Маргарет Джордж

Елена Троянская

Margaret George

HELEN OF TROY

Copyright © 2006 by Margaret George

All rights reserved

© И. И. Климовицкая, перевод, 2009

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Азбука®

* * *

Посвящается моей дочери Элисон Рэчел и ее бабушке, моей матери Маргарет Дин – последней настоящей красавице юга

Я выражаю искреннюю благодарность моим мудрым друзьям из Греции, Артемису и Эви Кандаракис и Ксении Влетса, которые показывали мне археологические достопримечательности своей родины и оказывали поддержку, Кати Броберг Фоэль, Никосу и Марче Швейцер, любителям и знатокам Древней Греции, которые были единомышленниками в моих поисках, Брайану и Мэри Холмс, которые помогли мне определить структуру будущей книги, а также Джейн и Бобу Файбель, которые в античном мире чувствуют себя как дома.

…Троя, град благородный,

Разрушены стены навечно,

И много мужей безупречных

Жизни сложили; кто отрицает?

Во имя Елены – жены Менелая.

Того, что свершилось, уже не исправишь…

Джон Лидгейт. Книга о Трое. 1412–1420

Пролог

Я лечу в Трою. Точнее, парю – движение плавное, ни воздушных ям, ни бросков. Крыльев у меня нет, только руки, – правда, они стали больше, но с их помощью я лишь меняю направление, а не набираю высоту. Ветер обдувает пальцы. Меня охватывает изумление: кто бы мог подумать, что вернуться в Трою так легко!

Подо мной ослепительно-яркая синева моря. Сверкают брызги, бегут волны с белыми барашками пены, из них выступают голые спины островов, похожие на коричневых стриженых овец. Цепочки холмов вытягиваются, как хребты.

Где-то там и те острова, куда причаливали мы с Парисом. Вехи нашего пути в Трою. Но с такой высоты разве их разглядишь?

Рядом пролетает чайка. Меня толкает воздушная волна от взмаха ее крыльев. Кажется, я падаю, но все же мне удается сохранить высоту, и я снова парю – легко и свободно. Туника раздувается и обвивается вокруг тела.

Далеко внизу виднеются корабли. Куда они держат путь? Кто на борту? Неизвестно, да и не важно. Вот и боги, наверное, так же безразлично смотрят сверху на нас – как на детские игрушки. Я это теперь поняла. Наконец-то. Показался берег, Троя уже близко.

Неужели так быстро?! У меня одно желание, одна навязчивая мысль: снова увидеть Трою. Войти в ворота города, пройти по улицам, коснуться крепостных стен и даже ничем не примечательных зданий. Теперь они все мне дороги. Я поворачиваю правее и осторожно приземляюсь возле самых больших городских ворот – южных. Когда я увидела их в первый раз, мне показалось, что они достают до неба. Теперь, увидев их сверху, я знаю, что до облаков им далеко.

Странно, что мои ступни касаются земли, не взметнув пыли. Я чуть не теряю рассудок от радости: наконец-то я вернулась в Трою. В полях за городской стеной поют птицы, в воздухе стоит дурманящий полуденный запах луговых трав. Справа пасется табун: знаменитые лошади троянской породы пощипывают траву. Они мирно трутся друг о друга мышастыми боками. Всюду мир и покой. Поодаль в тени деревьев я замечаю каменный сельский домик с черепичной кровлей. Мне хочется подойти, постучаться в дверь, но он находится довольно далеко, и я направляюсь к городу.

Троя! Волшебная Троя вновь предстает перед моими глазами, ее очертания вырисовываются на фоне голубого неба. Ее башни – самые высокие из тех, что построены человеческими руками, ее стены – самые красивые и прочные. А за ними… Да, за ними открываются все чудеса света! Троя мерцает и парит, как мираж, дразнит и влечет, обещая открыть свои тайны.

Я подхожу к воротам. К моему удивлению, они не заперты. Мощные, обшитые бронзой створки широко распахнуты, а за ними гостеприимно простирается широкая дорога в цитадель. Не задаваясь вопросом, отчего на посту нет стражи, я вхожу в ворота, которые прежде всегда охранялись. Меня встречает тишина: ни грохота повозок, ни смеха, ни голосов.

Я шагаю вглубь крепости, навстречу дворцам и храмам, которые возвышаются над городом. Они видны издалека, их белизна и блеск притягивают взор, как статуя богини.

Нигде ни одной живой души. Эхо гуляет по пустым улицам. Куда подевались люди?

Я обследую крепость, где должны находиться все, кто дорог мне: Приам и Гекуба – в своем дворце, Гектор и Андромаха – в своем, многочисленные сыновья и дочери Приама – в собственных покоях. У Приама пятьдесят сыновей и двенадцать дочерей. Все, кроме Гектора, живут при царском дворце. А между храмом Афины и дворцом Гектора должен стоять наш с Парисом дворец, самый высокий в городе.

Вот он, я вижу его. Он прекрасен, исполнен величия. Именно таким задолго до закладки первого камня мы с Парисом нарисовали его в своем воображении, когда возлежали на благоухающем ложе, наслаждаясь друг другом и мечтая о собственном дворце. И он – передо мной.

Но ведь в реальности дворец выглядит иначе. Камень совсем другой: красный не удалось привезти из Фригии, пришлось заменить более темным с острова Лесбос. А здесь – камень совершенно красный, да и скреплен известковым раствором. Я озадаченно смотрю на стену. «Нет, этот дворец существовал только в нашем воображении, – шепчу я себе и пожимаю плечами, – какая разница…»

Я вхожу во дворец, иду по широкому мегарону, поднимаюсь по лестнице в ту укромную комнату, в которую мы с Парисом обычно удалялись, завершив дневные дела, чтобы наконец побыть наедине друг с другом.

По залам разносится эхо моих шагов. Почему здесь никого нет? Дворец заколдован. Ни звука, ни голоса, ни движения.

Я медлю на пороге нашей комнаты. Парис наверняка там. Он ждет меня. Он вернулся после объездки молодых лошадей – своего любимого занятия. Сейчас он пьет вино, потирая свежие синяки. Он вот-вот посмотрит на меня и скажет: «Елена, это та белая лошадь, о которой я тебе рассказывал…»

Решительно распахиваю дверь. В комнате пугающе пусто. И темно.

Я вхожу, шелест собственной туники оглушает меня.

«Парис!» – зову я. Это первое произнесенное мной слово.

Из легенд я знаю, что люди могут превратиться в камни. Но здесь людей вообще нет, они исчезли. Я снова и снова обхожу все залы, в надежде найти хоть кого-нибудь. Ни души. От Трои осталась только оболочка: дворцы, стены, улицы, но исчезло то, что составляло ее подлинное богатство, – люди.

А Парис?.. Где ты, Парис? Если тебя нет здесь, в нашем доме, то где же ты?

Вдруг комнату заливает солнечный свет. Я радуюсь, что наконец-то открыли ставни. Теперь Троя оживет: солнце разбудит ее. Улицы снова заполнятся людьми. Они не исчезли, просто спят и сейчас проснутся.

– Моя госпожа, пора.

Кто-то касается моего плеча. Парис! Ну конечно! Он вернулся.

– Я понимаю, как тебе тяжело, госпожа, но пора вставать, – слышу голос служанки. – Менелая нужно предать земле. Сегодня день погребения. Прими мои соболезнования, госпожа. Да не покинут тебя силы!

Менелай! Открываю глаза, оглядываюсь и ничего не понимаю. Комната – совсем другая, не та, что в троянском дворце.

О боги! Я в Спарте. Менелай умер.

Мой спартанский муж Менелай умер. Мой троянский муж Парис умер. Я не видела его тридцать с лишним лет. Троя разрушена. Даже дым над руинами не клубится, рассеявшись давным-давно. Даже пепел разметало ветром во все стороны. Трои больше нет.

Мой полет в Трою – всего лишь сон, который милосердно возродил стены, башни, улицы – то, чего больше нет. Нет и никогда не будет. Слезы текут у меня по щекам.

Служанка ласково касается моего плеча.

– Я знаю, как ты скорбишь о нем. И все-таки, госпожа, ты должна… Будь сильной.

Я спускаю ноги с кровати.

– Знаю. Я должна присутствовать на церемонии погребения. Более того, я должна руководить ею. Я помню свои обязанности.

Я встаю. Голова слегка кружится.

– Госпожа, я вовсе не имела в виду…

– Знаю. Ступай приготовь мне одежду.

Хоть так избавлюсь от нее.

Все равно. Сон подсказал мне выход. После похорон, когда дела в Спарте наладятся, я обязательно вернусь в Трою. Я должна еще раз увидеть ее своими глазами. Пусть и разрушенную, пусть и опустошенную. Только там я жила настоящей жизнью. Только там я обрела себя и стала Еленой Троянской.

Мне в жизни довелось испытать полет – тут сон не обманул – правда, недолгий. Давным-давно жила-была Елена, и только в Трое жила она. Понимайте это как хотите. В свое время я стала причиной вражды, войны, уничтожения. Говорят, что гирлянда из кинжалов пристала мне больше, чем венок из роз.

Но разве я этого хотела? В этом нет моей вины – я возлагаю ее на доблестных мужей, которые преследовали меня.

Я говорю «Елена» так, словно вы понимаете, о ком идет речь. Но кто же она такая – Елена?

Слушайте, я расскажу вам.

Затаите дыхание – и вы услышите мой рассказ.

Часть I. Спарта

I

«Елена»…

Я услышала это слово, еще не умея говорить, и догадалась, что Елена – это я. Мать всегда шептала мое имя очень тихо – не от нежности, а словно скрывая роковую тайну. Иногда она выдыхала его мне в самое ухо, и от ее горячего дыхания становилось щекотно. Ни в полный голос, ни даже вполголоса мать его не произносила. Вполголоса обращаются к человеку, когда разговаривают с ним с глазу на глаз, в полный голос – когда зовут. Но мать не желала пользоваться этим именем ни в том ни в другом случае.

Она придумала для меня ласковое прозвище – Лебедушка и, называя меня так, каждый раз улыбалась, будто от счастливого воспоминания. Это был наш с ней маленький секрет – при посторонних она меня Лебедушкой не называла.

Подобно тому, как постепенно проступают очертания холмов и лесов из дымки, которая понемногу рассеивается, так и наша жизнь понемногу проступает из пелены ранних воспоминаний. Из клубка спутанных впечатлений раннего детства могу выделить наше пребывание во дворце родителей матери, где она провела детство и юность. Дедушка с бабушкой тогда были живы, но их лица стерлись из памяти. Мы бежали к ним из Спарты, спасаясь от гибели. Отец лишился трона и вел жизнь царя в изгнании, поселившись в семье жены.

Сейчас-то я знаю, что родовой дворец матери находился в Этолии – она была дочерью царя Этолии Фестия. Но тогда я, конечно, понятия не имела ни о географии, ни о городах и названиях. Я понимала одно: наш дворец в Спарте, на вершине горы, открыт для солнца и ветра, в нем много воздуха и света, а в этом – темно и душно, как в сундуке. Он мне совсем не нравился, я очень хотела вернуться в Спарту и спросила маму, когда же наконец мы поедем домой.

– Домой? – переспросила она. – А разве мы не дома?

Ее слова меня обескуражили, и я отрицательно затрясла головой.

– Я здесь родилась, – пояснила мать. – Мой дом здесь, а не в Спарте.

– Зато мой в Спарте! – ответила я.

При мысли о том, что, может, никогда не вернусь в Спарту, я еле сдержала слезы. Мне удалось их остановить в уголках глаз, но дрожащие губы выдали меня.

– Не плачь, девочка! – сказала мать и взяла меня за руку. – Царевна ни перед кем не должна плакать, даже перед собственной матерью!

Наклонившись, она приблизила ко мне свое лицо. Я не любила, когда она так делала: брови сходились над переносицей, узкий овал становился еще длиннее и в облике появлялось что-то звериное.

– Скоро узнаем, сколько времени суждено нам провести тут. Дельфийский оракул откроет все.

– Что такое «оракул»? – спросила я: так я впервые услышала это слово, которое будет сопровождать меня всю жизнь.

Матушка объяснила, что оракулом называется место, где совершаются предсказания, а также само предсказание. Существуют святилища-оракулы и деревья-оракулы. Самый древний оракул в Греции – Додонский дуб. Его жрицы прислушиваются к шелесту листвы, в котором читают волю Зевса. У Зевса есть еще одно знаменитое святилище – в Олимпии. Там его жрецы отвечают на вопросы, предварительно изучив сожженные внутренности жертвенного животного. Аполлону принадлежит много святилищ-оракулов, но самый главный – в Дельфах. Аполлон убил змея Пифона, сына Земли, который обитал в расщелине на горе. На том месте, возле расщелины, из которой идет дурманящий пар, возвели святилище, куда мы и отправимся. Это первый греческий храм, первый дом, построенный для бога. Священные пчелы Аполлона принесли неведомо откуда восковой образец чертога, окруженного колоннами. По этому образцу выстроили деревянный храм, потом на его месте – каменный. В середине храма лежит большой белый камень – омфала, который отмечает центр земли, или «пуп земли». Вокруг храма выросли разные строения с сокровищами-приношениями, театр, стадион. Но ни стен, ни войска у священного города нет – все соседние государства заключили договор защищать Дельфы.

Наша повозка тряслась и подпрыгивала, с обеих сторон подступал дремучий лес. Как не похоже это все на окрестности Спарты – ту ласково обнимает зеленая долина. Крутые холмы, поросшие кустарником и тощими деревьями, не делали путешествие более приятным. Возле горы, на которой находится Дельфийское святилище, нам пришлось выйти из повозки и карабкаться по неровной тропе, круто уходившей вверх. По обеим сторонам росли высокие тонкие деревья. Своими стволами, словно иглами, они стремились проколоть небо, но тени не отбрасывали. Восхождение было трудным, путь то и дело преграждали валуны.

– Чем труднее дорога, тем радостнее результат! – сказал один из моих братьев, Кастор.

Он был на пять лет старше меня, темноволосый в мать, но, в отличие от нее, нрава открытого и легкого. Веселый и добрый, он был мне ближе другого брата и старшей сестры. Он и развлекал меня, и всегда был готов защитить как самую младшую в семье.

– Понимаешь, – пояснил он, – если бы награда давалась легко, мы бы ее не ценили.

– Какая еще награда?

Рядом с нами, тяжело дыша, шагал Полидевк: они с Кастором были близнецы, только Кастор яркий брюнет, а Полидевк столь же яркий блондин. Его всегда одолевали сомнения и опасения, которые отражались в глазах.

– Не вижу никакой награды, один только пыльный и тяжкий подъем на гору. И чего ради? Чтобы послушать прорицание о том, как нам быть. Все знают – если матушке совет не понравится, она его не расслышит. Да и к чему тащиться в такую даль? Разве не может она вызвать предсказателя к себе во дворец и провести ритуал гадания там?

– Слова оракула должен услышать отец, – ответил Кастор. – Он примет их к сведению, даже если матушке они придутся не по вкусу. В конце концов, решается судьба его трона.

– Трона его лишил собственный брат. Давай мы с тобой, брат, поклянемся никогда не враждовать.

– Мы будем править совместно. Что может нам помешать? – рассмеялся Кастор.

– Если отец не вернет себе трон, нам нечего будет наследовать, – ответил Полидевк.

– Хорошо, тогда мы посвятим жизнь Олимпийским играм, состязаниям по борьбе, завоюем все призы, какие есть на свете, и всех женщин, и несметные стада…

– Вы всегда будете добиваться своего, я уверена. Это дар богов. – Неожиданно подле нас оказалась старшая сестра, Клитемнестра. – Ты устала? – повернулась она ко мне.

Конечно, я устала, но не хотела признаться.

– Ни капельки, – сказала я и в подтверждение своих слов ускорила шаг.

Мы прибыли в Дельфы на закате дня. После длительного подъема вышли к роднику, возле которого путники освежались, омывали лицо и наполняли водой кожаные мехи. Из этого родника питался колодец, над ним тенистым шатром раскинулось дерево. На поверхности воды играли солнечные блики. Все тут дышало тишиной и покоем, я погрузила ладони в неожиданно холодную воду и почувствовала, как силы возвращаются ко мне.

К оракулу идти было поздно, и мы приготовились к ночлегу на площади среди построек священного города. Рядом с нами на открытом воздухе расположилось много людей. Звезды светили ярко и холодно. Я смотрела на них и думала – надо попросить братьев, чтобы рассказали историю про звезды. Но усталость взяла верх, и скоро все мы спали крепким сном под открытым небом.

Солнце коснулось моих ресниц, разбудив очень рано. Ему не пришлось переваливать через гору, как в Спарте. Едва взойдя, оно в тот же миг залило все кругом. Люди зашевелились, заерзали, начали сбрасывать одеяла и потягиваться, предвкушая встречу с оракулом.

Отец был сам не свой. Он приветствовал других паломников, разговаривал с ними, но словно не слышал их и отвечал невпопад.

– Нам следует поспешить, мы должны прийти к оракулу первыми. – Он оценивающим взглядом окинул окружающих. – У всех обычные вопросы, а у нас решается судьба трона.

Он поторапливал нас, чтобы собирались быстрее.

Оракул. Судьба. Предзнаменование. Прорицание. До сих пор я была свободна. Я была обычным ребенком – по крайней мере, мне так казалось. Отныне моей жизнью распоряжались они – оракулы и боги с их предначертаниями. Они сотворили меня.

Отец спешил. Он быстро шагал, наклонив голову, словно бодаясь с ветром. Вдруг дорогу нам преградил огромный камень, раздался резкий крик. На верхушке камня взгромоздилась старуха в черном балахоне с капюшоном, которая походила скорее на грифа или ворона, чем на человека.

– Ты! Ты! – скрипучим голосом прокаркала она.

Отец остановился. Мы тоже. Он подошел к ней и приподнялся на цыпочки, чтобы лучше слышать, а она свесилась с камня и что-то говорила ему. Он нахмурился, покачал головой. Он возражал ей – я поняла по его жестам. Затем он вернулся за мной и потянул меня за руку к старухе.

Я упиралась. Зачем он заставляет меня? Я вывернулась и хотела отбежать подальше.

– Девочка, девочка! – прокричала старуха своим отвратительным скрипучим голосом.

Тогда отец подхватил меня на руки, быстро подошел к старухе и, как я ни извивалась и ни пыталась вырваться, протянул меня ей. Она наклонилась, вцепилась мне в голову, и ее голос изменился. Она стала издавать странные, загадочные всхлипы. Ее пальцы, как когти, впились мне в голову, и я испугалась, что она оторвет ее.

– Девочка должна жить в Спарте, в Спарте. – Теперь старухин голос звучал как плеск воды в колодце у входа в Дельфы: глухо, словно из глубины. – Она посеет вражду между Азией и Европой, из-за нее начнется великая война, и множество греческих мужей погибнет!

– Пустите меня, пустите! – кричала я.

Но отец держал крепко. Старуха громко дышала, ужасный звук, исходивший из ее груди, напоминал полухрип-полурычание. Мать стояла поодаль недвижно, окаменев. Больше всего пугала меня беспомощность родителей перед этой старухой. Как будто она обладала загадочной силой, которая парализовала их.

– Троя, – бормотала она, – Троя…

Внезапно чары рассеялись. Старуха затихла, перестала хрипеть и отпустила мою голову. Кожа под волосами горела. Я обмякла на руках у отца.

Мы продолжили свой путь в гору, к знаменитой пифии, которая сидит в потаенном зале и вдыхает пары земли – так она разговаривает с Аполлоном и передает его слова людям[1]. Отец вошел к ней. Не знаю, что она сказала ему. Я никак не могла оправиться от потрясения после встречи со старухой.

– Эта старуха – сивилла. Так называют женщин-пророчиц, которые пришли с Востока, – пояснила мне Клитемнестра. – Она бродит по свету и предсказывает будущее. Сивиллы древнее оракула и важнее его.

Уж Клитемнестра-то разбиралась в таких вещах. Во-первых, она на шесть лет старше меня, а во-вторых, много времени уделяла изучению гаданий и предсказаний оракулов.

– Все, что говорит сивилла, сбывается. Всегда. Оракул – другое дело. Тут бывает по-разному, иногда он только сбивает с толку. И на самом деле все происходит не так, как подумали люди.

– Почему сивилла схватила Елену? – спросил Полидевк.

– Сам знаешь почему.

Клитемнестра посмотрела ему в глаза.

– Но я, я-то не знаю! – встрепенулась я. – Пожалуйста, объясните мне!

– Не мне объяснять тебе, – ответила сестра. – Спроси матушку.

И она засмеялась странным смехом, напугав меня не меньше сивиллы.

У меня создалось впечатление, что мы крайне поспешно вернулись во дворец дедушки и бабушки. Отец с матерью часто уединялись, вели долгие разговоры со старыми царем и царицей, родителями матери, поэтому я была предоставлена себе и целыми днями бродила по пустым залам дворца. О, как мне там все не нравилось, и голова болела после железной хватки сивиллы. Прикасаясь к волосам, я чувствовала под ними корочки струпьев.

«Великая война… Много греческих мужей погибнет… Троя…» Я не понимала смысла этих слов, видела только, как напугали они отца и мать – и даже Клитемнестру, которая никогда не ведала страха, готова была вскочить в колесницу с необъезженными лошадьми, нарушить любые запреты и правила.

Я нашла зеркало и попыталась исследовать ранки на голове. Я крутила зеркало так и этак, но безуспешно. Клитемнестра, войдя, выхватила зеркало у меня из рук.

– Нет! Ни за что! – крикнула она.

В ее голосе был неподдельный ужас.

– Не могла бы ты осмотреть мне макушку? – попросила я. – Мне не видно, что там.

Клитемнестра раздвинула мои волосы одной рукой.

– У тебя тут царапины, но не очень глубокие.

Другой рукой она крепко сжимала зеркало, отведя его подальше от меня.

II

Так я узнала, что мне запрещено смотреться в зеркало. Простая с виду вещица: отполированная бронзовая поверхность дает мутное, неотчетливое отражение. Мне почти ничего не удалось разглядеть. Лицо, которое мельком глянуло на меня, мало соответствовало моим представлениям о собственном облике.

Можем ли мы мысленно представить собственное лицо? Думаю, нет. Мне кажется, мы воображаем себя невидимками, вовсе не имеющими лица, способными сливаться со всем, что нас окружает.

Матушка довольно часто разглядывала себя в зеркале. Теперь мне кажется, будто всякий раз, войдя к ней, я заставала ее за этим занятием: она сидит перед зеркалом и то приподнимет брови, то повернет голову, чтобы увидеть профиль, то облизнет губы. Иногда она улыбалась своему отражению, но чаще хмурилась и вздыхала. Завидев меня, она всегда клала зеркало полированной поверхностью вниз, а однажды и вовсе села на него – чтобы я не взяла.

Была ли мать хороша собой? Очаровательна? Соблазнительна? Красива? В языке существует много слов для обозначения приятного впечатления, которое внешность человека производит на наши чувства. Я должна сказать – да, мать обладала всеми перечисленными качествами. Лицо у нее было, как я уже упоминала, узкое и длинное, что странно: в нашем роду преобладали круглые или овальные лица. Тонкий нос идеальной формы, как лезвие, рассекал ее лицо. Раскосые глаза широко поставлены. Они-то прежде всего и притягивали внимание: большие глаза играли главную роль в ее лице, но никогда не смотрели прямо в ваши глаза. Ее внешность поражала еще одной особенностью: удивительной яркостью красок. Кожа ослепительной белизны, волосы черные как смоль, а румянец на щеках, казалось, пылал огнем. Шея была длинная, тонкая, очень изящная. Мне казалось, такой шеей нельзя не гордиться, но когда однажды служанка сказала матери, что у нее лебединая шея, та приказала ей выйти вон.

Мать звали Леда, – по-моему, очень красивое имя. Оно значит «женщина», и мать действительно отличалась удивительной женственностью. Выбрав такое имя, бабушка с дедушкой помогли, наверное, развиться этому качеству.

О своем имени – Елена – я затрудняюсь сказать что-либо определенное. Однажды я спросила мать – когда в очередной раз застала ее за изучением собственного отражения в зеркале, которое она тут же торопливо спрятала, – почему меня так назвали и что означает мое имя.

– Я знаю, что «Клитемнестра» означает «успешное сватовство». Она твой первый ребенок. Наверное, ее назвали так потому, что ты ответила согласием на сватовство батюшки и вышла за него замуж.

Мать откинула голову и рассмеялась низким, загадочным смехом.

– Твой отец – политик, и сватовство его было сугубо политическим.

Заметив удивление на моем лице, она добавила:

– Я имею в виду, что он тогда – и тогда тоже – находился в изгнании[2] и нашел прибежище у моих родителей. У них была дочь на выданье, а он хотел жениться. Так хотел, что посулил родителям богатые дары, если они дадут согласие на наш брак, и они дали.

– А что ты о нем подумала, когда впервые увидела?

Мать пожала плечами:

– Что в нем нет ничего отталкивающего и я могла бы выйти за него замуж.

– Неужели это все? Все, что требуется женщине? – не поверила я и удивилась.

– Конечно. – Мать посмотрела на меня и добавила: – Впрочем, в твоем случае можно рассчитывать на большее. Можно заключить более выгодную сделку. Что касается имен, то «Кастор» означает «бобер» – он и вправду вырос очень трудолюбивым, а «Полидевк» значит «много сладкого вина». Твой брат может выпить много вина, это поднимает его дух.

– А мое имя, оно что значит?

Детей больше всего интересует собственная персона. Мне не терпелось услышать свою историю с самого рождения, узнать тайну, ключом от которой владели только отец с матерью.

– Елена… – Мать глубоко вздохнула. – Нам нелегко было выбрать тебе имя. Ведь оно должно означать… указывать на…

Мать нервно теребила локон – я хорошо знала эту привычку, которая выдавала крайнюю степень тревоги или волнения.

– Короче, твое имя имеет много значений. «Луна» – потому что ты связана с этой богиней, «светильник» – потому что ты принесла огонь.

– Я же была младенцем! Как я могла принести огонь?

– Твои волосы горели, словно солнце.

– Луна – и солнце? Не могу же я сразу быть и солнцем, и луной! Тут какая-то путаница!

– Почему не можешь? Пусть лунный свет и солнечный свет различны, но и то и другое – свет, поэтому ты можешь иметь качества и солнца, и луны.

– А еще ты зовешь меня Лебедушкой. Это почему?

Я жаждала полной ясности и хотела разобраться со всеми именами.

– Лебедушка – маленький лебедь, лебеденок, который только что вылупился из яйца.

– Да чем же, чем я похожа на лебедя? Ты и лебедей-то терпеть не можешь!

Однажды мы гуляли по парку, а через него пролетала стая лебедей. Мать отвернулась и быстро пошла прочь, а отец стал кидать в них камнями. Он покраснел и кричал: «Кыш, кыш! Прочь отсюда, мерзкие твари!»

– О, когда-то я очень любила лебедей, – ответила мать. – В детстве я любила их больше всех птиц. Часто приходила на берег нашего озера покормить. Я подолгу любовалась ими: прекрасные шеи, белоснежное оперение.

– Почему же твое отношение к ним изменилось?

– Я лучше узнала их, когда выросла. И восхищение прошло.

Неожиданно она наклонилась и обхватила мое лицо своими длинными тонкими пальцами.

– Никогда не следует приближаться, что бы это ни было, слишком близко. Тем более никогда не подходи вплотную к предмету восхищения, иначе не сможешь больше восхищаться им. В этом и состоит различие между взрослыми и детьми. – Она погладила меня по щеке. – В детстве доверяют всему новому, неизвестному. С возрастом теряют эту способность. – И она улыбнулась мне своей ослепительной улыбкой. – Раньше я любила лебедей, которых видела на свободе. Но теперь я люблю лебедя в тебе.

– Я каждый день буду ходить смотреть на лебедей, – твердо пообещала я. – Пока еще они мне нравятся, и я не понимаю, отчего ты переменила к ним отношение.

– Тогда поспеши. Скоро мы уезжаем. Твой отец вернул себе трон и власть, поэтому мы возвращаемся в Спарту. А там лебеди встречаются редко. Они там не селятся, разве что бывают пролетом.

О, какое это было счастье – возвратиться в Спарту! Возвратиться в свой светлый дворец, расположенный высоко на горе над рекой Еврот, откуда видна вся долина вместе с городом! Я так соскучилась. Я любила свою комнату с белыми стенами, расписанную изображениями птиц и цветов, старое грушевое дерево под окном. Все игрушки ждали меня в целости и сохранности, там, где я оставила их перед отъездом.

Конечно, кто же позарится на детские игрушки! Отец проверил свои кладовые и обнаружил, что многое разграблено, пока его брат правил Спартой и жил во дворце. Отец лично вынес сокровища и спрятал их, закопав у подножия окрестных гор.

– Но к каждому камню не приставишь охрану! – сказал он. – Я сосчитал каждый разбитый изразец, каждый украденный плащ! Как он посмел осквернить мой дворец!

Лицо у отца покраснело. Мать пыталась успокоить его:

– Тиндарей, это мелочи. Главное – ты снова на троне. Ты вернул его и вернулся.

– Мой брат – мерзавец! Я его ненавижу!

До меня доносились обрывки подобных разговоров, и я недоумевала: какое оскорбление должен брат нанести брату, чтобы вызвать такую лютую ненависть? О, мне еще предстояло узнать, на какие подлости способны члены одной семьи по отношению друг к другу! А тогда я пребывала в счастливом неведении, потому что любила братьев, любила сестру, и они любили меня, я и думать не могла, как может быть иначе.

Моя жизнь в ту пору была наполнена светом, воздухом, вольным ветром, радостным смехом. Я свободно бегала по дворцу, мне дозволялось все, чего я ни пожелай. Я пела, резвилась и брала первые уроки у доброго старого учителя, которого пригласили для меня. Я имела все, что хотела, а хотела я то, что имела. Я вспоминаю это время как самое невинное и самое счастливое в жизни – если под счастьем понимать отсутствие желаний и страданий, когда бездумно плывешь по течению.

Но, как и следовало ожидать, немного повзрослев и поумнев, я посмотрела дальше и выше своего носа – и обнаружила высокие стены, которые окружали дворец, закрывая от меня мир. Я стала проситься за дворцовую стену, чтобы побывать в долине, на горе, в городе. Ответом на мои просьбы стал самый суровый отказ.

– Тебе нельзя выходить за дворцовые стены, – сказал отец голосом, не допускавшим возражений.

Конечно, я не удержалась и задала любимый вопрос всех детей: «Почему?» – но отец не удостоил меня объяснением.

– Потому что я так сказал, – вот и все, что я услышала в ответ.

Я обратилась за объяснением к братьям, но они отвечали крайне невразумительно, и это было на них не похоже. Кастор, всегда такой смелый и находчивый, сказал, что желание отца – закон, а Полидевк туманно намекнул, мол, у отца есть свои причины.

Как вознегодовала я тогда на то, что родилась самой младшей в семье! Все могут идти, куда хотят, возвращаться, когда захотят, а Елена должна сидеть во дворце, как пленница! Неужели срок моего заточения никогда не закончится и меня не выпустят на свободу?

Я подогревала в себе решимость пойти и потребовать свободы. В конце концов, должна же я уметь охотиться, а разве можно этому научиться, если не бегать с луком по горным склонам? Просто возмутительно – мне уже семь лет, а я еще ни разу не держала в руках лука! Я направилась в покои отца, не обращая внимания на охранников, которые стояли по обе стороны мегарона. Сердце екало: они были в три раза выше меня. Но никто не посмел тронуть царевну.

Мегарон – большой зал с открытым очагом и полированными колоннами – был в тот день пуст и темен. Наш дворец, как любое греческое жилище, состоял из двух частей: мужской и женской, меньшего размера. На мужской половине главной палатой являлся большой зал с плоской крышей, разделенный двумя рядами колонн на три части, из которых средняя была самой большой. В ней был устроен очаг. За главной палатой находились помещения поменьше. Широкая дверь вела из главной палаты в женскую половину. Она включала просторную рабочую комнату, где до пятидесяти служанок могли заниматься своей работой, комнаты детей, спальню главы дома и его жены. Над мужской и женской половинами был надстроен верхний этаж, разделенный на небольшие покои. Под нижним этажом тянулись просторные кладовые, где хранились различные запасы и семейные драгоценности: дорогие одежды, серебряная и золотая утварь.

По мере приближения к внутренним покоям число охранников увеличивалось, но я решительно шла вперед.

До меня донесся голос отца. Он у себя! Значит, мне удастся поговорить с ним! Я расскажу ему, как мне хочется выйти за пределы дворца. И тут я разобрала свое имя. Я остановилась и прислушалась.

– Елена… Можем ли мы решиться на это? – спрашивал отец. – Это будет равносильно признанию.

О чем он? Мое сердце замерло, потом заколотилось как бешеное.

– А сам ты как думаешь? – послышался голос матери. – Она получит гораздо больше, если…

– Знаю, знаю! – прервал отец. – Я отдаю себе отчет.

В его голосе послышалась горечь.

– Но можем ли мы, можешь ли ты дать исчерпывающие доказательства? Потребуются доказательства…

– Достаточно взглянуть на нее! – с гордостью ответила мать.

– Конечно, красота… Но это еще не доказательство. Ведь и ты, любовь моя, тоже необыкновенная красавица!

– А волосы? Цвет ее волос!

При чем здесь волосы? Я ничего не понимала.

– Этого недостаточно. Других доказательств у тебя нет?

Вместо ответа последовало молчание: видимо, других доказательств не было.

– Как же глупо ты поступила! – с досадой проговорил отец. – Надо было попросить что-нибудь вещественное!

– Если бы ты пережил такое, ты бы понял, что рассуждаешь как глупец!

– О да, конечно! Я глупец, глупец!

Дальше разговор пошел по обычной колее, накатанной во время их частых перепалок, и я поняла, что больше ничего интересного не услышу. Я решительно вошла в комнату и с порога заявила, что хочу выходить из дворца, гулять, видеть, что творится в мире. Мать с отцом нахмурились и сказали, что это невозможно. Отец добавил, что я мала для таких прогулок, мать – что все есть во дворце, а чего нет, того мне и не надобно.

Я росла. Мне исполнилось восемь лет, потом девять. Из дворца я по-прежнему не выходила, но к затворничеству приспособилась: подтащив бревно, прислоняла его к стене, забиралась на ее край и подолгу любовалась долиной Еврота.

Со временем мне удалось одержать небольшую победу. Я упросила родителей, и они стали отпускать меня на охоту вместе с братьями. Мы охотились в царских охотничьих угодьях на склонах горы Тайгет неподалеку от дворца, куда посторонние не могли проникнуть.

– Начнем твое обучение с зайцев, – сказал Кастор. – Опасности они не представляют, ибо не могут напасть, но бегают быстро, и, чтобы поразить зайца из лука, требуется большая ловкость.

Лесные опушки и горные склоны стали для меня вторым домом. В охоте больше всего меня увлекала погоня. Мне нравилось мчаться по лесу, я была легка на ногу, и мои братья даже прозвали меня Аталантой – в честь девушки, которая бегала быстрее всех на свете. Ни один человек не мог ее перегнать, хотя многие, в том числе женихи, пытались. По легенде, одному из женихов удалось победить Аталанту только благодаря помощи Афродиты. Аталанта была дочерью Иаса, который мечтал о наследнике. Рождение дочери так раздосадовало его, что он отнес ее на Парфенийский холм. Над Аталантой сжалилась Артемида и послала медведицу, чтобы та вскормила ее. Аталанта выросла среди охотников, не расставалась с луком и стрелами. Она не желала вступать в брак – из-за предупреждения Дельфийского оракула. Поэтому она поставила условие: жених должен либо победить ее в беге, либо погибнуть. Многие царские сыновья лишились жизни, потому что Аталанта бегала быстрее всех смертных. Но одному из женихов, Меланиону, удалось заручиться поддержкой Афродиты. Она дала ему три золотых яблока и сказала: «Задержи Аталанту, уронив во время бега три яблока одно за другим». Аталанта нагибалась, чтобы поднять яблоки, и закончила бег не раньше Меланиона.

Кастор часто поддразнивал меня моей быстроногостью.

– Да, в твоем случае тоже не обошлось без участия Афродиты.

– Пожалуй, дорогая сестрица, устроить соревнования по бегу среди женихов – совсем неплохая идея, – добавил Полидевк. – Ты наверняка выиграешь не один забег, и это отсрочит неизбежную свадьбу.

Я вздохнула, прижавшись к дубу так, что кора врезалась мне в кожу. Отец в последнее время заводил разговоры о замужестве Клитемнестры, говорил, что скоро состоится свадьба. Состязаться за ее руку имеют право все достигшие брачного возраста знатные юноши из окрестных земель – от Крита до Родоса.

– А правда, что в старые времена проигравших женихов ждала смерть?

– Это все легенды, – ответил Полидевк. – На самом деле люди не так безрассудны.

– Значит, если бы я поставила своим женихам такое условие, это охладило бы их пыл? – спросила я в шутку.

И тут в моих ушах прозвучали слова сивиллы: «И множество греческих мужей погибнет».

– Нет-нет, я пошутила, – спохватилась я.

Когда я приобрела достаточную сноровку, братья стали отпускать меня одну: они уже не следовали за мной по пятам. Часто, преследуя добычу, я позволяла ей уйти, а сама много времени проводила на лесистых склонах у подножия величественных Тайгетских гор. Деревья тут образовывали таинственные зеленые шатры, солнце едва пробивалось сквозь их листву, а земля под ними была устлана коврами из мха. Мне очень нравилось сидеть там, в полном уединении, которое даже солнце не нарушало.

Тут я забывала о резких голосах родителей во время ссор, о спорах, за которыми все чаще и чаще заставала их, если входила неожиданно. В лесу звери не обижали меня, деревья давали полную свободу. В конце концов, в лесу ты всегда знаешь, какого зверя нужно опасаться, – тут нет тайных врагов.

III

Прошло девять зим со дня моего появления на свет. Ростом я почти догнала матушку. В последнее время, позвав меня в свою комнату, она часто требовала, чтобы мы померились ростом: она хотела знать, насколько я выросла. Мы становились спиной к спине, служанка клала палочку на наши макушки, и матушка спрашивала:

– Ведь я выше?

Служанка с готовностью кивала головой.

Я боялась: что же случится в тот день, когда я окажусь выше и палочка приподнимется с моей стороны? Лучше б этот день никогда не наступал: я догадывалась, что мать тогда очень огорчится, хотя не понимала почему.

Она вызывала меня в свои покои, как правило, под предлогом узнать, что мы с учителем проходим на уроках. Если я отвечала, что мы учили родословную богов и богинь, она задавала вопросы для проверки моих знаний. Начинала с самых простых вопросов. «Перечисли богов-олимпийцев, – просила она. – Назови только двенадцать, тех, которые живут на Олимпе, только их». И я перечисляла имена. Потом вопросы становились труднее. Однажды она попросила назвать всех детей Зевса.

– Только бессмертных? Или всех? – уточнила я.

Она странно улыбнулась:

– Начнем с бессмертных.

Я стала перечислять: Афина и Персефона, Аполлон и Артемида, Арес и Гермес. Я уточнила, что Гера была сестрой Зевса, что Афродита была рождена не Зевсом, а его дедом Ураном.

– Строго говоря, Афродита вообще не была рождена, – сказала мать с легкой усмешкой. – Но Зевс может не сомневаться, что гора Олимп населена его детьми. Поскольку ни умирать, ни покидать свой трон он не собирается, ему нечего беспокоиться из-за наследников. Они могут ссориться и браниться сколько душе угодно. Никому из них не угрожает ни смерть, ни изгнание.

Она помолчала, удобнее расположилась на кушетке, вытянув длинные ноги под тонкой туникой. Коснувшись теплой плоти, белая ткань приобрела розоватый оттенок.

Мать погладила ткань на коленях и посмотрела на меня.

– Это самое лучшее полотно, оно из Египта, – сказала она. – Я предпочитаю голубое, но в Спарту караван приходит почти пустой. Он идет через Трою на Крит, потом бог знает куда еще и, наконец, останавливается в Микенах.

Похоже, мать опять будет сетовать на удаленность Спарты от всего мира, подумала я.

– Ну что ты! – сказала я. – Белое полотно такое красивое.

– Итак, теперь перейдем к смертным детям Зевса. – Мать резко вернулась к теме разговора. – Перечисли их.

– Ты имеешь в виду детей, которых родили от Зевса смертные женщины? Но, мама, разве можно назвать всех? – рассмеялась я.

Мой учитель сказал, что самые великие из смертнорожденных детей Зевса – Персей и Минос, ну и, конечно, Геракл. Но есть и совсем неизвестные, о которых мы не знаем ничего, даже имени.

– А есть люди, которые сосчитали, что Зевс отметил своим выбором сто пятнадцать смертных женщин и… сочетался с ними, – сказала мать.

– И конечно, у каждой из них родился ребенок, – продолжила я.

Уж если бог сочетается браком, с богиней ли, со смертной ли, это событие всегда бывает отмечено рождением ребенка.

– Да, у каждой, – подтвердила мать.

– Но ведь это так обидно, что женщина не видит бога, который приходит к ней. Точнее, не видит его в божественном облике. Он является то быком, то золотым дождем…

– Он это делает ради ее же блага! Ты знаешь, что случилось с Семелой, которая настояла, чтобы Зевс явился ей в своем божественном обличье?

Да, мать Диониса – единственная из земных женщин, которая видела подлинную, огненную природу Зевса и поплатилась за это жизнью: в тот же миг она обратилась в горстку пепла. Семела была дочерью фиванского царя Кадма. Она по совету ревнивой Геры попросила своего любовника Зевса явиться ей в своем настоящем облике. Зевс долго отказывался, но Семела настаивала. Тогда Зевс предстал перед ней среди молний и грома и невольно испепелил ее. Диониса же, которым она была беременна, вынул из пепла, зашил себе в бедро и выносил.

– Мне очень жалко Семелу, – кивнула я.

Мать сильно волновалась – словно легенды, которые мы с учителем изучаем на уроках, тесно связаны с жизнью.

– Эта история учит нас, к каким несчастьям приводит любопытство, – решила я успокоить матушку, показав, что являюсь прилежной ученицей.

– Допустим, – глубоко вздохнула мать. – А кого ты еще знаешь, кроме Геракла и Диониса?

– Эти двое самые знаменитые, они сами стали богами, бессмертными, а это большая редкость. Другие смертнорожденные дети Зевса умерли, как все. У Данаи родился Персей, он жил тут неподалеку, в Аргосе, – пыталась я вспомнить. – У Ниобы – это первая женщина, к которой приходил Зевс, – родился Аргус. И еще… О, матушка, их столько было! Зевс, он же, по-моему, вездесущий! Нет, всех не могу перечислить!

Я сдалась. Даже мой учитель не справился бы с этой задачей.

– Последней возлюбленной Зевса из числа смертных женщин была Алкмена, она родила Геракла, – добавила я. – Но это было давно. В наше время Зевс не является земным женщинам.

За это я была ему крайне благодарна: список его детей больше не будет расти и меньше придется запоминать на уроках.

Моя мать разразилась тем смехом, который я так не любила.

– Это тебе учитель сказал?

– Да, учитель. – Я немного отступила назад: я боялась ее, когда она так смеялась. – Он сказал, что Зевс больше не… Что те времена прошли.

– Прошли, да не совсем, – усмехнулась мать и глубоко вздохнула. – Не совсем. Гераклом история не заканчивается. У Зевса есть дети, которые родились после Геракла. А твой учитель не говорил тебе, что общего у всех отпрысков Зевса?

Я понятия не имела, о чем она спрашивает.

– Нет, – ответила я, подумав. – Ну разве что… Все они красивые, высокие, сильные и – как это говорится – «своим совершенством превосходят простых смертных». А больше я ничего не знаю. По-моему, в остальном они все разные.

– Все они мужского пола! – воскликнула мать и так стремительно вскочила с кушетки, что меня обдало ветром. – Они все мужчины! Мужчины!

– Может быть, у него есть дочери, но он не хочет их признавать, – предположила я. – Может быть, он считает, что производить на свет женщин – ниже его достоинства.

– Ерунда! – Мать даже задрожала от волнения. – У него есть дочери – богини на Олимпе, и он очень даже гордится ими. Возможно, смертная женщина не рожала дочери, достойной его. А родись такая дочь – он бы гордился ею, не сомневайся. Если бы только знал о ней, если б знал!

– Я думаю, Зевсу известно все.

И снова последовал этот жуткий, леденящий кровь смех.

– О, Гера дурачит его постоянно! Он вполне может ничего не знать о своей смертной дочери, если она укрыта от посторонних глаз, живет в отдаленной стране, где не бывает чужих и ее никто не видит.

Вдруг, когда ее слова коснулись моих ушей, у меня возникло ужасное подозрение. «Укрыта от посторонних глаз, живет в отдаленной стране, где не бывает чужих и ее никто не видит». Я укрыта от посторонних глаз, в Спарте почти не бывает приезжих, мать с отцом часто шепчутся и ссорятся из-за меня… И еще мне запрещено смотреться в зеркало. И мать так неравнодушна к Зевсу, ее так волнует все, что касается его. Да нет же, это глупая фантазия. Всем детям нравится думать, будто они особенные, не такие, как все.

Тут мне вспомнилось кое-что, – наверное, мать на это и намекает.

– Так я происхожу от Зевса! – воскликнула я. – Ну да, учитель говорил мне, что у Зевса и нимфы горы Тайгет родился ребенок. Его назвали Лакедемон[3], он отцовский предок!

Я надеялась, что мать похвалит меня, хлопнет в ладоши и скажет: «Какая ты умница! Правильно!»

Но она отрицательно покачала головой:

– Это было очень давно, и я не вижу в твоем отце ни тени божественного происхождения. Если он и связан с горой Олимп, то эта связь совсем не ощущается.

Она снова вздрогнула. Я коснулась ее плеча, мне хотелось ее обнять, но я знала, что она меня оттолкнет.

– Какая разница, матушка, – сказала я. – Не понимаю, какое отношение имеет к нам история.

История – это давно прошедшее, а настоящее – это настоящее.

Мать твердо посмотрела на меня.

– Тебе пора принять участие в мистериях, – сказала она. – Наш род связан с богинями Деметрой и Персефоной. Ты уже достаточно взрослая. Мы отправимся в храм на горе, и там ты познакомишься со своей богиней-покровительницей. А она многое тебе откроет. Если пожелает.

Было решено, что мы отправимся в Элевсин на празднование Великих мистерий, то есть осенью. Туда стекаются со всей Эллады мужчины, женщины, богатые, бедные, свободные, рабы – перед богинями все равны. Они приходят, чествуют богинь ночными хороводами и песнями, а затем в храме таинств удостаиваются созерцания священной драмы, в которой им открывается бессмертие их души. Как погруженное в борозду зерно не погибнет, а после пребывания под покровом земли воскреснет, так очнется и душа опущенного в лоно земли человека – но не любого, а только того, кто запечатлен элевсинской печатью. Добрая царица подземного мира возьмет его за руку и отведет на цветущий луг под сень тополей, в зеленые прохладные рощи, озаренные солнцем ночи. А души тех, кто не прошел посвящения, обречены реять беспомощным и бессознательным призраком в мглистых пропастях Аида.

Мне следовало начать подготовку к посвящению немедленно, чтобы по прибытии в святилище я могла глубже и полнее постичь таинства ритуала. Богини открывают свою тайную природу только тем, кто прошел посвящение и получил от них признание.

Занималась со мной наедине пожилая женщина, которая служила у моей матери с самого ее детства. Звали ее Агава; она водила меня на прогулки по полям, где начинался сев, и протяжно, словно пела, рассказывала мне истории. Лицо мне велели закрывать покрывалом, чтобы его не увидели крестьяне, которые повстречаются в поле. Поэтому даже самый ясный день казался мне пасмурным. Повсюду нас сопровождали два стражника, вооруженных мечами. Они тоже готовились к посвящению.

Из-за покрывала я видела как в тумане, но слышала хорошо, а все звуки, голоса птиц и людей свидетельствовали, что наступило то время года, когда земля пробуждается, вновь согретая солнцем. Я чувствовала влажный запах свежевспаханной земли, слышала лязг плугов и фырканье волов. За плугом шел крестьянин, который бросал зерно в мягкие борозды, а следом за ним мальчик мотыгой прикрывал зерно землей. Над ним кружились, каркая, вороны – они не прочь были полакомиться. Даже в низких звуках вороньих криков мне чудилось предвкушение счастья. Мальчик кричал и отгонял птиц, не переставая смеяться.

– Земля ликует, а почему? – Агава остановилась так внезапно, что я натолкнулась на нее. Она оглянулась и впилась в меня взглядом, но моего лица нельзя было увидеть сквозь покрывало.

– Потому что Персефона возвращается на землю из подземного царства, – не колеблясь выпалила я: это же всякий знает, для этого не требуется никакого посвящения!

– И что?

– И теперь Деметра, которая оплакивала разлуку с дочерью, радуется и наполняет жизнью все растения. Вот почему зеленеют поля, расцветают цветы и деревья.

– Хорошо. Правильно, – кивнула Агава. – А можем ли мы увидеть и услышать Деметру? Встретить ее среди нас?

– Не знаю. Вряд ли. – Я растерялась. – В любом случае она изменит облик. Ведь она изменила облик, когда пустилась в странствия, чтобы найти Персефону, разве не так?

– Да, так, – кивнула Агава.

Она взяла меня за руку, и мы пошли дальше, по меже, разделявшей два поля: одно с ячменем, другое с пшеницей. Зеленые побеги напоминали волосики младенца и казались очень уязвимыми.

От Агавы я узнала историю Деметры во всех подробностях. В пору молодости и веселья богиня родила от своего брата Зевса дочь Персефону. Веселость Деметры прошла, когда она потеряла юную Персефону. В нее влюбился Аид и отправился к Зевсу просить ее руки. Боясь отказом обидеть старшего брата и понимая, как рассердится Деметра, если дочь ее окажется в Тартаре, Зевс поступил дипломатично. Он сказал, что хоть и не дает согласия, но и не отказывает. Услышав такой ответ, Аид решил украсть девушку, когда та собирала полевые цветы у Элевсина. Девять дней и ночей без еды и питья бродила Деметра, искала дочь. На десятый день она явилась в Элевсин и, изменив обличье, предложила царю Келею и его жене Метанире стать кормилицей их новорожденного сына. Хромая дочь царя развлекала Деметру стихами, подчас смешными и непристойными, а старая няня угостила ее ячменным киселем.

Триптолем, старший сын царя Келея, который пас отцовский скот, рассказал Деметре, как десятью днями раньше земля неожиданно разверзлась, свиньи полетели вниз, затем раздался тяжелый конский топот. Появилась запряженная черными лошадьми колесница – ее возничий сжимал в объятиях кричавшую девушку – и исчезла в провале.

Тогда Деметра заявила Зевсу, что земля останется бесплодной, пока ей не вернут Персефону. Зевс ответил: «Ты получишь свою дочь обратно, если за это время она не отведала пищи мертвых». Но один из садовников Аида заявил: «А я видел, как госпожа Персефона сорвала гранат с дерева в нашем саду и съела семь зерен»[4].

Тогда Зевс обратился за помощью к Рее, их общей матери – его, Аида и Деметры. Благодаря вмешательству Реи ее дети достигли согласия: две трети года Персефона будет проводит с матерью на земле, а треть года – с мужем под землей. Прежде чем покинуть Элевсин и вернуться на Олимп, Деметра отблагодарила Триптолема: она дала ему посевное зерно, деревянную соху, научила земледелию и велела научить всех людей этому искусству.

– Когда дочь возвращается на землю, мать вознаграждает всех нас, – закончила свой рассказ Агава. – Но когда дочь покидает ее, мать наказывает опять-таки нас всех. Листья опадают, холод убивает растения, и мы говорим, что пришла зима.

– Как же я ненавижу зиму! – пробормотал один из стражников. – Ноги коченеют, пальцы не гнутся, а мы должны быть на посту, как летом. Поля отдыхают, медведи спят, а спартанский солдат всегда на службе.

– Войны зимой не ведутся, нечего тебе жаловаться! – рассмеялась Агава.

– Да, но царя с царицей нужно охранять и зимой. Царевен тоже. – Он кивнул в мою сторону. – А где, скажите на милость, были стражники Персефоны в тот день, когда Аид похитил ее? Будь Деметра примерной матерью, она бы не отпускала дочь без охраны.

– Лучше не ругай Деметру, а то она поразит эти поля, и тебе, дружок, нечего будет есть, – сказала Агава.

– Хотел бы я знать, от кого царь охраняет Елену. Кто может причинить ей вред? Чего он боится, хотел бы я знать?

– Лучше тебе не знать, – ответила Агава, и голос ее стал жестким. – Возможно, Деметра как раз сейчас находится на этом поле, так что следите за своими речами, – обратилась она ко всем нам, а потом добавила только для меня: – Правильный ответ на мой вопрос таков. Мы можем встретить Деметру и здесь. Но на Великих мистериях ты ее встретишь наверняка. Обещаю тебе.

При мысли о встрече с Деметрой дрожь пробежала у меня по телу. Но еще больше мне хотелось увидеть Персефону – ведь она молода, как и я.

Для своего выхода на поверхность земли в пещере возле Элевсина Персефона выбрала те сутки в году, когда день равен ночи. Элевсин находится далеко от Спарты, ближе к Афинам. Никто из наших предков не происходил из тех мест, и я не понимала, почему Деметра с Персефоной стали покровительницами нашего рода.

Матушка сказала: Деметра является богиней плодородия и изобилия, поэтому нет ничего странного в том, что она покровительствует Спарте. Ведь наша долина так плодородна. С обеих сторон ее защищают высокие горы, через нее протекает река Еврот, широкая, с быстрым течением, которая орошает наши поля. Богатые урожаи злаков, яблок, гранатов, оливок и фиг, виноградные лозы с тяжелыми гроздьями, обвивающие могучие стволы дубовых деревьев, – все это радует сердце Деметры, прославляет ее силу и власть.

– Ты видела, как скудна земля Этолии, – говорила матушка. – Хотя, может, ты не помнишь. Ты была очень мала. Но поверь, нет земли изобильнее, чем долина Спарты. Ни в какое сравнение с ней не идут ни Аргос, ни Тирин, ни Микены. И даже Пилос уступает ей. – В голосе матери звучала нескрываемая гордость. – И это потому, что Деметра любит нас.

– Так Спарта плодородна, ибо Деметра любит ее? Или Деметра любит Спарту, ибо она плодородна? Что причина, а что результат? – попробовала уточнить я.

– Елена, ты слишком любишь спорить и противоречить, – нахмурилась мать.

– Я не спорю, я просто хочу понять.

– А всегда кажется, будто споришь. Я не знаю, что причина, а что результат, да это и не важно, на мой взгляд. Важно то, что Деметра – наша покровительница. Она благословила землю, которой мы правим, а значит, и нас.

– А если мы покинем эту землю? Богиня тоже покинет нас?

Ведь если я выйду замуж и уеду из Спарты, я больше не буду связана с этой плодородной землей. И что тогда – Деметра отвернется от меня, не будет моей покровительницей? Должна же я знать!

Мать откинула голову и прикрыла глаза. Рассердилась ли она? Обиделась ли? Она глубоко дышала, словно заснула. Но когда она заговорила, голос ее звучал спокойно и задумчиво:

– Ты права. Это очень важный вопрос. Бывает, царь лишается трона и царства. Твой отец дважды чуть не потерял Спарту. Низвергнутые цари бросались с обрыва в Еврот. А над родом микенских царей тяготеет проклятие, ибо брат убивал брата из-за трона. Ужасные вещи творились на свете…

Мать задумалась. Потом, глубоко вздохнув, пожала плечами:

– Да, девочка моя, может случиться и так, что боги отвернутся от нас… Какое дело им до людей!

Наслаждаясь теплом и светом, мы сидели в залитом солнцем внутреннем дворе дворца. Летом здесь весело шелестели листьями декоративные деревья, по веткам которых скакали стайки птиц, ожидая угощения. Они совсем не боялись людей, спрыгивали с веток, важно прохаживались между нашими ногами, а схватив крошку-другую, с криками улетали, кружили над крышей дворца и исчезали из виду. Глядя на их полет, мать смеялась грудным волнующим смехом. Я любовалась ею: она была чудо как прекрасна. Она следила своими черными глазами за птицами, а я – за ее взглядом.

– Подойди ко мне, Елена, – сказала она вдруг. – Я хочу тебе кое-что показать.

Она поднялась и протянула мне свою тонкую руку, унизанную браслетами и кольцами. Когда она взяла меня за руку, кольца больно впились в мою ладонь. Я послушно проследовала за ней в ее покои.

Я повзрослела. Я уже отдавала себе отчет, что комнаты матери обставлены богаче всех остальных залов дворца. Обычная обстановка зала: несколько стульев, простые столики на трех ножках с гладкой столешницей. Но в комнате матери стояли стулья с подлокотниками, кушетки для дневного отдыха с мягкими покрывалами, столики с инкрустацией из слоновой кости, резные ажурные сундуки с алебастровыми вазами. Полупрозрачные занавеси защищали комнату от резкого дневного света, смягчая его, и слегка шевелились от дуновения свежего ветерка. Дворец стоял высоко, поэтому сюда долетал только самый свежий ветер, и комнаты матери были приютом прохлады и покоя.

На одном из столиков у стены она хранила любимые драгоценности: там стояли несколько чаш и шкатулок из золота, между ними были разложены длинные бронзовые булавки, украшенные камнями. С краю лежало материнское зеркало с ручкой из слоновой кости, как всегда перевернутое. У меня возникло желание схватить его и как следует рассмотреть себя.

Она заметила, куда направлен мой взгляд, и покачала голо-вой:

– Я знаю, о чем ты думаешь. Ты хочешь увидеть себя – этот интерес так естествен для нас. В тот день, когда ты обручишься и мы будем знать, что ты в безопасности, ты сможешь посмотреться в зеркало. А пока… пока у меня есть для тебя кое-что другое.

Она открыла продолговатую коробку и извлекла из нее, как мне показалось, переливающееся облачко. Но оно было прикреплено к золотому обручу. Мать покачала им туда-сюда: облако затанцевало в воздухе, солнечные лучи заиграли на нем, крошечные радуги загорались и гасли. Мать надела обруч мне на голову.

– Пора тебе иметь нормальное покрывало.

Все расплылось у меня перед глазами. Я сдернула его.

– Не буду носить! Какой смысл? Во дворце все меня знают в лицо, а больше здесь никого не бывает. Не буду носить!

Я теребила ткань в руках, растягивала ее, пытаясь порвать, но, несмотря на все мои усилия, паутинка не поддавалась – вот что значит превосходная работа, будь же она неладна!

– Как ты смеешь? – возмутилась мать и выхватила покрывало из моих рук. – Этой ткани цены нет. Оно сделано специально по моему заказу, а золотой обруч дороже отменного кубка!

– А я не хочу больше прятаться под покрывалом! Не хочу и не буду. Со мной что-то не в порядке? Я уродина? Ты обманываешь меня, что я красивая! На самом деле я, наверное, чудовище, если должна прятать свое лицо! Вот почему ты не разрешаешь мне смотреться в зеркало! А я все равно посмотрюсь!

И не успела она опомниться, я схватила зеркало с ее столика, отбежала за колонны и на мгновение в полированной бронзовой поверхности увидела свое лицо, освещенное солнцем. Точнее, фрагменты лица: мелькнули глаза в опушении густых черных ресниц, губы, щеки. Меня поразили блеск зеленовато-карих глаз и яркость румянца, но это мелькнуло лишь на миг – мать настигла меня и выхватила зеркало. Она стояла рядом. Я думала, она ударит меня, но этого не случилось. В ту минуту мне пришло в голову, что она боится меня, но позже я поняла, что она боялась причинить мне боль. Она совладала с собой и сказала:

– Нет, ты не чудовище. Хотя порой ведешь себя как чудовище.

Она рассмеялась, и ужасная минута минула.

– Разрешаю тебе не носить покрывало во дворце. Но обещай, что никогда не покинешь дворец без сопровождения стражников и твоей наставницы. А выходя из дворца, ты будешь покрывать лицо. Ах, Елена… Если б ты знала, сколько людей желают нам зла, и похитить царевну для них не составит труда. Мы ведь не допустим этого, правда?

Я согласно кивнула. Но я понимала, что это только часть правды. Почему родители боятся, что похитят именно меня, а не кого-либо из старших детей?

IV

Дни становились длиннее, сумерки наступали позднее, и лето низвергало на нас горячие волны. Я кожей чувствовала, как Гелиос движется по небу в своей колеснице прямо у меня над головой, и жара сопровождает его путь, обжигая землю. Листья покрылись пылью и уныло повисли на ветках. Мы постоянно обмахивались веерами – другого ветра не было. Горячая неподвижность полдня заставляла даже белых бабочек искать укрытия. Казалось, днем все замирало.

Несмотря на жару, я прилежно изучала обряды и таинства Деметры, и это продолжалось все лето. Научиться нужно было многому. Всю историю странствий богини в поисках дочери, которую похитил Аид, когда она собирала весенние цветы, предстояло в Элевсине воспроизвести от начала и до конца. Жрицы знали все, даже какие цветы собирала Персефона: маки и желтые, очень редкие, нарциссы. Когда Деметра приняла облик старой женщины и нанялась в кормилицы к маленькому царевичу, она попыталась дать ему бессмертие. Она вознесла его над огнем, чтобы сжечь его смертную природу. Не успела она закончить, как вошла царица Метанира, мать ребенка, и подняла крик. Чары рассеялись, и младенец скончался. Попытка богини не удалась.

– Она не понимала, что огонь принесет ребенку смерть, а не бессмертие, – пояснила старая Агава.

Похоже, боги довольно равнодушны к людям, думала я, и плохо представляют себе степень нашей хрупкости и беззащитности. По правде говоря, они внушали мне страх и трепет. И хотя я гордилась, что Деметра является нашей покровительницей, в глубине души очень надеялась, что она не вспомнит ни обо мне, ни о моих родных. А то как бы не вышло беды.

Я научилась готовить кикеон – ячменный кисель с мятой, который пьют во время обряда. Им Деметру угостила старая няня. Мы разучивали песни, сложенные ямбическим метром, которые пела Деметре хромая царская дочь. Их предстояло исполнить во время мистерий. У нас была священная корзина – сакральная гробница, в которой хранились ритуальные предметы. Нам дали высокие факелы, с ними полагалось шествовать до святилища, а потом танцевать священный танец, который означал скорбный путь несчастной Деметры в поисках похищенной дочери. Я училась ходить и танцевать с факелом в руке, высоко его подняв.

Было еще одно обстоятельство, пожалуй самое важное. Без этого я не смогла бы принять участие в посвящении.

– Ты должна быть безупречно чиста не только телом, но и духом, – сказала Агава торжественно. – Нужно иметь незапятнанные руки и безукоризненно чистое сердце.

Такое требование привело меня в ужас. Мне казалось, будто я вся осквернена и насквозь изъедена своими детскими прегрешениями. Теперь-то я знаю, что только убийце запрещено участвовать в мистериях, но думаю, это было правильно: с самого начала настроить ребенка на непримиримую борьбу с собственной слабостью. Хотя даже убийцу не отлучают от мистерий пожизненно: если он прошел через обряд искупления и очищения, он может принять участие в посвящении.

Если бы убийство навсегда лишало права участвовать в мистериях, то отец вряд ли смог бы отправиться вместе с нами, а между тем он с воодушевлением готовился к предстоящему событию. Я убедилась, внимательно слушая разговоры взрослых и задавая кое-какие вопросы, что отец в свое время готов был почти на все – осмелюсь даже сказать, на все – ради того, чтобы вернуть и удержать свой трон. Имея беспощадных врагов, он вынужден был и сам проявлять беспощадность. В его владениях водилось много разбойников, бандитов и плохих людей. Говоря «плохие люди», я всякий раз улыбаюсь – с этим выражением связана одна из шуток моих братьев. Когда я упоминала какую-нибудь страну – не важно, Крит, Египет, Афины, Фессалию, Фракию, Сирию или Кипр, – они мне говорили страшным голосом:

– Фу! Там живут плохие люди!

– Как? Все до одного плохие? Не может быть! – возражала я.

– Ну, это Полидевк так считает, – смеялся в ответ Кастор. – Я же скажу вот что: плохих людей очень много, но они перемешаны с хорошими. Мы торгуем с разными народами, без них наш дворец был бы пуст и гол. Лишен роскоши, которую так любит матушка.

– Поэтому, сестричка, будь настороже! Остер-р-р-егайся плохих людей! – прорычал Полидевк и рассмеялся. – Чтобы участвовать в мистериях, приезжает много чужеземцев. Но они должны говорить по-гречески. Благодаря этому условию дикари не допускаются к участию в них.

Дни пошли на убыль. Сначала едва заметно: просто звезды на небе зажигались чуть раньше. Потом утренние лучи стали падать в мою комнату под другим углом, а ветер поменял направление. По ночам он приносил холод с запада. Пришла пора отправляться в святилище для встречи с богинями.

Выйти следовало на рассвете. Мы поднялись еще затемно, чтобы отведать в молчании лепешек из зерна нового урожая и молодого вина. Затем мы облачились в туники и плащи зеленого цвета с золотом, в честь богинь, – это цвета растений и колосьев – и взяли в руки факелы. Повозка, тяжело груженная дарами полей и плодами, стояла наготове. В тот момент, когда солнце показалось над горизонтом, мы уже поднимались в гору, на которой находилось святилище.

Я, как и обещала, накинула ненавистное покрывало и произносила нараспев гимны в честь богинь, которым меня научили. Разговаривать не полагалось, но я слышала, как отец с матерью что-то негромко обсуждают. Клитемнестра шла за ними, смиренно опустив голову, но, вероятно, пыталась разобрать их слова. Воздух был свеж и густо напоен запахом сжатых полей. Я вдруг остро ощутила всю красоту и богатство осени.

По мере нашего продвижения тропа становилась все отвеснее, повозка уже не могла карабкаться вверх за нами. Слуги выгрузили из нее наши подношения богиням и понесли кувшины с зерном и корзины с фруктами на плечах. Священный короб с ритуальными предметами несли на специальных носилках. Пока мы поднимались, к нам присоединилось много людей из числа жителей предгорий. Мать оглядывалась проверить, не сняла ли я покрывало.

Перед богинями все равны, поэтому наши спутники чувствовали себя свободно, могли обогнать и даже потеснить нас. Наши стражники – те двое, которые должны были участвовать в обряде, – защищали нас от напора толпы. Братья тоже, хотя их губы непрерывно шептали слова гимнов, не спускали с нас глаз и готовы были в любой момент броситься на помощь. Входить в святилище с оружием в руках запрещалось, но пока мужчина не переступил его порога, он держит меч в ножнах.

Тропа стала еще круче и значительно сузилась, превратив поток паломников в узкий ручеек; вдруг она сделала резкий поворот и уперлась в огромный серый камень, который преградил нам путь. Внутри у меня все затрепетало, сердце ушло в пятки, и я не сразу поняла отчего. А причина была в нахлынувшем на меня воспоминании из детства: валун, на его вершине сивилла, которая выкрикивает свои ужасные пророчества. На вершине этого камня тоже что-то виднелось, я вздрогнула и напряглась, готовясь к встрече с неведомым.

Сбившиеся в кучу возле камня, одетые в лохмотья, люди начали глумиться и оскорблять нас.

– А, Тиндарей! Отчего не приходишь на рынок? Самое подходящее место для тебя – ты ведь торгуешь своими дочерьми! – кричал один.

– Нет, только Лебедушкой! – выкрикнул другой.

Откуда они узнали мое домашнее прозвище? Как они посмели произнести его?

– Посмотри-ка на свою жену! Посмотри! – закричали все хором. – Что там прилипло у нее между ног? Уж не перышки ли?

– С кем следующим? – Теперь толпа нападала на мать. – С быком, как царица Крита? А не хочешь попробовать с дикобразом?

Один вскочил на камень и замахал руками, его плащ захлопал.

– Улетаю! Улетаю! Тут появилась птица поважнее!

Отец с матерью шли опустив головы, что было очень не похоже на них, и не давали никакого отпора.

Клитемнестра отделалась довольно легко: когда она проходила мимо улюлюкающей толпы, ей досталось несколько замечаний лишь по поводу коренастой фигуры и больших ступней. А затем наступила моя очередь. Толпа продолжала свистеть и визжать, а кто-то попытался сорвать с меня покрывало:

– А клюв у тебя есть? Покажи-ка клюв!

Теперь, когда покрывало хотели сорвать, я стала его защищать. Я изо всех сил вцепилась в золотой обруч и не отпускала рук.

– А где скорлупа? Яйцо-то большое было?[5]

Кричали еще что-то, но я не помню что. Я прошла мимо как можно быстрее, стараясь при этом не бежать – чтобы не показать им, что боюсь. Но меня била дрожь. Оказавшись по ту сторону камня и оставив насмешки за спиной – теперь они предназначались тем, кто шел следом, – я бросилась к матери.

– Все позади, – сказала она. – Мы не предупреждали тебя, но все это входит в обряд посвящения – пройти через шквал оскорблений. Но ты выдержала испытание.

В ее голосе слышалась гордость за меня.

– Для чего это нужно?

Я находила такой обычай жестоким и бессмысленным.

– Чтобы всех уравнять, – ответил отец. – Цари и царицы должны претерпеть унижение наряду с прочими смертными. Что бы нам ни кричали – мы не имеем права наказать крикунов. Таковы правила.

Отец рассмеялся, словно речь шла о самом простом деле, но я понимала, что это смирение стоило ему больших усилий и размышлений.

– Да, это урок смирения, – добавила мать. – Человек должен хоть раз услышать самое гадкое, что о нем болтают за глаза. Особенно если он постоянно окружен льстецами.

Мы приостановились, дожидаясь Кастора и Полидевка, которые продирались сквозь град насмешек.

– Считается, что мы извлекаем из этого испытания уроки, – говорил отец, и его губы искривились, как это бывало, когда его посещала важная мысль. – Лично я извлек один урок: он касается Елены. Мы пустим слух, что она прекраснейшая из женщин на свете. Да, именно так. Не больше и не меньше. Она будет по-прежнему носить покрывало. Это подогреет интерес и увеличит выкуп с жениха.

– Но мне еще рано выходить замуж… – прошептала я в надежде, что это действительно так: мне всего десять лет. – А покрывало…

– То, чего люди не могут увидеть глазами, они дорисовывают воображением. А потом со всей одержимостью стремятся получить. Но то, чего они страстно желают, стоит дорого, и люди готовы платить любую цену. Если люди будут видеть радугу каждое утро, ее перестанут замечать. А мы скажем, что радуга здесь, под покрывалом, но никому ее не покажем.

– Прекраснейшая из женщин на свете? – прищурилась мать. – Вправе ли мы делать такие заявления?

Тут, хохоча и спотыкаясь, к нам подбежали Кастор и Полидевк.

– Они знают слишком много! – сказал Кастор. – Похоже, они знают о нашей семье все!

– Они знают только одно – как больнее обидеть нас, – ответила я. – А это не так уж мудрено – обидеть человека. Я не понимаю, что такого еще они могут знать.

Клитемнестра одобрительно посмотрела на меня:

– Елена права. Оскорбить человека несложно. Подняться над оскорблением – куда труднее. Обиды мы помним гораздо дольше, чем похвалы. Так уж устроены люди.

– Создается впечатление, будто боги устроены точно так же: наши восхваления и богатые жертвоприношения они принимают как должное, а оплошности и упущения помнят вечно[6], – проворчал отец и окинул взглядом процессию. – Идемте же, мы теряем время.

Испытывая облегчение оттого, что грязные насмешки остались позади, мы подставили пылающие щеки освежающей прохладе горного воздуха. Меня озадачили непонятные слова и странные намеки. Почему клюв? При чем тут яичная скорлупа?

Подъем на этом не заканчивался. Тайгетские горы так высоки, что снег на вершинах не тает долго после того, как в долине отцветут яблоневые и айвовые деревья, а появляется вскоре после сбора урожая. Это целая горная гряда, которая великой стеной протянулась в центре страны. По одну сторону находится ужасное Стимфальское озеро, где Геракл сражался со зловещими птицами, а по другую – Немейский лес, где он убил льва с непробиваемой шкурой. Мне безумно захотелось увидеть все это.

Когда мы прибыли к дому посвящений, дневной свет, как и должно, померк. Показалась роща черных тополей, они возвышались над прочими деревьями, покачивались на вечернем ветру, нашептывали свои тайны. Мы прошли по узкой аллее между ними и сразу оказались у плоской площадки, освещенной сотнями факелов.

– Богини приветствуют тебя.

Жрица в мантии обратилась ко мне, протянула высокий изящный сосуд и приказала выпить. Я поднесла сосуд к губам и узнала вкус кикеона – напитка из белого ячменя, собранного со священного поля Деметры, и мяты. Потом жрица указала на мужчину с горящим факелом: от него я должна была зажечь свой. Я повиновалась.

Мой факел загорелся, и мне велели присоединиться к процессии, которая казалась цепью огней, завивавшихся спиралью: земля стала похожа на усеянное звездами небо. Сотни мистов, как называются участники мистерий, исполняли сложный танец. Людская цепочка кружилась, извивалась и образовывала в сгущающейся темноте замысловатые узоры из факелов.

– Мы танцуем в честь богини, – шепнула жрица мне на ухо. – Не бойся, не сдерживай себя. Отдайся танцу.

Окруженная мистами, я лишилась собственной воли помимо своего желания. На неровной почве в темноте легко было оступиться, но танцующие словно летели, не касаясь земли. Я присоединилась к ним, и меня тоже подхватил поток и понес. Я забыла родителей, забыла братьев и сестру. Я забыла Елену, которая обязана носить покрывало, прятать лицо и подчиняться, и почувствовала себя свободной. Персефона взяла меня за руку, и я услышала ее шепот:

– Когда тебя подхватывают и уносят – это не плен. Это освобождение из плена.

Я чувствовала ласковое пожатие ее нежной руки, ощущала аромат ее волос. И знала – они цвета темного золота, хоть я не видела их.

Вдруг танец оборвался, наступила тишина. Жрица воздела руки к небу. Я с трудом различала ее фигуру в слабом свете.

– Вы отведали священного напитка, – провозгласила она. – Вместе с ним в вас вселилась богиня. Теперь вы должны произнести священную клятву.

Сотни голосов смешались, в общем гуле нельзя было разобрать слов. Я, как и все, знала эту клятву наизусть: «Я постился. Я пил кикеон, брал кое-что из большой корзины и, подержав в руках, клал в маленькую, а из маленькой опять в большую»[7].

Выслушав клятву, жрица ответила: «Отныне храните молчание!» – и построила нас в виде спирали так, что мы образовали огромную змею. Голова змеи оказалась в зале посвящений, а хвост тянулся снаружи, постепенно раскручиваясь. Переступая порог зала посвящений, каждый должен был затушить факел в большом каменном корыте, стоявшем при входе. Погружаясь в воду, факел издавал на прощание вздох.

Внутри святилища стояла кромешная тьма. Она наводила ужас, как тьма загробная: словно человек очнулся в могиле и понял, что умер. Только человеческие тела, напиравшие со всех сторон, свидетельствовали, что я не умерла, что я жива.

– Завидна участь того из смертных, кто был посвящен в тайны этих мистерий, а тот, кто не принимал в них участия и не приобщился к ним, заслуживает лишь жалости. Он не узнает блаженства после смерти, он будет вечно пребывать во тьме и тоске, – эхом разнесся под сводами далекий голос.

– Склоните головы перед богинями, – велели нам.

Я почувствовала, поскольку видеть не могла, что все движутся в одном направлении, и последовала туда же. Оттуда доносились вздохи и стоны. Пройдя вперед, я увидела едва различимые в темноте очертания двух статуй – Деметры и Персефоны. Мать, облаченная в сияющие одежды, стояла впереди, а дочь, закутанная в черное, – за ней. Мы прошли мимо них быстрым шагом, нам не разрешили задерживаться: мы направлялись в соседний зал меньшего размера.

В воздухе стоял дурманящий аромат цветов. Каких – я не смогла определить. Похоже, это была смесь различных цветов: ирисы, гиацинты, нарциссы. Пронзительно сладкий и обволакивающий запах. Но ведь сейчас не сезон для этих цветов, откуда же они здесь?

– Это последние цветы, которые я собрала на земле, перед тем как была похищена. – Призрачный голос словно плыл по волнам густого аромата. – Почувствуйте, что чувствовала я… Вдыхайте запах, который вдыхала я…

Голос звучал очень печально.

Мы куда-то двигались, становилось все темнее и темнее, словно вместе с богиней мы спускались в глубокую расселину. Мне показалось, будто я падаю в пропасть.

И вот, достигнув дна, ощутив наконец почву под ногами, я обнаружила себя в полном одиночестве. Медленно ступая, я попыталась определить, где нахожусь, но напрасно. Только тьма непроглядная, бесконечная ночь.

– Счастливы те из людей земнородных, кто таинства видел. Тот же, кто им непричастен, не будет вовеки доли подобной иметь в многострадальном царстве подземном. Тьма ожидает всех смертных, но не тебя, – шепнул ласковый голос мне на ухо. – Тебе она не грозит.

– Но я тоже смертная. – Я не сразу смогла шевельнуть языком.

– В какой-то мере. – Ласковый голос издал легкий вздох, похожий на смешок. – Но в какой мере – зависит лишь от тебя. Каждый смертный бессмертное волен в себе отыскать.

Ласковый голос… Чье-то невидимое присутствие… Я участвую в мистериях… Мне обещали, что я стану свидетельницей явления богини. Значит, это произошло.

– Кажется, я понимаю тебя, – произнесла я.

– Твоя мать совершила большую ошибку, – говорил голос. – Ей следовало рассказать тебе всю правду о твоем рождении.

– Если ты знаешь, умоляю тебя, расскажи мне ее! – воскликнула я.

Похоже, я удостоилась личной аудиенции. Других мистов рядом не было. Может, я провалилась в подземелье?

– Мы с тобой сестры. Вот все, что я могу сказать, – ответил голос.

«Если бы только я знала, кто ты», – подумала я и прошептала:

– Кто же ты?

– А в чье святилище ты пришла? – спросила невидимая собеседница с недовольством.

Только не это! Только бы не рассердить ее.

– В святилище Деметры и ее дочери Персефоны.

– Вот именно. Так кто же я, догадайся.

– Ты Персефона? – предположила я и почувствовала, как меня окутало теплом.

– Правильно, – был ответ, и после долгого молчания последовало: – Но моя мать также достойна почитания. И тебе следует учесть это. Даже когда дочь становится взрослой, она должна почитать мать.

Смысл этих слов я поняла много позже.

Она приблизилась ко мне: я почувствовала, что она находится рядом.

– Сестра, – прошептала она, – ты должна верить мне. Я всегда буду подле тебя. А других богинь остерегайся. Поняла?

Разве возможно думать о других богинях в ее присутствии? Ее свет, который побеждал тьму и проникал в сознание, наполнил мое существо.

– Да, да… – шептала я в самозабвении.

– А теперь – следующий, – деловито сказала она.

Конечно, богине так и положено: она всегда готова встретиться с очередным смертным. Если мы, люди, хорошенько поразмыслим над своей жизнью, то заметим следы подобных встреч, хотя боги и не показывают своего лица. Я, как все смертные, не разглядела лица богини: мои глаза ослепило сияние, исходившее от нее. Думаю, именно это и входило в ее намерения.

В большом зале мы сбились в кучу и ждали. Была глубокая ночь, хотя точного часа никто не знал. Время летело, как черный ворон. Все мысли и чувства исчезли, я стояла опустошенная, забыв, что знала, чем была в жизни. С обнаженной душой я ожидала божественного откровения. Предстоял последний ритуал.

Вдруг тьму пронзил свет, словно полночное солнце взошло, и мы получили главный ответ. Я узрела чудо, самую сердцевину тайны. Отныне страх смерти утратил власть надо мной. Я увидела смерть в лицо и узнала, что ее не существует.

V

После возвращения из храма таинств я была долгое время переполнена впечатлениями и предавалась воспоминаниям о пережитом. Кроме того, я усиленно училась, освоила игру на лире, очень гордилась тем, что выросла и детский лук, который Кастор некогда смастерил для меня, уже мне мал. Я была в состоянии натянуть тетиву большого лука и охотиться на крупную дичь. Больше никаких зайцев – я выслеживала горных козлов.

Сияние осени постепенно угасало, краски меркли, золото и бронза сменились коричневыми тонами. Урожай собрали, поля лежали под паром и погружались в сон. После охоты мы сразу бежали к очагу, протягивая закоченевшие руки к огню. Сидя возле очага в большом зале, слушали длинные унылые песни и поэмы певцов, которые заходили к нам. К сожалению, не все бродячие певцы наделены талантом, а отцовский дворец, по-моему, притягивал самых бездарных.

Я надеялась, что участие в Великих мистериях надолго заглушит мою тоску по новым впечатлениям. Но весной тоска обострилась, и я сильнее прежнего страдала из-за своего заточения. От воспоминаний о недолгой свободе оно становилось еще более мучительным. Не спасало и то, что наш дворец был открыт всем ветрам, которые играли с ним, как с эоловой арфой. Зеленая долина и город далеко внизу неотступно манили меня, как всегда манит все запретное.

Клитемнестра подошла ко мне, когда я, взобравшись на большой камень, встала на цыпочки и пыталась заглянуть за крепостную стену. Она обняла мои голени и слегка толкнула. Я едва не упала.

– Хватит тебе вытягивать шею, а то еще оторвется! – рассмеялась она и протянула мне навстречу руки.

Я спрыгнула в ее объятия, и сестра даже не покачнулась под моим весом – так она была сильна.

– Отведи меня в долину! – неожиданно вырвалось у меня. – Пожалуйста, прошу тебя!

Клитемнестра огляделась – нет ли кого поблизости. Но мы были совершенно одни.

– Сейчас? – спросила она.

– Да, сейчас! Сейчас! – обрадовалась я. – Никто даже не заметит, мы вернемся прежде, чем нас хватятся. Умоляю тебя! Ты можешь ходить, куда захочешь, а я живу на привязи, как рабыня. Нет, как собака – рабов все же не сажают на цепь!

Клитемнестра задумалась. Она любила риск.

– Ты что, боишься? – как бы невзначай поинтересовалась я: теперь она захочет доказать, что нисколько не боится.

– Я? Боюсь? – фыркнула она и вздохнула. – Хорошо, идем. Только быстро!

Тревожно озираясь, мы выскользнули через боковые ворота и побежали вниз по склону горы. Тенистая роща из оливковых и кипарисовых деревьев осталась позади, солнце ярко светило, и луга казались изумрудными.

– Какая красота! Лучше изумрудов! – воскликнула я, добежав до большого луга.

Прохладная трава щекотала мне ноги, из нее выглядывали цветы – алые, белые, розовые; они приводили меня в восторг.

– Елена! – В голосе Клитемнестры, всегда уверенном, послышалась тревожная нота. – Елена! Ау!

– Я здесь! – откликнулась я и помахала рукой: я почти с головой утонула в зеленом море.

– Подойди ко мне, а то потеряешься! – позвала Клитемнестра. – Трава очень высокая.

Мы пошли по дороге, которая вывела нас прямиком к реке. Здесь нас снова встретила тень: на берегу вплоть до самой воды росли ивы и тамариски. Грязноватая вода закручивалась водоворотами, извергая брызги белой пены.

– Речная нимфа резвится, – заметила Клитемнестра и улыбнулась – будто что-то вспомнила.

– А что за нимфа здесь живет?

– Не знаю, как ее зовут, – сказала Клитемнестра.

По голосу я поняла: знает, просто не хочет говорить. Возможно, это священное имя.

Я подошла к самому краю воды, где рос тростник.

– Хочу увидеть ее, – сказала я.

Мне пришлось повысить голос, чтобы заглушить плеск воды в тростниковых зарослях. Я окунула кончик ноги в воду – она была холодной. Снег на Тайгетских горах еще не стаял.

Клитемнестра подошла и встала рядом. Мы отражались в прибрежной воде. Я наклонилась, чтобы разглядеть себя получше, но Клитемнестра потянула меня прочь со словами:

– Не делай этого.

Однако я чувствовала непреодолимое желание увидеть наконец свое лицо. С неожиданной силой я оттолкнула Клитемнестру, которая была гораздо крупнее меня, наклонилась к воде и взглянула в лицо, которое изумленно смотрело на меня широко расставленными глазами.

Отражение не имело ничего общего с тем, что я ожидала увидеть, хотя после быстрого взгляда в материнское зеркало в моей памяти запечатлелись зеленовато-карие глаза с густыми черными ресницами и пухлые изогнутые губы. Но теперь я могла видеть свое лицо целиком, как его видят окружающие.

Я всматривалась в отражение, наклоняясь все ниже, пока наконец носом не коснулась воды. Отражение покрылось рябью, задрожало и исчезло. Я затаила дыхание и ждала, когда оно появится вновь, чтобы еще раз увидеть то, что могут видеть другие, а мне запрещено. Я хотела как следует разглядеть свое лицо и запомнить его. Оно предопределило мою судьбу, стало причиной моего заточения – так могу я хотя бы знать, как оно выглядит?

– Не надо. – Клитемнестра подняла меня от воды. – Прекрати, а то с тобой случится то же, что с Нарциссом. Помнишь, он так влюбился в свое отражение, что умер от истощения и Аполлон превратил его в цветок. Ты этого хочешь?

Она говорила нарочито спокойным голосом, но от меня не укрылся ее страх. Чего же она так боялась?

– Нет, – ответила я и послушно отступила назад, ибо ее страх передался и мне. – Я вовсе не хочу врасти корнями в землю, даже такую красивую, как эта!

Но когда мы вышли на залитую солнцем дорогу к городу, мои страхи как рукой сняло. В конце концов, ничего ужасного я не сделала – просто посмотрела на свое отражение. Не может же лицо само по себе вызвать какие-то события и навлечь беду. По крайней мере, человеческое лицо.

Дорога петляла, то углубляясь в луга, то сворачивая к берегу. Солнце в это время суток, несмотря на самое начало весны, уже стояло высоко, поэтому тень от деревьев, когда мы шли вдоль воды, была желанной. В одном месте река расширялась, образуя темную заводь. В ней безмятежно плавали три больших лебедя, они величаво кружили друг возле друга, высоко подняв головы на изогнутых шеях. На фоне темной воды белизна их перьев поражала.

Я залюбовалась, затаив дыхание. Клитемнестра подошла и остановилась за моей спиной.

– Какие красивые! – прошептала я, боясь, что от громкого звука они растают, как сказочное видение.

Никогда раньше я не видела лебедей так близко. Меня заворожила их всепобеждающая, царственная грация. Я не могла оторвать от птиц глаз, а они скользили мимо, словно призраки иного мира.

Один лебедь вдруг повернул голову, остановил на мне взгляд острых маленьких глаз и поплыл к берегу. Выйдя на берег, он пошел, роняя на траву капли воды, к полянке, манившей зеленой травой, яркими ирисами и фиалками.

Казалось, он имеет определенную цель и сознательно направляется к нам. Охваченная волнением и восторгом, я сделала шаг назад и схватила Клитемнестру за руку. Теперь я видела, что этот лебедь больше остальных. Его ничуть не испугало мое резкое движение.

Черные глаза пристально смотрели в мои.

Во дворце мы держали охотничьих собак, и отец с братьями часто говорили мне:

– Животное всегда отведет взгляд, если посмотришь на него. Оно не выдерживает человеческого взгляда и опускает глаза, ибо человек – царь зверей. Если только это действительно животное, а не бог, принявший его обличье…

Боги любят принимать обличье разных животных. По крайней мере, они часто это делали в прошлом, когда родились все те легенды, которые мы так любим. Но этот-то лебедь не из прошлого, он из настоящего. И он смело шел, глядя мне прямо в глаза.

Он целенаправленно двигался, он смотрел в нашу сторону, почти вплотную подошел к нам, и его маленькие, близко посаженные глаза над черно-оранжевым клювом казались бездонными.

– Нет! – крикнула Клитемнестра и бросилась вперед, размахивая палкой. – Ты снова за свое! Не подходи! Мерзкое создание, чудовище, насильник!

Лебедь приостановился, а потом с яростью подлетел к нам, хлопая крыльями и издавая пронзительные крики.

Размера он был гигантского! Раскинув крылья, он навис над Клитемнестрой. Она упала на спину, нащупала камень и запустила им в лебедя, задев ему клюв.

Любая другая птица улетела бы прочь, но эта перешла в нападение. С шипением лебедь набросился на Клитемнестру и, сильно откидывая шею, то наносил со всего размаху удары клювом, то щипал.

Она уткнулась лицом в землю, а руками прикрыла голову, защищаясь от ударов. Лебедь вспрыгнул ей на спину и стал клевать шею и руки, не прекращая злобно шипеть – словно пар вырывался из кипящего чайника. Два других лебедя продолжали безмятежно выписывать круги на воде.

Я бросилась к лебедю и всей тяжестью навалилась ему на спину. А что еще могла я сделать, чтобы спасти бедную Клитемнестру? Я вцепилась ему в перья. Они были большими, блестящими и гладкими, под ними я ощутила мускулы и мощь. Эта птица не вызывала никаких ассоциаций с лебяжьим пухом, мягкостью, перинами. Она воплощала силу, власть и безжалостность в обличье красоты и грации.

– Оставь ее! Пусти ее! – закричала я, а потом схватила лебедя за шею – она извивалась, как змея, – и сдавила ее.

Но руки мои были слабы, лебедь выскользнул и посмотрел мне прямо в глаза. Его маленькие черные глаза-бусины расширились настолько, что вместили мое отражение в полный рост. Я не смела пошевелиться.

– Перестань, – прошептала я, и мои губы почти коснулись его клюва.

Клюв приоткрылся и прихватил мою щеку. Зубчики, как крошечная гребенка, слегка покалывали мне кожу. Лебедь сжимал ее очень нежно, склонив голову набок, – словно целовал. Потом отпустил и откинул голову назад – чтобы еще раз оглядеть меня; взъерошил перья, встряхнулся – и я сползла с его спины. Он чуть-чуть постоял, глядя на меня, изогнул шею, погладил меня головой по волосам, повернулся, сошел в воду и безмятежно поплыл к двум другим птицам.

Клитемнестра приподнялась, села, тяжело дыша и всхлипывая. Ее руки были покрыты грязью, от лица пахло тиной.

– Будь ты проклят! – крикнула она вслед лебедю.

– Не надо! – Я сжала ее руку. – Это опасно. Он может рассердиться, вернется и накажет нас!

Это ведь не был обычный лебедь.

Тогда сестра произнесла несколько загадочных фраз.

– Разве может он сделать что-то хуже того, что уже сделал? – спросила она с горечью. – Будь ты проклят! Будь проклят!

Лебеди исчезли в тени нависавших над водой деревьев.

Остаток пути до города мы проделали в молчании, потрясенные встречей, которая состоялась на берегу. Я даже подумала – а не лучше ли будет вернуться во дворец, но сообразила, что после этого выбраться за стены в другой раз будет очень сложно: меня станут охранять тщательнее, чем прежде.

Клитемнестра шагала, плотно сжав губы, не выпуская моей руки. Щеки ее были испачканы прибрежной грязью. На плаще сзади темнели отпечатки перепончатых лап воинственной птицы.

Я потянула ее за руку.

– Пожалуйста, давай пойдем чуть помедленней. И улыбнись! А то ты перепугаешь всех жителей города.

Она кивнула головой и слегка улыбнулась самыми уголками губ. Я всегда могла добиться от нее улыбки, когда другим не удавалось. Она даже рассмеялась, правда чуть нервно.

– Ты права, – сказала она. – Над этой историей нужно посмеяться, да и только. Между собой. Если ее рассказать, никто не поверит. – Она опустилась на колено и пристально посмотрела мне в глаза. – Поклянись, что никому не расскажешь.

– Но почему? – удивилась я. – Такой необыкновенный случай. – Слова замерли у меня на губах, когда я увидела выражение ее лица. – Хорошо. Никому. Ни слова. Это будет наш секрет, – кивнула я.

За поворотом дороги, которая расширилась настолько, что могли разъехаться колесницы, показался город. Только-только мы шли по сельской местности, среди лугов, коров, садов, – и вот уже мы на улицах Спарты.

Как я теперь понимаю, Спарта не очень большой город, но тогда он казался мне огромным: здания стоят друг возле друга, люди идут друг за другом. Глаза разбегаются.

Непривычно было видеть столько людей сразу: они сновали туда-сюда, как пчелы. Каждый спешил в своем направлении, словно его призывала насущная необходимость. Я не удивилась бы, услышав жужжание, но тут звуки были гораздо громче: крики, скрип телег, свист кнутов.

По улице тащились несколько тяжело груженных ослов: они с трудом переставляли ноги, покачивались под поклажей, задевали курдюками с вином стены домов, громыхали глиняными горшками. Но в основном улица была запружена людьми: они несли корзины с зерном, рулоны тканей.

– Давай зайдем на рынок, тебе ведь, наверное, интересно? – спросила Клитемнестра.

Она подошла поближе ко мне, взяла под руку, как бы защищая, и опустила покрывало на мое лицо.

Я крутила головой из стороны в сторону, чтобы лучше видеть, а сестра крепко держала меня и вела по улице.

Мы пришли на рыночную площадь: здесь несколько улиц сходились, образуя открытое пространство. Люди рядами сидели на земле, подстелив коврики, перед ними стояли корзины с сушеными фигами, горшки с медом и прочей снедью.

Мое внимание привлекла одна корзина: ее содержимое блестело и переливалось. Я наклонилась пониже, рассматривая. Там оказались какие-то безделушки, в них отражалось солнце. Я засунула руку и достала одну.

Это был браслет из витой проволоки, очень искусно сделанный: кое-где расплющенная, проволока играла на солнце.

Торговка быстро поймала мою руку и надела на нее еще один браслет, но Клитемнестра так же быстро сбросила оба браслета.

– Нет, нельзя! – прошептала она. – Пошли отсюда.

Она хотела увести меня, но было уже поздно.

Торговка перевела взгляд с моей руки, ничем не отличавшейся от рук других покупательниц, на мое лицо – она хотела соблазнить меня на покупку. Но вместо обычных в таких случаях уговоров и присловий раздался пронзительный крик. Ее глаза, которые до сих пор не выражали ничего, кроме желания поживиться, потрясенно расширились.

– Это она! Она! – закричала женщина.

Она вскочила на ноги, вцепилась в меня и потянула к себе, опрокинув корзину. Браслеты рассыпались по земле.

Клитемнестра тоже не выпускала моей руки, и они стали тащить меня, каждая в свою сторону, как мешок зерна.

– На помощь! На помощь! – кричала торговка своим соседям. – Держите ее! Это Елена!

Все повскакали с мест и ринулись ко мне. Клитемнестра оказалась сильнее торговки браслетами, она высвободила меня из ее хватки и укрыла своим плащом, но толпа уже нас окружила. Разогнать ее мог разве что отряд вооруженных телохранителей.

Клитемнестра крепко прижимала меня к себе. Я ничего не видела, лишь чувствовала дрожь ее тела.

– Дайте нам пройти! – хриплым голосом потребовала сестра. – Пропустите нас, а то будете иметь дело с царем! Дайте нам спокойно уйти.

– Пусть сначала покажет свое лицо! – раздался голос из толпы. – Мы посмотрим на нее, а потом отпустим.

– Нет, – твердо сказала Клитемнестра. – Вы не имеете права смотреть на царевну.

– Но ты тоже царевна, – произнес бас. – А между тем твое лицо все могут видеть. Вот я и говорю – покажите нам Елену! Или она уродина с клювом, как у отца?

– У нее тот же самый отец, что и у меня, царь Тиндарей. Оставьте ваши грязные намеки! – Голос Клитемнестры дрогнул.

– Тогда пусть откроет лицо! Почему ее все годы прячут во дворце, никогда не показывают народу? Мы видим тебя, Кастора и Полидевка, вы открыто ходите везде, бываете в городе, гуляете в полях. Значит, правда, что она – дочь Зевса, который явился царице в образе лебедя, и что она вылупилась из яйца?

– Да, из яйца, – подхватил другой голос. – Из синего яйца, цвета гиацинта. Я видел скорлупки.

– Какие глупости! – вскричала Клитемнестра. – Ты слишком много времени провел около святилища Гиацинта, отсюда эти фантазии…

– Нет, яйцо было на самом деле, и скорлупа была синяя на самом деле…

– Люди видели лебедя и царицу на берегу реки! Лебедь до сих пор иногда возвращается на это место, словно его мучает любовная тоска. Он огромный – больше обычных лебедей, и сильнее их, и белее!..

– Немедленно пропустите нас! – приказала Клитемнестра. – Иначе я вас прокляну.

Последовала минутная тишина, словно толпа обдумывала угрозу. Я по-прежнему ничего не видела, закутанная в полы плаща.

Затем тишину нарушил голос:

– Да она уродина! Чудовище, как горгона! Потому ее и прячут.

– Пропустите нас! – повторила Клитемнестра. – Или вот что… Да, она чудовище. Я покажу вам ее лицо. Но это и будет самым страшным проклятием. Помните, как горгона превращала своим взглядом людей в камни?

Трепет ужаса пробежал по толпе. После слов Клитемнестры, которая проявила, конечно, недюжинную сообразительность, я могла рассчитывать, что меня оставят в покое, но мое самолюбие было оскорблено. Клитемнестра предпочла, чтобы жители Спарты считали меня чудовищем, лишь бы только не уступить их просьбе.

Я вывернулась из рук Клитемнестры, отбросила покрывало и открыла лицо.

Народу собралось много – люди стояли вокруг нас в несколько рядов. Мне никогда не случалось видеть столько человеческих лиц разом.

– Хотели увидеть Елену? Смотрите сколько угодно! – Я высоко подняла голову и скрестила руки на груди.

Воцарилось молчание. Глубокое, потрясенное молчание. Все лица обратились ко мне, как ночные цветы поворачивают головки за луной, когда та путешествует по небу. Выражение злости, любопытства, насмешки сменилось тихой зачарованностью, словно лица людей залил лунный свет.

Кто-то прошептал:

– Да, это правда… Только у дочери Зевса может быть такое лицо…

– Невероятно… оно ослепляет. Даже страшно, – шептали остальные.

Было впечатление, будто люди увидели в моем лице грозную силу, которая чревата большими бедствиями.

Мы с Клитемнестрой повернулись, оставив людей стоять неподвижно – словно они и впрямь взглянули в лицо горгоны и обратились в камни, – и пошли обратно по улице. Встречные при виде нас замирали, как заколдованные.

Я шла спотыкаясь. Зевс. Народ говорит, что я дочь Зевса, который в образе лебедя вступил в брак с моей матерью. Тот лебедь, который напал на нас, – возможно, он и есть мой отец? Если такое возможно…

Солнце светило по-прежнему ярко, но я не видела ничего, кроме белоснежного лебедя с безжалостными глазами, и еще взглядов горожан, которые застывали при виде меня. Ясно, почему мне требовалось покрывало, почему меня охраняли, почему мать ушла прочь, встретив лебедей в дедушкином парке, почему отец закидал их камнями, обозвал мерзкими тварями. И вот почему мать называла меня Лебедушкой… Все у меня перед глазами закружилось, и я упала на землю…

VI

Очнулась я на руках у Клитемнестры: она поднималась, тяжело дыша, по горной тропе. Меня поразили ее сила и выносливость – проделать такой трудный путь, все время в гору, с ношей на руках.

– Я… ты… – пролепетала я.

Я хотела попросить ее остановиться и, пока мы одни, обсудить новости, которые обрушились на мою голову.

– Молчи! – строго сказала она, но голос ее дрогнул.

– Но мне нужно поговорить с тобой! Объясни, почему все, кроме меня, всё обо мне знают? Любой спартанец знает!

Она остановилась и опустила меня на землю.

– По-моему, родители поступают глупо, когда ничего не говорят тебе. Они и с меня, и с братьев взяли клятву, что мы будем молчать. Будто не ясно было, что в один прекрасный день все выплывет наружу. И все эти меры предосторожности: не смотреть в зеркало, носить покрывало, не выходить из дворца… Какая глупость!

Впереди показались крепостные стены. Ворота были, как всегда, заперты, но Клитемнестра крикнула:

– Откройте! Откройте, это я!

Ворота широко распахнулись. Когда мы вошли, она оставила меня и помогла страже закрыть ворота на засов. Хотя нас вроде бы никто не преследовал, но осторожность не помешает.

Казалось бы, наше приключение закончилось благополучно. Клитемнестра шепнула мне, чтобы я сразу же шла к себе в комнату, пока нас не застукали. Но тут из портика показался отец. Он оглядывал двор перед дворцом – ворота скрипнули, и он увидел нас. Нахмурившись, он в мгновение ока оказался рядом с нами и схватил Клитемнестру за руку.

– Ты поплатишься! – прорычал он. – Ты за это жестоко поплатишься. Ты ослушалась моего приказа! – Тут он приблизил свое лицо к лицу Клитемнестры, и меня поразило их сходство. – Ты старше и умнее, поэтому тебя ждет более суровое наказание.

Затем он повернулся ко мне:

– А ты, ты подвергалась большой опасности! Ты могла пострадать, и мы вместе с тобой.

– Интересно, как бы ты пострадал? Получил бы меньший выкуп за Елену, если б ее внешности причинили ущерб? – дерзко спросила Клитемнестра.

Отец замахнулся и ударил ее по щеке. Она даже не шевельнулась, только прищурилась.

– Ступай к себе и сиди там, пока не вызову тебя, чтобы объявить о наказании.

Она неожиданно легко подчинилась, и я осталась наедине с отцом. Он внимательно осматривал мое лицо, и я поняла, что Клитемнестра сказала правду: он проверяет, не поврежден ли товар. Удовлетворенный результатом проверки, он успокоился и отпустил меня:

– Хорошо, ты тоже ступай к себе, – с этими словами он коснулся моей спины, направляя в сторону дворца.

В этот момент вышла мать и увидела нас. Она подбежала к нам; платье ее развевалось, лицо выражало испуг. Она обняла меня за плечи и зарыдала.

– Успокойся, Леда, – резко произнес отец. – Она цела и невредима.

– Куда вы ходили, зачем? – спрашивала мать.

Мне следовало выказать раскаяние.

– О матушка, прости меня. А Клитемнестра вообще не виновата. Это все я. Я упросила ее пойти со мной погулять, мне очень хотелось побывать в Спарте, осмотреть город. Мы вошли в него, и люди увидели мое лицо, и оно поразило их.

Мать с трудом переводила дыхание, но хранила молчание, и я продолжила:

– По дороге в город я играла в поле, и на берегу реки…

Мне не следовало говорить этого, ведь я обещала Клитемнестре хранить тайну, но в тот момент я поняла: только открыв наш секрет, я смогу заставить мать выдать свой, гораздо более важный. Поэтому я говорила дальше:

– Так вот, на берегу реки мы встретили лебедя, огромного такого, и он напал на Клитемнестру и щипал ее, а я защитила ее. Тогда он посмотрел на меня и – представляешь? – поцеловал. – Я с невинным видом смотрела на мать. – Мне показалось, что я понравилась ему, уж не знаю почему. Мне даже показалось, будто он знает меня, мама!

Она потрясенно вскрикнула:

– Как ты посмела!.. Как он посмел…

– Мне показалось, он хочет мне что-то сказать.

Она вытянулась в струну, словно сама себе приказав: «Смирно!» – и сказала:

– Завтра утром, Елена, придешь ко мне. После того, как отбудешь наказание.

Клитемнестру отвели на место для порки, где юноши проходили обряд посвящения, и наказали розгами. Меня заперли в своей комнате, не дали еды и приказали спать не на постели, а на каменном полу, в темноте – масляные лампы унесли. Я провела ночь в холоде и страхе, мне мерещились попеременно то лебедь и его черные глаза, то глаза сотен горожан, пораженных при виде меня. Я волновалась – не столько из-за того, что уже произошло, сколько из-за того, что предстояло мне услышать наутро от матери. Ибо я дала себе слово – не уйду от нее, пока не узнаю правды. Я решила во что бы то ни стало узнать всю правду о себе.

Когда взошло солнце, я закуталась в шерстяной плащ и отправилась в материнские покои. Они находились возле большого тронного зала с открытым очагом, специально для того, чтобы царица могла незаметно удалиться, когда вечерняя церемония затягивалась, а это случалось весьма часто.

Мать недавно проснулась. Когда я вошла в комнату, служанка драпировала ее плечи в тунику цвета остывшего пепла. Я поняла по ее лицу, что ложилась она только для вида и всю ночь не сомкнула глаз, как и я.

Рассветные лучи солнца, словно тонкие детские руки, протянулись через комнату между колоннами.

– Мое дорогое дитя, – обратилась ко мне мать, – позавтракай со мной.

Она указала на поднос с медом и хлебом, но сама не прикоснулась к еде. Я тоже.

– Елена, меня мучает страх за тебя, – сказала мать. – Ты знала, что тебе запрещено покидать дворец. И твоя сестра тоже знала. Она стала неуправляемой, и пора подыскать ей мужа, который нашел бы на нее управу. Ты не представляешь, какая беда могла произойти во время вашей прогулки. Да она, можно сказать, и произошла.

Больше я не допущу уверток и умолчаний. Правда должна быть открыта, извлечена на белый свет.

– Но, матушка, о какой беде ты говоришь? Горожане – не враги, а ваши с отцом подданные. Они не причинят вреда царевнам. Возможно, если бы я чаще бывала в городе…

– Нет! – Мать хлопнула в ладоши, чтобы заставить меня замолчать. – Нет!

– Все из-за этого пророчества…

Я знала, что слова сивиллы сыграли какую-то роль в том, что меня заключили во дворце. Итак, нужно разобраться с сивиллой и с лебедем. Начнем с сивиллы.

– Это было давно… Когда мы ездили в Дельфы. Там встретили эту колдунью, эту прорицательницу, не знаю точно, как ее назвать. Она что-то предсказала мне… Кажется, будто из-за меня пострадает Азия, пострадает Европа, погибнет много греков. Ты не выпускаешь меня из дворца, чтобы этого не случилось?

Я полагала, что мать ответит отрицательно, но она кивнула в знак согласия:

– Да. Мы надеялись перехитрить судьбу.

На уроках я учила легенды. Например, о том, как деду Персея предсказали, что он погибнет от руки собственного внука, которого родит его дочь Даная. Но все его попытки спастись были тщетны: внук все-таки убил его. А Эдипу предсказали, что он убьет отца и женится на матери, и он пошел бродить по свету, столкнулся с отцом и убил его, не зная, что это его отец, а потом получил в награду трон и царицу в жены, не зная, что это его мать. Никому не дано избежать того, что предначертано.

Я вспомнила слова отца: «В знании – сила. Враг, которого видишь заранее, не может застать врасплох. Врага, о котором знаешь заранее, можно перехитрить».

Пока враг не пришел. Но сивилла ничего не сказала о том, когда ждать беды. И откуда. Несмотря на мужественные слова отца, трудно подготовиться к встрече с врагом, который должен явиться неведомо когда, неведомо с какой стороны, в неведомом обличье. Эдип изведал это на своем опыте.

– Матушка, но ты же знаешь – нельзя избежать того, что предначертано.

– Но попытаться можно!

Она отвернулась от меня к столику, на котором держала баночки с мазями и ароматическими маслами, вылила немного масла себе на ладонь и смазала мне щеки.

– Какая нежная кожа, – сказала она. – Моя Лебедушка.

Я сжала ее ладонь.

– Матушка! Пора и мне узнать то, что знают, по-моему, все. Лебедушка. Дочь лебедя. Я дочь лебедя, мама? Пожалуйста, не сбивай меня с толку словами о моей грации, о белой тунике, как делает отец. Скажи мне правду! Все в Спарте говорят о том, что ты с лебедем… Но на самом деле это не лебедь, это…

У меня язык не повернулся выговорить великое имя – уж слишком самонадеянно это прозвучало бы.

– Мама, я видела этого лебедя, от его перьев исходит сияние. Это сияние ослепляет, как солнце, которое вдруг пробьется сквозь облако. Даже глазам стало больно.

Мать привстала и замерла. Потом она склонила голову на грудь, и я поняла: она прислушивается к самой себе, решает, сколько правды можно отмерить мне. Я видела ее макушку с блестящими черными волосами, так непохожими на мои, но не видела ее лица, не видела, какая отражается на нем внутренняя борьба. Наконец она подняла голову, и я поняла, что она выиграла сражение с самой собой. Она скажет мне правду.

– Подойди.

Она усадила меня рядом с собой на кушетку и прижала к себе. Я ждала.

– Дорогое мое дитя, – начала она. – Я могу сказать только одно: когда твой отец был в отъезде, отец всех богов, правитель Олимпа, явился ко мне. Почему он выбрал меня – не знаю. Конечно, он явился в образе земного создания – в образе лебедя. Ведь увидеть его в подлинном облике для смертного означает смерть. А он не желал мне смерти. Он покинул меня на восходе солнца – примерно в такое же время, как сейчас. Поэтому каждое утро я с ним прощаюсь, заново переживаю разлуку. Как и полагается, у нас родился ребенок, и этот ребенок – ты.

Подозрения, опасения, мечты – это одно, а узнать правду как факт – совсем другое. У меня закружилась голова, и я притулилась к матери.

– Ты – его единственная земная дочь, – продолжала она. – Сыновей у него много, но дочь от смертной женщины – только одна. Он защитит тебя, что бы ни предрекала сивилла. Вот почему мы отважились обойти ее предсказание. Ведь Зевс могущественнее какой-то гадалки.

– Но как же Тиндарей…

– Он все знает. Только делает вид, будто не знает. Наверное, так лучше всего. Нельзя человека лишать чувства собственного достоинства. Он называет тебя «первой красавицей на свете», но не желает признавать, почему так вышло. Конечно, дочь Зевса должна обладать неземной красотой, пока ее не настигла смерть. А смерть неизбежна. Ты должна умереть, как и я. Как все люди. Но пока ты жива, мы сумеем защитить тебя.

Я признательно склонила голову. Теперь все стало ясно, теперь я все поняла.

Мать взяла прядь моих волос и поднесла к своим:

– Мои – от земли, твои – от небес. Посмотри, твои волосы блестят, как солнце!

– Матушка, он ничего не оставил тебе на память?

Я знала, что боги жестоки: сначала они вожделеют смертных, потом бросают. Но иногда они оставляют им какие-нибудь знаки.

– Только вот это, – ответила мать.

Она встала, задумчиво подошла к стенной нише, вынула резную шкатулку из слоновой кости. Откинув крышечку, протянула шкатулку мне. В ней лежали четыре длинных лебединых пера, белоснежных и излучавших свет, ни на что не похожий, неземной.

Перья. Женщине, которая могла попросить, чтобы к ее ногам положили целый мир.

VII

Родители, как и обещали, разослали весть, что готовы выдать замуж старшую дочь, знатнейшую царевну Клитемнестру. Гонцы всячески расписывали ее достоинства: и то, что ее родословная восходит к первому правителю Спарты, и то, что избранник сможет получить трон Спарты вместе с ее рукой, и то, что в ее роду женщины отличаются плодовитостью, и то, что она хороша собой и обладает отменным здоровьем. О ее своевольном и дерзком характере, конечно, умалчивали, как и о нелюбви к женским занятиям и о необычайной физической силе, сравнимой с мужской. Отец сообщил, что рассчитывает на знатного жениха для Клитемнестры и хочет допустить к участию в состязаниях не только греков, но также иноземцев.

– Я бы охотно выдал ее за египтянина или сирийца, – заявил отец.

– Ну, египтянина жалко тратить на Клитемнестру. Она же не ценит ни тонких тканей, ни узорных браслетов, ни бесценных ароматов. Все это с таким же успехом можно отдать волчице, – ответила мать.

– Ты права, твоя дочь уродилась не в тебя. Роскошь любишь ты и, чего доброго, еще будешь завидовать Клитемнестре. – Отец издал негромкий смешок, словно с большим удовольствием представил, как жена будет завидовать дочери. – Но, моя дорогая супруга, мы должны думать прежде всего о том, какую пользу этот брак принесет Спарте, а не о наших личных интересах, даже если это любовь к роскоши.

– В любом случае брак с иноземцем нельзя считать удачным. Соседи будут смотреть на нас свысока.

Я на цыпочках подкралась к их комнате и теперь боялась дышать, чтобы они меня не заметили.

– Да и пусть смотрят, как им угодно. Хоть свысока, хоть искоса. Какая разница, если мы породнимся с царем, владеющим богатым портом в чужой земле?

– Я никогда не слышала, чтобы в наши края приезжали свататься иноземцы и чтобы здесь заключался подобный брак, – ответила мать. – К тому же в Спарте нет своего порта, какая же нам польза от того, что мы породнимся с иноземцем? Вся торговля будет идти через Микены, как идет сейчас.

– Троя, – вдруг сказал отец. – Вот что нам надо. Она гораздо ближе Египта, но египетская торговля идет через нее. Так что нет смысла связываться с египтянином. К тому же троянцы богаче египтян.

– И гораздо красивее, между прочим, – заметила мать: наступил ее черед уколоть отца. – Говорят, они так красивы, что сами боги не могут устоять перед ними. Зевс влюбился в Ганимеда, Афродита – в этого пастуха…[8] как его по имени, забыла. Однажды, когда тебя не было, один троянец приезжал в Спарту. Мне пришлось самой его развлекать. Не стану жаловаться, что это было неприятно. – Мать улыбнулась.

Я буквально чувствовала, как лебединые перья шуршат в шкатулке, словно тоже смеются над отцом.

– Хорошо, никаких чужеземцев, – наконец, после долгого молчания, ответил отец. – Хватит и своих женихов, есть из кого выбрать.

Я уже хотела выдать свое присутствие, как вдруг мать сказала:

– Я думаю, пора. Пора показать Елену. Молва о ее красоте пойдет по миру, и к тому времени, когда она достигнет брачного возраста, от женихов не будет отбоя.

– Да! Пора уже всем узнать, кто первая красавица на свете! – Отец с торжеством произнес эту фразу.

– Впрочем… – нахмурилась мать. – А не повредит ли это Клитемнестре? Вдруг женихи предпочтут дождаться, пока Елена повзрослеет?

– Да, не исключено, – согласился отец. – Но нельзя же держать ее взаперти, когда тут соберется столько людей. Когда еще представится подобный случай?

– Наверняка представится. Не будем спешить. Нужно все как следует обдумать, – рассудила мать.

И вот в разгар лета, когда солнце стояло на небе высоко, стали прибывать женихи. Один за другим они поднимались на гору, к дворцу, неся свои надежды и дары. Одного за другим их принимали царь с царицей, и женихи поселялись в отведенных им покоях.

Правила проведения состязаний женихов, претендующих на руку царской дочери, известны со времен глубокой древности и строго соблюдаются, несмотря на суровость. Отец невесты должен предоставить женихам кров и стол, пока не будет сделан выбор. Жених вправе прислать своего представителя, если не может прибыть лично: далеко живет или занимает слишком высокое положение, чтобы играть роль просителя. Обычай предписывает устроить какие-нибудь соревнования, например по бегу или в стрельбе из лука, но их результат в последнее время не имел решающего значения.

Глядя на этот парад все прибывавших соискателей, исполненных надежд, я удивлялась: как всех удастся разместить? Под деревянными портиками устроили ложа: по крайней мере, будут спать не под открытым небом, хотя и на воздухе. Мать достала все тканые покрывала, все одеяла из овечьей шерсти и пустила их в дело. Пастухи несли во дворец козлят и овец, их тут же забивали, чтобы прокормить ораву женихов. Кувшины с зерном и маслом следовали друг за другом, за ними – амфоры с вином для ежедневных возлияний. Отцу, дабы сохранить доброе имя и продемонстрировать всем свое богатство и процветание, важно было показать неиссякаемость своих запасов, а женихам – свою выносливость на пирах.

Всего явилось двенадцать человек – знаменательное число. Среди них были царевич Тиринфа, два сына Нестора из Пилоса, военачальник из Фив, член царского рода Тезея из Афин, молодой царь крошечной Немеи. Остальные прислали своих эмиссаров: с Родоса, Крита, из Саламина и далекой Фессалии. В последний день прибыли Атриды, братья Агамемнон и Менелай из Микен. Я видела, как они поднялись на гору и остановились у ворот.

Мать побледнела, прижала руку к груди.

– Нет, только не они… – выдохнула она так тихо, что только я расслышала, ибо стояла рядом.

Я знала о проклятии, которое тяготеет над домом Атридов. Все знали. И хоть мы, дети, росли на историях об убийствах и преступлениях, но злодеяния сыновей Пелопа стояли особняком. К тому же эта история пока не получила завершения и потому особенно пугала.

Основатель рода пелопидов, которые правят в Микенах, – легендарный Тантал, сын и закадычный друг Зевса. Зевс приглашал его на олимпийские пиры, где боги пили нектар и амброзию, дающие бессмертие. Однажды Тантал украл у богов нектар и амброзию, чтобы поделиться со своими смертными друзьями, а затем, желая узнать, так ли уж всеведущи боги, он приказал разрубить своего сына Пелопа на куски, пригласил богов на пир и угостил их мясом Пелопа. Боги сразу постигли, какое угощение им предложено, они вернули Пелопа к жизни, а весь род Тантала прокляли. Тантал был низвергнут Зевсом в Аид и осужден на вечные муки. Он не может утолить ни голода, ни жажды: и вода, и ветви с плодами исчезают, едва он приблизится к ним.

Воскрешенный Пелоп стал отцом многочисленного потомства, по его имени назван Пелопоннес. Среди его детей были Атрей и Фиест. Когда оракул посоветовал микенцам выбрать себе в цари царевича из рода Пелопидов, между братьями Атреем и Фиестом началось жестокое соперничество. Зевс благоволил к Атрею и помог ему выиграть спор. Фиест был изгнан из города. Атрей же, узнав, что его жена Аэропа изменяла ему с Фиестом, решил отомстить брату. Чтобы заманить Фиеста в Микены, он послал гонца сказать, что отдаст ему половину царства. Затем он разыскал всех сыновей Фиеста, изрубил их на куски, подобно своему деду Танталу, и преподнес ужасную трапезу Фиесту по случаю его возвращения. Когда Фиест вдоволь наелся, слуга внес блюдо, на котором лежали окровавленные головы и руки его детей. Фиест упал, изрыгая пищу, и проклял весь род Атрея.

Вновь изгнанный Фиест в конце концов свел счеты с братом: по его приказу Атрея убил Эгисф, сын Фиеста от собственной дочери, которого Атрей считал своим сыном. Так Фиест воцарился в Микенах. Сыновей же Атрея, Агамемнона и Менелая, спасла кормилица, которая бежала с ними прочь.

Я знала, что мой отец, Тиндарей, потом помог Агамемнону вернуть отцовский трон. Отец выступил против Микен и взял с Фиеста клятву, что тот передаст царский скипетр – символ власти микенских царей – Агамемнону как наследнику Атрея, а сам покинет город и никогда больше в него не вернется.

И вот тот, над кем тяготеет проклятие, тот самый Агамемнон прибыл лично, чтобы просить руки Клитемнестры.

Это был черноволосый коренастый мужчина с густой бородой, полными губами и мясистым носом. Глаза его казались слишком большими, а шея короткой, и создавалось впечатление, будто голова лежит прямо на плечах. Поэтому ему приходилось поворачиваться всем корпусом, если он хотел взглянуть в сторону. Я смотрела на его мускулистые руки, висевшие вдоль тела, и вдруг представила, как они сжимаются на чьей-то шее. У него достанет сил задушить человека голыми руками, это не вызывало сомнений.

Следом за ним слуга нес длинный короб, украшенный золотом, нес бережно, как драгоценность.

– Это скипетр? – спросил отец.

– Да, это он. Неужели ты полагал, будто я приду без него? – Голос Агамемнона был таким же мрачным и безрадостным, как весь его облик.

Отец отвернулся, чтобы приветствовать второго гостя, младшего брата Агамемнона.

– Менелай, благородный муж, добро пожаловать в мой дом.

– Благодарю тебя, царь.

Менелай. Так я впервые увидела его. Как и брат, он был широкоплеч и мускулист. Но волосы рыжевато-золотистые, густые и волнистые, как львиная грива. Губы охотнее складывались в улыбку, чем угрюмо сжимались. Глядя на него, с трудом верилось, что и над ним тяготеет страшное проклятие.

– Я прибыл, уважаемый царь Тиндарей, чтобы поддержать брата в желании получить руку царевны.

Голос решительный, но не грубый, правда, очень низкий, отчего его обладатель казался крупнее, чем на самом деле, но его звук внушал уверенность.

– Что-то я не понял, – сказал отец. – Ты тоже жених?

– Слишком часто в нашем роду братья враждовали между собой, слишком много горя это принесло. Довольно. Я хочу только присоединить свой голос к голосу брата.

Он склонил голову в официальном поклоне и тут увидел меня. Он замер, как все при виде меня. Как все, не мог оторвать глаз. Каждый, кто переступал порог дворца, проходя мимо членов царской семьи, около меня застывал. Одни начинали заикаться. Другие теряли дар речи.

Менелай слегка улыбнулся и, не сказав ни слова, прошел мимо вместе со своим слугой.

Я была благодарна ему за это молчание. «Спасибо тебе, спасибо», – повторяла я про себя, исполненная признательности.

Мое желание сбылось: отныне я выходила к людям без покрывала. Оказалось, это не столь уж приятно. После того как гости при виде меня повели себя так, будто видят привидение, я стала смущаться, потом раздражаться, потом злиться. Отсутствие покрывала сковывало меня гораздо больше, чем его наличие. Но ведь я так долго добивалась того, чтобы его снять!

Женихи тянули жребий, в каком порядке они будут представляться царевне. Никто не хотел быть первым. У того, кто появляется на сцене ближе к концу, больше шансов на успех. Если в театре у последних участников менее завидное положение – публика устала и утратила интерес, – то в данной ситуации все наоборот. Того, кто представится первым, Клитемнестра успеет забыть к моменту принятия решения.

Первым выпало идти Эвгиру, молодому царю Немеи. Он держался с изяществом и достоинством. Рассказал о родной Немее, о немейской долине, добавил, что находится она достаточно далеко от Спарты, чтобы Клитемнестра почувствовала новизну новой родины, и в то же время достаточно близко, чтобы не чувствовала себя оторванной от старой. Он сообщил, что его трону не угрожают ни нападки соперников, ни предсказания, ни проклятия (очень уместное замечание, которое не должно было понравиться братьям Атридам), и он предлагает разделить с ним корону. Потом приказал открыть свой сундук и вынул кусок непробиваемой шкуры знаменитого немейского льва, которого задушил Геракл, – реликвию Немеи.

По лицу Клитемнестры я поняла, что соискатель не произвел на нее никакого впечатления. Он был слишком хрупок и слишком юн, чтобы она всерьез рассматривала его кандидатуру. Правильность моей догадки подтвердилась: она не задала ему ни одного вопроса, и он вынужден был удалиться вместе со львиной шкурой.

Затем последовал пир, на котором бард играл на лире и воспевал деяния предков Эвгира. Постепенно его голос потонул в голосах пирующих: выпитое вино развязало языки. Бард наблюдал за ними: он не был слеп, как многие другие певцы.

Наконец долгий пир завершился, и мы разошлись по опочивальням.

Так продолжалось день за днем. Женихи перемешались у меня в голове. А может, все они слились для меня в одно лицо, ибо Клитемнестра не проявила к ним никакого интереса.

Сыновья Нестора из Пилоса оказались такими же многоречивыми, как их отец, сказала Клитемнестра.

Царевич Тиринфа был таким же серым и тяжелым, как его цитадель.

Военачальник из Фив во дворце выглядел неуклюже и нелепо. Наверное, он даже во сне не снимает щита, издевалась Клитемнестра.

Очередь из женихов убывала, и я гадала: что же будет, если последний соискатель произнесет свою речь, а сердце Клитемнестры так и не дрогнет? Нам придется, должно быть, продолжать сватовство год за годом в ожидании достойного.

Агамемнону выпало представляться предпоследним. Когда наступил его черед, он прошествовал в центр зала и твердо встал там, уперев ноги, как колонны, в пол. Он обвел взглядом лица присутствовавших, а потом сосредоточил внимание на отце.

– Я, Агамемнон, Атреев сын, прибыл сюда, чтобы стать мужем твоей дочери. Если она выберет меня, я сделаю ее царицей Микен. Ее будут почитать по всему Аргосу, все ей будут подчиняться. Я клянусь, что буду выполнять все ее желания, если это в моей власти и в моих силах.

– А что ты принес показать нам? – поинтересовалась Клитемнестра.

Наступила тишина: впервые она задала вопрос соискателю.

Агамемнон сложил губы в улыбку. По-моему, от этого его лицо приобрело зловещее выражение: густая борода раздвинулась, открыв провал рта. Он сказал:

– Позволь показать, царевна.

Он отошел к колонне, у которой стоял короб, украшенный золотом, осторожно вынес его в центр мегарона, опустил подле очага и открыл с большой торжественностью. Склонившись, вынул скипетр и поднял над головой, чтобы все могли видеть.

– Смотрите, это работа бога Гефеста! – провозгласил он.

На мой взгляд, скипетр ничем не отличался от других – ни длиннее, ни толще. Необычным в нем было только одно – то, что он сделан из бронзы.

– Расскажи мне, царь, историю твоего скипетра, – наклонилась вперед Клитемнестра.

– Почту за честь рассказать тебе, царевна. – Голос Агамемнона отдавался эхом, словно ближний гром.

– Гефест сделал этот скипетр в своей мастерской для Зевса. Зевс подарил его Пелопу, Пелоп передал Атрею. У Атрея его отнял Фиест, а затем, благодаря твоему отцу, скипетр перешел ко мне как к законному владельцу.

– Я тоже буду владеть им? – От волнения Клитемнестра приподнялась в кресле, и ее голос тоже отдавался эхом.

Агамемнона поразило возбуждение Клитемнестры, но он быстро совладал с собой. Наконец-то улыбнулись не только его губы, но и глаза.

– Нужно спросить Зевса. Ведь настоящим хозяином скипетра является он, а люди только передают его из рук в руки.

– Не надо спрашивать Зевса, – сказала Клитемнестра. – Он плохо относится к женам, ибо у него не складываются отношения с Герой. Я у тебя спрашиваю.

Мгновение Агамемнон колебался. Затем протянул скипетр Клитемнестре:

– Подойди и возьми.

Отец рассердился. Это было против правил, и он встал с трона, чтобы лишить Агамемнона права участвовать в состязании, но одновременно с отцом встала со своего места и Клитемнестра. Она подошла к Агамемнону, они посмотрели друг другу в глаза, словно меряясь силой. Ни один не отвел взгляда, и, по-прежнему глядя в глаза Агамемнона, Клитемнестра охватила скипетр ладонью и крепко сжала.

– Полагаю, ты приняла решение. Теперь нет нужды спрашивать совета у Олимпа, – сказал Агамемнон.

Пир, который последовал за сватовством, прошел под впечатлением экстравагантного поведения будущих супругов. От шуток гости постоянно возвращались к этой теме, понижая голос до шепота.

– Женщина коснулась скипетра, изготовленного божественным кузнецом!

– Уж не хочет ли она отнять его у Агамемнона?

– Если боги допустили это, то, возможно, они не против того, чтобы женщина правила самостоятельно?

Такие слышались слова во время рассуждений о качестве жареного козленка, о дровах для растопки очага и приближающемся полнолунии.

Я держалась около родителей: мне хотелось узнать их мнение, особенно матери. Но как подлинная царица, мать никогда ни словом, ни взглядом не выдавала своих мыслей и чувств, особенно если существовала хоть малейшая вероятность, что они станут известны посторонним.

Отец был менее скрытен, и по его раскаленным взглядам я поняла, что он в высшей степени недоволен. Кастор считал происшествие забавным: «Клитемнестра со скипетром в руках смотрелась весьма величественно», а Полидевк находил его неприличным: «Схватились перед публикой, как два борца, – это не делает чести им обоим».

Лично у меня Агамемнон не вызывал симпатии, но следовало признать, что в Клитемнестре он сумел разжечь огонь, и, возможно, они прекрасно подходят друг другу.

Я оставила Кастора и отошла на другой конец зала, откуда через портик можно было выйти в открытый двор, залитый лунным светом. Посмотрев на небо, я отметила, что до полнолуния осталась одна ночь. Луна светила очень ярко, а крыша портика отбрасывала густую черную тень. Ветер шевелил ветки тополей, мою тунику.

Кто-то подошел и встал рядом, нарушив мое уединение. Я подумала: буду молчать, и он уйдет. Но человек заговорил:

– Кажется, поступок моего брата огорчил тебя.

Это был Менелай.

– Нет, – ответила я, вынужденная вступить в разговор. – Не огорчил, а удивил. Но ведь цель была завоевать расположение сестры, а не мое.

– Очень смело с его стороны.

– Кто не рискует, тот не выигрывает.

– Значит ли, что риск нравится обеим сестрам?

Я больше не могла смотреть на лунный свет. Пришлось повернуться лицом к собеседнику.

– Я не понимаю риска ради самого риска, – ответила я.

– Я тоже. Вряд ли я даже способен на него. Я не похож на Агамемнона.

– А я не похожа на Клитемнестру. Братья и сестры редко бывают похожи друг на друга.

Из недр ночи послышалась соловьиная трель. Ее принес теплый весенний ветер, который шевелил складки наших одежд.

– Да, верно, – ответил Менелай. – Часто у чужих людей бывает больше общего, чем у родных. Например, Агамемнон и Клитемнестра оба черноволосые, а у нас с тобой волосы светлые.

Я рассмеялась.

– Да, и это тоже.

Его волосы были темнее моих, но очень похожи. И оба мы в шумном пиру предпочли отойти в сторону и любоваться луной: еще одно совпадение.

Молчание затянулось. И хотя сначала я не желала вступать в разговоры, теперь, когда собеседник, стоя рядом, замолчал, возникло чувство неловкости. Почему он не отвечает? Снова донеслась соловьиная трель, теперь певец находился поблизости.

Менелай, казалось, не испытывал никакой неловкости: он опирался на балюстраду и смотрел перед собой на залитый луной двор. Его ладони прекрасной формы, сильные и изящные, лежали спокойно. Мне вспомнились отцовские руки со вздутыми венами. Похожие на обезьяньи лапы, унизанные кольцами, они всегда что-нибудь теребили. У Менелая было только одно кольцо, что необычно для человека его положения.

– О чем ты думаешь? – вдруг спросил он.

Меня смутила его прямота, но я ответила так же прямо:

– О твоих руках. Почему у тебя всего один перстень?

Он рассмеялся и поднял ладони вверх.

– Хочу, чтоб руки были всегда свободны, даже от золота.

– А что это за перстень? Что он значит?

Я разглядела на печатке рисунки.

Он снял кольцо и протянул мне. В овальном углублении были выгравированы две собаки, стоящие по обе стороны от какого-то изогнутого предмета. Их шеи, вытянутые по изгибу печатки, образовывали изящный полукруг. Я повернула кольцо, чтобы лучше разглядеть при неярком свете, и ощутила его вес: на него пошло немало золота. Дом Атридов славится богатством, с этой точки зрения Клитемнестра сделала правильный выбор. Я не раз слышала из уст отца: «Говорят, Зевс дал власть дому Эака, мудрость – дому Амифаона, богатство – дому Атрея». И этот дом действительно был богат: Агамемнону платили дань как на земле, так и на море цари Коринфа, Клеоны, Орней, Арифереи, Сикиона, Гипересии, Гоноессы, Пеллены, Эгия, Эгиалы и Гелики.

– Тут изображены наши охотничьи собаки, – пояснил Менелай. – Когда нам пришлось бежать из Микен, они сопровождали нас. Они уже умерли, но я не расстаюсь с ними.

– Ты верен им, как они были верны тебе.

– Да, я не могу их забыть. – Он улыбнулся и надел перстень.

И мы не можем забыть, подумала я, ни причины, по которой вы спасались бегством, ни проклятия, которое тяготеет над вашим домом. Но с другой стороны – Менелай точно так же помнит о непростых обстоятельствах, связанных с нашим родом, с моей матерью. История наших предков тяготеет над нами обоими, хотим мы этого или нет. Я засмеялась, тихо и невесело.

– Ты находишь это смешным? Я имею в виду – верность? – спросил он.

– Нет. Забавно другое: и тебе и мне в наследство от предков досталось бремя. Его нужно нести на своих плечах, но о нем не полагается говорить. Хотя ты несешь свое довольно легко.

– Стараюсь, чтобы так казалось. – Он улыбнулся, вызвав мое восхищение.

– А, вот ты где, младший брат! – ворвался в наше уединение громкий пьяный голос.

Агамемнон пошатывался и потирал живот от удовольствия. Он покачнулся, чуть не упал и привалился к Менелаю.

– Прячешься тут? Ты должен праздновать вместе со мной! Я нашел жену, которая мне нужна!

Менелай отодвинулся, и Агамемнон снова закачался взад-вперед, не сводя с меня глаз.

– Э-э… – пробормотал он. – Самая прекрасная…

– Замолчи! – прервал его Менелай. – Иди еще выпей и перестань молоть чепуху.

Так фраза была оборвана на середине. Я взглядом поблагодарила Менелая и отодвинулась подальше от его противного старшего брата, который повис у него на плече и которому вскоре предстояло стать моим зятем.

VIII

Я проснулась до зари и смотрела, как луна пробирается между ветками деревьев. Потом спустилась вниз. Ветер все не стихал, гулял между колоннами. От погасшего очага в мегароне исходил слабый, но неприятный запах.

Поднявшись так рано, я смогла помочь Клитемнестре с ее туалетом. Последний раз облачится она в наряд для церемонии сватовства – его полагалось менять каждый день. На самом деле она разными способами комбинировала туники, мантии и броши, чтобы создавать впечатление нового платья.

– Принеси алую тунику, – приказывала она служанке, когда я вошла.

В то утро она держалась очень повелительно, ее лицо разгорелось. В облике появилось что-то новое.

Служанка вернулась, неся на руках одеяние столь яркого цвета, что и мак показался бы бледным рядом с ним.

Клитемнестра улыбнулась и приняла тунику.

– Отлично! – сказала она.

– Это цвет крови, – заметила я. – Ты хочешь выглядеть как воин?

– Мужчине-воину нужна женщина-воин, – ответила Клитемнестра, держа тунику у лица.

– Значит, ты по-прежнему склоняешься в пользу Агамемнона?

– Да. Моим мужем будет он[9]. Я уеду в Микены.

Без малейшего смущения она сняла ночную рубашку и осталась обнаженной. У нее было очень сильное тело, с широкими плечами, но тем не менее женственное. Черты лица резкие, но тоже совсем не мужские. Просто так себя проявлял в теле ее властный дух. Служанка внесла тунику из алой шерсти, сестра облачилась в нее.

– Я буду скучать по тебе, – тихо сказала я.

Лишь теперь я поняла, как мне ее будет не хватать. Она всегда была рядом, она присутствовала в моих воспоминаниях с младенчества: то спасала, то дразнила, то играла со мной. Теперь ее комнаты опустеют.

– Но мы ведь всегда знали, что так будет, – ответила Клитемнестра.

Она была прямолинейна во всем. Она рассуждала так: я женщина, значит должна выйти замуж. Выйдя замуж, я должна буду покинуть Спарту. Все происходит как должно. О чем же тогда печалиться и рассуждать?

Она со спокойной душой покидала меня, и ее спокойствие причиняло мне боль.

– А как же быть с Агамемноном? С его… с его… – не решалась я произнести страшное слово.

– С его проклятием? – Она пожала плечами. Потом повернулась и испытующе посмотрела на меня. – Не могу объяснить даже самой себе. Но это проклятие – одна из причин, по которой меня влечет к нему.

– Как? Ты хочешь навлечь беду на себя? Хочешь собственной гибели? – Я пришла в ужас от заявления сестры.

– Нет. Я верю, что смогу противостоять проклятию. И может, даже одолеть его. – Она подняла голову. – Судьба бросает мне вызов. Я принимаю его.

– Но ведь беда может прийти и в наш дом! Ради всех богов, не делай этого!

– Ты разве забыла об оракуле, который касается нас с тобой? Над нами тоже тяготеет рок. Разве отец тебе не говорил о проклятии Афродиты, о том, что его дочери обречены менять мужей? «Ибо царь Тиндарей, богам принося свои жертвы, лишь о Киприде не вспомнил нежнодарной. В гневе дочерей его двубрачными сделала богиня, и трехбрачными, и мужебежными». Так что, если ты намерена хранить верность мужу, тебе тоже придется вступить в борьбу с богами и предсказаниями оракула!

Мне хотелось взмолиться: «Не покидай родного дома! Не покидай меня! Прошу! И не выходи замуж за Агамемнона. Мне он не нравится». Но я не вымолвила ни слова. Когда дочь выходит замуж, в семье всегда образуется брешь.

– Осталось немного потерпеть, и я наконец получу мужчину, которого хочу, – подытожила Клитемнестра.

Последним выступал посланник жениха с Крита. Он не сказал и не показал ничего особенного и не привлек внимания невесты. Произнеся коротенькую речь, он тихо покинул зал. Он понимал – как, впрочем, и все, – выбор уже сделан.

На последнем собрании отец подарил всем женихам по памятному подарку – бронзовому котлу и поблагодарил за оказанную честь. Затем объявил, что его дочь Клитемнестра станет женой Агамемнона из Микен.

Я вздрогнула, услышав слова «станет женой Агамемнона из Микен», от них повеяло безнадежностью и неотвратимостью.

Свадьба состоялась через два месяца. Клитемнестра восседала в брачной колеснице, которая увозила ее в Микены, и лицо у нее было счастливое: она твердо решила переломить предсказанную судьбу.

Без Клитемнестры стало одиноко. Первое время я надеялась, что она будет навещать отчий дом, как это делают другие замужние дочери. Но она предпочитала не покидать Микены, да и расстояние между нашими городами было слишком велико для частых визитов. Братья старались заполнить пустоту в семье. Отец постепенно успокоился и был доволен заключенным союзом. Радовался он и тому, что придуманный в свое время ход оказался успешным: образ «самой прекрасной женщины на свете» пустил корни в народном воображении. Отвергнутые Клитемнестрой женихи разносили по разным землям молву о моей красоте, и умами греков овладела навязчивая идея: Елена, царевна Спартанская, является прекраснейшей женщиной на свете. Сразу после обручения Клитемнестры к отцу стали обращаться с вопросами, когда он будет выдавать замуж младшую дочь. Мне было всего одиннадцать лет, и отец, ссылаясь на это, отваживал любопытных, но не потому, что хотел продлить мое детство и пребывание в родительском доме, а потому, что рассчитывал таким образом поднять цену и привлечь больше женихов.

Матушка была добрее, она от всей души хотела, чтобы я подольше пожила дома, с ней. Я обогнала ее ростом – сбылись ее опасения. Однажды она объявила, что я превосхожу ее красотой и что она смирилась с этим.

Глядя мне в лицо, она сказала:

– Сначала матери кажется невыносимым потерять свой венец, отдать его дочери, и она страдает. Но когда наступает срок, все происходит легко и естественно.

И она погладила меня по голове.

– По-моему, твой венец при тебе, – успокоила я ее.

– Я имею в виду не царскую корону, а венец молодости и красоты, моя дорогая. И власти, которую дают только они. – Она склонила голову набок. – Впрочем, возможно, тебе потеря этого венца не грозит. Твоя старость будет иной…

Четыре года спустя, когда мне исполнилось пятнадцать, отец решил, что пора объявить о грядущем замужестве Елены Спартанской и назначить сроки выборов жениха. Я попросила, чтобы перед выборами жениха исполнили один старинный обычай, который иногда соблюдается и в наши дни: бег незамужних девушек. Считается, что начало ему положила невеста Пелопа, бабушка Агамемнона. Накануне своей свадьбы она состязалась в беге с шестнадцатью девушками – в честь богини Геры, покровительницы семейного очага. После состязаний девушки преподнесли статуе богини нарядное одеяние.

Я попросила отца, чтобы он позволил мне отметить этим ритуалом прощание с девичеством и свободой.

– Ты же знаешь, как быстро я бегаю!

– Да, но…

– Давай позволим ей, – вмешалась мать и с пониманием посмотрела на меня. – Подарим ей этот праздник. У меня в свое время не было такой возможности.

Она обхватила мое лицо ладонями и добавила:

– Дорогое дитя, ты полетишь, свободная как ветер, вдоль берегов Еврота. Как и подобает тебе.

И она заговорщически улыбнулась мне.

Я поняла ее. Где я была зачата и кем? Лебединые перья до сих пор хранятся в шкатулке, недавно я видела их. Они не утратили ни белизны, ни сияния.

– Сначала ты должна соткать одеяние для богини, – заметил отец.

Мне это было только в радость. Я стала искусной ткачихой, научилась даже выделывать узоры. Для богини Геры я вытку картину – ее любимую птицу, павлина. Это непросто, но я справлюсь. Фон сделаю белым, кайму – синей, а зеленую краску добуду из крапивы.

Наступила весна. Для меня нет лучшего времени года, чем ранняя весна. Крошечные листики, сквозь которые просвечивает солнце, окутывают ветки деревьев зеленой дымкой. В лугах выглядывают из травы тысячи цветов – белых, золотистых, красных.

И вот в такой прекрасный день я вышла на берег Еврота.

Рядом со мной стояли пятнадцать девушек, выбранных за быстроту ног. Судя по виду, одни были младше меня, другие старше. Мне в день соревнований было пятнадцать лет. Я была выше многих, но не самой высокой.

Все мы были одеты в короткие туники длиной до колен, все были босые.

Солнце склонялось над ивами, росшими вдоль берега, когда мы выровнялись в одну шеренгу и приготовились к старту. Наклонив головы, мы просили Геру о помощи и посвящали ей наши усилия.

– Вы побежите вдоль реки вплоть до большого камня в ржаном поле. Затем повернете налево и побежите по тропинке вдоль поля. Когда добежите до конца, опять повернете налево. Потом увидите два щита, между ними натянута нить. Та, которая первой коснется этой нити, будет признана победительницей, – объявила молодая жрица Геры.

Мы выставили левую ногу перед собой, готовые рвануться вперед. Я почувствовала, как дрожат мои колени. Но не из боязни проиграть, а от нетерпения. Наконец-то я побегу во всю мочь, сколько есть сил, без удержу.

– Марш! – крикнул распорядитель.

Я подалась вперед, правая нога натянулась, как струна, дрожь в коленях прошла, и я сорвалась с места.

Как описать эту свободу и легкость, когда бежишь, ничем не отягощенная? Я чувствовала себя сильной, полной энергии, для меня не существовало невозможного. Я преодолею любую преграду. Перескачу. Перелечу. Смогу.

Рядом текла река. Я почти не замечала ее течения слева от меня, я бежала. Я видела только девушек по обе стороны от меня.

Мы добежали до камня, который отмечал ржаное поле, и повернули. Две девушки опережали меня. Я тяжело дышала. Обогнув камень, я устремилась на прямую тропу за ним. Она была моя.

У меня открылось второе дыхание, я приказала – и ноги стали двигаться еще быстрее, наращивая скорость.

«Аталанта! Ты Аталанта!» – всю жизнь называли меня братья, когда видели, как я бегу. Аталанта – самая быстрая бегунья из смертных.

Но мне наперерез никто не бросал золотые яблоки, чтобы помешать, как Аталанте. Мой бег целиком в моей власти. Я приказала легким набирать больше воздуха и дышать глубже, рукам – раздвигать пространство. Я собрала все силы из всех уголков тела.

Впереди осталась только одна девушка. Она была маленького роста, крепкая и выносливая; сильные ноги несли ее по тропе, на голых икрах перекатывались мускулы. Она намерена победить.

«Помоги мне, Гера», – взмолилась я.

Но никакого прилива сил не последовало. Мы добежали до конца ржаного поля, снова повернули. Я почти догнала ее, уже видела капельки пота у нее на плечах.

И вдруг она вырвалась вперед и за несколько ужасных мгновений оставила меня далеко позади. Показались щиты, отмечавшие финиш.

Вот сейчас, сию секунду соберись, приказала я себе. Собери силы, которые у тебя есть. Призови силы, которых нет.

Я видела ее спину. Приказала себе догнать ее. Приказала рукам. Приказала ногам.

Сокращается разрыв между нами или нет? Я бежала как могла. Я больше не отдавала приказов своему телу. Я была им.

Разрыв все меньше, меньше. Ее спина становится больше, больше…

Я поравнялась с ней. Увидела ее лицо. Изумление в ее глазах.

Я обогнала ее, разорвала тонкую нить и рухнула на землю. Я пробежала быстрее, чем могла. Спортсмены поймут меня. Я сделала все, что в моих силах. Больше чем в моих силах. Неописуемое состояние. Я ликовала.

Так закончилось мое девичество. Его увенчала победа в турнире. Я посвятила ее Гере, как и свои силы, скорость и свободу.

IX

И вот они начали прибывать со всех сторон… Матушка, смеясь, говорила, что горные склоны черны от женихов – словно саранча налетела. Но в ее смехе слышалась гордость.

– Никогда не видела, чтобы чьей-либо руки добивалось столько мужчин, – говорила она мне с радостью.

Я же, напротив, хотела, чтоб их было поменьше.

Отец решил, что на этот раз каждый жених должен предъявить какую-нибудь символическую вещь, которая характеризует его, а также продемонстрировать свою отвагу и мастерство – будь то владение мечом, копьем или бег – и подтвердить свою исключительность золотом, короной или благим пророчеством.

– Каждый выступит перед нами здесь, в мегароне, – объявил отец, указывая на обновленный по такому случаю зал: стены были свежевыкрашены, колонны блестели полировкой, очаг вычищен. – Потом ты, Елена, задашь столько вопросов, сколько пожелаешь.

– Что-то с годами ты стал слишком мягок! Разрешаешь Елене говорить, сколько она пожелает! – с одобрением заметила мать.

Я находила это справедливым: я должна разрешить все свои сомнения сама, а не полагаться на отца или братьев.

– Что касается представителей женихов – они должны отвечать вместо жениха. Мы исходим из того, что жених полностью полагается на своего друга. Возможно, он и был выбран представителем потому, что лучше владеет даром слова.

– А об этом я тоже могу его спросить? – поинтересовалась я.

– Конечно, но не рассчитывай непременно услышать правду в ответ. Ведь его задача – получить твое согласие любой ценой, даже приукрашивая жениха.

– Думаю, я дам согласие только тому, кого увижу собственными глазами. Женихи, которые присылают представителей, обречены на отказ.

– Не зарекайся, пока не увидишь их даров! – засмеялся отец.

– Но того, кто назовет меня «прекраснейшей из женщин на свете», я не выберу наверняка. Если он это сделает, то ради того, чтобы польстить тебе. Как бы то ни было, это неправда, и значит, он лжец.

Отец удивился, а потом сказал:

– Хорошо, держи это условие в уме, но объявлять мы о нем не будем.

Даже теперь, спустя столько лет, я не могу без улыбки вспоминать этих гостей. Их было около сорока. Мужчины на любой вкус, в возрасте от шести (да-да!) до шестидесяти лет. Правда, эти двое прибыли за компанию, а не свататься. Нестору, царю Пилоса, было около шестидесяти, он сопровождал своего сына Антилоха, а Патрокл взял с собой мальчика, в семье которого жил, – шестилетнего Ахилла.

Среди женихов были неповоротливый гигант Аякс из Саламина, рыжеволосый Одиссей с Итаки, почтительный критянин Идоменей, который, несмотря на царский сан, прибыл сам на корабле с черными парусами, чтобы лично просить моей руки. Мужчины самого разного роста, телосложения, характера собрались под нашей крышей. Каждому жениху выделялся целый день, чтобы показать себя, значит, отцу придется оказывать гостеприимство в течение сорока дней.

– Следовало бы выбрать самого богатого, – заметил отец в первый день, приподняв занавес и глядя, сколько народу собралось в мегароне. – Чтобы возместить мои затраты.

Мы должны были выйти и занять тронные места вдоль одной из стен зала. Мои волосы были покрыты покрывалом, как и плечи, и все же я приготовилась выдержать взгляды изумления, которыми всегда люди встречали мое появление.

Дорогая Персефона, молилась я, сделай так, чтобы хоть один из женихов рассмеялся при виде меня! Я сразу же влюблюсь в него.

– Приветствую вас, дорогие гости! – возгласил отец, оглядывая присутствующих.

Женихи стояли рядами вдоль стен. Некоторые оказались в тени, поэтому я не видела их лиц, но что касается роста – различие было велико. Аякс на голову выше остальных, а Одиссей почти на голову ниже. Мужчина необъятной толщины напоминал по форме кувшин для оливкового масла – это Элефенор из Эвбеи. Я впервые увидела Патрокла, красивого юношу, к которому сбоку прижимался мальчик с сердитым выражением лица. Я еще подумала: что здесь делает этот мрачный ребенок?

– Вы оказали нам честь, прибыв просить руки моей дочери Елены, – продолжил свою речь отец. – Прежде чем приступить к испытаниям, почтим богов.

Отец сделал знак рукой, и слуга внес большой кувшин неразбавленного вина. Отец торжественно вылил его в специальное углубление возле трона и попросил богов о благосклонности.

– Кто будет первым? – спросил он.

На этот раз жребий не бросали, отец предложил женихам договориться между собой об очередности.

Все стояли по-прежнему молча. Некоторые продолжали смотреть на меня.

– Смелее, смелее, не стесняйтесь, – приободрил отец. – Первый выступил – и свободен.

Элефенор, толстяк из Эвбеи, робко сделал шаг вперед:

– Я готов, великий царь.

Он поклонился, а потом снова стал потрясенно смотреть на меня, как делали жители Спарты.

– Я не воин, – пожал он плечами. – Я могу сказать только одно: если Елена выйдет замуж за меня, она проживет самую обыкновенную жизнь, каждый день которой пройдет в мире и покое.

Но обыкновенная жизнь у меня уже была, и я хотела поменять ее на что-либо другое. Продолжения его речи никто не слушал: меня не соблазняла жизнь, а отца – богатство, которые он мог предложить.

Когда он закончил выступление, до нас донесся запах жареного мяса. Значит, пора выходить во двор и приступать к пиршеству. От множества вертелов к небу поднимались струйки ароматного дыма. Каждый вечер отец должен будет задавать такой пир.

– Елена! – кто-то окликнул и крепко обнял меня.

Обернувшись, я увидела Клитемнестру.

– Мы тоже приехали. Менелай сватается к тебе! – Она говорила тихо и взволнованно. – Его будет представлять Агамемнон.

Рядом с ней стоял ее муж и повелитель. За четыре года, прошедшие после свадьбы, он еще более налился силой и мощью.

– Приветствую тебя, великий царь, – поздоровалась я, как требовали приличия.

Во время взаимных визитов я старалась общаться со своим зятем как можно меньше. Микены отличались мрачностью. Серый дворец из массивного камня стоял в расщелине между двумя отвесными горными склонами. Для меня в нем не было ничего привлекательного – разве что повод для путешествия, одного из немногих, которые я совершила на ту пору, правда, в закрытой повозке, чтобы меня никто не видел. Я больше любила, когда Клитемнестра навещала нас вместе со своей маленькой дочкой, золотоволосой Ифигенией.

О своем муже Клитемнестра всегда говорила с жаром. Она во всем была его сторонницей.

– Сейчас неспокойно на границе с Сикийоном, – заговорил Агамемнон своим голосом, лишенным приятности и неестественно громким, звук которого напоминал мычание быка. – Менелай с дружиной отправился туда, поэтому не смог прибыть лично.

– Да нет, он просто струсил! – прошептала Клитемнестра. – Он не любит состязаний. Говорит, ему в них не везет.

– Я выступлю вместо него, – прогудел Агамемнон, и несколько голов обратились в нашу сторону.

– Добро пожаловать! – Отец приветственно простер руки. – Рад видеть моего любимого зятя!

– Пока у тебя только один зять и есть. – Агамемнон любил вносить дополнительную ясность в очевидное. – Впрочем, это уже ненадолго.

Люди двигались вокруг нас по большому открытому двору, на иные лица падал свет факелов, другие оставались в тени. Женщин было мало: несколько соискателей привезли сестер, родных или двоюродных, но большинство приехали одни. Я обратила внимание, что воины прибыли при оружии и в доспехах: намеревались ими воспользоваться во время испытаний.

– Мира и процветания тебе, великий царь Спарты! – Рыжеволосый мужчина с широкой грудью подошел к отцу и поднял заздравный кубок. – И тебе, прекраснейшая из цариц.

Он поклонился матери.

– И тебе процветания, Одиссей из Итаки, – ответствовал отец. – Чем собираешься нас удивить? Какой приготовил сюрприз?

Отец осушил до дна кубок, слуга быстро наполнил его вновь.

– Никаких сюрпризов, великий царь, – ответил Одиссей. – Я знаю, что не могу состязаться с богатейшими мужами, которые съехались сюда со всей Греции и из-за Эгейского моря. Итака – бедный остров, каменистый и бесплодный. Нет, мне нечего предложить тебе.

– Так я тебе и поверил. Стал бы ты проделывать столь дальний путь, если бы тебе нечего было предложить.

Одиссей улыбнулся:

– Разве что совет, мой царь, разве что совет. Он поможет тебе принять правильное решение.

Отец нахмурился:

– Советов мне хватает. Прошу тебя, не трать на меня свой совет, если хочешь оставаться моим другом.

– Мой совет позволит грекам сплотиться. Иначе не миновать кровопролития.

Отец пристально посмотрел на Одиссея:

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что отвергнутые женихи не захотят смириться с твоим выбором. Они могут схватиться за оружие – и дружеские соревнования превратятся в смертельную схватку.

Мать прерывисто вздохнула и прижала руку к горлу, но сдержалась, и выражение ее глаз не изменилось.

Думаю, не только я, но и отец с матерью вспомнили пронзительный крик сивиллы: «Из-за нее разразится великая война, и множество греческих мужей погибнет!» Но ведь Одиссей не слышал ее пророчеств. Откуда он может знать?

– И что же ты предлагаешь? – спросил отец.

– О! Прежде чем рассказать тебе свою идею, попрошу тебя об ответной услуге.

– Так я и знал. Тебе что-то надо, – проворчал отец.

– Конечно. Но не руки Елены. Я не достоин ее. – Он посмотрел на меня и улыбнулся. – Но может, я породнюсь с тобой иначе.

– Говори скорее, чего ты хочешь!

Отец был явно встревожен ужасной перспективой, которую нарисовал перед ним Одиссей, – он и сам этого опасался.

– Я хочу, чтобы ты замолвил за меня словечко перед твоей племянницей Пенелопой, – ответил Одиссей. – Вот ее я хотел бы взять в жены.

– Всего лишь? – Отец вздохнул с облегчением.

– Для меня это очень важно.

– Хорошо. Я сосватаю тебя и добьюсь согласия. Остальное сделают боги. А теперь – твой черед платить по договору!

– Моя идея проста, но позволит избежать любых неприятностей. Ты объявишь женихам: все они должны дать клятву, что примут выбор Елены. А если кто-либо будет оспаривать его или угрожать благополучию ее брака, то все остальные вместе выступят против него.

– Но почему ты думаешь, что они согласятся дать такую клятву?

– Мужчина всегда воображает себя победителем. Каждый будет думать: мол, Елена выберет его и клятва защитит его интересы. А потом уже будет поздно.

– Ты сказал «выберет Елена»? – робко переспросила я.

– Да, моя маленькая красавица. Это должен быть именно твой выбор. Тогда никто не затаит злобу против твоего отца.

– Но это неслыханно! – воскликнула мать.

– Я уверен, она прислушается к мудрым советам своих родителей, – сказал Одиссей, подмигнув мне. – Но решающее слово ты должна произнести сама. Ты должна сказать: «Я выбираю своим мужем того-то».

Я пришла в необычайное волнение, представив себе это.

Одиссей затерялся среди гостей.

Высокий старик с морщинистым лицом и дрожащей головой направлялся к нам, пытаясь ни с кем не столкнуться по пути, и при этом не переставал беседовать со своим спутником.

– Счастье снова видеть тебя, Тиндарей, это стоит дальнего переезда с Пилоса, – провозгласил старец с чувством и воздел руки. – А путь был нелегким: у нас случались частые поломки, и, чтобы отремонтировать повозку, пришлось сделать крюк. Хотя это все пустяки по сравнению с тем случаем, когда во время битвы с эпейцами от моей колесницы отвалилось колесо, помнишь? Хотя нет, ты слишком молод, ты не участвовал в той битве…

– Приветствую тебя, царь Нестор! – заговорил отец, когда старик сделал паузу, чтобы набрать воздуху в грудь. – Мы рады видеть тебя. Но по-моему, у тебя уже есть жена?

«И наверное, глухая и слепая», – подумала я.

– Да-да, ты прав. За женой приехал не я, а мой сын Антилох. Вот он!

И старик шлепнул молодого человека по спине, отчего тот поморщился.

Антилох был среднего роста, с приятным лицом – то ли благодаря его чертам, то ли благодаря выражению, затрудняюсь объяснить. Но у него было одно из тех лиц, обладателю которого хочется доверять, это я сразу почувствовала.

– А что ты намерен показать, чтобы выиграть состязание? – без обиняков спросил отец.

Он все еще находился под впечатлением от разговора с Одиссеем о возможном кровопролитии среди женихов.

– А, хочешь выведать секрет? – Нестор погрозил отцу пальцем. – Если честно, ты меня удивляешь, Тиндарей! Кому, как не тебе, знать, что он может показать!

– Ты, Нестор, отец Антилоха, а не мой, поэтому сделай милость, не брани меня.

– Я хочу показать себя в беге или в управлении колесницей, – вмешался в разговор Антилох. – Пока не решил, что выбрать.

– О да, он у меня прекрасный бегун, все соревнования выигрывает…

Отец повернулся и пошел, не дослушав Нестора, который все говорил и говорил… Я с трудом сдерживалась, чтоб не рассмеяться в голос.

Воздух стал прохладнее, на небе высыпали звезды, похожие на песчинки серебристой пыли. Застилая их, вверх поднимался дым от костров с жарящимся мясом. Ветер становился все свежее: скоро мне понадобится легкий плащ.

Как увлекательно было стоять тихо-тихо и наблюдать: до меня долетали обрывки разговоров, отголоски простых человеческих забот.

– Я никогда не проигрывал в беге, да и в борьбе ни разу…

– А ты не был у Додонского оракула? Напрасно! А у кого же ты был?

– Я нашел святилище, в котором не требуется принесения кровавых жертв. Богине достаточно зерна и молока. Сколько денег сберег! Дать тебе адресок?

– Когда же мясо будет готово? Клянусь Гермесом, я сейчас умру от голода! – Мимо прошел, потирая живот, толстяк Элефенор. Громко рыгнув, он поспешил к одному из костров и жадно смотрел, как слуга снимает мясо с вертела. Затем схватил истекающий жиром кусок, рвал мясо прямо руками и забрасывал в глотку.

– Нет! Остановись! – Неожиданно из темноты показался мальчик, который смело шел к толстяку. – Перестань! Это невоспитанно!

Элефенор наклонил голову и уставился в темноту – выяснить, кто говорит.

– Что? – пробормотал он с набитым ртом, не прекращая жевать.

– Я говорю, это невоспитанно – есть, как ты! Ты же не вор и не зверь! – Мальчик прямо смотрел ему в глаза.

– Кто смеет так разговаривать с Элефенором из Эвбеи? – Элефенор быстро дожевал и проглотил кусок.

– Ахилл из Фтии, – ответил мальчик.

– Что ты за фрукт – Ахилл из Фтии?

– Сын Пелея и богини Фетиды!

– Кто бы ты ни был, тебя нужно высечь. – Элефенор отвернулся, важно вытирая руки о платье.

– Я правду сказал!

Элефенор покачнулся, как большая дыня, и наклонился вперед.

– Довольно! Если ты не заткнешься сию секунду, я высеку тебя собственными руками. Где твоя мать?

– Я же сказал тебе, она богиня!

– Вот ты где, Ахилл! – подошел высокий юноша. – Оставь этого человека в покое. Прости его, – обратился он к Элефенору.

– Нет, я не прощу его. Это отвратительный ребенок.

Элефенор выпрямился во весь рост. Пятна жира темнели сбоку на его тунике.

– А он, он неотесанный болван! – кричал мальчик. – Я уверен, царевна даже не коснется твоей жирной руки!

– Перестань, – успокаивал мальчика старший товарищ, и действительно ему это удалось.

– Хорошо, Патрокл.

Я удивилась, как быстро прошел гнев Ахилла и он послушался Патрокла. Вдруг мальчик заметил меня.

– Смотри, смотри, Елена! – закричал он, показывая на меня пальцем.

– Да, – кивнул Патрокл. – Царевна, я рад тебя видеть, но не смею говорить с тобой, пока не подошла моя очередь. Не хочу, чтобы меня заподозрили в дерзости.

Он нравился мне.

– А в противном случае тебя заподозрят в надменности, – ответила я. – Или – как ты говоришь, Ахилл? – в невоспитанности. Кроме того, – добавила я, вдохновленная словами Одиссея о том, что я сама буду делать выбор, – я имею право говорить с кем хочу и когда захочу.

– Похоже, я один из самых молодых женихов, – сказал Патрокл. – Меня могут обвинить в том, что я нарушаю порядок.

– А сколько тебе лет? – решила я спросить, раз уж он упомянул о возрасте.

– Четырнадцать, – признался он.

Он выглядел гораздо старше своих лет, о чем я ему и сообщила.

– Неудивительно! – вмешался Ахилл. – Он убил товарища в игре, когда был еще меньше! И отец привел его к моему отцу, чтобы тот очистил его. Он стал моим оруженосцем. Так что он настоящий мужчина!

– Это было нечаянное убийство, – мягко уточнил Патрокл. – Я не хотел причинить ему вреда.

– Но однажды пролитая кровь требует отмщения, – ответила я. – Я рада, что ты остался цел и невредим.

Я хорошо знала про обычай кровной мести. Даже за нечаянное убийство положено мстить, и из рода убийцы должно быть убито столько же человек, скольких он лишил жизни. Цепь убийств можно прервать, только сбежав в чужую землю и пройдя через обряд очищения от крови. Чтобы улучшить настроение, я сказала:

– Однако ты не самый младший из женихов. Я слышала, среди них есть десятилетний.

Одно время я даже подозревала, что и Ахилл будет свататься.

– Тогда тебе нужно будет держать его в погребе, пока он не созреет, как вино, – ответил Патрокл.

Мы засмеялись, и на душе немного повеселело.

X

Утром все участники, с посвежевшими после сна лицами, заняли свои места. Возлияние вина в честь богов было сделано. Отец стоял у трона, сорок мужчин ждали, что он намерен им объявить.

– Один из наших гостей – благородный Элефенор – произнес свою речь вчера. – Отец обернулся к толстяку, который переоделся в чистое платье. – Остальным предстоит это сделать в ближайшее время. Но прежде чем следующий гость выйдет в центр зала, я хочу сделать вам одно объявление.

Наступила напряженная тишина среди гостей, так радостно настроенных минуту назад. Я смотрела на отца и думала о том, как уверенно он всегда выглядит, и пыталась представить себе, каково это – ощущать подобную уверенность по поводу любого своего поступка. Его, похоже, нимало не смущало, что он вносит изменения в правила после начала испытаний.

– Вас сорок человек, – продолжал отец. – Тридцать девять будут разочарованы результатом испытаний. Разочарованный человек не всегда готов примириться с поражением. Если учесть, сколько среди вас могучих и опытных воинов, то нельзя исключать вероятности кровопролития. А я хочу, чтобы все вы вернулись домой целыми и невредимыми, какими прибыли сюда.

В последовавшей паузе послышался шепот нескольких голосов, но отец заговорил снова, и воцарилась тишина.

– Итак, я хочу внести ясность в вопрос о том, кто будет делать выбор. Не я. Его сделает Елена, сама, и вы должны будете уважать решение женщины, которую, по вашим словам, любите.

Все глаза были устремлены на отца. Неслыханно. Неужели он трус, который боится принять решение и отвечать за него? Неужели он прячется за спину собственной дочери?

– Таково желание Елены. – Отец посмотрел на меня. – Ну, Елена?

Я встала и медленно проговорила:

– Я сама выберу себе мужа. Поскольку мне самой придется расплачиваться за ошибку, я буду вдвойне рассудительна, вдвойне осторожна, чтобы не упустить свое счастье.

Отец выглядел удовлетворенным. Я села, сжав холодными руками подлокотники трона.

– Но у меня есть еще одно условие, – заговорил отец. – Вы должны дать клятву, что будете уважать выбор Елены, и, если кто-либо, не имеет значения кто, будет оспаривать его или угрожать благополучию ее брака, вы все встанете на защиту ее мужа с оружием в руках.

– Что? – вскричал Большой Аякс из Саламина. – Ты оскорбляешь нас!

