вернулась, чтобы ответить.

– Ты уже там? – спросил голос матери.

– Как видишь, – ответила она.

– Почему не брала мобильник?

– Не слышала. Сумка с телефоном была в прихожей.

– Ну и что? С адвокатом уже встречалась?

– Он придет к девяти.

– В квартиру тети Руфи? – удивилась мать.

– Мы так договорились, – сказала Анна.

– А почему бы ему не принять тебя в адвокатской конторе?

– У него в этой части города дела, вот он и решил совместить.

– И все же я не понимаю.

– Чего? – Чувствуя, что мать вот-вот вернется к болезненной теме, Анна ее опередила: – Ты опять про наследство? Если хочешь, я все перепишу на тебя.

– Да разве же в этом дело?! – возмущенно вскрикнула мать. – Здесь дело принципа. Я ей родная сестра, а ты – всего лишь племянница.

– Мама, тетя Руфь умерла. Вот, что страшно.

– Прости… – На том конце раздался жалобный плачь. – Теперь у меня никого не осталось.

– У тебя осталась я, – напомнила Анна.

– Ты – дочь, – скорбно вздохнула мать. – Из моей прошлой жизни никого не осталось, Руфа была последней.

– Так или иначе, это случилось, и уже ничего не изменить.

– Прости меня, доченька.

– И ты прости меня, мама.

Окончание разговора было умиротворенным, что несколько улучшило впечатление и не оставило неприятного осадка в душе.

В дверь позвонили, и, как показалось, квартира сразу ожила, по крайней мере, в ней началось движение. Анна открыла дверь и впустила в прихожую полного, похожего на кабанчика адвоката Сошникова, с которым уже встречалась после похорон тетушки Руфи.

– Приветствую вас. – Он снял шляпу и, встряхнув, повесил на крюк. Туда же пристроил плащ. – На улице дождь. Вы не промокли?

– Когда я приехала, было сухо, – ответила Анна. – Идемте в комнату, Эдуард Николаевич.

Адвокат проследовал в гостиную и устроился за столом, накрытым бархатной скатертью, там, где они сидели полгода назад при оглашении завещания.

– Теперь вам предстоит подписать необходимые документы, – сказал Эдуард Николаевич и вытащил из портфеля папки.

– Напомните мне, пожалуйста, что еще завещала мне тетушка кроме квартиры? – спросила Анна.

– Это по ходу дела… – ответил он. – В завещании Руфи Адамовны содержится формулировка: «Все имущество, которое ко дню моей смерти окажется мне принадлежащим, в чем бы таковое ни заключалось и где бы оно ни находилось, я завещаю своей племяннице Анне Сергеевне Стерховой». Теперь, я, как душеприказчик покойной, подробно все расскажу. Согласно завещанию в вашу собственность переходит квартира на Лиговском проспекте, в которой сейчас мы находимся. Соответственно, все, что здесь есть – тоже ваше. Вот документы. Но! – Сошников поднял палец. – Кое-что покойная обозначила отдельным пунктом в завещании.

– Что? – удивилась Анна.

– Коллекцию сценических костюмов, состоящую из ста девяти единиц.

– Зачем? Разве это не подразумевалось завещанием, как то, что находится в квартире?

– Могу лишь предполагать, – сказал адвокат. – Возможно, завещательница хотела, чтобы вы позаботились о коллекции должным образом.

– Костюмы были ей дороги, – согласилась Анна.

– Рискну предположить, что вы захотите их кому-нибудь передать. В таком случае отдельное упоминание коллекции в завещании весьма упростит вам задачу.

– Об этом я еще не подумала, но, скорее всего, так и сделаю.

Сошников вытащил телефон и, порывшись в нем, снова заговорил:

– Осмелюсь предложить хороший вариант – Музей театрального искусства. Не думаю, что они возьмут всю коллекцию, но кое-что пристроить получится. – Он записал на бумажке телефон. – При случае позвоните.

– Благодарю вас. Было бы очень кстати.

– Ну, а теперь вернемся к нашему делу. Кроме прочего, Руфь Адамовна завещала вам денежный вклад. – Сошников протянул папку. – Здесь лежат необходимые документы. Ступайте в банк, там все оформят.

Забрав папку, Стерхова кивнула на такую же папку, лежавшую перед ним:

– А что находится в этой?

– Документы на дом и земельный участок в поселке Комарово. В конверте найдете ключ.

– Разрешите? – Она потянулась к папке и достала из конверта покрытый ржавчиной ключ.

– Этакий мастодонт, – с улыбкой прокомментировал адвокат. – В процессе оформления документов я побывал в Комарово и все осмотрел. Старая дача советских времен, крепкая, но запущенная, территория не огорожена. Вам следует этим заняться.

– Странно… – задумчиво проронила Анна. – О ней тетя Руфь никогда не упоминала.

– У меня сложилось впечатление, что завещательница бывала там крайне редко, – деликатно заметил Сошников и поднялся со стула – Впрочем, теперь это не имеет никакого значения. Прошу извинить, у меня назначена еще одна встреча.

Адвокат направился в прихожую. Там, натянув на себя мокрый плащ и надев шляпу, он откланялся и ушел.

Стерхова заперла за ним дверь и вернулась в гостиную. Не присаживаясь, пересмотрела документы и вернула их в папки. Задумчиво постояв у окна, оглядела характерный питерский двор-колодец, после чего целенаправленно зашагала к шкафам, в которых хранились театральные костюмы.

Распахнув створки, она почувствовала запах пыли, краски и пота, который не смог выветриться за долгие годы хранения и не поддался отдушкам, привязанным к штанге.

Анна сразу же заметила розовое бальное платье с прикрепленной к нему цветочной шляпкой. В детстве она примеряла его чаще других, чувствуя себя прекрасной принцессой. Еще ей нравился турецкий костюм из золотой парчи, к которому прилагался тюрбан с фальшивыми изумрудами.

Перебирая костюмы, Анна радовалась им, как старым друзьям. Внезапно, сердце забилось и ее пронзило горькое чувство потери. Белая рубашка с кружевным жабо и серный плащ с кроваво-красным подбоем напомнил тетушку Руфь. В этом костюме из спектакля «Сирано де Бержерак» она изображала в их постановках принца.

Захлопнув створки шкафа, Анна вернулась в комнату и позвонила по номеру, который оставил ей Сошников.

– Это музей?

– Совершенно верно, Музей театральных искусств, – ответил мужской голос.

– Хочу поговорить с кем-то, кто занимается костюмами.

– Соединяю вас с мемориально-вещевым фондом, – сказал абонент.

Раздался щелчок переключения и зазвучала тихая музыка. Спустя несколько секунд музыка смолкла и ответила женщина:

– Слушаю.

– Могу я предложить вам коллекцию театральных костюмов?

– Смотря каких… – Голос женщины прозвучал предельно сдержанно.

– Они хранились в костюмерном цехе Драматического театра Санкт-Петербурга. Среди них есть старые экземпляры.

– Откуда вам это известно?

– Со слов моей тетушки.

– Простите, что спрашиваю, но мне хотелось бы знать, как костюмы оказались у вашей родственницы?

– Она работала заведующей костюмерным цехом и после списания забирала домой самые ценные экземпляры.

– Позвольте фамилию вашей тетушки? – спросила женщина.

– Ее фамилия Елизарова, – ответила Анна.

– Боже мой! Да кто же в питерском театральном мире не знает Руфь Адамовну Елизарову!

– К сожалению, она умерла.

– Соболезную. Это невосполнимая потеря. Когда можно приехать и посмотреть коллекцию?

– Приезжайте завтра. – Анна продиктовала адрес и спросила: – Во сколько вас ждать?

– Если не возражаете, я перезвоню завтра утром, и мы уточним. Мне необходимо найти машину.

– Зачем? – удивилась Анна.

– Чтобы вывезти костюмы.

– Но вы их еще не видели.

– Зато я была знакома с Руфью Адамовной. Уверена, что ерунды она не хранила.

– Как вас зовут? – спросила Анна.

– А я еще не сказала? – смутилась женщина и представилась: – Светлана Михайловна Богомолова, заведующая мемориально-вещевым фондом музея.

– Я – Анна Стерхова. – Жду вашего звонка.

– Еще один вопрос, если можно…

– Да-да, пожалуйста.

– В какую сумму вы оценили вашу коллекцию?

– Хочу подарить костюмы музею.

– Господи… – выдохнула Светлана Михайловна. – Прошу вас никому ничего не отдавать до моего приезда. Пообещайте!

– Обещаю, – с улыбкой ответила Анна.

Окончив разговор, прислушалась и ринулась в коридор. Убедившись, что не ошиблась она, вдруг поняла, что кто-то пытается снаружи открыть ключом дверь квартиры.

– Кто там?! – крикнула Анна и в ответ услышала звук убегающих шагов.

Глава 2

Стеклянный зверинец

В два часа дня приехала Богомолова, специалист Музея театрального искусства. Увидев ее на пороге, Анна испытала прилив ностальгической нежности, Светлана Михайловна будто вышла из шестидесятых: полная фигура в приталенном пальто, прическа с высоченным начесом и шелковый платок, завязанный на шее бантом. Ее плоское лицо с широкими порами было щедро присыпано пудрой, а глаза светились жизненным задором.

– Не опоздала? – напористо поинтересовалась она.

– Нисколько. – Анна посторонилась, пропуская гостью в квартиру. – Входите, пожалуйста.

Светлана Михайловна скинула пальто и, заглянув в зеркало, поправила прическу острым концом алюминиевой расчески.

– Волнуюсь, как будто перед первым свиданием.

– Выпьем чаю или сразу же приступим к осмотру? – спросила Анна.

– Сначала работа, а потом уже остальное, – ответила Богомолова. – Где у вас хранятся костюмы?

– Идите за мной, – сказала Анна и зашагала в направлении дальней комнаты.

Следуя за ней, Светлана Михайловна поделилась переживаниями:

– У меня даже руки дрожат.

Стерхова улыбнулась и, войдя в комнату, распахнула портьеры.

– Сейчас все увидите.

В солнечном свете еще летали пылинки, когда они приступили к осмотру театральных костюмов. Они хранились в трехстворчатых шкафах с резными дверцами, висели вплотную друг к другу, из-за чего шляпки и мягкие аксессуары в виде искусственных цветов, жабо и бантов потеряли свой вид. Однако это ничуть не беспокоило Богомолову. Она тихо охала, что-то бормотала и бережно выкладывала туалеты на диван, кресла и стол.

– Боже мой… Это же камзол и панталоны Бизоньози из спектакля «Слуга двух господ»! Они были сшиты к постановке тысяча девятьсот пятьдесят шестого года для великого актера Алексея Калюжного. Жемчужина! Самая настоящая редкость.

– Больше всего мне нравилось это платье. – Анна вынула из шкафа розовое «облачко» из капрона, с кружевами, нарисованными белой краской. – В детстве часто его примеряла.

– И неудивительно. – Богомолова подхватила пышный наряд и бережно разложила на диване. – Платье Ларисы Огудаловой к спектаклю «Бесприданница» постановки тысяча девятьсот тридцать пятого года. Ее роль исполняла миниатюрная девушка по фамилии Самсонова. К сожалению, она так и осталась актрисой одной роли.

– Как много вы знаете о театре, – заметила Анна.

– В свое время я окончила театроведческий факультет. Постановки, о которых мы говорим, считаются легендарными. – Светлана Михайловна подошла к шкафу и, раздвинув костюмы, вынула серое пальто с пятнистым меховым воротником и такими же обшлагами. – А вот еще одна редкость, но более позднего периода. Конец восьмидесятых, спектакль по пьесе Теннесси Уильямса «Стеклянный зверинец». К сожалению, он просуществовал только два года.

– Отчего же так мало? – спросила Стерхова. – Настолько был плох?

– Дело не в этом. – Светлана Михайловна чуть нахмурилась. – В пьесе всего четыре персонажа. Аманду Уингфилд, мать семейства, играла замечательная актриса Теплякова, на ней и держалась вся постановка. Пальто, кстати, сшили для нее. Я была на премьере и видела ее в этой роли. Играла она гениально! Потом Теплякова умерла и спектакль закрыли.

– Что с ней случилось?

– Слышала, что несчастный случай.

– Какого рода?

– В деталях не расскажу, я не знаю.

Богомолова продолжила разбор костюмов, разделив их на две кучи: те, что возьмет непременно, и те, происхождение которых требовало дополнительных исследований. Однако в конце она обнаружила серебряное платье Феи из постановки «Синяя птица» тысяча девятьсот двадцать первого года и от нахлынувших чувств подвела черту:

– Я забираю все!

Прежде чем Стерхова подписала договор дарения, Светлана Михайловна спросила:

– Понимаете, от какой суммы отказываетесь? – и, после утвердительного ответа, обняла Анну. – Вы совершили благородный поступок, дорогая!

Костюмы вывезли в тот же день. В ожидании машины Анна устроила чаепитие, во время которого они с Богомоловой с увлечением беседовали о театральной жизни Санкт-Петербурга.

Проводив Светлану Михайловну, Стерхова решила позвонить старинной подруге Татьяне Куркиной, с которой не виделась со дня окончания университета. В первые годы они перезванивались, но, когда Куркина приезжала в Москву, Стерхова, как правило, была в командировке. В Питер Анна выбиралась нечасто, поэтому до встреч у них дело так и не дошло.

Между тем во время учебы Стерхова и Куркина были неразлучными подругами. Однако, как в любой дружбе, у них не обошлось без конфликта, причиной которого стал однокурсник Иван Стерхов. Он «бегал» за Анной и в то же время нравился Куркиной. Все закончилось свадьбой Ивана с Анной. По сути – житейская история, которая никак не повлияла на дальнейшие взаимоотношения подруг. Или почти не повлияла.

Конечно, Анне было интересно увидеть, как выглядит Куркина. Однако для этого ей придется вытерпеть целый вечер воспоминаний. Несмотря на то, что в студенчестве Татьяна играла значительную роль в жизни Анны, воспоминания о ней со временем потускнели. К тому же, то, что было важно в девятнадцать, к сорока уже не имеет смысла.

Все-таки она позвонила, и они договорились о встрече. В половине седьмого Анна спустилась к машине и отправилась в ресторан «Моя лилипуточка».

Войдя, Анна бегло оглядела зал. Скользнув глазами по сидевшей у окна полнотелой блондинке, она устремила взгляд на других посетителей, но вдруг снова посмотрела на женщину, в которой было что-то знакомое.

Впечатление было настолько неожиданным и неправдоподобным после романтических воспоминаний юности, что Анна была готова не поверить ему.

– Таня?! – Стерхова быстрым шагом направилась к ней.

Та поднялась из-за стола и потянулась к подруге:

– А я и забыла, какая ты тоненькая!

Сравнивая этих двух женщин, незнакомец решил бы, что разница в возрасте у них не меньше пятнадцати лет. Анна, как и в студенчестве, была стройной длинноволосой брюнеткой. Татьяна – располневшей и обрюзгшей блондинкой.

Подруги сели за столик и между первыми фразами сделали заказ официанту. К тому времени, когда он принес кофе, настало время для воспоминаний.

– Помнишь, как за тобой бегал Лешка Стратонов? – смеясь, спросила Татьяна.

– Царапался в дверь нашей комнаты? – усмехнулась Анна. – Недавно мы с ним встречались. Я была в командировке в Брянске, а он там работал начальником Следственного управления.

– Сердечко не екнуло?

– У меня или у него?

– Да он тебе всегда был до фонаря, – махнула рукой Татьяна.

– Стратонов – деловой человек, умеет использовать людей.

– Тебя тоже использовал?

– Почти… – усмехнулась Анна. – После моей командировки его перевели на повышение в Москву.

– Лешка всегда был не промах. – Немного помолчав, Татьяна осторожно спросила: – Ну, а как вы с Иваном?

– Мы разошлись два года назад.

– Детки есть?

– Нет, детей у нас не было.

– Мне очень жаль…

На мгновенье Анне показалось, что в глазах Татьяны вспыхнул мстительный огонек. Она улыбнулась:

– Наш брак стал ошибкой. Ему нужно было жениться на тебе, вы лучше подходили друг другу.

Эта фраза удивительным образом растопила тонкий лед между подругами, и дальше разговор пошел, как по маслу. Татьяна рассказала, что работает в экспертно-криминалистическом центре и больших чинов не имеет. Замужем за коллегой и воспитывает пятилетних близняшек – двух мальчиков.

Наконец пришел черед Анны рассказать о себе. Однако в этот момент к ним подошел официант и, склонившись, негромко произнес:

– Не могли бы вы пройти в кабинет управляющего?

– Зачем? – насторожилась Татьяна.

– Там вам все объяснят, – сдержанно проронил официант и в полупоклоне указал рукой направление: – Прошу.

Взглянув на подругу, Анна распорядилась:

– Ты сиди, а я схожу и все выясню.

Следуя за официантом, она прошла в служебные помещения и далее в кабинет, где уже находилось несколько человек.

– Что здесь происходит? Зачем меня вызвали?

Молодой человек в штатском предъявил Анне корочки:

– Следователь Юферев. Попрошу вас быть понятой.

– По какому делу?

– Изъятие наркотических средств.

– Второй понятой потребуется? – поинтересовалась Анна, подразумевая Татьяну.

Юферев указал рукой на высокого мужчину в темно-синем костюме:

– Второй понятой уже здесь.

Оглянувшись, Анна узнала симпатичного мужчину из-за соседнего столика. Войдя в ресторан, она сразу обратила на него внимание.

– Паспорт у вас с собой? – спросил следователь.

– Паспорта нет, но есть удостоверение. – Она вынула его из сумочки и протянула следователю.

Прочитав, Юферев вскинул брови и механически приложил руку к воображаемому козырьку:

– Здравия желаю, товарищ подполковник!

– Выполняйте свою работу, – кивнула Стерхова и, поймав на себе заинтересованный взгляд второго понятого, отвернулась.

Наркоторговцем оказался верткий мужичок с длинными жирными волосами, забранными в конский хвост. Его попросили вывернуть карманы, потом снять рубашку. Когда он разделся до трусов, пакетики с белым порошком обнаружили в потайном карманчике брюк.

По окончании изъятия последовала процедура оформления документов. Стерхова сообщила следователю свой номер телефона, расписалась в протоколе и вернулась в обеденный зал.

– Что там произошло? – поинтересовалась Татьяна.

– Попросили быть понятой при изъятии наркотиков, – ответила Анна.

Боковым зрением она наблюдала за мужчиной в темно-синем костюме, который тоже вернулся за свой столик и с интересом поглядывал на нее.

– Мы остановились на том, где и кем ты работаешь, – напомнила ей подруга.

– Я – старший следователь, заместитель начальника отдела по раскрытию преступлений прошлых лет.

– А звание? Какое у тебя звание? – спросив, Татьяна отчего-то притихла.

– Подполковник юстиции.

– Никак не ожидала, что ты сделаешь такую карьеру!

– Зато у тебя двое ребятишек и муж, – улыбнулась Анна. – А я осталась одна.

– У тебя же есть мама, – напомнила подруга. – Надеюсь, она жива?

– По счастью – да. Но у нас с ней сложные отношения.

– Повсюду сует свой нос? – догадалась Татьяна и понимающе усмехнулась.

– Что-то вроде того. – Стерхова покосилась на соседний столик и ощутила легкое разочарование. Сидевшие там мужчины, включая того, что в темно-синем костюме, рассчитались и вышли из ресторана.

– Как славно посидели, – проговорила Татьяна, явно подводя к тому, что пришла пора расставаться. – Надолго ты в Питер?

– Примерно на неделю, – ответила Анна.

– Значит еще увидимся! Теперь мне надо бежать.

Глава 3

Старые фотографии

В банк Стерхова явилась к началу рабочего дня с желанием быстрее управиться с переоформлением тетушкиного вклада, однако процедура затянулась. Чувствительным бонусом оказалась сумма, которую Руфь Адамовна завещала своей племяннице.

Растерявшись от свалившейся на нее финансовой благодати, Анна собралась немедленно позвонить матери, но через минуту передумала, решив выбрать подходящие слова и удобное время. Пока было ясно только одно: большую часть денег она перечислит матери.

Второй мыслью или, скорее, вопросом, который пришел в голову Анны, был вопрос: откуда у простой костюмерши взялись такие деньжищи? Интуиция следователя говорила, что таких накоплений с зарплаты не сделать, а житейский опыт подсказывал, что тетушка имела дополнительный источник доходов.

Хотя, если подумать, за такую длинную жизнь, которую прожила Руфь Адамовна, могло произойти что угодно.

Освободилась Анна только к обеду, но вместо ресторана поспешила в квартиру тетушки. Ее не оставляло странное чувство, что должно произойти что-то принципиально важное, чего она не должна пропустить.

Стерхова не ошиблась. Припарковав машину, она поднялась по лестнице и увидела у двери квартиры Руфи Адамовны солидного гражданина в шляпе и сером пальто. Услышав за спиной шаги, мужчина обернулся и зафиксировал на ней взгляд беспокойных глаз.

– Вы кто? – спросила Анна.

– Вам-то какое дело? – ответил он.

Стерхова жестко осадила мужчину:

– Вы третесь у моей двери. Назовите свое имя и скажите, зачем пришли.

Лицо мужчины резко поменялось и сделалось более располагающим.

– Значит ли это, что вы унаследовали квартиру Елизаровой?

– Знаете о ее смерти?

– С самого первого дня. С тех пор, как вам, полагаю, известно, прошло более полугода.

– Тогда зачем вы явились? – не церемонясь, спросила Стерхова.

– А я, собственно, к вам пришел, – выдав эту фразу, мужчина вдруг спохватился: – Разумеется, если вы законная наследница Елизаровой.

– Предположим, что это так. – Она подошла к двери и в упор уставилась на него.

Мужчина поспешно вытащил из кармана карточку и протянул ее Анне.

– Позвольте представиться – старинный знакомый вашей тетушки Ефрем Петрович Дубасов.

Она забрала визитку и, скользнув по ней взглядом, открыла дверь.

– Проходите. – Анна жестом пригласила Дубасова снять верхнюю одежду и пройти в комнату. – Что вас привело?

– У меня деликатное дело. Вы, простите, кем приходитесь Елизаровой?

– Племянницей. Если можно, поближе к теме вашего визита.

– Я много лет коллекционирую раритетные предметы, в том числе одежду и театральные костюмы, принадлежавшие известным актерам.

– Чем же я могу вам помочь?

– У нас с Руфью Адамовной была договоренность, но в связи с ее безвременной кончиной мы не успели воплотить наши планы в жизнь.

– О чем шла речь?

– Ваша тетушка намеревалась уступить мне несколько сценических костюмов, в которых выходили на сцену корифеи Ленинградского драматического театра.

– На какой стадии прервалось это дело? – спросила Стерхова. – Вы заключили договор? Возможно, передали ей деньги, и у вас есть подтверждающий документ?

– А вот этого как раз не случилось. Мы не успели.

– Ну что же… – сказала Анна. – Будем считать, договоренность не состоялась.

– Но ведь костюмы унаследовали вы! – возбужденно вскрикнул Дубасов.

– Вчера я передала всю коллекцию в дар музею.

– Это катастрофа… – выдохнул тот и на глазах потускнел.

Взглянув на него, Анна ощутила вину. Ей сделалось стыдно за излишнюю жесткость, которой она иногда грешила.

– Если хотите… – начала говорить она.

Дубасова словно подбросило, он явно почувствовал надежду на благополучное разрешение дела.

– О чем это вы?!

– Не уверена, что музей заберет все костюмы, возможно, что-то останется.

Дубасов поник и заговорил трагическим, слегка театральным голосом:

– Не думаю, что такое случится. У вашей тетушки был исключительный нюх на ценные раритеты. Увидите, они заберут все.

Неожиданно прозвучала трель телефона. Стерхова подала предупреждающий знак гостю, после чего ответила на звонок:

– Слушаю.

– Анна Сергеевна, здравствуйте, это Богомолова. Вы не заняты? Могли бы мы с вами увидеться?

– Сегодня? – спросила Анна.

– Если это возможно.

– Где?

– Приезжайте ко мне в музей. Запишите адрес.

– Говорите. Я запомню. – Выслушав Богомолову, она закончила разговор обещаньем: – Минут через сорок буду у вас.

– Что? – с надеждой в голосе осведомился Дубасов.

– Мне звонили из музея.

– Неужели что-нибудь возвращают?

– Пока не знаю. – Анна поднялась и сунула телефон в сумочку. – Прошу прощения, Ефрем Петрович, мне нужно идти.

Дубасов тоже встал и вышел в прихожую. Там, задержавшись, сказал:

– Пообещайте, что позвоните мне, если костюмы вернутся к вам.

– Позвонить несложно. – Анна открыла дверь и вышла на лестничную площадку.

– В вашем голосе я слышу сомнение. – Дубасов вышел за ней.

– Дело в том, что я вас совсем не знаю.

– Я был знаком с вашей тетушкой и не раз видел коллекцию. Спросите, и я в подробностях ее опишу.

– Пока ничего не могу обещать, – заключила Стерхова. – Дальше посмотрим.

Дорога с Лиговского проспекта до музея заняла чуть больше времени, чем предполагалось – город стоял в пробках. Светлана Михайловна встретила Стерхову в вестибюле и через неприметную дверь провела в служебные помещения.

– Идемте в мой кабинет.

Войдя туда, Анна сразу заметила серое пальто с пятнистым меховым воротником, лежавшее на столе.

– Оно из коллекции тетушки.

– Вы совершенно правы. – Светлана Михайловна взяла пальто и, вывернув его наизнанку, показала распоротый шов подкладки. – Взгляните, пожалуйста, сюда.

– Дыра?

– И я хочу объяснить, – продолжила Богомолова. – Этим утром при осмотре предметов из коллекции вашей тетушки кое-где мы обнаружили повреждения, разрывы и следы молевых трат.

– Молевых трат? Простите, не поняла… – заметила Анна.

– Это когда вещи поела моль. У нас существует своя терминология: если вещь чуть-чуть тронута молью, мы говорим – туше. Если сильно поедена, говорим – атак. И крайняя степень – манже, значит, съеденная. В случае с этим пальто мы имеем туше. Но даже такие незначительные траты требуют реставрации.

– К чему вы это рассказываете?

– Обнаружив следы молевых трат, сотрудница отдала пальто из постановки «Стеклянный зверинец», сшитое на актрису Теплякову, в реставрационный цех. А там…

– Что? – напряглась Анна Стерхова.

– Реставратор подпорола подкладку, чтобы подобраться к поврежденному участку лицевой ткани и обнаружила…

– Что?! – повторила Анна громче.

– Она обнаружила за подкладкой зашитую фотографию.

– Зачем? – В голосе Стерховой прозвучала растерянность. – Зачем ее туда зашили?

– Не могу ответить на ваш вопрос, – покачала головой Светлана Михайловна.

– Покажите мне ее!

– Вот, пожалуйста. – Богомолова достала из ящика стола конверт из крафтовой бумаги. – Можете забрать. Возможно, она из вашего семейного архива.

Анна взяла конверт и покрутила его в руках.

– Фотография лежала в конверте?

– Нет. Она была обернута медицинской клеенкой и пришита к пройме, возможно, поэтому не особо прощупывалась. Ткань верха плотная, плюс дублерин.

– Медицинская клеенка? – скривилась Анна. – Не проще ли было использовать полиэтиленовый пакет?

– Возможно, под рукой была только клеенка: – заметила Богомолова и спросила: – Так вы посмотрите фотографию?

– Да-да, конечно. – Стерхова достала снимок из конверта и, вглядевшись в него, уверенно заявила: – Эта женщина мне незнакома.

– А вы приглядитесь, приглядитесь. Или лучше заберите фото домой и поройтесь в альбомах Руфи Адамовны.

– Конечно же, я пороюсь… – сказала Анна и вдруг замолчала. – Мне кажется или женщина одета в то самое розовое платье?

– И вы тоже заметили! – оживилась Светлана Михайловна. – Фотография черно-белая, но платье легко узнается, оно из спектакля «Бесприданница» постановки тысяча девятьсот тридцать пятого года.

– Да-да… Вы говорили, что его сшили для миниатюрной актрисы Трефаловой. Может быть, на фотографии именно она?

– Определенно нет. – Богомолова покачала головой. – Я знаю Трефалову в лицо. К тому же очевидно, что фотография сделана позже.

Стерхова перевернула снимок и прочитала:

– Номер 13. – Она подняла глаза на Светлану Михайловну. – Что это значит?

Та пожала плечами и предположила:

– Возможно, существуют другие снимки – до и после тринадцати.

Стерхова сунула фотографию в конверт, а его положила в сумочку. Взглянув на пальто, лежавшее на столе, она спросила:

– Кажется, его шили на актрису Теплякову?

– В конце восьмидесятых годов прошлого века, – подтвердила Богомолова.

– Родись я пораньше, возможно, встретила бы ее у тетушки в костюмерной.

– Бывали там?

– Очень часто, особенно в дни новогодних каникул. В театре в это время шли дневные детские спектакли и новогодние утренники.

– У вас было интересное детство, – сказала Богомолова и покосилась на свои часики.

Анна поняла, что ей пора уходить, и направилась к двери.

– Не буду вас задерживать. Если еще что-нибудь найдете, звоните.

Последняя фраза была, скорее, иронией, но Светлана Михайловна отреагировала очень серьезно:

– Сразу же позвоню!

На улице сильно похолодало, и если утром Анне, одетой в легкое пальто, было комфортно, то сейчас – очень холодно. Усевшись в машину, она включила обогреватель. Теплый воздух стал заполнять салон, будто окутывать ее невидимым пуховым одеялом. Анна положила руки на руль и на мгновенье закрыла глаза. Обогреватель был надежным союзником в осеннем противостоянии.

Вспомнив про фотографию, она достала ее из конверта и стала рассматривать. На снимке была хрупкая девушка в капроновом платье. Ее темные волосы крупными локонами лежали на обнаженных плечах. Она сидела в кресле и глядела перед собой, держа в руках раскрытую книгу.

Вглядевшись в лицо девушки, Анна ощутила легкую дрожь. Взгляд с фотографии был странным и приковывал к себе, как будто желал рассказать какую-то тайну.

Глава 4

Анна, Аннушка, сладкая оладушка

– Здравствуйте, Мария Егоровна. Это Аня…

– Кто? – переспросил надтреснутый голос.

– Аня, племянница Руфи Адамовны. Помните меня?

– Анечка! Как же! Помню! Ты откуда звонишь?

– Я в Питере, приехала оформлять документы.

– Забежала бы ко мне. Глянуть на тебя хоть одним глазком.

– Забегу, непременно забегу. Вы сейчас на работе? В театре?

– Вот рыцагонка! Вся в свою тетку. Давай, приезжай, я сейчас в костюмерной. На вахте оставлю пропуск.

Стерхова положила трубку и задумалась. Вспомнила, как приезжала к тетушке Руфи на каникулы и каждый день проводила в театральной костюмерной. Мария Егоровна Кочеткова уже тогда была пожилой женщиной, хотя, скорее всего, выглядела старше своих лет. Виной всему был арахноидит, о котором она постоянно рассказывала. Из-за этой болезни у нее болела голова и краснели глаза, но она продолжала работать, поскольку беззаветно любила театр и свое место в нем. С тетушкой Руфью Мария Егоровна была на «ты», поскольку проработала рядом с ней целую вечность. И то, что Руфь Адамовну со временем сделали начальницей, ни в чем не изменило их отношений. В случае чего Мария Егоровна могла без обиняков выразить свое мнение или зарядить крепкое словцо.

В последний раз Анна видела Кочеткову лет десять назад, когда приезжала в Питер в командировку, но толком поговорить они не успели. Командировка была короткая, а дел было много. Стерхова только забежала к тетушке на работу, чтобы показаться ей и заодно Марии Егоровне.

Войдя в здание театра через служебный вход, Стерхова предъявила удостоверение личности, охранник отыскал ее фамилию в журнале пропусков, и она расписалась в нужной графе.

Дорога до служебных помещений, где располагалась костюмерная, шла через главный холл. Шагая по ковровым дорожкам, Анна скользила взглядом по фотографиям актеров, висевшим на стене. Многие из них ей были знакомы, но появились и новые. Заметив выразительное женское лицо с огромными темными глазами, Анна непроизвольно замедлила шаг и, в конце концов, остановилась. На портрете была надпись: «Тамила Теплякова». В детстве Стерхова видела эту фотографию, но почему-то именно сейчас она привлекла внимание. Вряд ли это было случайностью, поскольку Анна знала такую закономерность: нужная информация приходила независимо от ее желаний или сиюминутных потребностей. Она просто появлялась, а понимание, куда ее применить, возникало намного позже.

Дальнейший путь до костюмерной Анна преодолела за несколько минут. Она вошла в большое, уставленное двухэтажными вешалами помещение, где хранились костюмы для репертуарных спектаклей и те, что требовали доработки или ремонта.

Стерхова огляделась, но никого не увидела. В углу под вешалами что-то зашевелилось и оттуда, раздвинув плотный ряд одежды, вылезла Мария Егоровна. У нее был привычный, почти домашний вид: скромная прическа, очки, серенький халат и мягкие тапочки.

Они с ходу обнялись и присели у стола, на котором закипал электрический чайник и стояла тарелочка с лимоном. Прикрыв глаза, Анна потянула носом и ностальгически улыбнулась:

– Люблю этот запах.

– Лимончиком пахнет знатно, – согласилась Мария Егоровна.

– Я про костюмерную. Здесь пахнет краской, пылью и гримом. Это пробуждает воображение.

– Театральный ребенок. У таких, как ты, с воображением все в порядке.

– Как вы себя чувствуете? – Анна тронула костюмершу за руку.

– В полном соответствии с возрастом, – кивнула та. – О болезнях стараюсь не говорить. Старая стала, боюсь прогонят с работы. Расскажи-ка лучше о себе.

– Живу, работаю, с Иваном развелась.

– Об этом я слышала. К нам надолго ли?

– На недельку, не дольше.

– Я же говорю – рыцагон. – Мария Егоровна покачала головой. – Вся в тетку свою. Та тоже до последнего летала, как сумасшедшая. Не хватает мне ее, подруги дорогой.

– Мне тоже, – грустно кивнула Анна.

– Книжки все еще пишешь? Тетка тобой гордилась. Всем рассказывала: мало того, что племянница следователь, так еще детективы сочиняет[1].

Вынув из сумочки фотографию, Стерхова положила ее на стол перед Кочетковой.

– Знаете эту девушку?

Та внимательно вгляделась в снимок и покачала головой.

– Нет, никогда не видела. А вот платьице на ней знакомое, из нашей костюмерной. – Она ткнула пальцем: – На самом деле было розовое. Списали его давненько.

Мария Егоровна подтвердила догадку Стерховой, и, казалось, все было ясно. Мысленно она формулировала следующий вопрос:

– Если эта девушка не актриса и не сотрудник театра, как на ней оказалось платье из костюмерной?

Мария Егоровна взяла фотографию и взглянула на оборот.

– Дай-ка сообразить. – Она ненадолго задумалась и неуверенно произнесла: – По-моему, в середине восьмидесятых мы начали сдавать напрокат костюмы, не занятые в репертуарных спектаклях. Но в точности поручиться не могу, надо проверить.

– Где? – встрепенулась Анна.

– Да в бухгалтерии. Аренду платили через кассу, должны сохраниться документы.

Стерхова разочарованно отмахнулась.

– По закону кассовые документы хранятся в архиве только пять лет.

– Ну да, – понимающе закивала Мария Егоровна. – Уж точно не сохранились. – Она взяла со стола фотографию и, вглядевшись в нее, проговорила: – Какой неприятный взгляд.

Тяжелая противопожарная дверь, ведущая в костюмерный цех, медленно отъехала, и в узкий проем юркнула тощая старуха в фетровой шляпке.

– Мария Егоровна, голубушка! Вам передали, что в моем платье из третьего акта порвана юбка? Третьего дня едва доиграла сцену, да и то, повернувшись к залу спиной.

– Знаю-знаю! Уже застрочили. – Костюмерша подхватилась со стула и пошла навстречу актрисе. – Ткань сыпучая, замучились с вашим платьем.

– Спасибо, дорогая. На вас вся надежда. Молодым, как теперь говорят, все по барабану. С ужасом думаю о том, что будет с нами, когда вы уйдете.

– А вы не думайте, – обиделась Кочеткова. – Бог даст, уйдем вместе с вами.

Актриса не привыкла обращать внимания на подобные мелочи, вероятно, поэтому не уловила обиды в голосе костюмерши. Приблизившись к столу, она взглянула на фотографию.

– Кто такая?

– Вам она незнакома? – поспешно спросила Анна.

– Впервые вижу. – Актриса ткнула пальцем в портрет. – Какой демонический взгляд.

– С чего вы так решили?

– Чисто интуитивно.

– Фотография была спрятана за подкладкой пальто из спектакля «Стеклянный зверинец».

Старая актриса вдруг оживилась.

– В костюм Тепляковой?

– Знали ее? – зацепилась Стерхова.

– Я была немного моложе, но меня ставили на ее роли в третий состав. Когда Теплякова умерла, я пробовалась вместо нее в новую постановку, но режиссер взял другую актрису. Позднее выяснилось, что они были любовниками.

Стерхова продолжила задавать вопросы в осторожной, ненавязчивой манере.

– Расскажите про Теплякову.

Актриса удивленно замерла и перевела взгляд на костюмершу:

– Я даже не знаю, с кем говорю. Вы не представили нас друг другу?

– Комогорова Альбина Борисовна – заслуженная артистка. – Мария Егоровна указала на Стерхову. – Анна, племянница Руфи Адамовны.

– Ах-ах-ах! – запричитала Комогорова. – Анечка, дорогая, помню вас девочкой лет пяти!

– Я тоже вас помню, – неуверенно заметила Стерхова. – Но тогда вы были значительно моложе.

– Да-да, – сдержанно скривилась актриса. – Годы никого не жалеют.

– Так вы расскажете мне про Теплякову?

– Да что же про нее рассказать? Тогдашний главный относился к ней с особенной нежностью и ставил на нее спектакли. К примеру – «Стеклянный зверинец». Не подумайте, что я намекаю на какое-то непотребство. Но факт есть факт.

– Теплякова играла главные роли потому, что была хорошей актрисой, – Вмешалась Мария Егоровна. – С главным режиссером она никакого романа не крутила, об этом все знали. Хотя она была незамужней и, как говорится, имела право.

– Но главный-то был женат, – напомнила Комогорова.

Костюмерша взмахнула рукой.

– Как будто это его останавливало. – Она посмотрела на актрису и ехидно заметила: – Кому, как не вам это знать.

Стерхова решила прекратить пикировку новым вопросом:

– А какой Теплякова была в жизни?

– Странной, – коротко обронила актриса.

Мария Егоровна ее поддержала:

– И здесь я с вами соглашусь – она была странноватой.

– В чем это выражалось?

– Теплякова сторонилась людей, – вспомнила костюмерша. – Бывало, принесешь ей костюм в гримерку, положишь банку с вазелином и коробочку с гримом на стол, а она только и скажет: «Спасибо». Костюм унесешь – «до свиданья». Вот и весь разговор.

– В те времена мы с ней делили одну гримерку, – в разговор снова вступила Комогорова. – Я приходила за час, максимум за полтора, а Теплякова являлась за три часа до начала спектакля. Так она, видите ли, готовилась к роли.

– Потому и была примадонной, – встряла в разговор Мария Егоровна.

– Не пытайтесь меня укусить, дорогая, – поджала губы актриса. – Я свое все равно взяла.

– Ага… После того, как не стало Тепляковой.

– И все-таки, – продолжила Анна. – Отстраненность присуща многим. Было ли в Тепляковой что-то еще?

– Я уже говорила, что мы с ней гримировались в одной уборной. Так вот представьте себе: во времена тотального распространения косметичек эта чудачка хранила свою косметику в конверте, сшитом из медицинской клеенки.

– Что вы сказали? Повторите! – Стерхова прекрасно расслышала каждое слова, но ей хотелось убедиться. Она даже выставила ухо и подалась вперед.

– Свою косметику Теплякова хранила в конверте, сшитом из медицинской клеенки! – чуть громче повторила Комогорова и добавила: – Говорили, что ее мамаша работала старшей медсестрой в каком-то стационаре. Как говорится, они совместно использовали неиспользованное.

– Значит, медицинская клеенка… – тихо повторила Анна.

Мария Егоровна покачала головой:

– Рано ушла от нас Тамочка.

– Тамила – редкое имя, – задумчиво проронила Стерхова.

– Какая женщина, такое и имя.

После недолгого молчания, принятого в подобных случаях, Анна уточнила:

– Когда она умерла? В каком году? Помните?

Переглянувшись с костюмершей, Комогорова произнесла неуверенным голосом:

– Кажется, в канун восемьдесят девятого. В тот год для детей на дневных представлениях давали «Золушку».

– В начале января восемьдесят девятого! – вспомнила Кочеткова. – Тамочка умерла в костюме феи-крестной.

– Теплякова умерла во время спектакля? – спросила Анна.

– Можно сказать и так. Слава богу, она отыграла сцену.

– Расскажите!

– Об этом лучше всех знаю я! – с нервом в голосе вскрикнула актриса. – Я видела, как все случилось из-за кулисы! В спектакле была сцена, когда фея-крестная неожиданно появляется перед Золушкой. Режиссер придумал короткое задымление, типа вспышки, и в это время на платформе из люка поднимали фею-крестную.

– Пожалуйста, подробнее, – попросила Стерхова.

– Вначале все было хорошо. Теплякова появилась из дыма, преобразила и отправила Золушку на бал. Но, когда в дыму отступила назад, чтобы исчезнуть, провалилась в открытый люк и упала с десятиметровой высоты. Естественно, сломала себе шею.

– Забыла, что люк открыт?

– Она была уверена, что платформа подъемника стоит вровень со сценой, как и было задумано. Но люк оказался открытым.

– Чем все это закончилось? Следствие велось? Нашли того, кто это сделал?

Комогорова пожала плечами:

– Помнится, в тюрьму посадили машиниста сцены и ответственного за охрану труда.

– Формулировка?

– Естественно, за халатность.

Металлическая дверь заскрипела и все трое обернулись. В костюмерную вошел седовласый мужчина в полукомбинезоне, который хоть и был немолод, но отличался крепким телосложением и приятной внешностью.

– Не помешаю вам, девочки?

– Сан Саныч! Ты кстати! – Мария Егоровна посмотрела на Анну. – Помнишь свою подружку? Часами пропадала у тебя в бутафорской!

– Сан Саныч! – Стерхова вскочила со стула и поспешила навстречу старику. Они обнялись, и он ласково похлопал ее по спине: – Аня, Аннушка, сладкая оладушка… Давненько мы с тобой не видались.