Не вступая в пререкания, отец высоко поднял голову:

– Возможно, хотя это не входит в мои намерения. Есть пророчество, с которым я должен считаться. Вам нет нужды знать его. Мое условие позволит сохранить мир. Поверьте мне, я забочусь о вашем же благе.

Аякс что-то проворчал.

– А теперь вы должны пройти к алтарю и дать клятву, прежде чем мы продолжим испытания. Тот, кто откажется проследовать за мной, выбывает из испытаний, – заключил отец.

Все как один вышли вслед за отцом из дворца. Три жреца привели лошадь для принесения в жертву. Это была маленькая сильная лошадка фессалийских кровей. Сейчас ее кровь и сила послужат тому, чтобы связать этих мужчин клятвой и предотвратить войну – самую ужасную из войн.

Одни считают, что судьбы предопределены, сам Зевс не в силах ничего изменить. Другие полагают, что все течет и все меняется. Но когда рок обращает ужасное лицо к человеку, он имеет право попытаться избежать встречи с ним.

Идти пришлось далеко, я не ожидала этого. Молчаливой процессией шествовали мы мимо вытянутого холма, который находится за Спартой. Поглазеть на наше шествие собралась толпа. Холодно было не по сезону, и я закуталась в свой тонкий шерстяной плащ. Я шла между отцом и матерью, Кастор и Полидевк – за нами, затем – Клитемнестра с Агамемноном.

Отец становился все мрачнее, мать тоже. Было ясно, что с каждым шагом они чувствуют себя более виновными: они вступают в спор с оракулом, они противоречат воле богов. И все же они должны это сделать.

Мы пришли на тенистую поляну. Из камней струйкой бил родник. Это одно из тех мест, которые облюбовывают для себя лесные или речные нимфы. Темные кипарисы окружали поляну, земля была мягкой от мха. Молча, как во время мистерий, все выстроились в круг, а отец занял место в центре. Лошадь тяжело дышала, по ее шкуре пробегала дрожь.

– Начинайте, – кивнул отец жрецам.

Они выступили вперед с бронзовыми мечами и ножами в руках. Один из жрецов натянул уздцы, чтобы запрокинуть лошади голову. Второй поглаживал ее и говорил успокаивающие слова. Третий сделал быстрое движение и одним взмахом меча рассек горло. Лошадь встала на дыбы, но не смогла издать ни звука и как подкошенная упала наземь. Кровь хлестала из раны ручьем, скоро голова животного скрылась в алом водовороте. Над кровью поднимались клубы пара, и холодный воздух скоро пропитался неприятным металлическим запахом.

Лошадь лежала в огромной луже крови. Когда тело ее перестало биться, отец снова подал знак жрецам. Они подошли и стали, пользуясь короткими ножами, разделывать тушу и вынимать внутренности. Ни один звук не нарушал тишину на поляне, кроме хруста и треска расчленяемых костей и сухожилий.

Жрецы аккуратно разложили кровоточащие куски мяса по кругу. Их ноги были по колено в крови, на плащах запеклась кровь.

Отец поднял руки.

– Подойдите же, – скомандовал он мужчинам. – Тут столько кусков мяса, сколько вас. Каждый должен встать на кусок и произнести торжественную клятву.

Даже воины, привычные к виду крови, с неудовольствием выслушали это распоряжение. Посмотрев друг на друга, потом на отца, женихи медленно шагнули вперед, и каждый осторожно поставил одну ногу на кровавый кусок.

– Я клянусь перед лицом присутствующих и перед лицом великих богов Олимпа, что буду защищать Елену Спартанскую и избранного ею мужа от любых посягательств на их союз, – продекламировали они хором.

– Да будет так, – подытожил отец и обратился к жрецам: – Предайте животное земле. Насыпьте над ним высокий холм, пусть служит напоминанием об этом дне и о данной клятве. А теперь поспешим во дворец, – закончил он с улыбкой.

Казалось, улыбка эта появилась совсем некстати: словно он вообразил себя богом, который преуспел в изменении людских судеб.

XI

Тем же днем останки лошади были закопаны и над ними насыпан высокий холм.

Мы снова собрались в чистом и теплом мегароне, чтобы продолжить испытания. Была очередь Аякса говорить.

Агамемнон расположился среди женихов, а Клитемнестра сидела рядом со мной и матерью, справа от отца.

– Он и говорить-то, похоже, не умеет, – прошептала она мне. – Есть в нем что-то… звериное…

Я согласилась с ней. Это был мужчина огромного роста, остальные ему едва доставали до плеча. Огромная голова с мелкими чертами лица напоминала бычью. Вполне вероятно, что в копне густых волос прячутся рожки. Я вздрогнула, вспомнив Минотавра, чудовищное порождение женщины и быка.

Аякс пробирался в центр зала, по дороге задев плащом по лицу троих человек. Они отпрянули, толкнув стоявших сзади.

– Приношу извинения. – Аякс неуклюже поклонился. Казалось, при этом должен раздаться скрип, так его тело напоминало неповоротливую дубовую дверь. – Великий царь, царица, царевна, – обратился он к нам и приступил к официальной речи. – Я Аякс, сын Теламона, царя Саламина. Я очень сильный!

Об этом он мог бы и не упоминать – никто не сомневался.

– А почему я такой сильный? Благодаря Гераклу! Да, Геракл когда-то посетил моего отца. Он расстелил знаменитую львиную шкуру, встал на нее, простер руки к небесам и произнес такую молитву Зевсу: «Отец, пошли Теламону прекрасного сына с кожей крепкой, как львиная шкура, и храброго, как лев!» Вскоре я родился, и Геракл завернул меня в свою шкуру. В Немее до сих пор хранится кусок этой шкуры, но ее неуязвимость передалась мне! А еще у меня есть необыкновенный щит. Он называется… щитом Аякса.

Аякс гордо обвел нас взглядом, крайне довольный собой. Я не сдержалась, смешок сорвался-таки с моих губ.

Аякс недоуменно посмотрел на меня:

– Но, царевна, он действительно так называется. Он состоит из семи слоев бычьих шкур… да вот, сейчас вы все увидите его своими глазами!

С неожиданной для его комплекции живостью Аякс поспешил из зала за щитом.

Теперь уже все засмеялись, но смолкли, как только Аякс возвратился с огромным щитом на плече.

– Тихиос, лучший мастер по выделке шкур, изготовил этот щит из шкур семи быков, а сверху покрыл слоем бронзы. Ничто не может пробить этот щит!

В доказательство прочности своего щита Аякс стал стучать им об пол.

– Какое дело женщине до щитов из бычьих шкур? – с усмешкой проговорила Клитемнестра. – Неужели мужчины не имеют ни малейшего представления о том, что интересно женщинам?

– Благодарю тебя, Аякс, – вмешался отец, повысив голос, чтобы перекрыть грохот щита об пол. – А теперь скажи нам, пожалуйста, что ты намерен предложить в обмен на руку Елены? Если, конечно, не щит.

– Я? Великие дела! Я предлагаю великие дела! Никто лучше меня не умеет угонять стада. Скот означает богатство. Я могу увести огромные стада из Трезена, Эпидавра, Мегары, Коринфа, Эвбеи и пригнать их сюда.

При этих словах Элефенор воскликнул:

– Как? Ты собираешься грабить на моей земле? Как ты смеешь?

Он бросился на Аякса, который отмахнулся от него, как от надоедливой мухи. Толстяк, несмотря на всю свою массу, отлетел в сторону.

– Аякс… – Отец тщательно подбирал слова. – Не годится предлагать в качестве выкупа за невесту краденое.

Аякс выглядел обескураженным. Между тем у него за спиной Элефенор встал на ноги и готовился повторить свою атаку.

– Но ведь трофеи, завоеванные в бою благодаря силе и ловкости, самые ценные из всех даров! – наконец проговорил гигант.

– Но Саламин сейчас не ведет войну ни с Эвбеей, не с Коринфом, ни с Эпидавром, правда же? – ответил отец. – И разве мы только что не дали клятву удерживаться от вражды и войны?

Я встала, посмотрела на Аякса и улыбнулась – как мне казалось, примиряющей улыбкой.

– Я не хочу быть причиной насилия, – сказала я.

– Вот как! Значит, ты отвергаешь могучего Аякса? – Его лицо почернело, почти как его борода, он развернулся, схватил свой щит и, сметая все на своем пути, бросился к выходу.

– Хорошо, что ты отделалась от него, – тихо заметила мать. – Только представь себе, до каких крайностей этот человек может дойти в припадке вспыльчивости.

Но меньше всего мне хотелось представлять себе, до чего этот человек может дойти. Лишь бы он покинул Спарту.

Третий день был отдан Тевкру, сводному брату Аякса, также сыну Теламона, но, судя по всему, родившемуся позже знаменательного визита Геракла. Тевкр был среднего роста и силу имел обычную, в его честь не делалось никаких прорицаний на львиной шкуре, и мне он понравился гораздо больше брата.

Я внимательно рассмотрела его. Он хорош собой, и возраст у него подходящий – лет на пять или шесть старше меня. Волосы с золотистым отливом, в глазах зеленые огоньки.

– Ох уж эти троянцы, – восхищенно шепнула Клитемнестра. – Никто не сравнится с ними красотой.

– Но он не троянец, – прошептала я в ответ.

– Он наполовину троянец, – ответила сестра. – И если таков тот, у кого лишь половина троянской крови, то хотела бы я поглядеть на чистокровного троянца!

– А кто его мать? Отец ведь у них с Аяксом общий – Теламон.

Мне полагалось бы знать такие вещи, но женихов прибыло слишком много, а родословные у всех запутанные.

– Его мать – Гесиона, – ответила сестра. – Сестра Приама, царя Трои. Ее увез Геракл и подарил Теламону.

– И она прожила жизнь как пленница?

– Не знаю, – пожала плечами Клитемнестра. – Может, она полюбила Саламин. А может, она полюбила Теламона.

Как выяснилось, Тевкр был самым метким лучником Греции, поэтому демонстрация его достоинств оказалась гораздо интереснее.

Четвертый день. Мне стало надоедать. Если бы не присутствие Клитемнестры с ее замечаниями, это стало бы просто невыносимым.

На четвертый день место посреди зала занял Идоменей, царь Крита.

Он был постарше предыдущих женихов. Судя по истории его жизни в островном государстве и битвам, в которых он принимал участие, ему было за тридцать, в два раза больше, чем мне. Объявив о своем происхождении – его дедом являлся великий Минос, перечислив богатства и титулы, которые я получу, став его женой, Идоменей с улыбкой выслушал вопрос моего отца:

– Большинство царей не смогли прибыть лично. Они прислали посланников, чтобы не оставлять свой трон. Пожалуй, это правильно, когда расстояние велико. От Крита до Гитиона, ближайшего к Спарте порта, нужно плыть четыре дня. Почему ты решил отправиться в дальний путь сам?

Идоменей ответил спокойно и открыто:

– Я не доверяю слухам и чужим мнениям. Я прибыл лично, чтобы собственными глазами увидеть Елену Спартанскую, которую называют прекраснейшей из женщин на свете.

Я вскочила с трона, дрожа:

– Господин! Но это неправда!

– Я хотел увидеть тебя своими глазами – и это чистая правда.

– Но я не прекраснейшая из женщин на свете! Хватит повторять это! Это неправда. – Я обвела взглядом зал, как бы обращаясь ко всем присутствующим.

– Нет, царевна, это правда, – печально сказал Идоменей, словно объявляя о моей неизлечимой болезни.

Мне подумалось, что так оно и есть. Я молча села на свое место.

– Что ты предложишь Елене, если она станет твоей женой? – спросил отец.

– Я предлагаю ей титул царицы Крита. Я положу остров Крит к ее ногам, чтобы она разделила со мной власть над этой славной землей, которая богата пастбищами, овцами, оливками, вином, окружена глубокими водами, защищена быстрыми кораблями. Критяне – гордый народ, царевна. Приди к нам и живи с нами, – закончил Идоменей.

– А в чем ты преуспел? Покажи нам, – перешел к делу отец.

– Я преуспел в составлении слов, могущественный царь. Я придумываю истории, перелагаю их в поэмы. На лире лучше играет один талантливый бард, но словам его учу я.

Идоменей указал на юношу, до сего момента стоявшего в тени колонны. Он сжимал в руках лиру из черепашьего панциря.

Бард занял место рядом с Идоменеем. И хотя стоял ясный день и никто из нас не пил вина, красота этой музыки и стихов так тронула наши сердца, что сначала мы погрузились в молчание, а потом залились слезами. Бард пел о любви Ариадны к Тезею и об отваге этого героя.

И все же я не могла выбрать Идоменея. Ведь я поклялась себе, что тот, кто произнесет ненавистные слова «прекраснейшая из женщин на свете», будет отвергнут. И при всех достоинствах Идоменея у него есть недостаток: живет слишком далеко. Меня пугала мысль, что от родного дома меня будет отделять море.

Луна из четвертинки стала полной и снова превратилась в четвертинку, а испытания продолжались. Мы изнемогали от речей, от жареного мяса и вина, от игры на лире, стрельбы из лука, управления колесницами и бега и уже не чаяли дожить до конца этих мучений.

Агамемнон, проведя в Спарте несколько дней, вернулся к себе в Микены, а к концу испытаний приехал снова: он хотел выступить последним и представить своего брата Менелая.

Широко расставив мощные ноги, похожие на колонны, он стоял в позе превосходства возле очага, и вся его манера выражала нетерпение.

– Мой брат Менелай поручил мне выступить от его имени. Человек, наделенный скромностью, не может сам себе воздать хвалы, даже заслуженные. А мой брат человек скромный. – В устах Агамемнона это прозвучало как недостаток. – Хотя для скромности у него оснований меньше, чем у кого-либо другого! Он принадлежит к благородному дому Атрея!

Вот это да! Величайшее несчастье Агамемнон представил как величайшее преимущество. Основатель рода Атрея – сын Зевса Тантал, сын Тантала – Пелоп, внуки – Фиест и Атрей.

– Да, на наши плечи давит тяжкое бремя, но разве нельзя того же сказать об Атланте? Да, над нами тяготеет проклятие – брат проклял брата. Да, Фиест проклял во веки веков всех сыновей Атрея во всех грядущих поколениях. Пусть так. Но разве человек имеет такое право? Проклинать могут только боги. Мы с Менелаем ничем не запятнали себя и доказали это своей жизнью. Мы не враждуем между собой. Напротив, мы дружим, как надлежит братьям, и всегда готовы прийти на помощь друг другу. Мы поклялись, что я буду защищать его, а он – меня. Проклятие не властно над нами!

Отец поджал губы и нахмурился. Клитемнестра хранила молчание. Похоже, она согласна с мужем.

Агамемнон огляделся, чтобы оценить, какое впечатление произвели его слова. Но лица присутствующих были замкнуты и ничего не выражали.

– Царевна, к твоим ногам мой брат слагает бесценные запасы масла и зерна, тканей и золота, которыми заполнены кладовые в Микенах, и стада, что пасутся в Платановой долине, а также двадцать чернокорпусных кораблей и в придачу добычу с островов, которые мы подчинили. А в качестве выкупа за невесту Менелай предлагает город Азин, который отвоевал у тиринцев.

По залу пробежал шорох. Ярость отразилась на лице Менесфея, дары которого до сего момента были вне конкуренции: он был родом из Афин, несметно богат и сулил корабли, дворцы, драгоценные камни, но чтобы целый город… Менесфей остался далеко позади.

– Если бы мой брат владел царством, он бы и его не пожалел для тебя, царевна.

Агамемнон сверлил своими черными глазами мои глаза с таким упорством, что я едва не почувствовала боль.

– Я владею Аргосом и Микенами и ради брата отдаю и то и другое, оставляя себе только титул, – заявил Агамемнон.

После паузы он добавил:

– Брат предлагает тебе все, что у него есть.

– А также то, чего у него нет, – прошептала Клитемнестра.

– Своей жизнью он будет защищать тебя, царевна, своим имуществом – обеспечивать, а это ожерелье – его предсвадебный подарок.

Агамемнон вынул толстую золотую цепь. Ее тяжелые звенья позванивали, соприкасаясь, ее блеск свидетельствовал о беспримесной чистоте металла: он ослеплял[10].

Агамемнон повернулся так, чтобы все могли увидеть ожерелье. Затем он обратил лицо к нам с отцом.

– Это очень щедрый подарок, – сдержанно сказал отец.

К счастью, мне говорить было не обязательно.

– А как насчет подвига в честь невесты? – настаивал отец.

– Не мне его совершать, эту честь Менелай оставляет за собой. Если ты, царевна, выберешь его, он прибудет сюда лично и выполнит все, что ты прикажешь. Даже если для этого потребуется вся его жизнь.

– Но по условиям наших состязаний подвиг нужно совершить до решения невесты, а не после. Все остальные показали себя! – с этими словами отец поднялся с трона.

– То, что показали другие, – спортивное или театральное представление. То, что обещает совершить мой брат, – это настоящий подвиг и может потребовать всей жизни.

– Ты хочешь, чтобы мы одному участнику поверили на слово, в то время как другие показали свои умения перед нашими глазами. У нас не конкурс обещаний, где побеждает тот, у кого сильнее воображение! Все обещания полагается выполнять. – Отец сжал кулаки и уже готов был удалить Агамемнона.

Тогда встала я.

– Отец прав. Обещание не есть деяние. Поэтому пусть Менелай приедет и…

– Царевна, условие таково: Менелай приедет, если ты выберешь его… – к моему изумлению, перебил меня Агамемнон.

– Если наградой являюсь я, то я и ставлю условия, – теперь уже перебила я. – Если твой брат хочет получить меня так сильно, как ты говоришь, то он выполнит мое условие. Пусть он добежит из Микен до Лерны, где Геракл сражался с гидрой. Между этими городами один день пешего пути, но он не должен идти, он должен бежать. Если он остановится отдохнуть или перейдет на шаг, он проиграл.

Кровь прилила к лицу Агамемнона. Его губы свело судорогой – он пытался удержать слова ярости.

– Хорошо, – наконец произнес он тихо и холодно.

Настроение у женихов заметно улучшилось. С их точки зрения, я поставила перед Менелаем невыполнимое задание. Разве может нормальный человек пробежать такое расстояние без остановки?

Но ведь я не уточнила, с какой скоростью нужно бежать, а что Менелай очень вынослив, я знала. Агамемнон забыл, как сам, хвастаясь своими охотничьими успехами, рассказывал мне однажды в Микенах о том, что Менелаю больше нравится преследовать добычу, чем убивать ее, и что он может провести на ногах без отдыха целый день.

Таким образом, я помогла Менелаю. Меня могли упрекнуть в том, что я сама назначила ему вид испытания, но такой упрек был бы несправедлив: ведь Агамемнон заявил, дескать, Менелай готов выполнить любое мое желание. Хотелось ли мне, чтобы он выиграл? До сих пор не могу ответить на этот вопрос.

– Ты продлила срок сватовства, – ворчал отец. – Кто знает теперь, как долго все это продлится? Кто знает, где сейчас Менелай? Что тебе взбрело в голову?

– Мне показалось, ты хочешь исключить Менелая из числа женихов.

– Правильно, и поделом. Агамемнон считает, если он царь Микен, то не обязан следовать правилам.

– Да, именно так он и считает. Но почему из-за него должен страдать Менелай?

– Менелай – дурак, если доверил Агамемнону выступать вместо себя. Уже по этой причине он заслуживает отказа, – рассердился отец. – Прекрасное свидетельство дальновидности Менелая – точнее, ее отсутствия!

– Но, отец…

– Отец прав, дорогая, – подошла к нам мать. – Как можно было в таком важном деле, важнейшем деле жизни, доверяться заносчивому и высокомерному брату? Очень недальновидное решение и не лучшим образом характеризует Менелая.

Я была вынуждена встать на защиту Менелая, который когда-то так мягко говорил со мной при лунном свете.

– А кого еще он мог выбрать представителем? И разве не сочли бы странным, если б он обошел родного брата-царя и предпочел кого-нибудь другого?

– А почему бы ему не приехать самому? Думаю, он выступил бы лучше, чем Агамемнон, несмотря на свое косноязычие.

– Менелай совсем не косноязычен! – воскликнула я.

– Ты его защищаешь? – возмутилась мать.

– Я его не защищаю! Я его даже не знаю!

– Я объясню вам, почему он не приехал, – сказала Клитемнестра, вставая между нами. – Он боится. Он боится, что потерпит поражение и тогда потеряет смысл жизни. Его чувство так сильно, что он не может выразить его словами.

Мы не сводили с нее глаз.

– Он любит тебя больше всего на свете, – обратилась сестра ко мне. – Менелай равнодушен к вещам, в отличие от Агамемнона, который жадно хочет обладать всем, что видит. Менелай никогда не имел особых желаний. И только после встречи с тобой, несколько лет назад, он понял, чего хочет всем сердцем. И он очень боялся, что, выступая сам, проиграет.

– Поэтому он предпочел, чтобы от его имени проиграл другой? – недоверчиво спросила я.

– Он надеялся, что Агамемнон, который не так волнуется, найдет самые убедительные слова, – ответила Клитемнестра. – Я знаю, о чем говорю. Я слышала, как они обсуждали это. До сих пор я молчала, чтобы не влиять на твое решение, Елена. Но теперь пора решать.

– Нет, не пора! Сначала посмотрим, как он пробежит!

XII

Глубокая ночь. Я лежала в постели, мои служанки – скорее товарки, чем рабыни – улеглись на свои тюфяки и заснули. Я заново переживала в тишине этот необыкновенный заключительный день состязаний.

Все произошло не так, как я представляла. Я мечтала о том, чтобы поскорее закончились речи, выступления, церемонии. Я устала оценивать людей, отмечать тончайшие нюансы в их словах и, что более важно, в том, что скрывается за их словами. Шутки и цинизм Клитемнестры пошли на убыль, а напряжение матери и отца возрастало. Я боялась ошибиться в своем выборе, ведь я выбирала не просто мужчину, я выбирала будущую жизнь.

Отец спросил меня, чего я ожидаю от Менелая, но я не смогла вразумительно ответить. Я все время возвращалась мыслями к нему. Своим невидимым присутствием он бередил мое воображение, которое рисовало образ желанного мужчины.

Ночь была довольно холодной, что часто бывает весной. Но от возбуждения я все время сбрасывала легкое шерстяное одеяло и лежала в темноте, дрожа. Перед моим мысленным взором шествовали, как призраки, один за другим женихи, с упреком и мольбой глядели на меня: «Выбери меня… Отнесись ко мне благосклонно… Я сделаю тебя счастливой… Я лучший… Я все тебе отдам».

Если я сделаю выбор, разойдутся ли они с миром по домам, как поклялись на крови?

Я не хочу выходить замуж за царя. Я не хочу уезжать в чужой город или в чужую страну. Если я выйду замуж за того, кто не имеет царского звания, он сможет остаться со мной в Спарте. Я буду избавлена от разлуки с тем, что мне дорого, с семьей, с родиной. И вот, словно по волшебству, в призрачном шествии цари растаяли, как дым.

Рассуждаем дальше. Я не хочу выходить замуж ни за того, кто гораздо старше меня, ни за того, кто младше. Тот, кто старше, будет относиться ко мне как к дочери: либо чересчур строго, либо чересчур снисходительно. Тот, кто младше, будет относиться ко мне как к матери – искать во мне опоры и мудрости. Таким образом, вылетают Идоменей, Менесфей, Патрокл, десятилетний жених из Коринфа.

Я не хочу выходить замуж за того, чья внешность – пусть даже частично – мне не нравится. Сразу испарился толстяк из Эвбеи и с ним еще несколько человек, которые по какой-либо причине были мне неприятны. Среди них и Одиссей, хотя я знала, что он не претендует на мою руку. В его глазах было нечто, от чего мне становилось не по себе, он не вызывал у меня доверия. Хотя он вел себя как друг, я чувствовала в нем расчетливого противника. Пенелопа – то, что нужно ему.

Я встала, подошла к окну, прижалась лбом к раме.

И все равно их осталось так много. Кого же выбрать? Я ни на ком не могу остановиться, а времени осталось совсем мало. Помоги же мне! Помоги!

К кому я тогда взывала?

– О дорогие богини, пожалуйста, услышьте меня и помогите сделать выбор.

Я обратила взор к ночному небу, как будто и впрямь ожидала там увидеть богинь. Но все, что я там увидела, – россыпь мигающих звезд.

– Гера, светлая богиня супружества, вразуми меня! Ты, для которой брак превыше всего на свете, смилуйся надо мной. Прекрасная Персефона, которая так горько рассталась со своим девичеством, напутствуй меня в моем девичестве. Превращение из девушки в женщину всегда дается нелегко, а ты была похищена силой. Возьми меня за руку и просвети мой ум.

Я напрягла все органы чувств, но черная бесконечность хранила молчание.

Долго я стояла, дрожа, в темноте в надежде ощутить божественное присутствие. Ветер доносил до меня запах цветущих деревьев, словно сладостное дыхание богинь.

Я вернулась в свою постель. Но я забыла в своем обращении упомянуть Афродиту! Я пренебрегла самой могущественной из богинь, во власти которой находятся и мужчины, и женщины, и их сердца. Я повторила ошибку своего отца, который тоже некогда пренебрег Афродитой и навлек на себя ее гнев.

– Он скоро будет здесь! – воскликнула Клитемнестра и до боли сжала мне руку. – Он бежит сюда. Он не остановился в Лерне. Он продолжил бег и хочет добежать до Спарты!

– Как, до самой Спарты? – изумилась я: это сверх человеческих сил, я не просила об этом.

– Он решил не просто выполнить твое задание, а перевыполнить его. Не понимаю, что с ним происходит.

Клитемнестра отпустила мою руку.

Со всех сторон нас окружали люди. Женихи оставались во дворце, дожидаясь решения, томились от скуки и жаждали развлечений. Бег Менелая стал именно таким развлечением. Все уши навострились, чтобы разобрать, о чем говорим мы с сестрой. Мне передали, что кандидаты делают ставки на то, кому я отдам предпочтение, и любые новые сведения помогли бы выиграть пари.

– Давай выйдем, – кивнула я Клитемнестре.

Мы прошли в охраняемый внутренний двор дворца и, присев на низкую скамью, заговорили шепотом.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я.

– Менелай никогда раньше не проявлял такого рвения. Я просто диву даюсь.

Мне не верилось, что эти чудеса совершаются из любви ко мне: ведь он, по сути, не знает меня. Мы с ним разговаривали всего несколько минут той лунной ночью много лет назад.

– Ты думаешь, его привлекает трон, который перейдет к нему после отца?

Клитемнестра склонила голову набок и некоторое время обдумывала мое предположение.

– Не исключено. Жить все эти годы тенью Агамемнона было, наверное, нелегко, хотя он не подавал виду. Его непросто понять, он скрытный человек.

– Может, он хочет славы победителя среди женихов?

– Дорогая моя, а кто же из них не хочет?

– Ты говорила, он ко всему безразличен, человек без страстей.

– Да, в основном. Страстей в Агамемноне хватит на двоих, большая страстность не лучше полной бесстрастности. – Клитемнестра, оглянувшись, еще более понизила голос. – Но у Менелая даже наложницы нет. Он никогда не взял себе ни одной пленницы, ни разу не потребовал себе ни одной женщины при дележе добычи.

– Так, наверное, он… предпочитает мужчин? – догадалась я.

– Нет, мужчинами он тоже не интересуется.

– Может, он дал клятву Артемиде? Хотя взрослые мужчины не могут…

– О чем вы тут шепчетесь, как две заговорщицы? – Кастор, выйдя из дворца, направлялся к нам.

– А мы и есть заговорщицы. У нас нет другого выхода, – ответила я.

– Ты уже сделала выбор? – спросил он, широко улыбаясь и скрестив руки на груди. – Я никому не скажу, клянусь.

Он сделал шутливый жест, изображая торжественную клятву.

– А ты на моем месте кого бы выбрал? – спросила я. Я всегда ценила его мнение, но оба моих брата до сих пор ни словом не обмолвились ни об одном из женихов.

– Все зависит от того, какую жизнь я хотел бы вести, – ответил Кастор. – Тихую, или воинственную, или богатую. Но я же не ты, сестричка.

– Я еще никого не выбрала, – призналась я. – Я исключила некоторых, совсем неподходящих, но все равно осталось много кандидатов.

– Сестричка, тебе это должно льстить. Как известно из истории и легенд, нет ни одной женщины, руки которой добивалось бы столько охотников, ты только подумай!

– Меня это ничуть не радует. Я вообще не хочу выходить замуж, но знаю, что должна.

– Не уезжай! Не оставляй нас! – вдруг не выдержала Клитемнестра. – Я крепилась, но сейчас, при мысли, что ты скоро уедешь, не могу молчать. Мне повезло. Микены не столь далеко от Спарты, поэтому мы не чувствовали разлуку так остро. Но если ты будешь далеко… Нет, я не вынесу этого!

Взрыв ее чувств потряс меня. Даже отец с матерью так не переживали предстоящую разлуку, смирившись с ее неизбежностью. Я была растрогана до глубины души и обняла сестру. Кастор подошел и положил руки нам на плечи. Нежность переполняла меня.

– Любимая сестра, любимый брат! – сказала я. – Я никогда никого не полюблю так, как люблю вас.

И едва эти слова слетели с моих губ, я услышала смех Афродиты – Афродиты, которой я так упорно пренебрегала. И смех ее был презрительным и злым.

– Говорят, он уже показался на горизонте, – объявила мать.

Она вошла в мою комнату еще до того, как рассвело, и склонилась надо мной. Я открыла глаза и в полумраке увидела ее фигуру. Она нежно коснулась меня.

– Уже? Так скоро? – пробормотала я и, привстав, облокотилась о кровать. Мне хотелось отдалить неизбежное, но мое будущее уже замаячило на горизонте.

– Бедная, бедная моя Лебедушка! – Мать присела на край кровати и прижала меня к себе.

– Неужели нет никакого выхода? – воскликнула я.

О, как же я не хотела замуж, не хотела связывать себя с мужчиной! Но с другой стороны, мне хотелось свободы, хотелось увидеть мир без покрывала, хотелось вырваться из клетки, в которой я жила. А освободить меня, сломать решетки может только замужество. По правде говоря, будь моя воля, вместо того чтобы менять клетку на мужчину, я бы избавилась от того и от другого и улетела куда глаза глядят.

– Как же нет выхода? Каждый жених предлагает тебе свой, – ответила мать.

Ее лицо выражало печаль. Она тоже жаждала выхода, который избавил бы ее от беспощадной власти времени, лишившей ее молодости. Женщина, которая выдала замуж дочерей, – старая женщина, она больше не может претендовать на внимание Зевса. Даже мечтать об этом не имеет смысла. Перья в шкатулке пожелтеют.

– Но ведь женихи полностью меняют жизнь!

– Только один, моя дорогая, только один. Остальные возвратятся к себе домой и изменят жизнь какой-нибудь другой женщины. Так уж заведено от века. – Мать отерла слезы и улыбнулась.

– Я хочу жить как можно ближе к вам, – сказала я. – Я не хочу уезжать далеко.

Мать погладила меня по волосам:

– Нельзя выбирать мужа по географическому принципу. Ты должна выбрать того, кто тебе больше всех нравится, а не того, кто живет рядом или согласен поселиться в Спарте.

– Пора вставать, нужно встретить Менелая, – сказала я, поднимаясь.

Богини, наверное, вразумят меня. Нужно верить и ждать.

Матушка понимающе посмотрела на меня:

– Надень самый красивый наряд, Лебедушка. Хотя, мне кажется, ты и без моего совета хотела так поступить.

Я выбрала тунику и плащ из тончайшей шерсти цвета розовой зари. Мне с детства говорили, что это мой цвет. Ткань окутала меня словно облако. Я надела золотые серьги с аметистами и тяжелый золотой браслет. Никаких ожерелий, они только испортят впечатление.

– Он достиг окрестностей Спарты, – сообщил Полидевк. – Скоро будет здесь. Может, открыть ворота и встретить его?

Восходящее солнце позолотило его волосы, и я вдруг увидела, как красив мой брат. Отец подошел и встал рядом со мной.

– Да, конечно! – подтвердил он. – Менелай заслуживает почетного приема. Он заставляет меня краснеть. Не помню, что я совершил в честь твоей матери, но уж точно не бежал дни и ночи напролет.

Отец хлопнул в ладоши и дал знак слугам открыть ворота, выходившие на дорогу, которая вела под гору к реке.

Что ж, может, вначале ты ничего выдающегося и не совершил, подумала я об отце. Зато потом выдержал слухи и сплетни о матери и Зевсе.

К нам присоединились Кастор и матушка. Клитемнестра, большая любительница поспать, никогда не вставала до света.

Мы стояли у ворот и смотрели на горный склон. Далеко внизу виднелись ивовые заросли, нависавшие над водой. На тропинке вдоль поля стояли любопытные. Послышались одобрительные возгласы и аплодисменты. На тропинке показалась фигура человека, которые двигался медленно, с трудом отрывая ноги от земли, размахивая руками.

– Быстроногим его не назовешь, – заметил Полидевк. – Среди нас он вряд ли стал бы победителем.

– Мы никогда не устраивали соревнований, которые продолжались бы сутками, – ответила я. – Я очень сомневаюсь, что кто-нибудь – даже ты – смог бы пробежать столько времени без передышки. Послушаем, что он расскажет.

Брат пожал плечами. Мне – я ведь так любила бегать – было интересно узнать, что чувствует бегун, одолевая леса, поля, холмы, болота. Это особый вид бега – не на скорость, а на выносливость.

– А я бегаю быстрее! – Откуда ни возьмись, рядом с нами появился этот странный ребенок, Ахилл. Он выскочил из ворот и бросился вниз по склону. У подножия горы он встретился с Менелаем, повернул и побежал в гору вместе с ним. Хорошо выспавшийся, только что стартовавший мальчишка, конечно же, бежал быстро. Он обогнал Менелая, обдав его фонтаном камешков.

Высоко задирая ноги и тяжело дыша, Ахилл влетел в ворота, поднял руки и ликующе заорал:

– Я быстрее! Быстрее!

Отец почти не обратил на него внимания, едва кивнул головой и отодвинул в сторону. Тогда Ахилл начал скакать на месте, чтобы привлечь внимание к своей персоне. Но все взоры были обращены на Менелая, который тяжко преодолевал подъем. Вряд ли это можно было назвать бегом, он выглядел совершенно изможденным и еле-еле отрывал ноги от земли.

Краем глаза я заметила, как Патрокл подошел к Ахиллу и стал возиться с ним, не скупясь на похвалы. Ему удалось успокоить разбушевавшегося ребенка: без сомнения, он знал к нему подход.

Менелай между тем приближался к последнему гребню горы, совсем недалеко от ворот. На мгновение он скрылся из виду, потом внезапно показалась его рыжевато-золотая макушка, вокруг которой солнце образовало ореол. Его глаза не отрывались от близкой цели, ноги двигались, грудь высоко вздымалась. Он одолел ворота, повернулся и чуть не рухнул наземь. Из груди вырвался глубокий хрип, он зашатался и точно бы упал, если б не Кастор, который поддержал его. Глаза Менелая закатились, он едва держался на ногах. Ничего не соображая, я подбежала и подхватила его с другой стороны. От пота он был скользкий, как только что выловленная рыба. И тут он потерял сознание, взглянув мне в глаза и что-то прошептав. Что – я не разобрала…

На этом показательные выступления женихов закончились. Теперь я должна была сделать свой выбор не мешкая. Отцу хотелось, чтобы щедроты гостеприимства не до конца истощили его припасы. Мне как благоразумной дочери не следовало вовлекать его в новые траты и медлить с решением хотя бы день.

И снова у меня возникло мучительное, сжимающее горло чувство, что меня торопят, насильно загоняют на путь, для которого я еще не созрела. Я пошла готовиться к вечерней церемонии. Служанки унесли воздушный наряд цвета утренней зари и принесли темно-синее платье, как небо перед наступлением ночи.

– Госпожа, ты прекрасна! – сказала одна из моих девушек.

– Принеси диадему.

– Слушаюсь, моя госпожа.

Девушка принесла плетеный серебряный обруч, украшенный драгоценными камнями, и осторожно надела мне на голову. Волосы я оставила распущенными – они покрывали плечи и спину.

– Серебро прекрасно смотрится на твоих волосах, лучше золота. Золота просто не было бы видно, оно бы слилось с цветом твоих волос.

Девушка открыла флакон с маслом нарцисса и смазала мне запястья и шею – только сбоку.

– Чтобы не испачкать ожерелье, – пояснила она. – Какое ты наденешь сегодня?

Темно-синее платье, серебро в волосах. Что не нарушит их гармонию?

– Дай, пожалуй, прозрачное ожерелье. Из хрусталя.

Пусть хоть что-то сегодня будет прозрачным и ясным. Если б такими же были мои мысли!

После того как меня одели и убрали, я отпустила обеих служанок. Несколько минут я постояла в комнате одна, по-прежнему не зная, как поступить, кого выбрать. Но выбор сделать необходимо, пора покончить с неопределенностью – и для себя, и для других. Я сделала несколько глубоких вдохов, медленно вышла из комнаты в маленький дворик, образованный внутренними покоями.

На фоне неба уже трепетали молодые зеленые листочки. Я искала взглядом созвездие Льва, мое любимое созвездие, которое напоминало о подвиге Геракла в Немее. Глядя на звезды, меня не покидала надежда, что они подскажут мне ответ, который удастся расшифровать в мигании небесных огоньков.

Что мне оставалось делать? Выбор неотвратим. Снова и снова я молила Геру и Персефону направить меня. Но безрезультатно. И вот тупое смирение соединилось в душе с решимостью отчаяния: так чувствует себя солдат перед лицом сильнейшего врага. Хорошо. Я должна сделать выбор. Я его сделаю. Сейчас я закрою глаза – и тот, кто появится перед мысленным взором, и будет моим избранником.

Послышался скрип гравия под чьими-то шагами, и образ Менелая, тяжело бегущего в гору, всплыл передо мной. Итак, невидимка, который прошел через двор, решил мою судьбу. Значит, Менелай. Что ж, это справедливо. Так тому и быть. И тут же доводы побежали в моей голове один за другим, наперегонки, как слишком резвые дети. Разве мне не был дан знак несколько лет назад – тот давний ночной разговор с Менелаем? Разве боги не специально устроили так? Разве я не почувствовала тогда же симпатию к нему? И разве он не доказал сейчас, что из всех женихов является достойнейшим, выполнив мое задание? И разве наши волосы не одного цвета? Теперь мне казалось, что даже в этом сходстве имеется скрытый смысл.

Менелай. Я почувствовала не только облегчение, но даже тепло и радость на сердце. Я глубоко вздохнула и пошла исполнить свой долг.

Мегарон был велик и без труда вмещал всех. Все и собрались сейчас. На всякий случай, если ночью похолодает, в очаге разожгли огонь, но совершенно напрасно: из-за скопления народа воздух согревался дыханием людей. Когда я вошла, все взоры обратились на меня, по рядам пробежал трепет. Отец протянул руку и указал мне место подле своего трона.

Гости уже отужинали, поглотив изрядное количество говядины, баранины и вина, поэтому имели довольный вид и взгляд, который бывает у сытых мужчин. Тем лучше. Спокойнее примут мое решение.

Отец встал и совершил обычное возлияние в честь Зевса и других богов.

– Дочь моя, ты сама должна объявить о своем выборе. Ты его сделала?

– Да, сделала.

Сделала благодаря невидимке, который вызвал в моем воображении образ Менелая.

– Итак, мы слушаем тебя. – Отец встал и положил руки мне на плечи.

Я оглядела еще раз всех мужчин. Они, не шевелясь, смотрели на меня. Патрокл. Идоменей. Аякс. Тевкр. Антилох. Агамемнон и Менелай. И еще много, много других, о которых я даже не упомянула в своем рассказе.

Час пробил. Одно мое слово, один мой шаг определит весь мой дальнейший путь до конца дней. Отец вложил мне в руку венок из дикой оливы.

– Надень на своего избранника, – сказал он.

Только в этот миг я осознала, что для отца мое решение будет такой же неожиданностью, как и для всех. Он полагался на меня, на то, что мой выбор укрепит его царство.

– Благодарю тебя, отец.

Я подошла к группе женихов. Я отчетливо ощущала легкий ветерок от развевавшейся туники, волны тепла от горевшего очага и все же шла, как во сне.

– Будь моим мужем, – сказал я Менелаю и надела венок ему на голову.

Я не смела взглянуть ему в лицо. Да я и не хотела смотреть ему в лицо: теперь, когда решение принято, никакие запоздалые впечатления не должны меня смущать.

– Царевна! – Он опустился на колени и запрокинул свою красивую голову назад, едва не уронив венок.

– Поднимись! – сказала я. – И встань рядом со мной.

Он сделал, как я велела, но все равно я не решалась посмотреть на него.

– Итак, моя дочь сделала выбор! Продолжим веселье, – провозгласил отец.

Эхом по мегарону прокатился вздох – вздох облегчения, освобождения. Все позади.

Менелай сжал мою руку и повернулся ко мне.

– Царевна! – сказал он. – Царевна, я недостоин тебя.

По-прежнему я не смела взглянуть на него. Он заметил, что я не смотрю ему в лицо.

– Царевна, – сказал он, – тебе ли бояться смотреть на меня? Я обычный человек. Если уж я отваживаюсь смотреть на тебя, тебе нечего бояться.

Тут подошел отец и обнял Менелая.

– Сын! – обратился он к нему.

Следом подошли Кастор с Полидевком. Если они и сожалели о том, что теряют право на наследование трона, который теперь перейдет к Менелаю, то не подали виду. Ведь если бы я, как Клитемнестра, покинула Спарту, уехав вместе с мужем-царем, власть от отца перешла бы к ним.

– Рад приветствовать тебя, новый брат! – сказал Кастор.

Полидевк похлопал Менелая по спине:

– Давай как-нибудь посоревнуемся с тобой в беге, не возражаешь? Но ты выиграл главные соревнования в своей жизни!

Матушка взяла Менелая за руки, а Клитемнестра обняла меня.

– Теперь мы дважды сестры, – шепнула она. – Я так счастлива!

– Когда же день свадьбы? – спросил Агамемнон. – После свадьбы ты должна будешь поехать в Микены и провести там первую брачную ночь.

– Скоро, – ответила я. – Сразу, как только будут сделаны приготовления. А они не займут много времени, ведь вся семья в сборе.

Неожиданно меня охватило нетерпеливое желание не просто шагнуть, а броситься навстречу будущему.

XIII

Боги сами назначили этот день: конец весны, самое теплое ее время, когда природа переполнена радостью жизни. Нам с Менелаем предстояло дать друг другу обет в нашей роще, которая раскинулась за дворцом. Отец с матерью хотели, чтобы церемония прошла во внутреннем дворе, но я там бывала каждый день и предпочла другое место для этого священного события.

В день свадьбы я надела свой самый лучший наряд – золотой. Весь день накануне я постилась и соблюдала все обычаи, как положено перед замужеством. Я сделала все – о боги, воистину так! – чтобы мой брак был счастливым.

В роще стояла тишина, только ветерок слегка покачивал верхушки деревьев. Я пришла в сопровождении родителей. Мое лицо покрывало тончайшее полотно. У меня опять возникло чувство, что все происходит во сне, а не наяву. Но когда подняли покрывало, я увидела рядом с собой Менелая. Он взволнованно улыбался, лицо его было бледно.

Жрица Персефоны, с которой связан наш род, вела церемонию. Она была молода, в зеленом балахоне почти того же цвета, что и трава у нее под ногами. Она посмотрела в лицо сначала мне, а затем Менелаю.

– Менелай, сын Атрея, ты стоишь сейчас перед лицом всех богов Олимпа и должен дать священную клятву, – произнесла она. – Ты хочешь взять в жены Елену Спартанскую?

– Да, – ответил Менелай.

– Тебе известны все открывшиеся в прорицаниях предначертания богов, которые касаются твоего рода и рода Тиндарея?

Нет, конечно же не все. Ему не известно предсказание сивиллы, откуда оно может быть ему известно?

– Да, – ответил Менелай. – Я принимаю волю богов.

Жрица подняла гирлянду цветов и велела нам крепко взяться за руки.

– Как переплетены эти цветы, должны переплестись оба ваших рода.

Она кивнула своей помощнице, и та поднесла золотой кувшин.

– В этом кувшине – священная вода Кастальского источника из Дельф. Наклоните головы. – Жрица полила немного воды нам на волосы. – И да пребудет с вами высшая мудрость во веки веков.

Размотав красную нить со своего запястья, жрица попросила нас дотронуться до нее.

– Тот, кто коснулся этой нити, прикоснулся к поясу верности. И да пребудет с ним правда во веки веков.

Жрица подозвала другую помощницу, и они вдвоем обошли нас, держа сосуды с курительными благовониями.

– Пусть наши молитвы дойдут до богов.

Мы молчали. До сих пор я не произнесла ни слова.

– Закройте глаза, обойдите друг вокруг друга, – приказала нам жрица, что мы и выполнили, спотыкаясь. – Да пребудете вы членами одного круга и одного рода во веки веков.

Опять мне не задали никаких вопросов, от меня не попросили никаких обещаний.

– Отныне она принадлежит тебе, – резко произнесла жрица. – Возьми ее за руку.

Менелай протянул руку и сжал мое запястье: этот ритуальный жест означает, что мужчина добыл себе жену. Он восходит к тем временам, когда мужчины похищали женщин, а теперь, конечно, носит символический характер.

Потом Менелай сделал свой личный жест. Он подозвал слугу, тот протянул резной деревянный ящик. Открыв его, Менелай вынул массивное ожерелье из золотых колец, которое показывал Агамемнон. Менелай благоговейно поднял его и надел мне на шею. Ожерелье легло мне на плечи, тяжелое, как ярмо. Нижние кольца свешивались на грудь. Я почувствовала бремя супружества, и оно придавило меня к земле.

Количество и блеск золота поразили людей, я бы сказала – ослепили их. Они ничего не видели, кроме сияния этого желтого металла.

Мы вернулись во дворец, и начался брачный пир. Вся центральная часть дворца вместе с мегароном преобразилась. Цветущие ветви мирта и розовых кустов обвивали колонны, воздух благоухал, гостей повсюду встречали огромные гирлянды живых цветов. Все желающие могли принять участие в пире, предаться беззаботному веселью, прежде чем отправиться в обратный путь к своим крепостям, окруженным серыми каменными стенами, к своим островам, омываемым морскими волнами.

Отныне я буду путешествовать в сопровождении Менелая, а не отца. Отныне и всегда будет так. Я неуверенно протянула ему руку. Он пожал ее и не мог не заметить, как она холодна, нежно притянул меня к себе, прижал к своей груди и прошептал:

– Никак не могу поверить, что ты моя. Не могу поверить, что всегда, всю жизнь, мы будем просыпаться рядом.

Я тоже не могла в это поверить.

– Сейчас нужно думать о сегодняшнем вечере и о завтрашнем утре, – только и ответила я.

Но что о них думать – я не знала. Я не была готова. Я понятия не имела, как доживу до утра.

– Послушай, брат! – весьма кстати прервал нас Кастор.

Менелай оглянулся на зов. К счастью, мы принадлежали не только друг другу, по крайней мере пока.

Я обняла матушку. Она дрожала – или мне показалось?

– Дорогое мое дитя, – сказала она, – я счастлива за тебя, я счастлива за себя, я счастлива, что нам нет нужды расставаться!

– Я всегда буду рядом, – ответила я.

К нам подошел отец.

– Дело сделано, – оживленно сказал он. – И сделано хорошо. А они, – он показал рукой в сторону женихов, – они разъезжаются по домам вполне довольные. А уж я-то как доволен, что они разъезжаются по домам!

Сквозь шум людских голосов до слуха долетели нежные звуки флейт.

– Вот он, день твоей свадьбы, – сказала матушка.

Я почувствовала, что слезы подкатывают к глазам.

– Оглядись, рассмотри все вокруг, запомни и сохрани этот день на всю жизнь в своем сердце.

И что же я видела вокруг? Шумное сборище мужчин, отвергнутых женихов. За каждым из них – жизнь, которая стала бы моей, выбери я его. На столе высятся горы пирожков – с маком, льняным семенем, кунжутом, медом, оливковым маслом, и горы сладчайших сушеных фиг – как будто не начался сезон свежих, и горы фиников из Египта, и горы ячменных хлебов. Среди кувшинов с медом на блюдах дымятся только что снятые с шампуров куски мяса различных сортов: и телятина, и ягнятина, и козлятина, и говядина. В амфорах драгоценные вина, среди них привезенные издалека – с горы Лемар, что во Фракии. И, глядя на это изобилие, казалось, будто запасы наши неистощимы, а щедрость – безмерна.

Но все это – и музыка, и угощение, и вино, и веселье – бледнело и таяло на фоне факта: «Я замужем». Я, Елена, – замужняя женщина.

А что это значит – быть замужней женщиной?

В сумерки мы покинули дворец и на колеснице отправились в Микены. Менелай держал поводья, я стояла рядом; лошади везли нас к нему домой. Мы спускались с горы по самому покатому склону, чтобы колесница не перевернулась. Гости бежали следом, забрасывая нас цветами айвы, листьями мирта, охапками фиалок. Цветы падали в колесницу, нам под ноги, мы их давили и вдыхали нежный легкий аромат.

Покои Менелая представляли собой большой запутанный лабиринт из длинных коридоров и тесных комнат. Каждая оборудована очагом. Слуги приветливо нас встретили и разожгли огонь в комнате, которую подготовили к приезду Менелая.

Мы остались одни. Только я и он, в неуютной комнате с каменными стенами. Мы напряженно смотрели, как огонь подбирается к поленьям. Мы были неподвижны, как эти поленья.

Наконец Менелай произнес:

– Елена…

Я повернулась к нему и откликнулась:

– Да? Я здесь.

Он молча обнял меня. Он был гораздо выше ростом, и когда прижал меня к своей груди, то я уперлась взглядом в его черный плащ, который закрыл для меня белый свет.

– Никак не могу поверить своему счастью… Ты выбрала меня…

Я подняла лицо. Я никогда ни с кем не целовалась, не знала, когда и как это делается, но догадалась, что теперь должен последовать поцелуй.

Он поцеловал меня в губы и еще крепче прижал к себе. Было странно, что ко мне кто-то так прикасается, находится так близко. Вот он соединяет свои губы с моими. Это пугает, у меня возникает чувство, что я в капкане.

Он обхватывает ладонями мое лицо, приближает его вплотную к себе. Потом он гладит мои волосы, оттягивает их, мне больно. Но я не смею подать голос, терплю. Мне кажется, если я сейчас, в первый раз, пожалуюсь, это его обидит.

– Елена… Елена… – бормочет он, его дыхание становится все прерывистее.

Я ничего не чувствую. Ничего, кроме того, что мое сердце готово вырваться из груди от ужаса. «Перестань!» – хочется мне крикнуть, но я понимаю, это бессмысленно и к тому же глупо. А чего я ожидала, когда задавалась вопросом, что значит быть замужней женщиной?

– Елена…

Он делает шаг в сторону большого ложа с белыми простынями, устланного меховыми шкурами, которое находится в углу комнаты. Я следую за ним. Я позволяю ему снова сжать мое запястье – это старинный ритуальный жест. У меня перехватывает дыхание. Я не знаю, что делать. Знаю только одно: теперь моя очередь выдержать ужасное испытание, то испытание, которое держат с глазу на глаз.

Он мягко подводит меня к белой льняной глади, садится, усаживает меня рядом. Руки у меня ледяные, дышу я медленно-медленно.

Не думай ни о чем, забудься, уговариваю я себя и сворачиваюсь калачиком сбоку от него.

– Елена…

Он поворачивает меня и начинает раздевать. Я коченею от ужаса, хочу остановить его, но приказываю себе молчать: «Не мешай ему. Он имеет право касаться тебя, как хочет, снимать с тебя платье».

Не думай ни о чем, забудься.

Огонь в очаге разгорается, потрескивая. Менелай с удовольствием смотрит на него, делает одобрительное замечание. Снова поворачивается ко мне.

– Моя любимая, – шепчет он.

Он гладит мне плечи. Я вздрагиваю от его прикосновений, но заставляю себя лежать смирно.

– Любимая…

Его слова щекочут мне шею.

Он отбрасывает в сторону последний кусочек ткани, прикрывавший мою наготу. Мне холодно, стыдно, страшно. Скорее бы уже все кончилось.

Он сжимает меня, он…

Я не могу описать этого словами. Удар, удар, боль… Конец. Какое счастье, что так быстро.

– Елена…

Он кладет голову мне на плечо.

– Елена… – произносит он с глубоким вздохом, еле слышно.

Он спит.

Когда он совсем затихает, я приподнимаюсь и в неверном свете очага нащупываю теплые шерстяные покрывала – в комнате становится холодно. Потом отползаю на самый дальний край кровати и укрываюсь.

XIV

В комнату проникает день, серый и холодный. Победный блеск вчерашнего утра куда-то улетучился, со всех сторон меня обступают каменные стены, тяжелые, как рука Менелая на моей груди.

Он спит, веки со светлыми ресницами закрыты. В утренних сумерках я пытаюсь разглядеть его лицо – впервые я могу сделать это спокойно, не спеша.

Он мой друг, мой сообщник. Я поняла это в первый же момент нашего знакомства. И если уж непременно нужно выходить замуж, то лучше за того, кто будет другом. А то, что я чувствовала себя так ужасно, когда пришлось окончательно отдать себя во власть мужчины, без чего не бывает супружества, не должно поколебать моей уверенности в правильности выбора.

Он делал вдох-выдох, он доверчиво и безмятежно спал. Он столько приложил сил, чтобы завоевать меня. Теперь он отдыхает.

Как Геракл после своих трудов, подумала я и тихонько засмеялась. Мужчины должны время от времени отдыхать.

Но труды прошлой ночи… Отчего они вызвали у меня такую неприязнь? Почему я осталась холодна и не испытала восторга, почему мне на помощь не пришла Афродита?

Афродита… С почтением я обращалась к ней мысленно, опасаясь произнести хоть слово вслух и разбудить Менелая. Афродита, прости меня, если по свойственному людям легкомыслию не вспомнила о тебе, когда выбирала мужа. Твое великолепие смущает меня, поэтому я не призвала тебя в таком деле, которое имеет к тебе самое прямое отношение. Но сейчас я, Елена, прошу у тебя прощения и помощи.

Ведь жизнь без страстной любви покажется такой длинной, даже если будет совсем короткой.

Менелай шевельнулся и открыл глаза. Его рука дрогнула – и ее тяжесть стала меньше, потому что она ожила. Потом он выпростал обе руки и обнял меня.

– Елена, любимая… – пробормотал он. – Вот и началась наша совместная жизнь.

Я положила голову ему на плечо – мускулы под кожей были расслаблены.

– Да. И пусть боги сделают ее счастливой.

Все будет хорошо, сказала я себе. Должно быть хорошо. Выбор сделан, обратного пути нет.

Клитемнестра и Агамемнон приехали днем. Мы успели встать, обойти дворец и поиграть с их маленькой дочкой, милой Ифигенией. Она уже твердо держалась на ножках и бойко лопотала, хоть и не всегда понятно, но очаровательно.

– Славно, славно! – говорил, ухмыляясь, Агамемнон очень громко, как все, что он делал.

В его глазах играл мерзкий огонек, который он безуспешно пытался пригасить. Он не сводил с меня взгляда, щурясь, посматривал на Менелая. Я знала, что прошлую ночь он провел вместе с нами – пусть мысленно, – хотя обещал, что мы с Менелаем останемся вдвоем.

Менелай сохранял невозмутимое выражение лица – из уважения ко мне, я полагала. Но что он расскажет брату, когда рано или поздно они останутся наедине? Клитемнестре тоже не терпелось поговорить со мной с глазу на глаз. Я боялась этого разговора; лучше бы они не приезжали. Я не имела ни малейшего желания обсуждать брачную ночь, мне казалось это чудовищным предательством по отношению к Менелаю. Или по отношению к себе самой?

– После того как ваша колесница уехала, мы вернулись во дворец и погрузились в молчание… – сказала Клитемнестра.

После бури всегда наступает затишье.

– Теперь, – продолжала Клитемнестра, – у вас впереди долгая жизнь, которую вы проведете вместе.

– Такая ли уж долгая? – спросил Менелай.

– Ты сомневаешься, что долго проживешь? – уточнил Агамемнон.

– В нашем роду никто долго не задерживался на свете.

– Какой кошмар! Зачем об этом говорить сегодня, Менелай? Зачем вообще об этом говорить? – спросила я.

– Так… интересно, сколько лет счастья мне уготовано.

– Сколько лет самому старому старцу, которого ты знаешь? Или о котором слышал? – Я хотела перевести разговор.

Ответил Агамемнон:

– Самый старый, наверное, Нестор. Но были и постарше его. В Аргосе жил человек, который утверждал, будто ему восемьдесят лет. Однажды я со своим отцом встретил его: высохший, как кузнечик, и жил он в крошечном домишке. Но конечно, его возраст никто не мог подтвердить.

– А как вы думаете, человек может дожить до ста лет?

– Нет, – ответил Менелай. – Это невозможно. Но пятьдесят лет счастья дороже ста пустых лет. Кто счастье знал, тот жил сто лет.

Он улыбнулся и взял мои руки в свои.

Мы провели в Микенах десять дней, за это время Менелай показал мне все свои излюбленные места для охоты, все тайны здешних окрестностей. Крепость была построена на склоне холма меж двух гор, и с крепостных валов виднелось море: то, чего не было в Спарте. Когда я впервые увидела море, этот огромный сияющий простор, я вскрикнула от восхищения.

– Любовь моя, как случилось, что ты никогда в жизни не видела моря?

– Я ведь жила взаперти, – объяснила я. – Но так было нужно ради… ради моего же блага.

– Теперь я буду заботиться о твоем благе и защищать тебя. А если хочешь любоваться морем, смотри сколько душе угодно.

– А можно подойти ближе? И поплыть?

– Конечно. Сначала подойдем ближе. Поплывем в другой раз.

Высоко в горах были пещеры, где Менелай с Агамемноном играли в детстве. Менелай помнил все тайные входы и выходы, заросшие диким виноградом. Мне нравилось воображать его мальчиком, представлять, как он тогда выглядел.

Он показал мне огромную кладовую в крепости, где хранились безмерные сокровища дома Атрея: запасы оливкового масла, драгоценных тканей, золота и серебра, бронзовых сосудов и оружия. Оружие было захвачено у врага в бесчисленных битвах и сражениях, о которых напоминали только эти трофеи. Щиты и мечи поблескивали в сумраке кладовой, а их владельцы давно сошли во мрак Аида.

– Возьми, что тебе понравится! – сказал Менелай, обводя рукой помещение.

Но у меня ничего не вызывало интереса. Пока я молчала, он открыл кипарисовый ларец и вынул золотой кубок.

– Мой свадебный подарок, – сказал он и передал его мне.

Кубок был большой, как ведро, и очень тяжелый.

– Он не предназначен для смертных, – заметила я. – Разве что для Аякса из Саламина.

Он был украшен узором из кружков, ручки изящно выгнуты. Но от тяжести ломило руки, и я протянула кубок Менелаю.

– Я же сказал – он твой.

– Ты уже сделал мне свадебный подарок, – напомнила я. – Честное слово, вполне достаточно.

– Я хочу, чтобы у тебя был кубок из рода моего отца. Атрей завоевал его в сражении и очень гордился им. Моя мать на пирах всегда держала его подле себя. Теперь твоя очередь.

Под моими руками золото согрелось. Я подумала, что отказываться не должна, но душа не лежала к этому дару.

Менелай взял прядь моих волос и поднес к кубку.

– Один и тот же цвет, – сказал он с гордостью обладателя. – Ты никогда не была у моря, Елена. Сейчас пойдем к нему, и ты налюбуешься им вдоволь.

Он наклонился и поцеловал меня.

Наша последняя ночь в Микенах была холодной, как и все ночи. Тут, наверное, даже в разгар лета холодно. К ужину мы собрались за длинным деревянным столом, и я, как предписывал обычай, поставила рядом с собой золотой кубок – хотя осушить его, конечно, была не в состоянии. Менелай подливал в него вина, чтобы его не унесли. Затем мы возлежали на подушках в мегароне, наслаждаясь теплом очага и пением барда, который воспевал славные битвы и деяния отважных героев, живших до нас.

– Да, они жили до нас. Времена героев миновали, Геракла нет.

– Откуда ты знаешь? – вмешался Агамемнон. – Разве сами герои знали, что им выпало жить во времена героев? Разве на этих временах лежала большая печать с надписью «Век героев, имейте в виду»?

Агамемнон никогда не упускал случая поспорить или возразить.

– Агамемнон, порой ты говоришь ужасные глупости, – засмеялась Клитемнестра.

Я часто думала так же, но сказать такое вслух отваживалась только Клитемнестра.

– Это не глупости! Я считаю, люди сами создают свое время. А уж потом, позже, кто-нибудь называет его веком героев. И этот век не прошел. По крайней мере, пока мы сами себя в этом не убедили.

Агамемнон снова посмотрел мне прямо в глаза, и я их опустила. Мне не нравилось, что он все время ищет мой взгляд.

– Ты жаждешь сразиться с могучим врагом, а я не вижу ни одного. Геракл всех перебил, – ответила Клитемнестра и пощекотала ему ухо. – Что ж, мой лев, видно, тебе суждено довольствоваться захватом стад да стычками с соседями. Мы живем в мирное время, ничего не поделаешь. Да и нужно ли что-то делать?

Агамемнон насупился и с раздражением отбросил ее руку. Но Клитемнестра была настроена игриво и снова потрепала его.

– Не грусти, любимый. Может, дракон прилетит и начнет пожирать жителей города. Или вдруг объявится новый сфинкс.

– Заткнись, нечего надо мной потешаться! – прорычал Агамемнон.

Его голос заставил барда замолчать и удалиться с лирой под мышкой.

В холодной спальне мы лежали под волчьими шкурами, наброшенными поверх шерстяных одеял. Менелай обнял меня своими сильными руками и нашептывал ласковые слова, прижимаясь все крепче. Я по-прежнему не могла преодолеть отвращения к телесной близости и с трудом подавляла желание оттолкнуть его. Упереться двумя ладонями в его широкую грудь и оттолкнуть.

За истекшие десять дней обнаружилось одно очень тревожное обстоятельство: оказывается, я не выношу прикосновений. Раньше у меня не было возможности узнать об этом, потому что до меня почти не дотрагивались. Даже матушка, обняв, тут же отпускала меня, не сжимая. Служанки, когда я принимала ванну, отводили глаза и, смочив губку в душистом масле, бережно проводили по моей спине. Братья клали руку мне на плечо, но легко и не дольше чем на мгновение.

Здесь же все происходило иначе, и я никак не могла к этому привыкнуть, мое отвращение только нарастало. Конечно, я не смела его показывать и открыла для себя, какой тяжкий труд – притворство, ведь никогда раньше я не притворялась. Я знала, хотя никто мне этого не говорил, что должна скрывать свое отвращение от Менелая во что бы то ни стало, любой ценой. Неужели же мне придется притворяться всю жизнь? Одно дело – день, несколько дней, но всю жизнь…

Куда же смотрит Афродита? Почему отвернулась от меня, отвергла мои смиренные мольбы? Без ее помощи мне не переправиться на тот чудесный остров, где женщина не только как неизбежное зло терпит мужчину, но радуется ему и даже…. сама ищет его близости. Каждое утро я умоляла Афродиту посетить меня вечером, но не оставалось сомнений: она замкнула слух для моих молитв и наказывает меня немилостью. А Менелай все теснее прижимался ко мне, его горячее дыхание обжигало мне ухо, но внутри я оставалась холодна, как воды Стикса.

Конечно, днем, при свете солнца, моя беда не казалась столь уж значительной. Наутро, когда мы сели в колесницу и отправились назад в Спарту, мне удалось почти забыть ночные мучения. Я смотрела на могучие руки Менелая, в которых он держал поводья, ловко управляя колесницей, и ощущала удовольствие от этого зрелища. О, своенравная, коварная богиня любви! Днем, когда Менелай не прикасался ко мне, я находила его очень привлекательным.

– Для нас во дворце готовят покои, – сказал Менелай, натянув поводья. – Каковы они, не знаешь?

За время нашего отсутствия родители должны приготовить для нас часть дворца, в которой мне предстоит жить после замужества. Мои прежние комнаты, где прошло детство, будут пустовать, пока у меня самой не появятся дети.

– Они находятся в восточной части дворца, – ответила я.

Она оставалась необитаемой много лет. Я слышала историю о том, что когда-то там жила двоюродная бабушка с ручной обезьянкой и разводила ядовитые растения. Обезьянка съела какой-то листик и умерла, но бабушка, с ее знанием трав, дала ей противоядие, и обезьянка воскресла. Что-то в этом роде. Нам, детям, запрещалось входить в эти комнаты.

– Утреннее солнце! – сказал Менелай. – Хорошо вставать на рассвете.

Он снова натянул поводья, лошади понеслись вперед, и я, чтобы не упасть, схватила его за руку, а он с обожанием посмотрел на меня.

Мы ехали посреди зеленых просторов Микенской равнины, орошаемой рекой. Остались позади и Аргос, и Тиринф с его высокими стенами. Довольно долго мы ехали вдоль морского побережья, прежде чем свернуть вглубь и взять курс на Спарту. Я слушала рокот волн у берега, втягивала ноздрями соленый воздух. Вдалеке на волнах качались две лодочки. Мне тоже хотелось в открытое море, чтобы со всех сторон окружала только вода.

– А ты плавал когда-нибудь? – спросила я Менелая.

– Да, конечно. На Родос, в Трою, на Крит. Мой дед живет на Крите, мы часто навещаем его.

– Я хочу познакомиться с ним.

На самом деле я, конечно, хотела повидать Крит. Будь дедушка Менелая хоть попугаем, я все равно пожелала бы с ним познакомиться.

Некоторое время мы ехали молча. Потом я сказала:

– Значит, ты бывал в Трое? Там действительно так красиво, как рассказывают? Правда ли, что городские стены отделаны драгоценными камнями?

– Ничего подобного! – удивился Менелай. – Стены обычные, как везде, просто они покрашены. А краски очень яркие, ярче наших. Может, поэтому пошел слух о драгоценных камнях.

Я хотела еще спросить, правда ли, что троянские мужчины отличаются необыкновенной красотой, но подумала, что вопрос прозвучит неприлично. Колесница накренилась; мы объезжали камень.

– А люди там тоже обычные, как везде? – подобрала я наконец приличную форму для вопроса.

Он рассмеялся:

– Конечно! А какие там еще могут быть люди? С зелеными волосами и пятью ушами? Просто вид у них цветущий и здоровый. И гордый. У них такой вид, какой бывает у людей, которые владеют не только землей, но и собой. Их царь, Приам, – тоже яркая фигура, он полон сил и энергии, несмотря на преклонный возраст. У него пятьдесят сыновей! Думаю, потому он и сохранил молодость, что не ленился их делать!

– Неужели всех родила царица?

Этого не может быть, если только среди детей нет двойняшек и тройняшек.

– Нет, не всех. Только девятнадцать, – рассмеялся опять Менелай. – И прекрасно перенесла все роды, заметь.

Потом Менелай рассказал мне, что Приам замечателен не только количеством сыновей, но и тем, что восстановил свой город после разрушения, которому подверг его Геракл. Напав на Трою, Геракл поразил стрелами царя Лаомедонта и всех его сыновей, кроме Подарка. Город был разграблен. Красавице Гесионе, дочери Лаомедонта, Геракл позволил выкупить любого из пленных. Она выбрала Подарка, после чего тот и получил имя Приам, что значит «купленный». Геракл посадил Приама на трон, и тот мудрым правлением сделал свой город богаче и сильнее, чем прежде.

Мы покинули побережье и повернули на восток, откуда дорога стала подниматься в гору. Лошади напрягали силы, колесница поскрипывала, колеса буксовали. Кое-где встречались участки, выложенные булыжниками, по которым колесница ехала с диким грохотом, но все же это было лучше, чем вязнуть в сыпучей гальке.

Даже сейчас, в конце весны, вершины гор были покрыты снегом и отливали синевой. Спарта угнездилась между двумя горными грядами – Парнасом и Тайгетом. Я не могла оценить, насколько зелена и плодородна эта долина, пока не повидала во время путешествия другие земли, сухие и бедные. Воистину наша Лаконика – благословенное место.

– Вот твоя новая родина, – сказала я. – Разве она хуже Микен?

– Даже не будь она так прекрасна, лучше быть первым в малом краю, чем вторым в большом.

И в этих простых словах прорвалась горечь многих лет, прожитых под гнетом Агамемнона, без надежды на перемену участи. Я освободила Менелая точно так же, как он освободил меня. Подумать только, теперь я могу пойти в Спарту без покрывала, могу гулять по улицам!

– Любимый! – вырвалось у меня.

Я привстала на цыпочки и поцеловала мужа в щеку. В ту минуту мое сердце переполняла нежность к нему.

Когда мы въезжали в ворота, все высыпали нам навстречу: гонцы увидели нас, как только мы повернули к берегу реки.

Отец, матушка, Кастор, Полидевк, любимые старые служанки, даже собаки – все были вне себя от радости. Из колесницы мы перешли в распростертые объятия родных. Вот мы и дома. Дом. Он теперь будет другим для меня.

– Елена, ты уехала от нас девушкой, а вернулась замужней женщиной. Соблюдая обычай предков, мы вручаем тебе эти предметы в ознаменование твоего нового положения.

Отец произнес эти слова, начиная традиционную церемонию, после которой спартанская девочка признается взрослой женщиной и хозяйкой.

Мы стояли на пороге покоев, предназначенных для нас с Менелаем.

Отец называл предметы один за другим, а мать передавала их мне. Во-первых, тунику, которая соответствовала моему новому положению, – из ткани узорного плетения со сверкающими серебристо-голубыми нитями. Во-вторых, большую серебряную брошь, чтобы скреплять тунику на плече. И третий символ моей женской доли – серьги.

Матушка передала их мне в шкатулке из кедрового дерева. Они были украшены шишечками и столь тяжелы, что мочки не могли их выдержать. Их вешали на уши с помощью специальных нитей.

– Благодарю вас, – произнесла я.

Я вынула серьги из шкатулки и, любуясь, держала на ладони.

Отец взял и надел их на меня, отведя волосы назад.

– А теперь, жена, передай нашей дочери символы ее женского труда.

Матушка выдвинула вперед две маленькие серебряные корзины на колесиках для хранения пряжи. В одной лежали два клубка прекрасной некрашеной шерсти белого и коричневого цветов и два клубка, выкрашенных в розовый и голубой цвета. В другой корзинке лежала кудель для прядения.

– Прядение и вязание – две чисто женских премудрости, – сказал отец. – По обычаю ты должна начать замужнюю жизнь с обращения к трем мойрам: Клото прядет нить судьбы, Лахесис отмеряет, Атропос отрезает. В руках этих трех богинь находится жизнь смертного от рождения и до смерти.

Я взяла корзинки и прижала к себе.

– А теперь, когда ритуал исполнен как дóлжно, ступайте в свои покои и будьте там хозяевами, – сказал отец.

Я взяла Менелая за руку, и мы переступили порог нашего нового дома.

Лучи света, проходя через тонкие портьеры, придавали воздуху в комнате голубоватый оттенок. Двигаясь словно в тумане, мы разглядывали кресла, стулья, столики на трех ножках, расставленные на узорном полу.

– Посмотри-ка! – воскликнула я. – Картины. Раньше у нас их не было. Как чудесно!

Видимо, их нарисовали за время нашего отсутствия. Развешанные по стенам, они придавали комнате необычайно нарядный вид: водяные лилии, камыши, птицы. Мне никогда не надоест разглядывать их.

Кресла с высокими спинками были украшены инкрустацией из слоновой кости в виде спиралей.

В соседней комнате кровать Менелая была покрыта поверх тонкого льна легчайшим руном. Жаровня, наполненная кедровым и сандаловым деревом, излучала душистое тепло.

Менелай протянул руки, и я прильнула к нему. Он обнял меня так крепко, что я чувствовала тепло его кожи сквозь тунику и плащ, склонил ко мне голову, увлек меня в сторону расстеленного ложа.

Вот он, этот миг! Сейчас мое сердце бьется в согласии с его сердцем, вот-вот я почувствую, как по телу разливается тепло, а вместе с ним – желание.

Вдруг за окном раздались громкие голоса. Они напомнили мне, что чужие рядом. Момент был упущен. Я выскользнула из объятий Менелая и притворилась, будто продолжаю осматривать комнату. Я не смела взглянуть на него – я не вынесла бы выражения досады или огорчения на его лице. И вновь до меня издалека донесся смех. Афродита?

XV

Оставалось исполнить еще один ритуал, самый последний, перед началом новой жизни. Большую поляну на берегу Еврота родители превратили в площадь для увеселений и созвали на пир всех жителей Спарты. Менелай мог посмотреть на людей, которыми ему предстоит управлять в будущем.

Горели костры, над ними на вертелах жарили, время от времени поворачивая, целых быков. Любой желающий мог протянуть свою чашу, и она наполнялась лучшим вином из отцовских запасов. Горожане заполнили поляну. Ремесленники разложили свои изделия – утварь и украшения, оружейники – ножи и мечи, домашние хозяйки – ячменные пирожки и фиговую пастилу. Те, кто мечтал о славе барда, играли на лирах и пели. Вдалеке виднелись пастухи со стадами свиней и коз. На другом конце поля спортсмены соревновались в борьбе и беге. В соревнованиях мог принять участие любой житель Спарты или окрестностей. Я с грустью вспоминала о своих последних соревнованиях перед замужеством. На этот раз соревновались только юноши и мужчины. Поблизости толкались коневоды в надежде продать свой живой товар. Лошади не были гордостью Спарты, но за неимением лучшего покупали то, что есть.

Мы с Менелаем бродили среди народа. Множество глаз устремлялось на меня, но рука Менелая обнимала меня за плечи, и впервые в жизни я чувствовала себя спокойно. Больше нет нужды прятаться. Я взяла его руку и крепко пожала. Он не мог оценить всю степень моей благодарности.

– Берегитесь судьбы! Предсказываю судьбу! – прошипела старуха и вцепилась в наши одежды похожими на птичьи лапы руками, когда мы проходили мимо.

– Ты что, не видишь?.. – повернулся к ней Менелай и понял, что она действительно ничего не видит: веки на ее глазах срослись, образовав кожаные мешочки.

– Зелья и снадобья! – вступила в разговор соседка старухи: она-то все видела, и видела прекрасно, своими острыми черными глазами. – Не обращайте на нее внимания. Какая разница – судьба не судьба, хорошее зелье сильнее любой судьбы.

С этими словами она сунула мне в руку пузырек.

– Не бери, это яд, – спокойно сказал неизвестно откуда взявшийся мужчина в красном плаще. – Не пройдешь и пятидесяти шагов, как тебе понадобится противоядие. Гелия, ты что, взялась за старые штуки? Пытаешься всучить этот жуткий яд, и кому – своей будущей царице! Чем она тебе не угодила?

– Я ради нее и стараюсь. Ты ж мне слова не дал сказать, я бы все объяснила.

– А, ты хочешь, чтобы царица отравила всех своих врагов? Так, может, ты покажешь нам силу своего зелья? А то мы подумаем, что ты сбываешь протухший овечий жир.

Менелай пристально смотрел на мужчину в пыльном красном плаще, который появился так внезапно.

Торговка зельями пожала плечами. Не колеблясь, она схватила собаку, которая дремала рядом на траве, и мазанула ей по морде густой непрозрачной мазью. Собака зарычала и облизнула губы.

Загадочный незнакомец приподнял бровь и сказал, глядя на собаку:

– Надо немного подождать.

Непонятно было, то ли он испытывает торговку, то ли дразнит, то ли вообще ему до нее нет дела.

Собака вздрогнула и зашаталась. Покружившись на месте вокруг собственной оси, она упала и заскулила, дрожа.

– Лучше, чтоб противоядие всегда было под рукой, – заметил человек в красном плаще.

Хозяин собаки закричал и начал трясти ее.

Торговка зельями не спеша порылась в своей корзинке и нашла маленькую бутылочку.

– А… вот оно.

Она раздвинула покрытые пеной собачьи губы и влила в рот жидкость из бутылочки.

– Очень интересно, Гелия. Производит впечатление, – одобрил незнакомец. – Я вижу, ты знаешь свое дело. Из чего изготовлена эта отрава?

– Так я тебе и рассказала!

– А для противоядия ты что использовала? Сок белладонны?

– Сейчас скажу, держи карман шире.

Мы с Менелаем между тем сделали несколько шагов в сторону, но торговка возмутилась:

– Как, и после этого вы не хотите покупать?

Загадочный незнакомец уже улетучился. Мы с Менелаем переглянулись.

– Мы его видели наяву? – спросила я.

– Трудно сказать. По-моему, он куда загадочнее, чем эти зелья.

– В конце концов, он знал всего лишь имя женщины и чем она торгует.

– У меня возникло впечатление, будто он знает гораздо больше.

– Ага! Вот вы где! Прячетесь в укромном уголке! – раздался за нами решительный голос.

Мы оглянулись и столкнулись лицом к лицу с Одиссеем. Он довольно улыбался: сватовство к Пенелопе завершилось успешно, день свадьбы уже назначен. Он получил желаемое. Одиссей указал на предсказательницу судьбы и торговку зельями:

– Вы очутились в сомнительной компании!

– А ты не видел мужчину, который был здесь несколько минут назад? – спросил Менелай.

– Нет, а что? Он что-нибудь у вас стянул?

– Как будто ничего, – ответила я.

– Тогда какое нам до него дело? – рассмеялся Одиссей и положил руку Менелаю на плечо. – У тебя вид счастливого человека. Я рад, что в этом есть и моя заслуга. Из отвергнутых женихов тебя никто не беспокоил? Клятва, которую мы дали на том кровавом поле, предотвратит такие недоразумения.

– Когда твоя свадьба? – спросил Менелай. – Я слышал, среди женихов проводились состязания в беге. Ты, конечно, победил?

– Конечно. Я и не сомневался в своей победе. – Одиссей подмигнул. – Всех женихов Пенелопы оставил позади. Мы поженимся накануне полнолуния. Затем мы с молодой женой вернемся на Итаку. Ее отец, конечно, не хочет отпускать дочь, но я не могу оставаться дольше. Соскучился по своему острову. Люблю камни и уединение!

Мимо нас прошли двое мужчин, оба были необычайно хороши собой. Один старше, другой в том возрасте, когда мальчик только начинает превращаться в мужчину. У старшего были светлые волосы, у младшего – черные и густые брови. Оба, судя по походке, были людьми военными.

– Интересно, откуда они спустились? – сказал Одиссей. – Может, с горы Олимп?

Вернувшись к месту, где расположился отец, мы обнаружили рядом с ним новые лица. Его окружала группа воинов в нагрудниках, с короткими мечами. Один из них, с самонадеянным и жестоким лицом, стоял подбоченясь.

– Кто б они ни были, я их в порошок сотру, – разглагольствовал он.

Его приятели кивали, бросая какие-то реплики.

О чем шла речь? Кого сотрут в порошок? Спарта ни с кем не воевала.

– К завтрашнему дню я приготовлю помещение, где вы сможете разместиться, – сказал отец.

– Вы, спартанцы, слишком доверчивы, – продолжал выступать тот же воин. – Пора вам наконец подумать о своей безопасности. Говорят, вы не засылаете лазутчиков – куда это годится?

– Если царь разумен, а его армия сильна, то какое значение имеют замыслы врага? Все равно мы его разобьем, – ответил отец. – Вот почему нам не нужна разведка.

За моей спиной раздался короткий смешок. Я оглянулась, но это был один из солдат. Вдруг краем глаза я приметила пыльный красный плащ. Опять этот незнакомец. Что ему надо?

Я схватила Менелая за руку.

– Оглянись! – прошептала я. – Тот человек… в плаще. Наверное, он лазутчик.

Менелай посмотрел назад, но незнакомец снова исчез.

– Ты, Линк, не возражаешь, если я поселю тебя, хоть ты и командир, вместе с твоими людьми в казармах? – спросил отец у свирепого воина.

Тот снисходительно кивнул.

– Если ты, Тиндарей, дорожишь своим троном, я бы посоветовал тебе держать Линка под постоянным присмотром во дворце, а не на расстоянии в бараке, – раздался негромкий голос из-за плеч собравшихся.

– Кто там? – Отец вытянул шею.

Вперед выступил мужчина в красном плаще.

– Я всегда готов поделиться соображениями, продиктованными здравым смыслом. До этого каждый додумался бы, если б успел подумать, – сказал он, как бы подразумевая: да не каждый успевает.

– Я спросил – кто ты? – потребовал ответа отец.

– Я Геланор из Гитиона.

– Мореход? Торговец?

Хотя Гитион – ближайший к Спарте портовый город, путь до него не близок: чтобы прибыть к ночи, выехать нужно на заре.

– Ни то ни другое, хотя мой отец ходит по морям.

– Почему ты не последовал его примеру?

– Предпочитаю ходить по земле – на ней больше занятного.

– Что, например? – Свирепый командир набросился на Геланора.

– Люди, – ответил Геланор. – Самое занятное на земле – это люди. На мой вкус, они куда занятнее рыб.

– Ты так и не ответил мне. Чем ты зарабатываешь на жизнь? – настаивал отец. – На воина ты не похож.

– И на пастуха тоже, навозом от него не пахнет, – шепнул мне Менелай, и мы тихонько рассмеялись.

– Я помогаю…

– Кому же ты помогаешь?

– Событиям. Помогаю событиям произойти.

– Как понимать твой ответ? Ты колдун?

Геланор рассмеялся:

– Вовсе нет. Просто, если кто-то хочет добиться чего-то, я могу помочь ему, вот и все. Используя при этом только свой ум и знания, больше ничего. – Он показал нам пустые ладони. – Я не владею искусством колдовства. Нет у меня и налаженной связи с богами. Я понял, почтенный царь, что, кроме ума, человеку не нужно никакой другой магии.

– Вот еще один сумасшедший, – сделал вывод отец.

Он пожал плечами и жестом приказал незнакомцу удалиться, но свирепый командир наклонился и зашептал что-то на ухо отцу. Отец посмотрел на Геланора:

– Впрочем, останься. Может, ты мне пригодишься…

Мы пошли прочь от воинственной компании и несимпатичного предводителя.

– Что все это значит? – спросила я Менелая. – Почему отец хочет иметь дело с этими людьми?

– Их командир – человек, который живет войной. Такого полезно иметь под рукой.

Мы вежливо отказались от вина, которое разливал по кубкам снующий среди толпы слуга. Густое сладкое вино было очень крепким, его следовало разбавлять водой.

– Но мы ни с кем не воюем. Для чего же он понадобился отцу?

– Возможно, для охраны, – предположил Менелай. – Этот парень, похоже, не привык считать ворон.

– Какой парень? Геланор или командир?

– Да оба они хороши! У Геланора ум острее, у Линка рука сильнее. Интересно, кто кого, если дело дойдет до драки?

– Но пока они оба состоят на службе у отца, они, наверное, должны действовать заодно, – сказала я не столько утвердительно, сколько вопросительно, но Менелай ничего не ответил.

Мы приближались к шатру, в котором выступали барды: оттуда доносились нежные звуки лиры.

Спарта славилась своими музыкантами и поэтами, и мне очень хотелось послушать их. Эта возможность была частью моей новой свободы, и я хотела насладиться ею в полной мере.

– Лучше не слушайте его, на соревнованиях певцов он всегда проигрывает.

Темнолицый человечек сделал пренебрежительный жест и преградил вход в шатер. А по-моему, бард играл очень даже неплохо.

– Зато ты, наверное, всегда побеждаешь? – спросил Менелай.

– А как же! – Коротышка пожал плечами, словно говоря: «Победа над такими бездарностями не делает чести».

– Прежде чем судить, послушаем, – сказала я и переступила порог шатра.

Певец заканчивал свое выступление: он воспевал великие деяния Геракла и его победу над Немейским львом.

– …могучие когти! Столь остры они были, что без труда шкуру пронзали быка! О Геракл! Ты превыше всех смертных, Геракл!

– Пожалуй, тот парень у входа был прав, – шепнул Менелай, вторя моим мыслям.

Когда бард допел, его место занял коротышка. Он посмотрел на нас взглядом, выражавшим: «Сейчас вы услышите нечто достойное ваших ушей».

– Я спою об одном недавнем событии, – сказал он, поклонился и взял в руки лиру.

– Геракл тоже не очень давнее прошлое! – раздался голос из рядов слушателей.

– Да, но я спою о том, что произошло в наши дни.

Певец поправил брошь, скреплявшую плащ на его плече, как спортсмен делает последние приготовления перед выходом на арену.

– Я, Энид из Tерапны, спою вам о свадебном пире царя Фтии Пелея и морской богини Фетиды.

– Это не очень благоразумно, – тихо сказал кто-то.

Но певец расслышал замечание и ответил:

– Обязанность барда – быть правдивым, а это не всегда благоразумно.

И он запел. Голос у него был приятный, инструментом он владел мастерски, – казалось, петь для него так же естественно, как говорить. Слова без усилий рождались из глубин его существа.

Когда чистые звуки лиры стихли, слушатели взорвались восторженными криками. На пути к выходу мы остановили его.

– Твой отзыв и о первом исполнителе, и о втором оказался верным, – сказала я.

За шатром собрал зевак мужчина, державший в руках деревянную коробочку с ручкой.

– Прекрасное средство от мышей! В доме не останется ни одной мыши!

– Лучше завести дома змею! – крикнули в ответ.

– Да, конечно! Никто не ловит мышей лучше, чем змея. – Мужчина улыбнулся. – Но каково держать ее? Сегодня она здесь, а завтра исчезла. И в тот момент, когда она вам нужна, вы не можете ее найти. А это приспособление никуда не уползет. Оно всегда стоит там, куда вы его поставили. Поднимаете дверцу, кладете приманку – и ловушка захлопывается.

Мужчина продемонстрировал, как работает мышеловка, и достал еще одну коробочку:

– Советую взять сразу две!

Но никто у него ничего не купил, и мужчина пошел дальше.

– И давно ты занимаешься этим делом? – спросил Менелай, когда мы поравнялись с ним.

– С год примерно, – ответил тот. – Раньше у меня была работенка – хуже не бывает.

– Что за работа, если не секрет?

– Относил младенцев в Тайгетские горы.

Если в Спарте признавали, что ребенка нельзя оставить в живых – из-за слабости, болезни или дурного пророчества, – то его относили в горы и оставляли там умирать. Неудивительно, что этот человек сменил работу и занялся изготовлением мышеловок.

– А ты никогда… не пытался спасти кого-нибудь? – спросила я.

– Раза два или три, – ответил он. – Если ребенка приговаривали к смерти только из-за пророчества, а в горах встречались пастухи, согласные позаботиться о малыше. Но такое случается редко.

– А как же рассказы о медведицах и волчицах, которые выкармливают младенцев? – поинтересовалась я: все слышали об этом.

Торговец мышеловками покачал головой:

– Ерунда. Одни россказни. Волчица съест младенца, медведица убьет его лапой.

– А кто сейчас выполняет эту работу?

– Не знаю. Кто-нибудь выполняет. Кто-нибудь всегда найдется.

Мы разошлись в разные стороны. Нам не пришлось долго искать, на чем остановить внимание. Когда мы дошли до спортивного поля, нас заинтересовала группа юношей, которые только что пересекли финишную прямую. Они раскинулись на траве и тяжело дышали. Покрытые потом мускулы блестели на солнце, словно их тела были изваяны из мрамора и отполированы. Их молодость казалась вечной и неизменной, неподвластной времени.

Странно на их фоне выглядел старик, который сидел поблизости и потирал коленку, покачиваясь туда-сюда, чтобы успокоить боль.

– Ох, – бормотал он. – Больно, больно! Проклятые продавцы мазей, шарлатаны, обманщики.

Он наклонился и понюхал коленку:

– Вонять воняет, а не помогает!

Он приподнял глиняный горшочек, стоявший у его ног, и обратился к нам:

– Вы только понюхайте эту гадость!

Менелай потянул носом и кивнул:

– Да, приятель, ты прав! Гадость отменная – не иначе как сгнившие козлиные потроха.

– Вот именно! Они говорят, якобы это жемчужный порошок с маслом нарцисса. В первый день и правда пахло нарциссом, а теперь…

С проклятием он швырнул горшок за плечо, и тот отлетел на удивление далеко.

Потом он посмотрел на молодых спортсменов.

– И я был таким когда-то. Не верите? Правая, метательная, рука у меня до сих пор сильна. Раньше я любого из этих юнцов обогнал бы. Лет двадцать назад, когда царь Агамемнон только-только на свет родился. – Он подумал, а потом поправился: – Нет, лет тридцать назад.

– Вот это будет точнее. Моему брату Агамемнону давно уже не двадцать. Даже мне далеко не двадцать.

– Менелай! Прости, я не узнал тебя!

Старик склонил голову.

– Ты говоришь, что был знаменитым спортсменом тридцать лет назад. В каких соревнованиях ты участвовал? С кем состязался? – спросил Менелай.

– Я участвовал во многих соревнованиях и в Спарте, и в Аргосе. Дважды побеждал самого Каллипа из Афин. Поклонники пронесли меня на своих плечах через весь город!

Его голос наполнился гордостью и потеплел, когда он предался воспоминаниям о былых временах и былых победах.

– Я и борьбой занимался. Выиграл несколько встреч. Вот и отметины на память.

Он приподнял пряди седых волос и показал шрамы на ушах.

– Все-таки в беге я был лучше.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Эвделий.

– Эвделий, Спарта гордится своим сыном, – сказал Менелай.

– Все было – и прошло.

Эвделий снова смотрел на спортсменов. Они поднялись на ноги, выпили воды для освежения сил и понесли победителя на плечах. Венок из полевых цветов на его голове съехал набок.

– Не потеряй венок, – прошептал Эвделий. – Мальчик мой, не потеряй венок.

Мы весь день бродили среди народа, но с наступлением темноты толпа стала редеть, и немногие остались, чтобы еще поесть мяса у костров и послушать в шатре бардов, которые, казалось, не ведали усталости. Ремесленники, продавцы мышеловок, предсказатели судьбы, спортсмены разошлись. Когда взошла луна, во дворец отправился и царь со свитой. Нас сопровождал новый отряд воинов. Вечерняя прогулка была приятной: дорогу в гору освещали факельщики, дул свежий ветерок.

Мы с родителями не сразу разошлись по разным концам дворца.

Отец обратился к Менелаю:

– Вот ты и познакомился со своим народом. Себя показал и людей посмотрел. Доволен ли ты увиденным?

– Да, конечно, – ответил Менелай, но его ответ прозвучал до странности равнодушно.

– А я-то уж как довольна! Наконец увидела спартанцев лицом к лицу! – радостно воскликнула я.

– Милая моя Лебедушка, – сказала мать. – Теперь ты можешь летать, где захочешь.

Мы с Менелаем прошли на свою половину. Светильники уже горели, на блюдах лежали душистые травы, и воздух благоухал. Я была счастлива и возбуждена после прожитого дня. Это возбуждение подхватит меня и, как спортсмены – победителя, перенесет на своих плечах навстречу желанию. Впечатления дня, разделенные с Менелаем, сблизили меня с ним; сейчас он крепко обнимет меня, и его страсть растопит мою холодность.

Ничего подобного не произошло. Ледяная луна и ее бесстрастная богиня смотрели в окно, и под их взглядами я снова окоченела.

XVI

Так началась моя новая жизнь – или так она закончилась? Я долго стремилась к свободе и в тот счастливый день на берегу Еврота была уверена, что наступило время моей свободы. Но Менелай открыл передо мной дверцу одной клетки только для того, чтобы пересадить в другую. Мне все время вспоминалась мышеловка, как мгновенно она захлопывалась. Менелай, который сначала показался мне таким прямым и открытым, обернулся молчаливым и замкнутым и держал свои мысли на замке. Если он и говорил, то о пустяках. Он был любезен, но без теплоты и доверительности. Я мечтала о друге – а получила спутника, надежного и невозмутимого. Друг является твоим спутником, но спутник далеко не всегда является другом, как узнала я на собственном опыте.

Артемида, холодная богиня-девственница, которая управляет луной, глядя на нас в ту ночь, после праздника на берегу Еврота, наверное, пожалела нас. Ей удалось убедить благую Деметру, которая споспешествует плодовитости дома Тиндарея, оказать нам милость, несмотря на безразличие Афродиты. Ведь для чадородия не требуется страсти, и способность к деторождению не влечет за собой желания, хотя часто они сопровождают друг друга.

Итак, через три месяца после свадьбы я понесла.

Слишком молодой для материнства меня не считали: к моменту рождения ребенка мне исполнится шестнадцать лет. Столько же было матери, когда он родила Клитемнестру, Клитемнестре – когда она родила Ифигению. Я и сама не думала, что мне рано рожать. Я воспринимала предстоящее материнство как совершенно естественное. Оно не требует мудрости, довольно любви и сил. По крайней мере, так я полагала – вместе со всеми.

После этого дверца моей клетки захлопнулась окончательно. Менелай относился ко мне, как к хрупкой птичке, которой опасен любой ветерок. Он запретил мне гулять одной по склонам Тайгетских гор, бегать, состязаться в ловкости с Кастором и Полидевком, которые были не прочь вовлечь меня в свои забавы, если выпивали не очень разбавленного вина. Менелай потребовал немедленно это прекратить. Мне необходимы тишина и покой. И только нежность в голосе и улыбка выдавали его радость.

Мать волновалась, словно появление очередного внука – событие пугающее и невероятное. Порой она становилась серьезной, рассказывала мне о трудностях родов и выращивания младенца. А то вдруг делалась смешливой и легкомысленной. «А Зевс-то скоро станет дедушкой», – однажды шепнула она мне, прижала ладонь к губам и рассмеялась. Я тоже.

– Матушка… – Я осторожно подбирала слова. – Я знаю, что я смертна. И мой ребенок тоже должен быть смертным. Но вдруг… Зевс отметит его своим благословением? Я не знаю – как боги обычно относятся к своим внукам?

– Боюсь, они не проявляют к ним никакого интереса, – грустно ответила мать. – Так же как и к тем смертным, к которым… ненадолго проявили интерес. Но след божественного происхождения пребудет в потомках. Этого, милая Лебедушка, у нас не отнимешь. Это, если хочешь, наша награда за опасную близость к богам. Впрочем, надо подумать об имени. И нужно пригласить повивальную бабку, самую лучшую в Спарте. Они знают много важных вещей, которых не знаю я. Есть одна женщина – золотые руки, у нее ни разу ни младенец не умер, ни мать. Я пошлю за ней.

Ни младенец не умер, ни мать… Эти слова напомнили мне, что я не дерево, которое блаженно плодоносит, не рискуя жизнью ради появления яблока или персика.

– Зови меня Пиелой, толстушка, – говорила курносая женщина. – Все меня так зовут.

Она уперла руки в бока и смотрела на меня.

– А я тебя уже видела. Я ходила смотреть состязания девушек. Так что не воображай, будто ослепила меня своей красотой. Мне нет дела до твоего лица, меня волнует только пузо. Вопрос в том, все ли с ним в порядке? Вот что нас должно волновать. Ну-ка, ложись, я тебя осмотрю.

Я послушно вытянулась на кровати, она мяла мой живот и прикладывала к нему ухо. Руки у нее были ласковые, в отличие от манеры говорить.

– Вроде бы все в порядке, – заключила она и встала. – Так, говоришь, ты должна родить в середине зимы?

– Нет, ближе к концу.

– Это хорошо. А то как бы я карабкалась в гору, когда она заледенеет? Теперь, деточка, ты должна есть пищу, которая будет поддерживать воду в твоем организме. Пища, которая поддерживает огонь, может вызвать схватки до срока. Поэтому ни лука-порея, ни уксуса. Да, это нелегкая диета. Но и работа нам предстоит не из легких. Если будут вопросы – посылай за мной.

Она наклонилась и прошептала мне на ухо, как большой секрет:

– Люди ничего не знают ни о родах, ни о младенцах. Не слушай дураков. Всегда спрашивай меня.

Пиелу мне боги послали. Ее терпение было неисчерпаемо: я задавала бесчисленные вопросы. Но на один – почему моя фигура не изменилась – она не смогла ответить, только покачала головой: «По-разному бывает, деточка, по-разному».

Я гадала про себя: может, моя фигура остается такой же изящной, как всегда, благодаря моему божественному происхождению? И еще я думала: возможно ли, чтобы женщина, в которой есть хоть капля божественной природы, умерла при родах? Не служит ли она защитой? Но я не могла спросить об этом Пиелу – ведь с подобным ей не приходилось сталкиваться.

Менелай вел себя, как старая бабка, он суетился и паниковал куда больше матушки, всего опасался и остерегался. Когда мы были вместе, он прикрывал меня руками. Однажды он хотел меня заставить носить вместо оберега ужасное золотое ожерелье, но я категорически отказалась: его тяжесть была непомерной.

Он стал готовить оружие и доспехи для будущего, как он полагал, мальчика.

– Он станет воином, – заявил Менелай, с гордостью показывая только что сделанные щит и меч.

Я коснулась золотой рукоятки меча с прекрасной инкрустацией, на которой были изображены воины, преследующие льва. Все мечи кажутся прекрасными, когда смотришь на них, забывая об их кровавой работе.

– А как мы назовем… его? – спросила я.

– Я уже придумал имя! – гордо заявил Менелай. – Никострат, что значит «побеждающая армия»!

– Я понимаю, что это значит. Но сможет ли он оправдать такое имя?

– А разве может быть иначе? – ответил Менелай, но слегка растерялся.

– А если родится девочка?

Он пожал плечами:

– Тогда назовем ее в честь чего-нибудь красивого – цветка или нимфы.

– Мне нравится имя Гермиона.

– «Царственная колонна»? Что за выдумка? – рассмеялся Менелай.

– Я хочу, чтоб она была сильной. Чтобы служила опорой людям. И была мудрой правительницей.

– С чего ты взяла, что она вообще будет правительницей? Женщины никогда не правят самостоятельно.

Он, похоже, обиделся, потому что спрятал щит и меч.

После этого разговора Менелай стал спать отдельно и редко звал меня разделить с ним ложе. Он говорил: мол, это плохо для ребенка и он не хочет причинить ему вреда, поэтому мне нужен полный покой. Я не понимала, чем он занимается в одиночестве. Вид у него был по большей части сердитый, иногда он задумчиво бродил по залам дворца. Проходя мимо меня, он грустно улыбался.

Со временем я все же пополнела, стала неуклюжей и чувствовала все больше и больше телесных неудобств. Росло и мое беспокойство по поводу Менелая. Он выглядел несчастным – а почему, я не понимала. Он хотел получить меня в жены, он совершил этот невероятный поступок, чтобы завоевать меня, он со временем станет царем Спарты, совсем скоро у него появится наследник. Чего, казалось бы, еще желать? А он ходит мрачнее тучи. Вряд ли из-за того, что я не испытывала страсти в браке. Мужчины не так страдают из-за этого, как женщины.

Нет, решила я. Причина в чем-то другом.

Может быть, жизнь в Спарте показалась ему не слаще, чем в Микенах, когда он подчинялся Агамемнону? В Спарте правил отец, а что оставалось делать Менелаю? Развлекаться, заказывая новое оружие, и дожидаться смерти отца? Конечно, это было испытанием для такого гордого человека, как Менелай, тем более тяжелым, что он, как человек добрый, не помышлял о том, чтобы приблизить время вступления в права наследства.

Что, если я поговорю с отцом, попрошу его разделить власть с Менелаем, хотя бы формально… Возможно, он согласится. Иначе Менелай не одолеет своей тоски.

И вот однажды я пришла к отцу. Он только что отпустил делегацию чужеземных купцов, приехавших из Гитиона. Они вышли из дворца, разговаривали и разглядывали подарки, полученные от отца, и их яркие одежды были хорошо видны на склоне горы.

– Сирийцы, – пояснил отец. – Они всегда такие шумные – у них громкие голоса и громыхающие друг о друга украшения. Они хотят покупать у нас пурпурную краску. Не знаю, соглашусь ли я. Египтяне обещают более высокую цену.

– Отец, ты, как обычно, ищешь, кто заплатит побольше!

Отец всегда будет верен себе. Что мне нравилось в Менелае, так это его равнодушие к денежной выгоде.

Отец улыбнулся и протянул руки мне навстречу.

– А что же мне – искать того, кто заплатит поменьше? Это не государственный подход.

– А я пришла с тобой поговорить как раз о государственных делах, – сказала я: он помог мне начать.

– Что такое? Тебе не стоит забивать головку государственными делами – для этого с тобой рядом всегда будут мужчины. Да и я пока здоров, так что тебе не о чем беспокоиться.

Он действительно был полон сил и энергии, выглядел гораздо моложе своих лет.

– Я рада убедиться в этом собственными глазами. Но я хотела поговорить с тобой о Менелае. Он молод и тоже полон сил, но вынужден проводить время в праздности. Мне кажется, безделье гложет его, подтачивает его дух.

Отец фыркнул:

– Ему не хватает войны! Чем еще может занять себя молодой мужчина? Воину всегда нужна война. Мирная жизнь убивает его, наводит тоску. Это вполне понятно.

– Что может быть желаннее мира?

– Да, так рассуждают женщины и крестьяне, но не воины. Мужчинам нужно действовать. Без риска они чахнут. Что касается меня, я навоевался вволю, насытился победами, теперь могу сидеть в мегароне и слушать бардов. Другое дело – Менелай. Ему нужна подходящая война.

– Не могу же я вызвать войну для него!

– Я порасспрошу гостей, и, если узнаю, что неподалеку идет небольшая война, он сможет принять в ней участие. Греки постоянно воюют – наверняка и сейчас тоже кто-то с кем-то воюет.

– Переложи на него часть своих обязанностей – вот он и не будет скучать. Это лучше, чем воевать.

– Не думаю, что мужчина может править, пока он не выиграл ни одного боя.

– Менелай выиграл, и не один. Они воевали в Микенах, – напомнила я отцу. – Значит, ты не можешь сделать его своим соправителем?

– Вижу, ты сильно обеспокоена судьбой этого человека, – сказал отец и серьезно посмотрел мне в глаза.

– Он ведь мой муж, как же иначе?

– Я подумаю, но ничего не обещаю. И заранее предупреждаю: думать буду долго.

Из хрупкой моя фигура стала округлой, но полнота была красивой. Год приближался к завершению, поля и деревья в свой срок давали урожай. Я чувствовала, что меня тоже хранят теплые руки Деметры, что щедрая богиня плодородия заботится обо мне. Но скоро дочь покинет ее, Деметра впадет в печаль, и я подготовилась к тому, что ей будет не до меня. К тому времени я узнала от повитухи все необходимое, заготовила все, что нужно для ухода за ребенком, и окружила себя любящими людьми. Я не боялась невнимания богини.

Наступило самое темное время года и прошло. Солнце стало всходить дальше на востоке, а заходить дальше на западе и подниматься выше, хотя погода еще оставалась сырой и холодной. Я знала, что срок мой совсем близко, и готовилась как могла к этому событию, хотя понимала, что нельзя подготовиться к неведомому, к тому, чего ни разу в жизни не испытала.

Но повитуха оказалась права: это ни с чем не спутаешь.

Я сидела у себя в комнате, ткала сложный, как считала тогда, узор (я еще не видела чудес, которые творили мастерицы Трои), когда почувствовала приступ боли. Я продолжала работать, наклонялась вперед, поправляла челнок и успокаивала себя: нет, нет, еще не сейчас. Это ложная тревога.

Но приступы становились все чаще и сильнее. Я отложила челнок и позвала мать.

– О Лебедушка! – воскликнула она. – Скорее идем в родильную комнату. Сейчас пошлю за повитухой.

Она отвела меня в родильную комнату и раздела. В комнате не было ничего, кроме большой деревянной скамьи, простыней, кувшинов и тазов. Держась за руку матери, я легла на скамью. Со всех сторон меня окружали голые стены.

– Нет смысла украшать здесь стены картинами, – сказала мать. – Сейчас они тебе не доставят удовольствия, а потом, глядя на них, ты будешь всегда вспоминать эти минуты.

Приступы боли следовали один за другим, они истощили мои силы, и скоро я стала задыхаться.

Я посмотрела в лицо Пиеле.

– Держись! – прикрикнула она. – Собери силы. Рано отдыхать, нам еще нужно как следует поработать.

– Сколько?

– Долго.

Мне показалось, будто прошла целая вечность, но потом мне сказали, что схватки продолжались ночь и часть утра. Мне показалось, будто стемнело, но я не была в этом уверена – лампы и факелы горели с самого начала; потом мне показалось, будто светает, но и в этом я не была уверена – глаза к тому времени затянуло туманом. Единственное, что я помню отчетливо, – боль и свои крики. Я кричала: «Отец! Пощади меня!» И когда боль стала невыносимой, я поняла, что моя смертная природа преобладает над божественной: богине не дано испытывать такие муки.

Боль достигла пика и вдруг прекратилась.

– Готово! – крикнула повитуха.

Я смутно слышала какие-то звуки – суету, возгласы, но крика не было. И вот наконец крик! Громкий плач.

– Елена родила дочь! – объявила Пиела, поднимая красный орущий сверток.

Все-таки дочь! Моя царственная колонна!

– Гермиона… – прошептала я.

Пиела положила дочь мне на руки, я смотрела на маленькое сморщенное личико. Она открыла ротик и высунула крошечный красный язычок. Ее крик стал громче.

– Кровинка моя, – сказала я.

Я полюбила ее сразу и сердцем поняла, что нас ничто никогда не разлучит: мы одно целое.

Чуть позже, когда из пустой родильной комнаты я с дочерью перебралась к себе, пришел Менелай посмотреть на нас. Он заключил обеих сразу в свои объятия.

– Вот наша Гермиона, – сказала я, приподнимая покрывало над личиком.

Он долго и восхищенно смотрел на дочь, потом медленно прошептал:

– Она похожа на свою мать.

– Да, она красива, как Елена, – кивнула матушка. – Почти как Елена.

Когда Менелай ушел, матушка присела ко мне на кровать и протянула маленький твердый предмет из коричневой глины. Взяв его в руки, я увидела, что это кукла: красной краской были нарисованы лицо, глаза, одежда.

– Это твоя, Лебедушка. Теперь с ней будет играть Гермиона.

В земле чернела свежевырытая ямка. Среди нас были две жрицы Деметры. Одна держала на руках Гермиону, мы стояли напротив. Рядом с лункой лежал саженец платанового дерева; его листочки немного увяли.

Отец выступил вперед.

– В нашей семье родился новый человек. Это новое поколение нашего рода, первый представитель которого появился на свет в спартанском дворце. В честь нашей Гермионы мы сажаем это дерево, чтобы они вместе росли. Маленькая Гермиона сможет играть возле него. Став старше, она померится с ним ростом. Взрослой женщиной она увидит его в полном расцвете и будет отдыхать в его тени. А состарившись, она найдет утешение в том, что ее дерево по-прежнему полно сил и жизни.

Отец взял лопату и насыпал немного земли на дно лунки, как требовал ритуал. Затем жрица налила туда вина. Матушка наклонилась и что-то спрятала в лунке. То же самое сделали Кастор и Полидевк. Что они завещали деревцу? Менелай положил в лунку кинжал, сказав, что человек, который захочет получить его дочь, должен будет добыть кинжал. Последней к лунке подошла я и бросила в нее горсть лепестков. Малышка Гермиона имела самый торжественный вид, словно понимала важность момента.

Садовники принялись за свою работу: вставили деревце в лунку, выровняли, холмиком насыпали землю вокруг, вылили несколько кувшинов воды, приговаривая, что дерево хочет пить.

– Оно вырастет большим и сильным! – предсказали они в заключение.

Отец встал возле дерева.

– У Елены и Менелая родилась дочь. Они продолжают наш род. А я чувствую, что мои обязанности стали утомлять меня. Я хочу передать царский шлем Менелаю. Пусть он правит Спартой как муж Елены, царицы Спарты по происхождению.

О, я совсем не хотела, чтобы отец отрекался в пользу Менелая! Я просила, чтобы он только разделил с ним свои обязанности. Я была потрясена.

– Я не желаю превратиться в дряхлого старика на троне, – продолжил отец, не давая никому возразить. – Молодые руки лучше удержат скипетр, сохранят и защитят его. Нет, я не старик пока… Но как я узнаю, что стал им? Ведь мудрые люди говорят, будто в старости человек чувствует себя тем же, что и в молодости. Так кто же тогда скажет мне, что старость наступила и я должен оставить свое место? Никто. Я чувствую, что пора принять решение, и подчиняюсь необходимости. Лучше я передам власть, пребывая в силе, чем в слабости.

Я посмотрела на Менелая: он был поражен не меньше моего, даже больше.

– Но, почтенный царь… – начал он.

– Я сказал свое слово, – перебил его отец. – А слово царя – закон.

Он поймал мой взгляд и еле заметно кивнул.

Церемония продолжилась, но я почти не слышала ее окончания. У меня кружилась голова от неожиданности, с которой бремя власти обрушилось не только на Менелая, но и на меня.

– Менелай, – заговорила я негромко, когда мы остались наедине, – отцовское великодушие застало меня врасплох. Ты готов быть царем, но я не готова быть царицей.

– Ты будешь великолепной царицей! Достоин ли я стоять рядом с тобой?

– Перестань! Ты будешь царем, который сделает честь Спарте, – ответила я.

Я действительно так считала: он был справедлив и щедр, лишен самодовольства и гордыни, снедавших Агамемнона. Его единственной заботой будет благополучие и процветание Спарты.

– Значит, мы принимаем скипетры? – Мой голос дрогнул.

– Мы поступим так, как велит долг, – ответил он и обнял меня.

Он еще не пришел в себя от потрясения, поэтому трудно было сказать, доволен он таким поворотом событий или нет.

Церемония передачи скипетров оказалась простой. Отец и мать, оба со скипетрами в руках, вручили их нам и сказали несколько слов. Отец подтвердил, что выбрал Менелая своим наследником и все обязаны ему подчиняться. Матушка, подавая мне скипетр, сказала:

– Я мечтала отдать тебе этот скипетр с самого дня твоего рождения. Я знала, что именно ты должна принять его. И вот боги вняли моему желанию – теперь он твой.

Я сжала в руке тонкий стержень.

– Правьте мудро и справедливо, – заключил отец.

Свидетели – мои братья, начальник дворцовой стражи, казначей, главный писец и жрицы Деметры – склонили головы в знак согласия с волей отца. Неожиданно я увидела в зале человека, присутствие которого изумило мена. Это был Геланор из Гитиона – мастер разведки, знаток ядов, нанятый отцом в день того чудесного праздника на берегу Еврота. Неужели он занял столь высокое положение при дворе, что приглашен на эту церемонию?

У меня возникло чувство, будто он читает мои мысли. Словно в подтверждение этого, он кивнул мне. Я не отрываясь смотрела на него. Мне хотелось спросить его, как он тут оказался.

Но сразу после окончания церемонии он исчез так же загадочно, как появился, и я не могла его найти.

XVII

Я проснулась царевной, а ко сну отошла царицей. Я молила богов, чтобы у меня хватило сил достойно справиться с новыми обязанностями. Они требовали, чтобы я ежедневно принимала посетителей в мегароне. Число моих служанок возросло с двух до шести: три молодые и три постарше.

У Гермионы была кормилица, но я продолжала сама кормить ее, пока молока было достаточно. Потом Гермионе не стало его хватать. Мне была нестерпима мысль, что дочь придется поручить чужим заботам. Я обратилась к Пиеле за помощью, и она посоветовала есть больше сыра:

– Сыр – то же молоко, только скисшее, моя детка. Поэтому нет лучшего средства, чтобы увеличить количество молока в организме. Можно, конечно, выпивать кувшины козьего молока, но вряд ли тебе это понравится.

Я поступила, как она велела.

Менелай застал меня за поеданием сыра: я отрезала ломтик за ломтиком, клала на кружок огурца и съедала. Он стал дразнить меня, что скоро я сама превращусь в большой кусок сыра.

– Но это же для Гермионы! – ответила я.

– Елена, почему ты не хочешь поручить ее кормилице?

Он положил в рот приготовленный мною ломтик сыра с огурцом, пожевал и покачал головой.

Стал ли он счастливее, став царем? У него прибавилось дел, поэтому не оставалось времени для грусти. Но и для меня у него не оставалось времени, и порой мы держались друг с другом так же официально, как с иностранными послами, которых принимали в мегароне. Он редко приходил ко мне в спальню и к себе приглашал нечасто. А когда это случалось, то наша близость напоминала родосское вино: довольно приятное на вкус, но лишенное крепости, которая кружит голову. Выпив его, ты можешь с ясной головой диктовать письмо или недрогнувшей рукой править колесницей.

Я больше не обращалась к Афродите и вообще перестала думать об этом. В моей жизни не было любовной страсти. Что ж, я прекрасно проживу и без нее. Никто еще не умирал из-за равнодушия Афродиты, зато многие погибли из-за безумия, которое она насылает. Я должна радоваться, что избавлена от этого.

Мне нездоровилось, и уже довольно давно, но состояние ухудшалось постепенно: головная боль, слабость, утомление, дрожание рук, потеря аппетита. Потом начали выпадать волосы. Когда моя девушка причесывала меня, у нее в руках оставались целые пряди.

– У женщин часто после рождения ребенка выпадают волосы, – пыталась она меня утешить.

Я знала. Но после родов прошло уже шесть месяцев, а волосы выпадали все сильнее и сильнее. А потом появились и другие признаки.

Я долго и пристально всматривалась в свое бронзовое зеркало. Лицо выглядело изможденным, мне почудилось, что на нем пятна, – но я не была уверена, ведь бронза отражает даже хуже, чем вода.

Я перешла к бассейну, но плохое освещение не позволило мне толком разглядеть свое лицо: головой я загораживала свет.

С каждым днем становилось все труднее и труднее выполнять обычные обязанности. Я плохо спала, и весь день было такое чувство, словно я таскаю свинцовые гири на руках и ногах.

Я попробовала рассказать обо всем Менелаю, но он ответил:

– Позови врача.

Я позвала, и тот посоветовал мне провести ночь в храме Асклепия. Но ближайший храм оказался на расстоянии нескольких дней пути от Эпидавра.

И вот однажды, когда я закончила общественные дела и в изнеможении опустилась в портике на скамью, ко мне подошел какой-то мужчина.

Я приставила ладонь к глазам. Я не общалась с ним после того праздника.

– Геланор из Гитиона, если не ошибаюсь?

– Он самый, почтенная царица, – ответил тот с легким поклоном.

Он посмотрел на меня своими умными глазами, от которых ничто не могло укрыться, и спросил:

– Ты плохо себя чувствуешь?

– Немного устала.

– Ты уверена?

В его взгляде не было ни раболепия, ни почтения.

– Боюсь, ты уже давно плохо себя чувствуешь.

– Откуда ты знаешь?

– Я присутствую на церемониях и приемах.

– Скажи, как это получилось? Когда отец встретил тебя, ты был всего лишь…

– Понимаю. Ты хочешь спросить: «Как получилось, что бродяга из Гитиона поднялся так скоро и так высоко?»

– Да, ты прав.

Он удивил меня своей прямотой.

– Просто я кое-что умею, и мои навыки понадобились царю. И он их оценил. Я имею в виду прежнего царя. Новый царь еще оценит мои… способности. А если нет – отправлюсь к себе в Гитион. Но меня волнует твое здоровье.

– Не стоит волноваться.

Я качнула головой для пущей убедительности, и на пол упала прядь волос.

Придворный этикет предписывал не замечать неловкостей такого рода, но Геланор наклонился и поднял прядку.

– И тебя это не пугает?

– Что ты хочешь сказать? – Я повысила голос: все вокруг убеждали меня, якобы это пустяки.

– То, что такое выпадение волос является признаком… отравления.

– Ах да, я помню! Ты же знаток ядов! – попыталась я рассмеяться.

– К счастью, да, – ответил он. – В науке о ядах нет ничего загадочного. И когда используется тот или иной яд – распознать не стоит труда.

– Если имеешь опыт, – уточнила я.

Он улыбнулся своей грустной улыбкой, которую я потом часто видела на его лице.

– Большого опыта тут не требуется. А теперь расскажи подробнее о своем недомогании.

Я уже перечисляла все его признаки придворному врачу, а в результате только и получила что совет съездить в храм.

Геланор слушал очень внимательно. Он ничего не записывал, но я понимала, что его память хранит каждое мое слово.

Дослушав, он задал только один вопрос:

– И когда это началось?

Я затруднялась ответить точно. Ведь какое-то время я объясняла свою слабость родами, тем, что после них прошло мало времени для восстановления сил, и потому упустила момент начала болезни.

– Очень хитрый ход. Сбить с толку, чтобы ты приняла отравление за послеродовую слабость. А время будет идти…

Он откинулся назад и нахмурился.

– Кто ближе всех к тебе в последнее время?

Матушка, конечно. И три новые служанки. И еще повитуха, которая так заботится обо мне. Я не допускала мысли, что кто-то из них желает мне зла. Это исключено. Это невероятно.

– Забудь о том, кто эти люди. Забудь лица подозреваемых. Думай только об одном: есть ли у кого-то из них причина отравить тебя и возможность сделать это.

– Разве обязательно называть этих людей подозреваемыми?

– Да. Это первый шаг к тому, чтобы увидеть их подлинные лица. Забудь, как их зовут, забудь, какие ласковые слова они тебе говорили. Они должны стать для тебя только подозреваемыми.

– Но это ужасно! – взмолилась я: разве я способна на это?

– Только так удастся открыть правду. Пойми, ужасно не то, что ты назовешь кого-то подозреваемым, а то, что эти люди, употребляя во зло твое доверие, хотят сделать с тобой. – Он наклонился ко мне и зашептал на ухо: – Ведь их цель – не та, чтобы у тебя выпали волосы. Она куда серьезнее. Подумай, в конце концов, о своей дочери.

Он резко поднялся с места.

– С твоего позволения, я осмотрю твои комнаты. И с твоей помощью проверю еду, которую подают тебе. Пожалуйста, не привлекая внимания, выноси мне понемногу от каждого кушанья. Имей в виду, что злодей может быть не один, – вполне вероятно, они действуют в сговоре. Постарайся, чтобы никто не догадался о твоих подозрениях.

После этого разговора я стала очень изобретательно и осторожно – так мне казалось – выносить остатки кушаний и передавать их Геланору. Иногда мы встречались в портике, иногда я оставляла сверток под условленным камнем в саду. Я внимательно всматривалась в тех, кто прислуживал мне, и никак не могла ни в ком из них распознать злодея.

Я перебирала в уме трех младших служанок: Номия была дочерью начальника стражи Агамемнона, Циссия – дочерью старой служанки моей матери, а Аниппу – девушку одних со мной лет – я знала с колыбели. Может быть, две последние затаили на меня обиду? Но какую – я представить не могла. Что касается первой, то она не стала бы подвергать риску своего отца – Агамемнон отнюдь не славился милосердием по отношению к предателям.

Три старшие служанки: Филира – дочь командира отцовских лучников, Дирка – жрица Деметры, она ухаживает за святилищем богини в лесу около дворца, и Эврибия – жена самого уважаемого гражданина города Спарты. С чего бы эти женщины захотели причинить мне вред?

Еще дворцовые повара – за ними сложно уследить. Но есть и другие способы отравить человека, не только через пищу. Яд может содержаться и в притираниях, и в дыме ароматических курений, и в вине, и в воде. В конце концов, Геракла погубила рубаха, пропитанная кровью Несса.

Есть тысяча способов погубить человека! А спасти?

Выслушав меня, Геланор рассмеялся:

– Маловероятно, что злодеи воспользуются подобными способами!

Я облегченно вздохнула: начав смотреть буквально на каждый предмет, с которым соприкасалась, как на источник опасности, я поняла, что сойду с ума.

– Ты хочешь знать, почему это маловероятно?

Конечно, я хотела это знать, но еще не успела спросить.

– Причина проста. Все эти способы связаны с утечкой ядовитого вещества. Если оно распространяется через воздух, то для получения результата его нужно вдыхать сутками. К тому же оно может подействовать не только на тебя. Заливать яд в ванну – тоже бессмысленно, если только ты не будешь лежать в ней часами, и к тому же без воды. Что касается того способа, которым был отравлен Геракл, то через одежду сложно кого-либо умертвить, не имея яда гидры – ты ведь помнишь, именно он сделал кровь Несса смертоносной. Конечно, когда-либо люди изобретут такие яды, что ничтожной капли будет достаточно, но пока до этого не дошло.

– А что ты думаешь о ядовитых змеях? – спросила я.

– Да, змеи такие яды уже изобрели. Но я не знаю ни одного человека, который умел бы приручать змей и потом использовать их как дрессированных убийц. И не знаю человека, который умел бы доить змей и получать у них яд. А если бы и умел, то яд он вынужден был бы добавить в твой напиток. Знаешь – если выпить перед сном отравленный змеиным ядом напиток, проснешься целой и невредимой?

– Разве такое возможно?

– Если ты проглотила змеиный яд, он не причинит тебе вреда. Опасно его попадание в кровь через ранку. При укусе змеи такая ранка возникает. Поэтому все-таки из всех способов отравления самые вероятные – еда и питье. Продолжай наблюдать.

Стоило мне только начать подозревать людей, как любой стал казаться подозрительным. Вот слуга приносит кувшины горячей воды, чтобы наполнить ванну. Обычная ли это вода? Вот другой добавляет отдушки в масло, которое выливает в ванну, и оно блестящими зловещими каплями плавает по поверхности воды. Мне кажется, от него исходит запах смерти. Может, Геланор и прав, что этот способ маловероятен – но ведь и не исключен?

А не может ли яд находиться на расческах, которыми служанки расчесывают мои волосы? И потом – несколько раз, скрепляя бронзовой брошью тунику на моем плече, они меня укололи.

Надевая сандалии из козлиной кожи, я заметила, как блестят ремешки. Может быть, они натерты ядовитой мазью? Я внимательно изучала их.

Что касается пищи, то теперь я не могла ничего есть, а воду попросила Менелая приносить мне из источника – я доверяла только ему. При этом мне приходилось притворяться, будто я ем и пью как обычно, а это требовало большой ловкости, и я не была уверена, как долго это останется незамеченным. Совсем непросто выплевывать вино, улучив момент, когда никто не смотрит, передвигать еду по тарелке так, чтобы казалось, будто она убывает.

– Менелай, я готова последовать мудрому совету твоего врача. Ничего не помогает – нужно ехать в храм Асклепия!

Я хотела вырваться из дворца.

– Конечно, моя дорогая. Я и сам вижу, что твое состояние не улучшается. А капризы насчет воды – это ведь неспроста?

Он так пристально посмотрел мне в глаза, что у меня мелькнула мысль: неужели он? Но потом я сообразила: он намекает на мою возможную беременность.

– Я потому и хочу поехать, чтобы наши надежды сбылись.

– Ты возьмешь с собой Номию и Эврибию?

– Нет! Мне сказали, я должна ехать одна!

– Кто сказал?

– Аполлон, – солгала я.

Аполлон – не Геланор, с богом Менелай спорить не станет. Все знают, что Аполлон может вызвать неожиданную болезнь своими стрелами, так что вмешательство этого бога должно показаться Менелаю вполне правдоподобным.

– Возьму охранников из числа солдат. Этого будет достаточно, – сказала я.

Я очень жалела, что не могу открыть Менелаю правду. Когда-то я думала, у меня не будет тайн от него и он станет мне не только мужем, но и другом. Все обернулось иначе: он только муж, и я боялась, что он поднимет преждевременную тревогу.

Геланор оставался в Спарте. Я раздобыла ему для исследования довольно много образцов пищи, напитков и мазей. Чтоб оправдать свое присутствие во дворце во внеурочные часы, он сказал Менелаю, что нужно провести проверку стрел у придворных лучников.

Когда я садилась в колесницу, он пожал мне руку:

– Береги себя. Будь всегда начеку, даже во сне, если можешь.

Улыбка сползла с его лица, оставив тревогу в глазах неприкрытой.

– Постараюсь, – пообещала я.

И вот, после долгого утомительного путешествия, я стояла в полутемном каменном зале храма, где находился алтарь Асклепия. Перед алтарем лежали подношения от страждущих, которые искали исцеления у покровителя врачевателей. Основание алтаря обвивали священные змеи, спутницы Асклепия. Ручные, откормленные жрецами, они не утруждали себя ни единым движением.

Я так ослабела, что у меня подкашивались ноги. Я подняла руки – заболели мышцы. Но я держала их как можно выше и обращалась к Асклепию, к этому человеку, чей дар позволял ему не только вылечивать больных, но и воскрешать мертвых, чем он и навлек на себя гнев Зевса и Аида: он вторгся во владения бога подземного царства. Зевс поразил Асклепия ударом молнии, и теперь он покоится здесь, в Эпидавре. Но даже его останки обладают целительной силой, он и теперь продолжает излечивать людей.

– Верни мне здоровье, – шептала я. – Открой, что я должна сделать для выздоровления.

Я склонилась и сложила свои приношения рядом с теми, которые уже возвышались около алтаря.

Ко мне подошел один из жрецов – он двигался бесшумно, как змея.

– Елена? Елена Спартанская? – тихо обратился он.

Он узнал меня, даже в таком плачевном состоянии. Мне не удалось затеряться среди паломников.

– Да, я приехала просить о помощи.

– На ночь все паломники покинут храм, они будут спать на площади. А ты можешь остаться и провести ночь у алтаря. Наберись терпения, и он явится тебе.

Пол храма был выложен камнем, но у подножия алтаря мне было спокойно и безопасно.

Полумрак сменился полной темнотой, только кое-где мерцали, будто звезды на безлунном небе, лампадки.

Устроившись как можно ближе к алтарю, я расстелила свой теплый дорожный плащ и легла на него. Я прислушивалась к легкому потрескиванию лампадок, которое совпадало с ударами моего сердца, и заснула.

Меня подхватил холодный поток. Он разделялся на два русла и обвивался вокруг меня. Я пыталась пробиться сквозь сон и открыть глаза, но тщетно. На веках лежало что-то холодное и скользкое. Потом это скользкое переместилось в сторону моих ушей. Я не смела пошевелиться, не понимая, во сне это происходит или наяву.

Что-то длинное и тяжелое обвилось вокруг моих ушей. Я осторожно протянула правую руку и нащупала круглое змеиное тело.

Священные змеи! Он приползли ко мне и теперь маленькими юркими языками щекотали мне уши.

Я очень обрадовалась, что змеи оказали мне честь. Это Асклепий ответил на мои мольбы, послав их. Это сообщение от него, но как разгадать его смысл? Я не понимала языка змей.

Они долго лежали, обвивая мою голову, и, только когда раздался шорох шагов, уползли. Занималась заря, жрецы готовились к дневным обязанностям.

Приподняв голову, я смотрела, как змеи возвращаются на свое место, свиваясь кольцами вокруг алтаря из необработанного камня. Светлая чешуя на спинах поблескивала в слабом свете нескольких не выгоревших за ночь масляных лампад. Сердце мое гулко билось, я пыталась разгадать значение происшедшего.

Громкие звуки утра ворвались в святилище, и я поняла, что пора вставать. Я поднялась и свернула плащ. За алтарем уже стояли два жреца. Они принесли змеям миски с молоком.

Я подошла к жрецам. Мне хотелось поговорить с ними о ночном происшествии, – возможно, они дадут ключ к разгадке. И в то же время внутренний голос шептал мне, что не нужно рассказывать посторонним о ночном посещении змей – это тайна. Я колебалась и не знала, как поступить.

– Они приходили к тебе ночью, – сказал жрец.

Как он узнал?

– У змей нет тайн от меня. Я давно знаю их, они знают меня. Дочь моя, ты знаешь, что это значит?

– Нет.

– С разрешения Асклепия они передали тебе три особых дара.

Он помолчал и прибавил:

– Каких именно, ты сама должна будешь понять.

XVIII

Всю обратную тряскую дорогу до Спарты, подпрыгивая в колеснице, я не могла собраться с мыслями. Я не переставала ломать голову: какими дарами наградили меня священные змеи? В какой форме эти дары проявят себя и как я распознаю их?

Сжимая виски руками, я ощущала, как поредели мои когда-то густые волосы. Дары змей имеют огромное значение, но нельзя забывать и о причине поездки – моей болезни. Я не получила никакого совета, как излечиться от нее, но странно – несмотря на легкое головокружение, я чувствовала себя гораздо лучше. Дрожь в ногах и руках прошла. Не составляло труда стоять не опираясь.

Мы проезжали по сельской местности, но я не смотрела по сторонам. Это я-то, которая так мечтала повидать мир, лежавший за пределами Спарты. Но теперь я целиком была поглощена другими заботами. И даже море, которое виднелось внизу, не волновало меня сейчас.

Чем ближе мы подъезжали к Спарте, тем больше мне хотелось узнать, что открыл Геланор в мое отсутствие. Если бы ему удалось установить источник отравления и определить преступника! Если бы!

Мы вернулись в Спарту на третий день пути к вечеру. Менелай, отец, матушка – все бросились навстречу мне и чуть не выхватили меня из колесницы.

– Ты выглядишь гораздо лучше! – заметила мать. – Цвет лица вернулся.

– Да-да, – согласился с ней отец.

Менелай обнял меня и, шепча ласковые слова, повел в наши покои.

Вдруг около колесницы раздался крик. Кричал один из конюхов, которые распрягали лошадей и вынимали коврики из колесницы.

– Змея! Змея!

Оттолкнув Менелая, я бросилась к колеснице. На полу, свернувшись колечком, лежала маленькая светлая змейка – детеныш. Она откинула голову, посмотрела на меня и высунула язычок.

– Это змея обитала возле святилища, – сказала я. – Видно, она заползла в колесницу ночью и спряталась тут.

Похоже, теперь у нас будет своя собственная священная змея.

– Мы ее поселим при нашем семейном алтаре. Я буду за ней ухаживать.

Я пошла за Менелаем, по дороге спросив, как здоровье Гермионы. Он ответил, что все в порядке.

– А ты, любовь моя, ты и вправду выглядишь лучше, – добавил он. – На щеках снова цветут розы.

В детской я взяла Гермиону на руки. Она спала так крепко, что не проснулась. Да, все в порядке: она вполне здорова, румянец на щечках.

– Благодарю вас, всемогущие боги! – сказала я.

– Аполлон пощадил ее, – торжественно провозгласил Менелай.

Не Аполлон, хотела я сказать, а мой враг. Или враги. Не знаю, сколько их и кто они.

Только на следующий день у меня появилась возможность поговорить с Геланором наедине. Я отдыхала у себя в комнате при опущенных шторах. Поднос с едой, который принесла служанка, я оставила стоять на столике. Над ним начали кружить мухи, и у меня появился предлог отказаться от еды.

Геланор вошел в затененную комнату и сел на низкую скамеечку под окном.

– Ты выглядишь лучше, – отметил он, как все.

– И чувствую себя тоже лучше – сил стало больше.

Вместо того чтобы, как все, приписывать улучшение моего здоровья вмешательству Асклепия, Геланор сказал:

– Это значит, ты не подвергалась воздействию яда в течение шести дней. А я, к сожалению, не смог за это время открыть источник отравления. Я проверил и еду, и притирания, которые ты дала мне. Все животные, которым я давал их, живы и здоровы. Я проверил и обувь, и цветы из ваз, и курительные палочки. Я добрался до постельного белья и одежды. Все чисто. Абсолютно все.

– А расчески? Их ты проверил?

– Да, конечно.

– Броши?

– Тоже. Все чисто.

– Но где-то он прячется, этот яд! Теперь уже нет сомнений. Стоило мне уехать из дворца – и я начала поправляться.

– Не знаю, что и подумать, – сокрушенно признался Геланор. – Кажется, я все проверил, до последней мелочи.

Мои служанки, одевая меня на второе утро после возвращения, пребывали в прекрасном настроении.

– Пока тебя не было, я вспомнила об этом обруче для волос, – сказала Циссия. – Он приподнимет волосы и будет очень тебе к лицу.

Обруч сдавил мне лоб, прикосновение холодного металла было неприятно, как прикосновение смерти. Но боли я не почувствовала.

– Спасибо, – поблагодарила я.

– А вот новая туника, – сказала Аниппа. – Цвет нежно-розовый, как внутренность морской раковины. Твой любимый цвет.

Меня облачили в новую тунику, и опять я не почувствовала ничего особенного.

– Вот твой браслет, – сказала Эврибия, подавая мой любимый браслет в виде золотой змейки.

Она надела его мне на предплечье. Мне вспомнились другие змейки, настоящие.

– Благодарю, – кивнула я.

Я всегда любила этот браслет, теперь мне открылось почему: мы с этими созданиями испытывали симпатию друг к другу.

На следующий день я почувствовала себя хуже, через день – еще хуже. Я молилась Асклепию, просила вернуть мне здоровье, распространить свое влияние за пределы Эпидавра. Я ухаживала за змейкой, заботилась, чтобы ей жилось хорошо в нашем семейном алтаре. Все напрасно – с каждым днем силы покидали меня.

Я заставляла себя каждый день одеваться и выходить в залы, назло врагам. Видя, что я как ни в чем не бывало прогуливаюсь по дворцу – каких усилий это мне стоило! – мои враги почувствуют досаду, нетерпение и, возможно, потеряют бдительность. Отравитель начнет действовать более смело, и его удастся обнаружить. Если только я останусь жива после более смелых действий!

Геланор навестил меня в вечерних сумерках, когда я недвижно лежала на кушетке. Я с трудом приподняла голову и тут же вновь положила ее на подушку.

– Прости мою невежливость, – извинилась я за то, что принимаю его лежа.

Собственный голос показался мне призрачно-далеким.

Я подняла дрожащую руку для приветствия, сорвала браслет, как лишнюю тяжесть, словно без него будет легче, бросила змейку на поднос, и она покачивалась, поблескивая золотыми кольцами. Змейка была сделана столь мастерски, что я неизменно восхищалась выполненной работой.

Геланор был очень расстроен.

– Я не вижу способа остановить это, – признался он.

По ночам я не спала от страха, но сейчас мне хотелось хотя бы казаться мужественной.

– Что ж, возможно, эта задача нам не по силам, – улыбнулась я.

Он оглядел комнату.

– Что это может быть? Это предмет, к которому ты постоянно прикасаешься. Но я ведь проверил и белье, и одежду.

Вдруг его взгляд остановился на золотой змейке.

– Ты брала этот браслет в Эпидавр?

– Нет. Я не хотела появляться в золотых украшениях в святилище. К тому же неблагоразумно брать в дорогу ценные вещи.

Геланор взял браслет и вертел его в руках, поворачивая так и этак, чтобы на него падал свет.

– Сколько дней ты его не надевала?

– Дней семь.

Он резко поднялся.

– Я заберу браслет с собой. Завтра ты не сможешь его надеть. Если спросят, скажи, что потеряла. Потом посмотрим, кто будет его искать.

Солнце поднялось и заглянуло в комнату.

А у меня не было сил подняться. Я лежала на постели без капли энергии, как пустая бутылка, из которой выпили все вино. Руки протянулись, как плети, вдоль тела. Глаза еще различали, хоть и смутно, узоры солнечных лучей на полу, ум подыскивал сравнения для них, но тело отказывалось служить.

Кто пожелал мне такого зла? По чьей вине я страдаю? Я не верила, что это кто-либо из богов. Это человек.

Наверняка это человек, который отравлен завистью ко мне и решил отравить меня. Я была царицей. Я была – по крайней мере, по слухам – дочерью Зевса. Во взглядах, прикованных ко мне, я читала тревогу и убеждение, что моя красота чрезмерна и имеет неестественное происхождение. Я стала заложницей своей счастливой судьбы, жертвой выпавших мне на долю непрошеных даров и мишенью людской злобы.

Но какие у людей могли быть причины ненавидеть меня? Разве кто-нибудь пострадал из-за меня? Лишился чего-то по моей вине? Я не могла вспомнить такого человека.

Мои служанки, весело болтая, вошли, чтобы одеть и причесать меня. Филира расправляла тунику. Дирка торжественно, словно священнодействуя, выбирала сандалии. А Номия открыла шкатулку с украшениями.

– Эти серьги на сегодня подойдут. По-моему, они с аметистами.

Вынув серьги, она держала их на весу.

– А где же твоя любимая золотая змейка? – спросила Эврибия, поискав в шкатулке и на столике. – Ее, похоже, здесь нет. Может, ты ее положила в другое место?

– Не помню, – с деланой беззаботностью ответила я.

Я смотрела, как тщательно она перебирала содержимое всех шкатулок, заглядывала под столики.

– Какие пустяки, Эврибия, не утруждай себя, – сказала я.

– Но ведь ты так любила этот браслет! Поэтому я огорчена его пропажей.

– Не стоит переживать, он найдется!

Днем, совершая медленную, но непременную прогулку, я повстречала пастухов, которые жарили ягненка на костре. Я попросила у них мяса и впервые за долгое время поела с удовольствием, без опасений. Никогда не ела ничего вкуснее той жареной ягнятины! Она точно не была отравлена злобой и ненавистью.

Когда я проснулась на другое утро, мои руки почти не дрожали, я чувствовала себя много бодрее. Во время дневной прогулки я отыскала пастухов и снова наелась от души.

Наутро я почувствовала себя еще лучше. И хотя на подушке обнаружилось несколько выпавших волос, но руки и ноги больше не дрожали.

Я пошла к ткацкому станку. Я сделалась настолько искусной ткачихой, что могла выткать целый сюжет. Орнаменты бывают, конечно, очень хороши, но насколько интереснее рассказывать с помощью ниток истории. Я работала над одним из подвигов Геракла. Меня занимала его победа над Лернейской гидрой, среди множества голов которой была одна бессмертная. Ее бесчисленные шеи симметрично переплетались, создавая гармоничную композицию. Ткачи не любят изображать гидру, ведь она воплощение зла, но с художественной точки зрения это очень выигрышная тема.

Ко мне подошел Геланор.

– Нашел! – объявил он.

Как долго я ждала этих слов и уже потеряла надежду их услышать!

Он показал браслет-змейку.

– Вот в чем причина, – сказал он.

Я взяла браслет в руки.

– Осторожнее! – предупредил Геланор. – Прежде всего скажи – ты ведь чувствуешь себя лучше? Ты часто надевала этот браслет?

– Я почти его не снимала, – ответила я. – Это мое любимое украшение.

– Так я и думал. Ну что ж, посмотри вот сюда.

Он взял браслет, повернул, чтобы была видна его внутренняя сторона, и раздвинул кольца.

– Поверхность золота должна быть гладкой. А здесь повсюду царапины и углубления, видишь? Кто-то проделал их, чтобы заполнять ядовитой мазью: ведь браслет целый день соприкасается с твоей кожей. Я соскреб мазь и проверил ее. Она содержит яд, и твоя кожа впитывала его.

– Не может быть! – воскликнула я. – Не может быть!

Я с грустью смотрела на любимую вещь: прекрасное стало орудием зла.

– Мы закажем новый браслет, точно такой, – сказал Геланор.

– Значит, и правда злодей – человек из моего ближайшего окружения.

– Да, это так, – подтвердил Геланор.

Мы предпочитаем думать, якобы зла нам может желать только тот, кто не знаком с нами. Мысль, что человек, с которым мы вместе гуляем, смеемся, делим трапезу, ненавидит нас и хочет погубить, невыносима. Враг в обличье друга – худший из врагов.

Менелай пришел ко мне показать стрелу особой конструкции, которую разработал Геланор.

– Это удивительный человек. – Менелай покачал головой. – Его ум находится в постоянном поиске. Я благодарю богов, что он работает на меня, а не на моих врагов.

– Разве у тебя есть враги? – спросила я как можно небрежнее.

– Я сказал так для красоты слога. Хотя… говорят, нет человека, смерть которого не была бы кому-то в радость.

Холодок пробежал у меня по спине.

– Если это правда, то у каждого из нас есть враги, – договорил Менелай.

Он встал и огляделся в поисках Левка, своего мальчика-слуги.

– Ну где этот бездельник?

Менелай ушел, а я лежала на кровати и сквозь полуприкрытые веки наблюдала, как подходят одна за другой мои служанки. Первой пришла Номия, тоненькая, высокая и, как всегда, очень веселая. Если честно, ее веселость иногда раздражала. Ее отец, охранник Агамемнона, был полной противоположностью дочери: один из самых мрачных людей на свете. Возможно, Номия, проведя безрадостное детство рядом с отцом, решила больше никогда не унывать.

Следующей пришла Циссия, которую я помню совсем маленькой девочкой: ее мать была служанкой моей матери. Чуткость и безмятежность Циссии благотворно действовали на меня: они служили своеобразным противоядием для моих страхов и огорчений, в котором я так нуждалась. Я была привязана к ней даже несколько больше, чем хотела себе признаться.

Могут ли эти двое ненавидеть меня? Или действовать по наущению тех, кто ненавидит?

И кому из них моя смерть была бы в радость?

Они хлопотали в комнате, поднимали занавески, наполняли кувшины водой, негромко переговаривались друг с другом своими нежными голосами.

Нет, я не могу заподозрить ни одну из них!

Затем пришла Филира, жена командира отцовских лучников, который в этот самый момент изучал стрелы Геланора. Волосы у нее были, как у меня, золотистые, и нас забавляло это сходство. Она старалась сделать мне приятное, говорила, что у меня цвет – чистое золото, а у нее с красноватым отливом, как закат. «По-моему, закат гораздо красивее золота», – отвечала я и совершенно искренне считала, что у нее волосы красивее.

Вот вошла Дирка, жрица Деметры, мудрая и сдержанная. В присутствии Дирки все подтягивались, и сегодня это не стало исключением.

Я вглядывалась в силуэты, мелькавшие по комнате. Мне казалось, что я вижу больше, чем всегда, что мое зрение приобрело необычную глубину.

И в сердцах этих четырех женщин я не видела ничего, что могло бы вызвать тревогу.

Последней пришла Эврибия: ей приходилось подниматься в гору из города. Она была полной женщиной, но крепкой, мускулистой, с толстой шеей. Казалось, будь ее шея тоньше – не выдержала бы тяжести густых черных волос.

Эврибия наклонилась надо мной, полагая, что я сплю.

– Милая Елена, ты чувствуешь себя сегодня лучше? – спросила она. – Только правду скажи!

Я приподнялась на локте.

– Да, Эврибия, лучше. Лучше.

Она улыбнулась. И за этой улыбкой я увидела какую-то тень. Я не могу описать словами. Но это было что-то темное.

Я спустила ноги с кровати, и она подала мне руку. Я оперлась, встала. Комната поплыла перед глазами, но я приказала себе стоять ровно.

Служанки подбежали ко мне, окружили, готовые поддержать. Одна поднесла мне разные наряды на выбор, исключив те, которые сомнутся, когда я – рано или поздно – прилягу отдохнуть. Другая держала на подносе украшения: большое ожерелье из агата и горного хрусталя, ножные браслеты из золота. Диадему она не положила из деликатности: она причинит неудобства, когда я для отдыха склоню голову на подушку.

– Твои браслеты, – сказала Аниппа, протягивая поднос.

Все они показались мне слишком тяжелыми, и я отклонила их.

– А браслет-змейка так до сих пор и не нашелся? – забеспокоилась Эврибия. – Он совсем легкий, ты могла бы его надеть, и надо же – пропал…

– Нет, не нашелся, – ответила я, не дослушав ее. – Наверное, его украли.

Я посмотрела в глаза каждой из них, по очереди.

Когда очередь дошла до Эврибии, у меня не осталось сомнений. Мои глаза и уши отверзлись: я смотрела – и видела, я слушала – и слышала не только слова, но их тайный смысл.

– Этот браслет обязательно нужно найти! – сказала Эврибия.

– Зачем? У меня много других украшений, есть из чего выбирать.

– Да, конечно.

Она смутилась и отвела взгляд в сторону.

Сейчас, именно сейчас я должна сделать это, когда все в сборе. Я преисполнилась необычайной уверенности в своей правоте. Мой голос прозвучал так спокойно, что я даже удивилась.

– Эврибия, почему ты пытаешься извести меня? Я знаю, что это ты.

Так вот они, дары, которыми меня наградили змеи, вдруг поняла я. В минуту опасности я могу читать в сердце человека, как читают боги.

Мой неожиданный вопрос застал ее врасплох.

– Я? Я…

– Да, ты!

Я указала на нее.

Остальные смотрели, потеряв дар речи.

– Почему ты сделала это?

Я наступала на нее, собрав все силы, чтобы не дрожать.

Я думала, она будет отпираться и говорить, что я больна, нахожусь в бреду.

Вместо этого она выпрямилась и поставила шкатулку на стол с большим достоинством.

– Хорошо. Все равно меня казнят за причинение вреда жизни царицы. Так я скажу тебе всю правду, глупая, слепая девчонка! Да, девчонка. Потому что ты всего лишь девчонка, даже если весь мир будет валяться у твоих ног! А почему? Чем ты это заслужила? Просто так, красивым личиком! Я дала себе слово – разглядеть тебя вблизи, понять, за что тебя боготворят, и должна признаться: на меня не произвело особого впечатления то, что я увидела. Поэтому я решила уничтожить тебя.

Я не могла найти слов.

– Только поэтому? – спросила я.

– Нет! Не только! Тебе мало, что тебя обожают за твою хваленую красоту! Тебе все мало, ты жадина! Ты хочешь все отнять у людей! Зачем тебе понадобилась победа в соревнованиях? У тебя и так все есть! Зачем ты отняла победу у моей дочери?

Так вот оно что! Эврибия была матерью той девушки, которую я обогнала на предсвадебных соревнованиях по бегу.

– Она никогда не будет царицей. И никогда не придут к ней свататься сорок женихов с большими сундуками золота. У нее нет родственников среди богов. Все, что у нее есть, – ее быстрые ноги. И воспоминаний об этой победе ей хватило бы, чтобы скрасить всю ее жизнь. Почему ты отняла у нее даже это? Ты ограбила ее.

– Я не грабила ее. Просто я прибежала первой. Я бегаю быстрее.

– Нет, это обман! Это были нечестные соревнования!

– Почему нечестные?

– Потому что ты дочь Зевса. Конечно, он помог тебе. Ты не можешь равняться со смертными.

– Нет, могу. Даже если это правда, что я дочь Зевса, то дети богов такие же смертные, как все люди. Разве ты не знаешь этого?

– Дети богов – не такие, как все люди. Они сильнее, выносливее, красивее.

– Постарайся понять меня, – убеждала я. – Представь, что все вокруг только и говорят о твоем лице. Неужели тебе не захочется, чтобы в тебе признали другие достоинства, которых ты добилась своим трудом? Я знала, что хорошо бегаю, потому и объявила соревнования по бегу. Если бы твоя дочь оказалась лучшей бегуньей, чем я, то победила бы она.

– Нет, это было нечестно, – твердила Эврибия.

– Каким ядом ты смазывала браслет?

Остальные служанки стояли потрясенные и не произнесли ни слова.

– Этого я тебе не скажу. Он не раз сослужил добрую службу моим предкам и еще послужит. И сейчас ты смогла разоблачить меня только потому, что ты не как все смертные… У тебя нечеловеческие способности.

На самом деле разоблачил ее Геланор, со своими человеческими способностями и человеческим умом. Я порадовалась, как Менелай, тому, что он помогает нам, а не нашим врагам.

Я вызвала охрану и приказала:

– Уведите ее. Уведите.

Отец и Менелай, конечно, будут настаивать на том, чтобы казнить ее. Я не хотела ее смерти. С меня будет довольно, если меня оградят от нее или ее сообщников.

Так я открыла, к своей превеликой радости, каким даром наградили меня змеи: предвидением, ведь интуиция – свойственная им самим форма знания.

XIX

Приехала Клитемнестра – она навещала нас все чаще и чаще, и мы сидели под деревом Гермионы. Впрочем, выражение «под деревом» тут не вполне подходит. За пять лет дерево переросло меня, но нижние ветви находились еще слишком низко, чтобы можно было сидеть под ними. Так что мы расположились на мягкой траве как можно ближе к дереву, разложили провизию, разговаривали и смотрели, как играют с мячом на лужайке наши девочки. Ифигении было восемь, а Гермионе пять лет.

– Гермиона быстроногая, как ты, – сказала Клитемнестра. – Смотри, она сейчас перегонит Ифигению.

Обе девочки бежали изо всех сил, утопая в высокой траве. Я вздрогнула, вспомнив, как пострадала из-за своих быстрых ног.

– Мое время прошло, – вздохнула я.

Мне было очень жаль, что женщинам запрещено участвовать в соревнованиях после замужества.

Клитемнестра отказалась от протянутого мной бокала вина.

– Ты беременна? – догадалась я.

Она кивнула головой:

– Да. Агамемнон счастлив, он хочет сына и уже придумал ему имя – Орест, «покоритель горных вершин». Один Зевс знает, почему он выбрал такое имя.

– Наверное, он надеется, что имя определит судьбу ребенка. И Оресту покорятся самые высокие вершины.

Клитемнестра рассмеялась:

– Он хочет, чтобы его сын стал воином. Мне кажется, Агамемнон мечтает о войне. Без нее он скучает. Управлять страной в мирное время его не увлекает.

Большинство правителей мечтают о мире для своих народов, так я думала. Я была счастлива, что те пять лет, которые Менелай управлял Спартой, протекли в мире и спокойствии.

– Он очень тяжело переносит воздержание, понимаешь? – шепнула Клитемнестра.

Я понимала, что она имеет в виду, и снова меня укололо чувство то ли горечи, то ли зависти. Она имела в виду, как хорошо им с Агамемноном в спальне… Но лучше не думать об этом.

За все эти годы я ни разу не призналась Клитемнестре в своей холодности – мне казалось, это будет равносильно измене Менелаю. Что бывает между супругами по ночам – и чего не бывает, – касается только их двоих. Но притворяться было все труднее и труднее, особенно по мере того, как я превращалась в зрелую женщину: я должна была становиться более страстной и искушенной. До сих пор я справлялась с задачей, но притворство было мне ненавистно.

– Еще бы! – Я понимающе кивнула.

– Я боюсь, что он возьмет себе любовницу из служанок…

– Даже если так, он сразу ее бросит, как только ты разрешишься от бремени, – успокаивала я, на самом деле стараясь как можно скорее сменить тему разговора.

– А ты никогда не боялась, что Менелай возьмет любовницу?

– Я?

У меня кровь прилила к щекам.

– О, прости! – рассмеялась она. – Я и забыла, что ты у нас скромница. Ты никогда не говоришь на эти темы…

Клитемнестра помолчала и добавила:

– И все же, тебе двадцать один год, из них ты шесть лет прожила замужем. О чем же нам, замужним женщинам, говорить?

О чем угодно, только не об этом! – взмолилась я мысленно. Только не об этом!

– Как о чем? О детях… Ифигения очень умная девочка. А стихи, которые она сочиняет, когда играет на лире, – просто чудо. Мне кажется, ее вдохновляет Аполлон.

– Да, она с поэзией в ладах, – кивнула Клитемнестра. – Я очень рада: такой талант – большая редкость. Ты права, дар Аполлона.

Задыхаясь от быстрого бега, обе девочки подбежали к нам и бросились на одеяло.

– Всегда она прибегает первая! – сказала Ифигения, показав на Гермиону.

– Да, как ее мама, – ответила Клитемнестра. – Зато ты можешь делать то, чего не умеет она. Например, сочинять стихи и играть на лире.

Ифигения светло улыбнулась и отбросила прядку волос со лба. Она была славной девчушкой, с черными кудрями, как у отца, и светлой кожей, как у матери.

– Да. И мне это нравится больше всего на свете!

Гермиона потирала свои ободранные коленки. Она почти все время носилась по саду и к лире даже близко не подходила. Дядьям, моим братьям, очень нравилось учить ее скакать верхом и стрелять. Моя любимая кукла, которую вручила ей матушка, валялась без внимания.

Менелай обожал дочь, но считал, что со временем у нее должен появиться брат.

– Голубка моя!

Я наклонилась и взъерошила ее золотые, как у меня, кудри. Мы любили перепутать пряди волос и потом угадывать – где чья. Угадать, конечно, никогда не удавалось, но игра позволяла нам с новой силой ощутить, как мы близки.

Я посмотрела на Клитемнестру и заметила тень… Что-то гнетущее и подавляющее. Непрошеный дар священных змей открывал мне тайные побуждения человека. Я слышала отголоски его внутреннего голоса, эхо глубоко спрятанных помыслов.

Если б могла, я вернула бы этот дар обратно. Я не хотела его! Умоляю, змеи, заберите! С тех пор как змеи коснулись моих ушей и глаз, я слышала и видела много такого, о чем предпочла бы не знать, погружалась в тайны, о которых лучше не ведать.

Жрец сказал, что даров будет три. А пока проявил себя только один. Но я утешалась тем, что, может, одним все и ограничится.

– Клитемнестра, сестра! – еле слышно выдохнула я. – У тебя все в порядке?

– Конечно! Почему ты спрашиваешь? – удивилась она.

Значит, пока не сбылось. И надо молить Зевса, чтобы не сбылось. Но ее окружало плотное черное облако, я отчетливо видела.

Стояла зима. В море никто не рисковал выходить, корабли лежали на берегу, набитые камнями, чтобы их не унесло в море. Передвигаться можно было только по суше, но путешествовать по обледенелым скользким дорогам – невеликое удовольствие, и путешественников встречалось немного. Среди этих немногих оказались и мы с Менелаем: Агамемнон просил нас приехать в Микены. Зачем – мы не знали, письмо было туманным.

Земля оголилась, деревья стояли без листьев. Гермиона подергала меня за плащ.

– Мне холодно, – пожаловалась она.

Я сняла со своих плеч меховую накидку и закутала ее.

– Скоро приедем, – успокаивала я.

Она улыбнулась в ответ. Уже восемь лет, а для меня она все та же малышка.

– А зачем дядя Агамемнон зовет нас? – спросила она.

– Не знаю. Может, хочет сделать подарок.

– Я не хочу подарков от дяди Агамемнона. Он злой. А повидать Ифигению с Электрой хочу.

Надежды Агамемнона не оправдались, Клитемнестра снова родила девочку. Ее назвали Электрой – «янтарь», ибо глаза у нее были янтарного цвета. Ифигении было уже одиннадцать лет, но она по-прежнему с удовольствием играла с Гермионой, которая была младше. Я очень удивилась, когда узнала, что Агамемнон хочет выдать ее замуж. И за кого?

Показались каменные львы, охранявшие въезд в Микены. В лучах закатного зимнего солнца они отливали золотом. Меня охватывало чувство восхищения перед их красотой, но возникло непонятное чувство тревоги перед будущим. Я не любила Микены, хотя здесь были прекрасные виды на горы и на море. Дворец подавлял меня, подавляли высокие стены с крепостными валами, сложенные из огромных камней. В тяжелом и влажном воздухе я задыхалась.

Миновав львов, мы стали подниматься по крутой дороге к главному входу во дворец, который стоял на вершине горы.

Еще на дороге нас окружили многочисленные слуги, некоторые побежали вперед, чтобы предупредить Агамемнона. Он вышел навстречу нам. Он стоял на вершине горы, солнце светило ему в спину, очерчивая контуры могучей фигуры.

– Добро пожаловать! – воскликнул он и шагнул вперед, чтобы обнять Менелая. – Здравствуй, дорогой брат! Здравствуй!

– Здравствуй, брат! – вторил ему Менелай.

Плечом к плечу они стали подниматься по большой лестнице, которая вела к парадному входу.

Мы собрались в мегароне, расположенном в самом центре дворца. В камине горели кедровые поленья, щедро давая тепло, и уютный запах хвои струился в воздухе, отчего суровые лица гостей казались мягче.

Агамемнон до сих пор не открыл, по какой причине позвал нас. Но по рангу гостей – сплошь цари или правители соседних городов – я понимала, что причина была политической. Агамемнон нервничал, но пытался выглядеть веселым и непринужденным. Благодаря дару змей я почти слышала его мысли. Они были злыми и беспорядочными. Он улыбался все шире и шире.

Он все время следил, чтобы в золотых кубках не переводилось вино. Гостей было более тридцати, и кубки у всех были золотые, а вино – отборное, поэтому все должны были убедиться в его богатстве и процветании.

Среди гостей были Паламед из Наплии, Диомед из Аргоса, Полипорт из Тиринфа, Терсит из Коринфа и еще много других, кого я не знала, ибо они никогда не бывали у нас в Спарте. Агамемнон похлопывал их по плечу, посматривал сверху, откидывая голову назад, и порыкивал, как оживший лев, который сторожил город.

Менелай стоял в стороне и глядел растерянно. Он не любил шумных сборищ, обычно предпочитал тишину и уединение. Я держалась поближе к нему. Взяла его за руку, наши пальцы сплелись. Я испытывала острую потребность защитить его.

Женщины не присутствовали – обычно их не допускали на такие собрания. Для нас с Клитемнестрой было сделано исключение: для нее – как для хозяйки Микен, а для меня – как для ее сестры и еще потому, что Менелай неохотно со мной расставался.

– Друзья мои! – провозгласил Агамемнон. – Я рад вас видеть и благодарен вам за то, что вы проделали опасный путь в трудную зимнюю пору. Угощайтесь, пейте, ешьте! Я убил на охоте матерого кабана и хочу разделить с вами его отменное мясо. Оно жарится, скоро будет готово.

Он никогда не забудет похвастаться, подумала я об Агамемноне. Он стоял, слегка покачиваясь, и в своей меховой накидке напоминал дикого зверя.

Клитемнестра подошла к нам, за ней по полу тащился шлейф.

– Мужчины не имеют ни малейшего представления о времени. Кабан будет готов через несколько часов. Я предупреждала, что нужно начать готовить раньше.

Я поцеловала ее в щеку.

– Не переживай, сестра. С нас достаточно, что видим тебя. Мы приехали не для того, чтобы полакомиться кабаном. Хотя пока не знаем для чего. Главное, что у меня появилась возможность повидать тебя, а у Гермионы – своих двоюродных сестер.

Клитемнестра сделала большие глаза:

– Агамемнон хочет заручиться союзниками, на которых можно положиться.

– Для чего? – спросил Менелай. – Кругом все спокойно. Мы ни с кем не воюем.

– Агамемнон не любит жизнь без войны.

– Но не собирается же он затеять войну? И с кем?

Менелай огорчился, услышав неожиданную новость.

– Он впутался в историю с Гесионой, – ответила Клитемнестра и быстро прибавила: – На мой взгляд, это глупо. Что бы ни заявлял троянский царь, Гесиона счастливо живет в Саламине с Теламоном. С тех пор как ее увезли из Трои, прошло почти сорок лет.

– Троя… – пробормотал Менелай. – Лучше с Троей не связываться. Кроме того, эта история случилась во времена наших отцов. Пусть меня назовут трусом, но я считаю, что прошлые дела не стоит ворошить. Прошлое должно принадлежать прошлому.

Клитемнестра приподняла брови:

– Как решительно ты судишь! Но разумно.

Агамемнон прохаживался вперед-назад по мегарону, его лицо с резкими чертами попадало в отблески пламени то одного, то другого факела, укрепленного на стене. И в свете одного он казался красивым, а другого – сатиром: возможно, из-за бороды и глубоко посаженных глаз.

– Вепря сейчас принесут, обещаю, – объявил Агамемнон и поднял руки. – А пока мы ожидаем его, давайте обсудим тот урон, который наносят нам оскорбившие троянцев. Гесиону, сестру царя Приама, бывшую некогда троянской царевной, много лет назад подарили Теламону из Саламина. Но троянцы никогда не отказывались от планов вернуть ее! Они даже грозились высадить армию, чтобы отбить ее. Они говорят, будто Геракл захватил ее силой, а Теламон силой же удерживал. А я говорю – глупости! Она сама отказалась вернуться в Трою!

Терсит перекрыл шум голосов громким вопросом:

– А что, ее кто-нибудь спрашивал?

– Я думаю, ее муж Теламон. Или Тевкр, лучший из лучников, – заявил Агамемнон и стукнул бокалом об стол.

– А смела ли она сказать им правду? – настаивал Терсит.

– Конечно, после сорока-то лет… – начал было Менелай.

Вдруг раздался голос:

– Женщина не всегда может признаться, чего она хочет.

К моему изумлению, голос принадлежал мне. Я не собиралась говорить – и тем не менее слова вырвались у меня.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Агамемнон.

Его взгляд, как и взгляды всех собравшихся, был прикован ко мне.

– Я имею в виду, что замужняя женщина, которая заботится о своей семье, о муже и ребенке, не всегда способна выразить те чувства, которые могут противоречить интересам семьи. – Я перевела дыхание и продолжила: – Любовь к новой семье не отменяет любви к прежней.

Мне повезло: обе мои семьи – и та, в которой я выросла, и та, которую я создала, – были рядом со мной. Но так бывает далеко не всегда.

– Она забыла Трою! – прогремел Агамемнон. – Она доказала это своими поступками.

– Если одна любовь вступает в противоречие с другой, это может быть причиной страдания – и молчания, – ответила я.

Агамемнон нахмурился. Я уже была не рада, что привлекла к себе внимание, но как могла я молчать? Его заблуждение может привести к кровопролитию, ведь он собрал своих гостей в надежде, что они послужат ему своими мечами.

– Если троянцы не откажутся от своих обвинений, мы ответим им военными кораблями и мечами! – воскликнул Агамемнон и огляделся вокруг: кто присоединится к нему.

Раздалось несколько довольно вялых криков.

– Троянцы зазнались, – сказал Терсит. – Окопались около Геллеспонта, не дают нам торговать на всей территории, не пускают к Черному морю. По мне, так лучше б они исчезли.

– Троянцы не собираются исчезать. Они так и будут торчать, как колючка у нас в боку, пока мы сами не смахнем их, – заявил Агамемнон.

– У троянцев много союзников среди соседей, – заметил Диомед. – Они могут прийти им на помощь.

– Хватит! – вмешался Менелай. – Вы рассуждаете так, будто война объявлена. А для войны с Троей у нас нет ни причины, ни предлога. И, честно говоря, дешевле платить торговые пошлины, которые они назначают, чем снарядить армию. Таковы законы торговли: обмен, налоги. Своим расположением у Геллеспонта троянцы обязаны богам, так же как мы своим на Эгейском море. Мы должны уважать волю богов.

В зале поднялся глухой ропот, хотя Менелай говорил спокойно и рассудительно. Собравшимся не нужны были разумные возражения – по крайней мере, не этим зимним вечером, в полумраке, разрываемом всполохами факелов.

– Значит, ты хочешь посиживать в своем огромном дворце в Спарте, греть бока у очага, не совершив ни одного подвига, и умереть стариком, о котором на похоронном пире и спеть-то будет нечего? – воскликнул Диомед.

Я почувствовала, как Менелай напрягся. Он не сразу нашелся что ответить.

– Мне кажется… – подыскивал он слова. – Я думаю, лишь от воли богов зависит, будут на наших похоронах петь о подвигах или нет. Каждый должен испить ту чашу, которую послали ему боги. И мирная жизнь – тоже подарок богов.

– А я могу налить в свою чашу чего пожелаю! – крикнул Диомед и высоко поднял золотой кубок.

– Но эту чашу ты получил от других, – опять раздался мой голос: меня вывела из терпения его самонадеянность. – Возможно, ты не так свободен в своих действиях, как воображаешь.

Диомед уставился на меня, потом перевел взгляд на Менелая, как бы говоря: «Уйми свою жену».

– Оставьте в покое дряхлого Приама, – послышался голос с другого конца зала.

Быть может, общее настроение еще изменится: вдруг гости прислушаются к разумным доводам Менелая?

– Приам! Он старый осел. Выживший из ума восточный владыка. Но у него сыновей штук пятьдесят – все живут вместе с ним во дворце, – опять заговорил Агамемнон.

– И что, разве это причина для того, чтобы нападать на него? – спросил Менелай. – Пусть себе живет вместе со своими сыновьями.

Менелай сделал здравое замечание, но в его голосе я услышала горечь: у Приама пятьдесят сыновей, а у него ни одного. Ни одного! Каждый мужчина хочет сына, и Менелай не был исключением.

– По-моему, это никуда не годится, – пробормотал Агамемнон, у которого тоже не было ни одного сына.

– Я слышал, у него нашелся еще один сын, уже взрослый! – воскликнул Паламед.

– Рожденный от рабыни! – рассмеялся Полипорт. – Этих «отпрысков» полно в царских покоях.

– Это законный сын, – возразил Паламед. – Его еще младенцем унесли в горы из-за дурного предзнаменования, а сейчас он объявился и хочет получить свою долю наследства. Говорят, он красив и лицом, и телом, а силой не уступит другим сыновьям. Его зовут Парис, что значит «мешок», ибо его новорожденным унесли в горы в мешке и бросили умирать.

– Как трогательно! – Терсит фыркнул. – Какая увлекательная история!

– Этот старый Приам сидит, смотрит в окошко и думает, что ему ничто не угрожает! – Агамемнон шипел от злости. – И вообще, кому какое дело – сорок девять у него сыновей или пятьдесят, красавцы они или нет?

– Вот именно, Агамемнон, какое тебе дело до Приама и его сыновей? Ты кипятишься и говоришь чушь!

Ни один человек на свете не смел сказать Агамемнону, что он говорит чушь, кроме Клитемнестры, и то не прилюдно. Агамемнон обшарил взглядом комнату, пытаясь найти того, кто говорил.

– Мне есть дело, ибо Приам – брат Гесионы. Он твердит на весь мир, будто греки ее увезли. Он ненавидит нас, греков!

Агамемнон выпятил подбородок, как делал, когда сердился, и стал похож на разъяренного быка.

– Это все твои выдумки! – возразил Менелай. – Я слышал, что Приам – мудрый и миролюбивый правитель и ни к кому не питает ненависти.

– А если он такой мудрый, то пусть боится нас! – воскликнул Агамемнон.

Из тени выступили два человека: один постарше с красивым, но злобным лицом, другой помладше с огромной шапкой волос. Где-то я их уже видела, но где?

Старший нес в руках защитную одежду и доспехи, младший – оружие: мечи, стрелы, пики. На голове у него красовался необычный шлем, украшенный клыками вепря.

– Линк, покажи всем, что ты принес!

Человек послушно разложил нагрудники, латы, шлемы, металлическую пластину, которая закрывала воина от плеча до бедра. Правда, чтобы поднять и держать ее, требовалась нечеловеческая сила.

– Это воинское снаряжение, – сказал он с гордостью.

– У меня целая кладовая заполнена этим добром, – сказал Агамемнон. – А теперь ты, Церкион, покажи, что есть у тебя.

Юноша охотно выполнил приказ. Он встал на колени и разложил оружие.

– Я готов к любым событиям, меня никто не застанет врасплох, – заявил Агамемнон.

– По-моему, ты сам не прочь застать кого-нибудь врасплох, – ответил Диомед. – Ты собрал в подвалах столько оружия, оно ржавеет и просит крови.

– Пусть лучше ржавеет, зато я спокоен, – ответил Агамемнон.

Церкион прохаживался среди разложенных мечей и кинжалов.

– Длинный меч неудобен в деле. Чем короче, тем лучше. Надежнее. Короткий меч не переломится пополам, оставив тебя безоружным. Он наносит глубокие раны, а не уколы. Конечно, для боя на близком расстоянии лучше всего пригоден кинжал. Но у него есть один недостаток – противника нужно подпустить близко! – сказал Церкион, помахал одним из кинжалов и рассмеялся.

– Идеальным было бы оружие, которое уничтожает противника на большом расстоянии. Если вы посмотрите на мечи, то увидите, что каждое усовершенствование имеет одну цель – поразить противника, не приближаясь к нему.

Это говорил невесть откуда появившийся Геланор. Он закончил свою речь, обращаясь к юноше:

– Вам нужен длинный меч, который при этом ранит смертельно, как короткий. Да, это мечта любого воина.

Как он тут оказался? Или Агамемнон забрал его у Менелая и взял к себе на службу?

Мне стало страшно при мысли, что мы останемся в Спарте без Геланора. Нужно добиться его возвращения. Как Агамемнону удалось его переманить?

– Красивый у тебя шлем, – заметил Геланор, указывая на голову Церкиона. – С клыками вепря. Очень красиво. Но у нас есть кое-что получше.

Церкион смутился и сдернул шлем.

– Тебе нужен более жесткий шлем – он лучше защищает голову, – пояснил Геланор.

Он подошел туда, где были разложены стрелы с луками.

– Стрела должна лететь как можно дальше.

– Лук со стрелами – оружие труса! – крикнул Диомед из Аргоса.

– Вот как? Нет, друзья мои, лук со стрелами – еще один шаг на длинном и незаконченном пути развития оружия. Стрела поражает самую дальнюю цель. И должна лететь как можно дальше. Если вы не усовершенствуете свои стрелы, это сделают другие раньше вас.

– И на каком расстоянии сегодня стрела может поразить цель? – спросил кто-то.

– Эти стрелы, которые я вижу, – на расстоянии семидесяти шагов, не больше. А мои стрелы полетят на триста шагов.

– Невозможно! – вмешался Агамемнон. – Я высоко ценю таланты Геланора, но это невозможно.

– Причина в луке, – ответил Геланор. – Как далеко полетит стрела, зависит от натяжения тетивы. Если тетива будет натягиваться до уха или еще больше, вы удивитесь, как далеко полетят ваши стрелы.

– Но у нас нет таких луков! – ответил Линк.

– Пока нет. Так давайте сделаем. Это не так трудно.

– Значит, на самом деле твои стрелы пока не летают так далеко, как ты говорил?

– Нет, но я уверен, что это возможно. Нужно сделать тетиву из сухожилия, отрегулировать упругость и…

– Ха! – Линк схватил с пола лук. – А для меня и этот хо-рош!

Но Церкион отвел Геланора в сторону, чтобы порасспросить.

– Мне годится любой способ, лишь бы убить больше троянцев! – провозгласил Агамемнон. – Главное – добраться до них.

Когда мужчины вдоволь насмотрелись на оружие, его приказали унести и позвали барда. Я подошла к Геланору и прошептала:

– Неужели ты покинул нас?

В его глазах мелькнула улыбка, и он ответил:

– Никогда, моя девочка, я тебя не покину. Я всегда готов защитить тебя от врагов.

Поскольку никакие враги не беспокоили меня после истории с попыткой отравления, то я видела его очень редко.

– Не смей оставаться в Микенах, ты должен вернуться в Спарту с нами! – вдруг приказала я.

Теперь улыбка коснулась его губ.

– Я повинуюсь, моя царица.

Он рассмеялся.

– Агамемнон платит не очень щедро. К тому же он не собирается воплощать ни одну из моих идей. Они требуют денег, а этот человек скуповат.

Бард с лирой в руках стоял в зале, дожидаясь, пока гости затихнут. Его глаза были закрыты. На улице поднялся сильный ветер, он порывами набрасывался на стены дворца. В очаг подбросили еще дров, но все равно холод пробирался в зал сквозь щели между камнями.

– Спой про поход аргонавтов, про Ясона и золотое руно, – попросил кто-то.

– Мы слышали сто раз про аргонавтов, – возразил Церкион. – Нет, давай про Геракла и гидру!

– Надоело! – пронеслось среди гостей.

– Лучше про Персея! Он основал Микены, про него и петь.

– Да, про Персея и Медузу!

– Нет! – возразил Агамемнон. – Пусть споет про Приама и про то, как он требует вернуть ему Гесиону!

Бард грустно посмотрел на Агамемнона:

– Я не знаю такой песни, господин.

– Так сочини! Или муза прогневалась на тебя?

– Господин, у этой истории нет конца. По законам эпической поэзии она не годится для песни.

– Так давайте придумаем конец, всемогущие боги! – взревел Агамемнон. – И ты споешь нам по этим своим законам!

Огонь почти совсем погас, но никто не подбросил дров, чтобы поддержать его. Ветер бушевал за стенами, гостям хотелось одного – поскорее добраться до своих постелей, укрыться теплыми шкурами, закутаться в мягкий мех и уснуть.

Нам с Менелаем выделили лучшие из комнат для гостей – те самые, в которых мы провели первую брачную ночь. Оказаться здесь снова, после всего, что было пережито за эти годы… Но, по правде говоря, это не очень тревожило меня. Я так хотела спать, что у меня глаза слипались.

Менелай застонал – он всегда так делал, чтобы показать, как устал. Он снял меховой плащ с плеч, но на них давила тяжесть куда бóльшая.

Он стоял ссутулившись. Я никогда не замечала за ним этого раньше – больше он не держался прямо, как молодой ретивый воин Церкион. Менелай постарел, его подточило время, не война.

Его сутулость была дорога мне. Не его сила, а его слабость вызывала у меня нежность. Я стояла рядом с ним и чувствовала жалость.

Бедный Менелай! Я должна о нем заботиться.

Мы обнялись, легли рядом. Мой друг, мой муж, я ощущала его тепло. А дальше все было как всегда. Афродита опять посмеялась надо мной. Так я и не заслужила ее милости. Зато другие боги отметили нас своей милостью, и их дары были с нами: привязанность, уважение, преданность. И в крепких объятиях Менелая я с тоской думала, что должна быть за эти дары благодарна, мне выпало не так уж мало. И разве Менелай не был моим союзником с первых дней? Мы начали жизнь вместе, вместе мы ее и закончим.

XX

Как только на горизонте показалась Спарта, раскинувшаяся на берегу Еврота, настроение у меня улучшилось. Мой родной город был светлым, открытым, живым – полная противоположность Микенам.

Гермиона тоже вернулась домой с радостью. Здесь она могла свободно бегать по открытым галереям. Конечно, в играх ей не хватало двоюродных сестер, хотя она могла играть с детьми служанок и придворных. Правда, Гермиона призналась мне, что на этот раз ее сестричка Ифигения интересовалась играми меньше прежнего, у нее появилось много расчесок из слоновой кости, зеркал из бронзы, ароматных масел, и она подолгу возилась с ними.

– Это понятно, ведь она приближается к тому возрасту, когда девушки выходят замуж, – ответила я. – Думаю, она мысленно готовится к этому событию.

– А Электра еще маленькая, с ней неинтересно. От нее одни неприятности. И все время задает вопросы, – пожаловалась Гермиона.

– Совсем как ты, когда была маленькая, – рассмеялась я.

Гермиона затрясла кудрявой головой:

– Нет, нет! Я была не такая!

– В этом нет ничего плохого, – успокоила ее я. – Наоборот. Лучше задавать много вопросов, чем мало.

Вопросы… Мне самой хотелось задать так много вопросов – только кому? Почему Агамемнон так стремится к войне? Просто от скуки? Ведь мужчины начинают войны от скуки? Или из зависти к Приаму, у которого пятьдесят сыновей? Хочу ли я, чтобы Менелай отправился на войну? Стала бы моя жизнь после его ухода интереснее или наоборот?

Зима костлявыми руками цеплялась за землю, и та лежала беспомощная, безжизненная. Мы мерзли в меховых плащах, ни днем ни ночью не гасили огня в жаровнях, и я допустила в голову не очень почтительную мысль: может, Деметре не стоит доходить до таких крайностей, оплакивая Персефону. Едва подумав так, я стала в ту же минуту вымаливать прощение: а вдруг Деметра захочет, чтобы я на собственном опыте поняла, сколь глубокой может быть скорбь матери, потерявшей ребенка? Я испугалась наказания богини.

Геланор просился, чтобы его отпустили на время в Гитион. Он говорил, что, пока в Спарте мало работы, он займется ловлей морских раковин, из которых делают пурпурную краску, и весной, когда прибудут купцы, его семья сможет предложить им ценный товар. Он говорил, что в плохую погоду раковины искать легче, главное – потом отогреться у костра.

– Даже финикийцы не выходят в море в такую погоду, – говорил он. – Но как только перестанет штормить, они первые тут как тут.

Я не хотела его отпускать. Мне было интересно разговаривать с ним. Женщины во дворце толковали только о пряже, мужьях, смертях и детях, а мужчины – об охоте, торговле и войне. Геланор, даже если он говорил о том же, делал это иначе: словно стоял на высокой скале и смотрел сверху, и с этой точки зрения описывал дела людей, будто сам не был причастен к ним или озабочен результатом. Меня осенила мысль, как нам обоим рассеять скуку.

– Я поеду с тобой! – предложила я.

Он удивился.

– Ты хочешь лазать среди камней и искать раковины?

– Нет, я хочу увидеть Гитион, постоять на морском берегу, вновь услышать шум прибоя.

– Ты царица сухопутной страны. Ничего не поделаешь, если Менелай не отвезет тебя к морю. Кстати, ведь его дед живет на Крите? Почему ты не поедешь туда с ним?

– Его дед тяжело болен, Менелай старается не беспокоить его.

Насколько я знала, Менелай не любил моря и избегал морских путешествий.

Во время разговора сильный порыв ветра сорвал покрывало с моей головы. Геланор рассмеялся и сказал:

– Хорошо, я возьму тебя позже, когда перестанут дуть ветры. Сейчас на берегу моря тебя окатит с ног до головы, и ты простынешь. Менелай велит меня казнить за то, что не уберег здоровья Елены. Посейдон любит это время года, когда может яриться вдоволь, вздымать водяные горы до небес. Осторожные люди сейчас стараются не подходить к нему близко.

– Тогда почему ты едешь?

– А кто тебе сказал, что я осторожный человек? Да и вынужденное безделье заставляет меня забыть об осторожности.

Менелай легко согласился на мой отъезд: он доверял Геланору. Можно было бы сказать, что он доверял Геланору, как брату, зато мне показалось, что Агамемнону Менелай не доверяет, совсем не доверяет. Он только поставил одно условие: я поеду, когда закончится сезон зимних штормовых ветров, Гермиону брать не буду, а двух телохранителей возьму.

По правде говоря, в те дни Менелай легко соглашался почти со всем, он был настроен благодушно. Возможно, он наконец-то почувствовал, что быть царем – его призвание.

– Привези мне парочку моллюсков, когда вернешься, – попросил он. – Я слышал, они бесцветные, а пурпурную жидкость выделяют, когда расколешь скорлупку.

– Обязательно привезу, – пообещала я.

При мысли о путешествии моя кровь начинала пульсировать в ритме морского прибоя.

Есть черта, у которой зима сходится с весной в рукопашной схватке, и они поочередно берут верх. Один день холодно, другой – тепло. Благоразумные деревья не спешат поверить этому теплу, а самые нетерпеливые выпускают почки навстречу первому лучу солнца. Вот в такую-то пору мы с Геланором отправились в Гитион, в сопровождении телохранителей. Переход предстоял долгий: целый день пути. Но меня это только радовало. Я надела прочные башмаки и теплый плащ, не забыла накинуть на лицо покрывало. К постоянному вниманию встречных людей я привыкла, но в дороге оно могло стать препятствием, которого я хотела избежать.

– Вот это зрелище! – воскликнул Геланор, когда я присоединилась к нему у городских ворот.

– Что-нибудь не так?

Я оглядела башмаки и плащ.

Он улыбнулся:

– Я привык тебя видеть в царском убранстве, а в одежде странницы вижу в первый раз. Итак, в путь!

Судя по всему, он сомневался в моей выносливости, хотя не подавал виду. Когда же мы миновали алтарь Артемиды Ортии – места, где мальчиков бичевали до крови перед посвящением в мужчины, он остановился и вынул кожаную флягу с водой.

– Ну и ну! Ты идешь как ни в чем не бывало, а я немного запыхался.

– Я была неплохой бегуньей, – пояснила я.

Только как давно это было!

– А! Тогда мне с тобой не тягаться, – улыбнулся Геланор и протянул мне флягу.

Сначала мы шли по берегу Еврота. Река, полноводная благодаря тающим снегам и весенним дождям, стремилась, как и мы, к морю. Нам встречались и деревушки, и отдельные крестьянские домики. На полях, засеянных озимыми, зеленели побеги ячменя, достававшие уже до колен. На нас никто не обращал внимания, что радовало меня и не меньше – Геланора.

– Давно хотел спросить, но если тебе неприятно – не отвечай. Как ты себя чувствуешь под постоянными взглядами?

– Ужасно! Невозможно описать словами.

– А каково, по-твоему, человеку, у которого противоположная проблема: он хочет привлечь к себе внимание, но его никто не замечает?

– Откуда же мне знать?

– Я думаю, все беды в мире происходят от этих людей-невидимок. Они готовы на все, лишь бы их заметили. Они бахвалятся, грозятся, клевещут, убивают.

– Это очень резкое суждение. Часто и вполне заметные люди делают то же самое: они хотят еще большей славы. Они ненасытны. – Говоря это, я думала об Агамемноне: хоть он и был царем, но явно не довольствовался тихой жизнью в Микенах. – А простые люди очень часто бывают счастливы.

Геланор усмехнулся:

– Если человеку покажется, что его недооценивают, тут и жди беды…

День клонился к вечеру. Перед нами выросла гряда высоких холмов, которые преграждали путь, как стена.

– За ними – город Гитион и море, – сказал Геланор. – Но нам совсем не обязательно карабкаться вверх. Тут есть проход.

Мы прошли через туннель, и перед нами, сияя, раскинулось море. Огромное, без конца и края, с далеким горизонтом. Это было воистину царство: царство Посейдона.

На закате мы вышли к полоске земли, влажной, несмотря на ясный день.

– Завтра на рассвете вернемся сюда. На заре моллюски ловятся лучше всего.

Я втянула всей грудью удивительный запах моря, имеющий какой-то металлический привкус – то ли водорослей, то ли скользкого мха на камнях.

Ночь мы провели в доме, где жила семья Геланора. Его родные из деликатности старались не разглядывать меня, это были простые и доверчивые люди. Я поняла, как сильно отличался от них Геланор и почему он больше не живет дома.

Темно, холодно, сыро. Геланор настоял, чтобы мы пошли на берег как можно раньше, перед восходом солнца. Он готовился войти в воду и заняться ловлей моллюсков, а я стояла на берегу и смотрела.

– Ты говорила, что хочешь постоять на берегу, послушать шум прибоя.

– Ты надолго уходишь?

Он пожал плечами:

– Не знаю. Зависит от того, как будет ловиться.

Моей задачей было стеречь мешок, куда он будет складывать пойманных моллюсков. Сначала я не отходила от мешка, но потом пристроила его в надежное место, так чтобы Геланор его заметил, и побрела прочь от скользких камней вдоль берега. Мне надоело сидеть неподвижно, глядя на пустой горизонт, хотя восход был великолепен. Я промокла от морских брызг и дрожала от холода.

Я решила прогуляться по берегу в надежде, что согреюсь. Охранникам я приказала остаться на месте, ждать Геланора. Я старалась идти как можно быстрее. На берегу в столь ранний час не было видно ни одного живого существа: рыбаки выходили позже. Я смотрела, как волны разбиваются о прибрежные камни и ощупывают песок, словно пальцы, испачканные белой пеной.

Не очень далеко от берега я разглядела островок. Он порос деревьями, которые склонялись под ветром и будто звали меня.

Я все шла и шла, взошедшее солнце светило мне в спину. Наконец-то я согрелась. Впереди слева показался утес, а в нем – пещера. Не знаю почему, я направилась туда. Подойдя, я почувствовала, что из ее глубины веет теплым воздухом.

Не может быть, подумала я. Обычно воздух в пещере холоднее, чем снаружи. Но сомнений не было: я шагнула на порог, в пещере было тепло, как летом.

Тепло нарастало. Нежный ветерок ласкал мое лицо. Запахло розами. Дикими розами, которыми я так любовалась в полях и лугах; своим запахом они радуют всякого путника, но не признают садовников и отказываются расти в садах.

Розы не могут расти в пещерах! Они любят солнце, им необходимо солнце!

Сердце стучало как молот. Задохнувшись, я прижала руки к горлу. Воздух вокруг был напоен ароматом розовых лепестков, словно я оказалась в сердцевине цветка. Я упала на колени, поняв: это знак божественного присутствия.

Я опустила голову и закрыла глаза – скорее из благоговения, чем от страха. Что мне предстояло?

– Дитя мое! – прошептал нежный голос. – Выслушай меня. Это я позвала тебя. Я долго ждала. Сначала твой отец оскорбил меня, не принес мне даров. Потом ты сама позабыла обо мне накануне свадьбы. Как ты могла? В замужестве без меня не обойтись. Ты думаешь, Гера важнее? Забудь про нее! Она ничего не понимает в делах, которые соединяют мужчину и женщину. Поэтому у нее вечные проблемы с собственным мужем! Она умоляла меня одолжить ей пояс, который возбуждает желание.

– Афродита, ты? – выдохнула я.

– Да, моя девочка, это я. Я старалась позабыть тебя, ведь ты и твой отец нанесли мне оскорбление, но не могу. Ты мое подобие. Редко случается, чтобы смертная женщина была подобна красотой богине. Ты равна мне. Мы с тобой не чужие, я должна это признать. Войди же сюда, войди в пещеру.

Я никогда не любила пещер и гротов, они пугали меня. Но я подчинилась и прошла между камнями, которые отмечали настоящий вход в пещеру. Вместо ожидаемой темноты внутри оказалось светло. Стены были увиты розами, мириадами роз – алыми, как кровь, розовыми, как внутренность морской раковины, пунцовыми, как полевые маки. В теплом воздухе кружились розовые лепестки, земля под ногами была ими покрыта, как ковром, в котором мои ноги утопали по щиколотку.

– Прошу, покажись мне! – прошептала я.

Я хотела видеть Афродиту.

– Это опасно для тебя, – ответила она. – Смертный может погибнуть, если увидит лицо бога или богини.

– Так всегда бывает?

Как мне хотелось увидеть ее!

– Трудно сказать заранее. – Голос богини звучал ласково. – Некоторые выживают. Но стоит ли тебе, Елена, рисковать ради этого жизнью? Зевс, твой отец, прогневается на меня, если я стану причиной твоей смерти. Ты – его единственная дочь от смертной женщины. Он обожает тебя, и я не хотела бы навлечь его гнев. Да, мы, боги, тоже боимся гнева Зевса! Так что, моя девочка, тебе придется поверить мне на слово. Но не исключено – наступит день, когда ты сможешь увидеть меня, не опасаясь гибели!

Что она имела в виду? Что я стану богиней, взойду на гору Олимп?

– Не рассчитывай на это. Подняться на Олимп удается очень и очень немногим.

Конечно, она способна читать мои мысли быстрее и точнее, чем я мысли других людей, после того как священные змеи наградили меня этой способностью, но по сути это один и тот же дар.

– Пройди рядом со мной, – продолжала просить я. – Пусть розы шевельнутся.

Она рассмеялась, и смех ее был сладок, как мед, и глубок, как желание. Точнее, он был само желание от первого звука до последнего. Розы заколыхались, лепестки посыпались на землю.

– Пожалуйста, – сказала она.

– Почему ты призвала меня в эту пещеру? – спросила я.

– Дитя мое, по-моему, это ты меня призывала много раз! Ты обращалась ко мне, умоляла, ждала! Но я не отзывалась. Признаюсь: я хотела наказать тебя. Мое отсутствие стало твоей мукой.

– Нет, не мукой, нет…

В конце концов, я ведь научилась жить без Афродиты. Я научилась обходиться без того, чего не испытала. А может ли быть для человека мукой отсутствие того, чего он никогда не имел?

Раздался негромкий, волнующий смех.

– Ах, тебе нечего стыдиться! Многие люди ищут меня, зовут меня – а я пренебрегаю ими. Ошибка с твоей стороны – недооценивать то, чего ты лишена. Человек, который живет в пещере, недооценивает значение солнечного света, ибо не видал его. Я намерена показать тебе то, чего ты была лишена. Уж поверь мне, мое отсутствие в твоей жизни – мука из мук.

– Так надели меня своими дарами! Коснись меня своей рукой. Открой мне глаза!

Я говорила то, что думала, только надеясь, что моя просьба не оскорбит ее: скрывать не было смысла, она читает мысли.

– С удовольствием! С большим удовольствием.

– Что я для этого должна сделать? – продолжала умолять я.

– Стой тихо. Закрой глаза. Протяни руки и коснись ими роз. Когда вернешься на берег, зайди в море и подожди, пока не придет пенная волна. Пусть она окатит тебя с ног до головы. Тогда ты преисполнишься мной.

Я протянула руки, наполнила горсти лепестками роз, смяла их. Волна аромата наполнила воздух.

– Закрой глаза. Сейчас тебе нужны другие органы чувств.

Едва закрыв глаза, я с особой остротой ощутила и теплоту воздуха, и аромат цветов, и прелесть ее голоса.

– Я коснулась тебя, – шепнула она мне прямо в ухо. – Я наделяю тебя моим зрением. Зевс – твой отец, а я – твоя сестра. Я не покину тебя. Я буду с тобой до конца твоих дней.

Почувствовала ли я что-нибудь в тот момент? Вспышку света, тепло? Нет, только слышала ее нежный голос.

– Открой глаза.

Я открыла глаза. Розы стали ярче, чем прежде, они сияли богатством красок, о котором я даже не подозревала раньше. Я подняла взгляд наверх: купол пещеры, темный, неосвещенный, теперь казался не мрачным, а таинственным.

– Теперь ты видишь мир сквозь покрывало Афродиты, – сказала богиня. – Это особое видение.

Мне показалось, что богиня удаляется от меня.

– Нет, не бойся, – успокоила она меня. – Ты моя избранница, не только моя сестра, но и дочь. У меня никогда не было дочери. Тебе известно, что у богов и богинь рождаются дети мужского пола? Ты – редкое исключение среди нас.

– Но я не богиня!

– Почти богиня. А многие будут считать тебя богиней. У тебя есть кое-какие привилегии, доступные только богам.

– Какие же?

– О, когда люди будут погибать…

Она вдруг замолчала и засмеялась. О, этот тревожащий и вместе с тем обезоруживающий смех!

– Но я забыла: вы, смертные, любите неожиданности. Вот почему оракулы говорят загадками. Если сказать слишком много сейчас – потом тебе будет неинтересно. Не хочу портить тебе удовольствия от истории.

И она неожиданно исчезла. Пещера стала темной и сырой. Ни роз, ни теплого воздуха.

Почему боги исчезают так внезапно? Чтобы подразнить нас, наказать, посмеяться над нами? Спотыкаясь, я на ощупь выбиралась из пещеры. Мне хотелось схватить ее за плечо, крикнуть: «Почему ты так обращаешься со мной?» Но какой в этом толк? Богам – богово, человеку – человеческое. Иногда мы можем услышать и понять друг друга, но чаще – нет.

Время остановилось, его не существовало, пока я была в пещере. Но когда я вышла из нее, оказалось, что уже полдень. Солнце стояло высоко в небе, морская поверхность превратилась в зеркало. Я поспешила вернуться на прежнее место.

Геланор стоял на берегу и озирался – искал меня. Я помахала ему, но разговаривать не хотелось. У меня было одно желание: лечь на песок и обдумать все, что со мной случилось.

– Елена! Елена! – закричал Геланор и замахал руками в ответ.

Я подошла к нему. Песок под ногами казался мне мягче, чем раньше, запахи – соль, вода, водоросли – острее.

– Где ты была? – встревоженно спросил Геланор.

– Я замерзла, поэтому оставила мешок в надежном месте и пошла погреться.

– Я предупреждал тебя, что будет холодно!

«Какая разница?» – хотела я сказать ему. Все обыденные вещи потеряли для меня значение.

– Как твой улов? – спросила я, понимая, что он ждет этого вопроса.

– Улов отличный!

Он похлопал по туго набитому мешку. Потом внимательно посмотрел на меня.

– Что случилось?

– Ничего. Все в порядке.

– Ты словно грезишь наяву.

Камни, освещенные солнцем, напоминали драгоценности, щедрые дары богов. Как я раньше не замечала этого?

– Все в порядке, – повторила я.

– Неправда. Ты заболела.

Он взял меня за руку.

Я заметила, что к берегу приближается огромная волна: как вставшая на дыбы лошадь, она неслась в нашу сторону. Я вырвалась и побежала навстречу ей, раскинув руки, как велела Афродита.

– Нет! Стой! – крикнул Геланор и бросился за мной.

Но он опоздал. Огромная волна накрыла меня с головой, поглотила в своей зеленой утробе. Я полностью предалась ей. Вода была теплой, словно дыхание близкого человека, словно простояла целый день на солнце в глиняном кувшине. Когда волна отступила, я осталась стоять, окутанная белой пеной с головы до ног.

– Ты сошла с ума! – сказал Геланор, сжав мое плечо своей сильной рукой. – Вода ледяная, это смертельно опасно.

Неужели он не чувствует, что вода теплая? Или она теплая только для меня?

Не слушая моих возражений, он вытащил меня из воды и завернул в одеяло.

– Что тебе взбрело в голову, не понимаю, – приговаривал он и тряс головой.

Я ничего не ответила. Пена впиталась в кожу. В меня проникла сама Афродита. Но это был наш с ней секрет, тайный заговор.

Далеко на горизонте я заметила остров. Я подумала, что нужно заговорить с Геланором, заговорить о чем-то постороннем.

– Что это за остров? – спросила я.

– Кифера, – коротко ответил он. – При попутном ветре до него плыть два дня.

– Он мне нравится.

– Это остров Афродиты. На него выбросило окутанную пеной морской раковину, из которой она родилась.

XXI

Геланор смастерил из камней бассейн, наполнил его морской водой и сложил в него пойманные раковины: там они должны были дожидаться появления финикийцев, которые заплатят за эту добычу его родителям.

– Уж это доходнее, чем сельское хозяйство, – сказал Геланор. – Пурпурная краска стоит раз в десять, а то и в двадцать дороже золота.

Я выбрала в подарок Менелаю два крупных моллюска, и мы бережно положили их в кувшин с водой.

Обратный путь казался мне легче – возможно, потому, что я чувствовала особую силу в ногах. Телохранители шли за нами на почтительном расстоянии. Я с жадностью вглядывалась в окрестности. Мы поднимались на одну из гор, череда которых окружала Гитион. Сейчас мы перевалим через нее, и море исчезнет из виду. Тянули верхушки к небу дубы и тисы. Позванивали колокольчики на шеях у коз, которые щипали траву на склонах. Пастухи мирно дремали в тени деревьев.

– Давай остановимся, – попросила я Геланора.

У меня возникло необъяснимое, но непреодолимое желание присесть тут, рядом с пасущимися козами. Геланор недоуменно посмотрел на меня.

– Мы же только что вышли. Уже устала?

– Нет, не устала.

– А что тогда?

– Я хочу побыть тут немного.

Я села на траву, прислонилась спиной к стволу старого мирта – священного дерева Афродиты и закрыла глаза. Колокольчики звенели в воздухе, наполняя его музыкой. Сладковато-пряно пах чабрец.

Вдруг представление о времени и пространстве исчезло, как в пещере. Я закрыла глаза – ведь Афродита сказала, что зрение – помеха для других чувств, – и постаралась успокоить сердцебиение. Я отпустила свой ум… воспринимала запахи, слышала звуки, чувствовала землю ступнями. Мне привиделась другая гора, более высокая, чем эта. Она поросла зеленой травой, полевыми цветами, над цветами вились бабочки. Слышался плеск ручьев, сливавшихся в поток, и я ощутила прохладу, почувствовала запах коровьего стада, услышала низкое мычание, столь непохожее на козлиное или овечье блеяние. А потом я увидела спящего пастуха. Он спал, положив голову на траву, и видел сон: на лице его играла улыбка. И я увидела сон, который снился ему: перед ним выстроились в ряд три прекрасные богини. Пастух поднялся и подошел к Афродите. Они о чем-то разговаривали. Слов я не разобрала, но они улыбались и согласно кивали головой. Потом богини исчезли, пастух проснулся, сел, обхватив колени руками, и вздохнул.

– Нужно идти, – сказал Геланор. – Впереди целый день пути.

Да, нужно идти. Я встала. Видения сменяли друг друга в памяти. Три богини – пастух – крутой склон горы – шум горного потока. Какое отношение все это имеет ко мне? Мы спускались уже по другую сторону горы – точнее, даже не горы, а холма, деревья и растения здесь были совсем другими.

Когда мы добрались до Спарты, солнце уже зашло. Подъем в гору к дворцу – последний участок пути – дался тяжело. Войдя в ворота, я увидела перед дворцом лошадей Агамемнона и колесницу. Донесся запах жарившегося быка.

Усталость навалилась на меня. Ноги, все в пыли после дальнего перехода, болели. Я хотела одного – поужинать у себя в комнате и лечь спать. Я повернулась к Геланору и простонала:

– Нет, я не в силах выйти к гостям.

– Моя госпожа, это один из тех случаев, когда царица может позавидовать простому смертному. Я могу сейчас пойти отдыхать, а ты – нет.

– Но это несправедливо!

Он рассмеялся и поцеловал меня в щеку.

– Мужайся!

Уйти ли к себе в комнату и подождать, когда меня позовут? Или лучше сразу пройти в мегарон к гостям, чтобы скорее покончить с этим? Я выбрала второй вариант. Если я окажусь в своей комнате, трудно будет покинуть ее.

Я прошла через открытое крыльцо и портик вестибюля в мегарон. К счастью, там оказалось не так много людей.

Менелай быстро пошел мне навстречу.

– Милая жена, у нас печальная новость… – начал он.

– Наш дед Катрей скончался на острове Крит, – продолжил Агамемнон. – Мы должны отправиться туда, чтобы принять участие в погребальной церемонии. Его смерть не была неожиданностью. Он прожил долгую жизнь, намного пережив нашего отца. Но мы вынуждены отложить отъезд на девять дней.

– Почему же? – спросила я.

– Потому что в тот же день, когда я получил известие о смерти деда, ко мне приехали гости. Один обычай требует присутствовать на похоронах родственника, а другой – принять гостя. Как известно, иноземному гостю или послу положено оказывать гостеприимство и занимать его в течение девяти дней.

Менелай кивнул.

– Поэтому я встречу гостя здесь, устрою пир и все, что положено, – пояснил он. – Агамемнон же вернется в Микены и займется подготовкой кораблей, чтобы отплыть на Крит.

– Можно мне поплыть с вами? – спросила я.

Я так давно мечтала увидеть Крит!

– Нет, – ответил Менелай. – Ты не являешься кровной родственницей. К тому же я должен доверить тебе Спарту до своего возвращения.

– Но отец с матушкой будут тут…

– Нет. Ты должна остаться.

Может, Менелай отказал мне в угоду Агамемнону?

– Кто эти послы, которых нужно принять?

Итак, я не поеду на Крит. Увижу ли я еще что-нибудь интересное? Даже для не столь далекого путешествия в Гитион мне потребовалось испрашивать разрешения.

– Они прибыли из Трои. Из Трои! – многозначительно произнес Агамемнон. – Сын Приама Парис со своим двоюродным братом Энеем[11].

– Из Трои?

Я не поверила своим ушам.

– Вот именно. Они приехали, чтобы обсудить дело их тетки Гесионы. Приам прислал их. Похоже, он испугался войны!

– А возможно, он считает войну безумием и надеется решить дело миром, – заметил Менелай.

Такая вероятность не понравилась Агамемнону, который рвался развязать войну – пусть даже из-за старухи, уже прожившей жизнь и вполне довольной своей участью.

– Ха-ха! – расхохотался Агамемнон и повернул ко мне искаженное лицо. – Ну, пойдем же к гостям.

Менелай протянул мне руку. Вместе мы вошли в зал.

Менелай не спросил меня про моллюсков. Я надеялась, что Геланору удастся сохранить их до утра.

В мегароне у очага стояли два гостя. Когда мы вошли, оба обернулись почти одновременно. Один был в одежде из оленьей шкуры, другой – в пурпурном плаще, сколотом брошью на плече.

Оба были красивы. Один темноволосый, с идеальными чертами лица. И неудивительно – как потом я узнала, он был сыном Афродиты. Но я не могла оторвать глаз от другого: с золотыми волосами, высокого роста, широкоплечего.

Это был тот самый пастух из моего видения. И он тоже смотрел на меня не отрываясь.

– Парис, – представился он и склонил голову.

– Эней, – сказал темноволосый.

Они были прекрасны, как боги. Они и были богами. Недаром про троянцев идет слава, что своей красотой они даже богов сводят с ума. «Из смертных троянцы более всех подобны богам лицом и телом», – шепнула мне Афродита.

Я не могла произнести ни слова. Наконец мне удалось совладать с собой.

– Елена, – сказала я.

– Елена Бессмертная, – ответил Парис.

Кожа на его лице отливала золотом.

– Нет, не бессмертная. Я сойду в могилу, как все.

– Никогда этому не бывать.

Обмен словами занял несколько мгновений, да слова и не имели значения. Мы продолжали смотреть друг на друга, не отводя глаз. Сначала я хотела рассказать Парису свой сон и спросить, что он об этом думает, но потом забыла об этом. Удивительный покой снизошел на меня. Я смотрела на него – и была счастлива.

– Мы прибыли во имя мира между нашими народами, – объявил Парис своим чудесным голосом. – Нас огорчило, что просьба Приама вернуть сестру была так грубо отвергнута.

– Но она довольна своей жизнью… – сказала я.

– Елена не имеет права голоса в политических делах, – резко перебил меня Агамемнон. – Только я и мой брат уполномочены вести переговоры, отнюдь не его жена.

– Я женщина и потому лучше понимаю чувства женщины, – возразила я.

– Чувства тут ни при чем! – заревел Агамемнон.

Парис и Эней хранили молчание. Я по-прежнему не сводила глаз с Париса и впервые за всю свою жизнь почувствовала, как желание пронизывает мое тело. Я хотела коснуться его, присвоить, посадить на цепь и не отпускать ни на минуту. И в то же время я не пожалела бы для него ничего, с готовностью отдала бы даже свою жизнь, если б он попросил. А между тем мы с ним еще ни словом не обменялись наедине.

О Афродита! Воистину ты самая могущественная из обитателей Олимпа. Ты поработила мои мысли, чувства, разум.

Но назад, на свободу, я не хотела. Став бесправной рабой, я почувствовала себя живой, как никогда.

Я шла к себе в комнату походкой легкой, как у нимфы. Куда подевалась усталость? Ее будто рукой сняло. Я готова была взлететь, как в день состязаний на берегу Еврота, только теперь я хотела лететь не навстречу финишу, а навстречу Парису.

Не переставая мечтать, я позволила служанкам раздеть меня. Я послушно поднимала руки вверх, чтобы они сняли платье, опускала голову, чтобы они расплели волосы.

– Дорогая царица, постель готова!

Моя служанка взяла сосуд с розовым маслом, вылила несколько капель и коснулась моей шеи.

– К сожалению, розы еще не расцвели, – сказала она.

«Расцвели, уже расцвели», – хотела сказать я, но вместо этого пожала ей руку и поблагодарила:

– Спасибо тебе.

Я легла, накрылась льняным покрывалом. Мне хотелось поскорее остаться наедине со своими чувствами. Закрыв глаза, я вспоминала пещеру, мириады роз, морскую пену. Потом свой сон-видение, пастуха. Пастуха, которого встретила здесь. Но из пастуха он превратился в троянского царевича. Как все это понять? Голова моя шла кругом.

Парис… Его зовут Парис. Что-то я слышала о нем не так давно. О нем ли? Да-да. Рассказывали, якобы его бросили в горах умирать, а он спустя время вернулся к Приаму, своему отцу.

Но почему его обрекли на смерть? Он здоров, у него нет физических недостатков. Почему родители приговорили сына к смерти? Такой участи могут подвергнуть дочь, которая виновата уже тем, что она девочка. Но чтобы царского сына… Конечно, у Приама столько сыновей, что ему, наверное, все равно: одним больше или меньше… Вспомнила. Кажется, речь шла о дурном предзнаменовании.

Подумать только – Парис мог умереть. Эта мысль была мне нестерпима. Он чудом остался жив, чудом приехал в Спарту.

Парис. Почему меня так влекло к нему, а не к Энею, который не менее красив? Не знаю, не могу объяснить. От одного взгляда на Париса кровь загорелась у меня в жилах – вот и все объяснение.

Шум заставил меня открыть глаза. Менелай бросил плащ с тяжелой брошью на сундук. Он решил навестить меня этой ночью. Служанки не погасили лампу, и в ее свете я могла видеть его широкую грудь, покрытую туникой, мускулистые руки, которые он поднял, чтобы снять одежду.

После встречи с Афродитой изменилось ли мое отношение к мужу? Смогу ли я наконец взглянуть на него глазами, полными желания? Как я стремилась к этому! Больше всего на свете я хотела стать одной из тех счастливых жен, которые питают к мужу и уважение, и страсть!

Он подошел ближе. Я закрыла глаза. Было страшно открыть их.

Он сел на кровать, которая подалась под его тяжестью.

– Ты совершила дальнее путешествие. Надеюсь, оно было интересным?

Его голос был теплым и мягким.

– Да, очень. Я принесла тебе моллюсков, как ты просил.

Я открыла глаза.

Он протянул руку, чтобы погладить меня по щеке.

Я отпрянула, с трудом сдерживая дрожь отвращения.

Так, значит, обновленными глазами я смотрела только на Париса! Вот в чем заключалась скрытая жестокость Афродиты. Я едва не заплакала и отвернулась к стене.

Мы лежали рядом друг с другом, лежали тихо, как много ночей прежде. Я ненадолго соскальзывала в сон и снова возвращалась в реальность: так луна плывет по небу, исчезая за облаками и выныривая вновь. В конце концов, поняв, что уснуть не удастся, я встала и накинула плащ.

Я не знала, что делать, куда идти. Но я не желала оставаться в комнате из опасения разбудить неосторожным движением Менелая. Дворец спал, погруженный в темноту. Охранники дежурили на улице. Все было тихо.

Мои пальцы дрожали, когда я открывала дверь. Едва выйдя из комнаты, я почувствовала себя спокойнее. Мне действительно нужно было остаться одной, совершенно одной, на какое-то время. Я хотела обдумать все, но ни с кем не могла говорить. Геланор – очень близкий друг, но он всегда докапывается до глубин и задает вопросы. Менелай – нет, ему я никогда не скажу.

Возможно, мне следует сходить в храм. Нет, ведь своими переживаниями я обязана богам. Значит, мне нужно обратиться к семейному алтарю, где живет священная змейка, которую я привезла из храма Асклепия. Да, это будет правильно: в этом святилище обитают не боги, а духи нашего рода.

Я прошла через портик. Восходящая луна отбрасывала длинные тени на колонны. Я шла мимо них, как через лес, где деревья, окутанные тенью, сменяются освещенными полянками.

Маленькая круглая комната, отделанная мрамором, с алтарем в центре, была освещена лунным светом и двумя лампадами. Я присела на скамью у стены и положила руки на колени.

На полу лежал принесенный для змейки медовый пирог. Я держала данное слово и заботилась о ней. За восемь лет, прошедших после посещения храма Асклепия, она выросла до приличных размеров и привязалась ко мне – по крайней мере, мне хотелось в это верить. Трудно понять, что чувствует змея. Но она всегда выползала мне навстречу, когда я приходила. Куда она запропастилась сегодня? Наверное, спит – как и все в этот час.

Наконец-то я принадлежала себе, впервые после встречи с Афродитой в пещере. Мне хотелось уйти подальше – от себя, от Менелая, даже от Афродиты. «Только ты, моя змейка, нужна мне сейчас, только с тобой я могу говорить» – так думала я. И, словно услышав мой призыв, она выползла из-за алтаря.

Я встала и пошла к ней, стараясь двигаться плавно, без резких движений: змеи не любят их. Я наклонилась и погладила ее по блестящей головке.

– Моя подружка, – шепнула я. – Я пришла повидать тебя.

Она подняла голову и высунула язык.

– Ты – защитница нашего семейного алтаря.

Она ничего не ответила, только обвилась вокруг моей ноги.

– Я даже тебе не могу сказать, что со мной случилось, – прошептала я. – Но я знаю, что ты стоишь на страже нашего семейного очага и спасешь его, если ему будет угрожать опасность.

Она сжала мою лодыжку с неожиданной силой.

– Ты не могла бы выразиться яснее? Ты хочешь предупредить меня?

Я наклонилась и попыталась снять ее с ноги, но кольца сжимались все туже. Мне стало больно.

– Я не понимаю тебя. Но прошу, отпусти мою ногу. Ты делаешь мне больно.

Я еще раз попыталась разжать кольца, не причиняя ей вреда, но безуспешно. Ее сила поразила меня.

Вдруг из сумрака раздался голос:

– Она хочет тебе что-то сказать.

Даже здесь я не могу побыть одна. Я обернулась.

– Кто тут? – спросила я темноту.

Змея по-прежнему обвивала ногу.

Темнота ничего не ответила; послышался шум шагов, и в слабом свете лампады показался Парис.

– О! – вырвалось у меня, руки взмыли к губам.

Он подошел ближе. У меня перехватило дыхание.

– О! – бессмысленно повторила я.

– Позволь, я помогу тебе справиться со змеей.

Он опустился на колени и осторожно дотронулся до змеи, но она сразу соскользнула с ноги и уползла. Парис наклонился и поцеловал мне лодыжку, которую только что сжимала змея. Я отдернула ногу.

– Она уползла.

Это все, что я могла сказать.

Парис медленно поднялся с колен и распрямился в полный рост, которым он мог помериться с богами. Он смотрел на меня сверху вниз.

– Я пришел сюда, потому что не мог уснуть.

Самые простые слова.

– Я тоже.

Еще более простые слова.

Мы не могли уснуть. Мы не могли уснуть, потому что думали друг о друге, но кто из нас решился бы это сказать?

– Да, – наконец пробормотала я. – Да.

– Елена!

Он помолчал, глубоко вздохнул, словно пытаясь удержать слова в груди, но они прорвались:

– Ты такая, какой тебя расписывает молва. Ты сама знаешь это, сколько раз тебе твердили глупости непослушным от восхищения языком. Да, твоя красота – красота богини. Но меня привлекает не твоя красота, а что-то другое, для чего не могу подобрать слов.

Он посмотрел вверх, на темный потолок, и рассмеялся.

– Ты видишь, я лишился дара речи, не могу найти слов! Но оттого, что мое чувство невыразимо словами, оно не становится менее реальным. Оно живет в глубине моего существа, и все же у меня нет слов, чтобы описать его.

– Я видела тебя, это был сон наяву. Ты на горе, на поляне, разговаривал с тремя богинями.

– А, это глупый сон, – быстро сказал он. – Но если он заставил тебя думать обо мне, тогда я ему благодарен.

– Я замужем.

– Знаю.

– У меня ребенок.

– Знаю. Вот почему все так невероятно.

– Боги забавляются нами.

– Да.

Он стоял передо мной. Все желания, все мечты сосредоточились в одном существе. Я протянула руки и обняла его. Это был не сон. Парис не исчез. Он прижал меня к себе, он был реален – я даже почувствовала боль, таким сильным было его объятие. Я поцеловала его. Прикосновение его губ разбудило чувство, совершенно неведомое мне.

Я стремилась к этому, мечтала, воображала, как это бывает, но ни разу в жизни не испытала. И вот сейчас словно зрелый плод упал с дерева и лопнул, затопив меня соком, сладким как первый мед, слишком прекрасным, чтобы вкушать его.

– Елена! – прошептал Парис.

Еще мгновение – и я бы опустилась на пол возле мраморного алтаря и увлекла Париса за собой. Но нет, нет, нельзя, и я высвободилась из объятий.

– Парис! Я не знаю… Я не могу…

– Ты любишь меня? – спросил он.

Три слова. Три простых слова. Он стоит передо мной, такой прекрасный, и спрашивает. О том, что только и имеет значение.

– Да, – сдавленно отвечаю я. – Но…

Я поворачиваюсь и бегу прочь.

Не могу же я любить человека, которого не знаю!

На самом деле я его знаю. Знаю с самого начала времен, сколько существует мир. Так мне, по крайней мере, кажется. Я знаю его лучше, чем Менелая, лучше, чем Клитемнестру, и даже лучше, чем самое себя.

Если рассуждать здраво, то я его, конечно, совсем не знаю. Я знаю его только так, как этого пожелала Афродита, а истинно это или ложно?

XXII

– С какой целью они приехали? – со сна спросила я у Менелая, приоткрыв глаза и глядя, как он застегивает гиматий.

Голова болела, будто меня сильно ударили по затылку. Не верилось, что ночные события произошли наяву. Наверняка это был сон. Я протянула руку и коснулась лодыжки. Похоже, там синяк. Остался после встречи со змеей. Но даже если я и побывала в святилище, – может, я хожу во сне? Сейчас Менелай обернется и скажет: «Кто приехал? Не понимаю, о чем ты» – и я вздохну с облегчением.

– Их прислал царь Приам. Так они говорят. По всей видимости, оскорбления и поношения Агамемнона достигли Трои. Приам отправил послов, чтобы добиться возвращения Гесионы или хотя бы встречи с ней.

Я села на постели. Значит, все правда. Троянцы в Спарте.

– И они встретятся с Гесионой?

Менелай усмехнулся:

– Разумеется, нет. Агамемнон не допустит этого. При встрече Гесиона скажет, что не хочет возвращаться в Трою. Тогда Приам перестанет требовать изменения ее горестной участи, и Агамемнон лишится возможности возмущаться требованиями Приама.

Менелай вздохнул и добавил:

– По-моему, молодые люди не горят желанием освобождать Гесиону – нужно отдать должное их здравомыслию. Они пустились в путь, чтобы ублажить Приама и повидать Грецию. Молодежь любит странствовать по свету.

Я встала с постели и хлопнула в ладоши, вызывая служанку.

– Я очень сожалею о смерти твоего деда.

– Да, как только исполню долг гостеприимства, сразу отплыву на Крит. Обычай есть обычай. Гость – лицо священное, и его нужно принять как полагается.

Да, закон гостеприимства у нас свято соблюдается. С детства нас учат: «Уважай богов, уважай родителей, уважай гостя». Таковы три важнейшие заповеди. Гостя нужно развлекать, даже если близкий человек находится при смерти или умер. Мы все помним историю о том, как царь Адмет принимал Геракла у себя во дворце, в то время когда царица умирала. Геракл узнал, что в доме горе, только услышав рыдания домочадцев. Союз, который заключают гость и хозяин, передается по наследству. Даже «гостеприимцы по отцу» не вправе причинять друг другу вред и воевать друг с другом. Узнают же они друг друга по «символу» – дощечке, которую некогда отцы или предки, заключая союз гостеприимства, разломали пополам.

Итак, девять дней Парис будет нашим гостем. Девять дней… Я боялась выйти из комнаты и снова с ним встретиться. Еще больше я боялась с ним не встретиться.

Чтобы Менелай с Агамемноном могли скорее отправиться на Крит, решено было традиционный торжественный пир в честь гостей устроить тем же вечером. Мне пришлось расстаться с надеждой просидеть весь день в своих комнатах. Я отдала распоряжения поварам, и они трудились с полудня не покладая рук. Я велела украсить залы цветущими ветками персика и миндаля, приказала самым искусным игрокам на лире явиться, когда станет смеркаться, во дворец, известила родителей и братьев о предстоящем пире. Я больше не испытывала неловкости, посылая за родителями, поскольку давно ходила в царских сандалиях, носила золотую диадему и привыкла распоряжаться во дворце. Все приготовления я сделала, не выходя из своих покоев, опасаясь встречи с Парисом.

Стемнело, на землю упали синие сумерки – «прозрачные», как их называют. Солнце скрылось, и над горизонтом ярко засияла звезда Афродиты, большая и светлая. С юга дул ветерок, теплый и ласковый.

Пришло время одеваться, и я позволила девушкам самим выбрать для меня наряд, не представляя, как мне одеться. По правде говоря, это не имело значения: будь моя воля, я бы выбрала такое платье, чтобы сделаться невидимкой. А вместо этого я терпеливо сидела, пока девушки переплетали мои локоны золотыми нитями, надевали диадему с золотым символом солнца надо лбом и шептали слова восхищения.

– Ты сегодня такая тихая, госпожа, – сказала одна из служанок. – Мне кажется, надень мы свиной пузырь тебе на голову – ты и то не промолвишь ни слова.

Ее болтовня вывела меня из равновесия.

– Помолчи! – приказала я.

Служанка переглянулась с остальными, многозначительно приподняв бровь.

Прозрачные сумерки сгустились, стало совсем темно. В зале зажгли светильники. Оттуда слышались звуки лир и виднелась полоска света. Я глубоко вздохнула и переступила порог. Не сделав и трех шагов, я почувствовала, как в висках под диадемой стучит кровь.

В зале матушка держала за руку Гермиону и показывала ей чужеземцев.

– Дорогая дочь, – обратилась мать ко мне, – я думаю, это прекрасная возможность научить Гермиону, как вести себя на придворных празднествах – ведь их будет немало в ее жизни. Ей уже девять лет.

Мы с матушкой давно перестали в разговорах упоминать о том, что у Гермионы может появиться брат или сестра.

– Мамочка! – воскликнула Гермиона и бросилась ко мне. – Ты просто как… как царица!

Обычно дочь видела меня в повседневной одежде – когда мы с ней играли или гуляли.

– Она и есть царица, – сказала матушка с гордостью.

– Ты тоже, – напомнила я дочери.

Я наклонилась к ней и улыбнулась.

– Ты тоже станешь царицей. Быть царицей не так уж трудно. Просто в торжественных случаях нужно надевать особую одежду. Все остальное время жизнь царицы не отличается от жизни других людей, следует лишь привыкнуть к тому, что на тебя постоянно смотрят.

– Почему?

Гермиона нахмурила бровки.

– Потому что люди, как это ни грустно, хотят найти в царице недостатки.

– У тебя нет ни одного! – уверенно заявила Гермиона.

Ее чистосердечная преданность заставила меня улыбнуться. О, если б мы, родители, всегда были достойны детской веры в нас!

– Когда вырастешь, найдешь во мне множество недостатков.

– Эти люди, – заговорила матушка, – они мне не нравятся.

Она кивнула в сторону очага, где горели кедровые и сандаловые поленья, потрескивая и наполняя комнату ароматом.

– Мне кажется, они шпионы. Приам прислал их, чтобы выведать наши слабые места. Я думаю, он собирается напасть на нас.

– Из-за своей старшей сестры?

Меня удивила подозрительность матери.

– Все понимают, что сестра – всего лишь предлог.

С этими словами мать приблизилась вплотную, и я почувствовала слабый запах лилий, столь любимый ею.

– Приам считает, что мы готовимся к войне, и Агамемнон действительно этот вопрос для себя уже решил. Чует мое сердце, войны не миновать.

Я вспомнила, как Агамемнон не так давно в Микенах демонстрировал оружие и доспехи.

– Надеюсь, ты ошибаешься, – только и сказала я, но сердце сжалось от предчувствия.

– Пойдем, я хочу на них посмотреть! – Гермиона потянула меня за руку.

Менелай шагнул к нам, его лицо озарилось радостью. Он раскинул руки нам навстречу. Оказавшись в его объятиях, я увидела Париса, который неподвижно стоял вполоборота. Одного взгляда на его профиль хватило, чтобы кровь в моих жилах сразу и вспыхнула, и похолодела. Парис еще здесь. Он не растаял с наступлением утра. Это не сон.

– Познакомься, это наши почтенные гости, – сказал Менелай, чуть отступив назад, чтобы я оказалась впереди. – Парис, сын царя Приама, и Эней, царевич Дардании и сын…

– Прошу вас, не надо, – перебил Эней.

Он покраснел.

– Анхиса, – договорил Менелай и повернулся ко мне. – Елена, я рассказал гостям о своем путешествии в Трою, которое совершил в молодости. Скажите, крепость и храм Афины на вершине – они все такие же?

О, как он старался быть любезным и приветливым! Ответил Эней, не Парис:

– Да, такие же. Храм со статуей Афины – мы называем ее Палладий – остается неизменным со дня постройки. Там мы устраиваем праздники в честь богини, совершаем жертвоприношения.

– А на горе все так же дует ветер? – Менелай рассмеялся. – Хотя куда ж он денется! Ветер не подвержен разрушению. Однажды, чтоб отдохнуть, я положил на землю тяжелый мешок. Это было на северо-восточном склоне горы. И что вы думаете – не успел я оглянуться, как ветер подхватил его, перевернул в воздухе и бросил на землю!

Парис рассмеялся:

– Да, этот ветер я помню, сколько живу в Трое!

Этот голос. Неповторимый голос. Я снова его услышала, и мое сердце возликовало!

– Ты живешь в Трое не так долго, чтобы тебе успел надоесть тамошний ветер! – раздался грубый голос: в разговор вмешался Агамемнон. – Я прав?

Если он рассчитывал смутить Париса своим выпадом, то просчитался. Легкая, как бабочка, улыбка скользнула по губам Париса, и он со смехом ответил:

– Да, ты прав.

И, повернувшись к нам, признался:

– Я родился царевичем, но узнал об этом совсем недавно.

– Как это случилось? – не унимался Агамемнон.

– В моей судьбе происходили внезапные перемены. Но давайте подождем, пока все соберутся. Эта история потеряет увлекательность от повторения.

Агамемнон что-то проворчал в ответ, затем наполнил вином золотой кубок.

– Надеюсь, чаши у всех полны? – многозначительно произнес он.

Гости стояли с пустыми руками. Менелай рассыпался в извинениях. Мне было невыносимо видеть его таким.

– Вина у нас предостаточно, и, если гости пожелают, они нальют себе, – сказала я, глядя на Агамемнона.

– Полагаю, пора вручить подарки, которые мы привезли, – проговорил Парис.

С этими словами он подал знак одному из своих слуг-троянцев.

– Я не смею принять более ни одного знака внимания со стороны великого царя Спарты и ее царицы, пока не засвидетельствую своего глубокого почтения к ним.

Два человека с трудом внесли в зал большой бронзовый треножник удивительной формы. Ножки имели вид орлиных лап, сжимающих земную сферу, а на узорной металлической подставке покоилось широкое блюдо для жертвоприношений.

– Под этим треножником ни разу не разводили огонь, – сказал Парис. – Он предназначен для вас.

Менелай сделал шаг вперед и погладил одну из орлиных лап. Я любовалась изящным изгибом блюда. Это было подлинное произведение искусства.

– Великолепно! – воскликнул Менелай.

– Я счастлив, что подарок порадовал царя.

– Троянские ремесленники славятся своим умением, – произнес Агамемнон голосом тяжелым, как вечерняя усталость, как общество скучного родственника, как битком набитый мешок.

– Да, мы гордимся искусством наших мастеров, – ответил Парис. – Оно к вашим услугам.

Этот обмен любезностями был мне не по душе. Но он входил в обычай. Теперь Менелай должен вручить гостю свой подарок – что-нибудь не слишком тяжелое, чтобы удобно было взять с собой.

«Я дарю тебе Елену, мою жену. Согласись, что это прекрасное произведение искусства. Надеюсь, подарок порадует тебя». С этими словами Менелай берет меня за руку и подводит к Парису.

Эта картина, как живая, пронеслась у меня в голове за долю секунды. О, если бы все так и произошло – просто, без всяких хитростей. Ведь в конечном итоге все так и вышло.

Двое рабов вкатили большой бронзовый котел. Парис с Энеем выразили восхищение и радость.

– Этой бронзы также никогда не касался огонь, – объявил Менелай.

Согласно обычаю наивысшую ценность при обмене подарками имеют сосуды, никогда не бывшие в употреблении. Впоследствии, после вручения подарка, новый хозяин также не пользовался ими. Сосуды хранились как символ почета и уважения, оказанного царю. Таким образом, ценный материал и высочайшее мастерство затрачивались на изготовление предметов, совершенно бесполезных с практической точки зрения.

Затем последовали менее значительные подарки: мечи, кувшины, кубки.

– Но куда прочнее этой бронзы священные узы между хозяином и гостем. Сам Зевс дал людям законы гостеприимства, это законы чести и доверия, – провозгласил Менелай.

Парис и Эней склонили головы в поклоне.

– А теперь приступим к трапезе!

Менелай поднял руку, призывая гостей в другой конец зала, где был накрыт длинный стол. Обычно мы пировали за малыми столами, а при большом стечении гостей накрывали много столов. Длинный же стол в этот раз устроили потому, что отец хотел слышать все разговоры, не упустив ни слова.

Этот стол представлял собой длинную доску, положенную на скамьи. За него сели троянцы, нынешние царь Спарты с царицей и бывшие царь с царицей. Мои братья присоединились с небольшим опозданием, негромко извинившись. Мне выпало сидеть между Парисом и Менелаем. Я не смела возразить, хотя очень хотела, чтобы Парис сидел дальше от меня. Чем ближе ко мне он находился, тем труднее мне было сохранять самообладание.

– Мои сыновья, Кастор и Полидевк, – представил отец моих братьев.

– Знаменитые борцы! Знакомство с вами – большая честь, – сказал Парис.

– Парис тоже неплохой борец, – заметил Эней с противоположного конца стола.

– Ну что ты! – Парис покачал головой.

– Это правда. Как и то, что он вернул себе титул и наследство благодаря победе в кулачном бою.

– Вот как? Расскажи эту историю! – попросил Полидевк.

Парис поднялся и оглядел собравшихся. Он уперся костяшками пальцев в стол, и я почувствовала, как стол задрожал.

– Я обещал, царь Агамемнон, когда все соберутся, рассказать, как вернулся во дворец к отцу. Это только часть моей истории. Но если рассказывать всю историю целиком, то, боюсь, мы не скоро приступим к трапезе.

– От этого наш аппетит только выиграет, – ответил отец. – А если слушать на полный желудок, то можно заснуть. Прошу тебя, начинай свой рассказ.

Парис, должно быть, улыбнулся: я не видела его лица, но почувствовала улыбку по голосу.

– Хорошо. Я постараюсь быть не таким многословным, как певцы, которые одну историю растягивают на несколько дней.

Он вздохнул и начал:

– Много лет назад главный царский пастух Агелай получил приказ убить меня. Мягкосердие не позволило ему воспользоваться веревкой или мечом. Он просто отнес меня на гору и оставил там. Вернувшись через пять дней, он обнаружил, что ребенок, то есть я, жив. Все это время меня кормила своим молоком медведица. Тогда Агелай отнес меня к себе домой в мешке – отсюда и пошло мое имя Парис. Я стал расти вместе с его только что родившимся сыном, среди пастухов на горе Ида.

– Эта гора находится недалеко от Трои, там еще Зевс воспитывался[12], – вставила Гермиона, которая прилежно изучала жизнеописания богов. – На ней много священных источников и красивых цветов.

– Ты права, царевна. Вот почему я был счастлив там. Я пас коров и…

– Еще совсем мальчиком обратил в бегство шайку похитителей коров и вернул похищенных животных, – перебил Эней, кивнув нам. – Он слишком скромен. Он не расскажет всей правды.

– Пожалуйста, не перебивай, а то мы никогда не доберемся до конца. Я обнаружил, что неплохо управляюсь с быками. Они меня слушались. Я устраивал бои быков, победителя украшал цветами, а проигравшего – соломой. Меня часто приглашали судить состязания – у меня была репутация справедливого и неподкупного судьи. И вот однажды моего лучшего быка царь Трои потребовал привести во дворец. Он предназначался в награду победителю погребальных игр, которые царь устраивал ежегодно в честь своего умершего сына. Я рассердился. Я любил этого быка, взял его теленком, вырастил и выдрессировал. Почему царь Трои хочет отнять его? Я решил отправиться в город вместе с быком, принять участие в играх, победить и получить своего быка обратно.

Парис наклонился – он по-прежнему стоял – и сделал большой глоток вина.

– Агелай, которого я считал своим отцом, пытался удержать меня. Я не понимал почему. Он не хотел, чтобы я шел в Трою, говорил, что про быка нужно забыть. «Желание царя – закон, сынок», – твердил он, но больше ничего не объяснял. Я не послушал его и отправился в Трою. Поляну перед городскими воротами превратили в площадку для состязаний. Я никогда не видел такой подготовки: мы всегда бегали босиком по лугам на склонах гор, а тут поле было размечено, каждому участнику выделялась своя дорожка. И все же я был так зол, что не отступился и принял участие в соревнованиях. И прибежал первым. Злость придала мне сил: у меня словно выросли крылья. Игры завершались кулачным боем перед царским троном. Раньше я никогда не боролся, но, как уже сказал, злость толкала меня вперед. Я вошел в круг и одержал победу. Не думаю, что смог бы повторить тот результат. Не понимаю, как мне удалось победить тогда: я ни разу не тренировался, не знал приемов.

– Он победил не столько благодаря мастерству, сколько благодаря силе духа, – опять вмешался Эней. – Это были честные состязания. Париса признали победителем погребальных игр. И он уже собирался получить своего быка в награду, но сыновья Приама, Гектор и Деифоб, обнажили мечи и попытались убить Париса. Их оскорбило, что они проиграли какому-то пастуху, простолюдину с гор. Тогда Агелай бросился к Приаму с криком: «О царь, этот юноша – твой сын, которого ты считаешь умершим!» Позвали царицу Гекубу. Агелай показал ей погремушку, которая была когда-то при Парисе, и та признала своего сына. Так все открылось. Я имею в виду то, что Парис – сын царя Приама, а Агелай только воспитал его. Когда весть об этом дошла до жрецов Аполлона, те объявили, что Париса следует предать смерти, иначе Троя погибнет. На это Приам ответил: «Пусть лучше падет Троя, чем погибнет мой прекрасный сын!»

– Как будто у него и без того мало сыновей, – проворчал Агамемнон.

Даже если Парис услышал его слова, он не обратил на них внимания.

– Эней, дорогой мой двоюродный брат, я вижу, ты не дашь мне досказать мою историю. Может, оно и к лучшему.

Парис сделал еще глоток вина.

– Я не стану больше отвлекать наших любезных хозяев от трапезы.

Он сел и поставил кубок на стол.

– А почему твой отец, царь Приам, хотел избавиться от тебя? Почему тебя бросили в горах?

Конечно, этот грубый, бесцеремонный вопрос задал Агамемнон.

Слуги внесли подносы с угощением – вареная козлятина, тушеная баранина, жареная свинина, – и мы продолжили разговор, уже наполнив тарелки.

– Потому что…

Тут вошла вторая вереница слуг, неся колбасы с пряными травами, кувшины с медом, горшки с дикими фигами, персиками и, наконец, блюда с козьим сыром и орехами.

Между соседями по столу завязалась непринужденная беседа о приятных пустяках. Но голос Агамемнона опять перекрыл негромкие разговоры:

– Так ответь же, славный царевич, почему твой отец приказал выбросить тебя из дворца?

Парис не ответил, его рот был занят: он жевал мясо.

– А, молодой человек, не пытайся увильнуть от ответа! – проговорил Агамемнон с притворной шутливостью.

Парис спокойно дожевал, проглотил и произнес:

– Если вам угодно знать, я расскажу. Боюсь только, это привнесет печальную ноту в наш веселый пир. Моему появлению на свет предшествовало дурное предзнаменование. Матери приснилось, будто у нее родится пылающий факел. Сон истолковали так, что я стану причиной гибели Трои. Этого предсказания и попытались избежать.

Я услышала в голосе Париса легкую дрожь. Будь проклят Агамемнон, который вынудил его произнести эти слова – слова, которые причиняли ему страдание.

– Так вот почему Приам сказал: «Пусть лучше падет Троя, чем погибнет мой прекрасный сын!» Теперь понятно, – произнес мой отец и вытер рот. – Отдаю дань мужеству твоего отца!

– А ты бы разве иначе поступил, окажись я на месте Париса? – поддразнил его Кастор.

Отец засмеялся:

– Не знаю. Возможно, разумнее было бы отнести тебя в Тайгетские горы, как поступают другие родители с неудачными детьми.

– Тогда тебе следовало бы отнести нас обоих, – заметил Полидевк. – Мы с братом не выносим разлуки друг с другом.

– Такое случается совсем не часто, – сказал Агамемнон. – Царские семьи в наше время не обрекают своих детей на смерть. Только в самых крайних случаях.

Он сделал большой, долгий глоток, медленно опустил кубок на стол, откинулся на спинку стула и стал разглядывать Париса.

Матушка, сидевшая рядом с Агамемноном, обратила взор на гостей.

– А вы женаты? – весело спросила она.

Но я поняла, что вопрос был не таким уж невинным и относился более к Парису, нежели к Энею.

– Да, госпожа, я женат, – ответил Эней. – Я имею честь быть мужем Креусы, дочери царя Приама.

Он вежливо наклонил голову, и его черные волосы блеснули, как вороново крыло, в полосе света от факела.

Матушка приподняла бровь:

– Вот как! Значит, ты зять самого царя! Но кажется, было предсказание, что твои потомки…

– Довольно предсказаний на сегодня! – воскликнул Парис, подняв руку в предупредительном жесте. – От предсказаний портится аппетит, мы не сможем воздать должное отменным яствам и прослывем невежами!

Я почти не видела Париса. Он сидел рядом со мной, и, чтобы увидеть его, нужно было повернуть голову вбок. Едва я попыталась это сделать, как перехватила пристальный взгляд матери.

– А ты, Парис, женат? – не унималась она.

– Нет, не женат. Но каждый день молю Афродиту, чтобы послала мне жену по своему выбору.

Кастор рассмеялся и прыснул вином на стол. Попытавшись вытереть пятно, он только размазал его.

– У тебя неплохое чувство юмора, – задыхался Кастор.

– Он так часто повторяет эти слова, что сам поверил в них, – пояснил Эней. – Он всегда отвечает так на уговоры отца жениться.

– Он еще молод для брака, – проговорил Менелай, и я вдруг осознала, что это были его первые слова за время ужина. – И настолько умен, что сам это понимает.

– Сколько тебе лет, Парис? – спросила матушка все с той же напускной веселостью.

Почему она невзлюбила его?

– Шестнадцать, – ответил Парис.

Шестнадцать! Он на девять лет моложе меня!

– Не муж, но мальчик! – заметил Агамемнон. – Хотя именно в этом возрасте у пастухов принято обзаводиться семьей.

– Он не пастух! – не удержалась я.

– Но я был пастухом, и очень неплохим, – быстро ответил Парис. – Прекрасное время, моя жизнь в горах. Кедры отбрасывают синие и пурпурные тени, дует южный ветер, кругом водопады и поляны цветов. Воспоминания о тех днях, когда я пас стада, согревают мне душу.

– А эта гора, она очень высокая? – спросила Гермиона.

– Да, очень. Высокая и широкая, а ее окружает множество вершин поменьше. Конечно, она не так высока, как гора Олимп, на которую ни один смертный не в силах подняться, но ближе к вершине путника подстерегают и туман, и холод. Вполне можно заблудиться.

В этот момент гостям представили особенное блюдо. Хорошенькая служанка указала на котел, который ввезли на тележке, и объявила:

– Черная похлебка, которой славится Спарта!

Слуга шел за тележкой и разливал похлебку. Черная кровяная похлебка! Переварить ее может только желудок подлинного спартанца. Однажды чужестранец, попробовав ее, сказал: «Теперь я понимаю, почему спартанцы так храбро идут на смерть: им милее гибель, чем такая еда!»

Я с детства привыкла к этому очень питательному кушанью и не находила его вкус таким уж отвратительным, однако предпочитала миндальный суп. Черный цвет этой чечевичной похлебке придавала бычья кровь, а резкий вкус объяснялся тем, что в нее добавляли большое количество уксуса и соли. Слуга налил мне похлебки и посыпал сверху козьим сыром. От угощения исходил своеобразный запах, напоминавший тот, который ветер приносит с места только что совершенного жертвоприношения.

Дошла очередь и до Париса с Энеем. Все взоры устремились на них. Они улыбнулись, подняли чаши. Эней сделал глоток, и его лицо исказилось, как от боли. Он держал жидкость во рту и мучительно пытался проглотить, но горло свело судорогой. Парис поднес чашу к губам, выпил ее содержимое залпом, до дна – и поставил на стол пустую чашу.

– Что ж, по праву эта похлебка так знаменита! – сказал он.

Я поняла, что он выпил все одним глотком, чтобы не почувствовать вкуса.

Мать сделала знак слуге:

– Добавки царевичу Парису!

Слуга вновь наполнил чашу.

– Ваша щедрость не знает границ! – сказал Парис, поднял чашу и оглядел пирующих. – А как же вы? Почему я пью один?

Действительно, никто не попросил добавки, хотя мы могли бы выпить еще одну порцию – ведь мы привыкли.

– Хорошо, я составлю тебе компанию! – сказал Агамемнон и поднял свою чашу.

Выхода не было, и Парису пришлось выпить вторую порцию. Я чувствовала, как спазм сжимает его горло, но он справился.

– Великолепно! Молодец! – одобрил Кастор. – Он даже не поморщился.

– Наверное, ты привык к грубой пище, когда жил в пастушьей хижине, – заметила мать, – поэтому похлебка кажется тебе деликатесом.

– Нет, госпожа. Деликатесом она мне не кажется, но вкус своеобразный. А в хижине моего приемного отца питались хорошо – простой, но здоровой пищей. И чем проще, тем здоровее: ближе к плодам, которые боги посылают нам.

– Значит, ты чувствуешь себя в хижине как дома? – спросила мать; ее голос редко звучал так недоуменно и осуждающе.

– Я чувствую себя везде как дома, – ответил Парис. – И даже в такой далекой стране, как Спарта. Это счастливое свойство, не правда ли? Весь мир мой дом.

– Да, это счастливое свойство, – согласился Менелай. – Значит, ты никогда не почувствуешь себя изгнанником.

Наше внимание привлек шум возле очага. Я оглянулась. Менелай сказал:

– А вот и танцоры! Давайте подойдем поближе, посмотрим танец.

Десять мальчиков, одетых в короткие хитоны, выстроились в ряд, у каждого в руке был мяч. Первый поклонился нам и объявил название танца. Они приехали с Крита. При упоминании о Крите Менелай вздохнул: скоро ему предстояло отплыть туда.

Главный танцор хлопнул в ладоши, и мальчики начали быстро двигаться по кругу, то сходясь, то расходясь, то меняясь местами. Выполняя самые сложные и запутанные фигуры, они бросали друг другу мячи и на лету ловили их, так что танец превратился в разноцветную карусель. Их ловкость в движениях, во владении мячом поражала.

Мы, зрители, образовали свой круг, чуть больший, и я стояла напротив Париса. Его силуэт, почти невидимый в слабом свете факелов, то и дело мелькал среди танцующих.

Танцоры покинули зал, их место заняли певцы с лирами в руках. Поклонившись, они начали свое обычное предисловие: что они недостойны выступать перед такими высокими слушателями и тому подобное. Менелай нетерпеливо махнул рукой, чтобы скорее приступали к делу. Это непременное условие торжественного пира: за трапезой должны следовать развлечения, даже если все устали и не прочь пойти на отдых. Традиция требует развлечений, и чем выше положение гостя, тем обширнее должна быть развлекательная программа.

Певцы стояли прямо, как колонны, приподняв лиры и закрыв глаза. Один за другим они пели сладкозвучные песни об утренней заре, о вечерней заре, о красоте далеких звезд. Парис перебрался поближе ко мне, теперь нас разделяла только Гермиона. Я заметила, что она потянула Париса за руку и показала на лиру.

– Она сделана из панциря черепахи! – прошептала моя дочь.

– Да, конечно, – весело кивнул Парис.

– Это ужасно! Нельзя убивать черепах! – Гермиона говорила слишком громко.

Парис наклонился к ней и жестом показал: «Тише!» – но она не унималась:

– У меня есть ручные черепахи. Люди не должны убивать черепах из-за панциря!

– А как же тогда прекрасная музыка? – спросил Парис.

– Ну и что! И ради музыки нельзя убивать!

Парис опустился на одно колено:

– А где живут твои ручные черепахи? Покажешь мне?

– Они живут в секретном месте.

– Но ты откроешь мне секрет? Я ведь почетный гость.

– Да… Я храню этот секрет только от певцов, потому что не хочу, чтобы они украли моих черепах и наделали из них лир.

– Значит, договорились? Завтра?

– Хорошо. – Гермиона важно кивнула. – Встретимся в полдень, и я покажу тебе.

– А можно я тоже пойду с вами? – спросила я.

Я ничего не знала об этих засекреченных черепахах.

– Нет. Ты дружишь с певцами, можешь разболтать им.

– Я не дружу с певцами. И никогда не разговаривала с ними.

– Позволь маме пойти с нами, – вступился за меня Парис. – Даю честное слово, она никому ничего не расскажет.

– А ты откуда знаешь? Ведь ты не она!

Я – это она, беззвучно шепнули его губы.

– Ну хорошо, – смилостивилась Гермиона. – Если тебе так хочется, чтобы она пошла…

Наконец-то певцы допели свои бесконечные песни, и мы смогли закончить вечер. В заключение чужеземцы произнесли небольшую речь, затем их примеру последовали отец, Менелай и я. Я просто поблагодарила. Поблагодарила богов за то, что они послали нам таких гостей.

XXIII

На следующее утро я наблюдала за Менелаем, который выбрал хитон и гиматий из числа принесенных слугой – остальные отложил, чтобы взять на Крит, – и стоял с понурым видом, пока слуга одевал его.

– У тебя плохое настроение потому, что ты не любишь морские путешествия, или потому, что огорчен смертью деда?

– И то и другое.

– Ты должен радоваться, ведь старец завершил свои дни в мире и покое. Помнишь народную мудрость: никого нельзя назвать счастливым, пока он не умер?

– Я помню. Судьба человека переменчива, причем внезапно. А мы неуклонно приближаемся к могиле, уповая сойти в нее без особых страданий.

С улицы доносились весенние звуки: пение птиц, веселые детские голоса.

– Прошу тебя, не будь таким мрачным. Жизнь – это не только страдания и стремление избежать их. Говорят, самый лучший способ отомстить смерти – прожить каждый день сполна, наслаждаясь каждым мгновением.

– Моя дорогая жена, с каких это пор ты стала философом? – улыбнулся Менелай.

С тех пор, как приехал Парис. Я пытаюсь осмыслить это событие, осознать, что происходит со мной…

Я улыбнулась в ответ и пожала плечами.

Менелая ждал трудный день: нужно было подготовиться к отъезду. Вошли его слуги и служанки. Одна из них – хорошенькая девушка – принесла маленькую шкатулку с замком, которая, по ее словам, не пропускала влагу.

– В плавании пригодится, – с улыбкой сказала она.

Я хотела поинтересоваться, почему служанка, которая работает на кухне, дарит подарки царю, но в этот момент получила записку от матушки: она просила меня прийти.

Матушка сидела у себя в комнате, окруженная мотками крашеной шерсти. Вокруг нее стояли плетеные корзины на колесиках, в каждой лежали мотки одного цвета: голубого, розового, красного, желтого и пурпурного. Пурпурную краску получали из тех самых моллюсков, которые собирал Геланор. Я вспомнила тех моллюсков, которых принесла Менелаю: он на них посмотрел, теперь они уже мертвы. Я наклонилась и взяла в руки клубок шерсти, темно-зеленой, как кипарис.

– Какую историю ты хочешь выткать? – спросила я у матери.

– Незаконченную историю нашего рода, – ответила она.

Ее лицо с годами стало круглее и мягче, но сегодня его черты снова заострились.

– И где ты остановилась?

Я подошла поближе к ткацкому станку, чтобы разглядеть рисунок.

– Я остановилась у той черты, за которую не смела переступать, – ответила мать и огляделась, чтобы удостовериться, что мы в комнате одни. – А ты должна остановиться у своей черты. Если не хочешь спутать все нити в нашем семейном узоре.

Моя первая мысль была: она все знает! Вторая мысль: она ничего не может знать, потому что нечего знать, все происходит только у меня в сердце и в воображении. А туда никому не дано заглянуть. Моя третья мысль была: что отвечать на это? Я дала самый простой и пустой ответ:

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

Мать встала со стула.

– Не надо, Елена. Ты говоришь с Ледой. С Ледой, а не с матерью – ты понимаешь разницу?

Да, я понимала разницу. Леда – имя, навечно связанное с Лебедем. Я кивнула. Я была разоблачена. Но к счастью, разоблачена матерью, которая пережила подобное, и прежде, чем произошло непоправимое. Ничего вообще не произошло! Так я успокаивала себя.

– Зевс – это другое дело, – говорила мать. – С Зевсом муж вынужден примириться, с Зевсом не поспоришь. Но…

Мать покраснела и продолжила:

– Кто бы мог подумать, что мне придется говорить с дочерью об этом… Изменять нелегко, даже с Зевсом. После этого наша жизнь с отцом – с Тиндареем – стала иной. Он пытался забыть, старался не обращать внимания, но разве это возможно? Скажи, ты сама могла бы не обращать внимания на подобные… поступки мужа?

– Не знаю, – призналась я, хотя понимала, что женщинам полагается не обращать внимания на такие вещи.

– Вот видишь! А тут – не Зевс, всего лишь Парис! Совсем мальчик, и к тому же чужеземец, и, возможно, враг. Я понимаю, он может ослепить женщину, но ты, Елена! Ты должна сохранять ясность ума.

Благодаря Афродите у меня не осталось ума, подумала я. Одни только чувства. Я слабо улыбнулась.

– Да, я знаю, что ты не питала… страсти к Менелаю. В прошлом Афродита разгневалась на Тиндарея. Возможно, она решила отыграться на его дочери. Таковы боги. Но я прошу тебя, принеси ей жертвы, постарайся добиться ее благосклонности. Она услышит твои мольбы и выполнит твое желание.

Нет, жестокая богиня выполняет только собственные желания. Повинуясь непонятному капризу, она призвала меня и наделила своей сокровенной природой. Она исполнила свою прихоть. Теперь я страдаю. Но как сладостны эти страдания! Я вздохнула. Мать проницательно посмотрела на меня:

– О Елена, прошу, не губи себя с этим мальчиком!

Мне хотелось сказать: по крайней мере, он человек, а не… птица! Но я придержала язык. Вместо этого я обняла мать, крепко прижала к себе.

– Мама, – прошептала я, – как плохо, что мы с тобой так похожи. И как хорошо.

– Нет, Елена, нет… – почти беззвучно выдохнула она.

– Скажи, а ты хотела бы, чтобы в твоей жизни этого не было? Это главный вопрос.

– Да, Елена, хотела бы! Это сломало всю мою жизнь!

– Но тогда и меня не было бы.

Меня поразила эта мысль. Будь на то воля матери, меня выбросили бы из жизни – по сути, как Париса.

Так Парис стал причиной того, что тесные узы, связывавшие меня с семьей, порвались – сначала только в душе. Пока только внутренне я простилась с матерью. Внешне все было по-прежнему гладко, словно фиги катались в меду. Но в душе все изменилось, прежние чувства переродились.

Я стояла в тени колоннады, окружавшей передний дворик. Колонны отбрасывали короткие полуденные тени. Я теребила браслеты, расстроенная словами матери.

Гермиона подошла в сопровождении своей любимой служанки, Низы. Как всегда, при виде дочери я повеселела. Ее длинные кудри, выбившиеся из-под ленточки, ее всегда готовые к улыбке губы – все это наполняло меня радостью. Дитя моего сердца. Может ли дочь понять, что она значит для матери? Может, я несправедлива к своей матери. Может, она и не согласилась бы вычеркнуть из своей жизни встречу с Зевсом, а вместе с тем и меня. Но зачем она так сказала? Чтобы задушить мое чувство к Парису?..

– Парис! – закричала Гермиона, обрадованная встречей с ним гораздо больше, чем со мной.

Он ведь немногим старше ее. Мальчик! Мать называла его мальчиком.

– Здравствуй, моя маленькая подруга! – Здороваясь, Парис опустился на колени перед Гермионой, склонил золотоволосую голову. – Мне не терпится увидеть этих черепах, которых ты так любишь.

– Здравствуй, Парис! – сказала я.

Не вставая с колен, он поднял голову. Наши глаза встретились. Его были янтарного цвета, цвета темного меда, пронизанного солнцем.

– Мы вместе отправляемся в экспедицию, – сказал Парис и встал с колен.

– Да, Гермиона поведет нас.

Я перевела дыхание. Гермиона должна быть с нами. Если нам придется бежать – Гермиона должна быть с нами. Не знаю, почему мне пришла в голову мысль о бегстве.

Бежать из Спарты? Но я царица. Царицы не пускаются в бега. Почему мне пришла в голову эта мысль? Парис ведь не предлагал мне бежать.

Но что еще остается? Он не может на правах гостя жить здесь вечно.

Нет-нет, это невозможно! Я даже затрясла головой, в ужасе от собственных мыслей.

– Мама, ты совсем как одержимая! – засмеялась Гермиона. – Без всякой причины подпрыгиваешь, трясешь головой!

«Одержимая». Да, я одержимая.

Парис рассмеялся звонко.

– Веди нас, мне хочется поскорее увидеть твоих питомцев.

Парис занял место за спиной у Гермионы и оглянулся на меня.

Дорога через царский лес была такой же таинственной, как и сам черепаший питомник. Вершины высоких деревьев смыкались и перешептывались над головой. Первые весенние цветы пробивались сквозь землю, светлея в укромных уголках, где им предстояло раскрыться и отцвести вдали от чьих-либо глаз. Я отпустила Париса с Гермионой вперед, мне хотелось, чтобы они подружились. Я мечтала, чтобы Парис понравился дочери.

Но для чего? Елена, для чего? Какой в этом смысл? Однако грозный зов Афродиты звучал все громче в моей душе, звучал как… водопад, шум которого доносился из леса.

Я замедлила шаг и огляделась в поисках источника этого шума. Звук падающей воды всегда зачаровывал меня. Впереди в лесном полумраке виднелся грот. Странно, что никогда раньше я не замечала его во время лесных прогулок.

Повеяло прохладой. Водный поток мощной струей бился среди камней, образуя овальный водоем, по поверхности которого расходилась рябь. Все вокруг было зеленым, черным и белым: зеленая листва, черная вода, белые брызги пены. Вдруг раздался тот особый плеск, который издают человеческие тела, погружаясь в воду.

Так это приют двух любовников! Я смутилась и тут же посмеялась над собой. Неужели я до сих пор так невинна и наивна? Если шевельнусь, то вспугну их. Исполненная великодушия, я не хотела мешать. Я решила дождаться удобного момента и тихо уйти. Присев за кустарником, я затаила дыхание. Меня только беспокоило, что тропинка, по которой ушли Гермиона с Парисом, дальше разветвляется, и я не буду знать, куда они свернули. Скорее бы уж эти любовники заканчивали свои дела. Я ругала себя за то, что отстала от Гермионы и Париса. Голоса приблизились ко мне, усиленные эхом над водой.

– А я боялась, что ты рассердишься! – говорила женщина.

После некоторого молчания мужской голос ответил:

– Я счастлив! Так счастлив, что не нахожу слов. Наконец-то боги улыбнулись мне. Надеюсь, они пошлют мне сына.

Чей это голос? Неужели Менелая?

– А может, даже двух сыновей! В моем животе без труда уместится двойня.

Женский голос, пожалуй, мне незнаком. Или я его где-то слышала?

– Ну, это слишком большое счастье! Я буду рад и одному!

Да, это Менелай. Ошибка исключена.

Вода в пруду заволновалась, кусты раздвинулись, мелькнули рука, спина. Ничего не соображая, я отпрянула в надежде, что меня не заметят. К счастью, кусты снова сомкнулись, спрятав любовников.

Я вернулась на тропу и побежала, чтобы догнать Гермиону с Парисом. Менелай. Менелай с какой-то женщиной. С какой? Должно быть, она из дворца. Служанка. Девушка, которая прислуживала на пиру, которая подарила Менелаю в плавание шкатулку с замком.

Вместо негодования оттого, что меня предали, вместо ужаса или боли: «Как он смел! За что?» – я почувствовала облегчение, будто камень свалился с плеч. Теперь я свободна. Менелай со своей рабыней освободил меня. Неужели это тоже подстроила Афродита? Как хорошо боги читают в наших душах!

Я бежала без остановки, пока наконец не догнала Париса и Гермиону. Тогда только я остановилась и перевела дыхание.

– Как быстро ты бегаешь! – сказал Парис, глядя на меня. – Туника развевается за тобой, такая белая на фоне темных деревьев. Ты похожа на лесную нимфу.

– Мама бегала быстрее всех, – похвасталась Гермиона и уточнила: – Давно, в молодости.

– И как давно это было? – подмигнул мне Парис. – Много лет назад?

– Перед свадьбой, в пятнадцать лет, я участвовала в соревнованиях и победила. Но после свадьбы мне уже не приходилось…

Я пожала плечами.

– Ты и теперь победила бы всех! – сказал Парис.

– Не знаю.

Мы вместе шли по тропинке. Менелай! Он не выходил у меня из головы. Все мои представления о нем перемешались, перепутались.

Внезапно меня охватила злость на него. Как он посмел так усложнять нашу жизнь? И тут вдруг я расхохоталась. Парис с Гермионой оглянулись. Я сама сгораю от желания, страсти, любви к чужеземному царевичу и обвиняю Менелая в том, что он усложняет нашу жизнь!

Случалось ли какой-нибудь царице воспылать безумной страстью к чужеземцу? Ни одного имени не приходило в голову, но моя голова в тот момент не очень хорошо работала. Страсть Федры к пасынку Ипполиту – которую тоже разожгла жестокая Афродита – не выходила за рамки семьи. Мне не вспомнилось никаких случаев, похожих на мою, пока не свершившуюся, историю. Бедняжка Федра сама покончила с собой, Ипполита убил Посейдон. Но я не покончу с собой, и Парис останется жив. Зачем нам умирать?

– Иди скорее! – махнула мне рукой Гермиона. – И прекрати так глупо смеяться, мама! Если ты не замолчишь, я не покажу тебе черепах.

– Хорошо, моя родная. Ты, однако, забралась далеко от дворца, – ответила я и поспешила за дочерью.

– Мне нужно по-настоящему секретное место. А дяди охотятся по всему лесу, поэтому надо было найти уголок, куда они не заберутся. Тут никто не охотится. Это каменистое место, которое нравится только черепахам.

– Да, они любят камни, – подтвердил Парис. – Возле Трои водится много черепах.

– Возле священной горы Парнас тоже много больших черепах, они посвящены Пану, – важно сказала Гермиона.

Моя девочка казалась такой взрослой и умной. Мое дитя… Но достаточно ли она взрослая и умная, чтобы пережить то, что нам предстоит? Хорошо, что она разумна и развита не по годам, но все же…

– Мы должны там побывать. Я давно мечтаю повидать знаменитый Парнас. Сколько всего я мечтаю повидать! – грустно сказал Парис. – Мне кажется, живи я целую вечность – и мне не надоест, потому что на свете всегда останется то, чего еще не видел.

– Вот мы и пришли! – закричала Гермиона.

Мы свернули с тропинки и оказались возле невысокой изгороди, сделанной из ветвей и бревен. Гермиона перегнулась через нее, ее голос зазвенел от радости:

– Ах вы проказницы!

Она перебралась через загородку и исчезла. Мы же с Парисом не могли оторвать глаз друг от друга. Мое зрение не могло насытиться его обликом, моя душа жаждала только его. Парис тоже смотрел на меня и тоже молчал. Мы не нуждались в словах.

Головка Гермионы появилась над загородкой.

– Вот он, мой герой, полюбуйтесь! Его зовут Храбрый Вояка.

Гермиона держала большую черепаху, панцирь у которой был в шрамах и царапинах. Я посмотрела на животное. Ему явно не нравилось, что его бесцеремонно разглядывают. Но маленькие, широко посаженные черные глазки смотрели на нас с олимпийским равнодушием. «Мне глубоко безразлично все, что вы делаете», – словно говорил этот взгляд. У меня мелькнула мысль: может, и правда в этом создании обитает бог? Разве боги не так же глядят на нас?

– А почему ты назвала его Храбрый Вояка? – спросил Парис.

Он искренне заинтересовался.

– Он все время воюет с другими черепахами, – ответила Гермиона. – Они бодаются, как бараны, и стараются опрокинуть друг друга. А этот всегда ищет, с кем повоевать, и всегда выходит победителем.

– Тебе следовало бы назвать его Агамемноном, в честь дяди.

– Или Ахиллом! – сказал Парис. – Он очень молод – не старше меня, – но уже прославился силой и храбростью как великий воин.

– Откуда ты знаешь об Ахилле? – спросила я.

Неужели Ахилл – тот самый сердитый мальчишка, который приезжал вместе с Патроклом во время сватовства?

– О, в Трое все очень интересуются военными подвигами. Это всеобщее увлечение троянцев. Ахилл же прославил свое имя даже за морем.

– Не понимаю чем. В детстве он был отвратительным мальчишкой.

– Из отвратительных мальчишек получаются лучшие воины. Вот почему я никогда не стану великим воином. Я был недостаточно отвратительным мальчишкой.

Парис рассмеялся, и в его смехе была вся нега летнего полдня. В него я влюблена или в его юность, светлую красоту, способность наслаждаться солнечной стороной жизни? Есть такие люди, редчайшие люди, которые своим существованием обещают дать ключ к сокрытой от нас радости бытия.

– А там еще есть другие, – сказала Гермиона. – Посмотрите!

Мы перегнулись через ограду и увидели внутри загона живой ковер из черепах. Они различались по размерам – от маленьких, как масляная лампа, до больших, как метательный диск. Желто-черный рисунок на панцире у всех был разный, не встречалось двух черепах с одинаковым узором на спине.

– Почему ты так любишь их? – спросил Парис. – Признаюсь тебе, я никогда не думал, что с ними можно дружить.

Он легко перепрыгнул через ограду и наклонился, чтобы рассмотреть одну, весьма почтенную с виду, особь.

– Не знаю… – ответила Гермиона. – Одну я нашла в саду, и она была такая… не знаю, как сказать… успокоительная. Я могла часами сидеть и наблюдать за ней. Она казалась такой… мудрой. Как будто ничто на свете не может ее огорчить или взволновать. Я тоже хочу быть такой!

Я хотела спросить: «А что тебя так огорчает или волнует?» – но Парис опередил меня:

– Мы все хотим быть такими.

– И даже взрослые? – удивилась Гермиона.

– Да. Особенно взрослые, – ответил Парис.

Гермиона собрала для черепах большую кучу цветов и листьев. Животные медленно подползли и принялись жевать, двигая кожистыми челюстями. Это было так забавно, что мне стоило большого труда не рассмеяться. Я сказала:

– Не обижайся, дорогая. Но мне эти создания кажутся потешными.

Гермиона погладила черепаху по панцирю.

– Не бойся, я никогда не позволю сделать из тебя лиру.

Обратно мы шли не спеша, как положено на прогулке. Я продолжала думать о Менелае и девушке-рабыне, меня занимал вопрос: как давно начались их отношения? И удивление, и гнев прошли, осталось только любопытство. Афродита могла овладеть им, как овладела мной. Возможно, она все еще сводит счеты с отцом, вымещает свою неутоленную обиду. Мы никогда не узнаем правды. Мы можем только принять свою судьбу. Противиться не в нашей воле.

Моя дочь шла рядом с высоко поднятой головой. Я похвалила ее:

– Отлично, Гермиона. Именно так ходят царицы, не правда ли, Парис?

Парис приподнял голову.

– Да. Но у моей матушки походка не такая энергичная. Конечно, она уже немолода. Совсем немолода. И родила девятнадцать детей.

Даже в голове не укладывается!

– Девятнадцать! – восхищенно повторила я.

Интересно, как Парис в глубине души относится к своим родителям, зная, что в свое время они вынесли ему смертный приговор? Как он сумел принять это, простить, забыть? Я бы не смогла. Мне причинило невыносимую боль всего лишь сожаление матери о встрече с Зевсом, хотя, возможно, она и не стала бы переписывать свое прошлое, будь у нее такая возможность.

– Правда, быть Гермионе царицей или нет, зависит от того, выйдет она замуж за царя или нет, – проговорил Парис. – Если она выйдет за владельца черепашьего питомника, то станет Повелительницей черепах!

Гермиона рассмеялась в ответ на его слова.

– Нет, она будет царицей! – возразила я. – В Спарте титул наследует дочь. Ее муж становится царем благодаря ей. Именно я сделала Менелая царем.

Вот так-то, моя милая рабыня. Не думай, что твой сын унаследует трон от Менелая. И Менелай не сможет передать свой титул сыну рабыни.

– Интересный у вас обычай. Редкий, – заметил Парис.

Возвращаясь во дворец, мы прошли мимо платанового деревца Гермионы. Оно уже подросло и летом даст хорошую тень, когда листья, пока маленькие, раскинутся в ширину. Но буду ли я тогда здесь, буду ли сидеть под ним?

Дворец не изменился, но изменился мой взгляд: я вдруг стала смотреть на него глазами постороннего гостя, глазами Париса. Массивные ворота… Колонны… Тень от них пересекает двор… Все так знакомо с детства, но кажется чужим.

Подготовка к отплытию Менелая на Крит завершилась. Заканчивался девятый день пребывания Париса и Энея в Спарте, и обычай не требовал, чтобы Менелай долее откладывал свой отъезд.

Менелай. Девушка-рабыня. Я часто мысленно рисовала ее образ, но без всякой обиды. Что ж, оказалось, Менелай не является верным супругом, каким я его считала. Возможно, он тоже устал ждать, когда Афродита благословит наш брак. Не мне обвинять его.

Шторы раздвинулись, и вошел Менелай. Он был грязный и потный. Сбросив на ходу хитон и сандалии, направился в ванную.

Мне не хотелось разговаривать с ним, я боялась выдать себя. Я только кивнула, когда он проходил мимо. Когда он скрылся в ванной, я позвала своих служанок, чтобы одеться к ужину – последнему ужину в честь гостей. И несмотря на это, меня совершенно не волновал мой наряд. Сгодится любой. Единственное, что меня заботило, – это украшения. Их я выбрала с особой тщательностью из числа самых любимых: ожерелье из кусков янтаря, золотые наручные браслеты со сценами охоты, длинные золотые серьги филигранной работы.

Солнце заходило за горизонт, в залы заползли, как ящерицы, синие сумерки, но свет зажженных ламп вспугнул их. Мы собрались за столом меньшего, чем в первый раз, размера. Другой конец мегарона, погруженный в темноту, напоминал пещеру. Никаких певцов, никаких танцоров. Только отец, мать, братья, мы с Менелаем, Эней и Парис.

– Какой ответ ты повезешь своему отцу в Трою? – спросил Менелай.

Парис пожал плечами и сказал:

– Твой брат и ты дали разные ответы. Но ни твой брат, ни ты не хотите, чтобы мы встретились с Гесионой. Отец огорчится, когда узнает об этом.

Парис поднял тяжелый золотой кубок и стал рассматривать украшения на нем, словно они имели огромное значение.

– Это подлинная цель вашего приезда? – уточнил Менелай.

– А какая у нас еще может быть цель? – удивился Парис.

– Мой брат полагает, что вы лазутчики.

Парис и Эней дружно рассмеялись.

– Зачем бы мы стали лично приезжать, чтобы шпионить? – почти в один голос сказали они. – Как вам известно, лазутчиков на свете хватает, и притом опытных. А мы слишком заметные фигуры для этого.

– Да! Но ни один из этих лазутчиков не получает приглашения за царский стол.

Я желала, чтобы Менелай поскорее замолчал. Его слова звучали тяжело, грубо. Впервые я заметила семейное сходство между ним и Агамемноном.

– За этим столом ведется меньше откровенных разговоров, чем на рынке или на палубе корабля, – возразил Эней. – Царский стол – не то место, где разглашаются тайны.

– Я пригласил вас в свой дом. Я позволил вам видеть то, чего ни один лазутчик не видит, – твердил свое Менелай.

Хоть бы он замолчал!

– Вы пировали в обществе моей жены – честь, которой добиваются многие! – не унимался мой муж. – Вы видели ее лицо, слава о котором идет по всему свету!

– Ты говоришь обо мне, как о породистой свиноматке! – сказала я.

Я рассердилась на него, на его неуклюжие угрозы и нелепые похвальбы. И в это безобразие он пытается втянуть меня. Я перегнулась через стол и, глядя прямо в глаза Энею – Парис сидел рядом со мной, – сказала:

– Наполни свой кубок!

Эней поперхнулся и отодвинулся, смутившись, как сделал бы любой воспитанный человек на его месте.

– Елена! – окликнула мать.

Я выпрямилась и посмотрела на нее.

Менелай закашлялся и поднял кубок.

– Я только хотел сказать, что допустил вас в святое святых – в свою семью.

– Да, – ответил Парис. – Это правда.

Он разлил немного вина из своего бокала и что-то рисовал пальцем на столе, как ребенок. Я посмотрела, что он нарисовал. Красными винными буквами было выведено: «Парис любит Елену».

Мое сердце оборвалось. А если кто-нибудь заметит? Я приподняла левую руку и смахнула буквы, под пристальным взглядом матери. И в то же время его безрассудство привело меня в восторг.

Краем глаза я увидела, как Парис слегка подвинул к себе мой кубок – тот самый, свадебный подарок Менелая, – и медленно отпил из него, приложив свои губы к тому месту, которого касались мои. Я застыла в полной неподвижности, от ужаса только переводила глаза с одного лица на другое.

– Мы незамедлительно возвращаемся в Трою, – объявил Эней: он все видел. – Корабль ожидает нас в Гитионе.

– Разве не в Микенах? – спросил Менелай. – Я думал, вы высадились в Микенах.

– Это так, мы высадились в Микенах, – заговорил Парис. – Но наши люди обошли Пелопоннес и бросили якорь в Гитионе: он ближе. Теперь нам не нужно возвращаться в Микены.

– Я тоже отплываю из Гитиона, – сказал Менелай. – Да, мне уже пора. Простите, но должен покинуть вас.

Он выждал ровно девять дней и ни часом дольше. Его пунктуальность вдруг вызвала у меня досаду.

Он осушил прощальный кубок, сказал несколько слов и показал жестом, что все должны вместе с ним встать из-за стола.

Я обернулась, чтобы сказать официальные слова прощания Парису, и увидела, как он одними губами беззвучно прошептал: «Священная змея». Я прикрыла глаза в знак того, что поняла его. Он назначил мне свидание у алтаря, где обитала священная змея, хранительница нашего дома.

Я царственным шагом вышла из зала вслед за Менелаем и направилась за ним в его покои, чтобы попрощаться. Он шел так быстро, что я отстала.

Я, напротив, шла очень медленно. Во дворце было тихо, ни единого звука.

Я вошла в его комнату, неожиданно темную, хотя в дальнем углу горели одна или две масляные лампы. Из смежной комнаты донесся тихий шепот. Я замерла на пороге, стараясь не выдать своего присутствия, и прислушалась, я понимала, что там происходит, просто хотела получить еще одно подтверждение утреннему открытию и еще одно доказательство правильности собственного решения.

Голоса затихли – говорившие прервались для поцелуя, для ласк. Обычный разговор не обрывается на полуслове – только разговор влюбленных.

Потом шепот возобновился.

– Я так не хочу отпускать тебя… Открытое море… Береги себя… Ты принес жертвы Посейдону? – говорил женский голос, который я слышала у водопада.

– Нет, это ты береги себя! Ты носишь моего сына…

Я заглянула в дверной проем и увидела их: Менелая и эту женщину, ту самую рабыню, которая подарила ему шкатулку.

Я вошла в комнату. Я ничего не сказала, только резко опустила тяжелую штору за спиной, и этот звук заставил их вздрогнуть. Два испуганных лица обратились ко мне. Менелай оттолкнул женщину – было ли у нее имя? – от себя. У него вид был испуганный, у нее – недовольный.

– Елена! Это совсем не то, что ты думаешь! – выпалил он.

Я молчала.

– Клянусь тебе, она ничего для меня не значит!

Бедный, глупый Менелай! Как жестоко, как низко с его стороны сказать такое при ней! На мгновение я встала на ее сторону. Но, в принципе, я не испытывала никаких чувств.

Женщина отпрянула, прошептав:

– Как ты мог?

Она бросилась, рыдая, к двери в другом конце комнаты и выскользнула через нее. Менелай не побежал за ней, даже не посмотрел ей вслед.

Он не сводил с меня глаз, протягивал ко мне руки.

– Елена, любимая, бесценная, умоляю тебя… Поверь, это ничего не значит. Умоляю, прости меня…

Я стояла, как колонна перед дворцом. Разве я могла отдаться в его протянутые руки, если мое прегрешение против него было более значимым? Я полюбила Париса, сгорала от страсти к нему, хотя мы почти не касались друг друга. Менелай же делил ложе со своей возлюбленной, но его верность мне осталась непоколебимой. Кто из нас больший изменник? И если сейчас я обниму Менелая и «прощу» его, то что он подумает потом о моем безмерном лицемерии?

– Елена, умоляю! Не смотри на меня с таким каменным лицом, я не вынесу. Все будет хорошо, я продам ее, отправлю далеко, не знаю… Все это не имеет значения по сравнению с тобой…

Я по-прежнему молчала, но не из расчета, а потому, что не в силах была говорить. Мое молчание усиливало его отчаяние.

– Ты для меня дороже всего в мире, дороже мира. Даже боги – да простят они меня – не значат больше, чем ты… Я отдам тебе жизнь…

Он все тянул ко мне руки. Мне следовало откликнуться на его мольбы, позволить ему обнять меня, но я не могла. Не могла притворяться. Я должна быть честной перед самой собой.

– Менелай, тебе пора. Корабли ждут. Ты должен ехать.

Я повернулась и пошла прочь. Больше я ничего не могла поделать.

– Пусть корабли ждут! – крикнул он. – Дед уже мертв, некуда спешить.

Теперь он готов был пожертвовать обычаем.

– Твой брат Агамемнон плывет вместе с тобой. Нельзя нарушать порядок из-за личных… недоразумений. В добрый путь. Да хранят тебя боги!

Я слабо улыбнулась ему и пошла прочь.

Лишь бы он не догонял меня. Лишь бы скорее уехал. Я почти бегом миновала наши комнаты и вышла во внутренний двор, чтобы спрятаться от Менелая. Но шагов за спиной не послышалось.

Он тоже был не прочь отложить выяснение отношений до лучших времен.

Никто из нас не знал тогда, что «лучшие времена» наступят без малого через двадцать лет и снова мы встретимся только в Трое, озаряемые всполохами пожара, пожирающего великий город.

XXIV

Я долго стояла во внутреннем дворе, прислонясь к цветущему дереву. Слышала, как слуги вынесли вещи, как вышел Менелай. Я думала, он задержится, будет искать меня. Но нет, он быстро прошел, его шаги вместе с шагами его спутников стали удаляться – они спускались под гору.

Святилище со змеей… Теперь я свободна и могу идти, куда захочу. Никто не задаст мне вопросов, что бы я ни делала. Я пересекла двор и пошла вглубь дворца, туда, где находилось маленькое святилище. Там никого не было.

Я испытала облегчение. Мне требовалось посидеть и подумать в одиночестве. А если мне предстоит побег, то я должна объяснить хранительнице нашего рода, почему я это делаю и почему не могу взять ее с собой.

Разве могу я покинуть свой дом? Он является частью моего существа. Я присела на каменную скамью и задумалась в ожидании. Мерцающий огонь лампады освещал алтарь. На полу лежал кусок медового пирога и стояло блюдце с молоком. Но змейки не было видно.

Я ощутила, как в мою душу опускается безграничный покой. Это неизбежно. Что бы ни случилось, это неизбежно. Как странно говорить о том, что еще не свершилось, «это неизбежно». Но я чувствовала глубоко внутри свою правоту. Возможно, все было предрешено еще до моего рождения.

Шорох, легкое движение. Появилась змейка. Она выползла из-за алтаря и, приподняв головку, осматривалась.

Я очень любила ее. Она рассталась со своей прежней жизнью в Эпидавре и начала новую, связанную со мной, с моей семьей. Так и я расстанусь с прежней жизнью. Змейка меня наверняка поймет. Я наклонилась и прошептала ей об этом. Она посмотрела на меня, мелькнул ее раздвоенный язык. Она благословила меня.

– Я даже не знаю, что в тебе мне нравится больше всего.

Это Парис стоял в углу маленькой залы.

– Наверное, то, что со всеми существами ты обращаешься как с равными.

Я поднялась и упала ему на руки. И потом ничего – только объятия и поцелуи. Я наслаждалась ощущением его рук, его тепла, его тела.

Наконец он отвел меня на расстояние вытянутых рук, не отпуская, и сказал:

– Елена, что же нам делать? Все зависит от тебя. Я хочу увезти тебя в Трою, но решение принимать тебе. Ты все теряешь, я все приобретаю. Поэтому я не могу решать за тебя.

Как странно – никогда не обсуждая ничего, мы оба пришли к мысли о бегстве. Остаться здесь или убежать, чтобы быть вместе с ним?

– Я не отпущу тебя! – закричала я и вцепилась в него.

Пусть весь мир провалится, пусть Спарта обратится в прах, но не может моя жизнь протекать вдали от него.

– А как же Гермиона? – спросил он. – Ты не только жена, но и мать. Жену можно поменять, а мать нет. Поверь мне, я знаю.

– Мы возьмем Гермиону с собой!

Да, вопрос решается просто.

– Но ты сказала, что она должна стать следующей царицей Спарты. Как ты можешь лишить Спарту царицы?

Он рассуждал более взвешенно, чем я, – или чувствовал себя более виноватым, чем я.

– Мы спросим у нее, пусть решает.

– Елена, – мягко сказал Парис, глядя на меня своими золотистыми, медовыми даже в ночном свете глазами, – ей только девять лет. Можно ли заставлять ее делать такой выбор? Любой ребенок ее возраста захочет ехать с матерью. Это не значит, что позже она не пожалеет о своем решении.

– Но…

– Ты не вправе взваливать на ее плечи тяжесть такого выбора. От него зависит вся ее жизнь.

– По-твоему, мы должны сбежать украдкой, даже не попрощавшись с ней?

– Попрощаться – да. Но не проси ее принимать решение. Со временем она возненавидит тебя за это.

– Но как я могу покинуть своего ребенка?

– Потому что ты любишь ее и не станешь подвергать ее жизнь опасности. И Спарту ты тоже любишь и не оставишь без царицы.

– Она не поймет меня!

– Со временем она все поймет. – Он прижал меня к себе. – Со временем. Как и я понял со временем своих родителей.

Неужели? Они ведь желали ему смерти!

– Елена! Если ты решишь бежать, нужно это сделать не откладывая. Когда Менелай узнает, поднимется… суматоха. Мы должны уехать как можно скорее вслед за ним, чтобы иметь в запасе побольше времени. У меня все готово. Это нужно сделать сегодня ночью.

– Нет! Не сегодня! Только не по следам Менелая.

– Именно по его следам… Но он же поплывет в другом направлении.

О всемогущие боги! Сегодня ночью, когда отец и мать спят, спят мои братья и Гермиона…

– Какой срок ни назначь, все равно покажется слишком рано, – сказал Парис. – Мы никогда не бываем готовы к переменам.

Я удивленно посмотрела на него:

– Тебе же только шестнадцать. Откуда ты все знаешь?

– В мои шестнадцать лет уместилось много событий и перемен. Когда-то мне пришлось расстаться с благополучной жизнью. Не по своей воле. Но благодаря этому у меня больше опыта, чем у тебя.

– Ты расстался с семьей. Но тебе не приходилось покидать ни родины, ни жены.

– Это так. Но я расстался с образом жизни, к которому привык. Расстался с представлением о себе, – оказалось, я совсем другой человек. А что касается жены… Жену я не покидал, только подругу, которая любила меня: ей не нашлось места во дворце. Елена, порой бывает трудно сделать выбор. Я знаю многих людей, которые пытаются усидеть на двух стульях, но не всегда это возможно. Вопрос простой: я или Менелай? Я не могу взывать к твоей верности. Твоя верность принадлежит мужу. Я могу обратиться только к той силе, которая свела нас: Афродита и ее волшебство – или колдовство.

Змейка заскользила по полу и приблизилась к нашим ногам. Она обвилась вокруг них, соединив нас кольцом. Я чувствовала ее холодную гладкость.

– Священная змея вынесла свое решение, – сказала я. – Она сообщает нам, что наш союз подлинный.

– Я знал это. Я только хотел, чтобы ты тоже это поняла.

Мы расстались. Парис пошел будить Энея, а я – прощаться. Если бы это было обычное путешествие, нас бы при ясном дневном свете после торжественного прощания отвезла до Гитиона колесница в сопровождении царского эскорта. Но в нашей ситуации мы вынуждены были под покровом ночи украсть колесницы, а потом мчаться на полной скорости, чтобы до зари прибыть в Гитион и отплыть. Ни остановок, ни отдыха по пути мы не могли себе позволить.

Удастся ли Парису с Энеем раздобыть колесницы и лошадей, не вызвав подозрений у стражи? Это предстояло сделать им самим. Я вздрогнула. Если их схватят, то обвинят в воровстве и они должны будут понести наказание.

– Удачи! – шепнула я Парису, сжав его руку. – Нельзя допустить провала. Другой возможности у нас не будет.

– Задача не из простых. Мы с Энеем даже не знаем план расположения конюшен и сарая для колесниц. К тому же нельзя шуметь.

– Не думай о трудностях. Забудь о них на мгновение, иначе потерпишь неудачу. Думай только о победе и о нашем будущем. Пора, любимый.

Я показала, в каком направлении ему нужно идти, и он бесшумно исчез, его тень мелькнула в лунном свете.

Лунный свет. Он нам в помощь или в наказание? С одной стороны, нам не понадобятся факелы, дорога будет хорошо видна. С другой стороны, и мы будем хорошо видны на дороге, спускаясь с горы и двигаясь вдоль реки. Это значит, что любой страдающий от бессонницы житель Спарты, выглянув в окно, сможет рассказать нашим преследователям, в каком направлении мы поехали.

Луна, круглая и яркая, горела посреди неба, как белый фонарь. Все предметы, окутанные зловещим холодным светом, казались твердыми и острыми. Они отбрасывали короткие тени. Удивительно, но все казалось чище, чем днем.

Дворец… Каждая плитка на полу, каждая завитушка на двери, каждый выступ на крыше был в моей памяти. И вот я видела все это в последний раз. Мне хотелось погладить каждую колонну, каждую дверную ручку и сказать «Прощай!».

Все замерло, затаило дыхание. Я посмотрела на входной портик огромного здания.

«Ты вернешься сюда. При лунном свете».

Откуда в моем сознании возникли эти слова? Их словно кто-то прошептал. Змеи Асклепия… Может, это второй их дар – способность различать очертания будущего? Нет, лучше не надо. Это не столько дар, сколько проклятие.

И все-таки твердая уверенность возникла и осталась: я вернусь сюда, снова пройду по этой дорожке. Кроме этого – ничего. Никаких картин будущего.

Не обращай внимания, сказала я себе. Это все миражи, призраки будущего. Сегодня время действия, время поступка.

Я проскользнула – бесшумно, как змея, – в покои родителей. Они крепко спали. Охранники перед входом в спальню тоже спали, я не потревожила их. В лунном свете я хорошо видела лица отца и матери. Они ровно дышали во сне, укрытые теплыми шкурами – ночи стояли еще холодные.

Я склонилась над ними, долго всматривалась в их лица, потом закрыла глаза, чтобы запечатлеть их образы в памяти, и снова смотрела, чтобы лучше запомнить.

Мне хотелось их поцеловать, но я боялась разбудить их. Сердце болело.

– Прощайте, отец и матушка, – мысленно сказала я им. – Не презирайте меня, не переставайте любить меня.

Оставаться долее не было сил, я вышла. Я направилась в комнату Гермионы. Я хотела так же молча попрощаться, но когда увидела дочь, то поняла, что расстаться с ней выше моих сил.

Я склонилась над дочерью и смотрела, как безмятежно она спит, с легкой улыбкой на губах. Она была так прекрасна и так неотделима от меня, как моя душа. Я не расстанусь с ней.

Я коснулась ее плеча и шепнула:

– Гермиона!

Она медленно открыла глаза и посмотрела на меня.

– О мамочка… – спросонок пробормотала она.

– Гермиона, – я старалась говорить как можно тише, – ты хочешь отправиться в путешествие?

Она вздохнула и повернулась на другой бок.

– Не знаю… В какое путешествие?

Она еще не проснулась.

– Мы с Парисом хотим поехать к нему на родину. Посмотреть Трою. Это далеко, за морем.

Она попыталась сесть, но продолжала клевать носом и снова упала на постель.

– Надолго вы уезжаете? – спросила она.

– Не знаю. Если отправляешься в путешествие, нельзя наверняка сказать, надолго ли. С путешествиями всегда так. Обычно они продолжаются дольше, чем предполагаешь.

– Ой, нет. Тогда я не хочу ехать.

Неужели? Это немыслимый ответ, она не могла ответить так.

– Но, Гермиона, я очень хочу, чтобы ты поехала со мной.

– Нет, нет. – Она упрямо затрясла головой. – Я не хочу никуда уезжать. Тут у меня и друзья, и черепахи. О черепахах надо заботиться. И не хочу я в Трою. Какое мне дело до Трои? – Она улыбнулась и закинула руки за голову.

– Но, Гермиона, я буду очень скучать по тебе. Ты должна поехать со мной.

– А папа? Он тоже едет в Трою?

– Нет.

– Ну, тогда другое дело. Тогда ты скоро вернешься, – рассмеялась она.

«Нет, – хотела сказать я. – Нет, Гермиона, не вернусь». Но не посмела.

– Гермиона, прошу тебя, поедем!

– Дай мне хотя бы подумать! Почему ты будишь меня среди ночи и задаешь такие вопросы?

– Потому что нужно ехать немедленно.

– В темноте?

– Да. Это из-за корабля, он ждет.

Она обняла меня:

– Но, мамочка, я не могу ехать немедленно. К тому же в темноте… Я не хочу.

– На небе полная луна. Все прекрасно видно.

– Мама, я не хочу ехать ни в какое путешествие. Не важно, полная там луна или нет. – Ее голос прозвучал очень твердо.

– Тогда обними меня. – Я старалась, чтобы мой голос не дрожал, а слезы не катились из глаз. Больше мне нечего было сказать. Оставалось лишь попрощаться и прижать ее к сердцу в последний раз.

Нет, это не последний раз. Я увижу ее снова, снова обниму ее. Только она будет взрослой женщиной, старше, чем я сейчас.

Провидение будущего, таинственный дар, который я получила. Все-таки дар, а не проклятие! Теперь я знала, что снова увижу дочь. Больше я ничего и не хотела, это все, что я желала знать.

– До свидания, любовь моя, – прошептала я, прижимаясь щекой к ее щеке.

– Ну, мама… зачем так переживать. – Она свернулась калачиком и тут же уснула.

В слезах я вышла из комнаты. Прислонилась к залитой лунным светом колонне и стояла, пока в глазах не перестало двоиться из-за слез.

Наверное, Афродита притаилась за соседней колонной, ибо я услышала ее ласковый шепот: «Что тебе еще нужно? Ты встретишься со своей дочерью. Ты не навсегда разлучаешься с ней. Отправляйся же на поиски счастья с Парисом».

«Жестокая богиня! – думала я в ответ. – Для тебя, как и для всех бессмертных, время – ничто. Для нас же, смертных, время – это все, что у нас есть. Двадцать лет, десять лет – для вас мгновение, а для нас огромный срок. Время изменяет нас. Гермиона больше не будет маленькой девочкой, взъерошенной и теплой со сна, которая обнимает меня и бормочет о черепахах. Но ты, богиня, не понимаешь этого. Для тебя это не имеет значения».

Я почти видела, как богиня пожала плечами.

«Конечно, не имеет значения, – ответила она. – И тебе не следует придавать этому большого значения. Хочешь ли ты вкусить от жизни все, что доступно смертному, или ты будешь колебаться, твердить: „Я не смею, увы, у меня недостаточно сил“? Решайся!»

«Сила здесь ни при чем, – возражала я. – Тут речь идет о чести, верности и о тех понятиях, которые для богов, похоже, не имеют значения».

«Ну что ж, тогда я покидаю тебя, – ответила богиня. – Прощай, Елена!»

И я почувствовала в тот же миг, как она удаляется. Я ощутила, как богиня покидает мое существо и жизнь становится пресной и бесцветной, какой была до встречи в розовом гроте.

– Нет! – крикнула я. – Не уходи! Не оставляй меня!

«Очень хорошо. Тогда делай, как я велю. Довольно рассуждать и все усложнять. Это глупости. Ступай к конюшням! Парис ждет тебя. Подчиняйся мне!»

С усилием я сдвинулась с места и побежала к конюшням. Дворец остался за спиной. Я поравнялась с платановым деревцем – его ствол стал толще, а ветви – раскидистее. Дерево, которое отметило начало моего материнства. Я закрыла глаза и прошла мимо.

Эней и Парис впрягли лошадей в две колесницы. Они как раз укладывали свои вещи, когда я подошла.

Раньше я не чувствовала себя такой далекой от повседневных житейских забот. Увидев, как Парис укладывает вещи, я подумала: я же отправляюсь в дальний путь, нужно что-то собрать в дорогу. Я не могу взять с собой Гермиону, не могу взять священную змею. Мной овладело своего рода помешательство, навязчивая идея: надо хоть что-то взять с собой, нельзя же ехать с пустыми руками.

– Я возьму украшения. Они принадлежат мне. И кое-что из золотой утвари. Я царица, я имею на нее право. В дороге пригодится!

Я бросилась в свою комнату, вытряхнула украшения из шкатулок, даже тяжелое золотое ожерелье – свадебный подарок Менелая, – которое никогда не надевала. Если бы я соображала в тот момент, я бы поняла, что оно не сулит добра, и оставила бы его. Потом кинулась в дворцовую сокровищницу, похватала золотые кубки и блюда, побросала в корзины. С корзинами я вернулась к конюшням.

– Елена! – сказал Парис. – Ты сошла с ума! С таким грузом колесница быстро не поедет.

– Должна же я что-то взять с собой! – воскликнула я, но Парис приложил ладонь к моим губам. Я отбросила его ладонь и продолжала уже тише: – Я должна что-то взять с собой. Хоть что-то. Если уж ты запретил мне брать с собой дочь.

Он приподнял голову:

– Я не запрещал тебе. Я только объяснил причины, по которым ей лучше остаться. У меня нет права запрещать.

Нет, конечно, Парис ни при чем. Гермиона сама отказалась ехать.

– Надо взять, это пригодится! – твердила я.

Парис попытался вынуть корзины из колесницы.

– Меня назовут вором, а это не так… хотя… Да, я украл царицу, но не золото. Золота у нас в Трое предостаточно.

Эней остановил Париса:

– Ей это необходимо. Она ведь царица. Эти вещи принадлежат ей по праву. Она не хочет приехать в Трою как нищая, как беженка, с пустыми руками.

– Но с этим грузом мы поедем медленнее, – покачал головой Парис.

– Пусть медленнее, зато Елена будет спокойнее.

Я видела, что Парис прислушивается к мнению старшего по возрасту Энея – неожиданное качество в юноше. Парис обладал мудростью, несвойственной его летам.

– Хорошо, – сказал он и поставил корзину обратно в колесницу. – Поехали!

Он вскочил в колесницу и протянул мне руку. Эней сел во вторую колесницу, мы стегнули лошадей, выехали из конюшни и свернули в сторону от ворот.

– Нам нельзя ехать через главные ворота, – сказала я. – Стража нас остановит. Я могу, конечно, приказать ей открыть ворота, но зачем им знать о нашем отъезде? Есть другие ворота, позади дворца. Ими редко пользуются. Нам лучше туда.

Спасибо богам за то, что ночь была лунной! Мы могли видеть заросшую тропу, которая огибала дворец и на берегу Еврота соединялась с большой дорогой. Спуск был отвесным, мы двигались зигзагом, тяжелые корзины с золотом, подпрыгивая, падали нам на ноги. Деревья так быстро мелькали мимо нас, что я почти не успевала их разглядеть. К тому же глаза мне застилала грусть разлуки.

Земля под колесами стала мягкой: мы выехали в поле, простиравшееся вдоль реки, и пытались нащупать дорогу. Но колеса натыкались на кочки, и с каждым толчком крик рвался из груди – нервы в этой бешеной скачке напряглись до предела, но следовало хранить молчание. Впереди показался город, нужно было как можно незаметнее миновать его. Городские стены поднимались высоко над землей. В резком свете луны виднелись углубления, темные и таинственные, между огромными камнями. Я шепнула Парису, что наши стены необычайно прочны.

– Погоди, ты еще не видала стен Трои. Они в три раза выше этих и совершенно гладкие – ни рукой ни ногой не зацепиться. По сравнению с ними это детская игрушка!

И Парис пренебрежительно махнул рукой в сторону нашей городской стены.

Наконец-то мы выехали на дорогу и понеслись вдоль Еврота, который тоже стремительно нес свои воды, полноводный благодаря таянию горных снегов. На поверхности реки образовывались барашки пены.

Как мало общего имела наша нынешняя скачка с тем неспешным путешествием, которое совершила я в обществе Геланора. Тогда мы шли, любуясь окрестностями, останавливаясь перекусить и отдохнуть там, где пожелаем.

Геланор! Что он подумает, когда новость дойдет до него? – мелькнула у меня ужасная мысль. Следом за ней – другая: именно Геланора пошлют нам вдогонку. И он найдет нас.

– Быстрее! – поторопила я Париса.

По ровной дороге мы пустили лошадей галопом. Колесницы мчались, временами отрываясь от земли. Луна то пряталась за облаками, то выглядывала вновь. В ее свете казалось, будто окружающий пейзаж – резьба по кости тончайшей работы. Когда луна исчезала, окрестности напоминали сон – смутный, расплывчатый, переменчивый.

Благодаря отличным лошадям мы достигли побережья до зари. Пешком этот путь занимает куда больше времени. Море, камни, где-то среди них и грот Афродиты – там началась перемена моей судьбы. Что с ним сейчас? И существует ли он наяву? Я вытянула шею в попытке разглядеть грот, но густая тень, окутавшая берег, была непроницаема для глаза. Возможно, мне не полагается видеть этот грот снова. Тогда он был волшебным, а сейчас окажется обычной пещерой, мрачной и сырой.

– Корабль ждет, – указал Эней на большое судно, стоявшее на якоре.

К берегу причалила лодка, чтобы забрать нас и доставить на корабль. Я, промочив ноги, ступила в лодку. Песчаный берег родины остался позади.

Впервые в жизни я покинула земную твердь. Вскоре я поднялась на борт корабля – впервые в жизни. Мне не с чем было сравнивать это судно, но оно внушало доверие. Весь экипаж выстроился на палубе, чтобы приветствовать Париса с Энеем. Капитан поклонился и сказал:

– Уважаемые царевичи, судно готово к плаванию, жду вашего приказа.

– Пойдем вон тем курсом, – указал Парис. – Нужно как можно скорее удалиться от берега.

– До света пускаться в том направлении опасно, – возразил капитан.

– Но мы должны отчалить немедленно!

– Тут неподалеку есть небольшой островок, называется Краная. Бросим якорь возле него, дождемся рассвета, а потом отправимся дальше.

– Хорошо, действуйте. Действуйте! – скомандовал Парис.

Мы лавировали среди волн возле острова Краная – даже мне, лишенной опыта морских путешествий, было ясно, что море на мелководье возле острова куда более бурное, чем вдали. От капитана потребовалось большое искусство, чтобы подвести судно к дальнему мысу, который не было видно с берега Гитиона.

– Здесь нас не увидят. Любая погоня решит, что мы уплыли.

Я посмотрела на восток: небо начинало чуть светлеть.

– Мы отдохнем на берегу? – спросила я.

Конечно, я была утомлена сверх меры. Никто из нас не сомкнул глаз всю ночь.

В слабом предутреннем свете остров казался тихим, укромным местом. Он порос высокими деревьями, их раскачивал морской бриз. Возможно, рыбаки бывали здесь, но тут никто не жил.

– Нужно построить шалаш, – попросила я Париса.

– У нас на корабле есть шатры.

– Вели натянуть один.

Я стояла, дожидаясь, пока шатер вынесут с корабля. Парис отпустил матросов и сам стал устанавливать шатер.

– Я хорошо это делаю. Раньше часто приходилось этим заниматься.

– Да уж чаще, чем твоим избалованным братцам, я думаю, – сказала я, представляя расфуфыренных царских сынков, не поднимающихся с кушеток.

Парис удивленно посмотрел на меня, но ничего не ответил, продолжая свою работу. Наконец он выпрямился и пригласил меня войти.

– Моя царица, хоромы для тебя готовы, – провозгласил он.

Согнувшись, я вошла через маленькое отверстие в шатер. Внутри было темно, несмотря на занимавшийся рассвет. Парис расстелил одеяла и даже сделал подушки из льняных мешков, набив их тканью и одеждой.

– Ты на таких спишь в Трое? – спросила я.

– Нет. – Он рассмеялся. – Ты наверняка слышала, что Троя славится своей роскошью. А для бродяги и пирата такая постель в самый раз. Тебе не надоело быть царицей? Попробуй, каково быть беглянкой, которая живет под открытым небом.

Я опустилась на одеяло. Я так устала, что грубое одеяло, расстеленное на голой земле, показалось мне мягче перины из лебяжьего пуха. У меня не было сил ни думать, ни оценивать важность своего поступка.

Я легла на спину и вытянулась. Парис смотрел на меня, опираясь на локоть. До меня доносился рокот волн, разбивавшихся о камни.

– На маленьком острове всегда слышен шум волн. От него негде спрятаться, – сказал Парис.

– Он убаюкивает, – ответила я.

И правда. Эти мерные звуки напоминали барабанный бой, который прогонял все мысли, целиком заполняя голову. Волна накатывала, с шипением отступала, затем следовала пауза, и все повторялось снова. Я смотрела на Париса, его лицо стало расплываться у меня перед глазами.

Я здесь, думала я. Где? С Парисом. Мы бежали из Спарты. Все осталось в прошлом. В настоящем только я и он. Я протянула руку, обняла его за шею и притянула к себе.

Лицо Париса рядом. Я поцеловала его в губы. Это те самые губы, на которые я смотрела, когда он шутил с Гермионой, отвечал на уколы матери, прикасался к ободу моего кубка с вином. И, глядя на них, я всегда мечтала прижаться к ним, вновь ощутить их вкус, который удалось изведать однажды на краткое мгновение. Его губы – вот все, чего я желала. Я прижалась к нему. Почувствовав его сильное молодое тело, я рассмеялась.

– Что с тобой? – спросил Парис.

Я снова откинула голову на одеяло.

– Просто не знаю, что мне с тобой делать. – Я погладила его по щеке. – Я хочу сразу всего: и обнимать тебя, и обожать!

– Не надо меня обожать. – Его дыхание касалось меня, когда он говорил. – Обожать буду я тебя, но сначала хочу обнять.

Он крепко двумя руками обвил меня, и сразу мысли о благоговении и обожании улетучились. От его прикосновения все мое тело ожило, по нему пробежала дрожь. Несмотря на почти болезненное состояние, я наслаждалась этим ощущением, которого не знала раньше, но так ждала, так вымаливала у богини! И вот оно переполняет меня и кружит голову, и я снова рассмеялась.

– Что с тобой? Почему ты смеешься? – спросил Парис; он боялся, не над ним ли я смеюсь.

– От счастья, – ответила я. – От счастья, которое мне наконец-то послали боги.

Афродита, смеющаяся богиня. Так часто ее называют. Не только потому, что она порой смеется над людьми, но потому, что она, в своей бесконечной мудрости, знает: влюбленный должен смеяться.

– Я хочу стать твоей женой, – сказала я.

Наконец-то! Наконец-то я стану женой.

Волны шумели все громче, мне приходилось говорить Парису в самое ухо, чтоб он расслышал меня. Мы вдвоем на необитаемом острове, в собственной крепости, вокруг лишь волны да скалы.

Я сразу получила все, чего была лишена. Афродита оказалась щедрой богиней. Мое существо билось, трепетало, пульсировало от желания. Немеет язык, по жилам жар пробегает, смотрят, ничего не видя, глаза, звон непрерывный в ушах. Я хочу обладать Парисом. Все остальное не имеет значения. И за блаженство этого обладания не жалко отдать ни царство, ни целый мир.

Всю ночь мы не выпускали друг друга из объятий. Теперь мы навеки связаны, какое бы будущее ни ожидало нас. Что однажды связано, того никому не дано развязать.

Я лежала, глядя в потолок шатра. Так вот о чем говорят люди. Из глубин моего сердца прими, Афродита, благодарность за твой бесценный дар. Теперь я знаю: умереть, не испытав этого чувства, все равно что не жить совсем. Лишь когда в минуту страсти кажется, будто вот-вот простишься с жизнью, ощущаешь всю ее полноту. Если роз Афродиты не знавала душой, ты будешь в местах темных Аидовых блуждать неузнанной среди смутно трепещущих теней.

XXV

Весь остаток ночи до утра, пока догорали на небе звезды, мы то смежали веки, то открывали, и так без конца, пока сон не перемешался с явью, а любовь с недолгим отдыхом. Сквозь щели походного шатра, который Парис наспех соорудил для нас, открывались небеса, виднелись звезды. Я упивалась новизной впечатлений. Глаза наслаждались удивительным зрелищем – обнаженным Парисом. Уши наполнял непрерывный шум моря, сквозь который пробивалось сонное бормотание Париса. Ноздри обоняли запах диких цветов и кожи Париса, когда я прижималась к нему лицом. Руки ощущали тепло его тела, такого стройного и непохожего на тело Менелая. Язык чувствовал вкус кожи Париса, когда я целовала его в шею.

Ночь была очень долгой, гораздо длиннее, чем обычно. Я знала, что боги могут и день, и ночь как укоротить, так и удлинить по своему усмотрению. Возможно, Афродита решила сделать мне свадебный подарок.

Постепенно все звезды до одной исчезли, черное небо посерело. В утреннем свете я могла разглядывать любимого, пока он спал, рассматривать каждую черточку. Я благодарила Афродиту за такую возможность – раньше мне никак не удавалось насмотреться на него вдоволь. Всегда рядом были посторонние, а в Спарте мы встречались в обществе людей, перед которыми мне нельзя было выдать своих чувств, поэтому я старалась не задерживать взгляд на Парисе.

Я не испытывала ни стыда, ни раскаяния, только невероятное воодушевление и счастье. Счастье, выходящее за пределы счастья, – экстаз. И отца, и мать, и родное дитя – я всех забыла, поддавшись сердцем чарам Киприды. Я была свободна. Я выдержала проверку на мужество, доказала свое право на счастье. Теперь начнется новая жизнь.

Я заставила себя встать, одеться. Из уюта и тепла нашего прибежища я вышла наружу. Резкий ветер раскачивал сосны и улетал в море, туда, куда и нам предстояло отплыть. Темные тучи неслись по небу. Привстав на цыпочки, я вглядывалась в морскую даль. С другой стороны острова был виден Гитион, но я не хотела смотреть туда. Боялась увидеть на берегу людей, которые ищут меня. Я хотела смотреть только вперед, только в открытое море, только за горизонт.

Но когда из моря поднялось солнце и прочертило на нем сияющую дорожку, все очертания скрылись в тумане. На горизонте был виден только один остров. Наверное, Кифера. Геланор упоминал о нем, когда мы с ним стояли на берегу в Гитионе. Неожиданно меня охватило сильнейшее желание побывать на этом острове – именно потому, что Геланор не советовал. Мне страстно хотелось делать все, что раньше мне не советовали или запрещали.

– Почему ты ушла, оставила меня одного? – Парис подошел и обнял меня.

Вокруг меня обвились его сильные руки, и почему-то я вспомнила священную змею. Я подняла голову и поцеловала его в плечо.

– Никогда я не оставлю тебя, – сказала я.

– И я тебя. Никогда.

– Проснулись, я вижу? – прервал наш разговор Эней. – Вот и хорошо, пора отправляться в путь.

Он подошел к нам. Он жадно всматривался в наши лица, желая понять, как мы провели эти часы – часы, которые могут стоить всем очень дорого. Повинуясь многолетней привычке, я сделала непроницаемое выражение лица, чтобы никто не мог прочитать моих чувств.

– Мы должны уйти как можно дальше, прежде чем нас хватятся и поднимут тревогу. Сейчас, наверное, во дворце проснутся и начнут искать нас, – закончил Эней.

Я представила, как матушка открывает глаза, зевает и поворачивается на бок. Отец встает с постели. Гермиона досматривает последние сны. Гермиона! Как же невыносима мысль о разлуке с ней.

Когда мы садились на корабль, я увидела на носу вырезанную из дерева голову и рассмеялась, узнав Эроса. «Словно ветер, с горы на дубы взлетающий, Эрос нам души потряс…»

– Откуда он здесь? – спросила я.

– Парис приказал, – ответил Эней.

Мы отплыли. Матросы подняли квадратный парус, и его наполнил юго-западный ветер, несший нас к Кифере. Чтобы увеличить скорость, гребцы взялись за весла. Мы вышли в открытое море.

– Ночь нам придется провести в море, – сказал капитан. – Выбора нет: до Киферы бросить якорь негде. Будем молить Посейдона о том, чтобы в темноте благополучно миновать коварные места.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Парис.

– Путь до Киферы опасен: много подводных скал и переменчивых течений. Кроме того, могут встретиться пираты, но это уже ближе к берегу. У моряков есть поговорка: увидел Малею – о доме забудь. Мы должны обойти мыс Малея с запада и там высадиться на Киферу.

Парис обнял меня.

– Любимая, ты мечтала о приключениях – вот они, пожалуйста. Надеюсь, мы сможем любить друг друга и в открытом море. Это не просто – то бортовая качка, то килевая. Все равно как любить друг друга на спине у скачущей лошади.

– Вот как? Ты пробовал?

– Нет, но это в духе троянцев. – Он засмеялся.

– Почему?

Он повернулся и внимательно посмотрел на меня.

– Ты в самом деле не знаешь? А как же ваш придворный чародей, который знает все на свете? Он что, тебе ничего не рассказывал?

Его слова показались мне обидными – именно потому, что были правдой.

– Геланор рассказывал мне много интересного, но только если я сама спрашивала. Он не был моим учителем.

– Прости, я не хотел тебя обидеть. Дело в том, что Троя славится по всему свету своими лошадьми. Моего брата, Гектора, зовут Конеукротителем. Троянцы отличаются необыкновенной ловкостью в обращении с этими животными. Поэтому вполне вероятно, что есть и такие, которые овладели искусством любви на спине скачущей лошади.

– Тогда будем тренироваться на корабле, – рассмеялась я. – Чтобы по приезде в Трою всех поразить своим мастерством!

Хотя с той минуты, когда я покинула ложе любви, прошло совсем немного времени, Афродита снова вдохнула в меня желание. Богиня сделала меня ненасытной, как огонь. Огонь пробегал под моей кожей при виде Париса. Я мечтала вновь остаться с ним наедине и шепнула ему об этом.

Он растерянно обвел глазами корабль с его большим экипажем. Это был мужской мир, в котором нет места для нежностей и даже уединиться негде.

– Я пошутил, Елена. Мы должны набраться терпения, пока не сойдем на берег. На корабле у нас есть только маленький уголок для сна, здесь невозможно укрыться от посторонних глаз.

Он кивнул в сторону гребцов, налегавших на весла, и сжал мое плечо.

– Елена, – прошептал он, – нужно подождать…

– Опять подождать… Я всю жизнь только и делала, что ждала.

– Будем надеяться, время пролетит быстро. Хотя ожидание – самая утонченная из пыток.

По мере удаления от Кранаи море становилось все более бурным. Очертания острова, поросшего деревьями, таяли в кильватере. Порывы ветра усилились, и гребцам пришлось напрячься: корабль накренился. В открытом море, куда ни посмотри, все берега казались равноудаленными. На горизонте справа, слева, впереди – узкие полоски суши. Чайки сопровождали нас: то кружили над кораблем, то ныряли, и ветер относил вдаль их крики.

– Опустить парус! – приказал капитан на закате. – С наступлением темноты лучше замедлить ход. К тому же не хотелось бы оказаться в районе Малеи ночью. Там нужна особая бдительность и хорошая видимость.

Дрожа, я укрылась в защищенном от ветра уголке в кормовой части корабля. Парис принес мне обед. Провизии на корабле было в достатке, но еду не разогревали, ели холодной, быстро и без церемоний, а чтоб не застревала в горле, запивали вином. Я сделала большой глоток, уперлась затылком в обшивку корабля и засмеялась. Вообразить себе, что во время плавания мы сможем уединиться и предаваться любовным утехам! Какая глупость с моей стороны! Как мало знала я жизнь, даже не представляла, что такое морское путешествие. Сколько еще мне предстоит узнать!

Парис принес одеяла, чтобы я могла завернуться и подложить под голову. Он нянчился со мной, как я с Гермионой. Здесь он был старшим и более знающим. Если возраст измеряется жизненным опытом, то он прожил на свете дольше, чем я, ибо пережил больше.

– Закрой глаза, поспи, – сказал Парис и поцеловал меня в веки. – А я покараулю. Конечно, я не думаю, что мы повстречаем пиратов. Просто не хочу спать.

Бедный Парис! Голос выдавал, как сильно он устал – ведь прошлой ночью толком поспать нам не удалось.

Я сжала его руку и попыталась заснуть, несмотря на то что палуба подо мной ходила ходуном. Казалось, я вишу в гамаке, который раскачивает рука великана. Я старалась не думать о том, что гамак раскачивается над бездной, но фраза капитана «От воды нас отделяет слой дерева толщиной в три пальца» не выходила из головы.

И все-таки сильнейшая усталость сморила меня, и я погрузилась в сон, который кишмя кишел видениями. Проснувшись, я не могла их вспомнить, но это ничуть не огорчило меня. Если сны были вещими, то я не хотела никаких предзнаменований. Я, обычная смертная женщина, устала от них. Пророчества тяготеют надо мной с момента рождения – нет, еще с тех пор, когда я не родилась. Я оставляю их в прошлом, как и Спарту.

Я хочу жить одним днем, думала я. Я хочу знать не больше и не меньше того, что можно узнать за один день.

Парис по-прежнему держал меня за руку. Это все, чего я хотела, с меня было вполне достаточно.

Занимался рассвет. Я продрогла до костей, руки онемели от холода. Рядом со мной под одеялом спал Парис.

– Я думала, ты будешь дежурить всю ночь, – прошептала я, щекоча губами его ухо.

– Я дежурил. Прилег, когда начало светать. Вокруг все было спокойно. – Он сел и потряс головой. – Остался один день пути.

Да, до Киферы. А потом… Но я не хотела загадывать так надолго. Я хотела жить одним днем – сейчас это день плавания до Киферы. А когда мы высадимся на Кифере, я буду думать только о том дне, который мы проведем там. И так далее…

– Начинается опасный участок, – сказал капитан, подойдя к нам. – Тут очень сильные течения, они могут отнести корабль в сторону от курса. К тому же мы приближаемся к Малее. Посмотрите вперед. Слева – мыс, прямо по курсу – Кифера.

Я поднялась; ноги подкашивались. Ветер хлестал по лицу, жалил холодом. Я видела выступ мыса Малея, а прямо перед нами – гору. Она поднималась из тумана, как сбывшаяся мечта.

– Наконец-то! Наконец-то я ступлю на этот остров! – воскликнула я.

– Не спеши, моя госпожа, – возразил капитан. – Они ступят первыми!

– Кто? – не понял Парис.

– Вот они.

Капитан указал на едва видимый кораблик рядом с Малеей.

– Ты про эту посудину? – Парис рассмеялся. – Ей никогда не догнать нас, а если даже догонит, что с того?

Капитан покачал головой:

– Разве ты не знаешь, Парис, что у пиратов корабли маленькие и легкие? На них удобнее и догонять, и убегать от погони. А этот корабль сильно похож на пиратский. Сомневаюсь, что это безобидные рыбаки.

Капитан повернулся к гребцам и приказал:

– Быстрее! Гребите, сколько есть сил!

Потом обратился к матросам:

– Поднять парус! Пусть нам поможет ветер!

Матросы бросились выполнять команду, развернули парус, и он, дернувшись, наполнился нетерпеливым ветром. Корабль полетел над волнами. Подозрительное суденышко осталось далеко позади.

Капитан вроде бы немного успокоился, но продолжал пристально всматриваться в даль, не спуская глаз с суденышка. Он жестом приказал рулевым взять правее, и они подчинились. Чуть погодя он приказал взять лево руля, и его лицо стало чернее тучи.

– В чем дело? – спросила я.

– Это пираты, нет сомнения. Они меняют курс вслед за нами.

– А может, это маленькое судно просто для безопасности хочет идти у нас в фарватере? – предположил молодой матрос.

– Может быть, – согласился капитан. – Но все же постараемся оторваться от них как можно дальше. Надеюсь, нам удастся причалить к Кифере первыми.

– Лагерь нужно будет разбить подальше от берега. Пираты совершают набеги на побережье и берут людей в плен, – сказал матрос.

– Тогда лучше всего подняться на гору и жить на ней, – проговорил Парис, касаясь губами моего уха, словно речь шла о приюте, где мы сможем в блаженстве жить сколько захотим.

– Пираты часто нападают во время праздников, когда собирается много женщин, а мужчины не вооружены, – жалобно говорил молодой матрос. – Мою тетю так украли, и больше мы ее не видели.

Пираты поставляют в города рабов, которые используются на домашних работах. В мирное время, когда не бывает пленных, именно пираты удовлетворяют спрос на рабочую силу.

– Мужайся, парень, – сочувственно сказал капитан матросу. – Корабль, на котором полно мужчин, захватить не так-то просто. А женщина у нас всего одна, и за нее можно пообещать такой выкуп, что ее наверняка оставят в живых.

Капитан подмигнул мне и приказал гребцам:

– Еще быстрее!

Но то ли близость Киферы оказалось обманчивой, то ли нас сносило прочь от нее каким-то течением, только солнце склонялось к горизонту, а Кифера по-прежнему маячила вдали. Вдруг ветер затих. Парус обвис и болтался, стыдясь своей бесполезности. Наша скорость убавилась – теперь мы двигались только за счет усилий уставших гребцов. И вот загадочное судно, следовавшее за нами, стало увеличиваться в размерах. Подул ветерок, парус встрепенулся, и мы прибавили скорости, но подозрительное судно было таким легким, что и без паруса, на одних только веслах, преследователи шли быстрее. Они нагоняли нас, и, несмотря на отчаянные усилия наших гребцов, разрыв между нами сокращался. Я схватилась за поручни. Неужели моей свободе суждено продлиться только сутки? Неужели один день и одна ночь с Парисом – все, что мне подарили боги? Неужели меня схватят, свяжут и отвезут в Спарту, как пойманное животное?

– Нет! – закричала я. – Только не это! Ни за что!

Теперь пираты подошли так близко, что мы могли видеть, как их много – человек тридцать, не меньше, и у всех злодейские лица. Капитана у них, похоже, не было, все как один сидели на веслах. Возможно, у пиратов принято полное равенство или они играют роль капитана по очереди. Пожалуй, это разумно: ведь во время стычек многие погибают.

– Подготовиться к бою! – скомандовали Парис с Энеем своим людям.

Троянцы надели латы, нагрудники и шлемы. Теперь, при виде хорошо вооруженных воинов, пираты, конечно, повернут восвояси. Но нет, они продолжали преследовать нас, наращивая скорость, словно перспектива горячей схватки воодушевляла их.

При подходе к Кифере пролив сузился, и пираты пошли борт о борт с нами. Теперь, вместо того чтобы осторожно лавировать среди скал, подводя корабль к берегу, капитан приказал гребцам приложить все усилия, чтобы наш корабль не налетел на острые скалы, пока мы дадим бой пиратам. Те, конечно, попытаются оттеснить нас на скалы. Наше положение было незавидное, о таком подарке пираты могут только мечтать.

Парис отвел меня в центр корабля, посадил между скамьями гребцов и приказал группе воинов окружить меня.

– Ты должна находиться здесь, под защитой со всех сторон! – сказал он.

До меня донесся скрежет: пираты взяли наш корабль на абордаж и карабкались по борту вверх. Затем они издали леденящий душу крик – чтобы запугать нас. Несколько мгновений – и на каждом свободном клочке палубы закипел бой. Корабль стал дико раскачиваться, я боялась, что он ляжет на борт, зачерпнет воды и пойдет ко дну. Когда он сильно накренился налево, где собралось много сражавшихся, я упала на колени. Я вжалась в доски, вцепилась в ногу Париса и больше ничего не видела, закрытая охранявшими меня воинами, как стеной.

Шум становился громче – крики боли смешивались с криками ярости, лязгом металла о металл, скрипом деревянных уключин. Кто-то спустил парус, и он накрыл палубу. Люди сражались, словно пойманные в сеть. Вдруг я выпустила ногу Париса и потеряла его из виду. В то же время в живой стенке вокруг меня образовалась брешь. Я приподнялась и увидела рукопашную схватку. Кто-то запутался в складках паруса, кто-то продолжал отчаянно сражаться. Убитые лежали, как упали. Парис с Энеем плечом к плечу отбивались от врагов. Парис пронзил одного мечом – вид у него при этом был не менее изумленный, чем у его жертвы. Раненый мужчина согнулся пополам, схватился за живот залитыми кровью руками. И тут я увидела, что это не мужчина, а совсем еще мальчик. Так он и умер с выражением изумления на лице. Может, это была его первая боевая вылазка? Первый день в стане воинов грабежа и удачи?

Парис увидел меня и закричал:

– Уйди! Спрячься!

Но куда же я могла уйти? Весь корабль превратился в поле боя, от носа, увенчанного головой Эроса, до кормы. Пока воины вели сражение, гребцы не покладая рук работали веслами. Некоторые сменили весла на оружие, чтобы помочь сражавшимся, других накрыл парус, лишив возможности двигаться. И где-то посреди этого людского месива находился сундук с сокровищами Спарты. До сих пор я о нем не вспоминала. Не исчез ли он? Нет, вот он, цел и невредим, стоит. Я огляделась: нельзя ли где-то укрыться? Напрасная надежда. Оставалось только уворачиваться от убивавших друг друга мужчин.

Корабль снова накренился, вода с силой хлынула на палубу, нескольких человек сразу смыло. Троянцы оказались в менее благоприятном положении: тяжелые доспехи тянули на дно. Вода окрасилась в красный цвет. Вою волн, бившихся о рифы, вторили стоны умиравших людей, напоминая скорбный хор. На борту шум схватки стал громче ураганного ветра.

Постепенно троянцы, которые превосходили пиратов и числом, и оружием, стали брать верх. Многие сумели высвободиться из плена паруса и присоединились к товарищам. Наконец последних двух пиратов загнали в угол. Эней с приятелем наступали на них, сзади напирали остальные с такой силой, что казалось – пиратам грозит смерть от удушения, а не от меча Энея.

Эней громовым голосом приказал своим людям податься назад. Переведя дыхание, он спросил у пирата:

– Откуда вы? Где ваш лагерь?

Тот не ответил, только отрицательно покачал головой.

– Говори или умрешь! – крикнул Эней.

– Я все равно умру, буду я говорить или нет, – ответил пират.

Проявив удивительную смекалку и ловкость, он увернулся от Энея и вскочил на голову деревянного Эроса. По ней он вскарабкался как кошка.

– Я вижу, вы троянцы! – насмешливо крикнул он и приподнял шляпу. – Что вас занесло в такую даль? Оружие у вас прекрасное и воины тоже. И женщина тоже прекрасная, а с ней отменные сокровища, я уверен.

Эней бросился вперед, почти пролетел по воздуху и схватил пирата за ногу. Но тот с силой оттолкнул его. Эней упал на пол, а пират перебрался по голове Эроса на другую сторону, где оказался вне досягаемости.

– Прощайте! – крикнул злодей. – Я полагаюсь на милость Посейдона.

С этими словами он бросился в море. Ругаясь, Эней перегнулся через борт и покачал головой.

– Исчез, – пробормотал он.

Пока разыгрывалась эта сцена, о другом пирате, по-прежнему прижатом к борту, забыли. Вдруг Парис с криком метнулся вперед и заколол его одним ударом меча. На этот раз ни тот ни другой не выглядели изумленными. Пират осел и упал, а Парис с мрачным лицом вынул меч из груди убитого и вытер его о тунику врага.

– О! – воскликнула я, бросилась к Парису и обняла его.

Он прижал меня к себе дрожащими руками.

Смерть окружала нас со всех сторон. На залитой кровью палубе валялись человеческие тела, как срезанные цветы.

XXVI

Капитан, лавируя среди рифов, вел корабль к берегу. Экипаж наводил на корабле порядок: матросы собирали трупы, мыли палубу. До острова оставалось несколько метров; мы с Парисом пошли по вспененной воде среди тел, которые покачивались на волнах. Я вскрикнула, наступив на труп, который опустился под воду. Парис взял меня за руку и повел за собой.

На мелководье возле берега я уже могла видеть, куда ступаю. Парис отпустил мою руку и без меня побежал к берегу.

– Стой там! – крикнул он оттуда. – Стой, где стоишь!

Я не понимала, что происходит, но послушалась и остановилась, глядя на него.

– Не шевелись! Только не шевелись!

Может, он сошел с ума? Не могу же я вечно стоять тут, среди трупов. Я сделала шаг вперед.

– Наконец-то я увидел ее!

– Кого?

– Афродиту, выходящую из пены. Из пены, в которой она родилась. Это произошло именно здесь, на этом острове.

Он протянул руку и помог мне выбраться на берег.

– В тебе я увидел ее подобие. Только ты лучше.

Он обнял меня и поцеловал в шею.

– Не надо сердить Афродиту, прошу тебя, – прошептала я.

Но я поняла, что слова Париса уже дошли до ушей богини. Спиной я чувствовала сверлящие взгляды мужчин, наблюдавших за нами с корабля.

Наконец я оказалась на Кифере, которая так влекла меня.

Мы разбили лагерь подальше от берега, в глубине острова. Сторожить корабль оставили нескольких человек. Пиратское суденышко разрубили и затопили, предварительно забрав все ценное: веревки, корзины, весла, остатки оружия. Троянцы быстро построили шалаши, набрали дров, развели большой костер и рядом с ним положили на просушку несколько бревен от пиратского корабля. Сражение разыгралось на закате, в кровавом свете заходившего солнца, и теперь быстро стемнело. Вот-вот должны были показаться звезды.

Пустили по кругу флягу с вином, и мы все отпивали из нее. Обычно во время таких привалов путешественники, наверное, ведут неспешный, усталый разговор, вспоминая прожитый день, строя планы на будущий. Но в тот вечер все сидели молча, смотрели на огонь. И это молчание, нарушаемое только треском дров в костре, было для меня желанным. Я боялась услышать то, что действительно думают люди, разговорись они начистоту.

А все думали одно: «Елена приносит смерть». Всего лишь сутки, как я покинула отчий дом, и вот уже груды мертвых тел. Моя ли в том вина? Нет, конечно. Но понятия вины и причины не совпадают. Если мед привлекает ос, значит он является причиной их нашествия, хоть это и нельзя вменять ему в вину. Он по своей природе привлекает ос.

А если моя природа такова, что я привлекаю смерть? Сивилла сказала: «И множество греков погибнет…»

Были пираты греками или нет? Неизвестно. Может, и нет, лукавила я сама с собой. Но тот, который разговаривал с Энеем, походил на грека.

– Что пригорюнились, друзья? – нарушил молчание Эней, словно прочитав мои мысли. – Приободритесь. Говорят, если путешествие начинается плохо, то заканчивается хорошо. К тому же для нас все обернулось не так плохо, как для пиратов.

Он засмеялся, но смех его звучал бы более искренним, если бы его поддержали все остальные. Но этого не произошло.

– Дай сюда, – сказал один матрос соседу, взял у него флягу с вином, сделал несколько глотков и передал дальше.

Другой матрос поднял обломок пиратского корабля и подбросил в костер. Тот зашипел и задымился – обломок был пропитан водой.

– Гори! Гори, чтоб от тебя был хоть какой-то прок. – Матрос оглянулся и добавил: – Странно, обычно пираты все забирают, а тут оставили нам кое-что.

– Кстати, при них не было добычи, – подал голос третий матрос. – Видно, мы стали первыми, на кого они напали. Лучше бы последними: нам бы досталась их добыча.

Похоже, этот человек прав. Тот мальчик – он наверняка первый раз шел на дело. Смерть всегда ужасна, но вдвойне ужаснее, когда она уносит юношу. Я вздрогнула.

– Ты тоже прикончил парочку пиратов, – обратился Эней к Парису. – Впервые, как я понимаю? Тебе ведь не доводилось убивать до отъезда из Трои, верно?

«Зато много придется убивать после возвращения туда», – прошептал голос у меня в голове.

– Да, верно… Оказалось, убивать легко. Так не должно быть. – Парис смущенно опустил глаза.

– Кто сказал, что так не должно быть? – вмешался кто-то. – Убивать – проще простого. Вот почему на свете происходит столько убийств.

– Убивать легко того, кто хочет прикончить тебя! – В разговор включился капитан, он хрипло рассмеялся. – Однако вы мне перепачкали весь корабль! Нельзя ли убивать поаккуратнее?

Взрыв смеха.

– Будем надеяться, что надраенная палуба сохранит чистоту до конца путешествия, – ответил Эней. – Нам следует поторопиться в Трою.

– По пути нам будут встречаться острова, – сказал капитан. – Мы сможем бросать якорь и отдыхать на берегу. Но пока не достигнем Трои, мы не будем в безопасности.

Я подумала: сколько же времени плыть до Трои? Странно, до сих пор я об этом не задумывалась, а тут осознала, что при самых благоприятных условиях плавание продолжится много дней. Будут ли нас преследовать? Когда Менелай узнает о моем бегстве и отправится вдогонку? Сейчас он находится на Крите и пробудет там до окончания погребальных игр. Возможно, родители пошлют гонца на Крит, но, когда он прибудет, Менелай уже и так начнет собираться в обратный путь. И тут я рассмеялась. Да ведь Менелай еще не доплыл до Крита! Мы покинули Спарту одновременно, а Крит гораздо дальше Киферы. Значит, пока мы в безопасности. И можем спокойно плыть в Трою, не опасаясь погони.

– Над чем ты смеешься? – Парис наклонился ко мне.

Я постеснялась признаться, что радуюсь тому, что можно не бояться мужа.

– Ни над чем, наверное, просто устала.

– Да, пошли в наш шатер.

Меня не пришлось уговаривать. Сидеть у костра я больше не хотела.

На этот раз шатер был более основательным: Парис натянул козлиные шкуры на подпорки из реек с пиратского корабля. Он оставил в крыше отверстие, чтобы мы могли дышать свежим ночным воздухом. На землю постелил толстые шерстяные одеяла, а поверх положил наши плащи. Сундук с сокровищами стоял у нас перед глазами.

– Не то чтобы я не доверяю своим людям, но все же… – Он улыбнулся и повел рукой вокруг. – Как тебе нравится наш дворец?

Я прижалась к нему.

– С каждым разом шатры тебе удаются все лучше. К приезду в Трою ты станешь лучшим строителем шатров на всем Эгейском море.

Это правда – Парис умен и изобретателен. Он любит учиться. И благодаря этому он станет выдающимся человеком, которому нет равных. Кто прекрасен – радует только наше зрение, кто ж велик – сам по себе кажется нам прекрасным. Так я думала, и мысли о юноше, который сейчас находится рядом, и мечты о великом муже, которым он станет в будущем, необычайно увлекали меня.

В шатре было холодно, но наши обнаженные тела дрожали не от холода, а от желания. Меня охватила страсть. Мне хотелось невозможного: и раствориться в нем, исчезнуть, и существовать вечно, чтобы вечно его ощущать. Сердце трепетало от скорби и наслаждения.

Парис опустился передо мной на колени. Он бережно расстегнул брошь на моем плече, и плащ из тончайшей шерсти упал к моим ногам, легкий, как вздох ребенка. Теперь мои плечи согревало только дыхание Париса, теплое, нежное. Оно было нежнее летнего ветерка, который пролетел над цветущим лугом.

Я откинула голову, и мои волосы хлынули на наше убогое ложе. Парис запустил в них руки, перебирал пряди, пропускал между пальцами.

– Твои волосы… Твоя красота… – шептал он.

Его голос звучал все тише и тише, я с трудом разбирала слова. Он положил меня на спину, шутливо закрыл мне лицо завесой из моих же волос.

– Вот теперь ты ничего не видишь…

В шатре было темно – а огонь мы не зажигали, чтобы избежать пожара, – поэтому я в любом случае ничего не видела. Волосы были теплыми от его рук, плотными, тяжелыми, и от них исходил аромат – мой собственный аромат, как я теперь поняла. Парис раздвинул завесу из волос и поцеловал меня в губы.

Мне нравились его губы. Изогнутые, как лук охотника, и гладкие, какие бывают только у юноши. У Менелая губы жесткие, неподатливые, и у меня мелькнула мысль: неужели губы Париса со временем станут такими же? Не может быть! Но пока они нежны и мягки и сулят лишь блаженство, и я никогда не устану их целовать.

Он опустил руки мне на плечи, а я свои завела ему за спину и гладила кожу, с бугорками мускулов под ней.

– Пастух должен быть сильным, – слышала я свой голос, будто со стороны. – Хорошо, что ты сначала вырос, а потом стал царевичем.

Он приобрел тело настоящего воина, занимаясь ежедневно мужским трудом. А этот труд потяжелее физкультурных упражнений царевича.

Я услышала легкий смех.

– Я всегда был царевичем. Просто не знал этого.

– Зато твои быки знали. – Я прижалась к нему теснее. – Потому и слушались тебя. И лесные звери знали.

– Иногда ты бываешь такой глупенькой, – пробормотал он, и мы покончили с шутками. Мы замолчали и слушались только голоса своей страсти.

Я сказала:

– Парис! Я принадлежу тебе. И все мои богатства тоже.

Я предалась ему всем существом, вобрав его в себя.

И раз за разом достигали мы вершин блаженства. И ризы черной ночи украсились пурпуром, и смарагдом, и радугой, что солнце лишь рождает или страсть. И мы откинулись на одеяла, когда испили до дна золотую чашу Киприды, ее чистейший безупречный нектар.

Но сон бежал от меня. Я смотрела сквозь отверстие в крыше шатра: луна уменьшилась и поднялась так высоко, что столб лунного света падал прямо в шатер. Он выхватывал из тьмы лицо спящего Париса.

Он был так прекрасен, что мог вызвать зависть богов. Приподнявшись на локте, я смотрела на него. Он крепко спал. Завороженная красотой, я не сводила с него глаз. О, какой же строгий учитель отмеряет нам мерой за меру! Я была так же зачарована, как те люди, которые видели меня, и ведь именно это мне так не нравилось в них.

Я резко распрямилась и встала на ноги. Раздвинув шкуры, вышла наружу и зажмурилась – таким ярким показался мне лунный свет. Ветви деревьев раскачивались, отбрасывая черные тени. Я привстала на цыпочки и втянула в себя воздух. Он был прохладным и пах хвоей. Издалека доносился шум моря. Этот остров гораздо больше, чем Краная: в здешних лесах водятся звери.

Луна была надкушена сбоку и поубавилась с тех пор, как мы с Парисом бежали. Луна никогда не дремлет, она отсчитывает ночи, которые я провела с любимым.

XXVII

Розовоперстая Эос – заря постепенно заливала небо, она заставила поблекнуть луну, превратив ее в бледный призрак, который спешит уйти на запад. Белопенное море простиралось, куда ни глянь. Где-то за ним, невидимая, находилась Троя.

Я не могла представить себе, какова она. Я слышала, что ее называют «изобильная, крепкостенная твердыня». Там улицы широки, там дуют буйные ветры. Но из этих слов не складывалась картина. И я гадала: как я приму этот город? Как он меня примет?

За спиной раздался шорох. Парис вышел из шатра, протирая глаза. Восходящее солнце ударило ему в лицо, позолотив кожу. Он зажмурился, потряс головой, потом огляделся. Увидел меня, подошел и обнял.

– Тебе не холодно?

Сбросив плащ со своих плеч, он закутал меня. Только тут я поняла, что замерзла.

– Спасибо! – сказала я, прижалась к нему и сразу согрелась.

Вдвоем мы отправились обследовать остров. Он был так велик, что, бродя по лесу или карабкаясь в гору, легко было забыть, что мы на острове. Густые леса были наполнены журчанием быстрых ручьев, пением птиц и казались волшебными.

– Неудивительно, что здесь родилась Афродита, – сказала я, когда мы проходили мимо родника, белой лентой ниспадавшего с высоты в пруд.

Этот остров казался самым прекрасным садом удовольствий, созданным на земле.

Нам встретилась миртовая роща, похожая на семью из нескольких поколений женщин: родоначальница, высокая и мощная, а вокруг нее – дочери пониже и внучки, юные и хрупкие, еще в цвету. Запах был таким густым, что казалось, его можно зачерпнуть ладонями.

– Вот оно, это место, – сказал Парис. – Здесь мы должны построить для Афродиты святилище.

Мы стали искать камни, чтобы сложить алтарь в честь богини. Они во множестве валялись и по берегам ручьев, и в миртовой роще. Но чтобы принести их и сложить один на другой, нам потребуются силы и сноровка.

– Может, позвать людей на помощь? – спросила я. – Они все сделают быстро и легко.

– Нет, – ответил Парис. – Мы должны построить алтарь своими собственными руками.

И мы трудились весь день, подкатывая камни и укладывая их. На закате чудесный алтарь под бережной защитой старого миртового дерева был готов.

Руки Париса покрывали ссадины и царапины. Я взяла его ладонь и поцеловала. Эта рука убила двоих пиратов, но раны на ней появились не оттого, что Парис угождал Аресу, а из желания угодить Афродите. Афродита обладает над Парисом большей властью, чем Арес.

– Теперь нужно оросить землю, чтобы освятить рощу.

Я посмотрела на нашу почти пустую флягу. Мы выпили вино, утоляя жажду во время своих трудов.

– Не знаю, будет ли богиня довольна этими остатками… – растерянно сказала я.

– Для орошения мы воспользуемся не только вином.