– А давайте-ка пить чай! – Мария Егоровна разлила по чашкам заварку и кипяток. Когда все уселись, она убрала со стола фотографию и отдала ее Анне.

Стерхова в тот момент испытала такое сладкое чувство, как будто после долгой и трудной дороги наконец вернулась домой.

Глава 5

Нарисованный глаз

Утренний свет проникал сквозь шторы, превращая комнату в мягкий золотистый оазис. Анна Стерхова сидела за столом с чашкой кофе и включенным ноутбуком, выбирая удобный поезд в Москву. Решив, что для оформления документов хватит трех дней, она прибавила еще два и купила билет. Несколько дней в Питере – то, что ей было нужно.

Выбирая между прогулкой по Невскому и возможностью снова прилечь, Анна выбрала третий вариант, не предусмотренный планом: рассмотреть фотографию, найденную за подкладкой пальто Тепляковой.

Для начала она раздернула шторы. Но этого оказалось недостаточно, пришлось включить не только верхний свет, но и старинный торшер.

Анна достала из сумки складную лупу и вместе с фотографией положила ее на стол. Сама, усевшись рядом, расположилась как можно удобнее, как будто ей предстояла долгая, напряженная работа.

На первый взгляд фотография казалась обычной: черно-белый снимок девушки, сидевшей в объемном кресле с высокой спинкой. Приблизив лупу, Анна прочитала название книги, лежавшей на ее коленях: «Записки охотника». Весь облик девушки транслировал полную безмятежность: нежное воздушное платье с открытой шеей, взгляд, направленный в фотокамеру, тонкая рука, держащая книгу, темные локоны на плечах.

Однако что-то необъяснимое будоражило воображение Стерховой. Было ли это кресло, казавшееся преувеличенно громоздким, или же безвольная поза девушки? А может быть, нарочито причудливый фон изображения – старинное окно в виде арки и спадавшая тяжелыми фалдами драпировка. Относительно современная фотография со всей очевидностью имитировала старинные времена.

Анна приблизила лупу, чтобы детально рассмотреть лицо девушки.

– Ее ретушировали… – пробормотала она, заметив легкий румянец на щеках, нанесенный обычным цветным карандашом. – А вот это уже не ретушь!

Она передвинула фотографию в световой полукруг торшера и через мгновенье воскликнула:

– Они нарисованы!

Дрожащей рукой Анна схватила мобильник и сделала несколько фото лежавшей на столе фотографии. Увеличив снимок до максимума, она получила подтверждение невероятной догадке: глаза девушки были искусно нарисованы на закрытых веках.

В голове у Стерховой закружился неуправляемый вихрь догадок. Слова, факты, образы перемешались в беспорядочном танце, пытаясь отыскать свое место в этой головоломке.

Что это значило? Были странные детали нелепой шуткой или же имели глубокий смысл? Что скрывалось за этой загадочной фотографией? Почему она вызывала непреодолимый интерес и тревогу?

Анна погрузилась в размышления, но чем глубже она копалась в своих ощущениях, тем четче осознавала, что путь к истине приведет ее к чему-то неотвратимо зловещему. Однако она уже не могла остановиться. В ее воображении возникали новые сценарии и версии того, что могло произойти с этой девушкой.

Вернувшись к ноутбуку, Анна уже занесла руку, чтобы сделать отмену и сдать билет, но вдруг замерла и мысленно пристыдила себя за излишнюю эмоциональность и гипертрофированную фантазию. Но, собственно говоря, чему удивляться? Следователь с ее опытом работы во всем видел преступление или же намерение его совершить.

В результате билет остался действительным, но кое-что Анна все же предприняла. Памятуя о том, что Куркина работает в экспертно-криминалистическом центре, она позвонила подруге.

– Здравствуй, Таня!

– Давно не виделись. – пошутила та.

– Ты сейчас на работе?

– Как всегда, тяну свою лямку. И, что характерно, до обеда еще далеко!

– Мне нужна твоя помощь!

– Не успела приехать, а уже во что-то ввязалась? – насторожилась Татьяна.

– Можешь устроить консультацию у хорошего эксперта по фотографии? – спросила Анна.

– Ну, слава богу! Значит, ничего не случилось?

– Ровным счетом ничего. Дело связано с архивом умершей тетушки.

– Тогда записывай телефон. – Куркина продиктовала номер и сопроводила его замечанием: – Он – асс из ассов.

– Как зовут?

– Илья Антонович Штурм. Тебе повезет, если он согласится. Но, вообще-то, парень покладистый.

– Молодой?

– Тридцати еще нет. Он, знаешь ли, из тех умников, которые и школу с золотой медалью оканчивают, и университет с красным дипломом.

– Годится, – сказала Стерхова и предупредила: – Буду возвращаться в Москву, позвоню.

Как и сказала Куркина, эксперт Штурм оказался покладистым парнем и предложил не тянуть, а встретиться сейчас же. У Стерховой было около получаса, чтобы добраться до офиса, где располагалась его студия.

Всю дорогу до места встречи она продумывала стратегию разговора, чтобы наладить контакт с экспертом и получить от него максимально достоверную информацию. К моменту прибытия в офис она была полностью готова к разговору.

Илья Штурм ждал ее в вестибюле и, заметив, сразу пошел навстречу. Предполагая узреть прыщавого «ботаника», Анна увидела крупного мужчину с рублеными чертами лица и решительным взглядом. Высокий и спортивный, он обладал пропорциональным телосложением, которое говорило о правильном образе жизни и регулярных физических тренировках. Его черные волосы были коротко стрижены, борода ухожена. Все это придавало облику Штурма некую солидность и вызывало доверие.

– Здравствуйте! – Стерхова протянула руку и назвала свое имя. – Мы с вами говорили по телефону.

– Я так и понял, – ответил Штурм и указал рукой направление. – Предлагаю пройти ко мне.

Студия оказалась рядом, ближайшая дверь на первом этаже. Внутри все было в безупречном порядке, что характеризовало хозяина с наилучшей стороны. Он сам идеально вписывался в черно-белый интерьер студии и выглядел еще гармоничнее.

– Присаживайтесь. – Он усадил Анну за стол, на котором стоял огромный монитор. Устроившись рядом, спросил: – Что там у вас?

– Вот. – Она положила на стол фотографию. – Хотелось бы знать, что вы о ней скажете.

Штурм взял ее в руки и слегка потер пальцами.

– Фотография старая…

– Насколько? – спросила Стерхова.

– Ей лет тридцать, может быть, сорок. И это явно не «Унибром». – Он посмотрел на оборот. – Ага! ORWO!

– Что?

– Фотобумага производства ГДР. И вот что интересно… – Разглядывая лицевую часть фотографии, Штурм ненадолго замолчал. Когда он увидел все, что нужно, то вынес окончательный вердикт: – Могу дать более точную датировку.

– Ну так давайте!

– Фотобумага такой марки поставлялась в Советский Союз в течение трех лет. И, если она не провалялась лет десять у кого-то на антресолях и снимок был напечатан сразу, то это восемьдесят шестой – восемьдесят девятый год.

– Ага… – Задумавшись, Анна склонила голову. – Что-нибудь еще?

– Фотография постановочная, видно с первого взгляда. Девушка не просто пришла в студию, его подготовили, как, собственно, и декорацию. Это конкретная стилизация под фотографию начала прошлого века.

– Больше ничего?

– Подождите-ка… – Вглядевшись в снимок, Штурм на мгновенье замер. – Всего несколько минут!

Он сунул фотографию в сканнер и спустя короткое время щелкнул мышкой по экрану компьютера. Там возникло ее увеличенное изображение во всех мелочах и деталях.

Немного помолчав, Штурм тяжело обронил:

– Это postmortem…

– Я что-то слышала… – заметила Стерхова.

– Посмертная фотография недавно умершего человека, – уточнил Штурм.

– То есть вы хотите сказать, что девушка на фото мертва?

– Это же очевидно! Здесь применена обычная в таком жанре техника. Для того, чтобы усопшая выглядела на фото как живая, на закрытых веках ей нарисовали глаза, на щеки нанесли румяна. Должен заметить, что на большей части фотографий такого рода глаза у мертвецов открыты. Как правило, мертвое тело фиксировали при помощи специальных приспособлений.

– На снимке нет никаких приспособлений, – возразила Анна.

– Вы не дослушали… – Штурм критически посмотрел на Стерхову. – Приспособлений нет, потому что эта фотография принадлежит к особому поджанру, который назывался «скрытая мать». На снимках такого типа мать или другой человек во время съемки удерживал ребенка в устойчивом положении, чтобы избежать размытости изображения.

– Но мы имеем дело со взрослой девушкой! – проговорила Стерхова.

– С весьма миниатюрной девушкой, которую не так сложно удержать на коленях. Вот, смотрите. – Штурм взял карандаш и указал на экран. – Не кажется вам, что очертания кресла несимметричны?

– Мне показалось это немного странным.

– Так вот, на самом деле в нем сидит еще один человек, которого накрыли плюшевым покрывалом.

– Звучит чудовищно, – проронила Анна.

– Тем не менее это факт. – Илья Штурм привычным жестом погладил бороду. – Одного не пойму, какому идиоту пришла в голову мысль возродить этот жанр спустя столько лет.

Они замолчали. Неумолкающий гул, проникавший через приоткрытое окно, казался далеким и ненастоящим. Единственное, что существовало в этот момент – фотография, которая вобрала в себя все их внимание.

– Теперь расскажите мне все, что знаете, – попросила Анна.

– Такие фотографии получили распространение в начале прошлого века.

– С чем это было связано?

– Во-первых, иногда посмертные фото были единственной памятью об умершем родственнике. Именно таким диким способом велась семейная история.

Во-вторых, это было модно, и люди просто повторяли за другими. Конечно, просматривать такие снимки непосвященному человеку неприятно, однако для родных покойника – это дорогие сердцу воспоминания. За границей «post mortem» был популярен в аристократической среде. Однако, если говорить о России, у нас такая мода не прижилась. Тем не менее в настоящее время «post mortem» является объектом интереса и коллекционирования.

– Вам известны такие коллекционеры?

– Надо навести справки.

– Тогда прошу вас, наведите. Потом позвоните мне, и сразу договоримся о встрече. – Анна взяла фотографию и поднялась на ноги.

Штурм, не вставая, посмотрел на нее снизу вверх.

– Мы не обсудили еще одну важную деталь снимка.

– Какую? – Она медленно опустилась на стул.

– Взгляните на ноги девушки, – они не достают до пола, болтаются в воздухе. А теперь вглядитесь в темноту позади них. Ничего не замечаете?

Анна вгляделась в фотографию и спустя минуту произнесла:

– Там чьи-то туфли.

– И кажется, они с металлической пряжкой. С большой долей вероятности, в кресле под покрывалом сидела женщина. – Илья Штурм встал и, подводя черту, заключил: – Держать на коленях покойницу – для этого нужны крепкие нервы. Хотел бы я посмотреть на эту особу.

Анна воздержалась от комментариев. Заручившись обещанием о помощи в будущем, она попрощалась и вышла на улицу. Как только уселась в машину, тут же позвонила в Москву своему начальнику, полковнику Савельеву.

– Юрий Алексеевич, это Стерхова.

– Ну, наконец-то! – воскликнул тот. – Когда намереваешься возвращаться?

– Я задержусь в Питере.

– Не понял…

– Мне очень надо. Понимаете? – Она на ходу подбирала аргументацию.

– Ничего не понимаю! Объясни!

Анна заговорила, и на другом конце повисло долгое молчание. Савельев слушал очень внимательно, не задавая вопросов. Когда она закончила, Юрий Алексеевич сказал:

– Ну что же… Дело, конечно, странное. Справишься в одиночку?

– Если оформите командировку, подключу местных товарищей, – ответила Анна.

– Командировку, говоришь… Через неделю ты должна была ехать в Саранск.

– Пошлите туда Семенова.

– А как мне перенести командировку в Питер с декабря на сентябрь? Об этом ты подумала? У нас, между прочем, есть утвержденный план!

– Уверена, вы сумеете.

– Сумею… – безрадостно обронил Савельев. – В Питер в декабре должен был ехать Семенов.

– Да он будет только рад. Никому не хочется ехать в Питер. Вы это знаете.

– Ну что ж, попробую договориться, – сдался Савельев. – Но в помощь тебе отправлю Семенова! И не возражай! Считай, что это приказ.

– Спасибо…

Швырнув мобильник на пассажирское сиденье, Анна уставилась перед собой невидящим взглядом. Вскоре раздался телефонный звонок. Она взглянула на экран – звонили с неизвестного номера.

– Слушаю.

– Здравствуйте, Анна. – Из трубки донесся приятный баритон. – Как ваши дела?

– Для начала представьтесь.

– Я тот самый понятой из ресторана.

– Понятой? – Она не сразу сообразила, но, в конце концов, вспомнила. Это был красавец из-за соседнего столика. – Откуда у вас мой номер телефона?

– Вы сами его дали.

– Это неправда.

– Вы продиктовали его следователю, а у меня, как на грех, хорошая память.

– Ну да. Теперь все понятно.

– Могли бы мы как-нибудь встретиться? – пророкотал баритон из трубки.

– Зачем?

– Нелепый вопрос.

Чуть подумав, Стерхова решила, что глупо отказываться от свидания с красивым мужиком.

– Как вас зовут?

– Аксенов.

– Имя?

– Денис.

– Я позвоню вам, Денис.

– Когда?

– Когда появится время.

В тот же день Анна сдала билет на поезд до Москвы.

Глава 6

Варяги из Москвы

В коридоре Следственного управления прозвучали размеренные шаги, дверь отворилась, и в кабинет вошла Анна Стерхов. Ее худощавая фигура в сером пальто, перетянутом поясом, сумочка, похожая на портфель, и строгая прическа – все говорило о том, что она уверенная в себе, деловая женщина.

Дежурный сотрудник устремил на нее рассеянный взгляд, в котором не было ничего, кроме безразличия к повседневной суете.

– По какому вопросу?

– Добрый день, – отчетливо произнесла Стерхова, давая понять, что к ней следует относиться с должным вниманием.

– Чем могу помочь? – спросил офицер.

– Вы – ничем. А вот я вам, – пожалуй.

Он уточнил:

– Это шутка?

Анна протянула копию командировочного удостоверения.

– Подполковник Стерхова, следователь, заместитель начальника отдела по раскрытию преступлений прошлых лет.

– Из Москвы?

– Как видите.

– Документик ваш предъявите.

– Прошу. – Стерхова передала офицеру служебное удостоверение.

– Спасибо. Понял. Нас уже известили. – Привстав, он вернул ей корочки.

– Оригиналы командировочных документов чуть позже привезет мой коллега.

– Он уже здесь, если вы имеете ввиду капитана Семенова.

– Когда же он успел? – удивилась Стерхова.

– Прибыл около часа назад.

– Вот что значит ревностный службист, – пробормотала она и поинтересовалась: – Где он сейчас?

– В четыреста восемнадцатом кабинете. Работать будете там. Временный пропуск на вас будет выписан до конца этого дня. Есть вопросы?

– Нет, никаких, – ответила Анна. – Вы тут осторожнее, не скучайте, от скуки, говорят, мухи дохнут.

– Это шутка? – спросил офицер.

Она улыбнулась:

– На этот раз я серьезно.

Однако, выйдя из отдела кадров, Анна упрекнула себя в несдержанности. Кому, как не ей знать, как в Питере не любят «варягов» из Москвы. Это был единственный город России, в котором следственные подразделения «сами с усами» и москвичи им не указ. Вторая столица и ее жители имели гордость и были уверены в своей исключительности.

Четыреста восемнадцатый кабинет располагался в конце коридора четвертого этажа. Как только Стерхова появилась в дверях, Семенов встал из-за стола и поприветствовал ее по уставу:

– Здравия желаю, товарищ подполковник.

Анна сняла пальто, повесила на вешалку и прошла к свободному столу.

– Можно просто по имени.

– Слушаюсь, Анна Сергеевна, – ответил Семенов и позволил себе сесть только после того, как села она.

Среднего роста, с неширокими плечами и мелкими чертами лица, Игорь Петрович воплощал в себе идеального служителя закона или, лучше сказать, конторского бюрократа. Взгляд его был остр и внимателен, глаза – темно-серые, как сталь, выражали не столько подозрительность, сколько въедливый ум. Волосы у Семенова были с проблеском седины, что придавало ему вид зрелого мужчины, который многое повидал на жизненном пути. В отделе, где они работали со Стерховой, все знали, что он был дотошным, въедливым, но добросовестным сотрудником. И все как один избегали ездить с ним в командировки.

– Как добрались? – для начала спросила Стерхова.

– Все по регламенту, – ответил он.

– Савельев обрисовал ситуацию?

– Некоторым образом. Но я бы хотел узнать о деле из первых рук.

Анна подошла к его столу и положила перед ним фотографию.

– Пожалуйста, ознакомьтесь. Теперь – информация. – Она заговорила, стараясь ничего не упустить, изложила все, что знала сама, и то, о чем могла предполагать или догадываться.

Капитан Семенов удовлетворенно кивнул.

– Поскольку в разговоре с Савельевым вы обозначили предполагаемый временной период этого снимка, я запросил у Екатерины Максимовны материалы по всем пропавшим гражданам и неопознанным трупам за три года, начиная с тысяча девятьсот восемьдесят шестого.

– Очень предусмотрительно, – заметила Стерхова и поинтересовалась: – Кто такая Екатерина Максимовна?

– Лейтенант юстиции Зварцева, ее прикрепили к нам местные товарищи.

– Уже познакомились?

– Говорили по телефону, однако лично еще не встречались.

– Позвоните ей и попросите прийти сюда, – приказала Анна. – Будем знакомиться.

Первое, что бросилось в глаза, когда пришла Зварцева – то, как ладно на ней сидит форма. Русые волосы Екатерины Максимовны были собраны в пучок, лицо озарялось парой глубоких, выразительных глаз, а длинные ресницы придавали взгляду особую теплоту. Ей было за тридцать, однако при такой располагающей внешности возраст не играл существенной роли. Важно лишь то, что при ее появлении губы сами расплывались в умиротворенной улыбке.

– Лейтенант Зварцева по вашему приказанию явилась, – отрапортовала она.

– Меня зовут Анна Сергеевна, – представилась Стерхова и указала на Семенова, который, встав из-за стола, не отрываясь, смотрел на лейтенанта. – А это – Игорь Петрович.

– Мы говорили с ним по телефону, – улыбнулась Екатерина Максимовна. Ее говор оказался поволжским, слегка окающим, и это было исключительно мило.

Семенов сел, но взгляда от нее не отвел, словно ожидая, что еще она скажет. И Зварцева сказала, вернее, положила перед ним стопку папок:

– Здесь то, о чем вы просили, Игорь Петрович: данные по пропавшим гражданам и неопознанным трупам за три года, начиная с восемьдесят шестого.

– Позвольте. – Анна шагнула к столу Семенова, кивнув в сторону Зварцевой. – Да вы садитесь, садитесь… – Она разделила папки на две равные части, одну из которых оставила Сеиенову, другую забрала себе. – Ищем темноволосую девушку миниатюрной комплекции, возраст от шестнадцати до тридцати. Рассматриваем всех, кто подходит под эти параметры.

– Если хотите, могу помочь, – предложила Екатерина Максимовна.

– У вас будет другая задача, – сказала Стерхова. – Найдите в архиве дело о гибели актрисы Тепляковой. Оно было возбуждено в конце восемьдесят восьмого или в начале восемьдесят девятого.

– Сейчас же этим займусь. – Зварцева встала и направилась к двери. – На все про все уйдет пара дней.

– Хотелось бы поскорее. – Проводив взглядом лейтенанта, Анна перевела глаза на Семенова и не смогла не заметить: – Милая женщина.

– Ничего особенного, – буркнул тот и взялся за документы.

Они работали молча, каждый был занят своими папками. Самым неприятным в этом деле оказались фотографии обнаруженных трупов. Те, которые были здесь, остались неопознанными, и это неудивительно: опознать тело, которое пролежало в воде несколько дней, практически невозможно. Были и другие причины сложности опознания, о которых нормальному человеку знать не захочется.

Время от времени Стерхова вставала, шагала по кабинету, подходила к окну и, размявшись, снова принималась за работу.

Семенов трудился, не прерываясь, методично перелистывал страницу за страницей и что-то записывал в блокнот. Временами он возвращался к просмотренным документам и все начинал сначала.

Шел методичный, целенаправленный поиск, который мог не дать результатов. Однако неудачи в работе следователя были обычным делом и означали лишь то, что следует искать в другом направлении.

К семи часам вечера у Семенова было отобрано три папки, у Стерховой – две. Усевшись за одним столом и всесторонне обсудив все, что имелось, они исключили из рассмотрения два дела по неопознанным трупам. Таким образом в арсенале следователей осталось три пропавшие девушки с разбросом по датам в полтора года.

– Леонтьева Мария двадцати лет, студентка пединститута. Рост сто шестьдесят пять сантиметров, худощавого телосложения. Волосы темно-русые, глаза серо-голубые. Ушла из дома в шесть часов вечера третьего октября восемьдесят седьмого года и пропала. Особые приметы – шрам на лбу, рассекающий левую бровь. – Стерхова потянулась за лупой и вгляделась в фотографию, подшитую к делу. – Да, отчетливо виден шрам и рассеченная бровь. А здесь… – Она переместила лупу на фотографию, найденную в подкладке пальто. – Здесь ничего не вижу. Бровь ровная, нигде не прерывается, шрама нет.

– Могли зарисовать. – Семенов придвинул фотографию к себе. Как истинный педант, он имел свою лупу. – Меня в этой Леонтьевой не устраивает рост в сто шестьдесят пять сантиметров. Это средний женский рост, и даже с учетом худощавого телосложения девушку трудно назвать миниатюрной.

– Согласна. – Анна придвинула к себе вторую папку. – Июль тысяча девятьсот восемьдесят восьмого. Загоруйко Жанна, двадцати четырех лет, работница химзавода. Рост сто пятьдесят девять сантиметров, среднего телосложения. Волосы каштановые, глаза светло-карие. Ушла из заводского общежития в половине седьмого вечера и больше не возвращалась.

– Эта чуть ближе, рост подходящий. – Семенов развернул к себе дело и вгляделся в фотографию пропавшей девушки. – Нос непохож, широкая переносица. У нашей нос намного изящнее. Тип лица другой. Хотя, конечно, все зависит от ракурса съемки. Но здесь он другой.

– И все же будем рассматривать обеих, – сказала Стерхова. – По крайней мере нужно отыскать родственников или знакомых, провести опознание по нашей фотографии.

– Давайте рассмотрим третью, – предложил Семенов.

– Ноябрь тысяча девятьсот восемьдесят восьмого. Юрьева Марина семнадцати лет, школьница, ученица десятого класса. Рост сто пятьдесят четыре сантиметра… – Стерхова переглянулась с коллегой. – Телосложение худощавое. Волосы русые, глаза голубые. Не вернулась из школы после занятий в драматическом кружке.

Семенов встал, обошел вокруг стола и склонился над папкой, разглядывая фотографию пропавшей девушки.

– Юрьева Марина… По описанию совпадает, а по фотографии – не совсем.

– Эту тоже берем в разработку. Завтра начинайте поиски родственников по всем трем девушкам. Опросите всех, кого найдете, возможно, отыщутся другие фотографии. И обязательно предъявляйте всем фотографию нашей девицы, может быть, повезет и ее опознают.

– Надо бы снять копию… – начал Семенов.

– Зачем? – искренне удивилась Анна. – Просто сфотографируйте и показывайте на телефоне.

– Это неправильно.

– Для нас, дорогой коллега, правильно то, что быстрее приведет к результату. – Она положила в сумочку телефон и сняла с вешалки пальто. – Вас подвезти до гостиницы?

– Она в двух кварталах отсюда. Пройдусь пешком.

– Тогда до завтра.

Надев пальто, Стерхова вышла из кабинета и зашагала к лестнице.

Вернувшись в квартиру тетушки Руфи, Анна, не раздеваясь, плюхнулась на диван, включила телевизор, однако не смогла зацепиться ни за один канал. Минут через десять она улеглась в постель, предполагая заснуть.

Как раз в это время зазвонил ее телефон, и она ответила:

– Слушаю.

– Анна Сергеевна, вы обещали мне позвонить, – пророкотал знакомый бархатный баритон. – Нехорошо забывать о своих обещаниях.

– Понятой из ресторана? – сразу же догадалась она. – Аксенов.

– Так точно. Денис. У вас хорошая память.

– Это профессиональное.

– Ну так что?

– Раз обещала, значит, позвоню.

– Что, если сегодня?

– Позвонить?

Аксенов рассмеялся.

– Так вышло, что я сам позвонил. Встретимся сегодня?

– Давайте на Лиговском, возле книжного магазина, – предложила Стерхова.

– Во сколько? – быстро спросил он.

– Я здесь. Где вы – не знаю.

– Буду через сорок минут!

Встретившись, Аксенов и Анна решили просто прогуляться по Невскому проспекту. Первые минуты неловкости прошли, когда стало ясно, что говорить необязательно и темп их шагов гармонично совпадает.

– Невский для меня – это место притяжения, – призналась Анна.

– Я тоже люблю здесь пройтись. Знаете, просто так, без особой цели, – сказал Аксенов.

Осенний вечер распростерся над Питером, словно покрывало тумана, приглушая любые звуки. Они шагали под светом уличных фонарей, совпадая с атмосферой этого вечера.

Аксенов, одетый в длинное пальто и стильную шляпу, с небрежной улыбкой на лице и представительным ростом, являлся самим олицетворением городского шарма. В его глазах мерцали искры любопытства и живого интереса к разговору и всему, что происходило вокруг.

Стерхова рядом с ним была олицетворением осени – в сером невыразительном пальто, каштановыми распущенными волосами и привычной грустинкой в глазах. И лишь иногда улыбка, как лучик солнца освещала ее лицо.

Они шли не спеша, как будто исследуя каждое здание, закоулок, перекресток и мост проспекта. Их взгляды изредка пересекались, но они не спешили сближаться или говорить о себе лишнее. Словно не доверяя или проверяя друг друга, обменивались ничего не значащими фразами и замечаниями по поводу происходящего вокруг.

Через полчаса, не доходя до Дворцовой площади, они повернули назад. Аксенов предложил поужинать в ресторане, но Анна отказалась и попросила проводить ее домой.

– Надолго приехали в Питер? – Наконец Аксенов озвучил вопрос, который явно хотел задать всю дорогу.

– Пока не знаю. Все зависит от того, как будет продвигаться расследование, – сказала Анна.

Он догадался:

– Вы в командировке.

– Ага…

– А, ведь мы с вами почти коллеги.

– Ну да?

– Я адвокат уголовного права.

– Почти коллеги, – согласилась с ним Анна. – Но по разную сторону баррикад. Я ловлю преступников, а вы их отмазываете.

– Как не по-доброму. – Аксенов неожиданно рассердился.

– Не злитесь, – улыбнулась Анна. – Я не хотела нанести вам обиду.

– Не буду, – подозрительно быстро согласился он и продолжил: – При условии, что…

– Ну, говорите.

– Пообещайте, что мы еще встретимся.

Прощаясь, она протянула Аксенову руку:

– Договорились.

Глава 7

Все про нее

Анна Стерхова стояла в фойе театра у фотографии Тепляковой, изучая хорошее, доброе, человечное лицо. Какие тревоги терзали ее несчастную душу? Откуда взялась эта боль, затаившаяся в больших карих глазах?

Вот, если бы нашелся такой человек, кто взял бы и выложил все, что было на сердце у Тепляковой. Но в том и состояла трудность этого дела, что не было такого человека, придется собирать информацию по крупицам.

– Интересуетесь нашими артистами? – рядом со Стерховой прозвучал надтреснутый, старушечий голос.

Она обернулась и, улыбнувшись, ответила:

– Здравствуйте, тетя Рая! Все еще работаете?

– Из театра сами не уходят, отсюда уносят вперед ногами, – сказала толстая старуха в рабочем халате. Прищурившись, она задала вопрос: – Откуда знаете меня?

– Я – Аня, племянница Руфи Адамовны. Помните?

– Помнить-то, помню, да вот не узнаю. Давненько не виделись, изменилась ты, девочка.

– Как поживаете?

– Скриплю помаленьку, лет десять, как работаю кладовщиком. А когда-то была реквизитором.

– Я это помню, – сказала Стерхова.

– Когда стало тяжело выходить на вечерние спектакли, пошла в кладовщики.

– Понимаю, работа реквизитора дело ответственное.

– У-у-у… – протянула тетя Рая, сложив губы в трубочку. – На ином спектакле до двухсот наименований реквизита. К первому акту, куда ни шло, успевала. А на второй, да на третий приходилось крутиться. Все поставь, разложи, да ничего не забудь. А кладовщицей, что? Утречком вышла, выдала все, что нужно, по ведомостям разнесла и к пяти вечера уже дома.

– Рада за вас, дорогая. – Анна тронула женщину за руку. – А вообще, в театре давно работаете?

– В семьдесят пятом, сразу же после школы, мать меня сюда привела. Она бухгалтером в театре была. Сначала я уборщицей работала, потом на реквизитора выучилась.

– Знали Теплякову?

– Тамилу Васильевну? Не сказать, что были подругами, но друг с дружкой были знакомы. Однажды на спектакле «Горе от ума» я забыла ей веер положить на банкетку. Ну и влетело мне от помощника режиссера! А Тамила Васильевна только защищала меня. Она вообще была очень доброй.

– Теплякова с кем-нибудь дружила?

– Нет, не припомню… – покачала головой тетя Рая. – Бывало, придет, отыграет и сразу домой. У нее была очень строгая мать. Меня это сильно удивляло. Мы же с ней ровесницы, но у меня к середине восьмидесятых уже было двое детей, а Теплякова жила с матерью и во всем ее слушалась.

– В театре были такие люди, с которыми она общалась чаще, чем с другими? – спросила Стерхова.

– А какое общение у артистов? Друг с другом на репетициях, с режиссером и на примерках с костюмером. Вот и все.

– С тетушкой моей у Тепляковой были добрые отношения?

– Руфь Адамовна умела себя поставить. У нее был особенный талант поддерживать отношения.

– Теплякова входила в число ее друзей?

– Это не про Тамилу. Между ней и Руфью Адамовной были хорошие отношения, но чтобы дружили – это нет.

– Ничего примечательного не припомните про Тамилу Васильевну?

– Примечательного… – Тетя Рая ненадолго задумалась. – Если только вот это: когда она волновалась или уставала, начинала задыхаться.

– Приступы астмы? – спросила Стерхова.

– Не совсем, говорили, что все от нервов. Накапают ей корвалолу, через пять минут все в порядке. Бывало и на сцене ее прихватывало. Пузырек с корвалолом всегда стоял на пульте помрежа.

– Панические атаки, – догадалась Анна и, достав фотографию мертвой девушки, показала ее тете Рае. – Знаете?

– Нет, – уверенно ответила та.

– Спасибо. – Стерхова спрятала снимок и спросила: – Не видели Марию Егоровну?

– Нашу костюмершу? Так она у себя.

До костюмерной Анна прошла по служебным лестницам. Кочеткову нашла среди костюмных рядов в хранилище.

Заметив ее, Мария Егоровна выбралась на свободу.

– Что-то ты зачастила к нам, девонька. По причинам личного характера или как?

– Считайте, по работе. Мне нужно все разузнать о Тепляковой и ее гибели. Только вы не сильно об этом распространяйтесь, – предупредила Стерхова. – Не нужно, чтобы об этом знали все, кто ни попадя.

– Мне-то что, – Кочеткова равнодушно пожала плечами. – Сама все распространишь. Театр – дело звонкое.

– Остались здесь люди, которые лично знали Теплякову?

– С Альбиной Комогоровой ты уже говорила…

– Мне кажется, что у нее предвзятое мнение о Тепляковой, – сказала Стерхова.

– Она ненавидела Тамилу за талант. Ее не особо слушай.

– Комогорова была свидетелем гибели Тепляковой. Наверняка что-то видела.

– Что она могла разглядеть в том дыму, трещотка пустопорожняя?

– Мне все же надо бы ее расспросить. Кто еще из ныне работающих знал Теплякову?

– Таких осталось немного. Кто-то умер, кто-то ушел на пенсию. – Мария Егоровна приложила палец к носу. – Приходи-ка ты лучше завтра на премьеру.

– Во сколько?

– Часикам к семи. Тогда застанешь и Комогорову, и Лаврентьева.

– Кажется, я помню его… Николай Петрович?

– Недавно ему присвоили звание Народного. Да и пора бы. Заслужил.

– Вряд ли он меня помнит.

– Ничего, я тебя подведу и представлю.

Стерхова улыбнулась и с благодарностью обняла костюмершу.

– Я как-нибудь сама. Если не вспомнит и не поверит, покажу удостоверение. Спасибо вам, Мария Егоровна.

– И вот что! – Кочеткова схватила ее за рукав. – У нас еще работает монтировщик декораций, которого чуть не посадили после гибели Тепляковой. Его спасло только то, что был молодой, отыгрались на машинисте сцены, его старшем товарище. Тот отсидел свое и вскоре помер.

– Как его зовут?

– Машиниста?

– Бывшего монтировщика.

– Андрей Гончаренко, он сам теперь машинистом сцены работает.

– Отчество не подскажете?

– Зачем тебе отчество? – Мария Егоровна рассмеялась. – Он еще молодой – шестидесяти нет.

Андрея Гончаренко Анна разыскала на сцене, где тот руководил установкой декораций. На него указала кругленькая, пожилая женщина, сидевшая за пультом помощника режиссера.

У Гончаренко был заурядный вид рабочего человека: серая, запыленная рубашка, растрепанные волосы и борода, стекавшая с худых впалых щек. Темные мешки под глазами свидетельствовали о крайней усталости и недосыпе, что было неудивительно в преддверии премьеры.

– Гончаренко? – Стерхова подошла к нему.

Тот покосился на нее и неохотно ответил:

– Ну я.

– Можем поговорить?

– О чем?

Анна поняла, что нужно предъявить удостоверение.

– Следователь Стерхова. Отвлеку вас минут на десять, не больше.

– Зачем я вам нужен?

– Я занимаюсь делом о гибели актрисы Тепляковой.

Гончаренко на мгновенье застыл, потом вскинул руку и прокричал в глубину сцены:

– Серега! Кати сюда фурку[2]!

– Всего на десять минут… – повторила Анна.

– Некогда! У меня премьера!

– Послушайте…

– Не мешайте работать! – отчаянно гаркнул он.

– Тогда вам придется прийти ко мне в управление, – сказала Стерхова.

– Пришлете повестку, тогда приду, – отрезал Гончаренко и зашагал к кулисе, где двое рабочих возились с установкой дверного блока. – Да кто же так ставит!

Чуть постояв, Стерхова направилась к противоположной кулисе. Кругленькая женщина выбралась из-за пульта и заступила ей дорогу.

– Мне показалось или вы упомянули фамилию Тепляковой?

– Вам не показалось, – ответила Анна.

– В какой связи интересуетесь?

Стерхова привычным движением раскрыла и тут же захлопнула удостоверение.

– По службе.

– Расследуете смерть Тепляковой?

– Об этом рано говорить.

– Если пришли сюда и расспрашиваете, значит, не рано. – Женщина упорно стояла перед Анной и не собиралась ее пропускать.

– Как вас зовут? Кто вы такая? – спросила Стерхова.

– Моя фамилия Мурашова. Работаю в театре помрежем.

– Вероятно, хотите что-то сообщить?

Мурашова огляделась и предложила:

– Пойдемте в зрительный зал, там будет удобнее.

Они спустились со сцены в пустой темный зал и сели в кресла первого ряда.

– Слушаю вас, – заговорила Стерхова. – И, кстати, как ваше имя?

– Тамара. Тамара Васильевна. – Мурашова опустила глаза, теребя бахрому накинутой на плечи шали. – Я работала с Тепляковой и могу кое-что о ней рассказать.

Анна удивленно склонила голову:

– Когда я спросила о знакомых Тепляковой, мне не назвали вашего имени.

– И это неудивительно. Просто никто не помнит.

– Что-то я не пойму.

– Видите ли, дело в том, что много-много лет назад после училища меня приняли в труппу театра. Но проработала я недолго, всего один сезон. Потом забеременела, много лет служила в театрах на периферии. Сначала актрисой, потом завтруппой, потом помощником режиссера. Сюда вернулась пять лет назад, и, конечно же, меня никто не вспомнил.

– Что можете рассказать о Тепляковой?

– Я знала ее недолго, но, между тем, мы плотно общались – гримировались в одной уборной. Можно сказать, Теплякова стала моей наставницей.

– Вот как? – заинтересовавшись, Анна придвинулась ближе.

– Уже тогда я понимала, что Тамила Васильевна большая актриса, и мне повезло делить с ней одну гримерку.

– Можете рассказать о ней поподробнее?

– Сначала самое главное: Теплякова была одиноким и глубоко несчастным человеком.

– Из чего вы сделали этот вывод?

– В ее жизни не было ничего кроме сцены.

– Об этом я уже слышала.

– У нее была деспотичная мать, с которой незамужняя Тамила Васильевна проживала в одной квартире.

– Это я тоже знаю.

– Расскажу вам один случай, – продолжила Мурашова. – Теплякова, я бы сказала, была болезненно-добрым человеком. Постоянно кому-то помогала. И вот, однажды, перед спектаклем, я пришла в гримуборную, а Тамила Сергеевна сидит перед зеркалом с котенком на руках. Она подобрала его на улице и принесла в театр. Потом он жил в гримуборной месяца два.

– Почему она не забрала котенка домой? – спросила Анна.

– Мать категорически запретила, – ответила Мурашова.

– Простите… Сколько лет тогда было Тепляковой?

– Около сорока.

– И она боялась ослушаться матери? Да это же бред какой-то!

– Когда Тамила Сергеевна говорила о матери, она буквально менялась в лице, и это был настоящий страх.

– Чем закончилась история с котенком?

– Я забрала его себе, а Тамила Сергеевна приходила ко мне, чтобы его увидеть.

– Она ничем с вами не делилась?

– Теплякова никогда ничем не делилась. Но однажды… – Мурашова вдруг замолчала.

– Что? – напомнила Анна.

– Тамила сильно изменилась. Лицом посветлела и как будто расцвела.

– Причина была вам известна?

– Мне тогда показалось, что она влюблена.

– Знаете в кого? – В голосе Стерховой послышался неподдельный интерес.

– Нет. – Мурашова помотала головой. – Тогда не знала и теперь не догадываюсь. Она была очень скрытной.

– Это вы уже говорили, – разочарованно проронила Анна и откинулась на спинку кресла. – Припомните что-нибудь еще?

– Расскажу, чем закончилась эта ее влюбленность.

– И чем же?

– Как-то, перед началом спектакля, я застала ее в слезах. Тамила не просто плакала – жалобно выла.

– Она как-то объяснила свои слезы?

– Конечно-же, нет.

– В каком году это было?

– Театральный сезон восемьдесят седьмого – восемьдесят восьмого года. А, если точнее – весна. Да-да, весна восемьдесят восьмого года. Летом я уже уехала в Пензу.

– Значит, это произошло весной восемьдесят восьмого года, – резюмировала Стерхова и протянула фотографию мертвой девушки. – Знаете ее?

Мурашова включила фонарик на телефоне и придирчиво оглядела снимок. Потом покачала головой и ответила:

– Никогда не встречала.

– Ну что ж, спасибо за информацию. – Стерхова поднялась.

– Послушайте… – Мурашова задержала в руке фотографию. – Вы заметили? Там внизу есть еще одни ноги.

Анна поспешно выдернула снимок из ее рук.

– Если что-нибудь вспомните, обратитесь к костюмерше Марии Егоровне, она подскажет, как меня разыскать.

Глава 8

Туфли с пряжками

В Следственное управление Стерхова приехала после обеда. Поднялась на третий этаж и, задумавшись, прошла мимо своего кабинета. Спохватилась только в конце коридора, и там встретила Екатерину Зварцеву, которая поднималась с лестничной площадки.

– Здравствуйте, Анна Сергеевна! А я как раз иду к вам.

Стерхова перевела взгляд на папку в ее руках.

– Принесли дело Тепляковой?

– Не так быстро. Дело, в лучшем случае, будет завтра.

– А это что?

Зварцева загадочно улыбнулась и на ходу распахнула папку, в которой лежала книга.

– А ведь я вас сразу узнала. Прочитала все ваши детективы. Взяла один для автографа. Пожалуйста, подпишите!

– С удовольствием. – Отомкнув замок, Анна вошла в кабинет, поставила сумочку на стол и сняла пальто.

Екатерина Зварцева протянула ей ручку и книгу:

– Вот, пожалуйста.

– Вам как подписать? Псевдонимом или моим настоящим именем?

– Так же, как значится на книжке: Елена Воеводина.

Стерхова начертала несколько слов на форзаце и широким росчерком расписалась.

– Вот, держите! Не знаете, где Семенов?

Зварцева спрятала книгу в папку и прижала ее к груди.

– С восьми до половины девятого Игорь Петрович был в кабинете, потом сказал, что поедет к родственникам Леонтьевой.

– К кому? – рассеянно переспросила Стерхова.

– К родственникам пропавшей девушки.

– Ах, да! Мы с ним договаривались, – вспомнила Анна.

– Пожалуйста, расскажите, над чем работаете в настоящее время? – вставила Зварцева.

– С утра побывала в театре, где служила Теплякова.

– Вы не поняли, – вежливо улыбнулась Екатерина. – Я спросила про детективный роман.

Чуть помолчав, Анна вздохнула:

– Некогда мне писать. Может быть, после Нового года.

– Ах, как жаль, – искренне огорчилась Зварцева. – Читать совершенно нечего.

– У нас в России много талантливых детективщиков. Могу посоветовать.

– Спасибо, не надо. Я лучше подожду вашу книжку, – сказала Екатерина и направилась к выходу.

– Поспешите с материалами следствия по Тепляковой, – напомнила Анна. – Очень их жду.

– Я запросила дело из архива. Сроки предоставления строго регламентированы.

Остаток дня Стерхова посвятила тому, чтобы зафиксировать в ноутбуке всю информацию, полученную утром в театре. Попутно составила список дел и вопросов, которые приходили на ум. Среди них был пункт: вручить повестку машинисту сцены Гончаренко.

«Хотелось бы знать, чем продиктован его отказ побеседовать. Плохим характером или за этим что-то стоит?», – записала Анна.

Покончив с этим, Стерхова кликнула по иконке на рабочем столе, откинулась на спинку и уставилась на фотографию мертвой девушки, которая развернулась во весь экран. До конца рабочего дня оставалось время, которое можно потратить на изучение снимка. Вдруг что-то осталось незамеченным?

Скользя глазами по изображению, Анна неизбежно останавливала взгляд на туфлях с блестящими пряжками, которые прятались в темноте. В них было что-то необъяснимо зловещее, несмотря на то, что эксперт-фотограф объяснил: для жанра post mortem это дело обыденное.

– Скрытая мать… – проговорила Стерхова, и эти слова тоже прозвучали зловеще.

На улице окончательно стемнело. В оконных стеклах виднелись размытые контуры зданий и смутные огни фонарей. Капли дождя отбивали тихую дробь по жестяному карнизу. Осенний вечер навевал меланхолию.

Дверь отворилась, и в кабинет вошел капитан Семенов.

– Приветствую, Анна Сергеевна. – Он стащил плащ и не спеша повесил на вешалку. Потом сел за стол, вытащил из портфеля бумаги и только тогда продолжил: – Только что говорил с сестрой Марии Леонтьевны. Снял с нее показания.

– Так-так… Прошу поподробнее.

– Разрешите освежить входящую информацию. – Семенов стал читать. – Леонтьева Мария двадцати лет, студентка пединститута. Рост сто шестьдесят пять сантиметров, худощавого телосложения. Волосы темно-русые, глаза серо-голубые. Ушла из дома в шесть часов вечера третьего октября восемьдесят седьмого года и пропала. Особые приметы – шрам на лбу и левой брови.

– Я все это помню, – нетерпеливо заметила Анна.

– Родители Марии Леонтьевой давно умерли, но мне удалось разыскать ее сестру.

– Это вы уже говорили.

– Прошу не перебивать. – Семенов бросил на нее строгий взгляд и продолжил: – Леонтьева Юлиана живет в Стрельне, и я потратил немало времени на поиски и дорогу. Как вы знаете, я прибыл в Санкт-Петербург на поезде и своей машины у меня здесь нет.

– Продолжайте.

– Я расспросил Юлиану Леонтьеву об обстоятельствах, при которых пропала ее сестра, однако ничего нового она мне не сообщила. Тогда я предъявил ей фотографию мертвой девушки. Она категорически отрицает, что это ее сестра.

– Можно ли доверять ее показаниям? Ей, должно быть, немало лет.

– Женщина пятьдесят четвертого года рождения, в здравом уме и с хорошей памятью. – Семенов встал, прошел к столу и положил перед Стерховой бумажный листок. – Вот, пожалуйста, так она изобразила шрам, который был на лбу и левой брови сестры.

– Происхождение шрама?

– Мария Леонтьева получила его в результате автомобильной катастрофы за год до своего исчезновения.

Стерхова придвинула к себе листок и оценила рисунок.

– Знатная загогулина.

– Юлиана Леонтьева сообщила, что шрам слишком крупный, чтобы его не заметить на фотографии. Вердикт однозначный: девушка с фотографии не ее сестра.

– Будем считать, отработали. – Анна вернула ему рисунок. – Завтра с утра займитесь второй. И вот еще что: будет нужна машина, я дам свою или поедем вместе.

– Так точно.

В машине, по дороге домой, Стерховой позвонила мать. В трубке прозвучал ее раздраженный голос:

– Когда тебя ждать обратно? Почему не звонишь?

– Совсем замоталась, – ответила Анна.

– Так когда возвращаешься в Москву?

– Пока не могу сказать.

– Не смей говорить загадками! – прикрикнула мать. – Отвечай на поставленный вопрос.

– Я много раз просила тебя не говорить со мной в таком тоне. Мне уже не пятнадцать. Лучше расскажи мне, как себя чувствуешь.

– Прошлой ночью сердце прихватило. Хотела позвонить тебе, да не стала.

– Почему?

– Ты в Питере, я в Москве… – Голос в трубке стал плаксивым.

– По крайней мере, я могла бы вызвать «Скорую помощь».

– «Скорую помощь» я могу вызвать сама. Мне нужна поддержка собственной дочери.

– Мама… – Анна сделала паузу, подыскивая правильные, а главное, справедливые слова. – Мне очень жаль, что я оставила тебя так надолго. Но ты же сама знаешь.

– Работа, – вздохнула мать. – Значит, опять кого-то замещаешь?

Стерхова намеренно применила проверенный прием, который всегда сбивал человека с толку: ответила вопросом на вопрос.

– Ты что-нибудь слышала про актрису Теплякову?

– Известная актриса восьмидесятых, играла в театре, где работала Руфь, – охотно ответила мать.

– Сама Руфь ничего о ней не рассказывала?

– Нет. Не припомню.

– Может быть, они приятельствовали или были подругами?

– Этого я не знаю. Руфь редко делилась со мной подробностями своей жизни.

– Она была когда-нибудь замужем? – спросила Анна.

– Выскочила в восемнадцать, в двадцать два осталась вдовой. Его звали Юрием, фамилия, кажется, Серов. Он утонул в озере, когда они отдыхали в Карелии.

– Руфь любила его?

– Помнится, да. От него ей досталась квартира на Лиговском и дача под Санкт-Петербургом.

– В Комарово, – подсказала Анна. – Ее она тоже оставила мне.

– Я никогда там не была, да и Руфь туда ездила редко, говорила: все напоминает о муже.

– Откуда у двадцатилетнего парня взялась такая квартира и дача в Комарово?

– Его родители были небедными. Отец – композитор, мать преподавала в консерватории. Они рано умерли.

– Почему ты никогда не рассказывала об этом? – спросила Анна.

– А какой смысл? – вопросом на вопрос ответила мать. – Значит, в ближайшее время тебя не ждать?

– Не жди. И главное, не болей.

К концу разговора Стерхова подъехала к дому и стала искать парковку. В результате ей крупно повезло: зеленый седан освободил хорошее место прямо у подъезда. Припарковавшись, Анна вышла из автомобиля и увидела, что зеленый седан никуда не уехал. Из него вышел солидный мужчина в шляпе и сером пальто, в котором Анна узнала коллекционера Дубасова.

– Ефрем Петрович? – Она шагнула к нему. – Вот уж не ожидала.

– Простите великодушно, что беспокою. Ждал вашего звонка, потом сам позвонил на домашний…

– Разве я не дала вам номер мобильного телефона?

– Увы, нет.

– Вот, держите. – Стерхова протянула визитку.

– Я, собственно, вот зачем… – начал Дубасов. – Из музея вам не звонили?

– Ах, простите! Совсем забыла. Давайте, поднимемся в квартиру.

Они поднялись по витой лестнице на второй этаж, вошли в прихожую, и Анна сразу же позвонила Богомоловой, однако та не ответила.

– Вот досада! Пожалуйста, извините меня.

– Это ничего, не срочно. – Дубасов замолчал, – он явно хотел задержаться. – Чашечкой кофе не угостите, раз уж поднялся?

– Конечно, угощу! – Стерхова скинула пальто и зашагала на кухню. – Располагайтесь в гостиной.

Через несколько минут они оба сидели за столом, укрытым бархатной скатертью с чашками кофе.

– Как продвигаются дела по оформлению наследства? – поинтересовался Дубасов.

– Все, что нужно, я уже сделала, – ответила Анна.

– Не думали перебраться в Питер?

– Я привыкла к Москве, хоть очень люблю Санкт-Петербург.

– И что же вас задержало?

– Работа.

Ефрем Петрович спросил:

– В какой области трудитесь?

– Я – следователь, – ответила Стерхова.

– Ого! – Он поперхнулся. – Нашему брату следует вас опасаться.

– Я так не думаю. Могу задать вам несколько вопросов?

– Да, пожалуйста.

– Вы хорошо знали мою тетушку?

Дубасов отставил чашку и со всей серьезностью ответил:

– Кажется, я уже говорил, что особенной дружбы мы не водили.

– Но ведь в чем-то ваши интересы пересекались?

– Это касалось только театральных костюмов, – твердо ответил он.

Глядя на Дубасова, Стерхова вдруг поняла, что он определенно соврал, но переспрашивать не стала и вскоре проводила его из квартиры.

Перемыв посуду, Анна пошла в спальню, сняла одежду и открыла шифоньер, чтобы ее повесить. Перед тем как закрыть створку, она вдруг заметила, что фиолетовый халат тетушки Руфи соскользнул с плечиков и упал на дно шифоньера. Она подняла его и увидела, что под ним стояли туфли с перламутровыми пряжками. Чуть помедлив, Стерхова бросилась к сумке и вернулась с фотографией мертвой девушки. Уже через мгновенье она поняла, что это те самые туфли. В них совпадало все: вырезной мысок, лаковая кожа и замысловатая форма пряжки. Была только одна поправка: пряжка была не металлической, а перламутровой.

Глава 9

Материалы уголовного дела

Мысль о тетушке Руфи и ее туфлях сверлила мозг до утра. Не в силах заснуть, Стерхова крутилась в постели, ходила на кухню пить воду и под утро открыла настежь окно в расчете на то, что свежий воздух успокоит ее воспаленный мозг.

Сам факт принадлежности этих туфель тетушке Руфи противоречил здравому смыслу и всем версиям, которые Анна имела на данный момент.

В таком разобранном состоянии Стерхова начала трудовой день. В десять часов утра Зварцева, наконец, принесла материалы следствия по делу о гибели Тепляковой, и Стерхова углубилась в их изучение.

Первыми на глаза попались фотографии с места происшествия: труп Тепляковой, лежащий в ворохе тюля. Тут же вспомнилось, что незадолго до смерти она играла роль крестной Золушки, и от этого сделалось грустно. Даже в мыслях Анне не хотелось связывать любимую сказку детства с гибелью человека и уж тем более с убийством, что вполне могло оказаться правдой.

Она перелистнула страницу и стала читать протокол осмотра места происшествия:

«Дата происшествия 2 января 1989 года. Место происшествия Ленинградский драматический театр, сцена и пространство под сценой – трюм. Присутствовали…».

Стерхова придвинула блокнот и переписала туда имена следователя, сотрудника милиции и технического эксперта. Пропустив информацию о том, что специалистам и понятым разъяснены их права, обязанности и ответственность, она продолжила чтение.

«Осмотр произведен при искусственном освещении при температуре +2 °C». – Анна опустила глаза на несколько строчек ниже. – «Об обстоятельствах происшествия стало известно в 13 часов 15 минут 2 января 1989 года. В дежурную часть по телефону поступило сообщение от администратора Драматического театра о том, что во время дневного спектакля актриса Теплякова упала в открытый люк-провал на сцене. Получив вызов, оперативная группа немедленно прибыла на место происшествия и произвела ограждение сцены для обеспечения безопасности и сохранения следов. Во время осмотра был обнаружен открытый люк в полу сцены размером 1 м х 1 м. В момент происшествия не был закрыт».

– Так… с этим понятно… – Стерхова перелистнула страницу.

«Осмотр трупа женщины, лежавшей на полу под сценой в состоянии ненарушенной целостности, выявил наличие травм и переломов, свидетельствующих о серьезных повреждениях, несовместимых с жизнью».

– В состоянии ненарушенной целостности… – повторила Стерхова.

Эти слова были ложкой меда в бездонной бочке дегтя этого протокола. Состояние ненарушенной целостности означало, что падение не было ступенчатым и тело не было расчлененным. Иными словами, падая, Теплякова ни за что не цеплялась.

– Какая там высота? – Она разложила свернутую конвертом схему. – Ага… Десять метров.

Там же на схеме Анна увидела крестики с подписями, которые обозначали, в каком месте сцены во время происшествия находились артисты и технический персонал.

Актриса Комогорова стояла за первой правой кулисой. Артист Лаврентьев – за последней кулисой у задника с правой же стороны. Помощник режиссера Каштанова находилась слева за пультом. Машинист сцены Лебедев стоял у выхода в коридор у курилки, недалеко от помрежа. Актриса Анна Тубеншляк, исполнявшая роль Золушки, сидела в карете на сцене у правой средней кулисы, за которой прятались двое рабочих сцены: Андрей Гончаренко и Трубачев.

Стерхова сфотографировала схему на телефон, чтобы иметь ее под рукой. И потом она сделала то, чего делать не следовало, по крайней мере, в этот момент. Анна прочитала заключение судмедэксперта, в котором, помимо перечня повреждений, указывалось, что Теплякова была на четырнадцатой неделе беременности.

– Господи… – Стерхова уронила руки.

Эмоции не оставляли ее все время, пока она изучала прочие материалы следствия, что значительно усложнило работу.

Изучение свидетельских показаний сводилось лишь к одному: попытке понять, кто из присутствующих мог нажать кнопку привода люка-провала. Вторым был вопрос: сделано ли это намеренно.

Из показаний Гончаренко следовало, что по приказу машиниста сцены он сначала стоял у электрощита, потом по его же приказу отправился на противоположную сторону сцены, чтобы помочь рабочему Трубачеву втянуть за кулисы карету с Золушкой.

Именно в этот момент произошла трагедия, и было непонятно, кто и когда нажал кнопку привода и опустил площадку люка-провала. Ясно было только одно: с момента, когда фея-крестная Теплякова появилась перед Золушкой, площадка люка должна была оставаться вровень с поверхностью сцены.

– Мне нужен разговор с Гончаренко, – прошептала Стерхова и записала в блокнот: «Не забыть вручить Гончаренко повестку». И потом сделала еще одну запись: «Выяснить, кого из свидетелей и следственной группы можно разыскать».

Через несколько часов Стерхова захлопнула папку с материалами дела с тем, чтобы сформулировать непредвзятое мнение о работе следственной группы. В голову пришли такие слова: поверхностно, формально, торопливо. Теперь, помимо всего прочего, ей предстояло установить степень вины двух, отбывших наказание сотрудников. И, боже мой, как же она боялась таких моментов! Что, если ни один из них не окажется виновен? Однако формальная сторона вопроса вопила: не досмотрели, не обеспечили, проглядели.

За полчаса до окончания рабочего дня Стерхова отнесла на подпись в приемную постановление о возобновлении расследования дела Тепляковой на основании вновь открывшихся обстоятельств. Ровно в шесть она подшила в новую папку постановление и копию фотографии мертвой девушки.

В театр Стерхова приехала, как и собиралась, к семи. Побродив по кулуарам, дождалась третьего звонка. Она так и планировала: встретиться с Комогоровой и Лаврентьевым после спектакля, поскольку премьера – дело нервное. А вот машиниста сцены Гончаренко Анна решила не щадить, вручила ему повестку за кулисами сразу после начала первого акта.

Он расписался за получение и буркнул:

– Когда нужно прийти?

– Там все написано, – ответила Стерхова. – Завтра к девяти часам утра.

– В девять я работаю.

– Хотите, чтобы вас привели? – Она подняла глаза и твердо посмотрела ему в лицо.

– Нет. Не хочу.

– Тогда жду вас в девять.

Помотавшись без дела за кулисами, Анна заглянула в костюмерную, однако обнаружила, что на спектакле работала помощница Марии Егоровны, с которой ей не о чем было говорить. Тогда наудачу она отправилась в бутафорскую и, к своей радости, встретила там старинного друга детства Сан Саныча. Они поболтали о том и о сем, и тут Стерхова вспомнила, что не показала ему фотографию мертвой девушки.

Предъявив снимок, как обычно спросила:

– Знаете ее?

Сан Саныч тщательно вытер руки, долго смотрел на девушку и молчал.

– Ну? – напомнила Анна.

– Мне кажется, где-то я ее видел… – задумчиво проронил бутафор. – Или нет. Почудилось.

Стерхова тяжело сглотнула и вдруг почувствовала, что от волнения язык прилепился к небу.

– Пожалуйста, вспомните…

Сан Саныч покачал головой и смущенно заулыбался.

– Прости, оладушка, видно ошибся.

– Очень жаль, – разочарованно заметила она и забрала фотографию.

– Если не секрет, зачем тебе это?

– Веду одно дело.

– Теперь и я вспомнил, что ты окончила юридический, – улыбнулся старик. – Вот тебе и оладушка!

– Помните Теплякову?

– Знаю, что была такая артистка, но лично незнаком – в театре начал работать в середине девяностых. Не застал, но слышал от сторожил, будто бы она связалась с малолеткой и очень переживала.

– Здесь в театре?

– Ну да. Ей-то было уже за сорок. – Сан Саныч хлопнул себя по колену и рассмеялся. – Надо же, сто лет, как забыл, а тут вдруг вспомнил.

– Значит, Теплякова влюбилась? Вам не сказали, в кого?

– Может, и говорили.

– Миленький, Сан Саныч, пожалуйста, вспомните! В артиста? Или же в кого-то из техперсонала?

– Прости, оладушка, запамятовал. – Старик виновато посмотрел на нее. – Времени-то сколько прошло…

К концу третьего акта Анна Стерхова вернулась за кулисы и подошла к гримуборным. Там ее остановила подтянутая женщина в строгом костюме лет пятидесяти.

– Вы Стерхова? Будемте знакомы. – Она протянула руку. – Директор театра Гликерия Львовна Красноперова.

– Очень приятно. – Анна пожала руку.

– Что же вы, дорогая? Вместо того, чтобы сразу прийти ко мне, ходите по по службам, говорите с персоналом. Неправильно это.

– Согласна с вами, уважаемая Гликерия Львовна. Виновата. В свое оправдание могу сказать только одно: собиралась, но так до вас и не дошла, – улыбнулась Анна.

– Документик не предъявите? – вежливо попросила Красноперова, и Стерхова сполна удовлетворила ее любопытство: вместе с удостоверением личности предъявила копию постановления о возобновлении расследования дела о гибели Тепляковой.

– Да-да… Конечно же, я слышала об этом ужасном случае. В театрах помимо интриг и сплетен случается и такое.

– Возможно, то и другое связано, – глубокомысленно обронила Стерхова.

– Да. Ну-у-у… – протянула Красноперова. – У нас, конечно, интригуют, но не до такой же степени, чтобы убить.

– Вот и будем разбираться. С вашей, конечно, помощью.

– Как говорится, чем могу – помогу. Но, к слову сказать… – Гликерия Львовна развела руками. – С тех пор прошло много времени, остались лишь немногие, да и те уже в возрасте.

– Бывает и хуже, – сказала Стерхова. Уж она-то знала, о чем говорит.

Красноперову окликнули. Директор сделала знак рукой: дескать, подождите, и сказала Анне:

– Будет нужна помощь, обращайтесь.

Из зрительного зала донеслись аплодисменты и крики «браво». Спустя минуту со сцены в коридор посыпались актеры массовки, которые не выходили на поклон. Еще через минуту с цветами вышли премьеры.

Когда и те, и другие разошлись по гримеркам, Стерхова отыскала дверь с табличкой «Народный артист России Николай Петрович Лаврентьев». Стукнув по ней пару раз костяшками пальцев, спросила:

– Можно войти?

Из-за двери послышался сочный, артистичный баритон:

– Входите!

Анна вошла в гримуборную и увидела статного красавца с благородной осанкой. Он стоял у освещенного трехстворчатого зеркала и снимал ватой грим.

– Что вам угодно, голубушка?

– Хотела с вами поговорить.

Он указал рукой на свободный стул.

– Прошу вас, садитесь. – Красивый баритон артиста переливался от слова к слову, наполняя гримуборную, словно мелодия.

Наблюдая, как он садится у зеркала и стирает с лица грим, Стерхова заметила в его каштановой шевелюре отросшие корни седых волос. По мере того, как из-под грима проступало живое лицо Лаврентьева, она отмечала его особенности: слишком близко посаженные глаза, тонкую переносицу и мелкие морщины, испещрившие кожу. Теперь он не казался ей таким уж красавцем.

– Хотите выразить свой восторг? – чуть красуясь, сказал Лаврентьев.

– Я не смотрела спектакль, – ответила Анна.

Он резко обернулся и вперился в нее непонимающим взглядом.

– Кто вы такая?

– Следователь Анна Стерхова. Возможно, вы помните меня девочкой, я – племянница Руфи Адамовны.

– Как бы ни хотелось, не помню. Мне говорили, что вы шныряете по театру и пристаете с расспросами. От меня вам что надо? – Было видно, что Стерхова не вызывает у артиста симпатии.

– Мне нужно, чтобы вы рассказали, как погибла Теплякова. И, кстати, кого вы играли в том спектакле?

– Разумеется, принца, – холодно проронил Лаврентьев. – У меня фактура героя.

– Вы стояли за кулисой, когда Теплякова упала в люк?

– Практически у задника в правой кулисе.

– Видели момент ее гибели?

– Я видел только дым. Такой, знаете, спецэффект, который обеспечивал исчезновение феи-крестной.

– А ее саму? – спросила Стерхова.

– Теплякову не видел. Во-первых, из-за дыма. Во-вторых, от меня ее заслоняла карета. Но когда рабочие затянули карету с Золушкой за кулису, Тепляковой на сцене уже не было.

– Значит, это все, что можете рассказать?

Лаврентьев широко раскинул руки, выражая крайнее сожаление.

– Мне очень жаль.

Стерхова понимала, что ей осталось только уйти, но она так легко не сдавалась. У нее оставалось достаточно вопросов, которые стоило задать этому самовлюбленному павлину.

– В каких отношениях вы были с Тепляковой?

– Имеется в виду нечто личное? – уточнил Лаврентьев.

– Не только это, но было бы интересно знать.

– Я не особенно выделял ее среди прочих актрис. Тамила была значительно старше меня.

– Сколько вам было лет в момент ее гибели?

– Лет двадцать пять… – Он закатил глаза, словно подсчитывая, после чего тряхнул уложенной шевелюрой. – Да! Мне было двадцать пять лет.

– Значит, разница в возрасте составляла более пятнадцати лет. Наверное, Теплякова считала вас малолеткой? – Задавая этот вопрос, Анна пристально глядела в лицо артиста.

Он преувеличенно скромно потупился.

– Не знаю, не знаю… Если быть откровенным, одно время мне казалось, что Теплякова мною увлечена.

– Когда это было? – спросила Стерхова. – Задолго до ее гибели?

– Как раз накануне.

– Вы отвечали ей взаимностью?

– Я не обсуждаю подобные темы, – холодно обрубил Лаврентьев.

– Тогда еще один вопрос… Где вы были перед тем, как встать у задника за правой кулисой?

Он вскинул руки и театрально расхохотался.

– Вы действительно считаете, что я могу это вспомнить?

В это время в гримерку заглянул актер в кружевном жабо с остатками грима на лице:

– Николай Петрович, нас ждут в буфете!

– Сейчас, сейчас… – Лаврентьев поднялся и сверху вниз посмотрел на Стерхову. – Надеюсь, у вас больше нет вопросов.

– На сегодня, пожалуй, все, – ответила она и, выдержав паузу, снова заговорила: – В следующий раз, когда придете ко мне в управление, советую вспомнить, где вы были до того, как встали за кулисой у задника.

Беседу с Комогоровой в тот вечер Анне пришлось отложить, поскольку та после спектакля побежала в буфет обмывать премьеру.

Посчитав, что разговора с Лаврентьевым хватило с излишком, Анна поехала домой. Там она долго сидела за ноутбуком, изучая электронную копию старых показаний Лаврентьева и что-то записывала в блокнот.

Глава 10

Все решали секунды

Машинист сцены Гончаренко явился в кабинет Стерховой в девять часов утра, сел на стул, опустил голову и уставился в пол.

– Надеюсь, что сегодня вы более расположены к разговору? – спросила Стерхова.

– А у меня есть выбор? – ответил он.

– Тогда пройдемся по вашим показаниям тридцатилетней давности, и вы проясните для меня кое-какие моменты.

– Если вспомню… – буркнул Гончаренко.

– Что?

– Времени, говорю, много прошло, – сказал он чуть громче.

– Ничего, как говорится, с божьей помощью. – Анна открыла папку и отыскала нужный документ. – В своих показаниях вы отметили, что во время спектакля машинист сцены велел вам стоять у электрического щита.

– Все так и было.

– С этого щита осуществлялось управление двигателем люка-провала?

– Да, с него.

– Перескажите последовательность действий опускания и подъема площадки люка. – Стерхова открыла блокнот и приготовилась писать.

– Для этого есть инструкция… – сказал Гончаренко.

– Это я понимаю.

– Там все расписано.

– Послушайте. – Анна положила ручку на стол. – Я задала вам простой вопрос. Отвечайте!

– Любые действия во время спектакля, включая спуск и подъем площадки люка, технический персонал осуществляет по команде помощника режиссера, – словно по написанному ответил машинист сцены.

– У вас хорошая выучка, – прокомментировала Стерхова.

– Если бы это было так… – начал он.

– Договаривайте.

– Тогда бы Теплякова была жива и Сергей Федорович не попал в тюрьму.

– Стало быть, во всем, что случилось, вините себя?

– Отчасти. – Гончаренко вскинул голову и посмотрел ей в глаза. – У вас еще есть вопросы ко мне?

– Торопитесь?

– Нужно успеть на работу.

– Не беспокойтесь, я выпишу справку.

– Дело не в этом.

– А в чем?

– Работать совсем некому.

– Вернемся к нашему разговору о гибели Тепляковой. – Словно раздумывая, Анна переложила с места на место какой-то документ. – Машинист сцены велел вам оставаться возле щита для того, чтобы… – Она замолчала и выжидательным взглядом уставилась на Гончаренко.

Он продолжил:

– Чтобы по команде помрежа опустить, а затем поднять площадку люка.

– Когда вы стояли у щита, площадка люка была на уровне сцены?

– Да, конечно.

– Убеждены в этом?

– Я сам ее поднимал.

– Значит, вы знали, что помощник режиссера вот-вот подаст команду опустить площадку люка-провала в трюм вместе с Тепляковой?

– Да, знал.

– Тогда почему ушли?

Гончаренко вновь опустил голову и замолчал.

– Почему? – повторила Стерхова.

– В какой-то момент я заметил, что от фурки, на которой стояла карета, покатилось колесо, и понял, что Трубачев один не втянет карету за кулисы.

– И вы отправились ему на подмогу, не думая, кто будет опускать площадку люка-провала с Тепляковой?

– Там неподалеку стоял Сергей Федорович, он сам мог опустить. Помреж бы ему сказала и он опустил. Сто раз так бывало.

– Тогдашний машинист сцены? – уточнила Стерхова.

– Ну да. Сергей Федорович Лебедев.

– Судя по схеме в материалах дела, Лебедев стоял у выхода в коридор у курилки.

– Ну, да, в нескольких шагах от помрежа.

– Вы предупредили Лебедева об уходе?

– Нет. – Гончаренко медленно помотал головой. – Времени не было, все решали секунды. Если бы карета свалилась набок, спектакль был бы сорван.

– А если бы Лебедев не заметил, что вас нет?

– Я же говорю: помреж бы его позвала. Так и вышло. А тут и я прибежал.

– А если бы он ушел?

– Во время спектакля машинист сцены обязан находиться за кулисами.

Стерхова снова переложила документ с места на место.

– Так или иначе, пока возле щита никого не было, некто опустил площадку люка-провала, тем самым убив Теплякову.

– Это моя вина, – проронил Гончаренко. – А в тюрьму посадили Сергея Федоровича.

– Кто мог опустить площадку люка-провала? – спросила Анна.

Гончаренко пожал плечами.

– Мне это неизвестно.

– Вы хорошо знали Теплякову? Были с ней близко знакомы?

– Да вы что, в самом деле? – Гончаренко возмущенно выпрямился и заговорил громче обычного. – Кто она и кто я!

– Вы не ответили на вопрос.

– Конечно же, мы знали о существовании друг друга, даже здоровались.

– Это все?

– Ну… – Гончаренко вдруг замолчал, и по тому, как он это сделал, стало понятно: помимо этого было что-то еще.

– Говорите.

– Однажды я проводил ее.

– Она сама попросила вас об этом? – спросила Анна.

– У Тамилы Васильевны были сумки, и она плохо себя чувствовала. Администратор предложил вызвать ей такси, но она попросила меня.

– О чем вы с ней говорили, пока шли?

– О многом. Мне было с ней интересно.

– Этим ваше общение ограничилось?

Чуть помолчав, Гончаренко вдруг покраснел.

– Иногда мы виделись за кулисами, она была ко мне очень добра. Я ведь молодой был, несобранный, часто делал ошибки. Однажды она узнала, что у меня нет денег на обед и дала десятку.

– Вы привлекали ее как мужчина? – В ожидании ответа Стерхова напряглась.

– Не думаю.

– А вы сами когда-нибудь… – начала она, но Гончаренко ее прервал:

– Нет! Никогда. Я слишком уважал ее, можно сказать, преклонялся.

Положив перед ним фотографию мертвой девушки, Анна спросила:

– Знаете ее?

Взглянув на снимок, Гончаренко помотал головой:

– Никогда не видел.

Стерхова вынула из ящика стола напечатанный бланк, вписала в него несколько строк и протянула ему:

– Вот ваша справка.

– Спасибо. – Гончаренко поднялся со стула, забрал справку и направился к выходу.

– Пообещайте, что покажете мне люк-провал, трюм и тот самый электрощит, – попросила Стерхова.

Он обернулся.

– Завтра приходите. После обеда.

Приводя в порядок документы, Анна сняла на телефон фотографию мертвой девушки, а оригинал подшила в пока еще тонкую папку.

Вскоре пришел Семенов и, как всегда, не торопясь, расположился за своим столом.

– Что у вас с пропавшей девушкой номер два? – спросила Анна.

Иван Петрович вытащил блокнот и, заглянув в него, прочитал вслух:

– Загоруйко Жанна, двадцати четырех лет, работница химзавода. Рост сто пятьдесят девять сантиметров, среднего телосложения. Волосы каштановые, глаза светло-карие. Ушла из дома двадцать четвертого июля восемьдесят восьмого года в половине седьмого вечера и больше не возвращалась.

– Это я знаю, – немного раздраженно заметила Стерхова.

– Я должен был убедиться, что речь идет о Загоруйко.

– Мы договорились, что вы займетесь девушкой номер два. – Казалось, Анна вот-вот потеряет терпение.

– По ней пока ничегонет. Родственники много лет назад переехали из Санкт-Петербурга в Торопец. Сегодня сделал запрос в Торопецкий РОВД. Теперь жду ответ и параллельно занимаюсь поиском родственников третьей пропавшей девушки Марины Юрьевой.

– Держите меня в курсе, – предупредила Стерхова.

– У вас есть подвижки в деле Тепляковой? – спросил Семенов.

Анна вкратце рассказала о проделанной работе, не упомянув, однако, про туфли с пряжкой в шкафу тетушки. К этой теме она пока примерялась, не знала, с чего начать, и, если честно, боялась ее касаться.

– Могу предположить, что Теплякова могла быть свидетелем преступления. Ведь если зашила фотографию в подкладку, значит, имела отношение, опасалась и хотела иметь страховку.

– А вы не думали над тем, что смерть неизвестной девушки с фотографии могла быть некриминальной? – спросил Семенов. – Что, если у такого явления, как post mortem, есть современные последователи? Скажем, умерла чья-то дочь от болезни или вследствие несчастного случая, и родители решили увековечить ее в нарядном платье. Такое тоже возможно.

– Возможно, – легко согласилась Стерхова. – Но у меня есть три контраргумента. Во-первых, фотография была очень надежно спрятана и, скорее всего, по причине ее криминальности. Во-вторых, внезапная гибель спрятавшей ее Тепляковой. Согласитесь, все смахивает на то, что кто-то заметал следы.

– Вы не назвали третий контраргумент, – напомнил Семенов.

– Пожалуйста… – Анна хитро улыбнулась. – Вам когда-нибудь приходилось кого-нибудь одевать в историческое бальное платье с корсетом и длинным рядом крючков?

– Что за дикая фантазия! – возмутился Игорь Петрович. – Конечно же, нет!

– А мне приходилось. Поверьте, дело сугубо хлопотное. И это, если платье надеваешь на живого человека.

– Неужели вы думаете…

– Скорее всего, девушка надевала платье сама, с чьей-то помощью.

– И потом ее убили, чтобы сделать снимок post mortum?

– Думаю, да. – Стерхова достала фотографию из папки и показала Семенову. – Обратите внимание на то, как называется книга, которую жертва держит в руках.

– Записки охотника.

– Я не удивлюсь, если помимо других фотографий мы когда-нибудь обнаружим письменную фиксацию злодеяний. Преступник считал себя охотником.

– Да… – протянул Семенов. – Считал или считает. Меньше всего мне хочется верить в то, что где-то хранятся двенадцать снимков с другими жертвами.

– Дай Бог, чтобы их не было больше, – мрачно заметила Анна.

В дверь постучали, и в кабинет вошла Зварцева.

– Вызывали? – спросила она Стерхову.

Анна протянула распечатанный листок:

– Екатерина Максимовна, пожалуйста, разыщите мне этих двоих. Оба в восемьдесят девятом были сотрудниками следственного отдела.

– Пухов и Перов… – прочитала Зварцева и улыбнулась. – Смешное сочетание фамилий.

– Возможно, кто-то из них еще жив и даже работает в органах.

– Слушаюсь. – Та шагнула к двери.

– Постойте! – остановил ее Семенов. – Екатерина Максимовна, вы сделали то, о чем я вас попросил?

– Да-да, я помню, дело касается архивных данных школы, где училась Мария Юрьева.

– И я просил найти список ее одноклассников, – строгим голосом уточнил Семенов. – Желательно с домашними адресами. Когда мне ждать результата?

– В ближайшее время. – Зварцева неожиданно покраснела и поспешно вышла из кабинета.

Дождавшись, пока закроется дверь, Стерхова перевела глаза на Семенова.

– Зачем же так жестко? Екатерина Максимовна помогает вам, но она не ваша подчиненная.

На этот раз покраснел Семенов. Собрав со стола документы, он коротко обронил:

– Виноват.

Глава 11

Почему он там стоял?

Телефонный звонок раздался в девять утра. Взглянув на часы, Анна поняла, что с вечера не установила будильник.

– Слушаю… – произнесла она в трубку хриплым голосом.

– Здравствуйте, Анна Сергеевна. Это Богомолова. Простите, что звоню так рано. Вчера вечером заметила пропущенный звонок и подумала, вдруг у вас что-то срочное.

– Вовсе не рано. Если бы не вы, я бы проспала на работу.

– Ну, так зачем вы звонили?

– Хотела узнать, все ли костюмы вы заберете.

– У Руфи Адамовны прекрасное чутье. В ее коллекции много настоящих жемчужин, поэтому мы забираем все. Кое-что немедленно пойдет в экспозицию, кое-что в реставрацию или запасники. А почему вас это интересует?

– Видите ли, один коллекционер хотел бы забрать то, что останется.

– Уж не Дубасов ли? – поинтересовалась Светлана Михайловна.

– Вы его знаете? – удивилась Анна.

– Питерский мир ценителей раритетов не так велик. С Ефремом Петровичем мы знакомы целую вечность. Да он и сам ко мне заходил, я сказала, что коллекцию вашей тетушки мы забираем полностью.

– Если можно, припомните, когда он к вам приходил? – уточнила Стерхова.

– На следующий день после нашего с вами последнего разговора.

– Ах, вот как!

– Вас что-то удивило? – справилась Богомолова.

– Нет, ничего. Спасибо, что позвонили.

Спустя пятнадцать минут, выйдя из ванной, Анна сварила кофе и устроилась с чашечкой за столом в гостиной. Настало время поразмышлять.

По словам Богомоловой, Дубасов знал, что ему ничего не перепадет. Тем не менее он явился к Стерховой – узнать о том, что и без нее уже знал. Было нетрудно догадаться, что у него была совершенно другая цель. Но какая? Второй вопрос заключался в том, что, явившись, Дубасов ей не открылся. Почему? Если пришел, пусть даже по надуманному поводу, почему ушел, не сказав об истинной причине визита? Одно не подвергалось сомнению: он знает больше, чем говорит, и у него есть конкретная цель.

Второй за утро звонок был, скорее, приятным: звонил Денис Аксенов и предлагал вечером поужинать в ресторане.

– Как вы на это смотрите?

– Не знаю, во сколько освобожусь, – ответила Анна и предложила: – Давайте, созвонимся в конце рабочего дна и договоримся.

– Идет!

Однако, как часто бывает в романах, их встреча состоялась гораздо раньше, и произошла она в коридорах Следственного управления. Шагая навстречу Анне, Аксенов раскинул руки:

– Приятная встреча!

– И, главное, неожиданная, – улыбаясь, заметила Стерхова.

– Договор остается в силе? – спросил Денис.

– Безусловно.

С этими словами они разошлись по своим делам.

Дошагав до конца коридора, Анна вдруг заметила Зварцеву, которая пристально глядела в спину уходящего Аксенова.

– Вы знакомы с ним, Екатерина Максимовна? – спросила Стерхова, не задумавшись, насколько это уместно.

– Да, конечно. – Зварцева словно встрепенулась и вдруг потупилась. – Денис Григорьевич известный адвокат, его знают все.

– Как интересно… Ну, а человек он какой?

Зварцева огляделась, потом для чего-то раскрыла папку, которую держала в руках. В конце концов, с треском захлопнула ее и сказала:

– Прошу прощения, Анна Сергеевна, я спешу.

Проводив ее взглядом, Стерхова покачала головой и направилась к своему кабинету.

До обеда она изучала материалы дела Тепляковой, особое внимание уделяя показаниям свидетелей. Тщательно сверяя детали, она сделала вывод, что совершенно не за что зацепиться. Каждый из свидетелей трагедии находился там, где сказал, и это подтверждали в своих показаниях остальные. В это верилось и не верилось одновременно. В самом деле, не мог же быть преступником бестелесный дух, невидимый и неподсудный человеческому суду. Вскоре Стерхова захлопнула дело и отнесла его в сейф.

К двум часам дня Анна приехала в драмтеатр. Машиниста она отыскала за кулисами, где тот сердито отчитывал рабочего сцены:

– Только жопорукие так прибивают доски! Кто тебя этому учил?

– М-м-м… – промычал рабочий.

– Точно не я! – Заметив Анну, Гончаренко осекся и хлопнул парня по плечу: – Иди, работай.

– Как договорились – после обеда, – сказала Стерхова.

Он вздохнул и огляделся.

– С чего начнем?

– С люка-провала.

Гончаренко зашагал по сцене и остановился у дощатого прямоугольника:

– Вот смотрите. Это и есть площадка люка-провала.

Стерхова встала на середину и попросила:

– Продемонстрируйте в действии.

– Хотите сами спуститься в трюм? – спросил машинист.

– Было бы познавательно.

– Прижмите сумочку к груди, как бы не зацепить. – Он пошел за кулисы и оттуда прозвучал его голос: – Включаю.

Площадка под ногами у Анны вздрогнула и стала медленно уходить под сцену. Перед ее глазами проплыл дощатый обрез и наступила темнота. Спуск, от начала до полной остановки, в соответствии с телефонным секундомером, занял ровно пятнадцать секунд.

Не сходя с площадки, Анна задрала голову:

– Где вы там?!

В квадратном проеме наверху показалась голова Гончаренко:

– Чего?

– Здесь темно. Можно включить свет? – поинтересовалась она.

– Для этого нужно спуститься к вам.

– Ну так спускайтесь. – Стерхова спрыгнула с площадки и двинулась вперед, ее шаги глухо прозвучали в темноте. В пространстве, скрытом под сценой, царила глубокая тьма, которая обволакивала Анну со всех сторон. Внезапно ее плечо ударилось о бетонную преграду, и она остановилась.

В тот же момент ослепительный свет прорезал мрак, озарив пространство вокруг. Стерхова зажмурила глаза, пытаясь привыкнуть, и вдруг услышала голос Гончаренко:

– Колонна поворотного круга. Поберегитесь.

Анна огляделась, оценивая помещение трюма. Высокие бетонные стены, уходящие вверх в темноту, и массивные конструкции, поддерживающие сцену, создавали впечатление таинственной мощи. Под потолком переплетались металлические балки и тросы, а массивные механизмы казались спящими гигантами.

Она повернулась к машинисту сцены, который стоял неподалеку и следил за ее реакцией. Его лицо было скрыто в тени, но глаза блестели от напряжения.

– Здесь просторно, – сказала Анна, и ее голос глухо прозвучал в стенах трюма.

Гончаренко кивнул и слегка скривился.

– Да, у нас тут достаточно места.

Анна еще раз обвела взглядом помещение. Теперь, при включенном свете, ей было видно, как тщательно организовано это суровое индустриальное пространство.

– Впечатляет, – проговорила она, – Очень высоко.

– Хватит, чтобы убиться, – подтвердил Гончаренко.

– Я видела фотографии дела. – Стерхова вернулась к опущенной площадке люка, села на нее, а потом вдруг легла и раскинула руки. – Тело Тепляковой располагалось примерно так.

Взглянув на нее, Андрей Гончаренко отвернулся.

Она продолжила:

– Упало аккуратно, ни за что не зацепившись.

– А за что тут цепляться, – проворчал машинист. – Если только за край сцены.

– Голова и тело – на площадке, ноги свесились на пол, – сказала Анна. – О чем это может говорить?

– О том, что Теплякова упала с десятиметровой высоты.

– Да нет же… – Стерхова встала на ноги. – Давайте рассмотрим ситуацию детально.

– Давайте.

– Карету с Золушкой втянули за кулисы…

– Мы с Трубачевым.

– Сколько времени это заняло?

– Секунд десять-пятнадцать.

– В это время на сцену пускают дым…

– Откуда вы знаете? – удивился Гончаренко.

– Все есть в материалах дела, – ответила Анна и продолжила: – Дым пустили, и Теплякова стала перемещаться к люку, чтобы исчезнуть. Мне известно, что она стояла в двух метрах от него.

– Потом махала платком Золушке, – с грустью в голосе обронил Гончаренко.

– Главное заключается вот в чем: для того, чтобы переместиться и встать на площадку люка, Тепляковой понадобилось несколько шагов. На это бы ушло две-три секунды. – Анна посмотрела на Гончаренко. – О чем это говорит?

– О чем? – удивился тот.

– Площадка люка-провала к тому времени уже была опущена до самого низа. Если бы площадка была, предположим, на полпути, тело Тепляковой ударилось бы об нее и свалилось на пол. Но этого не произошло.

– Не факт… – начал моторист, но Стерхова его оборвала:

– Однозначно – факт! Поверьте профессионалу. О том же говорит заключение судмедэкспертизы. На теле Тепляковой не было повреждений, свидетельствующих о том, что при падении она за что-то цеплялась. Она, как вы совершенно справедливо заметили, упала с десятиметровой высоты и получила травмы, несовместимые с жизнью.

– Ну, если вы так считаете… – протянул Гончаренко. – Но мне это для чего?

Анна внесла ясность:

– Кроме вас мне никто сейчас не поможет. Теперь вернемся на сцену.