Парис взял флягу и торжественно вылил ее содержимое на землю, призывая богиню. Затем повернулся ко мне.

– Ты знаешь, какой ритуал богиня ценит превыше всего, – сказал Парис и положил руки мне на плечи. – Мы должны исполнить его у нее на глазах, перед ее алтарем.

Я запротестовала, но богиня, видимо, решила почтить своим присутствием миртовую рощу. Она вмешалась и вновь воспламенила мое сердце. Я расслышала ее смех сквозь шелест листвы. Я даже увидела ее, полускрытую в тени дерева.

«Освятите мою рощу, свершив здесь любовный ритуал. Оросите мою рощу влагой любви», – шепнула Киприда и толкнула меня в объятия Париса.

И сразу твердая земля превратилась в лужайку, поросшую мягкой травой, которая сомкнулась над нами, когда мы опустились на нее, и воздух наполнился благоуханием цветов. Мы были счастливейшие из смертных, по крайней мере так нам казалось под взглядом Афродиты. Каждое движение было исполнено совершенного изящества, каждое слово – музыки, и соитие превратилось в прекрасный танец. Ночью, в походном шатре наша любовь была всесожжением плоти, а при дневном свете, в священной роще мы стали бесплотны, словно сотканы из эфира.

Позже я лежала и глядела в голубое небо. Повернувшись, погладила Париса по щеке. Он блаженно вздохнул.

Я все еще видела богиню, смутный образ на самом краю зрения. А за спиной Афродиты показалась темная фигура, которая пыталась привлечь к себе ее внимание, положив руку ей на плечо. Я заметила меч. Это был Арес, любовник Афродиты. Затем он сделал шаг вперед и решительно встал рядом с ней. Она пыталась отодвинуть его назад, но он не сдавался. Она улыбнулась, как бы говоря: «Я хочу его прогнать, но, сами видите, он такой упрямец».

Бог войны рука об руку с Афродитой. Она позвала меня. Он последовал за ней. У каждой из нас свой любовник. А я как думала? Если мой любовник со мной, то и ее хочет быть с ней.

И мне вдруг расхотелось оставаться в этой роще. Из-за того, что сюда явился он, этот ужасный бог, разрушитель красоты. Я села и стала разыскивать свои разбросанные одежды. Парис протянул руку.

– Что с тобой? – удивился он.

Неужели он не видел бога войны?

– Афродита не одна. Я не могу на него смотреть.

– На кого? – спросил Парис и тоже стал собирать одежду.

Он ни о чем не подозревал. Ничего не видел. Счастливец Парис.

– Пойдем, – сказала я. – Мы воздали должное богине. Пора идти, скоро стемнеет.

– Давай останемся здесь на ночь и будем почитать ее до утра! – Парис порывисто обнял меня.

– Нет, – ответила я. – Отсюда нужно уйти.

Я встала и накинула плащ.

В кустах позади нас послышался шум. Возможно, Арес с Афродитой приняли человеческий облик? Нужно быть начеку! Я сжала кулаки и попыталась успокоить бешено забившееся сердце. Мы не должны бежать. Боги презирают трусов.

Шум в кустах становился громче. Кто-то с ругательствами продирался сквозь заросли, ломая ветки. На поляну вышел Геланор.

Если бы вместо него появилась Афродита, одна или даже с Аресом, я бы удивилась меньше. Я бы устояла на ногах. Но при виде Геланора я пошатнулась и отступила назад.

– Нет! – закричала я: это не иначе как призрак.

Из кустов показался еще один человек – старуха со сморщенным, как печеное яблоко, лицом.

– Нет! – снова закричала я и вцепилась в Париса.

– Какой нерадушный прием, – сказал призрак Геланора.

– Уходи! – кричала я. – Ты ненастоящий!

А ведь всего несколько минут назад я спокойно смотрела на Афродиту.

– Уж ты-то должна знать, что люди нераздельны со своей плотью, в отличие от богов, – проговорил призрак Геланора. – Призрачны только грезы. Может, в последнее время ты слишком много грезишь?

Он шагнул к нам.

Я зажала глаза ладонями. Когда я отниму их, призрак исчезнет.

Приоткрыв глаза, я подглядела сквозь пальцы: Геланор стоял там же, на расстоянии вытянутой руки.

– Елена, ты совершила глупость. – Он взял мою руку в свою, столь же настоящую, как моя, и сжал мне запястье. – Тебе следует вернуться в Спарту вместе со мной, пока Менелай ничего не знает. Еще не поздно.

– Нет! Ни за что! – Я выдернула руку. – Как тебе удалось добраться сюда? Как ты разыскал нас?

Как будто с самого начала я не понимала, что нам вдогонку отправится именно Геланор!

– Она помогла, – указал он на свою спутницу. – Она знала о вашем отъезде. Видела, что вы встречались в святилище, потом слышала шум на конюшне. И видела, как две колесницы выехали из ворот.

Я посмотрела на старуху.

– Глаза у нее слепы, но она видит иначе. У меня нет такого таланта, я всегда рассчитываю только на разум. А разум не привел бы меня сюда. Хотя… Ты когда-то очень интересовалась Киферой. Возможно, я бы разыскал тебя и своим способом.

– Так вас никто не посылал мне вдогонку?

Он нахмурился:

– Нет. Я не заходил в царские покои – мне незачем. Конечно, твои родители и дочь обнаружили твое отсутствие, но, если ты вернешься сейчас, мы придумаем правдоподобное объяснение. Впрочем, не обязательно правдоподобное. Когда люди хотят верить, они верят любому объяснению. Они не задают лишних вопросов, когда понимают, что ответы не придутся им по душе.

Итак, в моей власти все вернуть назад. Я бежала с Парисом, я убедилась в подлинности своей страсти, а теперь как ни в чем не бывало вернусь домой. Я и не предполагала, что все можно так легко исправить. Преступление без наказания.

Я посмотрела на Париса, на его лицо. Его губы сложились в улыбку.

– Поезжай, если так нужно. Я счастлив тем, что было, – сказал он.

– Я не поеду. – Я подошла к нему.

– Елена, прошу тебя! – взмолился Геланор. – Подумай! Хотя бы немного подумай.

– Я уже думала, и думала много. Все годы, пока жила в Спарте, я думала.

– Значит, ты не вернешься? – спросил он безнадежно.

– Я не могу. Вернуться – значит выбрать смерть.

Но почему я видела Ареса? Раньше он никогда не являлся мне. Арес предвещает смерть. И почему я должна полностью порывать с прежней жизнью?

– Геланор, лучше поехали с нами! Поплыли с нами в Трою!

– Что ты сказала? – Его лицо выразило то ли удивление, то ли возмущение, то ли ужас.

– То, что ты слышал. Поплыли с нами в Трою! Прошу тебя!

Мне захотелось, чтобы не кто иной, а он сопровождал меня. Именно его я должна взять с собой из прежней жизни в новую. Я скучала по нему гораздо сильнее, чем ожидала.

– Геланор! Ты нужен мне! Ты можешь принести много пользы в Трое. Ты можешь…

Я не знала, что сказать. Знала только одно: он нужен мне.

– Я не хочу ехать в Трою. И тебе не советую. Это роковая ошибка!

– Ошибка или нет, я еду. Решено. Поедем со мной!

– Поезжай с ней, – вдруг сказала старуха голосом, похожим на эхо.

– Кто она такая? – спросила я Геланора и подумала, что не помню ее.

– Это же старая дворцовая пряха.

– Моя госпожа, а я помню тебя еще девочкой. – Старуха ответила на мои мысли, а не на слова. – Ты выросла у меня на глазах.

Я подавила в душе неприязнь к ней, хотя она и выдала меня. Ведь если бы не она, я не встретилась бы с Геланором.

– Я принесла тебе то, что ты непременно должна взять с собой, – сказала старуха и протянула грубый мешок.

– Что это?

– Открой.

В мешке что-то шевельнулось.

Мне было неприятно подчиняться ей, но пришлось – любопытство оказалось сильнее. Я приоткрыла мешок и увидела в нем алтарную змейку.

– О! – вскрикнула я.

– Она послужит тебе в новой жизни, – сказала старуха. – И даст совет, и остережет.

Я и обрадовалась, и огорчилась: я хотела, чтобы змейка в мое отсутствие хранила Гермиону. А теперь Гермиона осталась без ее защиты! Меня охватил страх за дочь, за ее будущее.

Я погладила змеиную голову дрожащими пальцами.

– Не забывай о моей дочери, которая далеко, – попросила я змею и повернулась к старухе. – Скажи Геланору еще раз, чтобы он поехал с нами.

Она покачала головой:

– Я уже сказала. Он слышал.

– Оттого, что мы разделим глупость на двоих, она не станет в два раза меньше, – откликнулся Геланор. – Нет. Я не поеду. Лучше тебе поехать со мной.

– Я не могу, как и ты. Но ты не сказал, как вы разыскали меня.

– Эвадна знала, где вы будете. У нее в голове возникла картина этого острова. Мы понимали, что вы отправитесь морем – у Париса стоял наготове корабль. Эвадна описала мне остров, и я узнал по ее описанию Киферу. Мы, не теряя времени, пустились в путь. Вот и все.

– Понятно.

Мы стояли, упрямо глядя друг на друга.

– Останьтесь с нами, хотя бы переночуйте перед возвращением в Спарту, – предложила я.

– Да, отплывать до наступления утра опасно. Путь и при дневном-то свете непростой.

Геланор словно рассердился, что придется ждать до утра, и отвернулся, будто ему было неприятно смотреть на меня. Мы успели сделать несколько шагов, когда он произнес:

– Может, ты и твой спутник прежде оденетесь, а уж потом пойдете?

Только тут я обратила внимание, что моя грудь обнажена. Я не успела заколоть брошь, когда подошли наши преследователи.

– Вы застали нас врасплох… – сказала я.

– Ну, не совсем, конечно, – весело рассмеялся Парис.

– Хвала Афродите, что нас миновала эта участь! – усмехнулся Геланор.

Парис, плохо знавший Геланора, не заметил сарказма в его голосе, но у меня не было сомнений по этому поводу. Я почувствовала его досаду и негодование. Во-первых, Геланор слишком быстро нашел меня. Во-вторых, слишком много позволял себе. В-третьих, отказался ехать со мной. Это разозлило больше всего.

Мы шли к лагерю, освещая спуск с горы самодельными факелами. По дороге говорили мало, смотрели под ноги, чтобы не упасть. Я взяла старуху за руку, помогая ей спускаться. Рука была хрупкая, как сухая веточка. Парис нес мешок со змеей, покачивая его. Я знала, что змею он любит – она помогла нам. Наша единственная помощница. Я задумалась о последствиях своего побега. Геланор прав: если я вернусь сейчас, удастся избежать многих бед. А что ждет нас в Трое? Обрадуются ли мне троянцы? Конечно, они могут решить, что, сбежав из Спарты, я отомстила грекам за похищение Гесионы, но вряд ли в Трое кому-нибудь есть дело до Гесионы, кроме ее брата.

При нашем приближении троянцы повскакали с мест.

– Кто это? – закричали они. – Тот пират, который сбежал?

Трое человек бросились к Геланору, выхватив мечи.

Геланор рассмеялся:

– Нет, я не так опасен. Я всего лишь ремесленник, служу при спартанском дворе. Вы льстите мне, принимая за пирата.

– Да, он из Спарты, – подтвердила я. – Они с этой женщиной последовали за нами, потому что работают у Менелая.

– Для ремесленника ты неплохо управляешься с морем, – заметил капитан и приказал людям опустить оружие. – От Гитиона до Киферы – непростой переход.

– Я вырос в Гитионе. Мой отец – рыбак.

– Вот оно что. Тогда ясно.

– Удивительно, как в критическую минуту просыпаются навыки, которые человек считал забытыми. Мы причалили к другому берегу. Нас прибило туда течением.

– На обратном пути все будет иначе. Течения станут работать против вас, как и ветер. С ними трудно справиться. Если, конечно, у вас нет большого паруса и отряда гребцов.

Впервые за все время, которое я знала Геланора, я видела удивление на его лице – причем неприятное удивление. Неужели он не учел трудности обратного пути? Или рассчитывал, что уговорит капитана с его большим кораблем повернуть обратно? Возможно, он так увлекся погоней, что забыл обо всем. Что же побудило его броситься за нами так отчаянно и поспешно?

– Ничего, справлюсь, – сухо ответил Геланор.

Мы все расположились вокруг горящего костра, и капитан подошел к нам.

– Погрейтесь, – пригласил он Геланора с Эвадной.

Фляга с вином совершала свой обычный путь по кругу. Кто-то протянул ее Геланору. Он сделал большой глоток и передал дальше.

К нам перебрался Эней.

– Кого это вы нашли в лесу? – спросил он.

– Это он нашел нас, – ответил Парис. – Человек из числа придворных Елены. Уговаривал ее вернуться. Но его не посылали в погоню, он сам поехал, по своей воле.

– Храбрый человек, сразу видно. Значит, о побеге пока не знают?

– Они выехали ночью, на несколько часов позже нас. Все еще спали. Теперь, конечно, нас хватились, – ответила я.

– Чем занимается этот человек? – уточнил Эней.

Чем он только не занимается, подумала я. И в придачу он мой лучший друг.

– Он служит у Менелая советником по разным вопросам. Он очень умен.

– По каким вопросам?

– Ну, вооружение, военная подготовка воинов…

– Он воин?

– Нет, сам он не воин.

– Тогда я не понимаю. Если он не воин, как он может быть советником в военных вопросах? Разве его советы могут иметь значение?

– Просто он очень много знает, – сказала я. – Я же сказала, он необыкновенно умен. Лучше я не умею объяснить.

– Такой человек может пригодиться и в Трое.

– Я говорила ему то же самое. Но он отказался ехать с нами. Он хочет вернуться в Спарту.

– Ты упрямец, Геланор, – сказал Парис, приветственно подняв свою чашу. – Но мне это нравится, я сам такой же.

Парис приложил чашу к губам.

– Ты настолько предан Менелаю? – спросил Эней у Геланора.

– Я предан Елене, – ответил тот. – Без нее Спарта потеряет для меня всякую привлекательность. Поэтому я поищу другое место для приложения своих талантов.

– Так поехали с нами в Трою! – предложил Эней.

– Я сказал, что предан Елене. Но я не говорил, что принадлежу ей и поеду, куда она пожелает.

Вдруг я сообразила, как уговорить его.

– Геланор! Самое лучшее, что ты можешь сделать, служа Менелаю и мне, – это отправиться с нами в Трою, а потом вернуться в Спарту и доложить Менелаю, что путешествие закончилось благополучно. Так ты и со мной останешься, и Менелаю сохранишь верность. Все, что произошло, он узнает прямо от тебя, вместо того чтобы доверяться слухам и догадкам, и решит, как быть.

Решит, как быть. И что же он решит? Не важно. Стены Трои высоки и тверды. И мы к тому времени будем за ними, в безопасности.

– Разве это не самый лучший способ не оскорбить ничьей чести?

Я вздохнула и посмотрела Геланору в глаза как можно невиннее. Я не теряла надежды.

Геланор сидел на песке у костра. Вместо ответа он покачал головой и издал раздраженное бурчание. Он медлил с ответом. Решив что-либо однажды, он никогда не менял своего решения.

– Можете ли вы покормить голодного человека? – спросил он.

Вскоре все увлеклись едой и разговором. За день люди обследовали остров, капитан с помощниками подремонтировали корабль, пострадавший во время стычки с пиратами, и он был готов к отплытию.

– Можем отправляться, – сказал капитан. – Да, вот теперь-то и начнется настоящее плавание!

– Ты хочешь сказать – опасное, – уточнил Парис.

– Неужели пиратов и подводных течений с нас недостаточно? – спросил Эней.

– Да, опасностей хватает, – согласился капитан. – Но если боги помогут, мы благополучно доберемся до Трои.

– Каким курсом мы поплывем? – поинтересовался Эней.

– Отсюда до острова Милос, оттуда – до Андроса. Затем Скирос, Хиос и…

– Хиос? – переспросил Геланор.

– Да, Хиос. А оттуда уже прямиком в Трою. Но на каждом отрезке пути опять придется плыть ночью. Это опасно, но другого выхода нет. Слишком далеко эти острова отстоят друг от друга. Хорошо, что они вообще есть, а то пришлось бы плыть без остановки до самой Трои. – Капитан отпил большой глоток вина и вытер губы. – Поэтому сегодня вечером пейте вдоволь и наслаждайтесь землей под ногами.

Немного погодя все разошлись по своим шалашам. Небо было ясное, звезды смотрели приветливо. Но как к нам отнесется море, эта черная бездна?

XXVIII

Мы встали с первыми лучами солнца, вышли на берег. Дул свежий ветер.

– Хорошая примета, – заметил капитан. – Итак, в путь!

Люди погрузили на борт фляги и мешки с зерном.

Я озиралась в поисках Геланора, но его нигде не было. Я расстроилась, хотя и не исключала такого поворота событий. Я очень огорчилась, что больше не увижу его никогда. И еще меня беспокоило, как он в одиночку справится с трудностями обратного пути. Значит, он уехал, не сказав ни слова мне на прощание…

Возле меня раздался шорох. Я обернулась и увидела Эвадну. Ее лицо закрывал капюшон.

– Мы со змейкой поедем с тобой, – сказала она и ласково погладила мешок. – Утром удалось поймать несколько мышек. Думаю, ей хватит на дорогу.

Я была растрогана тем, что эта женщина, на которую я не обращала внимания во дворце, согласна отправиться со мной в дальнюю дорогу. От всей прежней жизни у меня останутся только эти два существа – старая пряха и священная змейка. Еще, правда, есть золото и драгоценности. Но старая женщина и змея куда ценнее.

– Благодарю тебя, – сказала я.

– Все на борт! – скомандовал капитан.

Один за другим мы заняли места на корабле. Когда поднялся последний воин, кто-то появился на берегу.

– Мне нужно поговорить с капитаном! – потребовал Геланор: он стоял в плаще, с выражением нетерпения на лице.

– Что случилось? – спросил капитан столь же нетерпеливо. – Мы сию секунду отчаливаем.

– Ты говорил, вы остановитесь на Хиосе.

– Да, говорил.

– Вы действительно там будете?

Капитан рассмеялся совсем невесело:

– Об этом спроси у Посейдона. Ему виднее.

– Хорошо, вы действительно собираетесь на Хиос?

– Да. Сколько раз тебе говорить?

– Тогда я с вами.

Он вспрыгнул на камень, который подтащили корабельщики, и перебрался на борт.

Ни на меня, ни на Париса он даже не взглянул и сел поодаль от нас.

Что ему понадобилось на Хиосе? Что было в этом острове такого особенного и почему это перевесило мои мольбы и заставило Геланора присоединиться к нам? Хиос значил для него больше меня. Я смотрела ему в спину. Хорошо, пусть он получит свой остров или что там ему нужно!

Окончательно рассвело, небо было ясно-голубое. Корабль, рассекая волны, быстро двигался в сторону Трои.

О, это плавание, это плавание! Я плыла из прошлой жизни в будущую, но пребывание на стремительно движущемся корабле не походило ни на прошлое, ни на будущее. Каждый день дарил новые чудеса, каждая ночь сулила новые опасности. Сутки казались равны пяти годам по количеству впечатлений, но, миновав, мгновенно таяли, как сон.

Наш первый переход до острова Милос оказался очень долгим. На половине пути ветер стих, и гребцам пришлось взяться за весла и грести всю ночь. Когда остров показался на горизонте, капитан предупредил, что он также служит прибежищем для пиратов: они прячутся в пещерах у основания высоких скал. Однако мы без всяких осложнений вошли в глубокую, защищенную бухту и бросили якорь в прекрасном порту – наконец-то в порту! С радостными восклицаниями ступили мы на землю, потягиваясь, разминая суставы, размахивая руками. Мы с Парисом станцевали на песке небольшой танец. Эвадна вынула змейку из мешка, обмотала вокруг шеи и запела. Эней вызвал Париса на состязание, и они побежали вдоль берега наперегонки. Геланор ходил по берегу, рассматривая морские раковины на полосе прилива.

Мы провели на острове несколько дней, исследуя его и пополняя запасы воды на корабле. Я никогда не видела ничего подобного этому острову: он был каменистый, покрытый черными голышами, оставшимися после извержения вулканов. Геланора они очень заинтересовали. Он набрал много острых блестящих камушков, сказав, что это обсидиан, из него получаются хорошие ножи. «Достаточно хорошие, чтобы заменить бронзу, если ее нет». Это были первые слова, с которыми он обратился ко мне после отплытия с Киферы. Я вежливо и холодно кивнула в ответ и отошла. Я все еще не простила ему его странного поведения и молчания.

В отличие от Геланора, Эвадна говорила непрестанно, ее речь часто превращалась в невнятное бормотание, как свойственно старым женщинам. Ее возраст я затруднялась определить, она казалась столь же древней, как сивилла, и я с удивлением думала, сколько же лет она провела в Спарте. Ее глаза всегда затенял капюшон – она говорила, что яркий свет раздражает ее.

На третий день мы неожиданно повстречались с толпой местных жителей. До них донеслась весть о нашем приезде, и они пришли посмотреть на нас. Я не успела закрыть свое лицо, поэтому разыгралась обычная немая сцена. Следовало скорее отплыть, чтобы не навлечь на себя неприятности. Мы спешно покинули остров, радуясь тому, что успели наполнить водой кожаные мешки.

– Это вечная проблема, когда путешествуешь с Еленой, – сказал Геланор капитану. – В следующий раз будьте к этому готовы.

Не думаю, что он хотел пошутить. Я не нашла в его словах ничего забавного, но Парис рассмеялся.

– Любой мужчина на свете мечтает о такой проблеме! – сказал он и обнял меня с гордым видом.

Мы взяли курс на Андрос, предстоял еще один долгий переход. По пути встречались острова, к которым можно было пристать, но капитан предупредил, что это намного задержит нас.

– Самое важное – как можно скорее прибыть в Трою, – заключил он.

Ночь в море – тяжелое испытание; спать было невозможно. Когда к вечеру второго дня мы причалили к берегу Андроса, я обрадовалась, что наконец смогу провести ночь на суше. Темнело быстро, но в гаснущем свете я успела отметить, как красив остров, как высоки горы.

Утром мои впечатления подтвердились: прекрасные горы, склоны, поросшие лесом, ущелья с водопадами.

– Здесь даже есть река или две, – сказал капитан. – Наберем свежей воды на дорогу. На островах редко бывают реки.

Мы отдохнули на острове несколько дней, наслаждаясь возможностью ступать по земле – возможностью, которую я раньше не ценила.

Далее на пути был остров Скирос. Это значит, половина пути позади. Скирос оказался маленьким островком, посреди которого, как груди, возвышались две горы. Не успел капитан подвести корабль к берегу, как там появился вооруженный отряд.

– Этот остров принадлежит царю Ликомеду! – крикнул их командир. – А вы кто такие? Кто вас прислал?

Парис собирался ответить, но Эней опередил его:

– Я Эней, царевич Дардании. Я плавал послом в Саламин, а теперь возвращаюсь домой.

– Добро пожаловать, царевич, на наш остров! Мы проводим тебя и твоих спутников во дворец.

Нет, только не это! Сейчас нас узнают, и наш маршрут станет известен. Или – самое худшее – нас схватят и будут держать в плену. Парис может скрыть свое имя, но мне это сделать не удастся. Если они увидят меня…

Я подошла к Энею и шепнула:

– Попроси немного времени. Скажи, что нам нужно приготовиться. Придумай что-нибудь…

– Добрые хозяева, дайте нам немного времени отдохнуть! Мы устали с дороги! – крикнул Эней.

– Во дворце и отдохнете! Вас ждут горячие ванны, столы с угощением!

Отряд явно не собирался уходить без нас.

– Елена! – Кто-то потянул меня за плащ: это была Эвадна. – Намажь лицо вот этим. Это состарит тебя.

Она протянула мне глиняный горшочек.

– Навсегда?

Сильное средство – разом решит все проблемы!

– Ну что ты! Пока не умоешься. Это крем Гекаты. Подарок старой богини.

Ты сама и есть старая богиня, подумала я вдруг. Почему я считала ее человеком? Ведь я же никогда не видела ее в Спарте. И появилась она так загадочно, вместе с Геланором, и принесла священную змею… Мне стало холодно от своей догадки.

– Мы, пряхи, много знаем о коже, как за ней ухаживать, – пояснила Эвадна, словно желая успокоить меня. – В шерсти есть вещество, которое сохраняет кожу молодой. Посмотри на мои руки.

Она протянула ладони – и правда, кожа на них была гладкой, как у девочки, в отличие от сморщенного лица.

– Есть и такие вещества, от которых кожа кажется старой. – Она вложила горшочек мне в руку. – Скорее, моя дорогая.

Солдаты внимательно смотрели на корабль. Я наклонилась и намазала лицо густой серой глиной. Она неожиданно легким слоем легла на кожу, я почти не ощущала ее.

– Волосы отведи назад, – сказала Эвадна и стянула мои локоны в пучок.

Взяв грубый шерстяной шарф, она обмотала его вокруг моей головы, чтобы спрятать волосы.

– Горбись, когда идешь. Забудь свою обычную походку. Представь, что у тебя болят суставы.

Едва я успела изменить свою внешность, как мы спустились с корабля и направились к горе, на вершине которой стоял царский дворец. Я изо всех сил старалась ковылять, даже попросила палку, чтобы опираться на нее. Парис шел впереди с Энеем, а я хромала рядом с Эвадной. Подъем был довольно крутым, поэтому я играла роль без особого труда.

Мы оказались на гладком плато прямо перед дворцом, длинным двухэтажным зданием с портиком и полированными колоннами. Слуги вышли нам навстречу и, окружив, повели во дворец. Через галерею мы прошли во внутренний двор.

Вскоре, прихрамывая, появился царь. Он был так стар, как я притворялась.

– Добро пожаловать, путешественники! Прошу вас отобедать со мной и отдохнуть во дворце до утра.

За этим должна была последовать длинная церемония, состоящая из обеда и обмена подарками. Я была рада тому, что обычай запрещает спрашивать, кто мы такие и как нас зовут, до окончания обеда: у нас будет время придумать историю.

Царь провел всех в большой зал, где нас окружили, словно стайка бабочек, юные девушки.

– Это мои дочери, – сказал царь. – Думаю, у меня дочерей больше, чем у любого другого царя.

– А сыновья? – спросил Эней.

– Боги не послали мне такого счастья. Моему дворцу не хватает мужественных лиц, зато он не испытывает недостатка в прекрасных.

Царь рассмеялся и ласково обнял сразу несколько девушек.

Обед походил на все обеды такого рода: размеренный, в меру скучный, в меру приятный. Когда на обеде происходило что-либо значительное? Меня посадили на женской половине, поскольку предполагалось, что я незначительное лицо из свиты Энея. Сбоку от меня сидела старшая дочь царя лет пятнадцати-шестнадцати – ее звали Дейдамия. На ней был пеплос нежно-салатного цвета. Мне снова вспомнились бабочки. Следующая за ней девушка была крупнее и с виду старше, хотя мне сказали, что Дейдамия – самая старшая из царских дочерей. Эта девушка говорила мало и не поднимала глаз. Ее рука, которая отрезала мясо, показалась мне до странности мускулистой.

– Пирра, не молчи, скажи хоть словечко нашим гостям, – упрашивала Дейдамия.

Пирра подняла глаза от тарелки, и на мгновение они показались мне знакомыми. Потом она моргнула и выдавила низким голосом:

– В пути обошлось без приключений?

– Однажды на нас напали пираты, – ответила я.

– Вот как, где же?

Я хотела сказать правду, но потом спохватилась: не следует упоминать Киферу, слишком она близко к Спарте. И я ответила:

– Возле Милоса.

– Как это произошло?

– Разыгралась жестокая битва, и наши люди победили.

– Клянусь Гермесом, жаль, что меня не было там! – воскликнула Пирра басом.

– О Пирра! – звонко рассмеялась Дейдамия.

Пирра подробно расспрашивала об оружии, которым пользовались пираты, о корабле, с которого нас атаковали. Но поток ее вопросов был прерван торжественной частью обеда: приступили к обмену подарками.

Ликомед вручил свои дары Энею, Эней ему – несколько бронзовых изделий с корабля. И только после этого Ликомед спросил:

– Кто вы такие, друзья мои?

– Я Эней, царевич Дардании.

– Рад тебя видеть, царевич Эней! – сказал Ликомед дрожащим голосом. – А кто твои спутники?

Парис сделал шаг вперед:

– Я – двоюродный брат Энея. Меня зовут Александр.

Царь кивнул и уточнил:

– А остальные – ваша охрана и свита?

– Совершенно верно, – ответил Эней.

Он не стал представлять Эвадну, меня или Геланора, просто сказал:

– Это помощники, которые служат нам верой и правдой.

– Я рад видеть вас под своей крышей, – повторил царь.

Надо было скоротать время, и царь предложил нашему вниманию выступления летающих акробатов. Юноши и девушки прыгали через веревки, через спины и рога деревянных быков.

– Говорят, на Крите прыгают через рога настоящих быков, – заметил Парис.

– Это слишком опасно, – ответил царь. – Я предпочитаю, чтобы все мои акробаты возвращались домой целыми и невредимыми.

Один из акробатов, пропустив свой прыжок, проскользнул под веревкой, чтобы не нарушать выступления.

– Я все видела! – закричала Пирра басом.

Эти слова и особенно интонация показались мне знакомыми. Я слышала их уже: «Я все видел!» Три самых обычных слова, но необычны были презрение и ярость, с которыми они произносились.

– Что ты видела? – спросил Ликомед, но его вопрос означал: «Прекрати, Пирра!»

– Не важно что! – Пирра передернула плечами, отошла прочь и прислонилась к колонне.

Какая же она высокая, эта царская дочь! Выше царя. Может быть, царица была высокого роста? Я подошла к Пирре.

– Пошла прочь! – проворчала она.

Меня поразила неслыханная грубость. Гостю никогда не предлагают пойти прочь, особенно старшему по возрасту. Я не успела вымолвить ни слова, как Пирра резко повернулась и уставилась на меня. И я узнала этот взгляд – взгляд Ахилла, того самого сердитого мальчишки, который десять лет назад побывал в Спарте во время сватовства.

Пирра – юноша! Юноша, который переоделся девушкой и скрывается на Скиросе. Почему? Ничего удивительного, что он такой злой – ведь ему приходится притворяться женщиной.

Он продолжал пристально глядеть, и я поняла – он тоже узнал меня.

– Елена! – беззвучно произнесли его губы. – Елена!

– Тише! – шепнула я. – Ни слова.

И мы рассмеялись, не в силах сдержаться. Ахилл, который притворяется женщиной, смотрит на Елену, которая притворяется старухой. И ни тот ни другая не смеют спросить почему.

Послышалось цоканье, мы обернулись и увидели маленьких дочерей Ликомеда, которые выехали на крошечных лошадках, ухватившись за гривы. Я привстала на цыпочки, но плохо видела из-за голов собравшихся. Ахиллу же все было прекрасно видно.

– Эти миниатюрные лошадки – откуда они? – спросила я, но ответа не последовало.

Я обернулась – и не обнаружила Ахилла. Он бесшумно исчез.

Я притворялась, будто увлечена лошадками, и похлопала в ладоши маленьким наездницам, но мысли были заняты одним: Ахилл здесь, он прячется, переодевшись в женское платье. Знает ли об этом царь Ликомед? Дейдамия? Кто-нибудь, кроме меня?

Мне вспомнилось замечание Париса о том, что про Ахилла говорят в Трое. Но что о нем могут говорить? Ему не больше шестнадцати, он ровесник Париса. Как он мог снискать славу великого воина, если не было войны? Конечно, всегда происходят мелкие стычки и местные столкновения, но в них не рождаются ни великий воин, ни великая слава.

К тому же великий воин не будет прятаться в женском платье среди женщин!

Во внутреннем дворе маленькие лошадки под громкие аплодисменты собравшихся рысцой ходили по кругу. Они выглядели как самые настоящие лошади, которых уменьшили в размерах специально для ребенка, – волшебное зрелище.

– Эти лошадки водятся на дальних лугах за горой, – пояснила Дейдамия. – Никто не знает, почему они живут только на нашем острове и откуда появились тут: ни в одном другом месте подобных нет.

– Возможно, резкий морской воздух или специфические растения задерживают их рост, – сказал Геланор, который оказался рядом с нами и внимательно смотрел на лошадок: это была одна из тех загадок, которые он любил.

Я сгорала от желания шепнуть ему на ухо, по секрету, об Ахилле: замешательство, вызванное этой встречей, победило обиду на Геланора. Но внутренним чутьем я поняла, что делать этого нельзя. Тайну следует сохранить, пока мы не покинем Скирос. Ахилл не выдаст меня, если я не выдам его.

Мы больше не могли оставаться на Скиросе, злоупотребляя гостеприимством царя Ликомеда. На рассвете мы спустились с горы, сопровождаемые слугами, которые несли провизию для нас, и утром, расправив парус, взяли курс на Хиос. Когда мы отошли на порядочное расстояние от Скироса, а парус надулся ветром, я приподняла покрывало и плеснула в лицо морской водой, чтобы смыть крем Гекаты. Мне надоело быть старухой. Какое наслаждение смыть старость с лица!

Я поблагодарила Эвадну:

– Спасибо тебе. Ты спасла меня. Спасла… от Елены.

Остров таял за кормой корабля, и я подумала: надо рассказать Парису и Геланору об Ахилле. Но даже когда остров скрылся из виду совсем, я не решилась этого сделать. И надеялась, что там, далеко-далеко, Ахилл точно так же хранит мою тайну.

Переход до Хиоса также включал ночное плавание, причем по бурному морю, в восточном направлении. Мы крепко держались за стойки и поручни, чтобы нас не смыло. Мы промокли насквозь, ибо волны перехлестывали через борт. Дрожащие и несчастные, мы смотрели на горизонт в надежде увидеть Хиос. Но видели только всходившее солнце над гребнем вздыбленных волн.

У меня началась морская болезнь. Болезнь, о которой я до сих пор не имела понятия.

– Смотри на горизонт, моя госпожа, – сказала Эвадна. – Смотри поверх волн, не опускай глаза. И пососи вот это. Соленое помогает.

Она протянула мне кусочек солонины.

Казалось бы, от вкуса просоленной до горечи свинины тошнота должна усилиться, но Эвадна оказалась права. Мне стало легче. Я смотрела прямо перед собой, поверх волн, и одна из первых увидела Хиос, когда он показался в вечерней дымке.

Как и все виденные нами острова, он был гористым. Но, в отличие от них, он представлял кусок суши, расположенный напротив материкового побережья – побережья, на котором находится Троя. Скоро наступит конец путешествию.

Все с облегчением сошли на берег. Остров был обитаем и славился своими прекрасными винами. Я понимала, что мне снова придется маскироваться, но решила подождать: до утра нас никто не обнаружит.

Быстро разбили лагерь. Это была наша шестая остановка, все приобрели необходимый опыт. Скоро мы уже сидели вокруг костра, дожидаясь ужина, потягивая вино – оно почему-то на этот раз оказалось кислым.

– Попробуем пополнить запасы вина здесь, на Хиосе, – сказал капитан. – Это было бы очень кстати.

– А что у нас есть для обмена?

– Бронзовые изделия! – ответил Парис. – Нам вручили много подарков.

– Бочки с вином в обмен на амфоры! Честная сделка.

Вино усугубило слабость после морской болезни, и у меня закружилась голова. Когда я смотрела в небо, звезды начинали покачиваться из стороны в сторону. Я уронила голову Парису на плечо. Больше ничего не помню о том вечере.

Я проснулась первая и вышла из шатра. Дойдя до берега, я стояла, пока бодрый шум прибоя не разбудил меня окончательно.

– Троя отсюда не видна.

Я обернулась – рядом стоял Геланор. Шум волн заглушил его шаги.

– Не очень-то я хочу ее видеть.

– Поздновато ты это поняла.

– Ты превратился в брюзгу. Как только мы доберемся до Трои, можешь ехать обратно. Ты ведь этого хочешь?

Пусть уезжает, пусть. Его присутствие во время путешествия тяготило меня.

– Я еще не нашел то, что ищу.

– А что ты ищешь?

– Тут растет один кустарник, который выделяет густую сладкую смолу. Он растет и в других местах, но только на этом острове смола естественным образом застывает, вытекая из ствола.

Я почувствовала негодование. Так вот что заставило его переменить решение и взойти на борт корабля! Вот чем так манил его Хиос – кустарником со смолой!

– Пойдем, посмотришь. Это очень интересно. Такому веществу найдется множество применений. Оно может заменить дорогой мирт в курениях, его можно использовать в мазях, или как сироп, или… не знаю. Когда понюхаю и попробую, тогда пойму.

– Меня не интересует сироп, – ответила я.

– Елена, эти знания тебе пригодятся когда-нибудь! Прошу тебя, не изменяй себе, не заражайся легкомыслием от того, с кем ты связала судьбу.

– Он не легкомысленный!

– Тогда подождем его и пойдем вместе? Ждать, боюсь, придется долго. Иногда он выходит из шатра не раньше полудня.

– Не надо ждать. Будет поздно. Идем.

– А я-то думал, ты не пойдешь со мной! – рассмеялся Геланор. – Узнаю прежнюю Елену! Это будет хорошая разминка для твоих ног. На корабле ты засиделась. Да и я тоже.

Так мы отправились в экспедицию на юг острова. Давно мы с ним не ходили рядом – с того памятного путешествия в Гитион.

Хиос – красивый остров, но не такой зеленый, как Андрос. Деревья не слишком высокие – значит здесь дуют более сильные ветры. Я подумала: наверное, эти ветры прилетают из Трои – порывистые, резкие. Горные склоны поросли кустарником.

– Как ты узнаешь кустарник, который ищешь?

– Я видел образцы засушенных листьев. К тому же мы заметим надрезы на стволах – там, где люди собирали смолу.

По дороге нам встретились яркие желтые и розовые орхидеи среди известняковых скал.

– Я никогда не видела столько орхидей! – сказала я, наклонилась и, сорвав цветок, заправила его за ухо.

– Я тоже, – ответил Геланор. – Видно, им подходит климат острова.

Вдруг он остановился и сжал мою руку.

– Вот он!

Геланор указал на диковинный куст, подбежал к нему, опустился на колени и стал изучать листья. Вынув кусочек обсидиана, найденный на острове Милос, он сделал аккуратный надрез на стволе. Оттуда немедленно показался прозрачный сок.

– А теперь подождем. Как долго – не знаю. – Он уселся рядом с кустом. – Вон там, погляди, твоя новая родина.

Я приставила ладонь к глазам. Солнце ярко светило, отражаясь от воды, она блестела, и все вокруг превратилось в сплошное сияние, которое ослепляло. Все же вдали мне удалось разглядеть какую-то землю.

– Там находится Троя. Легендарная Троя, – вздохнул Геланор.

Я сильнее прищурилась, но ничего, кроме холмов, покрытых зеленью, не увидела.

– А что ты ожидала увидеть? – рассмеялся Геланор, заметив выражение моего лица. – Золотые стены до небес?

– Стены всегда окружают город, из золота они или из камня. Я ничего не вижу.

– Троя находится далеко от берега. У моря расположены другие города. Там живут карийцы, мусийцы, ликийцы – самые обычные люди. Тебя это разочаровывает?

– Скорее успокаивает.

На самом деле я не могла вполне разобраться в своих чувствах.

– Ты жалеешь, что сломала свою жизнь ради того, чтобы снова оказаться среди самых обычных людей? – спросил Геланор.

Он тоже не понимал, что я чувствую. Ведь его никогда не призывала Афродита. Он не понимает, что причина моего бегства – Парис, один Парис, а не желание увидеть Трою, или удивительных троянцев, или далекие города. Если человеку никогда не являлась богиня любви, то его пониманию это недоступно. Поэтому я просто улыбнулась и ничего не ответила.

– Смотри-ка!

Геланор склонился над кустарником и поскреб по стволу. На нем застыл сок, превратившись в янтарно-желтые горошины. Геланор взял одну горошину и покатал между пальцев. Она была упругой, после сжатия принимала прежнюю форму. Понюхав горошину, он передал ее мне.

Я поиграла с ней, попыталась раздавить. Когда я сильно сжала ее, воздух наполнился чудесным ароматом. Но когда горошина приняла прежнюю форму, запах исчез. Попробовав горошину на зуб, я ощутила вяжущий вкус, похожий на хвойный.

– Какие удивительные вещи можно делать из этой смолы! – рассуждал Геланор. – Если встретим сборщиков смолы, расспросим, как ее используют на Хиосе. Я знаю, ее продают и в другие земли, где применяют для починки изделий или для их защиты от влаги.

Я надеялась, что сборщиков смолы мы не встретим. Быть Еленой очень утомительно. Но столь же утомительно притворяться, будто ты не Елена.

– Ну вот, ты нашел свою смолу, ради которой проделал это долгое морское путешествие. – Я не смогла скрыть горечи в голосе.

– Елена, ты же знаешь, почему я его проделал.

– Неужели потому, что побоялся плыть обратно с Киферы в одиночку? Капитан расписал опасности, которые поджидают тебя. И ты нашел способ скрыть свой страх – под предлогом поездки на Хиос. Теперь ты можешь сесть на корабль, чтобы вернуться обратно. Путь, конечно, долгий, но по дороге ты встретишь много интересных камушков, и растений, и ядов, так что скучно не будет.

– Елена, ты знаешь, в чем дело, – повторил он, прямо глядя мне в глаза.

– Нет, не знаю.

– Ты вынуждаешь меня признаться? Хорошо. Ты права, я изменил свое решение, и мне нужен был благовидный предлог. Я не желаю выглядеть ветреным, неразумным мальчишкой. Но изменил я свое решение потому, что хотел обеспечить твою безопасность во время путешествия.

Я рассмеялась:

– Значит, ты не доверяешь капитану, Энею, Парису и отряду солдат? Считаешь, что сам защитишь меня лучше?

– Может, и нет. Но я связан клятвой, которую дал самому себе. На берегу Киферы я сказал, что служу лично тебе, а не Спарте. Бросить тебя – какая же это верность? Совсем наоборот! Поэтому я проделал весь этот путь рядом с тобой и буду с тобой, пока ты не перейдешь под защиту троянских стен. – Он забрал у меня упругую горошину. – Как видишь, ты напрасно сердилась на меня все эти дни.

Я кивнула головой. Снова я почувствовала себя спокойно и уверенно. Мой друг вернулся ко мне. На самом деле он никогда и не отдалялся от меня – только в моем собственном воображении. Хорошо бы удержать его в Трое… Но это уже другая задача. Следующая.

Мы собрали мешочек удивительного сока и вернулись к месту стоянки корабля. Когда мы проходили по лесистому участку между горами, у меня внезапно возникла уверенность, что это место будет иметь огромное значение для меня, для Париса, для всех нас. Я остановилась, вглядываясь в окрестности. Ничего особенного. Вообще ничего: ни избушки, ни стада, ни сада, ни людей. Но со временем все это здесь появится.

– Что с тобой? Почему ты рассматриваешь пустое пространство?

– Нет, оно не пустое. В нем что-то есть.

– Что же?

– Не знаю. Здесь произойдет нечто особенное.

Часть II. Троя

XXIX

Как ни странно, путешествие вглубь материка к Трое оказалось ничем не примечательным. Мне думалось, я буду ощущать прикосновение крыльев Афродиты, видеть знамения, издали слышать сладостную музыку. Ничего подобного: все происходило самым обыденным образом.

И земля, на которую мы ступили, была самой обычной: сухая почва с травинками, пробивавшимися кое-где. И бриз дул самый обычный, не приносивший никаких особенных запахов. Разочарованная, я вздохнула.

– Что с тобой, любовь моя? – спросил Парис, от которого не ускользал мой самый тихий вздох. – Мы почти дома!

У тебя дома, подумалось мне.

– Мне страшно, – призналась я.

Он удивился:

– Елена боится? Чего? Люди в восхищении склоняются перед тобой.

Когда-нибудь этому наступит конец, подумала я. И разве не желала я положить этому конец? Разве не страдала от чрезмерного внимания?

– Покоришь еще одно царство, только и всего, – подытожил Парис.

– Я в этом не так уверена, как ты.

Мы вдвоем не спеша направились в сторону, где росли деревья – кстати, самые обычные. Предстояло подготовиться к последнему этапу путешествия. Позади, на берегу, Эней отдавал приказания своим людям, капитан заботился о сохранности корабля во время длительной стоянки.

– Пойдем!

Парис взял меня за руку, и мы взбежали на холм. Оттуда он показал на север, где простиралась бесконечная плоская равнина:

– Если лететь прямо, как орел, то окажешься в Трое. Но ты не орел, нет. Ты одна из тех чудесных райских птичек, которые живут далеко на юге. Я их никогда не видел живьем, только перья – они переливаются всеми цветами радуги.

Он обнял меня за плечи и прижал к себе.

Если бы я была птицей… Но я стою двумя ногами на каменистой земле, и ноги, а не крылья должны доставить меня в Трою. Так я и сказала Парису.

– Мы можем взять лошадей, – ответил он. – Ты находишься в краю лошадей, забыла? Я говорил тебе, что Троя славится своими конями. Можно послать за колесницей.

– Нет! Я не хочу, чтобы о нашем приезде узнали заранее.

Он опять удивился:

– Почему?

– Я хочу появиться неожиданно, – ответила я.

Мне казалось, так будет спокойнее. Но в каком смысле? Удастся немного оттянуть проявления враждебности и неприязни, которых я боялась?

– Но как же тогда нам смогут оказать торжественный прием? А они наверняка захотят.

– Пока мы добираемся, ты расскажешь мне о Трое. Научишь всему, что я должна знать – и о твоей семье, и о жизни при дворе. Мне важно все: как выглядят твои родственники, как ты к ним относишься, их достоинства и недостатки. Чтобы я могла узнать каждого с первого взгляда.

Я полагала, что эти сведения защитят меня. Потому и хотела узнать как можно больше о тех, кого Парис любил, – и о тех, кого не любил.

Причалили мы к длинному узкому мысу, который выдавался далеко в море: словно костлявый палец, указующий в сторону Хиоса. Первое время, пока мы шли, с обеих сторон виднелось море, но затем пейзаж изменился. Куда ни глянь – везде пологие холмы и равнины. Двигались мы очень медленно.

Дороги – если они вообще попадались – были неровными и узкими. Городов по пути не встречалось. Несколько человек вышли посмотреть на нас – это были крестьяне и пастухи.

– А где же города – союзники Трои, о которых ты мне рассказывал? – спросила я Париса.

– Дальше. Это Ликий и Меон. Ты познакомишься с их жителями довольно скоро. Возможно, даже амазонки прибудут ко двору приветствовать тебя! – рассмеялся Парис.

– Амазонки… – повторила я. – А они действительно существуют?

Я знала, что Парис любит пошутить. Порой я задавалась вопросом: а бывает ли он абсолютно серьезен?

– Да, конечно. Они живут за Черным морем.

– А ты их когда-нибудь видел?

– Нет… Но мой брат Гектор видел. Не забывай, ведь сам я живу в Трое недавно. Гектор говорит, что амазонка, которая однажды посещала дворец, была с него ростом, с большими мускулистыми руками и вид имела устрашающий!

– Сегодня ты должен рассказать мне о Гекторе и обо всех остальных. Ты обещал!

Осталось мало времени до прибытия в Трою, мы должны успеть.

– Ах да!

Он приложил ладони ко рту и позвал Энея:

– Дорогой братец! Сегодня мы с тобой разыграем представление!

Костер жарко пылал, мы сидели возле него на плетеных циновках, с кубками вина в руках.

– Не будем откладывать, – сказала я Парису. – Расскажи о своих родственниках, чтобы я могла узнать каждого и обратиться к нему по имени.

– Хорошо.

Я позвала Геланора и Эвадну.

Парис дотронулся до Энея, который стоял спиной к нам. Тот повернулся, сделал сердитый вид и изобразил, будто наносит удар длинным предметом – копьем, догадалась я.

– Кто это? – спросил Парис.

– Наверное, Гектор.

Я знала, что Гектор – старший из сыновей Приама, прекрасный воин. Неужели он так злобен и неприветлив?

Парис рассмеялся:

– А вот и не угадала! Мы бы не начали с самого простого! Ты запомнишь лучше, если все пойдут вразнобой. Это Деифоб, он немного старше меня. Он хочет походить на Гектора, но у него не получается. Бедняжка! Дальше, Эней!

Эней появился в парике из соломы, в женском плаще с капюшоном. В ушах – серьги из проволоки.

Пожилая женщина… Вряд ли царица Гекуба ходит согнувшись и шаркая…

– Старая жрица? – попыталась угадать я.

– Нет, нет! В Трое есть старая жрица богини Афины, ее зовут Теано. Но она моложе. Это моя мать, царица Гекуба.

– Такая старая? – удивилась я.

– Пожалуй, мы немного преувеличили, – признался Парис. – Ведь мой брат Троил моложе меня, а есть еще брат и сестра, которые младше его. Значит, не так давно Гекуба могла рожать.

– Расскажи мне о Троиле.

– Он очень красив и любит лошадей. Прекрасный укротитель, замечательно управляет колесницей. О своей красоте он словно не подозревает и совсем не гордится ею. У него добрый нрав, он умеет дружить.

Появился Эней, снова в парике и на этот раз в накидке, присборенной на спине. Он озирался вокруг, воздевал руки к небу и, широко раскрывая рот, издавал немые восклицания.

– Это нечестно, – сказал Парис. – Как Елена угадает, если не слышала о ее существовании?

– Гибель! Гибель! – прохрипел Эней.

– Это Кассандра, – тихо сказала Эвадна.

Парис изумленно посмотрел на нее:

– А ты откуда знаешь?

– Чем меньше видят мои глаза, тем больше слышат мои уши. Я слышу мысли других людей. Это твоя сестра Кассандра, она предвещает гибель Трои.

Эней прекратил представление.

– Мне кажется, ты сама пророчица, – произнес он.

– Нет, я только умею слушать. Скажи, Парис, разве Кассандра тебе не враг?

Парис сильно, до боли, сжал мою руку.

– У меня нет врагов.

– Но когда ты вернулся, разве сестра не добивалась твоего изгнания? – настаивала Эвадна.

– Нет! – быстро ответил Эней. – Ничего подобного. И потом, все равно ее никто не слушает. Она помешанная.

– Нет, не помешанная. И ты знаешь это. Просто Аполлон наказал ее за то, что она отвергла его. Великий бог-прорицатель наделил ее даром провидения, но сделал так, чтобы ее словам никто не верил. Разве может быть для провидца более жестокое наказание?

– Даром провидения Кассандру наделил не Аполлон. Ей и ее брату-близнецу Гелену полизала уши священная змея, когда они были еще детьми.

Змея. Дар провидения. Значит, мы с Кассандрой сестры по дару. Узнаем ли мы друг друга?

– Но в проклятие этот дар превратил Аполлон, – уточнил Эней.

Наложит ли Афродита на меня какое-либо проклятие, если я ослушаюсь ее? Я даже вздрогнула. Подчиняешься ли ты воле богов, сопротивляешься ли ей – все равно для богов ты ничто.

Парис поднялся с циновки.

– Моя очередь, – сказал он.

Эней сел на его место и приготовился смотреть.

Парис важно прошествовал перед нами с высоко поднятой головой, сжимая посох.

– Какой-то старейшина, – предположила я.

Но злой или добрый?

Парис остановился, охорашиваясь, смахнул пылинку с рукава.

– Даже я не понимаю, кого ты показываешь, – сказал Эней. – У нас много надутых от важности старейшин.

– Пандар, – ответил Парис. – Подобных ему много везде, это правда.

– Пандар – невыносимый дурак, – пояснил Эней.

– Ты мог бы занять его место! – Парис обратился к Геланору. – Нам нужны свежие люди в совете старейшин.

Геланор рассмеялся:

– Благодарю покорно. Спартанец служит советником у троянцев? Вряд ли.

Я обратила внимание: он не добавил: «К тому же я не останусь в Трое».

– Но ведь царица Спарты станет троянской царевной. И ей будут оказаны самые высокие почести! Человек может поменять страну, где живет, – возразил Парис.

– Я посмотрю на эти почести. Как гость. А затем вернусь домой, – ответил Геланор.

Все же он произнес эти ненавистные слова! Я расстроилась.

Парис, не меняя облачения, отбросил ужимки и замер в величественной позе.

– Еще один старейшина… только уважаемый. Или прорицатель. Ах да! – Эней ударил себя по лбу. – Брат Пандара Калхас!

– Молодец!

Парис поклонился.

– Да, Елена, Калхас – один из самых уважаемых наших прорицателей и старейшин. Он стыдится Пандара, но ведь родственников мы не выбираем.

– То же самое, наверное, скажут твои братья, когда увидят, с каким подарком ты приехал в Трою, – негромко заметил Эней. – Парис, ты когда-нибудь думал, как представишь Елену?

– Как мою жену, – ответил Парис.

Его лицо было открытым и мужественным.

– Но ведь она не твоя жена. Она чужая жена.

– Нет! Она отказалась от своего мужа. Давайте совершим обряд теперь же, и я с чистой совестью смогу смотреть в глаза отцу, когда назову Елену своей женой!

– Но… у нас нет права совершать обряд бракосочетания. – В голосе Энея послышалась тревога.

– Полномочия! Для этого не требуется особых полномочий. Боги услышат нас и так! Нам с Еленой достаточно взяться за руки и дать клятву в присутствии свидетелей! У нас есть три свидетеля, этого довольно!

Итак: здесь, в неизвестном месте по дороге в Трою, ближе к вечеру, в неопределенный час суток – ни день, ни рассвет, ни закат, – в пыльном дорожном платье, без свадебных даров, предстояло мне сочетаться браком с Парисом.

– Да, давайте так и сделаем, – сказала я и обернулась к присутствующим. – Прошу вас, принесите кто что может, чтобы отметить это событие.

Мой плащ темно-коричневого цвета был в пятнах от соленой морской воды и грязи. Платье измято, подол испачкан. Волосы собраны в пучок, ноги в дорожной пыли.

Считается, якобы по наряду невесты можно предсказать ее будущее. Что предвещает мой наряд? Нам с Парисом суждено скитаться? Нас ждет нищета? Я не представляла себе, что подобное возможно, но больше не насмехалась над тем, что кажется невозможным.

Геланор вынул мешочек с сухой смолой, собранной на острове Хиос, Эней – флягу с вином, Эвадна – мешок со змеей. Парис взял факел и отошел, чтобы нарвать ночных полевых цветов, но вернулся с пустыми руками: они еще не расцвели.

Эней укрепил два факела перед входом в наш шатер и вернулся к нам, сидевшим у костра.

– Произносите клятву.

Парис взял меня за руку, подвел ближе к огню. Налетел прохладный ветерок. Пролетев над полями, он уносился к морю. Руки у меня похолодели, и Парис согревал мои пальцы в своей ладони. Сколько раз мы держали друг друга за руки? И каждый раз это происходило по-другому, с новым чувством.

Если сейчас мои пальцы выскользнут из его ладони, наши руки разомкнутся – и ничего не случится. Иначе через мгновение я буду связана навек. Он сжимал мою руку, как клещами. Я не могла даже пальцем шевельнуть.

– Говорите же, – повторил Эней. – Некому говорить за вас: тут нет ни отца, ни матери, ни жреца, ни жрицы. Все они далеко. Вы одни.

Парис закрыл глаза и наклонил голову, задумавшись. Никогда он не выглядел таким юным, таким беззащитным, как в ту минуту. Светлые волосы упали на лоб чудесными волнами. Огонь костра позолотил лицо. В этом свете даже его одежды казались золотыми. Может, царь Мидас прикоснулся к нему и превратил живого человека в золотую статую?

– Я Парис, сын Приама, царя Трои, и царицы Гекубы, – заговорил он, подняв голову. – Я появился на свет в ту ночь, когда матери приснился сон, будто она родила пылающий факел. Один из моих братьев объяснил: значение сна в том, что я принесу Трое огонь и гибель. Поэтому мои родители предоставили богам решить мою участь. Боги распорядились так, что я остался жив, они подарили мне прекрасное детство среди долин и лугов на склонах горы Ида. – Парис сделал паузу и перевел дух. – А когда я вырос, возмужал, боги вернули меня обратно в мой дом, к моим родителям.

В этот момент костер затрещал, взметнув язык пламени. Парис рассмеялся.

– Тогда я думал, что для полноты счастья мне больше нечего желать. Я нашел отца, мать, братьев, двоюродных братьев – Энея, например. Я стал частью их мира. Но это счастье показалось бледным, как дымок по сравнению с костром, когда я встретил тебя, Елена.

Он взял мое лицо в ладони и повернул к себе.

– С тех пор у меня такое чувство, будто солнце никогда не заходит, а ночи нет. И здесь, перед вами, я вручаю мою жизнь Елене. Пока я жив, до последних дней буду заботиться только о ней, думать только о ней, смотреть только на нее. Я предаюсь тебе навеки, Елена. Прими меня.

Его глаза с мольбой смотрели на меня, будто он говорит со мной в первый раз. Будто все только начинается.

– Я принимаю тебя, Парис, – ответила я, мой голос звучал тихо от волнения: я была потрясена торжественностью минуты. – И сама предаюсь тебе навек.

Я больше не могла говорить, но эти слова вместили все.

– Мы, как свидетели, подтверждаем вашу клятву, – заключил Эней. – А теперь поднимем кубки с вином.

Он разлил вино по кубкам и раздал нам. Прежде чем отпить глоток, Эней окропил вином землю и обратился с призывом к Гере, покровительнице семейного очага:

– Свяжи этих людей, богиня, священными узами брака.

Мы наполнили кубки и в молчании пили сладкое вино.

Геланор взял горсть смолистых горошин и бросил в костер. Дым наполнился благоуханием, густым и сильным.

Эвадна сделала шаг вперед и протянула руки, на которых лежала змейка.

– Держите ее, – сказала Эвадна. – Пусть она соединит вас.

Эвадна накинула змейку нам на плечи, и та в поисках тепла обвила наши шеи.

Однажды она уже соединила нас, в Спарте. Теперь она подтвердила наш союз, скрепив своими кольцами прошлое, настоящее и будущее.

Эней махнул в сторону шатра:

– Добро пожаловать в ваш семейный дом. Мы вас проводим с пением и факелами, как полагается свадебной процессии.

Путь был недлинным. У шатра процессия покинула нас, мы вошли и остались вдвоем.

Уже знакомый шатер показался другим. Наш краткий обмен клятвами собственного сочинения был более искренним, чем долгая официальная церемония с традиционными речами, жрицами, жертвоприношениями, тяжелым золотым ожерельем, через которую я прошла с Менелаем. Она забылась, но никогда не забуду я клятву Париса, взгляд, которым он смотрел на меня.

– А это мой свадебный подарок, – сказал Парис и протянул кувшин.

Я открыла его и заглянула внутрь. Что-то белое мелькнуло на дне.

– Большая бабочка, – пояснил Парис. – Я поймал ее, когда ходил за цветами. Подумал, ночная бабочка заменит ночные цветы.

– Замечательный подарок! – сказала я, глядя, как трепещут в глубине светлые крылья. – Но мы должны отпустить ее. Я хочу, чтобы сегодня все существа были свободны, как мы с тобой. Пойдем.

Стоя на пороге, мы наклонили кувшин. Бабочка выпорхнула и полетела в поле.

– Мы с тобой как эта бабочка, – сказала я. – Мы свободны, пока мы в поле, которое не принадлежит никому: ни Трое, ни Спарте, ни Аргосу, ни Мусии.

Я обняла его. Все страхи улетели вместе с бабочкой.

XXX

Троя. Она сияла перед нами, плыла над равниной, будто огромный могучий корабль. Гора Ида осталась позади, мы миновали ее поросшее соснами подножие, и теперь ничто не загораживало от нас Трою.

По мере того как город становился ближе, он казался все менее и менее реальным. Стены были выложены из блестящего полированного камня. По периметру располагались сторожевые башни, квадратные и мощные, а от стен в разные стороны разбегались россыпью бесчисленные домики. Город был больше, чем Микены, Спарта, Пилос и Тиринф, вместе взятые. И более красивый и удивительный, чем эти города. Троя казалась при этом и более могущественной.

Я вспоминала давние уроки своего старого учителя. Он рассказывал мне, как во время голода треть критян под предводительством царевича Скамандра покинула свой остров и отправилась на поиски лучшей доли. Аполлон посоветовал им поселиться там, где под покровом темноты на них нападут «порождения земли». Переплыв море, они разбили лагерь под высокой горой, которую назвали Ида в честь критского дома Зевса. В ту же ночь несметное количество полевых мышей перегрызло всю кожу на их оружии и утвари. Тогда Скамандр остался здесь, построил храм Аполлону Сминфейскому, возле которого быстро вырос город Сминфий, а сам женился на нимфе Идее, которая родила ему сына Тевкра. Именно к нему на плоту из надутой шкуры приплыл Дардан, сын Зевса и плеяды Электры, после Девкалионова потопа. Тевкр принял его радушно при условии, что Дардан поможет ему покорить некоторые соседние племена, и женил на своей дочери. Дардан распространил свою власть на многие азиатские народы, а после смерти Тевкра унаследовал его часть царства и дал всему царству свое имя. Сыну же Дардана Илу Аполлон посоветовал идти за пятнистой коровой и основать город там, где она в первый раз ляжет. Так возник Илион, позже названный Троей. Отец Энея Анхис приходится Илу внуком.

Город вырастал, заполняя поле зрения целиком. Я не сводила глаз с открывшейся картины. Рядом шла Эвадна, но ее лицо, обращенное к Трое, не изменило своего обычного выражения.

– Жаль, что ты не видишь, – сказала я. – А то бы поняла: в Греции нет ничего подобного этому городу.

Она быстро повернулась ко мне и ответила:

– Да-да, я знаю! Он сияет!

– Откуда ты знаешь?

– Увидела.

– Но ты же не можешь видеть… Ты сама говорила.

– Моя госпожа, это очень странно. Я не вижу того, что находится прямо передо мной, но иногда, если резко повернуть голову, мои глаза что-то замечают. Однако стоит снова посмотреть прямо, как все исчезает. Это сводит меня с ума. Я вижу только призраки и отблески предметов, а полностью они мне не даются. Вот так же, на одно мгновение, я увидела и Трою: она сияла, как кристалл.

– Значит, у тебя сохранилось немного зрения. Вот почему глаза у тебя не такие, как у слепых. Они кажутся ясными и живыми, как у зрячих.

– Да, мне часто это говорят. Боюсь, чем-то я прогневила богов, и они лишили меня зрения. Но за всю свою долгую жизнь я так и не поняла, в чем моя вина.

– Далеко не все, что с нами происходит, дело рук богов, – вмешался в разговор Геланор.

– Ах, если до богов дойдет, каким речам я внимаю! – рассмеялась Эвадна. – Они накажут меня второй раз, чтобы последнее слово осталось за ними. Скажи, каково твое впечатление от Трои?

– Красота и могущество, – ответил Геланор.

– А богатство? – поинтересовалась я.

– Богатство и могущество – одно и то же. А вместе они являются необходимым условием красоты. В природе красота создается бесплатно, но в человеческом мире для создания красоты требуется богатство.

– Елена! Троя перед тобой! – воскликнул Парис, быстро подбежав ко мне и взяв за руку. – Моя родина. Теперь и твоя.

Никогда Троя не станет моей родиной, промелькнуло у меня в голове.

– Смогу ли я общаться с троянцами?

– Конечно, при дворе – без труда. Наше наречие очень похоже на ваше, разве что некоторые слова различаются. Ведь троянцы и греки – родственные народы. У нас общие предки, по крайней мере так утверждают старые легенды. Понять же простых людей, которые живут в большом городе за пределами стен, будет труднее, если ты, подобно мне, не выросла среди народа. Но я буду твоим переводчиком.

Он притянул меня к себе и добавил:

– Елена, для меня такая честь показать тебе Трою, а Трое – тебя.

Но Троя, похоже, не горела любопытством увидеть меня. В принципе, я должна была бы радоваться – ведь я хотела избавиться от пристального разглядывания. Но почему-то я восприняла невнимание с обидой, как пренебрежение.

В высоких башнях наверняка находятся часовые, обязанность которых – следить за дорогой, за всеми, кто приближается к городу. У того, кто стоит на вершине башни, голова должна кружиться от высоты. Переходы между башнями заканчивались неровными зубцами.

«…И запылают бесконечноверхие башни Илиона»[13], – прозвучало у меня в голове. Бесконечноверхие башни Илиона… Кто-то сочинил эти слова и шепнул их мне. Только автор этих слов будет жить через много лет после меня. Он никогда не увидит Трою наяву, лишь во сне, но увидит ее более ярко, чем мои спутники, вместе с которыми я в тот день приближалась к городу. Он расскажет о Трое, когда люди забудут о ней, и благодаря ему она будет жить в веках… А может, Троя и была только сном?

– Сколько времени прошло со дня нашего отъезда? – спросил Парис Энея. – Для меня время остановилось. Но не для Трои… Как долго здесь ждут нашего возвращения?

– Мы отплыли два месяца тому назад, – ответил Эней. – Но рассчитать точное время нашего возвращения никто не смог бы: причиной тому и непредсказуемые ветры, и сложное поручение. Думаю, мы застанем всех врасплох.

Мы подошли к окраине города. Ее защищала ограда из толстых бревен. Их заостренные верхушки торчали, как пики. Поскольку день был в самом разгаре, ворота держали открытыми, и люди сновали туда-сюда с корзинами и тюками. Они улыбались, здоровались, особенно приветливо обращаясь к Парису, но, если не считать этого, не проявляли к нам особого интереса. И все же, как расходятся круги по воде, весть о нашем прибытии опережала нас, когда мы поднимались по улицам города.

– Улицы такие, как и в других городах, – сказала я Парису.

– Конечно. Я же говорил, Троя не покажется тебе чужой.

– Я имею в виду, они не очень широкие. Когда упоминают Трою, всегда говорят о ее широких улицах. А тут ничего подобного.

Парис рассмеялся:

– Подожди с выводами, пока не пройдем через городские ворота в настоящую, знаменитую Трою! В ту, о которой говорят. Когда упоминают Трою, имеют в виду не Нижний город, где мы сейчас находимся.

Парис обвел рукой окружавшие нас домики ремесленников и лавки торговцев.

За нами шагали воины из нашего отряда, время от времени останавливаясь отведать молодого вина, за которое расплачивались улыбками и добрыми словами. Тем временем мы поднялись на гору и оказались под самыми стенами, которые выросли чуть не до небес. Домики остались внизу, на некотором расстоянии. За сторожевой башней виднелось здание с каменными колоннами, увенчанное статуями.

– Это боги, которые покровительствуют Трое, – пояснил Парис. – Аполлон, Афродита, Арес и Артемида.

Взглянув на них, я подумала, как же не похожи на богов их каменные изваяния: приземистые, грубые, широколицые. Боги наверняка не признали бы в них сходства с собой. Но никто не умеет сделать лучше. В полном великолепии мы можем создать богов только в своем воображении.

– Это южные ворота, – пояснил Парис. – Они считаются самыми высокими. Но остальные тоже не назовешь низкими.

Ворота были гостеприимно распахнуты; я запрокинула голову, дивясь их высоте.

– Вперед, жена! Мой город перед тобой!

Мы прошли через темную, похожую на туннель, арку – толщина стен превышала пятнадцать шагов – и оказались на залитой солнцем широкой мостовой.

– Это дорога к дворцу? – поинтересовалась я.

– Ну что ты! – улыбнулся Парис. – Эта дорога идет вдоль стен. Тут проходят парады, гулянья. Мы не строим зданий рядом со стенами.

Я никогда не видела ничего подобного: надо же! Мостить улицу, на которой нет домов, просто пустое место!

– Храм Афины, дворец, жилые покои царских детей – все это находится дальше, на самой вершине холма, в Пергаме. Все сыновья и дочери царя живут в покоях при дворце. А я хочу построить для нас с тобой отдельный дворец! Почему мы должны быть как все?

– Мне кажется, не следует на этом настаивать…

– Глупости!

Навстречу нам под горку со всех ног бежал юноша, чудом удерживая равновесие.

– Троил! – В голосе Париса звучала нежность.

Значит, это и есть его любимый младший брат.

– Это правда? Ты вернулся, Парис! – Троил остановился, тяжело дыша.

У него были светлые волосы, лицо в веснушках, с открытым, радостным выражением.

– Как видишь – правда, – ответил Парис.

Троил повернулся ко мне:

– А это кто?

– Я привез с собой жену, – объявил Парис.

– Как?.. – растерянно спросил Троил.

– Я все объясню, когда придем к отцу. Хотя охотно рассказывал бы эту историю сотни раз.

– Эней! Ты доставил моего брата домой в добром здравии, как и обещал!

– Я доставил его домой, это верно. В добром ли он здравии – другой вопрос.

– Вот как? А выглядит он хорошо, – снова растерялся бедный Троил.

– В том-то и беда… Выглядел бы он похуже, может, все и обошлось бы. Ладно, поживем – увидим, – пожал плечами Эней.

Мы продолжили путь, Троил присоединился к нам. Вдруг показалась женщина, которая тоже бегом спускалась по улице навстречу нам и с разбегу, раскинув руки, бросилась на шею Энею.

– Моя жена Креуса, – представил он ее, когда смог говорить.

Креуса была миниатюрная, светловолосая, с красивыми чертами лица и с быстрыми глазами, которые всё примечали. Они остановились на мне, глядя открыто и прямо.

– Кого привез Парис? – спросила она.

– Он называет ее женой, – ответил Эней.

– Не понимаю….

– Я все объясню, когда увижу царя с царицей, – перебил Парис.

– Вот как!

И Креуса повернулась спиной, потеряв ко мне интерес.

Я не привыкла к такому отношению. Радовало оно меня или обижало? Пожалуй, и то и другое.

По мере нашего приближения к дворцу из домов выходили новые и новые люди, привлеченные большим военным отрядом, который сопровождал нас. Все жители города были хорошо одеты и как на подбор красивы. И впрямь: богоподобные троянцы, слава о красоте которых идет по всему миру. Оказалось, это чистая правда.

Вот мы и достигли вершины холма. Перед нами открылась большая площадь. Путь занял много времени, гораздо больше, чем из Нижнего города на берегу Еврота до царского дворца в Спарте. Троя действительно поражала размерами.

Вид с вершины открывался необыкновенный: с трех сторон простирались равнины с точками деревьев, а с четвертой переливалось синевой море. Двухэтажный дворец с очень широким портиком опоясывали ярко окрашенные колонны.

На крыльцо вышел старик и приложил ладонь к глазам. Я сразу догадалась, что это Приам. Он был высокого роста и сохранил властный вид, несмотря на преклонный возраст. Туника не болталась на нем, как на скелете, а ниспадала складками, как на воине.

– Отец!

Парис протянул руки и бросился навстречу царю.

– Мой дорогой сын! Ты вернулся!

Приам обнял Париса.

Эней почтительно склонил голову перед старым царем и сказал:

– Царь, ты велел мне доставить Париса домой целым и невредимым. Я выполнил твой приказ.

– Вечером устроим пир, и вы расскажете о своей поездке! – кивнул Приам.

Оглядев нас, он спросил:

– Как, Гесионы с вами нет? Что она сказала?

– Мы не видели ее, но, судя по всему, она не хочет покидать Саламин, – ответил Парис. – Она довольна своей жизнью там, к тому же она уже старая. Какой смысл нам был похищать ее? Или ты предпочел бы видеть ее печальной здесь, чем счастливой у себя дома?

– Ее дом здесь! – громовым голосом пророкотал Приам, напомнив мне Зевса.

– Человек может поменять свой дом. Я, например, поменял пастушью хижину на царский дворец. – Парис взял меня за руку и вывел вперед. – И она тоже поменяла свой дом, приехала из Спарты в Трою.

– Что ты хочешь сказать? – сурово спросил Приам. – Кто это, Парис?

– Разве ты не знаешь, кто это?

– Я вижу ее в первый раз.

– И все же ее нельзя не узнать. Посмотри внимательно в это лицо.

Приам прищурил глаза и стал всматриваться в мое лицо. Потом отрицательно покачал головой. Раньше никто так не поступал: меня всегда узнавали.

– Отец, подойди поближе. Только одна женщина на свете выглядит так, и ты прекрасно знаешь, кто она.

– Да, – ответил Приам. – И лицо этой женщины говорит мне, что на старости лет я стал лжецом! Я никогда не лгал. Никогда!

– Что это значит? – Парис отпустил мою руку.

– Это значит, что за ней уже приезжали. Требовали вернуть. Чем только не угрожали, если я не верну царицу Спарты! Я решительно сказал посланцам Менелая, что знать ничего не знаю, что Елены здесь нет, что мой сын ее не похищал. Я отправил послов прочь. А теперь вижу: из-за тебя я стал лжецом!

– Но, отец, откуда же ты мог знать? Ты говорил правду. Что ты знал тогда, то и сказал.

– Мне следовало лучше знать характер своего сына! Тогда я мог бы предвидеть твои поступки. Но вижу, я совсем тебя не знал! Меня предупреждали, мне говорили, что ты не получил надлежащего царевичу воспитания, что тебе неведом благородный образ мыслей! Я прогнал этих людей, как клеветников, а теперь жалею!

Все время, пока они препирались, я молчала. Подумав, что мне пора принять участие в разговоре, я сделала шаг вперед, только шаг. Я понимала, что ближе подходить нельзя, так же как и сопровождать свои слова жестами: это могут воспринять как недостаток почтительности.

– Великий царь Приам! Я Елена Спартанская, это правда, как и то, что я была женой Менелая. Я приехала с Парисом по своей собственной воле, он меня не похищал. Я не хочу, чтобы из-за меня пострадал кто-нибудь в Трое – довольно того, что страдают в Спарте. Часто счастье одного человека является причиной несчастья многих. Благодаря твоему сыну Парису, великий царь, я впервые в жизни узнала счастье и не в силах была отказаться от него. Но мне нестерпима мысль, что мое счастье может причинить кому-то горе.

Глаза Приама едва не вылезли из орбит.

– Как смеешь ты болтать всякий вздор, после того как всех нас подвергла опасности? Как смеешь ты своим поведением оскорблять честь нашего города?

– Отец, не говори так! – взмолился Парис. – Она моя жена!

– В каком смысле? – изумился Приам.

– Мы дали клятву друг другу в присутствии свидетелей. Боги свели нас, руководили нами, и теперь они должны нас защитить!

– Горе мне! – вскричал Приам.

– Великий царь, будь милосерден, – сказала я.

– Я-то буду милосерден! Но будут ли милосердны остальные – совет старейшин, жители Трои, наши союзники и твои соотечественники? – Приам оглянулся и указал на стражу по обе стороны от входа, на людей, собравшихся из любопытства на площади перед дворцом.

– Нужно надеяться… – начала я.

– Если бы все зависело от меня, – прервал меня Приам, – я бы принял тебя. Я готов поцеловать твою руку.

Он склонил голову – его изборожденное морщинами лицо оказалось совсем близко – и поцеловал мне руку.

– Я бы пригласил тебя во дворец и поздравил своего недавно обретенного сына с такой женой. Кто был бы не рад такой невестке? Если такая красавица поселится во дворце – это все равно что в нем поселится солнце. Но увы, она придет не одна – она приведет за собой беды и несчастья.

Он по-прежнему смотрел на меня, и я почувствовала, как смягчается его сердце. Так всегда бывало с людьми, которые смотрят на меня. До сих пор я не ценила этот дар богов, но теперь поблагодарила их.

– Гесиона не хочет возвращаться, но вместо нее приехала я. Одна царевна взамен другой!

– Не упоминай при мне о моей сестре! – резко сказал Приам, и я поняла, что сказала лишнее.

– Ведь ты не имел ничего против того, чтобы начать войну из-за Гесионы и навлечь тем самым на троянцев беды! – заговорил Парис. – Хотя Гесиона не хочет возвращаться в Трою.

– Это вопрос кровных связей, – ответил Приам.

– Что происходит, Приам? – раздался резкий голос за спиной царя.

Невысокая женщина в платье из тончайшей светлой шерсти появилась на крыльце. Голос выдавал, что лет ей немало. Наверное, это и есть Гекуба, догадалась я. С высоко поднятой головой она спустилась по ступеням и, излучая достоинство, подошла к нам.

Как только ее взгляд остановился на мне, я поняла, что она обладает необычайной силой и твердостью и, в отличие от Приама, смягчить ее сердце будет нелегко. Эта женщина не растает – как не тает снег на вершинах высочайших гор. Белой как снег была и кожа на ее лице. Наверное, в молодости это придавало ее внешности необычайную привлекательность.

– Парис? Ты вернулся?

Она протянула сыну руку. Парис поклонился, взял ее руку в обе ладони и пожал.

– Да, матушка.

– Наш сын вернулся не один, а с добычей. Он неплохо поживился!

– Что он привез? Золото? Скот? Рабов?

– Нет, его трофей в хозяйстве не пригодится. Он отбил жену у царя Менелая, царицу Спарты. – Приам указал на меня.

– Елена! Значит, это правда! – Голос Гекубы пресекся и перешел в шепот.

Перед маленькой властной женщиной я решила хранить почтительное молчание. Опасаясь каким-либо словом прогневить царицу, я ограничилась поклоном.

– Почему ты стоишь как статуя? Не умеешь говорить? – обратилась ко мне Гекуба.

– Умею, но не смею, – ответила я как можно смиреннее.

– Себе на уме, значит! И ты, – Гекуба повернулась к Парису, – ты навлекаешь на нас беду ради этой бессловесной бабы? Ее лицо скоро так же полиняет, как ее характер.

– Она моя жена! – воскликнул Парис. – Я требую, чтобы ее перестали оскорблять!

Его слова услышали люди на площади и с жадным любопытством подошли поближе.

– Ты требуешь? Может, высечешь меня кнутом, как поступал с коровами, когда был пастухом?

– Прекратите! – приказал обоим Приам. – Пройдемте во дворец, площадь не место для разговоров.

– Вы приглашаете меня войти во дворец? – спросила я, не трогаясь с места.

Я знала: приглашение переступить порог означает, что меня признали – точнее, признали наш брак:

Гекуба приподняла бровь:

– Она все-таки умеет говорить! Уже лучше. Да, конечно, проходи во дворец!

Гекуба взмахнула рукой, приглашая нас.

Переступив мраморный порог царского дворца, я стала троянкой.

Во дворце было темно и прохладно. На мгновение мне показалось, что я снова очутилась в гроте Афродиты. Это впечатление усиливал легкий аромат роз, витавший в воздухе. Я заметила дымок, вившийся над курильницей, и поняла, откуда исходит аромат. Я не в волшебной пещере, а во дворце правителя самого богатого города мира, и на меня взирает не богиня любви, а его жена, настроенная весьма недоброжелательно.

– А теперь, сын мой, мы можем поговорить, – произнес Приам.

– Да, ты прав, – сказала Гекуба, встав рядом с Приамом.

Она едва доходила ему до плеча. Ее интонация не располагала к беседе, ни дружеской, ни деловой.

Парис указал в сторону подушек, разложенных между колоннами:

– Разве мы не присядем?

– Всему свое время, – резко ответила Гекуба, продолжая стоять.

Возможно, она считает, что первой слово держать должна я? Я огляделась в надежде, не избавит ли меня кто-нибудь от этой миссии. Но все стояли с непроницаемыми лицами и плотно сжатыми губами. Я собрала в кулак мужество и обратилась к Афродите с просьбой вложить в мои уста нужные слова.

– Законы крови – священные законы, – осторожно начала я, ибо не знала, насколько священными они считаются у троянцев. – В наших жилах течет общая кровь. По моему отцу Тиндарею мы родственники. У Атланта было две дочери, их потомками являются Лакедемон, предок спартанцев, и Дардан, основатель Трои.

– Не столь уж мы близкие родственники, – возразил Приам. – И какое значение имеет это родство, если твой отец – не Тиндарей?

Мои глаза привыкли к полумраку, и я стала различать лицо Приама. Оно не выражало никаких чувств, и приязни тоже. И все же я понимала, что нравлюсь ему. Я слишком хорошо знала этот взгляд.

– Великий царь, я не смею говорить о своем отце, – ответила я и склонила голову в знак покорности.

– Зато я смею, – вмешалась Гекуба. – Тиндарей не имеет к ней никакого отношения. Посмотрите, от нее же исходит сияние. В зале стало светлее.

Похоже, это вызывало у нее досаду.

– Но мы с вами, почтенная царица, состоим в родстве, которое отрицать невозможно, – повернулась я к Гекубе. – По материнской линии. Феникс – наш общий предок.

– Что это значит? – Гекуба нахмурилась.

Я была готова к ответу. Не зря я готовилась к встрече и расспрашивала Париса с Энеем.

– Агенор – отец Кадма, Феникса и Европы. Мне рассказывать подробно обо всех нитях, которые связывают тебя, царица, и мою мать Леду? Я могу, только это займет много времени.

– Не надо, – оборвала она. – Я знаю это не хуже тебя.

Наступило минутное молчание. Облачка дыма клубились над курильницей.

– Итак, Парис нашел себе жену, – прервал молчание Приам. – Мы уговаривали его жениться. Он выполнил наше желание. Он жил с Еленой как с женой, не скрываясь от людей. Они дали клятву богам. Того, что сделано, не переделаешь. Елена связана с нашим домом родством, хоть и дальним. Мы должны… Ох! Принять ее как дочь.

Я склонила голову в поклоне.

– Эта дочь представляет опасность для нашего рода, – заявила Гекуба. – Я считаю, что брак должен укреплять род, а не угрожать его существованию.

Она повернула ко мне суровое лицо:

– Посланцы твоего мужа, моя госпожа, требовали, чтобы тебя вернули. Мы ответили, что ничего не знаем о твоем побеге, и это была правда. Но отныне это не является правдой. Ты понимаешь, что произойдет, если ты не вернешься в Спарту?

– Ничего не произойдет! – воскликнул Парис. – В таких случаях ничего никогда не происходит. Гесиону похитили, и она осталась в Саламине. Ясон похитил Медею из Колхиды. Тезей похитил Ариадну. Греки будут возмущаться, негодовать, направлять послов. А закончится все тем, что они успокоятся, сядут у своих очагов и с довольным видом будут петь грустные песни про царицу Елену.

– «Наша участь – в песнях расславленным быть среди поколений грядущих!»[14] – вдруг изрекла я.

– Вот как? – возмутилась Гекуба. – Вот чего тебе нужно? Чтоб о тебе пели песни?

– Мне? Обо мне?..

Я растерялась: слова, которые произнесли мои губы, родились как будто вне моей головы.

– Нет, я не то хотела сказать… – пробормотала я.

– Как прикажешь понимать твои слова?

– Елене ведомо то, чего не знаем мы, – пояснил Парис.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Гекуба.

– Я имею в виду дар, который она получила в храме. Она видит то, чего мы не видим. Ее служанка привезла священную змею из семейного алтаря. Давайте подыщем для нее подходящее место.

– В Трое хватает предсказателей, – сказал Приам. – Как жену Париса мы готовы принять тебя, Елена, но как предсказательницу – нет!

Итак, мои надежды оправдались: он согласен принять меня.

– Змейка просто моя спутница, бесценное напоминание о Спарте.

Приам улыбнулся. Побеждать мужчин легко. Женщины так легко не сдаются.

– Я полагаю, Парис, ты разместишься в своих прежних покоях? – спросила Гекуба.

– Только на первое время. Затем я построю прекрасный дворец для нас с Еленой.

– Как, ты покинешь братьев и сестер? Поселишься отдельно?

– Милая матушка, – сказал Парис, выступив вперед, – ведь теперь у меня своя семья – прекрасная Елена согласилась стать моей женой.

Парис протянул мне руку:

– Проходи, жена. Если отец с матерью не предлагают тебе сесть, это сделаю я.

Он указал на гору ярких подушек. Мы опустились на пол, который был застелен удивительными узорчатыми тканями, непохожими на те, которые я видала прежде.

– В Трое принято класть на пол ткань такой красоты? – спросила я, восхищенно поглаживая рукой узорчатую мягкую поверхность.

– Их привозят откуда-то с Востока, – ответил Парис. – Мы первыми встречаем караваны, выбираем все, что нам нравится, а потом пропускаем дальше. Это одно из преимуществ троянцев: держать торговлю в своих руках.

Парис рассмеялся.

– Поскольку вы уже сидите, приглашаю всех присесть, – произнесла Гекуба. – Не угодно ли освежиться?

Наконец она сочла возможным проявить гостеприимство, хоть и весьма сдержанное.

– Да, – ответил Парис. – Угодно.

Приам подал знак рабу:

– Принеси, что они пожелают!

– Похоже, боги все решили за нас, – вздохнула Гекуба, садясь. – Так тебе понравились ткани, которыми мы застилаем полы? Их привозят с Дальнего Востока. Они называются коврами. Это необычно – покрывать полы. Зато тепло. Зимой у нас бывает очень холодно. Сама увидишь.

И Гекуба улыбнулась мне несколько отчужденно.

XXXI

Эней, который все время сидел молча, встал и направился к выходу.

– Ничего не говори Креусе! – приказала ему Гекуба. – Поклянись, прежде чем выйдешь из дворца.

Эней нахмурился:

– Но мы уже виделись. Она встретила нас по дороге во дворец. Я хочу к ней как можно скорее.

– Делай что хочешь. Только ничего не говори ей. Думаю, тебе будет не трудно. Вы, мужчины, большие мастера быть с женщиной и не говорить с ней ни о чем важном.

– Она уже видела меня. – Мне показалось, я должна вступить в разговор. – Она знает, что я здесь и кто я.

– Так пусть это будет все, что она знает! – повысила голос Гекуба. – А ты не должна показывать свое лицо на улицах Трои. Будешь носить покрывало.

– Нет, не буду, – ответила я тихо, но твердо: невыносимо вернуться к тем временам. – Я не животное, чтобы ходить в наморднике. Покрывало – все равно что намордник. Пусть люди видят мое лицо, и будь что будет. Я не заметила, чтобы троянские женщины носили покрывало.

– Ты не троянская женщина, – наконец открыл рот Приам. – Поэтому не примеряй на себя троянские обычаи.

– Отныне она троянка! – С этими словами Парис вскочил на ноги. – И теперь она будет называться Елена Троянская, а не Елена Спартанская. И обращаться с ней нужно как с троянкой.

– Боюсь, это невозможно, – ответил Приам. – Человек остается тем, кем он родился. Так же как Гесиона останется троянкой, гречанкой ей никогда не стать.

Эней покачал головой:

– Великий царь, думаю, Гесиона больше не троянка. Нужно смотреть правде в глаза.

Приам что-то недовольно пробурчал.

– Ступайте в покои Париса, – распорядилась Гекуба. – Оставайтесь там, пока я вас не позову. Я должна обдумать, как быть с вами дальше. Тем временем не показывайтесь мне на глаза.

– Мы не воры и не убийцы! – воскликнул Парис.

– Ты именно вор и есть! Как еще можно назвать того, кто похитил чужую жену?

– Он не похищал меня, – возразила я. – Я поехала с ним по доброй воле.

– Греки с этим ни за что согласятся, – заявил Приам. – Это обстоятельство оскорбительно для их чести. Чтобы сохранить свою честь, они будут утверждать, что тебя похитили.

– И даже подвергли насилию! – фыркнула Гекуба. – Это уж наверняка.

Но такие заявления оскорбительны для моей чести. Они недопустимы!

– Нет, это совсем не так! – запротестовала я.

– Ты сможешь это доказать своим родственникам? Нет, они тебе не поверят. Ступайте же. Ступайте.

И Гекуба поднялась, прямая, как луч света.

Со мной таким приказным тоном не разговаривали со времен детства. Я хотела ответить, но Парис, угадав мое намерение, потянул меня за руку.

– Пойдем, я покажу тебе, где жил до отъезда в Грецию.

Мы вышли из небольшого зала и прошли по ярко расписанной галерее. От красных, желтых и синих зигзагообразных узоров на стенах я зажмурилась. Мы очутились в изысканном продолговатом внутреннем дворе с множеством портиков-входов.

– Здесь живут все сыновья и дочери Приама, – сказал Парис, окидывая двор рукой.

Он был велик, как целый город, о чем я и сказала Парису.

– Конечно, – согласился он. – И у нас все как в городе: правитель, борьба за власть, скандалы, подкупы.

– Кто же правитель этого города, если не Приам?

– Гектор, естественно. Он самый прославленный из царевичей. Это не обидно, поскольку он и самый старший. Поэтому никто не оспаривает его высокое положение и достоинства. Удобнее всего, когда эти качества объединяются в одном человеке.

Я подумала об Агамемноне, его высоком положении и достоинствах. Хотелось надеяться, что Гектор не похож на него.

– Мои покои находятся в середине.

Мы прошли по двору, уставленному деревьями в горшках. Они напоминали священную рощу, листья шелестели на ветру.

– Троя ведет торговлю с разными странами, – сказал Парис. – Все эти растения выменяли на разные товары. Среди них есть особо ценные, например вот эти миртовые деревца. У других – цветы необычной окраски. Жена Гектора, Андромаха, хочет, чтобы в саду были цветы всех оттенков. Она почти добилась своего. Вот ее коллекция.

Парис подвел меня к скоплению горшков.

– Видишь, здесь есть цветы всех расцветок, кроме черного. Черных цветов не бывает в природе. По легенде, черные цветы растут на берегах Стикса. Правда ли это? Ты никогда не бывала на реке Стикс?

– Нет, никогда.

На свете множество мест, где я никогда не была. Иные находятся совсем недалеко от моего родного дома.

– Я знаю, что в священной роще Персефоны растут черные тополя. Наверное, черный цветок она тоже считает своим.

Я любовалась цветами: синие, красные, розовые, желтые, белые, они мужественно сопротивлялись порывам ветра. Яркие, как счастье, цветы.

– И зачем Андромахе черный цветок? – спросила я.

Тут налетел сильный порыв ветра и швырнул пригоршню пыли мне в лицо. Откуда берется такой сильный ветер в закрытом дворе?

– Откуда этот ветер? – пробормотала я.

Парис рассмеялся:

– Буйноветреная Троя. Разве ты забыла рассказы о наших ветрах?

– Нет, не забыла. Но этот ветер кажется волшебным: как ему удается проникнуть в замкнутое высокими стенами домов пространство?

Я вцепилась в свой плащ, который ветер пытался сорвать с меня.

– Он дует бóльшую часть года строго с севера. Благодаря ему уроженца Трои легко узнать. При ходьбе он слегка наклоняется. Я еще не привык, поэтому хожу прямо.

На нас набросился новый порыв ветра, плащи взвились, и мы со смехом побежали через двор к портику.

Все двери были выкрашены в ярко-красный цвет, имели бронзовые ручки и засовы, которые мастер украсил изображениями оленей, львов и кораблей.

– Эти покои прежде принадлежали Гектору. До того, как он выстроил собственный дворец.

Парис указал на дверь. В ее блестящей красной поверхности отразилось мое лицо. В бронзовых деталях повторялись наши движения. Мы пошли дальше, и Парис сказал:

– Теперь здесь живет Гелен. Это мой брат-авгур, близнец Кассандры, который тоже предсказывает будущее, но более понятно.

– Это он истолковал сон Гекубы?

Тот самый сон, из-за которого Париса обрекли на смерть!

– Нет. Это был Эсак. Вряд ли я смог бы мирно беседовать с Геленом, если б это сделал он. А с Эсаком, благодарение богам, я вижусь нечасто.

Парис остановился возле двери, которая ничем не отличалась от остальных.

– Нам сюда!

Парис поднял бронзовый засов и отворил блестящую дверь. Я переступила порог, остро сознавая, что сейчас окажусь в доме Париса. Я добровольно переступила порог этого дома, без похищения, принуждения и насилия.

Комната показалась мне огромной – больше, чем тронный зал в отцовском дворце. Похоже, в Трое все больше и красивее, чем в остальном мире. Маленькие покои превосходят по размеру царский мегарон в Спарте!

– О! – не удержавшись, воскликнула я, оглядывая зал.

Сквозь опущенные шторы на окнах проникал неяркий свет, лишившийся части своей силы. На полу лежали уже знакомые мне драгоценные ткани: по ним полагалось ходить, беззаботно топтать их. Неизмеримо богатство Трои! То, что другие бережно хранят в кладовых, здесь бросают под ноги.

Парис пробежал через большой зал и провел меня в комнаты поменьше.

– На самом деле я живу здесь.

Он распахнул дверь: передо мной открылась комната с высокими окнами до потолка.

Вот где Парис чувствовал себя дома. Стены были покрашены в цвет земли, пол выложен из гладкого камня красноватого оттенка. Вдоль стен стояли стулья с кожаными сиденьями, низкая полка у стены была уставлена луками со стрелами.

У противоположной стены в нише стояла кровать, застеленная красно-желтым.

Это был уютный, чудесный уголок.

– Парис, нам не нужен никакой дворец! Мы устроим свой дом здесь.

Он подхватил меня на руки.

– Ни за что! У самой прекрасной женщины на свете должен быть самый прекрасный дворец!

– Для меня нет ничего прекраснее твоих комнат!

Я сказала искренне, ибо эти стены излучали счастье – я сразу почувствовала.

– Нет, ни за что, – ответил Парис. – Я должен построить дворец, достойный тебя! Я не могу допустить, чтобы ты жила в этой берлоге!

– Отчего же нет? Если ты хочешь сделать приятное мне, то почему не поинтересуешься моим мнением? Разве я не имею права выбрать, где мне жить?

– Нет. Потому что ты не видела нового дворца и тебе не с чем сравнивать.

Он отвел спутанные ветром пряди с моего лба.

– Но ты его тоже не видел!

– Я вижу его в своем воображении. А ты нет.

– Парис, я понимаю, ты хочешь сделать меня счастливой. Но я уже счастлива, с той минуты, как встретила тебя.

– Конечно, мы счастливы друг другом, и для счастья нам достаточно друг друга. Но остальные люди не разделяют нашего счастья. Поэтому нам нужна крепость, в которой можно укрыться от недоброжелателей. Это главная причина, по которой нам необходим новый дом. Чтобы защитить свою любовь.

Он говорил правду. Весь мир ополчился против нас. Мы должны противостоять его нападкам, и это жилище, при всей его сказочности, является слишком хрупким, чтобы защитить нас. Оно слишком близко к покоям остальных царских детей.

– Хорошо, ты прав, – сказала я.

– А пока… Мы так давно не были вместе.

И он подвел меня к ложу, застланному коврами.

Ах, Парис… Быть любимой Парисом – значит быть любимой за то, что ты есть. Если бы боги могли любить, они бы любили нас просто за то, что мы есть. Но боги не способны любить. Поэтому мы ищем человека, который полюбит нас, ибо всем нам нужна любовь.

Пришло известие от Гекубы: мы должны явиться в семейный дворик после заката для встречи с семьей, которая соберется в полном составе. До тех пор нам запрещается выходить из покоев Париса. Двери, ведущие во внутренний двор, будут заперты на засов. Этот прием мало напоминал торжественную встречу, на которую рассчитывал Парис.

На вершине Трои солнце задерживалось долее всего, но вот его лучи погасли, и красноватый сумрак разлился за окном. Когда на небе появилась первая звезда, я решила, что нам пора идти на место встречи, как велела Гекуба. Меня била дрожь, но отнюдь не из-за ночной прохлады: я закуталась в теплый плащ.

Все уже собрались. Сборище оказалось внушительным, такого я не видела со времен сватовства. Но эти люди собрались не для того, чтобы просить моей руки, а чтобы обсудить и осудить безумный поступок Париса. Я приготовилась отразить их враждебность.

– Парис! – послышался дружеский голос.

Пламя жаровни осветило лицо Троила. Он пожал руку Париса и спросил:

– Ты обещал рассказать нам все. Для этого матушка собрала нас?

– Думаю, это только одна из причин. От матушки никогда не знаешь, чего ждать.

– Так-так. Наши братья-путешественники вернулись. Почему матушка решила собрать по этому поводу семейный совет? – спросил мужчина с красивым, но недовольным лицом, стоя за спиной Троила и едва взглянув на меня.

– Мой брат Деифоб, – представил его Парис.

Теперь мрачный мужчина посмотрел на меня так, словно сделал большое одолжение.

– А ты кто такая? – спросил он.

– Жена Париса, – ответила я.

– Значит, он наконец-то женился! – рассмеялся Деифоб. – Нашел кого-то получше, чем лесная нимфа, да? Откуда ты родом?

Не дождавшись от меня ответа, он продолжал:

– Он тебе ничего не рассказывал про свою нимфу? Очень жаль, что пришлось ее прогнать, но она действительно не вписывалась во дворец. А ты, пожалуй, отлично впишешься…

Я повернулась спиной к наглецу. Жаль, что я не могла видеть, какое у него сделалось лицо. Судя по его манере поведения, его нечасто ставили на место.

Я оказалась лицом к лицу с прелестной девушкой. У нее были прекрасные черные глаза, из-под капюшона, который скрывал волосы, выбивались блестящие черные локоны, оттенявшие ее щеки.

– Добро пожаловать домой, Парис, – сказал она голосом нежным и чарующим, как взгляд ее огромных глаз.

– Здравствуй, Лаодика. Видеть тебя – всегда радость. Это моя сестра, незамужняя, – пояснил Парис для меня.

– Отец с матерью очень стараются выдать меня. Они ведут переговоры даже с Фракией! Представляешь, Парис, с Фракией! С этими людьми, у которых на голове дурацкие хохолки! Или они все воображают себя царями и устраивают специальную башню из волос, чтобы корона не свалилась!

Бедная девушка на выданье, в разгар переговоров по поводу сватовства. Как ужасен этот период в жизни!

Все новые и новые люди появлялись во дворе, и я почувствовала, какое значение может иметь большинство в такой многочисленной семье. Приам возглавлял целый клан, а у моего бедного отца всего четверо детей, причем двое из них дочери.

– Сколько братьев у тебя? – спросила я Париса.

– Девять родных. И еще тридцать единокровных, как говорят. Правда, я в этом не уверен. Мой отец утверждает, будто у него пятьдесят сыновей, поскольку это звучит впечатляюще. Если не считать детей, которых родила ему первая жена, большинство от разных женщин.

– И как твоя мать смотрит на это?

– Нормально. Как ей смотреть? Таков обычай.

Вот еще одно отличие троянцев от нас, греков. У наших правителей могут быть незаконные дети, но они не расхаживают с гордым видом как члены семьи, их не признает законная жена. Приам, конечно, имел успех у женщин в годы своего расцвета. Да и теперь он не был лишен привлекательности, сохранив силу и стать.

Пронесся шум, все подались в стороны, чтобы дать дорогу Приаму и Гекубе. Впереди них шли два факельщика, и языки пламени заплясали, освещая лица собравшихся, когда царственная чета проходила мимо. В центре двора она остановилась.

Поскольку к вечеру стало прохладно, царь с царицей добавили к своему облачению плащи. Гекуба покрыла голову, спрятала руки под плащом и все же дрожала.

– Мои дорогие дети! – в сразу наступившей тишине начал свою речь Приам, воздев руки. – Все вы мне дороги. Всеми я горжусь и не допущу, чтобы хоть волосок упал с головы вашей. Ради этого я готов собственную жизнь отдать.

У меня задрожали колени. К чему клонит царь?

– Если бы кто-то из вас оказался в опасности или в плену, как угодно далеко от Трои, я бы отправился спасти вас хоть на край света, где цветут сады Гесперид, хоть на край света, откуда привозят бесценный янтарь, где не кончается день.

Мои колени задрожали еще сильнее. Кто-то попал в плен?

– Парис, мой дорогой, недавно обретенный сын, вернулся из опасного путешествия. Он ездил в Грецию, к этим коварным людям!

Приам с высоко поднятой головой оглядел собравшихся и продолжил, возвысив голос:

– Не спорьте со мной! Греки много лет назад увезли мою сестру и до сих пор не вернули. Бесчестье на наши головы! Разве можно доверять грекам, я вас спрашиваю?

Гекуба коснулась его руки, желая успокоить его, но он продумал свою речь и решил высказаться до конца.

– Во время путешествия Парис оказался при дворе царя Менелая, в Спарте. Вы все слыхали о нем, не так ли? Он брат Агамемнона. О, я рад был бы никогда не упоминать об этом ужасном роде, проклятом богами! Трижды проклятом, в трех поколениях! На счету этого рода и людоедство, и инцест, и убийство родителями собственных детей! Избавьте меня от необходимости перечислять все мерзости. Вот в это… логово и попал Парис, не ведая о том. И он увозит из него жену Менелая, которая стремилась бежать из этой семьи, куда ее насильно выдали замуж, и спастись от родового проклятия!

Да, у Приама есть и воображение, и выдержка. Какой умный ход! Я готова была поздравить его, хотя в его речи правда перемешалась с ложью.

– Эта бедняжка ищет у нас защиты от чудовищного семейства, которое она покинула. И какое чистое существо не мечтало бы избавиться от власти зла? Она доверила свою участь нашему милосердию. Мы должны защитить ее во имя добродетели и всех богов, которые карают убийство и преступление.

Он подошел ко мне, взял меня за руку и вывел в центр круга.

– Это Елена, Елена Спартанская! Она хочет отречься от союза с Менелаем и стать женой Париса. Неужели мы отвергнем ее, не примем в нашу семью?

Он обнял меня за плечи сильной рукой.

– Подними голову, чтобы они могли видеть твое лицо! – приказал он мне резко: в его голосе не осталось и следа от убеждающей мягкости, которая звучала только что.

Я подчинилась и обвела взглядом присутствующих. Стояла гробовая тишина, если не считать шарканья ног и редких покашливаний.

Приам ткнул меня в бок так, чтобы никто не видел.

– Говори! Теперь все зависит от тебя! – шепнул он мне на ухо.

Как нуждалась я в ту минуту в помощи богов! Но для молитв не было времени. Толпа выжидающе смотрела на меня.

– Сыновья и дочери Приама! – начала я медленно, выигрывая мгновение для раздумья. – Я давно мечтала стоять в Трое, на вершине горы, и чтобы мой плащ развевал знаменитый троянский ветер. В далекой Спарте ребенком я слушала рассказы о красоте и чудесах вашего города и надеялась, что когда-нибудь увижу их своими глазами.

Почему эти слова сорвались с моего языка? Я почти ничего не слышала о Трое, по крайней мере – ребенком. Я подалась вперед.

– Теперь я здесь, и все именно так, как я себе представляла. Но боги ведут нас непредсказуемыми путями. Я недавно была царицей, а теперь странница в чужом городе. Я приехала, чтобы начать новую жизнь. На моей стороне мой спутник, Парис, который тоже изменил свою жизнь после того, как вы приняли его. Мы оба рождаемся заново, мы отказываемся от прежних себя, мы стоим на пороге нового мира. Позвольте же нам войти.

Я понимала, что эти слова внушены богами, они не принадлежат мне. Но они прекрасно описывают наше положение. Мы с Парисом стоим перед воротами Трои, стучимся. Войти туда мы можем только рука об руку, ибо своим новым рождением обязаны друг другу, при участии судьбы и страсти.

Молчание сменилось вздохами и одобрительным шепотом. Приам воскликнул:

– Так вы позволите им войти?

– Да! Да! Да! – раздались дружные крики в ответ.

– Какое новое имя ты выбираешь себе, дочь моя? – спросил Приам. – Парис взял себе имя Александр, хотя мы по-прежнему можем звать его Парисом.

Новое имя… разве я хотела носить другое имя?

– Лебедь, – наконец ответила я.

– Что ж, оно прекрасно подходит к твоей длинной белой шее.

Гекуба неожиданно оказалась рядом с нами. Свое замечание она произнесла голосом, который походил на карканье вороны. Знала ли она историю про лебедя? Или намек возник случайно?

– Будем называть тебя Лебедушка, моя дорогая, – закончила она.

– Елена и Парис объявили, что они заключили союз и начинают новую жизнь, – заговорил Приам. – Давно, когда Троя тоже только строилась, Ил, сын Дардана, основатель города, обратился к Зевсу Всемогущему с мольбой, чтобы тот явил ему знамение. И Зевс сбросил с неба статую Афины Паллады, чтобы Ил смог убедиться в его покровительстве. Когда Ил проснулся утром, он увидел перед своим шатром наполовину ушедшую в землю деревянную фигуру. Аполлон сказал Илу: «Сохрани богиню, падающую с неба, и ты сохранишь свой город». Мы называем эту священную статую Палладий, она защищает наш город. Пусть же Елена с Парисом дадут друг другу клятву перед лицом нашей покровительницы. Пойдемте в храм!

Отвернувшись, Приам негромко сказал слуге:

– К нашему возвращению приготовить все для празднования.

Парис взял меня за руку.

– Они нас приняли, – прошептал он. – Они разрешили нам войти. Это замечательно! Ты покорила всех. Как тебе удалось? Мы с тобой никогда не обсуждали это.

– По наитию, – шепнула я в ответ. – Клянусь тебе.

За пределами дворца нас окружили жители Трои, и все личные разговоры пришлось отложить. Факельщики заняли свои места по обе стороны, и процессия подошла к храму, который я видела раньше.

В слабом свете трудно было все разглядеть, но мне показалось, что он сложен из белого камня – известняка или мрамора. Мы вошли в темное пространство храма, и я пожалела, что факельщиков только два. За малым кругом света простиралась темнота, которая казалась бесконечной.

Впереди шли Приам и Гекуба – шли медленно, но уверенно. Они хорошо знали путь. Я старалась ступать за ними шаг в шаг.

Ноздрей коснулся легкий аромат. Это был цветок. Цветок, который я хорошо знала, но забыла. Запах был еле слышный и притягивающий, как шепот. Белый цветок… Точнее я не могла вспомнить.

Неожиданно Приам с Гекубой остановились и склонились в поклоне. В мерцании факелов я увидела женскую статую в полный рост, с сияющими глазами. В правой руке она держала копье, в левой – прялку и веретено. Статуя была сработана грубо, без малейшего изящества. Тем более странно, что она является творением самой Афины.

– Наша великая покровительница, Афина Паллада, взирает на тебя, дитя мое, – провозгласил Приам.

Он взял меня за руку, подвел к статуе вплотную и обратился к ней:

– О великая богиня! Это бедное создание прибыло в Трою в поисках спасения и приюта. Предоставь ей приют. И благослови союз между моим сыном Парисом и новой дочерью Трои.

Парис встал бок о бок со мной.

Вдруг я заметила белые цветы у основания статуи. Но у нее не было ног.

– Прежде чем Парис станет твоим мужем, а Троя – новой родиной, ты должна отказаться от прежнего мужа и прежней родины, – объявил Приам. – Привезла ли ты что-нибудь, что можешь предложить в дар богине?

Еще бы! Во время путешествия я не раз подумывала бросить эту вещь в море, но бессмысленность поступка останавливала мою руку. Наконец-то я смогу избавиться от нее.

– Да… отец. Привезла. Нужно послать за моим советником, он принесет.

– Советником?

– Да. Это мудрейший человек в Спарте, он приехал со мной.

Гекуба впилась в меня черными глазами:

– Мы ничего не слышали о мудрейшем человеке Спарты.

– Великая царица, он был личным советником царя Спарты и не участвовал в общественной жизни.

Я сказала одному из слуг, чтобы позвал Геланора и передал, что нужно принести.

– Продолжим нашу церемонию, – сказал Приам и снова обратился к Палладию. – Тебя послали нам небеса, без твоей защиты мы бы погибли. Пошли нам знак, что ты принимаешь эту женщину, Елену, нареченную Лебедем, и дозволяешь ей поселиться среди нас. Мы знаем, что знак может появиться не сию минуту, и мы должны быть начеку, чтобы не пропустить его. Но ты не отвернешься от нас. А пока мы ждем твоего ответа, пусть она живет среди нас и соединится в браке с Парисом.

Приам медленно повернулся ко мне, и как раз в эту минуту в храм вошел Геланор, держа в вытянутых руках шкатулку, которую и передал Приаму.

Приам открыл ее и увидел тяжелое золотое ожерелье – свадебный подарок Менелая. В свете факелов золото отливало красным. Глаза Приама расширились.

– Великий царь! – заговорила я. – Это золото надел мне на шею Менелай, когда я стала его женой. Я с радостью и облегчением расстаюсь с ожерельем. Поступай с ним как знаешь. Оно больше мне не принадлежит.

Я видела, что в душе Приама борются два побуждения: то ли оставить драгоценность себе, то ли отдать его богине. Он вынул ожерелье из шкатулки и поглаживал его кольца под видом проверки на прочность. Налюбовавшись, он поднял ожерелье над головой и сказал:

– Вместе с этим символом ты вручила нам свое прошлое. Твое настоящее и твое будущее отныне связаны с Троей.

Он медленно опустился на колени и положил ожерелье перед Афиной. Поднявшись, он снова повернулся к нам, соединил наши с Парисом руки, положив сверху свою. Это произошло, и произошло прилюдно.

– Теперь они связаны навек, – провозгласил Приам, и по храму волнами пронесся шепот, отражаясь от каменных стен.

Затем Приам посмотрел на Геланора.

– А этого мудреца ты тоже передаешь Трое?

– Нужно спросить его, – пробормотала я.

Геланор помолчал. Потом сказал:

– Я доставил тебя в Трою, как обещал, и убедился, что ты в безопасности.

Но вместо чувства безопасности я вдруг ощутила сильнейшую враждебность, которая исходила от статуи Афины. Исходила так же явно, как запах от белых цветов. Что я сделала, чтобы навлечь на себя такую ненависть богини?

XXXII

Наступило время покинуть храм, но я не смела повернуться спиной к богине, дабы не прогневить ее еще больше. Если людям не дозволено показывать спину земным царям, то как же это потерпят боги? Однако могла ли я не последовать за Приамом и Гекубой в их торжественном шествии к выходу? Парис взял мою руку в свою, тепло его ладони оказало спасительное действие, и в тот же момент я ощутила, что недовольство богини усилилось. Я не столько видела, сколько чувствовала за спиной Геланора, который сгорал от нетерпения поскорее уехать, оставив меня одну с троянцами.

К нашему возвращению большой внутренний двор дворца – не тот, в который выходили покои царских детей, а другой – был превращен в пиршественную залу. Перед новым алтарем стоял бык, спокойно ожидая, когда его принесут в жертву. Рога украшены цветами, голова гордо поднята. Жрецы стояли рядом, костры для жарки мяса уже были разведены. Животное смотрело на огонь, который скоро коснется его туши, совершенно безмятежно. Так человек, ничего не подозревая, гуляет на поляне, где ему предстоит расстаться с жизнью, и беззаботно рвет цветы.

– Елена, вот мой старший сын, Гектор.

Приам указал на темноволосого мужчину.

– А это, Гектор, избранница твоего брата.

– Отец, почему ты представляешь его так скромно? – вмешался Парис. – То, что он старший, – не самое важное. Почему ты не воскликнешь «Вот моя гордость, отрада моей старости, сила и слава Трои!»?..

– Старший сын Приама – этого вполне достаточно, – перебил Гектор.

У него оказался приятный голос: не слишком грубый, но и не слишком вкрадчивый. И то и другое портит привлекательного мужчину. В лице Гектора я не уловила сходства ни с Приамом, ни с Гекубой, ни с Парисом.

– Добро пожаловать в Трою! – сказал он мне. – Мне кажется, богиня признала тебя троянкой.

Это было вежливое, но преждевременное предположение.

– Благодарю за добрые слова.

Чем долее смотрела я на него, тем привлекательнее он мне казался. В нем не было никаких недостатков, ничего оскорбляющего зрение. Даже уши имели идеальную форму, словно вырезанные по образцу.

– Ты глаз от него не можешь оторвать! – пробурчал Парис. – Подпала под его чары, как все в Трое.

Он правда обиделся или дразнил меня?

– Брат, но богоподобным называют тебя! – улыбнулся Гектор.

Улыбка преобразила его лицо, из привлекательного сделав неотразимым.

– А еще златокудрым Парисом! – Гектор рассмеялся, но по-доброму.

– Но мужчины не пойдут за мной.

– Да, за тобой ходят только женщины.

Гектор пожал плечами – необыкновенно широкими, как я заметила, – и обратился ко мне:

– Моя госпожа, мы понимали, что его избранницей может быть только та женщина, которая превзойдет его красотой, а до тебя таких не встречалось.

– Я имею в виду – мужчины не пойдут за мной в бой, – тихо проговорил Парис.

Его горечь была искренней, веселость покинула его.

– Мы не воевали с тех пор, как ты поселился с нами. Откуда же ты знаешь, что не можешь повести солдат в бой?

– Я-то могу их повести. Но пойдут ли они за мной?

– А это, братец, можно выяснить только на деле. Потерпи. Правда, думаю, случай представится не скоро – в окрестностях Трои все спокойно. Это радует, как тихий вечер после жаркого дня.

– Гектор больше всего любит это время суток. – К нам подошла высокая женщина, ростом почти не уступавшая самому Гектору.

Афина! – мелькнуло у меня в голове. Но только Афина благородная и ясная, а не та грубая статуя, которую я видела в храме.

– Андромаха, моя жена, – сказал Гектор и обнял жену за плечи.

– Добро пожаловать в Трою! – проговорила Андромаха. – Я тоже приехала в Трою. Моя родина – Гипоплакийские Фивы, где киликийцами правит царь Ээтион, мой отец.

– Этот город находится возле Плака, хребта южнее горы Ида. Андромаха любит горы и леса с детства. Когда она начинает сильно скучать по ним, мы отправляемся на гору Ида. Там лесов, ручьев и подъемов предостаточно.

Гектор притянул Андромаху к себе:

– Или ты не согласна со мной?

– Леса родины – это леса родины. Их ничем заменить нельзя, – ответила Андромаха. – Хотя деревья везде одни и те же.

– У меня на родине тоже есть горы и леса, – сказала я. – Вершины Тайгетских гор так высоки, что покрыты снегом круглый год. А на склонах растут сосны и дубы.

– Я нашла в Трое все, чего искала, – улыбнулась Андромаха. – Возможно, и с тобой так будет.

Покой ночи прорезало отчаянное мычание. Такого громкого вопля я никогда не слышала и непроизвольно сжалась. Жертвенного быка закололи.

Возле временного алтаря образовалась суета. Жрецы должны выдержать все ужасное, что связано с ритуалом жертвоприношения: кровь, дымящиеся внутренности, разделка туши. Даже на изрядном расстоянии чувствовался запах крови. Накатил приступ тошноты, и я приложила руку ко рту.

– Поддержи ее, Парис, поддержи, – раздался скрипучий, как визг колес по гравию, голос. – Кажется, ее самочувствие оставляет желать лучшего.

– Эсак, – сказал Парис, обернувшись. – Мой единокровный брат.

Ему не удалось скрыть холодность в голосе.

Передо мной стоял мужчина маленького роста. Лицо его почти полностью скрывали пышные складки капюшона. Парис откинул капюшон. Я увидела голову с коротко остриженными волосами, близко посаженные глаза, лицо в морщинах.

С неспешным достоинством Эсак снова надел капюшон.

– С твоего дозволения, брат. Ночь сегодня холодная. Уж ты не наказывай мою бедную голову.

– Мой старший брат. Его мать – первая жена Приама, – пробормотал Парис.

– А почему ты замолчал? – спросил Эсак с деланым простодушием. – Почему ты не расскажешь всего до конца? Мой брат – единокровный брат – на редкость добрый человек. Вряд ли он унаследовал это качество от нашего общего отца. Скорее всего, от своей матери Гекубы. Одни боги ведают, как безмерно добра эта женщина.

Эсак улыбнулся, и я лучше разглядела его лицо. Оно напоминало мордочку ночного зверька: треугольное, с глазами, которые хорошо видят в темноте.

Я ждала продолжения. Ждать пришлось недолго.

– У меня есть дар пророчества.

Еще один прорицатель. Значит, Приам сказал правду. В Трое прорицателей пруд пруди.

– Вот как?

– Да. Гекуба увидела сон… Тот самый сон, будто она родила горящий факел, от которого погибнет Троя. Именно так я истолковал значение сна.

Он наклонился и прошептал мне на ухо:

– Как мы можем проверить волю богов и смысл их ужасных предзнаменований? Откуда людям знать, что правда, а что нет?

Эсак повернулся к Парису и обхватил его лицо своими ладонями.

– Боги приказали нам уничтожить тебя. Твоя мать ослушалась, и теперь ты стоишь перед нами – высокий, красивый, гордый. Боги все время меняют свои предписания. Может, не стоит спешить с их выполнением?

Парис сердито отдернул голову и сказал:

– Перестань, Эсак! Ты выпил слишком много вина.

Тот пожал плечами и разгладил складки своего плаща.

– Возможно. Сегодня подают самое лучшее, в вашу честь. Я придерживаюсь принципа: хорошего много не бывает. Бери, пока дают. То же самое и в отношениях с богами: если посылают удачу – не зевай. А то слишком быстро у них меняется настроение.

Эсак отошел в сторону, и рядом с нами сразу оказался Геланор. На его лице играла легкая улыбка, он сказал со вздохом:

– Теперь я могу уехать со спокойным сердцем, не тревожась о твоем благополучии.

– Почему ты хочешь уехать? – спросил Парис. – Почему такая спешка?

Геланор рассмеялся:

– Ну, с тех пор как я покинул Спарту, прошло не так уж мало времени. Обратный путь займет еще больше. Поэтому медлить нельзя.

– Прошу тебя остаться на несколько дней. Слишком поспешный отъезд может обидеть троянцев.

И снова Геланор рассмеялся:

– Я думаю, ни одному троянцу дела нет, уехал я или остался.

– Это не так. Помнишь, царь спрашивал, не намерен ли ты остаться? Он будет рад, если ты останешься, – вмешалась я.

Я не собиралась его упрашивать, но как хотела переубедить! Хотя знала, что он не поддается на уговоры.

– У меня нет никакого интереса оставаться здесь. А ты знаешь, я делаю только то, что мне интересно. Я предлагаю тебе такую задачу: в течение ближайших дней доказать, что для меня в Трое есть занятие. Тогда я останусь на некоторое время. Но только на некоторое время. Троя никогда не станет моей родиной.

Его слова прозвучали глухо и весомо.

– Не спеши с выводами, – сказала я.

– Я не спешу. Просто я себя знаю. А ты себя знаешь?

– Да что вы такие скучные! – воскликнул Парис. – Хватит болтать о богах, о предзнаменованиях, о знании себя. Разве нельзя просто выпить вина и обняться?

– Да, некоторым это помогает, – ответил Геланор.

Во дворе пылали костры, на вертелах жарилось мясо; жир с него капал в огонь, и к небу поднимались клубы ароматного дыма. Люди столпились вокруг костров, все хотели получить кусочек получше. Дожидаясь угощения, они успели выпить немало вина, и головы у всех кружились, как клубы дыма. Шум становился громче, потому что народу прибывало.

Парис обнял меня и повел прочь.

– Я хочу показать тебе кое-что, – шепнул он.

Мы оставили позади многолюдный внутренний двор. Парис подвел меня к главному дворцу, мы прошли через мегарон к лестнице, скрытой в углу. Во дворце не было ни души, все собрались около костров. Мы медленно поднялись по деревянным ступеням. Я придерживала подол, чтобы не оступиться. Мы оказались на плоской крыше, откуда открывался вид не только на город, но и на Троянскую долину, будто мы стояли на носу корабля, плывущего высоко над ней. Простор поражал глаз.

– Идем!

Парис потянул меня к краю крыши, вдоль которой шла балюстрада высотой до пояса. Ветер дул очень сильный, и я ухватилась за перила.

– Вот она, Троя, и земли, которые окружают ее, – сказал Парис.

Ветер унес его слова вдаль.

Я наклонилась и смотрела на город: он расходился в разные стороны лепестками розы. Здесь, на самой высокой точке, находились только царский дворец и храм Афины. С трех сторон дома и террасы спускались к крепостным стенам. Эти мощные стены под звездным небом казались острыми, словно лезвие ножа. Линия стен была размечена точками факелов. Возвышались высокие сторожевые башни, темные и мрачные.

С четвертой, северной, стороны крутой склон переходил в плоскую равнину, и она простиралась до моря, покрытого переливами волн.

– Там, внизу, протекают две реки – Скамандр и Симоид. Сейчас нет луны, поэтому их не видно. Скамандр полноводен круглый год, а Симоид пересыхает в летнюю жару. Там, на сочных лугах, мы и пасем наших лошадей – знаменитых троянских коней.

Луга, похоже, только-только начали зеленеть, так как следующий порыв ветра принес нежный сладкий запах, который я глубоко вдохнула.

– Это и вправду бескрайняя земля, – сказала я.

Вот она передо мной: и спящий город, и большие дома, и могучие стены, и чистый Нижний город, и плодородная равнина. Я перешла на другой конец крыши и посмотрела на внутренний двор, полный людей, шума, запахов. Сверху эта картина напоминала клубок копошащихся змей.

– Нам обязательно нужно туда возвращаться? – спросила я.

– Нет. Мы не обязаны делать то, чего не хотим. Ты познакомилась с семьей и с горожанами, все церемонии выполнены. Теперь ты свободна. Мы свободны.

Возможно ли это? Тогда, стоя на самой высокой точке Трои, под порывами свежего, чистого ветра, я поверила, что это правда. Я сжала руку Париса. Я казалась себе юной, как Персефона, и прекрасной, как Афродита. Афродита прилетела ко мне вместе с ветром, обвила, окружила. Я почувствовала ее мягкое, как облако, тепло всем телом.

Я привела тебя сюда, моя девочка! Слушайся меня, доверься мне, наслаждайся со мной и восхваляй меня!

– Пойдем к тебе! – шепнула я Парису, но ветер подхватил мои слова и понес над городом на юг.

Я теснее прижалась к Парису и повторила еще раз.

– Да, конечно! – ответил он.

Пройдя через крышу, спустившись по лестнице, обогнув стороной пирующую толпу, мы вошли во внутренний двор, по периметру которого располагались покои царских детей. Вот и крыльцо покоев Париса. Распахиваем дверь. Маленькая прихожая, анфилада комнат встретили нас тишиной. Только звук наших шагов по цветному камню пола.

Мы одни в самой дальней комнате – спальне. Огонь в маленькой жаровне не был разведен. Жаль, конечно: я любила золотистые язычки пламени и аромат курений. Но все это не имело никакого значения по сравнению с тем, что мы с Парисом вместе, вдвоем, наедине.

Стены дворца были сложены не из больших камней, которые спасают от холода во время долгой зимы, как в Микенах, а из высококачественной глины и кедровых бревен: изящная, красивая постройка. В этом краю наступает весна, когда в Спарте еще тянется зима.

Я хотела одного: быть с Парисом, обнимать его и жить его жизнью. Той жизнью, которую он предложит мне. Лежа рядом с ним, я не могла удержаться и не гладить его лицо, словно запоминая пальцами каждую черточку. И запомнила, запомнила! Я могу во всех подробностях воспроизвести его лицо даже теперь, спустя столько лет, прожитых без него… А тогда я наслаждалась теплом и гладкостью кожи под кончиками пальцев.

– Парис! Теперь я по-настоящему твоя. Я готова положить свою жизнь – сколько мне будет дано – к твоим ногам. Я последовала за тобой из моего мира в твой. Даже больше – я отреклась от своего, навлекла на себя гнев своей семьи и своего народа. Я вложила свою руку в твою и на пустынном острове, и перед лицом богини, которая защищает ваш город. Если б она защитила и нас с тобой!

Парис склонился надо мной и поцеловал меня.

– Защитит, защитит… – шептал он.

Я хорошо запомнила враждебность богини, но сейчас это воспоминание растворилось в надежде. Разве боги не одаряют своей благосклонностью тех, кто исправно воздает им почести? А потом исчезло все, кроме Париса. Его лица, его губ, его рук, его тела…

Рассказывают об Острове блаженства. Якобы боги переносят туда людей живыми, и, вкушая счастье, они живут вечно на этом острове, бесконечно далеком от нашей земли. И мы с Парисом перенеслись на этот остров, где можно вечно касаться друг друга, никогда не стареть, где страсть никогда не иссякнет, а солнце не взойдет, положив конец ночи любви.

В той комнате не было времени. Оно тянулось, как кусок выделанной кожи, и час превращался в два. Все было в нашей власти, и любое мгновение мы могли повторить, как поэт – наиболее прекрасную строфу своей поэмы.

Наконец мы заснули. Свет солнца пробился в окно. Мы не позаботились его занавесить: ночью не думалось о том, что наступит утро.

Парис приподнялся на локте.

– Идиотское солнце, нет ему покоя! Как оно смеет врываться к нам?

Он подошел к окну и задернул шторы, но они были недостаточно плотны, чтобы защитить нас от непрошеного гостя.

– Никогда раньше я не защищался от солнца. Я всегда вставал вместе с ним.

Солнечный луч ласкал его тело, и в утреннем свете его фигура казалась божественной.

– Солнце дарит мне дневного Париса. Разве я могу сердиться на солнце?

Каждый час, каждая минута принадлежали нам. У нас не было врагов. Все они сложили дары к нашим ногам.

XXXIII

Но никуда не денешься, пришлось покинуть наш Остров блаженства, комнату Париса. За ее стенами нас ждала Троя. Об этом напомнил слуга, который передал, что царь и царица велят прийти.

И вот я стояла перед ними в их личном покое, стараясь отогнать мысли о прошедшей ночи. Приам выглядел усталым. Он крепко сжимал руками подлокотники трона, словно боялся упасть. Гекуба, сидевшая рядом с ним, вид имела непроницаемый.

– Церемония была проведена как полагается, с соблюдением всех правил, – заговорил наконец Приам. – И люди охотно приняли участие в праздновании.

– Насколько мы можем судить, – промолвила Гекуба, ее голос звучал спокойно и размеренно.

– Но мы должны знать, что нас ждет. Я проявил решительность вчера вечером. Но у богов свой взгляд на все. И, кроме того, греки. Что сделают они, когда узнают, что я солгал им?

– Отец, не надо волноваться. Говорю тебе, ничего не произойдет – как всегда в подобных случаях. Люди поговорят-поговорят и забудут. Единственный человек, который действительно пострадал, – это Менелай. Но у него нет армии.

Я была поражена. Мне не доводилось слышать, чтобы Парис рассуждал так здраво и логично. И ведь он прав: у Менелая нет армии. Парис ошибался в одном: больше всех пострадала Гермиона. Моя Гермиона. Я почувствовала острую боль.

– Я хочу знать, что нас ждет. Я посылаю Калхаса, моего прорицателя, к Дельфийскому оракулу.

– Отец, зачем?

– Затем, что мы должны знать, какие беды вы навлекли на нас! – сказала Гекуба. – Разве можно не узнать цену, которую нам предстоит заплатить?

– А как насчет сивиллы? Неужели поблизости нет ни одной? – спросил Парис.

– О! Сивиллы не так надежны.

А Клитемнестра говорила обратное.

– Я рада слышать это, – призналась я. – Одна сивилла предрекла, что из-за меня прольется много крови греческих мужей.

Приам вздрогнул.

– Что? Что она предрекла?

– Я была совсем маленькой девочкой. Но до сих пор помню, как она сжала руками мою голову и прокаркала свои ужасные пророчества. Она сказала…

Всю жизнь я пыталась стереть эти слова из своей памяти. Теперь я пыталась их восстановить.

– Она сказала, что Европа пойдет на Азию, и начнется великая война, и погибнет множество греков.

Наверное, мне не следовало этого говорить, но было уже поздно.

– Мой отец очень боялся этого предсказания. Поэтому он заставил моих женихов – их собралось очень много со всей Греции – поклясться, что они будут поддерживать моего избранника и не станут враждовать друг с другом. Он надеялся таким образом обойти проклятие.

– О боги! – простонал Приам и обхватил голову руками. – Он думал, что греки будут проливать кровь друг друга. Он не учел, что греки все вместе могут сражаться в чужой стороне. Кровь греков может пролиться разными способами – он подумал только об одном! Какова вероятность, что бывшие женихи вспомнят об этой клятве?

Я представила себе своих женихов, их эгоизм. Они давно потеряли интерес к этой истории, поскольку я выбрала другого. Это было десять лет тому назад.

– Очень маленькая, – ответила я. – Все правители греческих городов гораздо больше озабочены собственными делами. Вряд ли они захотят рисковать жизнью ради своего соперника – несмотря на клятву. Отец приказал им поклясться на кусках лошадиного мяса, с тех пор минуло много лет.

– Все равно мы должны посоветоваться с оракулом, – стоял на своем Приам.

Это была моя первая встреча с его упрямством.

– Да, – подтвердила Гекуба. – Оракулом пренебрегать нельзя.

Приам поднялся.

– Ты должна поговорить с Калхасом, – посмотрел он на меня. – Важно, чтобы он познакомился с тобой, прежде чем отправится к оракулу и будет вопрошать о тебе.

– Для чего? – спросил Парис. – Оракул и так все знает. Какая разница, будет ли с ней знаком Калхас?

– Хватит задавать вопросы! – Глаза Приама сверкнули из морщин. – Ты уже задал слишком много вопросов – и совершил много сомнительных поступков.

– Делайте, как велит отец. Когда придет Калхас, мы пошлем за вами, – сказала Гекуба.

Она тоже поднялась и встала рядом с Приамом. Они прошли мимо нас, высоко держа головы на несгибаемых шеях.

– Обращаются со мной, как с десятилетним мальчишкой, – пробурчал Парис.

– Думаю, в их глазах ты и есть мальчишка.

– Это постоянное осуждение, которое от них исходит, убивает меня. Давай уйдем из этой клетки – мы же не домашние животные.

Я обвела глазами потолки из золотистого кедра, стены, расписанные изящными цветами, и рассмеялась.

– Думаю, ни одно животное не сидело в такой клетке.

– Еще бы! Им повезло – они пасутся на прекрасных лугах, там живые цветы. Уж я-то знаю. Я почти всю жизнь присматривал за ними. Давай уйдем из города! Я покажу тебе гордость Трои – лошадей.

– А если Калхас нас не застанет…

– Пусть подождет! Отец не назначил час. Идем смотреть лошадей. Разве не должен я показать тебе новую родину? Ведь ты теперь троянка! Надевай плащ и дорожные сандалии.

Парис приказал приготовить колесницу, и мы отправились через город к южным воротам. Я внимательно разглядывала дома, расположенные террасами, – среди них были двухэтажные, очень большие – и чистые улицы, которые спиралями спускались с вершины горы. Меня очень интересовало, каковы троянцы, как они живут. Они тоже с интересом посматривали на нас, когда мы проходили мимо.

Когда мы вышли на широкий проезд, опоясывающий стены изнутри, нас уже ждала прекрасная колесница; позолоченные спицы колес блестели на солнце. В упряжке стояла пара мышастых лошадей. Парис погладил одну по шее.

– Хочешь посмотреть на своих братцев? – спросил он у нее, потрепав ее гриву.

Мы ступили на колесницу. Массивные ворота были широко распахнуты с утра. Парис направился в Нижний город, откуда тележки, повозки и колесницы тянулись широкой полосой в сторону Троянской долины. Вместо сдержанной молчаливости Верхнего города в Нижнем нас встретили приветственными криками. Люди высыпали на улицу, обступили нас так близко, что колесница с трудом могла проехать.

– Елена! Парис! – кричали они. – Да здравствуют Елена и Парис! Мы любим вас!

В нашу сторону летели цветы, фрукты, бусы, и некоторые падали в колесницу.

Парис обернулся ко мне:

– Теперь ты видишь, что чувствуют настоящие троянцы?

Какой-то мужчина бросился грудью наперерез колеснице и схватил поводья. Через мгновение его лицо выросло перед нами.

– Самая прекрасная женщина на свете! Это правда! И теперь она наша! – объявил он и громко закричал: – Она троянка! Она наша!

Спрыгнув с колесницы, он перекувырнулся в пыли ловко, как акробат, вскочил на ноги и засмеялся. Был ли он пьян? Не важно. Важно, что он радовался, и причиной этой радости были мы.

– Елена! Елена! – продолжал кричать народ.

Я подняла руку и указала на человека, стоявшего рядом со мной.

– Парис! Парис, моя любовь! – отвечала я.

Мы прибавили скорость и миновали последний дом Нижнего города, но шум позади нас не стихал.

– Они любят тебя, – сказал Парис, притормозив лошадей. – Слышишь, какой рев? Громче, чем у сирийского льва!

– Я никогда не слышала, как ревет сирийский лев, но поверю тебе на слово.

Мы запрокинули головы и расхохотались. Перед нами лежала широкая равнина, поросшая молодой травой и полевыми цветами. Но никаких лошадей я не увидела.

– В разгар лета лошади перебираются поближе к склонам гор, в поисках прохлады. Но сейчас они пасутся посреди равнины. Присмотрись получше.

Я прищурилась и различила табуны; лошади спокойно бродили по зеленым просторам.

– Кажется, вижу.

– Тут их около двух сотен. Есть совсем дикие, их нужно долго объезжать. Гектор прекрасно это делает, одно из его прозвищ – Укротитель диких лошадей.

– А ты?

– Справляюсь, но прозвища пока не заслужил.

Он завидует?

– Покажи, как ты это делаешь, – попросила я, оставив вопрос при себе.

Мы подъехали к ближайшему табуну. Примерно пятьдесят лошадей щипали траву и настороженно поглядывали на нас.

Парис вышел из колесницы, не делая резких движений. Я последовала за ним.

– Постарайся не вспугнуть их! – сказал он. – Они почти совсем дикие.

Несколько лошадей фыркнули и отскочили в сторону. Остальные стояли на месте, но их ноздри широко раздувались. Большинство были светло-мышастой масти, с черными гривами и хвостами. Я слышала, такой же расцветки бывают дикие лошади во Фракии.

Парис медленно, осторожно подошел к одной. Он попытался положить руку ей на спину, но она поскакала прочь, поглядывая назад большим черным глазом.

– Эта совсем необъезженная, – сказал Парис и перешел к другой лошади.

Та с миролюбивым интересом смотрела, как он приближается. Он медленно протянул руку, коснулся шеи лошади. И хотя та возбужденно фыркнула, но осталась на месте.

– Ты уже бывала под всадником? – шепотом обратился к ней Парис.

Он стал оглаживать лошадь по спине и бокам. Лошадь не шевелилась.

– Думаю, да.

Он без труда вскочил на нее: эти лошади были не очень высокими.

Лошадь вздрогнула и пустилась с места в галоп. Парис вцепился в гриву, крепко обхватил ее бока своими длинными ногами. Лошадь мчалась по равнине, хвост развевался, голова и шея вытянулись в прямую линию. Потом она стала взбрыкивать и становиться на дыбы. Лошадь оказалась совсем дикой: стало ясно, что никогда раньше она не знала всадника.

В беспомощном ужасе я смотрела, как лошадь пытается сбросить Париса, вскидывая вверх то передние, то задние ноги. У меня перед глазами мелькали то копыта, то хвост. Раз, другой, третий. Наконец два тела разделились. Парис полетел на землю, а лошадь помчалась прочь.

Я со всех ног бросилась к нему. Земля была жесткой, я спотыкалась о кочки, путалась в траве.

Парис лежал на спине, утопая в траве и цветах, разбросав руки. Его голова была неестественно запрокинута. Он не шевелился.

Я упала на колени, приподняла его голову. Он по-прежнему не шевелился. Дышит ли он? Я сама уже почти не дышала, когда приложила ладонь к его груди и ощутила слабое биение.

Его глаза были закрыты; я в ужасе смотрела на него. А что, если они никогда больше не откроются? Что, если…

Он застонал и приоткрыл глаза. Сначала их взгляд был невидящим, потом он заметил меня.

– Я ошибся, – сказал он. – Эта лошадь не знала всадника.

Он медленно сел и пошевелил руками, согнул и разогнул их. Потом ощупал ноги, потряс ими в воздухе. Потом сделал наклон вперед-назад.

– Спина болит, но идти могу, – заключил он и покачал головой. – Даже Гектор не совладал бы с такой лошадкой.

– Ты долго продержался на ней, – сказала я.

– Да, скакать на ней было приятно – сначала.

Парис огляделся:

– Нужно запомнить эту лошадь. Я сам хочу довести начатое до конца. У нее черное пятно за правым ухом. Мы с ней еще поскачем!

Он поднялся на ноги и застонал от боли.

– Я подведу колесницу поближе, – предложила я, поддерживая его. – Не пытайся идти через силу.

Не слушая его возражений, я поспешила к колеснице с терпеливо ожидавшими лошадьми.

Вскочив в нее, я направилась к Парису по кочкам. Колеса застревали в траве, но крутились. Парис вскарабкался на колесницу, морщась от боли. Я хотела развернуть лошадей и двинуться в обратный путь, но он затряс головой.

– Нет, я хочу еще многое показать тебе. Смотри, небо ясное, день только начинается. Рано возвращаться. Тут, вдоль Скамандра, есть дорога среди деревьев, по которой можно проехать прямо к морю.

Мы выехали на ровную дорогу, о которой он говорил. По обе стороны росли тамариски с розовыми цветами, дававшие тень. Скамандр был ýже Еврота, но с быстрым течением. Я предположила, что его питают тающие снега с горы Ида. Неужели снег на ней не тает до середины лета, спросила я у Париса.

– Да, это так, – ответил он. – Мне встречались сугробы незадолго до цветения крокусов и гиацинтов. Но Скамандр питается не только снегом. В него впадают два притока, которые текут почти рядом – но один очень теплый, а другой холодный. Они протекают по другую сторону Трои. Женщины ходят на них стирать белье.

– Это невероятно! Холодный приток и горячий – нет, этого не может быть! – засмеялась я. – Или это место волшебное, как и сама Троя?

– Вот именно. Чуть погодя ты все увидишь своими глазами, и твои сомнения рассеются. А теперь мы поедем в другое место. В сторону Геллеспонта.

Другие колесницы направлялись по ровной гладкой дороге к морю. Достигнув берега, мы вышли из колесницы. Парис хромал, но говорил, что это пустяки. Он повел меня к полосе прибоя, усеянной ракушками. Шум моря наполнил слух.

– Смотри! Смотри туда!

Он указал на темную линию, пересекавшую горизонт.

– Это противоположный берег, – кажется, он так близко, а добраться до него нелегко.

– Почему, из-за течений?

– Да. Их два: одно поверхностное, другое глубинное. Оба очень сильные и быстрые. Верхнее течение – главное, оно сносит к западу. Если хочешь пересечь залив в самом узком месте, то отчаливать нужно много ниже. Плыть прямо по курсу невозможно. А если не получится бросить якорь в нужной точке, ты обречен. Обречен бороздить Черное море, если тебя подхватит нижнее течение. Может, это не так уж плохо.

– Говорят, по Черному морю перевозят товары, которые очень высоко ценятся.

Какие – я тогда еще не знала.

– Да, и серебро, и золото, и янтарь, и лен, и многое другое.

– Кто имеет право заниматься перевозкой товаров?

Парис удивленно посмотрел на меня:

– Каждый, кто имеет возможность. Кто способен разрешить или запретить людям торговать?

– А я слышала, что троянцы задерживают корабли, пока те не заплатят пошлину.

– Чем дальше уголок, тем страшнее слушок. Пока какая-нибудь история доберется до Спарты, она изменится до неузнаваемости. Мы не имеем возможности задерживать корабли. Как это сделать? Мы ведь не можем поставить барьер через пролив. Другое дело, что нашим союзником является ветер. Случается, он прибивает корабль к нашему берегу, и тому приходится ждать попутного ветра. У корабельщиков кончается вода, и они вынуждены обращаться к нам, ибо возможность охранять Скамандр мы имеем. В этом смысле мы действительно облагаем их пошлиной. Но не мы решаем, кого задерживать и на какой срок, все решают боги. Конечно, чаще всего они на нашей стороне.

– Боюсь, что этот слух – пусть ложный – побудит греков отправиться в путь. Они заявят, будто приплыли за мной, но на самом деле ими будет двигать желание захватить этот таможенный пункт, в существование которого они верят.

Я легко представила себе, как Агамемнон разрабатывает подобный план и убеждает тех своих союзников, которые отказываются плыть, что это их долг.

– Значит, они приплывут поживиться тем, чего не существует. Греки могут ходить по Геллеспонту сколько им угодно. Посейдон решает, будет ли успешным их плавание, а не мы.

– Чем же тогда объясняется неимоверное богатство Трои?

– Здесь сходятся многие торговые пути с Востока. Караваны достигают Геллеспонта и не могут двигаться дальше. Купцы вынуждены перегружать товар либо на корабль, либо на верблюдов и идти в обход, а это очень далекий и трудный путь. Поэтому они предпочитают избавиться от большей части груза здесь. Каждое лето мы проводим большие ярмарки, на них стекается множество народу, а город благодаря им богатеет. И еще благодаря нашим знаменитым лошадям, которых ты видела.

– Вряд ли только благодаря этому! – усомнилась я, представив сказочный дворец на вершине холма, могучие стены из граненого камня, по-разному отражавшие солнце, чистые, широкие улицы.

– Нет, только благодаря этому! Других источников нашего богатства нет, если не считать удаленного местоположения, которое избавляет от раздоров, истощающих другие города, и еще мудрого правителя.

– Неужели этого достаточно?

– Подумай сама. Наше географическое положение обеспечивает нам мир, покой и безопасность. Кроме того, благодаря ему мы можем проводить торговые ярмарки. Мудрое правление – залог процветания, как неразумное – причина несчастий. Конечно, этим объясняется многое.

– Значит, легендарной Трою делает отсутствие несчастных обстоятельств и стечение счастливых?

– Вот именно, – кивнул Парис. – Самые простые причины приводят к важным следствиям.

Он обнял меня и сказал:

– Люди всегда недооценивают значение простых вещей. Или полагают, будто неглупый правитель ничем не отличается от мудрого. Однако от того, кто на троне, слишком многое зависит.

– А кто наследует Приаму?

– Гектор. Нам очень повезло, что старший сын и достойнейший наследник совпали в одном лице. Боги милостивы к нам в этом отношении – да и в других тоже, если честно.

Ветер сорвал покрывало с моей головы, унес прочь, растрепал волосы.

– Не хотела бы я оказаться сейчас в море.

– Может, поедем отсюда? – спросил Парис. – Пора обратить взор на гору Ида, она находится в противоположной стороне.

Он взял у меня поводья и развернул колесницу так, что мы оказались лицом к Трое. Далеко за ней я разглядела громаду, увенчанную белой шапкой.

– Это гора Ида? Мне кажется, она так далеко, что мы сегодня до нее не доберемся.

– Да, конечно. Мы устроим туда отдельное путешествие. Сейчас просто посмотри на нее! Говорят, там обитает Зевс. Правда, я его никогда не видел. Самая высокая вершина вблизи разочаровывает: нагромождение покрытых снегом камней без признаков жизни. Есть вещи, на которые лучше смотреть издали. Но нижние склоны чудесны – из-за них Иду называют многоструйной. На каждом шагу из-под земли бьют источники. Кругом зеленые цветущие луга. Я отведу тебя туда, и покажу места, где я вырос, и познакомлю со своим приемным отцом.

И место, где его бросили умирать, он тоже мне покажет? – подумала я. Это открытое место, где диким зверям было легче его найти, а солнцу – обжечь своими лучами. Я прижала его к себе – как близок к смерти он был!

– Что с тобой? Опять видишь то, чего я не вижу?

Возможно, так оно и было. Но на этот раз я видела прошлое, не будущее. Впереди же виднелась только величественная Ида и сказочная Троя.

XXXIV

Мы направляли колесницу то в одну сторону, то в другую, меняли одну дорожку на другую, осматривая окрестности Трои. Мы объехали ее кругом, и я заметила, что со стороны моря холм, на котором стоит город, выше и круче всего. Другие склоны более покаты, а южный – почти плоский. Именно с этой стороны мы вошли в Трою в первый раз, через гигантские распахнутые ворота. Я вспомнила, как боялась тогда. Неужели прошло всего два дня?

– Как называются южные ворота? – спросила я.

– Дарданские, – ответил Парис. – Иногда мы называем их торговыми, через них ходит больше всего народу. А почему ты не спрашиваешь о тех, которые находятся рядом с Большой башней Ила?

– Расскажи мне про них.

– Эти ворота используют воины, когда покидают город.

– Почему именно их?

– Такова традиция. К тому же через них быстрее всего попадаешь в долину.

Башня. Большая башня. Она выглядела среди прочих, тоже немаленьких, как великан.

– Бесконечноверхие башни Илиона… – произнесла я.

– Что? – Парис недоуменно посмотрел на меня. – Бесконечноверхие башни?..

– Не знаю, почему эта фраза вертится у меня в голове.

И ведь уже не в первый раз: «И запылают бесконечноверхие башни Илиона». Затем последовали другие слова, они наплывали издалека, из будущего, как это порой бывало. Я затрясла головой, отгоняя их. В голове сменяли друг друга картины горящего города, неба, затянутого дымом, звуки плача. Наяву же перед глазами возвышалась башня, неколебимая, освещенная солнцем, над которой кружили стаи птиц.

– Ты взволнована, – сказал Парис. – Переживаешь из-за царя и царицы. Не надо, прошу тебя.

Пусть лучше думает, что дело в этом. Все равно я не могла бы ни описать, ни объяснить своих видений, которые внезапно родились в сознании.

– А Калхас… – начала было я.

– Самодовольный предсказатель, – перебил Парис. – Я же говорил тебе, в Трое их полно.

Он повернул к восточному склону; ворота с этой стороны были замаскированы в стене и почти не видны.

– Эта часть стены – наша главная гордость, – пояснил Парис. – Она самая новая, сложена из превосходного камня. Западная часть стены самая старая и не такая прочная. Мы хотим укрепить ее, но совет старейшин против. Ты знаешь, как упрямы бывают старики. Если дело не имеет сиюминутного значения, они не считают нужным о нем беспокоиться.

– Но разве царь не может поступить, как сам считает правильным?

Такие порядки удивляли меня.

– В принципе, может. Но он привык слишком считаться с советом старейшин. Он и сам очень стар, как ты заметила, – рассмеялся Парис и подстегнул лошадей.

Солнце стояло в зените, подсвечивая стены особым образом.

– Эти стены выглядят по-разному в зависимости от времени дня, – заметил Парис. – Красивее всего они на восходе, когда тени резче.

За поворотом открылась другая башня, сразу за восточными воротами.

– Это водонапорная башня. Под ней находится наш главный колодец, к нему ведет лестница, вырубленная в камне. Никакой враг не сможет лишить нас подачи воды, и нам не нужно покидать город, чтобы добыть ее.

– А как же жители Нижнего города?

– В их распоряжении родники и Скамандр.

– Но ведь враг может захватить родники и Скамандр.

– Да, к сожалению. Но люди могут бежать к соседям и там спастись. У нас множество союзников. Дарданцы и фригийцы всегда готовы прийти на помощь.

– А если враг нападет и на союзников?

– Зачем так мрачно смотреть на жизнь? Это маловероятно. Враг приходит, нападает, уходит. Войско не стоит лагерем в поле: это невозможно, для этого нужны огромные запасы продовольствия и жесточайшая дисциплина. А того, кто задержится, прогонит прочь троянская зима. Зимой здесь отвратительная погода: сыро, холодно, ветрено. Иногда даже снег идет. Впрочем, зачем думать о зиме, когда на пороге лето?

«Зачем думать о зиме, когда на пороге лето». В этих словах вся суть Париса. И даже спустя столько лет, вспоминая его, я представляю лето и тепло, которые он словно нес с собой, где бы ни появлялся. В моей памяти его образ навеки связан с цветущим полем, порханием бабочек, ласковым ветром. Как долго длится зима моей жизни! Жизни, в которой больше нет его.

Парис притормозил колесницу.

– Куда теперь, моя любовь? Мы объехали стены кругом.

В моей голове раздался грохот, цокот копыт, визг колесниц, крик и плач. Они доносились из-за стен. А потом, вытеснив все прочие звуки, топот быстро бегущих ног…

Хватит! – приказала я себе, сжав голову руками. Хватит!

– Что с тобой? – встревожился Парис.

– Ничего, – резко сказала я. – Ничего.

Я огляделась вокруг. Стены стояли молчаливые, неподвижные.

– Я взял вино, сыр и фиги. Давай сядем на берегу Скамандра, в тени, и поедим.

Уже смеркалось, когда мы въехали в город через Дарданские ворота. Массивные створки были закрыты, нам пришлось стучаться. Обычно после захода солнца в город никого не пускали, а на небе уже показались первые звезды.

В покоях Париса нас дожидался посыльный.

– Приам немедленно требует вас к себе! – мрачно сообщил он.

Даже не сменив одежды, только смыв пыль с лиц и ног, мы последовали за ним. Войдя в зал заседаний совета, мы обнаружили Приама в обществе нескольких мужчин. Как только мы вошли, они окружили нас.

– Наконец-то вы изволили явиться! – рявкнул Приам, глядя на Париса. – Разве я не велел вам находиться в своих покоях? Как посмели вы уехать из города и заставить нас ждать?

Парис не стал ни извиняться, ни возмущаться. Он просто улыбнулся и пожал плечами:

– Дорогой отец, погода выдалась прекрасная, так и манила за город. Я не думал, что наша прогулка так затянется.

Дородный осанистый мужчина издал сдержанное покашливание, которое выражало неодобрение. Но он промолчал, дожидаясь ответа царя, чтобы из него извлечь руководство к действию.

– Ты вообще ни о чем не думаешь, дорогой сын. – Приам улыбнулся. – Но давайте перейдем к делу. И без того много времени потеряно. Калхас здесь. Я намерен его послать к оракулу узнать, какая судьба нам уготована.

Полный мужчина выступил вперед и склонил лысую голову. Глаза у него были птичьи: зоркие и пристальные, лицо – притворно-ласковое, словно он пытался скрыть свои мысли.

– Я приложу все усилия, чтобы добраться до оракула и вернуться как можно скорее, – заверил Калхас. – О чем мне надлежит спросить оракула?

Его манера говорить напоминала оливковое масло: скользкая, елейная.

– О будущем Трои, больше ни о чем. У нас находится царица Спарты. Мы приняли ее, признали ее брак с троянским царевичем. Что теперь произойдет? Вот и все, очень простой вопрос.

– Боюсь, ответ может оказаться не столь простым. Что, если оракул…

– Добейся прямого ответа! Продолжай вопрошать, пока не получишь его! Не позволяй прятаться за двусмысленностями!

– Великий царь, дозволено ли мне высказать свое мнение?

Вперед выступил невысокий человечек; остатки волос на его голове сохранили черный цвет.

– Да, слушаем тебя, Пандар.

– Как брат Калхаса, я понимаю, сколь сложную задачу ты задаешь ему. Ты хочешь, чтобы он переплыл моря, пересек сушу, добрался до оракула и вернулся назад, не попав в руки греков. Ты представляешь…

– Да, я представляю! Он прорицатель! Если он не поможет нам, то чего он стоит? – воскликнул Приам, оглядывая присутствующих. – Пусть берут слово только те, кому есть что сказать по существу! Уже поздно, мое терпение на исходе.

К Приаму приблизился изящно одетый человек. Его немолодое лицо было красиво, серебристо-седые волосы пышны.

– На мой взгляд, великий царь, в этой поездке нет необходимости. Зачем отправлять Калхаса в опасное путешествие? Мы и так знаем ответ. Просто он нам не по нраву, поэтому мы надеемся получить другой. Но пифия, жрица Аполлона, снова скажет то же самое: Елена должна вернуться в Грецию, а то не миновать беды.

– Антенор, – ответил Приам, – я не ставлю под сомнение твою мудрость. Твои слова всегда просты и понятны. Но все ли обстоятельства мы учитываем? Возможно, есть силы, о которых мы не ведаем. Поэтому нужно спросить совета у богов. Это случай незаурядный, его нельзя охватить одним здравым смыслом.

Антенор выпрямился.

– Я думаю, великий царь, что в любом случае нельзя пренебрегать здравым смыслом. Когда им пренебрегают, тогда происходит трагедия. Мы слишком настойчиво доискиваемся исключений из правил и скрытого смысла. Правда же состоит в том, что греческую царицу привезли в Трою. Греки – вздорный, воинственный народ. Мы знаем, что Агамемнон много лет ведет разговоры о войне и запасается оружием. Чтобы напасть на нас, грекам не нужна серьезная причина. Когда хотят воевать, сгодится любой предлог. Вот почему я говорю: нужно отправить Елену обратно. Верните ее, пока еще не поздно!

Еще один человек выступил вперед. Он был широколицый и рыжеволосый. Походка выдавала в нем бывалого воина.

– Разве стены Трои недостаточно прочны, чтобы устоять перед жалкими нападками кучки иноземцев? – закричал он. – О чем мы здесь толкуем? О сотне-другой ничтожных греков, которые по наущению Агамемнона пересекут море и высадятся под Троей. Собьются в кучку на берегу и будут ютиться в тени своих кораблей. Почему мы трясемся от страха при одной мысли о них? Ведь ничего еще не произошло и вряд ли произойдет!

– Ты прав, Антимах, – кивнул ему Приам и посмотрел на остальных, но все хранили молчание. – Нас пугают плоды собственного воображения. Потому и нужно, чтобы оракул сообщил, что на самом деле нас ждет. Ступай, Калхас, и чем скорее, тем лучше.

По рядам собравшихся пробежал ропот и шепот, но слова не взял никто. Чья речь понравилась им больше – осторожного Антенора, который предлагал отправить меня домой, или отважного Антимаха, который верил в мощь троянских стен?

Калхас подошел к нам с Парисом и поклонился.

– Я внимательно выслушаю ответ пифии, – сказал он, сохраняя непроницаемое выражение лица, и я подумала: может, он и правда хочет как лучше. – Слово в слово я передам ее ответ вам и царю. С твоего разрешения, великий царь, я возьму с собой сына, Гиласа. Ему полезно узнать, что такое жизнь прорицателя, и посмотреть на великую пифию. Может, это вдохновит его.

На лице Приама отразилось раздражение.

– Не вижу смысла. Он задержит тебя.

– Позволь не согласиться, великий царь. Всем известно, что задержать может старик молодого, а не молодой старика.

– Хорошо, – нетерпеливо махнул рукой Приам. – Надевай дорожные сандалии и в путь.

– Сию секунду, только возьму факел.

Раздался одобрительный смех.

– Пандар, приведи Гиласа, – попросил Калхас. – Пусть он получит благословение царя.

Не успел Приам его остановить, как Пандар уже вышел, усмехаясь. Через мгновение он вернулся с долговязым юношей, который, видимо, стоял за дверью, и подвел его к Калхасу. Юноша опустил голову вниз, при этом на глаза ему свешивались со лба длинные пряди волос.

– Гилас ждет твоего благословения, великий царь, прежде чем отправиться со мной в Дельфы, – сказал Калхас.

– Разве я жрец? А он что, немой? – рассердился Приам. – Он может говорить? И пусть уберет волосы со лба и посмотрит мне в глаза!

Калхас отвел волосы со лба сына, и все увидели свежий шрам, который зигзагом пересекал его лоб, – вот почему он прятал лоб под волосами.

– Прости меня, мой мальчик, – произнес Приам. – Пусть боги изгладят из твоей памяти событие, след которого отпечатался на твоем лице. Желаю, чтобы твое путешествие было благополучным.

Отец и сын склонились в низком поклоне, затем Калхас взял Гиласа за руку и с достоинством покинул зал. Едва они скрылись, Приам возмущенно набросился на Пандара:

– Ты улыбался, глядя на шрам юноши. Это жестоко. Что знаешь о ранах ты, который никогда меча не держал в руках!

Пандар сначала приподнял бровь, потом смиренно кивнул головой.

– Прошу прощения, великий царь.

– Мы свободны? – спросил Антимах. – Уже поздно.

– Да, разумеется. Все могут идти. – Приам взмахнул рукой и посмотрел на нас с Парисом. – Вы тоже.

Солнце уже поднялось, а мы все спали. Я проснулась раньше Париса. Я уже знала: предаваясь какому-либо занятию, он хотел продлить его как можно дольше и потому никогда не соблюдал положенных сроков. Вечером он не хотел ложиться спать, утром – вставать. Вот и сейчас, уставший, он спал, пренебрегая светом дня.

Потянувшись, он потер глаза.

– В своем новом дворце сделаем толстые ставни и будем спать, сколько пожелаем, – пробормотал он и сел на кровати. – Сегодня же займемся проектом. Я позову строителей…

– Так скоро?

– Зачем привыкать к этим комнатам, если все равно придется с ними расстаться? Я не хочу, чтобы у тебя возникло чувство, будто жить со мной – значит все время расставаться.

У меня перед мысленным взором мелькнул дворец в Спарте, но я прогнала это воспоминание.

– Мне кажется, Приаму не понравится эта затея. Возможно, он даже воспримет ее как оскорбление.

– Ничего, мы его одолеем.

– То есть ты одолеешь?

– Да, ради тебя. Женщине, столь прекрасной, что для нее не существует достойного жилища на земле, нужен новый дворец.

– Ты говоришь обо мне так, словно я богиня или каменная статуя. И то и другое неправда.

– Перестань спорить! Дай мне сделать, как я хочу! Я хочу оставить Трое после себя что-нибудь прекрасное. Этот дворец будет стоять тогда, когда нас не станет. В нем будут жить другие поколения, и восхищаться им, и с благодарностью вспоминать наши имена.

Парис почти бегом носился по улицам Трои в поисках подходящего места для дворца. Мы вместе с архитектором, Эвадной и Геланором не поспевали за ним. В Трое мало было свободного от построек места. Здания плотно прилегали друг к другу, стена к стене. Улицы спиралями обвивали холм до самой вершины. На вершине, откуда виднелись и равнина, и море, стояли дворец Приама, с огромными пристройками для детей, кладовыми, хранилищами, мастерскими, дворец Гектора и храм Афины.

– Я хочу строить здесь! – заявил Парис. – Наверху, где ветер свежий и сильный.

– Мне кажется, тебя опередили. Место занято, – заметил Геланор.

Это были едва ли не первые слова, произнесенные им за время пребывания в Трое. Правда, у меня не было возможности поговорить с ним наедине. Не изменил ли он своего намерения уехать?

Парис указал на неожиданно скромный домик, расположившийся неподалеку от дворца Приама на самой вершине:

– Мы заплатим хозяину этого дома.

– На этом месте можно построить такой же дом, не больше. Участок слишком мал, – сказал архитектор. – Новый дворец будет меньше, чем твои нынешние покои.

– Зато место какое замечательное! – огорчился Парис.

– А что, если строить вверх? – спросил Геланор.

– Вверх? – не понял архитектор.

– Обычно строят здания в два этажа. Может, попробовать сделать три?

– Как это? Такой большой вес… Средний этаж не выдержит… Рухнет… Даже не знаю… – растерялся архитектор.

– Но кто-нибудь пробовал строить в три этажа? – настаивал Геланор. – Я не изучал этот вопрос, а он стоит того. Людям свойственно стремиться к новому.

– В будущем станут строить дома высотой в сто этажей, – вдруг проговорила Эвадна. – И даже больше. Так почему бы не начать здесь и сейчас?

Архитектор посмотрел на Париса:

– Ты будешь слушать меня или этих греков, которые сами признаются, что не смыслят в строительстве?

Парис оглянулся на меня:

– Моя дорогая, может, твои спутники… воздержатся от вопросов?

– Нет, – решительно ответила я.

Геланор никогда не подводил меня. Вопросы, которые рождал его пытливый ум, всегда вели к новым решениям.

– Здесь нет места, чтобы построить дворец, о котором ты мечтаешь. Так, может, следует внести исправления в мечту? Или есть другой выход: найти место ниже и построить там обычный дворец.

Расстроенный, Парис обратился к Геланору:

– Ты действительно считаешь, что можно строить трехэтажные здания?

– Почему бы нет? Если существуют двухэтажные, значит могут существовать и трехэтажные. Или даже четырехэтажные.

– Но если мы построим трехэтажное здание, оно будет возвышаться над остальными. Не вызовет ли это недобрые чувства? – спросила я, ибо не хотела ссориться с троянцами.

– Вот почему я говорю только о трех этажах. Четыре будут восприняты как вызов, – ответил Геланор.

– Но это нелепость! Верхний этаж раздавит здание и убьет всех жильцов! – Архитектор взмахнул руками. – Я не согласен! Я не хочу быть соучастником в этом преступлении. Если с царевичем что-нибудь случится – царь казнит меня. Нет, я отказываюсь!

Геланор улыбнулся Парису.

– Похоже, тебе придется выбирать. Безопасность и обыкновенный дворец в другом месте либо риск и необыкновенный дворец на вершине. Конечно, плата за риск немалая.

– Я хочу дворец здесь и только здесь!

– Тогда возьми себе другого архитектора! – заявил архитектор.

Парис рассердился.

– Хорошо. – Он обернулся к Геланору. – Ты можешь остаться в Трое, чтобы руководить строительством? Если все закончится успешно, ты прославишься на весь мир!

– А если нет? – спросил Геланор с любопытством, без испуга.

– Тогда на наши с Еленой головы падет крыша, а на твою – гнев Приама. Но ты ведь грек, ты сможешь убежать.

– От угрызений совести я не смогу убежать. Поэтому постараюсь, чтобы крыша не рухнула.

– Это безумие! – кричал архитектор. – Я непременно приду на ваши похороны. Ваши раздавленные тела придется спрятать от глаз! Вы своими руками строите себе погибель!

Тряся головой, он быстро пошел прочь, вниз по склону.

– Людям свойственно бояться, – сказал Геланор. – Но отчаявшимся дано мужество отчаяния. А постройка такого здания, мой царевич, безусловно требует мужества.

– Так ты останешься, чтобы руководить строительством? – спросила я.

– Разве может быть иначе? Ты снова победила. Заварила эту кашу…

– Я заварила?! Да я с самого начала возражала против этой затеи Париса! Уезжать из дворца Приама – это значит, по-моему, вызвать его большое недовольство. Зачем нам это нужно?

– Затем, чтобы я остался!

– Ах ты, самонадеянный тип!

– Перестаньте, – вмешался Парис. – Со стороны можно подумать, будто вы двое влюбленных!

Геланор рассмеялся, на этот раз более тепло, и, отсмеявшись, сказал:

– Но ты же не со стороны.

– Геланор редко смеется. Его смех только доказывает, как нелепы твои слова, – заметила я.

Неожиданно на пороге своего дворца показался Гектор и вопросительно посмотрел на нас.

– Братик! И Елена, прекраснейшая из женщин, – окликнул он нас и решительно направился через площадь как человек, который не привык медлить. – О чем вы спорите таким прекрасным утром?

– Я хочу быть не только твоим братом, но и соседом! – ответил Парис. – Собираюсь построить на этом месте собственный дворец. Рядом с твоим.

– Но здесь же стоит дом, – приподнял бровь Гектор. – Тут живет Ойкл, заводчик лошадей.

– Я выкуплю у него дом с землей, – небрежно сказал Парис, сопроводив слова выпроваживающим жестом.

– Меня радует твоя скромность, мой недавно обретенный брат. На этом месте можно построить только крошечный дворец. Не спорю, и он может быть красив.

– Мой дворец будет большим. У меня есть план, как это сделать.

– Я не представляю, как это можно сделать, если ты, конечно, не волшебник.

– Вот мой волшебник. – Парис подмигнул Геланору.

– А, мудрейший человек Греции, – вспомнил Гектор. – С интересом буду ждать результата волшебства.

– А куда ты направляешься? – спросил Парис. – К лошадям?

– Да, – кивнул Гектор. – Нужно проверить загоны для молодняка. Кизик прислал заказ на нескольких кобылиц и одного отменного жеребчика. Надо выбрать сегодня утром.

– Я показал Елене наши стада вчера. А в загонах, которые ближе к городу, мы не были.

– Лошади – наша страсть, – улыбнулся Гектор.

Я обратила внимание, что Парис не рассказал о своем вчерашнем падении.

– Андромаха тоже любит лошадей, – продолжал Гектор. – И великолепно разбирается в них. А ты?

– Пока нет.

– О! – воскликнул Гектор, оглядываясь: тонкие руки легли ему на плечи сзади, пальцы – как стебельки. – Кассандра!

Он посторонился, и я увидела бледное лицо в обрамлении прядей прямых волос. Никогда я не встречала таких, совсем лишенных красок, лиц – даже брови были бесцветными. Голубые глаза были прикрыты тяжелыми веками, которые придавали им бесстрастное выражение.

– Вот ты с кем беседуешь, – произнесла она голосом столь же бесцветным, как и лицо. – Я слышала об их приезде. Сначала, правда, только в голове. Парис, твой дом рухнет. Он не устоит.

– Ты имеешь в виду мой будущий дворец? – спросил Парис.

– Он простоит не меньше остальных домов. А потом рухнет вместе с ними. И исчезнет в огне пожара.

«И запылают бесконечноверхие башни Илиона…» Я вздрогнула. Опять прозвучала в голове эта ужасная фраза. Она появлялась, непрошеная, откуда-то из глубин моей способности к провидению.

– Может, это случится через множество поколений, – сказала я, глядя на прекрасные здания и на мирную долину с табунами лошадей. – Ведь ты знаешь, так же как и я – у меня тоже бывают видения, – что в этих сообщениях, которые мы получаем, дата события не указана.

Кассандра с ужасом посмотрела на меня, как на порождение Ехидны.

– Ты будешь причиной пожара!

– Замолчи, умоляю тебя, дорогая сестра, – попросил Парис.

Гектор прочистил горло и сказал:

– Мне пора. Нужно отобрать лошадей. Елена, навести Андромаху, когда появится время. Она будет рада случаю рассказать тебе о наших славных лошадях. Она их так любит.

Он быстро зашагал, постукивая сандалиями, только плащ развевался следом.

Мы остались одни с исполненной враждебности Кассандрой. Она смотрела на меня, приподняв подбородок, как бы оценивая.

– Да, это правда, – пробормотала она. – Лицо, которое вызывает войны. И войны не миновать.

– И правильно отец запирал тебя, – сказал Парис. – Попрошу его, чтобы снова запер.

– Из-за нее начнется великая война, и множество греков погибнет, – произнесла Кассандра. – А сколько троянцев – никто не подумал?

Откуда ей известны эти слова – леденящее кровь пророчество сивиллы?

Я онемела.

– Кассандра, – наконец заговорила я, – призраки будущего не должны смущать наши мысли.

– Призраки будущего уже разрушают мою жизнь! – крикнула она.

– Это потому, что ты разрешаешь им подменять твое настоящее! – ответил Парис. – Ты живешь тем, что еще не произошло, и поэтому не живешь вообще: ведь будущего не существует.

Парис коснулся ее и продолжил:

– У нас с тобой, сестра, украли наше прошлое. Но если мы позволим видениям лишить нас настоящего, мы поступим как дураки, и в этом некого будет винить, кроме самих себя. Последуй за мной! Живи, как я, настоящим. Радуйся этому утру, такому теплому и солнечному. Живи сейчас, сестра. Живи вместе с нами. Правда в том, что жить можно только в настоящем, больше никогда.

К моему удивлению, она расплакалась. Крупные слезы срывались из-под полуприкрытых век. Она ничего не говорила, стояла потрясенная. Наконец она прошептала:

– Ты прав. Я не могу жить, я все время нахожусь в ином времени, слышу иные голоса, слышу иные слова – которые не произносит никто из живущих рядом людей.

Она нежно дотронулась до плеча Париса.

– Брат, если б ты знал, как мне не хочется спускаться в царство Аида, ни разу не порадовавшись солнышку! Настоящему, а не солнцу моих видений.

– Тогда отбрось свои видения. А если станут одолевать, повернись к ним спиной. Вот тебе моя рука, пошли!

Так он поступил и со мной: «Вот тебе моя рука!» – и я, без страха и сомнений, прыгнула в новую жизнь.

Кассандра протянула ему свою бледную руку, закрыла глаза и глубоко вздохнула.

– Я боюсь, – прошептала она. – Я ведь никогда не жила… раньше.

– Жить гораздо интереснее, чем вглядываться в призраки и видения. Просто смотри, что вокруг, слушай и все пробуй на вкус! Если ты будешь делать так, то поймешь, что Елена – не злое предзнаменование, а живая женщина, с которой тебе будет интересно дружить.

– Елена? Она существует? Разве она не образ или идеал?

Парис рассмеялся и вложил мою руку в ее ладонь.

– Ты можешь пощупать идею!

Я была живая. Настоящая. Я приехала в Трою и держала за руку Кассандру.

XXXV

Да, я приехала в Трою и начала создавать свой новый дом.

Мы с Эвадной нашли подходящее место для змейки.

– Мы должны позаботиться о доме для твоей змейки, – сказала Эвадна. – Медлить нельзя, ей будет плохо.

Мы нашли маленькую комнатку под покоями, где из земли бил ручеек. Тут было тихо, уединенно – то, что любят змеи.

Соорудить алтарь не составило труда, так же как и очистить место для медовых пирожков и миски с молоком. Когда все было готово, я позвала Париса. Мы выпустили змейку и впервые говорили друг с другом наедине в ее присутствии, а потом дали друг другу клятву в нашем семейном, домашнем святилище.

Змейка внимательно посмотрела на нас – очень торжественно, или мне почудилось?

– Благослови нас, – попросила Эвадна. – Нам очень нужно твое благословение. Мы на новой земле. Все, что осталось от прежнего дома, – это ты.

– Это уже твой третий дом, – добавила я. – Из Эпидавра ты приехала в Спарту, из Спарты – в Трою. Но меняться – значит обновляться. Ты меняешь кожу и потому остаешься вечно молодой. Научи нас этому искусству. И пожалуйста, помогай Гермионе, даже издалека.

Парис опустился перед ней на колени и говорил, а она слушала, свернувшись кольцами.

– Именно ты подала мне знак, когда я был в Спарте. Ты соединила меня с Еленой, твоей хозяйкой. Теперь ты приехала в мой город, и я буду заботиться о тебе. Защити наш союз и наш дом.

Змейка высунула свой язык, а потом исчезла в темноте.

Каждый день прибывали все новые и новые рабочие. Дворец Париса быстро рос на вершине холма. Я подружилась с Андромахой, она относилась с большой симпатией ко мне – тоже чужеземке. Ее выдали замуж за Гектора из отцовского дома в Плаке. Больше всего на свете она хотела ребенка.

Когда она говорила об этом, я вспоминала свою потерянную Гермиону. Я тосковала по ней. Порой тоска становилась такой сильной, что я спускалась вниз, в алтарную комнатку, и в присутствии священной змейки плакала, жаловалась богам, молилась.

Андромаха призналась, что она использовала все известные средства, принесла множество жертв богам, но так и не забеременела.

– Неужели я бесплодна? Годы идут, а в этих стенах так и не слышно детских голосов.

– Но ты еще молода… – начала было я, но она не дала мне договорить.

– «Молода»! Ты сама знаешь, что это не так! Мне уже минуло двадцать. Разве это молодость?

– А мне уже минуло двадцать пять, – ответила я.

– Вот видишь! И ты не ждешь ребенка от Париса. Ты родила дочь, когда тебе было шестнадцать, а теперь – ничего!

Это была правда. Я не ждала ребенка. Хотя очень хотела родить от Париса.

– Боги не могут наказать Гектора бездетностью. Они пошлют ему сына, – сказал я.

Может, это было и не очень убедительное утешение, но другого я придумать не смогла. Я успела узнать Гектора и считала его одним из лучших людей, живших на земле. Не потому, что он был красив, и статен, и отважен, а потому, что судил всегда справедливо и дальновидно.

– Боги могут делать все что угодно. Ты, Елена, сама прекрасно знаешь. – Андромаха чуть улыбнулась. – Ты ведь им немного родственница.

– Ты намекаешь на эту старую историю с лебедем?

– Это ясно, стоит только взглянуть на тебя. Я считаю, что некоторые люди ближе к богам, чем остальные.

Этот разговор привел меня в смущение, как всегда бывало, и я сменила тему:

– Не пора ли полакомиться сластями? Что-то твоя служанка запаздывает!

В Трою пришло лето, холодный, порывистый ветер сменился теплым, ласковым ветерком. Зелень на лугах стала яркой, сочной, а бурный Скамандр стал спокойной рекой. Вторая река, Симоид, исчезла, оставив на память о себе несколько луж: питавшие ее притоки высохли под солнцем. В Верхнем городе, однако, было прохладно, и строители исправно работали, поскольку жара не истощала их силы. Говорили, что дворец закончат, когда дни пойдут на убыль. Отделка и украшение, конечно, будут готовы позже. Строители ворчали, что художники – капризный народ, им нужно много времени. К третьему этажу еще не приступали: Геланор без конца делал образцы, клал на них всевозможные грузы – проверял на прочность. Поначалу он заговаривал о четвертом этаже, но потом перестал. Наверное, игрушечный дворец разрушился, когда он добавил к нему четвертый этаж.

Однажды, когда я составляла из сушеных луговых трав смесь для ароматизации комнат, ко мне ворвался Парис и закричал:

– Смотри, что привезли в Трою!

Лицо его горело от возбуждения, он схватил меня за руку так резко, что я просыпала траву на пол.

– Не беда, что толчея! Пойдем, пока толпа еще не велика!

Он тянул меня за собой по улице в направлении Дарданских ворот, где собралось уже довольно много народу. Несколько человек пытались открыть пошире ворота, и так распахнутые во всю ширь, чтобы ввезти в город огромную фигуру, положенную на платформу.

Толпа была такая плотная, что мы с трудом пробирались через нее, и Парис сказал:

– Нужно подняться на сторожевую башню, оттуда хорошо видно.

Мы вскарабкались по лестнице на площадку, где находились лучники и часовые. Из смотрового окошка я увидела длинную золотую скульптуру: тело льва с головой женщины.

– Прямым ходом из Египта! – кричал смуглолицый человечек с обезьяньими лапками вместо рук. – Сколько вы дадите за эту вещь? Я не сделаю ни шагу вперед, пока мне за нее не заплатят. Похоже, я, как дурак, притащил ее под честное слово человека, которого нет в природе!

– Его имя, часом, не Пандар? – спросил кто-то из толпы.

Хозяин статуи отрицательно покачал головой.

– А то Пандар у нас большой любитель таких штук. Так, может, Антенор?

При имени Антенор толпа загудела. Я вспомнила этого изящно одетого человека и ничуть не удивилась, когда кто-то заметил:

– Нет, Антенор никогда не закажет такую безвкусицу. В ней нет чувства меры!

– Безвкусица? – возмутился хозяин. – Да это статуя из дворца самого фараона!

– Ворованная, даю руку на отсечение, – раздался голос Деифоба.

– Если даже и так, здесь ее не найдут, – хитро подмигнул мужчина. – Итак, кто счастливчик, который станет обладателем прекрасной статуи?

– Она называется сфинкс, – сказал старик с хриплым голосом. – Сфинксы иногда загадывают загадки, иногда предсказывают будущее. Тот, с которым повстречался Эдип, убивал людей. Наверное, нужно быть египтянином, чтобы сфинкс не причинил тебе вреда.

– Трое нужен сфинкс! – завопил часовой. – В каждом большом городе должен быть сфинкс, а разве Троя – не самый большой из больших?

– Вот именно! – радостно подпрыгнул продавец статуи. – На реке Нил есть город, где сфинксами уставлена целая улица.

– Ручаюсь, теперь там одного сфинкса недосчитаются! – снова подал голос Деифоб.

Его замечания всегда звучали обидно, даже когда он пытался их выдать за шутку.

– Мы могли бы поставить его на площади у колодца в Нижнем городе, посадить цветы вокруг, сделать фонтан! Люди отдыхали бы в тени!

– Троя заслуживает этого! – крикнул женский голос.

– Как мы до сих пор обходились без сфинкса? – поддержал другой.

– Вот видите? – рассмеялся продавец. – Не спорьте теперь, лучше скажите, кто станет счастливым обладателем!

– Троя. – Неожиданно появился Приам. – Я, царь, подарю эту статую своему городу. Мы должны непрестанно заботиться о том, чтобы Троя становилась прекраснее.

Приам подошел к рабочим, праздно стоявшим возле телеги:

– Ввезите статую в ворота. И доставьте на площадь.

Хозяин статуи уже потирал руки, но тут его озарила мысль:

– Отлично, господин. А смею спросить, зачем ограничиваться одним сфинксом? Я могу привезти второго. Знаете, как говорят: статуя в одиночку скучает, ей нужна пара.

Вышел Гектор и, обняв Приама, посмотрел на торговца.

– Смотри не вспугни свою удачу, приятель.

Со смехом и криком народ последовал за сфинксом, подталкивая телегу. Кто-то принес вина, несмотря на утренний час, мальчик заиграл на свирели. Мы спустились с башни и пошли следом за процессией. Добравшись до мощеной площади, мы смотрели, как сфинкса спускают с телеги.

– Боюсь, мой дворик выглядит пустовато без сфинкса, – проговорил Пандар, который пришел уже в самом конце.

– Признайся, признайся, это ты его заказал? – поддразнивал Пандара Гектор.

Пандар посмотрел на него в притворном ужасе.

– Что ты! Моя слабость – инкрустированная мебель, ты прекрасно знаешь.

– И моя спина знает. На редкость неудобная мебель.

– Инкрустированной мебелью интересуетесь? – вмешался торговец, у которого, похоже, был нечеловечески острый слух – У меня на корабле есть несколько стульев и чудесные столики! Я сию секунду принесу, это совсем рядом!

Он махнул рукой в ту сторону, где стояли корабли.

Пандар спросил:

– Чем инкрустированная?

Гектор не выдержал, рассмеялся.

– И слоновой костью, и перламутром! Есть и то и другое. Что предпочитаете, мой господин?

– Мм…

– Тащи сюда весь товар! – крикнули из толпы. – Посмотрим!

– Да, тащи все! – поддержал народ.

– Мне понадобится помощь, – сказал торговец. – Один я все не донесу.

Как дети, троянцы побежали к кораблю и скоро вернулись с коробками, мешками и тачками. Товар разложили на площади, и купец стал его показывать и называть цену. Присутствующие сопровождали его слова веселыми замечаниями и вступали в торги.

Шерстяные ковры, алебастровые сосуды, плетеные шляпы от солнца, расписные вазы, гребни из слоновой кости разошлись быстро. Более крупные вещи, как, например, инкрустированная мебель, действительно редкой красоты, уходили медленнее. У купца и в самом деле оказалось еще несколько статуй, но меньшего размера и не сфинксы. Их тоже купили, чтобы украсить внутренние дворики. Раздался голос матроны:

– Давайте дождемся ярмарки, посмотрим, что там предложат!

Парис шепнул мне на ухо:

– А мы что-нибудь купим для нашего нового дома?

– Нет. Как можно покупать мебель для дома, который существует только в мечтах? Я не уверена в надежности будущего жилища и считаю преждевременным покупать что-либо для него.

Товару значительно поубавилось, веселая толпа потеряла к нему интерес и начала повторять:

– Сокровище греков! Сокровище греков!

Купец недоуменно повернулся к одной из тележек:

– У меня есть несколько кувшинов из Микен, с очень красивыми ручками.

Но люди закричали:

– У нас есть сокровище греков, самое главное их сокровище! Елена Прекрасная! Спартанская царица!

– Сколько мы за нее заплатили? – спросил кто-то.

– Ничего! Она досталась нам бесплатно, в подарок!

– Надо выпить за это!

И по рукам пошли мехи с вином.

Я заметила, что Приам, стоявший возле сфинкса, нахмурился, когда услышал эти крики.

Когда мы вернулись к себе, Парис с сожалением сказал:

– А мне очень понравились стулья у этого торговца! На них так хорошо сидеть у камина. В новом дворце у нас будет много каминов!

Троянцы предпочитали более роскошную обстановку по сравнению с той, к которой привыкли мы в Спарте. Даже Парис, который вырос в хижине пастуха, стремился к роскоши. Наверное, у них это в крови.

– Твой отец поступил очень… щедро.

Я хотела сказать «расточительно», но воздержалась от критики.

– Он считает себя отцом города и хочет, чтобы дети были счастливы.

Какое баловство! Я вспомнила своего отца и его суровость. Отец… Как он поступил, когда, проснувшись утром, не обнаружил меня? Мог ли он созвать бывших женихов, чтобы объединить их? А матушка… А Гермиона… Я мучительно хотела их видеть, но они недостижимы. Я отказала Идоменею потому, что Крит далеко от Спарты. Я не хотела, чтобы меня от родного дома отделяло море. А теперь…

– У тебя печальный вид, – сказал Парис, подходя ко мне.

– Я вспомнила свою семью, дочь.

– Мы же знали, что будет трудно.

– Я не знала, насколько трудно и горько, – честно призналась я: невозможно ощутить всю боль разлуки заранее. – Парис, ты хочешь ребенка?

– Да, конечно. Я хочу, чтоб у нас был ребенок. Но он не заменит Гермиону. Один ребенок не похож на другого, так же как один отец – на другого. Я не Деифоб, а Деифоб – не Гектор.

– Я понимаю это!

Он хотел успокоить меня, но причинил новую боль.

– Я все понимаю! Но ребенок принесет нам радость.

Радость, которая будет жить рядом с болью разлуки.

– Будем надеяться, что боги пошлют нам сына или дочь, – сказал Парис.

Прости меня, Гермиона, мысленно просила я. Я не хочу заменить тебя, я знаю, что это невозможно. Я хочу только быть матерью.

На следующее утро я получила приказ – под видом приглашения – прийти к Гекубе и ее дочерям на женскую половину дворца. Я не знала, то ли радоваться тому, что меня признали своей, то ли пугаться. Царица никогда не звала меня к себе со времени моего приезда в Трою. Я поделилась своими сомнениями с Парисом.

– Наверное, она чего-то хочет от тебя. Не давай опрометчивых обещаний.

Итак, мои опасения подтвердились.

– Хорошо, я буду осторожна, – пообещала я.

Когда я вошла в назначенное время, то застала Гекубу уже с дочерьми. Значит, они собрались заранее. Гекуба стояла в центре, и мне вспомнилась гордая Ниоба в окружении своих прекрасных семи дочерей. Одна из женщин, самая высокая, была не дочь, а Андромаха, которая стройностью и изяществом напоминала тополь. Но остальные девушки были дочерьми Гекубы и окружали ее, как цветы: все разные, но яркие, с сияющими глазами. Одну я никогда раньше не видела, она была младше всех, примерно тех же лет, что и Гермиона. Зависть охватила меня, но я заставила себя улыбнуться и спросила младшую:

– Как тебя зовут? Я тебя раньше не встречала.

– Филомена, – вежливо ответила девочка.

– Это моя младшая дочь, – сказала Гекуба. – Ей от роду десять троянских зим. Одна из них была очень снежной! Остальных ты знаешь?

Кого-то я знала хуже, кого-то лучше, но ни одну хорошо. Креуса почти не расставалась с Энеем, поэтому я всегда видела ее рядом с ним. Кассандру, с ее рыжими волосами, узнать было легко. Лаодику – ту самую, которая при первой встрече говорила о замужестве, – я, конечно, узнала, но с тех пор мы не виделись. У совсем юной девушки внешность была необычная, но запоминающаяся: нос слишком длинный, губы слишком тонкие и прямые, лоб чересчур большой, но странным образом эти черты сочетались в притягательное лицо, которое невозможно забыть. Едва я подумала об этом, как Гекуба, словно прочитав мои мысли, обняла дочь и поцеловала в щеку:

– Поликсена, ей всего двенадцать.

Последней была хрупкая темноволосая девушка удивительной красоты, которую звали Илона. Она только смотрела, говорила мало. Я не поняла, чем объясняется ее молчаливость: застенчивостью или враждебностью. Поначалу их бывает трудно различить.

Девушки разошлись по сторонам, словно рассыпался разноцветный букет. Все они носили одежду разных цветов, и я подивилась богатству выбора тканей, доступному в Трое. Стол у стены был завален рулонами тканей самых разных цветов.

– Теперь, когда ты стала дочерью Трои, тебе надлежит присоединиться к нам, – сказала Гекуба, оценивающе глядя на меня. – Я по рассеянности забыла пригласить тебя раньше.

– И я была единственной в этом обществе, кого родила не Гекуба, – пожаловалась Андромаха и тут же добавила: – Хотя, конечно, она относится ко мне как мать.

– Придет время, и еще кто-нибудь из моих сыновей женится, – сказала Гекуба. – А дочери выйдут замуж. Пока такое счастье выпало только Креусе. Но мы поправим положение. Для этого мы и собрались.

Она повернулась ко мне:

– Ты рассказывала мне про состязания женихов, которые проводились в Спарте. Как ты думаешь, не следует ли нам в Трое объявить о таких же?

Она смотрела пристально, испытующе.

Я оглянулась на ее дочерей. Такое сватовство – испытание не столько для женихов, сколько для невесты.

– Нет, ни в коем случае! Это затея утомительная, неприятная и дорогостоящая.

– К тому же потом невеста убегает с тем, кто даже не участвовал в испытаниях! Забавно, правда? – рассмеялась Лаодика.

Гекуба строго посмотрела на нее:

– «Забавно» в данном случае – не самое подходящее слово.

– О, я хотела сказать, что это замечательный… и смелый поступок! – не сдавалась Лаодика, несмотря на осуждение матери.

– Я надеюсь, ты не собираешься повторять этот поступок, – бросила Гекуба.

– Все может быть, если вы не откажетесь от плана выдать меня за фракийца! Матушка, я не хочу уезжать из Трои! Не отсылайте меня во Фракию!

– И правда, троянки всегда выходят замуж за троянцев, и наоборот, таков обычай, – вмешалась Креуса. – Даже Энея можно считать троянцем, их род близок нашему.

– Это верно. Дарданцы не считаются чужестранцами. Лаодика, может, тебе выбрать мужа из дарданцев?

– Дарданец, конечно, лучше фракийца, но он все равно не троянец.

– Не понимаю я ваше поколение! – пожала плечами Гекуба. – Я была моложе тебя, Лаодика, когда покинула Фригию, чтобы стать невестой Приама. Я не хныкала из-за того, что приходится уезжать от отца с матерью. В чем дело? Даже мои сыновья, по-моему, не хотят жениться!

– Нам так весело живется здесь, в детских комнатах – я хочу сказать, покоях! – воскликнула Лаодика.

– Да, сестра! Не уезжай от нас! – подала голос малышка Филомена.

– Что мне с вами прикажете делать? – вздохнула Гекуба. – Хоть Гектор женился. Да вот теперь Парис… Елена, хоть ты скажи им. Ведь ты не увиливала от замужества, когда пришло время?

Я хотела сказать что-либо приятное для всех, но понятия не имела что. Ничего не оставалось, как сказать правду.

– Я тоже не хотела покидать родной город и поэтому – не только поэтому, конечно, но и поэтому тоже – из всех женихов выбрала того, кто меня не увезет из Спарты.

– Значит, не Париса! – заговорила Илона, и по ее тону я поняла, что она настроена враждебно, – одной неясностью стало меньше.

– Нет. Это был не Парис. Я выбрала своего первого мужа. Второго мне послали боги…

– Давайте обсудим мое свадебное платье, – перебила Лаодика, указывая на стол с тканями. – Может, лучше начать с выбора платья, а не жениха…

И девушки, весело болтая, с явным облегчением принялись разматывать рулоны с материей. Гекуба подошла ко мне.

– А ты не хочешь высказать свое мнение? – спросила она.

– Лаодика будет хороша в любом наряде, поэтому ошибиться с выбором невозможно.

– Это пустая отговорка, – возразила Гекуба. – Ей нельзя носить красное, и коричневое тоже не идет.

Что бы я ни сказала, Гекуба отрицала или возражала. Это было невыносимо. Для чего же она позвала меня?

– Теперь, когда ты член нашей семьи, – заговорила Гекуба, – девочкам следует получше познакомиться с тобой. – Помолчав, она продолжила: – Запретный плод всегда более привлекателен. Лаодика восхищается тобой сверх меры. Это вредно для нее. Я не могу не принимать жену Париса, но я покривлю душой, если скажу, будто желаю, чтобы мои дочери походили на тебя.

– Честность – вот добродетель, – ответила я, не в состоянии скрыть обиду.

Я хотела прибавить: «Как и доброта. Иногда они вступают в противоречие друг с другом. Ради доброты я пожертвую честностью и не скажу, что думаю о тебе и твоем поведении».

– Мы понимаем друг друга, – кивнула Гекуба.

На самом деле мы, конечно, не понимали друг друга. Я не могла постичь подоплеки ее характера и поступков, а она, я чувствовала, ничего не знает и не хочет знать обо мне.

– Ты ведь беременна уже?

– Что значит «уже»?

– Я полагаю, это случилось еще в Спарте и стало одной из причин побега.

– Если б это случилось еще в Спарте, сейчас ты бы видела все своими глазами.

Эта женщина бесцеремонностью и высокомерием стала вызывать у меня отвращение.

– Жаль. Роди Парису сына, и он пожалеет, что бежал с тобой. – Она чопорно кивнула. – Уж я-то знаю.

– Ты очень плохо его знаешь. Если честно, не знаешь совсем.

– Это ты не знаешь его. Боги порой делают нас слепыми.

– Матушка! – позвала Лаодика, подбегая с рулоном бледно-желтой материи, который прижимала к груди. – Вот то, что надо! Теперь осталось только найти подходящего к этому платью жениха!

XXXVI

Приближалось время большой торговой ярмарки в Троянской долине. Незадолго до конца лета, пока не закрылся на зиму судоходный сезон, тысячи людей заполнили луга у подножия цитадели. Они прибыли из Вавилона, Тира, Сидона, Египта, Аравии и Эфиопии. Они выставили свои товары напоказ на потребу покупателей, и на короткое прекрасное время Троя стала столицей мира.

Хочешь нанять учителя аккадского языка? Без сомнения – в этом столпотворении нашелся бы знаток. Хочешь купить отрез материи столь легкой, что, подкинутая, она парит в воздухе? Пожалуйста. Хочешь лакомств из миндальной пасты? Сколько угодно. И с каждой сделки, которых каждый день заключалось множество, Приам получал пошлину. Его агенты были вездесущи, ни один купец не мог укрыться от них. Они платили легко, ибо лучшего места для ярмарки не найти. Здесь, на перекрестке Европы и Азии, Востока и Запада, Троя не имела равных.

Ближе к вечеру мы прогуливались с Парисом по ярмарке. Нас окружала какофония всевозможных языков, и я наслаждалась ею. Слушая незнакомую речь, я ощутила себя невидимкой и двигалась, словно призрак в подземном мире. На ярких платках и коврах были разложены соблазнительные диковины: крапчатый необработанный янтарь, душистая древесная кора, сушеные осьминоги, сырой ладан, редчайшие египетские черепахи.

Когда мы рассматривали детенышей леопардов, которых продавал купец из Нубии, я услышала греческую речь. И не просто греческую, а спартанский диалект: его мелодичность, понижения и повышения голоса рассыпались в воздухе, как специи на одеяле по соседству. Спартанский греческий! Я вцепилась в руку Париса и потащила его прочь от леопардов, следуя на звук голоса, как дитя на звук флейты.

– Спартанцы! – сказала я. – Где-то здесь спартанцы!

– Может, лучше не подходить к ним? А если ты очень хочешь, то закрой лицо.

Да, конечно. Я совсем забыла об этом – привыкла к свободе, живя среди троянцев.

Мы подошли к группе купцов. Их было трое. Самый старший и худой являлся, очевидно, главным. Он указывал, когда выкладывать новый товар, и вел переговоры. Я увидела горшки сушеных оливок, собранных у подножия Тайгетских гор, тамошнее лакомство, и замечательный мед с лугов по берегам Еврота. Нестерпимо захотелось отведать и того и другого. Были там и золотые серьги тонкой работы. Я, похоже, даже знала ремесленника, который мог их сделать.

Я попросила Париса купить немного меда. Чем меньше я буду говорить, тем лучше. Пока купец предлагал Парису горшки разного размера, я прислушалась к разговору двух других купцов – толстого и бородатого. Они говорили о том, что едва поспели на ярмарку, ибо не могли найти корабля: почти все греческие корабли забрали Менелай с Агамемноном. Простые купцы остались ни с чем.

– Да, сейчас во всей Греции не найдешь корабля, – говорил толстяк. – Я успел прихватить корабль, брошенный на острове неподалеку от Гития. А то б и его забрали.

– Забрали для чего? – спросил Парис.

Купцы посмотрели на нас, раскрыв глаза:

– Как «для чего»? Агамемнон собирает большой флот. Он бросил клич по всей Греции, созывает вооруженных воинов. Каждая семья должна прислать для войска одного сына, причем самого сильного. Это тяжкое бремя. В семьях бросают жребий. Многие предпочли бы откупиться, лишь бы не отдавать сыновей.

– Но… для чего он собирает армию и флот?

– Да вы что, живете в пустыне и ничего не знаете? Сестру жены Агамемнона похитили троянцы. По крайней мере, так одни говорят. Другие говорят, что никто ее не похищал, сама сбежала. Но когда-то давно якобы дали какую-то клятву, связанную с этой женщиной. И теперь Агамемнон созывает всех греков, которые давали клятву, и остальных тоже. Он хочет наказать похитителей и вернуть женщину. – При этих словах купец рассмеялся. – Разве какая-нибудь женщина стоит того? Ни одна, уверяю вас. Но если она сбежит в такой город, как Троя, тогда найдется много охотников отправиться за ней – тут можно неплохо поживиться. Нам нужно расторговать все побыстрее и отправляться в обратный путь.

Я застыла. Агамемнон собирает войско! Почему мы ничего не слышали об этом?

– Это что, тайна? – спросил Парис.

– Думаю, нет, – ответил купец. – Просто, пока дело не закончено, нет смысла о нем много болтать, потому как не о чем. А дела часто заканчиваются ничем.

Он встряхнул коврики из грубой шерсти, которые до сих пор сохранили овечий запах.

– Может, и обошлось бы, если бы не смерть матери этой беглянки. Она покончила с собой от стыда – повесилась в своей спальне. Старый царь и Менелай не стерпели горя и позора, нужно было что-то предпринять.

– Как? Царица… царица Спарты покончила с собой? – с трудом выговорила я онемевшими губами, позабыв о своем намерении молчать.

– Да, старая царица, прежняя. Нынешняя-то царица, ее дочь, она-то как раз и сбежала в Трою.

Матушка! Я прижала кулак ко рту, чтобы сдержать рыдания.

– Они собираются сразу напасть? Или сначала пришлют послов, попробуют договориться? – Париса интересовала практическая сторона.

– Я слышал, они уже присылали послов, а Приам их обманул. Так что, может, время переговоров закончилось. Точно не знаю. Я ведь только купец, и корабль достался чудом мне, а не Менелаю. Не понимаю, зачем поднимать такой шум из-за женщины, хоть и царицы Спарты? Неверная жена хорошего плевка не стоит.

Я почувствовала, что теряю сознание, и оперлась на Париса. Он поддержал меня. Будто издалека я слышала, как Парис говорит, уводя меня:

– Она ждет ребенка, а тут солнце сильно печет.

– По такой-то жаре лицо не надо закрывать: совсем ей дышать нечем, – посоветовал купец. – Хотя я заметил, у вас на Востоке многие ходят так.

Я еле передвигала ноги, навалившись на Париса. Матушка покончила с собой! На Трою движется огромное войско!

– Я должна… Парис, прошу тебя, отведи меня в наши комнаты.

Я не была уверена, что у меня хватит сил дойти: бросало то в жар, то в холод, ноги подкашивались.

– Я держу тебя, не бойся, – сказал Парис.

И мы медленно побрели от места многолюдных шумных торгов через луга с высохшей травой. Стены Трои маячили поодаль.

Дрожа от слабости, я опустилась на землю. Я хотела только чуть-чуть отдохнуть и поскорее снова отправиться в путь. Склонив голову, я смотрела на землю, на сухие травинки, колеблемые ветром. Они слегка шелестели и потрескивали. Вдруг у самого основания стебельков я заметила какое-то шевеление, хотя не могла разглядеть, что там. Я напрягла зрение и все равно ничего не увидела, краски смешались перед глазами. Вдруг из размытого пятна появилась черепаха, коричнево-желтый узор панциря отчетливо выделялся на фоне травы. Это была посланница Гермионы. Гермиона, Гермиона…

Я застонала от сильнейшей боли. Она расколола меня надвое, как молния ствол дерева. А черепаха все смотрела на меня своими внимательными черными глазами, не ведающими осуждения. Эти черные глаза становились больше и больше, они надвигались, пока чернота полностью не поглотила меня.

– Что с ней случилось? – спрашивал Геланор.

Его голос доносился издалека. Пошевелиться я не могла. Может, я умерла? И мой дух, прежде чем улететь, парит над телом, слышит голоса. Глаза не открывались, руки неподвижно лежали по бокам, как вырезанные из дерева.

– Мы шли через поле. – Голос Париса дрожал от волнения. – Она присела отдохнуть и потеряла сознание.

– Она беременна? – спросила Эвадна.

– Нет. Я сказал купцу, что беременна, но это неправда. Просто мы спешили уйти.

– Почему? – спросил Геланор.

«Потому что мы узнали про планы Агамемнона и Менелая. И еще про матушку», – хотела я ответить, но мой рот не издал ни звука.

– Мы встретили купцов на ярмарке. Они рассказали нам ужасные вещи! – Парис перешел на крик.

– Успокойся! – Геланор встряхнул троянского царевича. – Соберись с мыслями. Нужно смотреть в лицо опасности, какой бы она ни была.

– Целое войско – вот кому нам придется смотреть в лицо! – кричал срывающимся голосом Парис. – Агамемнон собирает армию, конфискует для нее корабли, а Менелай требует, чтобы женихи Елены исполнили клятву, которую дали во время сватовства. Греки будут, будут здесь!

Голос Париса стал высоким, как у евнуха.

– Когда? – резко спросил Геланор.

– Не знаю… Нам не сказали…

– Почему же ты не спросил?

«Потому что купцы выпустили на нас целую стаю новостей, те налетели, как вóроны, выклевали мне глаза, я ничего не вижу. Они рассказали про матушку», – думала я, но не могла вымолвить ни слова. Может, я и правда умерла?

– Не знаю… Я не знаю… Мы растерялись…

– А когда сбежал с Еленой, неужели ты не допускал подобного развития событий? – наступал Геланор. – Ты совсем не думал об этом?

– Приам думал, но я считал, что он ошибается. Ведь ошибался же он насчет Гесионы. И вообще, раньше такого никогда не случалось! Почему же должно случиться сейчас?

– Потому что раньше на свете не было ни Елены, ни Менелая, ни Агамемнона. Потому что никогда раньше царица не бежала из своих владений с мужчиной. Что теперь случится – никому не известно.

– Елена! Елена! – Парис склонился надо мной. – Очнись же! Очнись!

– Оставь ее в покое, – сказала Эвадна. – Она проснется, когда сможет принять то, что ее так поразило. Тело замирает, когда голова перегружена. Дает ей время освоиться.

Я почувствовала, как Эвадна ласково погладила мне лоб. Потом к моим запястьям прикоснулась холодная ткань. Мне приподняли руки и скрестили на груди.

«Я не сплю, не сплю!» – хотелось крикнуть, но немота сковала язык. В своей немоте я не получила освобождения от ужасных мыслей, я стала их пленницей.

Матушка. Матушка повесилась! Эта страшная картина не отступала. Матушка. Веревка накинута на шею. Покачиваются в воздухе, высовываясь из-под платья, ее маленькие ножки. Какого цвета платье было на ней? Она всегда предпочитала белый цвет, как лебединые перья, возможно не случайно. Надела ли она в свой последний день белое платье? Она покачивается, словно призрак, голова склонилась набок. Все воспоминания, и светлые и мрачные, покинули ее…

Я захрипела и услышала собственный хрип. Словно железная рука, сжимавшая горло, разжалась.

– Нет! Нет!

Я рванулась и села. Глаза открылись, и я увидела людей, окруживших меня. Парис бросился ко мне, обнял.

– Любимая, – пробормотал он. – Если б я мог сказать, что разговор на ярмарке неправда, страшный сон.

– Нужно сообщить Приаму, – мрачно объявил Геланор. – Немедленно. Я иду к нему.

Приам, крайне встревожившись, послал за купцами. Но их не смогли найти. Тогда Парис привел отца на то место, где они торговали: там оказалось пусто. Только смятая трава выдавала, что недавно здесь шла оживленная торговля. Соседи не могли сказать, куда подевались купцы из Спарты и вернутся ли они. Приам послал солдат обыскать окрестности вплоть до самого берега, но поиски не дали результата.

– Уехать отсюда не стоит труда, – заметил один из солдат. – Добраться по чистому полю до берега можно в два счета, а там – на корабль и в море. Я думаю, они уже успели далеко отплыть.

– Почему они так поспешно уехали? – недоумевал Приам. – Почему?

– Может, кто-нибудь шепнул им, кто мы такие, – предположил Парис. – А узнав, что под покрывалом скрывается Елена, они испугались.

– Чего им бояться? Наказания? – вскричал Приам. – Ведь не они же сбежали с Еленой!

– Люди не всегда действуют разумно, – вмешался Геланор. – Когда они чуют опасность, как заяц погоню, им свойственно убегать.

– Вот оно! Началось! – воскликнула, входя в зал, Гекуба.

– Еще ничего не началось, – ответил Приам. – Мы сделаем все, чтобы и не началось. Я пошлю послов…

– Купцы сказали, что время переговоров миновало, – напомнила я, мой голос звучал еще слабо. – Когда Приам сообщил послам, что вы ничего не знаете о Парисе и обо мне, они восприняли это как… сознательную ложь.

– Так я и думал! Именно этого я и боялся! Помнишь, Парис, что я сказал в тот день, когда вы приехали в Трою? Я сказал, что по твоей милости я стал лжецом.

Помедлив, Приам добавил:

– Только невольным.

– Они подумали иначе, – мягко сказал Парис.

– Конечно, а что еще они могли подумать? – тихо сказала Гекуба. – Нужно самим отправить послов к грекам. Нужно созвать совет. Елена должна…

– Нет! – закричал Парис. – Даже не произноси этих слов! Елена не вернется в Спарту! Я не отпущу ее. Никогда. Пойми это, матушка. Пойми, отец. Мы с ней поселимся в горах, но никогда не расстанемся.

– «В горах»! – усмехнулся Приам. – А что ты будешь делать, когда греки придут в горы и подстрелят тебя, как оленя, из лука? Стены Трои служат какой-никакой защитой.

Глубокое, мучительное чувство вины захватило меня. Матушка умерла, не стерпев стыда. А теперь разговоры о бегстве, выслеживании, новых убийствах.

– Парис!

Я встала и взяла его за руку.

– Моя матушка уже пожертвовала жизнью. Я не могу допустить, чтобы из-за меня появились новые жертвы. Жертву должна принести я, – сказав это, я вздрогнула.

Возвращение в Спарту не сулит ничего, кроме ужаса. За исключением того, что я вновь увижу Гермиону. А в остальном – смерти подобно.

– Благородные речи. Речи настоящей царицы, – кивнула Гекуба, и ее голос потеплел: таким я его никогда не слышала.

Наконец-то я заслужила ее одобрение – тем, что выразила готовность уехать.

– Я должна… Я должна…

Я запнулась и не смогла больше ничего выговорить.

Парис прижал ладонь к моим губам:

– Не говори этих слов! Слова имеют обыкновение сбываться! Этих слов мы никогда не произнесем. Я лучше умру!

– А Елена, может, нет, – пожала плечами Гекуба. – Не выбирай смерть за других без их согласия.

Я не успела открыть рот, как Парис опередил меня:

– Я выбираю смерть только для себя! Смерть за Елену. Я умру, защищая ее.

– И ты действительно умрешь, – изрекла Эвадна.

Ее голос был ледяным, как подземный источник, возле которого жила наша змейка.

– Я созываю совет старейшин, – объявил Приам, направляясь к выходу.

XXXVII

Ярмарка продолжалась долго, пока закрытие судоходного сезона не положило ей естественный конец. Приам принял все меры, чтобы никакие слухи не повредили обычному ходу ярмарки, которая приносила огромный доход. Скоро Трое может понадобиться ее богатство.

Геланор настоял на том, чтобы разослать соглядатаев: пусть снуют между торговцами и покупателями, слушают обрывки разговоров, собирают по крупицам сведения, которые ценятся на вес золота. Богатство лазутчика – это добытые сведения, говаривал Геланор. Соглядатаи, не очень ловкие, по мнению Геланора, ходили от купца к купцу, останавливались то возле одного, то возле другого, притворялись, будто сравнивают вкус финиковых хлебцев, привезенных из Фив, с теми, что из Мемфиса, будто разглядывают шумерские гребни из слоновой кости, интересуются приворотными зельями из корня мандрагоры и жабьего пота. При этом они пытались втянуть купцов в разговоры о том, что происходит в западных краях. Каждый день они приходили к Приаму и выкладывали свою добычу.

И, несмотря на эти усилия, узнать удалось до обидного мало. Подтвердилось, что по всему Пелопоннесу греки собирают корабли и людей, чтобы отправиться за море. Предводительствует Агамемнон, брат оскорбленного Менелая. Правителям, которые не имеют флота, потому что их владения находятся далеко от моря, Агамемнон предоставит корабли сам. Бывшие женихи продемонстрировали верность клятве, данной моему отцу на кусках лошадиной туши. На призыв уже откликнулись Аякс и его брат Тевкр, Нестор и два его сына. Одиссей хотел увильнуть от участия в экспедиции, притворившись сумасшедшим, но его разоблачили. Царь Кипра Кинир разозлил Агамемнона тем, что обещал прислать пятьдесят кораблей, а прислал один настоящий и сорок девять игрушечных, из глины.

– Значит, они не хотят участвовать в походе, – заключил Приам. – Их принуждают силой, и все равно они придумывают способы уклониться.

– И все-таки на призыв откликнулось много народу. – Гектор нахмурился. – А надев шлем, воин забывает о своем нежелании сражаться.

– Мы не знаем ни числа кораблей, ни где они собираются, ни когда отплывают, – выразил сожаление Приам.

– Ясно, что они не смогут отплыть раньше следующей весны, – ответил Гектор. – Не прибудут же они накануне зимы только для того, чтобы разбить лагерь в Троянской долине и зимовать. А жаль!

Гектор окинул взглядом Приама, Гекубу, Париса и меня.

– Очень жаль! Мы бы их разбили без труда, ведь преимущества – обилие припасов и надежная крепость – на нашей стороне.

«На нашей стороне». Но я не желала погибели ни Менелаю, ни Идоменею с Крита, ни другим, кого я знала. Где теперь «моя сторона»?

– Они никогда не совершат подобной глупости, – сказал Приам. – Мы не должны полагать, что у них нет ни плана, ни стратегии. Конечно, они высадятся весной. Но в каком количестве?

– Дорогой Приам, я могу назвать число человек, с которых мой отец взял клятву, – ответила я. – Их было сорок. Под началом у каждого, конечно, разное количество воинов.

– Сорок, – повторил Приам и поежился. – Допустим, каждый привезет свой отряд на двух кораблях. Эта цифра, конечно, занижена, но начнем с нее. Сорок командиров, на каждого приходится два корабля, итого – восемьдесят. На каждом корабле в среднем помещается пятьдесят человек, выходит четыре тысячи воинов.

– Мы с легкостью одолеем четыре тысячи, – сказал Гектор. – Ликийцы, фракийцы, карийцы придут нам на помощь, и не только они. А еще амазонки – эти грозные воительницы!

– Да, они сражаются лучше мужчин, – согласился Приам. – На них можно положиться, на их без промаха разящую правую руку.

Геланор, который теперь, как тень, присутствовал всегда и везде, негромко вступил в разговор:

– Как может такое войско существовать в открытом поле, на вражеской территории? Каждый день необходимо накормить четыре тысячи человек, а где они возьмут пищу? Ведь не у ваших союзников и соседей.

– Они могут ограбить наших союзников. Сначала захватят их, а потом двинутся на нас, – ответил Гектор. – Мы должны принять меры, чтобы лишить их такой возможности.

– Нужно укрепить силы союзников. И сделать это уже сейчас, пока враг не пришел.

– Кто-то должен отправиться к ним и заручиться их поддержкой, – сказал Приам и кивнул Гектору. – И все-таки я бы отправил послов на Запад. Всегда лучше разрешить спор словами, чем мечами.

– Агамемнон терпеть не может вести разговоры, – вздохнула я. – Сколько я его знаю, он с вожделением поглядывает на свой склад оружия. Он начал запасаться оружием еще тогда, когда не видел никакого повода воспользоваться им. А теперь поводом стану я. Это причиняет мне огромное горе.

Я смотрела на людей, которые стали мне дороги. Слова не передавали всей глубины моих чувств – печали и чувства вины, которые я испытывала, став поводом для нападения на троянцев моего зятя и его ретивых воинов, оснащенных всем тем оружием, которому он давно мечтал найти применение.

Сейчас Агамемнон нацеливается на Геллеспонт, на богатый торговый город по ту сторону моря, на изобилие товаров и изделий, которые стекаются каждый год в Троянскую долину. До Микен добиралось мало купцов, Агамемнону доставалось немного, поэтому он задумал промышлять разбоем. Он хочет нападать и грабить на чужой земле, чтобы удовлетворить жадность и тщеславие. И чтобы отправиться за море и высадиться под стенами Трои, он поднимет, как эгиду, честь Елены.

Мужчины отправилась в разные стороны по городам – союзникам Трои, а женщины собирались в своих покоях и жались ближе друг к другу. Дни становились короче, купцы разъехались, долина стояла пустая в ожидании зимы, когда Скамандр и Симоид, выйдя из берегов, превратят ее в топкое болото.

Сначала я колебалась, принимать ли участие в этих собраниях, но выяснилось, что в девичьем кружке меня встречают приветливо. Симпатия Андромахи подействовала на остальных. Как Гектор главенствовал среди мужчин, так его жена главенствовала среди женщин. Она относилась ко мне как к подруге, и ни одна из участниц женского кружка не смела себя вести иначе. Однако искреннее, теплое расположение я чувствовала только со стороны Андромахи.

– Елена, тебе нужен хороший ткацкий станок, – сказала Андромаха, когда мы собрались однажды в большом зале ее дворца.

В западное окно виднелся мой собственный дворец, выраставший по соседству, тень от него падала на пол. Ему предстояло стать еще выше. Геланор изобрел способ выстроить четыре этажа. Дворец будет возвышаться над всеми троянскими постройками и являться самой высокой точкой обзора, откуда будут видны и долина, и Геллеспонт, и Эгейское море. Узнав о планах Агамемнона, я с ужасом ждала, что мне может открыться оттуда.

– У меня в Спарте был маленький станок, – ответила я.

Я была неплохой ткачихой, но размер станка ограничивал мои изделия, как и воображение.

– Тебе нужен большой станок. Троянские мастера усовершенствовали ткацкие станки. Ведь чтобы выткать историю или легенду, нужен особый станок.

Истории. Легенды. Мы, женщины, тоже можем быть поэтами – мы рассказываем о наших сокровенных чувствах с помощью разноцветных ниток вместо слов.

– Сколько времени понадобится мастеру, чтобы изготовить станок для меня? – спросила я: мне не терпелось приступить к работе.

– Немного. Их устройство не так уж сложно.

– Мы всю зиму ткем, – заметила Креуса. – Больше нечем заняться, когда над городом дуют свирепые ветры.

– Мы сами создаем свой мир, – улыбнулась Андромаха. – Мы рисуем сцены с помощью шерсти, погружаемся в них, а когда отрываем глаза от работы – уже вновь наступила весна.

– Весна! – вздохнула Лаодика. – Я уже мечтаю о ней. Зима кажется такой долгой!

Что-то принесет им эта весна? Не гиацинты и фиалки, которые они так любят, а корабли с войском Агамемнона.

– Да, это правда, – согласилась я. – Но лучше бы она в этот раз никогда не кончалась!

Все собрались расходиться, а меня Андромаха знаком попросила задержаться. После ухода девушек в комнате стало ощутимо холоднее, несмотря на жаровни.

– Всех нас тревожит будущее, – сказала Андромаха, плотнее закутываясь в плащ.

– Да. – Я только кивнула, боясь говорить.

– Я беспокоюсь за свою семью: они живут далеко отсюда, на юге. Я беспокоюсь за матушку.

Мне так хотелось поговорить с ней как с подругой, без недомолвок. Посмею ли я?

– Андромаха! Я должна тебе признаться… Моя матушка… она покончила с собой.

Она отшатнулась или мне показалось? На ее лицо набежала туча.

– Елена! Как ты можешь носить в себе такое горе?

Она обняла меня.

– Я не могу. Я не ношу его. Я корчусь под ним.

– Кто тебе принес эту весть?

– Купец. На ярмарке…

– И ты держала это в себе столько времени?

– Парис тоже знает. Она убила себя из-за нас. Поэтому нам нелегко друг с другом.

– О Елена!

По ее щекам покатились слезы.

Я отерла ее слезы своей рукой и сказала:

– Надо жить. Мы обязаны.

Я пожалела, что завела этот разговор: он ранил меня, как острый кинжал.

– Возможно, только дав новую жизнь, мы обретем радость. Но пока…

– Пока ничего… – Она покачала головой и вздохнула. – А как у тебя?

Я улыбнулась в ответ:

– Тоже ничего.

– Мы пойдем на гору Ида?

– Не знаю.

– Там этой осенью будет праздник плодородия. Он очень древний и дикий, в нем могут участвовать только женщины. Мужчин, которые проникают туда, разрывают на куски. Но отчаявшимся дано мужество отчаяния… Пойдем со мной, Елена! – Андромаха улыбнулась. – У тебя такая же беда, как у меня. Только ты понимаешь меня.

Невозможно было добраться до горы Ида, оставаясь незамеченными. Большую часть дня мы тряслись в повозке по тропинкам, петляя туда-сюда. Парис и Гектор настояли на том, что сами отвезут нас. Они боялись за нашу безопасность, но Андромаха сказала, что страхи излишни, ведь наши помыслы чисты и соответствуют духу праздника.

Мы взяли с собой факелы – большие ветки, пропитанные смолой, надели грубые плащи с капюшонами и самые прочные сандалии.

– Бродить по горам в темноте! В обществе неизвестно кого! – Гектор нахмурился. – Мне не нравится эта затея.

– Зато тебе очень понравится сын, когда он родится! – ответила Андромаха. – Что значит ночь, проведенная на горе, по сравнению с сыном? Ничтожная цена.

– Где люди, к которым вы должны присоединиться? – спросил Парис, вытянув шею и пытаясь разглядеть кого-либо в темноте.

– За поворотом, там, где бьет горячий источник. Так мне говорили, – ответила Андромаха.

– На Иде кругом горячие источники, – проворчал Гектор. – Горячие источники да холодные источники. Потому ее и называют «многоструйная Ида».

– Этот источник находится на той стороне, откуда видна Троя. Самый ближний к нам.

Закатное солнце коснулось пальцами верхушек сосен, застряло между стволами. Налетел холодный ветер. Точка равноденствия осталась позади, приближалась пора, когда Персефона спускается в подземный мрак. Я задрожала, и Парис крепче обнял меня.

– Тебе не обязательно идти туда, – шепнул он. – Если у нас нет детей, значит таков наш жребий.

– Я понимаю. Я готова принять волю богов. Но сначала я хочу ее узнать.

– Приехали. – Гектор натянул вожжи.

Впереди виднелась кучка женщин, они собирались около источника. На них были накидки из звериных шкур. Каждая держала факел из сосновой ветви или прутик, обвитый плющом.

Мы вылезли из повозки, напоследок успокоив мужчин, что все будет хорошо, и направились к источнику. Я услышала стук повозки, которая возвращалась в Трою, но не оглянулась ей вслед. Я смотрела только вперед.

Свет быстро погас. Лица было трудно разглядеть, они расплывались в сумерках. Тут собрались, похоже, женщины всех возрастов: от юных девушек до глубоких старух. Имелась ли у них предводительница? Да, одна старуха стрельнула в нас из-под капюшона пронзительным взглядом неожиданно ярких, обсидианово-черных глаз. Да и старуха ли она? На лице ни одной морщинки.

– Еще немного подождем, – сказала она. – А потом поднимемся в гору. До наступления темноты мы должны проделать половину пути.

Предводительница подняла над головой незажженный факел.

– Подъем будет становиться все круче и каменистее. Факелов хватит только на половину пути. Поэтому пока не будем их зажигать.

– А когда мы придем… на место? – робко спросила женщина, судя по голосу – совсем юная.

– Ты все узнаешь в свой черед. Но о том, что узнаешь, нельзя никому рассказывать. Все, что вы увидите на горе, должно остаться тайной. Все, что вам здесь откроется, должно сгореть на погребальном костре вместе с вашим телом.

Предводительница отбросила капюшон и открыла резкое, волевое лицо.

– Вы поняли, дочери мои?

– Да, Матушка, – откликнулся хор.

Матушка? Как ее зовут? Она являлась хранительницей ритуала, но к ней никто не обращался по имени.

– Вперед! – скомандовала она и направилась в чащу леса.

Она шагала напрямик. Мы следовали за ней. Среди густых деревьев стало совсем темно. Верхушки сосен покачивались на фоне неба. Мы молчали и старались поспевать за Матушкой.

Я посмотрела на Андромаху, восхищаясь ее чистым строгим профилем. Они с Гектором словно созданы друг для друга. Если у них родится ребенок, он будет прекрасен! Лишь бы только этот ритуал – или как он называется – помог им. И мне с Парисом… Андромаха тоже взглянула на меня и понимающе улыбнулась.

Подъем был трудным. Скоро я задохнулась, лицо покрылось потом. Я откинула капюшон, чтобы меня обдувало ветром. В такой темноте можно было не прятаться. Камни скользили под ногами. Однажды я чуть не упала, и Андромаха подхватила меня.

Мы очутились на плоской площадке. Долина виднелась далеко внизу, окутанная голубой дымкой.

– Давайте зажжем наши факелы, – сказала Матушка.

Она опустилась на колени, положила на камень горсть сухого мха, потерла прутиком о кусок дерева. Появился дымок, затем огонь. Она поднесла к нему конец своего факела, а когда он занялся, жестом подозвала соседку и зажгла ее факел.

– Теперь зажги все факелы, – приказала Матушка.

Женщина обошла нас, прикасаясь своим факелом к нашим. И вот все они запылали, и вокруг нас сделалось совсем светло.

– Когда поднимемся на вершину, прошу вас принять все, что будет там происходить, – промолвила предводительница. – Больше ничего не могу вам сказать, только одно: та из вас, которая не отдастся происходящему сполна, ничего и не получит взамен. Поэтому не сдерживайте себя, не сопротивляйтесь.

Факелы разбрасывали искры, и они танцевали вокруг нас, как маленькие шаловливые духи. Сосны стонали и качались, наклоняя стволы, словно танцоры.

– Еще, еще выше, – звала Матушка. – Не замедляйте шаг.

Мы стремились за ней, череда факелов извивалась, как огненная змейка.

Путь становился все более крутым и узким. Нам приходилось карабкаться, держа факел в одной руке, а другой хватаясь за торчавшие корни деревьев или каменные выступы. Наступила темнота, даже луна спрятала свое лицо. Звезды от этого казались ярче, но не могли осветить нам путь, чтобы мы не спотыкались.

Обогнув камень, мы попали на узкую тропинку, которая вилась до самой вершины горы. Ее венчали нагромождения камней и искривленные стволы сосен, сцепившихся друг с другом. Ветер свистел в ушах, взметал полы наших плащей.

– Играйте, дочери мои, сестры мои! – велела Матушка.

Несколько женщин вынули из-под звериных шкур цимбалы, флейты, маленькие барабаны и заиграли. Сначала они играли негромко, и звуки музыки едва перекрывали шум ветра и крики ночных птиц, которые кружили над горой.

Никогда раньше я не слышала подобной музыки. Сладостное звучание флейты пронзали резкие металлические звуки цимбал, а барабаны, обтянутые козлиной кожей, отбивали ритм, который то нарастал, то отступал.

Некоторые женщины воткнули факелы в землю, образовали просторный круг и начали двигаться. Они плавно покачивались из стороны в сторону, вперед-назад, хлопая в ладоши и завывая. Ветер растрепал их волосы, женщины двигались все быстрее и быстрее, музыка звучала все громче и настойчивее. То барабаны набирали силу, их звук заглушал все прочие, то стон флейты брал верх над барабанным боем, то и барабаны, и флейта отступали перед цимбалами.

– Идем!

Андромаха взяла меня за руку, и мы вошли в круг танцующих едва ли не последними, когда женщины уже двигались стремительно. Раз за разом мы мчались вокруг груды камней на вершине горы. Одна из женщин воткнула в нее факел.

– Не смотрите под ноги, смотрите на факел! – крикнула она. – Не отводите глаз от него!

Я подняла глаза и сосредоточилась взглядом на пляшущем языке пламени. Я чувствовала нерасторжимую связь с огнем, он был мой господин.

Флейта зазвучала еще быстрее, мы затанцевали в такт. Возникла потребность скакать и прыгать. Внезапно одна из женщин вырвалась из круга и закружилась, ее плащ метался за спиной. Она кружилась все быстрее, раскинув руки. Остальные тоже бросились врассыпную и закружились, широко раскинув руки, запрокинув головы. Хоровод превратился в россыпь листьев, словно подхваченных ветром. Раздались крики ликования и восторга, которые заглушали даже музыку.

– Кружитесь, кружитесь! – кричала Матушка. – Закройте глаза, обнимите бога!

Какого бога? Какому богу они поклонялись с помощью танца и огня?

Вдруг невесть откуда появились виноградные лозы, они обвивали нас со всех сторон. Мы задевали спелые ягоды, ступали на них, давили. Земля под ногами стала скользкой, воздух наполнился запахом сладкого сока.

– Пейте! Пейте, это дар бога!

На камни полетел большой бурдюк с вином.

– Пейте божественное вино, которое дарует счастье, радость, освобождение!

Мы бросились к мешку, пили вино большими глотками. Каждая старалась выпить вдоволь, прежде чем уступить место соседке. Наши лица и плащи были забрызганы вином, но Матушка сказала:

– Каждая капля этого вина – благословение бога. Никогда не стирайте эту одежду. Сейчас вы можете попросить бога еще об одном благословении – сделать ваши тела плодородными. Он бог животворящей влаги, рождения и роста.

Я так и не догадалась, какого бога она имеет в виду, а она ни разу не назвала его по имени. Я заметила Андромаху, которая рассматривала пятна на своем платье и гладила их рукой.

Когда женщины оторвались от меха с вином, их танцы стали более дикими. Я кружилась вместе со всеми, чувствуя, что голова тоже кружится и освобождается от мыслей. Освобождается… становится легкой… Я плыла в океане движения, ничего иного не ведая.

Время остановилось. Я не знала, как долго мы танцуем. Я впала в транс. Издалека донесся до меня визг, крик: открыли клетку и выпустили из нее кабана. Меня сбила с ног толпа женщин, которые с воплями помчались за ним вдогонку – словно свора собак. Лица были перекошены, зубы оскалены.

Музыка прекратилась. Тишину нарушали только гортанные крики женщин. Они перешли в пронзительный вопль, затем оборвались. Толпа скрылась из виду на другой стороне горы.

Мы с Андромахой и еще несколькими отставшими женщинами принялись догонять толпу. В маленькой роще перед нами открылось зрелище, в которое невозможно было поверить: женщины сбились в круг, они были испачканы кровью до самых локтей. Они рвали тело кабана на куски. Потом одна схватила кусок сырого мяса, ела его и мазала кровью лицо, шею, плечи. Глаза ее сузились, потемнели, стали совсем звериными.

Мы с Андромахой и женщинами, которые подошли вместе с нами, отпрянули. Не захваченные помешательством, которое овладело остальными, мы в ужасе смотрели, как они с наслаждением пожирают сырое мясо, омерзительно чавкают, пьют кровь.

Как они убили этого зверя? Просто разорвали его живьем на куски? Казалось, это невозможно, и тем не менее это было так.

Вот почему нельзя рассказывать о том, что происходит на горе. Кто бы тогда пошел сюда? Нам следовало удалиться, пока не разыгрались дальнейшие события, каковы бы они ни были. Возможно, за этим должно было последовать жертвоприношение одной из нас. Я сжала руку Андромахи и сказала:

– Нужно бежать отсюда! Не надо ждать рассвета. Будем выбираться в темноте. Даже если мы заблудимся, я предпочитаю оказаться среди диких зверей, чем среди этих человекоподобных.

– О Елена, прости, что я привела тебя сюда. Я не знала…

Мы крадучись пошли прочь в надежде, что этого никто не заметил. Я старалась припомнить тропинки, которые привели нас на вершину горы, но понимала, что рано или поздно мы собьемся с пути. Но лучше позже, чем раньше.

Ветер завывал и накидывался на нас, пока мы скользили по голому склону, стараясь не сорваться. Когда мы спустились ниже, вокруг нас снова сомкнулись плотные ряды деревьев. Мы пробирались в темноте сквозь чащу леса. Вой ветра сменился воем волков, криками зверей, которые не спят по ночам. Слова Париса о льве больше не казались шуткой.

Андромаха вцепилась мне в руку и не отпускала ее. Мы спотыкались о корни, поскальзывались на прелых листьях.

– Ида – огромная гора, – прошептала я, удивляясь: одна вершина казалась больше, чем вся Тайгетская гряда у меня дома.

Дома… Дома. Я безумно хотела вернуться целой и невредимой в Трою. Является ли она теперь моим домом? Родная сестра Клитемнестра превратилась в бледное видение, жену моего врага Агамемнона. А Андромаха стала моей подругой, с которой я делила судьбу чужеземки в Трое. Как сложно переплелись нити моих привязанностей и отношений, словно ветви уродливого деревца с несколькими стволами.

Мы изнемогали от усталости, но продолжали путь. Лишь изредка мы присаживались отдохнуть, но совсем ненадолго. Вой зверей быстро поднимал нас на ноги. Наконец темнота на востоке стала понемногу светлеть, и мы поняли, что вырвались из лап ночи.

Рассвет был великолепен. Свет залил небо, и в один миг все преобразилось. Мы уже добрались до самых нижних, плавных отрогов горы, впереди открывались ярко-зеленые поля.

– Спасибо богам, которые помогают нам! – сказала Андромаха. – У меня это Гестия.

– А у меня… Персефона.

Я не посмела сказать «Афродита»: это прозвучало бы слишком странно.

– Богиня смерти? Никогда бы не подумала. Хотя она должна очень ценить тебя – у нее немного поклонников.

– Она не только царица Аида, – ответила я. – Она любит жизнь, как и мы. Вот почему ей так трудно расставаться с землей.

Потребовалась целая ночь блужданий в темноте, чтобы я смогла лучше понять ту радость, которую испытывает богиня, когда возвращается на поверхность земли к солнцу, к свету.

Парис с Гектором ожидали нас на другом конце поля. Они провели здесь всю ночь. При виде нас на их лицах выразилось великое облегчение. Посадив нас в колесницу, они направились в Трою.

– Что там было? – спросил Гектор.

– Мы не вправе рассказывать об этом, – ответила Андромаха. – Но возможно, наше сокровенное желание исполнится. Вот залог.

И она посмотрела на пятна вина, покрывавшие плащ.

XXXVIII

Наш дворец становился выше с каждым днем. Он возвышался над клубами тумана, которые окутывали Трою зимой, словно стремился сам, в одиночку прорваться к солнцу.

Одним холодным днем мы встретились с художниками, которые расписывали стены дворца. Мы должны были выбрать сцены, которые они изобразят на стенах.

– Я хочу чего-то необыкновенного, – сказал Парис. – Мне не нужны какие-нибудь там воины с победой, охотники с добычей. Или опять подвиги Геракла.

Он закутался в толстый плащ, спасаясь от холода, но дрожь не проходила. Ветер выл, пытаясь проникнуть сквозь стены в комнату.

Художник и его подмастерье внимательно слушали, готовые выполнить любое наше желание. Так и не получив никаких определенных указаний от Париса, художник спросил:

– Можно узнать, царевич, что тебе нравится?

– Ты художник, тебе лучше знать, что мне понравится!

– Но, царевич, картину, написанную на стене, нельзя ни смыть, ни стереть. Мы не можем приступить к работе, не зная, что тебе угодно. Можно сначала сделать наброски на керамике. – Художник пожал плечами. – Но нам нужны хоть какие-то указания.

– Парис, – заговорила я, – может, расписать стены рощами и лугами горы Ида? Они так красивы! И если сейчас все в нашей власти и любой наш каприз будет исполнен, давай разрисуем их полевыми цветами! Я знаю, они цветут очень недолго, а на наших стенах они будут цвести всегда! Зимой, закутанные в плащи, окутанные туманом, мы будем любоваться летними цветами и почти вдыхать их аромат!

Парис кивнул:

– Это совсем необычное решение. Такого вообще ни у кого нет. Давай, моя любимая, сделаем, как тебе хочется.

Мы вели разговоры со скульпторами, плиточниками, позолотчиками, печниками, и, казалось, это никогда не закончится. Парис хотел балки с позолотой, пороги из мрамора, стены из кедра. На обсуждение каждого решения уходил день.

А дни становились все темнее и тоскливее, и мы радовались развлечению. Мы с головой уходили в обсуждение цвета балок или толщины внутренних дверей. Лишь бы забыть о разговорах, которые ведутся на улицах Трои, о слухах, которые вьются, как дым, и проникают в наш дворец. Речь идет об одном: греки собирают свой флот в Авлиде, причем зимой – дело небывалое.

Мы замкнулись в своих заботах. Туман на улицах не позволял видеть даже на несколько шагов, когда мы поднимались к храму или спускались к воротам.

Когда поздний зимний рассвет еще толком не перерос в день, Эвадна пришла ко мне настолько потрясенная, что бросилась на колени. Накануне в сумерках на нее напал сон и не отпускал всю ночь.

– Я должна тебе все рассказать, – говорила она. – Мне нужно поделиться своим знанием, а то не вынесу его тяжести.

– Говори. Только сначала съешь что-нибудь, подкрепи свои силы.

У нее был изможденный вид.

– Нет. Меня отравляет это знание.

И она рассказала испуганным шепотом, что ей приснилось. Она видела берег Греции возле Авлиды. Там Агамемнон собирал свой огромный флот, чтобы отплыть в Трою.

– И этот флот воистину велик, моя госпожа. У кораблей корпуса просмолены черным дегтем, и от них бухта почернела, воды не видно.

Я вздрогнула. Она продолжала. Агамемнону удалось собрать войско в полном составе. Ни одному царю не посчастливилось уклониться, даже хитроумному царю Кипра.

Но упорно, день за днем, дул восточный ветер, запирая флот в бухте. Запасы кончились, начались ссоры.

Затем Эвадне явился Калхас, троянский прорицатель, посланный Приамом к Дельфийскому оракулу за советом.

– Он перешел на сторону греков. Он стоял по правую руку от Агамемнона. Но он совершил такое злое дело! Приаму надо радоваться, что Калхас больше ему не служит. Калхас сказал Агамемнону, что Артемида прогневалась на него и потому не посылает попутного ветра. Пока он не принесет искупительную жертву, корабли не смогут отплыть. Он должен убить перед алтарем свою старшую дочь Ифигению.

Сердце мое сжалось.

– Принести человеческую жертву? Но ведь у нас не принято…

– Так Калхас сказал Агамемнону. Тот отказался.

О да, разве могло быть иначе?

– Но положение не изменилось. По-прежнему дул восточный ветер, люди стали требовать от Агамемнона, чтобы он выполнил волю богов, поведанную Калхасом. Угрожали поднять восстание. И Агамемнон… послал за Ифигенией. Тут позор следует за позором. Он сообщил ей, что хочет сыграть прямо в военном лагере ее свадьбу с Ахиллом. Поэтому велел взять с собой свадебное платье, что она и сделала.

– Но Ахилл…

У меня пересохли губы, и я не смогла закончить вопрос.

– Он в сговоре не состоял. Он ничего не знал. Ифигения, конечно, захотела повидать его. Тут-то все и выяснилось.

Я закрыла глаза. Как поступила тогда Ифигения?

– Она умоляла? Протестовала? Боролась?

Мое воображение было бессильно представить, как вела себя Ифигения, оставшись наедине с безысходностью и отчаянием. Она всегда была тихим, послушным ребенком, но это не значит, что не способным на борьбу.

– Она и умоляла, и протестовала, и боролась. Но мольбы не дали результата. Протесты только ожесточили сердце Агамемнона. А ее сопротивление быстро сломили. Потерпев поражение, Ифигения смирилась. Она согласилась принести себя в жертву. Попросила, чтобы ей дали помолиться одной своей богине-покровительнице, сама оделась в свадебный наряд. Печально посмотрела на отца и сказала, что добровольно приносит себя в жертву ради славы своего народа.

Ради славы своего народа! Нет, ради славы Агамемнона.

– Потом за ней пришли, вывели из шатра и проводили к алтарю, где ее, словно жертвенное животное…

Я закричала, не в силах слушать дальше…

Эвадна помолчала, потом произнесла:

– Артемида приняла жертву. Корабли отплыли из Авлиды. Они уже в пути.

Мы долго сидели не шелохнувшись. Наступил день, в комнате посветлело: в окно проникли слабые лучи зимнего солнышка.

– Мне нужно идти, – сказала Эвадна, поднимаясь.

– Сейчас тебя отпустили страшные видения? Ты освободилась от них?

– Да. Но теперь это тяжкое бремя ляжет на плечи других. Скоро об этом узнают троянцы.

Эвадна ушла, а я продолжала сидеть как застывшая. Я даже Парису не могла рассказать эту новость. Чуть позже, не сейчас. Я не могла признаться ему, какие ужасы творятся в моей семье. Проклятие начинает сбываться. Матушка мертва. Ифигения убита собственным отцом. Мне хотелось оплакать Ифигению в одиночестве и тишине. И мысленно дотянуться до несчастной сестры, которая пережила тяжелую утрату, – может, она почувствует, что я скорблю вместе с ней.

Через несколько дней вся Троя только и говорила о том, что греки уже приближаются. Ничего невозможно скрыть от людей: новости распространяются быстрее, чем плывут корабли.

Другой важной темой пересудов явился Калхас. Он передал Приаму послание, в котором сообщил, что теперь служит другому царю. Приам созвал общее совещание, сокрушался из-за этой измены.

– Он же прислал письмо, – заметил Гелен. – Значит, он не сбежал. Он просто поменял…

– Не пытайся найти более красивое название для его поступка, – прервал его Приам. – Суть от этого не изменится. Мы послали его, как истинного троянца, с важной миссией – узнать, что сулит нам будущее. А он предал нас, перешел на сторону греков.

Кассандра упала на колени.

– Возможно, отец, оракул сообщил ему нечто такое, что побудило его совершить предательство.

– Но почему он сначала не предупредил нас? – воскликнул Приам.

– Это и так понятно, – вмешался Гектор, выступая вперед. – Оракул сообщил ему, что он должен ехать к грекам. Почему – мы не знаем.

– Наверное, он узнал, что победа будет за греками! – подал голос Деифоб. – Я не представляю другой причины. Что еще могло заставить его перейти на сторону противника?

Деифоб тоже подошел ближе к Приаму и встал рядом с Гектором.

– Почему вы думаете, будто им двигала трусость? А может, верность? Представьте себе, что оракул предсказал поражение грекам. Может, Калхас получил указание отправиться к ним, чтобы сбивать с толку ложными советами и предсказаниями? – предположил Гелен. – Может, он присоединился к грекам, чтобы вредить им.

Как всегда, в тихом голосе Гелена слышалось коварство.

– Интересные соображения, Гелен. Если они окажутся правдой, тем лучше. Но сейчас чем мрачнее мы будем смотреть на вещи, тем лучше. Нужно исходить из наихудшего. В нашем положении видеть события в розовом свете, закрывая глаза на темные стороны, – преступление против самих себя, – заявил Антенор.

– А где его брат, Пандар? Может, он что-нибудь скажет? – поинтересовался Парис.

Лицо Приама исказилось внутренней борьбой: он неохотно соглашался с предложениями Париса.

– Хорошо, позови его, – наконец кивнул Приам посыльному.

– Может, мы придаем слишком большое значение предзнаменованиям, – предположил Гектор. – Мое мнение таково, что бдительность и сила – лучшие предзнаменования победы. Если бы мы не сходили с ума из-за предсказаний и предзнаменований, Калхас сидел бы в Трое. И нам сейчас не пришлось бы переживать из-за того, что он сказал грекам.

– Не рано ли ты заговорил о победе? – вставил замечание Антенор. – Говорить о победе – значит вызывать призрак поражения. Они близнецы.

– Оракул, поражение, призрак. Вы рассуждаете как перепуганные дети, – фыркнул Гектор.

Возникло замешательство: в зал ввели Пандара, который отталкивал руку сопровождавшего его слуги.

– Пошел прочь!

Пандар отпихнул слугу, потом повернулся к Приаму и улыбнулся.

– Приветствую тебя, глубокочтимый царь! Чему обязан честью быть оторванным от своего печального ужина?

– Ты понятия не имеешь, что такое печаль, – язвительно вставил Гектор.

– Да, я стараюсь избегать ее, – признался Пандар. – Но у каждого в жизни бывают минуты…

Пандар вздохнул и пожал плечами.

– Чем моя скромная голова может быть полезна августейшему обществу? – Он почесал свою лысую голову.

– Только одним. У тебя есть известия от твоего брата, Калхаса?

Пандар искренне удивился:

– Нет, мой господин. С тех пор как он покинул наши края, я ничего о нем не слышал. А ты?

– А я слышал! Он сбежал к грекам и своими прорицаниями помог им выйти в море, чтобы напасть на нас.

– Я… не может быть! Не верю…. Я никогда не сомневался в его верности, – пробормотал Пандар.

От его развязной манеры поведения не осталось и следа.

– Теперь можешь усомниться! – прорычал Приам. – Когда дела расходятся со словами, нужно верить делам. Судите о людях по тому, как они поступают, а не по тому, как должны, по вашему мнению, поступать. Калхас направляется к нам вместе с греками. Они так же точно сойдут на берег Трои, как эти слова сойдут с моего языка.

– Но, мой добрый господин, ведь судоходный сезон еще не начался, – сообразил Пандар и оглянулся, как бы ожидая одобрения.

– Только не для греков! – ответил Гектор. – Скоро они будут здесь, благодаря тому совету, который дал им твой братец.

– Но что же я могу поделать?.. – растерянно говорил Пандар. – Я могу сказать только одно: если он перешел на сторону греков, значит его к этому принудили. Он никогда бы так не поступил по доброй воле. Он верен тебе, господин. Он верен!

– Пока не возьмем его в плен, ничего не узнаем, – подытожил Деифоб с неприятной усмешкой и спросил: – А что с этим мальчуганом, которого Калхас так хотел взять с собой? Его кто-нибудь видел?

– Я – нет, клянусь! – Пандар поднял руки вверх. – Если бы я его встретил, немедленно привел бы к вам.

– В его просьбе было что-то подозрительное. Я не видел в ней смысла. Меня уже тогда насторожила его настойчивость, – задумчиво произнес Приам.

– Согласен, никакого смысла. Для чего он понадобился, этот мальчик? – воскликнул Пандар. – Но давайте рассмотрим самое очевидное объяснение. Молодежь любит странствовать по свету, плавать за моря в далекие земли. Старость предпочитает оставаться дома и наслаждаться покоем. Юноша мечтал о путешествиях. Я думаю, его желание было вполне невинным, и мой брат решил его исполнить.

– Допустим, – хмыкнул Приам и откашлялся. – Мы должны расставить наблюдательные посты не только рядом с городом, но и по всему берегу.

Действительно, когда мы плыли с Парисом, корабль причалил гораздо южнее Трои. Греки могут высадиться где угодно: побережье длинное.

– Мы также должны предупредить союзников, чтобы они докладывали нам обо всех высадках на берег и перемещениях. Пока мы можем передвигаться свободно, нужно сосредоточить в крепости большие запасы провизии и вещей. Чтобы хватило не меньше чем на год. Дольше осада никогда не продолжается. Когда снова задуют зимние ветры, греки отправятся восвояси.

– Ты говоришь об осаде? – уточнил Гектор. – Почему бы нам не сразиться с ними в прямом бою?

– Все может случиться. Но я забочусь обо всех жителях нашего города, не только о вас, воинах. Среди греков будут только мужчины, только воины, а у нас в городе полно женщин, стариков, детей, ремесленников, рабочих, простых горожан. Из них и состоит великая Троя. Мы защищаем все, что нам дорого: воспоминания детства, меч прадеда, бабушкино ожерелье, колыбель первенца. Греки прибудут налегке, не обремененные ни воспоминаниями, ни реликвиями. Они бросили все. А мы должны защитить все: жизнь, имущество, прошлое и будущее.

– Снова речь идет о войне, – произнес Антенор. – Может, до войны дело не дойдет. Наверняка они сначала пришлют послов, и мы обсудим условия мира.

– Если ты хочешь знать, отдам ли я Елену, мой ответ будет тот же: нет! – крикнул Парис и вскочил. – Она мое сердце, моя душа. Я не могу ее отдать. Если меня убьют и я отправлюсь к теням в Аид, тогда мне будет все равно. Но жить без нее я не могу!

– А мы можем, – ответил Гектор. – Должны ли мы все страдать из-за того, что, оказывается, твое сердце и твоя душа – Елена? По-моему, это несправедливо.

Гектор отважился высказать то, о чем каждый думал про себя.

Парис ответил не сразу. Он направился в центр зала, ступая медленно и словно взвешивая каждый шаг. Тишина хлопала крыльями, как сова Афины. Я потеряла дар речи, словно мне отрезали язык. Я могла только смотреть и слушать.

Парис улыбнулся. У него была чарующая улыбка, и он никогда не скупился на улыбки, даже по отношению к врагам.

– Ты говоришь мудрые речи, Гектор. Мне повезло, что мой брат не только отважен, но умен и честен.

Парис посмотрел каждому из окружавших его людей в глаза, потом продолжил:

– Дорогие друзья, любимая семья! Я склоняю голову перед вашими справедливыми словами. Вам кажется, что причина ваших грядущих испытаний коренится во мне. Вы правы. Разве не я привез Елену Спартанскую в Трою? Не будь этого, вам не угрожала бы армия греков. Но порой мы вынуждены смириться перед волей богов, даже если она кажется нам темной или неправильной. На меня пал выбор богов, для того чтобы привести механизм истории в движение, и я никак не мог уклониться от этой участи. Я никогда не рассказывал об этом – не было необходимости. Это напоминало сон. Зевс приказал мне разрешить спор трех богинь – двух своих дочерей и жены. Я ничем этого не заслужил. Возможно, он выбрал меня по чистой случайности. Я пытался отказаться, но тщетно. Пробовали ли вы когда-либо перечить богам? Это невозможно, говорю вам!

Все молча смотрели на Париса, иногда переглядываясь, как бы спрашивая друг друга: «Он сошел с ума?»

Парис прочистил горло и продолжил рассказ:

– Три богини – жена Зевса Гера, его дочери Афина и Афродита – явились мне на горе Ида и потребовали, чтобы я выбрал одну из них.

Деифоб ухмыльнулся:

– С какой целью?

– Я должен был выбрать прекраснейшую из них.

– О чем тут спорить? Ни Гера, ни Афина не славятся красотой, хотя, конечно, боги все прекрасны, – заметил Антенор.

– Ты повторяешь мою ошибку, – ответил Парис. – Я всегда думал, что бог или человек гордится своими достоинствами и скрывает свои слабости. Разве может быть абсолютное совершенство?

– Сынок, может, перейдешь к делу? – спросил Приам.

– Я думал, это никого не касается, кроме трех богинь и меня. Теперь я вижу, что ошибался. Когда имеешь дело с богами, это касается всех. Кроме того, богини не желали признавать свои слабости. Воинственная Афина, которой нет равных в ведении справедливой войны, хотела, чтобы ее признали красивейшей. Так же и другие богини. Поэтому они решили подкупить меня. Меня, смертного, которого могли смести с лица земли мановением пальца! В результате я выбрал Афродиту. Теперь Гера и Афина прогневались на меня, а вместе со мной за выбор бедного Париса, похоже, должны расплачиваться все троянцы.

– О бедный сын мой! Какая тяжесть обрушилась на тебя! Но все равно я пока не понимаю, каким образом эти события привели к нынешнему затруднительному положению.

– Гера и Афина пребывают в гневе. Они не делают различия между мной и троянцами. Они жаждут мести.

– А что же Афродита? – спросил Антенор.

– Увы, на войне от нее не много проку, – пожал плечами Парис.

Всех охватило волнение. Никто даже не обратил внимания на то, что Парис не объяснил, как именно Афродита соединила нас с ним. Никто не спросил и о том, что сулили ему богини, пытаясь подкупить.

– Мы находимся в этом положении по воле богов. Они всему причиной. Я был только орудием в их руках, – закончил свою речь Парис.

– Тогда мы должны попытаться исправить положение, – заговорил Эсак, который до сих пор молчал.

Я помнила его по более раннему совещанию, на котором обсуждался вопрос отправки Калхаса к оракулу; он походил на зверька с острыми блестящими глазами.

– Я давно заметил, что, в отличие от людей, богов легко отвлечь и задобрить. Немного лести, хорошая жертва – и готово.

Эсак старался выглядеть одновременно насмешливым и усталым.

– В этом случае не существует способа примирить их, – ответил Парис. – Приговор вынесен.

– Ни один приговор не является окончательным и может быть пересмотрен, пока тягающиеся стороны живы, – возразил Гектор. – Ты должен пойти на то же место и умилостивить их.

– Но их там больше нет.

– Они могут являться где захотят, и они появятся там, как только узнают о повторном суде.

– Но я-то все равно не изменю своего решения!

– Притворись, будто ты передумал. Скажи им что-нибудь приятное. Они это любят, – посоветовал Эсак.

XXXIX

Как только мы остались одни, в безопасности своего алькова, я притянула Париса к себе и шепнула ему – даже тише, чем шепнула, выдохнула:

– Ты должен рассказать мне в подробностях о том дне на горе Ида.

Я боялась, чтобы нас никто не подслушал – ни боги, ни люди.

Он повернулся ко мне, и в золотистом свете лампы я не столько услышала, сколько по губам прочитала его ответ:

– В то время я был еще пастухом и однажды в сумерках задремал на берегу ручья. Коровы разбрелись кто куда, но еще не пришла пора загонять их. Я лежал вот так…

Показывая, он распростерся на кровати и подложил руки под голову.

– Мелькали сны – легкие, быстрые видения. Фиалки пахли под головой. И вдруг… Я сначала подумал, что это сон. Меня окружили три женские фигуры. Я мог видеть сквозь них, но это не показалось мне странным. Я привстал, сел на траве.

Он опять показал, как это было.

– Потом я прошептал: «Чего вы хотите от меня?» Они приказали мне встать на ноги и снять сандалии. Я подчинился. Тогда они велели мне следовать за ними. Я ступал по прохладной траве, которая на ощупь напоминала полированный мрамор. Они привели меня на берег пруда, уединенного и укрытого в сени деревьев.

Парис сел на колени.

– В этот момент я испугался. Стоя на коленях, в которые впивались камни, я словно очнулся. Я понял, что это не сон. Посмотрев на эти… фигуры, я понял, что передо мной не смертные женщины, но богини. Я задрожал всем телом.

На лбу у него выступил пот. Я подумала о своей матушке, о ее судьбе. Встреча с богами – нелегкое испытание для человека.

– Тебе не приходило в голову сбежать?

– Нет, я понимал, что это бессмысленно. Тогда они убьют меня на месте. Я знал, они это сделают. Их глаза… было что-то ужасное, нестерпимое в их глазах, несмотря на все улыбки и ласковые слова.

– Ты видел их лица?

Я всегда думала, что увидеть бога в лицо означает неминуемую мгновенную смерть.

– Более того – я видел их обнаженными!

При воспоминании об этом он засмеялся нервным сдавленным смехом.

– Они заставили меня смотреть на них. Да, они разделись передо мной и потребовали, чтобы я сравнивал их прелести.

– Но… зачем?

Я подумала: может, это все-таки был сон?

– Не знаю зачем. Они сказали только, что я должен выбрать прекраснейшую из них.

– Ты сказал, что они пытались подкупить тебя, – напомнила я.

– Да.

Я ждала, что он продолжит рассказ. Но он молчал, опустив голову. Тогда я спросила прямо:

– Как? Что они предлагали?

– Не помню… забыл, – жалобно ответил он.

– Как ты мог забыть?

– Я же сказал, это было похоже на сон. А разве ты всегда помнишь свои сны? И даже если помнишь, какие-то детали выпадают, смешиваются друг с другом. Чем сильнее пытаешься их удержать, тем быстрее они ускользают.

– Ты сможешь найти это место?

– Думаю, да. Я знаю гору очень хорошо.

– Встань на том же месте, где стоял тогда, и ты все вспомнишь. В этом разница между сном и реальным событием. Ты не можешь вернуться в сон, а на место реального события – можешь.

– Но зачем мне туда возвращаться? Я не хочу!

Я почти не удивилась тому, что он так ответил, совсем как маленький мальчик: «Я не хочу!»

– Ты должен вспомнить, как именно обидел Геру и Афину. Только тогда у нас появится шанс умилостивить их. Эсак прав. Вспомни, какие дары они предлагали тебе, а ты отверг.

– Cлишком поздно.

– Нет, неправда. Даже если греки идут войной против нас, мы можем попытаться их остановить.

– Я не хочу возвращаться туда. А что, если… все исчезнет?

– Что исчезнет?

– То, что они подарили мне. Она подарила.

– Я думала, ты не помнишь что.

– Да, не помню, не помню…

Я нежно прижала ладони к его лицу, затем попыталась стереть с него выражение неподдельного страха.

– Парис, Парис! Мы должны вернуться туда вместе, ради спасения Трои. Заодно ты покажешь мне избушку пастуха, в которой вырос. Я хочу познакомиться с твоими приемными родителями. Увидеть, где прошло твое детство. Мы можем совместить приятное с полезным. Ты согласен?

– Хорошо, – пробормотал он.

– Ты обещаешь?

– Да.

Казалось, он вот-вот расплачется.

И снова Ида. В ярком свете холодного солнца она совсем не походила на гору, которую я видела той мрачной дикой ночью. Нам не нужно было подниматься на вершину, где проходил женский ритуал. Домик приемного отца Париса находился на другой вершине хребта, который состоял из множества выступов повыше и пониже. Он был похож на львицу, к которой присосалось множество львят.

Как только мы ступили на гору, Парис изменился.

– Здесь я любил бегать! А здесь построил шалаш! А там – крепость из валунов! Посмотри, в этой долине Агелай с Деионой вырастили меня. Что-то я не вижу дыма над трубой. Наверное, их нет дома. Надо прийти на закате, может, они вернутся. А сейчас я покажу тебе место, где меня оставили младенцем. Я лежал, завернутый в волчью шкуру.

– Нет, не надо.

– О, это священное место! По крайней мере, для меня. Там я перешел из одной жизни в другую.

– Мы пришли сюда, чтобы найти другое место. Там ты тоже перешел из одной жизни в другую и в результате навлек беду на Трою.

– Да-да… – Радость покинула его голос. – Это место…

– Ты сказал, что сможешь его найти.

Он резко повернулся и пошел в противоположном направлении. Ясно было, что он хотел отложить поход туда или вовсе избежать его. Мы то спускались в долины, то поднимались наверх. Тропинка вилась и петляла.

Неожиданно мы оказались на просторной поляне, по краям которой росли высокие темные кипарисы. Через нее протекал прозрачный ручей и терялся в зарослях. Парис остановился.

– Вот это место. Я спал здесь, под деревом у ручья. Вот под этим.

Парис дотронулся до ствола старого дуба, который отбрасывал обширную тень.

– Под голову я подложил вот этот камень.

Парис опустился на колени и погладил его.

– Я лежал вот так…

Он лег.

– Тогда на деревьях было больше листьев, но в целом все как сейчас.

Он закрыл глаза и притворился спящим.

– А потом я услышал и увидел их…

Я не слышала ничего, кроме шума ветра в деревьях.

– Кажется, с ними был еще кто-то… Мужчина. Гермес! Как я мог забыть о нем? Именно он сказал, что я должен выступить судьей и разрешить спор между богинями. Он добавил, что ничем не может мне помочь, я должен принять решение самостоятельно. Еще он сказал, что моя красота и справедливость позволяют мне быть судьей. Затем я поднялся, и они повели меня…

Он покрутил головой и воскликнул:

– Вон туда! В ту рощу.

– Пойдем же скорее туда, – сказала я.

В центре рощи находился глубокий пруд, в него с высоких камней падал ручей, который питали воды во время таяния снегов. Летом пруд, наверное, высыхал. От него не оставалось и следа – как от самих богинь. Но сейчас его темная вода выплескивалась даже на берег, который скрывался в тени, в центре пруда отражалось небо. Он был окутан тишиной. Слышался только плеск воды.

– Они приказали мне сесть на этот камень.

Парис проделал это.

– Сами они выстроились передо мной. Мне стало страшно. Во-первых, они были намного выше человеческого роста. У Афродиты рука была длиной с корабельную мачту. У меня не было никаких сомнений по поводу того, что может сделать со мной эта рука. Гермес объяснил, обращаясь ко мне, как к идиоту, что Зевс назначил меня судьей: я должен выбрать прекраснейшую из трех богинь. Она получит какой-то то ли подарок, то ли приз. По-моему, речь шла о золотом яблоке с надписью «Прекраснейшей».

Парис недоуменно покачал головой:

– Может, это все-таки был сон? Неужели богини будут ссориться из-за какого-то яблока с надписью? Каждая может наделать таких сколько угодно. И почему их должно волновать мнение простого пастуха? Ведь они вообще не считаются со смертными, кем бы те ни были, даже с самыми великими. Все это показалось мне полной бессмыслицей. Но я не задавал вопросов из страха. У меня была одна мысль: унести ноги живым.

Парис закашлялся.

– Я сказал Гермесу, мол, разделю яблоко между ними тремя. Тот ответил, что это невозможно, нужно сделать выбор. Сердце мое бешено заколотилось. Я знал, человек может выдвигать условия прежде, чем совершит поступок, но не после. Поэтому я попросил тех богинь, которые проиграют, не обижаться на меня. Ведь я всего лишь смертный, и мне свойственно ошибаться. Гермес заверил меня, что они выполнят мою просьбу.

– Но они обманули!

– Богам нельзя верить. Нам это известно.

– Но ты видел богинь. Расскажи мне, как они выглядят.

– Я мало что разглядел, – признался Парис. – Когда ты видишь перед собой гигантскую львицу, с клыков которой капает пена, готовую к прыжку, разве ты разглядываешь, какого цвета у нее шерсть?

– Они разделись?

– Это предложил Гермес. Первой была Гера. Выглядела она неплохо, но ее предложение не слишком заинтересовало меня. Она пообещала мне власть над миром.

Парис помолчал.

– Второй была Афина. Она потребовала, чтобы Афродита сняла свой волшебный пояс, благодаря которому каждым, кто взглянет на нее, овладевает любовь.

Парис рассмеялся:

– Афродита согласилась при условии, что Афина снимет свой шлем. Она сказала, что Афину он совсем не украшает. И оказалась права. Без шлема Афина стала почти… привлекательной.

– А что она предложила тебе?

– Ее предложение было уж совсем неинтересным. Сказала, что я буду всегда одерживать победы в войнах. Зачем мне это? Я не люблю воевать.

Парис подошел к самому краю пруда и опустил руку в воду.

– А что же Афродита? – спросила я, потеряв терпение.

Он снова присел на колени и улыбнулся.

– О, она знает, чем угодить мужчине!

– Еще бы! – согласилась я.

– Сначала она сказала мне, что мужчины красивее меня во всей округе не найти, что я понапрасну гублю себя в пастухах и что я рожден для лучшей доли. И пообещала мне ее…

– Она пообещала, что ты вернешься в Трою? Значит, она знала правду о твоем рождении! – перебила я.

Зачем я поспешила и сама подсказала ему ответ, за который он ухватился? Отчего я не подождала, пока он договорит?

– Да, именно это она мне и пообещала, – заулыбался Парис. – Ты угадала.

Он плеснул в меня водой, забрызгав лицо.

– И вскоре после этого я вернулся в Трою, и открылось, кто мои родители. Я должен быть благодарен ей за то, что стал троянским царевичем.

– Ты и так им был.

– Но именно Афродита открыла моим родителям, что я их сын.

– Тогда ты был прав, что выбрал ее. Она изменила твою жизнь, сделала счастливым.

– Вот именно!

– А ты говорил, будто не помнишь, что богини обещали тебе.

– Мою память освежило то, что мы пришли на это место. Как я и надеялся. – Его лицо приняло встревоженное выражение.

– Не ты, а я! Теперь мы должны умилостивить обиженных богинь, чтобы отвратить их гнев от троянцев.

– Да-да. Конечно!

Парис достал из мешка две поэмы, воспевавшие чары богинь, а также два ожерелья из аметистовых и золотых бусин. Он торжественно разложил подношения на плоском камне и обратился к богиням со словами призыва. Как известно, правильная молитва состоит из трех частей: призыва, перечисления заслуг и просьбы. Богам приятно слышать о своей силе и других достоинствах, поэтому их нужно перечислить в призыве. Затем нужно назвать свои заслуги перед богами, чтобы склонить их внять молитве. И лишь после этого можно переходить к просьбе.

Воздев руки, Парис воскликнул:

– О великие олимпийские богини, золотоволосая жена Зевса, всеведущая Гера, и ты, сероглазая дочь Зевса, эгидодержавная Афина! Великие богини! В вашей власти находятся люди и города! Я возжигал коз и тучных тельцов перед вами. Я принес вам дары. Взгляните на них с благосклонностью и одарите своей милостью Трою! – Парис продолжил вынимать из мешка предметы, которые должны были прийтись богиням по вкусу: копии кораблей и укрепленных городов. – Вы обещали, что согласитесь с моим неразумным решением, каково бы оно ни было! Ведь я жалкий смертный. Разве для величайших богинь имеет значение мое ничтожное мнение? – Он опустился на колени перед камнем, ставшим на время алтарем.

Ему ответствовала полнейшая тишина. Услышали его богини или нет? Скорее всего, они в ту пору занимались другими делами, столь же бессмысленными, как дележ яблока с надписью. Я постаралась остановить поток крамольных мыслей, пока богини о них не проведали.

– Вы угрожаете троянцам, которые никогда не делали вам дурного, почитали вас и жертвы приносили. Когда вы призвали меня, чтобы присудить золотое яблоко, в Трое даже не ведали о моем существовании. Молю вас, не призывайте к ответу за мой поступок невинных людей!

Тишина, и только.

– Сделайте так, чтобы греки уплыли назад! Молю тебя, Зевс! Отведи угрозу войны!

Ни звука, только шорох деревьев и журчание воды.

– Тогда… Взываю к тебе, Афродита! Спаси нас! – крикнул Парис. – Не дай нам погибнуть!

Афродита. Богиня, которая вела нас с Парисом неведомыми путями и привела друг к другу. На нее нельзя полагаться, но у нас не осталось иного выхода. Другие богини не ответили на наши призывы. Угроза по-прежнему нависала над Троей. Я застонала. Неужели ничего нельзя поделать? И правда, какие дары можем мы предложить богиням, хотя бы и проигравшим в споре? Это в их власти, а не в нашей посылать дары, как и отнимать.

Я подошла к Парису и сказала:

– Пойдем. Ничего не поделаешь. – Меня охватили одновременно и грусть, и злость. – Мы должны встретить свое будущее и стойко вынести его. Боги могут поставить нас на колени, сокрушить нас, но есть величие в том, чтобы погибнуть от руки богов – но только богов. А пока мы еще не поставлены на колени. Это наше последнее обращение к богиням, к исполненным ненависти Гере и Афине.

Я посмотрела вверх, на небо. Иногда у богов вызывают восхищение смертные, которых они обрекли на гибель, если те ведут себя как достойные противники.

– Что ж, ты сделал свой выбор, Парис. Теперь мы должны принять его последствия, – закончила я.

– И ты готова быть со мной до конца? – Его голос прозвучал недоверчиво.

– Конечно. Без тебя я не существую. – Я взяла Париса за руку: она была холодной, как кувшин, простоявший всю ночь на улице.

– Елена…

Он прижался ко мне, в глазах отразилась тысяча вопросов.

– А я думала, что никогда не увижу тебя вновь! – раздался в роще резкий голос.

Я оглянулась и увидела на другом берегу пруда женщину в плаще. Она была молода, стройна. Рука Париса дрогнула. Он словно попытался выдернуть ее из моей ладони, но передумал и сжал крепче.

– Энона! – воскликнул он.

– Да, это я, Энона.

Она пошла нам навстречу стремительной походкой. При каждом шаге плащ слегка распахивался, открывая платье розового цвета. Чем ближе она подходила, тем лучше я видела ее прелестное лицо. Парис врос в землю, словно дерево, и по-прежнему сжимал мою руку. Девушка остановилась в нескольких шагах от нас.

– Вот на кого ты меня променял! Да, я слышала о ней.

Она откинула капюшон, и волосы цвета меда заструились по плечам.

– Не так уж она ослепительно красива, как о ней говорят. Почему ты так поступил, Парис? – спросила она громко, вызывающе.

Я хотела ответить, но удержалась. Отвечать должен Парис.

– Я люблю ее, – сказал он после долгого молчания.

– Ты любишь ее или то, что она дочь Зевса?

Отважная девушка обошла вокруг нас.

– Ты вырезал наши имена на всех деревьях в лесу. Ты говорил, мол, будешь со мной всегда. И вдруг исчез! Уехал. Уехал к ней.

Она обратила свое лицо ко мне.

– Скажи мне, женщина, к каким уловкам ты прибегла, чтобы завоевать его? Когда он прибыл во дворец твоего мужа, почему ты стала заманивать его в свои сети?

«Я не заманивала», – хотела я сказать. Но почему я должна оправдываться? Лучше буду молчать.

– Замужняя женщина, чего тебе не хватало? Ты знаешь фокусы, которыми можно соблазнить мужчину? Или его соблазнил запретный плод? Я знаю Париса, ему нравится все запретное. По этой причине он и в Трою отправился в тот проклятый день: ему запретили туда идти. Имей в виду, женщина, сейчас, когда в тебе нет ничего запретного, он может бросить и тебя! Будь начеку!

Почему Парис молчит?

– Уходи, Энона. Ты не нужна мне, – наконец-то открыл рот Парис, но его слова прозвучали неуверенно.

– Ты так думаешь? Забыл о моем даре врачевания?

– Ну и что с того? Я не болен.

– Но ты будешь болен! Я знаю! Ты будешь мучиться от ужасной раны, и тебя принесут ко мне – ведь она не умеет лечить! Но я отвернусь от тебя, как ты отвернулся от меня, и оставлю тебя умирать.

Если она рассчитывала такой угрозой вернуть его, она плохо знала мужчин.

– Вот чего стоит твоя любовь! – заговорила я. – Дешевая у тебя любовь. Собственная гордость тебе дороже любимого. Это не любовь.

– Будь ты проклята! Ты причина всех его несчастий и еще смеешь оскорблять меня!

– Я знаю одно: если я люблю человека, я никогда не откажусь спасти ему жизнь. Даже если он заставил меня страдать. Возможно, потому, что я мать, у меня другое представление о любви.

– Мать, которая бросила свое дитя! Променяла его на любовника! Какое право ты имеешь учить меня любви?

Да, она хорошо знала, как больнее ранить меня.

– Возможно, поэтому я еще глубже понимаю любовь. Я страдала.

– А я, по-твоему, нет? – Она посмотрела на Париса. – Говори, трус! Не прячься за спину своей любовницы!

– Энона, я уже сказал тебе, что между нами все кончено.

– Еще бы, ведь ты теперь занимаешь такое высокое положение – царевич Трои, любовник царицы!

– Такова моя судьба. – Он говорил тихо, через силу. – Я родился царевичем Трои, и скрывать это было бы трусостью. А Елена мое второе «я», моя душа. Она предназначена мне с рождения.

– Тогда пусть твое второе «я» и спасает тебя, когда пробьет час! – крикнула Энона.

Она развернулась и хотела уйти, но взглянула через плечо.

– Я молила богов, чтобы дали мне увидеть тебя еще хоть раз. Боги привели тебя в эту рощу и шепнули мне на ухо, где тебя найти. Горькая встреча! Я оставляю тебя с этой женщиной, но в твой последний час даже она будет умолять меня!

Энона вскинула подбородок и закончила:

– Только напрасно, моя госпожа! Твои слезы будут как бальзам для моей души. Наслаждайтесь, вам недолго осталось!

Она взметнула плащом, и листва деревьев поглотила ее.

– Парис! – сказала я, потрясенная. – Ты не рассказывал мне о ней.

Тут я вспомнила, как Деифоб насмехался над какой-то нимфой, которую Парис бросил.

– Может, оно и к лучшему. Теперь я знаю все. Богини подвергли тебя тяжелому испытанию: встреча с женщиной, которую ты любил до меня. Ты знаешь о Менелае, я теперь знаю об Эноне. Я посмотрела ей в лицо.

Он выглядел таким раздавленным, что я решила приободрить его:

– Хорошо, что больше между нами нет секретов.

Как глупа я была, полагая, что между нами нет секретов! Ведь я ничего не знала об обещании Афродиты, о том, что она посулила Парису меня в качестве награды.

XL

Под влиянием слухов о приближении греков Трою одолела гордыня и нетерпеливое возбуждение. Слишком долго она жила в мире и спокойствии, копила оружие, возводила мощные стены и башни. И теперь обрадовалась возможности доказать свою мощь на деле. Троя жаждала дела! Проснувшись от своего золотого сна, она напряглась, как лев перед прыжком.

Конечно, эти настроения были различны среди разных поколений троянцев. Сильнее всего их выражала молодежь. Когда мы с Парисом шли по улице, молодежь приветствовала нас криками, что будет защищать «греческое сокровище» до последней капли крови. Каждый выражал готовность умереть. При этом они смеялись, сверкая белоснежными зубами, и становилось ясно: каждый уверен, что умереть придется не ему. Они наведут такой ужас на греков, что те обратятся в бегство. Только, конечно, не сразу, а после славной битвы. Троянцы не хотели лишать себя великого сражения, исход которого заранее предрешен. Ведь кто такие, если разобраться, греки? Сброд, отребье. Всякий знает, что они постоянно нападают друг на друга, как мелкие разбойники, но создать настоящую армию не способны. «Один троянец стоит десятерых греков» стало любимой присказкой в городе.

Мастерские не справлялись с заказами, ремесленники и кузнецы работали не покладая рук, торговля шла как никогда бойко. Народ стекался в Трою, закупая и продавая. Сам собой возник рынок, захватил всю площадь со сфинксом, и на нем с утра до ночи толпились люди. Затем Приам приказал расходиться до наступления темноты, чтобы можно было закрывать ворота на ночь. Но едва рассветало, как народ уже выстраивался у ворот, и очереди с каждым днем росли.

Троянские женщины радовались, что рынок у них под боком, не нужно спускаться в Нижний город. Мужья запрещали им скупать в невероятных количествах безделушки и сласти, но их увещевания слабо действовали.

Как ни странно, Троя переживала счастливые дни.

Кроме всего прочего, троянцы принялись за дополнительные меры безопасности. Рабочие смазывали болты на гигантских воротах, плотники делали новые шкворни для дверей. Каменщики выкладывали новый парапет из глиняных кирпичей поверх каменных стен. Ров, окружавший нижний город, углубили, и возвели, помимо старого, еще один забор из кольев. Приам лично спустился в Нижний город и предупредил народ о приближении опасности. Он не употреблял слова «война». И даже слова «осада» избегал.

Лестницу крытого колодца возле храма Афины отремонтировали, колодец расчистили. Старые ведра и веревки для подъема воды заменили новыми. Больше всего загружены были торговцы, которые занимались пополнением запасов провизии. Они колесили по окрестностям с тележками и возвращались, уставив их кувшинами с зерном и маслом. Из кувшинов зерно и масло перекладывали в большие каменные цистерны, врытые в землю. Один вид этих цистерн, по горло спрятанных в земле, с крышками, обмазанными смолой, не только придавал троянцам чувство уверенности, но и усиливал предвкушение торжества.

Между тем новых известий об Агамемноне и его флоте не поступало.

Никто не знал ни количества кораблей, ни количества отрядов, ни имен командиров. Узнать это мы сможем лишь после того, как они сойдут на берег Эгейского моря и мы пошлем в их лагерь лазутчиков. Приам уже начал набор добровольцев для этой цели, в основном молодых людей, которые не имели на своем попечении семей. Он попросил Геланора помочь в их подготовке, и Геланор сказал, что нужны добровольцы разного возраста.

– Задача лазутчика – быть незаметным. Идеальный лазутчик не должен привлекать внимания и запоминаться, так чтобы потом люди на просьбу описать его внешность только почесали затылок и пожали плечами. В лазутчики не годятся красавчики, хромые, рыжеволосые. Нам нужны люди постарше и даже какое-то количество женщин.

– Женщин? – удивился Приам и приподнял свои густые брови.

– Да, женщин. За каждой армией следует отряд женщин – для разных услуг. Проще всего лазутчику затеряться среди них, а для этого он должен быть женщиной.

– Ты имеешь в виду проституток? – Приам брезгливо скривил рот.

– Тот, кто пренебрегает проститутками, пренебрегает собой.

– Как прикажешь понимать твои слова? – Приам подался вперед.

– Понимать надо так, что тот, кто задирает нос слишком высоко, того и гляди споткнется. У кого всегда есть доступ к командирам? В чьи уши выбалтываются по ночам военные секреты? Среди самых доблестных защитников любого народа немало проституток. Они заслуживают памятника за заслуги перед отечеством.

– Хорошо, так найди их! Обучи их! В смысле добывания сведений, конечно.

– И старики тоже очень полезны. Несчастные, неприкаянные создания, они следуют в хвосте за армией, сетуя на несправедливость судьбы, на нищету и слабость, в расчете, что перепадет кусок-другой за мелкие услуги. Чем несчастнее они выглядят, тем меньше подозрений вызывают. Найдутся у вас в Трое такие?

– Мы так давно ни с кем не воевали, – пожал плечами Приам.

– Не только война делает людей несчастными и больными. Мы должны найти их.

– Сколько таких, по-твоему, понадобится?

– Если учесть, что кто-то дезертирует, кого-то разоблачат и казнят, что неизбежно, то, думаю, пара сотен потребуется. Не меньше. Тогда можно рассчитывать, что сотня останется.

Приам кивнул:

– Ты получишь их, обещаю.

Обучение лазутчиков казалась мне недобрым делом. Геланор убеждал меня, что я не права. Он говорил, что обычно шпионы не имеют специальной подготовки. Как правило, их ловят и казнят. Так не лучше ли заранее учесть возможные ошибки?

– Ты рассуждаешь так, будто люди – это оружие, вроде меча или лука, которое нуждается в постоянном усовершенствовании, – сказала я.

– Так оно и есть. Люди – это оружие. Возможно, самое грозное из того, что имеется в нашем распоряжении. В конце концов, от знания планов и диспозиции врага зависит успешность наших военных действий.

– Как греки могут быть нашими врагами? Мы же сами греки! Я не воспринимаю их как врагов.

– Значит, ты должна изменить свое восприятие. Твой зять собрал армаду, чтобы захватить Трою и тебя. Ты хочешь уехать с ним обратно?

– Нет, – тихо ответила я.

– Значит, миром вопрос не решится. Допустим даже, греки направят послов, но те вернутся ни с чем. Тогда греки воспользуются силой. Начнется война. Агамемнон будет крайне огорчен, если она не начнется. Да и троянцы, пожалуй, тоже. Поэтому нам потребуются точные сведения о численности армии и тактических планах греков.

– Это я понимаю.

– Точная информация может спасти человеческую жизнь.

– Жизнь троянцев!

– Только за жизнь троянцев ты и должна переживать.

Разве такое возможно? Среди греков – мои сородичи и соседи. Не исключено, мои собственные братья! Неужели я могу не переживать за их жизнь?

– Но как ты можешь? Ты ведь тоже грек, эти люди тебе не чужие! – воскликнула я.

– Это моя личная боль. И цена, которую приходится платить за то, что я остался в Трое, а не уехал сразу, как хотел.

– Ты можешь оставаться преданным троянцам, даже если твое сердце не согласно?

– Я стараюсь не думать об этом. Моя задача – перехитрить и обезоружить Агамемнона, пока он не успел причинить вреда. Вот почему я отбираю лазутчиков и обучаю всем приемам, которые знаю, чтобы они выведывали замыслы Агамемнона. – Геланор улыбнулся. – И потом, Елена, я знаю, ты не хочешь, чтобы люди считали тебя причиной войны.

– Нет, ни за что! И если Агамемнон будет винить меня, это ложь.

– Мы знаем, что со временем память слабеет не только у людей, но и у народов. В веках сохраняется немногое. А легенда о Елене Прекрасной, которая вызвала войну между греками и троянцами, очень красива, и она переживет века. Если только не предотвратить войну.

Зима пришла и ушла. Море открылось для судоходства. Но на горизонте никого не было видно. На равнине троянцы проводили военные учения. Под первым весенним солнышком тысячи воинов под началом командиров упражнялись в стрельбе из лука, во владении мечом, в возведении валов и рытье рвов. Возничие на просторе гоняли колесницы. Загоны с бесценными лошадьми окружили высоким частоколом. Кузнецы тем временем ковали мечи и доспехи, ремесленники спешно делали новые колесницы, колесные мастера не поспевали изготовлять к ним колеса о восьми спицах, кожемяки выделывали кожи для застилки днищ.

Города-союзники прислали делегации, чтобы подтвердить свою готовность помочь Приаму. Я видела почти всех послов, и, если не считать различий в головных уборах, они все были похожи друг на друга, хотя говорили на разных языках. Мне очень хотелось повидать знаменитых амазонок – уж они-то наверняка ни на кого не похожи. Они прислали атаманшу с эскортом сообщить, что придут на помощь, если возникнет нужда.

Поскольку мое положение при дворе не определялось жесткими правилами, я действовала по обстановке. Как только до меня дошла весть о прибытии амазонок, я поспешила в мегарон Приама.

К моменту моего появления атаманша уже вручила Приаму верительную грамоту, и они обсуждали, какое количество воинов она сможет прислать. Я тихонько проскользнула в зал, встала у стенки и впилась в амазонку глазами.

Она была очень высокого роста, в военном наряде, хотя и без доспехов, в моем понимании. На ней была только льняная туника, на голове – шлем, остальные части тела открыты. Длинные волосы заплетены в косу. Рука, словно мраморная колонна, гладкая и тяжелая. Я рассматривала ладонь, которую дева-воительница положила на меч: широкая, с короткими пальцами. Когда я, вопреки стараниям сохранять неподвижность, шевельнулась, она тут же сжала меч и обернулась.

– Успокойся, Элата, – сказал Приам. – Это Елена. Не стоит нападать на нее.

Амазонка отодвинула шлем со лба, чтобы лучше разглядеть меня, и ее лицо выразило презрение.

– И правда, не стоит!

Я подошла к ней и улыбнулась.

– Я тебе друг, а не враг. Честно признаюсь, амазонки у всех вызывают большой интерес. Это правда, что вы обходитесь без мужчин?

– Не совсем, конечно. Иногда они бывают нужны. Я думаю, госпожа, ты догадываешься для чего.

Я кивнула и смущенно засмеялась.

– За исключением этого, мы в мужчинах не нуждаемся и считаем их помехой.

Теперь я рассмеялась от души. Она удивилась:

– Неужели, Елена, ты никогда не чувствовала, что без мужчин жить проще? И тебе никогда не хотелось, чтобы мужчины, выполнив свое предназначение, исчезли?

Я смеялась так, что не сразу смогла ей ответить.

– Некоторые – да. Но не все.

– Ни один мужчина не стоит тех хлопот, которые причиняет. Прошу прощения, почтенный царь. – Она обратилась к Приаму. – Я смогу выставить около сотни воинов, вот таких.

Она указала на своих телохранительниц, как на подбор высоких и мускулистых.

– Они с детства упражняются в стрельбе, учатся воевать. Сотня амазонок заменит тысячу мужчин.

– Почему вы согласны прийти защищать далекую от вас Трою? – спросила я: страна амазонок находится далеко, и я об этом знала.

– Мы не хотим, чтобы на этой земле появились греки. Мы не позволим им закрепиться по эту сторону моря. Спору нет, моя госпожа, твой вид приятен для глаз, но никого не одурачат разговоры о том, что цель греков – вернуть тебя. Они хотят поживиться в наших краях. Мы не допустим этого.

– Троянцы будут признательны вам за помощь! – ответил Приам.

Элата снова кинула взгляд на меня и усмехнулась.

– Ничуть не сомневаюсь, моя госпожа, что твой муж глубоко несчастен и мечтает вернуть тебя. Но что касается остальных – они мечтают предаться грабежу на этой земле. – Она улыбнулась. – Надеюсь, мои слова не обидели тебя?

– Нисколько, – покачала я головой. – Ты права.

Улетавшие на зиму белые аисты вернулись и гордо вышагивали по болотам. Небо стало синим-пресиним. Все приметы весны, которые всегда наполняли сердце счастьем, теперь усиливали тоску: приближалось нашествие греков. Морские пути были открыты.

Вместе с перелетными птицами возвращались и слухи, кружили по городу от дома к дому. «Греческие корабли на горизонте! Нет, это высокие волны. Греки высадились много южнее, возле Лариссы. Огромное войско движется со стороны Фракии. Соседский мальчишка видел греков собственными глазами, когда ходил к горячим источникам на гору, они вытянулись вдоль всей равнины. Двое греков пришли в город вести переговоры. Почему только двое? Не знаю, но они оба рыжеволосые. Среди греков много рыжеволосых. Мало ли кто эти двое. Нельзя же всех рыжеволосых объявлять греками. А Приам не получал известий? Нет пока».

Дни шли, и с каждым днем мои нервы напрягались сильнее. И, получив однажды распоряжение срочно явиться к царице, я испугалась. Приглашение не сопровождалось ни объяснением причин, ни вежливыми формулами. Впрочем, если учесть, что Гекуба редко звала меня, то это внимание можно рассматривать и как добрый знак.

Я не любила бывать у Гекубы, но подчинилась, что было нелегко. В Спарте я думала, что годы царствования не коснулись моей сути и не изменили характера. Теперь я поняла: если женщина была царицей, даже недолго, в душе она останется царицей до конца дней.

Войдя в царские покои, я встретила царских дочерей, которые пребывали в волнении, то сбивались в стайки, то разлетались в разные стороны. У Приама было двенадцать дочерей, но не все от Гекубы. Незнакомых лиц я не заметила – значит собрались только дочери Гекубы. Лаодика бросилась ко мне, большие черные глаза ее светились улыбкой.

– Я так хотела, чтобы ты пришла! Вот мама-то удивится!

– Конечно! – ответила Илона. – Еще больше она удивится, если узнает, что ты пригласила Елену от ее имени.

Значит, Гекуба не посылала за мной. Я почувствовала глубокое разочарование. Утешало только то, что царевны относятся ко мне хорошо, особенно Лаодика. Говорят, охотник подолгу сидит неподвижно в лесу, чтобы звери освоились и привыкли к нему. Вот так и я вела себя с царской семьей Трои.

– Сегодня матушкин день рождения! – сказала Лаодика. – Мы хотим поздравить ее и чем-нибудь удивить.

– Ты прекрасно знаешь, что матушку ничем нельзя удивить, – заметила Креуса. – Она знает все обо всем.

– Об этом матушка ничего не знает, – упорствовала Лаодика. – Идемте украсим ее комнату, пока она вышла в гардеробную. Там она всегда задерживается надолго, поэтому время у нас есть.

Девушки украшали комнату зелеными гирляндами и полевыми цветами. Илона сгибалась под тяжестью большого подноса. Для меня работы не нашлось. Я старалась не выдать неловкость, которую испытывала, и наблюдала за младшими, Филоменой и Поликсеной. Они играли в салочки, потом присели на пол и стали играть в ладошки. С одной стороны, они были еще дети, с другой – уже женщины. Они напомнили мне Ифигению и Гермиону, которые когда-то играли вместе, и такая тяжесть навалилась на сердце, что я решила уйти. Ифигении больше не играть… А Гермиона? Что она делает в эту минуту? Если бы увидеть ее – хоть одним глазком.

– У тебя грустный вид. Отчего это? – осуждающе спросила Кассандра.

– А у тебя сердитый. Отчего это? – ответила я вопросом на вопрос.

– Она у нас всегда сердится, – поспешила на мою защиту Лаодика. – Это потому, что ее никто не слушает.

Только к нам присоединилась Андромаха, как Илона предупредила:

– Тише! Матушка идет!

Послышались спокойные шаги, и на пороге появилась Гекуба. Она удивленно оглядела комнату, но вместо улыбки на ее лице появилось выражение недовольства.

– В чем дело, дочери мои?

– Мы пришли поздравить тебя с тем, что в этот день ровно шестьдесят лет назад ты родилась!

– Вот как! И вы считаете, что это радостный для меня день?

– Но для нас это радостный день. Мы хотели доставить тебе удовольствие. – Креуса проявила упрямство: черту характера, которую пыталась скрывать от Энея.

Гекуба с прямой спиной прошла в середину комнаты. Она двигалась как человек без возраста: в ее походке не было ни девической легкости, ни старушечьего шарканья. Она посмотрела на дочерей, и лицо ее смягчилось.

– Все мои дочери здесь. И еще жены двух моих сыновей. Тех двух, которые успели жениться, пусть остальным это служит укором! Я счастлива, имея таких дочерей, от старшей Креусы до самой маленькой, Филомены.

Наконец-то она улыбнулась.

– Мы еще более счастливы тем, что у нас такая мать! – ответила Илона.

– И мы, недавно принятые в большую семью Приама, тоже счастливы. – Андромаха обняла меня за плечи, говоря как бы от моего имени.

– А теперь, когда с любезностями покончено, чем вы хотите меня развлечь? – живо спросила Гекуба.

– Игрой, – ответила Илона.

Гекуба отмахнулась:

– Игрой! Я ненавижу игры!

– Это не спортивные состязания, матушка, а игра для ума, – пояснила Лаодика.

– Как раз то, в чем тебе нет равных, – добавила Креуса.

– Лесть получилась уж очень приторной, даже странно, что сюда не слетелись мухи, – ответила Гекуба.

– Каждая из нас положила на этот поднос какую-либо безделушку, – продолжила Илона. – Кроме Елены, конечно.

Она улыбнулась мне бесконечно милой улыбкой.

– У меня не было возможности положить что-либо на поднос, – сказала я. – Для меня он оказался такой же неожиданностью, как и для тебя… матушка, – с большим трудом выговорила я последнее слово.

– Да, теперь я тебе мать, – ответила Гекуба. – Поскольку ты лишилась собственной матери из-за несчастного… несчастного… – Она замялась, подыскивая слово, что случалось с ней крайне редко.

– Поступка дочери, – холодно сказала Кассандра.

– Сказано смело, но неточно, – тут же ответила Андромаха.

Уже все знают о моей матери, о том, что она совершила и почему. Это мое глубокое горе, мое страдание, которое теперь вынесли на всеобщее обозрение.

– Почту за честь назваться твоей дочерью, – поклонилась я.

Мне хотелось скорее прекратить разговор о моей матери, пока я не расплакалась у всех на глазах.

– И что тут у вас? – поинтересовалась Кассандра, глядя на поднос, накрытый легкой тканью.

– Мы снимем покрывало, ты посмотришь на поднос. Мы сосчитаем до десяти и снова накроем его.

– Какой в этом смысл?

– Мы хотим проверить твою память и убедиться, что ты совсем не похожа на иных советников отца, которые забывают, из какой двери вышли.

– Я запомню все, мои дорогие, не думайте, что вы можете сыграть какую-нибудь шутку. Например, подложить или убрать предмет, чтобы я начала сомневаться в своих глазах. Предупреждаю, со мной этот номер не пройдет!

Гекуба сама сдернула ткань и приказала:

– Считайте!

Ее острые глаза впились в предметы, разложенные на подносе. Не успела Лаодика досчитать до десяти, как Гекуба снова скомандовала:

– Накрывайте!

– Так быстро? – не поверила Илона.

– Я не была бы царицей Трои без малого сорок лет, если бы не запоминала каждый предмет, который попадается мне на пути, и каждое услышанное слово. Признаюсь, есть такое, что я предпочла бы забыть.

– Хорошо, матушка. Теперь перечисли, что ты видела. Если какую-нибудь вещь забудешь, не получишь ее в подарок.

Гекуба прикрыла глаза.

– Я вижу все предметы, как они были разложены на подносе. Вы должны будете объяснить мне смысл тех подарков, которые я вспомню. В левом нижнем углу в горшочке гроздь мелких сушеных ягод, похожих на изюм, но не изюм. Рядом – пучок какой-то травы. В центре подноса был сверток ярко-синего цвета. Потом эбонитовая шкатулка с рисунком в виде расходящейся спирали. Очень длинное белое перо…

При этих словах я вздрогнула. Она продолжала:

– Пушистое, воздушное. Огромное яйцо, его размер наводит на мысль о богах. Далее бронзовый браслет, наконечник стрелы, серьги в виде колец, тоже бронзовые.

Она перечислила еще дюжину предметов, самых обычных. Закончив, она открыла глаза и спросила:

– Ну что?

Илона, глядя на поднос, ответила:

– Ты ничего не забыла…

– Ну-ну, не расстраивайся так. А теперь расскажите, кто из вас какие из этих подарков положил и для чего.

– Я дарю тебе целебные травы, матушка, – ответила маленькая Филомена. – Я сама собрала их в поле. Они принесут тебе покой и добрые сны. Их нужно залить водой, настоять на солнышке, а потом пить маленькими глотками.

– Благодарю тебя, моя радость. Добрые сны мне очень нужны.

– Я положила сушеные вишни, – сказала Поликсена.

– Что такое вишни?

– Это ягоды, которые растут далеко, по ту сторону Черного моря. Я нашла их у одного торговца на ярмарке. Они очень сладкие и, как сказал купец, в свежем виде красного цвета.

– Подумать только – по ту сторону Черного моря! Я слышала, что восточнее Черного есть еще одно море, поменьше. Не знаю его названия, если у него есть название. Спасибо тебе, моя девочка, – кивнула Гекуба.

Илона протянула ей маленький горшочек, и Гекуба положила в рот несколько сушеных ягод.

– Вкусно!

– А я приготовила тебе перо страуса, – сказала Илона. – Говорят, у египетского фараона веера из страусовых перьев. Я подумала, что у царицы Трои тоже должно быть такое перо.

– А я положила страусиное яйцо, – сказала Креуса, подняв и показывая яйцо. – Это самое большое из всех птичьих яиц. Больше орлиного и журавлиного.

И лебединого, подумала я. Я видела яичную скорлупу, она голубая, как гиацинт.

– Не думаю, что из него кто-то вылупится, – заметила Гекуба. – А это что за синяя ткань?

– Эта ткань из далекой восточной страны, еще дальше той, где растут вишни, – ответила Лаодика.

Она развернула ткань и подбросила ее. Та затрепетала в воздухе, как страусиное перо. Она напоминала голубую дымку, прозрачную и призрачную.

– Эта материя называется шелком, матушка. О, если б можно было из нее сшить свадебное платье!

Все рассмеялись. Лаодика была поглощена мыслями о свадьбе, несмотря на отсутствие жениха.

Гекуба восхищенно смотрела на голубое облако.

– Какая красота! – прошептала она.

– А это от меня, матушка.

Кассандра протянула Гекубе эбонитовую шкатулочку.

– Шкатулка. У меня их много, но эта очень мила.

– Посмотри, что в ней.

От нетерпения Кассандра почти выхватила шкатулку из рук матери и сама открыла крышку. В ней лежал круглый голубоватый камень.

– Там, внутри, – звезда, – говорила Кассандра. – Нужно наклонить вот так. Видишь? Она шестиконечная.

– Что это за камень?

– Не знаю, как он называется. Один человек сказал мне, что это сильнейший талисман. Он защищает своего владельца даже на расстоянии, даже оказавшись в других руках. Пусть он защитит тебя, матушка.

Кассандра-провидица хочет защитить свою мать – от чего? Что она видит?

– Спасибо, мои дорогие, – сказала Гекуба. – Похоже, вы немало времени провели на нашей последней ярмарке.

Мне показалось или она выделила слово «последней»?

Затем Гекуба повернулась к нам с Андромахой.

– А что у вас?

Андромаха слегка смутилась:

– Нас позвали перед самым твоим приходом, поэтому мы не успели ничего приготовить.

– От вас мне нужен только один подарок – внуки. Подарите мне внуков!

Андромаха ответила со своей обычной сдержанностью:

– Я была бы счастлива сделать тебе такой подарок, если б могла.

Никто еще не успел замять возникшую неловкость, как дверь открылась и вошел Приам, окруженный сворой возбужденных, скачущих собак.

– Поздравляю, моя царица, мать Трои! – воскликнул он, простирая руки для объятия.

– Я же просила тебя не приводить сюда этих животных, – сказала Гекуба, уклоняясь от объятия. – Ты знаешь, я их терпеть не могу. О боги!

Пока она говорила, одна из собак ухватила зубами угол ковра и стала жевать.

Приам нагнулся и, потрепав собаку по холке, оттащил ее от ковра. Та подчинилась, бешено виляя хвостом.

– Не сердись, моя дорогая! Но в этот особенный день все существа хотят поздравить тебя! Вот видишь?

Раздались громкие шаги, и в зал вошли сыновья, а за ними – старейшины Трои.

Зал вмиг наполнился суетой, шумом. Гектор, ослепительно прекрасный в белой тунике, первым подошел обнять мать. За ним последовали другие: Деифоб в кожаной тунике, с обычной усмешкой на лице, Парис в восточных шароварах, которые носил только в неофициальной обстановке, и наброшенной на одно плечо шкуре пантеры, Гелен в черном плаще прорицателя, украшенном серебряными звездами, Троил в тунике, которую носят юноши. Остальных я едва знала по именам: Гиппон, Антифий, Паммон, Полит и самый маленький – Полидор. Его щеки пылали от сознания торжественности события и того, что он принимает в нем участие. Он важно подошел к Филомене, взял ее за руку и подвел к Гекубе.

Он поклонился, прищурился, припоминая заученную речь, и произнес:

– Мы, твои самые младшие дети, сын и дочь, поздравляем тебя, матушка, с этим особенным днем в твоей жизни.

Губы Гекубы дрогнули, но она сдержалась.

– Благодарю вас, вы последние дети, которых я родила Приаму. Сегодня здесь собрались все дети, которым я дала жизнь, от самого младшего до самого старшего. Боги благословили нас детьми, мы счастливы.

– А еще у нас много друзей, – сказал Приам. – Они прошли с нами рядом наш большой жизненный путь и сегодня тоже хотят поздравить тебя.

Он подозвал группу старейшин, стоявших наготове.

– Тимоэт!

В низком поклоне склонился старик, потерявший глаз в давней битве с мусийцами.

– Лампий!

Толстяк таких необъятных размеров, что от толщины морщины разгладились у него на лице, немного наклонил голову. Поклонись пониже, он просто опрокинулся бы.

– Клитий!

Когда он приветствовал царицу, обнажились розовые беззубые челюсти.

– Гикетаон!

Его лицо и фигура сохранили отпечаток красоты, которой он отличался в молодости. Но лицо расплылось, мускулы обвисли, волосы поредели. На этом обрюзгшем лице выделялись яркие глаза – они как бы недоумевали, что время сделало с их обладателем.

– А теперь давайте воздадим почести Зевсу, – сказал Приам.

Семейство смиренно последовало за ним в большой внутренний двор, где оно собиралось каждые несколько дней по приглашению Приама, чтобы совершать жертвоприношение перед крайне странным изображением Зевса, вырезанным из дерева. Приам считал эту статую своим личным покровителем и хранил ей незыблемую верность. У меня эта фигура Зевса, с тремя глазами и всклокоченными волосами, вызвала тревогу, но я знала, что бог каждого человека разговаривает с ним лично, и другим людям не дано понять, как это происходит.

Когда большая семья выстроилась вокруг алтаря, я не смогла удержаться от сравнения с моей прежней жизнью в Спарте. Даже когда моя семья собиралась в полном составе, нас было всего шестеро. У отца не было ни друзей, ни советников, которые сопровождали бы его многие годы. Наша жизнь в Спарте казалась бедной по сравнению со здешней. В ней было мало людей и мало роскоши, которую троянцы, похоже, считали необходимостью. Судя по тому, что я видела до сих пор, они не отказывали себе ни в чем. Ограничивать себя они, пожалуй, даже считали вредным для здоровья! Я пока не разобралась, завидовала я им или осуждала их.

– Мы заверяем тебя, Зевс, в своей верности и надеемся, что ты будешь защищать нас и впредь, как защищал всегда! – обратился Приам к статуе.

Упомянули незваных гостей, грозящих бедой, и Гектор воскликнул:

– Что бы ни случилось, я смогу сам защитить Трою, мне достаточно будет помощи братьев и мужей моих сестер!

Он огляделся вокруг:

– Что вы скажете на это, братья? Вы готовы пойти за мной, чтобы защитить стены родного города?

– Стены принадлежат Аполлону, – ответил Гелен. – Частично он сам их построил, он и защитит.

– Нет, мы, мы защитим их! – воскликнул Деифоб. – Все вместе, с помощью наших мечей. А ты, – Деифоб повернулся к Парису, – ты будешь разить врага из лука. Спрячешься в башне вместе с лучниками.

Парис воззрился на Деифоба. Признание мастерства во владении луком вызвало у Париса досаду, а не гордость: лучники по своему рангу находились внизу по сравнению с другими воинами.

– У меня такая же твердая рука, как у тебя, и я использую меч, когда считаю нужным. Просто кроме меча я, в отличие от тебя, владею еще и луком. Тебе следует немного потренироваться. Я могу тебе дать несколько уроков.

– Может, прикажешь мне еще и штаны надеть?

Все захохотали.

– Отчего бы и нет? – ответил Парис. – Убедишься сам, что они очень удобны.

– Да, если хочешь походить на восточного купца. Или на простого работягу.

– Я и был простым работягой. И приносил куда больше пользы, чем ты. Ты заявляешь, что ты воин, но, когда нет войны, кто может быть бесполезнее воина?

– Дети! – возвысила голос Гекуба. – Перестаньте спорить. Вы ведете себя как десятилетние мальчишки! Очень хорошо, что хоть один из моих сыновей жил среди простых людей. Ведь они и есть наши подданные, и мы должны лучше знать их.

– А что касается войны… или конфликта… – трясясь, заговорил старый Гикетаон. – Елена, позволь обратиться к тебе с вопросом. Как ты считаешь, эти люди уйдут подобру-поздорову, если мы им предложим выкуп? Я хочу сказать, заплатим? Ты знаешь их – что ты думаешь?

Все взоры обратились ко мне. Действительно, я единственная знала всех тех греков, кто стоял во главе собранного войска.

Сказать правду и испортить всем праздник? Но сейчас не время для умолчаний.

– Военачальник Агамемнон богат, у него много золота, скота, земли. Но он никогда не участвовал в большой войне и не вел ее. Поэтому он мечтает о ней. Он стремится к войне столько времени, сколько я знаю его. Чтобы сделать ее возможной, он даже принес в жертву собственную дочь. Он не променяет войну на золото: оно не в диковинку для него.

– Оставьте ваши глупые страхи! – воскликнул Гелен, взмахнув руками. – Есть пророчества. Пока они не исполнятся все до единого, Трое ничего не грозит.

– Так расскажи нам о них! – рявкнул Деифоб, в точности как одна из собак Приама. – Не храни их в секрете от нас!

– Да, сын. Говори, – велел Приам.

– Первое гласит, что, пока Палладий находится в городе, Трое ничего не грозит.

– А куда же он денется! – воскликнул Троил. – По-моему, статуя никуда убегать не собирается.

– У нее и ног-то нет! – рассмеялась Филомена.

Мне пришла в голову та же самая мысль, но я никогда не решилась бы высказать ее вслух.

– Другое пророчество гласит, что Трое опасен только тот враг, который заправит в лук стрелы Геракла.

– Елена, есть у греков стрелы Геракла? – спросил Гектор.

– Да, насколько я знаю. Этими стрелами обладает Филоктет. Но я не знаю, присоединился ли он к Агамемнону.

– Третье пророчество касается фракийских лошадей. Если фракийские лошади напьются из Скамандра, Трое ничего не угрожает.

– Фракийские лошади постоянно пьют из Скамандра, – вмешался Парис. – Те, которых мы приводим из Фракии и пасем в долине.

– Я думаю, в пророчестве говорится о тех лошадях, которых приведут сами фракийцы.

– Торговцы, которые приводили лошадей на ярмарку, наверняка поили лошадей из Скамандра, – заговорил Троил. – Они не водят лошадей к источнику возле храма Аполлона: это слишком далеко, хотя вода там и чище. Я вожу туда своих лошадей, а они нет.

– Симоид еще ближе. Думаю, они ходят на водопой туда, – вставил слово Антенор, который подошел так тихо, что я и не заметила.

Его сопровождал молодой человек – я подумала, сын. Странно, что у такого изысканного отца сын был откровенно неряшлив и являлся его противоположностью. Возможно, он прилагал все силы, чтобы не походить на своего отца. Если мы не способны превзойти родителей, мы начинаем их отрицать.

– Мы можем сами следить за соблюдением этой приметы, – сказал Деифоб. – Как только появятся фракийцы верхом на лошадях, пошлем их к Скамандру. Что еще говорят пророчества?

– Говорят, что Трое грозит гибель, только если под ее стены придет сын Ахилла.

– Сын Ахилла? У Ахилла нет сына, – заметила я.

– Должен быть, – ответил Парис. – Просто о нем никто не знает.

– Незаконный сын? – уточнил Тимоэт, приоткрыв единственный глаз.

– Не знаю, – признался Гелен. – Постараюсь уточнить это предсказание.

– Это все? – спросил Гектор. – Тогда я думаю, что нам ничего не грозит.

– Есть еще одно, – заговорил Приам. – О нем знаю только я. И этого вполне достаточно. Я знаю также, что нужно сделать, чтобы оно не сбылось.

XLI

Троя пребывала в ожидании. Весна продолжалась, корабли без труда могли ходить по морю. Наступило ужасное время затишья, когда все приготовления закончены, нервы напряжены, и ничего не остается, как только с нетерпением ждать, когда закончится бездействие. Но каждый следующий, все более солнечный, день не приносил ничего нового: ни кораблей у берега, ни отрядов в долине. Ходил слух – но слухов тогда хватало, – что греки выслали послов для переговоров. О том, сколько их и когда их ждать, слух умалчивал.

Люди на улицах Трои были измучены ожиданием и больше не улыбались, завидев меня. Некоторые отворачивались, плотнее запахивали плащ и переходили на другую сторону улицы. Возле большого колодца, по ступеням которого женщины спускались и поднимались танцующей походкой, словно исполняя ритуальный танец перед богиней, они стали расступаться передо мной. Однажды погожим утром осторожно спускаясь по скользким ступеням к колодцу, я вдруг заметила, что женщин вокруг меня как ветром сдуло. В полном одиночестве я спускалась все глубже, куда солнечный свет проникал тусклым лучом. Мои шаги отдавались одиноким эхом. Обычно звук множества шагов сплетался в сложную мелодию.

Горелки, укрепленные на стене, были зажжены, и красно-желтые язычки пламени отражались в воде, далеко внизу. Вода была спокойной, как всегда: колодец наполнялся из подземного источника.

Наконец я достигла дна колодца и опустила в него свой кувшин. Необходимости, чтобы я ходила по воду, не было, но мне нравилось это занятие – оно успокаивало, и я гордилась тем, что сама наполняю гидрии в нашей с Парисом комнате. Я всегда добавляла в воду лепестки роз. Когда кувшин погрузился в воду, нарушив ее гладь, сверху вдруг перестал падать даже слабый свет. Я услышала громкий стук опустившейся деревянной крышки над головой. В колодце стало совсем темно, если не считать света коптящих горелок на стене. Огонь в них вскинулся и затрепетал, словно требуя воздуха.

Сжимая кувшин, я медленно вскарабкалась по лестнице. Крышка колодца плотно лежала на своем месте. Я надавила на нее, но она не поддалась. Ее придавили сверху чем-то тяжелым или закрыли на замок.

Кто-то запер меня в колодце.

Почему? Кто? И как выбраться? Я начала стучать по дереву, но оно поглощало звук. Я принялась кричать. Мой голос должны были услышать сквозь крышку, но никто не отозвался, не открыл крышку.

Я присела на ступеньку. Камень был холодным и влажным. Сердце колотилось от ужаса, что я заперта под землей.

Но усилием воли я заставила себя рассуждать здраво. Это общественный колодец, причем главный, он находится возле храма Афины. Люди им постоянно пользуются. Его не могут закрыть надолго, не объяснив причин. Поэтому меня заперли, чтобы спрятать на несколько часов, не больше. Но что должно было произойти за эти несколько часов столь важное, что меня решили упрятать с глаз долой?

Вероятно, не хотят, чтобы я видела кого-то – или кто-то видел меня. Греки? Прибыли послы? Почему меня нужно прятать от них? Чего боятся троянцы? Ведь не того, что я решу вернуться в Грецию? Все, кроме Париса, обрадовались бы этому.

Но… Возможно, все не так. В Трое есть силы, которые хотят войны и не желают, чтобы ей что-либо помешало.

Или, может, кто-то не хочет, чтобы греки видели меня, из страха, что они попытаются на месте захватить меня силой? Или, может… Нет, гадать бесполезно. Есть множество причин, почему кому-либо выгодно, чтобы я не встретилась с греками, а греки со мной.

Платье намокло, я стала дрожать. Я покрылась холодным потом, зуб на зуб не попадал. Я съежилась и закуталась в плащ, но он был тонким: ведь уже наступила весна.

Казалось, я просидела так целую вечность. Будто издалека, я слышала, как к колодцу подходят люди, удивляются или сердятся, обнаружив, что он закрыт. Щели в крышке почернели – наступила ночь. Прошли часы, долгие часы моего заточения. Для питья у меня был полный кувшин воды, но желудок сводило от голода. Горелки внизу вспыхнули в последний раз и погасли – кончилось масло. Меня обступила темнота.

По узким полоскам света в щелях крышки я поняла, что наступило утро. Я уже не могла сидеть – сползала вниз, меня колотила лихорадка, с которой я не могла совладать. Почему никто не возмущается, что колодец закрыт? И тут – мое сердце упало от ужаса – я подумала, что в Трое достаточно других колодцев. Может, кто-то пустил слух, что вода в этом колодце отравлена. В таком случае он долго будет оставаться закрытым.

В отчаянии я снова стала колотить по крышке. Никакого ответа. Может, рядом никого не оказалось. Я продолжала стучать и кричать так громко, что заложило собственные уши. Мне нужно было так себя вести сначала, а не теперь, когда у меня мало сил и никого нет рядом. Но теперь мной руководило отчаяние. Я понимала, что не переживу еще одной ночи под землей.

Неожиданно крышка приподнялась, и надо мной показалось обезумевшее лицо Париса.

– Любовь моя! Кто сделал это с тобой? – Он спрыгнул вниз, ко мне. – Ты жива? Сможешь выбраться? Нет, я сам вынесу тебя.

Не слушая моих возражений, он наклонился, взял меня на руки и вынес на солнечный свет, который никогда не казался мне таким желанным.

Колодец уж окружала толпа любопытных. Они молча посторонились, чтобы Парис мог пронести меня.

– Что произошло? – спрашивала я. – Я как раз набирала воду, когда захлопнулась крышка колодца. Что у вас стряслось?

– Ничего не стряслось, – ответил Парис. – Приходили Менелай с Одиссеем. Похоже, кто-то очень не хотел, чтобы ты увидела их. Или они тебя.

Менелай! Он был здесь, в Трое!

– Не может быть!

– Это правда. Менелай потребовал, чтобы ты пришла и сказала ему сама, лично, что находишься здесь по доброй воле. Он сказал, что, пока не услышит это заявление из твоих уст, он ни за что не поверит, что его верная и любящая жена не была похищена силой. Приам послал за тобой, но его слуга вернулся без тебя. Одиссей обвинил Приама в том, что он превращает послов в посмешище. И заявил, что, раз тебя не смеют привести, это само по себе доказывает, что тебя похитили и удерживают силой, как пленницу.

– Почему же ты ничего не сказал им?

– Меня не было там. Кто-то напоил меня вином, и я весь день проспал как убитый. Приам посылал за мной, но его люди не смогли разбудить меня. Я ничего не помню. Но они вернулись в зал и доложили, что я валяюсь пьяный.

– О боги мои, боги!

Наш враг был смел и хитер. Теперь Парис в глазах греков предстал беспутным пьяницей.

– Деифоб пришел в дикую ярость, что греки оскорбляют Приама, и набросился на них с мечом. Антимах крикнул, что самое лучшее – убить Менелая с Одиссеем и перекинуть их тела через городскую стену.

– Нет!

Мое сердце оборвалось, когда я представила себе эту картину.

– Остальные поддержали Деифоба. Кроме Антенора. Тот сказал, что может свидетельствовать: ты прибыла в Трою по своей воле, но все равно законы чести требуют, чтобы тебя мирно вернули Менелаю. Тогда совет набросился на Антенора. Он вместе с греками вынужден был укрыться в своем доме. Менелай с Одиссеем уехали рано утром, под сильной охраной.

Они никогда не простят этого унижения. И они подумали, что я тоже участвовала в нем, выразила им пренебрежение, отказалась явиться на переговоры. Либо они решили, что меня и правда содержат здесь как пленницу. И в том и в другом случае войны не миновать. Менелай… Менелай захочет лично отомстить мне и Парису.

– Менелай – спокойный, мягкий человек. Но ему нанесли личное оскорбление, – сказала я. – Он думает, что и я, и троянцы выразили ему презрение и хотим войны. А ведь это совсем не так!

– Да, наш невидимый враг одержал блестящую победу. Не знаю, кто мне подсыпал снотворное в вино. А ты не видела, кто закрыл колодец?

– Нет, я была внизу, у воды. Я не видела не только лица, но даже рук.

– Да, нелегко нам будет найти его. Или ее.

– Почему ты говоришь в единственном числе? У нас много врагов, – сказала я, и чудовищность этого простого утверждения была невыносима.

– В Трое совсем не много людей, которые ненавидят нас так, что согласны отомстить нам ценой жизни своих же сородичей, троянцев. Я уверяю тебя, скоро станет ясно, чьих рук это дело.

Конечно, нам нужно знать своего врага в лицо, но мне очень не хотелось смотреть в это лицо.

А может, Парис ошибается. Возможно, злоумышленников направляла не лютая ненависть к нам, а жажда войны.

XLII

– Геланор, – говорил Парис, – я доверяю твоим глазам и ушам. Ты знаешь об истории с колодцем. Что ты об этом думаешь?

Мы прогуливались по вестибюлю нашего нового дома. Столь нового, что в воздухе чувствовался запах свежей штукатурки. Эвадна была с нами. У меня появились две троянские служанки: Скарфа и Левка. В тот день я их отослала специально, чтобы они не могли подслушать наш разговор: настолько подозрительность и недоверие овладели мной.

Геланор смерил меня оценивающим взглядом:

– Я в Трое новичок. Я только начал прислушиваться и приглядываться.

Парис покачал головой:

– И все же подчас именно новичок свежим взглядом замечает то, чего не видит старожил.

– Ну что ж…

Я ожидала, что Геланор начнет перечислять троянцев одного за другим, разбирать вероятность того, что он преступник, вскрывать возможные мотивы. Вместо этого он сказал:

– Я думаю, в городе есть вражеские лазутчики. Не исключаю, что это троянцы, чем-то недовольные и перешедшие на сторону врага, но считаю это маловероятным.

– Лазутчики! – выдохнул Парис.

– Я полагаю, это греки, но они мастерски меняют облик, – продолжал Геланор. – Конечно, лучше подкупить троянца. Тогда не нужно придумывать, как человек оказался в городе, беспокоиться из-за выговора, из-за того, что он выдаст себя, совершив какую-то оплошность. Но такого человека трудно найти, если не имеешь возможности свободно передвигаться по городу и общаться с его жителями. Чужеземцы подолгу общаются с троянцами только во время ярмарки, а она давно закончилась.

– Неужели можно, не будучи троянцем, притвориться им так убедительно, что другие троянцы поверят? – спросила я.

Про себя я знала, что у меня другой выговор, я употребляю много непонятных троянцам слов, и вообще есть множество признаков, по которым можно сразу определить, что я не троянка.

– Можно, уж поверь мне, – ответил Геланор. – Притворством эти люди зарабатывают свой хлеб, как крестьянин пахотой, а кузнец ковкой. Они могут изобразить любого человека, даже не существующего.

– Но как им удается притворяться постоянно? – удивился Парис. – Дети играют в такие игры, но им в тот же день надоедает.

Геланор улыбнулся. Его улыбка одновременно и успокаивала, и отстраняла.

– Им приходится поверить в выбранный образ. Они принимают его полностью, а прежнее «я» стирается.

– Вижу лицо, – вдруг сказала Эвадна. – Лицо молодого человека.

Она вздохнула и прибавила:

– А больше ничего не вижу.

Мы расспрашивали свидетелей визита о Менелае и Одиссее – что они говорили, как смотрели? Зал совета был набит битком, люди толпились вдоль стен. Менелай произвел на всех благоприятное впечатление: смотрел прямо, открыто, говорил спокойно, убедительно. Его требования были разумны. Он сказал, что Парис нарушил самый главный закон – закон гостеприимства: переступил порог дома под видом друга и украл жену хозяина, когда тот уехал. Теперь есть два пути: путь правды и путь обиды. Правда требует возвращения беззаконно похищенного, неужели троянцы выберут путь обиды? Он уверен, что меня увезли против моей воли, совершив насилие.

– Нет, нет! – воскликнула я.

– Разве могут греки думать иначе? – ответил наш собеседник, молодой член совета. – Их гордость требует придерживаться такого мнения. Менелай также сказал, что кроме жены Парис украл много золота.

– Это ложь! – крикнул Парис. – Я ничего не брал. А Елена взяла только то, что принадлежит ей как царице Спарты. Мы все готовы вернуть!

Менелай – и вдруг лжет! Наверное, это Одиссей подучил его, чтобы упрочить их позицию.

– Клянусь перед всеми богами, что это ложь, – сказала я.

И, сказав эти слова, я горько пожалела, что те, для чьих ушей они предназначены, уже далеко. Наш враг все предвидел. Сказанные в присутствии послов, мои слова могли бы поправить дело. А теперь они их не услышат.

– Очень жаль, что ты не могла дать эту клятву на совете, – тихо сказал наш собеседник. – После того как Менелай закончил речь, слово взял Одиссей. Я не встречал более талантливого оратора. Он начал тихо, вяло, вперив взор в землю. Ну, подумали мы, этот похуже будет! Смущен, бедняга. Видно, первый раз говорит в собрании. Но Одиссей мало-помалу воодушевился, повысил голос и стал говорить о том же, о чем и Менелай, но как! И сравнения, и примеры, и наставления, и заклинания. Голос будто раскаты грома! Слова словно снежная буря в зимний день! Он говорил о бесчестном поступке Париса. Он говорил о том, как тоскует Менелай по любимой жене. Он говорил о том, что троянцы ее удерживают силой и обманом. Он предупреждал, что наше злодеяние не останется безнаказанным. Приам самым решительным образом заявил, что греки ошибаются, Парис не стал бы увозить Елену без ее согласия, ведь у него был всего один корабль, а не целый флот. Одиссей поднял подбородок и сказал: «Тогда встретимся с оружием в руках на Троянской равнине». Затем он добавил, что Агамемнон, предводитель греков, требует не только вернуть Елену и увезенное золото. Он настаивает, чтобы троянцы заплатили золотом за те издержки, которые греки понесли, предприняв столь дальний поход. Иначе греки сотрут Трою с лица земли…

– Тут в зале поднялся гвалт, – перебил Геланор. – Боюсь, греки подумали о троянцах как о варварах, которым неведомы человеческие нормы поведения – раз они даже чужих жен похищают.

– А кто устроил шум? – спросил Парис.

– Не знаю. Крики доносились из задних рядов, – ответил молодой член совета.

– Значит, злоумышленник не один, их несколько, – подытожил Геланор. – Они напоили Париса, заперли Елену, проникли в зал совета. Будем их искать.

Подозрительное затишье установилось в Трое после переполоха, связанного с визитом послов. Как будто эти два грека были богами или посланцами неведомого мира, чье существование, к великому изумлению троянцев, получило полное подтверждение.

Я была потрясена. Менелай был здесь, проходил по этим улицам. Но жизнь моя разделилась на две части – так мне думалось. Разве могут сложиться вместе эти части? Я не представляла, какие чувства испытала бы, снова взглянув в лицо Менелая.

Не без боязни группа женщин собралась за город стирать белье. Они пошли в сопровождении вооруженной охраны. Несколько женщин из царской семьи присоединились к ним – не затем, чтобы стирать, а чтобы вымочить тканые картины. Во дворце усердно ткали, и теперь гора изделий дожидалась обработки, для которой требовались корыта. Моя собственная картина совсем не продвигалась. Я хотела рассказать историю, исполненную значения, но старые легенды потеряли свою притягательность, и я ни к чему не могла приступить. Возможно, если я посмотрю на чужие работы, это мне поможет.

Утро было ясное, и день обещал быть жарким – первый жаркий день за все лето. Мы вышли через Дарданские ворота. Тканые картины, свернутые в рулоны, и грязное белье, сложенное в кучи, везли на телегах. Женщины шагали подле них, смеясь и болтая. Мальчики, охочие до шалостей, оставили лошадей и прыгали в телеги, перескакивая из одной в другую. С полей дул нежный, насыщенный ароматами ветер.

Вдруг один из мальчиков, который вскочил на самую высокую кучу белья, заорал:

– Смотрите! Смотрите!

Он показывал в сторону моря, которое открывалось с того места.

– Что там? – спросил охранник.

– А ты не видишь? Что-то чернеет!

Охранник приказал всем остановиться и, ругаясь, вскарабкался на соседнюю телегу. Он прикрыл глаза ладонью, прищурился и замолчал на несколько долгих минут, а потом закричал:

– Корабли! Корабли! Возвращаемся в город!

Большие телеги с трудом развернули и направили обратно к городским воротам. Горы белья и рулоны тканей покачивались на ходу.

– Крепко-накрепко закрыть ворота! – приказали охранники после того, как последняя телега проехала в город.

Мы, женщины, с плотно сжатыми губами поспешили к северным укреплениям, чтобы посмотреть, что происходит. Подойдя, мы обнаружили, что народ выстроился в шесть рядов и пристально вглядывается в морскую даль. Мы протиснулись сквозь толпу к своим мужчинам, встали рядом и стали смотреть в том же направлении.

Вырастая из-за горизонта и покрывая море, словно паутина, на нас надвигалась армада кораблей. Кораблям не было числа, как алчным мухам, которые, жужжа и толкаясь, слетаются на пролитое сладкое вино.

– Сколько их? – спросила Андромаха, не успев отдышаться после усилий, с которыми мы пробирались сквозь толпу.

– Сотни, – ответил Гектор, мрачно глядя перед собой. – Только что прибыли гонцы со сторожевых постов. Они говорят, там не одна сотня кораблей.

– Тысяча! – вмешался Деифоб, стоявший рядом. – Тысяча наверняка есть.

– Этого никак не может быть, – возразил Гектор. – Откуда тысяча?

– Ты считать не умеешь? – огрызнулся Деифоб. – Тогда учись: один… два… три…

– Они движутся слишком быстро и находятся пока слишком далеко, чтобы их можно было точно сосчитать.

Деифоб фыркнул:

– По крайней мере, ты согласен, дорогой брат, что их очень много?

– Да, согласен. Похоже, тебя это очень радует.

– А то как же! Руки чешутся сразиться!

– Гектор! – Андромаха коснулась плеча мужа. – Посмотри-ка туда.

– Чем больше, тем лучше! – крикнул Деифоб. – Значит, тем больше будут их потери. Армия такого размера не сможет прокормиться в чистом поле, вдали от родины. Они начнут умирать с голоду, и чем их больше – тем раньше. Их расчет – на молниеносный удар и быструю победу. Они надеются вернуться домой прежде, чем в лагере начнется голод. Но они идиоты. Они не смогут взять нас приступом. Возможно, – он самодовольно улыбнулся, – кое-кто из нас отважится дать им бой.

Он оглянулся на меня и продолжал:

– Вот он, человек, из-за которого двинулась в путь эта армада. По одному кораблю на каждый золотой волос ее головы. Так пусть они разобьются о каменные стены нашей крепости! В наших стенах камней больше, чем золотых волосков на твоей голове!

Он замолчал, легкая улыбка удовлетворения играла на его губах.

Я отошла в сторону и отвернулась. Я не в силах была смотреть, как чудовищная черная полоса приближается к берегу. «По одному кораблю на каждый золотой волос ее головы»! Как ни ужасно, но это, похоже, правда. Сорок женихов превратились в огромную армию. Сорок отвергнутых мной женихов прибыли исполнить клятву.

Улицы Трои были запружены людьми, которые проталкивались к стене, пихались. Я вглядывалась в их лица – на них не было испуга, они вели себя как дети, которым не терпится увидеть новую забаву. Вон сколько кораблей приплыло поиграть с ними!

Я пробилась через запруду из человеческих тел в свой дворец, быстро поднялась на плоскую крышу: теперь я могла с личной смотровой площадки наблюдать за морем. До сих пор я надеялась, что корабли растают, как мираж, но меня постигло разочарование.

Спустившись в домашнее святилище, я села и сидела тихо-тихо, чтобы сердце перестало бешено колотиться. Я задержала дыхание и даже начала задыхаться.

Тишина этого места подействовала на меня. Тишина и сознание того, что я нахожусь под землей, а значит – в другом мире. Медленно, бесшумно священная змея подползла ко мне из темного укрытия и замерла возле моих ног. Она приподняла головку и словно ждала, что я скажу ей.

Но мне нечего было сказать. Все наши расчеты обернулись просчетами. Мы думали, что Менелай не будет преследовать меня. Что женихи изменят старой клятве. Что Агамемнону не удастся собрать большую армию. А если даже удастся, люди не станут подчиняться ему с его деспотизмом. И все оказалось ошибкой, все.

Эвадна в своем вещем сне видела корабли, которые движутся на Трою, но увидеть их наяву – совсем другое дело.

Такое множество кораблей! Смогут ли троянцы устоять? А что, если – подумать страшно! – Троя падет? Да, немыслимо, но ведь многое нам казалось немыслимым – а в результате греческие корабли на подходе.

И начнется великая война, и множество греков погибнет…

Но если погибнет множество греков, то, значит, и множество троянцев. И все из-за того, что я решила сбежать с Парисом.

Я сама себе говорила то, что часто говорила другим: не я причина войны. Агамемнону нужен был лишь повод. Но мне не становилось легче. Ведь поводом-то стала я!

Чувства ужаса и вины охватили меня, сжали в тисках так сильно, что заболело сердце. Эти люди – они пришли уничтожить мою новую семью, мой новый дом. Но ведь среди них могут быть члены моей бывшей семьи… Мои братья, например. Находятся ли на корабле Менелая Кастор с Полидевком? А мой отец? Впрочем, не могут же все они покинуть Спарту – кто-то должен остаться, чтобы управлять.

Только бы братьев не было среди прибывших!

Змейка коснулась моей ноги, заскользила по ней холодной гладкой чешуей.

«Скажи мне что-нибудь!» – взмолилась я, но ее черные глаза безмолвствовали.

Наступила ночь, в сумерках темнота ночи смешалась с темной тучей, надвигавшейся с моря: корабли были уже совсем недалеко от берега. Завтра они причалят.

Приам собрал чрезвычайное совещание по условному сигналу факельщиков. Люди стали собираться в мегароне; в слабом свете трудно было разобрать лица. Приам, в крайнем возбуждении, заговорил, не дожидаясь, пока придут все.

– Все мы знаем, почему собрались здесь, – приступил он к делу, отбросив обычные церемонии. – Греки идут на нас! На рассвете они высадятся на берег! С наблюдательных постов сообщают, что число кораблей превышает пять сотен. Точнее сосчитать нельзя, пока они не встанут на причал.

Приам помолчал, переводя дыхание. Я заметила, что его руки дрожат, но он сжал их в кулак, чтобы скрыть это. Он протянул руку в сторону старейшин, приглашая их подойти поближе. Тимоэт, Лампий, Клитий и Гикетаон заняли свои места рядом с царем. Гекуба встала позади, прячась в тени.

– Антимах, Антенор.

Те вышли вперед.

– Мои сыновья.

Парис оставил меня и встал рядом с братьями.

– Наши женщины и дети!

Приам обвел всех глазами, задерживаясь взглядом на каждом лице.

– Троя никогда не встречалась с таким врагом. Но я знаю, что она непобедима вашей силой и мудростью. Сначала послушаем наблюдателей, пусть расскажут, что нас ждет.

Два молодых воина, которые вели наблюдение возле гробниц Сигия и Эситес, выступили вперед.

– Мы думаем, господин, что кораблей больше пяти сотен, но меньше тысячи. Допустим, что их семьсот пятьдесят.

Услышав это, Приам возопил и схватился руками за голову:

– Семьсот пятьдесят! Даже если их всего пятьсот и в каждом корабле всего пятьдесят человек, и то набирается двадцать пять тысяч! А если оправдаются наихудшие опасения и кораблей окажется тысяча, по сто человек на каждом, то получается стотысячное войско!

– Да, господин, – кивнул наблюдатель.

Приам медленно опустил руки и поднял голову.

– Хорошо. Как будет, так будет. Каковы, по вашему мнению, – я спрашиваю всех – должны быть наши ближайшие действия?

– Это же очевидно! – взял слово Антимах. – Атаковать их с берега, когда они попытаются высадиться. Захватить, когда они наиболее уязвимы. Сколько подготовленных воинов мы сможем выставить?

– Около семи тысяч, – ответил Гектор. – Если считать самых отборных.

– Значит, они по численности превосходят нас, самое малое, в пять раз? – вскричал Антенор.

– Если учесть союзников, то скоро наши силы уравняются, – успокоил его Гектор. – Я приведу их!

– Конечно, – согласился, кивая головой, Приам. – А Деифоб и Эней поведут запасные отряды.

– А я? – не утерпел Парис.

– В этой операции нам не нужны лучники, – отрезал Деифоб. – Оставайся, охраняй стены.

Полумрак скрыл выражение самодовольства на его лице, но в голосе оно прекрасно чувствовалось.

– А как же я? – воскликнул Троил.

– Ты будешь находиться в городе, причем подальше от стен, – ответил Приам. – Вместе с младшими, Полидором и Политом.

– А я? – спросил Гикетаон. – Моя рука обгорела, но сейчас на ней наросла новая кожа, и она готова к бою, как всегда.

– Зато ты сам не готов, – резко произнес Приам.

– Я могу по-прежнему колоть и разить не хуже лучшего из них!

– Но ты не можешь бегать. Ты ковыляешь, как хромой осел.

– Кто тебе сказал? Это ложь!

– Я сам видел. – Лицо Приама смягчилось. – Мы с тобой ровесники, и наши лучшие деньки позади.

Лампий посмотрел на меня:

– Вот она. Ее красота пугает, как красота бессмертных богов. И все же, при всей ее красоте, для Трои было бы лучше, если бы мы никогда не видели ее!

– Что сделано, то сделано, Лампий. Обратной дороги нет, – сказал Приам. – Такова воля богов.

Как быстро они смирились. В отличие от греков, которые склоняют голову перед судьбой только в том случае, если попытка переломить ее не увенчалась успехом.

– Как только рассветет, отправляемся на берег! – воскликнул Гектор. – Всю ночь будем готовить оружие.

Мощный гул одобрения заполнил зал, как густой дым.

Мы вернулись к себе во дворец и остались вдвоем. Парис стоял спиной ко мне и глядел в ночное море.

– Их не видно, но мы знаем, что они там. Это знание меняет все, – проговорил он.

Я повернула его лицом к себе:

– Больше всего на свете я боялась, что этот день наступит.

– Ты говорила, что боишься, но боялась ли ты на самом деле?

– О да, Парис, да. Помнишь водопад на острове Цитера? Такой высокий, что сверху почти не было слышно плеска воды внизу? Мы стояли наверху, у меня было такое чувство, будто мы прыгнули, взявшись за руки, и никак не можем достичь дна. О Парис, я так боюсь, что Троя пострадает, и по нашей вине.

– Тогда сбудется пророчество, что из-за меня Троя погибнет. Значит, уж если боги оставили меня в живых, гибель Трои неизбежна. Следовательно, нам не следует казнить себя.

– Ты так легко к этому относишься?

– Нет, не легко. Но и взваливать на себя все бремя ответственности не хочу.

– Я просто задыхаюсь в атмосфере предзнаменований и пророчеств. Когда мы вместе бежали сюда, мы думали, что разрываем паутину и нас ждет свобода. Оказалось, паутину не разорвать: она прочнее, чем я думала.

– Борьба… Настоящая борьба еще впереди. Я разозлился сегодня, когда меня не взяли вместе с братьями участвовать в береговой атаке. «Оставайся, охраняй стены!»

– Это же сказал не царь, а Деифоб.

Злой, коварный Деифоб.

– Но царь не возразил ему и не сделал замечания.

– А может…

– Я буду сражаться лучше, чем обычно. Я закажу себе новые доспехи. Ни отец, ни братья не удержат меня!

– А может, обойдется одним сражением. Может, они устроят грекам такую встряску, что они поднимут свои якоря и уберутся прочь.

– Менелай – человек упрямый, – ответил Парис. – Одной стычки будет мало, чтобы заставить его уйти.

Никто не спал в ту ночь. И прежде чем показался на востоке слабый свет зари, Парис взял свой лук, колчан со стрелами и выскользнул из комнаты. Он думал, что я сплю. Но я притворялась, чтобы избавить его от необходимости уверять меня, мол, все будет хорошо. Как только он вышел, я вскочила с постели, набросила первую попавшуюся одежду; сердце колотилось, руки тряслись. Мне пришлось сцепить ладони, чтобы унять эту дрожь.

Стоя вместе с остальными троянцами на высокой северной стене, я смотрела, как мужчины шагают в направлении Геллеспонта, к тому месту, куда должны были причалить корабли. Парис находился в одной из сторожевых башен, и в глубине сердца я радовалась, что он не шагает вместе с отрядом навстречу грекам. Это не мешало мне ощущать обиду Париса как свою и вместе с ним страдать из-за унизительного приказа остаться в крепости.

Прошел день, наступила ночь. Никто не пришел назад, нам ничего не было видно или слышно. Только на закате следующего дня армия вернулась. От воинов пахло потом, доспехи покрывал толстый слой пыли. На подстилках несли убитых. Они атаковали греков как раз в момент высадки, и Гектор убил первого человека, ступившего на землю. Хорошее предзнаменование, хоть Гектор и не верил в предзнаменования. Но греки приняли бой, и, хотя им пришлось снова отойти в море, они сожгли много троянских кораблей, которые стояли на якоре в устье Скамандра.

Едва за троянцами закрылись городские ворота, как в долине показались греки: им словно не терпелось увидеть Трою. Наши высокие, отшлифованные стены и мощные ворота встретили их негостеприимно. Им пришлось отступить под градом камней и стрел, выпущенных из башен.

Безрезультатный марш-бросок греков через долину позволил нам своими глазами убедиться, как велика их армия. Она полностью покрыла междуречье и с высоты казалась одеялом, огромным движущимся одеялом. Лязганье доспехов, когда они маршировали, создавало однообразную мелодию.

Среди предводителей я не узнала ни одного знакомого лица. Правда, шлемы мешали разглядеть их как следует. В доспехах все мужчины похожи друг на друга.

XLIII

Война. Война началась. Как ни ужасно звучат эти слова, но в комнатах дворца, среди безделушек и забав мирного времени: лир, зеркал, игровых досок из слоновой кости – они не пугали. За стенами же дворца улицы полнились грозными приметами войны: на каждом шагу встречались не только воины в доспехах, но и мальчишки с грудами стрел в корзинах, ослики, упирающиеся под тяжестью камней, предназначенных для метания со стен крепости. Женщины спешили к безопасным южным воротам, чтобы постирать белье в речке за городом, пока еще не поздно. Хозяева лошадей вели животных к источнику на водопой, чтобы напоить их вдоволь, перед тем как запереть в загонах, за ограждением Нижнего города. Воины смотрели в прорези для глаз, а на гребнях их шлемов развевались лошадиные хвосты.

Настроение у троянцев было самым дерзким. Троянцы восхваляли мощь своих стен – самых прочных и высоких в мире, как они говорили – и отвагу своих воинов.

Мысль о том, что множество молодых людей обречено лишиться жизни, наполняла меня ужасом. Как-то раз я высказала свою печаль по этому поводу, и Деифоб рассмеялся в своей обычной презрительной манере.

– Ты слишком много печешься о людях и мало – об армии. Армии нужна победа. Отдельный солдат ничего не значит.

– Но если народ собирает армию, он должен заботиться о жизни людей.

– Может, и должен. Но не будет. Ты выбрала неподходящее время для нежных чувств, моя госпожа. Ты все это устроила – теперь наслаждайся. То, чего не можешь изменить, нужно принимать.

Он коснулся рукой своего шлема. Его лицо было заключено в бронзу, только твердые губы виднелись внизу.

– Я бы сделала все, чтобы остановить кровопролитие. Но какой-то невидимый враг мешает мне.

Он рассмеялся опять, и его смех странным эхом отразился от бронзового забрала.

– О Елена, не пытайся снять с себя вину. Жаль только, что ты выбрала Париса. Но на свете нет ничего постоянного, а уж женщины…

Он поправил ремешок под подбородком.