Оказавшись за кулисами, Стерхова подошла к электрощиту, рядом с которым протянулись многочисленные стальные тросы.

– Это тот самый щит управления?

– Он самый. – Гончаренко ткнул пальцем в черную кнопку, и послышалось далекое урчание электродвигателя. – Это – на подъем. Красная кнопка – на спуск.

Стерхова выставила ухо и прислушалась:

– Привод работает тихо, но все же можно расслышать.

Машинист сцены возразил:

– Во время спектакля – не факт. На сцене шумят. Музыка опять же звучит.

– Ну да, здесь вы правы. – Она достала телефон и приготовила секундомер. – Теперь покажите, как в тот день вы шли на помощь к Трубачеву.

– Бежал, – уточнил Гончаренко.

Сорвавшись с места, он ринулся прочь со сцены. Вместе с Анной они обежали ее с тыльной стороны и вскоре оказались за кулисами справа.

– Здесь стоял Трубачев. – Запыхавшийся Гончаренко вытянул руку. – Карета с Золушкой находилась на сцене, метрах в пяти. Мы тут же стали ее тянуть.

Стерхова взглянула на секундомер.

– На то, чтобы прибежать сюда, ушло двенадцать секунд. – Производя в голове расчеты, она ненадолго задумалась. – Это значит, что красную кнопку спуска преступник мог нажать в течение пятнадцати секунд с момента вашей отлучки. Только в этом случае площадка люка-провала могла спуститься до самого низа.

– В течение двенадцати секунд, пока я бежал, – поправил ее машинист сцены. – Как только я прибежал сюда, четко видел, что у щита никого не было.

– Ну, вот и определились. Помните, кто еще находился поблизости?

– Вы изучали следственные материалы, видели схему.

– Хотелось бы услышать от вас.

Гончаренко кивнул в сторону:

– За последней кулисой, у задника шатался артист Лаврентьев.

– В какой момент вы его увидели? – спросила Анна.

– Сразу после того, как мы с Трубачевым затянули карету.

– Гипотетически он мог нажать кнопку спуска и прибежать сюда?

– Зачем? – Машинист сцены округлил глаза.

– Кто еще мог видеть Лаврентьева здесь в то же самое время?

– Помощник режиссера Каштанова. Но она давно умерла, еще в девяностых.

– Кого еще видели вы?

– Золушку, то есть актрису Тубеншляк.

– О ней мы не говорим, она в момент открытия люка находилась на сцене.

– Актрису Комогорову Альбину Борисовну. Ее я видел еще с другой стороны сцены, потом – когда прибежал сюда, – сказал Гончаренко.

– Где она стояла? – спросила Стерхова.

– Там, – показал он. – За первой кулисой.

– Значит, у нее не было возможности добежать до щита, нажать кнопку и вернуться обратно.

– Да, где там… – Гончаренко махнул рукой.

– Это не вопрос, а констатация факта, – сказала Анна.

– Вот видите, и вы пришли к такому же выводу.

– К какому?

– Во всем виноват бывший машинист сцены Лебедев Сергей Федорович. Посадили старика в тюрьму ни за понюх табака.

– Как вы думаете, почему следователь выбрал именно его?

– А кого еще? Стоял рядом, в коридоре, возле курилки. Кто кроме него мог нажать кнопку – так сказал следователь.

– Но ведь прямых улик не было. Никаких доказательств.

Стерхова приложила ладонь к глазам козырьком и вгляделась в левое закулисье.

– Идемте туда.

– Зачем? Мы только что там были, – заупрямился Гончаренко, но все же поплелся следом за ней.

Она быстрым шагом пересекла сцену и подошла к пульту помрежа.

– Здесь сидела Каштанова. А где стоял машинист сцены?

Гончаренко потянул на себя тяжелую, обитую металлом дверь, похожую на ворота, и указал рукой в коридор.

– Там. Возле курилки.

– Вы видели его в тот момент, когда побежали на помощь Трубачеву?

– Нет. А зачем? Сергей Федорович во время спектакля дальше курилки никогда не уходил.

– Каштанова могла его видеть со своего места? – спросила Анна.

– Конечно. Во время спектакля двери всегда открыты. Через них актеры на сцену из гримерок проходят, – ответил Гончаренко.

– Если рассуждать логически, помреж могла подозвать Лебедева, чтобы тот опустил площадку люка-провала?

– Как нечего делать. Сергей Федорович всегда находился на глазах, поэтому я и побежал на подмогу к Трубачеву. Знал, что управятся без меня. – Он обескураженно развел руками. – Кто мог подумать, что все так получится. А тут еще этот дым…

– Постойте. – Стерхова напряглась и вытащила из сумки блокнот. – Мне только что пришла в голову мысль: был дым, значит, и тот, кто его пускал? Я как-то просмотрела этот момент в материалах дела.

Гончаренко вышел на авансцену и указал рукой на неприметную боковую дверцу.

– Дым пускал электрик из левого кармана в портале. Там стоял генератор дыма. Его прикрывали жесткие декорации в виде кустов, они же служили коридором, по которому дым доставлялся к люку. Из-за этих кустов Каштанова не увидела, что люк-провал открыт.

– А разве это не было предусмотрено?

– Было…

– Так в чем же дело?

– В тот день кусты поставили не на то место и закрыли обзор.

– Кто это сделал?

Машинист сцены поежился, как от сквозняка и унылым голосом произнес:

– Мы с Трубачевым. Я честно рассказал, и следователь все записал, но во всем обвинил Сергея Федоровича – мол, не доглядел, не проконтролировал.

– Электрик, который пускал дым, мог незаметно пройти за кулисы?

– Мог. Но ему нужно было следить за генератором и вовремя его отключить. Кроме того, ему нужно было пройти мимо Каштановой и Лебедева, и они бы его заметили.

– Понятно. – Анна вычеркнула несколько строк в блокноте.

– Без толку это все, – тихо проронил Гончаренко. – С этой стороны сцены есть еще одна дверь, ближе к заднику. Через нее к щиту мог пройти кто угодно.

– Где она?

– Идите за мной. – Механик зашагал в глубину кулис. В нескольких метрах от щита он указал на вторую металлическую дверь. – Вот, пожалуйста.

– По материалам дела эта дверь была заперта.

– Не знаю, кто это выдумал, может быть, следователь. По правилам противопожарной техники безопасности во время спектакля все двери должны быть открыты.

Эти новые обстоятельства загнали Анну в тупик.

– Здесь никого не видели.

– Не видели – не значит, и не было? – глубокомысленно изрек Гончаренко.

Повисшая пауза затянулась надолго, Стерхова молчала, а тот ждал, когда она от него наконец отвяжется.

– Как думаете, почему Лаврентьев не пришел на помощь Трубачеву? Он же видел, что фурка потеряла колесо? – спросила Анна.

– Не мог не видеть, – подтвердил Гончаренко.

– Тогда почему?

– А вы спросите у него, он сегодня в театре.

– Я спросила у вас, – рассердилась Анна. – Извольте отвечать!

– Николай Петрович по жизни барин, рук не запачкает, – с видимой неохотой произнес Гончаренко.

– Дело лишь в этом?

– Ну а в чем же еще?

– Возможно, он готовился к выходу на сцену или… – Стерхова перебирала в уме все возможные варианты, но машинист сцены прекратил ее мученья, решительно заявив:

– Был конец первого акта, потом опустили занавес. Выход Лаврентьева был во втором акте, в сцене бала.

– Тогда зачем он стоял за кулисами? – Этот вопрос она задала скорее себе самой. – Скажите, что нужно сделать, чтобы сбить колесо с фурки?

– Свернуть его или просто пнуть. – сказал Гончаренко.

Глава 12

Уличный злоумышленник

Актриса Комогорова как будто поджидала Стерхову в кулуаре. Как только та появилась, тут же бросилась к ней.

– Я тут вспомнила, возможно, вам пригодится.

– Да я и сама хотела с вами поговорить, – призналась Анна.

Они уселись в креслах друг против друга, и Стерхова предупредила актрису:

– Сначала попрошу вас ответить на несколько вопросов, а потом вы сможете рассказать все, что хотели.

– Могу забыть, – предупредила Комогорова. – Память уже не та.

– Ну хорошо, – согласилась Стерхова. – Говорите.

Комогорова пригнула голову и вытянула носик, словно угождая или заискивая:

– Возможно, все это глупости, но почему-то вдруг вспомнилось.

– Рассказывайте, там решим, – великодушно заметила Анна, поощряя актрису к разговору.

– Вспомнился мне один случай… Пожалуй, расскажу все подробно. Весной восемьдесят седьмого года, в конце сезона, в театр пришел новый режиссер, весьма пожилой человек, но вести себя не умел: грубил на репетициях, в каждой мелочи гнул свою линию.

– Долго проработал в театре? – для чего-то спросила Стерхова.

– Совсем ничего, но дело не в этом. Хочу рассказать об одном эпизоде, который меня поразил. – Комогорова задумчиво покачала головой. – Да и не только меня. Начну с короткой преамбулы: Тамила Теплякова была женщиной скромной, нелюдимой и насколько отстраненной. Но, если дело касалось ее творчества и ролей, более принципиального и стойкого человека я не встречала.

– И это при ее-то мягком характере? – удивилась Анна.

– Да вот представьте себе! – воскликнула Комогорова. – На репетициях она всегда добивалась своего и выстраивала роль в соответствии с собственным представлением.

– Так что вас так поразило? О чем хотели рассказать?

– На первой же репетиции этот режиссер, не буду называть его фамилии, рявкнул на Теплякову, да так, что с ней случилась истерика. Она рыдала и билась в конвульсиях в течение двух часов, после чего ее увезли в психоневрологический диспансер. Мы все испытали шок.

– По-вашему, с чем это было связано? – спросила Анна. – Она испугалась, не ожидала такого обращения?

– Все дело в ее болезни, – подчеркнуто выразительно промолвила Комогорова. – В театр Тамила вернулась через месяц. Поговаривали, что ее исчезновения, которые случались раньше, были связаны именно с этим.

Стерхова достала из сумочки свой блокнот и, пробежав глазами по записям, задала приготовленный вопрос:

– Во время того спектакля, когда вы стояли за кулисами, кого видели на противоположной стороне?

– Сейчас припомню. – Комогорова тронула пальцем свой остренький носик. – Каштанову, нашего помрежа, она сидела за пультом. Гончаренко стоял у щита, но потом ушел. Лебедев Сергей Федорович был у дверей курилки. Вот, пожалуй, и все.

– К щиту на ваших глазах никто кроме Гончаренко не подходил?

– Лебедев подходил, – охотно сообщила актриса. – Но после того, как провалилась Тамила.

– В прошлый раз вы сказали, что видели момент ее падения.

– Да-да, – заторопилась Комогорова, желая все рассказать. – Как только на сцену пустили дым, я увидела, как Теплякова отступила назад. Там, знаете, получился очень интересный эффект: свет софитов пронизывал дым, и мне был виден ее силуэт. Потом Теплякова вскинула руки, чуть слышно вскрикнула и пропала.

– Когда стало ясно, что она провалилась в люк?

– Это был конец первого акта, последняя сцена перед закрытием занавеса. Машинист сцены заметил, что люк открыт, и забил тревогу. Занавес закрыли, мы все сбежались к провалу и увидели Тамилу, лежавшую в трюме.

– Благодарю вас, Альбина Борисовна. – Захлопнув свой блокнот, Анна собралась попрощаться с актрисой. – Вы очень мне помогли.

Но тут Комогорова тронула ее за руку:

– Могу еще раз посмотреть фотографию девушки?

Стерхова нашла ее в телефоне и показала актрисе. Выдержав паузу, Комогорова улыбнулась и торжествующе заявила:

– Значит, я была права! Память не подвела.

– Знаете эту девушку? – спросила Анна.

– Нет, не это.

– Что же тогда?

– Я узнала фон позади нее. Это мягкая декорация к спектаклю «Горе от ума». Хорошо ее помню, потому что играла в массовке.

– Уверены? – Стерхова вгляделась в лицо актрисы.

– Абсолютно! – ответила та.

– Спектакль идет до сих пор?

– Его давно сняли с репертуара.

– До или после гибели Тепляковой?

– Задолго для этого, лет за пять, не меньше.

Полученная информация заставила Анну снова открыть блокнот и что-то в него записать. Потом она подняла голову и вдруг спросила:

– В момент гибели Тепляковой видели Лаврентьева?

– Он стоял за кулисами, с той же стороны ближе к заднику.

– Насколько мне известно, его выход был во втором акте, – сказала Стерхова.

– На балу, – уточнила Комогорова. – Лаврентьев играл принца. Будь его воля, он и теперь бы его играл. Николай Петрович убежден, что с тех пор нисколько не постарел.

– Как думаете, почему Лаврентьев стоял за кулисами в конце первого акта?

– А вы спросите у него. – Комогорова указала рукой в галерею. – Вот он идет.

Стерхова повернула голову и махнула рукой Лаврентьеву, давая знать о себе. Он же, заметив ее, развернулся и двинулся в противоположном направлении.

– Простите. – Вскочив с кресла, Анна побежала за ним. – Николай Петрович, подождите! Куда же вы?!

Лаврентьев знал, куда надо свернуть, чтобы избежать нежелательной встречи. Стерхова так его и не догнала, тем не менее пробежка привела ее к директорской двери, и она решила выполнить обещание.

Стукнув два раза костяшками пальцев, Анна открыла дверь и шагнула в кабинет:

– Разрешите, Гликерия Львовна?

Красноперова встала из-за стола и пошла навстречу:

– Здравствуйте, Анна Сергеевна! Как продвигается ваше расследование? Помощь не требуется?

– Об этом чуть позже. Сначала хочу засвидетельствовать свое уважение и еще раз извиниться, что не зашла к вам в самом начале.

– Ну, об этом мы уже говорили, – легко хохотнула Красноперова. – У меня для вас есть подарок. – Она взяла со стола большой коричневый конверт и протянула его Стерховой. – Здесь фотографии того самого спектакля и детского утренника. Совершенно случайно нашла в своем кабинете, они буквально свалились мне на голову.

Взглянув на конверт, Анна прочла надпись: «2 января 1989 года, драмтеатр, утренник и спектакль „Золушка“».

– В те времена фотографа в штате не было, фотосессии заказывали в фотоателье и потом получали такие пакеты. Посмотрите?

– Конечно, посмотрю. – Стерхова села за длинный стол для заседаний и высыпала на него фотографии. Последними из конверта выпали зажатые скрепкой негативы.

Бегло просмотрев снимки, она не заметила ничего интересного, по большей части здесь были фотографии утренника, предшествующего спектаклю.

– Могу взять их на время? – спросила Анна.

– Берите. – Гликерия Львовна смотрела на нее, словно ожидая следующий вопрос.

И он вскоре последовал:

– В театре нет своего архива?

– Документы, подлежащие хранению, сдаем в городской архив. Остальные утилизируем.

– Давно здесь работаете?

– Если быть точной – пять с половиной лет.

– И как вам коллектив?

– Как и в любом другом театре – террариум единомышленников. Режиссеров меняем, как перчатки. Ни один не приживается больше чем на сезон.

– Кстати, насчет помощи. К кому я могу обратиться, чтобы взглянуть на мягкую декорацию к старому спектаклю?

– Насколько старому? – озаботилась директриса.

– Лет сорок назад его сняли с репертуара. Речь идет о спектакле «Горе от ума».

– Вероятнее всего, вам ее не найти. За это время декорации приходят в негодность, после чего их утилизируют.

– И все же хотелось бы поискать.

– Старые декорации хранятся на нашей базе за городом. – Красноперова написала на листе несколько строк, согнула его вчетверо и отдала Анне. – Здесь адрес, имя ответственного лица и его телефон. Поезжайте туда в любой из рабочих дней, я предупрежу.

– И еще одна просьба, – вспомнила Анна. – Не могли бы вы пригласить сюда артиста Лаврентьева?

– Пожалуйста. – Красноперова подняла телефонную трубку, набрала короткий трехзначный номер и распорядилась: – Таня, срочно найди Лаврентьева и приведи ко мне.

За то время, пока его искали, Стерхова успела выписать повестку.

Лаврентьев вошел в директорский кабинет эффектно, широко распахнув дверь. Однако, заметив Анну, вдруг резко сник.

– Чего еще вы желаете от меня?!

– Николай Петрович! – прикрикнула Красноперова. – Нельзя ли быть полюбезнее?

Стерхова поднялась со стула и вручила ему повестку:

– Жду вас послезавтра в Следственном управлении. Время и номер кабинета указаны.

Прежде чем покинуть театр, Анна заглянула в костюмерную и застала там Кочеткову и Сан Саныча.

– А мы только что о тебе говорили! – вскочила на ноги Мария Егоровна. – Дескать, ходит по театру, а к старикам заглянуть недосуг.

– Досуг-предосуг… Для вас всегда найдется время. – Анна бережно обняла старуху. Сан Санычу протянула руку. – Ну, как вы тут?

– Премьеру справили, теперь работы поменьше.

– Недели через две начнем готовиться к Новому году, – напомнил Сан Саныч. – А там, глядишь, другая премьера подоспеет. Слышал, что уже начались читки. Значит, скоро эскизы принесут. Эх-е-хе…

– Вы, старички, крепкие. Справитесь.

Тепло попрощавшись, Стерхова вышла на улицу. Из машины позвонила Аксенову, и они договорились встретиться у ресторана, где он заказал столик.

Машину она оставила метрах в двухстах и, надев на плечо сумочку, направилась к ресторану. Когда уже подошла к двери, то заметила Аксенова. Он шел с противоположной стороны и был в пятидесяти метрах от нее.

Анна остановилась, чтобы его дождаться, но вдруг получила сильный толчок в спину и лицом вниз полетела на асфальт. Подняв голову, Стерхова увидела спину убегавшего парня, который держал в руке ее сумочку.

Однако далеко убежать не получилось. Наткнувшись на Аксенова, он получил мощнейший удар в живот, скрючился от боли и упал, не выпуская из рук добычу.

Денис вырвал сумку из его рук и зашагал к Стерховой. Приблизившись, протянул руку, чтобы помочь ей подняться:

– Ушиблись?

– Почему вы не задержали его? – взыскательно поинтересовалась она.

– Еще не хватало связываться с этим отребьем. – Аксенов взял ее под руку. – Идемте, провожу вас в дамскую комнату. Потом подожду за столиком.

Глава 13

Дыра

С утра Анна Стерхова отправилась на машине за город, на базу театра, предварительно созвонившись с управляющим Петром Петровичем Ивановым. Городская суета с ее серыми зданиями, шумом и толпами людей осталась позади, уступив место просторам пожелтевших полей и редким перелескам.

Машина двигалась ровно, мотор приглушенно урчал, создавая ощущение тепля и уюта. Сидя за рулем, Анна без особого интереса наблюдала за тем, как меняется пейзаж за окном. Воспоминания о вчерашнем вечере переполняли ее душу теплом. С Денисом Аксеновым они провели незабываемый вечер в уютном ресторане на набережной. Они вкусно ели, пили вино, смеялись и много говорили о жизни. При этом каждый взгляд, каждая улыбка Дениса заставляли ее сердце биться быстрее.

После ужина они вышли на набережную и медленно зашагали вдоль реки. Ночной Петербург, с его освещенными мостами и тихими улочками, казался идеальным фоном для прогулки. Свет фонарей мягко касался их лиц и отражался в водах Невы. Говорили о многом, и Анне казалось, что между ними возникло нечто большее, чем просто дружеское общение. И это нечто, словно тонкая, но прочная нить, соединило их души.

Анна вспомнила, как они остановились на мосту, любуясь ночными огнями города. Аксенов взял ее за руку, она ощутила тепло его пальцев и в тот момент поняла, как сильно им увлечена.

Когда пришло время прощаться, они остановились у ее машины. И тут, как будто по какому-то негласному соглашению, Аксенов наклонился и нежно поцеловал ее. Это был недолгий поцелуй, но в нем было столько нежности и тепла, что Анна почувствовала, как ее сердце переполняется счастьем.

Теперь, направляясь на базу театра, она снова и снова прокручивала этот момент в голове. Ее губы еще хранили его прикосновения, а сердце – сладкое ожидание встречи.

Но Стерхова не была бы Стерховой, если бы позволила себе безоглядно отдаться этому чувству. Присущее ей недоверие дало ядовитые плоды и пустило крепкие корни. Ее сердце противилось холодному расчёту, но разум, привыкший к осторожности и анализу, снова взял верх.

Анна боялась стать уязвимой, довериться и снова потерять. В этом противоречии, между желанием любить и страхом снова быть раненой, она искала свой путь и надеялась обрести хоть какой-то баланс.

Взглянув на лежащую рядом сумочку, Стерхова вспомнила, что вчера едва не лишилась ее. В сумочке не было ничего, кроме кошелька с деньгами и картами, расчески, помады и пудреницы. Документы и телефон она, по-мужски, носила в нагрудном кармане верхней одежды и, сдавая вещи в гардероб, перекладывала в сумочку. Большой удачей было, что она переложила фотографию мертвой девушки в папку с документами. Анна поблагодарила себя за предусмотрительность. У сумочки после инцидента порвался длинный ремень, но осталась ручка. Короче, все было не так уж плохо, но, как говорится, осадок остался.

Кроме прочего у Стерховой было, о чем подумать. Расследование дела шло по принципу ни шатко ни валко, и это сильно раздражало. Она ждала неизбежного прорыва, а его все не было. Анна ненавидела такие моменты в работе, но привычно тянула свою лямку.

Больным вопросом в этой истории было гипотетическое соучастие тетушки Руфи. В ее квартире хранилось не только платье, в котором фотографировали девушку, но и туфли, которые были на «скрытой матери» во время съемки.

Анна чувствовала, что ей не стоит спешить, и одновременно знала: ответы на вопросы неизбежно придут. Но каждый в свое время.

До базы театра осталось ехать совсем немного, когда на ее телефон поступил звонок от Татьяны Куркиной.

– Уехала домой и даже не попрощалась, – с обидой попеняла она. – В кои-то веки свиделись. Подруга называется.

– А я еще в Санкт-Петербурге, – ответила Анна.

– Шутишь?

– Частный визит плавно перешел в командировку. Зря обижаешься, подруга, мы еще встретимся.

– Тогда я приглашаю тебя на юбилей моего Володьки, ему исполняется сорок пять.

– Поздравляю… – сказала Анна. – Когда состоится торжество?

– В ближайшее воскресенье. Адрес ресторана и время скину тебе эсэмэской.

– Не уверена, что смогу.

– А я тебя и не спрашиваю. Просто будь любезна явиться. Я должна познакомить тебя со своим мужем.

– Попробую что-то придумать, – пообещала Анна, но все же уточнила: – У меня с собой нет нарядной одежды. Не рассчитывала, что задержусь так надолго.

– Этот вопрос решаем: – решительно сказала Татьяна. – Сегодня же позвоню знакомой и договорюсь о визите в шоу-рум.

– Почему бы и нет, – улыбнулась Анна.

– Жди звонка, пойдем туда вместе.

В конце разговора Стерхова подрулила к двухэтажному зданию из красного кирпича, на который указывал навигатор. У входа ей пришлось позвонить Иванову, и тот сам открыл дверь.

Это был коренастый шестидесятилетний мужчина, одетый в меховой жилет и спортивные брюки – типичный кладовщик советского времени. Он провел Стерхову в конторку, забитую от пола до потолка амбарными книгами и растрепанными папками с документами.

– Мне нужна ваша помощь, – сказала ему Анна.

– Это я понял. В чем ее суть?

– Необходимо отыскать на складе мягкую декорацию к спектаклю «Горе от ума». Он был снят с репертуара в середине восьмидесятых.

– О-о-о-о… – протянул Иван Иванович и покачал головой. – Ну, не знаю, не знаю.

– Мне очень нужно. – Она показала удостоверение.

– Не стоит, – отмахнулся Петров. – Гликерия Львовна все рассказала. – Он подошел к высокой стопке документов, переворошил ее толстыми пальцами и вытащил амбарную книгу. – Ну-с, какого типа декорации вас интересуют?

– Мягкие.

– Это я понял. – Иван Иванович раскрыл книгу и его палец медленно пополз по чернильным строчкам. – Кулисы, падуги, занавесы, задники, половики?

– Могу исключить лишь одно, – уверенно заявила Стерхова. – Это не половик. На декорации нарисованы окна.

Он полистал книгу и, найдя то, что нужно, захлопнул ее.

– Идемте со мной.

Они вышли из конторки, по дороге заглянули в какую-то мастерскую и прихватили с собой рабочего.

Склад декораций располагался в большом и старом ангаре. Иван Иванович дернул электрический рубильник и вспыхнул свет. От увиденного Анне сделалось дурно, в тот момент она осознала: в этом скопище свернутых тканевых колбас им никогда не найти то, что им нужно.

Однако Петров уверенно подошел к забитому до верху стеллажу и приказал своему рабочему:

– Ну-ка, подсоби!

Мужчины ловко скинули на пол несколько свернутых декораций. На каждой была надпись: «Горе от ума, 1967 год. Художник-постановщик Горобец М. И.».

– Нужно их развернуть, чтобы рассмотреть, – распорядилась Стерхова.

– С чего начнем?

– Разматывайте задник.

– Задник, так задник, – сказал Петров и подошел к самой длинной сложенной в несколько раз колбасе.

Рабочий подхватил ее край, и вместе с Петровым они растянули задник в прямую линию, развязали многочисленные киперные ленты и стали разматывать. Когда раскрутили декорацию на несколько метров, Иван Иванович спросил:

– И что же? Будем до конца разматывать?

– Мне нужны окна. – сказала Анна.

– Это в самом конце.

Как сказал Петров, так и вышло: нарисованные арочные окна оказались в самом низу задника. Отмотав последние метры, управляющий вдруг воскликнул:

– Что за черт! Кто это сделал?!

Стерхова тоже хотела знать, кто вырезал большой кусок задника, на котором было одно из окон.

– Подождите. – Она достала телефон и сделала несколько снимков. Потом отыскала фотографию мертвой девушки и сверила фон с декорацией. – Тот самый кусок.

Петрова нисколько не интересовали ее дела, его беспокоил порядок на вверенной территории.

– Можем сматывать?

– Конечно, – с благодарностью улыбнулась Анна. – Вы мне здорово помогли. Только один вопрос.

– Ну? – Иван Иванович распрямился и поглядел ей в лицо.

– Как думаете, кто мог это сделать?

– Откуда ж мне знать? Декорация полвека пролежала на складе. За это время здесь сменились много работников.

Возвращаясь в город, Стерхова была уверена в том, что мертвую девушку фотографировали не в театре, а где-то в другом месте. Теперь, помимо прочих следственных действий, предстояло выяснить, когда было списано надетое на ней платье. Если до восемьдесят восьмого года оно находилось в квартире тетушки Руфи, значит, та каким-то образом была причастна к преступлению. Да еще эти туфли…

Если же платье на тот момент находилось в костюмерной театра, у Анны оставалась надежда на ее непричастность.

В управлении Стерхову ждал небольшой сюрприз. Войдя в кабинет, она увидела Зварцеву и Семенова, сидящих за его столом. Сначала она не поверила своим глазам: и это после той безосновательной строгости, которую ее подчиненный проявил к Екатерине Максимовне.

Заметив ее, оба растерялись. Зварцева вскочила и отрапортовала:

– Я разыскала следователя Пухова, он работает начальником районного управления МВД. – Она протянула свернутый листок. – Вот его данные.

– А что насчет криминалиста Перова? – растерянно осведомилась Анна.

– Он умер несколько лет назад.

– Спасибо, Екатерина Максимовна. Можете идти. – Стерхова осеклась и добавила: – Если у Игоря Петрович нет к вам вопросов.

– Вопросов нет, – поспешил заметить Семенов. – Мы с Екатериной Максимовной все решили.

Зварцева ушла. Сев за стол, Анна ощутила неловкость, как будто увидела то, что не предназначалось для посторонних глаз. Семенов, очевидно, чувствовал то же самое и, возможно поэтому решил объясниться:

– Лейтенант Зварцева нашла трех одноклассниц третьей пропавшей девушки. – Он заглянул в бумаги и прочитал: – Юрьева Марина семнадцати лет, школьница, ученица десятого класса. Рост сто пятьдесят четыре сантиметра… – Телосложение худощавое. Волосы русые, глаза голубые. Не вернулась из школы после занятий в драматическом кружке тринадцатого ноября тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года.

– Я это помню, – устало проронила Стерхова.

– Уточняю, чтобы не было разночтений, – строго сказал Семенов.

– Когда планируете опросить и провести опознание по фотографии?

– Две одноклассницы Юрьевой проживают в Великом Новгороде. Завтра отправлюсь туда.

– А что с третьей?

– Эта в отъезде. Вернется через пару дней, я с ней созванивался.

– Пришел ответ из Торопецкого РОВД по второй девушке?

– Загоруйко Жанна, двадцати четырех лет, работница химзавода. Рост сто пятьдесят девять сантиметров, среднего телосложения. Волосы каштановые, глаза светло-карие. Ушла из дома двадцать четвертого июля тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года в половине седьмого вечера и больше не возвращалась.

Стерхова терпеливо выслушала ненужную ей информацию, отдавая должное въедливой скрупулезности подчиненного.

Семенов вынул из папки документ и на расстоянии продемонстрировал Анне.

– Здесь полная ясность. Все три родственника Загоруйко утверждают, что неизвестная девушка на фотографии – это не она.

– Ну хоть какой-то результат.

– У вас что нового? – поинтересовался Игорь Петрович.

– Я нашла декорацию, из которой вырезан задник для фотографии, – ответила Стерхова. – Остальное расскажу вам потом. – Она взяла свою сумочку и застегнула пальто. – Сейчас еду в районное управление МВД к бывшему следователю по делу Тепляковой.

Постовой офицер управления МВД спросил, оглядев Стерхову:

– По какому вопросу?

– К начальнику управления, – ответила она, предъявляя удостоверение личности.

Он переписал в журнал необходимые данные и вернул документ.

– Проходите. Второй этаж, по центру коридора приемная.

Войдя в здание МВД, Стерхова ощущала легкую тревогу. Начальник управления – фигура труднодоступная, и это заведомо напрягало. Ее рука крепко сжимала удостоверение, словно это единственный ключ к успеху.

На втором этаже было тихо. Стерхова шагала по коридору, отыскивая взглядом нужную дверь. Наконец она заметила табличку «Приемная начальника управления МВД» и вошла в помещение.

Секретарша, молодая женщина с серьезным выражением лица, подняла глаза от монитора.

– Чем могу помочь?

– Мне нужен ваш начальник, – спокойно ответила Анна.

– У вас назначена встреча? – спросила секретарша, слегка приподняв бровь.

Стерхова поняла, что придется проявить решимость, и протянула свое удостоверение.

– Меня зовут Анна Стерхова, я – старший следователь из Главного управления, – сказала она, выдерживая взгляд секретарши.

Женщина взяла удостоверение, внимательно его изучила, затем снова посмотрела на Стерхову, но теперь с большим уважением.

– Прошу прощения, – сказала она, возвращая удостоверение. – Подождите здесь, я сообщу начальнику.

Анна кивнула и села на кожаный диван у стены. В ожидании мысленно настроилась на предстоящий разговор и подготовилась к любому развитию событий, поскольку встреча для нее была очень важной.

Уже через минуту дверь распахнулась, и секретарша пригласила ее войти. Стерхова поднялась с дивана и уверенным шагом направилась в кабинет.

Войдя, она увидела массивный стол, за которым сидел маленький пожилой мужчина невыразительной внешности. Его лицо было лишено каких-либо запоминающихся черт: тусклые глаза, тонкие губы и седеющие редкие волосы, аккуратно зачесанные назад. Он посмотрел на Анну.

– Проходите. – В его голосе не было никаких эмоций. – Присаживайтесь.

Анна села на предложенный стул, чувствуя, как его поверхность передает прохладу сквозь одежду.

Пухов положил перед собой какой-то документ и стал перелистывать страницы.

– Итак, что привело вас к нам? – спросил он, не поднимая взгляда от бумаг.

– Дело о гибели актрисы Тепляковой, – отчеканила Стерхова. Ей надоели игры, и она, по обыкновению, пошла напролом.

– Что? – Пухов резко поднял глаза. – Вы, наверное, шутите?

– Вы слышали, что я сказала. Прошу уделить мне полчаса. Думаю, мы управимся.

– Ну что же. – Откинувшись на спинку кресла, он вперился взглядом в Анну. – Насколько я понимаю, по этому делу возобновили расследование?

– Именно так.

– На каком основании?

– В связи с вновь открывшимися обстоятельствами.

– Какими, если не секрет?

– Теплякова могла быть свидетелем преступления.

– И вы, конечно, решили, что это было убийство, – с изрядной долей иронии усмехнулся Пухов.

– Глеб Семенович, – вкрадчиво начала Стерхова, – следствие по этому делу велось небрежно, допущено много ошибок.

– У прокурора вопросов не возникло.

– Но мы-то с вами знаем, что это ни о чем не говорит. – Анна смотрела на Пухова в упор.

– Под меня копаете? – Тот на глазах преобразился, взгляд стал колючим, на губах заиграла злая улыбка.

– И не думала. Просто выполняю свою работу. – Стерхова достала блокнотик. – Прошу вас ответить на несколько вопросов, как вы понимаете, не под протокол.

– Давайте ваши вопросы.

– Почему в гибели Тепляковой обвинили машиниста сцены Лебедева, если не установили, кто опустил люк? По специалисту по технике безопасности у меня нет вопросов.

– Кто-то должен был ответить за гибель человека, – быстро ответил Пухов, постукивая карандашом по столешнице.

– Тогда еще один вопрос. Почему в протоколе осмотра места происшествия зафиксировано, что вторая дверь, ведущая из коридора на сцену, была закрыта на висячий замок?

– Если бы мы подтвердили, что дверь была открыта, мы бы вообще в трех соснах блудили. Тогда пришлось бы подозревать всю труппу без исключения и весь технический персонал.

– Стало быть, подогнали под ответ?

– Может, и так. Но если что, скажу: дверь была на замке.

– Нисколько не сомневаюсь, – сказала Стерхова.

Пухов неожиданно подался вперед, навалился грудью на стол и, глядя на нее снизу вверх, прошипел:

– А вот этого не надо…

– Не буду, – легко согласилась Анна. – Еще один вопрос. Артист Лаврентьев был в числе подозреваемых?

– Может, и был. Не помню. Хочу напомнить, что речь шла о преступной халатности и нарушении техники безопасности, а не об убийстве.

– Это я помню. Ну, что же… – Стерхова захлопнула блокнот и встала. – На сегодня, кажется, все.

– Прощайте. – Глеб Семенович Пухов не стал подниматься с кресла. – И учтите, на вторую встречу с вами я не рассчитываю.

Глава 14

Улика № 11

Дверь с табличкой «418» казалась суровой и аскетичной. Лаврентьев постучал и, услышав приглушенное «Войдите», осторожно открыл ее.

Кабинет был обставлен просто, за столом, заваленном документами, сидела Анна Стерхова. Ее лицо было сосредоточенным. Увидев Лаврентьева, она отодвинула документы и указала взглядом на стул перед ее столом.

– Проходите, Николай Петрович. Присаживайтесь.

Лаврентьев опустился на стул, чувствуя, что его колени слегка дрожат. Он принял уверенную позу, но со стороны было видно, что тревога и беспокойство не дают ему покоя.

При ярком дневном свете стареющий актер, некогда блиставший красотой и талантом, оказался лишь тенью человека, которым был раньше. Его когда-то густые волосы заметно поредели и поседели, а кожа покрылась сеткой морщин. Тем не менее в глазах Лаврентьева горел высокомерно-горделивый огонек.

– Зачем вы меня вызвали? В недавней беседе с вами я рассказал все, что знал.

– Нам нужно обсудить еще несколько вопросов, – ответила Анна и положила перед собой незаполненный бланк протокола.

Лаврентьев снисходительно кивнул и поправил воротник рубашки. Ему не хотелось этого разговора, но он ничего не мог изменить.

– Я готов ответить на ваши вопросы, – ответил он, пытаясь придать голосу твердость.

Стерхова внимательно взглянула на него, затем открыла одну из папок и начала задавать вопросы. Ее голос был четким и уверенным, она умела создавать атмосферу, в которой даже самый опытный лжец чувствовал себя неуверенно.

По мере того, как допрос продолжался, Лаврентьев ощущал, как напряжение нарастает. Ему пришлось говорить о том далеком дне, когда погибла Теплякова. Но многого он не помнил.

Когда допрос подошел к концу, Анна отложила протокол, в упор посмотрела на Лаврентьева и задала ключевой вопрос:

– У вас была интимная связь с Тепляковой?

– Да Боже мой! Нет же! Сколько раз вам еще повторить?

– У меня есть другая информация.

– Врут! Все врут! Завистники, подлецы, негодяи.

– У вас есть время подумать, – напомнила Анна.

– Ну хорошо… – Лаврентьев на глазах обмяк и как будто еще сильнее постарел. – Я пытался ухаживать за Тамилой Васильевной.

– Каким был результат?

– Она не обратила на меня внимания.

– Значит, между вами ничего не было?

– Боже упаси! – вскинул руки Лаврентьев.

Стерхова заглянула в записи.

– Еще один вопрос. Когда вы стояли за кулисами, перед гибелью Тепляковой, кого видели с другой стороны сцены?

– Помрежа, машиниста и рабочего сцены. Это отражено в моих показаниях тридцатилетней давности.

– Где вы были перед тем, как прийти за кулисы и встать возле задника? – спросила Стерхова.

– В гримуборной. – Лаврентьев прищурился и ядовито заметил: – Вам, вероятно, известно, что артистам время от времени нужно переодеваться и поправлять грим.

– Зачем вы отправились за кулисы в конце первого акта? – обрушилась на него Стерхова. – Ваш выход был во втором. До него оставалось более двадцати минут.

– Вы не смеете…

– Отвечайте!

– Это касается лишь меня и моей личной жизни.

– Именно она является предметом нашего разговора.

Лаврентьев вынул из кармана платок, вытер лоб и шумно выдохнул.

– Ну хорошо… В то время я был увлечет молодой старлеткой, поэтому использовал любой повод…

– Для чего?

– Чтобы обнять… поцеловать… – Николай Петрович решился на откровенье, но при этом покраснел. – В конце концов, зажать ее в темном углу!

Стерхова холодно осведомилась:

– О ком идет речь?

– Об актриса Анне Тубеншляк, она в том спектакле играла Золушку.

– Следовательно, за кулисами вы ждали ее?

– Она сидела в карете на сцене, и ее должны были затянуть за кулисы.

– Тубеншляк может подтвердить этот факт?

– Да что же вы в самом деле! Прошло больше тридцати лет! – Лаврентьев истерично задергался и снова резко обмяк. – Впрочем, спросите у нее сами, если хотите.

– Знаете, где она сейчас?

– У нее не сложилась карьера в северной столице, и она уехала в провинцию. Кажется, служит в драмтеатре Ростова-на-Дону.

– Есть ее телефон?

– Откуда он у меня?! Мы с ней не виделись тысячу лет.

Стерхова развернула протокол и положила на стол ручку:

– Подписывайте. На этом мы с вами закончили, Николай Петрович.

После ухода Лаврентьева Стерхова задумалась о том, что дело, над которым она работает, требует тщательной проверки всех возможных связей и контактов.

Решив не откладывать, она подняла трубку внутренней связи:

– Екатерина Максимовна, зайдите ко мне, пожалуйста.

Через несколько минут дверь кабинета отварилась и на пороге появилась Зварцева.

– Вызывали, Анна Сергеевна? – спросила она, подходя к столу.

Анна кивнула и спрятала в папку протокол допроса Лаврентьева.

– Мне нужна ваша помощь. Пожалуйста, разыщите номер телефона актрисы Анны Тубеншляк. Она работает в театре Ростова-на-Дону. Фамилия редкая, поиски не составят большого труда. Постарайтесь сделать как можно быстрее.

– Займусь этим немедленно, – ответила Зварцева и вышла из кабинета.

За полчаса до обеда Стерхова вспомнила, что не пересмотрела фотографии, которые передала ей директриса театра. Прежде чем начать их рассматривать, она достала из конверта скрепленные негативы и отнесла их в криминалистический отдел с тем, чтобы их распечатали.

Руководитель отдела предупредил, что из-за поломки оборудования это невозможно.

– Придется вам подождать.

– Сколько? – спросила Анна.

– Около недели, может, чуть больше, – ответил он.

– Слишком долго. Попробую справиться сама.

Вернувшись в кабинет, Стерхова разложила фотографии на столе и сразу же убрала в конверт те, что были сделаны на детском утреннике. Фотографий со спектакля осталось немного, всего несколько штук. Три, снятые из партера, не вызвали у нее интереса. Оставшиеся Анна изучала с помощью лупы.

На первой фотографии оказалось начало спектакля с Золушкой-замарашкой и злой мачехой. Снимок был сделан, скорее всего, из кармана с правой стороны портала и не имел никакой информационной ценности.

Другая фотография была сделана с той же точки, на ней те же актеры в другой мизансцене.

Но последняя фотография заинтересовала Стерхову больше других: сцена с закрытым занавесом, скорее всего, перед началом спектакля. Рабочие заканчивали монтаж декораций. Рядом с кулисой стояла женщина, в которой Анна легко узнала тетушку Руфь. Рядом с ней был мужчина неуловимо знакомой внешности.

Приблизив лупу, Стерхова вскрикнула:

– Да это же молодой Дубасов!

Для нее оказалось неожиданностью, что во время спектакля он находился за кулисами сцены и, скорее всего, его провела туда тетушка Руфь. Возникал резонный вопрос: зачем?

Анна откинулась на спинку кресла, приложила руку к груди и почувствовала, как часто забилось сердце – верный признак того, что она наконец-то ухватилась за важную ниточку, которая приведет к разгадке.

Схватившись за телефон, Анна отыскала номер фотографа Штурма и позвонила ему:

– Илья? Здравствуйте! Это Стерхова. Помните меня?

– Как же не помнить, – ответил тот. – Мы с вами договорились, что я найду коллекционеров фотографий в жанре «post mortem». Я нашел троих и, кажется, с одним повезло.

– В каком смысле? – притихла Анна.

– В его коллекции есть похожая фотография, – ответил Штурм.

– Похожая на что?

– На ту вашу номер тринадцать.

– Как мне ее увидеть?! – воскликнула она.

– Сегодня вечером поехать в клуб коллекционеров на встречу. Как раз собрался позвонить.

– Я как чувствовала… – чуть слышно сказала Стерхова. – Во сколько и где встречаемся?

– В конце рабочего дня заеду за вами в управление. Будьте готовы. И у меня есть одна просьба… – Штурм замолчал.

– Ну? – поторопила его Анна.

– Когда будем говорить с коллекционером, не нагнетайте ситуацию. Действуйте как можно спокойнее, иначе он вряд ли разговорится.

– Обещаю! – клятвенно заверила Стерхова, но тут же спохватилась: – И что же? Я не могу представиться?

– Можете. – спокойно ответил Штурм. – Но действуйте аккуратнее.

Они встретились через несколько часов на улице, поблизости от Следственного управления. Сев в машину, Стерхова захлопнула дверцу.

– Поехали!

Илья Штурм завёл двигатель, плавно тронулся с места и поехал по вечерним улицам Петербурга, где после недавнего дождя мягкий свет фонарей отражался в мокром асфальте. Их путь лежал к городскому клубу коллекционеров, месту, где встречались люди с самыми необычными увлечениями.

Преодолев еще несколько перекрёстков и улочек, Илья наконец заехал на парковку. Стерхова вышла из машины, застегнула пальто, и вдруг ее внимание привлек зеленый седан, который показался знакомым. Спустя мгновенье она вспомнила: похожая машина была у коллекционера Дубасова.

– Идемте! – окликнул ее Илья. Они перешли дорогу и зашагали к трехэтажному зданию, в котором располагался клуб.

Входная дверь имела вид весьма непрезентабельной, да к тому же была утоплена в землю на четыре ступени. Внутренний антураж оказался ничуть не лучше – темное помещение с узкими коридорами. Зал, в котором проходила выставка-встреча коллекционеров, был заполнен столами и людьми. Многоголосый гул поднимался до самого потолка.

– Он должен быть где-то здесь. – Илья взял Анну за руку и потащил за собой сквозь толпу.

– Как его зовут? – спросила она.

– Кирилл Васильевич Ветошкин… Вот и он!

Они протиснулись к небольшому столу, сплошь укрытому старинными фотографиями и открытками.

– Кирилл Васильевич, здравствуйте! – Илья протянул руку, и ему ответил рукопожатием невысокий, субтильного телосложения мужчина лет сорока пяти.

– Что-то вы поздновато, – заметил он недовольно.

– Так получилось. – Штурм указал на Стерхову. – Знакомьтесь, Анна Сергеевна.

– Илья сказал, у вас есть фотография… – начала она.

– Раз обещал… – вздохнув, Ветошкин засунул руку в сумочку на брючном ремне. – Вот, пожалуйста.

Стерхова забрала фотографию, поднесла к глазам и задохнулась от потрясения. С фотографии на нее смотрела молодая женщина, сидящая на фоне декорации с арочным окном.

– Откуда она у вас?

– Купил на такой же выставке. Особой ценности не представляет, поскольку новодел. Но для коллекции сгодится.

Анна взглянула на оборот фотографии и увидела надпись: «№ 11».

– Давно вы ее купили?

– С год назад.

– Сможете описать внешность продавца?

Ветошкин решительно покачал головой.

– Вряд ли.

– Это был мужчина? – уточнила она.

– Определенно.

– Какого возраста?

– Немолодой.

– Раньше его видели?

– Пару раз. Но он не выставлялся. Так, ходил по рядам, иногда что-то предлагал купить.

– Если бы увидели, смогли бы его узнать?

– Думаю, да.

Стерхова достала из сумочки лист бумаги и ручку, а из кармана вынула удостоверение.

– Если не возражаете, напишу расписку на изъятие фотографии.

– Не надо! – Ветошкин выставил руки, словно отталкиваясь, и с испугом взглянул на Илью Штурма. – Я вам верю. Да, собственно, можете не возвращать. Ну ее к черту!

Проталкиваясь к выходу, Анна неожиданно столкнулась с Дубасовым и поняла, что эта встреча для него оказалась большей неожиданностью, чем для нее.

– Анна Сергеевна? Откуда вы здесь? – удивился Дубасов.

Она намеренно не ответила на его вопрос.

– Вы какими судьбами?

– Коллекционирование, некоторым образом, мое ремесло. Корка хлеба.

– Видела на стоянке похожую на вашу машину и вспомнила вас, – улыбнулась Анна. – Хорошо бы нам с вами встретиться, есть тема для разговора.

– Звоните, договоримся. – Дубасов предупредительно тронул ее за руку. – А сейчас, простите, у меня назначена встреча.

Оказавшись в машине, Илья попросил:

– Покажите мне фотографию.

Получив ее, Штурм внимательно изучил изображение и, наконец, произнес: – Фото из той же серии, что и ваше. С той только разницей, что здесь нет «скрытой матери», тело держится на металлических стойках и струбцинах. – Он прочертил пальцем: – Здесь и здесь их хорошо видно. – Приблизив снимок к глазам, он сделал окончательный вывод: – У этой девушки глаза открыты, а не нарисованы.

– Уверены, что это «post mortem»?

– Зачем спрашивать? Сами все знаете. Буду рад, если вы поймаете этого маньячину. – Илья Штурм запустил двигатель и, прежде, чем тронуться, предложил: – Давайте, вместе поужинаем? Я вас приглашаю.

Анна сверилась со своими ощущениями и ей показалось, что он проявляет к ней романтический интерес. Илья Штурм был мальчишкой. Умным, интересным, внимательным, но слишком молодым. Наверное, поэтому ей не хотелось искушать его юную душу.

– Как-нибудь в следующий раз.

– А он будет? – с напором спросил Илья.

Она достала негативы и положила их на панель автомобиля.

– Напечатайте для меня эти фотографии, и я сама свожу вас в кафе-мороженое.

Глава 15

Хорошая девочка

Начало рабочего дня ознаменовалось долгожданным событием. Вернувшись из Великого Новгорода и едва переступив порог кабинета, Семенов провозгласил:

– Они ее опознали!

В порыве радости Анна Стерхова встала с кресла, потом резко села и приказала:

– Давайте все по порядку.

Семенов аккуратно поставил портфель, снял пальто, поправил рукава и повесил его на рогатую вешалку. Усевшись за стол, он выложил на стол документы.

Все это время Стерхова терпеливо ждала, не отрывая от него глаз, и, в конце концов, не выдержала:

– Игорь Петрович! Не сводите меня с ума!

– Вы знаете, Анна Сергеевна, что я во всем люблю порядок. Минута терпения, и я сделаю подробный доклад.

Минута прошла, и Семенов заговорил:

– Юрьева Марина семнадцати лет, школьница, ученица десятого класса. Рост сто пятьдесят четыре сантиметра. Телосложение худощавое. Волосы русые, глаза голубые. Тринадцатого ноября тысяча девятьсот восемьдесят восьмого не вернулась из школы после занятий в драматическом кружке.

– Прошу не испытывать мое терпение. Переходите к главному.

– Вчера утром я выехал в Великий Новгород и в тот же день встретился с одноклассницами Юрьевой. Обе твердо уверены в том, что на фотографии она, Марина Юрьева.

– И что же, никакой неуверенности или сомнения? – спросила Анна.

– Нет, никаких сомнений. Я оформил опознание соответствующим документом. – Семенов поднялся со стула, прошел к Стерховой и положил на ее стол бумаги.

– Надеюсь, вы расспросили их о Юрьевой? Собрали какие-нибудь сведения?

– Сколько ни старался – общие фразы. Хорошая девочка, с мальчиками не встречалась, на вечера не ходила. Образцовый ребенок.

– И угораздило же ее… – чертыхнулась Стерхова.

– Сегодня я встречаюсь с третьей одноклассницей Юрьевой, которая живет в Санкт-Петербурге. Она только что вернулась из отпуска. Мы договорились встретиться в кафе, придется поехать в центр.

– Я сама с ней поговорю, – сказала Стерхова и положила перед ним фотографию, изъятую у коллекционера Ветошкина. – Что скажете на это?

После недолгого молчания Семенов глухо промычал:

– Откуда?..

– Из коллекции «post mortem» большого знатока этого жанра.

– Как удалось?

– При содействии фотоэксперта Ильи Штурма, я вам о нем говорила.

– Какая удача! – Семенов пригляделся. – У нее в руках «Записки охотника».

– В руках у других жертв будет эта же книга, – уверенно заметила Стерхова и спросила: – Больше ничего не заметили?

Он взял со стола лупу и начал пристально изучать снимок. Спустя минуту взволнованно выдохнул:

– Шрам на лбу, рассекающий бровь. Это Марина Леонтьева?

– А вы-то как думаете?

– Скорее всего, она.

– Завтра вам нужно еще раз съездить к ее сестре в Стрельну и провести опознание по этой фотографии.

– Слушаюсь. – Семенов перевернул фотографию и взглянул на оборот.

– Номер одиннадцать. Значит, в период между октябрем восемьдесят седьмого и ноябрем восемьдесят восьмого была убита еще одна девушка.

– Такой мерзавец, как этот, вряд ли сбился со счета.

Семенов снял фотографию на телефон. Он долго не мог прийти в себя. Анне и самой было не по себе. Чтобы отвлечься, она занялась рутинной работой: оформлением служебных документов, без которых не обходилась работа следователя.

– Екатерина Максимовна сегодня заходила? – спросил вдруг Игорь Петрович.

– Сегодня – нет, – ответила Стерхова. – У вас что-то важное? Могу ей позвонить.

– Нет-нет! Не трудитесь. В случае необходимости я сам позвоню.

Анна опустила глаза, стараясь не улыбнуться. Было очевидным, что на ее глазах у сухого педанта Семенова рождались романтические чувства. Насчет взаимности с другой стороны было пока неясно.

Для встречи с одноклассницей Марины Юрьевой Стерхова приехала в кафе на Невском проспекте. Она чуть-чуть опоздала, всего на пару минут. Елена Николаевна Жигунова уже сидела за столом у окна. Это была женщина лет пятидесяти пяти, с короткой стрижкой, седыми волосами и живыми глазами. Она выглядела очень уверенно, была элегантна и спину держала прямо. Ее руки спокойно лежали на столе рядом с чашечкой кофе.

Анна подошла и опустилась на стул напротив.

– Здравствуйте, Елена Николаевна. Прошу прощения за опоздание, на дорогах был небольшой затор.

Жигунова слегка кивнула и улыбнулась.

– Ничего страшного, Анна Сергеевна. Я и сама только что пришла, – ответила она, её голос был теплым и спокойным.

К их столику подошла официантка, Анна заказала себе чашку чая и кусок яблочного пирога. Как только девушка удалилась, Елена Николаевна тихо произнесла:

– Насколько я понимаю, повод для нашего разговора будет печальным.

– Мне очень жаль, – обронила Стерхова.

– И все-таки я благодарна вам, хоть что-то прояснилось, – сказала Жигунова.

– Если позволите… – Анна протянула телефон, на экране которого была фотография № 13. – Пожалуйста, посмотрите внимательно.

Елена Николаевна взглянула на фото, ее лицо болезненно сморщилось и в глазах появились слезы.

– Это Марина.

– Вы уверены?

– Я вижу, что это Марина Юрьева, – твердо повторила Жигунова. – Она здесь мертва?

– Мне очень жаль…

– Ее тело найдено?

– Пока нет.

– Вы знаете, кто это сделал?

– Пока не знаем, – ответила Стерхова. – Но убийца обязательно понесет наказание.

– Хотелось бы в это верить…

Стерхова ненавидела эту фразу, ее повторяли не только дураки, но и умные люди. От этого на душе стало гадко.

– Хотела бы задать вам кое-какие вопросы.

– Задавайте.

– Помните тот день, когда Марина исчезла?

– Это было тринадцатое ноября.

Чуть помолчав, Анна недоверчиво повела плечами.

– Прошло тридцать пять лет…

– И что? – Елена Николаевна вскинула голову. – Я помню тот день так хорошо, как будто он был только вчера. И чтобы вы не сомневались, поясню: мы с Мариной были лучшими подругами, ближе, чем сестры. В тот день после уроков у нас была репетиция в театральном кружке.

– Где она проходила?

– В актовом зале школы.

– Вы обе посещали этот кружок?

– Обе. Но у меня в тот день поднялась температура и меня отпустили с последнего урока домой. Вечером мне позвонила Маринина мама и сказала, что она не вернулась домой. Я сказала, что у меня ее нет, тут все и завертелось.

– Родители у Юрьевой были строгими? – спросила Анна.

– У нее была одна мама, отец умер незадолго до ее исчезновения. Но отношение к детям в доме Юрьевых казалось строгим. У Марины была старшая сестра, но она уже умерла.

– Перед тем как Марина пропала, у нее появлялись новые знакомые?

– Однажды она сказала, что есть возможность подготовиться к поступлению в театральный и получить бесплатные контрамарки в театр. Но я не относилась к этому серьезно, потому что Марина собиралась поступать в театральный, а я – в институт легкой промышленности.

– Пожалуйста, вспомните. – Стерхова старалась быть убедительной. – Марина называла какие-то имена или адреса?

– Однажды она ходила на встречу в Гостиный двор. – Жигунова пожала плечами. – Насколько знаю, встреча не состоялась. Не думаю, что это было как-то связано с ее исчезновением.

– Она ничего не опасалась? Ни о чем не переживала?

Елена Николаевна грустно улыбнулась.

– Переживала, конечно: влюбилась в мальчишку из параллельного класса, а он встречался с другой.

– Какой у Юрьевой был круг знакомых? – спросила Стерхова.

– Девочки из нашего класса, ребята из театрального кружка. Вот, пожалуй, и все.

– Вы помните, кто вел ваш кружок?

– Аэлита Витальевна, учитель литературы. Она уже тогда была старенькой. Теперь наверняка умерла.

– Юрьева делилась с вами своими планами?

– Да мы только этим и занимались! Она мечтала стать великой актрисой, а я – знаменитым модельером. – Жигунова замолчала, сворачивая салфетку, пока та не превратилась в небольшой прямоугольник. – Я часто вспоминаю Марину, и у меня не исчезает чувство вины. Ведь если бы я не заболела и пошла с ней на репетицию, она бы осталась жива.

Стерхова спрятала телефон и допила последний глоток кофе.

– Благодарю вас за то, что пришли. Вы очень мне помогли. – Она поднялась и протянула свою карточку. – Что-нибудь вспомните, позвоните.

В квартиру тетушки Анна вернула раньше обычного, но зверская усталость и головная боль вступали в противоречие с этим фактом. Постояв под прохладным душем, она рухнула в постель. Через несколько минут ее рука потянулась к телефону:

– Здравствуй, мама.

– А я специально не звонила тебе! – прозвучал задиристый голос. – Все думала, хватит ли у тебя совести самой позвонить.

– Видишь, звоню, – устало сказала Анна. – Как ты себя чувствуешь?

– Как обычно. Одно лечу, другое начинает болеть.

– Хотела спросить. Тебе не приходилось слышать от тети Руфи фамилию Дубасов? Возможно, ты встречала этого человека в ее доме?

– Вот всегда так… – расстроенно проронила мать. – Звонишь не потому, что беспокоишься обо мне, а когда тебе нужно.

– Я беспокоюсь и люблю тебя. Ты моя мама, – с улыбкой сказала Стерхова. – Так что насчет Дубасова?

– Может, и слышала… Я не помню. Скорее, ты его можешь знать, ведь у Руфи чаще бывала. И если Дубасов был ее любовником, она этим со мной не делилась. Задушевных бесед мы с ней не вели.

– Я тоже о нем не слышала раньше, – сказала Анна.

– Он что-то натворил? – спросила мать.

– В том-то и дело, что пока не знаю. Ну ладно, не болей. Я тебе на днях позвоню.

Глава 16

Ядовитые плоды и крепкие корни

Ветреным утром, в воскресенье Татьяна Куркина заехала за Анной на своей машине, и они отправились в шоу-рум, принадлежавший ее приятельнице. Дорога лежала на окраину Петербурга, где вдоль узких улиц серыми рядами тянулись хрущёвки. С лёгким скептицизмом Стерхова смотрела на окружающий пейзаж, представляя себе стандартный магазин.

Автомобиль затормозил у двухэтажного жилого здания. Татьяна первой вышла из машины и, взглянув на подругу, предупредила:

– Вот только не делай такое лицо.

Они поднялись по скрипучей лестнице и остановились у двери с номером шесть. Татьяна постучала, и дверь сразу же открылась, впуская их в теплую прихожую.

Валерия, хозяйка подпольного шоу-рума, оказалась женщиной внушительных размеров с добрыми глазами и широкой улыбкой. Её габариты резко контрастировали с изяществом вещей, которые она продавала.

На первый взгляд, обычная квартира, но комнаты были превращены в настоящий модный оазис. Одежда самых разных стилей и размеров висела на металлических рейлах. Обувь и аксессуары стояли на полках, как в настоящем бутике.

Татьяна тут же бросилась к вешалкам и начала перебирать платья и блузки.

– Смотри, какая классная вещь! – воскликнула она, вытаскивая шелковое платье с миленьким цветочным узором.

Стерхова тоже начала смотреть одежду, и постепенно ее недоверие поменялось на восхищение – Валерия действительно умела подбирать вещи.

Вскоре Анна отложила несколько нарядных платьев, которые захотела примерить. Примерочная комната оказалась просторной и хорошо освещённой. Первое платье, лёгкое и воздушное, идеально подходило ей по размеру и выгодно подчеркнуло фигуру. Она вышла, чтобы показаться Татьяне, и та зааплодировала.

– Просто великолепно! Но, все-таки, примерь остальные. – Войдя вместе с Анной в примерочную, она присела на банкетку. – Как движется расследование?

– Все очень сложно, – ответила Стерхова. – Такое чувство, будто смотрю в разверзнутую бездну, а оттуда дьявол машет мне ручкой.

– Как патетично! – усмехнулась Татьяна и с улыбкой заметила: – Но выглядишь очень хорошо. Колись, что случилось?

– В личном плане? – Натянув на себя жаккардовое платье, Анна повернулась к подруге спиной. – Пожалуйста, застегни молнию.

– Ну так что? – переспросила Татьяна. – Влюбилась? Правда, влюбилась?

– Ну, не то чтобы влюбилась… – Анна критически оглядела себя в зеркале и помотала головой: – Нет, не мое. Расстегивай.

– Рассказывай! Не тяни! – напомнила Куркина.

– Встретила одного человека, и он мне понравился.

– Где? Когда?

– В том ресторане, когда была понятой.

– Он из полиции?

– Посетитель ресторана, сидел неподалеку от нас.

– Почему же я не видела его? – удивилась Татьяна.

– Потому что сидела к нему спиной: – ответила Анна.

– Интересный мужик?

– Мне понравился.

– И что ты с ним собираешься делать?

– Пока не знаю. Перспектива очень туманная. Я – в Москве, он – в Питере. К тому же мы совсем не знаем друг друга.

– Знаешь, почему ты все еще одна? – Татьяна повесила платье на плечики. – Потому что после развода с Иваном, обжегшись на молоке, дуешь на воду. Да ты и раньше такой была.

Стерхова показала на воздушное платье, которое примерила первым:

– Я покупаю это.

В семь часов вечера, в тот же день Анна приехала в ресторан, где проходило торжество. С уложенной прической, макияжем, в невероятно красивом платье – такой она себя не видела уже тысячу лет.

Яркий свет банкетного зала создавал атмосферу праздника. Изысканная сервировка столов и тихая музыка придавали событию особенный блеск и шарм.

Гостей было много, но Анна вдруг поняла, что не знает здесь никого. Она огляделась в поисках знакомого лица и заметила Татьяну, которая с улыбкой шла к ней навстречу.

– Наконец-то! Идем, познакомлю тебя с моим мужем.

Анна двинулась за подругой сквозь толпу гостей, ощущая на себе любопытные взгляды. Вечер обещал быть насыщенным, и ей хотелось поскорее найти своё место в этой компании.

Они подошли к высокому, статному мужчине, Татьяна взяла ее под руку и представила:

– Володечка, дорогой, познакомься: это моя университетская подруга Анна Стерхова. Работает в Следственном управлении в Москве.

– Много слышал, приятно познакомиться, Рад, что мы с вами коллеги.

– Почти, – уточнила Татьяна. – Володечка у нас адвокат.

– Поздравляю вас! – Анна протянула упакованный в красивую бумагу подарок. – Я тоже слышала о вас много хорошего.

К юбиляру постоянно подходили прибывавшие гости, и это все упростило: отойдя в сторонку, Стерхова начала изучать публику. В подавляющем большинстве здесь были сорока-пятидесятилетние мужчины в строгих костюмах и женщины в дорогих туалеты.

Но того, что случилось дальше, Анна никак не ожидала. Судьба приготовила ей неожиданный удар, от которого не было возможности уклониться.

Дверь распахнулась, и в банкетный зал вошел Денис Аксенов под руку с Екатериной Максимовной Зварцевой.

Стерховой показалось, что все вокруг замерло и время остановилось. Уставившись на них, она на мгновенье утратила контроль. Потом, овладев собой, решила спрятаться в толпе, но было уже поздно. Аксенов ее заметил, и, кажется, они собрались подойти. Этого Анна допустить не могла, потому что не знала, как реагировать. Пробравшись к выходу, она выскользнула из банкетного зала и направилась в дамскую комнату.

Там ее догнала Татьяна.

– В чем дело? Что произошло?

– Ничего. – Стерхова открыла в умывальнике воду и подставила руки под струю.

– Не ври! Я видела твое лицо. Тебя буквально перекосило!

Анна опустила голову и, чуть помедлив, призналась:

– Он пришел сюда с женщиной.

– Тот мужик из ресторана? Вот ведь урод!

– Его фамилия Аксенов.

– Кажется, слышала, но лично незнакома.

Стерхова закрутила воду, взяла салфетку и вытерла руки.

– Пожалуйста, прямо сейчас найди того, кто хорошо знает Аксенова, и разузнай о нем все, что можно.

– А ты?

– Я подожду тебя здесь.

Ожидание было недолгим, Татьяна вскоре вернулась и с ходу выпалила:

– Он пришел со своей женой, у них двое детей.

– Прекрасно… – сказала Анна. – Прости, но я не могу здесь остаться. Я ухожу.

– Понимаю, – уныло ответила Татьяна. – Позвони мне завтра, поговорим.

Покинув ресторан, Анна Стерхова не спешила вызывать такси. Под скучным, моросящим дождем она побрела по набережной. Улицы Петербурга, обычно такие оживленные, теперь были почти пустыми, казалось, что город на Неве всецело разделял ее одиночество. Грустные мысли одолевали Анну, как будто она только что пережила измену.

По сути, Стерхова не имела никаких прав на Аксенова, он ничего ей не обещал. Денис не сказал, что женат, – что ж, он имел на это полное право. Отчего же эта новость оказалась для Анны такой шокирующей? Возможно, потому, что она влюбилась.

– Дура набитая, – зло прошептала Стерхова.

Она вспомнила их последнюю встречу и то, как они гуляли по ночному городу, смеялись и разговаривали обо всем на свете. Их отношения казались ей искренними и наполненными зарождавшимся чувством. Теперь, зная правду, она осознала, что все было обманом, красивой иллюзией, которую он создал для нее, а она поверила.

– Дура… Круглая дура… Сколько еще тебя нужно предавать, чтобы ты, наконец, научилась не доверять.

Анна медленно шла по тротуару, погрузившись в свои мысли. Дождь все усиливался, но она не обращала на это внимания. Воспоминая, как Аксенов смотрел на неё, как его глаза светились теплом и заботой, она понимала, почему так постыдно ошиблась.

Внезапно Стерхова остановилась и взглянула на своё отражение в витрине магазина. Ее глаза, обычно живые и яркие, теперь были потухшими. Она припомнила, как на первой встрече в ресторане Татьяна рассказала о своём счастье, о доверии в отношениях, и с горечью осознала, что её собственное доверие было растоптано.

Почему Аксенов не сказал, что женат? Ведь если бы он был честен с самого начала, она не позволила бы себе увлечься так сильно. Тот факт, что его жена – сотрудница управления, усугубляло ситуацию. Анне предстояла совместная работа с ней в течение долгого времени, и никто не мог предсказать, как сложатся их дальнейшие отношения.

Вдыхая холодный воздух, Стерхова шагала и шагала вперед, пытаясь найти в себе силы забыться. Она убеждала себя, что жизнь продолжится, будут новые встречи и новые чувства. Дождь становился все сильнее, и Анна вызвала такси. Спустя полчаса она уже лежала в своей постели.

Тревожный звонок прозвучал в половине первого ночи, когда Анна уже спала. Схватив трубку и толком не разобравшись, кто звонит, она сказала:

– Слушаю.

– Аня… – в трубке прозвучал голос Аксенова. Его она узнала бы из тысячи голосов. – Прошу, выслушай меня.

– Не звони мне больше, – сказала Стерхова и добавила: – Никогда.

Глава 17

Два разных адреса

Приход Зварцевой застал Анну врасплох. К тому времени она еще не придумала, как реагировать на жену Аксенова.

Екатерина Максимовна, между тем, была настроена благодушно и, войдя в кабинет, поинтересовалась:

– А где же Игорь Петрович?

– Уехал в Стрельну, – сухо ответила Стерхова и протянула руку. – Вы что-то мне принесли?

– Ах да! – Екатерина Максимовна протянула ей свернутый листок. – Здесь номер телефона Анны Тубеншляк, актрисы из Ростова-на-Дону.

– Спасибо. – Стерхова опустила глаза и сосредоточилась на бумаге, давая понять, что Зварцевой пора уходить.

Екатерина Максимовна вышла из кабинета. Каким бы коротким ни был ее визит, он вызвал в Стерховой бурю переживаний.

– Надо работать, – сказала она себе и набрала номер Тубеншляк.

Ей ответил низкий, почти мужской голос:

– Слушаю вас внимательно.

– Вы – Анна Тубеншляк?

– Да, это я.

– Вас беспокоит старший следователь Анна Сергеевна Стерхова. Хотела бы задать вам несколько вопросов.

– Идите к черту! И больше не звоните, аферисты проклятые!

Сообразив, что на другом конце положили трубку, Стерхова набрала номер еще раз.

– Прошу выслушать меня до конца.

– А номер карты или пароль от личного кабинета не желаете? – ехидно спросил басовитый голос и сочно загоготал.

– Я действительно следователь, расследую дело о гибели актрисы Тепляковой. Помните такую?

– Помню… – От удивления Тубеншляк зашлась тяжелым кашлем заядлого курильщика.

– Если не ошибаюсь, вы исполняли в том спектакле роль Золушки? – продолжила Стерхова.

– Было дело, исполняла. Сколько лет прошло с тех пор. Не поздно ли спохватились?

– Позвольте задать вам несколько вопросов.

– Ладно, задавайте.

– В момент гибели Тепляковой вы находились на сцене и…

– Ждала, пока мужики затащат меня за кулисы.

– Вы сказали мужики, но ведь сначала за трос тянул лишь один рабочий?

– Потом прибежал второй. Мне сказали, отвалилось колесо, и я вместе с каретой могла шарахнуться на сцену.

– Кого еще вы видели за кулисами?

– Со стороны помрежа – никого, сидела спиной. С правой стороны – двоих рабочих и этого идиота Лаврентьева.

– Другие свидетели показали, что у портала, за первой кулисой стояла актриса Комогорова, – напомнила Стерхова.

– Может, и стояла, только я ее видеть не могла.

– Перейдем ко второму вопросу.

– Переходите. – Было слышно, как чиркнула спичка. После недолгой паузы Тубеншляк затянулась сигаретой.

– Можете подтвердить, что состояли с актером Лаврентьевым в романтических или в интимных отношениях?

– Ну, состояла. А что?

– В романтических или интимных? – уточнила Стерхова.

– Оба сразу.

– Как долго?

– Два или три сезона.

– Николай Петрович утверждает, что когда вас тянули за кулисы, он ждал вас для того, чтобы… – Стерхова запнулась, подбирая нужно слово, но Тубеншляк нашла его быстрее:

– Полапать! Это было в его репертуаре, затащить куда-нибудь в темный угол. Иногда дело доходило до секса.

– А что было в тот вечер после первого акта?

– До этого не дошло. Как только закрыли занавес, все узнали, что Теплякова упала в открытый люк, и начались разборки.

– Теплякову в театре не любили? Были у нее враги?

– Хммм… – хвыкнула Тубеншляк. – Для того, чтобы иметь врагов, надо хоть как-то проявляться.

– А Теплякова, стало быть, не проявлялась?

– Она была, как серая мышь. Ни с кем не вступала в отношения, не конфликтовала, и это при таком-то таланте.

– Я слышала, что в творчестве Теплякова была резка и непримирима.

– Но так то ж на сцене. А в жизни – серая мышь.

– Лаврентьев испытывал к Тепляковой интерес? Ухаживал за ней?

– Даже если бы ухаживал, Тамила Васильевна никогда бы на него не клюнула. Да я и сама с ним вскоре порвала.

– Из-за чего?

– Он был самовлюбленным болваном. – Тубеншляк сипло кашлянула. – Хотя, может, и зря. Кто же знал, что этот дурак получит народного.

– Итак, вы подтверждаете факт любовных отношений с Лаврентьевым и то, что за кулисами в конце первого акта он ждал вас, чтобы уединиться? – подытожила Стерхова.

– Подтверждаю.

– Еще что-нибудь можете рассказать?

– О том вечере, о спектакле или о гибели Тепляковой? – деловито осведомилась Тубеншляк.

– Меня интересует все, что касается этого дела.

– Помнится, я хотела в туалет, когда сидела в карете. И пока Лаврентьев разговаривал, по-быстрому сбегала.

Выдержав приличную паузу, Стерхова недоуменно спросила:

– Разговаривал? С кем?

– Кажется, с мужиком, я видела его рукав и плечо. Он стоял возле Лаврентьева, вплотную к кулисе. Ну а когда вернулась из туалета, его уже не было.

– Как же так… – растерялась Анна. – Никто из свидетелей не упоминал об этом человеке. Его видели только вы.

– Мне нет до этого дела, – сказала Тубеншляк и добавила: – Я видела его. Это точно.

На этом их разговор закончился, и Анна тут же набрала номер директрисы театра.

– Гликерия Львовна, здравствуйте, это Стерхова. Скажите, когда артист Лаврентьев будет играть? В какой день?

– В ближайшую неделю вы его не найдете. Он заболел, и мы ставим замены.

– С ним что-то серьезное?

– Точно не знаю. Но если отказался играть, значит, серьезно.

– Можете дать его домашний адрес?

– Вообще-то мы никому не даем адреса артистов, но вы же – другое дело. Записывайте!

Спустя пять минут Анна Стерхова мчалась на машине в сторону бульвара Новаторов, где проживал Лаврентьев. Несколько раз в дороге она пыталась дозвониться до него, но он не отвечал. Дверь ей тоже не открыли, и, судя по мертвой тишине, в квартире не было ни души.

Вернувшись в машину, Анна какое-то время сидела за рулем, бездумно уставившись на коричневую дверь подъезда. В этот момент ее телефон зазвонил, и на экране высветилось имя Аксенова. Сначала решила не отвечать, но потом все же взяла трубку.

– Послушай! – Голос Дениса звучал взволнованно. – Это была нелепая случайность! Мы взрослые люди. Я могу все объяснить!

– Больше… мне… не звони, – раздельно проговорила Анна и дала отбой.

Второй звонок прозвучал через несколько секунд, и это снова был Аксенов.

– Аня! Не будь идиоткой! – взорвался он. – Выслушай меня!

– Мне это уже неинтересно, – сказала Анна.

– Екатерина и я… – начал Денис, но Стерхова отключилась.

С минуту посидев в тишине, она решила ехать в театр, чтобы разузнать, куда мог деться Лаврентьев.

Всю дорогу, а это с учетом пробок без малого сорок минут, она думала про Аксенова. Что-то болезненное и писклявое внутри нее тихо нашептывало: позвони ему, выслушай, вдруг все не так плохо, как показалось. Но привычная выдержка и дурацкое правило не менять решений удерживали Анну от проявления слабости.

«Что сделано, то сделано. Сам виноват. Обратной дороги нет», – говорила она себе.

Да и что это за потеря? Все закончилось, не начавшись. Конечно, ей было больно, и боль быстро не пройдет. Но, если бы она увязла в этих отношениях по самые уши – тогда была бы беда.

Добравшись до театра, Стерхова сразу направилась в костюмерный цех, чтобы получить от Кочетковой полезную информацию. Она застала костюмершу в хранилище, где та перебирала костюмы.

– Мария Егоровна! Мне необходимо узнать, где Лаврентьев!

Старуха мимоходом обняла Анну и пробормотала:

– Кто ж его знает…

– Есть у него друзья?

– У Сан Саныча спроси, они вечно любезничают. Оба рыбаки, про блесны и удочки рассуждают.

– Где он сейчас?

– Где-же еще… У себя, в бутафорской. – Мария Егоровна потянулась, чтобы повесить костюмы на перекладину. Анна подхватила их и помогла крючкам от вешалок зацепиться, после чего вышла в коридор и двинулась в бутафорскую.

Сан Саныч сидел за своим рабочим столом, похожим на видавший виды верстак, и красил в синий цвет небольшую болванку размером с голову. Увидев Анну, он отложил кисть, поднялся и тщательно вытер ветошкой руки.

– Ну иди сюда, оладушка. Хоть обниму тебя.

Стерхова привычно прильнула к нему и тут же отступила.

– Я к вам по делу. Говорят, вы с Лаврентьевым в дружеских отношениях. Знаете, где он сейчас?

– Официально – на больничном. Неофициально, между нами, в Карелии на лесных озерах.

– Что он там делает? – разочарованно спросила Стерхова.

– Рыбу ловит. Я сам ему жерлицы, блесны и мормышки готовил.

– Из-за рыбалки он отказался играть в спектаклях? Я слышала, что для актеров это святое.

– Не в его возрасте. Петрович, конечно, хорохорится, но отдыхать тоже надо – сердчишко пошаливает.

– С ним можно связаться по телефону?

– Не получится. На озерах в Карелии связи нет. Жди, покуда вернется.

– Как некстати! – сказала Стерхова.

Сан Саныч по-доброму улыбнулся.

– Погоди-ка, сейчас я тебе подниму настроение. – Он откинул крышку фанерного сундука и достал оттуда виноградную гроздь из резиновой смолы. – Помню-помню, как в детстве ты отщипывала от нее нижние ягодки.

– И пробовала их на вкус, – улыбнулась Анна. – Не верила, что они ненастоящие.

– И это еще не все. – Старик достал из сундука картонную корону, обклеенную золотой фольгой и фальшивыми драгоценными камнями. – Помнишь такую?

– Еще бы не помнить. Она по ночам мне снилась. Корона принцессы из сказки «Двенадцать месяцев».

– Дарю тебе ее, оладушка. Владей. – Сан Саныч надел на ее голову корону и расстроенно крякнул. – Эх, мала стала. А когда-то была впору.

– Спасибо, Сан Саныч! – Анна обняла старика.

От удовольствия и, главное, от ее реакции он разволновался, его лицо порозовело. Стерхова вспомнила, что во времена ее детства он как-то рассказывал о пожаре, в котором чуть не сгорел. На лице Сан Саныча остались шрамы и ожоги, которые особенно проявлялись, когда он волновался или сердился.

– Значит, нужно подождать. – Она повторила его слова про Лаврентьева.

– Жди, милая, жди. Скоро вернется, тогда и поговорите, – миролюбиво сказал Сан Саныч.

В этот момент дверь бутафорской распахнулась и на пороге появился машинист сцены Гончаренко. Заметив Анну, он выпалил:

– Вот вы где! Можем поговорить?

– Идемте! – Она вышла из бутафорской и зашагала по коридору в сторону сцены. Там, чуть-чуть не дойдя до кулис, остановилась:

– Что случилось?

Гончаренко сдвинул кепку на лоб и почесал в затылке.

– Вспомнил одну заковыку. Не знаю, стоит ли говорить.

– Говорите, а я сама разберусь.

– В тот вечер, когда подносил сумки Тепляковой. Помните, я рассказывал?

– Конечно, помню. И что?

– Она попросила, и я думал, что продукты. В те времена все запасались. Что где ухватят, волокут сначала в театр, а потом домой. С продуктами было туго.

– Так в чем же вопрос? Что было в сумках Тепляковой?

– Точно не продукты.

– А что?

– Одна была застегнута, что в ней, я не видел.

– Их было две, насколько я понимаю.

– Во второй лежал свернутый кусок декорации. Я сразу понял это по изнанке и по запаху.

– Кусок?

– Ну да. Вся бы в сумку не влезла. Но кусок довольно приличный.

– И вы отнесли сумки Тепляковой до ее дома? – спросила Стерхова.

– Тогда я так и подумал.

– Ага… – Она помолчала и задала уточняющий вопрос: – А на самом деле?

– Куда-то в другое место.

– Она сама вам это сказала?

– Я у нее не спрашивал.

– Тогда откуда вам это стало известно?

– Чуть позже я узнал, что Теплякова живет на Васильевском острове.

– А вы подносили сумки… – Стерхова многозначительно замолчала.

– В Столярный переулок.

– Дом и квартиру запомнили?

Гончаренко развел руками:

– Расстались в подворотне. Теплякова сказала, что сама донесет до места.

– Ах, как жаль… – Анна взглянула на него с надеждой. – Дом хотя бы помните?

– Следующий после дома Раскольникова, через дорогу.

– Я не так хорошо знаю Питер. Сможете показать?

– Сейчас? – Гончаренко испуганно огляделся. – Я на работе.

– С директором я договорюсь. – Она достала из сумочки ключи и, побренчав ими, сказала: – Я на машине, сразу же привезу вас обратно.

Как и обещала, Стерхова договорилась с Красноперовой, и они с Гончаренко немедленно отбыли на машине.

Столярный переулок – недлинная, неширокая улица со старинными зданиями, не предлагала парковок, поэтому автомобиль Анна припарковала с нарушением, уповая на случай. На искомом доме висела табличка «7». Гончаренко уверенно подошел к зарешеченной подворотне и указал на нее:

– Здесь мы с Тепляковой расстались.

– Видели, куда она отправилась дальше?

– Нет. Я сразу же ушел.

– Ах, как жаль, – повторила Анна и сквозь решетку оглядела подворотню. – Придется приехать сюда еще раз.

Глава 18

Встреча с прошлым

Телефонный звонок, который Анна услышала из душа, мог бы ее обрадовать, но в создавшихся обстоятельствах произвел обратный эффект. Прошлепав босыми, мокрыми ногами до спальни, она взяла трубку и услышала голос Татьяны.

– Стоишь или сидишь? – поинтересовалась она.

– Обтекаю, – ответила Стерхова.

– Спешу тебя обрадовать, дорогая. Все оказалось не так плохо, как выглядело вчера.

– Расшифруй.

– Аксенов и его жена разъехались два года назад и сейчас находятся в бракоразводном процессе.

– Повтори…

– Они разводятся! Твой Аксенов свободен!

Немного помолчав, Анна задала вопрос, который на первый взгляд был логичным:

– Тогда почему эти двое явились в ресторан вместе, да еще под руку?

– Людям не нравится, когда посторонние обсуждают их личную жизнь. Короче, они блюдут реноме.

– Как глупо…

– В конце концов, разойтись можно по-хорошему, оставаясь друзьями. И это, кстати, говорит в пользу твоего Аксенова. Значит, не сволочь.

– Понятно…

– Не чувствую радости в голосе, – заметила Татьяна.

– Чему же тут радоваться? Люди разводятся, а у них двое детей. Повода нет.

– Слушаю тебя и диву даюсь! Ты собираешься выйти замуж или так и будешь куковать бобылихой?

– Бобылихой мне уже не стать, я была замужем.

– А дети? Их надо заводить?

– Надо, – согласилась Анна. – Только не от кого попало.

– Аксенов не кто попало, – возразила Татьяна. – Знаешь, сколько хорошего мне про него наговорили. Талантливый адвокат, умница, настоящий эстет.

– Я это знаю.

– Так чего же ты? Звони ему?

– Нет, не буду. – Словно приводя себя в чувство, Стерхова помотала головой и, чтобы закончить ненужные объяснения, сказала: – Я замерзла, стою в комнате после душа мокрая.

– Ну как знаешь, – вспылила Куркина. – Я сделала, что должна. Дальше решай сама.

Натянув махровый халат, Анна скрутила на голове чалму из полотенца и села на стул у окна. Конечно, в этот момент она винила себя за излишнюю бескомпромиссность и вспоминала последний телефонный разговор с Аксеновым, когда гнев и разочарование взяли над ней верх. Теперь, зная всю правду, Анна чувствовала горькое сожаление. Денис Аксенов не обманывал – он действительно разводился, и его молчание было попыткой защитить их обоих от ненужной боли и неопределенности.

Стерхова смотрела на телефон, решая, звонить ему или нет. Ее одолевали противоречивые чувства: желание все исправить и сомнения в том, хватит ли у нее сил восстановить отношения.

Телефон оставался лежать на подоконнике, ожидая решающего шага, но Анна не смогла заставить себя позвонить. Подводя черту, она глубоко вздохнула, осознавая, что упустила свой шанс на счастье.

Грустное настроение заставило Стерхову взяться за дело, которое планировала с первого дня пребывания в Питере. Она принесла из соседней комнаты альбом с фотографиями и резную шкатулку. Усевшись за стол, высыпала содержимое на бархатную скатерть и начала разбирать.

Сначала Анна взялась за документы, среди которых было пожелтевшее свидетельство о рождении тетушки Руфи, свидетельство о смерти ее мужа, Юрия Серова, почетная грамота победителя социалистического соревнования с именем тетушки и небольшая пачка открыток с разными именами отправителей.

Среди прочего Стерхова нашла записную книжку и сразу перелистала. Более всего Анну интересовала фамилия Дубасов, и она обнаружила ее на странице «Д». Она вся была исписана датами и полученными от него суммами денег в рублях. Последняя сумма, записанная около года назад, составляла чуть меньше миллиона рублей, что несколько огорошило. Стало ясно: в записной книжке скрыт секрет безбедной жизни тетушки Руфи. Но происхождение денег пока было неизвестно.

Еще в шкатулке лежал старинный флакон от духов, позолоченная пудреница, сетчатые перчатки и крафтовый пакет, заклеенный скотчем. На его коричневой поверхности было написано тетушкиным почерком; «Моей племяннице Анне».

Она распечатала пакет и высыпала все, что в нем было, на скатерть. В течение следующей минуты она, застыв, смотрела перед собой. Потом, восстановив дыхание, протянула руку и взяла первый попавшийся предмет. Это была старинная золотая брошь с большим изумрудом, окаймленным бриллиантами. Следующим стал широкий браслет из черненого серебра. Еще – несколько золотых цепочек с подвесками из драгоценных камней, рубиновое ожерелье и несколько пар серег. Всего – восемнадцать предметов.