Я отвернулась, ибо не могла найти слов. И можно ли на подобное оскорбление дать умный ответ?

Троянская долина оставалась безлюдной. После той первой вылазки, когда они напрасно потеряли столько людей, греки под стенами Трои не появлялись.

Столь основательно укрепленный город трудно взять приступом. Агамемнон, которого в Микенах тоже надежно защищали стены, знал это лучше, чем кто-либо. Ему следовало напрячь свой ум, найти слабое место в собственной обороне в Микенах, а потом применить этот план действий в Трое.

В активности троянцев наступила пауза, поскольку враг словно испарился. Наши разведчики сообщали, что греки выстроили корабли рядами, вытащив их на берег, закрепив якорями и канатами. Несколько разведчиков успешно внедрилось в самую гущу греков. Ожидала засылки партия подготовленных Геланором проституток. Он считал, что нужно дать грекам как следует изголодаться по женскому телу, а уж потом сделать им такой подарок.

– Они рыщут по побережью, – докладывал один из разведчиков. – Корабли расставлены в особом порядке. На одном конце находится Ахилл, на другом – здоровый громила по имени Аякс, а парень по имени Одиссей в середине.

– Они являются подлинными командирами, – сказал Приам. – А где же главнокомандующий Агамемнон? И его брат Менелай?

– Разместились где-то. Но ты прав, царь. Похоже, главную роль играют эти трое – Ахилл, Одиссей и Аякс. Ахилл считается воином непревзойденной доблести, Одиссей славится умом и хитростью, Аякс же просто великан.

Ахилл! Но ведь я встретила его на Скиросе, переодетого в женское платье. Как мог он оказаться возле Трои?

– Неужели Ахилл такой уж великий воин? – воскликнула я. – А что касается двух других, то Аякс туп, как бревно, а Одиссей предпочитает хитрость мечу.

– Ахилла все восхваляют как героя, – возразил разведчик. – А почему уж они так решили – не знаю.

– Я кое-что слышал о нем, – произнес Приам. – Говорят, его мать – богиня. Нам, троянцам, некого противопоставить ему. Все мы смертные, рождены от земного отца и земной матери.

– Это значит, тем больше чести будет победить его, – сказал Гектор, входя в комнату и оглядывая нас. – Судачите, как старухи у колодца?

Он сорвал шлем с головы и швырнул в угол. Тот упал со звоном, словно возмущаясь.

– Я не придаю большого значения слухам о том, что у кого-то мать – богиня. Ведь боги на Олимпе договорились, что не будут помогать своим отпрыскам, чтобы не влиять на их судьбу. Так какая разница? – Гектор звонко рассмеялся. – Наступит день, и сын человека сойдется в схватке с сыном богини. Мы не тешим себя надеждой на то, что боги нас спасут, поэтому бьемся на пределе сил.

Мы с Парисом вернулись к себе во дворец, и тут явился посыльный от Антенора с приглашением прийти к нему. Дом Антенора находился на середине склона: красивое здание с решетками на окнах. Внутри было много воздуха и простора, а мебели мало. Хозяин встретил нас и провел в небольшую комнату, плотно закрыв за собой дверь.

Он поправил брошь на плече, чтобы складки плаща легли в идеальном порядке, хоть это было излишне: выглядел он, как всегда, безупречно. Но внешний вид являлся предметом его постоянных забот: ему льстила слава самого изысканного человека в Трое.

– Дорогие царевич и царевна, – заговорил он. – Наконец-то я вижу ваши лица, которые так хотели увидеть и Менелай с Одиссеем.

– Но вы же знаете, нашей встрече специально помешали! – воскликнула я.

Антенор подошел ближе и понизил голос до шепота:

– И все же они кое-что оставили для тебя.

Он вынул маленькую шкатулку и протянул ее мне.

– Это не представляет опасности. Я проверил.

Я медленно приподняла резную крышку. Внутри лежало украшение: камень темно-красного цвета в блестящей золотой оправе. Его можно было носить как брошь либо как подвеску, на золотой цепочке. Я провела пальцем по гладкому камню.

– Менелай просил передать тебе, – пояснил Антенор. – Он хотел, чтобы эта вещь была у тебя.

Странность этого поступка поразила меня. Почему Менелай дарит мне украшение, после того как обвинил в том, что я обокрала его? К тому же украшение было не во вкусе Менелая: он ценил тяжелые, массивные вещи.

Возможно, подарок означает, что его сердце не до конца озлоблено против меня? И за этим стоит надежда, желание подать знак, ожидание встречи?

Я вынула брошь из коробки, но Парис сжал мое запястье.

– Не смей надевать! Даже не прикасайся к нему! Оно может быть отравлено. Или проклято.

Медленно я опустила украшение обратно. Предположение было неприятно, но нужно соблюдать осторожность.

– Что именно он сказал, когда передавал брошь? – спросила я Антенора.

Антенор пригладил серебристо-седые волосы.

– Он сказал сдавленным голосом: «А это Елене, моей жене, чтобы она узнала цену своей любви».

– Тем более нельзя надевать его! – сказал Парис. – Менелай пытается вернуть тебя тайно, с помощью этой… этой штуки.

– Не может быть!

Эта брошка в маленькой шкатулке выглядела такой крошечной по сравнению с несметными богатствами Трои, что я растрогалась, но взяла себя в руки.

– Как он? – спросила я Антенора. – Как он выглядел?

Это меня волновало гораздо больше, чем подарок.

– Измученным и изнуренным, – ответил Антенор, словно желая сказать «Его сердце разбито». – Он все время смотрел на дверь, ожидая тебя. Когда ты не появилась, а посыльные сообщили, что нигде не могут тебя найти, он сломался.

– Что значит «сломался»? – потребовал уточнить Парис.

– Он на глазах становился меньше ростом. Скоро он был не выше Одиссея.

Эти слова причиняли мне боль. Снова взыграла ненависть к злодею, который запер меня в колодце.

– Я должна с ним поговорить! – вырвалось у меня. – Я все объясню… Я пойду к нему в лагерь…

– Ни в коем случае! – крикнули одновременно Парис с Антенором.

Антенор продолжал:

– Время для разговоров миновало. Даже если Менелай захватит тебя и уплывет с тобой в Грецию, остальные греки не последуют за ним. Они останутся здесь и будут атаковать Трою. Не зря же они проделали такой долгий путь. Прости, моя госпожа, я не думаю сейчас, что они сделали это ради тебя. Менелай будет вполне удовлетворен твоим возвращением, остальные же – нет. На эту экспедицию истрачено слишком много денег. Греки хотят их возместить.

– Лучше бы они убирались прочь. Все равно от нас ничего не получат! – возмутился Парис.

– Забери украшение, – попросил Антенор. – Я не хочу, чтобы оно оставалось у меня в доме.

Несмотря на опасения Париса, я подчинилась.

Время шло, было по-прежнему спокойно. Огромная Троянская долина оставалась безлюдной. Можно было подумать, что ничего не происходит, и пойти туда погулять, побегать на просторе, как раньше. Но побережье неузнаваемо изменилась: чистую береговую линию, где песок граничил с водой, закрыли темные ряды кораблей.

Прошло еще какое-то время, наступила середина лета – и в долине стали появляться греки, разбивать лагерь. Сначала их отряды состояли из нескольких человек, и Приам посылал своих людей, чтобы разогнать их, но греков становилось все больше и больше, и скоро они расположились полукругом у северной стены Трои, которая выходила на Геллеспонт. Когда их число возросло, они стали блокировать ворота, препятствуя людям входить и выходить. Но с юга греки оставили крепость без наблюдения, и троянцы могли свободно передвигаться через южные ворота, что они и делали, постоянно пополняя запасы дров, светильников, зерна, и еще находили время ставить заграждение на канализационном канале, чтобы через него никто не мог проникнуть в город.

Эней воспользовался передышкой и собрался к себе в Дарданию – его царство лежало к востоку от Трои. Он сделал официальное заявление Приаму, пообещав срочно явиться, если в нем возникнет необходимость, но в настоящий момент долг велит ему позаботиться о собственном народе.

– Ведь когда грекам надоест изнурительная осада Трои, их моральные силы и запасы продовольствия истощатся, они начнут выискивать себе жертвы среди соседних городов и совершать набеги на них. Сначала их взоры обратятся на Дарданию, Адрастею и Фригию, – говорил Эней, прощаясь со мной и Парисом. – Приам огорчен, что я забираю его дочь Креусу с собой, но ведь она моя жена. Мой отец Анхис наверняка беспокоится обо мне.

– Ты волен в своих поступках, – ответил Парис, описывая круги вокруг незажженного очага в центре зала. – Но я буду скучать без тебя, мой друг и брат.

Он обнял Энея, на секунду задержав, затем отпустил. Их профили, строгие и правильные, казались зеркальным отражением друг друга.

– Я тоже буду скучать, – тихо сказал Эней.

Эней ушел. Я подумала, что тоже буду скучать: я впервые увидела его, когда он сопровождал Париса, и тот миг никогда не забуду. Они оба неотделимы от моей судьбы.

Парис увлекся изготовлением новых доспехов. Он заказал полный комплект, и кузнецы приходили к нему, чтобы показать сшитые из ткани образцы, прежде чем выковать их из бронзы.

– Я хочу, чтобы узор нагрудной пластины напоминал стены Трои.

Мастера измеряли ему грудь, плечи, руки, восхищаясь его прекрасным сложением. Затем принялись обсуждать сорт бронзы и срок выполнения заказа. Они пожаловались, что олово, которое привезли с далекого севера, оказалось не очень чистым и не такого высокого качества, как обычно. Еще Парис хотел ножные латы и прочный бронзовый шлем с ремешком из мягкой кожи.

– А поверх доспехов наброшу шкуру пантеры – это мой отличительный знак, – объявил он.

Мастера низко поклонились и ушли.

– Не думаю, чтобы они быстро сделали, – переживал Парис. – Мне следовало раньше позаботиться.

– Еще не состоялось ни одного сражения, если не считать стычки при высадке греков, – напомнила я. – Уверена, доспехи будут скоро готовы. Молись богам, чтобы они тебе не понадобились. Мы развесим их на стенах в зале и будем показывать детям.

Парис вздохнул. Наши дети… Появятся ли они? По мере того как надежды таяли, мы все реже говорили на эту тему.

– Не исключено, что мне придется вступить в бой с Менелаем за тебя. Один на один. Я считаю, так и нужно сделать. Почему люди должны убивать друг друга из-за дела, которое касается только двух мужчин?

– Нет, умоляю тебя!

Я испугалась не того, что Парис пострадает в бою, этой мысли я даже не допускала, но того, что Менелай победит – и мне придется вернуться к нему. Я вынуждена буду подчиниться. Он увезет меня с собой, снова будет прикасаться ко мне, класть руки на плечи, гладить лицо. Он положит меня в свою постель – холодную, мертвую постель.

– Почему ты так мало веришь в меня? – спросил Парис с побелевшим лицом.

– Я верю. Но боги коварны и могут предать тебя.

Мы с Эвадной тихо сидели в дальней комнате. Ее спокойствие и мудрость успокаивали и меня. Другие служанки вечно смеялись и болтали, это часто раздражало меня. Как всегда, она принесла шкурку ежа и мешок непряденой шерсти. Сев на стул, она брала клок кудели и пропускала через иглы ежа, вытягивая ровные нити. Ее руки безостановочно двигались, коричневатая шерсть превращалась в длинные нити; на нас снизошли тишина и покой.

– Парис ушел, моя госпожа? – спросила Эвадна.

– Да. Пошел проверить запас стрел и заказать новые.

Я знала, что лучники как воины не пользуются уважением. Настоящий герой сражается лицом к лицу с врагом, вооруженный копьем и мечом. Тот, кто убивает врага издалека, – трус, побоявшийся сойтись с ним.

– Гектор говорит, что высшая доблесть – сражаться и умереть за свой народ. Мне кажется, куда бóльшая доблесть – предоставить солдатам противника умереть за свой народ, – сказала я и подумала про себя: даже если это будет сделано с помощью стрел.

Эвадна рассмеялась и заметила:

– Было бы лучше, если бы ход войны определяли женщины. Тогда бы это делалось со здравым смыслом.

Она взяла очередной пучок темной свалянной шерсти.

– Парис говорит о поединке с Менелаем.

– Это разумно, – ответила Эвадна. – В конце концов, дело действительно касается только их двоих. Не нужно впутывать в него тысячи людей.

– Но я не смогу уехать с Менелаем! – крикнула я. – Даже если он победит, я сбегу от него.

Я вскочила и подала шкатулку с брошью Эвадне.

– Смотри, он посмел сделать мне подарок! Украшение. Неужели он думает, я буду носить его?

Я вынула брошь и зажала между пальцев.

– Не в этом дело! – ответила Эвадна и слегка дотронулась до броши. – Это не просто красивая безделушка. Где он приобрел ее? И почему подарил?

Я положила брошь обратно в шкатулку. Взглянув на кончики пальцев, я заметила, что они покраснели. Я вытерла руку о белую ткань, но ткань осталась чистой.

– Брошь плачет, – удивленно сказала Эвадна. – Как Менелай.

– Слезы не бывают красными. Это что-то другое.

Запасы оружия у Приама увеличивались. Оно хранилось в двух арсеналах. Один, предназначенный для крупных предметов – запасных частей для колесниц, щитов, необработанных деревянных заготовок для копий, нагрудных лат, – находился в Нижнем городе. Другой арсенал находился в Верхнем городе и предназначался для копий, мечей, кинжалов, колчанов и стрел. Вдоль крепостных стен лежали горы камней, заготовленных, чтобы метать в греков, если те пойдут на штурм.

Антимах, суровый старый воин, похоже, этому очень обрадовался бы.

– Их жалкие лестницы станут для них смертельными ловушками, – с усмешкой сказал он, прохаживаясь вдоль запасов камней, при этом ноздри на его загорелом лице раздувались. – Чтобы вскарабкаться на стены, лестницы придется ставить близко к основанию и подниматься почти вертикально, с оружием и в доспехах. Я слышал, специальные ремни позволяют грекам забрасывать щиты за спину. Они превратятся в черепах, таких неуклюжих, что половина потеряет равновесие и полетит вниз. Остальные… Об остальных мы позаботимся.

Он наклонился и поднял самый большой камень с такой легкостью, словно тот был полый. На руке вздулись мускулы, выступили вены. Он рассмеялся и швырнул камень за стену. Чуть погодя грохот сообщил, что камень достиг земли.

– Кому, величайший из царей, ты поручишь вести воинов в бой, когда он разгорится в долине? – спросил Антимах у Приама.

Приам как будто помолодел с появлением греков, он черпал бодрость в предстоящей схватке.

– О, если б я мог повести их сам! – ответил старый царь. – Уж я нагнал бы страху на греков, даже на Ахилла с Агамемноном.

Вздохнув, Приам простился с несбыточной мечтой и объявил:

– Гектор будет превосходным военачальником.

– Пройдемте во дворец, – пригласил Приам, указывая на крыльцо.

Он не хотел обсуждать новости на улице. Ропот разочарования пронесся по толпе любопытных, которые сопровождали царя во время осмотра укреплений.

Во внутреннем дворе Приам приказал нам занять места в соответствии с нашим положением. Солдаты должны были стоять по левую руку, сыновья с семьями – в центре, советники и старейшины – по правую руку от царя.

– Мне интересно все, что вы можете сказать, но, учитывая мой возраст, – при этих словах он слегка склонил голову, как бы ожидая возражений, – хотелось бы сразу приступить к главному вопросу: с какой стороны ждать штурма?

Возражений не последовало, никто не воскликнул: «О каком возрасте ты говоришь, ты настоящий воин!» Приам немного помолчал, потом продолжил:

– Мой мудрый советник, который прибыл в Трою вместе с Еленой, подготовил лазутчиков, и они внедрились в ряды греков.

Я огляделась кругом, но Геланора не увидела. Я шепнула Парису, что нужно послать за ним, и Парис отдал кому-то приказание найти Геланора.

– Корабли, судя по всему, расположены в несколько рядов. Некоторые выдвинуты далеко на берег, те же, что подошли позже, до сих пор на воде. Их слишком много, поэтому все вытащить на берег пока не удалось. Греки устроили свой лагерь на кораблях, каждый фланг охраняется лучшими воинами, на корабле же находится и штаб.

– Дислокация греков известна с самого начала, – проворчал Деифоб. – Что в этом нового?

– Если предстоит бой, лучше принять его хорошо подготовленными, – продолжал Приам. – Любые сведения о враге бесценны, как новые, так и старые.

После того как собрание разошлось, Приам тяжело подошел к алтарю.

– О Зевс! – бормотал он. – Дай мне сил!

Он опустился на колени, обхватил руками пьедестал диковинной трехглазой статуи Зевса, закрыл глаза и долго молился.

При этой молитве присутствовали немногие: Парис, Гектор, Деифоб, наконец-то пришедший Геланор и я.

– Нам еще многое нужно сделать, – говорил Геланор. – Приам упомянул только о том, что связано с наступательными действиями: войска, командиры, вооружение. Но нам нужно продумать и оборону, ведь город осажден. У нас есть преимущества, которых не имеет враг на чужой земле.

– Какие могут быть преимущества, кроме отваги и силы наших воинов? – спросил Гектор.

Геланор посмотрел на него удивленно, почти с сожалением:

– Их много. Твоя цель – выиграть войну или блеснуть доблестью? Это не одно и то же.

– Давайте сначала победим. А уж потом подумаем, как представить нашу победу в самом благородном свете, – подал голос Приам, который оторвался от своего Зевса и подошел к нам.

Геланор склонил голову перед ним.

– Твой возраст приумножает твою мудрость, великий царь. Тогда слушайте. Мы должны сделать многое, чтобы защитить себя. Мы должны поставить себе на службу природу. – Геланор выразительно посмотрел на Деифоба и Гектора и продолжил: – Я знаю, вы презираете все, кроме мускулов, копья и силы воли. Но среди животных и растений у нас есть союзники, которые могут нам помочь. Не следует обижать их отказом.

Геланор неожиданно вынул стрелу.

– Что такое стрела? По-вашему, оружие низшего разряда. Но как можно причислять к низшему разряду оружие, которое способно изменить ход сражения? Стрела несет смерть. Верную смерть. Если стрелы обработаны ядом, они мгновенно обратят противника в бегство. Есть и другие вещи, которые можно использовать. Вы намерены метать камни в противника, когда он будет штурмовать стены по приставным лестницам. А что скажете насчет горячего песка, который будет забиваться в любую щель доспехов? А есть ли у вас система оповещения о прорыве линии обороны? Почему нет? Я знаю много разных систем. Вы совершенно не готовы, – закончил Геланор, пожав плечами.

– Так научи нас!

Меня поразила неприкрытая мольба в голосе Приама. Он пекся о благополучии Трои, а не о славе.

– Все, что я перечислил, – детские штучки. Есть вещи посерьезнее. Вы знаете о зараженной одежде?

– Ты имеешь в виду одежду, пропитанную ядом? – уточнил Приам.

Геланор засмеялся:

– Нет, не совсем. Я имею в виду одежду, которая соприкасалась с людьми, больными чумой и другими болезнями. Она обладает способностью передавать заболевание здоровым людям.

– Ужасно! – воскликнула я.

Я не могла допустить, чтобы так поступили с моими соотечественниками.

– Ты предпочитаешь стрелы Аполлона, да?

Впервые в голосе Геланора послышалась непримиримость.

– Пусть они летают куда попало, без толку и смысла? Жестокий бог, насылающий чуму! Если люди умирают от чумы, пусть делают это с пользой. Почему нам не привлечь себе на службу и Аполлона?

– Ты богохульствуешь! – испугался Приам.

– Сама мысль о том, чтобы заставить бога служить людям, является дерзостью, – присоединился к отцу Гектор. – Возьми свои слова обратно.

Геланор рассмеялся:

– Хорошо. Наводящий ужас лучник, бог с серебряным луком, я не хотел тебя оскорбить.

Геланор прищурился, глядя на солнце, и добавил:

– Взгляни на нас, смертных. И укажи дорогу в твой храм.

– Зачем указывать дорогу туда? Храм Аполлона находится в Трое, – возразил Деифоб.

– Я слышал, неподалеку есть другой храм, храм Аполлона Сминфейского. Вот где я хотел бы побывать.

– Храм, в котором живут большие священные мыши? – уточнил Приам.

– Он самый. Мне кажется, в этом храме мы нашли бы ответы на важные вопросы.

В тот же день, убедившись, что греки не поджидают с юга, мы выехали в повозке через Дарданские ворота в сопровождении солдат. Какое наслаждение – оказаться за пределами городских стен, на природе! Когда Троя осталась позади, я оглянулась на сияющие стены, гордые башни, на дворец, который построили мы с Парисом, – самое высокое здание в Трое. Он возвышался над окрестностями, заявляя всем о нашем существовании, о нашей любви.

– Пусть Агамемнон видит! – прошептала я Парису на ухо. – Это сведет его с ума!

Про Менелая я не упоминала, этого имени мы оба избегали из-за чувства неловкости.

После тряской поездки по неровной дороге мы добрались до храма к середине дня, когда яркое солнце выбелило его каменные колонны. Храм окружала священная роща, в жарком неподвижном воздухе деревья не шелестели. Сначала нам показалось, что в храме никого нет: этот знойный час – не время для паломников. Но, поднявшись по высоким ступеням, мы увидели жреца в темном одеянии, который поджидал нас, сжав руки.

Заговорил Гектор, как предводитель троянцев.

– Мы приехали, чтобы почтить Аполлона, в честь которого построен этот храм. – Гектор слегка склонил голову.

– Я рад вашему приезду. До нас дошел слух, что армия греков высадилась под Троей.

С этими словами жрец шагнул в мою сторону и впился глазами мне в лицо.

– Всему причиной ты? Ты и есть та самая Елена?

Не дав Гектору ответить за меня, я сказала:

– Да, я и есть Елена. Со мной вместе в твой храм приехал мой друг из Спарты, а также мой муж с братьями и отцом.

– Вот как. – Жрец по-прежнему не сводил с меня глаз. – Может быть, ты прикроешь свое лицо, а то Аполлон…

Жрец замолчал, не договорив: нет необходимости перечислять, сколько мужчин и женщин, пробудив страсть Аполлона, затем пострадали от его безжалостного преследования. Дафне удалось спастись, превратившись в дерево, – если это можно назвать спасением. По крайней мере, у меня не было ни малейшего желания становиться деревом.

– Хорошо, – кивнула я и накинула покрывало.

– Я знаю, у вас в храме содержатся священные белые мыши, – заговорил Геланор, оглядываясь. – А какие еще реликвии у вас есть?

– Мыши, да… – замялся жрец. – Они обитают за статуей. Вы знакомы с историей? Некогда полчища мышей в соответствии с пророчеством Аполлона погрызли кожу на щитах, перевязи мечей у воинов Скамандра. С тех пор и до сего дня мы почитаем мышей.

– Но ведь у вас есть и другие реликвии? – настаивал Геланор.

– Да, есть. Они хранятся в подземной комнате, для безопасности.

Жрец провел нас мимо статуи Аполлона, за которой находилось ограждение. В нем было темно. Но запах сразу выдал присутствие животных. К сожалению, даже священные животные пахнут. Меня затошнило, я не выдержала и закашлялась.

В клетках кишели мыши, карабкались друг на друга, воевали за место.

– А что, если их выпустить на врага? – спросил Геланор.

– Эти мыши имеют символическое значение, – объяснил жрец. – Это правда, что когда-то они погрызли всю кожу на амуниции. Но у нас нет возможности управлять их поведением. Отвечая на ваш вопрос, скажу: если открыть клетки и выпустить мышей, они разбегутся по окрестностям и попортят поля. Они грызут все подряд.

– Тогда, умоляю вас, смотрите за ними как следует! – воскликнул Приам.

– Покажите, что хранится в подземелье, – попросил Гектор. – Нам важно знать.

Жрец издал недовольное ворчание и попросил подать факел. Младший служитель вручил ему сосновую ветвь.

– Хорошо, пойдемте вниз, – вздохнул жрец.

Следом за ним мы спускались по влажным ступеням.

– Это все такое старье, – бормотал жрец. – Не понимаю, какой вам в нем прок.

Мы оказались в подземелье, сыром и зловонном, таком непохожем на солнечный зал храма. Дрожащий свет факела выхватывал грубые, неотесанные доски и камни, покрытые зеленым мхом. Тишина обступила нас, только откуда-то снизу доносилось журчание подземного источника.

– Вот, например, – наконец произнес жрец, подходя к запертому деревянному сундуку. – Говорят, это платье сняли с царя и царицы, умерших от чумы. Здесь оно и хранится.

Жрец попытался открыть сундук.

– Не надо, – вмешался Геланор. – Не открывай. Я могу и не смотреть, если ты поклянешься, что все на месте.

– Клянусь!

– Вот и хорошо. А еще что тут есть? Вдруг пригодится для защиты Трои.

Жрец посмотрел удивленно:

– Да тут много одежды, которая осталась после умерших от ужасной заразы. Тут она и хранится, никто ее не трогает. Некоторые болезни косят человека внезапно, в расцвете лет. Другие предпочитают дождаться заката, когда человек ослабеет. Но любой мор насылает на людей Аполлон, поэтому пожитки после умерших сносят сюда, в его храм.

– А как вы думаете, если достать эти платья, можно вызвать ту же самую болезнь? – спросил Геланор.

– Я думаю, не следует этого делать. Все должно лежать взаперти, как лежат сейчас.

– И я так считаю, – кивнул Геланор. – Но если мы пришлем к вам гонца с просьбой привезти эти сундуки в Трою, то знайте, что положение у нас отчаянное.

– Понял, – кивнул головой жрец.

– Давайте вернемся на свет, – предложил Гектор. – Здесь очень мрачно.

Он первый стал подниматься по лестнице из сырой темноты наверх. Мы поспешили за ним. Снова чистый воздух, яркое солнце, синее небо.

И тут мы увидели человека: он ползал перед статуей Аполлона и походил на кучу тряпья, которая издавала плач.

– Кто тут? – воскликнул жрец.

Он быстро подошел к незнакомцу, ласково положил руку на вздрагивавшие тряпки. Оттуда высунулась голова, затем распрямились плечи, и человек поднялся на ноги.

Это был не мужчина, а юноша, почти мальчик. Он затряс головой и сказал, заикаясь:

– П-простите меня. Я искал храм. Троя в осаде. Я сбежал от греков сюда.

– Кто ты такой? Как тебя зовут, дитя? – спросил Приам, подходя ближе.

– Я Гилас, сын Калхаса. Я не предатель, как он. Я отрекаюсь от своего отца. Только позвольте мне вернуться домой, в Трою.

Приам подошел вплотную к мальчику и откинул волосы с его лба. В глаза бросился большой красный шрам.

– Да, ты действительно сын Калхаса, – вздохнул Приам. – Как же ты очутился здесь?

Мальчик сгорбился в поклоне, потом разогнулся и сказал:

– В Дельфах оракул приказал отцу перейти на сторону греков. Отец выполнил его приказ. А я не смог. Вы когда-нибудь видели этих греков? Постоянно ругаются, отца встретили без всякого уважения. Там говорят: «Я пользуюсь предательством, но презираю предателей». Как будто одно может существовать без другого. А мой отец даже и не предатель, он выполняет приказ пифии. Кто посмел бы ее ослушаться? Человек должен подчиняться оракулу. Но я не смог остаться с отцом. К тому же ведь оракул обращался не ко мне. Я понимаю, что хорошо, что дурно. А изменять родине, если тебе не приказали боги, очень дурно. Умоляю вас, возьмите меня с собой. Разрешите вернуться в Трою.

У Приама глаза наполнились слезами, да и у Гектора тоже.

– А кто докажет, что ты и вправду сын Калхаса? – подал голос Геланор. – Вы уверены, что можно доверять словам этого молодого человека?

– У нас есть доказательство. – Приам указал на шрам.

XLIV

Мы отправились обратно в Трою, мальчика взяли с собой. Он мало говорил, ехал опустив глаза. Скоро храм превратился в пятнышко, белевшее на фоне зеленой долины. Я с улыбкой вспомнила жреца и его пахучих питомцев; моя змейка была бы не прочь оказаться рядом с таким лакомством. Геланор был погружен в собственные мысли. Я понимала, что он думает о чудовищном средстве, запертом в подземелье, и об отчаянии, когда, возможно, придется прибегнуть к этому средству. Ужасно, если это произойдет.

Гектор и Деифоб сидели плечом к плечу. Сквозь скрип колес до меня доносились обрывки их разговора. Гектор переживал, что участок западной стены недостаточно прочен. Деифоба больше волновали предводители греков, особенно – Ахилл. Его не видели после высадки с корабля. Что он делает? Может, ранен? В голосе Деифоба промелькнула надежда.

Я чувствовала, что должна рассказать им о своей странной встрече с Ахиллом на Скиросе. Я много думала о ней с тех пор. Приподнявшись, я коснулась плеча Гектора.

– По пути в Трою мы с Парисом сделали остановку на острове Скирос, – начала я. – Там при царском дворе я встретила Ахилла. Я узнала его, хотя он был одет в женское платье.

Гектор нахмурился.

– Ты не ошибаешься? – спросил он. Судя по глубокому сомнению в голосе, он подозревал, что у меня чересчур буйное воображение.

– Конечно не ошибаюсь. Я видела его еще ребенком и узнала бы всегда, в любом наряде. Мне не удалось его ни о чем расспросить. Я не понимаю, как он оказался здесь, вместе с армией.

– Женское платье? Он прикидывался женщиной? – фыркнул Деифоб.

– Да, клянусь!

Они не верили мне.

В разговор вмешался Парис:

– Что-то я не помню, чтобы ты мне об этом говорила. Почему ты ничего не сказала?

– Не понимаю, какое все это имеет значение, – заметил Приам, глядя из-под густых бровей. – Важно то, что сейчас он здесь.

– Но как вы не понимаете – возможно, он лишился рассудка! – сказала я.

– Я знаю, как все было, – послышался тихий голос сзади: это заговорил мальчик. – Я расскажу вам. Елена говорит правду. Ахилла отправила на Скирос его мать, богиня Фетида, чтобы спасти его. Она не хотела, чтобы он отправился к Трое: он ее единственный сын и совсем молод. Но греки решили непременно взять его с собой и выследили, где он находится. А потом, вместо того чтобы увезти Ахилла силой – даже бывалые воины боятся его, – они хитростью заставили его выдать себя.

Гилас смотрел на нас карими глазами, ожидая похвалы.

– Поди сюда, дружок, – сказал Деифоб и притянул его к себе так, что мальчик ткнулся ему в плечо. – Расскажи-ка нам про эту хитрость.

Гектор повернул голову и внимательно смотрел на Гиласа, пока тот собирался с духом.

– Это было замечательно придумано, – снова заговорил он. – Одиссей мастак на такие штуки. Они с Диомедом приплыли на остров, как бы нанести визит царю, а сами искали Ахилла. Пируют и развлекаются несколько дней, время идет – а Ахилла не видно. Тогда они пошли на свой корабль, взяли подарки для дочерей царя – а их у него очень много – разные там зеркальца, ленты, браслеты, серьги, ткани. Разложили все во дворце, а тканями слегка прикрыли щит и копье. Пока дочки царя выбирали подарки, Одиссей наблюдал за ними, а Диомед вышел и на улице изобразил военный клич, как будто на дворец напали. Девушки завизжали и разбежались в разные стороны. Ахилл же схватил щит с копьем и приготовился защищать их.

– Да, очень умно, – согласился Приам.

– О, в лагере греков часто разыгрывают эту сцену – как Ахилл срывает с себя женское платье, – и всегда все громко смеются.

– Да, представляю себе, – сказал Гектор. – Увы, Елена, он не помешался. Нам предстоит встретиться с сильным врагом, который пришел за добычей. Что касается Одиссея, будем надеяться, что он не направит свой острый ум против нас.

– Этот Ахилл… – пробормотал Деифоб. – Почему он на всех нагоняет столько страху? В конце концов, один человек – это всего лишь один человек. К тому же он почти мальчик.

Гилас пожал плечами:

– Не знаю… Знаю только, что разговоров о нем очень много. Может, грекам нужен для этого похода свой Геракл. А героя всегда проще создать из того, кто неизвестен.

– Очень тонко, мой мальчик! – одобрил Геланор, смеясь и пристально глядя на говорившего. – Ты, похоже, многое понимаешь.

– Мы представляем себе, кто чего стоит у греков, – заговорил Гектор. – Агамемнон – яростный воин, но ему не хватает силы, которая поднимает боевой дух тем, кто идет за ним. Диомед – хороший воин, но не может вести за собой. Большой Аякс из Саламина хорош в рукопашном бою, но лишен способности думать. Более того, огромная масса делает его неповоротливым. Малый Аякс из Локриды – он и есть малый: малодушный и жестокий, любит мучить свою жертву. Его главное воинское достоинство – быстрые ноги, поэтому он может долго преследовать врага. Идоменей – хороший воин, прославился мастерским владением копьем, но из-за возраста он не может быстро бегать. Он способен сражаться, стоя на одном месте. А Менелая вообще нельзя считать перворазрядным воином. У него слишком мягкое сердце. – И, посмотрев на меня, Гектор добавил: – Прости, Елена.

– Почему ты извиняешься? Я никогда не утверждала, что он хороший воин.

И никто этого не утверждал, закончила я мысленно.

– Ты дрожишь. – Парис взял меня за руку. – Не бойся, прошу тебя. С нами ничего не случится.

– Я не боюсь, – ответила я.

Но я боялась. Очень боялась.

Огромные Дарданские ворота, уже закрытые на ночь, со скрипом отворились и впустили нас под защиту крепостных стен. День, похоже, прошел тихо. Ничто не свидетельствовало о каких-либо вражеских действиях или перемещениях. Шатры осаждавших стояли на своих местах, полукругом, но их расположение не представляло угрозы для Трои. Гекуба вышла встретить Приама, и впервые за долгое время я увидела подобие улыбки на ее лице. А вдруг и правда с нами ничего не случится? Все обойдется. Когда закончится лето, греки, дабы потешить самолюбие, провозгласят, что одержали победу, свернут шатры, расправят паруса и уплывут прочь. Парису не понадобятся новые доспехи, а запасы провизии, собранные в Трое, пойдут на великий пир. Мы опустошим амфоры с вином и наполним воздух веселыми песнями в честь нашей свободы, доставшейся нам бескровно. Только молодые воины, столь охочие до боевых подвигов, будут разочарованно вздыхать.

Прошло много дней, похожих один на другой: Приам совещался со своими старыми воинами, которые грелись на солнышке в портике и щебетали, как птахи, больше вспоминая былые битвы, чем планируя будущие. Среди них у Приама как будто разглаживались морщины, и седые волосы казались темнее. Он трепал по холке своих собак, которые всюду сопутствовали ему и повиливали хвостами, надеясь получить объедки.

Пока люди могли свободно ходить к источникам и на гору Ида, и Троил поил своих коней из колодца возле храма Аполлона Фимбрейского. Область к северу от города была, конечно, отрезана, и нижние притоки Скамандра стали недоступны. Это лишило троянцев прибыли, которую они получали, снабжая питьевой водой проходящие корабли. Но с этим пришлось смириться. Гектор решил отправить отряд на восток, в Дарданию и Абидос, чтобы проверить, не добрались ли туда греки. Он отобрал несколько мужчин, и они пустились в путь через леса, по тропкам, известным только охотникам. Лазутчицы-проститутки тем временем в избытке снабжали нас сведениями о жизни греков в лагере – сведениями, может, и не стратегическими, но очень забавными.

Выяснилось, что Агамемнон выстроил себе деревянный дом и битком набил его наложницами. Почти все время он проводит с ними, лишь иногда, с дрожащими коленями и отупевшим лицом, выходит на свет, чтобы сделать смотр войску. Невоздержанный на язык Терсит снискал славу тем, что сквернословит и поносит Агамемнона за его спиной. Все смеются, слушая его. Мне было невыносимо знать, до какого безобразия опустился Агамемнон, пока Клитемнестра ждет его в Микенах, оплакивая дочь. Мерзкая тварь, лишенная человеческого облика!

Менелай бродит по лагерю, стеная и разговаривая сам с собой. Никто не видел улыбки на его лице. Одиссей, напротив, жизнерадостен, осыпает красавиц любезностями и охотно приглашает в постель. Только когда приходит время платить, он всегда оказывается не при деньгах. Идоменей завел прекрасный стол, с обилием вин и разных затей, столь изысканный, словно он живет у себя во дворце на Крите. В любовных утехах он сдержан по причине возраста, зато платит щедро. Об обоих Аяксах – и Большом, и Малом – отзывы поступили отрицательные. Один слишком велик, другой слишком мал, но скупердяи оба одинаковые. Агентура в полном составе пришла к единогласному мнению, что в искусстве любви у греков всех превосходит Диомед.

Геланор с утра до вечера был занят тем, что изучал, как «наши союзники из числа растений и животных», как он их называл, могут помочь нам в нашей борьбе. Он прекрасно разбирался в ядовитых растениях Греции. Теперь он собирал сведения о местных растениях, которые можно использовать, чтобы обрабатывать стрелы или получать ядовитый дым. Существуют виды растений столь ядовитые, что даже мед, полученный из их цветов, и дым, образовавшийся при сжигании веток, обладает смертельной силой. Конечно, при использовании дыма основная трудность связана с тем, что при перемене ветра он с таким же успехом может поразить и нас. Использование ядов вообще требует величайшей осторожности. Следует изготовить колпачки для стрел, чтобы защитить самого лучника от ядовитых наконечников, или особый горшочек для хранения яда, чтобы окунать в него стрелу в последний момент перед выстрелом. Обдумывал Геланор и возможность использования животных: например, снаряды, начиненные скорпионами и осами, которые сбрасывают на противника, или своры бешеных собак, которых натравляют на него. Конечно, подобное оружие предназначено для самого крайнего случая, поскольку оно почти неуправляемо.

Единственное исключение в этом смысле представляла смесь земли и камней, которая при нагревании на солнце воспламенялась. Отличное средство, чтобы метать в шатры и повозки, но и у него есть свой недостаток: для этого нужно находиться довольно близко к поражаемой цели.

– Подумать только, что обычный лук считается оружием, сопряженным с мошенничеством, – сказала я Геланору. – Да лук выглядит оружием героя по сравнению с ядовитым дымом, падающими с неба скорпионами, зараженным чумой платьем!

– Умоляю тебя! Давай будем называть чуму «стрелами Аполлона». Мне кажется, это более звучно.

– Как тебе угодно. Выходит, в храмах Аполлона хранятся болезни войны, а в храмах Афины – оружие войны?

– Да. У каждого бога – свой арсенал. Арес находится посередине между ними: он воюет не так разумно, как Афина, он сеет панику и ужас, как чума.

– О Геланор, как я хочу, чтобы нам никогда не пришлось воспользоваться этим арсеналом!

– Я тоже. Но гораздо спокойнее, когда он имеется в распоряжении.

Чудесным солнечным днем наш разведывательный отряд отправился в экспедицию на восток. В мирное время нет ничего лучше, чем в такой день скакать по полям. Но наши мужчины вышли через восточные ворота, помахали нам – мы стояли на стене – и, осторожно перейдя поле, скрылись в лесу.

– Я волнуюсь за Энея и Креусу – как там они в Дардании, – сказала Гекуба, глядя вниз со стены. – Каждый день думаю: лучше бы они остались в Трое.

– Матушка, ты же знаешь, Эней – царь Дардании. Он должен быть со своим народом, – ответил Гектор. – Я не думаю, что греки осмеливаются покидать свой прибрежный лагерь. Но отряд все разузнает.

Его голос звучал убедительно. Его манера говорить, властная и уверенная, действовала успокаивающе.

– Уж больно тихо ведут себя греки, – вдруг заметил Приам. – Не нравится мне это.

Гектор рассмеялся раскатисто, от души:

– Тебе с твоими старичками не терпится в бой?

Приам обернулся и посмотрел на него:

– Вовсе нет. Я же не старый идиот, Гектор. Не принимай меня за такого. Я хотел сказать то, что сказал. Греки ведут себя очень тихо. Они ведь проделали весь этот путь не для того, чтобы бездельничать в шатрах и развлекаться с блудницами.

– Возможно, дома, в гористой Греции, война казалась им более привлекательной, – пожал плечами Гектор. – То, что воображаешь себе, редко совпадает с действительностью.

– И все же не нравится мне эта тишина, – упрямо повторил Приам.

Дни шли. Наш отряд должен был уже вернуться. По-прежнему стояли солнечные летние дни и словно дразнили нас: мы смотрели вниз – на прекрасную, но недоступную Троянскую равнину. Приближалось время открытия традиционной ярмарки, которой в этом году не будет. Исчез еще один источник дохода, который питал город. А он был гораздо важнее, чем поступления от продажи питьевой воды. Одно присутствие греков, даже без боевых действий, наносило городу большой ущерб.

Через пятнадцать дней Гектор наконец объявил, что посылает второй отряд на разведку, узнать, что случилось с первым. Не успел снарядиться новый отряд, как из леса показался участник первого отряда. Он ковылял с трудом и упал в поле на подступах к городу. Мы послали за ним колесницу.

С мрачными лицами горожане несли его по улицам к дому. Врачи прикладывали все силы, чтобы помочь ему. У него было множество колотых и резаных ран, одна нога сломана, кость вонзилась в лодыжку. Выходя от него, доктор безнадежно покачал головой. Нога почернела, стала гнить. Перед тем как несчастный впал в забытье, Гектор успел поговорить с ним. Страдая от лихорадки и еле шевеля губами, тот сказал, что отряд попал в засаду.

– Похоже, они точно знали, когда и где мы пойдем. Они нас ждали.

– Кто? Кто?

– Греки. Судя по языку. Они говорили не на нашем наречии. – Раненый поморщился от боли. – Они убивали с наслаждением. Сначала закололи Оэкса. Не успел Гилей оглянуться, как пронзили его копьем. Они были кругом, повсюду.

– Сколько их было?

Раненый закрыл глаза.

– Соберись с силами. Это важно!

– Много. Десять… Двадцать… Не знаю. – Раненый отчаянно вскрикнул и затих с открытым ртом.

Врач склонился над ним, приложил ухо к груди.

– Умер, – произнес он.

Теперь прогулки на гору Ида и к источникам уже не казались горожанам такими привлекательными, как раньше. Гектор потерял голову. Каким образом враги узнали о наших планах?

– Как мы сможем победить, если грекам известно о наших перемещениях?

– Может, греки случайно наткнулись на наш отряд? – предположил Троил.

– Нет, раненый сказал, что их поджидали в засаде, – напомнил Деифоб.

– Может, им какой-нибудь прорицатель сказал, – заметил кто-то. – Тот же Калхас, к примеру.

– Нет, отец не занимается такими предсказаниями! – раздался тонкий голос Гиласа из дальнего угла. – Он только истолковывает знамения, гадает по полету птиц или по внутренностям.

Гектор собрал своих друзей в мегароне. Это не был обычный совет: отсутствовали старейшины и Приам. В разговоре принимали участие только молодые воины. Гектор не восседал торжественно в кресле, а шагал взад-вперед, выпятив квадратную челюсть. Его обычно ровный голос был окрашен гневом.

– Они заперли нас, – бросил Гектор. – Постепенно они нас задушат.

– Нельзя больше выпускать из города безоружных людей, – сказал Деифоб. – Все должны брать оружие или охрану.

Гул пронесся по залу: обсуждали это предложение. Молодой Троил стал говорить, что ходить к ближнему источнику возле храма Аполлона – которого, кстати, греки тоже почитают – наверняка безопасно. Он не хочет тратить на водопой лошадей городские запасы, когда поблизости воды сколько угодно. Несколько человек посетовали, что не состоится ярмарка, и обвинили купцов, от которых, дескать, иного и ждать не приходится: все они, как известно, трусы. Разбежались, как крысы, при малейшем намеке на опасность.

– При малейшем намеке? – переспросил Гелен, откидывая густые волосы со лба. – Вы это называете намеком? Я бы это назвал иначе. К тому же посмотрите на берег: торговому кораблю и причалить негде, повсюду греки.

Как всегда, он говорил негромко, но его слова прозвучали весомо. Он всегда думал, прежде чем открыть рот.

– Купцы найдут другое место, еще южнее. И мы навсегда лишимся ярмарки, – пожалел Гектор.

– Вполне возможно, если война не закончится к лету следующего года, – ответил Гелен.

День подходил концу, через открытую дверь мегарона мы видели, как сгущаются сумерки. Тут к нам присоединились женщины. Сама я не в первый раз присутствовала на собрании, куда обычно женщины не допускаются. Первой шла Андромаха, за ней – Лаодика с Кассандрой, потом жены собравшихся мужчин. Шествие замыкали музыканты и факельщики.

– Совсем стемнело, – сказала Андромаха так сердечно, как только она одна умела. – Славные мужи! Отвлекитесь от разговоров о войне, давайте насладимся вином и музыкой!

XLV

Вино не заставило нас забыть наши горести, но словно окутало их легкой дымкой, немного стушевав острые углы. Андромаха пыталась возродить тот радостный дух, который царил на дружеских вечерах раньше, до прихода греков. Но казалось, что враги проникли в самый зал.

Мы с Парисом попрощались со всеми и понуро побрели к себе во дворец. Думая о Парисе, о своей любви к нему, я скользнула под льняную простыню, ощутила кожей ее прохладную ласку и протянула руки.

– Иди ко мне! Давай любить друг друга назло врагу!

Первые лучи солнца попытались проникнуть в нашу спальню, но толстые ставни, о которых позаботился Парис при строительстве дворца, не впустили их. Позже, поднявшись выше, солнце стало немилосердно жечь Троянскую равнину, а сухая земля возвращала накопленное тепло, как и море, которое колыхалось перед нашими глазами, когда мы перегибались через стену, чтобы разглядеть берег.

Мы с Парисом старались понять, что происходит в лагере греков, но горячий воздух дрожал перед глазами, превращая все в мираж. К нам подошли Приам с Гекубой. Они поддерживали под локти слепого старика и подвели его к самому краю стены. Приам что-то сказал слепцу и отступил назад. Слепец схватился руками за ограждение парапета и вперил невидящий взгляд в пространство над равниной. Затем он приподнял худую руку, на которой отвисала кожа.

– Слушайте меня, камни! – Он провел другой рукой вдоль стены. – Слушайте меня, великие стены! Слушайте меня, высокие башни! Заклинаю вас защитить Трою!

Те горожане, которые наблюдали эту сцену, повторили его слова. Тогда старец простер руки в сторону равнины.

– Слушай меня, равнинная земля! Слушай меня, бурное море! Слушай меня, вражеская орда! Я налагаю на вас проклятие, если вы причините вред Трое и ее жителям. Да обратится земля в бесплодный прах, да обратятся воды в горькое зелье, да присохнут языки к гортани! Я проклинаю врагов Трои и тех, кто окажет им помощь!

Разнесся гул одобрения. Приам обнял старика и увел его во дворец, где было прохладно.

Гектор шел в нашу сторону, качая головой.

– Согласно поверью, слепой старик может наслать проклятие на врага, если будет говорить, стоя на городской стене. Лично я в это не верю. Но ничего не имею против, если это так.

– Да, люди верят во всякую всячину, – усмехнулся Эзак, который подошел сзади. – Чепуха все это.

Эзак был хилый маленький человечек – из тех, кто обычно верит и в магию, и в высшие силы, если только от них может быть польза. А тут вдруг он начал насмехаться.

Гектор, прищурившись, всматривался в даль.

– Как бы то ни было, это проклятие запоздало: греки уже приплыли по морю и расположились на равнине, – сказал он. – Кажется, там, возле кораблей, поднялось облако пыли.

– Нет, ничего нет, – еле слышно ответила я, глядя туда, куда он указывал.

Но я тоже видела какое-то шевеление, хотя не могла понять, что это.

– Взять оружие! – скомандовал Гектор мужчинам, стоявшим на стене. – Всем взять оружие! А я пойду за остальными.

Парис быстро повернулся ко мне:

– Мои доспехи! Пришел час!

Неужели это правда? Неужели ему придется надеть свои доспехи? Я бы хотела, чтоб они лежали без пользы в сундуке и бронза постепенно позеленела, а кожа задубела.

– Пошли! Быстро! – скомандовал он.

Мы почти бегом вернулись во дворец. Не оглядываясь на меня, Парис поднялся на самый верх, в ту комнату, откуда открывался вид на город и равнину. Я последовала за ним. Там, внизу, огромная армия надвигалась на город. Новые доспехи Париса хранились тут же, он вынул их, встряхнул. Металлические детали звякнули друг о друга.

Он позвал своего оруженосца, но тот не явился.

– Помоги мне! – резко приказал он чужим голосом. – Быстрее! Я не могу ждать.

Дрожащими пальцами я застегивала пряжки, завязывала завязки, исполняя роль товарища по оружию. Тот Парис, которого я знала, постепенно исчезал за металлом и кожей.

Он был так молод. Ты не можешь, не должен идти, кричала я про себя. Мне вспомнилось, как много лет назад, выбирая жениха, я отклонила тех, кто был моложе меня. Я считала их молодость недостатком: они глупее меня, меньше знают. Теперь я понимала, что это не так, и молодость Париса казалась мне величайшим достоинством, сокровищем, которое нельзя принести в жертву войне. Он излучает свет, как звезда. Сейчас его сияние скрыл шлем.

– Не ходи! – услышала я свой голос, но я сомневалась, что он услышал.

Другой, незнакомый мужчина стоял передо мной. Он не сразу ответил:

– Ты не должна так говорить. Именно ты.

Потом наклонился и заключил меня в металлические объятия.

Греки намеревались атаковать. Они решительно маршировали в сторону Трои. Казалось, они заполнили всю долину, словно полчища саранчи. Даже их доспехи на ходу издавали сухой треск, словно крылья саранчи.

– Всем по позициям! – приказал Приам.

Старые солдаты заняли свои места рядом с грудами камней. Молодые лучники поднялись на башни, чтобы встретить врага градом стрел.

Воины вышли через Скейские ворота, которые находились под защитой Большой Илионской башни, заполненной лучниками. А греки все шли и шли. Передние издали боевой клич и бросились на стены, не переставая кричать.

– Елена, идем отсюда! – крикнула Гекуба, схватила меня за руку и потащила прочь. – Нам здесь не место.

Приам тоже шел назад, собирая по пути своих старейшин.

– Теперь дело за молодыми, – сказал он, торопясь подняться на крышу, чтобы наблюдать за сражением.

Троянцы бросились вперед, но греки, как саранча, превосходили числом. Я с отчаянием смотрела вниз: да, воинская доблесть – залог славы, но она бессильна перед превосходящей численностью противника. Я оставила Гекубу и вернулась на прежнее место у стены. Уйти было свыше моих сил. Прямо под собой я увидела группу троянцев, но Париса среди них не было. С башен летели стрелы, которые позволяли держать атакующих на расстоянии. Греки из дальних рядов стали метать пращой камни. Они описывали в воздухе дугу и приземлялись точно по другую сторону стены, нанося тяжелый урон, который превосходил вред от стрел наших лучников. Троянцы со стоном падали, сбитые с ног.

Греческий отряд приблизился к Большой башне, и вдруг что-то произошло. Троянцы дружно выпустили в них тучу стрел, но греки не подходили настолько близко, чтобы стрелы могли достать их. В восточной части города раздались крики: там тоже греки пошли на приступ.

Затем послышался душераздирающий вопль, совсем близко – на расстоянии вытянутой руки, и над крепостной стеной показалось искаженное лицо, а затем и туловище человека. Его тут же сбросили вниз, но за ним лезли все новые и новые греки.

– Западная стена! – крикнул часовой. – Они на западной стене!

По крайней мере десятку греков удалось вскарабкаться на западную стену, прежде чем их убили троянцы. Но за десятком следовала сотня: между расшатавшимися камнями самой старой части стены было много щелей и выступов. Снизу донесся ликующий вопль.

Я залезла на груду камней и взглянула вниз с безопасного расстояния. Троянцы приняли сражение у подножия западной стены, пытаясь отбросить греков от нее. Защитники крепости бросали камни в греков, а наши воины сражались с ними лицом к лицу.

В крытой повозке, которая грохотала по мостовой, появился Геланор.

– Сюда! Ко мне! – кричал он.

Группа защитников окружила его, и они направились к стене. Когда повозку открыли, в ней оказалась куча песка, раскаленного до блеска. Горячий песок набирали глиняными горшками и сыпали сверху вдоль стены. Песок проникал сквозь щели доспехов, обжигал кожу. Отовсюду слышались стоны.

Наконец-то греки подались назад, оставив западную стену. Я разглядела кое-кого из троянцев, заметила Гектора, который сражался у большого дуба. Когда греки начали отступать, троянцы рассредоточились. Париса я по-прежнему нигде не видела.

Вдруг к Гектору, в сторону дуба, бросилась могучая фигура. Воин перемещался необычайно быстро, со звериной грацией, несмотря на полное боевое снаряжение. Гектор не успел его заметить, и тот набросился на него, размахивая смертельным копьем. Гектор обернулся, сделал шаг назад, с трудом сохраняя равновесие, и тут противник его едва не одолел. Он метнул копье, промахнулся совсем чуть-чуть, ловким движением подобрал копье и прицелился снова. Гектор сумел увернуться и избежать второго удара. Копье отлетело в сторону. Оставшись без копья, противник Гектора схватился за меч, продолжая наступать. Гектор закрылся щитом, распрямился в полный рост и бросил свое копье. Оно пролетело так близко от шлема, что у грека в ушах наверняка раздался свист. Тот оглянулся посмотреть, куда оно упало – нельзя ли его поднять, и Гектор воспользовался этой заминкой, чтобы добежать до ворот, предупредительно открытых для него. Едва он заскочил внутрь, как ворота захлопнулись, и его противнику ничего не оставалось, как колотить в деревянные ворота кулаками с криком: «Трус, трус!» Судя по грохоту, его кулаки были сделаны из железа. Словно в подтверждение этому на дереве, обшитом бронзой, остались вмятины, которые мы увидели позже.

Гектор, с вылезшими из орбит глазами, сорвал шлем с головы. Его лицо было залито потом, грудь высоко вздымалась.

– Все рассказы о нем – правда. Теперь я убедился.

– Кто это, кто? – спрашивала я, подбежав к нему вместе со стражниками.

– Ахилл! – ответил стражник. – Этот демон – Ахилл.

– Говорят, он бегает быстрее оленя, – заговорил Гектор. – Я думал, это просто красивое выражение. Теперь убедился – это точное выражение. Среди людей ему нет равных.

– Трус! Трус! – по-прежнему доносился из-за ворот разъяренный крик.

Гектор потряс головой, словно отгоняя его.

– Никто еще меня не называл трусом! – пробормотал он.

– Ты не трус! – воскликнул Приам.

Он стремительно спустился со своего наблюдательного пункта, полы плаща развевались за ним.

Я выглянула со стены, чтобы посмотреть на Ахилла. Крик и стук прекратились, он повернулся и пошел прочь от ворот с копьем на плече. Под пластинами, закрывавшими щеки и нос, мне удалось разглядеть тонкие губы, вытянутые в прямую линию. Его доспехи поражали великолепием, нагрудник и щит были роскошно украшены. Ни у кого не было подобных. Даже наголенники поблескивали серебром застежек. Это был тот самый мальчик, который хвастался, что обогнал измученного Менелая, и который прятал свои мускулы под женским платьем на Скиросе. Ему было лет восемнадцать[15], и он по-прежнему хорошо бегал. Вдруг он оглянулся и увидел меня.

– Елена! – крикнул он. – Так ты правда в Трое! Высматриваешь сверху своих родственников? Злорадствуешь? Эй, смотрите! Вон там Елена!

Ахилл указывал своим солдатам на меня.

– Говорила тебе – не стой на стене! – воскликнула Гекуба и снова потащила меня прочь. – Ты должна находиться в безопасном месте. Наш долг – оберегать тебя, – жестко сказала она.

Наши воины возвращались в город. Стычка закончилась. Их приветствовали криками восторга. Позже советники-старейшины и командиры будут разбирать допущенные ошибки и недостатки в обороне Трои, предлагать, как их устранить. Но в тот момент всем довольно было того, что мужчины вернулись живыми, что штурм западной стены удалось отразить. Несколько греков погибли от удара камней или при падении со стены – их тела валялись внизу.

Официального празднования не устраивали, но настроение было праздничное, приподнятое. В ту ночь группы молодых людей, разгоряченные первой боевой вылазкой, бродили по улицам, пили вино и пели песни. Мы с Парисом слушали, как по улицам между стенами разносится эхо их голосов, и дрожали у себя во дворце. Парис с облегчением избавился от доспехов, которые грудой лежали на полу. Он твердил:

– Они этого и хотели. Они для того и приплыли. Они хотят воевать.

Как будто это только сейчас дошло до его сознания.

– Где ты был? Я не видела тебя.

Я попросила его лечь ровно – чтобы натереть ему спину ароматическим маслом. На стенах горело несколько факелов, но очень слабо, и в комнате было довольно темно.

– Тебе не следовало высовываться. Это опасно.

Он говорил, уткнувшись лицом в простыню, и я с трудом разбирала слова.

– Твоя мать говорила то же самое. Но мне удалось кое-что увидеть, пока меня не увели.

– Я был у восточной стены. Ее тоже атаковали, – пробормотал он. – Какое блаженство!

Я массировала мускулы под лопатками, снимая напряжение.

– Боюсь, несмотря на твой массаж, завтра все тело будет болеть. Я не привык носить такой тяжелый щит. Левая рука как чужая.

– А ты не видел?..

– Я никого не узнал. Они все чужие для меня. – Он потянулся. – Странно, откуда греки узнали, что западная стена – наше слабое место. Это самое неподходящее место для штурма, учитывая близость Большой башни и створок ворот. Его можно выбрать, только если знаешь, какая непрочная там стена.

– Значит, им кто-то сказал об этом.

– Но снаружи-то ничего не заметно. Постороннему и в голову не придет, какая тонкая там стена. Может, прорицатель…

– Почему обязательно прорицатель? Это мог быть самый обыкновенный предатель. Сегодня никого из троянцев не захватили в плен?

– Нет, насколько мне известно.

– Это хорошо. Ведь чтобы открыть тайну врагу, не обязательно быть и предателем – пытка любому развяжет язык.

Парис выскользнул из-под моих рук и сел на кровати.

– Пытка? Твои соотечественники пытают пленных?

– Они утверждают, что нет. Но тогда почему же пленники пытаются покончить с собой?

– Молю богов, чтобы ни один троянец не попал к ним в плен, – проговорил наконец Парис.

Предводитель греков, Агамемнон, не пощадил собственной дочери, принес ее в жертву. Вряд ли он будет трепетно относиться к пленным. Лучше ему в руки не попадаться. Бедная, бедная моя сестра!

XLVI

– Все должно идти своим чередом! – заявила Гекуба Приаму. – Мы не допустим, чтобы греки лишили нашу дочь ее женской доли!

Незадолго до штурма Лаодика наконец выбрала себе жениха. Им оказался Геликаон, сын Антенора. Приам и Антенор достигли согласия, и Лаодика вздохнула с облегчением. Ей исполнилось восемнадцать, и она мечтала о замужестве все то время, что я жила в Трое. Геликаон был весьма привлекательным молодым человеком, если бы не его крайняя небрежность. Возможно, Лаодика надеялась со временем сделать из него копию его изящного отца.

Но все это было до того, как разыгрался бой под стенами города, пролилась кровь троянцев и по улицам прошли раненые. Поэтому решение Гекубы вызвало удивление.

– Но люди… Что они подумают? – возразил Приам. – Не сочтут ли они это пренебрежением к потерям, которые мы понесли?

– Нет. Это покажет, что мы, троянцы, не сдаемся, несмотря на любые потери.

Лаодика посмотрела на меня с обожанием, которое совсем не радовало меня, ибо возбуждало ревность семьи.

– Елена, ты поможешь мне выбрать платье и украшения?

Украшения… Я подумала о странном украшении, которое Менелай передал мне, о таящих угрозу словах: «Елене, моей жене, чтобы она узнала цену своей любви».

Любви к кому? К нему? К Парису? Как бы то ни было, я не вынимала брошь из шкатулки.

– Да, конечно, – кивнула я. – Но Илона имеет отменный вкус в том, что касается украшений. Я уверена…

– Я хочу, чтобы мне помогла ты, – упрямо повторила Лаодика.

И вот в полнолуние мы стояли во дворе Приама и готовились начать церемонию обручения. С улицы доносились обрывки речей еще более бравых, чем слова Гекубы. Люди громко восхваляли отвагу царя и царицы, которые не отменяют праздник перед лицом опасности.

В Трое обручение являлось самой торжественной и важной церемонией, куда более важной, чем свадьба. И ритуал отличался от греческого. Брали семь растений с семи холмов, семь вин от семи лоз, семь вод из семи священных источников. Все это перемешивали и чашу передавали по кругу, сопровождая замысловатым сочетанием песнопений и жестов, после чего считалось, что обрученные связаны неразрывными узами.

Женщины вместо воздушных легких платьев, какие носили обычно, надели плащи из грубой некрашеной шерсти. Так пожелала Лаодика.

– У нас военная свадьба, и мы должны одеться как требует военное время, – заявила она.

Мужчин она попросила надеть туники и плащи, в которых те ходили в бой. Так что мы являли собой серую картину: ее разбавляли только рыжие волосы Кассандры и Гелена да яркий блеск аметистов, янтаря и золота на шеях, в ушах и на пальцах.

Присутствовали более ста человек: родители, родные, двоюродные и сводные братья и сестры, советники. Я гадала, нет ли здесь других жен Приама и незаконных детей. За все время пребывания в Трое меня с ними не познакомили, поэтому узнать я их не могла. Я полагала, что присутствие других жен Гекуба вряд ли потерпит, по крайней мере в такой день, но сыновья – другое дело.

– Вы делите с нами радость нашего праздника, а мы считаем своим долгом разделить с вами горечь ваших потерь, – провозгласил Геликаон, который сам был на поле боя, но вернулся невредимым. – Не думайте, будто мы остались равнодушны к ним.

– Так давайте воздадим жертвой за жертву! – воскликнул Троил из гущи толпы.

Он вышел вперед, взял с пиршественного стола корзину с хлебом и вытряхнул из нее хлеб.

– Троянцы и троянки! Эти драгоценности и золото принадлежат вам!

Троил снял с руки блестящий браслет и бросил его в корзину. Его примеру последовал кто-то еще, бросив кольцо, и передал корзину соседу. Корзина двигалась по кругу, быстро наполняясь, и скоро украшения возвышались в ней горкой. Женщины соревновались, кто быстрее снимет ожерелье или серьги.

Парис снял свой широкий браслет и добавил к собранному урожаю. Я подумала: может, сходить за брошью Менелая? В таком ее применении была бы ирония.

– Для них это забава, – тихо сказал мне Гектор. – Они не понимают, что все всерьез. Пока не понимают. В отличие от нас с тобой. Ты согласна, Елена?

Я подвинулась так, чтобы его никто не услышал. Парис горячо спорил с Геленом и не обращал ни на что внимания.

– Я не вполне поняла тебя, – прошептала я Гектору в ответ.

– Ты знаешь людей, которые прибыли сюда, и на что они способны. С одним из них я столкнулся лицом к лицу – я имею в виду Ахилла. Теперь будущее внушает мне страх.

– Трою может спасти только твое мужество, – ответила я, и мои слова прозвучали как детский лепет.

– Ты разочаровываешь меня. Не говоришь заученных бодрых слов. Ты знаешь правду. – Гектор грустно посмотрел на возбужденную толпу. – Что ж, пусть они порадуются в последний раз. Очень скоро наступят другие времена.

Лаодика со счастливым лицом смотрела на Геликаона: наконец-то ее жизнь определилась. Есть женщины, которые не успокоятся, пока не выйдут замуж, а есть женщины, которые не успокоятся, пока не получат свободу. Геликаон, похоже, не понимал, что явился лишь средством избавить Лаодику от беспокойства, и стоял, широко улыбаясь и покачиваясь от выпитого вина.

Мимо прошел Деифоб под руку со старым советником Клитием. Оба посмотрели на меня одинаково похотливым взглядом, только у одного глаза были окружены сетью морщин, а у другого нет. Деифоб всегда вызывал у меня трепет.

Корзины кренились под тяжестью сокровищ. Цветочные гирлянды увяли, поток вина иссяк. Праздник близился к естественному завершению. Гости начинали расходиться, когда снаружи донесся сильный шум. Огромная толпа собралась у портика, люди размахивали руками и кричали, что кто-то пришел с посланием для Елены.

– Тогда пусть отдаст его, – сказал Приам, стоя в портике.

– Он под стенами города и зовет Елену, царицу Спарты.

– Скажите ему, чтобы оставил послание и убирался, – приказал Приам. – В день обручения дочери я не собираюсь…

– Он говорит, что будет говорить только с Еленой. Если она не выйдет на стену, завтра он обрушит на город дождь огненных стрел.

– Тогда убейте его!

– Это невозможно, он укрывается за огромным щитом высотой с башню.

Аякс! – догадалась я.

Аякс пришел под стены Трои говорить со мной. Но Аякс был не тот человек, который владеет даром слова или мысли.

– Хорошо, я пойду, – сказала я.

Я не хотела, чтобы праздник Лаодики был испорчен, пусть в самом конце.

– Но не одна, – прибавил Парис и зашагал рядом со мной.

Мы подошли к стене у ворот. В поле виднелся щит Аякса, который напоминал небольшую крепость. Я встала на широкий край стены и крикнула:

– Елена, царевна Троянская, здесь! Говори!

– Я буду говорить только с Еленой, царицей Спартанской! – раздался из-за щита до боли знакомый голос.

– Тогда ты пришел напрасно, здесь нет такой.

– Я думаю, она здесь и сейчас говорит со мной!

Из-за щита показался Агамемнон. Его приземистая грубая фигура, его надменно вздернутая голова. Как я надеялась больше никогда их не увидеть! Время оказалось бессильно перед моим отвращением к этому человеку. Он зловеще рассмеялся.

– Спартанской царицы больше не существует, – повторила я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно.

Вдоль стены выстроилось множество троянцев, которые слушали наш разговор, но Агамемнон был в поле один.

– Ты права, она наложила на себя руки от стыда за тебя.

Я уже знала это, он ничего не мог прибавить к моему горю. Я не ответила.

– И нынешняя царица Спарты тоже убивает себя! – прокричал он.

Я опять не ответила, только стояла не шевелясь, словно надеясь неподвижностью ввести его в заблуждение.

– Думаешь, твои братья прибыли со мной? Надеешься, они спасут тебя от мести Менелая? Нет, моя госпожа. Твои братья далеко. Они лежат в земле Спарты.

Я пошатнулась, словно раненая. Парис подхватил меня.

– Твоя мать в могиле, твои братья в могиле, твою дочь увезли в Микены. Твой муж ненавидит тебя и намерен убить. Подумай о том, что ты сделала ради этого человечка, который стоит рядом!

Я ничего не ответила ему. Вместо этого я обратилась к лучникам на башне:

– Убейте его, если сможете! Только трус прячется за чужим щитом, который принадлежит более высокому воину, и лает, как собака!

При этих словах Агамемнон опять что-то прокричал и спрятал голову за щитом, вызвав дружный смех троянцев.

– Смотрите, как он трясется от страха! – воскликнул Парис.

Он взял лук у одного из лучников, быстро натянул тетиву и выпустил стрелу. Аякс пригнулся.

Парис выстрелил второй раз, но стрела, покачиваясь, застряла в толстой бычьей шкуре, из которой был сделан щит.

В этот момент подлетела колесница, управляемая разъяренным всадником, и Агамемнон вскочил в нее, сзади прикрываясь щитом. Колесница помчалась прочь, взметая облака пыли из-под колес. Щит закрывал Агамемнона, словно стена. Парис прицелился как можно выше в надежде, что стрела достанет Агамемнона сверху, но тот был уже далеко.

– Явился как трус и бежал как трус, – подытожил Парис, обращаясь к толпе. – Вот он, главный предводитель вражеской армии, во всей красе!

Толпа, довольная, дико захохотала.

Когда мы вернулись к себе во дворец и остались одни, я заплакала. Мои братья, мои любимые братья мертвы… Почему? Отчего? Погибли бок о бок, в бою? Или умерли порознь, от болезни?

– Может, это неправда, – сказал Парис, без объяснений поняв, почему я плачу. – Агамемнон лжец, мы это знаем. Он сказал это, чтобы причинить тебе боль.

– Но ведь про матушку – правда.

– Он мог смешать правду с ложью. Ведь он даже собственную дочь заманил на смерть ложью о свадьбе с Ахиллом.

– А про Гермиону он сказал правду? Будто ее отправили в Микены. Или солгал?

– Твоя сестра любит ее, и, может, для нее лучше находиться рядом с женщиной, которая не будет хулить тебя, – ответил Парис. – Елена, ты дорого заплатила за свой отъезд со мной. Скажи, ты изменила бы свое решение, если б знала то, что знаешь сейчас?

Он привлек меня к себе легко, словно перышко. Я и чувствовала себя беспомощной, как перышко.

– Нет. Если бы я сейчас снова оказалась в Спарте той лунной ночью во внутреннем дворе дворца, когда Эней пошел запрягать колесницу, то я бы не сказала: «Поезжайте без меня. Я остаюсь». Нет. Я бы сказала еще решительнее: «Скорее же едем, скорее!»

– Наша дорога была трудной и опасной с самого начала. Как оказалось, за нами сразу пустились в погоню.

– На Кранах мне показалось, будто мы в безопасности.

Сейчас эти воспоминания грели душу. Но к ним сразу примешался холодок – словно Трою окутывал коварный туман.

– Мы и сейчас в безопасности, – успокоил меня Парис.

Я не сказала ему, что Гектор считает иначе. Не смогла.

Ночью я не могла уснуть: все время представляла себе Кастора с Полидевком. Я потихоньку встала с кровати. Лежа рядом с крепко спящим человеком, чувствуешь особо остро, что сон тебя покинул.

Я бродила по залам и оказалась рядом со своим праздно стоявшим ткацким станком. И тут вдруг я поняла, что именно хочу выткать на нем. Я покажу обе стороны моей жизни, соединю их, включив в одну картину. До этой встречи с Агамемноном я думала, что простилась со своим прошлым и оно больше не является частью моей жизни. Но тут я осознала, что навсегда останусь Еленой Спартанской. Она никуда не исчезла. Она существует наряду с Еленой Троянской. И только приняв ее и предоставив ей убежище в своем настоящем, я могу спасти ее.

Я увлеченно рисовала в своем воображении будущую картину. По окоему я вытку серо-голубой нитью Еврот, затем последует более яркая голубая полоса – это море, которое отделяет Спарту от Трои, а в центре поднимется белая крепость Трои. Вверху будут реять Персефона и Афродита, две богини, которые ведут меня по жизненному пути.

Только бы не забыть. Нужно запечатлеть свой замысел, утром он может растаять, как сон, а сейчас так отчетливо стоит перед глазами. Я размяла в руках кусочек цветной глины и в слабом свете масляной лампы сделала набросок картины, которая, когда будет выткана, соединит в единое целое два осколка Елены.

Я проснулась от прикосновения солнечного луча и ласковой руки. Наступило утро, Парис стоял возле меня.

– Я с тобой, – только и сказал он, не прибавив: «Выбрось дурные мысли из головы» или «Не грусти».

Он слишком хорошо знал меня и понимал, что это невозможно.

XLVII

В течение нескольких дней все было спокойно. Греки удалились за линию кораблей. Как сообщали наши шпионы, они там сооружали защитную стену. Пока врагов не было видно, хотелось предаться иллюзии, будто их и вовсе нет. Но время иллюзий миновало.

Приам собирал совет за советом, на которых всем дозволялось говорить без ограничений. Один или два голоса задали вопрос: что еще может быть известно грекам? Откуда они узнали об отправке отряда в Дарданию? Откуда они узнали о слабом месте нашей обороны – западной стене? Должно быть, в крепости имеются шпионы.

Приам немедленно отправил рабочих, чтобы укрепить западную стену. Из-за собственной небрежности мы подверглись огромной опасности.

Все согласились, что горячий песок оказался весьма действенным оружием, а лучники справились со своей задачей. Геланор доложил, что его работы над бомбами из насекомых успешно продвигаются. Скоро он сможет обрушить на врага свои шары из глины и соломы, начиненные пчелами, осами, скорпионами и ядовитыми муравьями.

Во время боя к стене удалось пробиться только Ахиллу, который своим появлением поверг всех в ужас. Особенно поражала скорость его передвижения: он словно летел над землей, не касаясь ее ногами. Гектор справедливо заметил, что невиданное люди часто принимают за сверхъестественное. После того как невиданное станет известным, оно уже не так поражает. Ахилл быстро бегает. Мы знаем это. В следующий раз это нас не испугает.

Советники Приама расходились во мнениях относительно того, как готовиться к дальнейшему бою. Все были согласны с тем, что в первой схватке троянцы проявили себя хорошо, но главные испытания еще впереди. Когда следует послать за союзниками? Сейчас греки превосходят нас числом, а с прибытием союзников силы будут равны. С другой стороны, прибывших союзников нужно будет разместить, кормить и поить за счет запасов, собранных внутри крепости. Справимся ли мы с этим?

Сыновья Приама вели споры между собой. Гектор считал, что мы должны отражать атаки, но первыми в бой не ввязываться. Деифоб призывал напасть на греков, пока они не завершили строительство защитной стены, и дать им сражение. Гелен настаивал на том, что нужно вступить с греками в переговоры. Юный Троил рвался в бой, хотя Приам запретил ему участвовать в сражениях, поскольку тот был слишком молод и являлся отрадой матери. И вообще, жизнь Троила нужно было непременно сохранить, ибо… Ибо существовало пророчество, которое Приам держал в тайне. На одном из советов Троил потребовал, чтобы отец рассказал об этом пророчестве, из-за которого он не может принимать участие в войне. Приам отказался. Он сказал: и без того нашим врагам известно слишком много, и он предпочитает хранить пророчество в глубине своего сердца. Троил заявил, что не согласен. «Согласен ты или нет, – ответил отец, – будет так и никак иначе».

В мрачном полутемном мегароне – в это время года факелы не зажигали, так как и без них стояла жара – мы сидели вокруг незажженного очага. Я приказала принести чаши с благовониями и разложить по углам охапки полевых цветов, чтобы, несмотря на отсутствие огня, создать атмосферу тепла и уюта. Парис сидел, обмякнув, на стуле. Неопределенность томила его, бездействие угнетало. Он хотел хоть что-то делать – либо сражаться, либо развлекаться. Троил вскочил со стула.

– Как бы я хотел оказаться на твоем месте, Парис! – Он отбросил прядь светлых волос со лба. – Ты вовремя успел родиться, ты старше, ты свободен.

– Ох уж эти жалобы юности! – рассмеялся Парис. – Все хотят быть старше и слишком поздно понимают, что главная привилегия – это юность.

– Не понимаю тебя, – пробормотал Троил. – Что в этом завидного – быть младшим? Младший всегда идет последним.

– Или первым. У него всегда особенное место.

– Вот еще! – Троил поставил кубок с вином на стол. – Что тут особенного?

– Я тоже была младшей в семье, – заговорила я. – Мне очень нравилось быть младшей. Я наблюдала за братьями и сестрой и выбирала свою линию поведения. В каком-то смысле они примеряли разные одежды, а я отбирала то, что подходит мне.

– Никогда человеку не подойдет чужая одежда – как и чужая жизнь, – ответил Троил. – Это бессмысленная примерка.

– Троил, успокойся, – сказал Парис. – Ты должен находиться в безопасности. Почему ты должен рисковать собой из-за моей… женитьбы?

Мне показалось, он хотел сказать «из-за моей глупости».

– Твоя женитьба не является больше твоим личным делом. Она касается нас всех.

Последовало тяжелое молчание. Троил сказал правду.

В мегарон вошел Гилас. Он помахал рукой в знак приветствия, шел с веселым видом, хотя его отца все ненавидели, а его появление считали недобрым предзнаменованием. Он остановился возле очага и стал рисовать палочкой на пепле.

– А тебе известно что-нибудь об этом пророчестве? – Троил умоляюще посмотрел на Париса.

– Да.

– Расскажи мне.

– Нет. Оно может напугать тебя.

– Больше всего меня пугает жизнь в неизвестности, под страхом пророчества, о котором знают все, кроме меня. Разве это не возмутительно? Почему все знают, а я, которого это напрямую касается, ничего не знаю?

– Часто бывает, что человек, узнав о пророчестве, сам способствует тому, чтобы оно исполнилось.

– Избавьте меня от неизвестности! – воскликнул Троил, его лицо покраснело. – Я клянусь, что буду избегать этого, но сначала я должен узнать – чего!

– Ну что ж, хорошо! – ответил Парис. – Пророчество гласит: если Троил доживет до двадцати лет, Троя не падет.

Троил улыбнулся:

– Вот что! Сейчас мне четырнадцать. Значит, я не смогу участвовать в боях еще шесть лет!

– Да. По-твоему, это очень долго?

– Я хочу сражаться, как все! Неужели я должен ждать еще шесть лет?

– Должен, если не хочешь стать причиной гибели родного города, – кивнул Парис.

– Это несправедливо! – простонал Троил. – Почему ответственность за судьбу города возложена на меня? По какой причине?

– Без причины, – не удержалась я, как человек, которого боги использовали в своих играх. – Богам не нужна причина, чтобы возложить на нас непомерное бремя.

Троил уронил голову на локти. У него были очень длинные руки и ноги, он продолжал расти. Судя по всему, он будет самым высоким из сыновей Приама.

– Значит, мне нельзя даже скакать верхом в поле. Ведь это небезопасно. Все, что мне дозволено, – это водить лошадей на водопой к колодцу. И спортом тоже заниматься нельзя, да? Я ненавижу свою жизнь.

– Никогда так не говори. Это преступные слова. – Парис наклонился и потрепал брата по волосам. – Троил, наберись терпения. Война не продлится долго. Все говорят, что к зиме греки оставят свой лагерь и уплывут. Их попытки взять крепость просто смешны. Все не так плохо.

– И все равно… Это несправедливо. Ненавижу свою жизнь. – Троил вздохнул.

В юности часто так говорят. Я не могла удержаться от смеха. Говорят, им ненавистна собственная жизнь, а на самом деле это значит, что им не терпится перешагнуть из детства во взрослость.

Троил ушел. Как младший сын, он жил в родительском дворце, у него не было еще своих покоев. Я поставила бокал с вином и обняла Париса, который сидел на стуле. Он был всего тремя годами старше Троила, но казался совсем зрелым человеком[16].

Возможно, это объяснялось тем, что до поселения во дворце ему с детства приходилось заниматься делом, отвечать за стадо. Возможно, это объяснялось благородством, с которым он простил своих родителей. Но как бы то ни было, в свои семнадцать лет он был не мальчиком, но мужчиной. В гораздо большей степени мужчиной, чем Ахилл, со всеми его мускулами и доспехами, хотя их разделяло не больше года.

Я повернула Париса лицом к себе. Моя любовь к нему не имела границ. Он являлся подлинным сокровищем Трои. Мне казалось, что трон Приама должен перейти к нему. Из всех сыновей Приама он больше всех заслуживает быть наследником.

– Парис, любимый, – прошептала я.

Он неловко рассмеялся, показав глазами на Гиласа – тот словно замер, поэтому мы забыли о его присутствии.

– Спокойной ночи! – встрепенулся Гилас, смущенный, поклонился и выскочил из зала.

– Прощай, прощай, – кивнул ему вслед Парис и улыбнулся. – Ушел наш соглядатай. Он всегда сидит так тихо, что о нем забываешь.

При этих словах у меня в голове шевельнулась тревожная мысль, хотя и смутная.

– Может, он это делает нарочно, – сказала я.

Я всегда в присутствии Гиласа чувствовала стеснение, несмотря на его безобидный вид.

– Несчастный мальчик, – ответил Парис. – Все испытывают к нему неприязнь из-за отца, но ведь сын не может отвечать за поступки отца.

Я села к нему на колени.

– Знаешь, какая у тебя самая благородная черта? – спросила я, целуя его сначала в одну щеку, потом в другую. – Твое сострадание к людям.

– Вряд ли это большое достоинство для воина, – усмехнулся Парис.

– Я не о воинском достоинстве говорю. О человеческом.

Мы прижались друг к другу, ощущая себя здесь в безопасности. Перед нами не стоял вопрос, в какую спальню пойти. Нарушив обычай иметь спальню для царевича и спальню для царевны, мы сделали в своем дворце только одну спальню: общую – и никогда об этом не пожалели.

– Я не вынесу разлуки с тобой, – шепнула я Парису.

– Я тоже. Мы и не разлучимся никогда.

Подумать только, что послушайся я голоса рассудка – и была бы сейчас далеко-далеко от него, в Спарте, и не могла бы коснуться его, услышать голос, увидеть несравненные глаза, сияющие молодостью и счастьем.

– Парис, пусть они исчезнут.

– Кто?

– Враги. Все наши враги.

– Они исчезнут, обратятся в прах. А наша любовь переживет их.

Я обняла его. Вот за что я так любила его: он был целиком, полностью предан настоящему мгновению. А настоящее мгновение – это все, что есть у нас, смертных, и нанизывать одно упоительное мгновение на другое – это единственный способ прожить полную жизнь.

Было по-прежнему тихо. Греки словно испарились после первого штурма. Хотелось думать, что они готовят корабли к обратному плаванию, что опасность миновала. Однако троянцы все так же охраняли бастионы, и работы по укреплению западной стены продолжались.

Сжатые городскими стенами, под жарким солнцем горожане скисали, как молоко. В домах то и дело вспыхивали ссоры и прорывались на улицы. Обреченные проводить много времени друг с другом в замкнутом пространстве, люди, если только они не являются страстными любовниками, устают и раздражаются. Невозмутимое спокойствие сохраняли только старейшины – соратники Приама, которые каждый день шаркали по улицам к нему на совет. Затишье поддерживало их дух, позволяя воображать себя воинами. Пока не грянул бой, каждый вправе считать себя героем.

Летом всегда бывает такой день, когда природа дышит совершенством и шепчет: «Запомни меня такой!» И ты запоминаешь этот день, чтобы вспоминать потом в разгар зимы: и легкое голубое небо, и нежный ветерок, и ласкающее тепло. Иногда такой день случается в начале лета, иногда – в самом конце. В том году этот день наступил, когда кроны деревьев уже подумывали об осени.

Я как раз показывала кое-кому из женщин свою картину, над которой трудилась на ткацком станке. Потом Эвадна стала демонстрировать шерсть разных свойств: вот эта толстая, пушистая хороша, чтобы изобразить воду или траву, а эта тонкая, гладкая годится для волос или пальцев. С нами были Андромаха, Лаодика и Илона. Поликсена не пришла. Они с Троилом были почти ровесники и любили проводить время вместе, хотя последнее время к ним присоединялся Гилас, и гораздо чаще, чем они того хотели. Однако, не желая обижать его, они терпели.

Кассандра не интересовалась рукоделием, как и другими женскими занятиями, поэтому я привыкла к ее отсутствию. А малышки Поликсены мне не хватало, особенно после того, как она помогла подобрать шерсть красного цвета. Я думала – где же она, хотя нетрудно было догадаться, что в такой чудесный день она, скорее всего, гуляет.

Окно так и притягивало нас, и, оставив станок, мы подошли к нему. Мы тоже охотно бы прогулялись, хотя бы по улицам. Я мечтала снова отправиться за город, но пока это было невозможно. Внизу расстилался город, золотистый и притихший под полуденным солнцем.

– Давайте поднимемся на самый верх по тропинке, которая опоясывает храм! – предложила я. – Подышим воздухом! В такой-то день…

И тут пронзительный крик прорезал тишину. Казалось, кричит человек, которого насаживают на кол. Крик достиг невыносимой высоты, а затем оборвался – будто у кричавшего закончился воздух.

Случилось ужасное несчастье! Наверное, ребенок упал на отцовское копье, подумала я. Затем раздался другой вопль – материнский, он становился все громче и громче. Я сжала руку Андромахи, словно пытаясь изменить случившееся.

Ни слова не говоря, мы бросились вниз по ступеням. Плач продолжался, к нему присоединились новые голоса. Улицы были пустынны – в полдень люди больше прячутся по домам. Спустившись, мы поняли, что кричат возле восточных ворот. Туда мы и поспешили.

– Это там, туда! – крикнула Лаодика, завернув за угол на улицу, которая вела к восточным воротам.

Крики перешли в вой. Мы увидели Гекубу: она стояла на коленях возле неподвижного тела с неестественно раскинутыми ногами и кричала, закрыв руками лицо. Рядом склонилась Поликсена, ее спина вздрагивала от рыданий. Гилас с побелевшим лицом стоял чуть поодаль. Начала собираться толпа, в воздухе нарастало напряжение. Появились Парис и Гектор, раздвинули толпу и подошли к матери. Гектор наклонился над телом, потом быстро обнял Гекубу. Парис взял на руки Поликсену и попытался успокоить.

Приам приближался, последние шаги он проделал бегом и упал на колени перед лежавшим на земле. Это был Троил. Его лицо было обращено к небу, волосы на солнце отливали золотом.

Я стояла, то закрывая, то открывая глаза. Я надеялась, что, когда открою их в следующий раз, Троил вскочит с земли. Но он не шевелился. Его руки были раскинуты в разные стороны. Парис, плача, положил его ноги ровно. Он целовал и гладил их, словно пытаясь вернуть тепло жизни.

Красное пятно расползалось на груди по тунике. Троила закололи копьем или кинжалом. Это не был несчастный случай.

Поликсена всхлипывала, поэтому глотала слова.

– Он сделал это, он ждал нас, – с трудом произнесла она.

– Успокойся, – обняла ее Лаодика. – Дыши медленно. Еще медленнее. Вот так.

– Кто сделал это? – Голос Гектора был ледяным, как воды Стикса.

– Ужасный человек. Грек, – ответил Гилас; он дрожал. – Мы пошли к колодцу напоить лошадей, и тут…

– Втроем пошли? – грозно спросил Гектор. – Троил взял с собой сестру? Разве мы не запретили ему ходить даже туда?

– Я сама захотела пойти. – Голос Поликсены зазвучал чуть громче. – Я уговорила его взять меня. Мне так надоело сидеть за стенами.

– Вы ослушались. – Гекуба еле шевелила губами. – Вы оба. Вам запретили выходить из города. И вот…

Она снова опустилась на колени и рухнула на тело Троила, закрыв рану на его груди.

– Кто вас там поджидал? Возле колодца, – спросил Гектор у Поликсены.

– Ужасный человек. Он прятался за стеной колодца. Я набрала ведро воды, а Троил как раз подводил лошадей к поилке. И тут он набросился на нас. Он выскочил как пантера. Троил выпустил поводья и побежал, но тот догнал его, и… – Не договорив, Поликсена снова разрыдалась.

– Ужасный человек? – переспросил Гектор. – Кто-нибудь знает его имя? Знает и не смеет назвать?

Только бы не Менелай, мелькнуло у меня в уме.

– Это был Ахилл, – прошептал Гилас.

Он упал на колени и, дрожа, стал гладить лоб своего убитого друга.

Солнце взирало сверху на мертвого юношу, который так любил лето, и лошадей, и поля и который больше не увидит лета и даже этот чудесный день не прожил до конца.

Улицы Трои молчали, когда на рассвете мы шли за носилками, на которых лежало тело Троила. Мы собирались исполнить похоронный обряд, как полагается, за стенами города. И горе грекам, если они рискнут помешать!

– Мы убьем их, всех до одного, – сказал Гектор.

Его сильный голос звучал глухим раскатом камней, сорвавшихся с горы. Похоронную процессию сопровождал отряд воинов в полном вооружении, они защищали нас со всех сторон. Перед этим под их охраной соорудили огромный погребальный костер, на который пошла часть драгоценного запаса дров, заготовленного на зиму. Этот высокий холм был хорошо виден на фоне неба.

Тело Троила торжественно перенесли с носилок на грубый дощатый настил на вершине погребального костра. На грудь юноши положили его оружие, поправили тунику. Я смотрела, как с настила, оказавшегося коротким, свисают его бедные ноги. Эти ноги когда-то так быстро бежали по улицам города: Троил хотел первым приветствовать Париса.

После смерти Троила прошло два дня. Эти дни он лежал на ритуальном ложе, окруженный плакальщицами, которые пели похоронные гимны. Они принимали участие и в похоронной процессии, только уже молчали. Они исполнили свою роль. Теперь оплакивать Троила предстояло нам, тем, кто любил его, и не в строгом соответствии с ритуалом, а так, как подскажет сердце.

Жертвенных животных – овец и собак – закололи рядом с костром. Их тела разложили у его основания, из ран вытекала кровь. Затем по кругу передали корзину, и каждый положил в нее прядь заранее отрезанных волос для сожжения на костре вместе с покойным. Затем вокруг костра расставили кувшины с медом и маслом. Я от себя принесла кое-что в дар огню и в знак покаяния.

Приам, высокий, закутанный в плащ, подошел к костру. Он откинул капюшон, и показавшееся в тот момент солнце осветило его испещренное морщинами лицо. Как разительно отличалось оно от юного, гладкого лица Троила. Смерть разборчива: забирает прекраснейших.

– Я взываю ко всем богам об отмщении этой беззаконной смерти, – заговорил Приам. – Я молю повелителя и повелительницу подземного царства ласково принять моего сына. Будьте добры к нему, боги подземного царства. Он так любил… так любил солнце…

Голос Приама прервался, он быстро взял горящий факел, воткнул его в погребальный костер и поджег его.

Гекуба взяла его за руку, он подошел к ней. И так они стояли рядом, обнявшись, и смотрели, как с треском разгорается пламя. Костер занялся быстро, жаркие языки пламени вздымались высоко, закрывая солнце.

– Сейчас его душа расстается с телом, – прошептал Парис со слезами. – Но он этого совсем не хотел! Его светлой душе было так хорошо в его прекрасном теле!

Костер будет гореть весь день и всю ночь. На следующее утро мы придем и зальем последние угольки вином. Когда зола остынет, кости соберут и положат в урну, а урну захоронят в священной гробнице. В обычное время в честь покойного устраивают погребальные игры. Но время было далеко не обычное.

Когда мы возвращались в город, чтобы провести день в молчании и уединении, я заметила на корсаже своего платья красные пятна, блестящие и влажные. Я коснулась пятна пальцем, и на нем остался след, похожий на кровь. Я лизнула палец – на языке появился соленый металлический привкус крови. Как я могла порезаться? И тут вспомнила – брошь! Я же надела камень, подаренный мне Менелаем, ибо намеревалась бросить его в погребальный костер Троила – в знак того, что я отрекаюсь от греков и от их черного дела. Мне хотелось избавиться от этого подарка. Но переполненная скорбью, я совершенно забыла о своем намерении!

Я дотронулась до камня, чтобы пощупать острый край, о который порезалась. Но ничего не обнаружила – однако брошь была скользкой от крови. Казалось, что кровоточит – хоть это невероятно! – сам камень.

По возвращении во дворец я сразу же одна поднялась в свою комнату и сбросила платье. Эвадна наверняка знает, как вывести пятна с белой шерсти. Эвадна знает множество подобных секретов. Я попрошу ее, и… Я поднесла платье к глазам – о чудо! – от пятен не осталось следа. Я вертела платье так и сяк, вывернула наизнанку. Пятен не было, туника сияла чистотой, как новая.

Каким образом пятна исчезли? Ведь я их не только видела, но даже попробовала на вкус… И брошь была влажной.

Проклятая брошь! Парис был прав, она несет зло. Менелай передал ее мне, затаив в глубине души злой умысел.

Когда я поглаживала платье и, потрясенная, рассматривала его, бесшумно вошла Эвадна.

– Какая глупость – надеть эту брошь! Я ведь даже не прикасалась к ней! А сегодня хотела бросить ее в костер… Избавиться от нее…

Эвадна сжала мои ладони и отвела от платья.

– Точнее, ты хотела избавиться от Менелая? – спросила она. – Изгнать его прочь из своих мыслей, из памяти?

– Его нет в моих мыслях…

– Но он – часть твоего прошлого.

– Да, конечно. Я понимаю это!

Но я не понимала, к чему она клонит.

– И часть твоего настоящего.

– Да, сейчас он находится рядом с Троей, – кивнула я, находя слова Эвадны совершенно бессмысленными. – И значит, является частью настоящего. Но не моего. У меня в мыслях и в душе его нет.

– Более того, он – твое будущее.

– Нет! Это невозможно!

– Так предначертано. Я вижу это. И брошь видит.

Я сунула брошь ей в ладонь.

– Не знаю таких предначертаний! Убери эту гадость подальше!

Но почему-то я не приказала выбросить брошь: не явилось ли это подтверждением правоты Эвадны?

Наступило утро следующего дня. Останки Троила, вынутые из пепла и положенные в урну, мы торжественно пронесли по улицам Трои до спешно выстроенной усыпальницы. Затем, как предписывал троянский обычай, на третий день после смерти должен последовать поминальный пир, на котором председательствует дух усопшего.

Поскольку Троил был слишком молод и не имел собственных покоев, пир должен был состояться во дворце отца, где он жил. И это тоже усугубляло всеобщую скорбь: погибший так мало пожил на свете, что не успел покинуть родительский кров.

При входе в большой пиршественный зал мы сначала должны были пройти через обряд очищения. Теано, жрица Афины, омывала нам руки священной водой. Затем каждый брал гирлянду из цветов: корзина с ними стояла около двери. Мы с Парисом наклонились, вынимая гирлянды. Листья и яркие полевые цветы, собранные с риском для жизни на полях за городскими стенами, казались естественной данью памяти юноши, который расстался с жизнью из любви к этим полям.

Приам встречал нас. Огонь в очаге не разводили, но в воздухе пахло миртом, ароматом смерти. Рядом с Приамом прямо и неподвижно стояла Гекуба, она казалась такой же безжизненной, как деревянная статуя Афины Паллады в храме.

Все царские дети пришли на пир. Пришли и знатные троянцы. Приам пригласил всех за длинный стол, где гостям предстояло занять места согласно положению. Сам Приам занял не почетное место во главе стола, а встал сбоку от него.

– Я прошу моего сына Троила присоединиться к нам! – сказал Приам, и его всегда уверенный голос ослабел. – Сын мой, покинь поля асфоделей. Выйди из царства теней, где правит Аид и куда ты пришел совсем недавно. Мы ждем тебя.

Приам указал на пустующее место во главе стола.

Возникло ощущение, будто в зал вошла потусторонняя тень. Приам закрыл глаза, воздел руки и произнес:

– Моя любимая семья и почтенные троянцы! Я, Троил, приглашаю вас быть гостями на моем пиру!

Молча мы расселись по местам. Рабы внесли блюда с жареным мясом козленка, амфоры с вином и водой, чтобы разбавлять вино. На поминальном блюде лежали фрукты, орехи и печеные корни асфоделей. После пира мы отнесем его на могилу.

Постепенно приступили к речам, сначала сдержанным.

– Память о Троиле будет жить вечно! – сказал Антенор, который сидел недалеко от меня.

Его голос звучал спокойно, как всегда.

– Троил стал бы величайшим воином под стать Гектору! – сказал Пантид, суетливый советник, который разбирался только в одном вопросе – строительстве крепостных ворот.

– Троилу не было бы равных! – сказал Антимах, улыбаясь, и поднял кубок.

– Честь и слава Троилу! – крикнул Деифоб и опорожнил кубок с вином, похоже уже не первый.

– Нельзя говорить о Троиле дурно, – шепнул Парис мне. – Он присутствует здесь, поэтому его нужно хвалить.

Внезапно Парис встал, оглядел присутствующих и сказал:

– Вы говорите о будущем Троила, о том, кем бы он стал со временем. Как будто он был недостаточно хорош. А я хочу сказать о том, каким он был. В свои юные годы он был прекрасным человеком, мой младший брат, и я так любил его.

Парис сел, по его щекам катились слезы.

– Это правда, – раздался высокий голос Гекубы. – Нет нужды воображать, каким бы он стал. Мне было вполне достаточно того, каким он был: мой мальчик, который нес свет и радость. И если бы боги пощадили его, мне больше ничего не надо было бы от него…

Но боги не пощадили, не пощадили! – хотелось мне крикнуть. Они никого не щадят.

Внесли последнее блюдо: фиги и гранаты, лакомства из наших ограниченных запасов.

Приам снова встал, поднял гранат:

– Гранат – священный плод. О боги царства мертвых! Мы преломляем этот бесценный плод в вашу честь!

Все приняли участие в завершении трапезы: фиги своей сладостью смягчали терпкость гранатовых зерен.

С курильницей в руках Приам обошел вокруг стола.

– Троил, слезы слепят мне глаза. Я должен проститься с тобой. Будь моя воля, я бы никогда не отпустил тебя. Но это было бы слишком жестоко. Тебе пора возвращаться в свою новую обитель. Со временем мы все придем к тебе, но ты больше никогда не придешь к нам. Прощай, сын мой возлюбленный! Прощай!

Приам поставил курильницу и отер слезы с глаз.

Храня молчание, мы последовали за Приамом и Гекубой: они несли угощение в усыпальницу. Возле нее собралось так много народу, что я потеряла Приама из виду.

Церемония закончилась. Неожиданно Гектор обратился к нам:

– Приглашаю всех к себе в дом. Я хочу, чтобы мы еще почтили память моего погибшего брата.

Теперь, когда тень Троила покинула нас, мы поспешили во дворец Гектора. Там горели факелы, слуги приготовили богатое угощение, вино подавалось без меры. Мы сняли траурные гирлянды и сложили в корзину.

Если за столом Приама пировала смерть, то дворец Гектора заполнила жизнь с ее заботами. Настроение собравшихся можно было определить словами: «Мы защитим Трою! Мы прогоним врагов! Мы будем сражаться и победим!» Сбудется ли это? – думала я. Справимся ли?

XLVIII

Гектор хорошо подготовился к приему гостей. Как наследник престола и старший брат Троила, он счел это своим долгом. Дворец Гектора походил на своего хозяина: строгий и величественный. До того как мы с Парисом построили свой дворец, это было самое красивое здание в городе. Оно и теперь являлось образцом безупречного вкуса. «Вкусы меняются», – дипломатично сказал Гектор, когда впервые увидел наш дворец. Андромаха сообщила мне наедине, что наш дворец ему понравился и он тоже захотел иметь зал, по стенам которого не маршируют нарисованные воины.

Андромаха пригласила гостей в мегарон, похожий на все мегароны, которые я видела.

Геланор однажды заметил: покажи мне жену мужчины, его колесницу и его дом, и я скажу тебе, кто он. Я обвела взглядом Андромаху, мегарон и подумала: обыкновенные, но благородные, они действительно отражают характер Гектора. Гектору никогда не придется краснеть за свою жену – он и не выбрал бы такую, которая своим поведением заставила бы его краснеть.

– Мы пришли почтить память нашего дорогого Троила, – заговорил Гектор, подняв руку. – Траурный пир ограничен в выборе кушаний и в продолжительности. Мы исполнили ритуал. А теперь собрались, чтобы утешить друг друга в нашей потере и дать выход своим чувствам.

Он приказал слугам внести кубки, вино, угощение.

Все направились к столу, хотя вряд ли были голодны.

Парис заметил Поликсену, стоявшую в стороне, и подвел меня к ней. Она держала в руке кубок – не потому, что хотела вина, а чтобы занять руки – и пристально смотрела на гостей.

– Поликсена! – окликнул Парис и обнял ее. – Тебе довелось увидеть такое, что трудно пережить и более старшему, и более сильному.

– Как это ни ужасно, я рада, что была рядом с ним, – еле слышно сказала Поликсена.

– Там должен был быть я. Я должен был оказаться на твоем месте.

Она улыбнулась еле заметной улыбкой.

– Почему ты так считаешь? Мы с Троилом были друзья, мы с ним почти не расставались. Кто же, как не я, мог быть с ним?

– И все же мне следовало быть там.

– Может, ты думаешь, что смог бы спасти его? – Ее нежный голос тихо струился. – Говорю тебе, убийца поджидал нас. Он специально пришел, чтобы заколоть Троила. У него была цель, это не случайное совпадение. И он откуда-то знал, что Троил придет к колодцу. Но почему, почему он это сделал? – крикнула Поликсена. – Разве Троил кому-нибудь угрожал?

Словно привлеченная разговором, возле нас появилась серая фигура. Это был Гелен, брат-близнец Кассандры. Те же рыжие волосы, белое лицо и бесстрастные глаза.

– Слышу, вы говорите о Троиле? – Голос Гелена, которому он старался придать усыпляющую вкрадчивость, напоминал сухое зловещее шуршание змеи, ползущей по песку. Возможно, он специально вырабатывал этот голос, полагая, что прорицателю именно так пристало говорить.

– Что тут удивительного? О ком же нам говорить сейчас? Мы только что похоронили его прах и собрались, чтобы вспомнить его, – ответил Парис.

– Но мне послышалось, что прозвучал вопрос, – или я ошибся? Почему Ахилл убил Троила. Дело в пророчестве…

– Не говори об этом! – Парис схватил Гелена за плечо. – Ничего не поправишь.

– Одно пророчество сбылось, – печально продолжал Гелен. – К счастью, есть и другие. Чтобы Троя пала, нужно, чтобы исполнились они все. Первое гласит: Троя не падет, пока сын Ахилла не придет под ее стены. Второе…

– Но одно-то уже сбылось! – прервала его Поликсена.

– Да, одно сбылось. – Гелен скривил губы. – Но другие пока защищают нас от поражения. Второе пророчество связано со стрелами Геракла. Пока Филоктет не вставит в лук стрелу Геракла, Троя не падет. Филоктет же, благодарение богам, остался на острове Лемнос: его укусила ядовитая змея. Так что с этой стороны нам в данный момент ничего не угрожает.

– Каковы другие пророчества? – спросил Парис.

Внезапно словоохотливость Гелена сменилась тревогой, он с опаской огляделся вокруг.

– Наверное, мне не следует об этом говорить. Тебе-то я доверяю. Но ведь Ахилл откуда-то узнал о пророчестве, связанном с Троилом. Об этом знал очень узкий круг людей. Боюсь, что предатель принадлежит к нему.

– Тогда скажи мне на ухо.

Гелен наклонился, отведя назад свои рыжие волосы, и прошептал что-то на ухо Парису. Тот нахмурился.

– Думаю, эти события не могут произойти, – сказал Парис.

Я решила, что расспрошу его, когда мы останемся одни.

Зал наполнился гулом голосов, словно пчелы жужжали в теплый летний день. Где-то далеко-далеко, за пределами Трои, люди по-прежнему могут лежать в тени деревьев, слушать настоящих пчел. Мне вспомнился Эней. Он благоразумно покинул Трою и вернулся в Дарданию, которая до сих пор наслаждается миром и покоем.

Пожилые советники и воины собрались вместе на другом конце стола, и Парис увлек меня туда. Там находились бывалые вояки: Антимах, Пандар, Эзак, Пантид. Антенор же, сторонник мирных переговоров и противник военных действий, стоял в дальнем углу зала: то ли они его отвергли, то ли он их отверг.

– Говорю вам, мы должны раздавить их на месте, пока они сидят у себя в лагере, – горячился Антимах, говорил в полный голос, нимало не опасаясь шпионов. – Давайте подожжем их корабли! Скоро полнолуние, света будет достаточно!

Только солдаты и любовники так любят полнолуние. Им оно может принести большую пользу.

– Много ли человек сможет участвовать в этой операции? Даже если нам удастся поджечь несколько кораблей, застав греков врасплох, потом они нас захватят, их лагерь станет для нас ловушкой, – сомневался Пандар.

– Значит, нужно послать отряд добровольцев, которые не рассчитывают вернуться назад! – фыркнул Антимах. – Они успеют причинить грекам большой урон, прежде чем погибнут! Своевременная вылазка может полностью изменить соотношение сил. Давайте соберем отважных воинов, готовых пожертвовать собой ради соплеменников. Немногие спасут многих.

– Приам никогда на это не согласится, – возразил Эзак.

– Нужно убедить Гектора, – не сдавался Антимах. – Пойдемте к нему.

– Но Приам пока еще царь. Именно он выбирает стратегию.

– Старикам лучше не заниматься стратегией. – Антимах внимательно посмотрел в лица собеседников.

– Старики понимают то, что недоступно нам. С этим нужно считаться. – Пандар отнял кубок ото рта.

Антимах пожал плечами и произнес:

– Прошу вас вспомнить в будущем, как Антимах предлагал быстрыми и решительными действиями сломить боевой дух противника. Любая другая стратегия приведет к тому, что греки будут диктовать нам свои условия ведения войны. Они получат преимущество. Вы знаете, что осадная война очень дорого обходится. Наши восточные соседи большие мастера по этой части. Они используют всевозможные устройства, тараны, стенобитные орудия для активной осады. Греки лишены этих средств. Они будут вести пассивную осаду: окружат нас и возьмут измором. Одно их присутствие здесь отпугнуло торговые суда, которые пересекают Геллеспонт, и положило конец нашей ярмарке. Вы хотите, чтобы вас победили таким тупым, бездарным способом? Потерпеть поражение от армии, которая ничего не делает, просто сидит у себя в лагере? Я говорю – давайте нападем на них, и нападем немедленно! Они струсят и уберутся восвояси.

Кружок взволнованно обсуждал слова Антимаха. В них, несомненно, присутствовал здравый смысл. По сути, они представляли собой единственно разумный стратегический план. Но Антимах не являлся верховным командующим. Им был Гектор, а Гектор, в свою очередь, подчинялся Приаму. Парис напомнил об этом.

– Гектор полагается исключительно на личную доблесть! – ответил Антимах. – А я заявляю, что таким путем войны не выигрывают. Для победы требуется план. Врага нужно перехитрить, опередить, атаковать. Обрушить всю свою силу на его слабое место – не важно, благородно это или нет. Есть люди, которые говорят, якобы подобная победа не приносит чести и славы. На это я отвечаю: вы находите много чести и славы в том, чтобы доблестно сражаться и проиграть? Воевать надо головой, а не только мечом!

– Я сейчас работаю над специальным механизмом для ворот. – Пантид наклонился к Антимаху и доверительно сообщил ему: – Как только враг сунется в ворота, механизм сработает и начнет сыпаться горячий песок.

Антимах не удержался и рассмеялся.

– Если враг доберется до ворот, поздно будет сыпать песок! Мы первыми должны добраться до него! Но все равно, Пантид, спасибо тебе за труды.

– Но это же совершенно новый, хитроумный план! – заспорил обескураженный Пантид.

– Этот план годится для робких трусов, которые жмутся за толстыми стенами. Вы подобны повозке, которую тащит пара безмозглых быков по дороге. Но что позволительно животному, лишенному разума, то не дозволено царю и его народу…

Он оборвал свою речь и отошел прочь. За резкостью слов не укрылись боль и страх.

В этот момент подошел Гектор.

– Что происходит, мои славные воины? Я слышу спор.

Одним своим присутствием, благородным обликом он, казалось, вселил покой в растревоженные Антимахом сердца.

– Так о чем вы спорили? – настаивал Гектор.

– Ни о чем, мой господин, – ответил Пантид. – Мы просто ругали греков за то, что они распугали купцов и помешали нам этим летом провести ярмарку.

Он улыбнулся и добавил:

– Ну, не беда. В следующем году наверстаем!

Гектор улыбнулся в ответ и скрестил на груди мускулистые руки.

– Будем надеяться, Пантид, будем надеяться!

До постели мы с Парисом добрались совершенно обессиленные. Моя душа так изболелась, что и тело было словно все в синяках: я не могла шевельнуть ни рукой ни ногой. Парис лежал на спине рядом со мной, глядя в потолок.

– Наконец-то, – вздохнула я. – Наконец-то этот день закончился.

– Он никогда не закончится. Ведь Троила не вернуть. – Голос Париса был тусклым и бесцветным.

– Я имела в виду, что худшее позади… Похороны, поминальный пир. Во время пира я чувствовала, что Троил находится в зале. А ты?

– Тоже. Он действительно был с нами. И мне хотелось удержать его, сделать так, чтобы он снова обрел плоть. Это я убил его. Я не вынесу этой мысли, Елена.

– Его убил Ахилл, а не ты.

Глаза Париса наполнились слезами.

– Троил! Я помню его совсем крошкой. Это одно из моих первых воспоминаний: Гекуба держит его на руках, а он схватил ее за волосы[17]. – Парис невольно улыбнулся. – И она шлепает его по ладошке. Она до сих пор терпеть не может, когда прикасаются к ее волосам.

Образ младенца, веселого и счастливого, расшевелил занозу в моем сердце.

– Парис! Если б у нас был ребенок! Мальчик, как Троил…

– Ты сошла с ума! – Парис вскочил, его голос стал жестким. – Чтобы его тоже убили? По-твоему, мы погубили мало народу? Говорю тебе, это я убил Троила. Если бы я не сделал того, что сделал… Ахилл был бы далеко отсюда.

– Мы сделали это вместе. Не ты один, а мы вместе. И потом… – Я вдруг почувствовала себя несправедливо обиженной. – Моя мать покончила с собой! Мои братья мертвы – мы не знаем отчего. Я потеряла больше, чем ты! А моя дочь, я лишилась ее…

– Мы же согласились заплатить эту цену.

– Но ты, похоже, не согласен платить!

Да, я сказала это, ибо он спокойно относился к моим потерям, но как только дошло до Троила, он возроптал.

– Мы не знаем цену заранее, мы узнаем ее постепенно… Но сейчас, в этом ужасном мире, как можно родить ребенка, даже помыслить об этом… Ах, Елена, вся душа моя изболелась!

– Я знаю. Моя тоже.

– Нам бы следовало умереть, а не им. Я бы лучше умер сам.

– Возможно, еще умрем, – ответила я, словно это могло послужить утешением.

XLIX

Мы с Геланором прохаживались вдоль бастионов и разговаривали о смерти Троила и о неутихающей скорби Париса. Радость, которая была его мировоззрением, покинула его, словно не могла существовать без Троила. Да, из всех сыновей Приама только эти двое умели светло улыбаться и весело хохотать, и Троил словно увел Париса за собой в подземное царство. Даже голос у Париса изменился так, что, если он говорил в соседней комнате, я не узнавала его. Я сказала Геланору, что больше всего Париса мучает мысль, будто Троил погиб из-за пророчества. Геланор спросил, кто еще знал о пророчестве. Я ответила, что немногие: его старались не предавать огласке. Геланор полагал, что и засада, в которую попал наш отряд на пути в Дарданию, и осведомленность греков о слабости западной стены, и убийство Троила – звенья одной цепи. Геланор склонялся к тому, что это дело рук шпионов. Но как они проникли за городскую стену?

– Кто может свободно передвигаться? Кто может присутствовать при обсуждении важнейших вопросов? Ты с кем-нибудь говорила о пророчестве, связанном с Троилом?

Я попыталась вспомнить, но мне не удалось.

– О пророчестве в семье Приама знали все, а семья у него большая. Что касается отправки отряда в Дарданию и западной стены, то об этом и вовсе знали многие горожане, – ответила я.

Мы остановились, чтобы посмотреть со стены вниз. Перед нами открывался южный склон холма, за ним – Нижний город. В ярком полуденном солнце и деревянный забор, и ров были хорошо видны. Далеко вдали голубели очертания горы Ида. Гора Ида. Энона. Я совсем забыла о ней.

– Мы должны защитить людей, – сказал Геланор. – Нельзя допустить, чтобы они гибли из-за шпиона – или шпионов. Я считал себя большим знатоком шпионского ремесла, а теперь вижу, что у меня есть соперник в лагере греков. Он бросил мне вызов. Игра идет на человеческие жизни. Нужно выиграть.

Я неохотно возвращалась во дворец, к Парису. Он целыми днями никуда не выходил, чистил доспехи, полировал щит, подгонял поножи. Однажды я застала его за отработкой удара мечом, в другой раз – за натягиванием тетивы огромного лука, с мокрым от пота лицом. Он думал только о войне, все прочее не интересовало его. Увидев меня, он смущался, но спрятать оружие было некуда, и он стоял и смотрел на меня с раздражением. Я тихо проходила мимо, чтобы не мешать ему упражняться.

Я стала избегать его и проводила много времени за ткацким станком. Работа быстро двигалась, вытканное полотнище окружало меня, и, когда я двигала челнок по основе, казалось, я сама становлюсь персонажем собственной картины. С большой тщательностью я выткала голубой шерстью Еврот, который обрамлял мое творение, как некогда – мою жизнь. Снова перед глазами стояли, как живые, лебеди и тот огромный лебедь, с которым я повстречалась в незабываемый день, гуляя с Клитемнестрой.

Матушка. Я выткала абрис ее фигуры и тем ограничилась. Ее образ превратился в мерцающий призрак, который постепенно бледнел и таял, и виной тому я, мое бегство.

Гермиона. К ней я пока не приступала. Наверное, ее надо изобразить ребенком, в окружении черепах. Черепах, которых она предпочла мне.

Прочь подобные мысли! Это неправда. Я ведь не сказала ей, что уезжаю навсегда. Она полагала, что я вернусь.

Я не думала, что все так обернется. Я вообще тогда не думала. За меня думала Афродита. Она привела меня за Парисом на чужбину. А Парис теперь предается отчаянию, оплакивает свою долю и совсем забыл обо мне. Кроме него у меня никого нет, если не считать Геланора и Эвадну. Но они были и в Спарте.

Впрочем, у меня еще есть моя картина. Она растет, разговаривает со мной, утешает. Я погладила ткань и уткнулась лбом в алую шерсть.

Я стала избегать Париса. Или он стал избегать меня? Мы встречались в коридорах дворца, улыбались, сетовали, что так много дел – нужно идти то к оружейнику, то к кузнецу, то к Гекубе, – и расходились в разные стороны. Теперь я осознала всю мудрость обычая, который предписывал мужу и жене иметь раздельные спальни. Ночью мы не могли миновать друг друга и, как обессиленные бабочки, опускались на общее ложе. Засыпали спиной друг к другу, один лицом на запад, другой – на восток, и просыпались спиной друг к другу.

Наша жизнь стала похожа на мою прошлую жизнь с Менелаем: наружная вежливость, показная невозмутимость, холодная, нетронутая середина постели. И все же различие имелось. В Менелая я никогда не была влюблена, с самого начала не питала к нему страсти. Но Парис – другое дело. Я страдала от нашего охлаждения и все время винила себя, что стала причиной его тоски. Малейшее напоминание о Троиле, случайное и мимолетное, повергало Париса в отчаяние или злобу. А таких мелочей, которые в памяти Париса будили воспоминания о Троиле, были сотни. На одну чашу весов Парис поставил меня, на другую – Троила, и порой мне казалось, что Троил перевешивает и Парис променял бы меня на него. И мы с притворными улыбками встречались в коридорах и молча проходили мимо друг друга.

Не было среди троянцев человека, с которым я могла бы поделиться своим горем. Только у Геланора с Эвадной я находила понимание, они без слов читали, что происходит в моей душе. Они разделили со мной мое путешествие и жизнь на чужбине.

Эвадна жила со мной во дворце, а Геланору Приам выделил домик на полпути между Верхним городом и Нижним. Приаму нравилось, что он может в любой момент послать за Геланором. В последнее время мы с царем даже соперничали из-за внимания Геланора.

Однажды, когда Парис был особенно мрачен и холоден, мы с Эвадной направились к Геланору. Его домик изобиловал всевозможными предметами, которые радовали его глаз и будоражили фантазию: коробки с бабочками, камни и осколки камней, бронзовые наконечники копий, луки в различной стадии сборки, морские раковины, горшки с краской, лошадиные уздечки с металлическими мундштуками. Все они аккуратно лежали или стояли на полках, чтобы можно было сразу найти нужное, но меня не покидало ощущение, что это жилище – сбывшаяся мечта мальчишки. Мои братья тоже собирали всякую всячину и приносили ее домой, но матушка регулярно все выбрасывала, чтобы они не захламляли свои комнаты – это недостойно царских детей.

Геланор встретил нас, держа вытянутые руки прямо перед собой.

– Здравствуйте! – сказал он.

С его запястья капала кровь. Что здесь произошло?

– Позволь я помогу тебе! – Я бросилась к нему, чтобы обмыть и перевязать рану.

Он рассмеялся и отстранил меня.

– Ничего страшного! Сейчас пройдет. Я специально порезал себя.

Он помахал рукой в воздухе, чтобы кровь высохла.

– Ты лишился рассудка? – спросила Эвадна. – Только дурак станет кромсать себя.

– Да, дурак, который хочет выяснить: нельзя ли сделать шрам искусственным путем, чтобы добиться сходства с другим человеком, – ответил Геланор, снял с полки глиняный горшок и открыл крышку. – Сейчас проверим. Подайте мне серый горшок вон с того стола и еще маленькую баночку, которая стоит рядом.

Я подала ему то, что он просил, он поставил все перед собой. Обмакивая пальцы поочередно в каждый сосуд, он, морщась, втирал их содержимое в порезы на запястье.

– Удастся ли получить шрам нужной формы? Сейчас увидим, – приговаривал Геланор. – Вот здесь, – он указал на серый горшок, – глина с берегов Скамандра. Еще тут пепел от костра и земля с ячменного поля. Все эти вещества совершенно доступны, раздобыть их нетрудно.

– А что, если рана загноится? – воскликнула Эвадна. – Что, если рука отсохнет?

– Я еще не закончил. – Геланор взял кувшин с вином, стоявший у него за спиной, и медленно полил вином на рану. – Оно изолирует грязь и предотвратит нагноение.

Мы хотели разъяснений.

– Вы видите, как сильно я хочу защитить вас и всех жителей Трои. – Геланор насмешливо поднял бровь: я терпеть этого не могла. – Вы, наверное, слышали распространенную клятву: «Готов правую руку отдать». Именно это я и делаю!

Он поднял свою испачканную кровью и грязью руку.

– Я понимаю одно: ты лишился здравого смысла, – ответила я. – Я не понимаю, какое отношение твое членовредительство имеет ко мне или жителям Трои.

Он внезапно переменился в лице, как это обычно у него случалось.

– Ты действительно не понимаешь. Ну-ка, расскажи мне, что тебе известно о шрамах и об их значении?

Вопрос показался мне простым.

– Я знаю, что шрам сопровождает человека до конца жизни. Если, бегая, мы в детстве упали и расшибли коленку, то остаток жизни шрам будет напоминать нам о детских забавах. Воины гордятся своими шрамами как доказательством боевого опыта.

– Ага! Ты только что произнесла слово «доказательство». Мы рассматриваем шрам еще и как доказательство того, что человек является тем, за кого себя выдает. Рассказывают множество историй о людях, которые претендовали на наследство и доказали свою личность только с помощью шрама. Обычно в таких случаях человека узнает по шраму старая няня, или мать, или еще кто-то. Говорят, что Малого Аякса укусил за ногу волк. Добро пожаловать домой, Аякс! А что, если шрам попытаться подделать? Особенно необычный шрам? И тогда самозванец легко добьется доверия. Я не утверждаю, что такая подделка возможна, потому и ставлю опыт на себе. – Геланор помолчал, чтобы перевести дух. – В Трою проник шпион, причем проник на самый верх. Он подслушивает наши сокровенные разговоры. Он входит в наши дома, не вызывая подозрений. У меня есть предположение, кто это. Сейчас я проверяю свою догадку.

– Но кто же это?

– Вспомни о том, что никак не могло быть известно грекам и все же стало им известно. Вспомни, кто присутствовал при разговорах, когда обсуждали эти вопросы. Увидеть, куда тянется след, нетрудно, если открыть глаза. Этот человек очень молод, самоуверен и не особо старается заметать следы.

– Кто же это? Скажи!

– Не сейчас. Лучше, чтобы никто не знал о моих подозрениях, пока я не удостоверюсь. В конце концов, зачем напрасно порочить, может быть, невинного человека?

Мы с Эвадной простились с ним, покачивая головами. Я переживала за него: ведь он не хотел оставаться в Трое, а теперь оказался в ловушке. Возможно, досада и раздражение толкают его на столь странные поступки?

– Эвадна, – взмолилась я, – может, ты видишь, кто этот шпион?

– Нет, – покачала она головой. – Я пыталась, моя госпожа. Но я вижу только то, что дозволяют мне боги. Я не могу контролировать эту свою способность. А боги не открывают передо мной настоящее, только прошлое или будущее. Да и этого не делают в последнее время. Возможно, дар иссяк.

И мой собственный дар предвидения, точнее знания, похоже, тоже изменил мне. Он так сильно проявлялся в Спарте, сразу после возвращения от Эпидавра.

– Может, нам посоветоваться с нашей змейкой, которую ты с такой заботливостью привезла из Спарты? – предложила я: ведь она имела отношение к моему дару. – Давай навестим ее.

Мы могли идти смело, не опасаясь встретить Париса: он никогда не заходил в каморку, где мы поместили змею, хотя именно она соединила нас той странной и невероятной ночью, когда мы впервые встретились наедине… Нет, лучше не думать об этом!

– Приятная встреча, госпожа! – вывел меня из задумчивости голос Деифоба.

Я подняла глаза. Деифоб стоял, перегораживая нам путь, уперев руки в бока и буравя меня взглядом.

– От твоего личика, моя госпожа, утро становится светлее!

– Утро давно миновало, – ответила я и приподняла край платья, намереваясь ступить на обочину, чтобы разойтись с Деифобом. Я старалась не смотреть на него.

– Как, солнце уже над головой? – Не посторонившись, он запрокинул голову и посмотрел на небо. – Нет, до зенита Феб на своих конях еще не добрался. Ты ошибаешься. – Деифоб наклонился ко мне и прошептал прямо в ухо: – Я слышал, ты любишь эти старые байки – про Феба и тому подобное. Понимаю тебя. Дочери лебедя положено верить в сказки. Твоя матушка, случайно, не сохранила парочку перьев? – оскалился он.

Я не сдержалась и, замахнувшись, ударила его по лицу.

– Пропусти нас! Или, клянусь богами, царь обо всем узнает!

Вместо того чтобы отойти в сторону, он, напротив, шагнул вперед и крепко схватил меня за руки.

– Ты думала, что сможешь расхаживать среди нас, не возбуждая желания? – прошипел он. – Ты только и можешь, что разжигать похоть. Больше ты ни на что не годишься.

Я вырвала руки и изо всех сил оттолкнула его.

И это брат моего мужа! Как мог он дойти до такого бесстыдства? Растоптать все приличия? Мне бы хотелось думать, что его слова продиктованы болью за родной город, который находится в опасности, но я читала вожделение в его глазах с нашей первой встречи.

Змея. Холодная и спокойная, она пребывает в своем подземном укрытии. Я должна увидеть ее, чтобы обрести покой после этой безобразной сцены. Схватив Эвадну за руку, я шла, наверное, чересчур быстро для нее, но мне не терпелось скорее ощутить мудрость и покой моей молчаливой советницы.

Вход в подземную комнату находился на первом этаже. Мы с Эвадной спустились по лестнице в комнату, которая освещалась масляными лампами. Служитель на рассвете приносил молоко и медовые лепешки, ежедневно заменял букеты из сухих трав, чтобы воздух оставался свежим.

После яркого солнечного света комната, освещенная масляными лампами, показалась темной. Я подумала, что потребуется немало времени, чтобы глаза привыкли к темноте, очертания предметов перестали дрожать и обрели отчетливость. Я с нетерпением ждала момента, когда смогу подойти к алтарю, позвать мою советницу и высказать ей все, что мучает меня.

Мрак медленно рассеивался. Вот показался гладкий каменный пол, квадратные камни поблескивали в свете масляных ламп. Я глубоко вдохнула сладкий запах трав, стоящих в вазах перед алтарем. Эвадна присела рядом со мной, лишь дыхание выдавало ее присутствие.

Когда наконец глаза смогли увидеть всю комнату, мое внимание сразу привлекло нечто, похожее на веревку, лежавшую перед самым алтарем. Холод сразу прокрался мне в сердце.

Неужели случилось непоправимое?

Эвадна, естественно, ничего не видела.

– Подожди тут, – сказала я как можно более спокойным голосом.

Я подошла к алтарю, и ужасное подозрение подтвердилось: моя змейка была мертва. Ее убили. Ее тело было изрезано вдоль и поперек.

Я упала на колени, подняла руки и закричала. Я обращала свой крик к небесам, к богам, я умоляла вернуть мою защитницу к жизни.

Мне ответила тишина. Серебристая полоска лежала неподвижно.

Забыв о новом, отчужденном Парисе, я бросилась прочь от страшной картины, открывшейся в подземелье, наверх, к Парису, которого любила. Дрожа, я поднялась на верхний этаж. Как я и думала, он был там, окруженный оружием и доспехами. Когда я вбежала, он медленно перевел взгляд на меня.

– В чем дело? – холодно спросил он, но я не обратила внимания на его тон. Я думала только об очередном ударе, направленном против меня, против нас.

– Парис! – Я упала к нему на грудь.

Я нуждалась в тепле, которого не было в его голосе. Возможно, я найду это тепло в его объятии. Но нет, его тело было таким же безжизненным, как тело моей покровительницы. Он отстранился и шагнул назад.

– В чем дело? – повторил он голосом, который означал: «Меня это не касается».

– Парис! Кто-то убил нашу змейку! Кто-то проник во дворец и зарезал ее. Он убил нашего первого сторонника.

Только теперь его лицо ожило, губы дрогнули.

– Змею?

– Да. Иди посмотри. Сердце разрывается.

Я взяла Париса за руку и повела в подземное святилище, но сама осталась у входа. Я не в силах была увидеть эту картину еще раз. Я слышала, как Парис спустился, заговорил с Эвадной, как они вместе вышли некоторое время спустя. Их головы были низко опущены.

Парис нежно коснулся моего плеча:

– Я горюю с тобой.

Я посмотрела ему в глаза, и мне показалось – правда, освещение было не очень ярким, – что я вижу прежнего Париса.

L

Улицы Трои наводнила возбужденная толпа, исполненная упрямого желания вырваться за стены и преследовать греков. Толпа жаждала действия, любого, даже в ущерб собственной безопасности. Зима приближалась. Воины хотели успеть нанести удар, пока греки не уплыли. Никто не сомневался, что они вот-вот уплывут, ведь зима на носу, навигация заканчивается. Старые солдаты считали, что разумнее природе предоставить поработать за нас. Но разве много славы достанется воину, если врага прогонит не он, а зима, пока бронза зря пылится в кладовой?

Наш придворный жрец захоронил священную змейку по ритуалу. Это хоть немного утешило меня. Замены мы ей не нашли – это было невозможно. Я продолжала работать над картиной и включила в нее свою покровительницу, чтобы подарить ей хотя бы ту тень жизни, которой способна наделить память. Но со смертью моей покровительницы закончилась самая прекрасная глава моей жизни.

Проходило все больше времени после гибели Троила, и Парис постепенно оправлялся от своей болезни. Он еще не смеялся, как прежде, но уже не лежал целыми днями, размышляя о чем-то, и даже порой бывал нежен со мной. Правда, это случалось редко, и я не могла предсказать, когда случится снова. Первое время после убийства священной змеи мне казалось, что его любовь вернулась, и я радовалась этому. Но его любовь то появлялась, то исчезала, как луна на небосклоне в неспокойную ночь, когда ветер то разгоняет, то нагоняет тучи. Я постепенно удалялась от него на такое расстояние, чтобы не чувствовать слишком остро ни радость, ни огорчение. Так было безопаснее.

Трою начали заполнять беженцы. Это застигло нас врасплох: в один осенний день через равнину, где раньше проводилась ярмарка, хлынул в направлении наших ворот человеческий поток. Стоя на плоской поверхности стены, я не могла разглядеть, вооружены люди или нет. Часовые с башен окликнули их, и те в ответ прокричали, что они пришли из Дардании, Арисбы и Перкоты, что их города разоряют набегами греки, что они просят у нас убежища.

Приам и Гектор направили командиров, чтобы организовать лагерь вдоль внешних укреплений, где люди смогут жить. Среди беженцев были в основном женщины, дети и старики. Они сказали, что почти все мужчины убиты, дома сожжены или разрушены, скот угнан. Много женщин насильно уведено греками в их лагерь.

– Их тут сотни, – сказал Гектор, глядя на беженцев. – Значит, греки совершали большие набеги. Они награбили куда больше, чем смогут увезти с собой в Грецию.

Он прищурился и посмотрел вдаль, как хищная птица. Холодный ветер с моря шевелил его волосы.

– Похоже, они собираются зимовать здесь. – Подошел неистовый Антимах. В его голосе звучало сомнение. Неужели такой поворот событий застал опытного стратега врасплох?

– Это трудно было предвидеть, – ответил Гектор. – Мы не ожидали такого. Значит, они напали на соседние города. Я слышал от одной женщины, что еще они совершили набеги на острова Имброс и Тенедос. Как далеко они смогут зайти?

– Я думаю, их возможностям есть предел, – заверил Антимах.

– Что докладывают наши шпионы? – присоединился Парис.

Я не знала, где он провел утро. Когда я уходила, он спал.

– Они придут, как только появится возможность, – ответил Гектор. – Тогда мы узнаем больше. А пока нужно как-то накормить этих людей. Прикажи начальнику снабжения поставить их на хлебное довольствие.

– Но мы не можем тратить на них свои запасы, – возразил, покашливая, Антимах.

– Они потеряли свои дома из-за нас. Мы обязаны им помочь.

Я испытывала благодарность к Гектору за его поведение. Он никогда не винил меня за те беды, которые я принесла. Он один из всех троянцев, похоже, считал, что я невиновна и в той же мере являюсь игрушкой в руках богов, как и все люди.

Но для остальных членов семьи смерть Троила стала поворотным моментом, после которого они, подобно Парису, изменили отношение ко мне. До этой трагедии они пытались принять меня в свой круг, когда же их кровный сын и брат погиб, они осознали, что Елена никогда не станет членом их семьи. Я навсегда останусь пришлой, чужой, иноземкой, человеком, через которого должно исполниться предзнаменование, воплощенное в Парисе. Мы с ним превратились в орудия уничтожения друг друга и Трои.

Горожане – те самые горожане, которые еще недавно приветствовали меня как «греческое сокровище», – теперь бросали на меня недобрые взгляды, когда я шла по улице, и шарахались, как от прóклятой. Да так оно, возможно, и было. Я бродила по городу, мимо площадей, мимо могилы Троила, заходила в маленькие переулочки и обращала внимание на те мелочи, которыми люди любовно украшали свой быт: горшочки с травами на крыльце, расписные ставни, плетеные сиденья стульев. Иногда вразвалку проходили воины, задевая стулья, разбивая горшки. Дела в Трое шли все хуже и хуже, а греки не собирались уходить.

Точно не могу сказать, в какой момент у меня в голове зародилось решение принести себя в жертву. Знаю только, что, проснувшись однажды утром, когда солнце слегка окрасило стены домов, я посмотрела на них с мыслью: они всегда будут у меня перед глазами, а к тому часу, когда наступили сумерки и на тех же самых стенах зажглись факелы, я не сомневалась, что должна покинуть Трою. Я должна избавить город от своей особы.

Я должна вернуться к грекам – даже несмотря на то, что поклялась после этого наложить на себя руки.

Готовиться к разлуке, к концу собственной жизни – это подобно ночному кошмару. Я должна покинуть Париса, если хочу, чтобы он остался жив. И Приама, и Гектора, и мою единственную подругу – Андромаху. И Геланора с Эвадной тоже. Я сидела перечисляла их, и мне было грустно оттого, что вряд ли найдется среди троянцев человек, которого хоть немного опечалит мое исчезновение, а ведь я жила с ними.

Приняв решение, я отложила его выполнение на тридцать дней, чтобы удостовериться в его правильности. Такие поступки не совершаются под влиянием минутного порыва.

В течение следующих тридцати дней я смотрела на город другими глазами, словно издалека, словно уже простившись с ним. Я слышала, как члены совета мечут громы и молнии, обсуждая набеги греков, я видела, как в тесноте и отчаянии живут беженцы под стенами города, я вдыхала дым пожарищ, который доносило ветром. Тщетно искала я знака, который сказал бы мне, что нужно остаться. И на каждом шагу я встречала подтверждения тому, что всем будет лучше, если я исчезну и война прекратится.

А Парис? Да, сейчас он чувствует себя лучше, меньше скорбит о Троиле, но выдержит ли он еще одну потерю, если кого-либо из близких убьют? А новые смерти непременно последуют. Парис и сам может оказаться в числе погибших. Итак, чтобы спасти ему жизнь, я должна уйти.

На душе было странное чувство: я хранила свой замысел в тайне и ходила среди живых как призрак, но никто не догадывался, что я призрак. Я наслаждалась теми часами, которые проводила у очага, разговаривая с Гектором и Андромахой, я радовалась вниманию старого Приама, которое он щедро расточал мне, ибо я знала: скоро этому придет конец.

Что касается Париса, то я смогла простить ему все: и мрачность, и холодность, и переменчивость по отношению ко мне. Это ничтожные пятна на его солнечной сущности. Они возникли по моей вине, и они исчезнут, если я уйду. Он станет прежним Парисом. Только я этого уже не увижу.

Рассказывают, что Ифигения в последнюю минуту перестала бороться и отдала свою жизнь за то, чтобы греки могли отплыть в Трою. Теперь настал мой черед – я должна спасти троянцев от этих самых греков.

Парис ни о чем не подозревал. Я сама удивилась, не испытав при этом радости, как успешно могу притворяться. Первые дни мысль о разлуке с Троей заставляла мое сердце кровоточить, но постепенно оно закалилось. Я прочувствовала, как мало значит мое личное горе по сравнению с общим, которое наступит, если я останусь. Последние сомнения рассеялись.

Когда уйти и как? Городские стены охраняются даже ночью. Переходы между башнями находятся под наблюдением часовых. Только в редкие безлунные ночи фланги крепости окутаны тьмой, но тем внимательнее прислушиваются часовые к малейшему шороху. Любого, кто карабкается по стене, сразу обнаружат. Да и как лазать по этим стенам? Их высота – шесть мужских ростов, они облицованы гладким камнем, за который не зацепишься ни рукой, ни ногой.

Может, воспользоваться водными путями? Но в черте города два колодца, поэтому не существует лазов для доставки воды. Сточные воды отводятся по широкому канализационному каналу. Он выходит наружу под южной стеной, но оборудован решеткой, которая не пропускает предметов крупнее крысы.

Возможно, мне удастся отлучиться по какому-либо делу. Но меня никуда не выпускают без охраны. Да и не существует дела, ради которого мне позволят рисковать жизнью, особенно после случая с Троилом. Сказать, что я согласна на встречу с греками, о которой они просили? Но троянцы не разрешат мне принять приглашение: они считают его неприкрытой ловушкой и уверены, что греки попытаются похитить меня.

Мысль о помощи я отметала: не сомневалась, что меня предадут. Свой первоначальный замысел я считала единственно верным: незаметно выбраться из города без всяких сообщников.

Тридцатидневный срок, который я сама себе установила, заканчивался. И вдруг куда-то улетучилась моя решимость. Я медленно поднималась в гору, к своему дворцу, и меня охватило желание вцепиться в колонну как можно крепче, чтобы меня не оторвала от нее злая сила, которая стремится вытолкнуть меня вон из города, будто этой силой не была я сама. Я хотела навек остаться в Трое, прильнуть к ее камням, чтобы ничто нас не разлучило. Но я понимала: нет другого способа сохранить эти камни, как только покинуть их.

Дворец показался еще прекраснее, чем всегда. Парис ждал меня там. В тот вечер он был в хорошем расположении духа, в нем проснулся прежний Парис. Он радостно встретил меня, сообщил, что у нас будут гости, которые доставят мне удовольствие. Он весело хлопотал и, чтобы мы могли собраться не в большом мрачном мегароне, а в зале поменьше, расставлял там для тепла переносные жаровни. Как всегда, если его переполняла радость, то от него невозможно было оторвать глаз, неважно, что он при этом делал.

– Начинается твоя вторая зима в Трое! – сказал Парис. – Тебя уже можно считать старой троянкой!

Это событие он и решил отпраздновать? Удивительный человек, который умел будни превращать в праздник. Вторая зима в Трое! Я обхватила его лицо руками и поцеловала в губы.

– Как же я тебя люблю! – рассмеялась я, хотя на сердце лежал камень.

Гостями, к приходу которых готовился Парис, были Гектор и Андромаха. Чтобы попасть к нам, им достаточно было пройти небольшое расстояние, разделявшее наши дворцы. Когда они вошли, я увидела, что они одеты как для торжественного визита. Они хотели показать Парису, с каким уважением относятся к его приглашению. В этом проявлялась вся сущность Гектора и Андромахи: рассудительность и благородство. Они неспешно сняли плащи. На Гекторе оказался теплый шерстяной гиматий, на Андромахе – платье не виданного мной фасона. Оно было синего цвета, по всему подолу украшено желтой бахромой. Андромаха пояснила, что такие носят на Крите: там очень любят оборки и украшения из бус и бахромы. Платье очень шло ей: она была высокого роста и выглядела еще стройнее, потому что подол ниспадал до самого пола.

– Проходите, проходите. – Парис приглашал их сесть на стулья с инкрустацией и скамеечками для ног.

Гектор сел, откинулся на спинку стула. Казалось, даже в состоянии покоя он готов вскочить в любую минуту.

– Итак, дорогой брат, слушаю тебя, – произнес он, и в его словах читался вопрос: «Случилось что-то важное, отчего ты позвал нас в гости накануне зимы?»

Я сидела тихо, как призрак. Скоро я исчезну, как призрак. Я заготовила веревку – ее длины должно хватить, чтобы спуститься вниз по северной стене, – дорожные сандалии и черный плащ. Я выбрала северную стену, ибо она хуже всего охранялась: часовые считали, что греки вряд ли будут штурмовать крепость по самой высокой стене. Вместо домиков Нижнего города с севера открывалось чистое поле.

– Я просто хотел провести с вами вечер, – ответил Парис. – Мы встречаемся у городских стен, на похоронах, на военных советах в отцовском дворце и никогда – просто так, по-человечески.

– Но ведь сейчас война, – строго сказал Гектор.

– А я мечтаю о том дне, когда она закончится и мы сможем жить по-человечески, – заговорила Андромаха. – У нас есть секрет – но тебе, Елена, я могу его открыть: ведь ты была со мной на горе Ида. Я жду ребенка.

– О Андромаха! – И я, совсем не как призрак, вскочила со стула и обняла ее в порыве радости.

Она так мечтала об этом! Теперь меня не будет рядом, и я никогда не увижу личика ее ребенка. Но от этого моя радость за нее не становилась меньше.

– У Гектора будет сын! – воскликнул Парис. – Наконец-то!

– Еще неизвестно, сын ли, – ответил Гектор, но улыбка выдала, как приятна ему эта мысль.

– Сын или дочь, этот ребенок станет гордостью Трои.

– Я каждый день молю богов о том, чтобы благополучно разрешиться. – Андромаха склонила голову. – Ты присоединишься ко мне, Елена?

– Конечно, – ответила я.

Я всегда ненавидела лгать, а от ее взгляда, засиявшего благодарностью, угрызения совести стали невыносимыми.

Остаток вечера прошел как сон. Сон, в котором я не принимала участия. Хотя я слышала все разговоры, даже произносила какие-то слова. Обсуждали, кто этот загадочный человек, который запер меня в колодце, опоил Париса, убил священную змею. Не в силах разгадать загадку, все пришли к выводу, что им двигала личная ненависть к нам. А в таком случае круг подозреваемых мог быть весьма широким.

Потом сокрушались о том, что греки участили свои набеги на окрестные поселения. Андромаха переживала за свою семью в Плаке. Гектор успокоил, что ее родным ничего не угрожает: греки до Плака не доберутся, он находится слишком далеко на юге. Стали обсуждать способы, как прекратить набеги, но лишь я одна знала этот способ и готовилась его применить. Если Елена сдастся грекам, все ужасы прекратятся.

Посмотрев на Париса, я тут же отводила взгляд. Расстаться с ним было выше моих сил.

Когда гости ушли, Парис сказал:

– Ты сегодня такая печальная.

Я принялась разубеждать его. У меня оставалась еще одна, последняя, ночь, которую я могла провести с ним, сжимая его в объятиях. Завтрашняя ночь будет безлунной, и я попытаюсь осуществить свой план.

Парис был прекрасен, как никогда: он стоял возле постели и, ничего не ведая, смотрел на меня, счастливый. Больше всего на свете я хотела бы прожить свою жизнь рядом ним и состариться рядом с ним. Но Агамемнон показал, что моим желаниям не суждено сбыться. Его жестокие набеги, которые наводят ужас на безвинных людей, вынуждают меня вернуться к грекам. Но совсем ненадолго. После постели Париса я согласна лечь только в могилу.

А пока я жива и люблю, я хочу быть любимой. Я обняла Париса, привлекла его к себе, и мы долго любили друг друга, а я запоминала каждую ласку, каждое прикосновение, каждый шепот. Я знала, как мало отмерено мне счастья, и хотела насладиться сполна последними каплями.

LI

На следующий день – это был мой последний день в Трое – я проснулась очень рано. Я хотела продлить этот день, пусть даже он будет исполнен грусти. Парис еще спал. Я наклонилась, поцеловала его в щеку и накинула платье.

Подобно лунатику бродила я по улицам Трои. Я хотела обойти их все, запечатлеть в памяти малейшую деталь. Посмотрев из-за стены, я обнаружила греческие шатры на обычном месте в дальнем конце долины. Спустившись по северной стене, я должна буду ориентироваться на один из шатров. Какая разница, кто именно меня задержит? Все равно меня передадут Менелаю, и его руки лягут мне на плечи.

Следует ли надеть ужасную брошь, которую он подарил? Я поклялась швырнуть ее ему в лицо, поэтому придется надеть. Словно нарочно, чтобы усилить мои мучения, день выдался, несмотря на самый конец осени, чудесный, с ясным безоблачным небом и свежим, но не резким ветром. О Троя, Троя! – плакало мое сердце. Как ты прекрасна!

Солнце совершало свое ежедневное странствие по небу. Могу ли я навестить Приама и Гекубу, чтобы мысленно попрощаться с ними? Вряд ли. Это может возбудить подозрения. Все должно быть как обычно.

На город упали тени, окрашенные в пурпурно-синие цвета. День клонился к закату. Он прошел мирно, сообщений о новых набегах греков не поступило.

Мы с Парисом вместе поужинали, разговаривали очень мало. Я украдкой поглядывала на него, чтобы сохранить в памяти его облик. Когда он озадаченно перехватывал мой взгляд, я быстро отводила глаза в сторону.

Я дождалась, когда дыхание Париса стало ровным и глубоким, и медленно приподнялась, проверяя, не откроет ли он глаза. Парис крепко спал. Тогда я встала с постели. Я хотела поцеловать Париса, но побоялась разбудить. Ты уже попрощалась с ним, этого достаточно. Все, пора идти, строго приказала я себе.

Я надела шаровары, которые тайком взяла у Париса: они считались принадлежностью изнеженного Востока, и Парис носил их только в домашней обстановке. Неслыханное дело – спускаться по веревке в хитоне, поэтому я и запаслась шароварами: в них удобно захватывать веревку ногами.

Не в силах оглянуться, я тихо вышла из спальни.

В одной из кладовых, за большим чаном с зерном, я спрятала веревку и черный плащ. Они оказались на месте. Дворец я покинула не через главный вход, который охранялся, а через кухню.

С плащом и веревкой в руках, ступая как можно тише, я направилась к темневшей громаде храма Афины. Все жрецы и жрицы спали. Сразу за храмом находилась самая высокая точка Трои, откуда с большого бастиона открывался вид на северные окрестности города. Но я не собиралась спускаться тут: стражники на башне меня легко засекут. Если пройти чуть западнее, я стану для них невидимой.

Я припасла большой камень, который мог сыграть роль якоря. Обвязала его веревкой и перебросила через стену. Ни звука. Небо было абсолютно черным, луна покинула его на несколько ночей.

Я подергала веревку. Ее прочность не вызывала сомнений. Я стала плавно опускать ее. Далеко внизу послышался глухой стук. Очень далеко. Я сделала глубокий вдох и ухватилась покрепче за веревку. Она была шершавой, грубой, больно впилась в ладони. Но я не обращала на это внимания.

Я подтянулась, чтобы взобраться на высокий край стены. Какое счастье, что у Париса нашлись шаровары. Я начала осторожно спускаться. Жаль, что руки у меня слабоваты. Я боялась сорваться и упасть. Впрочем, какая разница? Я ведь решила умереть – раньше или позже это случится, не имеет значения.

Скользя по веревке, я то и дело ударялась о гладкие, твердые камни стены. Я ободралась и набила синяков. Удары следовали один за другим, они создавали шум. Оставалось надеяться, что его не услышат.

Темнота была полной. Увидеть, как я болтаюсь на веревке, никто не в состоянии. Я уже была на полпути к земле, даже могла разглядеть ее. Там рос кустарник. Хоть что-то смягчит мое падение, подумала я. Руки сильно болели, и я не была уверена, что еще смогу продержаться хоть минуту.

Вот и земля. Я упала. Упала на спину, миновав спасительный кустарник и ударившись спиной о камень. Острая боль пронзила все мое тело. На мгновение мне показалось, что я не могу шевелиться, но усилием воли я заставила себя встать. Ты внизу, ты должна идти, ты должна довести свой план до конца, подстегивала я себя.

Я осторожно наклонилась и ощупала ноги, чтобы удостовериться, что они меня слушаются. Они дрожали, но держали тело. Вперед, к Менелаю. К Менелаю. Пошатываясь, я заковыляла по небольшому склону вниз. Там, совсем близко, раскинулись шатры и палатки греков. Троя возвышалась высоко надо мной. Северная стена казалась сплошной бронзовой плитой, высокой и непроницаемой. Я одолела ее. Она осталась позади. Троя осталась позади. Впереди – шатры и палатки, в которых прячутся греки, маленькие, слабые.

Без мысли, без чувства я направлялась туда, куда так не хотела идти, не забывая приказывать ногам идти, – и шла.

– Стой, кто идет! – раздался резкий оклик: наверное, греческий часовой.

Я безучастно обернулась: сейчас я сдамся ему.

Меня больно схватили за руку. И пусть, какая разница. Мне все равно, что со мной сделают, как будут обращаться, даже если будут бить и пытать. Скоро всему наступит конец. Мне в лицо сунули факел, я зажмурилась и отвернулась.

– Боги всемогущие! – воскликнул человек.

Да, это я, Елена. Схватите меня, накажите, отведите к Менелаю. Мне захотелось, чтобы это произошло как можно скорее, чтобы действие пришло в движение и достигло финала.

– Елена! Что ты здесь делаешь? – Передо мной выросло изумленное лицо Антимаха.

Увидев его, я отпрянула назад.

– Хочешь предать нас? – крикнул он. – Торопишься к грекам?

Он впивался мне в руку все сильнее.

– Нет, неправда!

– Я же не слепой! Вон веревка. На тебе специальная одежда. – Он покосился на мои шаровары. – Ты готовилась к побегу. Ты бежала из города.

– Я хотела пожертвовать собой ради Трои, – подняла я голову. – Другого способа прекратить войну не существует. Если я вернусь, у греков не будет причины продолжать ее.

– Ты глупая девчонка! – крикнул он, и я испугалась, что он сломает мне руку. – Они здесь не из-за тебя!

– Даже если это так, то поводом-то стала я. Я хотела лишить их этого повода.

– Ты согласна вернуться к Менелаю, снова лечь в его постель?

– Нет. Я собиралась покончить с собой, прежде чем это произойдет.

– Кто знает о твоем плане? – недоверчиво спросил Антимах.

– Никто. Ни одна душа.

– Ты никому не говорила? Не верю, что женщина способна в одиночку осуществить такое.

– Верить или нет – твое дело. Но это правда.

– Значит, о твоем побеге никто, кроме нас с тобой, не знает?

– Никто.

– Так вот, сейчас, моя госпожа, ты вернешься в город и ляжешь в мужнину постель. И никто ни о чем не должен узнать.

– Нужно же положить конец войне! – воскликнула я. – Только я могу остановить ее!

– Слишком поздно, – ответил Антимах. – Остановить войну уже не в человеческих силах.

Антимах провел меня обратно в город через маленькие воротца у основания северо-восточной башни. Он приказал накрыть голову и лицо плащом, чтобы стражники не узнали меня, а сам обнял так, словно я была проститутка. Сделал он это не без удовольствия, заметила я. Город по-прежнему крепко спал. Антимах проводил меня до самого дворца, который находился совсем недалеко, и на прощание прошептал:

– Помни, никому ни слова!

У меня не было выбора. Пришлось подчиниться ему. Но я высоко держала голову, всем видом показывая: если бы не он, я довела бы свой план до конца.

Я поднялась по лестнице в нашу спальню. Парис спал, голая рука свесилась на пол, лицо повернуто к стене. Точно в такой позе я оставила его. Я почувствовала себя как солдат, который не чаял вернуться живым с войны, но чудом уцелел. Теперь, как сказал Антимах, война будет катиться своим чередом, и не в моих силах остановить ее.

Я наклонилась, чтобы снять шаровары, и тут Парис вдруг сел на постели и посмотрел на меня. Я замерла на месте и старалась не дышать в надежде, что он не проснулся толком, снова заснет и утром ничего не вспомнит. Но нет, он воскликнул:

– Что ты делаешь?

Я ничего не ответила, тогда он потянулся к медному колокольчику, чтобы позвать стражника. Я бросилась к нему и выхватила колокольчик. Он откинулся на подушки и кричал, вцепившись в шаровары:

– Елена! Елена!

Я зажала ему рот руками и просила:

– Тише, тише!

Нужно было рассказать ему безобидную историю, чтобы объяснить свое поведение, но воображение отказывалось служить. Я устала от длительного притворства, и моя изобретательность истощилась. Придется рассказать ему правду.

– Почему ты надела мои шаровары? – шепотом спросил Парис, когда я отвела руку от его губ.

– Я хотела бежать.

– Бежать? – закричал он в голос, чего я и опасалась.

– Да. Я решила, что нет другого способа прекратить войну и избежать новых смертей, как только мне вернуться к грекам.

Я наклонилась назад, мои колени дрожали. Говорить ему, что я собиралась пожертвовать своей жизнью, необязательно.

– А как же я? Обо мне ты не подумала? Ты же знаешь, я не могу жить без тебя. – Он сжал меня в объятиях, я перестала дрожать. Он притянул меня к груди. – Неужели ты смогла бы бросить меня?

– Это было труднее всего. У меня едва хватило мужества, – пробормотала я.

– Это не мужество, это жестокость!

– Мне пришлось быть жестокой по отношению к нам с тобой, чтобы другие перестали страдать.

– И все же ты здесь. Ты не ушла. Отчего?

Я чувствовала: он хочет услышать, что я отказалась от своего плана сама, а не была остановлена.

– Меня задержал Антимах. Этот человек, похоже, никогда не спит. Он дежурил у основания крепости, с северной стороны.

– Как? Ты действительно выбралась из города? – простонал Парис.

– Да.

– Ты предала меня. Ты бросила меня. Даже не попрощалась. Думаешь, я прощу тебя?

– Нет, не думаю. Я понимаю, за все надо платить.

– Тебе, похоже, это доставляет удовольствие! Так же, как бросать мужей ночью! Ты сбежала от меня, как от Менелая. Я больше никогда не смогу верить тебе.

– Что ж, поделом мне.

Я не винила его. Я понимала его чувства. И сама на его месте чувствовала бы то же самое.

Он встал, взял одеяло.

– Я не могу спать в одной постели с тобой, – прошептал он и стал спускаться по лестнице, оставив меня одну в темноте прислушиваться, как затихают его шаги в коридоре.

Измученная, я легла в постель и пролежала неподвижно, пока не наступило утро. Перед побегом я примирилась с потерей Трои, и все же я была рада встретить утро в своей спальне, а не в шатре Менелая. И еще была рада, что могу дышать, не считая, сколько вздохов осталось.

Когда я оделась и спустилась вниз, Париса уже не было. Слуги сказали, что он пошел справиться «насчет военных дел». Да, военные дела позволят ему на законном основании держаться подальше от меня. При этом наше отчуждение не будет бросаться в глаза посторонним. Еще нужно сделать так, чтобы слуги ничего не заподозрили. Найти объяснение тому, почему Парис спит отдельно. Придумать бытовую причину – например, духота, или холод, или шум, – ни словом не упоминая о нашей ссоре. Я могла бы пойти в домашнее святилище, чтобы успокоить дух и собраться с мыслями, но оно опустело и теперь только усугубляло мою тоску.

На мне не осталось живого места: все тело покрылось синяками от ударов о стену и болело. Больших усилий стоило не хромать при ходьбе. К счастью, благодаря холодной погоде я могла плотно закутаться в толстую шерстяную тунику и теплый плащ. Позвав Эвадну, я вместе с ней отправилась проведать Геланора. У него, вероятно, есть идеи, как будут развиваться события. Я расскажу ему о своем сорвавшемся плане, попрошу совета. Он никогда не судил меня. Точнее, судил, но не осуждал.

Мы перехватили его как раз в тот момент, когда он выходил из дома, чтобы наведаться на главный склад оружия. При виде нас он обрадовался и осторожно опустил на землю мешки, которые держал в руках.

– Скорпионовые бомбы, – пояснил он. – Хочу испытать их. Ничего, они подождут. У тебя встревоженный вид, Елена. Что случилось?

Я бы охотно бросилась ему на грудь, чтобы он утешил меня, но правила приличия взяли верх.

– Ах, Геланор! Дела хуже некуда. Все ужасно!

– Все? Так не бывает. – Он гордо откинул голову назад; я любила этот жест, но сейчас он вызвал у меня досаду своей отчужденностью.

– Именно так!

Он отворил дверь и пропустил нас в дом. Я села на стул, давая отдых напряженным от боли мышцам.

– Ты еле идешь, будто тебе сто лет, – заметил Геланор.

– У меня все тело в синяках, – простонала я и, не успел он задать вопрос, продолжила: – Я расскажу тебе все как есть. Я хотела бежать из Трои, отдаться в руки греков.

И Геланор, и Эвадна только присвистнули.

– Это ужасный поступок, я понимаю. Но я ходила по улицам, смотрела на несчастных беженцев, на озлобленных троянцев, узнавала о новых набегах греков, оплакивала Троила… Все произошло по моей вине – а ведь это еще не конец. Нести такое бремя – выше человеческих сил, а я всего лишь человек. И я решила: если я вернусь к грекам, ужас прекратится. Я обязана прекратить войну. Только я могу сделать то, что не под силу целой армии, и значит, должна это сделать.

– Какой самообман! И какое самомнение, – язвительно сказал Геланор. – Значит, ты попыталась перелезть через стену. И что же тебе помешало? Платье зацепилось за камень?

Выходит, и он недооценивает меня. Почему все считают меня столь глупой и неумелой? Мне захотелось устыдить его.

– Нет, платье не помешало. Я была в шароварах.

Геланор рассмеялся.

– Прекрати! – рассердилась я. – Я надела их не для забавы, а чтобы удобнее было спускаться по стене.

– Шаровары! – Он смеялся, держась за живот, и наконец, с трудом переведя дыхание, произнес: – Судя по тому, что ты здесь, шаровары не очень-то помогли.

– Мне помешали уже внизу, когда я спустилась. Проклятый Антимах, который что-то высматривал за стенами! Что ему там понадобилось, ума не приложу. Как из-под земли вырос.

– Может, он шпион? – задумался Геланор. – Возможно, ты поймала его, когда он сам направлялся к грекам, и ему пришлось сделать вид, будто это он поймал тебя. Антимах… Кто его заподозрит? Идеальный шпион.

Неужели это правда? Наш самый воинственный военачальник – шпион! Именно он больше всех нападал на греков и громче всех возражал против того, чтобы вернуть меня им.

– Нет, невозможно! – воскликнула я.

– Вот почему я упомянул о твоем самообмане и самомнении. – Геланор пристально смотрел мне в лицо и говорил тихо, словно обращаясь к самому себе. – Слишком много людей с обеих сторон – и греков, и троянцев – заинтересованы в том, чтобы война продолжалась[18]. Только Менелаем движет цель вернуть тебя. Если б дело касалось лишь его, он бы прекратил войну после твоего возвращения. Но другие продолжат сражаться, поэтому твое возвращение к Менелаю – напрасная жертва.

– Я согласна, что грекам нужна война, – вступила в разговор Эвадна. – Но только не троянцам!

– Ты, похоже, потеряла не только зрение, но и слух! – резко ответил Геланор. – С самого начала улицы оглашались криками юношей, которые рвались в бой! Молодости свойственно стремиться к военной славе. Теперь, если Антимах сумеет убедить всех, что войну не остановить, он станет другом многим троянцам и всем без исключения грекам. Ему для этого не обязательно состоять с греками в сговоре: просто их интересы совпадают. А он, похоже, одержим страстью к войне.

– Но как только трупов прибавилось, у троянцев эта страсть поутихла, – покачала головой Эвадна.

– Верно, – кивнул Геланор. – Боюсь только, мне придется скоро сделать заявление, от которого она вспыхнет с новой силой.

Как мы его ни расспрашивали, он, естественно, отказался открыть нам, какое заявление намерен сделать. Я же испытала облегчение оттого, что он не обратил внимания на мои жалобы «Все ужасно!». Он решил, что я имею в виду только неудавшийся побег.

Но Эвадна мои слова не забыла. На обратном пути во дворец она задала мне вопрос, и я рассказала про ссору с Парисом.

LII

Наша малая война, между Парисом и мной, потонула в большой, которая продолжалась вокруг. Даже при всем желании у нас с Парисом не было бы возможности остаться наедине: дворец заполнили беженцы из городов-союзников, которые спасались от бесчинств греков. И каждая минута жизни зависела от войны, что, подобно гигантскому чудовищу, пожирала наши дни и ночи. Никто не обращал внимания, на каком этаже Парис спит, а если и обращал, то делал вывод: так требуется для размещения беженцев. В моей комнате поселились несколько фригийских царевен, а их младшие братья делили покои с Парисом.

Прибыл Эней со своей семьей, затем последовал угрожающий поток измученных и раненых людей из Лирнессы, которая находилась совсем рядом с родиной Андромахи. Они рассказывали о чудовищной резне. Говорили о внезапном нападении отряда воинов, которые называли себя какими-то «мир… мир…» – все затруднялись выговорить название. Они имели в виду мирмидонян, которыми предводительствовал Ахилл. Значит, он со своими людьми отправился в такую даль. Рассказывали о разграблении городов, об убийстве мирных жителей, о пожарах. Говорили, что мужчин убивают, кроме стариков, детей и увечных, а женщин уводят в плен как наложниц и рабынь. Ахилл окружил себя таким количеством наложниц, что похож на пастуха стада. Одна измученная беженка – ее израненные ступни смазывали бальзамом мои служанки – сказала, что если он намерен воспользоваться каждой из этих женщин, то прежде состарится и война закончится. Она вздрогнула при мысли, что могла бы попасть к нему в руки.

Другие рассказывали, что святилище Аполлона на острове Сминфос осквернено, что греки похитили дочь старого жреца Хриса, «как Аид – Персефону», добавил кто-то.

Мы тревожились: что сталось с царем Фив, отцом Андромахи? Что случилось с ним, с царицей и с их детьми?

Позже пришла весть: все убиты в один день. Всю семью Андромахи Ахилл уничтожил своими руками. Царь Ээтион был убит во внутреннем дворе дворца возле своего алтаря, где столько раз совершал жертвоприношения, и собственной кровью окропил священный алтарь. Семеро сыновей Ээтиона, братья Андромахи, которые мирно пасли стада коров и белых овец, оказали яростное сопротивление мирмидонянам, но полегли на лугах, смертельно раненные Ахиллом.

Я сразу отправилась во дворец Гектора, чтобы в эту минуту быть рядом с Андромахой. Когда я подошла, Гектор с мрачным лицом выходил из дворца. Он поблагодарил меня за то, что я пришла, сказал, что я нужна Андромахе, что они опасаются за ребенка. Он не мог задерживаться, потому что спешил на бастионы.

Андромаха лежала на кушетке и сама казалась неживой. Лицо серое, как необработанное дерево, широко открытые глаза остекленели. Я коснулась ее руки: она была холодна. Я укутала ее одеялами и приказала принести жаровню. Я терла ей ладони и звала по имени. Наконец очень медленно она обернула ко мне лицо, и его выражение было таково, что сердце у меня похолодело. В этом лице не осталось ни капли жизни, одна бесконечная скорбь.

– Елена! – прошептала она. – Я убита.

Я стала дышать на ее ладони, чтобы согреть, разжечь в ней огонек жизни.

– Нет, ты жива. – Я поцеловала ее холодный лоб. – И тебе ничего не угрожает: тебя защищают троянские стены и Гектор, твой муж.

– Теперь он мне не только муж, но и отец, и мать, и братья. Теперь, кроме него, у меня никого нет, – говорила она так тихо, что я наклонилась, чтобы расслышать.

– Скоро у тебя родится сын, – сказала я.

– У моего сына нет будущего. Даже если мне удастся доносить его, Ахилл заколет его. А потом воздаст ему посмертные почести, как положено. Ты знаешь, как он поступил с моим отцом? – Она приподнялась на локтях и смотрела перед собой расширенными глазами, как раненое животное. – Он устроил ему пышные похороны! – Из ее груди вырвался хриплый смех. – Он возвел большой погребальный костер, и на него положил отца в царских доспехах, и велел мирмидонянам насыпать большой курган, и даже… – она смеялась, как помешанная, задыхалась от смеха, – даже приказал посадить рощу вязов вокруг могилы и объявил это место священным. Так поступит этот почтительный воин и с Гектором, и с нашим сыном. Он убивает, а потом воздает почести убитому.

– Ахилл тоже смертен, – ответила я. – Смерть может настигнуть любого смертного случайно или в бою. Не будет же Ахилл убивать вечно. Я уверена, он никогда не войдет в Трою.

– Это всего лишь слова.

– Андромаха, ты так долго ждала этого ребенка. Мечтала о нем как о самом большом счастье! И если ты сейчас не одолеешь свою скорбь, считай, что Ахилл убил его – даже не приблизившись. Прошу, прими в себя силу своего отца и своих братьев: они завещали ее тебе. Будь мужественна, как все они, вместе взятые! Ты должна родить этого ребенка ради себя и ради Трои! – Я помолчала, не уверенная, слышит ли она меня. – Что, если именно ему предстоит отомстить за твою семью? Почему ты думаешь, будто он непременно погибнет от руки Ахилла? Может быть, наоборот!

Андромаха снова легла и закрыла глаза.

– Я буду думать о них, – шептала она. – Я обращусь к каждому и попрошу передать мне свое мужество. Нехорошо ему оставаться брошенным в лугах, как ненужный плащ. Спасибо, Елена, ты помогла мне понять, чего они хотят от меня.

Она слабо пожала мне руку.

Я велела ее служанкам сообщить мне о любом изменении ее состояния и, потрясенная, покинула дворец Гектора, быстрым шагом миновав общие залы, наполненные стенаниями и плачем. На улице кучки людей метались по улицам, как испуганные овцы, которые пытаются спастись от льва. Но, в отличие от овец, бежать им было некуда: со всех сторон высокие стены, и люди перебегали с одной улицы на другую, с одного конца города на другой.

Они кричали и требовали Приама, чтобы он показался. Пусть старый царь выйдет и поговорит с ними, иначе они назовут царем Гектора. Эти крики вынудили Приама выйти на крышу дворца, откуда он обычно обращался к народу. Я видела напряжение в его лице и глазах, напряжение слышалось и в его словах, которые он подбирал с трудом, словно прокладывал дорогу между ухабами.

Трое ничего не угрожает, заверил он. Мощь Трои подтверждается уже тем обстоятельством, что враг нападает не на нее, а на ее союзников и тем самым пытается ослабить ее.

– Тогда почему же Троя не придет на помощь своим друзьям? – громко спросил голос из толпы. – Разве дружба бывает односторонней? Дарданцы и адрастейцы должны страдать из-за Трои, а троянцы из-за них – нет?

Ропот родился, похоже, в рядах дарданских и адрастейских беженцев.

– Вы дали согласие сражаться на нашей стороне, – ответил Приам, возвысив голос. – И за вознаграждение.

– Мы не давали согласия на то, что наши дома будут разрушены. Мы согласились прислать своих солдат в Трою. Мы не предполагали, что вражеские солдаты сами придут к нам, будут грабить и убивать.

– Мы думали, враг нападет на Трою, а не на нас! – крикнул трясущийся старик.

– Так вы бы хотели, чтобы на нас напали! – неожиданно на крыше рядом с отцом появился Деифоб.

– Трою защищают высокие стены и башни! – ответили голоса из толпы. – Наши города не имеют такой защиты!

– Чем же вы недовольны? Теперь наши стены защищают и вас! – парировал Деифоб.