В завещании о драгоценностях не было ни слова, оставалось только догадываться, почему. Вариантов было немного: тетушка Руфь боялась огласки. Текст завещания видели сотрудники адвокатской конторы, и они могли распорядиться этим знанием, как угодно. Или же драгоценности были приобретены преступным путем, что подразумевало их тайный статус.

Стерхова сложила в шкатулку все, что в ней хранилось, и только записную книжку положила в свою сумочку.

Несмотря на потрясение, которое она испытала при виде драгоценностей, Анна дала себе установку сейчас же пересмотреть фотографии в альбоме.

Картонные страницы листались медленно. Анна всматриваясь в каждое изображение, стараясь не пропустить что-то важное. Нашла свои детские снимки, фотографии юной тетушки с молодым человеком, скорее всего, ее мужем. Но, чем дальше Стерхова переворачивала страницы, тем меньше было фотографий, и тетушка становилась все старше. Вот она у фонтана в Петродворце, вот – на ажурном мостике канала, вот вместе с Марией Егоровной в костюмерном цехе.

Почувствовав угрызение совести, Анна констатировала: ее собственных взрослых фотографий в альбоме не было. Она слишком редко навещала свою тетушку, и тут уж ничего не исправить.

Перевернув очередную страницу, Стерхова замерла. Перед ней был крупный, хорошего качества снимок с двумя женщинами, сидящими на ступенях крыльца дощатого дома. Одной из них была тетушка Руфь, другой – Теплякова. Но ее внимание привлекло другое – обе женщины были в одинаковых туфлях с перламутровыми пряжками. Такие же стояли в шкафу у тетушки и точно такие были у «скрытой матери» на фотографии № 13.

Ощущение, которое испытала Стерхова, было сродни удару обухом по голове. Не пытаясь вникать в открывшийся факт, она вытащила фотографию из альбома и взглянула на ее оборот. Там было написано: «Комарово, июль 1988 года».

Захлопнув альбом, Анна сунула фотографию в сумочку и стала собираться на работу. Одевшись и уже подойдя к двери, она резко передумала ехать в управление и решила отправиться в театр. Сонмище вопросов рвали ее разум и требовали внятных объяснений.

Выбывши в театр, Стерхова, как всегда, направилась в костюмерный цех. И, как только вошла туда, положила перед Кочетковой найденный снимок.

Мария Егоровна схватилась за щеку и умильно закивала.

– Какая хорошая фотография! Тамилочка просто прелесть, и Руфь еще молодая. Это, наверное, в Комарово на даче Руфи. Помнится, перед своей гибелью Тамила ушла от своей матери и какое-то время жила там. Говорили, что мамаша у нее была настоящей ведьмой.

– А вы говорили, что Тамила ни с кем в театре не дружила, – напомнила Анна.

– Не дружила, все так и есть. Но твоя тетка обшивала ее. На том они и сошлись.

– Посмотрите на их ноги, – сказала Анна.

– А что? Ноги как ноги.

– У них одинаковые туфли. Не находите это странным?

Кочеткова встала со стула, прошла к обувным полкам и, вернувшись, поставила на стол такую же пару туфель.

Стерхова застыла от удивления.

– Откуда это у вас?

– Собственность театра, как и все, что здесь есть, – глубокомысленно изрекла Мария Егоровна.

– Я понимаю. Но они же точно такие!

– Эх-е-хе… Откуда тебе знать, девочка. В те времена мы все ходили в одинаковых. Что выкинут в магазине, то и носили. Что касается этих туфель, нам их принесла спекулянтка, сразу несколько пар. Одну купила Руфь Адамовна, другую – Теплякова. Еще две пары забрали девочки из постижерного цеха. Эту пару купили в костюмерную. – Кочеткова с грустью кивнула на туфли, стоящие на столе. – Моего размера не нашлось, я сильно переживала.

– Больше тридцати лет прошло с тех пор, и вы помните? – удивилась Анна.

– Это вы, молодые, избалованные. А мы красивых туфель сроду не видели. Как не запомнить?

Вот таким, неожиданно простым способом к Стерховой пришел ответ на вопрос, который ставил ее в тупик.

В расстроенных чувствах и полном смятении она приехала в управление. Поднявшись по лестнице и шагая по коридору, Анна думала о том, куда ее вывезет эта кривая.

– То густо, то пусто… – пробормотав себе под нос, она открыла дверь и шагнула в свой кабинет.

Первое, что увидела – хохочущую Зварцеву. Напротив нее, через стол сидел раскрасневшийся Семенов, и, судя по всему, он был в ударе.

Заметив Стерхову, они вдруг притихли, и Зварцева поспешила уйти.

Анна дала Семенову время, чтобы прийти в себя. Внутреннее чувство подсказывало: между этими двумя что-то происходит. Семенов сильно изменился, таким она его никогда не знала.

– Игорь Петрович, что с опознанием Марии Леонтьевой?

Игорь Петрович заметно посерьезнел и, напустив на себя строгий вид, ответил:

– Я съездил в Стрельну. – Он вытащил из папки бумагу. – Леонтьева Мария двадцати лет, студентка пединститута. Рост сто шестьдесят пять сантиметров, худощавого телосложения. Волосы темно-русые, глаза серо-голубые. Ушла из дома в шесть часов вечера третьего октября восемьдесят седьмого года и пропала. Особые приметы – шрам на лбу, рассекающий левую бровь.

– Вы никогда не изменяете себе, – пробормотала Анна. – Меня просто поражает ваша дотошность.

– Так вот. – Он продемонстрировал документ. – Юлиана Леонтьева опознала в девушке с фотографии № 11 свою сестру Марию Леонтьеву.

– Хотя бы с этим определились. – Стерхова устало села в свое кресло. – У меня тоже есть кое-какие подвижки.

– Например? – полюбопытствовал Семенов.

– Образовался подходящий подозреваемый. – Она достала телефон и, найдя в списке номер Дубасова, нажала кнопку вызова.

– Ефрем Петрович? Здравствуйте, это Стерхова.

– Приветствую вас. По какому вопросу звоните? – В голосе Дубасова послышался страх.

– Завтра в девять утра жду вас в Следственном управлении, пропуск будет ждать вас на посту. Кабинет четыреста восемнадцать. Записывайте адрес…

– Зачем? – тихо произнес Ефрем Петрович.

– Что?

– Зачем я вам нужен?

– Для дачи показаний под протокол.

Глава 19

Сатисфакция

В девять часов утра Стерхова стояла у окна в своем кабинете и смотрела на улицу. Деревья вдоль тротуаров стояли в ярких, опадающих нарядах. Желтые и красные листья кружились в воздухе, словно не желая падать на мокрую мостовую.

Вздохнув, Анна ощутила легкую грусть. Осень в городе всегда вызывала в ней особое чувство – смесь ностальгии и надежды на что-то новое.

Укрытые зонтами прохожие шли по своим делам, автомобили двигались в медленном потоке, витрины магазинов отражали хмурое небо. В уныло бредущем человеке Стерхова безошибочно узнала Дубасова и в ожидании села за свой стол.

Время шло, но тот не приходил. В четверть десятого в дверь наконец постучали.

– Войдите! – сказала Анна и, увидев коллекционера, сказала: – Думала, не дождусь. Присаживайтесь.

Дубасов сел на краешек стула с таким видом, будто не планировал надолго задерживаться.

Глядя ему в лицо, Стерхова демонстративно вынула из ящика бланк протокола и положила его на стол перед собой.

Ефрем Петрович съжился и сел на стул основательно, придвинувшись к спинке.

– Признаюсь, вы меня напугали.

– Чем же?

– Своим вчерашним звонком.

Она взяла ручку и начала заполнять шапку протокола, время от времени задавая вопросы о личных данных Дубасова.

– Теперь перейдем к главному, – наконец объявила Стерхова. – Зачем вы приходили ко мне?

– В первый раз или во второй? – угодливо поинтересовался Ефрем Петрович.

– Оба раза.

– Хотел приобрести коллекцию театральных костюмов Руфи Адамовны.

– Ну, предположим, в первый раз так и было. Здесь я вам верю. А во второй?

– Узнать, что от нее осталось.

– А здесь позвольте вам не поверить, – заметила Анна.

– Это почему же? – В его голосе послышалось возмущение.

– За два дня до этого вы навестили Богомолову и узнали, что она забрала всю коллекцию. Разве не так?

Дубасов сник и опустил голову.

– У вас была другая причина, не правда ли? – продолжила Стерхова и положила перед ним записную книжку, открытую на букве «Д». – Как вы объясните эти записи Руфи Адамовны?

– Впервые их вижу.

– Ага… Тогда я официально вам сообщаю, что вы подозреваетесь в убийстве актрисы Тепляковой.

И тут Дубасов словно осатанел, вскочил на ноги и забегал по кабинету.

– Я ничего такого не делал! Я ни при чем! Это недоразумение!

– Сядьте на место, – Сказала Анна и положила на стол фотографию, где он стоит за кулисами рядом с ее тетушкой. – Зачем вы приходили в театр в день гибели Тепляковой? Что вы делали за кулисами?

Взглянув на фотографию, Ефрем Петрович сел на место.

– Когда это было?

– Второго января восемьдесят девятого года.

– Да вы смеетесь! Как я могу помнить?

– Знали Теплякову?

– Ее знали все театралы города.

– Лично были с ней знакомы?

– Не довелось.

– Так что вы делали за кулисами в день ее гибели?

Мучительно сморщившись, Дубасов выдавил:

– Причина могла быть только одна – я пришел, чтобы отдать деньги вашей тетушке. Как правило, я забегал к ней только за этим и всего на несколько минут.

Стерхова придвинула к нему записную книжку.

– Объясните происхождение этих денег.

– Видите ли… Нас с вашей тетушкой связывали не только театральные костюмы…

– Конкретнее!

– Я сбывал для нее старинную ювелирку.

– Откуда у Руфи Адамовны взялись ювелирные украшения на продажу? – Стерхова записала несколько строк в протокол, дав ему время подумать.

– По словам вашей тетушки, драгоценности достались ей от родителей мужа. Его отец был из богатой семьи. – Дубасов вытащил из внутреннего кармана пиджака пачку бумаг. – Знал, что разговор коснется именно этой темы. Расписки в получении денег я сохранил.

– Чьи расписки? – спросила Стерхова.

– Руфь Адамовна всегда писала расписки за каждую полученную сумму. – Он ткнул пальцем в фотографию: – Напомните, когда это было?

– Второго января тысяча девятьсот восемьдесят девятого года.

– А теперь давайте посмотрим. – Он придвинул к себе записную книжку и повел волосатым пальцем по строчкам. – Вот, пожалуйста! Второго января восемьдесят девятого года она получила от меня пятьсот рублей.

Анна заглянула в записи и удивленно сказала:

– Так…

Дубасов тем временем рылся в своих бумагах.

– А вот расписочка за эту дату на ту же сумму с подписью вашей тетушки!

– Значит, вы приходили ко мне с тем, чтобы продолжить сотрудничество? – догадалась Анна.

– Вы очень прозорливы… – Дубасов скромно опустил глаза. – Я предполагал, что Руфь Адамовна оставила вам в наследство какие-то украшения. За две недели до смерти она попросила меня продать брошь с изумрудным кабошоном в окружении бриллиантов. Ничто не предвещало несчастья, я нашел покупателя, но ваша дорогая тетушка скончалась. А покупатель ждет до сих пор. Вот я и отправился к вам.

– Почему не сказали правду? Почему стали врать?

– Узнал, что вы следователь. Испугался. Проявил малодушие.

Стерхова записала несколько строк и придвинула ему протокол:

– Распишитесь и можете быть свободны.

Дубасов расписался и с видимым облегчением вышел из кабинета. Проводив его взглядом и дождавшись, когда закроется дверь, Анна порвала протокол и бросила обрывки в корзину.

Как бы ни было горько, оставалось только одно: признать, что перспективный подозреваемый испарился.

Но небеса уже внимали ее молитвам – через несколько минут позвонила Красноперова.

– Анна Сергеевна, послушайте. У меня для вас информация. Вы как-то спрашивали про архивы. Так вот, вчера кладовщица обнаружила в подвале завал из старых конторских книг. Сначала я приказала все выбросить, но вспомнила, что вы этим интересовались, и решила сначала показать их вам.

– Благодарю вас! Правильно сделали. – Взглянув на вошедшего Семенова, Анна пообещала: – Через полчаса мы с моим сотрудником будем у вас.

Начав снимать пальто, Игорь Петрович замер, потом, натянув его снова, стал застегивать пуговицы.

– Куда поедем?

– В театр, – ответила Стерхова.

– Зачем?

– Предстоит поработать с документами.

– Бухгалтерский учет?

– Скорее, конторские книги, не подлежащие архивированию.

– Задачу поставите на месте?

– Как только определимся. Шансов мало, но, может быть, нам повезет.

С кладовщицей тетей Раей Стерхова и Семенов встретились в кабинете директора. Она проводила их в подвал, где в небольшом закутке были свалены старые конторские книги.

– Ну, вот. – Тетя Рая описала рукой дугу. – Смотрите. Если что-нибудь нужно, забирайте. Все равно – на выброс.

Анна огляделась и вынесла резюме:

– Сюда нужно поставить стол со стулом и организовать дополнительное освещение.

– Сейчас скажу, чтобы сделали: – пообещала кладовщица и направилась к лестнице.

– У вас будет две задачи, Игорь Петрович, – сказала Стерхова. – Первая: найти журнал выдачи костюмов в аренду за восемьдесят восьмой год.

– Что в нем искать?

– Розовое бальное платье. Вероятное время выдачи – ноябрь.

– Ориентировка расплывчатая.

– Чуть позже сброшу эсэмэской его инвентарный номер. Так будет проще.

– Конкретно какие данные смотреть?

– Дату выдачи, дату возврата, имя арендатора.

– А если не найду?

– Скорее всего, так и будет.

– Какая вторая задача?

– Эта – посложнее. Необходимо найти журнал регистрации списаний постановочных средств. Там должен быть отдельный перечень по костюмам. Ищите то же самое платье. Нужна дата снятия с баланса, то есть списания.

– А если не найду?

– Значит, не повезло.

Семенов поворошил кучу конторских книг и удрученно заметил:

– Работы здесь много.

Поднявшись по лестнице, Стерхова вышла на улицу и позвонила Богомоловой:

– Светлана Михайловна, нужна ваша помощь.

– Слушаю вас.

– Помните розовое платье из «Бесприданницы»?

– Как же не помнить.

– Нужен его инвентарный номер. Он сохранился? – спросила Анна.

– Конечно. Сохранять аутентичность экспонатов наша первейшая задача. Подождите, не вешайте трубку. – Послышались шаги, и через минуту Богомолова снова заговорила: – Записывайте. ПД, тире, восемьдесят семь шестьсот девяносто восемь.

– Спасибо!

– Да что вы! – воскликнула Светлана Михайловна. – Это мы должны вас благодарить!

Закончив разговор, Стерхова тут же отправила инвентарный номер эсэмэской Семенову.

По дороге в управление, буквально на полпути, ей позвонил Штурм и сообщил, что напечатал фотографии с негативов.

– Как вам их передать?

– Сможете подъехать к управлению? – спросила Анна. – Минут через двадцать.

– Хорошо, – согласился Штурм. – Встретимся там.

Когда она приехала к управлению, Илья уже был на месте. Анна пересела в его машину и, получив конверт с фотографиями, предупредила:

– Есть еще одно дело. – Достав из сумочки фотографию с тетушкой Руфью и Тепляковой, она отдала ее Штурму. – Что скажете?

Он внимательно изучил изображение и через минуту резюмировал:

– Качественный снимок. Хорошая композиция, дорогой объектив и бумага… – Он посмотрел на оборот. – Бумага марки ORW, производства ГДР. Если помните, на такой же бумаге напечатали фотографию с мертвой девушкой. Из чего делаю вывод: обе фотографии делал один и тот же человек, профессиональный фотограф. Это неточно, но вероятность очень высокая.

Спрятав фотографию в сумочку, Стерхова улыбнулась.

– Я должна вас как-то отблагодарить.

– Только не мороженым, – предупредил ее Штурм. – Я уже не ребенок. В прошлый раз, когда вы предложили отвести меня в кафе, я обиделся.

– Я не собиралась вас обижать.

– Тогда предлагаю сатисфакцию.

– Как мудрено…

– Давайте куда-нибудь сходим.

– Куда? – спросила Анна.

– В кино, в театр, в Эрмитаж. Да куда угодно.

– Я подумаю и перезвоню. Идет?

– Буду ждать вашего звонка. – Штурм любезно открыл ей дверцу и, как только Стерхова вышла из машины, сразу уехал.

Остаток дня прошел бестолково и не принес особенной пользы: Стерхову пригласил к себе начальник питерского управления полковник Белоцерковский.

Это был мужчина лет шестидесяти с густыми, коротко стриженными седыми волосами. Его лицо, загорелое и суровое, украшали глубокие морщины – свидетели трудной работы и непростых испытаний.

Густые, лохматые брови придавали взгляду Белоцерковского особую выразительность, стальные серо-голубые глаза были похожи на два ледяных озера. В его манере держаться ощущались хорошая выучка и уверенность.

Полковник был одет в идеально выглаженный китель, на котором поблескивали орденские планки. Широкие плечи и осанка выдавали в нём человека, привыкшего к физическим нагрузкам и правильному образу жизни.

Он встретил Анну в приемной и любезно пригласил к себе. Кабинет полковника был обставлен строго и функционально: простой деревянный стол, на котором лежали аккуратные стопки папок, несколько стульев и шкафы с деловыми бумагами. На стенах висели благодарственные грамоты, свидетельствующие о его многочисленных заслугах.

– Садитесь, товарищ Стерхова, – сказал он глубоким, спокойным голосом и указал на стул перед своим столом. – Меня зовут Григорий Иванович.

– Анна Сергеевна, – представилась она.

– Знаю-знаю, – улыбнулся Белоцерковский. – Много о вас наслышан. У вас редкий по нынешним временам талант. Так сказать – следователь от бога.

Стерхова опустила голову и неожиданно покраснела.

– Вот уж не ожидала.

– Не нужно скромничать. Если заслужили, гордитесь. – Сменив дружеский тон на официальный, полковник продолжил: – Хотелось бы знать о результатах вашего расследования.

– Я попросила доложить об этом капитана Семенова.

– Он был у меня. Семенов – толковый офицер, но мне бы хотелось послушать вас.

Стерхова рассказала о ходе дела в общих чертах, предполагая, что мелкие детали вряд ли интересны Белоцерковскому. Но, как выяснилось, он был информирован лучше, чем она предполагала.

– Считаете, что были другие жертвы? – спросил полковник.

– Не меньше тринадцати. – ответила Анна.

– И здесь вы правы. Будем готовы к худшему. Каков временной период действий преступника?

– Начало отследить не удалось, последняя известная нам фотография сделана в ноябре восемьдесят восьмого года.

Григорий Иванович достал пачку сигарет и протянул Анне:

– Курите?

– Нет, не курю, – ответила Стерхова.

– Я тоже не курю. Полгода, как бросил. – Он вытащил из пачки сигарету, размял ее пальцами, понюхал и положил в пачку. – В конце восьмидесятых я был оперативником. Помню те времена, особенно начало девяностых. Дважды попадал в переделки, имел ранения, но в памяти застряло совсем другое.

– Как любопытно… – Анна с интересом слушала полковника.

– Как раз в это время посыпались заявления о пропавших девушках и, как вы понимаете, обрушили всю статистику. Из Москвы приехала комиссия.

– И чем закончилось дело?

– Кого-то уволили, кого-то понизили в должности.

– Я о результатах расследования.

– Возникали предположения, что в городе орудует маньяк, но не было доказательств. Кое-какие зацепки появлялись время от времени, но ни к чему не привели.

– Какие, например? – Стерхова заранее извинилась: – Если, конечно, помните.

– Я же сказал, что был всего лишь оперативником. Однажды искали некую молодую женщину, шли по следу, не спали несколько суток. В результате оказалось, что она познакомилась с мужиком и уехала с ним на дачу. Вы бы видели, что с ним было, когда его уложили на пол под дулом автомата!

– Знакомая ситуация.

– Потом дело заглохло и к середине девяностых сошло на нет. Статистика успокоилась.

– Ее намеренно успокоили или она сама? – ухмыльнулась Анна.

– Я же говорю – дело сошло на нет, – сказал Белоцерковский. – Лейтенант Зварцева справляется? Дополнительная помощь не нужна?

– Нам хватит Зварцевой, – ответилаСтерхова.

Полковник встал и протянул ей руку.

– Желаю удачи, Анна Сергеевна. Если что – обращайтесь.

О пакете с фотографиями, полученными от Штурма, Стерхова вспомнила, когда уселась в машину, чтобы в конце рабочего дня поехать домой. Он так и остался лежать на ее столе. Но сил вернуться за ним уже не было.

Глава 20

Призрак

Собираясь на работу утром следующего дня, Стерхова почувствовала легкое беспокойство. Словно ожидая чего-то, она была немного рассеяна и, выходя из квартиры, вернулась, чтобы взять с собой зонтик. Но при этом не забыла взглянуть на себя в зеркало.

Семенова в кабинете еще не было. Конверт из коричневой крафтовой бумаги лежал на столе, там, где его оставила Анна. Сняв пальто, она сразу же уселась за стол и вынула из пакета фотографии. Первое, что сделала Стерхова – разложила их по всей поверхности столешницы и выбрала те, что еще не видела. Далее последовал еще более тщательный отбор, в результате которого осталось две фотографии, которые привлекли ее внимание.

Среди них была одна, снятая из-за кулис с той стороны, где находился пульт помощника режиссера и тот самый электрощит. Фотограф снял сцену, на которой стояли Теплякова в костюме феи-крестной и Золушка – ее играла Анна Тубеншляк. С высокой долей вероятности можно было предположить, что это тот момент преображения Золушки перед тем, как она села в карету (та стояла чуть позади). До момента падения Тепляковой в люк-провал оставалось несколько минут.

Вторая фотография снималась с другой стороны сцены, оттуда, где стоял Лаврентьев. При первом же взгляде, брошенном на нее, Стерхова поняла – это именно тот момент, когда Теплякова скрылась в облаке дыма и, возможно, уже упала в люк.

– Что же выходит… – Анна подняла глаза и на мгновенье застыла. – Все это время фотограф был за кулисами, но о нем не сказал ни один свидетель, и в протоколах о нем ни слова. Такого не может быть!

Стерхова стремительно поднялась со стула и бросилась к сейфу. Забрав из него папку с материалами следствия, она стала перечитывать документы.

Два часа упорного труда не дали никаких результатов. В деле не было ни одного упоминания о том, что во время гибели Тепляковой за кулисами находился фотограф.

Стерхова должна была хоть как-то обосновать этот факт или объяснить, почему так случилось. Набросав в уме возможные варианты, она структурировала их и выделила основные моменты.

Возможно, фотограф умел быть незаметным, быстро перемещался, снимая, появлялся то там, то здесь, нигде не задерживаясь надолго. Таким образом, на него никто не обращал внимания и, уж, конечно, не мог вспомнить, где именно он находился в тот или другой момент. Он словно призрак, который был везде и одновременно нигде, существовал вне времени и пространства.

Существовал еще один вариант, который не нравился Стерховой больше других – намеренные действия следователя по игнорированию фактов, которые не вписались в рабочую версию.

Теперь, спустя тридцать лет, в деле возникла версия, которую нельзя игнорировать. Если сложить разрозненные факты воедино, получалось, что один и тот же фотограф убивал и делал фотографии в стиле «post mortem», не только снял Теплякову и тетушку Руфь в Комарово, но и спектакль, во время которого погибла актриса. Перемещаясь за сценой, он присутствовал в ключевых точках, в том числе у щита, и в нужный момент мог опустить площадку люка-провала.

Ну хорошо, рассуждала Стерхова, предположим, кнопку нажал фотограф. В связи с этим возникал вопрос: зачем? Единственное объяснение – он был знаком с Тепляковой.

Если предположить, что это сделал один и тот же человек, все объяснялось как нельзя лучше и выстраивалось в стройную версию.

– Копать нужно в этом направлении, – сказала себе Стерхова и записала несколько строк в блокнот:

«Во-первых, еще раз съездить к Пухову и прояснить момент про фотографа. Во-вторых, опросить работников театра, кто может помнить фотографа или сам факт его присутствия».

Этим она и занялась – первым делом поехала к Пухову.

Памятуя о том, с какой неохотой бывший следователь по делу Тепляковой шел на контакт, Стерхова буквально прорвалась к нему в кабинет, бросив на ходу секретарше:

– Мне назначено!

Та не отличалась сноровкой и отреагировала слишком поздно. Ее голос послышался из-за двери, когда Анна была уже в кабинете.

– Постойте! Вам туда нельзя! Глеб Семенович занят!

Стерхова прошагала к столу и уверенно села напротив Пухова.

– Добрый день!

Он вперился взглядом в ее лицо.

– В чем дело?

– Возникла необходимость поговорить.

– Я занят.

– Это ничего. Я тоже не балду пинаю.

– Какая наглость… – Пухов потупил взгляд, и его лицо налилось кровью.

Дверь кабинета приоткрылась, в нее просунулась голова секретарши.

– Глеб Семенович… Я не пускала ее.

– Закройте дверь! – взревел Пухов, и секретарша исчезла. – Чего вам еще от меня нужно?! – на этот раз он обратился к Стерховой.

Та, нисколько не смущаясь, спросила:

– Почему в следственных материалах нет упоминания о фотографе, который в момент гибели Тепляковой шнырял за кулисами?

– А их там нет? – издевательски поинтересовался Пухов.

– Возможно, вы не помните… – начала она, но Глеб Семенович ее перебил:

– Вы, как следователь, должны понимать, что необходимо отсекать ненужные версии.

– Я, как следователь, понимаю, что ненужными становятся те версии, бесполезность которых всесторонне доказана. Вы же это не сделали.

– Не учите меня работать! – прикрикнул Пухов. – Я был следователем, когда вы еще под стол пешком ходили!

– Это не аргумент, – спокойно ответила Анна. – Так что насчет моего вопроса? Назовите причину, по которой был проигнорирован факт присутствия за кулисами еще одного человека.

– Я не помню!

Немного помолчав, Стерхова проронила:

– Вполне допускаю, прошло тридцать лет. Тогда сформулирую вопрос по-другому: по какой причине вы могли бы его проигнорировать? – сделав упор на слова «могли бы», Анна замерла в ожидании ответа.

– Незаинтересованность в смерти актрисы. Фотограф – случайный человек, и у него не было мотива для ее убийства. Такая версия вам подходит?

– Но почему в материалах нет ни одного упоминания об этом человеке? Ни имени, ни фамилии. Теперь, когда открылись новые обстоятельства, это бы значительно упростило дело.

– Вот и поработайте! – Глеб Семенович стукнул кулаком по столу. – Постарайтесь! А то, как посмотрю, слишком умная.

Чуть задержавшись, Стерхова поднялась со стула и вышла из кабинета.

Все время, пока она ехала до театра, ее преследовало чувство неудовлетворенности собой. Это объяснялось тем, что она не сумела найти нужных слов, чтобы получить информацию. Впрочем, учитывая личные качества Пухова, ее попытка изначально была обречена на провал. Самокопание и все обвинения объяснялись завышенными требованиями, которые Анна предъявляла себе.

Доехав до театра, Стерхова спустилась в подвал и заглянула в каморку, где работал Семенов. Он сидел за столом в свете лампы и перелистывал регистрационный журнал. Добрая половина беспорядочного архива переместилась в противоположный угол помещения, что подтверждало проделанную работу.

– Как у вас обстоят дела? – спросила Анна.

– Работаю, – ответил Игорь Петрович.

– Есть результаты?

– Пока никаких. Начал со списаний.

– Ну, что же… – Стерхова улыбнулась. – Буду ждать и надеяться.

Визит к директрисе также ничего не дал. Всплеснув руками, Красноперова улыбнулась:

– Да что вы, дорогая! Какой фотограф! Я здесь без году неделя. Откуда мне знать?

– Может быть, сохранились какие-то документы, счета, переписка? – В голосе Анны прозвучала надежда.

– Да нет же! Ничего такого нет и быть не может. Уверена, что фотографу платили наличными, как это обычно бывает. А наличные, как вы знаете, следов не оставляют.

– Тогда я попрошу вас составить список работников театра из состава художественной труппы и техперсонала, кто работает с конца восемьдесят восьмого года.

– Таких найдется немного, – заметила Гликерия Львовна.

– И все же я вас прошу.

После визита к директору Стерхова направилась к своему надежному информатору Кочетковой.

Мария Егоровна, сидя на низенькой табуреточке, перебирала старую сценическую обувь.

Присев рядом с ней, Анна понаблюдала за тем, как она работает.

– На списание?

– Ну конечно! Еще послужат. Здесь зашьем, там залатаем. Если все выбрасывать, с чем мы останемся?

– Тетя Руфь рассуждала так же.

– Это я рассуждаю, как она. – Мария Егоровна отвлеклась от работы и посмотрела на Анну. – С чем на этот раз заявилась?

– Хочу спросить вас про фотографов.

– С чего это вдруг? – удивилась костюмерша.

– Фотографы часто снимали в театре?

– Время от времени. В кабинете директора фотографируют артистов на портреты.

– Те, что висят в фойе?

– Ну да.

– Часто?

– А как приспичит, так и снимают. Труппа-то обновляется.

– Ну а спектакли часто фотографируют?

– Бывает и такое.

Стерхова собралась с мыслями, чтобы задать правильный вопрос.

– Если вспомнить те времена, когда была жива Теплякова, такое тоже бывало?

– А как же! Может, и чаще, чем теперь. Особенно под Новый год и на утренниках.

– Среди фотографов были знакомые лица? Скажем, один и тот же человек, снимавший несколько раз подряд?

– Я не обращала на них внимания. Пришел и делай свою работу.

– Значит, не помните…

– Нет, милая, не помню.

– А кто из ныне работающих может хоть что-то вспомнить?

– Кроме меня? – Мария Егоровна задумалась. – Лаврентьев Николай Петрович, Комагорова, Раечка, наша кладовщица. Может, Сан Саныч, хотя я не помню, в каком году он устроился на работу. Лучше спроси у Красноперовой. Она – директор, все должна знать.

– У нее я уже спросила. – Стерхова встала, собираясь уходить, но костюмерша ее остановила:

– А ты не спеши, попей чайку с конфетами. Скоро придет Комогорова на подбор обуви. Вот и поговоришь.

Такой расклад вполне устраивал Анну. Ей нравилось бывать в костюмерной, вдыхать этот запах детства и волшебных фантазий.

Она не успела допить чашку чая, как в дверях появилась Комогорова.

– Вы снова тут? – Она присела на табуретку и стала примерять пару туфель, которую подала Кочеткова. – Как продвигается ваше расследование?

– Хотелось бы лучше, – ответила Анна.

– Жизнь слишком непредсказуема, – заметила Альбина Борисовна и обратилась к костюмерше: – Дайте другую пару, эти мне маловаты.

Мария Егоровна забрала у нее туфли и спросила у Стерховой:

– Чего ж не расспросишь?

– О чем это вы? – заинтересовалась актриса.

– Хотелось бы знать, – начала Анна. – В те времена, когда Теплякова была жива, и в театр приходили фотографы. Помните хоть одного?

– Да вы смеетесь, деточка, – улыбнулась Комагорова. – Столько лет прошло, кто ж упомнит.

– Их было много? Или кто-то постоянный?

– Да кто на них обращал внимание? Пришел и снимает. А что до портретов: моему, что висит в фойе, лет тридцать пять. Мне нравится. Предложат пересняться – откажусь.

– Благодарю вас, Альбина Борисовна. – Прощаясь, Стерхова обняла Кочеткову. – Ну, я пойду.

Следующим местом, куда она зашла, была бутафорская, в которой царствовал Сан Саныч. Она имела замысловатую конфигурацию: комната при входе соединялась узким, заставленным шкафами, проходом с другим, более просторным помещением. Кроме этого был небольшой склад, в котором и застала Сан Саныча Стерхова.

– Оладушка… – Он, кряхтя, поднял ящик и поставил его на стеллаж. – Что-то к нам зачастила. Чайку или кофе?

Она ответила:

– Пила в костюмерной.

Они прошли в комнату с его рабочим столом и сели друг против друга.

– У меня к вам есть один вопрос, – предупредила Анна.

– Давай, говори.

– В каком году вы пришли работать в театр?

– Я же говорил в прошлый раз – в девяносто пятом. До этого работал в провинции, в Ярославле.

– В театре Федора Волкова? Бутафором?

– Единственное, что умею делать, – улыбнулся Сан Саныч. – А почему ты об этом спросила?

– Кое что надо выяснить. Но теперь совершенно ясно, что вы ничего об этом не знаете.

В это время дверь распахнулась, и в бутафорскую вплыл Николай Петрович Лаврентьев.

У Стерховой вырвалось:

– Вы?!

– А что вас удивляет? – Лаврентьев прошел к столу и положил перед Сан Санычем походную сумочку.

– Спасибо, не пригодилась.

– Не порыбачилось? – спросил бутафор, убирая сумку.

– Два дня проливных дождей с моим здоровьем непереносимы. Пришлось вернуться. Сегодня вечером играю спектакль.

– Николай Петрович, – Стерхова тронула его за рукав, – нам бы поговорить.

– Что еще вам нужно, голубушка? Желаете продолжить мои мучения?

– Это никак не касается лично вас.

– Где будем говорить? – Лаврентьев взглянул на дверь, словно вопрошая: выходим?

– Нет, пожалуй. – Анне было совестно оскорблять Сан Саныча недоверием. К тому же, проработай он в театре лет на пять больше, она бы задала ему тот же вопрос. – Когда Теплякова была еще жива, помните фотографа, который снимал ваш портрет для фойе или же работал на спектаклях и новогодних утренниках?

– Побойтесь Бога! – воскликнул Лаврентьев. – Меня никогда не интересовала обслуга. Прошло достаточно времени, чтобы всех перезабыть.

– Значит ли это, что фотографов было много, а не кто-то один?

– Я не знаю! Меня эта тема никогда не интересовала. Узнайте в администрации.

– Видите ли, Николай Петрович, есть показания свидетеля, что, по крайней мере, одного фотографа вы хорошо знали.

– Что за блеф! Снова пугаете или ловите на живца?

Стерхова с улыбкой покачала головой:

– Как вижу, вас не отпускает рыболовная тема.

– Не водите меня за нос! – прикрикнул на нее Лаврентьев. – Говорите напрямую, что там у вас есть?

– Вчера я дозвонилась до Анны Тубеншляк. Она подтвердила ваши слова.

– Вот видите, я всегда говорю правду.

– Она так же сообщила, что в момент гибели Тепляковой за кулисами вы говорили с каким-то мужчиной.

– Бред! Ни с кем я не говорил.

– Сидя в карете, она четко видела, что он стоял рядом с вами.

– Ну так пусть она вам и скажет, кто это был. Я ничего не помню!

– В том-то и дело, что Тубеншляк видела только его рукав и плечо. Но я уверена в том, что это был фотограф. Сначала он снимал новогодний утренник, а потом ваш спектакль. Я видела фотографии, которые подтверждают, что он стоял рядом с вами.

– Не помню никакого фотографа, даже если он там и был. У меня своя работа, у фотографа – своя. И пожалуйста… – Голос Леонтьева зазвучал спокойно и миролюбиво. – Давайте с этим закончим. Все, что вспомнил, я рассказал.

В машине, когда Стерхова ехала домой, она сказала самой себе:

– Фотографов-призраков я еще не ловила.

Глава 21

Поджог

В дверь квартиры позвонили, когда не было и восьми. Стерхова заглянула в глазок и спросила:

– Кто там?

В ответ раздался усталый, глухой голос:

– Это я, Семенов.

Отперев замок, она распахнула дверь и, увидев его серое с темными глазницами лицо, испугалась:

– Что с вами, Игорь Петрович?

– Просто не выспался, всю ночь работал.

– В театре?

– Мне разрешили остаться на ночь.

Анна посторонилась, чтобы пропустить Семенова в прихожую, но он не двинулся с места.

– Я звонил по телефону, вы не ответили.

– Вероятно, была в ванной. Есть какой-нибудь результат?

Он тряхнул головой:

– Второй пункт вашего поручения выполнен. Сосредоточился на нем, поскольку в руки попалось несколько журналов учета.

– Говорите же, Игорь Петрович.

– Означенное вами платье с инвентарным номером ПД–87698 было списано второго сентября тысяча девятьсот девяносто первого года.

– Это значит, что в восемьдесят восьмом году оно вовсе еще оставалось в распоряжении костюмерного цеха?

– По-моему, это очевидно, – устало сказал Семенов.

– Попрошу с еще большим усердием искать упоминание об аренде этого платья. И хорошо бы вам выспаться, – предложила Стерхова.

– Да-да, только что хотел попросить.

– Езжайте в гостиницу, сегодня на работу не выходите.

– Благодарю, – улыбнулся Игорь Петрович. – Завтра с утра снова поеду в театр.

– Удачи!

Анна закрыла дверь и отправилась варить себе кофе, но прежде завернула в гостиную и подошла к буфету, на котором стояла фотография тетушки Руфи.

– Рада, что ты здесь ни при чем, – проговорила она и прикоснулась к фотографии пальцами. – Люблю тебя, дорогая.

Но, как только Стерхова оказалась на кухне и поставила турку на огонь, в дверь опять позвонили.

– Семенов что-нибудь забыл… – пробормотала она, выключила печку и вернулась в прихожую. Не заглядывая в глазок, открыла дверь и застыла от удивления.

На пороге стоял не кто-нибудь, а Денис Аксенов.

– Здравствуй, Аня.

Чуть помедлив, она отступила в сторону:

– Проходи.

Сопроводив Дениса в гостиную, она предложила ему сесть.

– Что привело?

– Хотелось бы объясниться.

– А стоит ли?

– Стоит.

– Прошу извинить, но мне некогда, собираюсь поехать в Комарово. Если хочешь, успеем выпить по чашке кофе.

Аксенов стоически вынес ее отстраненный тон, выпил предложенный кофе и вместе с Анной вышел на улицу. Но, когда она подошла к своему автомобилю и уже собралась попрощаться, Денис забрал у нее ключи от машины и безапелляционно заявил:

– В Комарово едем на моей.

Взяв Анну за руку, он повел ее к своему джипу. Стерхова обронила:

– Не драться же с тобой…

– По крайней мере, теперь будет время поговорить, – ответил он.

Уже в начале пути зарядил мелкий дождь. Он стучал по крыше машины, как метроном, отсчитывая время до неизбежного разговора. Мимо проплывали мокрые пейзажи. Оба ждали объяснения, но слова не рождались.

Анна первой нарушила тишину, предупреждая любые оправдания Дениса.

– Ты ни в чем не виноват, – проговорила она, глядя в окно. – Все дело во мне.

Аксенов вздохнул, его пальцы крепче сжали руль.

– Анна, послушай, – начал он, но Стерхова перебила:

– Дай мне договорить. Теперь я знаю, что ты разводишься и у тебя есть дети. Я думала, что смогу с этим справиться, но ошиблась.

Аксенов посмотрел на нее, и в его глазах отразилась усталость.

– Екатерина – мое прошлое. У нас двое детей, и я не могу их оставить. Но это не значит, что у нас с тобой нет никакого будущего.

Стерхова с горечью покачала головой.

– Ты не понимаешь. Это не только про детей или Екатерину. Это про меня. Я не готова начать строить что-то новое, зная, что все так сложно. У меня просто не хватит сил.

– Анна, ты для меня много значишь. – Аксенов говорил горячо, почти умоляя. – Разве это неважно? Я хочу быть с тобой. Вместе мы сможем все преодолеть. – Он сжал руль, его голос зазвучал убедительнее: – Я не могу тебя отпустить.

– Я устала, Денис. Эта история далась мне нелегко. Я много думала, что-то переосмысливала. В тот вечер, когда мы гуляли по ночному Петербургу, мне показалось, что все трудности и препятствия отменяются. Мне было очень хорошо с тобой, это правда.

– Зачем же от этого отказываться?

– С учетом вновь открывшихся обстоятельств предлагаю поставить общение на паузу.

– Ты говоришь, как заправский юрист.

– А я он и есть.

Аксенов помолчал и, собравшись с мыслями, повторил:

– Я не смогу тебя отпустить. Делай, что хочешь, но я всегда буду рядом.

– Каждая женщина мечтает услышать такие слова. – Стерхова усмехнулась. – Но только не я и не сейчас. Мозги заняты другим. Дело рассыпается.

– Могу чем-нибудь помочь?

– А ты уже помогаешь.

– В Комарово едем по делу?

– В дом тетушки, но это связано со следственными действиями.

Машина медленно въехала к скрытому в мокрой дымке Комарово и остановилась у дома, к которому привел навигатор.

Анна открыла дверцу и, не взглянув на Аксенова, вышла под дождь. Он сидел за рулем, понимая, что решение, возможно, принято, но надежда еще осталась.

Обойдя дом, Анна сразу же узнала крыльцо, на котором фотографировались Теплякова и тетушка Руфь. Она поднялась по ступеням, достала из сумочки большой ржавый ключ и сунула в скважину. Отпереть замок не успела, дверь отошла от косяка и приоткрылась.

– Здесь не заперто. – Стерхова оглянулась и крикнула Аксенову: – Дверь была открыта!

Он вышел из машины и быстро зашагал к дому.

– Подожди. Внутрь не заходи.

Денис оттеснил ее плечом и вошел в дом, Анна вошла следом. В сенях они переглянулись.

– Пахнет горелым: – заметила она.

– Надо проверить все помещения! – крикнул Аксенов и рванулся вперед.

Одновременно прозвучал звон разбитого стекла, хлопнула оконная створка и послышались шаги бегущего человека.

Времени на то, чтобы догонять его, не было. Стерхова и Аксенов продолжили осматривать дом и, когда столкнулись у чулана, почувствовали жаркое дыхание пламени. Плотный, нагретый воздух бил в лицо, но это не остановило Дениса, он схватил с кровати ватное одеяло и швырнул на горящий хлам.

Анна отыскала ведро и бросилась к кухонной раковине. Тонкая струйка воды лилась еле-еле. За это время Стерхова бросила на дымящуюся кучу два покрывала и старое пальто.

Аксенов тоже не отставал, сбивая пламя, использовал все доступные средства. Они работали слаженно, как два сноровистых пожарных. Медленно, но верно огонь отступал, окончательно дело завершило ведро воды.

Денис и Анна взглянули друг на друга, как близкие люди, которые вышли победителями из нелегкого испытания.

– Вовремя подоспели, – сказал Аксенов.

– Здесь кто-то был, – ответила Стерхова. – Предполагаю, что это намеренный поджог. Надо разобрать чулан, может, что-то осталось, и мы поймем, зачем этот человек сюда приходил.

– Сначала осмотрим все комнаты, – сказал Денис. – Ты здесь раньше бывала?

– Нет, никогда. – Стерхова направилась в комнату и, осмотрев ее, перешла в другую.

Проверив шкафы и ящики, она заглянула на кухню и, ничего не найдя, вернулась к Аксенову.

– Сначала я подумала, что здесь жил какой-то бродяга. Но не нашла никаких следов. Такое впечатление, что дом был необитаем на протяжении долгого времени.

Когда горевшее барахло немного остыло, они сдернули одеяла и стали растаскивать кучу с помощью лыжных палок. Сложенное в несколько раз полотно, обгоревшее по сгибам и углам, еще упорно дымилось, угрожая снова заполыхать. Стерхова, обжигая пальцы, развернула его и вдруг обомлела.

– Здесь нарисовано арочное окно! Декорация с фотографии! Это она!

– К сожалению, мне это ни о чем не говорит, – заметил Аксенов. Поковырявшись палкой в дымящейся куче, он сказал: – А вот здесь что-то интересное. Кажется, принадлежности для проявки фотографий. Давненько я такого не видел.

Стерхова всмотрелась в закопченные дымом предметы, среди которых были расплавленные ванночки и металлический кожух от фотоувеличителя.

– Кажется, когда-то здесь была любительская фотолаборатория, – сказал Аксенов.

– Здесь работал профессионал, – тихо сказала Анна и, когда Денис ее переспросил, отмахнулась: – Нет. Ничего.

Перед тем, как уйти, они еще раз осмотрели весь дом. Подойдя к разбитому окну, Анна достала из сумочки лупу и внимательно осмотрела подоконник, затем рамы и ручку. Сделав несколько снимков на телефон, спросила у Аксенова:

– У тебя есть в машине скотч?

– Зачем он тебе? – поинтересовался Денис, но тут же вышел на улицу и вскоре вернулся с рулоном скотча.

Наклеив несколько полос на подоконник и рамы, Анна осторожно его сняла.

– Погляди, что я нашел на полу у входной двери. – Аксенов показал ей монтировку. – Ни грамма пыли, хотя вокруг нее лежит толстый слой. Я осмотрел дверь, похоже, ее взломали этой штукой.

– Осторожно, не наследи! – предостерегла его Стерхова.

Скотч и монтировку они забрали с собой. Дверь дома заколотили гвоздями, с тем и уехали.

В дороге до самого Питера больше ни о чем не говорили – пожар сбил их с толку. Денис высадил Анну у дома, возле ее машины, и она сразу поехала в управление. Добравшись до места, прямиком направилась в криминалистический отдел.

Протянув пакет со скотчем и монтировкой, сказала:

– Прошу снять отпечатки и прокатить по системе.

– Будет сделано, – ответил заведующий лабораторией. – Только вы уж потрудитесь оформить заявку и сопроводительные документы.

– Потружусь. – пообещала ему Стерхова.

Глава 22

Фотоателье № 57

Во второй половине дня Анна поехала в театр. Никакого специального плана или задачи у нее не было. Казалось, ее туда гонит беспокойство, похожее на психогенный зуд.

Около часа она ходила по коридорам и кулуарам, стояла у двери с табличкой «Бухгалтерия» и уже собиралась войти, но тут же понимала, что это ни к чему не приведет.

До начала спектакля оставалось несколько часов, и здание театра было в ее распоряжении, в том числе закулисье. Стерхова обошла гримерные, спустилась со сцены в темный зал и села в бархатное кресло. Ей было, о чем подумать, поездка в Комарово давала для этого повод.

Информация о том, что тетушка Руфь пустила Теплякову пожить в своей даче, не подвергалась сомнению – об этом рассказала костюмерша Кочеткова. Фотография на крыльце, вероятно, была сделана в то же время. Качество снимка и особенно происхождение бумаги подтверждало, что ее сделал автор фотографий с мертвыми девушками. Это доказывало близкое знакомство Тепляковой с фотографом-призраком. Вывод был очевиден: он бывал или жил на даче в Комарово, даже если тетя Руфь об этом не знала.

«Впрочем, судя по всему, дача в Комарово тетушку Руфь совсем не интересовала». – подумала Стерхова.

Еще одно предположение тревожило разум Анны. На даче были простые, выкрашенные масляной краской, облезлые полы. Половицы очень широкие и оттого приметные. Ей казалось, что она такие уже видела.

Звук пришедшего сообщения заставил ее взглянуть телефон. Сообщение было ненужным, она заглянула в фотогалерею и стала листать снимки. Задержалась на фотографии № 13, и это оказалось прямым попаданием, словно удар молнии.

Туфли с пряжками, принадлежащие «скрытой матери», стояли на таком же облезлом полу с широкими половицами. И это значило лишь одно – снимок был сделан в Комарово. Найденный в доме задник и фото-принадлежности только подтверждали эту догадку. И уж если Юдина оказалась там, вряд ли ее притащили мертвой. На дачу ее привезли живой, и она вошла туда своими ногами.

Перелистав снимки, Стерхова дошла до фотографии № 11. Взглянув на пол под ногами девушки, увидела паркет и подумала:

«Эта сделана в другом месте, возможно, потому, что снималась на несколько месяцев раньше».

Итак, в деле фигурировало по меньшей мере два объекта, где совершались преступления.

На сцену тем временем вышли рабочие и начали ставить декорации. Вспыхнул свет, застучали молотки.

Стерхова встала с кресла, прошла по проходу между рядами и торкнулась в дверь. Та оказалась открытой, и Анна вышла в боковой кулуар. Оттуда спустилась на первый этаж и остановилась в центре фойе. У нее было странное чувство: как будто надоедливая, злобная муха жужжит в голове.

«Что упустила? О чем не додумалась?», – спросила себя Стерхова, и ее взгляд случайно упал на фотографию Тепляковой, висевшую на стене.

Она подошла и вдруг огляделась. Заметив банкетку, Анна передвинула ее к фотографии и влезла на нее с ногами. Сняв рамку со стены, она вынула снимок из-под стекла. На обороте в чернильном штампе было написано:

«Фотоателье № 57. Столярный переулок, 7».

Вернув фотографию на место, Стерхова тронула лицо Тепляковой.

– Ты меня выручила.

В приподнятом настроении Стерхова спустилась в подвал к Семенову и едва застала его. Он собирался уходить.

– Я закончил, – доложил Игорь Петрович.

– Насколько я понимаю, больше ничего не нашли, – предположила Анна.

– Отчего же… – Семенов намотал на шею шарф и потянулся за пальто, которое висело на крючке.

Стерхова сердито предупредила:

– Не сводите меня с ума! Немедленно отвечайте: что вы нашли?

– Платье с инвентарным номером ПД–87698 было сдано в аренду десятого ноября тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. Роспись арендатора с расшифровкой подтверждает, что его брала Теплякова.

Стерхова ощутила ликование и одновременно слабость в ногах.

– Игорь Петрович, выношу вам благодарность.

– Служу Отечеству, – деловито заметил он и наконец натянул пальто.

– Я подвезу вас до гостиницы, – предложила Анна. – Заодно в дороге расскажу, что мне удалось найти.

Сорока минут пути им хватило, чтобы обсудить все новые факты и обстоятельства. Семенов поддержал выводы, которые сделала Анна, но подверг критике ее скрытность. Он впервые узнал о том, что в деле косвенным образом была замешана ее родственница.

– С вашей стороны это непрофессионально.

– Я же рассказала вам все, только немного позже, – возразила Стерхова. – Теперь абсолютно ясно, что тетушка Руфь не имеет никакого отношения к этому делу. А по Тепляковой вопросы есть.

– Это не вопросы, а готовое обвинение. Ее причастность к преступлению будет доказана, – твердо сказал Семенов.

Высадив его у гостиницы, Анна замешкалась и случайно бросила взгляд на прозрачную стену вестибюля. Внутри она отчетливо разглядела Екатерину Зварцеву, которая бросилась на шею Семенову. Обнявшись, они направились к лифту.

– Ну и дела… – прошептала Стерхова и направила автомобиль к Столярному переулку. Ничто другое в тот момент ее не интересовало.

Остановившись за квартал от дома номер семь, она вышла из машины и накинула пальто, укрывшись от холодного питерского ветра. Здания были мокрыми, их фасады казались мрачными и таинственными.

Дойдя до запертой подворотни, Стерхова решила подождать, пока кто-то из жильцов выйдет или войдет во двор. В конце концов, она проникла в дом через парадный подъезд и вышла во внутренний двор через черный ход.

Двор встретил ее сумраком и тишиной. Высокие стены со всех четырех сторон создавали ощущение изоляции. Здесь чувствовалось присутствие прошлого, время как будто замерло.

Опираясь на трость, из подъезда вышла старая женщина, и Стерхова тут же бросилась к ней.

– Могу я с вами поговорить?

– О чем, милая? – Женщина доковыляла до лавки и села, оставляя место для Анны.

– В этом доме когда-то находилось фотоателье. Вы что-нибудь слышали об этом?

– Нет, милая, ничего не слышала. Четырнадцать лет назад, когда мы переехали сюда, никакого ателье уже не было.

– Может быть, соседи что-то рассказывали?

Женщина покачала головой:

– Нет, не слышала. Здесь из прежних жильцов никого уже не осталось. Когда, говорите, было фотоателье?

– В восьмидесятых годах, – подсказала Анна.

– Столько лет прошло, вряд ли найдешь кого-то. Если только Гарри Грантович что-то знает. Сходи в сороковую квартиру, постучи погромче, он откроет.

Стерхова тут же отправилась в четвертый подъезд, поднялась на третий этаж и постучала в сороковую квартиру. Дверь открылась, на пороге появился старик с седыми всклокоченными волосами.

– Добрый вечер. Простите за беспокойство. Мне нужен Гарри Грантович, – сказала Анна.

– Гарри Грантович – это я.

– Моя фамилия Стерхова, я следователь, вот мое удостоверение.

– Ну проходите.

Она проследовала за стариком в комнату с плотно занавешенными окнами. Прежде чем предложить сесть, Гарри Грантович попросил ее удостоверение и, надев очки, внимательно его изучил. Возвращая, сказал:

– На фальшивку не похоже. Стало быть, вы приехали из Москвы?

– В командировку, – сказала Анна.

– Что ж, в Москве работа закончилась?

Стерхова усмехнулась.

– Преступников там хватает. У меня работа такая – ездить по разным городам и расследовать преступления прошлых лет. – Не планируя этого делать, она все же разоткровенничалась. Старик вызывал симпатию. – Не помните, было в этом доме фотоателье?

Старик нахмурился, словно припоминая, затем кивнул:

– Да, было такое. Но исчезло внезапно, в середине девяностых, если память не изменяет.

– Что с ним случилось?

– Сгорело. Пожар тушили несколько часов, три верхние квартиры пострадали. Долго потом отстраивались. Ну, а на месте фотоателье появилась квартира.

– В какой части дома оно располагалось?

– В соседнем подъезде. Теперь это двадцать вторая квартира.

– Помните, кто работал в этом ателье?

– Нет, не помню. Да и никто не вспомнит. Теперь здесь сплошь приезжие живут, старожилов уже не осталось.

– А вы почему не помните? – удивилась Анна.

– Я сюда на пожар смотреть прибегал. В то время жил через две улицы. Знал, что есть фотоателье, но карточек здесь не делал.

– При пожаре кто-нибудь погиб?

– Видел, что выносили пострадавшего, грузили в «Скорую помощь», но кого, точно не подскажу.

– Ну что ж… Спасибо за информацию. – Стерхова поднялась. – Какой, говорите, номер квартиры?

– Двадцать два, на первом этаже. И вот что характерно! – Гарри Грантович поднял палец и начал им трясти. – Ателье было затрапезным, как и все в девяностых. Витрина с грязными стеклами, а в ней – женская фигура, уродливая, страшная образина. Зеваки приходили на нее посмотреть. Спорили: манекен или покойница? Но это, конечно, сплетни.

– Спасибо вам, Гарри Грантович. – Стерхова направилась к двери и прежде, чем уйти, протянула свою визитку. – Если что-нибудь вспомните, позвоните.

Сколько ни стучалась Анна в двадцать вторую квартиру, ей никто не открыл. Побродив по двору допоздна, она вышла через калитку в подворотне и направилась к своей машине, надеясь, что ее не увез эвакуатор.

Вернувшись домой, Стерхова провела половину ночи за ноутбуком в поисках информации про фотоателье номер пятьдесят семь. Но, видимо, оно было слишком ординарным, чтобы о нем писали.

Поразмыслив, она поняла, что кроме архивов, где можно провести всю оставшуюся жизнь, существует только один канал.

Под утро Анна написала эсэмэску Илье Штурму:

«Очень нужен эксперт по питерским фотоателье советского времени. Жду твоего звонка. Пожалуйста, помоги».

Глава 23

Роковой визит

В коридорах Следственного управления царило утреннее оживление. Сотрудники спешили на совещания, хлопали двери, и в воздухе витал запах кофе.

Направляясь в криминалистический отдел, Анна прошла мимо своего кабинета.

Начальник лаборатории отыскал на столе нужный документ и протянул ей со словами:

– Вот заключение по дактилоскопической экспертизе. На монтировке обнаружены оттиски пальцев и ладоней, но совпадений по базе нет. На скотче, к сожалению, только негодные следы.

Анна пробежала глазами по тексту и поняла, что улики не привели к конкретному результату.

– Так и думала, – вздохнула она и, вспомнив о другой, не менее важной задаче, добавила: – Пользуясь случаем, принесла вам еще кое-что для исследования.

Стерхова достала из сумочки несколько негативов, упакованных в защитный конверт.

– Проведите дактилоскопию. Негативы старые, но думаю, на них что-нибудь сохранилось.

Криминалист поднял брови и заинтересованно покрутил принесенные ею материалы.

– Это может оказаться полезным. Негативы – благодатная основа для отпечатков. Вопреки общепринятым представлениям, фотографы часто касаются их пальцами при проявке или печати снимков.

– Очень надеюсь.

– Это займет какое-то время, но мы сделаем все возможное.

Анна с благодарностью улыбнулась и направилась к выходу.

– Пожалуйста, дайте знать, когда появятся результаты.

Шагая к своему кабинету, Стерхова размышляла о том, что делать дальше, ведь каждая деталь, каждый след могли приблизить её к разгадке. Она знала, что в делах подобного рода мелочей не бывает, и надеялась, что результат экспертизы поможет продвинуться в расследовании.

Кабинет был уже открыт, и Семенов сидел за своим столом.

– По отпечаткам с монтировки – полный облом. – Анна швырнула сумочку на стол и, не снимая пальто, села в свое кресло.

– Рано или поздно все образуется, – сказал Семенов, методично перебирая документы.

– Мне бы вашу уверенность.

Услышав телефонный звонок, Стерхова стянула пальто и только после этого приложила трубку к уху.

– Слушаю.

– Это Жигунова. Помните меня?

– Жигунова… Жигунова… – Припоминая, Анна не могла сосредоточиться.

– Елена Николаевна Жигунова, подруга детства Марины Юрьевой. Мы с вами недавно встречались в кафе.

– Ах, да! Вспомнила. Простите, Елена Николаевна, кажется, я совсем заработалась.

– Бывает, – великодушно заметила Жигунова. – Нам с вами надо поговорить.

– По телефону никак?

– Дело важное. Я должна вам кое-что показать.

Стерхова посмотрела на часы.

– Сможете подъехать в Следственное управление?

– В течение ближайшего часа я свободна.

– Вот и приезжайте. Кабинет четыреста восемнадцать, пропуск будет на посту, записывайте адрес…

Жигунова приехала через двадцать минут, объяснив, что, по счастливой случайности, находилась в этом районе.

– Что вы хотели мне показать? – спросила Анна.

– Вот, посмотрите. – Елена Николаевна положила на стол групповую фотографию.

– Что это? – Стерхова вгляделась в изображение и удивленно проронила: – Здесь Теплякова.

– Эта фотография сделана осенью восемьдесят восьмого года. На ней участники театрального кружка, наша учительница Аэлита Витальевна и Теплякова. Если присмотритесь, среди участников найдете Марину Юрьеву.

– Точно… – Анна ткнула пальцем в фотографию. – Вот она. А вы здесь есть?

– Я же говорила, что ходила лишь за компанию. Короче, посещала раз через два. В тот день меня с ними не было, но я хорошо помню разговоры, которые ходили по школе в этой связи. Аэлита Витальевна когда-то учила Теплякову и попросила ее прийти на встречу с участниками театрального кружка.

– Откуда взялась эта фотография?

– Случайно встретилась с одноклассницей и рассказала ей про судьбу Марины. Она тут же вспомнила про эту встречу и отыскала у себя снимок.

Стерхова взглянула на оборот.

– Пятое ноября тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. За несколько дней до гибели Юрьевой. – Пощупав фотобумагу, она напряглась. – Кажется, это ORWO.

– Что? – спросила Жигунова.

– Фотобумага производства ГДР. На встречу Теплякова приезжала одна?

– С ней был мужчина, он-то и снимал. Потом этот милый человек привез фотографии и всем раздал прямо в школе.

Чуть подумав, Стерхова задала вопрос:

– В нашем предыдущем разговоре вы упомянули, что Юрьева говорила о возможности подготовиться к вступительным экзаменам в театральный.

– Так и было.

– Возможно, это связано с Тепляковой?

– Почему бы нет? Марина была решительной, могла сама ее попросить. – Елена Николаевна взглянула на часы и вдруг засобиралась: – Теперь мне пора бежать.

– Фотографию оставите? – спросила Анна.

– Да, конечно, я заранее об этом договорилась.

Жигунова ушла по своим делам, оставив ее в полном смятении.

– И что это значит? – спросил Семенов.

– То, что преступник выбрал жертву по фотографии. – Стерхова встала на ноги и заходила по кабинету. – Даже не представляю, как талантливая, добрая женщина могла оказаться пособницей убийцы!

– Может, она больная, – предположил Игорь Петрович.

Услышав эти слова, Анна вдруг успокоилась, села в кресло и через минуту заговорила, обращаясь к Семенову:

– Вот что мы с вами сделаем. Сегодня же начинайте искать медицинскую карту Тепляковой. Актриса Комогорова в своих показаниях сообщила, что она лечилась в психоневрологических диспансерах.

– Что вполне укладывается в контекст ее личности, – согласился Игорь Петрович. – Значит, искать в психушках?

– Там, где сохранились бумажные истории болезней.

Семенов захлопнул папку с документами и погрузился в свой ноутбук в поисках адресов неврологических диспансеров.

Уже через полчаса он выехал по первому адресу. В его отсутствие Анне позвонил Илья Штурм.

– Увидел ваше сообщение.

– Что-нибудь получается?

– Договорился с экспертом на сегодняшний вечер. Старик странноватый, но лучшего историка-знатока фотографии в Питере нет.

– Где встречаемся? Во сколько? – спросила Стерхова.

– В четыре часа заеду, – ответил Штурм.

– Я буду в Следственном управлении.

Так и вышло, ровно в четыре Илья Штурм ожидал Анну в своей машине.

– Куда едем? – поинтересовалась она, усаживаясь на переднее сиденье. – Где назначена встреча?

– В ресторане.

– С чего это вдруг? – удивилась Стерхова. – Деловая встреча с изучением документов не для чужих ушей. Почему не выбрать более подходящее место?

– Поздно менять планы. Едем туда, где договорились, – с уверенностью в голосе распорядился Илья.

Уже через несколько минут они подъехали к ресторану, который выглядел дорогим. Великолепный фасад блистал золотистым светом на фоне вечернего города. Входная дверь, обрамленная деревянным порталом с инкрустацией, вела туда, где начиналось настоящее волшебство. Интерьер заведения был создан для того, чтобы поражать воображение посетителей.

Внутри их встретил вестибюль с мраморным полом, отражающим свет люстр из богемского хрусталя. Каждая деталь обеденного зала была продумана до мелочей. Столы, покрытые белоснежными скатертями, украшали высокие букеты свежих цветов в серебряных вазах. Каждый стол был словно остров, окруженный креслами с бархатной обивкой, цвета которых перекликались с коврами.

Огромные окна выходили во внутренний сад с фонтанами и подсветкой, что придавало особенный шарм вечернему ужину. В центре зала стоял рояль, на котором играл пианист. Звуки музыки мягко оттеняли беседы и смех гостей.

– Зачем ты все это устроил? – спросила Анна. – Деньги девать некуда?

– Считайте это сатисфакцией. Вы обещали.

– Где же эксперт?

– С ним встречаемся через два часа в библиотеке. Она расположена в этом же доме.

Стерхова покачала головой.

– Умеешь добиваться своего.

К ним подошел официант в безупречной униформе и склонился в ожидании заказа. Анна взяла меню, при виде цен у нее округлились глаза. Она посмотрела на Штурма и предупредила:

– Ну, Илюша, держись. Ты сам этого хотел.

Блюда, которые подавали на стол, отличались не только вкусом, но и визуальным великолепием. Каждое мгновение в этом ресторане было пропитано атмосферой изысканного вкуса и утонченной роскоши.

Разговор особо не клеился. Анна, пропустившая обед, ела с аппетитом и не была расположена к беседе. Штурм сделал несколько попыток обсудить возможность личных отношений, но она изящно ускользала от этого.

Суммы Стерхова не видела. Однако на лице Ильи при взгляде на счет не дрогнул ни один мускул.

В библиотеку они пришли строго ко времени.

В читальном зале, где вдоль стен стояли стеллажи, забитые старыми книгами, свет ламп создавал спокойную, рабочую атмосферу. У окна за столом сидел пожилой мужчина, седые волосы и очки на кончике носа придавали ему вид настоящего ученого. Рядом с ним лежал потрепаный портфель, из которого торчало множество бумаг.

Приблизившись к нему, Штурм указал на Стерхову:

– Знакомьтесь, Анна Сергеевна.

Мужчина встал и вежливо поклонился.

– Федор Михайлович. Рад познакомиться.

– Спасибо, что согласились прийти на встречу, – Анна пожала его руку и села напротив. – Меня интересует фотоателье № 57. Есть у вас какая-то информация?

– Ах, вот оно что! А я-то приготовил целую кучу документов. – Федор Михайлович утрамбовал бумаги и защелкнул портфель. – Об этом фотоателье могу рассказать по памяти.

– Меня интересует все. Пожалуйста, поподробнее.

– Сам я там не бывал, может быть, только мимо проходил. Но с историей образования и сменой статуса знаком по архивным документам.

– Рассказывайте. – Стерхова буквально впилась глазами в его лицо.

– Это – легендарное старинное фотоателье. Его основал в начале прошлого века французский подданный Шарль де Мулен, настоящий фото-новатор своего времени. Он известен тем, что привез из Парижа в Санкт-Петербург моду на фотографии «post mortem».

Стерхова замерла, не в силах выдавить из себя ни звука. Такой информации, бьющей в самую точку, она никак не ожидала.

– Вы, вероятно, слышали, что «post mortem» – это фотографии умерших людей. Тогда это считалось последним воспоминанием о близком человеке, своеобразной данью памяти. Многие семьи заказывали такие фотографии, чтобы сохранить образ близкого человека после его смерти. Шарль де Мулен был мастером этого жанра. Он обустроил свое ателье по последнему слову фототехники и сам проживал там же, в смежной квартире.

– Я не совсем понимаю, как это происходило технически? Мертвецов привозили в помещение фотоателье? – спросила Анна.

– Сначала все так и было. – Федор Михайлович сдержанно улыбнулся. – Но потом на Мулена посыпались жалобы от соседей, и он был вынужден выезжать к усопшим на дом. Конечно, это было сопряжено с определенными хлопотами: приходилось везти с собой осветительные приборы, аппаратуру и металлические крепления для удержания тел.

– Какой неприятный бизнес, – поморщился Штурм.

– После революции, – продолжил Федор Михайлович, – Шарль де Мулен стал обычным фотографом, поскольку помещение ателье перешло в руки властей и там стали делать фотографии для документов. Однако дух де Мулена и его новаторские идеи навсегда остались в этих стенах.

Он сделал паузу, позволив Стерховой осмыслить услышанное.

– Вы правы, Федор Михайлович. – Анна задумчиво кивнула и проронила: – Дело Мулена живет.

– Чем еще могу быть полезен? У меня есть информация по всем знаковым точкам советского бытового фотообслуживания. Это, знаете, чрезвычайно интересная тема!

– Вы рассказали все, что было нужно. – Стерхова поднялась и протянула ему руку. – Благодарю вас!

Вернувшись в машину Штурма, она попросила отвезти ее к Следственному управлению, где остался ее автомобиль. Там, прощаясь, погладила Илью по руке:

– Ты очень хороший мальчик. Спасибо тебе и не сердись. Если бы мне было лет на десять меньше, я бы в тебя влюбилась.

Глава 24

Абьюз

Звонок рассыпался трелью внутри квартиры, из-за двери под номером двадцать два послышались торопливые шаги.

– Кто там? – спросил женский голос.

– Откройте, пожалуйста, Следственное управление.

Дверь открылась и в неширокую щель высунулась голова в бигуди.

– Вы – следователь? – Брови женщины взлетели на предельную высоту. – Что вам нужно?

Стерхова предъявила удостоверение и сказала как можно убедительнее:

– Всего лишь поговорить.

– О чем? – спросила женщина, при этом щель между косяком и дверью нисколько не увеличилась.

– Впустите меня, пожалуйста, на лестничной площадке говорить неудобно.

– Проходите. – Хозяйка отступила в глубь прихожей и распахнула дверь.

Стерхова вошла и огляделась.

– Собственно, меня интересует только ваша квартира.

– Я купила ее несколько лет назад, – запереживала та. – Сделка прошла без сучка и задоринки. Историю помещения проверял юрист и не обнаружил ничего подозрительного. Из нежилого его перевели в жилое еще в конце девяностых, так что с оформлением все законно.

– Нисколько не сомневаюсь. – Стерхова ободряюще улыбнулась. – Вы в курсе, что когда-то здесь было фотоателье и оно имело культурологическое значение?

– Никаких запретов или ограничений при оформлении не нашли, – еще больше разволновалась хозяйка. – Пожалуйста, не пугайте меня! Зачем вы пришли?

– Только за информацией. Никоим образом не подвергаю сомнению ваши права на собственность.

– Ну, слава богу! – Женщина жестом пригласила пройти в комнату. – Какая информация вам нужна?

– Хотелось бы осмотреть квартиру.

– Ах, это! Пожалуйста. – Хозяйка направилась дальше по коридору. – Квартира не такая большая, всего шестьдесят метров. Две комнаты, кухня.

Они вошли в небольшую гостиную и Стерхова указала на высокую двухстворчатую дверь, выпадаашую из общего антуража и похожую на портал в иные миры.

– Куда ведет эта дверь?

– Никуда, – с улыбкой сообщила хозяйка. – Когда-то она соединяла эту комнату с соседней. До революции весь этаж был одной господской квартирой. Теперь вместо нее – четыре. Что касается двери, она была заколочена, и я велела заложить ее кирпичом. Но дизайнер посоветовал оставить дверь, как декоративный элемент. Не правда ли, она придает комнате торжественную аристократичность?

– Вне всяких сомнений, – сказала Анна. – Не знаете, кто живет по ту сторону стены?

– Представления не имею. Я вообще здесь никого не знаю. Как мы теперь живем? На работу – с работы. Ни здрасьте, ни до свидания. Да и живу я здесь на так уж долго. Меня никто не затоплял, мне затоплять некого, подо мной подвал. Кстати! Идемте, покажу.

Они перешли на кухню, хозяйка приблизилась к стене, открыла небольшую дверь и включила свет в помещении, похожем на чулан. Стерхова ощутила, как быстро забилось сердце. Ожидая увидеть запылившиеся полки с банками, она вдруг увидела, как женщина стала спускаться по каменным ступеням вниз.

– Следуйте за мной! – сказала хозяйка, и её голос эхом отозвался в тесном пространстве.

Анна тоже стала спускаться, шаг за шагом углубляясь в подвал.

Помещение оказалось просторным, с неожиданно высоким потолком и массивными балками. Стены, выложенные грубым камнем, испускали прохладу. Посреди располагался большой дощатый стол, на котором стояли банки с домашними заготовками. Такие же заполнили два стеллажа у сены. В большом помещении они выглядели сиротливо.

Хозяйка задержалась у стола и повела рукой.

– Вот такое везение. По сути, квартиру я купила только из-за этого подвала.

– Впечатляет, – заметила Анна. – Здесь все так и было?

– Стены во время ремонта не трогали. А вот пол раньше был земляным, поэтому на нем сделали бетонную стяжку.

– Спасибо, – тихо сказала Стерхова, и холодок пробежал по ее спине. Она поняла, что это место скрывает куда больше тайн, чем можно предположить.

Во дворе дома номер семь, шагая к подворотне, Стерхова заметила впереди мужчину, который направлялся туда же. Со спины она узнала артиста Лаврентьева.

Сначала решив окликнуть его, она тут же передумала.

«Что он здесь делает?» – подумала Анна.

Задержавшись, она подождала, пока он выйдет на улицу, и только после этого прошла через подворотню и села в свой автомобиль.

Всю дорогу до Следственного управления, Стерхова думала про Лаврентьева и его визит в дом номер семь. Неужели она что-то упустила? Недосмотрела, не заметила важную деталь? А, может, Ларентьев и есть преступник? Тогда ей, как профессионалу, грош цена.

В кабинете Анна появилась в плохом настроении, однако Семенов смог его улучшить, сообщив, что нашел историю болезни Тепляковой и даже говорил с ее лечащим врачом.

– Старуха держится бодро – еврейка лет семидесяти пяти. Умная женщина и, главное, все помнит. Она – театралка, была поклонницей Тепляковой.

– Говорите, Игорь Петрович! – поторопила его Стерхова.

– В общих чертах старуха рассказала, что пациентка, ввиду болезни, была подвержена чужому влиянию. Она назвала диагноз, но какой-то очень мудреный, я его не запомнил. Вам лучше самой с ней поговорить. Вот телефон, позвоните. – Семенов положил на стол листок с номером телефона.

– Съезжу туда, – сказала Анна. – Запишите адрес диспансера и полное имя врача.

– Какие будут поручения? – осведомился Игорь Петровч.

– Столярный переулок, дом семь. Найдите полный список жильцов и, пожалуйста, побыстрее.

– Здесь, в Питере?

– Разумеется.

– Сделаю. Что еще?

– Пока ничего. – Забрав со стола листок, Стерхова направилась к двери.

Предъявив удостоверение, Анна въехала через КПП во двор психоневрологического диспансера и направила машину к старому зданию, окруженному высокими деревьями. Мрачная архитектура стационарного корпуса казалась воплощением всех страхов и тревог, которые здесь обитали. В коридоре её встретил крепкий санитар и проводил в кабинет врача.

Там, за обычным канцелярским столом, сидела пожилая полная женщина с крашенными хной волосами. Увидев Анну, она приветливо улыбнулась.

– Добрый день. Вы Анна Стерхова? Я – врач Раиса Исаевна Левитина. Кажется, вас интересует Теплякова? Именно так вы сказали, когда договаривались о встрече.

– Все верно, – ответила Анна, присаживаясь на предложенный стул. Расскажите все, что о ней помните.

Раиса Исаевна задумалась, и её лицо осветилось доброй улыбкой.

– Конечно же, я хорошо помню Тамилу Теплякову. Она была великой актрисой. Когда-то я не пропускала ни одну ее премьеру.

– Были ее поклонницей?

– О да! – кивнула Левитина. – Её талант был уникален. Я видела Теплякову в «Вишнёвом саде», в «Чайке» и в «Стеклянном зверинце». Она была душой своего театра и, к великому сожалению, нашей пациенткой.

– Часто обращалась за помощью?

– Два раза в год, в конце весны и в начале осени. Тамила была ответственным человеком, ей как-то удавалось держать себя в руках до окончания сезона. И только однажды она попала к нам в неурочное время, что было связано с грубой выходкой режиссера. Ту госпитализацию я надолго запомнила.

– Можете рассказать о её диагнозе? – спросила Стерхова.

– Теперь, после ее смерти, нет никаких оснований что-то скрывать. Перед вашим приходом я пролистала историю болезни. Сначала у Тамилы диагностировали легкую степень шизофрении, потом целый ряд расстройств, среди которых особенно важно выделить зависимое расстройство личности. Люди с этим заболеванием испытывают сильную потребность в заботе со стороны других, что приводит к подчинению, пассивному поведению и к страху разлуки. Они могут терпеть злоупотребления и абьюз со стороны других людей, чтобы избежать одиночества и сохранить отношения.

– Формулировка из диагноза Тепляковой??

– Вы, вероятно, знаете, что у Тамилы была жестокая мать? – поинтересовалась Левитина.

– Слышала об этом.

– Именно мать была тем первым абьюзером, который подавил ее личность и разрушил психику. Но и это еще не все. Нужно отметить, что в людях, подвергшихся длительному психологическому насилию, могут развиться комплекс посттравматического стрессового расстройства и синдром жертвы, при котором они воспринимают насилие, как норму и подвержены повторному абьюзу.

– Другими людьми? – уточнила Стерхова.

– Людьми, склонными к насилию и подавлению. Вы, как следователь, знаете, что, как правило, это очень плохие люди с преступными наклонностями.

– Мне это знакомо.

– Оба вышеперечисленные состояния могут сопровождаться значительными эмоциональными и поведенческими проблемами, включая депрессию, тревожность и низкую самооценку. Особенность таких больных – попадать под влияние абьюзеров и газлайтеров, делать такие вещи, на которые по своей воле никогда бы не решились.

Анна размеренно кивала, записывая информацию в блокнот.

– Теплякова говорила о каких-то угрозах или опасениях?

– Временами жаловалась, что за ней кто-то следит, но мы не нашли подтверждения ее словам и посчитали это частью болезни или же выдуманной реальностью, которую невозможно проверить, – ответила Левитина и грустно вздохнула.

Сообразив, что за этими словами кроется что-то важное, Стерхова задала вопрос, который вертелся на языке с начала разговора:

– Возможно у Тепляковой была интимная связь с коллегой по театру?

– Нет. Не думаю. Ее никто не навещал, даже мать.

– Сама Тамила ничего не рассказывала? По моим наблюдениям, с врачами часто делятся своими переживаниями.

– Единственное, о чем она говорила, так это о своих ролях.

– Ее нахождение в стационаре не вызывало нареканий? Может быть, Теплякова нарушала режим или сбегала?

– Тамила была исключительно порядочной и послушной. – Раиса Исаевнв ненадолго задумалась и продолжила: – Но вот, вы сказали, и я вспомнила.

– Что? – насторожилась Анна.

– Погодите-ка, проверю… – Левитина полистала историю болезни, лежавшую на столе. – Да-да, весна восемьдесят седьмого года.

– Что произошло в это время?

– Теплякова познакомилась с молодым человеком из числа больных, который был намного моложе ее, лет на десять. Каким-то совершенно непостижимым образом этот тип полностью подчинил ее себе. И не просто подчинил, – Тамила влюбилась в него, словно кошка. Из опасений за нее мы выписали этого пациента раньше срока. Видели бы вы, как она рыдала.

– Фамилию этого молодого человека не вспомните?

– Нет, конечно. Я его не вела, у него был другой лечащий врач.

– Можно отыскать его в картотеке?

– Это все равно, что искать иголку в стогу сена. Возможно, вам пригодится – этот парень повсюду ходил с фотоаппаратом и маниакально снимал. Когда фотоаппарат у него отобрали, пленки в нем не оказалось. Могу предположить, что диагноз был еще тот.

– Благодарю вас, Раиса Исаевна, вы очень мне помогли. – Стерхова поднялась. – Если позволите, в случае необходимости я снова к вам обращусь.

– Да будьте любезны, мой дорогой! Всегда готова помочь. Надеюсь, вы найдете то, что вам нужно.

Холодный питерский воздух принес ощущение свежести и надежды на лучшее, но не смог развеять усталость. Возвращаясь домой, Стерхова уже подходила к подъезду, когда заметила автомобиль, в котором сидел Аксенов. Сердце на мгновенье сжалось, но она взяла себя в руки и продолжила путь.

Аксенов вышел из машины и быстро направился к Анне. По тому, с какой силой он хлопнул дверцей, было понятно, какой у него настрой.

– Анна, пожалуйста, подожди!

Она остановилась и повернулась к нему лицом.

– Что ты здесь делаешь?

– Просто хотел поговорить, – начал он, приближаяясь. – Понимаю, что неожиданно, но мне нужно объясниться.

Стерхова вздохнула, но отступать не собиралась.

– Сейчас не лучшее время для разговоров. Давай все обсудим в следующий раз.

Аксенов тоже не отступал:

– Нет. Это важно. Пожалуйста, позволь мне подняться к тебе. Нам нужно поговорить.

– Нет. – Она покачала головой, чувствуя, как на нее все сильнее наваливается усталость. – Не сейчас.

Он замер, но потом сделал еще одну попытку.

– Анна, я не могу просто так уйти. Я больше не могу молчать о своих чувствах. Ты слишком много для меня значишь. Я боюсь потерять тебя.

Глядя на него, Анна чувствовала, как внутри нее борются две противоречивые эмоции. Она понимала, что он говорит искренне, но у нее не было сил ответить ему тем же.

– Денис, я ценю все, что ты сказал. – Она говорила мягко, но в то же время решительно. – Однако сейчас мне нужно время и пространство, чтобы разобраться в своих чувствах. Давай поговорим позже.

Аксенов несколько мгновений молчал, изучая взглядом ее лицо, затем кивнул, понимая, что сейчас не стоит настаивать.

– Хорошо, – сказал он тихо. – Понимаю и не буду тебе досаждать. Но знай, я всегда буду рядом, если ты все-таки решишь поговорить.

Анна кивнула в ответ:

– Спасибо. Я это очень ценю.

Аксенов пошел к своей машине, сел за руль и, ещё раз взглянув на Стерхову, уехал.

Анна глядела на красные огни автомобиля, чувствуя, как усталость сменилась на облегчение. Было ясно, что их разговор неизбежен, но именно сейчас она его не хотела.

Глава 25

Ярославский бутафор

Анна Стерхова сидела за рабочим столом, листая страницы дела, которое с каждым днем делалось все запутаннее. За последнее время у нее накопилось много бессмысленной бумажной работы, но делать ее было необходимо, поэтому сегодня она пришла на работу раньше.

В дверь постучали.

– Войдите! – сказала Анна, и на пороге появился начальник криминалистической лаборатории.

– Вы уже здесь? Даже не надеялся, решил заглянуть на удачу.

– У вас что-то есть?

– Результат дактилоскопической экспертизы. – Он подошел к ее столу и положил документ. – На предоставленных вами негативах обнаружено несколько отпечатков, скорее всего, не одного человека. Но два из них совпадают с теми, которые сняли с монтировки.

– Спасибо! – Стерхова взяла документ и углубилась в чтение, не заметив, что криминалист ушел, и в кабинете появился Семенов.

Когда она закончила читать, перед ней на стол лег еще один документ.

– Что это? – спросила Анна.

– Список жильцов дома номер семь в Столярном переулке.

– Очень хорошо, – заметила Стерхова и немедленно взялась за изучение списка. – Народу не так уж много.

– В старых домах, как правило, живут немолодые одинокие люди. Дети разъехались, супруги поумирали. Вот она – правда жизни, – философски заметил Семенов.

– Глубокое замечание. – Стерхова медленно вела пальцем по строчкам. На одной из них палец остановился. – Демулин Александр Александрович…

– Что?

– Я его знаю. – Она подняла глаза и уставилась перед собой невидящим взглядом.

Мир вокруг нее словно замер. Воспоминания детства нахлынули внезапно и мощно. Сан Саныч, любящий друг, который называл ее сладкой оладушкой, жил в этом доме. Доброе лицо старика стояло перед ее глазами, а в ушах звучал отеческий, теплый голос. Стерхова схватилась за лицо и пальцами ощутила, как в висках пульсирует кровь.

Заметив ее реакцию, Семенов забеспокоился:

– Вы в порядке?

Она подняла голову и посмотрела ему в глаза.

– Я хорошо знаю этого человека.

– Нам следует обменяться всей информацией. Не находите?

– Думаю, что теперь это просто необходимо, – ответила Стерхова и в ближайшие полтора часа подробно пересказала все, что открылось ей за последнее время, увязав разрозненные факты в общую картину.

Как ни странно, именно этот отчет подчиненному позволил многое обнаружить и оценить важнейшие факты, которые раньше она недооценивала.

Внимательно слушая, Семенов задавал нужные вопросы, и было видно, что он в курсе дела и даже сделал кое-какие выводы.

– Сам по себе факт проживания Демулина в этом доме ничего ни о чем не говорит. Но, разумеется, с этим надо разбираться, – сказал Игорь Петрович.

– Его квартира имеет смежную стену с помещением, где располагалось фотоателье. Меня это напрягает, – сказала Анна.

– А вас не напрягает то, что фамилия Демулин похожа на фамилию француза де Мулен?

Чуть помолчав, Стерхова проронила:

– Черт побери… До этого я не додумалась.

– Возможно, Шарль де Мулен предок вашего Сан Саныча.

– Теперь понятно, почему он живет в этом доме. Надо же, как все сложилось!

– Почему бы нам не позвонить Лаврентьеву?

– Зачем? – удивилась Анна. – Ну, позвоним, и Николай Петрович расскажет, что ходил к Сан Санычу за мормышками. Что нам это даст? Кроме того, что он сообщит Демулину, что мы им интересовались.

– Вы правы. Звонить ни к чему.

– А знаете, что мы сделаем? – Стерхова приложила палец к носу. – Сейчас же езжайте в диспансер и поищите в том же архиве карточку Демулина. Чем черт ни шутит? Вдруг он и есть тот самый молодой человек, с которым познакомилась Теплякова?

– Слушаюсь! – Семенов схватил пальто и бросился к выходу. – Одна нога здесь – другая там!

Оставшись наедине с собой, Анна стала перебирать в памяти то, что Сан Саныч рассказывал о себе. На память пришло только то, что он работал бутафором в ярославском театре.

В Интернете она отыскала номер телефона и немедленно позвонила туда. Ей ответил администратор:

– Что вы хотели?

– Следователь Стерхова. Мне нужны данные о том, работал ли у вас один человек.

– Вы не мошенница?

– Записывайте телефон Следственного управления города Санкт-Петербург. Позвоните и попросите дежурного соединить вас со следователем Стерховой, кабинет четыреста восемнадцать.

– Вот теперь верю. Так что вы хотели?