– Сын, ты взял слово вне очереди, – прервал Приам и положил крепкую руку на плечо Деифоба. – Ты говоришь только от своего имени, а не от имени царя и старейших граждан Трои.

Приам подошел к самому краю крыши, простер руки и заговорил в полную силу голоса:

– Мы скорбим вместе с вами, мы оплакиваем ваши потери. Мы тоже не ожидали, что все так обернется. Что мы можем сделать для вас?

– Скотину! Золота! – завопил один.

– Скотина не вернет мне мать! – закричал другой.

– Добрые люди, приходите сегодня вечером ко мне во дворец. Он будет открыт, и за угощением мы все обсудим, – раздался голос, только не Приама, а Париса: он неожиданно появился из-за спины отца и встал рядом с Деифобом.

Рокот прокатился по толпе, потом взмыл крик:

– Это он! Смотрите-ка! Из-за него все началось! Друзья, ваши дома в руинах, ваши отцы мертвы, ваши женщины обесчещены из-за него!

Приам оттолкнул Париса назад, его лицо потемнело от гнева.

– Позор на мою голову навлекли сыновья: они не научились думать, прежде чем говорить. – Приам посмотрел сначала на Париса, затем на Деифоба. – Друзья, вы должны прийти не к Парису, а ко мне, в мой дворец. Сегодня вечером. Мои двери широко открыты для вас.

Переговариваясь, люди стали расходиться, умиротворенные. Я увидела, какая опасность грозит Трое изнутри, если начнется бунт. Разные люди в замкнутом пространстве, как разные звери в одной клетке: в любой момент может случиться драка. Троя была битком набита жителями других городов, как сарай – сухим деревом: поднеси искру – и вспыхнет.

Значит, Парис был готов раскрыть перед ними ворота нашего дворца? Похоже, он лишился рассудка. Или глубокая скорбь о Троиле зародила в нем мысль, что таким образом можно поправить дело? Я почувствовала облегчение и благодарность к Приаму, когда тот остановил Париса.

Но мне было искренне жаль Гекубу.

Не имея времени для подготовки, царю и царице Трои предстояло принять у себя во дворце сотни гостей. Такой прием будет стоить очень и очень дорого, он опустошит бесценные запасы, сделанные на случай долгой осады. Но мы находились на той стадии развития войны, когда дипломатия могла сыграть решающую роль.

Внутренний двор был освещен факелами. На кострах жарилось несколько быков. Все как я и ожидала. На длинных столах шеренгами, как воины, стояли кувшины с вином. Горы хлебов – в спешке испеченных в тот же день, груды дорогих фиг и фиников, я уж не говорю о блюдах с оливками и яблоками.

Я пришла одна. Париса не удалось найти: это значило, он не хочет, чтобы его нашли. Он не только не делил со мной постель, но и пренебрегал обязанностью сопровождать меня на церемониях. Он был верен своему слову: я для него теперь не существовала. Больше не было Париса и Елены как единого целого.

Я шла между собравшимися. Их раны – телесные, которые я видела, и душевные, о которых я догадывалась, – отзывались в моей душе чувством вины и боли. Вины – оттого, что эти люди страдали зря. Если Париса и Елены больше не существует, то все жертвы напрасны, и на Трою нет нужды нападать. И боли – оттого, что Парис больше не любит меня.

Он принес мне головокружительное счастье, полноту жизни, свободу. Тем горше возвращаться обратно в серый, как Троянская долина зимой, мир без любви, без него. Я так хотела узнать, как живут обычные люди, а не полубогини, оказаться на месте обычной женщины. И вот мое желание сбылось. Обычных женщин бросают мужья, обычным женщинам приходится слышать: «Я больше не люблю тебя». Обычные женщины тщетно ловят взгляд того, кто не смотрит на них. Обычные женщины ложатся в пустую постель.

«Добро пожаловать в обычную жизнь, Елена. По вкусу ли она тебе? Не думала, что тебе доведется ее отведать», – шептал мне знакомый голос.

«У меня не было времени привыкнуть к ней, – отвечала я. – Со временем привыкну».

«Я снова могу сделать мир цветным, – шептала она. – Я могу вернуть тебе Париса в одно мгновение».

«Мы должны полагаться на свои силы», – отвечала я, и хотя в глубине души мне хотелось крикнуть: «Да, верни мне его, пусти в ход свои чары!» – но я не допустила такого унижения себя и его.

«А все же ты этого хочешь, хочешь!» – дразнила она, и ее смех отдавался эхом в моем сознании.

Голос богини затих, и мои уши снова открылись для шума и гама: пирующие подходили поближе к мясу, которое резали на куски. Приам поступил правильно: он угощал людей в знак сочувствия к их горю. Жаль только, что кроме вкусной пищи им требовалось иное утешение, и он его дать не мог.

Завидев впереди Деифоба, я свернула в сторону. У меня не было ни малейшего желания не только разговаривать с ним, но даже здороваться. Пытаясь избежать встречи с Деифобом, я натолкнулась на Гиласа, который, как всегда, пытался не попадаться на глаза. Поклонившись и пробормотав что-то почтительное, он растворился в толпе. Я продолжала бродить одна, чужая среди чужих, и никому не было до меня дела.

Чужая. Я всегда была в Трое чужая, если не считать Париса. Теперь и он отвернулся от меня, оставил бродить одну, чужую среди чужих.

Мне лучше уйти. Вернуться к себе во дворец. Я уже направилась к выходу. Я хотела остаться одна: лучше быть одной в пустой комнате, чем среди людей. И тут я заметила в другом конце комнаты Геланора и резко повернула прочь от него. Он явно искал моего общества, но мне невмоготу было любое общество, даже его.

Завидев меня, он стал пробираться ко мне сквозь толпу, но я притворилась, будто не вижу его, и ускорила шаг. Я почти вышла на улицу – на меня уже повеяло холодным воздухом из-за колонн, – как услышала, что Геланор обратился с речью к собравшимся.

Это было немыслимо, в первое мгновение я подумала, что ошиблась. Только царь и члены царской семьи имеют право держать речь перед народом во дворце. Но нет, это был голос Геланора. Постепенно шум затих, все головы обернулись к нему.

Геланор стоял рядом с Приамом. Рука Приама покоилась на его плече: царь как бы заранее одобрял слова своего советника и смотрел на него почти с нежностью.

Геланор начал издалека. Он заговорил о загадочном шпионе, который сумел проползти сквозь неприступные стены города. Этот шпион владеет сведениями, которые может получить только человек, имеющий полную свободу передвижения не только по городу, но и по царскому дворцу. Он знал об отправке отряда в Дарданию. Он знал о расположении наименее укрепленного участка стены.

– Он знал также предсказание оракула, связанное с Троилом. А узнать его он мог только потому, что присутствовал при разговоре. Троил доверял ему. Троил погиб из-за этого доверия.

В зале установилась такая тишина, словно в нем не было ни души. Люди буквально затаили дыхание.

– Пусть Гилас выйдет к нам, – приказал Приам.

Ни малейшего движения. Никто не вышел. Вдруг в дальнем конце зала послышался звук борьбы, затем крик, и два человека вытащили в центр зала Гиласа и бросили его к ногам Приама.

– Встань. – Голос Приама был ледяным, как снег на вершине горы Ида.

Груда тряпья, скрывавшая Гиласа, по-прежнему шевелилась у ног Приама. Двое солдат подняли Гиласа.

Геланор подошел к нему и приподнял прядь волос, под которой скрывался шрам. Солдаты грубо развернули Гиласа лицом к собранию.

– Вот он, шрам, – задумчиво проговорил Геланор. – Шрам обычно служит подтверждением личности человека. На эту тему рассказывают сотни историй. Этого вполне достаточно, чтобы усыпить нашу бдительность, вы согласны? По крайней мере, когда юный Гилас – как он себя называет – пришел к нам, оплакивая предательство своего отца Калхаса, мы только взглянули на его ужасный шрам и впустили обратно. И с того момента, как мальчик вернулся в город, у нас не осталось тайн от врага: непостижимым образом греки всегда узнавали о наших делах и планах. Сколько смертей последовало за этим? Столько, что я задумался над вопросом: а нельзя ли шрам подделать? Оказалось, что можно, и легко. Вот шрамы, которые я сделал себе сам. – Геланор поднял руки и показал три свежих шрама на запястье: вот зачем он делал опыты с глиной. – Этот молодой человек подделал шрам Гиласа. Где сам Гилас? Наверное, убит. В любом случае, этот человек не является Гиласом. Это талантливый самозванец, подосланный греками. Он сыграл на нашей надежде, на нашем желании верить, что ни отец, ни сын не могли предать Трою. Но что же мать Гиласа? Странно, что она молчала. Она-то ведь, конечно, поняла, что это самозванец, а не ее сын. Хотя… – Геланор вплотную подошел к «Гиласу». – Ты, по-моему, избегаешь своей матери? Ты говорил, что почти не бываешь дома. Ничего удивительного!

– Позовите мою мать! Спросите ее, – захныкал «Гилас». – Она знает. Она вам скажет!

– Приведите сюда жену Калхаса, мать Гиласа, – приказал Приам.

– А пока мы ждем, я задам еще несколько вопросов, – сказал Геланор. – Мы хотим знать, как ты передавал добытые сведения в лагерь греков. Ходить самому – слишком опасно. Ты посылал гонца или подавал сигналы? Кто разработал их – ведь вряд ли у тебя хватило для этого ума? Назови своих сообщников.

Но «Гилас» закрыл глаза и только отрицательно мотал головой, всем видом показывая, что он ничего не знает и его обвиняют напрасно.

– Я тебе не верю, – сказал Геланор. – Значит, ты решил играть свою роль до конца. Что ж, тебе недолго осталось.

Тут ввели мать Гиласа. «Гилас» бросился к ней и крепко обнял. Я не поняла, ответила женщина на его объятие или нет.

– Матушка! Скажи им, матушка! Они говорят ужасные вещи, они называют меня самозванцем! Они не верят, что я твой сын!

Женщина испытующе посмотрела на него. Она протянула руку, провела по его щеке.

– Сын мой…

Зал встрепенулся, люди заговорили.

– Да, матушка, это я! – Слезы текли по его лицу, губы дрожали. – Спасибо, матушка!

– Я не знаю… – Женщина сжала руки, ее лицо исказила судорога. – Не знаю… – Она с отчаянием и мукой посмотрела на Приама. – Иногда я думаю: да, это он, мой Гилас. Он то вдруг посмотрит точно как Гилас, то вдруг сделает жест, который делал только Гилас. Но когда я в первый раз увидела его, я не узнала его. Это был не мой сын. Другой человек. Я испугалась: будто Гилас умер, а вместо него вернулся двойник, бледная тень. Но время шло, и призрак оживал и становился Гиласом. Он заменил мне Гиласа.

– Как ты смогла?.. – Приам был потрясен. – Как ты смогла принять подделку вместо сына?

– Но я ведь… я надеялась.

– Мать, которая не может узнать собственное дитя? – подала голос Гекуба. – Какая ж ты мать после этого?

Это говорила Гекуба, которая приказала убить собственное дитя!

– Но ведь Гилас отсутствовал какое-то время… Молодые люди порой сильно меняются, особенно когда растут… – Мать Гиласа вызывала жалость. – А вы можете понять, как мать тоскует по своему ребенку? И она цепляется за любое сходство, даже самое маленькое. Мать готова принять двойника, если он хоть чем-то напоминает ее ребенка.

– Даже если этот двойник – обманщик, и больше ничего? – возмутился Геланор. – Этот мальчик не имеет ничего общего с Гиласом, ни одной капли крови. Он такой же Гилас, как я! Ты могла бы назвать меня сыном?

– Нет. Потому что, глядя на тебя, я не могу убедить себя в твоем сходстве с моим сыном. Мне не за что зацепиться. А этот мальчик – другое дело. – Женщина взяла «Гиласа» за руку и отпустила. – Нет, не он. Получается, я потеряла Гиласа дважды.

– Матушка! – крикнул мальчик, протягивая к ней руки.

– Если бы ты был моим сыном, ты бы не мучил свою мать. Значит, я все-таки ошибалась.

– Уведите его, – приказал Приам. – Закуйте его в цепи. Он не должен сбежать. Перед казнью его нужно допросить.

Два солдата схватили «Гиласа», завели ему руки за спину и повели между людьми, которые не сдерживали своей ненависти.

– Давайте убьем его! Сколько жизней он погубил!

– Всему свое время, – сказал Геланор. – Возможно, нам удастся спасти еще не одну жизнь, если мы узнаем его сообщников и их планы.

– Матушка! – крикнул мальчик у порога зала, но солдаты быстро утихомирили его.

Жена Калхаса, плача, пошла прочь.

И тут весь зал наполнился плачем: оплакивали погибших в этой войне родных и близких. Попытка Приама установить внутри города дружелюбие и покой собрала в одном помещении слишком много несчастных, отчего их скорбь удесятерилась. Женщины рыдали, потрясая кулаками, дети жалобно всхлипывали. Столы перевернули, опрокинули кувшины с вином, раскидали угощение, превратив зал в безобразие.

– Друзья мои! – тщетно взывал к людям Приам, его голос тонул в стенаниях и воплях.

– Я положу этому конец! – Один голос перекрыл множество голосов, как звук флейты – гул барабанов. – Я начал, я и закончу, клянусь богами!

Парис! Но как он может закончить войну? Боги ее начали, и обратного хода нет.

Парис встал рядом с Приамом. В дрожащем свете факелов он выглядел великолепно, как никогда, – уж не благодаря ли тому, что расстался со мной? Он больше не принадлежал мне, и его красота возросла?

Он простер руки, свои прекрасные руки, к небесам. Он высоко поднял голову, его глаза смотрели прямо на людей. Заметив меня, он отвел взгляд.

– Я погрузил вас в пучину несчастий. Я безрассудно отправился в плавание по неведомому морю, и мы ударились о скалы. Но корабль – я имею в виду Трою – не пошел ко дну, хотя ему и угрожает опасность. Вы знаете, что нужно делать в таких случаях: нужно уменьшить груз, выбросить за борт все лишнее. Таким лишним грузом являюсь я.

Я не верила своим ушам. Что он собирается делать? Убить себя? Нет, скорее позволить другим убить его. Я хотела бы сжать его в объятиях, обвиться вокруг него и не отпускать до конца жизни. Стать ненавистной ему цепью.

– Двое мужчин называют себя мужьями Елены, дочери царя Тиндарея, – продолжал между тем Парис: я была благодарна ему за то, что он не назвал меня «дочерью Зевса». – Это Менелай из рода Атрея в Греции и я, Парис, царевич Трои. Это наш личный спор, которым брат Менелая воспользовался, чтобы развязать войну. Этот человек, Агамемнон, был военачальником без войны, пока в поле его зрения не появился я. Но я утверждаю, что по-прежнему это дело касается только двоих мужчин: того, которого Елена выбрала в мужья после соревнований, объявленных ее отцом много лет назад, и меня, которого она выбрала сейчас. А все остальные страдают по вине Агамемнона. Мы с Менелаем должны сразиться один на один. Я вызываю его на поединок. Мы встретимся в долине под стенами Трои. Будем сражаться на больших копьях до смертного исхода. И пусть боги выберут достойнейшего.

Я думала, что Приам будет возражать, Гекуба зальется слезами. Ничего подобного: они стояли молча. Собравшиеся тоже долго молчали, а потом стали раскачиваться и петь, восхваляя мужество Париса. Толпа окружила его, подняла на плечи и стала качать.

– Парис! Парис! – кричали все.

Он поднимался вверх и опускался вниз, размахивая руками, но на меня ни разу не взглянул.

LIII

Поздно вечером я сидела в самой укромной из своих комнат и никого не желала видеть. Я слышала, как пришел Геланор и попросил его принять, но слуга отказал ему. Я слышала, как Эвадна хотела пройти ко мне, но и ее слуга не пустил. Если я одинока внутренне, то пусть буду одинока и внешне.

Наступила холодная зимняя ночь; слова Париса не выходили у меня из головы. На заре Парис с Менелаем сойдутся в поединке. И завтра в это время кто-то из них будет лежать бездыханный. Кто?

Я предчувствовала, что это будет Парис. Менелай сильнее, у него больше опыта. Кроме того, им движут злость и страсть, подогреваемые жаждой мести, а Парис давно утратил свой дух: он умер вместе с Троилом. Фактически Менелай будет сражаться с мертвецом. И завтра в это время Парис вместе с Троилом будет прогуливаться по призрачным лугам среди бледных асфоделей. А я, вдова, буду глядеть на их тени, стоя на берегу глубокого черного Стикса, не в состоянии переправиться через него. Менелая объявят победителем, и я должна буду вернуться к нему как законная жена и мать его ребенка.

За окном темно. Небо черное, как чернила кальмара. До рассвета еще далеко. Еще есть время.

И все-таки рассвет наступил в свой час. Вороны громко закаркали, приветствуя его, их грай звучал как грохот похоронных барабанов. На востоке торжественно всходило солнце. Внизу в долине наметилось какое-то движение. Греки приближались на колесницах, вздымая пыль из-под колес. Из своего окна я видела и слышала, как троянцы готовятся к предстоящему событию. Кто-то сейчас помогает Парису облачиться в доспехи. Это могла быть я, но я понимала, что он отвернется с досадой от меня – от женщины, из-за которой рискует жизнью, не любя ее больше.

Я сгорала от желания попрощаться с ним, но опасалась, что не выдержу, брошусь ему на шею, своими слезами лишу его мужества, и его рука дрогнет во время поединка. Поэтому я решила не выходить из комнаты. Только после того как Парис покинет дворец, я увижу его: далеко внизу, в долине, когда уже ничего не изменишь.

Я переоделась, накинула теплый плащ и поднялась на крышу. Греки выстроились длинной шеренгой, навстречу им маршировал отряд троянцев, чтобы сойтись лицом к лицу в розовом свете зари. Издалека донеслись ликующие крики: это распахнулись Скейские ворота и Приам с Гектором выехали на колеснице, за ними – Парис. На третьей колеснице ехал глашатай с жертвенными дарами – черным и белым ягнятами, мехами с вином. Перед началом поединка полагалось определить условия и заключить договор. Кто победит, тот возьмет и жену, и ее достояние. Войска заключат мир, заклав священные жертвы. Троянцы останутся в Трое, а греки вернутся в Аргос, в Ахею, в прочие свои земли.

Рядом со мной раздался шепот, я обернулась и увидела Эвадну[19]. Как она попала сюда, ведь выйти на крышу можно только через мою комнату?

– Елена, ты звала меня, – тихо сказала она.

Я увидела изгиб стройной шеи, блеск ясных глаз и поняла, что это не Эвадна. Афродита любит дурачить нас, полагая, что люди глупы и слепы.

– Да, звала, – ответила я, притворяясь, будто не узнала ее. – Сегодня я чувствую себя такой же слепой, как ты. Мне бы хотелось в подробностях видеть все, что произойдет в долине, и слышать тоже.

– Поскольку мои глаза отказались служить мне, я научилась видеть другим зрением, – ответила она голосом, который я бы не отличила от голоса Эвадны. – Закрой глаза как можно плотнее, пока не увидишь вращающееся разноцветное колесо, затем снова открой. Сосредоточься на том, что хочешь увидеть, и ты увидишь это.

Я старательно исполнила все указания, по-прежнему не признаваясь, чтобы позабавить богиню, что узнала ее. Когда я снова открыла глаза, у меня было такое ощущение, что я стою внизу, в долине, рядом с мужчинами. Я даже видела, как в холодном недвижном воздухе из лошадиных ноздрей выходят струйки пара.

Приам спустился с колесницы и подошел к Агамемнону. Они стояли чуть в стороне: в утреннем свете их тени были почти одной длины, только тень Агамемнона – вдвое шире. Глашатаи принесли жертвенных ягнят, смешали вино в ярко блестевшей чаше, на руки царям полили воду. Белой шерсти ягненок предназначался для Солнца, черной шерсти ягненок – для Земли. Третьего ягненка принесли греки – для Зевса. Агамемнон срезал волосы с овечьих голов, глашатаи тотчас раздали их полководцам обеих сторон. Затем Агамемнон, воздев руки, стал громко молиться – как ненавидела я этот голос! Он возгласил:

– Зевс всемогущий, на Иде царящий, славнейший, великий! Солнце, ты все с высоты своей видишь и слышишь! Вы, о Земля и Потоки, а также подземные боги! Вы караете мертвых за их вероломные клятвы. Всех вас призываю в свидетели, вы наши верные клятвы блюдите! Если убьет Парис Менелая, пусть он Еленой тогда и ее достояньем владеет. Мы ж на своих кораблях мореходных домой возвратимся. Если ж в бою Менелай одолеет Париса, троянцы должны нам Елену вернуть и богатства, и дань уплатить в размере таком, чтобы память о том в поколеньях грядущих осталась! Если станется так, что погибнет Парис, а Приам и Приамовы дети не пожелают дани хорошей платить, буду еще воевать, добиваясь военной награды.

Как ни странно, Приам согласился. Неужели же он не понимал, что никакой размер дани не удовлетворит Агамемнона и он просто хочет оставить за собой право грабить Трою? А что касается достояния Спарты, которое я увезла с собой, то это и вовсе ложь.

– Не надо, не соглашайся! – крикнула я Приаму, но он меня не услышал.

Агамемнон же взял свой большой меч и перерезал горло ягнятам. Лишенных жизни, трепещущих, он положил их на землю. Из глубокой чаши зачерпнул два кубка вина, один оставил себе, другой протянул Приаму, и они возливали вино богам, существующим вечно. Затем все троянцы и все ахейцы произнесли в один голос:

– Зевс величайший, славнейший, и все вы, бессмертные боги! Кто из нас первый нарушит священные клятвы союза – пусть, как это вино, его мозг по земле разольется, и детей его та же участь постигнет, и жена покорится другому!

Приам с дрожью сказал, что должен вернуться в Трою.

– Я возвращаюсь назад в Илион, открытый быстрым ветрам. Мне тягостно видеть, как мой сын будет вести бой с Менелаем, любимцем Арея[20].

Меня утешает лишь то, что уже назначили боги того, кому смертный конец приготовлен судьбою, и то, чему быть предстоит, в божественных планах уже совершилось.

Прямой, несгибаемый, он повернулся, сел в колесницу и быстро направился к Трое.

И тут я услышала, как оба войска – каждый ахеец и каждый троянец – молились о смерти Париса:

– Зевс, наш отец, ты, на Иде царящий, славнейший, великий! Пусть тот погибнет, кто был виновником бедствий обоих народов. Пусть он убитый сойдет в подземное царство Аида. Мы же мир заключим и священные клятвы исполним.

Может ли быть молитва, более ужасная для ушей отца, матери и жены? И неужели все так простодушны, что верят, будто смерть Париса дарует им мир? Ведь Агамемнон жаждет сокровищ Трои, а не меня!

Приам тем временем достиг цитадели, и ворота захлопнулись, пропустив колесницу.

– Приам вернулся в город, чтобы наблюдать поединок со стены, – сказала Эвадна и улыбнулась прекрасными полными губами. – Думаю, нам следует присоединиться к нему.

Я хотела было возразить, но опомнилась и подчинилась.

На стене, как раз над Скейскими воротами, собралась большая толпа зрителей. Среди них виднелась седая голова Приама, которого окружали члены семейства и старейшины-советники. Подходя, я услышала обрывки их речей. Старый Панфой, который обычно толковал только о различных механизмах, не имевших никакого значения, обратил на меня ненавидящий взгляд покрасневших глаз. Антенор, стоявший рядом, с укором взглянул на меня.

– Вот она! – говорил Панфой. – Нечего удивляться, что два войска из-за подобной жены терпят бесконечные бедствия. Вправду похожа она на богинь своим видом, который приводит в трепет. Пусть лучше домой возвратится, не надобно нам ее красоты. Лишь бы несчастья не оставила нам и потомкам.

Мне полагалось занять место подле Приама и Гекубы, даже если им это было неприятно. Однако Приам ласково встретил меня, и слова его были добры, хотя в глазах я читала страх.

– Ближе, дитя дорогое, ступай и со мною сядь рядом. Ты предо мной ни в чем не повинна. Виновны лишь боги, – так он сказал.

Гекуба молчала. Она, прищурившись, смотрела вниз, в долину, и ее дочери тоже неотрывно глядели туда, где их брат должен был испытать судьбу – которую, правда, выбрал сам.

Начались последние приготовления к поединку. Гектор, полководец троянцев, а от ахейцев – Одиссей отмерили место для сражения. Соперники ждали. Менелай вышел перед греческим войском и стоял, широко расставив ноги, в неуклюжей позе, которую я так не любила. Забыв все свои обиды, я прониклась жалостью к нему: он тоже страдает из-за меня.

Парис, опустив голову, смотрел в землю. Жертва, готовая к закланию. Он не чаял остаться живым.

Затем Гектор встал между ними, взял жребии, положил их в окованный медью шлем и встряхнул, чтобы решить, кто первым бросит копье. Выпал жребий Париса.

Оба бойца надели шлемы, и бронза скрыла их лица. Они вышли на середину между войском троянцев и греков, встали близко друг от друга на измеренном месте. Менелай выставил перед собой свой большой круглый щит. Парис отвел назад руку с длинноствольным копьем и метнул его. Оно ударилось с грохотом в щит Менелая, но не пробило его, острие же погнулось. Менелай выдернул копье из щита, отбросил в сторону и сразу сам устремился с копьем на Париса. Благодаря богине я смогла услышать слова его молитвы, обращенной к Зевсу: «Царственный Зевс, дозволь мне отомстить Парису. Он первый сделал мне зло. От руки моей пусть он погибнет, чтобы и в дальнем потомстве никто не осмелился зло причинить тому, кто его принимал дружелюбно и щедро, как я Париса». Слова, продиктованные самолюбием и гордостью. От моего сочувствия к Менелаю не осталось следа.

Ненависть напитала удар Менелая силой, копье пробило щит Париса, пронзило панцирь под ним, разорвало тунику прямо вдоль паха. Парис сумел отклониться назад и избежал гибели. Не успел он встать ровно, как Менелай вынул меч и, замахнувшись, ударил Париса по шлему. От мощного удара Парис пал на колени, но меч, вместо того чтобы пробить шлем, чудесным образом развалился на части, которые серебристым дождем упали к ногам Париса.

Менелай застонал, воздел руки к небу:

– Зевс, наш отец! Никого нет злотворнее тебя средь бессмертных! Напрасно копье улетело, и меч разломился в руке.

В ярости бросился Менелай на Париса и ухватил его за шлем, украшенный густой гривой. В Менелае проснулась сила Геракла; он приподнял Париса над землей, а потом поволок за собой в сторону греков. Он решил прикончить Париса голыми руками, поскольку копье и меч подвели.

Ремень от шлема, плотно повязанный у подбородка Париса, затянулся вокруг его шеи и беспощадно душил. Зрители, собравшиеся у Скейских ворот, вскрикнули и затаили дыхание. Ноги Париса беспомощно тащились по земле, руки тщетно пытались сорвать шлем.

Вдруг губительный ремень лопнул, Парис вскочил на ноги, а в руках Менелая остался пустой шлем. Изумленно посмотрев на него, Менелай бросил его, завертев, друзьям и снова устремился к Парису. В следующий миг ясное солнце, освещавшее долину, затянулось тучами, густой туман окутал землю, и оба соперника исчезли из виду.

Нас, зрителей, тоже окутал туман. Я не могла видеть даже Приама, рядом с которым сидела. Зато я услышала мягкий, тихий голос своей спутницы:

– Ступай во дворец. Парис тебя ждет в брачном покое на тонко обточенном ложе, блистает своей красотой. Поспеши к нему.

Не в силах стерпеть такую насмешку, я, смертная, отважилась дать отпор ей, бессмертной, которая продолжала дразнить меня.

– Нет! Я своими глазами видела, как Менелай победил Париса. Зачем ты мучаешь меня? Хочешь посмеяться, когда я войду в пустую спальню?

Прежде чем она ответила, меня сковал ледяной ужас.

– Дерзкая! Ты меня не гневи. А то я тебя покину, стану тебя ненавидеть, как сильно доныне любила! Как ты смеешь оплакивать свою долю, когда я помогаю тебе? Вот когда помогать перестану – тогда и лей слезы! А теперь делай, что тебе говорят. Ступай во дворец, к Парису на брачное ложе.

Я оставила общество у стены и пошла во дворец. Из-за тумана никто ничего не заметил.

Ноги мои налились свинцом, и я с трудом одолела подъем до дворца. Я не верила, что Парис ждет меня там. Он остался лежать на поле брани и отныне живет только в моей памяти. Никакое чудо не поможет перекинуть мост через разделившую нас пропасть – ни в этой жизни, ни в той. Так и будем мы с ним бродить в темноте подземного царства, где холодная вода сочится меж камней и немые беспамятные тени скользят мимо друг друга.

Возле дворца не было ни души: все горожане собрались у стены. Двери дворца были широко распахнуты: странно, обычно они плотно закрыты. Во дворце я не обнаружила ни стражи, ни слуг, которые обычно наполняли его. Звук моих шагов гулко разносился по коридорам. Туман рассеялся, и снова ярко светило солнце, заглядывая в окна. Я поднималась по лестнице в тишине, которую ничто не нарушало. На последней ступени я помедлила: мне не хотелось переступать порог спальни. Я оглянулась: позади никого. «Эвадна» исчезла, как и следовало ожидать.

Я взялась за массивную ручку двери, распахнула ее. Комнату наполнял яркий свет, который в первый момент ослеплял. Послышался легкий шорох. Я посмотрела на кровать: Парис лежал обнаженный, распростершись, словно фавн на цветущем берегу реки. Он удивленно сел, прикрываясь простыней и моргая, как внезапно разбуженный от глубокого сна человек.

Как он здесь оказался? Где его доспехи? Почему он спит? Я смотрела на него, ничего не понимая, не в силах вымолвить ни слова.

– Елена! – позвал он без этой ужасной, ненавистной мне холодности в голосе. – Елена!

Он звал меня, как растерявшийся ребенок – мать.

Внезапно наше уединение было нарушено. Афродита, нимало не заботясь теперь о том, чтобы придать себе сходство с Эвадной, впорхнула с креслом в руках и поставила его возле ложа.

– Садись! – приказала она.

Я послушно опустилась в кресло, не глядя при этом на богиню. Я не сводила глаз с Париса.

– Я видела все… Там, в поле… – начала я.

– Да, Менелай схватил и потащил меня, а потом я каким-то чудом освободился. Шлем слетел с головы в тот самый миг, когда я понял, что умираю. А умирать не хотелось, несмотря на все мои гордые заявления, что я должен умереть, а ты – вернуться к Менелаю.

– Ты так и не понял, что я не смогу вернуться к нему.

– Но ты ведь попыталась это сделать. Ради него ты даже перелезла через стену!

– Не ради него! Ради того, чтобы прекратить войну! Затем я собиралась отправиться в Аид, а не к Менелаю. Мало ли на свете кинжалов? Мало ли ядов? Есть множество способов попасть в Аид! В конце концов, моей матери сгодилась даже веревка.

– Значит, я неправильно поступил с тобой, Елена. В Спарте ты бежала из дворца – или из тюрьмы? Я не имел права допустить, чтобы ты вернулась туда. А если бы я погиб в поединке, тебе пришлось бы вернуться. – Пока он говорил, я разглядела, что он не обнажен: на нем была туника из тончайшей шерсти, затканная серебряными нитями: совсем не такая, которую воины надевают под доспехи. – Я полз по земле, не веря, что мне посчастливилось избавиться от Менелая. Я слышал за собой крики греков, видел перед собой лес ног. Я полз наугад, не надеясь, что удастся спастись: поединок должен продолжаться до смерти одного из участников. И вдруг я очутился здесь, в спальне. На меня напал неодолимый сон, и я заснул. А когда проснулся – передо мной стоишь ты.

– И еще она. – Я оглянулась на Афродиту, которая улыбнулась в ответ.

– Кто? – спросил Парис: он не видел ее.

– Наша помощница. Или наша противница. Когда имеешь дело с богами, это одно и то же.

Парис посмотрел на меня, его прекрасное юное лицо выражало доверие, желание, восхищение, как прежде.

– Елена, умоляю тебя простить меня. Я люблю тебя, и мою любовь не описать словами. Я не могу жить с чувством, что между нами пролегла тень.

– Но это случилось по твоей вине! Солнце моей жизни, Парис, скрылось за черной тучей, и моя жизнь погрузилась в тень.

– Скорбь о погибших – погибших из-за меня – камнем легла мне на сердце. Я с трудом дышал, – говорил Парис. – Я хотел одного – положить конец смертям и не нашел другого способа, кроме поединка. О Елена, Елена!

Он встал с благоухающего ложа и обнял меня горячо и крепко. Снова я почувствовала тепло его рук, висевших безжизненно в моем присутствии с тех пор, как начали погибать люди.

Его поцелуй был слаще прежних. Афродита ли со своими чарами постаралась, или я забыла вкус его поцелуев за время нашего отчуждения? Я покосилась в угол комнаты, но там уже никого не было. Богиня исчезла. Значит, эта любовь и это желание были нашими собственными. Я сжала Париса в объятиях и вознесла молитву о том, чтобы больше никогда между нами не ложилась тень.

До конца дня мы оставались в спальне – некоторые потом скажут, что прятались. Мы не прятались, мы просто наслаждались нашей любовью, как раньше, и забыли весь мир. День, который начался так безжалостно и тянулся так медленно, теперь летел, как быстроногий олень.

К нам в спальню ворвался Гектор: он без стука и церемоний распахнул дверь. Он стоял озираясь, увидев же нас, застонал.

– Не может быть! Мне говорили, что Парис бежал с поля брани – но я не верил! Я думал, что знаю тебя лучше, чем чужие люди. Но они оказались правы, не я! Ты прячешься во дворце! Ты позор, ненавистный всему народу! Позор на наш род, на седины отца! – Гектор бросился к Парису, схватил его и начал трясти. – Я пришел, чтобы найти дворец пустым и доказать всем, как они неправы. И что же? Я нахожу тебя в спальне! – Гектор швырнул Париса на пол. – Горе-Парис, женолюбец трусливый! Лучше бы ты не родился на свет или погиб, не женившись! Как тебе удалось сбежать с поля боя у всех на глазах? Ты, наверное, заранее все продумал, прежде чем сделал этот притворный вызов? Но в чем твой расчет? Пока Менелай жив, ты не являешься победителем. Или же вы с Еленой задумали бежать из Трои, как когда-то из Спарты?

Я никогда не слышала, чтобы сдержанный Гектор так много говорил. Парис прикрыл голову руками, чтобы защититься от ударов, которые следовали один за другим. Ноги Гектора дрожали от напряжения – он молотил Париса, словно тот был куском дерева. Парис взмолился, чтобы Гектор его выслушал. Нанеся еще несколько ударов, Гектор отошел.

– Хорошо. Говори, трус. Защищайся с помощью слов, если не умеешь защищаться с помощью оружия.

Парис медленно встал на ноги. Лицо его было мертвенно-бледным, глаза выражали отчаяние.

– Я не могу. Не могу защищаться, когда происходит непонятное. Я вступил в поединок с Менелаем, ты отрицать не станешь. Я не бежал с поля боя. Его копье чуть не убило меня, меч разломился. Тогда он едва не задушил меня, когда тащил. Не знаю, каким чудом мне удалось высвободиться из его железной хватки. И тогда я пополз, не зная куда, и оказался во дворце.

– Какая чепуха! Ты оскорбляешь здравый смысл, рассказывая подобные небылицы!

– Клянусь тебе, это правда. Не могу объяснить это иначе, как вмешательством богов…

– Выдумки! Небылицы! Хватит припутывать богов, оправдывая собственную трусость или хитрость! Ты заранее подготовился…

– Гектор! – вмешалась я. – Подумай сам. Даже если Парис планировал сбежать с поля боя – а он этого не делал, – то он не смог бы осуществить свой план: ведь Менелай потащил его в лагерь греков, чтобы убить вопреки правилам поединка. Менелай, проиграв поединок, пустил в ход свою силу. К сожалению честных людей, бесчестным такие уловки помогают. От верной смерти Париса могли спасти только боги. Что они и сделали. Это же ясно!

– Нет, мне ничего не ясно! – прорычал Гектор.

– Гектор, это ясно каждому, кто посмотрит на дело глазами постороннего наблюдателя, а не оскорбленного брата, – сказал Парис. – Я не просил о пощаде. Я готов был отдать жизнь, более того, я считал, что обязан ее отдать. Но я не обязан отказываться от подарка богов, особенно если этот подарок – моя собственная жизнь.

– Не понимаю, почему боги так стараются сохранить твою жизнь! Почему они так ценят ее? – возопил Гектор. – Сколько раз ты должен был умереть – и каждый раз спасался.

– Человек не может умереть, пока не пришел его срок, – ответил Парис. – Ты знаешь, что судьба каждого определяется при рождении, и не во власти смертного изменить ее. Даже боги, имеющие власть, не делают этого. Мне было суждено пережить по крайней мере этот день. К тому же Елена права: Менелай нарушил правила поединка, и боги восстановили справедливость, не дав ему убить меня бесчестным образом.

– Агамемнон провозгласил Менелая победителем. – Гектор горько рассмеялся. – А вы чего ожидали? К тому же кто-то из троянцев ни с того ни с сего пустил стрелу в сторону греков[21].

Тогда Агамемнон объявил о возобновлении военных действий. Неужели вы не слышали звуков боя, который идет в долине? Или до вашей небесной спальни столь низменные звуки не долетают?

Я бросилась к окну. До меня донесся удаленный гул, похожий на шум волн. Затем его прорезал звук, который ни с чем не спутаешь: лязганье металла о металл. Парис подошел ко мне. Он сжал подоконник руками.

– Не в нашей власти остановить кровопролитие, – печально сказал он Гектору. – Слишком много людей хотят воевать.

– Глупец! – покачал головой Гектор. – Эта война – твоих рук дело.

– Нет. Я отказываюсь принимать на себя вину. В Трое были и есть люди, которые хотят воевать не меньше греков. Кто помешал Елене и мне встретиться с Менелаем и Одиссеем, когда они приходили в Трою? Неизвестно. Конечно, шпион, выдававший себя за Гиласа, разоблачен, но у него наверняка есть сообщники, и они остались на свободе. Одному Гиласу не справиться со всем. Кто-то убил нашу священную змею, чтобы запугать нас. Кто? Елена хотела уйти к грекам, чтобы прекратить войну, но ее поймал Антимах. Спроси его, что он делал за стенами города ночью?

– Елена пыталась бежать к грекам?

Гектор пришел в изумление, он понятия не имел об этом: Антимах сохранил секрет.

– Да, я хотела прекратить войну. Меня перехватил Антимах.

– Перехватил тебя? Где?

– За городской стеной.

– Ты перебралась через стену?

Гектор не мог поверить в это.

– Да. Я отошла довольно далеко от стены, когда наткнулась на Антимаха.

По лицу Гектора было понятно, что он не верит моему рассказу.

– Хорошо, тогда спроси его сам, – предложила я. – Ты увидишь, как он удивится, что ты знаешь.

– Я непременно спрошу. Но если это правда… Антимах всегда твердо настаивал на том, чтобы оставить тебя в Трое и использовать как приманку для греков. А вот Антенор более всех стремился к прекращению войны. Но теперь уже поздно.

– Именно это я тебе и говорил, – напомнил Парис. – Война катится вперед, и никто не в силах остановить ее. Того, кто попытается это сделать, она отбросит в сторону или раздавит.

– Я должен вернуться на поле битвы, – ответил Гектор. – Иначе скажут, что я тоже трус.

Он резко развернулся.

– Я не трус! – крикнул Парис. – Перестань называть меня трусом.

– Не я называю тебя трусом, а те, кто стал свидетелем твоего бегства.

– Я не бежал! Я объяснил тебе…

Но Гектор уже вышел, его шаги удалялись по лестнице.

– Парис, отныне нас будут считать трусами и злодеями, – сказала я, поворачиваясь к нему. – Мы с тобой знаем правду, но людей не разубедишь.

– Мы должны! Должны очистить наши имена от клеветы.

Сейчас он действительно выглядел глупым мальчишкой, как назвал его Гектор. Точнее, не глупым, а наивным.

– Парис, война требует жертв. Моя племянница Ифигения стала первой жертвой этой войны с греческой стороны. Нам предстоит стать жертвами с троянской стороны. Правда, пока мы пожертвовали не жизнью, а добрым именем. Ничего не поделаешь – такова война.

– Я считал, что жертвы войны – убитые воины и разрушенные города.

– Человеческое сердце – самая дорогая жертва, – ответила я, чувствуя полное изнеможение.

– Ты лишилась сил, защищая меня, – улыбнулся Парис. – Настоящий герой! Правду говорят, что женщины сражаются отчаяннее мужчин. К счастью, амазонки держат сторону Трои.

– Пора их уже позвать на помощь.

– Ты считаешь?

– Да, а то будет поздно.

– У меня нет таких полномочий. Это может сделать только Приам.

– Он будет сомневаться и откладывать со дня на день, пока греки так не обложат город, что к нему нельзя будет подойти. Ты должен послать за амазонками сам. Разве ты не царевич?

– Но такие решения принимает царь.

– А на этот раз прими решение ты. И увидишь, как изменится отношение к тебе.

Я была сыта по горло церемониями и полна решимости начать свою собственную войну.

LIV

– Амазонки уже в пути, – сказал Парис.

Мы сидели в своей комнате на верхнем этаже. Он чистил свои доспехи, когда внезапно поднял голову и сообщил мне новость. Вечерами мы уединялись здесь. Нижние этажи по-прежнему населяли наши «гости», но у себя наверху мы чувствовали себя далеко от всех, как в орлином гнезде. Порой бои шли под самыми стенами Трои, но попытки штурмовать их прекратились. Война стала повседневностью.

Мы с Парисом привыкли к холоду, который окружал нас со всех сторон. Этот холод не имел никакого отношения к зиме: зима давно прошла, уже и лето подходило к концу; правда, солнце светило еще жарко и ярко. Не проходила зима в глазах у людей, когда они смотрели на нас. У Гектора с Андромахой родился сын, долгожданный сын, но меня не пригласили на смотрины. Андромаха послала за мной по секрету, когда все члены семьи и гости разошлись, хотя мне казалось, что я имею отношение к рождению этого ребенка – ведь я сопровождала Андромаху на гору Ида.

Андромаха сказала мне то же самое, но, вздохнув, прикрыла головку сына и забрала его у меня.

– Мне очень грустно, поверь, – прошептала она, укачивая дитя. – Мне кажется, ты ему роднее, чем сестры Гектора, и все же…

– Не будем говорить об этом, – ответила я.

Она спросила, как подвигается картина, которую я тку.

– Я уделяю ей все больше и больше времени. Кажется, она растет по своим собственным законам, вбирает в себя новые темы и смыслы. Для фона я использую красную шерсть. Голубовато-серая шерсть – моя прежняя жизнь. Но середина пока пуста, не приняла формы.

– Судьба Трои еще не известна, – ответила Андромаха. – Со временем ты заполнишь эту пустоту, история завершится.

Я не сказала Андромахе, что ткачество занимает тем больше места в моей жизни, чем меньше остается жизни. Моя жизнь съеживалась, а картина росла, словно питалась ею, или, может, жила своей жизнью – как это умеет искусство.

– Парис храбро сражается, – сказала Андромаха, желая порадовать меня. – Гектор хвалит его.

Я улыбнулась, чтобы отблагодарить ее за попытку порадовать меня. Парис отложил в сторону лук и сражался в поле, с копьем и мечом в руках. И с каждым днем все искуснее.

– Да, – кивнула я. – Гектор вчера говорил, что он сражается как настоящий мужчина.

Я не сказала, как тяжко было ему каждый день идти в бой, а мне – ждать, когда на закате понесут раненых и убитых. Андромаха и сама это знала. В Нижнем городе пострадавшие лежали на одеялах, за ними ухаживали женщины и врачи. Среди них трудились и Геланор с Эвадной. Геланор изобрел несколько мазей, которые ускоряли заживление ран, если только они были не слишком тяжелые. При тяжелых ранениях оставалось полагаться на милость богов. Я была счастлива, что пока обошлось без чумы. Люди думают, что ее насылают стрелы Аполлона, но Геланор сказал, что эпидемия чумы часто возникает в местах большого скопления людей. Возможно, бог для удобства выжидает, когда жертвы соберутся вместе, добавил он.

– Амазонки уже в пути, – сказала я, посчитав, что нужно сообщить ей: она доверяла мне и единственная из всей семьи была и осталась мне другом. – Парис послал за ними и получил известие, что они уже в пути.

– Парис послал? – Андромаха нахмурилась. – Без разрешения?

– А у кого надо было спросить разрешения? У Гектора? Но он пока не царь.

– У царя и надо было спросить. Приам дал свое согласие?

– Приам в свое время попросил амазонок быть союзниками Трои. Какое еще требуется от него согласие? У него есть обыкновение тянуть до последнего, пока не станет слишком поздно.

– Значит, теперь военными делами руководишь ты? – Голос Андромахи внезапно стал таким же холодным, как у остальных. – Сомневаюсь, что эта идея принадлежит Парису.

– Почему ты сомневаешься? – возмутилась я. – Почему Парису никто не доверяет? Почему в него никто не верит? Ведь, в конце концов, он – единственный сын из царской семьи, который вырос не во дворце, а в лесу, среди диких зверей, где требовались сила и мужество, чтобы выжить!

– Не будем кривить душой, Елена. – Андромаха примирительно улыбнулась. – Меня очень трогает, что ты так переживаешь из-за репутации Париса и его положения, но ведь причиной войны являешься ты. – О боги! Она произнесла эти слова! – Поэтому неудивительно, что ты хочешь руководить войной. Возможно, тобой, в свою очередь, руководят боги – нашептывают тебе решения. Кто я такая, чтобы судить об этом! – Андромаха помолчала и закончила: – Но не следовало так оскорблять Приама. Это ошибка.

– Мы не хотели его оскорблять.

– Однако он воспримет это как оскорбление. – Она глубоко вздохнула и попыталась изменить свое настроение. – Скажи мне, когда должны прибыть амазонки? Тут поднимется большая суматоха. Может, мне даже случится сидеть рядом со знаменитой Пентесилеей, их царицей. Я видела ее посла – или послицу? – когда заключался союзный договор между Троей и амазонками. Вот это женщина!

– Да, женщина внушительных размеров. Какова же тогда их царица…

Я хотела сказать: «Наверное, это Ахилл в женском обличье», но не пожелала произнести проклятое имя.

В тот вечер я сидела за ткацким станком. Все больше и больше времени проводила я с ним, он стал моим другом. Мне нравилось все: прикосновение нитей к пальцам, запах шерсти, ощущение ее мягкости. Я думала о коврах, которые пылятся, свернутые рулонами, в сокровищницах царских дворцов, и гадала: а вдруг, много лет спустя, кто-нибудь извлечет на свет и мой ковер и вспомнит о нас.

Я никому не запрещала заходить в рабочую комнату, но почему-то люди редко наведывались сюда. Обычно я сидела совершенно одна. Но однажды в холодный день ко мне вошел Геланор. Он немного задохнулся после подъема по высокой лестнице. Я обрадовалась ему. В последнее время мы редко виделись. Он был, пожалуй, самый занятой человек в Трое: лечил больных и раненых, руководил разведчиками, изобретал новые виды оружия, которое пригодится, если враг подойдет слишком близко к стенам. Я даже не знала, с чего начать расспросы. Но Геланор облегчил мне выбор, сказав:

– У меня новости из Греции!

Из Греции! В мгновение ока я мысленно перенеслась туда.

– Море закрылось на зиму, но один кораблик сумел пробиться. Я подумал, не лишним будет узнать, что творится на родине, и послал людей расспросить моряков. Я не ожидал узнать ничего особенного. Однако я ошибся. Твоя сестра Клитемнестра завела любовника, и они совместно правят в Микенах. Если Агамемнон вернется, он обнаружит, что его место занято.

Я испытала приступ удовлетворения. Клитемнестра! Муж не считался с ней, принес в жертву ее ребенка, изменял ей. Вместо того чтобы терпеть, она пошла другим путем. Теперь, очнувшись от своих алчных мечтаний, Агамемнон обнаружит, что он лишился не только дочери.

– Кто же ее избранник? – спросила я.

– Эгисф.

Эгисф! Воплощенное проклятие дома Атрея! Убийца Атрея, который теперь похитил трон у его сына. Через него сбылось и другое проклятие, которое наложила на Тиндарея Афина, пообещав, что его дочери будут изменять мужьям. Так два проклятия помогли друг другу исполниться.

– Надеюсь, он хорош собой? – Я рассмеялась, пораженная таким совпадением.

– Не знаю, моя госпожа. Мой человек не спросил об этом. Послать его еще раз?

– Не надо. Пусть моя сестра будет счастлива с ним, красив он или нет.

– Греки, так надолго покинув свои дома, нажили там себе много неприятностей. Трон – не дубленая шкура, его нельзя оставлять надолго.

– А что делается у нас, в Спарте?

– Твой отец, Тиндарей, крепко держит власть в своих руках. Но он не знает, кому ее передаст: он остался без наследников. А твои братья… Агамемнон сказал правду: они мертвы.

Еще теплившаяся надежда покинула меня.

– А что с Гермионой?

– Тиндарей отправил ее к Клитемнестре.

– Значит, Агамемнон опять сказал правду, – вздохнула я. – Почему отец отправил ее?

– Наверное, он опасается, что не сможет должным образом воспитать ее: девочке необходимо женское внимание, а в Спарте у нее не осталось родственниц. Поэтому он отправил ее к тетке в Микены.

– Чему она там научится? Супружеской измене и предательству?

– Мне кажется, моя дорогая Елена, первые уроки она получила в родном доме… – Геланор закашлялся.

– Но я никого не предавала!

Он рассмеялся, и я вслед за ним: возразить было нечего.

– Однако довольно о Греции, – сказал Геланор. – Мои разведчики, и женщины и мужчины, славно потрудились во вражеском лагере и узнали много интересного.

– Ты уже сообщил об этом Приаму? – Я боялась проявить неуважение к старцу.

– Я пытался. Он отослал меня прочь. Я слишком тесно связан с тобой и Парисом, поэтому кое-кто из советников влияет на Приама, чтобы не подпускать меня слишком близко к царю.

– А Гектору тоже ничего не говорил?

– Гектор, при всем его благородстве, не хочет знать ничего, что может сбить его с выбранного курса.

– Но только глупец затыкает уши, когда ему сообщают важные новости!

– Иногда благородство делает человека глупцом, – грустно сказал Геланор. – В лагере греков начались распри. Ахилл поссорился с Агамемноном из-за того, что тот отнял у него женщину, которая досталась ему при дележе добычи после одного из ужасных набегов. Хрисеида – женщина, которую Агамемнон взял себе, – оказалась дочерью жреца Аполлона. Аполлон прогневался, а ты знаешь, как он страшен в гневе: да, среди греков началась чума. Поэтому Хрисеиду пришлось вернуть отцу. Агамемнон же потребовал возместить ему потерю Хрисеиды и забрал у Ахилла Брисеиду.

Какое нам дело до омерзительных склок греков, которые не могут поделить живую добычу? – подумала я.

– Вижу по твоему лицу, что ты не понимаешь, какую пользу мы можем извлечь из этой ссоры, – заметил Геланор.

– Ты сказал: «Мы можем извлечь». Ты окончательно чувствуешь себя троянцем?

– Нет. Я по-прежнему скучаю по родине. Но моя родина не имеет ничего общего с такими чудовищами, как Агамемнон и Ахилл. Если они погибнут – тем будет лучше для греков. А наша польза заключается в том, что Ахилл отказывается сражаться под началом Агамемнона. Сперва он грозился отплыть обратно в Грецию, но ограничился тем, что не выходит из своего шатра и твердит собратьям по оружию: «Наступит день, когда вы придете в отчаяние и будете умолять меня вернуться!»

– Это показывает его безмерное себялюбие: ведь если греки придут в отчаяние, это значит, что многие будут убиты.

– Для тебя ведь не новость, что он ослеплен сознанием собственной важности.

– Да, он таков с детства. Он признавал только двоюродного брата Патрокла, более никого. Можно было надеяться, что, повзрослев, он изменится, но этого не произошло.

– Он и Патроклу запретил сражаться. А мой лучший разведчик, который втерся в доверие к Патроклу, рассказал, что Ахилл впал в бешенство и взывал к своей матери, богине Фетиде, чтобы та примерно наказала Агамемнона за нанесенное ее сыну оскорбление: греки должны потерпеть сокрушительное поражение.

– Интересно, выполнит ли Фетида просьбу любимого сына? – сказала я.

– Вероятно, она уже ее выполнила[22]. Гектор со своим отрядом готовится атаковать греческий лагерь. Кто, как не боги, вложил ему в голову мысль сменить тактику, после стольких боев под стенами Трои?

Мне захотелось подышать воздухом, и, провожая Геланора, я вышла во внутренний двор. Мои комнаты, с плотно закрытыми на зиму окнами, сразу показались душными. Едва я вышла наружу, как порыв ветра чуть не сорвал с меня плащ. Сильно похолодало, и ветер раздувал мои волосы и одежду. Крошечные точки холода коснулись щек, носа, лба.

– Снег! – воскликнула я, глядя вверх: белый шлейф спрятал звезды.

– Колесницы увязнут в сугробах: значит, какое-то время боев не будет, – заметил Геланор.

– Гекуба говорила, что в Трое бывает снег, но я ей не поверила.

– Всегда нужно верить Гекубе, – рассмеялся Геланор. – Похоже, нас занесет! Надеюсь, у меня достаточно дров…

Бормоча себе под нос, Геланор съежился и торопливо пошел домой вниз по склону.

Я еще немного постояла во внутреннем дворе, наслаждаясь снегом и ветром. Мне случалось видеть снегопады в Тайгетских горах, после которых вершины сияли чистейшей белизной.

Троянская долина стала белоснежной, верхушки крепостных стен побелели, и улицы города укрылись белым одеялом.

Парис пришел позже меня; он топал ногами и отряхивал снег с плаща. Я целовала его в нос и подбородок, слизывая снежинки кончиком языка. По вкусу они напоминали лед.

– Все городские ворота закрываются крепко-накрепко: никто не сможет ни войти, ни выйти. Бои временно прекращаются, – объявил он.

– Хорошо бы не временно, а навсегда.

– Когда-нибудь это случится. Наступит день, когда бои прекратятся, долина опустеет. По ней снова будут скакать наши славные лошади. Кто-то будет ими тогда любоваться? И троянская ярмарка станет еще богаче и многолюднее.

Он сел на стул, взял со стола сушеный финик и съел его.

– Пора бы мне отучиться от привычки лакомиться. Городские запасы быстро убывают. – Парис вздохнул, взял другой финик и обратился к нему: – Ты прибыл из далекого Египта. Из этой равнинной страны, где Нил орошает бескрайнюю пустыню, над которой возвышаются только рукотворные горы, построенные человеком из камня. – Парис положил финик в рот. – Удивительная страна – Египет, мне рассказывали…

Его взгляд затуманился, он взял меня за руку и крепко сжал.

– Елена… Когда война закончится, когда все будет позади, давай с тобой уедем далеко-далеко. В Египет. Я займусь там торговлей, будем посылать товары в Трою. Зачем пользоваться услугами посредников? Трое выгоднее торговать напрямую.

– Но… ты ведь троянский царевич! Разве царевич может стать купцом?

– Кем я уж точно не могу стать – это царем. Трон унаследует Гектор, после него – Деифоб.

– Эта отвратительная обезьяна!

Парис рассмеялся.

– Отец его высоко ценит. Он прав, что касается воинских доблестей. А для отца только они имеют цену.

«В таком случае Приам не мудрый правитель, а совсем наоборот», – чуть не вырвалось у меня, но я сдержалась, чтобы не обидеть Париса.

– Возможно, после окончания войны он проведет переоценку ценностей, – только и сказала я.

– Я не хочу ждать этого. Елена, прошу тебя, давай уедем, будем жить в другом месте. Теперь я понимаю – наш приезд в Трою был ошибкой. Мы здесь навсегда останемся диковинами, которых все чураются. Нам будут ставить в вину каждого убитого троянца – я боюсь этого! Нет, не следовало мне возвращаться в Трою! Прошу тебя, давай уедем и заживем свободными людьми в новой стране!

Я понимала, что он грезит безумной мечтой. Несбыточной, но тем более привлекательной в этот вечер, когда мы сидели, отрезанные от реальности, в занесенном снегом дворце. Что ж, почему бы не поиграть немного, ненадолго поверить в невозможное?

– Хорошо, – кивнула я. – Так куда же мы отправимся?

– Мы сядем на корабль и поплывем мимо Родоса и Кипра, но не будем там останавливаться. – Его лицо приняло мечтательное выражение. – Или ты хочешь сделать остановку?

– Нет, зачем терять время. Лучше быстрее попасть в пункт назначения.

– Да, в Египет. Я всегда хотел побывать там. Мне хочется повидать столько разных стран! Пока я видел только гору Ида, Трою и кусочек Греции. Мои путешествия закончились, когда я встретил тебя. Но теперь мы вдвоем можем сделать все то, что я собирался сделать один. Мы поплывем по Нилу – у него семь устьев, мне рассказывали. Мы выберем одно и поплывем через Египет. Чем дальше, тем жарче и жарче… В Египте не бывает зимы, мне говорили. Там есть огромные горы, построенные из камней.

– Не кажется ли тебе, что торговую колонию лучше основать поближе к морю?

– Да, конечно, но сначала мы должны осмотреть Египет. Я хочу, чтобы нас никто не узнал. Мы возьмем другие имена.

Я рассмеялась: он видел меня каждый день, привык к моему лицу. Ему кажется, что мне достаточно поменять имя, чтобы остаться неузнанной. Но, каким бы именем я ни назвалась, люди узнают меня по лицу, если только я вновь не спрячу его под покрывалом. А вдруг я ошибаюсь? Вдруг я изменилась за эти годы, прошедшие после бегства из Спарты?

– Египетские цари носят странное звание.

– Да, они называются фараоны, – кивнул Парис. – И женятся на своих сестрах. И поклоняются богам со звериными головами. И еще, – Парис перешел на шепот, – египтяне невероятно обращаются с телами умерших. Они потрошат их, засаливают и заматывают в льняную ткань. Они верят, что мертвые в будущем оживут.

– Не хотела бы я умереть в Египте! Где они хранят тела? – Я почему-то представила, что египтяне держат своих мертвецов в домах, чтобы всегда были под рукой.

– Египтяне строят огромные гробницы, – ответил Парис. – Но в них нельзя заходить. Они крепко-накрепко закрыты. – Он налил себе немного вина и задумчиво наклонил бокал. – В верховьях Нила находится огромный город жрецов, там есть храм – он больше, чем наша Троя. Перед ним стоят статуи в пять человеческих ростов. Мы должны побывать там. Как только закончится война.

За окнами без остановки падал снег, заметал Трою, принося ей перемирие, но не мир.

Я молча прошлась по комнате.

– Я знаю не хуже тебя, что этого никогда не будет, – прошептал Парис.

LV

Должно быть, снег находится в распоряжении Ареса: снегопад продолжался недолго, и вскоре улицы Трои наполнились топотом воинских отрядов, которые маршировали в сторону Скейских ворот, чтобы атаковать греков. На помощь троянцам спешило подкрепление: ликийцы под предводительством знаменитого Сарпедона, пафлагонцы, фракийцы, мисийцы, меонийцы, пеоны, а также амазонки, которым предстояло проделать самый дальний путь. Парис сопровождал Гектора: оба брата возвышались на колесницах, которые двигались по главной улице. Другие братья – Деифоб, Эзак и Гелен – следовали за ними. Я видела, как быстро прошел Антимах и вскочил в свою колесницу уже за воротами.

Я с тревогой смотрела вслед Парису. Он быстро научился действовать копьем и мечом, но достаточна ли его подготовка? Я уговаривала его взять лук – оружие, в котором ему не было равных, но он рассердился. Он решил проявить себя на том поприще, где снискали славу другие троянские воины. Но за ними стоял многолетний опыт. На склонах же горы Ида, где рос Парис, пастухи не имеют обыкновения отражать нападки диких животных копьем и мечом: только глупец стал бы это делать, и долго бы он не прожил.

Троянцы пересекли долину. Греки вышли навстречу. Предводители построили войска в порядок, чтобы вести в сражение. И вмиг стройный порядок смешался, и в темном хаосе стало не видно людей.

Наступила ночь. Стали возвращаться участники битвы: брели к цитадели и стучали в ворота, чтоб их впустили. Говорили о том, что завязалась рукопашная, о том, что из знатных воинов ранен только Эней, больше никто.

Слава великим богам! Значит, Парис жив.

Постепенно вернулись все, кто уцелел. Они устало несли раненых. Большая часть их осталась лежать на одеялах в Нижнем городе, где им оказывали помощь. Эней шел с трудом, поддерживаемый двумя спутниками, по плечу растекалось красное пятно. Его ранил Диомед.

Парис пришел вместе с Деифобом. Парис тяжело дышал, был покрыт грязью. Деифоб же был свеж, как утренний цветок, и весело смеялся.

– Принимай мужа, женщина! – сказал он, подталкивая Париса ко мне. – Верни ему силы – ты лучше знаешь как. – Деифоб подмигнул и направился во дворец Приама, где каждого ждали яства, вино и, что более важно, чествование.

– Что случилось? – спросила я, обняв Париса, и почувствовала, что туника пропитана потом.

– Они ждали нас, но мы им дали хороший урок, – с гордостью ответил Парис.

– Вы оттеснили их назад к кораблям?

– Нет. Но скоро мы это сделаем.

Гектор повелел троянским женщинам заручиться милостью Афины Паллады с помощью даров и молитв.

– В храм отправляйтесь к Афине, дающей добычу в сражениях, – сказал он Гекубе. – Возьми покрывало, которое шире других и пышней и дороже тебе между всеми, и положи на колени прекрасноволосой Афине. Дай ей обет – принести ей двенадцать годовалых телиц, незнакомых с ярмом, если она пожалеет наш город, и жен, и младенцев.

На рассвете Гекуба с покрывалом драгоценной сидонийской работы из царской сокровищницы торжественно прошествовала к храму во главе процессии: за ней шли царевны, далее – жены и дочери полководцев и старейшин. Меня не пригласили участвовать в церемонии. Мое присутствие сочли неуместным, мой вид удручал благородных троянок. Я смотрела сверху, из окна своей комнаты, как на пороге храма встречает их жрица Феана.

В тот же день мы с Парисом отправились в Нижний город проведать раненых, которые лежали рядами, страдая в ожидании помощи. Вокруг них хлопотало множество женщин, и у каждого ряда стоял горшок с мазью, которую приготовил Геланор. Энея, как знатного воина, не было среди них. Но здесь лежали те, кто принял на себя основную силу удара.

– Дела идут хорошо, – сказал Геланор. – Надо только сократить перерывы между сражениями.

– Ты так говоришь, потому что тебе не терпится опробовать свои снаряды, начиненные насекомыми, – ответила я.

– Должен признаться, мне удалось их усовершенствовать. К тому же на крайний случай можно воспользоваться зараженной одеждой из храма Аполлона.

Парис смотрел на страдающих, стенающих мужчин.

– Завтра в это же время мы выступаем, – сказал он. – Гектор нас поведет.

Я поднялась на сторожевую башню и оттуда смотрела, как уходят воины. Странно, но я нашла башню пустой: то ли лучники заступают на пост только во время боя, когда существует угроза прорыва, то ли я попала на смену караула.

Внизу собиралось войско. Все ждали Гектора. Вдруг кто-то вошел на башню. Я не видела кто – заметила краем глаза лишь шлем с конской гривой и гребнем. Я отступила в угол и тут увидела, что воин не один: с ним женщина, а у нее на руках младенец, которого она протянула мужчине. Ребенок отшатнулся и заплакал, тогда мужчина снял шлем и положил на землю.

– Тише, тише, – успокаивал он ребенка, и я узнала голос Гектора.

– Его пугает гребень с конским хвостом. Ему страшно, – послышался голос Андромахи. – Страшно, когда отец – воин. Гектор, не покидай нас!

Андромаха сжала руку мужа.

Всегда четкий профиль Гектора дрогнул.

– Женщина, о чем ты говоришь? – В его голосе, обычно глубоком и размеренном, звучало печальное недоумение.

– Ты все, что есть у меня. Нет ни отца, ни милой матери, ни братьев. Всех умертвил звероподобный Ахилл. Теперь для меня ты и отец, и мать дорогая, ты мой единственный брат и любимый супруг. А потеряв тебя, мне лучше в землю сойти. Сжалься над нами сегодня, останься на башне, чтобы не оставить сына сиротой, а меня – вдовой.

– Если, как трус, я уклонюсь от битвы, падут духом все троянцы, и мы проиграем, – ответил Гектор и отступил от нее, как бы отгораживаясь.

– Но разве может спасение целого города зависеть от одного человека? Посмотри – вон там сотни и тысячи готовых сражаться. А ты – наследник Трои, сын Приама, отец моего сына, побереги себя!

– Если наследник Трои и сын Приама трусит, то почему должны сражаться остальные? – Гектор говорил медленно, из глубины души. – Ах, Андромаха! – Гектор притянул жену к себе. – Сам знаю в душе, предчувствую сердцем: священная Троя погибнет. Погибнет Приам и народ копьеносца Приама.

Андромаха застонала и спрятала лицо на груди у Гектора.

– Но больше всего страшат меня не страдания прочих троянцев, сколько твои, Андромаха. Ахеец тебя уведет в неволю, сына погубит. Пусть же я раньше умру и не увижу дня гибели Трои, не услышу предсмертных криков троянцев.

– Зачем же тогда ты идешь? Если нет надежды…

– Потому что я наделен двойным зрением: Троя обречена – но Троя во мне нуждается. Мой сын должен вырасти мужем, многим лучше отца, – но мой сын младенцем умрет. Милая, у меня нет предков среди богов. Я простой смертный. Боги не станут меня защищать. Я могу рассчитывать только на свои силы. Но не печалься обо мне. Против судьбы никто не пошлет меня в царство Аида, а от судьбы никто из людей не спасется.

Он ласково отстранил Андромаху и взял на руки маленького сына, Астианакса. Мальчик на этот раз заулыбался, стал гладить ладошкой отца по лицу.

– Мне пора.

Гектор вернул сына Андромахе.

Он надел шлем и вышел, не оглядываясь, чтобы не растерять решимость.

Андромаха стояла, плача и прижимая к груди Астианакса, который захныкал, глядя на мать.

Я не хотела, чтобы они узнали, что я была свидетелем их разговора. Такие минуты люди должны переживать наедине. Поэтому, задержав дыхание, я прокралась к выходу. Андромаха ничего не видела: ее залитые слезами глаза были закрыты, она прижимала к себе сына. Я спускалась по лестнице, по-прежнему не дыша. Мои легкие готовы были разорваться: лишь ступив на землю, я сделала глубокий вдох.

– Елена!

Я слишком поздно заметила шлем с гребнем: сильная рука схватила меня и потащила под лестницу.

– Ты подслушивала? – Гектор был в ярости.

– Я первая пришла на башню, – сказала я, осознав, что оправдываюсь, будто провинившийся ребенок. – Я хотела побыть одна. Мне приходится быть одной: мое присутствие раздражает людей. Но должна же я знать, что происходит! Мне это так же важно, как остальным. Нет, важнее!

Его рука разжалась, и он отпустил меня.

– Хорошо, что на твоем месте не оказался кто-нибудь другой. – Гектор говорил очень тихо. – Все слишком просто смотрят на вещи. Ты одна способна глядеть с разных сторон.

– К сожалению, я вижу не больше того, что вижу.

– С самого начала мы с тобой знали многое, чего не замечали другие. Вот почему я могу довериться тебе. Позаботься об Андромахе и моем сыне, когда пробьет час. – Не дав мне возразить, он продолжил: – Я сказал – и ты это слышала – более всего меня печалит участь Андромахи, которая постигнет ее, когда… если Троя падет. Но ты уцелеешь и сможешь ее защитить.

– На меня первую обрушится ярость греков, когда они захватят город, – сказала я и тут же поправилась: – Если захватят.

– Нет, тебя они не тронут. Во-первых, ты тоже гречанка. Во-вторых, ты станешь для них наградой за победу.

– Нет, лучше смерть!

– Но ты не умрешь, – спокойно повторил он. – Ты сильная. Ты живучая. И если Андромаха будет держаться поближе к тебе, она тоже спасется. А может, и мой сын.

– Прошу тебя, Гектор! – Я коснулась пальцами его губ. – Не произноси ужасных слов. Слова обладают способностью сбываться.

– Ты должна обещать мне. – Он убрал мою руку ото рта. – Тогда я буду сражаться со спокойной душой.

– Обещаю. Но будущее не обязательно будет таким ужасным.

– Вот и хорошо. Возьми Андромаху с собой, куда бы ты ни отправилась. А мне пора идти.

Он закрепил ремень шлема у подбородка, быстро догнал свое войско и покинул город.

LVI

В тот день Гектор вернулся живым и был встречен бурным ликованием. Он прошел к себе во дворец, где, я знала, его обняла Андромаха. Она и не ведала, что муж поручил ее моим заботам.

Задача, которую он возложил на меня, была не из легких: чтобы опекать Андромаху, надо самой уцелеть во что бы то ни стало! «Ты живучая», – сказал он. По-моему, это прозвучало как оскорбление. Живучими бывают крысы, которые бегут с тонущего корабля. Они думают только о себе, живут только для себя, лишены совести и чести. Не является ли живучесть противоположностью благородства? Как там Геланор сказал о Гекторе – «он слишком благороден, а благородством войны не выигрывают»?

Может, мы с Геланором – одного поля ягоды? Он – со своими снарядами, начиненными скорпионами, я – со своим инстинктом самосохранения. И все же на мой счет Гектор ошибается. Будь инстинкт самосохранения моей главной движущей силой, я бы никогда не покинула Спарту.

Конечно, Гектор ошибается. Наверняка ошибается.

Последовали несколько дней неофициального перемирия. До меня дошел слух, что Антенор вернулся к своей излюбленной идее: нужно вернуть Елену грекам. Я решила переговорить с ним, прежде чем он обратится с этой идеей к народу.

Никто не отказал бы прославленной Елене во встрече по важному делу. Я знала, что Антенор примет меня, даже если не питает ко мне личной симпатии. Когда слуга объявил советнику о моем приходе, тот передал, что выйдет немедленно. Он появился, влача за собой длинный шлейф, с притворной улыбкой.

– Дорогая царевна, приветствую тебя, – склонил он голову.

– И я тебя, почтенный советник.

– Пройдем, чтобы никто не помешал нашему разговору.

Антенор сделал слуге выразительный жест рукой, который означал, что нас беспокоить воспрещается. Я последовала за хозяином вглубь его темного жилища.

Комната, в которую он привел меня, была невелика, но обставлена с большим вкусом: каждый предмет в ней предназначался для того, чтобы радовать глаз. Напольная ваза в форме осьминога, несколько чаш чистейшего золота на полках вдоль стен. Стулья с резными ножками, инкрустированными слоновой костью, были обиты яркими сидонскими тканями. Две бронзовые курительницы наполняли воздух благоуханием.

Антенор кивнул в их сторону.

– В одной – кипарис, в другой – иссол, – пояснил хозяин. – Каждый из этих ароматов я нахожу слишком крепким, но их сочетание подобно гармоничному браку!

Он помахал ладонью над струей ароматного дыма, сделал глубокий вдох и только после этого повернулся ко мне.

– Чему обязан честью твоего посещения, прекрасная царевна?

– Ты отлично знаешь, – ответила я, садясь на стул, на редкость неудобный, несмотря на прекрасную обивку. – Ты снова выступил с предложением, чтобы я вернулась к грекам, хотя мое возвращение не повлияет на ход войны, и ты наверняка это понимаешь.

Я подумала, сказать ли ему о попытке вернуться, которую я предприняла самостоятельно, и решила, что не стоит.

– Почему ты так считаешь?

– Потому что единственный человек, который озабочен моим возвращением, – это мой бывший муж, Менелай. Что касается остальных, то им нужны богатства Трои, а не я.

Он пристально смотрел на меня. Дошел ли до него смысл моих слов?

– Агамемнон начал говорить о походе на Трою задолго до моего бегства. Он давно строил эти планы. Мое возвращение для него ничего не значит, – уточнила я.

– Ты боишься возвращаться?

Антенор откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

Это было слишком!

– Нет! Я даже решила вернуться. Но умные люди убедили меня в бессмысленности этого поступка. И я послушалась. Греки приплыли сюда не ради Елены. Я не столь глупа, чтобы так думать.

Он смотрел на меня, словно прикидывая, можно мне верить или нет. Я тоже смотрела ему прямо в глаза. Вдруг в моей голове всплыли давние намеки моей матери отцу о том, как в его отсутствие она принимала троянского посланца и что эта обязанность не была ей в тягость.

Антенор был хорош собой, даже красив. Такой вполне может приглянуться царице, особенно заскучавшей в одиночестве.

– Ты мудрая женщина, – сказал он наконец.

– Мне это качество досталось по наследству.

– От кого?

– Не знаю, но кто бы он ни был, я испытываю к нему искреннюю благодарность.

– Безусловно, человек должен питать благодарность по отношению к своим предкам, – кивнул Антенор. – Значит, мы не будем делать никаких предложений грекам. Что ж, мой друг…

– Разве я твой друг? Если так, то я рада. В таком случае нас можно считать старыми друзьями. Насколько я могу судить, ты некогда посещал Спарту и знаком с моими родителями.

– Увы, только с матушкой. – Он развел руками. – Твой батюшка отсутствовал в ту пору: воевал с Фиестом. Но твоя очаровательная матушка радушно встретила меня. Она показала мне дворец: чудесный дворец, который возвышается над долиной, над извилистым Евротом. Помнится, мы…

– Не сомневаюсь, что вы приятно провели время, – перебила я.

Не то чтобы он нахмурился – его воспитанность не допускала подобного выражения чувств, – но легчайшая тень пробежала по его лицу, и он продолжил:

– Прежде всего мы отправились на прогулку вдоль Еврота, который тогда сильно разлился из-за таяния снегов. Прекрасная река! Там водятся необыкновенные лебеди: гигантские и величавые, каких я больше нигде не видел. Один из них даже напал на нас! О, прости, Елена… Может, мои воспоминания неуместны? У него были несказанной красоты перья: ослепительно-белые. – Антенор встал и достал резную шкатулку. – Одно у меня сохранилось, сейчас найду. Вот оно! Держи.

И он положил мне на ладонь перо, от которого исходило сияние. Его белизна за долгие годы нимало не поблекла. Точно такое хранилось в шкатулке у матери. Так в память о ком мать хранила перо – о лебеде или о человеке, вместе с которым любовалась лебедем? Кто же на самом деле мой отец?

Время текло неравномерно: то стремительно летело, то, когда казалось, что вот-вот произойдет решающая битва или возникнет новая инициатива, оно вдруг замирало, становилось неподвижным.

Хотя эта неподвижность была кажущейся: ход времени не останавливался. Впрочем, может ли природа служить тут надежным свидетельством? А если рост деревьев подчиняется не естественным законам, а воле богов, которые управляют не только нами, людьми, но и сменой времен года? Могу ли я, посмотрев на дерево, сказать: раз добавилось годовое кольцо – значит, прошел год? Иногда казалось, что греки стоят под Троей целую вечность, иногда – что появились вчера. Времена года сменяли друг друга, не принося изменений: греки ждали, и ждали, и ждали. Ждали и мы.

Однажды холодной ясной ночью Геланор пришел во дворец. Половинка луны лила печальный свет на истоптанную равнину, отделявшую цитадель от лагеря греков. Все было неподвижно, только вдали поблескивало море. Волны всегда захватывают любой свет, чтобы отразить его.

– Мы с Гектором готовим лазутчика. Он показывает большие успехи, Гектор доволен, – сказал Геланор. – Его имя Долон – ненастоящее, конечно. Да и кто знает настоящее? Он уже вполне готов к отправке в лагерь греков.

– Я думал, в лагере греков давно работают твои люди, – заметил Парис.

– Конечно, работают. Но то мои люди. А этот будет человек Гектора: ему важно, что он сам его подготовил… Я-то, может, Долона бы и не выбрал… Впрочем, это не имеет значения, – оборвал себя Геланор.

– Нас никто не подслушивает, – заверила я. – Здесь нет шпионов – если только ты сам их не подослал к нам. Так что тебя смущает в Долоне?

– Дело в том, что Долон… – Геланор прикусил край губы, как обычно, когда что-то обдумывал. – Слишком тщеславен. Враг может этим воспользоваться. Если они раскусят его, то он забудет об осторожности. У хорошего разведчика не должно быть тщеславия. Да и к чему оно ему? Ведь его личность – вымышленная.

– Есть люди, которые ни при каких обстоятельствах не могут избавиться от своей личности или спрятать ее под плащом, – ответил Парис.

– Потому таких людей и не следует брать в разведчики, – ответил Геланор. – Тщеславие гораздо чаще выдает разведчика, чем предатель.

За стенами дул холодный ветер, а мы согревали себя вином и наслаждались обществом друг друга. Эта картина и сейчас стоит у меня перед глазами, будто нарисованная художником: задумчивый Геланор, юный и прекрасный Парис, я, счастливая видеть тех, кого люблю. Их лица совсем рядом – я могу коснуться их.

Оба войска готовились к очередному сражению. Троянцы выходили из Скейских ворот обычным порядком, разве что в большем, чем обычно, количестве. Со дня на день ждали подкрепления: фракийцев, ликийцев, карийцев, мисийцев, а там, глядишь, и амазонок.

Греки тоже вышли в полном составе, словно вспомнив, что прибыли сюда воевать, – после того как просидели столько времени на берегу, совершая пробные вылазки. И чувствовалось, что они хотят воевать. Мы видели, как перемещается линия, разделявшая два войска: сначала она проходила посередине поля, потом сдвинулась в сторону греческого лагеря. Потом наступила ночь.

В город никто не вернулся. Наши воины заночевали в поле. Той ночью троянцы стали лагерем близ греческих кораблей. С крыши я видела языки костров, разбросанных по долине вплоть до частокола и рва, которые устроили греки за время перемирия. Греки оказались оттеснены за ров и затаились там. Вперед, троянцы, вперед! Как-то вы проявили себя?

Троянцы проявили себя прекрасно, и мой Парис – лучше всех. Он ранил врачевателя Махаона, высокородного Эврипила и, что куда важнее, Диомеда – хвастливого выскочку, который когда-то ранил Энея. Досадно только, что, поскольку Парис сделал это из лука, Диомед стал насмехаться над ним, называя трусом и молокососом – лук, дескать, не оружие воина. Но какая разница? Диомед кричал это, зажимая рану, с лицом, перекошенным от боли. И самое главное, были ранены Агамемнон, Менелай и Одиссей. Пусть несерьезно, но все же лучшие бойцы греков выведены из строя. Если бы Ахилл с Патроклом не отсиживались в своем шатре, то, весьма вероятно, они тоже были бы ранены – или даже убиты.

Менелай ранен. Я не понимала себя, но испытывала жалость к нему и даже молилась, чтобы он не очень страдал. Он поплатился за то, что стал преследовать меня, но почему-то это не радовало меня. Другое дело – Агамемнон, к нему я не питала ни малейшей жалости, и никакие его страдания не искупят того, что он совершил со своей дочерью и женой. Я надеялась, что он в агонии, корчится от боли, а Менелай уснет благодатным сном и проснется здоровым. Что касается Одиссея, стоит надеяться, что рана поразит его голову и лишит возможности строить коварные замыслы против Трои.

Пришло сообщение, что Долон был перехвачен Одиссеем и Диомедом на полпути в греческий лагерь еще накануне битвы, в которой те получили ранения. Силой добыв у Долона нужные сведения, они перерезали ему горло и поспешили туда, где, как они узнали, стоял лагерем фракиец Рес. Бесшумно убив Реса и двенадцать его спящих товарищей, они увели принадлежавших ему прекрасных белоснежных лошадей, про которых говорили, что те быстрее ветра. Захват лошадей Реса имел огромное значение: оракул предсказал, что Троя останется неприступной, если этим лошадям дадут троянского корма и напоят из реки Скамандр. Ни того ни другого люди Реса сделать не успели. Когда оставшиеся в живых фракийцы проснулись и увидели, что их царь Рес убит, а лошади исчезли, они в страхе бежали, и греки перебили почти всех бегущих.

В ту минуту я поняла, что наибольшую опасность для троянцев представляет Одиссей. Не потому, что он великий воин – это не так, – а потому, что он может броситься внезапно, как змея из-под камня. Агамемнон, Менелай, Идоменей, сыновья Нестора – они правят своими колесницами, орудуют мечами и щитами, побеждают или погибают. Одиссей же таит в себе неведомую опасность, он похож на смертельную ловушку, присыпанную безобидной травой.

Ко мне пришла Эвадна: она бесшумно переступила порог, когда я стояла на балконе и смотрела на костры в долине. Я даже не заметила, как она очутилась рядом со мной. Я была рада ей: одно ее присутствие меня успокаивало.

– Тебе не видно: вся долина усеяна сотнями огоньков. Это наши костры. Троянцы подобрались вплотную к греческим кораблям, – радостно говорила я, еще ничего не зная о поимке Долона.

– Это хорошо, моя госпожа. Но меня тревожит завтрашний день. Чует мое сердце, приключилось что-то дурное.

– Но не с Парисом?! – крикнула я. – Признайся!

– Нет, не с Парисом. Это я бы почувствовала гораздо сильнее. Но случилась какая-то беда. У меня опять появились видения. – Эвадна пыталась смягчить свои слова. – После смерти нашей змейки я долго ничего не видела. Может, потому что нечего было видеть. Но ты знаешь, как себя чувствуешь, когда внезапно теряешь дар и откровения перестают посещать.

Да, я знала. Я сама почти не получала никаких знамений: иногда тихий голос что-то нашептывал, но яркие, отчетливые картины грядущего не являлись. Я объясняла это тем, что змейка унесла мой дар с собой.

– Скоро начнется сражение, – сказала Эвадна. – Теперь, после долгого простоя, события будут разворачиваться очень быстро. Готовы ли мы, моя госпожа? Готовы мы встретиться с будущим?

– Нет, – ответила я. – Я готова встретиться только с одним будущим: греки садятся в свои корабли и уплывают в Грецию.

– Именно таким я и вижу будущее. Только еще я вижу, моя госпожа, что вместе с греками уплываешь ты. И Кассандра с Андромахой.

– Нет-нет. Твое зрение обманывает тебя. Ты сама только что сказала, что не видишь Париса.

– Я не вижу картины целиком, моя госпожа, только отдельные кусочки, как заплатки.

– Так пока не увидишь все целиком, ничего и не говори!

Но было уже поздно. Она сказала.

Я лежала в постели окаменев. Эвадна ушла. Во дворце тишина. Кровать, которую я делила с Парисом, без него казалась огромной, словно палуба корабля. Корабль… Почему я подумала о корабле? Из-за слов Эвадны? Я никогда не ступлю на греческий корабль, поклялась я. Если придет такой день, который предсказала Эвадна, то это будет означать, что сбылись ужасные ожидания Гектора. Сбылось то, чего он так боялся для Андромахи. Это будет означать, что Парис мертв.

Я повернулась на плоском матрасе. Подушки из мягчайшей шерсти ягненка камнем впивались в голову. Я с трудом дышала от ужаса, выдержать который выше человеческих сил. Вдруг в дальнем конце комнаты послышался шорох.

Я резко села. Ко мне приковыляла древняя, столетняя служанка и опустилась на колени.

– Моя госпожа Андромаха послала меня. Она не может уснуть. Она сказала, если тебе тоже не спится, приходи к ней.

Странное приглашение. Но я обрадовалась ему. Мы две женщины, которых измучила тревога за своих мужчин. Мы должны быть вместе.

– Да, я пойду. Подожди меня.

Я быстро оделась и молча пошла за ней. Во дворце Гектора она провела меня по галереям в дальние комнаты. Сонные стражники едва приоткрывали глаза, когда мы проходили мимо. Андромаха ждала меня, стоя на своем балконе и глядя на костры, как недавно глядела я.

– Скоро они погибнут, – проговорила она, забыв поздороваться. – Скоро наступит утро. Утро битвы.

– Да, моя родная. Я благодарна тебе за то, что ты позвала меня. Я тоже не спала. – Я встала рядом с ней. – Как ты думаешь, где они? Возле этого костра? Или возле того?

– Мы никогда не узнаем. Может, Парис с Гектором сидят у разных костров.

– Но мы знаем, что наши мужчины будут сражаться на пределе сил, которые пошлют им боги. Это мы с тобой, Андромаха, точно знаем.

– А что, если враг внезапно ворвется в город, захватит нас всех врасплох?

– Невозможно захватить врасплох такой город, как наш. У него могучие стены, на которых не дремлет стража. Чтобы одолеть эти стены, потребуется много времени. Так что врасплох нас не захватят. Другой вопрос, достанет ли у нас мужества? Умирать нелегко. Но перед нами будет пример наших мужей, и мы последуем за ними – иначе мы их недостойны.

Андромаха, дрожа, обняла меня:

– Ты действительно любишь его. Я пыталась объяснить это Гектору, Гекубе, Приаму…

Значит, троянцы не верят даже в то, что я люблю Париса! А что еще, как не любовь, могло привести меня сюда, разрушив всю прошлую жизнь? Мне стало так горько, что я не смогла найти слов.

– Да, моя госпожа. Я люблю его. Как ты любишь Гектора, – только и сказала я.

Вернувшись к себе в спальню, я обнаружила мальчика-посыльного, который принес завернутую в ткань зазубренную стрелу. Он не спал всю ночь и пробормотал заплетающимся языком:

– Это прислал тебе царевич Парис. Он просит передать, что сестры этой стрелы бьют без промаха. Пусть тебе не будет стыдно за него.

Поблагодарив, я отпустила мальчика. Я сидела в свете наступающего утра и гладила стрелу. Мне никогда не будет стыдно за Париса.

LVII

Полностью рассвело. Сейчас воины проснутся, если они вообще спали в эту ночь, и начнется бой. Внезапно холодный воздух прорезали звуки труб и крики: голоса требовали, чтобы Приам вышел к обитателям Нижнего города.

Старый царь – он выглядел старым, как никогда, – в сопровождении Гекубы и младшего сына Полидора, который едва достигал отцовских согбенных плеч, простер руку, требуя тишины. Он рассказал об успешной атаке на лагерь греков, назвал союзников, которые присоединились к нам: дардане под предводительством Энея, пеонийцы и карийцы с кривыми луками, ликийцы под командованием благородного Сарпедона и беспорочного Главка. Прибыли также фракийцы со своими белоснежными лошадьми, ведомые царем Ресом. Кроме того, приближаются амазонки и отряд эфиопов. Численностью союзные силы превосходят войско греков. Но чтобы их прокормить, необходимо продать сокровища Трои фригийцам и меонитам.

При этих словах плечи царя опустились еще ниже. К нему подошел стражник и что-то прошептал. Приам закрыл глаза, помолчал, потом обратился к народу:

– Похоже, нашего друга и союзника царя Реса зарезали ночью во сне, его люди перебиты, а лошади украдены. – Приам с трудом вытягивал из себя каждое слово. – Война есть война. Я запрещаю вам плакать, когда будете собирать тела убитых. Слезы подтачивают боевой дух. Если хотите плакать – плачьте в уединении.

Теперь война чувствовалась везде. Война слышалась в голосах торговцев, мальчиков-пастухов и резчиков по камню. Война смотрела из глаз беженцев, которые заполняли улицы, из бегающих глаз подворовывавших что плохо лежит ребятишек и остановившихся глаз вдов. В лавках стремительно исчезали мешки с зерном, вино стало редкостью, а коз попрятали с глаз долой, чтоб их не увели. Дрова экономили, поэтому не много алтарей посылало небесам ароматный дым жертвоприношений. Никто не хотел тратить запасы топлива и мяса таким образом, поэтому для умилостивления богов ограничивались словами, которых было не жалко. Все способные сражаться мужчины покинули город, по улицам бродили только дети, старики и женщины. Молодые растеряли воодушевление, которым горели в начале войны, и проклинали тот день, когда она началась. Кража фракийских лошадей очень сильно огорчила троянцев: они знали предсказания оракула, что Троя устоит, если фракийские лошади напьются воды из Скамандра, а к Скамандру их подвести не успели. Оставалась надежда, что лошадей напоят водой из Скамандра греки, если им неведомо это пророчество. Как бы то ни было, два из шести предсказаний оракулов, предвещающих падение Трои[23], сбылись.

В тот день, который переломил ход войны, ярко светило солнце. Но клубы пыли мешали нам со стены что-либо увидеть. Порой ветер приносил в нашу сторону звуки битвы, но из них мы ничего не могли понять. И все равно все, кто остался в городе, выстроились на стенах, пристально всматриваясь и вслушиваясь.

Мы с Эвадной вернулись во дворец. Он велела мне лечь, и я подчинилась. Она зажгла курительные палочки; благовонный дымок завивался в воздухе и не спешил улетать в окно.

– Отсюда мы лучше разглядим, что происходит. Внутренним зрением.

– Я больше не могу видеть на расстоянии, – пожаловалась я.

– Можешь, – прошептала она и коснулась моих закрытых век. – Неужели ты правда считаешь, что видела поединок Париса с Менелаем благодаря Афродите? – Она мягко рассмеялась. – Нет, богиня тут ни при чем. Ты сама сумела увидеть. И сейчас ты тоже перенесешься на поле боя.

Я вдохнула густой аромат сандалового дерева и камфары. Мои руки стали легкими, почти невесомыми, и мне показалось, что я парю над кушеткой.

– Я с тобой. – Эвадна взяла меня за руку. – Мы полетим вместе. Когда прилетим, откроешь глаза.

Когда она приказала, я открыла глаза. Или мне почудилось, что я их открыла? Может, это был сон? Стены комнаты куда-то исчезли. Я стояла рядом с Парисом, перепачканным и измученным. Рядом с ним Гектор отдавал распоряжения своим воинам. Антимах был там же, он руководил построением колесниц. Они были озабочены, удастся ли преодолеть глубокий ров, вырытый греками перед частоколом, которым они окружили лагерь. Точно такая же защитная полоса была устроена нами вокруг нижнего города и тоже предназначалась для защиты от колесниц.

Гектор громко говорил, что нельзя отступать, пока не загоним греков на корабли. Он скомандовал: «Вперед!» – на мой взгляд, немного раньше времени, но в войне промедление смерти подобно. Колесницы тронулись, но преодолеть препятствие не смогли.

Гектор выскочил из колесницы и устремился к воротам, его с двух сторон поддержали Эней и Парис. Ликийцы держались на правом фланге и первыми прибыли к воротам. Позже говорили, что Гектор был «богу подобен». Так оно, пожалуй, и было. Он упер могучее плечо в ворота, и дерево подалось под его натиском, засов лопнул, и троянцы хлынули с воинственными криками в лагерь греков.

Греки, подобно муравьям, захваченным врасплох, бросились врассыпную. Некоторые искали убежища на кораблях, другие – в своих палатках, но были и такие, которые приняли бой. Агамемнона, Менелая и Одиссея нигде не было видно – раненые вожди находились в укрытии.

Сражение развивалось так стремительно, что глаз успевал запечатлеть лишь отдельные моменты. Гектор с соратниками поджег греческий корабль, и тот ярко запылал. Аякс – Большой Аякс, не Малый, – стоя на палубе корабля, припер Гектора к борту. Аякс размахивал пикой вдвое длиннее обычной, поскольку и сам он был чуть ли не вдвое выше обычного человека. Гектор изловчился и обломил бронзовый наконечник пики, превратив ее в малополезную палку.

Отчаянные крики наполняли воздух, поэтому имеющий уши мог позавидовать глухому.

Появился Одиссей, он вопил как женщина, ошпарившая руку кипятком, но проку от него грекам было мало из-за его ран.

– Ступайте в море, трусы! – кричали троянцы, надвигаясь на корабли.

Неожиданно в наступлении произошла заминка. Греки не собирались уплывать, поджечь удалось не много кораблей. Направление движения загадочным образом переменилось, и теперь уже греки теснили троянцев, а те начали отступать. Париса не ранили, как и других командиров. Но во время их отступления Аякс соскочил со своего корабля, подобрал огромный булыжник и метнул в Гектора. Тот упал навзничь. Его окружили товарищи и оттащили в безопасное место по ту сторону рва. Гектор лежал без сознания, истекая кровью.

Наступила ночь. Меня окутала завеса темноты, но я не шевелилась. Пошевелиться значило спугнуть видение, возможно навсегда. Я не испытывала ни голода, ни усталости, словно обрела новое тело, свободное от физических немощей.

Парис лежал на земле, подложив руки под голову, шлем, меч и лук лежали рядом. Поножи и латы он снял, но прочный льняной пояс был на нем. Он то и дело поворачивался к Гектору, и тогда уставшие глаза выражали сострадание. Деифоб сидя натирал руки маслом и хвастался, сколько греков он убил за день. Он тоже поглядывал на раненого Гектора, но без всякого сожаления. Он жаждал стать верховным командующим вместо него, и это желание отчетливо читалось в его взгляде, когда он думал, что на него никто не смотрит.

Антимах делал обход лагеря, подбадривая воинов. В такое время люди, подобные ему, чувствуют себя уверенно и бывают незаменимы.

На рассвете ситуация опять обернулась по-новому. Появился, сияя доспехами, Ахилл. Ахилл! А как же его ссора с Агамемноном и отказ участвовать в битвах? Троянцы в смятении начали отступать. Гектор пришел в себя и увидел Ахилла.

– Разумнее отойти назад, – сказал он.

Появление Ахилла меняло всю тактику. Хотя это был лишь один-единственный человек, но с ним было связано столько легенд и пророчеств, что можно было бы его приравнять к целому отряду.

В усталых греков одно присутствие Ахилла со своими свежими людьми влило новые силы, и они бросились в бой с особой яростью. Внезапно планомерный отход троянцев превратился в беспорядочное бегство к стенам цитадели. Колесницы мчались, переворачиваясь, люди бежали изо всех сил под защиту родных стен. Греки преследовали их, хватали отставших.

Ахилл мчался впереди. Он поравнялся с ликийцами и атаковал Сарпедона. Они встали друг против друга, метнули копья. Сарпедон упал; Ахилл возликовал.

Вдохновленные, греки рвались к городу, и один отряд уже пошел на приступ, снова выбрав для этого слабейший участок стены. Однако мы успели провести ремонтные работы и укрепить стену. Как только греки достаточно приблизились, Геланор со своими помощниками забросали их снарядами с начинкой из скорпионов. Глиняная скорлупа раскололась, из нее посыпались ядовитые твари. Греки завопили, попадали с лестниц и побежали прочь.

Но тут, сияя доспехами, у стены появился Ахилл, словно намеревался одолеть ее голыми руками. И правда, ему удалось вскарабкаться почти на пол-уступа, прежде чем он сорвался. В него полетели стрелы, но он находился слишком близко и потому был для них недоступен. За стрелами последовали камни и снаряды со скорпионами, но Ахиллу трижды удавалось добраться почти до вершины стены. Он кричал, как орел в полете. Позже скажут, что его пальцы стали подобны орлиным когтям, которыми он впивался в стену. Вдруг некая сила, словно невидимый бронзовый щит, толкнула его вниз, и он рухнул наземь.

В ту же минуту его окружили троянцы, ненадолго он исчез из виду, но вырвался из окружения, сгибаясь и крича. Он был ранен неизвестным солдатом. Вдруг Гектор преградил ему путь, поднял копье и ударил его в нижнюю часть живота так сильно, что копье вышло из спины.

Ахилл лежал, распростертый на земле, тщетно пытаясь встать. Гектор снял с него шлем – свой законный трофей – и поднял высоко над головой. Потом склонился над раненым и отбросил шлем. Одетый в доспехи Ахилла, перед ним лежал Патрокл. Он прошептал:

– Запомни, Приамид, жить тебе остается недолго. Рок всемогущий и смерть стоят перед тобой очень близко. Вскоре падешь от руки Ахилла, богоравного сына Пелея.

Едва Патрокл договорил, как смерть осенила его, быстро от тела душа умчалась и опустилась в Аид.

Не дрогнув, Гектор вырвал копье из бездыханного тела. Он посмотрел вверх на стены, где стояли троянцы, призывая его и других скорее вернуться.

– Сначала я должен сделать одно дело! – крикнул Гектор в ответ.

Он стал срывать золотые доспехи с мертвого тела: снял резной нагрудник и бросил на щит, рядом – поножи, сверху положил шлем. Это были знаменитые доспехи, которые вручили боги отцу Ахилла, – великолепный трофей. Гектор подозвал колесницу и погрузил на нее доспехи. Тело убитого Патрокла осталось лежать обнаженное и окровавленное. Гектор с помощниками хотел погрузить его на другую колесницу, но тут налетел Менелай и попытался отбить тело Патрокла. Они рвали его в разные стороны, как шакалы, рыча и не отпуская. Наконец Менелай – меня удивила его сила, которой не помешали раны, – одолел и под защитой двух Аяксов понес тело Патрокла в лагерь.

– Сюда, сюда! – кричали троянцы, стоя на стене. – Возвращайся, Гектор, и мы отпразднуем твою великую победу!

– Отпразднуем, когда закончится война и греки уплывут! – отвечал Гектор.

Он решил заночевать со своим отрядом в поле, но остальным позволил вернуться на ночь за городские стены. Возможно, он боялся встречи с Андромахой и хотел избежать очередного мучительного прощания.

Стражники открыли Скейские ворота, со скрипом отвели назад тяжелые створы, и воины, покрытые пылью, усталые, ковыляли через них. Дожидавшиеся родные бросались им навстречу, уводили домой, где были приготовлены горячая ванна и еда. Те же, у кого не было родственников, брели в солдатскую столовую. Позади несли раненых через город в дальний квартал, где за больными, увечными и умирающими день и ночь ухаживали врачеватели и женщины.

Андромаха уединилась в своих покоях и склонилась над ткацким станком. Она не выходила на стену, всегда ожидая Гектора в одиночестве. Некоторые считали, что из гордости, но я знала, что из страха.

– Просыпайся, моя госпожа, – прошептала Эвадна. – Просыпайся, он идет.

Но я не спала в обычном смысле слова. Я, словно дым, висела на грани между реальностью и сном, между «здесь» и «везде». Возвращаться было нелегко – словно меня тащили на длинной веревке через черный туннель. Я старалась остаться там, где была, но тяга была сильнее.

– Елена! – У кушетки стоял Парис, совершенно такой, каким я видела его в своем сне. Разве что испачкался еще сильнее, да на доспехах появились глубокие царапины, но сам он был цел и невредим. – Мы сражались достойно! Как ты могла проспать все это время?

Я села. Сказать ли ему, что я все видела? А вдруг это отобьет у него охоту рассказывать мне, что он пережил?

– Если бы ты не вернулся, я бы не проснулась. Это самый лучший выход для меня, – ответила я и погладила его золотые волосы, испачканные пылью и потом.

– Мы сражались в самом лагере греков! Мы с Гектором и Энеем прорвались первыми за ворота. Гектор пробил их плечом! Потом мы стали поджигать корабли!

– Великолепно! – воскликнула я.

– Заночевали в поле. Хотели возобновить бой с первыми лучами солнца и сжечь оставшиеся корабли, но не удалось.

– Однако мы видели дым…

– Дым от тех кораблей, что подожгли накануне. Но утром появился Ахилл, а с ним – свежие силы. Нам не удалось подойти к кораблям, чтобы поджечь их.

– Ахилл?.. – Нет, я не смела сказать ему правду. Мне предстоит пережить все еще раз, и выслушать страшную новость от Париса, и сделать вид, будто я потрясена. – Но я слышала, что он обиделся на греков и отказался воевать.

– Мы думаем, он увидел горящие корабли, увидел, как близко мы подошли, узнал, что мы ранили их вождей, и не выдержал. А может, он решил воспользоваться случаем – Агамемнон ведь ранен. Как бы то ни было, но он вступил в битву, поднял греков, и они оттеснили нас назад.

– У него талант – заряжать отвагой сердца земляков.

– Мирмидоняне засиделись со своим вождем по палаткам и охотно бросились в бой. Он привел их под самые стены Трои – уж это ты, наверное, видела?

– Да, конечно. Правда, я плохо разглядела из-за толпы. Расскажи мне, как все было.

– Он попытался взобраться на стену. Ярость и скорость подбросили его чуть ли не на самый верх. Правда, Антимах сказал, что здесь что-то не так. Все говорили, что обычно Ахилл бегал быстрее и копье метал дальше. Поэтому когда Гектор убил его…

– Без труда?

– Да, совсем без труда. Поэтому никто особенно не удивился, что под доспехами Ахилла оказался Патрокл.

– Неужели Гектор ни о чем не догадывался?

– Он находился в пылу борьбы, да и золотые доспехи ввели его в заблуждение. Конечно, для него это был удар. Он забрал доспехи как трофей, сейчас они во дворце у Приама.

– Говорят, якобы носить их может только Ахилл: так они тяжелы и велики, но, похоже, это не так.

– Гектор собирается носить их. Завтра снова будет сражение, – закончил рассказ Парис. – Но до завтра еще далеко.

Я обняла его, прижалась к его пропитанной потом тунике. Пусть простит меня Афродита – но запах пота любимого слаще всех ее ароматов. Парис был прекрасен. Может, правду говорят, что война украшает мужчину, как женщину – драгоценности?

Гектор ночует в открытом поле. Патрокл лежит мертвый в лагере греков. Парис покоится в моих объятиях. У меня промелькнула мысль, а как эту ночь проведет Ахилл? Я ведать не ведала, что он ждет, пока боги сделают ему новые доспехи, чтобы утром он мог явиться и уничтожить всех нас.

LVIII

Парис встал еще до рассвета – не знаю, спал ли он вообще – и начал готовиться к сражению. Я смотрела, как его темный силуэт движется по комнате. Он наклонился и поцеловал меня, думая, что я сплю. Я села на кровати, обняла его, пытаясь унять дрожь в руках.

– Сегодня все решится, – прошептал он. – У меня предчувствие.

– У меня тоже, – выдохнула я, уповая на победу и страшась поражения.

Гектор со своей дружиной заночевал в поле неподалеку от лагеря греков. С первыми лучами солнца, которое заиграло в спицах колесниц, к отряду Гектора присоединились те, кто провел ночь в городе. Вскоре от цитадели троянское войско переместилось на берег, к кораблям.

Со стены ничего не было видно. Я пошла к себе в комнату и позвала Эвадну. Она поможет мне перенестись в самую гущу сражения.

Я оказалась на передней линии. Увидела Гектора с постаревшим лицом; он шагал перед войском. Его шлем был чист, но уже не блестел. Он приветствовал подошедших Париса и Энея, потом стал отдавать приказания дружине. Вдруг в красной полосе восходящего солнца возник Ахилл: он пылал гневом, скрежетал зубами, глаза сверкали. Его голос гремел как труба, лицо было искажено, губы дрожали. Стоя на насыпи возле рва, он кричал, что пришел отомстить троянцам за смерть Патрокла, что намерен забрать жизнь Гектора. За ночь Гефест изготовил ему новые доспехи, и они огнем пылали на солнце.

Услышав свое имя, Гектор слегка вздрогнул. Но это движение мог заметить лишь тот, кто находился так близко, как я. Ахилл ничего не заметил. Не успел Гектор ответить Ахиллу, как троянцы обратились в бегство. Подействовали грозный лик, громоподобный голос Ахилла и его слава непобедимого воина: троянцы дрогнули.

Да, они побежали. Сбились в кучу и бежали обратно в город, под защиту крепостных стен. Напрасно Гектор с Парисом приказывали им остановиться.

– Перед вами всего лишь человек, а не бог! – кричал Гектор. – Остановитесь!

Но троянцы беспорядочно отступали, не обращая внимания на его слова.

– Это смертный! Одного удара копья достаточно, чтобы доказать это! Не трусьте! – вторил ему Парис.

Все тщетно. Отступление превратилось в хаос. Страх и трепет овладели войском и гнали его в цитадель. Союзники проявили не больше отваги, чем троянцы.

Антенор потерял двоих сыновей: их закололи греки, которые преследовали бежавших. Деифоб кричал, задыхаясь:

– Нужно укрыться в крепости!

– Ни в коем случае! Ни за что! – отвечал Гектор.

Войско троянцев разделилось надвое. Одна часть, во главе с Деифобом, бежала через равнину к городу, а другую половину Ахилл погнал к реке. И полетело полвойска в реку. Ахилл, рыча, как разбушевавшаяся река, атаковал Энея. Эней покачнулся и упал, однако сумел уклониться от смертельного удара разъяренного Пелида. Тогда тот набросился на юношу, почти мальчика – ему по возрасту не полагалось быть здесь, – и вонзил в него меч, словно вознаграждая себя за неудачу с Энеем. Это был Полидор, младший сын Приама. По всей видимости, он, нарушив запрет отца, проскользнул за ворота вместе с толпой воинов, чтобы принять участие в сражении. Он вскрикнул и упал в реку. Ахилл, прислонив копье к прибрежным кустам, прыгнул в воду, его рука с мечом двигалась беспрестанно, он рубил направо и налево. Вода обагрилась кровью, раздались стоны. Ахилл поразил множество троянцев, которые забивались под скалы и выступы камней вдоль бушевавшей реки. Троянцы трепетали, будто некая сила околдовала их и лишила остатков мужества.

– В нем нет ничего сверхъестественного! – крикнула я. – Действуйте!

Но меня никто не услышал.

– Бей их! Бей! Я буду разить троянцев, пока рука не онемеет! – кричал Ахилл.

Насытясь убийством, он поймал живыми двенадцать юных воинов, вытащил их на берег и, скрутив руки, передал дружине.

Река наполнилась мертвыми телами: они плыли в кровавой воде, задевая ветки прибрежных деревьев. Но Ахилл был уже далеко от реки. Подстрекаемый жаждой убийства, теперь он искал Гектора, алкал крови Гектора.

– Гектор! Гектор! – вопил он.

Ахилл сорвал голос до хрипа, но от этого он звучал еще более устрашающе. Сын Фетиды метался, как раненый зверь, не чуя под собой земли. Он один обратил в бегство целую армию! Позор нам, троянцам! Целая армия бежала от одного человека.

А где же Парис? Его нигде не видно. Жив ли он?

Приам, стоя на стене, приказал страже открыть ворота. Троянцы летели в город стремглав, как стадо оленей, объятых ужасом. Никто не медлил, чтобы подождать других и разведать, кто пал, кто спасся от гибели.

Наша армия потерпела поражение! Все командиры покинули поле боя: и бравый Антимах, и Гелен с Деифобом, и сам Эней, и Парис. О, благодарение богам – Парис жив!

Осознав это, я встрепенулась.

– Эвадна! – позвала я.

Услышит ли она меня? Вернулся ли ко мне обычный голос?

– Да, моя госпожа? – откликнулась Эвадна.

– Помоги мне проснуться. Парис возвращается. Я должна его встретить.

Не знаю, что она сделала, но видение исчезло, и мои глаза снова видели только стены комнаты, в которой я лежала. Я чувствовала слабость и головокружение, как будто и правда вернулась с поля боя.

– Ступай, моя госпожа.

Эвадна взяла меня за руку и помогла встать с кушетки. Мои ноги коснулись пола, они подгибались в коленях.

Словно лунатик, я прошла по широкой улице к городской стене. Парис как раз входил в ворота, и я бросилась ему навстречу.

– Парис, Парис! – обняла я его.

– Ахилл! – прошептал Парис. – Он вмешался и все изменил.

– Но ведь Ахилл всего лишь человек!

– Он хочет отомстить Гектору за смерть Патрокла. Это их частное дело. – Парис с трудом переводил дыхание.

– Это война, а не частное дело!

– Для Ахилла имеют значение только трое: он сам, Патрокл и Гектор. Точнее, для Ахилла имеет значение только он сам. Он превратил эту войну в свое личное дело: война ведется для Ахилла, ради Ахилла, из-за Ахилла.

У меня возник соблазн сказать: «Значит, Елена уже ни при чем?» – но я удержалась от этих глупых слов.

– Ахилл мучается из-за того, что друг погиб по его вине. Он заставил Патрокла надеть его доспехи и отправил навстречу гибели, потому что из-за своего оскорбленного самолюбия не пожелал сражаться сам. Так кто же на самом деле убил Патрокла? Меч Гектора или самолюбие Ахилла? Ахилл знает правду, – сказал Парис.

– Да, он предал друга.

– А теперь он хочет искупить свою вину, убив Гектора. Но его вину невозможно стереть, искупить.

– Главное – ты здесь, ты живой! – прошептала я.

Пусть боги простят меня, пусть Андромаха простит меня: для меня это было действительно самым главным.

Парис отвернулся и посмотрел поверх бастиона. Поле опустело. Гектор стоял один. К нему приближался Ахилл. Теперь он не бежал, напротив, медленно переставлял ноги и надвигался неумолимо, как судьба, и медные доспехи его пламенели.

– Гектор! – взывал к сыну со стены Приам. – Вернись. Этого мужа не жди, не вступай в поединок! Он, лютый, сильнее тебя! Дорогое дитя, поспеши за стеной укрыться, чтобы спасти троянцев. Ты наша гордость и наша опора. Сжалься, мой сын, надо мною! Подумай, что будет со мной, если кто из врагов меня ранит! Мое тело нагое растерзают плотоядные псы, – так умолял Приам, вырывая руками клочья серебристых волос, но Гектор не обернулся.

Тогда Гекуба, стоявшая рядом, зарыдала и обнажила рукой свои старческие иссохшие груди.

– Гектор! Почти эту грудь и меня пожалей! Этой грудью вскормила тебя! Умоляю, вернись! Отражай супостата, стоя внутри за стеной, но один впереди не сражайся!

Гектор посмотрел наверх.

– Прикройся, мать! – велел он и снова отвернулся: Ахилл был на расстоянии копья.

Мгновение Гектор смотрел на него. Величайший воин Трои твердо стоял на родной земле, расставив ноги, высоко подняв голову. И вдруг он повернулся и побежал вдоль городской стены.

Он бегал гораздо быстрее, чем я предполагала. Думал ли он измотать Ахилла? Или рассчитывал, что того поразят наши лучники? Но Ахилл был слишком близко к основанию стены, туда стрелы не попадали. Гектор бежал и не мог убежать, Ахилл же не мог настигнуть.

Так три раза Гектор с Ахиллом обежали вокруг Приамова города. Наконец Гектор остановился, чтобы встретить Ахилла лицом к лицу.

– Я здесь, Ахилл! – сказал Гектор. – Больше не стану тебя избегать. Душа повелела противостоять тебе грудью, а там – победить или погибнуть. Но сначала давай заключим соглашение, да будут боги свидетели нам! Если Зевс даст мне возможность тебя одолеть, я тебя не оскверню непристойностью. Только доспехи сниму, а тело верну. Ты так же поступишь со мной, поклянись.

Но Ахилл посмотрел исподлобья и рассмеялся ужасным смехом.

– Ты, ненавистный, мне предлагаешь условья? Не может быть соглашения между львом и человеком, между волком и слабым ягненком! Наконец-то ты искупишь горе моих друзей, тобой, свирепым, убитых! – так он сказал и с размаху бросил копье.

Гектор уклонился, быстро присел, и копье пролетело над плечом.

– Ты промахнулся, богоравный Ахилл! – крикнул Гектор и метнул свое копье, не промахнувшись: оно попало в середину щита Пелида, но отскочило.

Мне показалось, что Гектор позвал Деифоба на помощь, попросил второе копье, но Деифоба не было близко. Он вместе с остальными наблюдал за происходящим из-за стены, его всегда самодовольное лицо выражало тревогу.

Тогда понял Гектор, что случилось.

– Горе мне! Теперь нет сомнений, что боги зовут меня к смерти. Я уповал, что брат Деифоб стоит недалеко, он же внутри за стеной. Афина, ты предала меня! Нет мне спасения. Судьба настигает. Что же, погибну в бою не без славы!

Гектор обнажил меч, всегда висевший у него на бедре, и полетел с отвагой отчаяния на Ахилла. Тому же в руку копье вложила Афина. Гектор был в доспехах, которые снял с Патрокла: они плотно облекали все тело, было открыто лишь горло там, где ключицы. Ахилл прямо в горло нацелил копье.

– Кому, как не мне, знать, где слабое место моих доспехов! – усмехнулся он.

Копье проскочило навылет, но не коснулось гортани. Гектор рухнул на землю, раскинув руки. Ахилл вспрыгнул на грудь его и закричал:

– И ты, убив Патрокла, уповал на спасение? Я сломил твою силу! Твое тело растащат хищные птицы и псы!

Гектор шевельнулся: он был еще жив. Изнемогая, он проговорил слабым голосом:

– Именем твоих родителей, умоляю: не допусти, чтобы тело мое растерзали псы. Тебя щедро одарит мой отец, только верни мое тело, чтобы троянцы погребли меня дома и огню приобщили.

Ахилл снова рассмеялся, еще громче, словно к нему перешла сила побежденного Гектора.

– Не смей поминать, собака, моих предков! И выкуп мне не сули! Если б даже Приам велел искупить твое тело золотом, равным ему по весу, то и тогда я лучше бы сам разорвал твое тело на части!

Гектор ответил, испуская дыхание:

– Знаю тебя хорошо. Зачем умолял я напрасно? У тебя железное сердце. Но оно тебя не спасет, когда у Скейских ворот Аполлон и Парис тебе приготовят гибель.

Только договорил – и смерть его осенила. Быстро умчалась душа, в Аид опустилась.

Ахилл вынул из тела копье, отбросил в сторону. Потом снял обагренные кровью доспехи и совершил черное дело, от которого все сердца содрогнулись. Он проколол сухожилия у пяток Гектора, продел в них кожаные ремни. Привязал к колеснице и погнал ее, волоча тело убитого, к кораблям. Тучей поднялся песок над телом. Прекрасная голова Гектора, преданная поруганию, билась в пыли, черные кудри смешались с прахом.

Я с плачем упала на грудь Париса.

Жалобно, громко стонал Приам. Гекуба стояла молча, только откинула далеко покрывало и рвала на себе волосы. Кто-то побежал известить Андромаху: она ничего не знала. Она никогда не выходила на стену и ждала Гектора дома. Когда он уходил, она ткала двойную ткань багряного цвета, рассыпая цветные узоры, приказав служанкам поставить над огнем большой медный треножник, чтобы к возвращению Гектора была готова теплая ванна. Она верила, что этот домашний ритуал защищает Гектора: сколько раз он уходил и возвращался.

Еще прежде, чем явился вестник, Андромаха услышала завывания и вопли на башне. Она добежала до стены, быстро взобралась на нее и увидела, как тело Гектора кони мчат к греческим судам.

Она упала навзничь и как будто лишилась дыхания. С головы слетели тесьма, плетеная сетка и покрывало, упали в прах, как и ее супружеское счастье. Вокруг нее суетились Лаодика и другие золовки, но я оттеснила их: отныне вступало в силу обещание, данное мной Гектору.

– Я буду сопровождать ее, – сказала я.

Под моим присмотром Андромаху отнесли обратно во дворец – сразу ставший мрачным и пустым: ведь никогда более в него не войдет Гектор, не позовет и не обнимет жену. Астианакс жалобно и пронзительно плакал в своей колыбели. Но он счастлив хотя бы тем, что этот день не отпечатается в его младенческой памяти.

Андромаха очнулась, но начала бредить, у нее словно помутился рассудок.

– Гектор, Гектор! – кричала она. – Гектор, приди скорее!

– Тише! – успокаивала я. – Гектор погиб, защищая тебя. Он любил тебя до последней минуты. Он и теперь думает о тебе.

– Я должна увидеть его! – кричала она. – Я должна похоронить его – о горе мне, бедной! Я не смогу жить без него! После похорон я отправлюсь к нему!

– Хорошо. Но только после похорон. А похороны могут быть не скоро. Для подготовки потребуется время.

– К нему! Скорее к нему! – кричала Андромаха, пытаясь встать.

– Ахилл увез тело Гектора. Чтобы похоронить, его нужно вернуть.

Она упала на кушетку и забилась в рыданиях.

– Но мы вернем его. Вернем, – гладила я ее по голове.

Наступила ночь. Равнина перед Троей оставалась пустынной. Приам послал людей, чтобы под покровом темноты попытались принести тела убитых, и повторил свой приказ не рыдать. Однако люди не могли его исполнить: слезы текли по щекам, невидимые в темноте. Экспедиция оказалась почти безрезультатной: тела тех, кто погиб в реке, были унесены в море или увязли в прибрежной топи. Удалось найти и принести в город тело двенадцатилетнего Полидора, любимого младшего сына Приама. Мне сказали, что, когда Приам увидел его, он застыл надолго, а потом произнес: «Теперь он гуляет по Елисейским полям за руку с Гектором».

Тело же Гектора лежало, обнаженное, возле шатра Ахилла.

Геланор стал самой важной персоной в те дни: все взгляды были обращены к нему. Только его разведчики могли сообщить нам, что происходит в лагере греков. Пока они выжидали подходящего момента, чтобы подать нам весть, мы изнемогали от неизвестности и нетерпения. Наконец один человек сумел пробраться в город и сообщил, что предыдущим вечером Ахилл устроил поминальную трапезу в честь Патрокла, которого не предавал огню три дня: каждое утро Ахилл трижды протаскивал вокруг него тело Гектора за своей колесницей – словно это могло порадовать Патрокла. Для души усопшего есть одна отрада – беспрепятственно попасть в царство Аида. И вот явилась Ахиллу во сне душа злополучного Патрокла и взмолилась: «Скорее погреби мое тело, чтобы я могла проникнуть в ворота Аида! Сейчас души усопших меня прочь отгоняют, не дают переправиться через реку, и я брожу бесприютно вокруг дома Аида». Наутро Ахилл приказал отправиться на гору Ида, собрать дрова для погребального костра. Возле костра Ахилл принес в жертву лошадей и собак Патрокла, а также двенадцать знатных троянских пленников. Когда жертвенный дым поднимался к небу, были объявлены погребальные игры.

– Погребальные игры? – переспросил Приам.

– Да, как обычно, соревновались в управлении колесницами, беге, борьбе, кулачном бою, метании дротика.

– Это когда тело Гектора лежит обнаженное и поруганное!

Приам застонал от боли.

Кто-то поинтересовался участниками игр. Ответ был:

– Диомед, Антилох – сын Нестора, Идоменей с Крита, два Аякса, Одиссей, лучник Тевкр, Агамемнон, Менелай. Диомед выиграл состязание колесниц, Аякс и Одиссей победили в борьбе.

– Значит, Патрокл получил упокоение. Теперь мы должны вернуть Гектора, – сказал Приам.

– Отец, вспомни, как Ахилл ответил на предсмертную мольбу Гектора о достойном погребении. Он сказал… – Парис не договорил.

Не было нужды повторять эти ужасные слова. Мы их слишком хорошо помнили.

– Я сам пойду и верну Гектора.

Приам резко встал с былой решимостью.

Он стремительно покинул дворец, вышел за ворота. Парис настиг его и остановил, положив сильные руки на отцовские плечи. Их нагнал Деифоб, который считал своим долгом не оставлять Приама наедине с Парисом. Рядом вырос рыжеволосый Гелен с пустыми глазами. После смерти Гектора между сыновьями Приама началось соперничество за первенство. Парис, не обращая внимания на братьев, повел отца обратно во дворец.

Уже три дня и три ночи рыдания и стоны троянцев, оплакивавших Гектора, были слышны даже в моей комнате на самом верху дворца. Я снова занялась своим ковром. Работа успокаивала меня, укрепляла мой дух. Но когда я протягивала нить, рука моя дрогнула, нить порвалась, и я разразилась рыданиями.

Парис стоял рядом.

– Клянусь тебе, я отомщу за Гектора. Я убью Ахилла.

Гектор сказал перед смертью, что Ахилл погибнет от руки Париса. Тот услышал эти слова и воспринял их как предсмертный наказ брата. Но как его исполнить?

– Я готов сделать это любым способом. Мне нет дела до чести и обычаев. Мне важно одно: чтобы Ахилл был мертв. Даже если придется воспользоваться отравленным платьем или ядовитой стрелой, что за беда? Благородный Гектор сошелся с ним лицом к лицу в честном поединке – и он мертв. Я должен умертвить Ахилла. Своей рукой. Ты поняла меня? Я убью Ахилла во что бы то ни стало. А если я умру сам и после моей смерти меня станут обвинять в бесчестье, тебе не будет стыдно за меня?

– Нет, никогда мне не будет стыдно за тебя.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

– Похоже, мы с тобой принесли в Трою смерть. Мы сами должны встретить ее без страха. – Он прижал меня к груди. – Елена, я так хотел бы дожить с тобой до старости, пока она не разлучит нас. Но война…

Война, которую тоже мы принесли. Нельзя, чтобы за нас расплачивались Приам, Андромаха, младенец Астианакс.

– Это наша война. Кому ж, как не нам, в ней и погибнуть, – ответила я.

– Ты меня понимаешь.

– Понимаю, что мы навлекли беду на свои головы и на чужие. Ах, Парис, почему мы не проплыли мимо Трои… Если бы снова оказаться на том корабле!

– Ничего не переделаешь. Раз мы уже здесь, нужно принять свою судьбу.

Ночь тянулась медленно. Встав утром, я заметила, что под одной из шкатулок с драгоценностями растекается красное пятно. Я сразу догадалась, в чем дело: брошь Менелая оплакивает умерших кровавыми слезами. Вытирать ее бесполезно: пятно никуда не денется, пока не закончится война, – таков был замысел Менелая.

Следующие несколько дней и днями-то не назовешь: непроглядная тьма. Когда я вспоминаю их, перед глазами мелькают во мраке факелы, тени, ночная стража, летучие мыши. Казалось, солнце больше никогда не взойдет. Гектор погиб, Троя погрузилась в неизбывную ночь.

Прошло восемь ночей после того, как отпылал костер над Патроклом, закончились погребальные игры в его честь, кости были собраны в золотую урну. Злоба же Ахилла нимало не утихала, словно питалась сама собой, и только разгоралась как костер. Приам страдал во дворце, потерял сон и почти лишился рассудка. Он знал, что Ахилл продолжает терзать и бесчестить тело Гектора, привязав его к своей колеснице и объезжая вокруг могильной насыпи Патрокла. Восемь дней! За это время тело благороднейшего из воинов наверняка подверглось тлению и увечьям, и все это на глазах у врагов!

Посланцы Приама, которые побывали у Ахилла с предложением выкупа, вернулись ни с чем: он встретил предложение смехом: «Я же сказал Гектору, что не отдам его тело, даже если мне предложат столько золота, сколько весит оно само! Не бронзы, а золота! И даже если предложат в двадцать раз больше – не отдам! Его тело достанется хищным птицам и диким псам!» С этими словами Ахилл дико расхохотался, сел в свою колесницу и умчался прочь, волоча за собой тело Гектора и крикнув напоследок: «Любуйтесь своим героем сколько угодно!»

На девятую ночь Парис с Деифобом хотели сами отправиться на переговоры с Ахиллом, но Приам запретил.

– И не смейте ослушаться моего запрета, как сделали ваши братья. Я сам пойду к нему.

Ни мольбы Гекубы, ни уговоры Андромахи, ни предупреждения Гелена – ничто не остановило его. Приам снял с себя все символы царского сана и собрался на поклон к Ахиллу.

– А если мне суждено умереть около греческих судов – рад я и смерти. Пусть Ахилл обезглавит меня. Сердце мое и без того истекает кровью. Мне предстоит совершить то, что ни одному отцу не под силу: поцеловать руку, убившую его сына.

Открыв драгоценные лари, Приам вынул дюжину больших тонкотканых покрывал, дюжину платьев, дюжину разноцветных ковров, дюжину золотом тканных плащей, дюжину хитонов, десять талантов золота, два треножника, четыре таза, драгоценнейший кубок – подарок фракийцев. Все это погрузили на новую повозку для мулов, с крепкими колесами, дивной работы, к ней привязав большой кузов. В повозку впрягли мулов, а в колесницу – коней, и Приам с глашатаем отправились в логово врага.

LIX

Мы не находили себе места: садились, вставали, мерили шагами комнату, снова садились.

– Вернется ли он? – повторял Парис. – Нужно было поехать с ним, несмотря на запрет. Я бы подобрался вплотную к Ахиллу и убил его. А теперь… – Он в отчаянии разводил руками.

– Это нечестно – отправиться с мирным посольством и убить, – возразила я. – Так поступают коварные ассирийцы, но не троянцы.

– Нечестно? – фыркнул Парис. – Существует ли месть, которая превзойдет бесчестье, учиняемое им Гектору?

Конечно, Гектор, благороднейший из троянцев, не заслуживал такой участи.

– Гектора предали, – сказала я. – Ему померещилось, что Деифоб рядом. Гектор рассчитывал на него. А это был мираж. Богиня, принявшая человеческий облик. Беспредельное коварство. Ненавижу богов! – не сдержалась я. – Всех богов! Неужели они не могут вести себя как порядочные люди? Неужели даже на это они не способны? Неужели мы требуем от них слишком многого?

Парис положил руки мне на плечи.

– Говорят – причем мудрые люди говорят, – что боги не совершают ничего такого, что не свершилось бы естественным путем. Боги могут подстрекать нас, посылать сны и видения, но если даже мы не обратим внимания на сны и видения, ничего не изменится. Произойдет то, что должно произойти. Судьба Гектора – погибнуть от руки Ахилла, ибо Ахилл сильнее его. А моя судьба – или удача – любить тебя. И обещание Афродиты тут ни при чем.

Я вспомнила увитый розами грот Афродиты. Могу ли я с уверенностью утверждать, что она никак не повлияла на мое зрение? Что я смотрела бы на Париса теми же глазами, не побывай я в волшебном гроте? Теперь мне кажется, я неизбежно полюбила бы его, едва увидев. Неважно каким и когда. Например, на лугу, когда он укрощает лошадей… Или на палубе корабля, плывущего в Спарту… Или в горах, пасущего скот… Или убирающего навоз из хлева… При этой мысли я рассмеялась.

– Да, в глубине души я чувствую, что ты прав… – кивнула я.

– Но что с отцом? Мне становится плохо, когда я думаю, как он склоняет голову перед этим извергом!

Мы вышли на крышу, откуда открывалась равнина с окраиной греческого лагеря, но ничего не увидели. Ни движения, ни теней. Приама поглотила ночь.

Рано утром облачко пыли отметило приближение колесницы. Мы не видели, кто это, но Кассандра, стоявшая на стене, закричала, что отец возвращается, задолго до того, как он показался в виду.

Значит, жив! Мы ликовали. Вдруг позади показалось еще одно облако, которое быстро приближалось: Ахилл. Он обогнал Приама и затормозил свою колесницу под самыми стенами.

– Я верну тебе тело Гектора! – крикнул Ахилл. – Но ты должен дать мне столько золота, сколько весит тело твоего сына. Ты мало принес, старик! Неси еще.

Подъехала повозка, из которой слуги вынули и подняли вверх тело Гектора.

И – о чудо! – тело его было прекрасно, не тронуто ни увечьем, ни тлением. Не иначе как Аполлон сохранил его!

– Золото должно уравновесить тело Гектора! – кричал Ахилл. – А он весит немало, даже без моих доспехов, которые присвоил! Я снял их с него, но теперь они мне не нужны! Чтобы защитить меня, Гефест за одну ночь выковал новые доспехи! Вот как боги любят меня! Видите, как боги любят меня? – похвалялся Ахилл.

– Сейчас, – шептал Парис, – сейчас я прикончу его.

Но лук со стрелами остался во дворце, и он повернулся, чтобы пойти за ним.

– Погоди, – остановила его я.

Приам медленно сошел со своей колесницы. Лицо его искажала гримаса боли, видная даже издалека.

– Отдай мне сына! Отдай! Ты согласился ночью. Ты поклялся мне. Держи свое слово!

– Сдержу, если дашь мне золота, старик. Ты принес очень маленький выкуп. Разве ты не знаешь, сколько весит твой сын? А доспехи ты не берешь в расчет? Их я тоже положу на весы – троянцы заплатят мне за мои доспехи, которые присвоил твой сын!

– Но сейчас на нем нет доспехов! – крикнул Деифоб.

– И правда, зачем мертвым доспехи? Видите, вот весы! На одну чашу весов я кладу тело Гектора! А на другую чашу вы кладете золото! – Ахилл указал на пустую чашу огромных весов. – Посмотрим, хватит ли у вас золота, чтобы уравновесить обе чаши.

– Троянцы! – взмолился Приам. – Выкупим вашего царевича!

Последовала долгая, мучительная пауза, в течение которой Приам стоял, склонив непокрытую седую голову, а слуги выносили из ворот носилки с золотом. Слитки и золотые изделия укладывали на пустую чашу весов, но тело Гектора перевешивало. И вот царская сокровищница опустела.

– Еще золота, еще! Заклинаю вас! – воскликнул Приам.

Люди печально шли друг за другом. Они несли кто тарелку, кто кубок, кто браслет – то немногое, что имели, – и клали на чашу весов, но тело Гектора по-прежнему перевешивало. У троянцев не осталось больше золота.

– Сын мой, сын мой! Что же нам делать? – зарыдал Приам.

– Погоди, батюшка! – раздался нежный голос со стены. – Держи! – Поликсена перегнулась и бросила вниз свои серьги и браслеты.

Приам поймал их дрожащими руками и положил на весы. Чаша с золотом дрогнула и подалась вниз, чаша с телом Гектора приподнялась и остановилась на ее уровне.

– Ладно, забирай его! – сердито крикнул Ахилл, натянул поводья и поскакал в лагерь, то и дело восхищенно оглядываясь на Поликсену. – Благородная царевна! Прекрасная царевна! – бормотал он.

С радостным криком троянцы бросились к Приаму, окружили его и повозку с телом Гектора и все вместе вернулись в город.

Похороны Гектора. Наконец-то мы сможем совершить надлежащий обряд. Даже железносердый Ахилл согласился заключить перемирие на двенадцать дней для проведения погребальных церемоний.

Девять дней без отдыха возили горожане дрова в Трою. Погребальный костер для Гектора возвели за Нижним городом с южной стороны, обращенной к горе Ида. Мы не хотели, чтобы греки видели пламя костра. Вокруг него расположились костры поменьше, которые предназначались для других погибших воинов.

На десятый день, на заре, вынесли труп Гектора, положили на погребальную повозку и привезли к костру. У костра собрался многолюдной толпой троянский народ. Все любовались прекрасным ликом героя, дивились тому, что восемь дней беспрерывных посмертных терзаний не осквернили его, не оставили ни царапины, ни синяка. Гектор был прекрасен, словно только что уснул.

Я смотрела на певцов, запевал похоронных рыданий, и думала о том, какой потерей стала для всех смерть Гектора. Приам стоял с затуманенным горем взором, старый и немощный. Гекуба была безутешна. Она лишилась любимого, лучшего сына. Деифоб не мог сравниться с Гектором ни как воин, ни как человек. Гелен – уклончивый, ненадежный. Полит слишком молод. Парис – безусловно, самый талантливый из всех сыновей Приама и достоин стать его наследником, но царь обращает на него слишком мало внимания. Есть Эней, но он не относится к прямой линии родства. Еще есть Антимах, Антенор со своим сыном Геликаоном, Эзак, Главк – но разве кто-либо из них может встать вровень с нашими врагами? Из знатных воинов греки потеряли только Патрокла. После стольких-то боев! А наши потери – Сарпедон, Рес и теперь Гектор.

Три женщины должны были оплакать Гектора: его вдова, его мать и я. Почему выбрали меня – не знаю. Просто Антенор шепнул мне, что я буду держать слово последней. Андромаха взяла за руку Гектора, который пока лежал на повозке, и заговорила о том, что жгло ей сердце. О своем горе, о горе, которое ждет их малютку-сына и всех троянцев, оставшихся без попечителя.

– Мне же, несчастной, ты оставил больше печали, чем прочим. С ложа ко мне на прощание ты рук не простер. Умирая, не завещал перед смертью доброго слова, чтобы я ночью и днем со слезами его вспоминала, – закончила Андромаха.

Лицо ее было белее, чем у Гектора, и казалось мертвее, чем у него. Она спрятала его под капюшоном плаща и отошла.

Гекуба склонилась над Гектором, дрожа от плача, она гладила его лицо, лоб.

– Гектор, из всех сыновей душе самый милый! Ты и при жизни был дорог богам олимпийским, и после смерти они тебя не покинули. Лежишь ты, не тронутый тлением, как будто недавно убитый…

Я думала, она будет говорить долго – разве может высказать всю свою боль материнское сердце в такую минуту? Но, наверное, именно потому, что это невозможно, Гекуба замолчала и отошла.

Пауза. Моя очередь. Что я могу сказать, имею ли я право говорить – наравне с Андромахой и Гекубой?

Никто не шевелился. Я сделала шаг, другой, подошла к Гектору. Как сурово, непроницаемо его лицо, губы плотно сжаты, глаза закрыты. Казалось неправдоподобным, что его, наделенного такой силой, забрала смерть, но он и ее предвидел. Он силу обручил с благородством и их союз не нарушил.

– Гектор, друг дорогой. – Я обращалась только к Гектору, больше ни к кому. – Я любила тебя больше всех братьев-троянцев. Ты заменил мне братьев родных, оставленных в Спарте. Ни разу с тех пор, как сюда я пришла, покинув отчую землю, я от тебя не слышала дурного, обидного слова. Если кто-нибудь попрекал меня – только свекор был кроток со мной, как родитель, – ты останавливал их, убеждал разумной речью. Ты действовал кротостью сердца, полными ласки словами. Со всем благородством души ты принял меня, чужестранку. Вот отчего над тобой и собой я сейчас, горемычная, плачу. В Трое пространной больше нет у меня другого доброго друга, как ты. Холодно стало здесь. Я троянцам внушаю лишь ужас.

Слишком поздно я сообразила, что лучше бы я воздавала безопасные хвалы воинской храбрости Гектора – вместо того чтобы говорить о себе и его доброте ко мне. Но с другой стороны, я ведь была Еленой, прославленной Еленой, из-за которой началась война, которая унесла Гектора. Разве не было бы трусостью умолчать об этом и не поблагодарить его за отношение ко мне?

Я отступила назад, и церемония продолжалась. Срезание волос, принесение жертв, пение. Взывая «Гектор! Гектор!», Антенор поднес факел к костру.

Как только большой костер вспыхнул, подожгли и малые костры, и долина озарилась их светом.

Наутро троянцы в серых плащах пришли выбрать из пепла кости погибших. Приам делал это собственноручно, осторожно ступая среди тлеющих углей. Парис, Деифоб и Гелен принимали останки. Стоя рядом, они поглядывали друг на друга искоса, понимая, что являются соперниками. Младшие сыновья – Полит, Паммон и Антиф – стояли чуть поодаль, как и Эзак, сын Приама от первой жены. По лицу Приама, собиравшего белые кости Гектора, было ясно: хоть у него сыновей было много, он лишился единственного сына души своей. Около малых костров другие троянцы собирали свои скорбные реликвии. Небо было потухшее, серое, как пепел, словно из сострадания к людям.

Хотя городские запасы значительно оскудели, Приам приказал устроить поминальный пир. Ничего не следовало жалеть, чтобы достойно и пышно проводить Гектора в царство бога Аида.

Пир проходил во дворце Гектора, в парадном зале, после того как останки собрали в золотую урну. Несмотря на большое стечение народа, этот зал без Гектора казался пустым. Словно желая подтвердить справедливость слов, сказанных мной над телом Гектора, его родственники обходили меня стороной, обращаясь лишь друг к другу. Андромаха сидела как царица – она и была сейчас царица мертвых, – а все преклоняли перед ней колено и целовали руку. В другой руке она держала Астианакса. У ее ног лежал шлем Гектора. Приам объявил, что в память Гектора построит святилище.

– Века пройдут, а люди будут чтить его. Они будут стоять, трепеща, перед этим шлемом, который некогда венчал голову моего сына. – Приам приподнял шлем. – Как могуча была шея, которая удерживала этот вес!

Я сжала руку Париса. И все-таки Приаму пора разглядеть сыновей, оставшихся в живых. Пора!

Старый царь, бормоча, дрожащими руками клал шлем на место, когда перед ним возникла высокая фигура. Приам перевел взгляд с сандалий на стройные мускулистые ноги, запрокинул голову и увидел женщину исполинского роста с миловидным лицом. Она со смехом, легко, словно покрывало, подхватила шлем и надела на голову.

– Сними немедленно! – потребовал Приам. – Это святыня!

Она снова рассмеялась и, сняв шлем, протянула Приаму. Он согнулся под его тяжестью.

– Мой тяжелее, – сказала незнакомка, пожав плечами. – Хорошо, что тебе не нужно поднимать его.

И она покрутила свой шлем, который держала в другой руке.

Приам изумленно смотрел на нее, как и все мы. Его губы уже сложились, чтобы задать вопрос «Кто ты такая?», как его осенило:

– Пентесилея!

– Она самая, – кивнула красавица великанша и показала рукой туда, где у входа стояла группа женщин. – А вот – мои воины. Проходите, подруги!

Женщины прошли строем, топая сандалиями.

– Это не все, конечно, – пояснила Пентесилея. – Это мои командиры.

– Вам пришлось проделать далекий путь. – Парис шагнул навстречу Пентесилее. – Когда я посылал за вами, не надеялся, что вы доберетесь так скоро.

– Похоже, мы все-таки опоздали, – ответила Пентесилея, со вздохом оглядывая погребальный пир. – Я опечалена потерей Гектора. Я мечтала, что буду сражаться рядом с этим великим воином.

Приам глубоко вздохнул, словно хотел сказать: «Никто не достоин сражаться рядом с Гектором. Гектор всегда впереди. Остальные могут только следовать за ним, даже царица и предводительница амазонок, дочь самого Ареса». Но Приам сказал всего лишь:

– Гектор был бы рад встрече с тобой.

При этих словах Пентесилея отошла к своим воительницам.

Амазонки окружили Пентесилею, заполнили зал. Все высокого роста, мускулистые. Но их мускулы не выпирали буграми, как у мужчин, а изящно играли под гладкой кожей. У всех были щиты и доспехи весом не менее, чем у Гектора, но они не сгибались под их тяжестью, а стояли с гордой осанкой.

– Прошу вас, снимите свои тяжелые доспехи, – обратился к гостьям Парис, выполняя роль хозяина – Гектора. – Вы наши друзья, и в этом зале вам ничто не угрожает.

– Разоблачитесь, подруги, – приказала Пентесилея.

Амазонки подчинились и, избавившись от тяжести, приветствовали нас.

– Помню, когда я был молод, амазонки присоединились к нам в сражении возле Фригии, – сказал Приам.

– Теперь мы воюем лучше, чем тогда, – ответила Пентесилея. – Оружие стало совершеннее, и тренироваться мы начинаем в более раннем возрасте. Все девочки в возрасте семи лет должны явиться в поле для испытаний. Мы отбираем самых лучших. Сила, ловкость и выносливость, без которых нет хорошего воина, видны с детства. Это качества врожденные, их нельзя приобрести тренировкой. А затем начинается учеба! Верховая езда, сражения на мечах, метание копья! Как подумаешь – сердце поет! Что может быть лучше?

Товарки Пентесилеи дружно кивали. Я внимательно осмотрела их стройные фигуры и не обнаружила никакого подтверждения слуха, будто амазонки отсекают себе правую грудь, чтобы не мешала наносить удары.

– Ахилл! – выдохнула Пентесилея. – Бич народов. Пора мне сразиться с ним.

LX

Амазонки поселились в нашем дворце. Я не могла допустить, чтоб они жили в другом месте. Их пригласил Парис, значит, наш долг – предоставить им крышу над головой, хотя наш дворец был переполнен беженцами, которые спали даже на полу. Гостьи, похоже, испытали облегчение, покинув погруженный в скорбь и траур дворец Гектора, У нас они развеселились и с удовольствием вспоминали дальнее путешествие, пережитые трудности и опасности.

– Во время такого путешествия либо сражаешься за свою жизнь, либо умираешь от скуки. То случаются неожиданности, то время еле тащится и кажется, будто тебя засыпает песком, – говорила Пентесилея. Она поставила недопитый кубок с вином и посмотрела на Париса. – Мы с радостью откликнулись на твой призыв. Ахилла необходимо остановить. – В ее спокойном голосе зазвучали воинственные ноты. – Позор, что один человек обратил в бегство целую армию. Один человек не может обладать такой силой. Вы сами его наделили ею.

– Он не простой человек, а сын богини, – несколько смущенно возразил Парис.

– Вот как? А я – дочь Ареса и сама богиня войны. Какая богиня его родила? Всего лишь Фетида! Малозначительная морская нимфа. Нужно забыть о его божественном происхождении. Ахилл нагнал на вас страху благодаря ничем не заслуженной репутации. Пророчества, легенды и прочая чепуха. Это глупости. Как говорил Гектор о предзнаменованиях? «Храбро сражаться за свой народ – самое лучшее предзнаменование победы, и другие не в счет». Вас этот человек напугал. Он всего лишь человек. И я убью его, – решительно заявила Пентесилея. – Да, великий Гектор погиб от его руки. Но одна победа еще не делает из воина непобедимого бойца. Не позволяйте страху овладевать вашим духом. Ахилл непременно будет убит. Если не мной, тогда кем-либо из троянцев. Ахилл будет лежать в пыли, задыхаться, молить о глотке воздуха, и вы убедитесь, что он смертен. Тогда вы перестанете бояться, но чем раньше это произойдет, тем лучше!

Мы разместили подруг Пентесилеи на ночлег. Я переживала, где же остальные амазонки. Пентесилея повторила, что при ней только командиры, а рядовые воины разместились в лагере, как положено солдатам.

– Мы не нуждаемся в особом отношении, – заявила она.

Я ждала, когда же Парис удалится в спальню. Мне необходимо было поговорить с Пентесилеей с глазу на глаз. Иногда женщинам нужно посекретничать друг с другом, без мужчин.

Она вызывала у меня такое восхищение, что я боялась не найти подходящих слов в разговоре. Я сама терпеть не могу восторженных поклонников. Подобные люди утомляют, и я не хотела бы присоединиться к их числу. Пентесилея и ее подруги по всему свету славятся как грозные воины, и молва утверждает, что в своем городе они обходятся без мужчин. Я сгорала от любопытства узнать правду о жизни амазонок от самой Пентесилеи.

Мне повезло. Она не легла спать, сидела и смотрела на огонь в жаровне, спокойно положив сильные руки на колени.

– Кто там? – спросила она, хватаясь за меч, заслышав мои шаги.

С мечом она не расставалась никогда: даже ночью он висел у нее на перевязи.

– Всего лишь я, Елена.

– Всего лишь Елена! – Она отпустила рукоять меча. – Бессмертная Елена! Давай наконец как следует разглядим друг друга.

Я села на стул подле нее. Мне пришлось наклониться, чтобы разглядеть ее в слабом свете жаровни.

– Я давно восхищаюсь тобой, – призналась я.

– А я давно мечтала взглянуть на тебя. В моих краях говорят о тебе: «Из-за ее лица множество кораблей двинулось в путь». Дай же мне посмотреть на это лицо. – Она взяла меня за подбородок и стала рассматривать, поворачивая то так, то этак. – Понятно. Не исключено, что говорят правду. Будь я мужчиной, я бы решила, правда это или нет, а мне сложно сказать. Я вижу морщины на твоем лице[24].

– Я тоже их вижу.

Недавно в полированном бронзовом зеркале я увидела тонкие линии возле глаз[25]. «Морщины», – подумала я, но все же у меня оставалась надежда, что зеркало дает нечеткое отражение.

– Не волнуйся, я никому не скажу. Хотя, может, если бы греки узнали, они бы уплыли домой, – рассмеялась Пентесилея. – Подняли бы паруса с криками «У Елены гусиные лапки вокруг глаз!».

Ее слова встревожили меня. Не потому, что я боялась стареть, как все смертные, но потому, что это означало: мой отец – не Зевс. А если не Зевс, то кто? Его нужно искать среди смертных. Снова на ум пришел утонченный Антенор, его визит в Спарту…

– Прости меня за любопытство, но как вы живете без мужчин? – спросила я. – Неужели у вас совсем не бывает мужчин?

– Иногда бывают. Они заходят к нам, охотясь в окрестных лесах. Мы спим с ними, и это очень приятно, но это еще не причина, чтобы связывать себя с ними. Оттого, что вино доставляет тебе удовольствие, ты ведь не считаешь возможным становиться его рабыней? Ибо впадать в зависимость от удовольствия – это рабство. Мы сохраняем независимость. Конечно, нам нужны дети. Мы используем мужчин для этой цели. Но после того как они сыграли свою роль, какая от них может быть польза? – Пентесилея искренне недоумевала.

– Разве ребенку не нужен отец? – Мой вопрос прозвучал не очень убедительно.

– Для чего?

– Учить…

– Чему?

– Как быть мужчиной… Мальчик должен научиться мужскому поведению.

У меня была дочь, но я понимала, что мальчик нуждается в отце. Бедный Астианакс…

– У нас нет мальчиков. Поэтому и отцы нам не нужны.

– А что вы делаете с мальчиками? – спросила я, хотя догадывалась, каким будет ответ.

– Относим в горы и оставляем там. Кому нужны мальчики?

Утром Пентесилея разрешила мне присутствовать при своем облачении. Я даже подала ей поножи, которые она ловко застегнула серебряными пряжками на своих стройных икрах. В отличие от Гектора, она, похоже, получала удовольствие от войны и всего, что с ней связано.

– Ты очень смелая, – заметила я.

Мне хотелось задать ей множество вопросов: кто ее мать и как к ней явился Арес, как сама Пентесилея стала царицей амазонок и даже про грудь – отсекают они ее или нет.

Надевая панцирь на грудь, Пентесилея перехватила мой испытующий взгляд и сказала:

– У нас две груди. Ты знаешь, легенды не всегда соответствуют действительности. Я не думаю, что ты вылупилась из яйца, моя госпожа!

«Легенды». Интересно, что рассказывают обо мне Гермионе? Какой она выросла? Какой воспитала ее Клитемнестра?

– Возвращайся невредимой! – коснулась я руки Пентесилеи.

– Это не главное. – Она удивленно посмотрела на меня. – Главное – победить Ахилла.

Во время перемирия и похорон в лагере у греков было тихо, но, когда амазонки выехали из города и направились в сторону кораблей, греки пришли в движение. Скоро строй греческих воинов, гремя доспехами, шагал навстречу Пентесилее и ее воительницам.

Взметнулось облако пыли, которое означало, что противники сошлись друг с другом.

Все было ново в удалой рати амазонок – не только пол. Ни колесниц, ни тяжелых лат – амазонки мчались верхом на небольших, но очень выносливых лошадках. Удары отражали легкими луковидными щитами, а наносили их, кроме копья, еще двулезвенными топориками, которыми действовали с изумительной ловкостью и быстротой. Поражая сверху пеших воинов, они имели известное преимущество, тем более что и конем они умели пользоваться как оружием: по их приказу он становился на дыбы и всей тяжестью передних ног обрушивался на врага. Главное же было их полное пренебрежение к смерти. Немало их полегло в передних рядах, но это нисколько не останавливало следующих.

В горячей схватке амазонки обратили греков и даже самого Ахилла вспять. С победой девы-воительницы вернулись в город. Все троянцы встречали их, ликуя после долгих месяцев уныния. Амазонки пришли в самый черный час и вдохнули в нас надежду.

– Греки бежали от неожиданности, – сказала Пентесилея Парису, когда мы остались одни. – В другой раз у нас не будет этого преимущества, и победа не достанется так легко.

– Ахилл… – начал было Парис.

– Я узнала его по доспехам, – перебила Пентесилея. – Больше он, по-моему, ничем не отличается от других. Сражался он мало. Потом повернул в лагерь.

Значит, они еще не мерились силами. Ахилл сначала занял наблюдательную позицию, потом удалился с поля. Поединок еще впереди. Тревога охватила меня с новой силой.

Последовали еще два сражения с амазонками, которыми отважно предводительствовала Пентесилея. Оба сражения выиграли амазонки: греки отступали, несмотря на то что Ахилл со своими мирмидонянами сопротивлялся до последнего. Однажды он встретился с Пентесилеей. Оба были спешенные; они обменялись ударами, но потом Ахилл исчез, и Пентесилея не смогла найти его.

С каждой победой амазонок настроение троянцев поднималось, и победительниц встречали криками, которые достигали небес.

Амазонки взяли день отдыха, чтобы починить оружие и доспехи и заменить павших в сражении лошадей. Парис предложил им на выбор самых лучших из своей конюшни, а лучшего из лучших по кличке Быстрый ветер – Пентесилее. Легким движением она вскочила в седло, пустилась галопом вдоль стены. Лошадь заслужила полное одобрение Пентесилеи, и она с благодарностью приняла ее.

В этот раз троянцы и союзники присоединились к амазонкам. Вместе с Пентесилеей собрались выйти в поле все наши командиры: Парис, Гелен, Деифоб, Геликаон, Главк из Ликия. Я помогла Парису облачиться в доспехи. Он поклялся, что Ахилл не уйдет с поля боя живым.

День был безоблачный и теплый. Наступило лето. Которое по счету за время войны? Я затруднялась сказать: казалось, время изменило свой ход. А эти морщины у меня вокруг глаз, на руках – не свидетельствуют ли они об ускоренном течении времени?

Я смотрела, как объединенные силы троянцев собираются в поле и движутся к кораблям. Дрожа, я провожала взглядом Париса. Мне казалось, я различу его даже среди тысяч.

Со стены одно сражение походило на другое. Лишь в том случае, если оно перемещалось вплотную к стенам, мы могли разглядеть подробности. Со странным спокойствием я наблюдала, как взметнулось большое облако пыли. Из него послышался звон оружия – ни с чем не спутаешь звук, который издает бронза, сталкиваясь с бронзой, – затем крики раненых – грека нельзя было отличить от троянца.

Битва продолжалась бесконечно. Утренняя свежесть сменилась ясностью полдня, когда тени всего короче, потом лучи солнца пролегли через долину, как бывает на закате. Помедлив чуть-чуть, солнце зашло, но армии продолжали сражаться.

Темнота сгущалась, близилась ночь. Отвернувшись, я прижалась спиной к стене, словно отказываясь получить страшное известие. Меня даже не волновал военный успех троянской армии, меня волновало только одно: чтобы Парис и Пентесилея остались живы.

Толпа гудела и раскачивалась. От этого сражения зависело слишком многое, слишком много надежд на него возлагалось. Троянцы не вынесут поражения, их подорванный дух не выдержит его.

Ярко загорелись звезды, наступила ночь. Ночью сражаться не может ни одна армия. Битва должна закончиться. Скоро они вернутся.

Наконец поле покрылось огнями факелов. Но людей мы по-прежнему не видели, пока они не подошли к воротам. Они вернулись. Вернулись!

Сердце рвалось из груди. Они живы! Они победили! Я свесилась со стены, чтобы лучше видеть. Но почему так мрачны их лица? Усталость, изнеможение, ответила я сама себе. Даже победитель не в силах улыбаться, если все силы отдал сражению.

Потом я увидела лошадь, через спину которой было переброшено тело. Стройные ноги, которыми я восхищалась несколько дней назад, провожая Пентесилею в бой, волочились как неживые.

Я прижала ладони к губам и закричала. Нет! Я бросилась к воротам и столкнулась с Парисом, который вел Быстрого ветра с его страшным грузом.

Парис жив! Пентесилея мертва. Радость и горе разрывали сердце пополам.

Парис смотрел мимо меня пустыми глазами.

– Парис!

Я обняла его, стараясь не смотреть на Пентесилею.

– По крайней мере, нам удалось спасти ее тело.

Парис прикоснулся к нему, словно желая удостовериться в этом.

Я шла рядом с Парисом, но из-за шума с трудом разбирала его слова.

– Ты повезешь ее во дворец? – спросила я.

– Да, мы положим ее во дворце.

– Вы так долго сражались. Какой результат?

– Пентесилея убила много греков. Она сражалась так отважно…

Его глаза наполнились слезами, он отвернулся.

За нами шли другие командиры.

Приам вышел навстречу. Он не выражал никаких чувств, его лицо казалось деревянным, как у его любимой статуи Зевса.

– Дети мои, – только и сказал он в знак приветствия. – Это величайшая воительница. – Он указал на Пентесилею и отвернулся. – Мы похороним ее достойно.

Подруги Пентесилеи забрали ее тело, чтобы подготовить к погребению. Она должна была лежать в зале нашего дворца. Амазонки не сжигают своих мертвых, а после трехдневного оплакивания хоронят в земле, отмечая могилу большим камнем.

Парис сел на стул, сняв доспехи. Покрытые пылью, они не сияли даже в свете лампы, словно скорбели вместе с нами. Я налила в бокал вина, разбавила чистой водой с горы Ида, добавила специи и тертый сыр, как Парис любил. Я попросила его выпить и подождала, пока вино не окажет свое благотворное воздействие. Парис выпил и уставился в стену, словно видел на ней ужасную картину.

– Расскажи мне все, – попросила я.

– Нет, не могу. Не проси. – Его голос задрожал.

– Я должна знать.

– Еще вина. Я не могу говорить, пока хоть немного не успокоюсь.

Он выпил второй бокал и заговорил:

– Мы сражались на славу. Нас было много: союзники, амазонки. Мы сражались, как в самом начале войны, когда наши силы не были подорваны. Пентесилея была великолепна, она разила греков направо и налево. После того как она убила нескольких командиров, греки отошли и перегруппировались. Эти смерти привели Ахилла в ярость. Похоже, смерть своих пробуждает в нем жажду убийства, а чем больше он убивает, тем ненасытнее становится.

Парис встал и заходил по комнате. Увидев порезы на его ногах, я хотела принести воды, чтобы обмыть их, но он раздраженно остановил меня.

– Эти порезы – пустяк. Ахилл выскочил вперед и начал преследовать Пентесилею. Она выманила его в долину, где они смогли бы сразиться на просторе. Сначала она одерживала верх, он вынужден был защищаться. Великий Ахилл, который отступал и прятался! Но успех сделал Пентесилею неосторожной, она подошла слишком близко к врагу с приоткрытым щитом. Часть тела, пусть небольшая, осталась незащищенной. Она пришпорила лошадь, хотела затоптать Ахилла насмерть копытами. Лошадь встала на дыбы, взметнулась вверх, как волна по воле Посейдона, но Ахилл уклонился и копьем поразил Пентесилею сбоку, в место, не прикрытое щитом. Пентесилея упала на шею лошади, та остановилась. Медленно, чтобы не вспугнуть, ласково приговаривая, Ахилл приблизился к лошади и не дал ей ускакать. Затем так же медленно он ухватился за копье и стянул Пентесилею с лошади. Она со стуком упала на землю. – Он вздрогнул при этом воспоминании, и я тоже, представив себе картину. – Он издал победный крик и стал снимать с нее доспехи – свой трофей. Стянув шлем, он увидел ее лицо и понял, что перед ним женщина. Он снова крикнул – на этот раз потрясенно. Он смотрел на нее, не двигаясь, как зачарованный. Затем он нежно – совсем непохоже на Ахилла – опустил ее голову на землю и так же нежно снял с нее доспехи. Он по-прежнему склонялся над телом, коленопреклоненный.

– Ты думаешь, Ахилл ничего не знал о прибытии амазонок?

Я обняла Париса за плечи:

– Откуда он мог знать? В доспехах амазонок не отличить от мужчин. Пока он стоял на коленях, подбежал уродливый коротышка и стал насмехаться, уж не воспылал ли Ахилл противоестественной страстью к трупу? Ахилл повернулся к нему. Никогда я не видел подобного гнева. Только тут я понял, что чувствовали троянцы, на которых Ахилл набросился в реке, что чувствовал Гектор, когда стоял лицом к лицу с Ахиллом. Гнев Ахилла был подобен огню, подобен молнии. Он набросился на коротышку, как дикий зверь, одним ударом выбил ему все зубы, другим раскроил череп. Коротышка упал замертво с залитым кровью лицом рядом с Пентесилеей. Не обращая на него никакого внимания, Ахилл снова встал на колени перед Пентесилеей и так стоял долго, потом повернулся к нам – мы беспрепятственно подошли к нему – и сказал:

– Возьмите ее и похороните как положено. Доспехи тоже возьмите.

– Так почему же ты не убил его тогда? Он был совсем рядом. – Я недоумевала.

– Я… Я был слишком ошеломлен. И потом, мне показалось бесчестным убить его в тот момент – словно это оскорбило бы Пентесилею.

– Оскорбить ее? Она об этом мечтала более всего. Это было бы торжеством справедливости, а не оскорблением!

– Мне кажется, неправильно убивать человека, который, возможно, впервые проявил доброту. – Парис потряс головой. – Впрочем, это звучит глупо. Сейчас я уже жалею, что не убил его. Меня сбили с толку благородные чувства. Это ошибка.

– Боги редко посылают нам другой благоприятный случай. – Сказав, я тут же пожалела о своих словах. Сделанного не воротишь. Он упустил свой случай, не смог выполнить собственную клятву. Но зачем мне бередить его рану?

LXI

Тишина, словно огромный саван, опустилась на Трою после смерти Пентесилеи и накрыла нас всех. Мы говорили шепотом, двигались, не стуча подошвами, по улицам, на которых не раздавалось ни грохота повозок, ни цоканья лошадиных копыт. Только вороны, кружась, нарушали тишину своими хриплыми криками. Печать рока отметила нас. Подарив нам надежду, которая так быстро погибла вместе с ней, смерть Пентесилеи поразила нас сильнее, чем мог сделать враг.

Запертые в обреченном городе, лишенном былого величия, теперь мы ниоткуда не могли ждать подкрепления. Ни ближние, ни дальние союзники не пришлют новых отрядов. Амазонки, фракийцы, ликийцы лишились своих предводителей и части – некоторые очень большой части – воинов. Дальше предстояло сражаться теми силами, которые остались.

У греков Агамемнон, Одиссей, Махаон и Диомед залечили свои раны и вернулись в строй. И хотя убито много греков, но почему-то их ряды кажутся столь же многочисленными, как прежде: будто вместо убитых вырастают новые, как головы гидры.

Дни тянулись за днями, складывались в месяцы, лето сменялось осенью. Время тянулось тем медленнее, чем больше мы падали духом. Жизнь замерла. Мы оказались заложниками нашей цитадели: то ли она защищала нас, то ли заживо хоронила.

И вдруг, словно еще одна вспышка света во мраке уныния, прибыл новый союзник: Мемнон, эфиопский царевич[26], и с ним отряд воинов, сияющих иссиня-черной кожей. Все это время он провел в пути, и что побудило его отправиться на защиту столь далекой Трои, оставалось загадкой.

Но мы не доискивались правды, мы просто приветствовали чернокожих воинов радостными криками.

Подобно Пентесилее, Ахиллу, Энею, Сарпедону, Мемнон происходил от бессмертных. (Так много божественных отпрысков сражалось под Троей – и вот сыскался еще один!) Однако его история, наверное, интереснее прочих. Его матерью была Эос – богиня утренней зари. Она полюбила смертного и попросила Зевса подарить ему бессмертие. Зевс коварно выполнил ее просьбу, прекрасно понимая, о чем забыла попросить богиня. Он даровал ее возлюбленному бессмертие, но не помешал ему стареть. Тот становился все дряхлее и дряхлее, пока наконец у богини не лопнуло терпение. Она заперла старца в комнате, и оттуда теперь доносятся исторгаемые немощным горлом жалобные стоны, подобные треску цикады.

Но сын был великолепен: кожа черного дерева не мешала ему быть красивым, сияющие доспехи выкованы Гефестом. Отважный воин с благородным сердцем. Чем-то похожий на Гектора, пожалуй…

Увы, наша радость была недолгой. Мемнон убил нескольких греческих вождей, в том числе Антилоха, сына Нестора. Антилох был слишком юн, чтобы отправиться вместе со всеми из Авлиды, но через несколько лет он присоединился к греческому войску. Антилох был одним из самых молодых, красивых, быстроногих и отважных греков, сражавшихся под Троей. Нестор, предупрежденный оракулом, что должен беречь сына от эфиопа, приставил к нему телохранителя, но это не спасло его. На следующий день после смерти Антилоха Ахилл, горя желанием отомстить, вступил в поединок с Мемноном и убил его в поле. Черная голова Мемнона и его блестящие доспехи легли на вершину погребального костра Антилоха. Так Ахилл снова разбил наши сердца и сердце еще одной матери-богини.

Снова наступил траур. Раньше я думала, что Троя уже достигла предела отчаяния, но я ошибалась. После последнего подвига Ахилла Парис, как одержимый, мечтал убить Ахилла, проклинал себя за упущенную возможность в день гибели Пентесилеи. Он ненавидел себя за нерешительность и колебания, называл трусом и слабаком – вторя своим врагам. Напрасно я пыталась успокоить его, убеждала, что проявление милосердия не означает слабость, просто его милосердие было направлено не по адресу. Ахилл сам никогда не выказывал милосердия, кроме того единственного случая, когда склонился над убитой Пентесилеей. Это неожиданное проявление чувства и привело Париса в замешательство. Но ведь Парис – не Ахилл, говорила я. Неужели Парис хотел бы уподобиться этому чудовищу, человеку с сердцем голодного волка? Парис же упорно твердил, что именно этого он и хотел бы: стать таким же безжалостным, как Ахилл, ибо это помогло бы ему выполнить его задачу. Чтобы убить Ахилла, нужно стать Ахиллом.

Стоял ясный день золотой осени, и вдруг сияющая медью греческая орда хлынула к нашим стенам. Похоже, греки решили добить ослабевшего противника одним ударом. Их колесницы вздымали в долине пыльные вихри. И впереди огромного войска – Ахилл и Агамемнон в своих колесницах.

Я наблюдала за их приближением с высокой башни. Деифоб собирал троянцев, а Главк – немногих оставшихся союзников. Приам давал им печальное напутствие. Печальное – ибо не верил в их победу.

Агамемнон. Я прищурилась, пытаясь разглядеть его лицо, но увидела только темные впадины глаз и зловещий провал рта. Ахилл на левом фланге вел своих мирмидонян, он наклонял голову так и сяк, разглядывая Трою, словно тушу, которую нужно разделать. В его доспехах, когда он ехал по долине, отражалось солнце, они сияли. Приам позже скажет, что блеском и яркостью они выделялись среди других доспехов, как созвездие Гончих Псов – среди прочих созвездий.

Парис стоял рядом со мной на смотровой площадке башни. Он отказался присоединиться к войску, возглавляемому Деифобом. У него был свой план.

– Я воспользуюсь самым надежным оружием. – Парис погладил свой лук, лучший в Трое: наконец-то он примирился с тем, что отличается от братьев. – Мне пора, – сказал Парис и слегка коснулся моего плеча.

– Да направят боги твои стрелы.

Все, что мне оставалось теперь, – это ждать. Я не покидала наблюдательного поста. Может, зря я не обняла Париса – ведь это объятие могло оказаться прощальным. Но я тешила себя мыслью, что жене лучника нечего бояться. Даже если лучник промахнется, это не сулит ему неминуемой смерти. Я уверена, что со временем, несмотря на соображения воинской доблести, лук вытеснит копье и к нему перестанут относиться с презрением. Ведь каждый хочет убить и не быть убитым. Этой цели лучше всего соответствует лук.

Агамемнон остановил колесницу и бросил поводья возничему. Спрыгнув на землю, он начал бить по щиту и выкрикивать оскорбления. По сути, он выжидал, когда Ахилл что-либо предпримет.

Словно нарочно желая подставить себя под удар, Деифоб с отрядом выскочил вперед. Мирмидоняне направились к ним, пытаясь их окружить. Ахилл спешился. Каждый его шаг выражал глубочайшее презрение к противнику. Он даже не скрывал уязвимого места в своих доспехах: высоко задрал голову, обнажив шею, словно дразнил врагов.

– Идите ко мне кто-нибудь, идите! – кричал он. – Что-то я никого не вижу! Или кроме Гектора у вас нет смельчаков? Мне жаль тебя, Троя, если у тебя больше не осталось героев!

Он дошел почти до стены, продолжая кричать:

– Эй, где вы там? Боитесь, трусы! Скоро все защитники Трои будут валяться в пыли, а мы будем топтать их!

Парис вышел из засады у основания башни, где он до времени затаился.

– Умри, чудовище! – только и сказал он.

Не успел Ахилл обернуться, даже увидеть Париса, как тот выпустил стрелу, которая вонзилась в открытую шею Ахилла.

Выражение лица Ахилла описать не берусь. Ни гнев, ни страх, ни удивление – скорее беспредельное изумление. Он схватился руками за горло, а Агамемнон замер с открытым ртом.

Ахилл упал ничком, и Парис выпустил еще одну стрелу – в икру, потом еще одну – в пятку.

Ахилл катался по земле, хватал ладонями пыль, выл и кричал от боли. Его соратники бросились к нему, но помочь ему не могли: разве что защитить от новых стрел.