– Соедините меня с отделом кадров. Нужно узнать, работал ли у вас бутафором некто Демулин.

– Бутафором? – удивился администратор. – Это в какое же время?

– Лет тридцать назад.

– Я вам и без отдела кадров скажу – не работал. Наш бессменный бутафор Мурашов работает на протяжении сорока пяти лет.

– Может быть, Демулин был учеником или помощником?

– Исключено. Штатная единица у нас одна. Работал только Мурашов, и точка!

– А могли бы вы спросить Мурашова?

– Ну, если уж вам так хочется, сейчас позвоню по внутренней связи. – На другом конце послышался стук трубки и треск дискового телефона. Потом раздался голос администратора: – Василий Иванович, вот какой вопрос: вы слышали о человеке с фамилией Демулин? Нет? Никогда? Он не работал у нас бутафором? Да знаю я, знаю! Отбой! – Администратор снова взял трубку и уверенным голосом заявил: – Ну вот. Что я говорил? Демулин в нашем театре никогда не работал.

Положив трубку, Анна задумалась.

Стопки документов и фотографий лежали перед ней, но мысли были далеко. Она обдумывала каждый шаг своего расследования, пытаясь сложить картину, которая все еще оставался неполной.

Косвенные улики накапливались и все больше указывали на ее Сан Саныча. Логика подсказывала: ему есть, что скрывать. Его имя значилось в списке жильцов дома номер семь, фамилия походила на фамилию де Мулена, он соврал про работу в ярославском театре. Все это не могло быть простым совпадением. Как опытный следователь, Анна понимала, к чему все идет, однако ее душа изо всех сил противилась такому исходу.

Неосознанно она выступала адвокатом старика. В каждом его поступке, в каждом его слове она искала причину для оправдания. С благодарностью вспоминала детские игры в бутафорской. Сан Саныч был таким добрым, называл ее сладкой оладушкой, делал все, чтобы ей было весело. Казалось немыслимым, что этот милый, сердечный человек может оказаться жестоким преступником.

Тяжело вздохнув, Стерхова откинулась на спинку кресла. Ее разум и сердце вели между собой борьбу, которая не давала покоя. Но она не могла дать себе слабину, позволить личным привязанностям затмить профессиональный долг и запачкать высокое звание следователя.

Анна порылась в телефоне и отыскала в архиве фотографию, которую несколько дней назад сделала в костюмерном цехе. Кроме Кочетковой на ней был Сан Саныч. Он улыбался, и в его глазах светилась та самая доброта, которую она запомнила с детства. Сфотографировав его на долгую память, теперь она собралась использовать снимок для опознания.

Прикрепив фотографию к чату с коллекционером Ветошкиным, Стерхова написала сопроводительный текст:

«Пожалуйста, посмотрите внимательно, не этот ли мужчина продал вам фотографию в стиле post mortem?».

Уже через минуту ей пришел лаконичный ответ:

«Это был он».

Все сошлось, и, казалось, надо бы радоваться. Но Анне сделалось грустно, как будто она потеряла близкого человека или ее подчистую обнесли.

Несмотря на потрясения, Стерхова ни на минуту не отключалась от дел. Пришедшая в голову мысль заставила ее выдвинуть нижний ящик стола и достать из него бутафорскую корону, обклеенную золотой фольгой. Оглядев ее на свету, она прошептала:

– Поверхность, какая надо.

Поднявшись, она направилась к выходу и дальше по коридору в криминалистический отдел. Там отдала корону и попросила:

– Снимите пальчики как можно быстрее и сопоставьте с теми, что нашли на монтировке и негативах.

– Откуда вы только берете эти улики, – вздохнул криминалист, откладывая в сторону другие дела. – Конца и края им нет.

– Скоро закончим, – пообещала Анна и еще раз попросила: – Как только закончите, немедленно сообщите.

Семенов вернулся в управление после обеда и с порога поспешил обрадовать Стерхову:

– Я нашел историю болезни Демулина! И самое главное то, что он лечился в диспансере весной восемьдесят седьмого года одновременно с Тепляковой.

Стерхова грустно проронила:

– Значит, все-таки он.

– Раиса Исаевна просила ей позвонить, она хотела бы дать комментарии.

– Да, конечно. – Стерхова тут же набрала номер Левитиной: – Здравствуйте, это следователь.

– Скажите на милость, как вам удалось разыскать этого субъекта? – спросила доктор.

– В каждом расследовании рано или поздно наступает такой момент.

– Я изучила его историю болезни и хотела бы дать вам кое-какие комментарии. Думаю, они вам пригодятся.

– Нисколько не сомневаюсь.

– У данного пациента было диагностировано психическое заболевание, при котором больной живет в воображаемом мире и может совершать поступки, не отдавая себе отчета. Это один из подтипов – параноидальная шизофрения. Больной может испытывать бредовые идеи и верить в них. В таком состоянии человек может потерять связь с реальным миром и действовать в соответствии с воображаемыми событиями и персонажами.

– Я поняла.

– Обрисовала диагноз только в общих чертах, поскольку никогда не была лечащим врачом у Демулина… На самом деле все сложнее и глубже. Подобные состояния требуют серьезного лечения, поскольку больной может не осознавать своих действий и их последствий в реальном мире.

– Встретились два одиночества, – грустно сказала Стерхова.

– Вы о ком? – поинтересовалась Левитина.

– Теплякова и Демулин встретились в диспансере.

– О да… Это была неприятная история. Его действительно выписали раньше времени, в истории болезни присутствует запись лечащего врача. И вот, что я хочу вам сказать: не думайте, что такого больного, как Демулин, вы сможете отличить от психически здорового человека. В процессе адаптации к болезни они успешно мимикрируют и живут, на первый взгляд, обычной жизнью.

– А как насчет подсудности человека с таким заболеванием?

– Вам это известно лучше, чем мне, – сказала Раиса Исаевна. – Подсудность психически больного человека определяется судом на основании результатов судебно-психиатрической экспертизы. И, как результат – решение о применении наказания или принудительных мер лечения.

– Благодарю вас за информацию.

– Ах, да! Забыла самое главное, – спохватилась Левитина. – По данным истории болезни в девяносто пятом году к Демулину применялся новый метод лечения. Очень рискованный и к тому времени неопробованный. Судя по отчетам лечащего врача, у него наблюдалось значительное улучшение. Во всяком случае тип личности во многом поменялся.

– Еще раз благодарю, – сказала Анна.

Вишенкой на торте или, лучше сказать, гвоздем в крышку гроба Демулина стало заключение дактилоскопической экспертизы, которое принес сотрудник криминалистической лаборатории. В нем говорилось, что отпечатки с бутафорской короны полностью совпадают с отпечатками, снятыми с монтировки и негативов.

Глава 26

Тотальная неудача

На следующий день Анне позвонила Красноперова и сообщила, что список сотрудников, служащих в театре с конца восьмидесятых годов, подготовлен и его можно забрать.

– Благодарю вас, Гликерия Львовна. Но список больше не нужен, – ответила Стерхова.

Для нее и Семенова настал важный день, когда предстояло вдумчиво распорядиться уликами, фактами и доказательствами. И, главное – не совершить ни одной ошибки.

Один вопрос беспокоил Анну: почему Демулина никто не узнал, когда после гибели Тепляковой, в середине девяностых, он пришел работать в театр. Даже тетя Руфь. В противном случае она кому-нибудь все равно рассказала бы.

Как водится, догадка осенила Анну внезапно: ожоги на лице Сан Саныча после пожара могли изменить его внешность до неузнаваемости. А то, что тот пожар случился в помещении фотоателье, она нисколько не сомневалась.

Недолго посовещавшись, Стерхова и Семенов наметили план дальнейших действий и начали его воплощать. Полдня они готовили документы и ближе к обеду Анна отправилась к начальнику управления, а Семенов поехал в дом номер семь для того, чтобы получить от хозяйки двадцать второй квартиры согласие на раскопки в ее подвале. Они могли обойтись и без этого, но так было проще.

К Белоцерковскому Стерховой удалось попасть не с первого раза, пришлось подождать, пока от него выйдут подчиненные. Но, как только он освободился, она сразу же зашла в кабинет.

– Анна Сергеевна! – Григорий Иванович встал с кресла и направился ей навстречу. В какой-то момент Анне показалось, что он собирается приложиться к ее ручке, но обошлось без этого. Усадив ее в кресло у окна, Белоцерковский устроился рядом. – Как продвигается расследование?

– Вышли на финишную прямую, – ответила Стерхова. – Я подготовила ходатайства о разрешении на проведение обыска в квартире подозреваемого и на раскопки для поиска захоронений.

– Почему сюда, а не сразу к судье за ордером?

– Видите ли… – начала она неуверенно.

– Дайте сюда. – Белоцерковский забрал у нее документы и направился к своему столу. Усевшись, он несколько минут изучал ходатайства и, когда поднял глаза, его лицо приняло официальное выражение.

– Я вижу, что вам нужна моя поддержка. Верно?

– Без вас мне не обойтись, – подтвердила она.

– Но, уважаемая Анна Сергеевна, в деле об убийстве нет ни одного найденного трупа или каких-нибудь прямых доказательств. В конце концов, ни одного внятного показания свидетеля.

– Этого нет, – согласилась Стерхова.

– На что тогда вы рассчитываете?

– На вашу помощь.

– Но я не всесильный. Могу, конечно, в чем-то поддержать… – Он снова пересмотрел документы. – Ну, скажем, получить разрешение на раскопки, если это необходимо. Но только при наличии письменного согласия хозяев участка и квартиры.

– Согласие собственника на раскопки в Комарово уже есть, – сказала Анна и, взглянув на телефон, увидела эсэмэску Семенова. – Согласие на раскопки в подвале жилого дома тоже дано.

– Будем считать, что этот вопрос закрыт, я позвоню судье. Но вот на обыск в квартире Демулина даже не рассчитывайте. Сначала найдите труп, после этого поговорим.

– Прошу оказать мне помощь в раскопках.

– Ну вот! Как говорится, дай палец, откусят руку по локоть, – не без упрека сказал Белоцерковский. – Вы хоть представляете, сколько понадобится людей для раскопок на двух объектах?

– Я уверена, вы их найдете.

– На какой день планируете?

– Кровь из носу – этой ночью.

Белоцерковский взялся за трубку телефона и прежде, чем позвонить, сказал:

– Придется вам постараться.

К концу рабочего дня две бригады рабочих, кинологи с собаками и оперативники, которых выделил Белоцерковский, расселись по автобусам и разъехались по объектам. Семенов решил отправиться на Столярный, Анна – поехать в Комарово.

– Держите меня в курсе, – предупредила его Стерхова.

– Дело нескорое. Там бетона много надо вскрывать. До утра не управимся, – ответил Игорь Петрович. – Видели бы вы лицо хозяйки квартиры, когда я все рассказал.

– У меня дела обстоят нисколько не лучше. Глаза бы на эту дачу не глядели.

В Комарово Анна приехала на своей машине раньше автобуса с рабочими и оперативниками. Включив скудное уличное освещение, она прошлась по дачному участку, прикидывая, где преступник мог закопать тело жертвы. Весь участок отлично просматривался из окон соседних домов, поскольку территория не была огорожена. Мысль о том, что она не сможет найти тело Юрьевой, убитой Демулиным в этом доме, пугала и рисовала ситуации одна мрачнее другой. С какими глазами она появится в кабинете Белоцерковского в случае неудачи? Об этом совсем не хотелось думать.

Вышагивая по сухой траве, Стерхова останавливалась то в одном месте, то в другом. Но где бы она ни вставала, повсюду была на обозрении соседей. Отчаявшись, Анна уже представила ситуацию, что не сможет указать на место, где начинать копать, как вдруг ее взгляд упал на жалкий сарай, в котором обычно хранят садовые инструменты.

Дверь в сарай была заперта на висячий замок. Стерхова дернула ее и проушины выпали вместе гвоздями и гнилой древесиной. Осветив внутренность сарая, она увидела земляной пол и одновременно услышала звук подъезжавшего автобуса. С этой минуты Анна знала, что делать дальше.

Старший опер приказал установить генератор с прожектором и пустить двух овчарок с проводниками по всему участку. Потом он подошел к Стерховой.

– В доме имеется погреб?

– Нет, я проверила. Но я знаю, где надо искать. – Она указала рукой на сарай. – Начните оттуда.

– Хорошо бы там и закончить. – Старший махнул рукой и крикнул рабочим: – Берите инструмент и быстро в сарай! Будем копать внутри.

Работать начали споро. Кто-то копал, кто-то выносил из сарая землю. К ночи сильно похолодало, и Стерхова ненадолго ушла в машину погреться. Не прошло и получаса, как в стекло постучали. Успев прикорнуть, она испугалась и вышла с сильным сердцебиением.

Пройдя за руководителем опергруппы к сараю, увидела на земле кусок брезента, на котором лежали куча костей и череп с клоками светлых волос.

Опер показал рукой на бесформенный предмет, возле которого на корточках сидел криминалист.

– Там был портфель.

Анна присела рядом и заглянула в лицо эксперту.

– Есть что-нибудь, подтверждающее личность?

Тот кивнул на почерневшую, сырую тетрадку, лежавшую рядом с портфелем.

Стерхова включила фонарик и стала разбирать расплывшиеся буквы:

– Ученицы… школы номер… Марины Юрьевой.

Эта минута горечи и одновременно торжества буквально воскресила Анну для новой жизни. Наконец, она получила подтверждение собственной версии. Теперь ей необходимо привязаться еще плотнее к личности Демулина. Для этого ей был нужен ордер на обыск его квартиры, а потом, возможно, и на его арест.

Раскопки продолжались до утра. Сначала копали только в сарае, потом, выборочно, в тех местах, где был наименьший обзор. Ввиду того, что предполагаемые захоронения были старыми, поисковое оборудование, как и собаки, оказались бесполезными.

Ничего больше не обнаружив, утром они снялись с места и направились в город. В дороге Стерховой позвонил Семенов.

– Что там у тебя? Почему не звонил? – поинтересовалась она.

– С души воротит, Анна Сергеевна… – глухим голосом ответил Семенов. – Хозяйка наверху рыдает, как белуга. Не знаю, как будет здесь жить.

– Хозяйка разберется, – строго сказала Анна. – Доложите о результатах.

– Здесь целое кладбище.

Спала Стерхова не больше полутора часов. В девять она уже отправилась к судье с ходатайством о разрешении на проведение обыска в квартире Демулина и за ордером на его арест. Ее сильно беспокоило то, что возня в соседней квартире могла вызвать у него ненужные подозрения.

Действовать нужно было стремительно, чтобы не дать Демулину предпринять решительные действия. Однако судья счел неубедительными ее доводы относительно задержания Демулина. Таким образом, выдав разрешение на обыск, ей отказали в ордере на арест.

Тем не менее у Стерховой оставалась надежда на то, что в процессе обыска квартиры будут найдены неоспоримые доказательства виновности. Это позволит быстро оформить ордер и задержать Демулина.

Отдельной и, возможно, самой сильной ее печалью была необходимость встречи лицом к лицу со стариком. Пока она не знала, как вести себя с ним, и ей не хотелось об этом думать.

Прибыв на место с оперативной группой, она, не теряя времени и даже не заглянув в подвал двадцать второй квартиры, стала звонить в дверь Демулину.

Дверь не открыли, но на площадку вышла соседка.

– Вы к Сан Санычу? Его нет дома.

– Не знаете, где он? – спросила Стерхова.

– Рано утром, часов в пять утра, я выходила с собакой и видела, как он грузил вещи в машину.

– Много вещей?

– Много! Я еще спросила: переезжаете?

– И что он ответил?

– Сказал – на рыбалку.

– Сан Саныч грузил вещи в свою машину?

– Представьте – нет. Я очень удивилась.

– Спасибо… – Стерхова дала команду оперативникам: – Ломайте дверь.

И, пока они ломали, она позвонила в театр, где ей сообщили, что Демулин не вышел на работу.

Все это очень не понравилось Стерховой. Логичнее всего было предположить, что она не успела, и Демулин сбежал. Во всяком случае, сама она так бы и поступила.

Квартира Сан Саныча была на редкость безликой и минималистичной, словно ее недавно освежили перед продажей или сдачей в аренду. Полы были вымыты до блеска, ни одной пылинки на мебели. В воздухе ощущался слабый запах чистящих средств, которые создавали в помещении стерильную, почти больничную атмосферу.

Гостиная представляла собой просторное, полупустое помещение, в центре которого стоял старинный, хорошо сохранившийся диван без подушек и покрывал. На стенах не было ни картин, ни фотографий. Единственным предметом декора была небольшая лампа, стоявшая на журнальном столике. В комнате не оказалось ни книг, ни газет с кроссвордами – ничего, что могло бы намекнуть на существование хозяина.

Кухня выглядела так, будто ее никогда не использовали, – в ней не было следов приготовления пищи. В шкафах стояли несколько тарелок и чашек. Холодильник был совершенно пуст.

Спальня такая же аскетичная. Простая односпальная кровать, заправленная новым постельным бельем, на котором еще болтались этикетки. Шкаф был пуст, на тумбочке ни лампы, ни будильника, ни книги – ничего личного.

Эксперт-криминалист, обойдя квартиру, сказал со знанием дела:

– Мы ничего здесь не найдем. Хозяин не оставил ничего.

– И все же приступайте к осмотру. – Стерхова повернулась к оперативникам: – Переверните здесь все! Ломайте мебель, крушите стены, ищите тайники. Они должны быть в этой квартире. Хозяину есть, что скрывать.

Оперативники выполнили приказание Стерховой. Через несколько часов здесь было сломано и проверено все, что вызывало подозрение. Но квартира оставалась такой же безжизненной, как будто человек, который здесь жил, уничтожил все следы своего существования.

Этот обыск оказался тотальной неудачей, после которой трудно было оправиться. Стерхова составила необходимые документы и поехала в управление.

Думая, передумывая и решая, как действовать дальше, она на автомате поднялась на четвертый этаж и порывисто вошла в кабинет. Там, друг против друга стояли Зварцева и Семенов. Заметив Анну, женщина резко отстранилась и вытерла глаза. Стерхова заметила, что Екатерина Максимовна плачет.

Семенов тоже был очень расстроен и, сунув руки в карманы, нервно перекатывался с носка на пятку и обратно.

– Простите, – сказала Зварцева и бросилась к двери.

Проводив ее взглядом, Стерхова спросила:

– Что здесь произошло?

– Я сделал Екатерине Максимовне предложение, и она мне отказала, – сказал Семенов.

– Почему? – не к месту спросила Анна и получила ответ, который и ее заставил расстроиться:

– Потому что она вернулась к своему мужу и больше не желает с ним разводиться.

– Ага… – Стерхова, не раздеваясь, села в свое кресло и буквально заставила себя не задавать никаких вопросов, решив все обдумать позже. – У нас с вами на сегодня есть одно важное дело.

– Слушаю вас. – Семенов сделал вид, что внимательно слушает.

– Мы идем в театр.

Он не сразу сообразил, чего она хочет.

– В театр? С вами? Зачем?

– Придем туда вечером к концу спектакля, спрячемся в укромном месте, а ночью взломаем бутафорскую и обыщем ее.

– Это противозаконно.

– Я это знаю.

– Не проще ли получить разрешение на обыск?

– Времени в обрез. Мы уже упустили Демулина. Остался последний шанс.

– Это рискованно.

– Итак? – По обыкновению Стерхова взяла быка за рога: – Вы со мной?

– Куда же я денусь, – вздохнув, проронил Семенов.

Глава 27

На живца

Три часа провел Игорь Петрович на строительном рынке. Отыскав хорошего слесаря, он предоставил ему чертеж и потребовал идеальной точности при изготовлении отмычек.

Уловив момент, когда слесарь уже собрался вызвать полицию, Семенов предъявил удостоверение и объяснил:

– Инструмент нужен для проведения следственных действий.

Со Стерховой он встретился в начале восьмого вечера у театра. Она ожидала его с билетами. В зрительный зал они вошли с опозданием. Для свободы передвижения Анна предусмотрительно выбрала крайние места в партере у двери, которая вела в боковой кулуар.

В первые двадцать минут Стерховой захотелось выйти из зала и переждать время в буфете. Не самую любимую пьесу «Гроза» любимого ею Островского разделали под орех. Бой барабанов, мельканье света, летающие лошади и мужики в кожаных пальто повергли ее в уныние. Семенов же сидел с каменным лицом и терпеливо переносил испытания.

В конце третьего акта Стерхова и Семенов выскользнули из зрительного зала в кулуар и через неприметную дверь вышли на лестницу, которая вела в технические помещения театра. Спустившись на первый этаж, к запасному выходу, они спрятались под лестничный марш и стали ждать, когда разойдутся зрители и работники театра.

Это случилось нескоро. В течение двух часов наверху раздавались голоса, по лестницам ходили люди и повсюду горел свет. Семенов осторожно выходил из-под лестницы и, вернувшись, сообщал:

– Еще не время.

Время наступило, когда было около двух часов ночи. Они выбрались из укрытия, в полной темноте поднялись на второй этаж, перешли на другую лестницу и, спустившись на первый, двинулись в дальнюю часть здания.

Бутафорская находилась поблизости от костюмерного цеха. Подсвечивая себе дорогу, Анна уверенно шла по проторенному пути. Приблизившись к двери, Семенов чертыхнулся:

– Придется повозиться! На такой замок я не рассчитывал.

И пока он взламывал замок, Стерхова стояла на стреме. В один из моментов ей показалось, что во время обхода охранник идет к ним, но тот свернул на другую лестницу и исчез из виду. После этого Семенов продолжил работать осторожнее.

На то, чтобы открыть дверь, ушло не так много времени. В начале третьего они вошли в неосвещенную бутафорскую. Тусклый свет фонарика гонял причудливые тени, заставляя их двигаться и постоянно менять форму. Висевшие на стенах предметы создавали ирреальное ощущение и, несмотря на то, что все здесь было знакомо, Стерхова ощутила, как по спине пробегает холодок.

– Держите фонарь ровно, Семенов, – прошептала она, прислушиваясь к шорохам и звукам.

Игорь Петрович поднял фонарь повыше, освещая старинные бутафорские мечи и какие-то маски, висящие на стенах. В центре комнаты высилась огромная фигура Командора из спектакля «Дон Жуан».

– Место из ночного кошмара, – пробормотал Семенов, оглядываясь. – Как будто дьявол выбрал его для своих делишек.

Стерхова молча кивнула.

– Смотрите, – сказала она, указывая на старый шкаф в углу. – Там Сан Саныч хранит все самое ценное. Начнем с него.

– Вы начинайте, а мне нужно выйти, – ответил Игорь Петрович, и в его голосе послышалось беспокойство.

– Зачем? – спросила Анна, но, вовремя сообразив, подсказала: – Прямо по коридору, не доходя до лестницы, направо.

Внезапно из глубины смежной комнаты раздался глухой стук. Они замерли, прислушиваясь.

– Что это было? – спросил Семенов.

– Не знаю, но давайте проверим, – ответила Стерхова, забрав у него фонарь и держа его наготове.

Они медленно двинулись к источнику звука. Свет фонарика осветил стоящий в углу сундук. На полу, рядом с ним лежал небольшой ключ. Стерхова подошла, подняла его с пола и отомкнула крышку сундука.

Семенов обошел помещение и нетерпеливо сказал:

– Здесь никого нет. И все-таки мне придется отлучиться. Я ненадолго.

Он ушел, а Стерхову словно примагнитило к сундуку. Казалось бы, надо дождаться Семенова, но она решила действовать в одиночку. Она стала вынимать из сундука различные коробки, в которых хранились бутафорские сокровища. Там же обнаружила стопку разноцветной воздушной туали, из которой Сан Саныч мастерил цветы невиданной красоты.

Поймав себя на этом воспоминании, Анна друг осознала, что два разных человека: добрый, заботливый Сан Саныч и жестокий убийца Демулин никак не совмещаются в ее мозгу в одного человека. Это тяготило и мучило. Требовалось время, чтобы к этому привыкнуть и привести в соответствие с реальностью.

Добравшись до самого дна, Стерхова замерла и, не поверив своим глазам, получше посветила фонариком. На дне сундука лежал маленький гроб, обитый золотистой тканью и отделанный красным кантом. На крышке красивая ручка и, судя по тому, что гроб миниатюрный, это была шкатулка.

Анна достала его из сундука и отнесла к столу, чтобы получше рассмотреть. Там, сняв крышку, она, не сдержавшись, ахнула. Шкатулка была заполнена старинными фотографиями. Рассмотрев лишь несколько из них, Стерхова поняла, что на всех сфотографированы мертвецы. Иногда они стояли, иногда сидели рядом со своими родственниками. Одно оставалось незыблемым: все без исключения фотографии были сделаны в жанре post mortem.

Особняком лежала пачка фотографий, имеющих более светлый цвет. Вытащив их, Стерхова сразу поняла, что в этой пачке содержатся недостающие улики, которых ей так не хватало.

Позади себя она услышала шорох и, решив, что вернулся Семенов, спросила:

– Игорь Петрович, это вы?

Вместо ответа перед лицом просвистела тонкая бечевка и впилась в ее горло. Пытаясь противостоять удушению, Анна хваталась руками за бечевку и никак не могла загнать под нее пальцы. Пыталась вспомнить приемы противодействия, но в голову кроме ужаса ничего не шло. Бечевка все больше сжимала шею, и она чувствовала, как постепенно угасает сознание.

Очнувшись на полу, Стерхова ощупала шею и сморщилась от боли.

– Полегче, полегче, – раздался рядом с ней голос Семенова.

– Что произошло? – с сипом выдавила Анна.

– Этот гад чуть вас не задушил. Но я вовремя подоспел и приложил его по башке.

– Где он? – Стерхова приподняла голову и поискала глазами.

В двух метрах от нее лежал бесчувственный Сан Саныч в наручниках. С его головы на пол натекла небольшая лужица крови.

– Я нашла фотографии, – просипела она.

– Видел, – сказал Семенов и показал ей старую книгу, на переплете которой был заголовок: «Записки охотника». Он раскрыл ее, и Стерхова увидела, что в обложку вклеена толстая тетрадь. – Здесь им самим описаны все его преступления.

Сан Саныч застонал и пошевелился.

– Я не хочу его видеть! – воскликнула Анна.

– С минуты на минуту приедет оперативная группа, – сказал Игорь Петрович.

Так и вышло, сначала приехала группа захвата, а потом бригада «Скорой помощи», которая увезла Стерхову в больницу.

Утро Анна встретила в больничной палате. Шея сильно болела, и перевязка доставила ей много болезненных ощущений. Когда ее навестил доктор, она спросила:

– Как скоро смогу выписаться?

– А здесь вас никто не держит, – не слишком любезно ответил он. – Дождитесь заключения, в нем будут рекомендации по питанию. Первое время будет больно глотать, потом все пройдет. Серьезных повреждений в горле не обнаружено.

– Сколько это займет времени?

– Около часа, – ответил доктор.

Стерхова сидела на кровати и готовилась одеваться к выписке, когда в палату вежливо постучали.

– Войдите, – разрешила она.

Дверь открылась и на пороге появился Аксенов.

– Здравствуй, Аня. Катерина сказала, что на тебя покушались. – Он подошел и сел на стул. – Как ты себя чувствуешь?

– Сегодня намного лучше. – Анна спрятала под одеяло бюстгальтер и наконец взглянула на него. – Как у тебя дела?

Аксенов смущенно отвел глаза и посмотрел в сторону.

– Ты должна узнать об этом от меня, – начал он, но Стерхова его перебила:

– Уже знаю и очень рада за тебя и Катерину. Ни в чем тебя не виню.

– Камень с души сняла. – Денис шумно выдохнул. – Я так боялся к тебе идти и в то же время понимал, что должен рассказать тебе сам.

– Уверена, что так будет лучше для всех.

– Когда уезжаешь в Москву?

– Как только закончу дело… – Она вдруг замолчала, как будто споткнулась о невидимый камень. – Собственно говоря, его будут заканчивать твоя Катерина и Семенов.

– Не понял.

– Как-нибудь потом объясню.

Эти слова дали понять, что ему пора уходить. К тому же медсестра принесла ей документы на выписку.

Денис поднялся и несколько секунд простоял молча. Потом посмотрел на Анну и произнес:

– Мне было хорошо с тобой. Я тебя любил.

– Вышло, как вышло, – ответила она.

На этом они расстались, и Аксенов ушел.

Глядя в окно палаты, Стерхова провожала взглядом уходящего Аксенова до тех пор, пока он не скрылся за углом. В голове продолжали звучать его слова: «Мне было хорошо с тобой. Я тебя любил». Эта простая, проникновенная фраза выворачивала душу наизнанку.

Анна стояла одна в палате, где только что рядом с ней был Аксенов, и не могла поверить, что все закончилось. Часть ее души вырвалась из груди и ушла вместе с ним.

Семенов заботливо перегнал машину Стерховой к больнице, о чем написал ей в сообщении. Это было весьма кстати, поскольку чувствовала она себя еще не совсем хорошо.

Сев в машину, Анна отдышалась, потом набрала номер телефона полковника Савельева, чтобы сообщить о своем решении. Она долго его обдумывала, но так и не смогла себя преодолеть.

– Юрий Алексеевич, здравствуйте. Стерхова.

– Ну что же! – воскликнул тот. – Разреши тебя поздравить. За три недели такое дело размотала! Ты талантище, дорогая Анна Сергеевна.

– Хочу сообщить, что я беру самоотвод от ведения дела, – сказала Стерхова.

– Шутишь? – удивился Савельев. – Такой успех в расследовании, а все лавры отдашь другим?

– Лавры мне не нужны. Расследование закончит Семенов.

– Да нет! Ты, наверное, шутишь?!

– Юрий Алексеевич, я серьезно.

– Тогда назови причину.

– У меня были близкие, практически родственные отношения с подозреваемым Демулиным, что может повлиять на мою беспристрастность.

– Близкие отношение? – Полковник ненадолго задумался и осторожно спросил: – Он что, твой любовник? Или как там: бойфренд?

– Демулин был моим старшим другом с самого детства.

– Насколько я знаю, Демулин собирался тебя убить, – напомнил Савельев.

– Это частности.

– Ну хорошо… Значит, возвращаешься в Москву?

– Очень хочу в отпуск. Но сначала… – Стерхова замолчала.

– Что?

– Мне надо поговорить с Демулиным без свидетелей.

– А это не помешает Семенову?

– Ручаюсь, что нет.

– Ну хорошо. Даю свое согласие на передачу расследования Игорю Петровичу. Что касается свидания с Демулиным, переговорю с полковником Белоцерковским. Жду в Москве!

Глава 28

Наедине только правда

Анне Стерховой было трудно открыть дверь допросной. Там внутри ее ожидал Сан Саныч. И все-таки она сделала над собой усилие и перешагнула порог.

Сан Саныч сидел за столом, пристегнутый к стулу, который, в свою очередь, был прибит к полу. Голова его была забинтована и сам он выглядел жалким стариком.

Обернувшись к ней всем телом, он радостно улыбнулся.

– Ну, что, оладушка, попортил я тебе шейку? Прости старика, не хотел.

– Не хочу это обсуждать, – отрезала она и, сделав несколько шагов, села напротив. – Хочу посмотреть вам в глаза и услышать правду.

– Зачем это тебе? – поинтересовался Сан Саныч. – Правд может быть много. Одну ты и так знаешь. Я любил тебя ребенком, люблю и сейчас. А то, что ты влезла, куда не надо, так в этом виновата сама. За то и пострадала.

– Правда всегда одна, – сказала Стерхова. – И я хочу ее знать.

– Ну, спрашивай… – Старик, прищурившись, заглянул ей в глаза. – Только учти: это моя жизнь и я имел на нее право.

– Но вы не имели права отбирать ее у других, – возразила Анна. – Не пытайтесь преподнести свои злодеяния, как нечто предначертанное свыше, иначе я подумаю, что это закос под сумасшествие.

– А если все так и есть? – Сан Саныч склонил голову набок и сделал паузу. – Если все было предначертано?

– Оставим разговоры ни о чем и перейдем к вопросам. Какое отношение вы имеете к фотографу Шарлю де Мулену?

– Он мой прадед. Его фамилию Де Мулен советские паспортистки переделали в Демулина, уже мой дед носил такую фамилию.

– Квартира, в которой вы проживали, досталась вам по наследству?

– Она – лишь часть квартиры прадеда Шарля. Он до самого последнего дня работал фотографом в фотоателье и умер в тридцать седьмом. Потом на его месте работал мой дед, позже – отец и, в конце концов – я.

– Старые фотогрфии в жанре post mortem достались вам по наследству?

– Это, оладушка, отдельная история… – Старик на минуту прикрыл глаза и его губы растянулись в блаженной улыбке. – Они сопровождали меня с самого рождения. Я часто пересматривал их, играл, и, в конце концов, эти мертвецы стали для меня самыми близкими друзьями, почти семьей. Я раскладывал снимки по полу, разговаривал с ними, делился секретами. Я любил их всех и даже давал им имена.

– Родителей это не напрягало? – спросила Стерхова.

– Они были заняты своими делами. К тому же фотографии авторства Шарля де Мулена считались бесспорными объектами искусства. Он был великим фотохудожником.

– В детстве кроме фотографий мертвецов у вас были друзья?

– Я был очень одиноким, со мной не водились, меня обижали. А те, что на фотографиях, никогда не предавали. Это был мой милый и тайный мир.

– Как случилось, что вы начали убивать?

– Я повзрослел, и у меня появились фантазии. Ты уже взрослая, оладушка, так что скажу: во мне взыграло естество, и я решил расширить круг своих тайных привязанностей.

– Достаточно странный способ.

– Первую девушку, а это было в начале восьмидесятых, я убил случайно и, ты не поверишь – получил ни с чем не сравнимое наслаждение. Я смотрел в ее угасающие глаза и одновременно возносился к небесам от восторга. Отныне, подумал я в тот момент, ты стала навеки моей. Дальше все пошло само по себе. Я заманивал девушек в фотоателье или к себе домой под разными предлогами.

– Боже мой! – воскликнула Анна. – Вы были таким добрым человеком! Что с вами произошло?!

– Повторяю, это моя жизнь и я имел на нее право, – твердо сказал Сан Саныч.

– Откуда пришла идея закапывать женщин в подвале фотоателье?

– От моего деда Филиппа.

– Он тоже был убийцей? – На лице Стерховой отобразилось смятение.

– Ну что ты, оладушка! Мой дед был святым человеком, мухи не обидит. Он рассказал, что во время блокады в подвале закопал мою бабушку и после войны не стал перезахоранивать. Сказал: пусть останется дома.

– Сколько всего вы убили женщин? – спросила Анна.

– В книжке все подробно записано, – деловито сказал Сан Саныч. – Многих имен не знаю. Те, что знал – записал.

– Где вы их убивали?

– По большей части в фотоателье, иногда в своей квартире. Слава богу, тогда существовала смежная дверь, и я мог беспрепятственно перетаскивать тела в подвал. Только однажды это случилось на даче у вашей тетушки.

– Об этом расскажите подробнее.

– Сейчас?

– Другой случай нам не представится.

– Девушку звали Марина Юрьева. Я познакомился с ней на репетиции школьного драмкружка, куда приехал с Тамилой Тепляковой. Через день привез туда фотографии и предложил Юрьевой, от имени Тамилы, заниматься с ней для поступления в театральный. Она согласилась.

– В Гостиный двор ее приглашали?

– Да, но мы даже не встретились, меня спугнули, и я не стал рисковать.

– Тогда каким способом вы заманили Юрьеву на дачу?

– Попросил Тамилу, и она согласилась, привела девчонку и усадила ее в машину.

Стерхова с трудом себя сдерживала, но все-таки уточнила:

– Теплякова была в курсе ваших планов относительно девушки?

– Разумеется, нет. Но, в конце концов, ей пришлось с этим примириться. Девчонку я убил очень быстро, сразу после того, как Тамила нарядила ее в бальное платье.

– Какое впечатление гибель девушки произвела на Теплякову?

– Почти никакого, – сказал старик. – Мне показалось, она обо всем догадывалась. Труднее было уговорить Тамилу сесть в кресло и посадить на колени труп. Но мне этого хотелось, и я сумел настоять. Таким образом у меня появилась первая и последняя фотография со «скрытой матерью». Считаю это своим достижением.

– Как вы сумели подавить волю Тепляковой и заставили ее совершать такие поступки?

– Это было нетрудно. Тамила меня любила и была готова ради меня на все, что угодно. Она была слабой женщиной со сломанной психикой.

– И вы хладнокровно ею манипулировали, – с горечью в голосе проронила Анна.

– Если бы не я, нашелся бы кто-нибудь другой, – заметил Сан Саныч. – Все началось с малого: познакомились в диспансере, начали встречаться. Потом она принесла из театра кусок расписанного задника, время от времени брала напрокат платья. Тамила сделала для меня много хорошего, например, устроила подработку в театре.

– За что вы ее убили? – спросила Стерхова.

– Сейчас объясню. – Сан Саныч, заелозил на стуле, пытаясь сесть поудобнее. – Обычно я печатал с негатива две фотографии: одну для своей коллекции, другую на всякий случай. А тут вдруг заметил, что одна фотография Юрьевой пропала. Разумеется, я сразу же сообразил: ее стащила Тамила, чтобы иметь на меня компромат.

– Откуда пришла идея использовать для убийства люк-провал, да еще во время спектакля?

– Идея пришла спонтанно! Пробегая мимо щитка, я заметил, куда нажимает машинист. Пробегая в другой раз, сам нажал на красную кнопу, и все получилось.

– И вы нисколько не сожалели? – спросила Анна.

– Оладушка, ты взрослая женщина, должна понимать – когда угрожает опасность, каждый заботится только о себе. Думаешь, мне хотелось тебя душить или нанимать бандита, чтобы вырвать сумку с фотографией? Нет. А пришлось.

– И здесь вы подсуетились, – вздохнула Стерхова.

– Подсуетился, однако без толку, – согласился Сан Саныч. – А ведь какие были прекрасные времена… – Старик мечтательно закатил глаза. – Ты думаешь, что я их сразу хоронил? Нет, никогда. Иногда укладывал в постель, чтобы поспали. Бывало, усаживал за стол, и мы вместе обедали. Каждая из них была мне семьей.

– Вы безумец! – воскликнула Стерхова, и ее лицо исказилось гримасой отвращения.

– Тебе меня не понять, милая оладушка. Ты прожила свою жизнь, я – свою. Поэтому я такой, какой есть.

– Прошлой ночью вы пришли в театр за вашим архивом?

– В нем вся моя жизнь. Без него я никто.

– Куда собирались бежать?

– В Карелии на озерах у меня есть маленький домик, о котором никто не знает.

– Почему сгорело фотоателье?

Сан Саныч вдруг начал трясти головой и заговорил, лишь когда овладел собой.

– Месяца за два до пожара я лежал в диспансере и мне предложили пройти экспериментальное лечение. В результате эксперимента три человека умерло. Я один остался в живых, но стал падать в обмороки, терять сознание. Что касается пожара, сам не помню, как все случилось, наверное, был в отключке. Но, слава богу, вынесли из огня, и я остался в живых.

– А как вы рискнули начать работу в театре?

– Ну, во-первых, там я ничего плохого не сделал…

– Кроме того, что убили Теплякову, – ядовито заметила Стерхова.

– Во-вторых, после пожара я сам себя в зеркале не узнавал.

Стерхова поднялась со стула и сказала, глядя на старика:

– Больше мы с вами не увидимся. Не скажу, что вы разбили мне сердце, но вы убили во мне все хорошее, что связано с детством.

– Прости меня, оладушка, я не хотел, – всхлипнул старик. – Такова моя жизнь. Другой у меня не было.

– Завтра утром вас увезут на медицинское освидетельствование. Какое-то время вы пробудете в диспансере, потом мой коллега продолжит с вами работать. Надеюсь, вы будете с ним честны и расскажете правду.

– Оладушка, мы оба знаем, что в тюрьму меня не посадят. Упекут до конца моей жизни в психушку, – жалко улыбнулся Сан Саныч.

– Прощайте, – сказала Стерхова и, не глядя на старика, вышла из допросной. Закрыв за собой дверь, она услышала тихий вой, исполненный такой тоской и отчаянием, что у нее задрожало сердце.

Экспозиция костюмов из коллекции Руфи Адамовны Елизаровой открылась ровно в тот день, на который Стерхова купила билеты на поезд до Москвы. Отправляясь в Музей театрального искусства, Анна пригласила с собой Татьяну Куркину.

После музея они заглянули в кафе, чтобы попрощаться и договориться о будущей встрече. Разговор переходил с темы на тему, в конце концов, Куркина спросила:

– Слышала про Аксенова?

– Знаю, что он сошелся с женой, – ответила Анна. – Думаю, это к лучшему.

– Дура ты дура… – беззлобно проронила Татьяна. – Упустила из рук свое счастье.

– Подожди-ка… – Стерхова достала телефон и, взглянув на экран, ответила: – Слушаю вас, Игорь Петрович.

– Вы еще не уехали? – начал он издалека, но Анна почувствовала, что это меньше всего его интересует. – Что случилось? Говорите!

– Сегодня утром Демулин выпрыгнул из окна.

– Он жив?

– Умер на месте.

– Как это вышло? Куда смотрели конвоиры?

– Этого я не знаю, но посчитал необходимым вам сообщить.

– Спасибо, Игорь Петрович. – Стерхова положила трубку и уставилась сухими глазами на скатерть. Потом прошелестела одними губами: – Может быть, так лучше.

Примечания

1

Подробнее читайте об этом в романе Анны Князевой «Песня черного ангела».

2

Фурка – передвижная площадка на катках.

Content

Анна Князева
Улика № 13

Глава 1 Печальные хлопоты

Глава 2 Стеклянный зверинец

Глава 3 Старые фотографии

Глава 4 Анна, Аннушка, сладкая оладушка

Глава 5 Нарисованный глаз

Глава 6 Варяги из Москвы

Глава 7 Все про нее

Глава 8 Туфли с пряжками

Глава 9 Материалы уголовного дела

Глава 10 Все решали секунды

Глава 11 Почему он там стоял?

Глава 12 Уличный злоумышленник

Глава 13 Дыра

Глава 14 Улика № 11

Глава 15 Хорошая девочка

Глава 16 Ядовитые плоды и крепкие корни

Глава 17 Два разных адреса

Глава 18 Встреча с прошлым

Глава 19 Сатисфакция

Глава 20 Призрак

Глава 21 Поджог

Глава 22 Фотоателье № 57

Глава 23 Роковой визит

Глава 24 Абьюз

Глава 25 Ярославский бутафор

Глава 26 Тотальная неудача

Глава 27 На живца

Глава 28 Наедине только правда

Примечания