Но в них и не было нужды. Самая первая стрела пробила артерию, из которой хлестала кровь.

Ахилл умер быстро. Слишком быстро для человека, который стольких умертвил. Мы сверху недоверчиво смотрели на неподвижное, распростертое тело, словно ожидая, что вот-вот он вскочит и начнет оскорблять нас. Но этого не произошло.

Над телом поверженного Ахилла жаркая схватка продолжалась весь день. Великан Аякс пронзил копьем Главка, ранил Энея, метнул большой камень в Париса и понес мертвого Ахилла в лагерь. Неизвестно откуда взявшийся Одиссей прикрывал его отход. Вслед за Аяксом греки отошли в свой лагерь, и вскоре долина опустела, только тела убитых покрывали ее, как опавшие листья.

Троянцы открыли створы ворот, но были так потрясены случившимся, что встретили Париса молчанием. Человек, который избавил нас от Ахилла, не получил шумного, ликующего приема. Это лишний раз доказывало, что троянцы, как и греки, считали Ахилла неуязвимым и даже в воображении не допускали возможности, что он падет от руки троянца. И вот это невероятное, с их точки зрения, событие случилось, и они стояли в растерянности и молчали.

Одна я бросилась навстречу Парису, вскочила в колесницу и обняла его. Голова кружилась от счастья. Он жив. Он убил Ахилла. Первое радовало меня куда больше, чем второе. Даже у меня в уме не укладывалось, что мы избавлены от бича, угрожавшего нам.

– Я преклоняюсь перед тобой! – шепнула я. – Ты спас Трою!

Парис только крепче обнял меня, не в состоянии говорить. Он и сам был потрясен. Он оглядывал толпу, взглядом искал Приама и Гекубу.

– Должно быть, они во дворце, – сказала я, прочитав его мысли. – После всех этих потерь Приам больше не наблюдает со стены за сражениями.

– Но им же, наверное, сообщили. Они уже знают.

Конечно, им уже должно быть известно о смерти Ахилла. Я придумывала слова, чтобы успокоить Париса: он был так взволнован, так нуждался в добром слове скупого на похвалу в его адрес Приама, так нуждался в одобрении, которого действительно заслуживал.

– Годы подточили его силы, и горе внесло свою лепту. Они с Гекубой ждут тебя, но во дворце. Они хотят поговорить с тобой наедине.

Внезапно со всех сторон колесницу окружил народ. Горожане очнулись и вышли из оцепенения. Они размахивали руками, прыгали, кричали. Они не забрасывали Париса цветами – где взять цветов, если на полях льется кровь? – но их отсутствие восполняли песнями и восхвалениями.

– Парис! Парис!

– Ты более великий воин, чем Гектор!

– Нет, Гектору нет равных, – возражал Парис.

– А кто убил Ахилла – ты или он? Кто более великий воин – тот, кто убил нашего главного врага, или тот, кто сам был им убит?

– Больше Ахилл нам не страшен. Его нет, он мертв. Где его тело?

– Забрали греки. Пусть они поют над ним сколько угодно, поклоняются ему, устраивают в его честь игры, все равно он труп бездыханный и более ничего! Если бы я увидел, как в нем копошатся черви, мне и этого было бы мало! – сказал Парис с яростью. – Я ненавижу его.

Да, мы все ненавидели Ахилла. Я вспомнила дерзкого мальчишку, каким он был, когда ко мне сватались женихи. Уже тогда мне хотелось его высечь. Возможно, если бы кто-то это сделал, он не вырос бы одержимым убийцей. Потом мне припомнился юноша, который скрывался на Скиросе, вынужденный разыгрывать девушку по воле матери, желавшей его спасти. Там он был задумчивый, тихий. Его на время разлучили с уготованной ему судьбой, но он снова встретился с ней и теперь дошел до конца.

Колесница поднималась по широкой дороге на вершину холма. Лошади двигались медленно, ибо толпа становилась тем больше, чем выше мы поднимались. Возле царского дворца Парис сошел с колесницы.

– Я пойду доложу о своей победе царю. После этого он объявит большой праздник, я уверен. А вы ступайте по домам, поблагодарите богов за то, что наш злейший враг мертв, – сказал Парис народу.

– Мы будем благодарить тебя! – закричали в ответ.

– Нет, мы должны благодарить богов.

– Тогда мы будем их благодарить за то, что у нас есть ты!

Парис улыбнулся: долго же ему пришлось ждать этих слов; он был счастлив.

– Я благодарен им за то, что они сохранили мне жизнь, – сказал он. – И за то, что наградили таким народом.

Мы с Парисом поднялись на крыльцо царского дворца, быстро пересекли внутренний двор, миновали стражников и вошли во внутренние покои.

Подозрительно тихо, ни звука. Никто из членов семьи не вышел нам навстречу. Куда они попрятались?

Парис бежал из зала в зал, клича Приама.

– Отец! Отец! Ты слышал новость?

Ответило ему только эхо. Тогда Парис не выдержал:

– Ты смотрел со стены, когда с Ахиллом сражался Гектор! Смотрел, и звал его, и просил вернуться! А теперь, когда на поле боя мы с Деифобом и Геленом, ты не выходишь вообще. Я убил Ахилла! Я! Не твой бесценный Гектор, не Полит, а я! Я, от которого ты хотел избавиться! А теперь ты даже не желаешь выйти ко мне, сказать доброе слово!

Опять только тишина в ответ.

– Как ты отказался от меня, когда я был младенцем, так я отказываюсь от тебя! Я вкусил полную меру отцовской несправедливости. Знай, больше нет у тебя сына Париса!

– Парис! – Я сжала его руку. – Не говори сгоряча.

– Сгоряча? Да эти слова всю жизнь копились в моем сердце.

Он повернулся и хотел идти прочь, но тут послышались неверные шаги, и Приам появился на пороге залы.

– Прошу тебя, погоди! Сын! – Некогда сильный голос старчески дрожал.

Приам прошел по отполированному полу к Парису, за ним показалась Гекуба.

Приам обнял Париса, прижал к себе, потом отстранился.

– Ты отомстил за Гектора, – сказал он. – Я преклоняю перед тобой колена.

Приам хотел опуститься на колени, но Парис остановил его.

– Не надо, отец. Довольно того, что ты стоял на коленях перед извергом Ахиллом. Перед собственным сыном не надо становиться на колени.

Приам посмотрел Парису в глаза.

– У тебя благородная душа. Как я раньше не замечал этого?

– Раньше у него не было случая доказать это, – вмешалась Гекуба. – Но у моего Париса хватило сил дождаться этого случая.

– А если бы я до смерти ждал этого случая? Вы бы меня так и не разглядели?

– Человек должен проявить себя. А время выбирают боги.

Гекуба твердо смотрела на Париса.

– Ты не мать!

– Ты не понимаешь, что такое мать. По крайней мере, мать, которая рождает царей и героев.

– Я предпочел бы иметь обычную мать. Мать, которая рождает любимых детей.

– А я, возможно, предпочла бы иметь других сыновей. Или другого мужа. Наши предпочтения не имеют ровно никакого значения. Неужели ты до сих пор не понял? – Сказав это, Гекуба улыбнулась и протянула руки. – Я поздравляю тебя. Я счастлива, что ты убил нашего злейшего врага. Мне все равно, как он был убит – копьем или стрелой. Главное, что он мертв, его сердце остановилось, его руки онемели. Да здравствует Парис, славнейший из царевичей, мой любимый сын!

– Наконец-то. Наконец-то, – говорил Парис, лежа поперек кровати. – После стольких лет она назвала меня любимым сыном!

Мне не нравилось, как он лежит: его поза напоминала мне мертвую Пентесилею, перекинутую через спину лошади.

– Встань, пожалуйста, – попросила я. – Я хочу видеть твое лицо.

И правда, я никогда не уставала любоваться его лицом. Парис стал старше. И лицо его изменилось. Он говорил, что много лет ждал признания от Гекубы. Эта война… война, которая длится вечность. Здесь, за стенами Трои, время будто остановилось, затаило дыхание. Но там, по другую сторону, оно мчится во весь опор, и мы вдруг замечаем это. Не удивительно, что Приам сгорбился и одряхлел, что Гекуба высохла от горя, а Парис проникся горечью ожидания и обиды.

– Ты убил Ахилла, – повторила я, вновь удивляясь этому факту и надеясь, что вместе с ним уйдет навсегда из души Париса застарелая обида. – Ты показал, что являешься лучшим воином Трои. Ее героем, ее спасителем.

– Он лежал там, в пыли. – Парис освежил в памяти картину. – Великий воин, сын богини, человек, который заставил Гектора трижды обежать вокруг Трои, который потом волочил его тело…

– Не надо, не вспоминай об этом!

– Человек, который убил милого Троила! Я лишил этого изверга жизни, я помешал его руке убивать. Может ли кто-нибудь понять, что я при этом чувствовал? – Парис издал смешок. – Даже я сам не понимаю, что я чувствовал. Я был изумлен, потрясен, я до сих пор не верю, что это правда. Елена! – Он сжал мою руку. – Я видел, как он хрипит, и стонет, и бледнеет, теряя свою черную кровь. А потом он стал недвижим. Он больше не встал и даже не шевелился. И я понял, что ему настал конец. Он мертв, Ахилл.

– Ты герой. – Я погладила его по голове, прижала к груди, немного опасаясь ощутить вместо теплой плоти холодный камень: не стал ли он памятником своей победы. – Теперь о тебе сложат песни и поэмы. Ты обеспечил себе вечную славу.

– Ты одна верила в меня, больше никто.

Да, много лет назад я сказала себе: «Опыт и знания сделают его выдающимся человеком, если только ничто не помешает ему приобрести их».

– Когда мы покидали Спарту, я любовалась не только тем юношей, который был рядом со мной, но и тем мужчиной, которым он со временем станет.

– Но моя мать не верила в меня! Никогда!

– Преданность жены отличается от материнской преданности. Я тебя сама выбрала. Мать не выбирает дитя. К тому же у нее есть другие дети, а муж у меня только один.

– Некоторые до сих пор говорят, что два, – сказал он, то ли соглашаясь с этим мнением, то ли возражая.

– Люди говорят много глупостей. Я предана тебе и только тебе. Тебе пришлось долго ждать дня своего торжества. Но я никогда не сомневалась, что он наступит.

LXII

Словно побитая собака, греки отползли за линию защиты. Равнина обнажилась, и ее простор радовал глаз первозданностью. Ни греческие шатры, ни греческие костры более не оскорбляли нашего зрения.

Троя воспрянула духом. Настроение снова поднялось. Больше не прибывали раненые на носилках, многие стали выздоравливать: лечение оказалось успешным. Пострадавшие участки стены отремонтировали, сделали несколько успешных экспедиций для пополнения запасов.

Приам назначил день для чествования Париса. Проехав верхом по улицам города в своих сияющих доспехах под восторженные крики троянцев, Парис подъехал к храму Афины на вершине Пергама. Войдя в святилище, он посвятил свою победу богине-покровительнице города, Афине Палладе. Я стояла рядом с Парисом, и мне показалось, что богиня взирает на нас ничуть не более благосклонно, чем когда я увидела ее впервые, в пору попыток завоевать расположение Приама и Гекубы. Афина – богиня суровая, своенравная, склонная к быстрой смене мнений. Я, например, не очень верила в то, что она защищает Трою.

Затем последовал традиционный пир и праздник во дворце Приама. На столах давно не было такого богатого угощения. Нам удалось пополнить свои запасы свежей олениной, свининой, сыром, а также прекрасным вином из Фракии. Были даже сласти – фиги и виноград в темном ароматном сиропе.

Деифоб и Гелен улыбались, когда к ним обращались, и мрачнели, когда им казалось, что на них никто не смотрит. Парис превзошел и затмил их. Теперь преемником Гектора должен стать Парис.

Мне доставляло удовольствие дразнить Деифоба. Я невзлюбила его с самого начала: в нем сочетались грубость со злорадством, в его натуре чувствовалось что-то порочное. Мне казалось, самого простого, незначительного дела он не сделает, не попытавшись извлечь выгоды для себя. К тому же он воображал, будто он неотразим и ни одна женщина не способна перед ним устоять. Говорят, уверенность в себе – дар богов. Я думаю, посылая самоуверенность, боги подшучивают над дураком.

В обычной своей манере он обратился ко мне:

– Елена, госпожа моя, твой Парис и впрямь отличился. Он убил героя греков Ахилла. Мы все вздохнули с облегчением. – Желая проиллюстрировать свои слова, он нагнулся ко мне и вздохнул.

– Ты страдаешь недугом, мой господин? – спросила я. – Судя по твоему дыханию, нет ли у тебя сердечной болезни? Надо обратиться к врачевателю.

– Мне всегда трудно дышать, когда я рядом с тобой. – Он похотливо посмотрел на меня. – Держаться на расстоянии от тебя – вот единственное лекарство.

– С удовольствием предложу тебе это лекарство!

Я отвернулась и отошла подальше.

Я не склоняла головы перед ним, но чувствовала, что меня атакуют, хотят взять приступом – как греки стены Трои.

Я поспешила найти Париса: он стоял у прислоненного к стене копья и поглаживал его.

– Все же копье – благороднейшее оружие. Хотя и лук делает свое дело хорошо, – заметил он.

– В последние дни нет нужды ни в том ни в другом оружии, – кивнул его собеседник. – В этом прелесть мирного времени.

Повсюду горели факелы. Люди расположились вокруг столов, наслаждались угощением. Перед Парисом все расступались, словно перед богом. Даже если ему это не доставляло удовольствия, то я упивалась. Я смаковала каждый предназначенный ему восхищенный взгляд, каждый, пусть неуклюжий, поклон, каждое, пусть нескладное, слово благодарности и никак не могла утолить свой голод. Я так долго ждала этой минуты – чтобы все посмотрели наконец на него моими глазами и увидели человека, которого вижу я.

Теперь наши полководцы уверовали в то, что опасность миновала. Несколько дней спустя Антимах произнес у городских ворот прекрасную речь. Ее суть сводилась к тому, что греки получили смертельный удар, от которого не оправятся. Лазутчики Геланора подтверждали это: они сообщали, что греки пребывают в полной растерянности и готовятся к отплытию. Как только корабли приведут в порядок и отремонтируют, войско вернется в Грецию.

Обнадеженный, Приам послал Гелена для переговоров с греками[27], чтобы обсудить условия окончания войны. Находясь в приподнятом настроении, Приам даже рассчитывал заключить мирный договор между греками и троянцами. Вместо этого греки заключили Гелена под стражу.

Все были потрясены. Праздничное настроение испортилось. Приам согнулся, как от удара мечом: еще один сын в руках греков. Его отчаянию вторила Гекуба и без конца твердила скорбный материнский припев: «Верните мне сына! Верните мне сына!»

Гелен не возвращался. Кассандра оплакивала его, возжигая ароматные сухоцветы и смолы, обращая вопли к небесам.

– Мы с ним связаны неразрывно! – стенала она, и впервые ее безжизненные голубые глаза выражали живое чувство. – Я знаю его душу, его мысли. Попасть в руки греков! Они не отпустят его живым, я вижу! Я вижу все! – И она с плачем упала на грудь Париса, не замечая меня – как всегда.

– А что ты видишь, дорогая сестра? – спросил Парис, ласково сжимая ее руки.

– Я не смею произнести, – бормотала она и, чтобы отогнать ужасное видение, трясла головой с такой силой, что рыжие волосы змеями рассыпались по плечам. – Он предаст нас.

– Что? Каким образом? – воскликнул Парис.

– Он один, не считая меня, знает все предсказания оракула для Трои – и те, которые еще не исполнились, – сказала она глухим голосом, так что я с трудом расслышала.

Вечером у себя в комнате мы с Парисом обсуждали, смогут ли греки исполнить оставшиеся предсказания оракула.

– На сегодня не исполнены три пророчества, – говорил Парис. – Время их исполнения оракул не ограничивает. Сейчас наибольшую опасность представляют стрелы Геракла.

– Насколько я знаю, лук и стрелы Геракла находятся у Филоктета.

– Да, их получил Филоктет. Геракл надел пропитанный ядом кентавра Несса хитон, который прирос к его телу. Он страдал от нестерпимых мучений. Тогда Геракл приказал сложить погребальный костер и сжечь его. Он взобрался на громадную поленницу, но никто из друзей не решался ее поджечь. Тогда проходивший мимо пастух велел своему сыну Филоктету исполнить приказ героя. Геракл завещал мальчику свой лук, колчан и стрелы. Так Филоктет получил стрелы Геракла. Он вырос и стал знатным лучником.

– А где же он сейчас?

– По дороге сюда его укусила ядовитая змея на острове Лемнос, рана не заживала, и греки оставили его на острове. Но если Агамемнон узнает, что Трою можно одолеть только с помощью стрел Геракла, он прикажет разыскать и привезти Филоктета.

– Ну и что? Чего тебе бояться? Ты лучший лучник из всех!

– Стрелы Геракла – особые стрелы, – пояснил Парис. – Они всегда бьют без промаха и ранят насмерть: Геракл пропитал их ядом гидры. От него кровь закипает, плоть отваливается от костей, а противоядие не известно. Если Филоктет прибудет сюда, беды не миновать…

– Может, его не найдут. Может, он давно умер. Ведь его много лет назад оставили одного на острове.

– Даже если Филоктет умер, греки разыщут лук и стрелы Геракла: кому-то ведь они достались. И пророчество исполнится.

– Неужели великая Троя падет из-за того, что отыщется человек со стрелами Геракла? Троя огромная, а он один!

Парис посмотрел на меня чуть ли не с сожалением.

– Пророчество не сопоставляет мощь Трои и Филоктета. Не в этом дело. Оно говорит только о том, что достаточно, если стрелы и лук Геракла, принадлежащие Филоктету, окажутся возле Трои.

Как я устала от пророчеств, смертей и страха.

Наступила ночь. Парис стоял у окна спиной ко мне и смотрел на звездное небо. Белый хитон с изящными складками мерцал в темноте. Я подбежала к нему, обняла изо всех сил. Он медленно обернулся, сказал с еле заметной улыбкой:

– Ты чуть не задушила меня. Но это сладкая смерть.

Он взял прядь моих волос и пропустил между пальцами, любуясь.

Уже лежа в постели, я думала о том, что видения, посещения богов, их соития со смертными, сколь бы мимолетны ни были, не вызывают сомнений в своей реальности, пока переживаешь их. В результате даже рождаются дети – например, я. Если только матушка имела сверхъестественную любовную связь с лебедем, а не согрешила самым естественным образом с Антенором. Прочь эту мысль! Я должна верить в реальность чудесного, в реальность Трои, в реальность встречи с Афродитой в гроте.

Во множестве историй рассказывается о женщинах, которые вступали в брачные отношения с невидимыми любовниками, призраками, богами. Пусть видение исчезало с наступлением утра. Но в течение ночи оно было реальнее самой реальности. И эта реальность сопровождала женщину до глубокой старости, прочно удерживаясь в дряхлеющей памяти. Когда память слабела, когда мужья и дети исчезали в тумане забвения, воспоминание о божественной близости продолжало жить в сознании.

– Парис! – прошептала я. – Давай еще раз испытаем божественную близость. Возможно, она подарит нам сына. Я не потеряла надежды.

– Я тоже.

Он поцеловал меня.

Парис спал, а я не желала засыпать. Сон в моем положении не имеет никакой цены, а возможность видеть Париса, гладить лицо, слушать дыхание – бесценна.

Стояла неземная тишина: ни пения птиц, ни дуновения ветра за окном. Поздно взошедшая убывающая луна прочертила на полу рисунок окна.

Я лежала в кольце сильных рук Париса и чувствовала себя счастливой и защищенной. Я понимала, что это иллюзия, но в глубине душе мы верим, что объятие любимого делает нас неуязвимыми для зла.

И вдруг пришло ужасное видение. Я сомневалась, что сохранила способность, которой наделила меня священная змея. И вот мои сомнения разрешились, но я предпочла бы утратить эту способность.

Парис лежит мертвый. Он убит стрелой – но кто ее пустил, я не видела.

Я закричала. Парис проснулся.

– Что с тобой? – пробормотал он полусонным голосом. – Тебе приснился плохой сон? Повернись на другой бок, и все пройдет.

Это был не сон, и он не прошел. Картина приобретала все большую отчетливость. Теперь я видела подробности. Парис лежит неподвижно, с побелевшим лицом. Рушатся высокие башни. На улицах Трои резня и кровь. Греки торжествуют победу.

В ужасе я вскочила с постели.

Парис спал. Я снова прилегла рядом с ним. Меня била дрожь, и я боялась разбудить его, но чувствовала неодолимую потребность быть рядом, словно я могла его защитить, укрыть от злого рока. Тщетная надежда.

LXIII

После многих месяцев греки зашевелились, будто медведь в берлоге проснулся после зимней спячки. Наши лазутчики объяснили, в чем дело. Гелен открыл грекам тайну предсказаний оракулов: Трою не захватить без сына Ахилла Неоптолема и без стрел Филоктета. Филоктета разыскали, привезли в греческий лагерь, омыли пресной водой и положили спать. Во время сна врачеватель Махаон очистил рану ножом от омертвевших тканей, залил ее вином, приложил лечебные травы и камень змеевик. Тем временем Одиссей и Диомед отплыли на Скирос за сыном Ахилла и царевны Дейдамии. Думаю, Дейдамия сильно горевала, что была разлучена с Ахиллом так скоро. Молодость плохо переносит разлуку. Она хочет жить, а не предаваться воспоминаниям. Дейдамия отказалась отпустить сына, но Неоптолем, несмотря на юный возраст – ему было всего двенадцать лет, постоянно упражнялся во владении копьем и мечом, в управлении колесницей. Он горел желанием принять участие в Троянской войне и охотно покинул безопасный дворец матери.

Таким образом, греки не сидели сложа руки, а действовали ради исполнения предсказаний оракула.

Филоктет еще не вполне оправился, был слаб и не мог сражаться, но его лечением занимался сам Махаон.

– Ты ведь ранил Махаона! – сказала я Парису.

– Видимо, рана не была смертельной, – мрачно ответил он. – Мои стрелы, в отличие от стрел Геракла, не всегда убивают.

– Эти стрелы Геракла… Не понимаю я все же, как с ними обстоят дела, – говорила я, чтобы отвлечься от ужасной картины: Парис лежит, пронзенный стрелой и бездыханный. – Геракл сам пользовался стрелами. Филоктет получил стрелы от Геракла еще мальчиком. Сколько же их у него осталось? В колчан вмещается не так уж много стрел.

– Возможно, у него есть сосуд с ядом гидры. Он может окунать в него наконечник стрелы и пополнять запас по мере надобности.

– Но в истории ничего не говорится о том, что Геракл собрал яд гидры в сосуд. Он просто окунул стрелы в ее кровь.

– Ах, Елена, ты понимаешь это слишком буквально, – улыбнулся Парис. – Уж ты-то должна знать, что легенды преломляют действительность на свой лад, ведь о тебе самой слагают легенды. Никто наверняка не знает, как поступил Геракл с ядом убитой гидры. Точно так же, как никто не знает, что мы делали на острове Краная.

– Да, никто, кроме нас, – улыбнулась я при этом счастливом воспоминании.

– По крайней мере, пока Филоктет не выздоровеет, нам нечего опасаться стрел Геракла. А когда-то он еще выздоровеет? – подвел итог Парис.

Снова наступило лето. Казалось, только вчера была осень. Но разросшиеся листья деревьев и задувшие северо-восточные ветры однозначно свидетельствовали о приходе лета. Впрочем, предоставим богам вершить свою волю: им угодно, чтобы наступило лето, значит, будет лето.

Мы изнемогали от духоты и зноя – какие еще требуются доказательства в пользу лета? Солнце так раскаляло камни под ногами, что они обжигали ступни даже сквозь сандалии. Носить доспехи в такую жару – само по себе испытание. Воины теряли сознание и падали в обморок во время учений. Правда, лучшие воины полегли на полях сражений, и пополнение формировалось из кого придется. За оружие смогли взяться и желторотые юнцы, которым раньше запрещали воевать, и сморщенные старцы, которым недавно внуки настоятельно советовали сидеть дома. Напрасно Приам приказывал этим воякам занять места на стенах и вести наблюдение за окрестностями. «Пусть этим займутся раненые!» – отвечали они и рвались послужить Трое на поле боя.

Глядя на них, уже и женщины выразили желание вступить в армию. «Конечно, – говорили они, – с амазонками нам не сравниться, но старикам и мальчикам мы не уступим, это точно». Феана пыталась образумить троянок, но те отвечали, что не пристало ей, жрице Афины, разубеждать их, ведь Афина – богиня войны. Женщины распределили между собой посты на стенах, чтобы метать оттуда снаряды со скорпионами и горячий песок в случае необходимости.

Троя обветшала и внушала жалость, как и ее армия. Камни из мостовых выкорчевали и пустили на ремонт крепостных стен. Фонтаны пересохли. Сфинкс на рыночной площади был едва виден из-под груды мусора. Люди приходили сюда продать пожитки или выменять на них немного скудной еды – заплесневелого зерна, скисшего вина. Одежду никто не стирал: жалко было тратить на стирку драгоценную воду из запасов, а внешние источники стали недоступны. Передышка закончилась, греки снова душили нас со всех сторон.

Иногда я обсуждала сложившуюся ситуацию с Антенором, который пытался сохранять достойный вид несмотря ни на что.

– Мы упустили время, – говорил он. – Греки поняли, что мы находимся на грани отчаяния, и теперь они могут не прилагать усилий – просто набраться терпения и ждать.

– Антенор, как ты думаешь, что с нами будет? Только честно.

– Хотелось бы верить, что греки сдадутся и уплывут. Но для этого нужны чрезвычайные обстоятельства: например, эпидемия чумы или серьезный конфликт между вождями. Однако пока о новой эпидемии чумы ничего не слышно, а что касается конфликтов, то они только и делают, что ссорятся между собой.

– А если греки не уплывут?

– Ты знаешь, как поступают с побежденными городами. Их сжигают, ровняют с землей.

Опять это видение, это ужасное видение, которое уже давно преследует меня: Троя в огне… греки на улицах… башни рушатся.

– Я не понимаю этого, – сказала я.

Он помахал руками, словно отгоняя тему разговора, а потом медленно положил ладони на стол. Когда он смотрел в сторону, я так же медленно положила свои ладони рядом с его. Они имели очень похожую форму.

Как странно, что этот день никак не выделяется в моей памяти из череды других. Напротив, он сливается с ними в своей обыденности. Я проснулась в обычный час. Как всегда, я смотрела на Париса и, как всегда, чувствовала в сердце укол счастья и недоверия: неужели это правда, что я вижу его?

«Когда ты предо мной – в душе всегда волненье. Вся трепещу без силы, без дыханья», – когда-то мне встретилось такое описание любви. И это правда. Каждый раз при виде Париса я чувствовала то же волнение, что и в первый раз. Как тогда, когда впервые увидела его в своем дворце в Спарте.

Мы вместе позавтракали. Простой завтрак: ячменная каша и сыр. Он сказал, что должен пойти на утреннее совещание к Антимаху. У меня не возникло никакого предчувствия. Все было слишком обычно.

Вскоре Парис вернулся, чтобы облачиться в доспехи. Лазутчики доложили, что греки готовятся идти на приступ. Рана Филоктета окончательно зажила. Я не обратила внимания на эти слова. Я стерла образ раненого Париса из своего сознания, словно хотела изменить будущее. Я помогла Парису надеть доспехи, сама застегнула застежки льняного нагрудника, подала меч и колчан. Молодой слуга доделал остальное: помог надеть панцирь, серебряные наручи и поножи, шлем. Мы с ним чуть отступили, чтобы полюбоваться Парисом в полном боевом вооружении. Он был великолепен.

Я наклонилась и коснулась пальцами губ Париса, едва видных из-под нащечников шлема. Губы были теплые и мягкие.

Я так привыкла к этим действиям и чувствам: его облачение, наше прощание, мое ожидание. Я примирилась с ними, как с ритуалом, и поверила, что он будет продолжаться вечно: его облачение, наше прощание, мое ожидание. И хотя вокруг погибают, нас это не коснется. Так и будет продолжаться: наше прощание, мое ожидание…

– Ступай, – шепнула я. – Будь моя воля, не отпустила бы тебя.

– Это я знаю, – кивнул он и положил руку мне на голову.

Если бы меня спросили «Неужели не было ничего необычного? Совсем ничего?» – я бы ответила: «Разве что это – он положил руку мне на голову». Но ведь это мелочь, непроизвольный жест. И лишь оглядываясь назад, доискиваясь признаков того, что уходящий предвидел свою участь и хотел оставить нам особую память по себе, мы обращаем внимание на такие мелочи.

Парис выехал через Скейские ворота, предназначенные для воинов. Он гордо стоял в своей колеснице, обратив лицо к врагу. Греки приближались, разбившись на отряды, копья ощетинились. За колесницами следовали пешие воины. Казалось, греки заполнили все поле: несмотря на потери, их осталось неправдоподобно много. Фланги обеих армий сомкнулись, раздались воинственные крики. Я заняла место рядом с троянками. Больше я не пряталась от людских глаз. После гибели Гектора мой Парис стал первым из сыновей Приама.

Соседки не обратили на меня внимания. Они, не поворачивая головы, безотрывно смотрели перед собой. Их враждебность больно отозвалась во мне. Я убила их мужей. На их месте я бы чувствовала то же самое. Но ради Париса я должна стоять рядом с ними.

Крики и кличи становились громче, одна стычка переходила в другую. Ни одна из сторон не собиралась уступать. Блестели на солнце мечи, вращаясь, летели копья. Но кто же побеждает?

И вот троянцы стали подаваться назад, уступая постепенно, шаг за шагом, а потом их строй резко сломался, и они побежали к воротам, преследуемые торжествующими греками. Троянская армия превратилась в толпу, рвущуюся в город. Где же Парис? Недавно я видела, как он спешился и вступил в рукопашную. Но в толпе, бегущей к воротам, его не видно.

Наспех обученные, плохо подготовленные, немощные солдаты спасовали перед вражеской атакой. Подобно стаду перепуганных овец, они толкались в воротах. Вбежав, они со скрипом закрыли ворота и опустили засовы. В результате те воины, которые не струсили, не побежали, были отрезаны от города. Они сражались в меньшинстве, беря пример с Гектора, который сражался в одиночку. И тут я снова увидела Париса, к которому с разных сторон подступали трое греков. Куда бы он ни повернулся, все равно его спина оказывалась под ударом.

– Парис! Парис, возвращайся! – Я не удержалась и крикнула, свесившись со стены.

Он не мог слышать меня. Но если бы даже услышал, он не мог послушаться и бежать, как трус. Он бросился на одного из греков: меч обнажен, копье наготове, вид устрашающий. Таким он и запечатлелся в моей памяти: настоящий герой, гроза врагов, благороднейший из троянцев.

В тот миг как он обрушил свой меч на неведомого грека, подкатила колесница. Стоявший в ней лучник прицелился и пустил стрелу в Париса. Она задела предплечье, но Парис продолжал сражаться. Он уложил второго противника, а потом повернулся направо и разделался с третьим. Только тут он обратил взор на врага, который стоял в колеснице, но та уже отъезжала прочь. Парис осмотрел свою руку, потер ее, потом вынул копье из тела убитого грека и поспешил на помощь соратникам.

Между тем ряды греков поредели: часть людей отошла к кораблям. За ними последовали остальные, и отважная часть троянцев вернулась в город. Они не бежали, а шли медленно, устало и с достоинством, в то время как струсившие собратья встречали их овечьим блеянием у ворот.

– Пустяковая рана! – радостно сказал Парис, помахав рукой.

Толпа приветствовала его. Рана действительно была неглубока и почти не кровоточила.

– Детская царапина, – рассмеялся Парис, снимая шлем.

Но после того как праздничные речи были произнесены, заздравные кубки подняты, «детская царапина» стала болеть. Началось с простого пощипывания.

Уже вечером, у себя во дворце, раздевшись и попросив воды, Парис обследовал рану. Ее окружали красные волдыри, горячие на ощупь. Когда я коснулась пальцем кожи возле воспалившейся раны, Парис так громко вскрикнул, что я испугалась. Он прикусил кулак, словно желая заглушить боль.

– Как будто жидкий огонь разливается под кожей, – сказал он.

– Послать за врачом?

– Не надо. – Он попытался улыбнуться. – Сегодня много по-настоящему раненных, не стоит отвлекать врача из-за моей царапины.

В слабом свете я плохо видела, но раненая рука как будто стала раздуваться, кожа натянулась и блестела. В то же время лицо Париса покрылось испариной, он пробормотал:

– Тошнит… Голова кружится, – и запрокинул голову. Его била лихорадка.

Не считаясь с его возражениями, я послала слугу за врачом. Пока ждали врача, рука распухла еще сильнее, казалось, что кожа вот-вот лопнет. По телу пошли красные пятна. Губы Париса дрожали, руки и ноги сводила судорога. Он дышал, как рыба, выброшенная на берег.

– Нутро горит огнем, – простонал Парис. – Он сжигает меня.

Врач вошел, посмотрел на больного, откинул одеяло. На теле не было никаких изменений. Тогда он положил руку Парису на лоб и сразу отдернул ее.

– У него жар!

Жар. Жидкий огонь. Нутро горит. Уж не Филоктет[28] ли был тот человек в колеснице? Судя по описаниям, яд гидры действует именно так.

– Кто ранил тебя?

– Не знаю. – Парис сжал зубы от боли. – Я не разглядел лица.

Если это и правда Филоктет, то лучше ему не знать. Человеческая воля иногда сравнима с силой богов. Пока Парис не знает, что ранен Филоктетом, он будет считать свою рану излечимой и бороться за жизнь.

– Все хорошо, любимый, – сказал я. – Тобой занимается наш лучший врач.

– Когда говорят, что тобой занимается лучший врач, это значит, что твои дела хуже некуда.

Он улыбнулся, но улыбка превратилась в гримасу боли.

– Или это значит, что ты троянский царевич и любой твоей царапиной обязан заниматься лучший врач, – принудила я себя улыбнуться в ответ.

– Не лги мне, Елена. – Он с неожиданной силой сжал мое плечо здоровой рукой. – Не лги. Это невыносимо.

– Парис, ты ранен. Но раны – обычное дело на войне. Ты сам ранил Махаона, а он выздоровел. И Одиссей тоже.

Я смотрела на Париса сверху вниз, и мне было нестерпимо сознавать, что я стою здоровая и сильная, а Парис лежит раненый и беспомощный.

– Рана ране рознь, – вздохнул он, сжимая распухшую руку.

– Не прикасайся к руке! – приказал врач, отводя руку Париса. – Выпей лекарство, оно поможет.

– Я не стал бы этого делать, пока мы не узнаем, кто меня ранил. А то можно сделать хуже. – Парис с трудом выдавливал слова сквозь сжатые губы.

– Противоядие! – крикнула я. – Знает кто-нибудь противоядие?

– Пока мы не узнаем причину, мы не можем найти противоядие, – тихо ответил мне врач через голову Париса. – Царевич прав. Неправильно выбранное противоядие только усилит действие яда.

– Значит, это все-таки яд?

– Не вызывает сомнений, что стрела была отравлена. Вопрос – чем?

Кровью гидры, подумала я. Но вслух ничего не сказала.

Вдруг Парис открыл глаза. Неужели он слышал наш разговор? Он посмотрел на меня печально и медленно покачал головой.

– Елена… – Он закашлялся. – Столько счастливых лет… Я мечтал о них, когда вез тебя сюда. Не может быть. – Его голова свесилась набок. – Конец. Мы едем в Египет. Пора. – Он посмотрел на меня все еще ясными глазами, прошептал: – Елена. – И его взгляд погас.

Нет, он не может умереть. Так вдруг, так сразу. Это невозможно. А как же я? Наша любовь родилась, чтобы никогда не умирать. Она будет длиться вечно.

Он дышал. Яд поразил глаза, но не достиг сердца. Теперь я не сомневалась, что это яд гидры: иначе поверхностная рана не вызвала бы таких последствий.

– Помогите! – закричала я, обхватив его голову.

Кто-то наверняка должен помочь! Это яд, а у каждого яда есть противоядие.

«Я оставляю тебя с этой женщиной, но в твой последний час даже она будет умолять меня!» Эти слова промелькнули у меня в голове, будто луч света. Вот кто знает все о ядах. Она любила Париса. Она предвидела, что наступит день, когда его жизнь будет в ее руках. Да, она любила Париса. Но она ненавидела меня.

Энона.

LXIV

Я должна пойти к ней. Где ее искать? Даже если Парис знает, вряд ли он в силах объяснить. Он мечется на постели, то изгибается дугой, то падает на спину и царапает грудь.

– Кровь кипит! Кипит, – бормочет он, закатывая свои ослепшие глаза. Его лицо до неузнаваемости искажено судорогой.

– Мой царевич, сделай глоток. Это отвар ясенца критского. Тебе будет легче, – склоняется над ним врач.

– Энона, – шепчу я на ухо Парису. – Где она живет?

– На горе Ида, – поворачивается он ко мне. – У горячих источников. У тех, что ближе к водопаду.

Но на горе Ида повсюду горячие источники. И водопадов тоже множество – кроме постоянных есть такие, которые появляются во время таяния снегов.

– Дорогой мой, как называется водопад?

Парис только стонет в ответ, и пожимает плечами, и комкает в руках в одеяло.

Сейчас ночь, но я не могу ждать до утра. Яд распространяется слишком быстро. Я приказала запрячь две колесницы, принести теплый плащ и факел, а также вызвала охрану. Потом бегом бросилась через площадь к дворцу Гектора. Двери были закрыты на засов, но я стала колотить в них и кричать, чтобы меня впустили. Дверь открылась, и я прорвалась мимо изумленного охранника с криком «Андромаха! Андромаха!».

Появилась одна из приближенных служанок Андромахи и с очень недовольным видом сказала, что госпожа удалилась в свои покои, она готовится отойти ко сну.

– Я должна поговорить с ней! Позови ее.

Я откинула плащ, чтобы служанка узнала меня: не может же она не выполнить распоряжения, возможно, будущей царицы Трои!

Она выскользнула, унеся с собой светильник.

Каждый удар сердца напоминал мне, что драгоценные секунды уходят, а вместе с ними тает надежда на спасение Париса. Мне показалось, что прошла целая вечность, когда появилась наконец Андромаха, кутаясь в тунику.

– В чем дело, Елена? – спросила она голосом, которым разговаривают с надоедливым ребенком.

– Мы должны поехать на гору Ида! – крикнула я. – Ты должна поехать со мной. Умоляю тебя, Андромаха. Я не могу одна. Помнишь, я ходила с тобой? Теперь ты помоги мне.

– Сейчас? – Она дернула головой, посмотрела в темное окно. – Это невозможно. Нужно подождать, пока рассветет. Даже если мы не нарвемся на греков, все равно это очень опасно. Помнишь, как мы заблудились на обратном пути?

Ее лицо трудно было разглядеть в полумраке, но особой симпатии ко мне оно не выражало. Судя по всему, смерть Гектора навеки пролегла между нами. Все равно, она должна пойти со мной, должна! Она лучше меня знает дорогу. Я схватилась за тунику и потянула, едва не сорвав ее с Андромахи.

– Андромаха! Я должна добраться до горы Ида, я должна найти одну женщину, нимфу, даже в кромешной темноте. Ждать нельзя. Парис ранен отравленной стрелой. Если его кто-то может спасти, то только эта женщина. Она знает разные секреты… Иначе он умрет до рассвета. – Мне показалось, чем больше я умоляю ее, тем меньше сил у меня остается.

Она стояла неподвижно, как камень. И каждую минуту я отнимаю у Париса и трачу на этот камень.

– О какой женщине ты говоришь?

– Ее зовут Энона. Она знает секреты целебных трав. Она вылечивает даже неизлечимые раны. Я должна найти ее и привести к нему. Иначе он умрет!

– Кто-нибудь знает, где ее найти? Ты знаешь?

– Я видела ее однажды… Это было недалеко от того места, где она живет. В роще…

Я вспомнила. Мы с Парисом любили там друг друга. Если я выйду на нужную тропинку, я смогу восстановить весь путь шаг за шагом.

– А если нас поймают греки?

– У меня нет выбора! – крикнула я. – Если меня захватят, я буду меньше страдать, чем сидя в безопасности и глядя, как яд убивает Париса!

Конечно, я понимала, что Андромаха смотрит на вещи иначе. Если ее захватят в плен, то я буду повинна в том, что погубила существо, о котором обещала Гектору заботиться. За спасение Париса я готова заплатить любую цену, но нельзя этого требовать от Андромахи. Я взяла себя в руки и сказала:

– Я все понимаю. Ты не можешь пойти. Прости мне мой эгоизм.

Значит, я пойду одна. Вероятность, что найду дорогу, невелика, но попытаться нужно. Эта попытка – единственное, что я могу сделать для Париса.

– Ты ошибаешься, – произнесла Андромаха. – Я пойду с тобой. И если меня ждет смерть, то я с радостью сойду в царство теней. После смерти Гектора я и так живу в доме, населенном призраками. Возможно, под землей я встречу тень милого мужа. Я готова умереть. Лишь теперь я поняла, что значит такая готовность. – Она надела дорожный плащ, сандалии на толстой подошве и протянула мне руку. – Идем же. И пусть греки не встретятся нам на пути, пока мы не найдем Энону.

Наша колесница проезжала по Нижнему городу, точнее, по тому, что от него осталось. По мере того как атаки греков становились все более длительными и сокрушительными, испуганные жители покидали свои дома на склоне, не доверяя защите, состоявшей из рва и деревянного частокола. Теперь они наряду с беженцами прятались за стенами Верхнего города, ночуя на улицах. Цитадель превратилась в вечно кишащий муравейник. Когда мы выехали из южных ворот, я убедилась в правомерности поступка горожан: греки начали засыпать ров и пробивать брешь в частоколе.

Но в ту ночь у южного склона не было признаков присутствия греков поблизости: ни факелов, ни лошадей. Колесница тряслась, и я одной рукой ухватилась за поручень, а другой обняла за талию Андромаху, которая покачивалась рядом. Она ответила мне тем же, хоть и не сразу, и ее жест походил скорее на объятие, чем на меру предосторожности.

Все это время мне так недоставало Андромахи, единственной женщины, в дружественном расположении которой я не сомневалась. Но сейчас радость от ее присутствия совершенно растворилась в тревоге, которая постоянно усиливалась. С каждым лошадиным шагом мы все больше удалялись от Париса, а моя душа стремилась к нему. Я предпочла бы сидеть рядом с ним, а не ехать на гору Ида в почти безнадежной попытке найти женщину, которую он глубоко обидел.

Мы поравнялись с подножием горы Ида, и возничий предупредил, что дальше проехать будет трудно. Я попросила Андромаху вспомнить то место, куда нас некогда – счастливые дни! – доставили Гектор с Парисом. Если удастся найти то место, у нас появится надежда. Мы давали указания вознице, но ориентироваться в темноте было трудно, и свет факелов мало помогал.

– Мне кажется, горячий источник там, – сказала Андромаха, всматриваясь в темноту, но я ничего не видела, только слышала плеск и журчание. – Там еще каменная скамья, помнишь?

– Да, припоминаю, – ответила я и рассмеялась. Как я могла смеяться в ту минуту – уж не сошла ли я с ума? – Но лучше всего я помню жрицу, мать-волчицу, или как ее там…

– Я благодарна ей. – Андромаха тоже рассмеялась. – Как бы то ни было, но она помогла. Теперь у меня есть Астианакс…

Колесницу с силой подбросило: одно колесо наткнулось на камень, другое попало в яму.

– Мы не можем ехать дальше, госпожа, – обернулся ко мне возница.

Мы сошли на землю; со всех сторон нас окружала темнота. Ничего не видя, мы с Андромахой вцепились друг в друга.

Медленно, ощупывая землю ногой, прежде чем сделать шаг, мы начали подниматься с маленькими факелами в руках. Издалека доносился шум потока, который смешивался с шелестом тревожимых ветром деревьев. Мы продвигались мучительно медленно.

Шорох камушков под ногами… Стрекот ночных насекомых… При восхождении я обращала внимание на все эти мелочи, словно они имели какое-либо значение, чтобы только отвлечься от ужасных мыслей о страданиях Париса.

Восточный уголок неба слегка посветлел. Словно туман, темнота стала рассеиваться, нашему взгляду открылись окрестности.

Мы стояли около большой зеленой лужайки. Мне она показалась знакомой. Или, может, все зеленые лужайки похожи друг на друга?

Я сжала руку Андромахи.

– Это место очень похоже на то, где я видела ее. Но она не жила там – пришла, чтобы повидать Париса. Парис называл ее нимфой. Да-да, она родниковая нимфа. Поэтому он велел искать ее возле водопада. Большого водопада…

Слева я увидела пруд, окруженный деревьями, на берегу которого Парис вершил свой суд и присудил золотое яблоко Афродите, а потом нежданно встретился с Эноной. В тот утренний час пруд выглядел вполне безобидно, его поверхность переливалась под первыми лучами солнца. Обогнув пруд, мы свернули налево, туда, где я надеялась найти водопад.

Под ногами стали все чаще попадаться булыжники, пока трава окончательно не сменилась каменистой поверхностью. Терпение охранников, которые следовали за нами по пятам, стало истощаться. И тут я услышала плеск воды впереди. Мы раздвинули ветки деревьев, и перед нами открылось темное озеро, в которое с высокой скалы, вершины которой мы не видели, падала вода.

– Нашли, – прошептала я. – Она должна быть здесь.

Не обращая внимания на мои слова, Андромаха подошла к озеру и опустила в него руку.

– Вода холодная как лед, – сказала она. – Такой холод может заморозить любую боль.

Об этом она и мечтала – найти средство, которое избавит от боли. Я подошла и опустилась рядом с ней на колени.

– Прошло время. Тебе не стало хоть чуть легче? – спросила я.

– Нет. Становится только больнее. В первый момент после смерти Гектора рассудок мой помрачился. А теперь он ясен, и я каждую минуту ощущаю: Гектора нет и не будет. Как ты думаешь, что легче?

Я не знала. Я не хотела знать. Нужно найти Энону!

Я бросила камешек в воду, и он ушел на дно, вызвав на поверхности едва заметные круги. Вдруг вода взволновалась, вскипела, взметнулась столбом.

Мы в испуге отпрянули. Водяной столб принял очертания Эноны. Мы с Андромахой оступились и упали на землю.

Энона, шагая по воде подобно стрекозе, ступила босыми ногами на берег. С ее плаща стекала вода, оставив его совершенно сухим. Волосы тоже не были мокрыми: крупными кудрями они ниспадали на плечи.

– Энона, ты? – прошептала я.

– Что тебя удивляет? – холодно спросила она. – Ты разве не знаешь, что мой отец – речной бог, а я – родниковая нимфа?

– Я мало знаю о тебе. – Я поднялась с земли, потирая ушибленные колени.

– Значит, Парис тебе ничего не рассказывал обо мне? – Ее голос стал ледяным.

– Рассказывал, он рассказывал! – спохватилось я, более всего опасаясь ее прогневить. – Просто меня всегда поражает встреча с проявлением божественного начала. Ты рождаешься из водной стихии… Это невероятно.

– Вот как! – рассмеялась она, но недобрым смехом. – А разве ты не можешь отправиться на колеснице к своему отцу Зевсу? Впрочем, может, он и не твой отец. Может, ты обыкновенная женщина, наделенная необыкновенной красотой. Узнаем, когда придет твое время умирать.

– Но сейчас не обо мне речь, а о…

– Знаю, о Парисе, – перебила она. – Что ж, давай поговорим о Парисе.

Она медленно подошла ко мне и остановилась рядом. Андромаха испуганно смотрела на нее.

– Парис ранен отравленной стрелой. Не знаю, отравлена ли она змеиным ядом – среди них тоже бывают смертельные – или ядом Лернейской гидры. Возможно, это была стрела Геракла. Стрела едва задела руку, оставив небольшую царапину, но она воспалилась и сейчас выглядит ужасно. Яд проник в кровь. Парис говорит, что его кровь кипит.

– Скорее всего, стрела была отравлена ядом гидры, – сказала Энона с безразличным видом. – Парису очень не повезло.

– Помоги ему! – Я схватила ее за руку. – Вылечи его. Ты должна знать противоядие. Ты владеешь искусством врачевания!

– Говоришь, он рассказывал обо мне? – спросила она, не отвечая на мои мольбы. – Что именно?

Я решила, что должна потешить ее самолюбие. Придумать что-нибудь, что угодно.

– Он рассказывал о том, как вы жили вместе. – Это прозвучало очень неопределенно, и я продолжила: – Он говорил, какое это было счастливое время, самое счастливое в его жизни.

– Ты лжешь. Если б он был счастлив со мной, он бы не оставил меня.

– Мужчины – странные существа. Иногда они сами не понимают, что для них лучше.

– Тут ты права, Елена Спартанская, жена царя Менелая. Парису лучше было бы не привозить тебя сюда. Некоторое время тому назад при нашей встрече я сказала, что наступит день, когда даже ты будешь нуждаться во мне, будешь умолять меня, но напрасно. Этот день наступил.

Я простерла к ней руки, я упала на колени. Меня нимало не заботило собственное достоинство, я готова была на любые унижения – хоть целовать ей ноги.

– Сжалься над Парисом! Будь милосердна. Не дай ему умереть!

– Если ему суждено умереть, пусть умрет. – Она приподняла подбородок и ответила голосом ледяным, как вода, из которой она явилась. Но я понимала, что это не равнодушие, а месть.

– Если он умрет, то по твоей вине, – ответила я.

– Если он умрет, то по своей вине! Он бросил меня. Он сказал, что я не нужна ему. Похоже, он просчитался. Все-таки я оказалась нужна!

– Будь милосердна! Забудь о своей уязвленной гордости и подумай о Парисе.

– Никогда! Он не думал обо мне, когда отправился в Трою.

Значит, он расстался с ней задолго до того, как встретил меня. Ее жестокость в сочетании с уязвленным самолюбием была непробиваема.

– Если он умрет, уже ничего не исправишь. Вылечи его, а потом расскажешь ему о своих обидах, – уговаривала я.

Она подошла вплотную ко мне, схватила за волосы и притянула к себе. На меня смотрели два огненно-голубых глаза.

– Никакой жалости. Он умрет. – Она с силой дернула прядь моих волос. – Мне жаль только одного: что я не увижу этого.

– Поедем с нами, и ты увидишь его. Никто не помешает тебе. Пожалуйста, поедем в Трою. – Она молчала, и я решила сменить тактику, от мольбы перейти к дерзости. – Или ты боишься? Боишься, что увидишь его и изменишь свое решение?

– Ты подозреваешь меня в трусости? Как ты смеешь?

– Да, смею!

Она подняла руку и ударила меня. Я ударила в ответ и столкнула ее в воду. Взмахнув руками, она исчезла в глубине.

Вода заволновалась, потом успокоилась. Все было кончено. Наше путешествие завершилось ничем. Энона не сжалилась.

Мы напрасно потратили драгоценное время. Тряская поездка в темноте, карабканье в гору наугад, поиски Эноны – и все напрасно. Лучше бы я провела это время с Парисом, отирая пот с его лба. Лучше бы я послала за всеми врачами, какие есть на расстоянии дневного пути! Лучше бы я позвала Геланора с его безумными идеями. Все было бы лучше, чем это!

LXV

Я проклинала себя за безрезультатное путешествие. Благодаря тому, что было светло, мы спустились с горы сравнительно быстро, хотя охранники ворчали, а животы сводило от голода. Скоро мы уже ехали обратно в Трою, которая манила своими белыми стенами, освещенными солнцем.

Издалека город казался таким же прекрасным, как раньше, и непобедимым. Цитадель на вершине отчетливо вырисовывалась: я видела и наш дворец, и дворец Гектора, и дворец Приама, и храм Афины.

Южные ворота были открыты. Троянцы воспользовались очередным временным затишьем, чтобы выйти из города, собрать в лесу кое-каких трав, пополнить запасы дров, попасти лошадей.

Я поспешила во дворец и на пороге от охранника узнала, что Парис при смерти.

– Мне страшно. Я не вынесу этого! – заплакала я и уткнулась Андромахе в плечо.

– Ты должна. Если такова воля богов – будь они прокляты! – ты должна ее принять.

– Как ты?

– Как я.

Она повернулась и пошла к себе, а я стала подниматься по лестнице. Войдя в спальню, я ощутила запах мускуса, которым заглушали запах смерти, потом услышала стоны – так стонут только умирающие.

Ставни были закрыты, и я решительно направилась к окнам. Сейчас распахну их, впущу в комнату свет и воздух. Парис, обрадованный, сядет на постели и подставит лицо солнцу. От отчаяния я уповала на целительную силу светила. Поток света ворвался в комнату, слуга зажмурил глаза. Наконец я отважилась взглянуть на Париса. Он лежал раскинув почерневшие руки. Они распухли и затвердели, как бревна.

Упав на колени, я посмотрела ему в лицо. Это было не человеческое лицо, а иссиня-красный отек. Даже золотые волосы напоминали перегнившую прошлогоднюю траву. Приоткрытые губы почернели и потрескались.

– Елена… – Голос был по-прежнему голосом Париса, только тихий, едва слышный. – Она отказала?

– Да, чтоб она превратилась в тину болотную! Но мы обойдемся и без нее. Теперь я с тобой. Я сама тебе помогу. Глупо было искать помощи у чужих. Я могу…

Что я могу, что? Призвать своего отца, Зевса? Полноте, да отец ли он?

– Я могу позвать на помощь кое-кого помогущественнее, чем она. Почему я сразу этого не сделала?

Он попытался погладить меня, но рука не слушалась и осталась лежать такая же безжизненная, как бревно.

– Погоди, я сейчас. – Я наклонилась, чтобы поцеловать его в лоб, еще недавно горевший огнем, а теперь холодный, как озеро Эноны.

Тут меня пронизала волна трепета, и я быстро вышла из комнаты: я не хотела умолять Зевса при Парисе.

Трудно было найти в переполненном постояльцами дворце уединение. Наконец я отыскала чулан, в котором хранилась провизия: вряд ли подходящее помещение для разговора с Зевсом.

Я нашла две курительницы, поставила их на пол дрожащими руками и простерлась перед ними, всем телом ощущая холод каменного пола.

– Зевс, сын великого Кроноса, отец богов, царишь ты на небе, дела людей ты ведаешь благих и злых. Сжалься надо мной. Я в смирении простираюсь перед тобой, я молю тебя – подари жизнь моему супругу, Парису. Ты можешь спасти его. Ты можешь вернуть ему здоровье. Ты – могущественнейший из богов, и все в твоей власти.

Ответа не последовало. Значит ли это, что Зевса не существует? Или что он мне не отец? Или что я не знаю правильных слов?

– Я нахожусь в смятении, не могу найти правильных слов. Но ты ведь можешь читать прямо в моем сердце! Ты видишь мое единственное желание. Исполни его! Или дай мне умереть вместо Париса. Ты позволил Алкесте занять место мужа, позволь и мне!

Вдруг в голове пронеслась эта история. Аполлон пообещал Адмету, что, когда наступит его последний день, смерть пощадит его, если кто-нибудь из близких добровольно умрет из любви к нему. И вот прилетел к Адмету Гермес и призвал его в Аид. Адмет бросился к своим престарелым родителям, обхватил их колени и упрашивал уступить ему конец жизни. Однако оба наотрез отказались, сказав, что не устали еще наслаждаться жизнью и ему лучше смириться с выпавшим жребием, как делают другие. Тогда из любви к Адмету его жена Алкеста приняла яд, и ее тень спустилась в Аид.

Но Зевс молчал. Я приподнялась на колени и стала раздувать дым над курительницами, надеясь так привлечь внимание Зевса.

– Взываю к тебе, отец! Смилуйся надо мной.

И вдруг я услышала голос – то ли ушами, то ли сердцем.

– Я слышу тебя, дитя мое. Ты просишь о невозможном. Нить человеческой жизни держат в своих руках мойры. Я над ними не властен: они не мои дети, а дети великой богини Необходимости. Она зовется «Могучей судьбой», и с ней не спорят даже боги. Парису суждено умереть, и он умрет. Я не могу спасти Париса, как не мог спасти своего сына Сарпедона, когда он был ранен в сражении. Мне жаль, дитя мое.

– Ты называешь меня «дитя»?

– Да, потому что ты и есть мое дитя. Ты единственная земная женщина, которую я признаю своей дочерью, и ты не умрешь.

– Но я не хочу жить без Париса.

– У тебя нет выбора. Твоя природа такова. И мы с радостью встретим тебя, когда пробьет час.

– Из меня не получится богини. Я вечно буду оплакивать своего Париса.

– Богам тоже случается горевать, но честно тебе скажу: приятно быть богом.

Я опять потерпела поражение. Зевс, подобно Эноне, ответил отказом на мои мольбы. Я снова напрасно потеряла время, отняла его у Париса.

Я побежала обратно в спальню, нежно, стараясь не причинить боли, охватила руками голову Париса. Он приподнял опухшие веки и спросил:

– Что? Что такое?

– Ты выздоровеешь. Сейчас в тебя вольются новые силы и победят яд. – Я ненавидела лгать, но не могла же я сказать ему правду. Я погладила его раздутую руку. – Все это пройдет, ты будешь таким, как прежде.

– Зевс выслушал тебя?

Парис сделал попытку улыбнуться.

– Да, выслушал и пообещал спасти. Я все равно не стану жить без тебя!

– Елена… – Он вздохнул. – Я не заслуживаю такой верности. Я не стою тебя.

– Глупости! Что за глупости ты говоришь! Я предназначалась тебе от начала времен. Если бы твой корабль задержался хоть на день – я бы умерла!

– Возьми меня за руку, – попросил он.

Я взяла то, что некогда было рукой Париса. «О боги! – снова взмолилась я. – Афродита! Сделай же ты хоть что-нибудь!»

– Да, любимый, я буду держать тебя за руку, пока ты не выздоровеешь, – прошептала я.

– Как темно. Впереди глубокая пропасть. Я падаю в нее, – бормотал он.

– Нет, любимый, ты лежишь на своей постели. Все хорошо…

Я не успела договорить – он умер. Не оставив мне последнего слова на память, не попрощавшись – сорвался в глубокую пропасть, которая отверзлась перед ним.

Парис умер. Я вдова. Пока я не понимала значения слова «вдова» – все казалось лишенным значения по сравнению с тем, что Парис умер, – но скоро я пойму.

Я закрыла ему глаза. Сколько раз я целовала эти глаза!

Обернувшись к слуге, я сказала:

– Царевич Парис умер. Его дух покинул нас. Подготовь его тело к погребению.

Не в силах больше оставаться здесь, я вышла вон.

Я хотела остаться одна и пошла в комнатку, где спали мои служанки. Она оказалось пуста, и я упала на тюфяк. Слез не было. Ничего не было, только зияющая пустота. Парис умер. Мир потерял смысл для меня.

Я сказала правду Зевсу. Я не хочу жить. Моя жизнь закончилась с последним вздохом Париса. Он не сказал мне на прощание ничего, прошептал только, что падает в пропасть, и все.

Но ведь он не знал, что это будут его последние слова. Разве нам дано это знать? Пока человек здоров и полон сил, он воображает, как, лежа на смертном одре, произнесет исполненные нетленной мудрости последние слова, которые останутся в наследство родственникам подобно бесценному сокровищу. Но в действительности редко кому удается произнести эти слова. Погибает ли человек скоропостижно на поле боя, умирает ли после долгой болезни в своей постели, ему бывает не до красивых слов. Дыхание отлетает внезапно, и невысказанные слова умирают вместе с человеком, а близкие остаются перебирать воспоминания и гадать, что умерший хотел им сказать.

Я чувствовала горе, но не его границы. Горе казалось безграничным. Я заставила себя подняться с тюфяка и, ничего не видя перед собой, пошла к Андромахе. Лишь она могла разделить мое горе.

Она ждала меня, сидя у ткацкого станка, но челнок лежал рядом на стуле. Завидев меня, она поднялась и протянула навстречу мне руки. Я упала в ее объятия.

– Парис ушел к Гектору, – сказала я.

– Теперь они обнимают друг друга, как мы. Если мы постараемся, сможем увидеть их, – сказала она и погладила меня по голове. – Сестра моя по скорби.

Похороны Париса. Высокая поленница. Парис лежит наверху, закутанный в драгоценные ткани, которые должны скрыть, как изуродовала его смерть. Плакальщицы и плакальщики. У погребального костра стоят отец и мать. Оставшиеся в живых братья выстроились сбоку. Кажется, все троянцы до единого пришли сюда, на южный склон, где проводятся церемонии погребения.

Но здесь уже состоялось столько погребений, что слезы высохли. Троил, Гектор, простые воины. На Париса у троянцев не хватило слез. И не могли они избавиться от мысли, что Парис и был причиной всех этих смертей: если бы не он, Троя жила бы и процветала.

Наверное, они были правы. Я предпочла бы оказаться на месте Париса, но неумолимый Зевс не позволил.

От имени братьев речь держал Деифоб. Он был краток – похвалил Париса, обращаясь к богам. Приам сказал, что лучше бы ему досталась стрела, настигшая Париса. Гекуба рыдала.

Подожгли поленницу. Животных в жертву не приносили – ни лошадей, ни овец, ни собак. Парису это пришлось бы не по душе, и я настояла. Языки пламени взметнулись, лизнули Париса. Я вздрогнула, представив, какую боль причиняет ему огонь. «Он не чувствует больше боли», – убеждала я себя, но сама не верила этому. Боль – это то, что мы обречены испытывать всегда, даже после смерти. Огонь охватил его, я отвернулась и пошла прочь, не в силах смотреть на это. Но запах догнал меня, запах, который свидетельствовал, что огонь пожирает не дрова, а другую пищу.

Вдруг у меня за спиной раздались крики:

– Остановите ее! Держите! Держите!

Я не сразу оглянулась, а когда оглянулась, то увидела Энону, которая подбегала к костру; ее одежды развевались.

– Прости меня! Прости! – крикнула она и бросилась в костер.

Пламя взметнулось и поглотило ее. Считается, что нимфа не может умереть. Видимо, может, если очень захочет.

– Женщина бросилась в костер! – крикнул стражник.

– Не женщина, а нимфа, – ответила я. – Так она захотела. Ее спасти нельзя, она рассыпалась на первоэлементы.

Я была поражена этим проявлением любви и не понимала, что помешало мне поступить так же.

Я посмотрела на Приама и Гекубу, ожидая утешения, но они отвернулись. Я осталась одна.

LXVI

Когда я вернулась в нашу – теперь мою – спальню, я нашла ее чисто убранной, без всяких следов болезни, залитой солнцем. Только в углу лежали пыльные доспехи Париса.

Завтра, когда костер остынет, белые кости Париса соберут в золотую урну, захоронят в семейной усыпальнице, а потом объявят погребальные игры. Затем все снова вернутся к заботам военного времени, к войне, которая не сулит ничего хорошего троянцам.

А я? Я не знала, как мне жить дальше. Впереди было пусто, как в этой комнате.

Остаток дня я бродила по своим покоям, полуслепая от слез, которые вдруг хлынули потоком. Слуги приносили подносы с едой, но я отсылала их обратно. Я никого не принимала. Время от времени я ложилась на кровать, потому что голова кружилась и комната шла ходуном. Потом вставала и сосредоточенно занималась бессмысленными делами: сортировала клубки шерсти по размеру и раскладывала по разным корзинам. То вдруг высыпáла свои украшения на стол, в один ряд клала браслеты, в другой – ожерелья, в третий – серьги, а потом все сгребала в шкатулку, как прежде. Только углубившись в эти занятия, мне удавалось отвлечься от лица Париса, глядевшего на меня отовсюду.

Смогу ли я когда-нибудь восстановить его прежний облик, который любила столько лет, и стереть из памяти ужасное распухшее лицо его предсмертных часов? Оно заслоняло собой прежнего Париса. Отравленные стрелы Геракла украли не только жизнь Париса, но и его красоту.

В оцепенении и бесчувствии я вдруг начинала выкладывать одежду Париса из сундуков на пол. Дрожащими руками я разглаживала складки, расправляла туники, готовила их к приходу хозяина. Я не чувствовала себя сумасшедшей: желание, чтобы Парис вернулся, было столь острым, что казалось исполнимым. Всеми силами души я обращалась к нему и призывала его, упав на одежды, которые еще хранили его запах.

– Елена, вставай!

Я вынырнула из мглистого сумрака – скорее всего, из тумана Аида. Пальцы сжимали ткань. Я лежала на полу.

Появилось дрожащее пятно света – кто-то внес масляную лампу и склонился надо мной.

– Елена, вставай! Как не стыдно! – Эвадна присела, погладила меня по голове. – Как им не стыдно! Бросили тебя одну.

– Да. Парис бросил меня одну. – Я посмотрела в ее глубокие глаза.

– Я говорю про твоих слуг. Как они посмели уйти?

– Я сама их отослала. Я никого не хотела видеть. Даже тебя.

– Тебе нельзя сейчас оставаться одной. Это опасно для души.

– Что же делать? Я одна, даже когда ты рядом. Никто не может разделить со мной горе.

– Все равно, рядом с тобой должен находиться живой человек, – настаивала Эвадна.

– Зачем отвлекать людей от их дел? Какой в этом смысл? – Я медленно встала на ноги. – Ступай, Эвадна. Мне никто не нужен.

Я хотела остаться в темноте.

Погребальные игры. Я даже не стану описывать их. Разве имеет какое-либо значение, чьи лошади пришли первыми в состязании колесниц, чье копье улетело дальше, чьи ноги пробежали быстрее? Одно показали результаты этих игр: троянцы устали, троянцы измучены, они выступали вяло и неуклюже. Война подточила их силы, как грызуны подтачивают стену. Я вручала победителям призы – доспехи и оружие Париса. Я расставалась с ними без сожалений – они служили мне только тяжелым напоминанием. Шлем Париса достался какому-то упорному юноше, пусть он хранит и чтит его как реликвию.

Первый, самый торжественный, пир прошел по всем правилам. Парис председательствовал на нем, как некогда Троил и Гектор. Боль всех потерь сплавилась в одну скорбь – скорбь о погибающей Трое. Подали любимую еду Париса – жареного козленка и медовые лепешки. Такие же сладкие, как лепешки, произносились речи, за которыми скрывались обвинения – их никто не решался высказать вслух.

Из всех присутствовавших только Приам, Гекуба и я действительно горевали о Парисе. Другие лишь делали вид. Голос Приама дрожал, когда он говорил, что обрел сына для того, чтобы вновь его потерять. Гекуба сожалела о том времени, когда питала отчуждение к найденному сыну, хотя он был рядом, был жив.

– Я бы все отдала, чтобы вернуть те годы, прижать его к сердцу, – шептала она, и мне было невыносимо это слышать. – Отдалив его от себя, я себя же и обокрала. Теперь до конца дней остается рвать на себе волосы.

Я молчала. Слова застревали в горле, которое сжала невидимая рука. Я просто сидела опустив голову.

Урну опустили в усыпальницу и закрыли крышкой. Каково там Парису? Мы ничего не знаем о мертвых, о том, чего они хотят и что чувствуют. Мы знаем только то, что они отличаются от нас, живых. И даже тех, кого мы любили, мы не в состоянии понять.

Когда мы, печальные, возвращались обратно, Приам пошел рядом со мной. Деифоб, старший из оставшихся в живых сыновей, шел рядом с Гекубой.

Как сгорбился и одряхлел Приам! Я вспомнила солнечный день, когда впервые увидела его, сильного и статного, несмотря на годы. Тогда я стояла перед ним рядом с Парисом. Парис с гордостью представил меня. Парис меня защищал!

– Елена! – заговорил Приам. Даже голос его одряхлел, стал тонким.

– Слушаю тебя, отец.

– Теперь войне можно положить конец. – Он взял меня за руку, явно собираясь сказать что-то очень важное. – Парис, который нарушил священные законы гостеприимства – бывает, что в любовном помешательстве человек выходит за установленные границы, – больше не связывает тебя. Теперь ты вдова.

Я напряглась. Значит, он хочет просить, чтобы я принесла себя в жертву и вернулась к Менелаю. К чему еще может сводиться этот разговор? Действительно, причина, которая навлекла на троянцев кару, устранена. Троя может быть спасена.

Приам в затруднении замолчал. Я решила помочь ему. Откуда ему знать, что я умерла вместе с Парисом и моя дальнейшая участь мне безразлична?

– Дорогой отец, не заставляй себя произносить слова, которые тебе произнести тяжело. Я сделаю все, что в моей власти, чтобы спасти Трою. Я вернусь к грекам. Я вернусь к Менелаю, склонюсь перед ним. Греки вернутся домой.

Что станется со мной – не имеет значения. Пусть Менелай убьет меня. Это будет лучше всего: я воссоединюсь с Парисом.

– Нет, я хотел сказать другое, – ответил Приам. – Ты должна выйти замуж за Деифоба.

– Нет! – Я вырвала свою руку. – Я принадлежу Парису и больше никому.

– Это поможет спасению Трои.

– Каким образом? Лучше всего спасению Трои поможет мое возвращение к грекам.

– Деифоб требует тебя, иначе…

– Что «иначе»?

– Иначе он отказывается защищать Трою.

– Вот как? Значит, если он не получит Елены, он станет предателем? – Я не могла скрыть презрения. – Какого же сына ты породил?

И подумать только, что эти люди смели обвинять Париса в трусости!

– Я породил много сыновей. Среди них несколько героев, – ответил он.

Его ответ возмутил меня, и я хотела сказать, что думаю, но вдруг поняла, что в его словах было горестное смирение: родить так много сыновей, и среди них так мало тех, кем можно гордиться.

– Я не могу стать женой Деифоба, – коротко ответила я.

– Ты должна.

Улицы наполнились людьми, многочисленные прохожие кланялись и приветствовали нас. Разговор пришлось прекратить, но я думала, что дала ясный ответ.

Я сидела в спальне. Мегарон по-прежнему занимали беженцы и воины союзников. Многие из них принимали участие в погребальных играх, и я испытывала к ним благодарность за внимание к памяти Париса.

В согласии с моим желанием меня оставили одну. Ни слуги, ни члены семьи не беспокоили меня. В этой комнате я находилась в полном одиночестве, даже тень Париса покинула ее, словно повиновалась ритуалу погребения и не покидала усыпальницы. Каждый раз, поднимаясь к себе, я надеялась встретить ее здесь, но тщетно.

Я ходила кругами по комнате, как делают охотничьи собаки Приама, когда ищут место, куда прилечь. Но мне ни одно место не приносило покоя. Я опустилась на стул и уставилась в темноту.

Если бы у нас был ребенок! Если бы Парис оставил мне о себе такую память!

Если бы я могла поговорить с Парисом, увидеть его еще хоть раз!

Я легла в постель, вытянулась под одеялом, мечтая об отдыхе. Но я желала не сна, а полного забвения. Смогу ли я, подобно матери, завязать веревку узлом и накинуть на шею, чтобы утром меня нашли висящей?

В тишине я слышала свое дыхание, тихое, как шепот, чувствовала, как вздымается грудь.

Вдох – выдох. Вдох – выдох. Это значит, я жива. Я жива, а Парис мертв. В комнате темным-темно. Заботы дня остались позади. «Впереди – глубокая пропасть. Я падаю в нее».

Парис! Погоди, я тоже шагну за тобой в эту пропасть.

Вот и все. Так просто. Не понадобились ни кинжал, ни веревка. Я умерла.

Я ощупываю ногами дно пропасти. Темно, ничего не видно. Что-то щекочет ноги. Трогаю рукой – кустарник. Асфодели. Цветы царства мертвых. Наконец-то я здесь.

Вот души недавно умерших ожидают переправы. Матушка, Троил, Гектор уже переправились. А Парис? Может быть, он еще тут.

Души пребывают в смятении, они машут руками, колеблются, как слабые цветы под ветром. Их лица бледны, как растущие вокруг асфодели.

Я не вижу ни одного знакомого лица и прохожу мимо, отмахиваясь от них, как от надоедливых летучих мышей. Вдруг из мглы возникает еще одна тень, лицом напоминающая Париса. Прекрасного Париса, а не обезображенного болезнью.

Меня переполняет восторг оттого, что я снова вижу его. Мы снова вместе.

– Ты пришла, – говорит он голосом тихим, глухим, далеким, словно из глубины пещеры.

– Я пришла. Ничто не может разлучить нас. – Я протягиваю руки, чтобы его обнять, но они проваливаются в пустоту.

– Нет, ты еще не с нами, – печально говорит он, словно обвиняя меня в предательстве.

– Говорю же тебе: я, как и ты, провалилась в пропасть и оказалась здесь.

– Но ты вернешься наверх.

– Нет, если ты научишь меня, как остаться.

– Я тебе не советчик. Ты должна понять сама. Сама.

Это не тот Парис, которого я знала. Неужели смерть так сильно изменила его?

– Парис, я не могу жить без тебя.

– Тогда умри. Только по-настоящему, а не хитри, цепляясь за жизнь.

– А почему ты на этом берегу? – спросила я. – Ведь похороны прошли, тебя должны были переправить на тот берег.

– Я ждал тебя. – Он посмотрел на меня с укоризной. – Ты пришла, но у тебя не хватило мужества последовать за мной по-настоящему.

Не может эта холодная, обвиняющая тень быть Парисом. Только тут я поняла со всей определенностью, что Париса больше нет, что он исчез окончательно. Смерть превратила его в чужого. Моего Париса больше нет.

– Уходи, оставь меня! – крикнула я. – Ты не Парис, ты притворяешься. Я не хочу тебя видеть!

Я побежала прочь так быстро, что упала в жесткие заросли асфоделей – они были вполне настоящими. Почему они, а не Парис?!

Возвращение не заняло много времени. Я моргнула, открыла глаза – и оказалась в своей спальне. Я лежала в постели, дрожа и бормоча что-то. Невыразимая тоска охватила меня. Я бежала от Париса. Я видела его и бежала от него.

Нет, я бежала не от Париса, а от призрака, который бродил по бесплодному мглистому берегу.

«Париса больше нет». Эти три слова, в которых сосредоточилось все, что имело значение для меня, стучали в висках. «Париса больше нет».

Я слышала свое дыхание. Я жива. Отныне я должна жить и бороться одна. Жить – значит бороться до конца. В подземном царстве нет примирения, нет утешения, и нет смысла спешить в него до срока. Там не ждет меня Парис – Парис, которого я любила.

До рассвета было еще далеко. Я ждала появления солнца и утешала себя тем, что на земле его можно видеть, в Аид же оно не проникает никогда. Нужно научиться радоваться солнцу.

– Елена! – Снова надо мной склонялась Эвадна, на этот раз не с лампой, а с платьем в руках. – Елена!

В ее голосе слышалась тревога: я лежала слишком тихо.

– Да, моя верная подруга, – откликнулась я, чтобы успокоить ее, и села.

Осторожно, словно я могла растаять в воздухе, она накинула на меня платье. Я хотела сказать ей, что побывала на границе двух миров и видела Париса, но передумала. А вдруг это был сон?

– Елена, тебя все ждут – и Приам, и Гекуба, и остальные.

Ах, остальных я особенно боялась.

– Геланор просит принять его.

– Сначала я приму его. – Я заставила себя встать с постели. Ноги слегка дрожали. – Но прежде позавтракаю.

Я не хотела есть, но нуждалась в силах.

В утреннем платье, без украшений и драгоценностей, с убранными волосами, я позвала Геланора. Он вошел угрюмый, поклонился и поцеловал мне руку, что было нехарактерно для него. Выпрямившись, он посмотрел на меня.

– Я скорблю вместе с тобой. Не буду скрывать, сначала я считал приезд в Трою ошибкой. Но сделанного не воротишь. И если ты нашла здесь счастье, значит, со своей точки зрения, ты выбрала правильно.

– Геланор, я не могу поверить, что его больше нет.

– Разлука с теми, кого мы любим, – самое большое горе. Надеюсь, его душа обрела покой.

«Не обрела!» – хотела я крикнуть, но Геланор наверняка посчитал бы, что моя ночная встреча была сном.

– Приам хочет, чтобы я вышла замуж за Деифоба! За отвратительного, омерзительного Деифоба! Неужели он думает, что я в состоянии…

– Ты должна, – резко сказал Геланор. – Закрой глаза, зажми нос и притворись, что согласна.

– Нет!

Я не понимала, как он смеет давать такие советы?

– Теперь ты пленница Трои. Ты пришла сюда по доброй воле, но сейчас ты оказалась в плену и с тобой могут поступать как хотят. А они хотят задобрить или подкупить единственного боеспособного сына Приама, чтобы он продолжил оборонять город.

– Неужели они считают, что я позволю Деифобу коснуться меня?

– У пленников не спрашивают позволения.

Я заплакала. Как можно радоваться солнцу, если под ним творятся подобные безобразия? Может, Аид все-таки лучше.

– Не плачь, Елена. Я не могу выносить твоих слез, – сказал Геланор ласково. – Ты уговорила меня остаться здесь, чтобы я стал свидетелем страданий. Есть одно крайнее средство, которым мы воспользуемся, если другие не помогут. Я передам его через Эвадну.

Уж не яд ли он имеет в виду? – подумала я. Между тем он продолжал:

– Мне сообщили, что между Одиссеем и Аяксом разыгралось соперничество из-за доспехов Ахилла. Только они, храбро защищавшие тело Ахилла, осмелились претендовать на них. Агамемнон присудил доспехи Одиссею. Аякс впал в безумие и в конце концов покончил с собой. Силы греков на исходе, как и наши. Я хочу подбросить им в лагерь свое последнее оружие – зараженные чумой драгоценные одежды. Ты знаешь жадность греков – они должны соблазниться. Возможно, вспышка болезни станет ударом, который заставит их убраться восвояси. – Геланор усмехнулся. – Полагаю, Агамемнон на правах верховного вождя потребует, чтобы львиную долю добычи, как всегда, отдали ему.

Я бы не отказалась посмотреть, как этот человек корчится под бичом Аполлона. Он лишил мою сестру дочери, которую принес в жертву. Самой мучительной смертью он не искупит этого злодеяния.

– Да будет так, как ты полагаешь, – сказала я, дав, таким образом, Геланору свое согласие.

– А тем временем ты здесь должна всем угождать. Терпеть придется недолго. Что касается брака с Деифобом, его можно оттянуть. Скажи, что дала клятву соблюдать траур и повторно выйти замуж только по окончании этого срока – придумаем какого. И еще прежде, чем этот срок истечет, греков и след простынет.

– И что тогда? Ты думаешь, Деифоб откажется от своих притязаний?

– Нет, но после ухода греков ты станешь свободна.

– Хорошо, – кивнула я, и мы с Геланором ступили на этот путь, с которого нет возврата.

LXVII

Я склонила голову, делая вид, будто полностью подчиняюсь воле Приама. Я никогда не окажусь в объятиях Деифоба, но своим согласием успокою троянцев.

– Итак, мы объявим народу о предстоящей свадьбе, – прохрипел Приам.

– Но свадьба состоится после того, как закончится сорокадневный траур по Парису, – напомнила я ему.

– Хорошо, дитя мое, – кивнул Приам.

Гекуба смотрела на меня с печалью. Из-за меня она потеряла Гектора и Париса, а теперь я должна стать женой Деифоба. Она знала, что мое приданое – смерть.

Эти сорок дней пролетели очень быстро, они совпали с наступлением зимы. Холод прятался в городских камнях и оттуда перебирался к нам в тело, в кости. Все краски побледнели, как и закаты, поля готовились к зимнему сну.

Деифоб не утруждал себя ухаживанием, подношением подарков, разговором. Он просто ждал, когда наступит срок и я сама упаду ему в руки, как созревшее яблоко. Все это время я не расставалась с воспоминаниями о Парисе, он по-прежнему присутствовал в моих мыслях, но попыток спуститься к нему я больше не делала.

Настал день свадьбы. Применимо ли в данном случае это торжественное слово? Деифоб вел меня через площадь, отделявшую мой дворец от дворца Гектора. Дул порывистый холодный ветер, вороны переговаривались между собой резкими голосами. Их голоса напоминали крики купцов на ярмарке. Купцы исчезли вместе с мирными днями. Увижу ли я когда-нибудь еще купца?

Мое лицо прикрывало темное траурное покрывало. Деифоб приподнял его, посмотрел на меня с довольным видом и опустил. Если бы я увидела его на рынке или на улице, то, пожалуй, сочла бы красивым. Он даже напоминал Париса тем, как росли золотистые волосы надо лбом.

– Твой траур закончился! – объявил он.

– Мой траур никогда не закончится, – сказала я как можно громче.

– Но теперь у тебя начинается новая жизнь. Теперь ты поплывешь на моем корабле.

– Вот как, царевич? А я думала, ты поселишься в моем дворце.

– Я выразился в переносном смысле, – пробормотал он. – Конечно, жить я буду в твоем дворце.

– Понятно. Значит, я должна относиться к тебе как к своему гостю и гостю моего покойного мужа?

– Нет, ты должна относиться ко мне как к мужу и хозяину. А где я при этом буду жить, совершенно неважно.

Церемония прошла как заведено. Словно неживая, я выполняла все, что требовалось от меня. Мы обменялись подарками. Он надел мне на голову венок из засушенных, мертвых цветов – живые уже отцвели. Он сжал мою руку вековым жестом, которым супруг утверждает свою власть над женой.

На пиру я не могла есть и смотрела, как едят другие, празднуя мою измену Парису. Сердцем я была с ним.

В спальне – той самой, которую я делила с Парисом, – мы остались одни. Деифоб горел нетерпением. Он скинул плащ и притянул меня к себе. Я вырвалась, попросила прощения, сказала, что мне нужно привыкнуть, и, не слушая его, удалилась в маленькую комнатку, которую заранее себе приготовила.

Наутро пришла Эвадна. В руках у нее был плотно закрытый кувшин.

– Это тебе передал Геланор.

Я взяла кувшин и заглянула в него. Там лежала ветка, покрытая шипами. Я вынула ее.

– Осторожно, не уколись, – предупредила Эвадна.

– Яд? – спросила я с испугом: в мои планы не входило убивать Деифоба.

– Вроде того. Но он убивает только мужскую силу. Тебе Деифоб будет не страшен. А военная сила останется при нем.

– О, Геланор стал великим знатоком дела, как я посмотрю! А на женщин эти колючки действуют?

– Не знаю, моя госпожа. Поэтому и предупредила. Когда Деифоб приблизится к тебе, воткни колючку ему в кожу. Даже самой маленькой будет достаточно, чтобы он перестал быть мужчиной.

Несколько ночей прошли спокойно, Деифоб не входил в мою комнату, но его шаги с каждой ночью слышались все ближе. Наконец наступила ночь, когда он распахнул дверь и встал на пороге.

Закрыв дверь на замок, он подошел ко мне.

– Итак, жена, пора начать нашу совместную жизнь.

Я отступила в дальний, темный угол комнаты. Он последовал за мной и обнял меня. От его прикосновения по телу пробежала дрожь отвращения.

– Тебе холодно, любовь моя? Давай я тебя согрею.

– Нет, мне не холодно. – Я приказала телу перестать дрожать.

– О Елена! – прошептал он в забытьи, его руки гладили мои плечи, спину. – Моя жена, моя красавица.

Я стояла неподвижно, ждала, когда его возбуждение достигнет такой степени, что он перестанет замечать что-либо кругом. Скоро он был полностью охвачен пылом собственной страсти. Он шагнул к заветной цели – к постели, потянул меня за собой.

Лежа, он погрузил свои толстые неуклюжие пальцы мне в волосы, перебирал их, прижимал к лицу. Мне стало жаль его: я решила оставить колючки на столике, а Деифоба держать на расстоянии обычными средствами. Но он начал целовать мою шею, потом покусывать, потом навалился на меня тяжелым телом и стал шептать гадости про Париса: как могла я жить с этим трусом, ничтожеством, слабаком! Но теперь все позади, теперь Елена узнает, что значит настоящий мужчина, достойный ее, бормотал он. Я с самого начала должна была принадлежать ему.

– Я это понял, едва увидев тебя, – сопел он, снимая с меня платье.

– Сначала разденься сам, – сказала я.

– Зачем? Мне достаточно задрать тунику, – ответил он, тяжело дыша.

– Так поступают пастухи. Это недостойно троянского царевича. Твое тело – тело воина. Почему же ты прячешь его?

– Оно к твоим услугам!

Он сорвал с себя тунику. Я взяла со столика ветку с колючками и показала ему.

– Эта ветка с моей родины. У нас, спартанцев, свои обычаи. Я должна соблюдать их, иначе наш союз не будет для меня настоящим.

– Делай что хочешь, – прошептал он.

Я коснулась веткой его плеча и осторожно провела ею вдоль всей спины. Колючки оставили крошечные царапины, из которых выступили капельки крови.

– Теперь ты моя, а я твой? Это все? – радостно вздохнул он.

– Почти. – Я не знала, как скоро подействуют колючки, поэтому надо было потянуть время. – Муж мой, у нас в Спарте есть еще один обычай, который выполняют все новобрачные. Они поют гимны Гере, богине семейного очага, просят ее покровительства.

– Ну хорошо. – В его голосе промелькнула досада, но он справился с собой: ночь длинная, он готов пожертвовать несколькими минутами наслаждения, чтобы угодить жене.

Я не помнила наизусть гимнов, посвященных Гере, поэтому импровизировала, нанизывая куплет за куплетом. Звучали они, по-моему, вполне правдоподобно:

– Близко встал передо мной сегодня образ твой дивный, царица Гера! Жертвой чтут тебя, и прекрасный пеплос девы в храм приносят для тебя! Яблоку дева подобна, и высоко, под самой вершиной, ярко краснеет оно! С чем сравнить бы тебя, о жених счастливый? С чем сравнить мне тебя, как не с веткой стройной! – пела и пела я, не отдавая отчета, сколько времени прошло.

– Хватит петь о блаженстве, – решительно прервал меня Деифоб. – Пора его испытать.

Он сорвал с меня платье – он имел полное право. Он задохнулся при виде моей наготы и повалил меня навзничь. Он сопел, мял своими толстыми пальцами мне живот, бедра, грудь.

– О! О! – кричал он от наслаждения, но это не был крик предельного наслаждения, и вскоре он сменился криком недоумения.

Я благодарила богов и Геланора. Я была спасена.

Деифоб оторопел. Недоумение сменилось бешенством, затем смущением. Он отвернулся от меня. Он что-то пробормотал, потом ощупал себя.

Я решила притворяться до конца.

– Деифоб, – прошептала я и заставила себя погладить его по щеке, – благодарю за блаженство.

LXVIII

Понятия не имею, что троянцы думали о моем «браке». Скорее всего, ничего. Их интерес к моей персоне, а также к другим членам царской семьи таял по мере того, как все ощутимее становились лишения осады.

От домогательств Деифоба я избавилась. Несколько раз он предпринял довольно вялые попытки победить свой загадочный недуг – возбудив себя вином или сладострастными песнями, – но, не добившись результата, бросил эти попытки. Вскоре я даже могла оставлять дверь в свою комнатку открытой, не опасаясь его посягательств.

Я сидела у ткацкого станка, но не столько работала, сколько разглядывала свою картину, которая ждала завершения. Окоем, посвященный Спарте, давно был закончен, часть, рассказывавшая о нашем с Парисом путешествии, тоже, а центр пустовал, пока не определилась судьба Трои.

Некогда блистательный и гордый город переживал упадок и обветшание. Все произведения искусства были проданы для пополнения казны, фонтаны высохли и превратились в мусорные кучи, улицы кишели ранеными, вдовами, беженцами, нищими и беспризорниками. Прекрасных лошадей, которые составляли славу Трои-конекормилицы, не осталось, лишь несколько чумазых осликов, тяжело навьюченных, смиренно таскали свою поклажу. Нижний город, который служил достойным обрамлением Верхнему, был разорен греками: они разрушили и сожгли дома и мастерские ремесленников, вырубили сады, увели лошадей.

Но твердыня крепостной стены стояла, как прежде, и возвышались над врагом надменные башни. Цитадель была неприступна, неуязвима ни для подожженных стрел, ни для камней, которые метали враги. Пока стоят стены Трои, Троя будет стоять.

Только, увы, могучие стены не защищали более ничего, кроме нищеты, разорения и отчаяния. Единственным утешением служило то, что наши враги не обладают способностью видеть сквозь стены.

Конечно, существовали лазутчики, как с той, так и с другой стороны. Конечно, к грекам просочились сведения о том, в каком тяжелом состоянии находится город. Они, безусловно, знали, кто из главных воинов уцелел – это Деифоб, Антимах, Эней, – а кто погиб. Знали они, наверное, и о моем «браке». Догадывались и о том, что Приам с Гекубой скорбят с утра до вечера, а военные советы выродились в обмен жалобами и бессмысленными планами. Короче, Троя осталась без предводителя и барахталась кое-как.

Но греки тоже потеряли вождей, двух своих лучших воинов – Ахилла и Аякса. Наши лазутчики сообщали, что среди оставшихся распространяются упаднические настроения: после стольких лет войны Пергам стоит как стоял. А потом их ряды стала косить эпидемия чумы. Греки молились, спрашивали богов, чем прогневили их.

Но боги молчали, поскольку эпидемию наслали не они. Ее вызвали одежды из храма Аполлона, подброшенные Геланором.

– Греки, как сумасшедшие, все время гадают по внутренностям животных и полету птиц, но не получают ответа, – говорил Геланор с мрачным удовлетворением и одновременно с горьким сожалением. – Все получилось, как я планировал. Но какая ужасная участь – планировать гибель соотечественников!

Я смотрела, как он устал и постарел по сравнению с нашей первой встречей. Что же я сделала с ним, со своим верным другом! Пустившись в авантюру, я сбила с пути порядочного человека, и теперь он вынужден каждый день травить своих соотечественников и считать это хорошо сделанной работой. Солнце садилось, и в сгущающихся сумерках мне открылось, что мы – часть тьмы.

Утешать родителей приходилось дочерям Приама и Гекубы – Креусе, Поликсене, Лаодике, Илоне, Кассандре. Их пощадили вражеские стрелы и копья, но, если Троя падет, участь сестер будет куда горше участи погибших братьев. В захваченном городе у женщин две судьбы: молодых насилуют и угоняют в рабство, а старых жестоко убивают. Третьего не дано. Никому не суждено спастись после падения города. Ахилл, наиболее жестокий завоеватель, погиб, и, даже если Троя падет, он не пронесется смертоносным ураганом по улицам города, убивая огнем и мечом. Но остались другие, которые хотят подражать своему герою. А подражать жестокости легче всего – в отличие от силы и доблести. Трусы так всегда и поступают.

Оставалось надеяться, что греки, усталые и павшие духом, отступят перед кажущейся неприступностью наших стен и уплывут. Ведь, как я уже сказала, видеть сквозь стены они не могут и не могут знать, насколько близка Троя к краху.

Я проснулась в слезах. Ночью мне было странное видение, прозрачное и четкое, как кристалл. Но когда я пыталась удержать его, чтобы рассказать всем, оно начинало дрожать, подпрыгивать и расплываться. Я видела нечто деревянное, огромных размеров и странных очертаний, оно надвигалось на нас. Что это было? Словом я не могла назвать. Но каким-то образом оно несло смерть.

И еще я видела переодетого Одиссея на улицах Трои. Он шел в отрепьях нищего. По улицам Трои бродило множество нищих, и в таком обличье Одиссей легко бы среди них затерялся. Но что могло заставить его проникнуть в город? Неужели у греков не хватает лазутчиков?

Позже он будет рассказывать, что я встретила его, узнала и помогла ему. Ложь. Этот человек все время лжет, чтобы достичь своих целей. Мне жаль Пенелопу, которой приходится ждать такого мужа.

Я закричала во сне, ибо огромная деревянная фигура означала гибель Трои.

Я села на кровати. Сквозь ставни пробивался утренний свет. Комната была такой, как всегда. На красно-синих фресках цвели цветы, пели птицы. Отполированный пол блестел, разрисованный первыми лучами. Все казалось вечным и неизменным. Но сон показал, как хрупок и уязвим мой мир, существующий лишь по милости безжалостного времени.

И все же он не может исчезнуть, он должен сохраниться, думала я. Какая иллюзия! Все погибает. Нет больше матушки, Париса, моей собственной молодости. Почему же эта комната должна сохраниться? Почему должна сохраниться Троя?

– Они уплыли! – Эвадна ворвалась в комнату стремительно, как молодая. – Греки уплыли!

Мой сон… Он наверняка связан с этим известием. Я приподнялась на постели.

– Они что-нибудь оставили?

– Какая разница? – всплеснула руками Эвадна. – Главное, что они уплыли. Часовые видели, как корабли отчаливали в море. Лазутчики говорят, греческий лагерь полностью сгорел! Говорят, греков так измучила чума, что они больше не могли сражаться. – Эвадна разговорилась и не могла остановиться, как вырвавшийся на волю ручей.

– Я спрашиваю, оставили греки что-нибудь или нет? – Мне было жаль портить ей радость, но мой вопрос имел слишком большое значение.

– Оденься, моя госпожа. – Она опустила голову. – Судя по всему, твое второе зрение не исчезло после смерти священной змеи.

Оказалось, что на рассвете наши лазутчики сообщили: греки сожгли свой лагерь, а сами ушли в море, оставив на берегу огромного коня, сделанного из дерева. Приам с сыновьями и советниками отправился на берег, чтобы убедиться во всем своими глазами. Я попросила взять меня с собой. В это время двое троянцев привели закованного грека, который прятался в лесу. Он сказал, что он племянник Одиссея, которого Одиссей невзлюбил, и его зовут Синон. Греки, сообщил он, действительно устали от войны и давно бы уже отплыли домой, если бы им не мешала погода. Аполлон посоветовал им умилостивить ветры кровавой жертвой, как некогда в Авлиде. «После этого, – продолжал Синон, – Одиссей поставил перед всеми Калхаса и потребовал, чтобы тот назвал имя жертвы. Калхас не стал сразу давать ответ, а удалился на десять дней, после чего, бесспорно подкупленный Одиссеем, вошел в шатер, где заседал совет, и указал на меня. Все присутствовавшие приветствовали его слова, поскольку каждый с облегчением вздохнул, узнав, что не стал „козлом отпущения“. Меня заключили в колодки. Неожиданно подул благоприятный ветер, все поспешили на корабли, и в суматохе я сумел бежать».

Этот рассказ от первого до последнего слова был ложью, я поняла сразу благодаря внутреннему чутью. Троянцы же слишком хотели верить в то, что это правда. Кроме того, троянцы были благороднее греков – так многие полагают. Они говорят о том, что никто из троянцев не заявлял о родстве с богами, они сражались как простые смертные, рассчитывая только на свои силы, а не на помощь с Олимпа. Еще говорят о великодушии Приама, который признал выбор своего сына Париса, его брак со мной и отказался выдать меня грекам, в то время как менее благородный царь связал бы меня по рукам и ногам и вернул грекам, от беды подальше.

Но благородство натуры часто делает человека слепым и заставляет заблуждаться относительно причин поступков других людей, не столь благородных. Приам и его советники были лишены двоедушия и коварства и судили о своих врагах по себе.

Приам подробно расспросил Синона и полностью удовлетворился его ответами. К тому же синяки и кровоподтеки свидетельствовали в пользу последнего.

А что, если греки оставили Синона, чтобы он направил нас по ложному пути, а для убедительности устроили ему несколько синяков? Я попросила, чтобы Приам дозволил поговорить с Синоном мне как человеку, который знает греческий обычай и язык. Приам отказал.

Вместо этого он велел снять с Синона колодки и ласково попросил:

– А теперь расскажи нам про этого коня.

– Что касается коня, то статуя предназначается Афине. Вот тут и слова написаны сбоку: «В благодарность за будущее благополучное возвращение домой греки посвящают этот дар богине». Дело в том, что греки прибыли к Трое по требованию Афины – отомстить за нанесенную ей Парисом обиду – и теперь должны заручиться ее одобрением перед возвращением на родину. Конь понравится Афине, ведь она любит лошадей.

– Почему коня сделали таким большим? – спросил Приам.

– Для того, чтобы вы не могли втащить его в вашу крепость, – таинственно ответил Синон. – Вещание о нем таково: если вы уничтожите или повредите эту статую, то Афина уничтожит вас. А если вы введете коня в ваши стены и поставите перед храмом Афины в Пергаме, то ваш город станет несокрушимым. Более того, вам удастся объединить все силы Азии, вторгнуться в Грецию и покорить Микены.

– Это все ложь! – вскричал ясновидец Лаокоон, избранный жрецом храма Посейдона. – Все это придумал Одиссей. Не верь ему, Приам! Не верьте грекам, дары приносящим!

– Мне тоже эта штука не нравится, – сказал Антимах, обходя коня кругом.

Конь стоял на плоской подставке с подложенными под нее для удобства перемещения бревнами. Он был наспех сколочен из досок, ноги сделаны из толстых стволов деревьев. Туловище коня было раздуто, как у беременной кобылы. Вместо глаз – морские раковины.

Любопытство одолело осторожность, и несколько смельчаков подошли поближе, чтобы разглядеть коня. Вскоре уже толпа троянцев собралась вокруг него. После тяжелых безрадостных будней они восприняли это чудище, словно дети – диковинную игрушку, и восхищались им, как много лет назад сфинксом. Они гладили ноги коня, мальчишки пытались вскарабкаться ему на спину. Женщины собирали цветы, плели гирлянды и украшали ими коня. Около его ног выложили целый ковер из роз. Музыканты заиграли на флейтах, народ пустился в пляс. Все праздновали победу. Война закончилась!

Приам облачился в самые торжественные одежды, а Гекуба, по-прежнему в черном, закуталась в плащ. Приам внимательно изучил статую со всех сторон, потом повернулся и, примериваясь, окинул взглядом Скейские ворота.

– Она должна пройти в них, – сказал он. – Мы внесем статую в город, пусть защищает его. Да исполнится пророчество! – Его голос обрел почти прежнюю силу.

– Дорогой отец! – вмешалась я. – Откуда мы знаем, что это подлинное пророчество? Об этом нам сказал Синон. Но Синон – грек. Не кажется ли тебе, что цель его рассказа – побудить нас ввести коня в город? Других свидетельств о том, что означает этот конь, у нас нет.

Приам не ответил, он молча смотрел на статую.

– И это ты, которая навлекла на нас все несчастья, теперь предостерегаешь нас! – вместо Приама ответила Гекуба.

– Я потеряла самое дорогое в жизни, но я по-прежнему верна Трое. Так было и будет.

– Ты потеряла одного, – откинула капюшон Гекуба, – а я многих. Теперь под угрозой весь город. Ты знаешь, какая судьба ждет побежденные города – их стирают с лица земли, оставив груду пепла. Именно такую участь греки готовили нам – из-за тебя с Парисом. Тысячи жизней за ваш поцелуй. Если бы греки победили, ты со всей своей верностью переметнулась бы на их сторону.

– Неужели ты до сих пор не поняла меня? – воскликнула я, как от боли: ее слова хлестнули меня кнутом.

– В Пергам его скорее, в Пергам! – кричал народ, и в этих криках потонул ответ Гекубы. – Потащили!

Вдруг Кассандра бросилась на руки матери – я не заметила, откуда она взялась.

– Елена права! Этот конь сулит гибель! В нем прячутся вооруженные люди. Оставьте его на берегу!

– Бедная полоумная дочь Приама! – крикнул кто-то из толпы. – Уведите ее, опять она бредит.

Тут вновь подошел Лаокоон, два сына-близнеца поспешали за ним.

– Остановитесь, глупцы! – кричал он. – Проверьте хотя бы сначала, что у коня внутри!

С этими словами он бросил в коня свое копье, и оно вонзилось ему в бок. Внутри что-то зазвенело.

– Деифоб, дай твое копье! Оно длиннее. Сейчас я проткну этого коня насквозь, и вы услышите, как взвоют греки!

– Держи, – сказал Деифоб, – хотя мое копье не длиннее твоего.

– Тогда нужно развести костер, чтобы от этого деревянного коня остался лишь пепел! – кричал Лаокоон. – Нужно сложить дрова на платформу, она словно предназначена для этого, и поджечь! Подожгите коня, и вы услышите из него вопли греков, которые будут молить о спасении!

Несмотря на призывы Лаокоона, толпа стояла неподвижно.

– Глупцы, глупцы! – едва не рыдал Лаокоон. – Хотя бы прорубите отверстие, посмотрите, что у коня в брюхе, прежде чем везти его в город!

И тут со стороны моря показались два огромных змея. С быстротой молнии они бросились на Лаокоона и его сыновей и сдавили их плотными кольцами своих гладких и липких тел. Никакая помощь не была возможна. Все трое испустили дух.

Этот ужасный знак убедил троянцев, что Синон говорит правду.

– Видите, видите? Синон прав! Афина покарала того, кто дерзновенно метнул копье в дар, предназначенный богине! Она хочет, чтобы статую отвезли в город! Скорее в Пергам! Отвезем коня в Пергам.

– Да, богиня хочет, чтобы вы отвезли коня в Пергам, это так! – вскричала Кассандра. – Но подумайте, для чего она этого хочет? О глупые троянцы! Ее цель – погубить вас! Кому помогала Афина в этой войне? Ахиллу! Одиссею! Афина – покровительница Афин, города греков, а не ваша!

И Кассандра выступила вперед, готовая вслед за Лаокооном принять кару богини. Я была восхищена ее мужеством.

– У нас тоже есть храм Афины и ее статуя! – зашумели троянцы.

– В каждом городе есть храм Афины и ее статуя, – ответила Кассандра. – Это ничего не значит. Афина, как и все боги, сама выбирает, кого ей любить и защищать. Она вас возненавидит, если вы не построите храм в ее честь, но это не значит, что она вас полюбит, если построите.

– Приам, запри свою полоумную дочь! – закричал народ. – Пусть она замолчит!

– Вы должны услышать правду!

– Кассандра, дочь! – Приам подошел и обнял ее за плечи. – Успокойся!

– Тогда Троя заслуживает своей участи, – сказала Кассандра. – Не в моих силах спасти вас. Я тоже погибну вместе с вами. Но я погибаю с открытыми глазами, а вы – как слепые котята.

Она вырвалась из рук Приама и стремительно пошла в город.

LXIX

Был полдень, когда упрямые троянцы обвязали коня веревками и потащили к воротам. Он двигался с трудом: был очень тяжел. Слишком тяжел для полой деревянной статуи. Несколько раз конь чуть не свалился с платформы, но его чудом удавалось удержать. По прибытии к южным воротам выяснилось, что конь не может пройти через них. Даже когда разобрали часть стены, он четыре раза застревал. С невероятным трудом троянцы втащили коня в город. Стену для безопасности снова заложили. Приам настоял на небольшой торжественной церемонии, которая должна была освятить въезд коня. Приам благодарил богов за этот дар и приветствовал начало новой эры процветания Трои.

Втащить коня в гору к храму оказалось не менее трудно. Ни лошади, ни быки не справились бы с этой задачей. Только людей решимость вдохновляла на новые попытки. Солнце стало клониться к вечеру. Троянцы надрывались, рвали на себе жилы, готовя себе гибель.

Ближе к ночи конь занял почетное место на мощеной площадке перед храмом Афины. Он был виден из моего дворца и дворца Гектора.

Из окна своей комнаты я смотрела, как троянцы осыпают коня цветами. Веселье возобновилось: заиграли музыканты, запели певцы. Из подвалов вынесли последние амфоры с вином, и начался пир. Пьяные мужчины и женщины кружились в хороводе вокруг статуи, падали у ее ног, со смехом вставали, продолжали танец. Полная луна появилась на небе – это было седьмое полнолуние в том году – и залила город и равнину холодным ярким светом, заставив померкнуть факелы. Эта иллюминация вызвала новый приступ веселья среди троянцев – как будто небеса тоже праздновали вместе с ними. На улицу высыпали даже те, кто спал по домам. Неизвестно откуда появились торговцы, которых я не видела столько времени, и выставили лотки с какими-то сластями и мелочами. Устроили соревнования – кто дальше метнет пустую амфору; во все стороны полетели осколки.

С высоты моего верхнего этажа конь казался детской игрушкой – веревка усиливала это сходство. На платформе под ним пристроились влюбленные, шепчась и обнимаясь. Мальчики соревновались, кто выше вскарабкается по ногам-бревнам.

– Троя свободна! Троя свободна! – распевали люди, взявшись за руки и покачиваясь, растекаясь по улицам и снова возвращаясь к площадке перед храмом, где возвышалась статуя.

Итак, конь в городе. В самом сердце Пергама. Когда-то Аполлон взял под свое покровительство стены города и пообещал, что они будут стоять несокрушимо, – и действительно, стены стоят. Только сам город он забыл взять под свое покровительство.

Мой взгляд почти видел коня насквозь: внутри, в темноте, шевелились какие-то тени.

Я надела плащ и заставила себя спуститься вниз, на площадь. Я оказалась в гуще толпы, ее жаркое, опьяненное дыхание было мне неприятно. Мой охранник расчистил дорогу, и я трижды обошла вокруг коня, а потом ступила на платформу. В свете факелов я разглядывала стыки между досками, пригнанными друг к другу на животе коня. Ни дверцы, ни люка заметно не было, возможно из-за недостатка света.

Сколько теней мелькает у меня перед глазами? Сколько человек могут поместиться внутри? Конечно, места не очень много, и люди вынуждены сидеть скорчившись, но человек шесть я насчитала. Что ж, шестерых вполне достаточно, чтобы открыть городские ворота и впустить сотни. Значит, они намерены выбраться, когда толпа разойдется по домам и троянцы уснут в своих постелях.

Как же мне выяснить, кто там, внутри? Какое средство может помочь, если зрения, даже двойного, недостаточно? Голос. Вот именно, голос. Давным-давно греки не слышали голосов своих жен, матерей, детей. Что, если они услышат их сейчас?

Я не знала, кто прячется внутри – знатные ли мужи, которые хотят первыми ступить на землю Трои в случае успеха, простые ли воины, которыми не жалко пожертвовать в случае неуспеха. Одно я знала точно: среди них непременно находится Одиссей. Это против его натуры: затеяв хитрость, не принять в ней участия и последним узнать результат. Конечно, Одиссей там, и еще, наверное, Менелай с Агамемноном. Я могу подделать голоса Клитемнестры и Пенелопы – она моя двоюродная сестра. Менелаю достаточно будет моего собственного голоса. Возможно, там сидит Малый Аякс, но я понятия не имела, есть ли у него семья. Говорят, он жесток и злобен, но не исключено, что и его любит какая-нибудь неразумная женщина.

Я встала сбоку от коня. Мой охранник крикнул и поднял руку, призывая толпу к тишине. Музыка перестала играть, крики затихли. Я постучала по животу статуи, чтобы привлечь внимание тех, кто внутри. Что они там есть, я ничуть не сомневалась. Я глубоко вдохнула, потом задержала дыхание на несколько мгновений и за эти мгновения представила, что я Клитемнестра.

– Дорогой Агамемнон, господин мой и муж, – заговорила я голосом сестры. – Я истосковалась за годы разлуки. Я не в силах более ждать. Любимый, приди ко мне!

Толпа озадаченно слушала меня. Мне показалось, что внутри коня раздались какие-то звуки.

– Выйди ко мне! – повторила я. – Я приехала за тобой в Трою!

Звуки прекратились.

– Одиссей, я знаю, что ты здесь! – заговорила я более высоким голосом Пенелопы. – Я знаю, что ты жив и здоров, милый муж мой! Годы, проведенные без тебя на каменистой Итаке, были несказанно горьки. Есть мужи, которые уверяют, что ты погиб, осаждают меня и принуждают выйти замуж. Чтобы спастись от них, я бежала сюда. Если ты рядом, покажись, утешь мое верное сердце! Оно чувствует, что ты рядом, любимый муж!

На этот раз ответом была полнейшая тишина, которая означала, что люди внутри лошади стараются не только не шевелиться, но и не дышать. Я подала знак охраннику, и он ударил коня копьем. Но сидевшие внутри себя не выдали.

Что ж, остался Менелай – если он, конечно, внутри. Если уж кто и должен отозваться, то это он.

– Менелай, дорогой супруг! Это я, твоя Елена. Прости меня и прими обратно! Я падаю тебе в ноги и молю о прощении. Я мечтаю снова увидеть твое лицо, лицо, которое преследовало меня все эти годы. Я ношу брошь, которую ты мне прислал, и не расстаюсь с ней.

О, лишь бы тень Париса была далеко, не слышала моих слов! На этот раз я уловила легчайший шорох внутри, не громче шороха мыши. А что, если это мышь и есть? Неужели я разговариваю с мышами? Никакой люк не распахнулся, и Менелай мне навстречу не выпрыгнул.

Я еще три раза обошла вокруг коня, взывая к каждому из троих по очереди, но тщетно.

Разочарованная, я обратилась к толпе:

– Продолжайте веселье. Можете шуметь сколько хотите.

И в тот же миг все посрывались с мест, словно их расколдовали после того, как они были превращены в истуканов, и теперь они упиваются способностью двигаться.

Я вернулась в пустой дворец. Наверное, я была одна из немногих в ту ночь, кто остался дома. Я стояла у окна и смотрела на берег, на брошенный греками лагерь. Мне почудилось какое-то движение на воде, но это оказались волны. Греческие корабли должны быть уже далеко, если они отплыли два дня назад.

Я всей душой желала, чтобы Парис стоял рядом со мной. Без него я никогда не почувствую себя самой собой, даже если проживу до глубокой старости. Если бы у меня остался хотя бы его шлем! Скорбь лишила меня разума, когда я раздала доспехи. Теперь у меня было такое чувство, будто я раздала самого Париса, ибо все, чего он касался и что любил, было частью его самого.

Внизу по-прежнему пели, пили и танцевали. Неужели это и правда конец Троянской войны? Столько загубленных жизней – и этот деревянный конь в награду? Нет, это игрушка, детская игрушка, которую нам подбросили, а мы и вцепились. Что сказал бы об этом Парис? Этот деревянный урод унижает нас, обесценивает, делает нас самих и наши чувства игрушечными. Может, там внутри и нет никого. Просто греки решили поиздеваться над нами, выразить свое презрение.

Я сидела одна, оцепенев от тоски. Не знаю, сколько времени прошло, когда я осознала, что шум внизу затих. Я выглянула в окно и увидела, как расходятся, втаптывая в землю гирлянды, последние гуляки. Мальчик-флейтист обошел вокруг конской ноги, сыграв напоследок несколько нот, и убежал. Площадь опустела, только конь возвышался перед храмом.

Устав от пиров и веселья, троянцы наконец угомонились и крепко уснули. Тишину не нарушал даже лай собак. Мне не спалось. Я достала из шкатулки брошь Менелая и приколола ее на плечо. Я сказала ему, что ношу ее. Наверное, я надеялась этим поступком вызвать Менелая из конского чрева, если он сидит там: вероятно, брошь связана с ним таинственным образом.

После этого я легла в постель, но усталость мешала уснуть. Тяжелые шаги Деифоба приблизились к моей комнате. Он постоял и пошел прочь. Я часто слышала его шаги у своего порога, но он никогда не входил. Он ушел к себе в спальню, и вскоре до меня донеслось его глубокое дыхание – он спал сном младенца. Деифоб никогда не страдал бессонницей. Мысли его были просты, как у трехлетнего ребенка, его не мучили вопросы, которые мешают нам спать по ночам.

Я лежала тихо-тихо, но какая-то сила не давала мне уснуть. Как я поняла позже, это была моя хранительница, которая взялась спасти мне жизнь. Но кто? Афродита? Неужели ей до сих пор есть дело до меня? Или она покинула меня вместе с Парисом? А может, Персефона, моя первая госпожа? Я забыла о ней, но, возможно, она не забыла обо мне. Вдруг я услышала странные звуки: скрип, за ним глухой удар. Отбросив одеяло, я подбежала к окну. На веревке, которая спускалась из-под конского живота, болтались какие-то фигуры – как бусины на ожерелье, но эти бусины перемещались вниз.

Значит, все-таки внутри коня прятались люди. Я свесилась с подоконника и увидела, как первые спрыгнули на землю и крадутся по улице. Они направлялись к воротам.

– Стойте! – закричала я. – Караул! Держите их!

Один из мужчин остановился и поднял голову. В свете луны я разглядела лицо. Это был Одиссей.

– Тихо! – приказал он. – Мы здесь, чтобы спасти тебя.

– Вы здесь, чтобы убивать! – закричала я снова. – Охрана! Сюда!

Но все часовые, пьяные и усталые, покинули свои посты и спали кто где.

– Сначала она! – Еще один человек спустился по веревке и подскочил к Одиссею, указывая на мое окно. – Нужно взять ее, а не идти к воротам.

Какая же я идиотка, что выдала себя! Нужно было молчать.

– Она твоя, – ответил Одиссей. – Занимайся ею, никто из нас ее не коснется.

Он продолжил свой путь вдоль улицы, за ним еще несколько человек.

Менелай же направился ко дворцу. Я хотела убежать, спрятаться. Моя единственная мысль была – лучше умереть, чем вернуться к нему. Мысль о встрече с ним приводила в ужас. Менелай не ориентируется в Трое. Нужно где-нибудь спрятаться. Но где? Столько лет этот человек был для меня пустым звуком, бледным воспоминанием. И вот он, во плоти, шагает по улице и сейчас будет в моем дворце.

Он не заставил себя долго ждать. Как я могла забыть, что именно бегом он завоевал меня когда-то! Не успела я спуститься по лестнице, как он уже поднялся. Но он свернул не налево, а направо, в комнату, где спал Деифоб.

Я заглянула туда. Менелай подошел к Деифобу, схватил его за волосы и приподнял голову. Деифоб широко раскрыл глаза.

– Ты Деифоб? – спросил Менелай, как будто они встретились в зале собраний.

Вместо ответа Деифоб потянулся за мечом. Менелай приставил свой меч к его горлу и проткнул насквозь.

– Нужно отвечать, когда тебя спрашивают, – усмехнулся Менелай. – Негостеприимно вместо ответа хвататься за оружие.

Он сбросил тело с кушетки, и оно с грохотом упало на пол в нелепой позе: ноги широко раскинуты, туника задралась.

Я отпрянула, бросилась к лестнице. Менелай повернулся и увидел меня.

– Елена! – крикнул он.

Я мчалась по лестнице вниз, прочь из дворца, из прекрасного дворца, который мы с Парисом построили для себя. Теперь по нему ходит Менелай. Ходит и убивает. Он и меня убьет. Но только не в моем дворце. Я пересекла площадь и ворвалась в храм Афины. Едва очутившись внутри, я ощутила враждебность и поняла, что не найду здесь защиты. И все же приникла к алтарю, обняла его руками. Возле него лежало золотое ожерелье, мое подношение Афине в день свадьбы с Парисом.

Позади послышались тяжелые шаги Менелая, потом скрежет металла – он вынул меч из ножен. Я прижалась щекой к алтарю: пусть я погибну, как жертвенное животное. Перед глазами стояло лицо Париса. Я с радостью умираю. Парис, я иду к тебе! Я уже ощущала прикосновение холодного металла к шее.

Вместо этого жесткие пальцы вцепились мне в волосы.

– Быстрая смерть – подарок, которого ты не заслужила, – раздался голос. – Сначала поговорим. Потом умрешь.

Рывком меня подняли на ноги, я отняла руки от алтаря. Глаз я не открывала. Я хотела видеть лицо Париса.

– Открой глаза, подлая изменница, низкая тварь!

Грубый палец ткнулся мне в глаз, как будто пытался выдавить его.

Я открыла глаза и увидела искаженное ненавистью лицо.

– Сколько лет я ждал этой минуты! – Горячее дыхание обжигало меня. – И вот она наступила. Я снова вижу тебя. Я могу сделать с тобой все, что захочу. Ты мне заплатишь.

– Бери свою плату. И не медли.

– Ты еще смеешь мне приказывать? Твое бесстыдство превосходит все границы. – Он снова схватил меня за волосы и бросил на колени. – Ты должна умолять, чтобы я подарил тебе жизнь. Умоляй меня! Ползай в ногах!

– Я умоляю тебя. Но только не подарить мне жизнь, а убить меня. Умоляю, убей!

– Знаю я эти хитрости, – рассмеялся он. – Просить о противоположном. Эта старая уловка, моя госпожа, меня на нее не поймаешь. Ты умрешь.

– Хорошо. Бей! – Я склонила голову.

Менелай взглянул на алтарь и заметил золотое ожерелье. Он ошарашенно смотрел на него, не веря своим глазам.

– Как? Мой свадебный подарок! – воскликнул он. – Ты настолько презираешь его! Впрочем, почему ты должна уважать свадебный подарок больше, чем свадебную клятву?

Он пришел в ярость, взмахнул мечом.

Парис, я иду к тебе! Я протянула руки ему навстречу.

Что-то упало со звоном на пол: Менелай швырнул меч, и тот отлетел в другой конец зала. Когда я поднимала руки, брошь – его брошь, которая скрепляла тунику на плече, – расстегнулась, и моя грудь обнажилась.

– Как ты могла, как ты посмела раздеваться передо мной, бесстыжая… – И, бормоча что-то невразумительное, Менелай прижал меня к себе. – Прикройся!

Он зарыдал.

– Прекрати! – приказала я. – Возьми меч и убей меня.

Но он спрятал лицо в ладонях и продолжал рыдать в голос, приговаривая:

– Жена моя, моя любимая… Единственная…

Это была пытка! Неужели нет достойного выхода из этого безобразного положения?

Я посмотрела вниз: весь перед туники был залит кровью, которая сочилась из проклятой броши.

– Выслушай меня. – Я отняла руки от его лица. – Позови своих друзей и заставь отказаться от их замысла. Пусть они оставят Трою в покое. Тогда… я уеду с тобой и снова стану твоей женой.

Неужели я произнесла эти невероятные слова? Но ведь все потеряно, Париса больше нет. Пусть хотя бы Троя останется. Если, пожертвовав собой, я спасу троянцев, то чего мне еще желать?

– Слишком поздно, – ответил Менелай. – Они хотят утолить жажду мести во что бы то ни стало.

Вот почему платье было залито кровью: это кровь, которой предстоит пролиться.

– Это твой подарок.

Я указала на брошь.

– Гляди на эту кровь и помни, что в каждой капле повинна ты.

– В крови повинны греки. Они начали кровопролитие, – ответила я.

– Главное – ты снова ляжешь в мою постель, а запятнана ты кровью или нет – мне все равно. Я как-нибудь переживу. Ничего не поделаешь, если Елена и кровь неразрывно связаны.

Он вывел меня из храма и повел обратно во дворец.

LXX

Вернувшись во дворец, он осознал, что оказался на территории Париса, и его охватило отвращение. Он выволок меня из комнаты, больно заломив мне руку. Так я покинула спальню, которую делила с Парисом, чтобы больше никогда ее не увидеть.

– Пора заняться делом. Предстоит много работы, – пробормотал он.

– Вы устроите бойню? – холодея, спросила я: туника совсем промокла.

– Бойню, какой не видел свет: ведь Троя больше всех других городов.

Мы спускались по лестнице в темноте. Менелай спотыкался, незнакомый с дворцом. Но он шел впереди, не выпуская моей руки.

В нижних залах было тихо, люди спали в пьяном беспамятстве, гирлянды цветов обвивали их шеи. Менелай тащил меня мимо спящих, осторожно обходя их.

– Проснитесь! – закричала я, стала толкать их ногой. – Проснитесь! В Трое враги!

– Ах ты! – Менелай рванул меня, поставил перед собой и ударил по лицу. Из носа теплой струйкой потекла кровь. – Замолчи! Еще один звук – и… – Он сжал руку в кулак и замахнулся.

Спящие зашевелились.

– Поднимите тревогу! Греки в городе! – успела я крикнуть, прежде чем он опустил кулак, ударом свалив меня на пол.

Это дало мне свободу. Окруженная множеством рук и ног, я затерялась среди них и стала отползать вглубь, а Менелай растерянно озирался в полумраке, потеряв меня из виду. Я мысленно благодарила всех этих чужестранцев. Закон гостеприимства, который некогда нарушил Парис, теперь меня спас. Наши гости стали моими спасителями.

Они просыпались, вскакивали на ноги.

– Греки? Где греки? – спрашивали они.

– Они вылезли из коня! – крикнула я. – Они сидели внутри! А теперь пошли к воротам. Бегите защищайте ворота!

Услышав мой голос, Менелай взревел и бросился на его звук. Но снова меня спасли темнота и скопление людей. Я затесалась среди них и вместе со всеми выбежала на улицу.

Конь стоял на месте, дверца в низу живота болталась, открытая. Греки испарились, только Менелай задержался из-за меня. Улицы стояли тихие, безмолвные, словно зачарованные. Пробегая по ним к воротам, я видела в домах спящих людей, они улыбались и шевелили губами во сне, погруженные в приятные сновидения. Я стучала в окна, пытаясь разбудить их, но некоторые были так пьяны, что не устояли бы на ногах.

Внутри коня сидело не более десяти человек. Их задача – незаметно прокрасться к воротам и открыть их. Тогда остальные – ясно, что они не уплыли, а где-то спрятались – ворвутся в город, вооруженные и беспощадные.

Но если только ворота удастся защитить, тогда троянцы без труда справятся с горсткой греков, выследят их, поймают. Главное – не дать открыть ворота! Я бежала задыхаясь. Ветер холодил щеки, горевшие после удара Менелая.

Вот и Скейские ворота, сбоку от них – Большая башня. Темно и тихо, ни души. На посту ни одного часового. Неужели часовые тоже напились до потери сознания? Горе Трое, если так.

Огромный деревянный засов на месте. Но некому защитить его. Хоть бы в башне были люди! Я колотила в дверь, но никто не отозвался, не открыл.

Та самая башня, в которой Гектор прощался с Андромахой, завещая ей быть мужественной. В первый раз я порадовалась тому, что Гектора нет в живых и он не видит этого позора. Часовые покинули пост! Какой смысл в том, что люди доблестно погибали в сражениях, если город будет сдан врагу из-за беспечной халатности?

– Елена!

Из темноты вышел человек, но не троянец: тот обратился бы ко мне «царевна Елена». Так запросто мог назвать меня только грек.

Значит, они уже у ворот. Замешкался один Менелай. Это был Аякс, отвратительный Малый Аякс.

– Не трудись, их уже не разбудишь. Когда мы пришли, часовые спали. Мы помогли им уснуть вечным сном, – сказал он, и его лицо изобразило подобие улыбки. Он сделал выпад вперед, схватил меня и сказал кому-то из товарищей: – Эй, держите ее! Подарок Менелаю.

Необычайно мускулистый и необычайно молодой юноша положил руки мне на плечи.

– С удовольствием, – улыбнулся он. – Разве можно держать Елену без удовольствия?

– Так получи удовольствие по полной, – рассмеялся Аякс. – Кто скажет Менелаю? А ей он не поверит. Все знают, что она лгунья и предательница.

Юноша отвел меня в сторону. За моей спиной переговаривались греки, послышался скрежет вынимаемого засова. Со скрипом раздвинулись створы ворот.

Ворота открыты. Открыты. Троя погибла! Я закричала; юноша дотронулся до меня:

– Поздно. Все равно ты ничего не смогла бы поделать.

В отличие от Менелая и Аякса он был до смешного почтителен со мной. Его руки дрожали, когда он держал меня, и ни разу он не отважился меня толкнуть.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Какая тебе разница? – ответил он, но я почувствовала, что мой интерес ему приятен.

– Отблагодарю тебя за доброе отношение, если буду у власти.

– Ты никогда не будешь больше у власти. Твоя власть кончилась. Вместе с Троей.

– А если нет? – настаивала я, не отступаясь. Я хотела переманить его на свою сторону: больше мне среди греков рассчитывать не на кого.

– Это так. Твоя власть рухнула в тот самый момент, как тупые троянцы втащили коня в город.

– Кончилась моя власть или нет – решать Менелаю.

– Менелай ненавидит тебя. Он собирается убить тебя, он говорил нам. И он сделает это, как только увидит тебя.

– Мы уже виделись с Менелаем, – рассмеялась я, и юноша вздрогнул, услышав мой смех: он не соответствовал данному моменту. – Как видишь, я жива.

Я повернулась к свету, чтобы был виден мой нос.

– Он ударил меня, только и всего, но принял обратно. Он не причинит мне вреда, раз любит. – Я глубоко вздохнула и добавила: – Он хочет меня.

Юноша помолчал, потом сказал:

– Меня зовут Элат.

– Очень хорошо, Элат. Я не забуду тебя, когда вернусь в Спарту.

«Вернусь в Спарту»! Дорого бы я дала, чтобы этот день никогда не наступил.

– Благодарю тебя, моя госпожа.

Он был так юн. Как Парис когда-то. Как я сама. Навсегда покинули меня вместе с юностью невинность и доверчивость. Ничего не осталось, кроме хитрости и расчетливости – плодов зрелости.

Он отошел к воротам, оставив меня одну возле стены, улыбнувшись на прощание. Он надеялся, что я никуда не денусь.

Я смотрела с отчаянием в сердце на широко раскрытые створы ворот. Снаружи приближалась греческая армия, заполнившая всю равнину.

Лазутчики вышли навстречу товарищам, им не терпелось приветствовать их. Я отделилась от стены и по боковой улочке побежала в город. Я не хотела, чтобы у юноши были неприятности из-за того, что недосмотрел за мной, но война есть война.

Город по-прежнему спал как заколдованный. Для его жителей еще ничего не произошло, хотя конь стоит пустой, ворота распахнуты, равнина покрыта греками. Уже слышны их крики. Почему никто не просыпается? Что за злые чары опутали троянцев?

Я добежала до своего дворца. Менелая не было видно. Но и те, кого я разбудила, тоже исчезли. Их не было ни во дворце, ни на улице.

Я поспешила к Андромахе с криком:

– Проснитесь! Греки в городе!

Тишина в ответ. Я помчалась по улицам, я снова колотила в окна и двери, но тщетно. Троя была погружена в глубокий сон. Троянцы решили проспать последнюю ночь своей жизни. Они не ведали, что конец уже наступил. Конец Трои. Конец света.

Эвадна, Геланор. Нужно найти их, спасти. Мы вместе убежим. Эвадна жила в маленькой комнатке во дворце, но, когда я поднялась туда, она была пуста. Я успела добежать до дома Геланора, стала стучать в дверь, но его тоже не оказалось. Куда же они подевались?

А потом раздался вой. Нет, не вой – больше чем вой. Это был предсмертный вопль Трои. Стон и плач поднимались по улицам вместе с греками, которые шагали вверх от ворот, вырезая всех на своем пути. Они изголодались, как звери. Столько лет они томились вдали от дома, страдали, терпели лишения. Вся накопившаяся ненависть прорвалась и обрушилась на троянцев.

Греки покорили Трою. Слова плохо передают подлинный смысл. Греки покорили Трою – это значит, Троя перестала существовать. После того как добыча поделена, женщины изнасилованы, мужчины перебиты, дети заколоты, стены должны быть разрушены, город сожжен. И дым пожарища должен стать последним памятником ему, после чего само его имя должно быть стерто из истории. А кто судья? Кто выносит решение – существовать такому великому городу, как Троя, или исчезнуть? Лучше не спрашивать. Ибо судья продажен, нечист на руку, падок на лесть. К земным судьям мы и то предъявляем больше требований, чем к олимпийским. Что естественно.

Страха я не испытывала. Со мной все худшее уже свершилось. Я хотела только хоть как-то облегчить участь троянцев. Я бегала от дома к дому, поднимала тех, кто еще спал. Наконец-то все проснулись, высыпали наружу, дико озираясь, дрожа от неутихающего гула и воя. Где же наши советники, военачальники? Я подбежала к дому Антимаха. Антимах тряс головой, пытаясь стряхнуть сон. Посмотрев на меня, он спросил:

– Тебя побил Деифоб?

– Нет, Менелай. Он убил Деифоба. Греки в городе. Где наши воины?

– В бараках.

Бараки находились в Нижнем городе. Значит, у нас больше нет армии: все уже погибли в стычке или зарезаны во сне.

– А твоя охрана, где она?

Он кинулся на поиски охраны, бросив мне на ходу:

– Спрячься! Найди надежное место и спрячься.

Я расхохоталась, как в истерике. Весь город превратился в мышеловку – где в нем можно укрыться? Разве что в колодце, спус-тившись к воде, и то ненадолго. А если обломки соседних домов завалят крышку, то навсегда. Я направилась к Антенору. Конечно, спастись никому не дано, но лучше встретить смерть на ногах, чем во сне.

Антенор не спал. Он был одет и вооружен. Его жена стояла в дорожном плаще.

– Лаокоон был прав. Этот конь не предвещает добра, – сказал он и увидел кровоподтеки у меня на лице. – О Елена! Ты должна уехать из города вместе с моей женой.

– Это невозможно. Все ворота закрыты, кроме Скейских. А через них входят греки.

– Ты видела? Ты была там?

У Антенора задергалось лицо.

– Так я и знала! – крикнула его жена. – Это она подала сигнал грекам! Она с ними заодно.

– Замолчи! – остановил ее Антенор и посмотрел на меня. – Всегда были люди, которые не верили тебе и считали, что ты предашь Трою. Я не из их числа.

– Были и такие, которые не верили тебе, потому что ты встал на защиту Менелая и Одиссея, когда они приходили на переговоры. Я тоже не из их числа. Ночью, когда Менелай вылез из коня, он захватил меня, но мне удалось бежать от него. Я была у ворот. Они остались без защиты – часовые спали. Ты не знаешь, что с царской семьей? Во дворце тихо и темно.

– Что ж, Елена, моли свою богиню защитить тебя. Другой защиты ждать не приходится, – сказал Антенор и обратился к жене: – А ты собери женщин, ступайте в храм. Может, там вас не тронут.

– Собраться вместе, чтобы грекам удобнее было захватить всех разом? – возмутилась жена.

Я покинула супружескую чету, оставив их спорить. Мне нечего было с ними делать, а присоединяться к группе женщин я не хотела. Улицы были запружены людьми, которые метались в ужасе. Троя очнулась от сна.

Вдруг я увидела Энея. Я окликнула его, но он не расслышал. Приближалась толпа греков, которые мечами прорубали себе дорогу. Убитые падали под ноги, преграждая путь. Греки топтали их и рвались вперед. Давлением толпы меня прижало к стене, почти расплющило. На тех, кто оказался на обочине, греки не обращали особого внимания: их влекли дворцы с сокровищами на вершине холма.

Геланор. Я вновь оказалась возле его дома. Нужно было только пересечь улицу, но я не смогла пробиться к спасительной двери поперек общего потока. Толпа подхватила меня, как пылинку, и понесла вдоль улицы. Среди греков я не видела ни Менелая, ни кого-либо из знакомых.

Укоренившаяся привычка почитания привела толпу ко дворцу Приама. Даже паника и хаос оказались не властны над обычаем. Некоторые яростно набросились на коня, вокруг которого они так недавно веселились и проплясали, пропили свою жизнь, другие устремились в храм Афины, надеясь найти там убежище.

Вдруг греки ворвались на площадь. С военными кличами обрушились они на безоружных людей, которые хлынули в храм Афины, и я со всеми. Богиня не защитила никого. Зажатые в замкнутом пространстве, люди стали легкой добычей. Под сводами вместо гимнов звучали вопли и стоны.

Солдаты управились быстро. Жертвоприношение в честь Афины завершилось, тела устилали храм. Меня случайно оттеснили за деревянную перегородку, где я стояла, незамеченная, но все могла видеть сквозь щель. Когда наступила тишина, нарушаемая только довольными смешками и похвальбами греков, я увидела у подножия алтаря Кассандру. Она так крепко держалась за статую, которая заменила похищенный Палладий, что грек не смог оторвать ее и потащил вместе со статуей. Статуя упала, мужчина отпихнул ее ногой и навалился на Кассандру, сорвав с нее одежду. Она звала на помощь. Он подхватил ее и вынес прочь из храма, смеясь как сумасшедший. Когда он проходил мимо, я увидела его лицо. Это был Малый Аякс.

Я тоже закричала и бросилась вслед за ними.

LXXI

Между тем на площади разыгралась чудовищная пародия на празднество, которое состоялось здесь накануне. Вместо песен – стоны, вместо вина – кровь, вместо танцев – тщетные попытки увернуться от смерти.

Стражники доблестно защищали дворец Приама от горожан, которые напирали со всех сторон, пытаясь прорваться в двери, словно старый царь мог защитить их. Греки без устали орудовали копьями и мечами. Несколько стражников забрались на крышу и оттуда сбрасывали на врагов черепицу, кое в кого она попадала, но большинство греков смеялись над этими снарядами.

Сзади, со стороны храма, послышались крики: там троянцы напали на греков. Те попытались забраться обратно в брюхо коня, но, пока они карабкались по веревке, троянцы успевали заколоть их. Греки тяжело падали на землю.

Грекам удалось проложить дорогу ко входу во дворец и разделаться с охраной. Они навалились на дверь, но она устояла. Тогда один солдат выступил вперед и крикнул:

– Стойте! – Его голос, который, похоже, совсем недавно приобрел мужской тембр, по-юношески сорвался. – Сейчас я открою эту дверь!

Он поднял руку, и солдаты остановились, глядя на него.

Я удивилась, что в этом хаосе кого-то не только слышат, но и слушаются. Это был высокий воин, стройный и, по моему впечатлению, совсем юный. Шлем скрывал его лицо, но руки и ноги были длинные, почти как у подростка. В руке он держал огромный щит, украшенный с необычайным искусством, который показался мне знакомым. Такой драгоценный щит может взять в бой только уверенный в своих силах воин, который знает, что это произведение искусства не достанется врагу в качестве трофея.

Ахилл. Это же щит Ахилла. Я догадалась, кто этот воин: Неоптолем, сын Ахилла. Значит, и последнее пророчество сбылось.

Сколько же ему лет? Пятнадцать, не больше.

Неоптолем выхватил у одного из солдат факел и метнул его на крышу дворца, задев нескольких стражников, которым пришлось отступить в глубь крыши.

– А теперь дружно! – приказал он солдатам.

Они послушно навалились все вместе на дверь, она заскрипела и повисла на петлях.

– А теперь посторонитесь-ка! – Неоптолем прыгнул и сорвал дверь с петель. – Готово! Говорил вам – я открою эту дверь! – крикнул он, хотя основную работу проделали другие. – Значит, и войти я должен первым! – заявил он.

Его верная свита отстранила других греков, чтобы они не могли войти вместе с Неоптолемом. Его волновало только одно: чтобы никакой другой воин не украл его славу. Обезумевшие троянцы, и я в их числе, устремились вслед за ним.

Первое, что меня поразило после уличного хаоса, – тишина и покой внутреннего двора. Деревья и цветы росли ровными рядами, утверждая красоту и порядок. Двери в чертоги детей Приама были закрыты, нетронуты, медные украшения блестели, отражая факелы тех, кто пришел их сломать.

Я обогнала толпу, почти поравнялась с Неоптолемом. Чтобы он не заметил меня, я замедлила шаг и старалась держаться в тени.

В дальнем конце двора возле алтаря трехглазого Зевса я увидела группу людей. Притаившись за деревом, я стала сквозь ветви всматриваться в лица. Позади послышался топот толпы.

Вот Гекуба возле алтаря, она обнимает дочерей, которые стоят по обе стороны от нее. Там и Поликсена, и Илона, и Лаодика. Черные глаза Гекубы напряженно всматриваются в темноту двора.

Неоптолем подскочил к ним, сорвал с головы шлем и стал разглядывать их.

– Ты, должно быть, Гекуба, – сказал он. – А ты кто такая?

Быстрым, как у ящерицы, движением он выхватил меч и приставил его к горлу Поликсены.

– Поликсена, – вскрикнула она.

– Помнится, ты понравилась моему отцу. Скоро ты с ним встретишься, ему на радость. – Его высокий юношеский голос наводил ужас своей небрежностью, полным презрением к чужой жизни. – А вы кто?

Все по очереди назвали свои имена.

В этот момент появился Приам в полном боевом облачении, с оружием: он замешкался, надевая доспехи.

– Старик! Ты, наверное, царь Приам? – Неоптолем был явно доволен. – Хочешь сразиться со мной? Смешно. Неужели ты думаешь меня одолеть?

– Ты жестокий и глупый ребенок, – ответил Приам. – Несчастная тень своего отца. Я встречался с ним, мы вели мужской разговор. Он бы пощадил детей, стариков и женщин. Его голос звучит в твоем сердце – прислушайся к нему. Будь достоин его.

– Мой отец! – Неоптолем расхохотался. – У моего отца было одно правило – побеждать, поражать врага, покрывая себя славой.

– Нет славы в том, чтобы поразить врага, который слаб и немощен, – посмотрел ему в глаза Приам.

– Враг есть враг. Ядовитые змеи часто бывают маленькими и кажутся безобидными.

– Люди – не змеи.

– Конечно, не змеи. Люди хуже. Змеи убивают только по необходимости, когда вынуждены защищаться, а люди?

Приам высоко поднял голову, распрямился в полный рост, и я узнала прежнего Приама.

– Так обрати свой взор на себя. Разве ты не ставишь меня перед необходимостью защищаться? Пощади мою семью, жену и детей.

– Помолитесь своим богам на прощание! – снова рассмеялся Неоптолем.

Тут один из сыновей Приама выскочил вперед с криком:

– Умри, подлый грек!

Его голос был даже выше, чем голос Неоптолема. Это был Полит, самый младший из сыновей Приама после Полидора. Неоптолем пронзил его копьем, и тот упал. Два почти что ребенка, и один убивает другого. Хрипя, Приам метнул в Неоптолема копье, которое не причинило тому никакого вреда. Неоптолем схватил Приама одной рукой, а другой снова выхватил меч.

– Прощай, старик! – произнес Неоптолем, кривляясь и изображая печаль, потом поднял меч и снес голову Приама. Она покатилась с плеч, а тело рухнуло на ступени алтаря. Расширенные от ужаса глаза на мертвой голове смотрели, как обагряется кровью алтарь Зевса.

Гекуба бросилась на Неоптолема, пытаясь выцарапать ему глаза, но у нее сил было еще меньше, чем у Приама, и Неоптолем легко отбросил ее в сторону. Она ударилась головой об угол алтаря и распростерлась рядом с мужем. Поликсена опустилась на колени и охватила руками мать с отцом. Неоптолем наклонился, за волосы поднял ее.

– Забыл, как тебя зовут, – сказал он. – У старого Приама было столько детей. Сам-то он помнил ваши имена? Что проку иметь пятьдесят сыновей, если ни один из них не сравнится славой с единственным сыном Пелея, моим отцом, и со мной, единственным сыном своего отца? Наша слава переживет века!

– Низкий убийца! – воскликнула Поликсена. – Никто не вспомнит твоего имени, и произносить его погнушаются люди. Даже мое имя будут помнить дольше, чем твое.

– Посмотрим, посмотрим! – Неоптолем оскалился, как череп. – Отведи ее на корабль, – приказал он своему спутнику.

Тело Полита лежало в луже крови, с ней смешивалась кровь Приама, бившая из артерии. Кровь отца и сына снова соединилась в одну.

Я боялась шелохнуться. Помочь Гекубе и ее дочерям я смогу только после ухода Неоптолема. Если же он заметит меня, то отправит на корабль. Листья дерева, за которым я притаилась, задрожали. Будь не так темно, а Неоптолем не так возбужден, он бы обнаружил меня. Скорчившись в три погибели, я молилась, чтобы он ушел.

В эту минуту я почувствовала прикосновение к своему плечу. Все пропало! Меня нашли. Но прикосновение было до странности невесомым. Я подняла глаза и увидела смутную фигуру неясных очертаний.

– Дитя мое, – шепнул голос мне в самое ухо. – Ты слышишь меня?

– Да, слышу, – мысленно ответила я. – Слышу, я твоя раба.

– Ты не раба моя, ты мое дитя.

– Ты Зевс?

– Ты мое приемное дитя, – раздался нежный смех. – Эней – мое дитя по плоти, а ты – по духу.

– Афродита? – догадалась я.

– Да, Афродита. Я здесь, чтобы защитить тебя. Энея я уже вывела из города[29]. Теперь самое время позаботиться о тебе. Покинь это скорбное место и ступай к кораблям. Только тебе и Энею суждено пережить Трою. Такова моя воля.

Нет, подумала я, я не вернусь к грекам. Я не пойду на корабль!

– Дитя мое! Скоро Троя запылает огнем. Если ты выбираешь жизнь, ты должна покинуть город. Если ты выбираешь смерть, тогда другое дело. У смертного всегда есть право выбрать смерть. Иногда смертные им пользуются, что выше моего разумения. Но право остается за ними.

Гекуба шевельнулась, что-то забормотала и приподнялась на локте в луже крови. Лаодика помогла ей встать и прижала мать к груди.

Подоспели остальные греки – видимо, решили, что достаточно выждали из почтения к Неоптолему. Гекуба с дочерьми смешались с толпой троянцев.

Я стала выбираться из дворца все так же под прикрытием деревьев. Передний двор был завален награбленными вещами: трехногие столики, бронзовые котлы, деревянные сундуки, кровати, украшения из слоновой кости. Я с трудом пробиралась по этому складу, то и дело спотыкаясь. Наконец я оказалась на площади и остановилась.

В Пергаме бушевал пожар. Дворец Гектора пылал. Наш с Парисом дворец, храм Афины тоже начинали гореть. Даже коня пламя не обошло стороной. Огненные языки подбирались по ногам к его чреву – чреву, которое принесло смерть в Трою.

Я побежала вниз по улице. Дома на ней еще не горели, но люди – те, кто выжил, – метались в ужасе.

– Спокойно! Главное, без паники! – пытался организовать толпу какой-то человек с остановившимся взглядом, словно не замечая, что происходит. – Нужно построиться и спускаться вниз.

Хорошо одетая женщина вышла из своего дома, поправляя на ходу покрывало.

– Что за шум? Из-за чего такая суматоха? – спросила она. – Добрые люди, разойдитесь по домам! Не следует пренебрегать часами ночного отдыха и вставать до света.

И она величественно удалилась обратно в дом, бормоча на ходу:

– Я сделала все, что могла. Как еще убедить их?

Меня чуть не затоптали в толпе. С крыши храма сорвался человек и упал в огонь. Афина не спасла его. Почему я должна верить, что Афродита спасет меня?

Люди прыгали со стен и исчезали во мраке и пламени. Троянец со щитом в руке двигался по улице, прикрывая им прохожих, но сам он, с застывшим лицом, напоминал живой труп и словно ничего не видел, ничего не слышал. Шагал и шагал, как статуя, сошедшая с пьедестала.

Оглянувшись, я увидела, как три человека с пением, держась за руки, прыгнули с башни в огонь. Были они родственники или друзья? Пение оборвалось, сменилось криком, когда пламя коснулось их. Приняв жертву, оно ненадолго погасло.

– Спускаемся, спускаемся, сюда. – Два человека направляли людей в Нижний город. – Выходите через ворота и поднимайтесь на гору Ида. Доброе утро, госпожа, – поклонились они мне с улыбкой.

– Бегите! – крикнула я им. – Скорее уходите отсюда!

– Мы не можем бросить людей. Кто-то должен руководить, – ответил один.

– Вы погибнете!

– Мы все погибнем. Вопрос – как. Лучше погибнуть с достоинством.

– Грекам нет дела до вашего достоинства!

– Нам самим есть дело до нашего достоинства, – ответил он и отвернулся. – Вот сюда, друзья. Спускайтесь. Спокойно, спокойно.

Так высокое благородство и культура Трои блеснули в последний раз, перед тем как навсегда погибнуть.

Цитадель была полностью охвачена огнем, и пламя перебросилось на среднюю часть города. Те, кто выскакивал из своих домов, тут же попадали на мечи греков. Дома, не столь прочные, как каменные дворцы на вершине, горели быстро, и бесконечный вопль свидетельствовал о судьбе тех, кто остался внутри.

Я должна выбраться из города, твердила я. Но я не имела собственной воли, толпа подхватывала меня и несла куда хотела, как щепку волна Посейдона. Шум стоял такой, что лопались барабанные перепонки. Мы ошибаемся, когда думаем, будто огонь бесшумен. Вырвавшись на свободу, огонь гудит и рычит, как дракон, и его рык усиливают грохот рушащихся зданий и крик погибающих.

Вот уже окраинные дома Верхнего города, еще не тронутые пламенем. Дверь одного распахнулась, оттуда выскочила женщина. Накинув плащ, она приподняла подол, чтобы не запачкать, постояла, озираясь, наморщила нос и, не оглядываясь, пошла прочь от дома. Ясно было, что она ничего не соображает.

А если в доме остались дети? Я сделала неимоверное усилие и отделилась от толпы, с которой почти срослась. Заглянув в темное окно, я ничего не увидела. Тогда я вошла в дом, споткнувшись о порог. Стоя на коленях, я всматривалась в темноту, но по-прежнему ничего не видела.

– Есть тут кто-нибудь? – крикнула я, стараясь говорить по-троянски как можно чище, без греческого акцента. – Я друг! Отзовитесь.

Если в доме есть дети, они могли спрятаться от огня под кровать или под стол. Я повторила:

– Отзовитесь! Здесь нельзя больше оставаться.

Послышался слабый шорох, потом он прекратился. Может, крысы или собака?

– Дети! – отчаянно крикнула я. – Отзовитесь! Я хочу вас спасти.

Снова шорох, потом тишина. В этот миг часть крыши передо мной обвалилась, подняв облако пыли. Обрадовавшись тому, что путь в дом открыт, в дыру заглянуло пламя. В его свете я увидела на полу возле стола человеческую фигуру. Это был мужчина. Он лежал вывернув ноги. Муж той женщины? В руке он все еще сжимал бутылку вина. Под столом метались какие-то тени.

– Кто там? – позвала я и сделала несколько шагов вперед. Идти дальше я опасалась: дом в любой момент мог рухнуть.

Раздался писк, потом скрип половиц, и из-под стола выбрались двое малышей: мальчики, девочки, я не могла разобрать.

– Матушка, матушка! – закричали они и прижались к моим ногам.

– Она на улице, – сказала я. – Нам тоже нужно идти. Есть тут еще кто-нибудь?

– Нет, – всхлипывали они. – Никого.

Я взяла их за руки и потащила к двери, они семенили за мной. Вдруг раздался грохот, и стена рухнула; посыпались камни, и мы упали. Я отпустила детей. Лежа под обломками, я все же могла дышать. Детей не было видно. Я набрала полную грудь воздуха и позвала их. О себе я не думала. И тут вновь почувствовала прикосновение к своему плечу.

– Афродита? – спросила я, подумав, что богиня пришла исполнить свое обещание – спасти меня.

– Менелай, – был ответ.

Я повернула голову: передо мной, как колонна, возвышался Менелай. Я боялась его пуще огня!

– Вот ты где! – сказал он. – Наконец-то я тебя нашел. Случайно заметил, как ты вошла сюда. – Он потянул меня за руки. – Крепко ты застряла.

Он опустился на колени и стал подкапывать плиту, прижавшую меня. Сдвинув ее, он помог мне выбраться.

– Если бы не я, ты сдохла бы тут, как собака, – заметил он.

– Лучше бы я, чем дети, – ответила я.

Я могла думать только о двух малышах, которые были так близки к спасению и погибли в последний момент.

– Для них лучше смерть, чем жизнь в неволе.

Для меня тоже, подумала я.

– Нужно спешить, – сказал он, сжав мою руку, и повел за собой.

Едва мы выбрались наружу, дом рухнул, взметнув облако пыли и огня.

– Вперед, к кораблям, – скомандовал он, не выпуская меня.

Я заметила, что по его руке течет кровь: он поранился, освобождая меня из-под завала.

LXXII

Пока я спасала детей, а потом Менелай спасал меня, пожар охватил весь город. Дома превратились в погребальные костры, пожиравшие горожан заживо. Многие так и лежали в забытьи на своих кроватях, опьяненные вином. Запах паленой человеческой плоти, знакомый всем по погребальной церемонии и который ни с чем не спутаешь, наполнял воздух.

– Быстрее, быстрее!

Менелай толкал меня в спину широкой, как лопата, ладонью. Другую руку он отставил в сторону – с нее стекала кровь.

Как река во время разлива, поток людей пытался прорваться через ворота, ставшие слишком узкими. Какой-то человек стоял среди этого потока неколебимо, как скала. Он пытался двигаться в обратном направлении, повторяя: «Я должен вернуться домой. Я забыл запереть кладовую».

Перед воротами толпа сдавила нас с невероятной силой, потом вытолкнула наружу. Над моей головой просвистел меч, и Менелай заорал «Идиот!» на солдата, который стоял за воротами и встречал вырвавшихся людей ударами меча.

– Прости, царь! – извинился тот. – Я не разглядел.

– Идиот! – снова обозвал его Менелай.

– В темноте все на одно лицо! – оправдывался солдат. – Как отличишь троянца от грека?

– Своего командующего ты должен отличать с закрытыми глазами! Не теряй времени, работай!

Солдат вернулся к своей работе: он закалывал безоружных людей, едва они показывались в проеме ворот. С другой стороны второй солдат встречал тех, кто смог увернуться от первого. Груды тел лежали на земле, их оттаскивали в сторону, чтобы не преграждали путь новым жертвам. Чуть погодя их тоже свалят в кучу и оттащат в сторону.

– Нам туда! – Менелай указал тропу, отмеченную светом горящих факелов.

За спиной раздался рев. Я оглянулась: Троя превратилась в огненный столб, окруженный черным кольцом стен.

– Идем, идем! – торопил Менелай.

– Оглянись, – сказала я. – Посмотри на дело рук своих.

Передняя часть моего платья полностью промокла от крови и прилипла к телу. Дрожащими пальцами я отстегнула брошь и протянула Менелаю.

– Кровь все течет и течет. Я больше не могу.

– Отчего же? – Менелай взял брошь, словно не узнавая ее. – Ты причина этой крови.

Пока его внимание отвлекла брошь, я попыталась убежать, но он сжимал мою руку железной хваткой.

– Больше тебе не удастся сбежать от меня, моя госпожа, – произнес он и отбросил брошь в темноту. – Я хотел, чтобы ты поняла, какова цена твоей любви. Теперь ты поняла. Ты дорого обошлась троянцам – они заплатили жизнью. А теперь идем.

Путь к берегу, где стояли корабли, показался очень долгим. Позади корчился в агонии город, сполохи огня освещали равнину. Постепенно запах моря стал вытеснять запах горящего мяса, послышались голоса. Я увидела людей, которые ходили около темных громад кораблей.

Менелай подозвал кого-то и приказал:

– Свяжи ее и отведи к остальным. Да веревку возьми потолще, а узел сделай покрепче. – Он криво усмехнулся. – Как все змеи, она так и норовит ускользнуть.

Связав лодыжки и запястья, меня, как дикое животное, посадили на цепь. Когда чуть рассвело, я увидела на берегу других пленниц, привязанных, как и я. Некоторые, видимо наиболее послушные, находились за забором, без цепей. Ни одного мужчины не было среди них. Значит, все троянские мужчины приговорены к смерти: если они не погибнут в огне, то будут заколоты. В свете дня ужасная картина открылась в полном объеме. Равнина была сплошь покрыта грудами человеческих тел: даже не верилось, что в Трое жило столько народу. Насколько хватало взгляда – повсюду изуродованные, неподвижные тела. Все эти люди, еще вчера живые, остались бы жить, если бы деревянного коня не втащили в город. Ни одно поле не видало урожая столь богатого. Между телами людей виднелись трупы лошадей – тех самых, знаменитых троянских лошадей. Греки перебили их, понимая, что не смогут увезти с собой. Сады были вырублены, словно деревья тоже являлись заклятыми врагами. Ничего не осталось от богатств Трои.

На берег стали возвращаться из города греки, нагруженные трофеями. Они пели, весело смеялись. С песнями они складывали награбленное в кучу, которая росла на моих глазах. Мечи, копья, доспехи, ткани, лиры, инкрустированные столики, посуда, бальзамы и благовония – все, что осталось от Трои, лежало тут. Может, и моя тканая картина тут? Ее середина так и осталась незаконченной. Теперь я могла бы заткать ее красными и черными нитями.

Может, и доспехи Гектора здесь? Нет, столь ценный трофей, подобно золоту и драгоценным камням, должен достаться Агамемнону. А доспехи Париса, его шлем? Если они не расплавились в огне, наверное, лежат в этой куче.

Другая группа воинов собралась вокруг большого насыпного холма, они клали на него приношения. Наверное, это могила Ахилла, где он похоронен вместе с Патроклом. Его доблестные соотечественники рассказывают ему о победе над Троей и делятся добычей.

Под ярким солнцем воды Геллеспонта переливались, чистые и прозрачные, устремлялись в море.

Я мучилась, сидя на цепи. Я даже не могла прикрыть глаза рукой, а солнце било прямо в лицо. Вокруг меня стали собираться солдаты, они переговаривались, показывали пальцами.

Я узнала колени Менелая: он подошел и встал, широко расставив ноги, уперев руки в бедра. Мне не хотелось видеть его лицо, поэтому я упорно смотрела на его колени.

– Ну как, довольно с тебя? Теперь ты будешь вести себя смирно?

Даже вид его коленей стал мне невыносим. Я закрыла глаза.

– Отведите ее в шатер! – рявкнул он.

Я почувствовала, как меня освобождают от цепей. Я встала на ноги, голова кружилась. Меня развернули и повели к шатру.

Он был полон рыдающих женщин. Среди них не было ни одной старой – только молодые и здоровые, которые могут пригодиться новому хозяину в спальне или на кухне, а возможно, и там и там. Некоторые сидели и смотрели в пол, другие беспрерывно ходили. Вряд ли они видели что-либо перед собой застывшими, неподвижными глазами.

В углу, отдельно от остальных, расположились троянские царевны в соответствии со своим высоким положением. Я узнала Кассандру, Лаодику, Илону и Поликсену. Они прикрывали свою мать, которая, вытянувшись, лежала на полу. Я подошла, хотела потрогать ее лоб, но они оттолкнули меня.

– Я видела, что случилось во дворе, – прошептала я. – Пусть тени вашего отца и брата обретут покой.

– Их погребальным костром стала Троя, – ответила Лаодика. – Других похорон в Трое больше не будет.

Кассандра пристально смотрела вдаль, поверх голов. Я поняла, что она видит там, но промолчала.

– Креуса погибла, – сказала Илона. – Мы видели, как ее закололи. Энея не было рядом с ней. Он исчез, его никто не видел.

Поликсена рассказывала своим нежным голосом, и от этого ее рассказ был еще ужаснее. Она говорила, что маленькая Филомена погибла во дворце, Антимах тоже погиб, Эсак исчез, Панфой пытался пустить в ход устройство, которое должно давить греков у ворот, но оно раздавило его самого. Антенор остался жив. Жрица Феана тоже жива и находится здесь, в шатре.

– Деифоб мертв, – сказала я. – Менелай заколол его в постели.

– Гелен здесь, у греков, но они не позволяют ему говорить с нами.

– Почему они собрали нас тут? – спросила я.

– Чтобы выставить нас на продажу, – вдруг встрепенулась и заговорила Кассандра. – Кто из воинов больше заплатит, тот и возьмет пленницу себе. Но меня это не касается. Меня выбрал Агамемнон.

Я тяжело вздохнула. Неужели это правда? Почему Агамемнон выбрал ее? Дева-пророчица, над которой надругался Малый Аякс, ее даже нельзя назвать красавицей. Почему Агамемнон предпочел именно ее всем женщинам Трои?

В уме промелькнул ряд картин: вот Кассандра в Микенах, вот она встречается с Клитемнестрой… Потом я моргнула, и картина исчезла, сменилась кровавой вспышкой. Греция ждала. Греция ждала много лет своих воинов с добычей. Теперь они вернутся к своим горам, стенам, семьям, и попытаются возобновить прежнюю жизнь как ни в чем не бывало, и обнаружат, что это невозможно. Жизнь изменилась непоправимо, и горы не те, и реки не те, и стены не те. И люди не те.

– Ты отомстишь за нас… – раздался слабый голос Гекубы. – Дочь Приама отомстит за него, раз это не смогли сделать многочисленные сыновья. – Ее смех прозвучал как шорох сухих листьев. – Боги хорошо позабавились.

– Матушка!

Поликсена бросилась к Гекубе, обняла ее.

– Вы знаете, кто умер, кто остался жив? – спросила Гекуба.

– Разве нас можно назвать живыми? – откликнулась Илона.

– А где Андромаха? – огляделась Гекуба.

– Мы не видели ее, – пожали плечами ее дочери.

И я тоже ничего не могла сказать.

Нас накормили ячменной кашей из общего горшка и уложили спать на земле. Первая ночь за стенами Трои. Временами ветер менял направление и доносил запах пожарища. Но в основном дул северный ветер, он был чистым и свежим.

Пришли солдаты и разделили женщин на группы. Царскую семью и меня отвели в деревянный сруб, стоявший в стороне за кораблями. Перед ним стояли стулья и скамьи, на них расположились зрители.

– Наверное, торги начинаются, – прошептала Илона, опустив голову. Она не смотрела на мужчин, которые нетерпеливо ерзали на скамьях, будто мальчишки.

Меня не должны выставить на торги. Меня забирает Менелай. Или он из мести решил продать меня в рабство? Не имеет значения. Ему невдомек, что моя судьба действительно не имеет для меня значения. Я умерла вместе с Парисом, вместе с Троей. Лучше быть рабой незнакомца, с которым меня ничего не связывает, чем Менелая, с которым связано столько горя.

Нас выстроили в ряд. Потом торжественно вывели вперед Гекубу, в знак уважения к ее бывшему сану.

Старец занял председательское место: это был Нестор. Все глаза обратились на вождей, которые давно не собирались вместе. Тут были Агамемнон (детоубийца), Одиссей (обманщик), Диомед (другой обманщик), Малый Аякс (насильник), Калхас (предатель) – банда преступников и злодеев. Были и другие, виновные в пособничестве первым: Идоменей, Менелай, Нестор.

Нестор поднял руки, столь сухие и морщинистые, что казались ветками старого дерева. Он повернул свою тощую шею и посмотрел вдаль. Несмотря на возраст, голову он держал высоко, а глаза смотрели ясно и гордо.

– Троя погибла, – сказал он, глядя туда, где раньше стоял город, а теперь клубился, поднимаясь к небу, дым. – То, что осталось от Трои, вы видите перед собой: женщины и трофеи. Мы собрались здесь, возле дома нашего великого героя Ахилла, чтобы поделить между собой это имущество.

Имущество – так мы отныне называемся.

– Первым номером, безусловно, должна идти царица Трои! – объявил Нестор и обратился к Гекубе: – Как и ты, моя госпожа, я стар. Нам остается только надеяться на уважение со стороны молодого поколения в память о том, кем мы были прежде. Кто хочет взять эту женщину в свой дом?

– Она поедет со мной, – вскочил Одиссей. – Она будет жить на Итаке!

– Каменистый остров далеко на западе Греции? – сдавленно спросила Гекуба. – Лучше похороните меня на этом берегу.

– Пенелопа хорошо встретит тебя, – настаивал Одиссей.

– Откуда ты знаешь, что Пенелопа вообще жива, а тем более хорошо встретит кого-либо, даже и тебя самого? – воскликнула Кассандра. – Ты слишком самонадеян! Впрочем, такова твоя натура.

– Не обижайся, Агамемнон, но прошу тебя, угомони свою наложницу, – повернулся Одиссей к предводителю.

Агамемнон поднялся. Давно я не видела его так близко. Годы потрепали его. Он походил на старого медведя, у которого шкура потерта, но когти и глаза остры, и он еще силен, хотя, конечно, расцвет его позади. От этого он стал только злее и потому еще более опасен. Он взмахнул рукой, стражники схватили Кассандру и оттащили ее в дом Ахилла.

Несколько смущенный, Нестор продолжал:

– Вот прекрасная дочь царя Приама, царевна Лаодика. Кто возьмет ее в свой дом?

Незнакомый мне человек забрал Лаодику, потом Илона тоже досталась незнакомцу.

– А теперь очередь бывшей царицы Спарты, – раздался голос Менелая. – Позвольте огласить список ее преступлений, прежде чем она перейдет к законному владельцу. Все мы покинули свои дома, сражались, страдали много лет из-за преступления, которое она совершила. Почему? Потому что вы – благородные мужи и сдержали, несмотря на все лишения, клятву, которую некогда дали ее отцу Тиндарею. Посмотрите на трупы лошадей, которыми усеяна Троянская равнина. Эта война началась с принесения в жертву лошади, на которой мы поклялись, и она завершилась принесением в жертву множества лошадей. Среди них и деревянный конь.

Менелай посмотрел мне в глаза. Неужели было время, когда я смотрела в эти глаза с любовью, с нежностью?

– Итак, позвольте мне перечислить ее преступления! – не скрывая ликования, продолжал Менелай. – Во-первых…

– Позволь мне избавить тебя от труда, – перебила я, не в силах слышать его самодовольный голос. – Я хорошо знаю, что ты собираешься сказать. Заодно я отвечу на эти обвинения, и церемония займет меньше времени.

Если бы Менелай знал меня, он не удивился бы моим словам. Но бедняга так растерялся, что утратил дар речи, на что я и рассчитывала. Я вышла вперед и стояла одна перед собравшимися. Сотни глаз пожирали меня.

– Во-первых, я сбежала из Спарты вместе с троянским царевичем Парисом. Я сделала это по собственной воле, меня не похитили обманом и не увезли насильно, как некоторые говорили. Я не взяла с собой никаких сокровищ – как многие считали, – кроме нескольких драгоценностей, которые принадлежат лично мне. Одну я принесла в дар богине Афине, другие отдала Приаму. – Я замолчала, чтобы перевести дыхание. Тишина стояла такая, что мой вздох услышали все. – Мое единственное преступление, но за него никто не вправе меня наказывать или прощать, – это то, что я бросила свою дочь. Только она может быть мне судьей. Когда я встречусь с ней, я буду молить ее о прощении.

– Она никогда не простит тебя! – ожил Менелай. – Она ненавидит тебя и много раз говорила мне об этом! Она ждала, что я убью тебя, когда наконец доберусь до тебя!

Я допускала, что он говорит правду. Менелай никогда не лгал, если только годы, проведенные рядом с Одиссеем, не повлияли на него.

– Я приму любой ее приговор, – ответила я.

– У тебя нет другого выхода, грязная изменница!

– Не понимаю, зачем мужчина, который называет себя благородным, хочет вернуть жену, которую называет грязной изменницей? – произнесла я, обращаясь к собранию, и оно ответило смехом.

– Я никогда не говорил, что ты снова будешь моей женой. Ты будешь моей пленницей. Ты вернешься в Спарту как пленница.

Я предпочитала быть его пленницей, чем женой. Но ни то ни другое не избавит меня от его присутствия.

– Жив ли мой отец? – спросила я.

– Да. Кто, по-твоему, правит Спартой все эти годы?

– А что творится в Микенах, на Пилосе, на Итаке? Их цари отсутствуют много лет – кто правит вместо них? Орест и Телемах были детьми, когда их отцы покинули родину, а сыновья Нестора отправились вместе с ним к Трое. Что происходит в Греции?

– Мы не знаем! – крикнул Одиссей. – Вести доходят редко. Что происходит в Греции, мы узнаем, когда вернемся.

– Ты поплывешь вместе с нами и вместе с нами узнаешь, что происходит в Греции, – заключил Менелай. – Счастливого плавания, бесстыжая тварь.

– И все же я не понимаю, зачем мужчина, который называет себя благородным, хочет вернуть… – начала было я, снова обращаясь к собранию, но Менелай схватил меня за плечо и тряхнул с такой силой, что мои волосы рассыпались.

– Бесстыжая тварь в залитом кровью платье, убийца множества невинных людей! Я отвечу тебе. Затем, что я хочу тебе отомстить! – Он обернулся к собравшимся и закончил: – И я доведу это конца! Она вернется в Грецию и предстанет перед людьми, которым причинила столько горя.

– Значит, ты все же научился лгать! – сказала я. – Я не убийца. Я никого не убила, ни одного человека. Если множество людей лишились жизни, то по твоей милости. Чтобы удовлетворить твою гордыню. А мое платье залито не кровью – это краска. Она отмывается, я проверила. Мои руки чисты в отличие от твоих, на которых настоящая кровь.

На его лице отразилась внутренняя борьба, он пытался сдержать свою ярость. Наконец он произнес:

– Отведите ее в дом, к остальным.

Меня поволокли и бросили внутрь деревянной постройки, где находились другие пленницы. Пахло сыростью и плесенью. Когда глаза привыкли к полумраку, я разглядела кровать, несколько деревянных скамей и сундуков. В этом беспорядке выделялся пьедестал, покрытый туникой, на котором лежали золотое кольцо и нож.

Женщины тихо плакали – тихо, печально, без надрыва. У них не осталось сил, чтобы рыдать, горе выпило их до дна.

– Это отвратительный, ужасный дом! – проговорила Гекуба. – Они превратили его в святилище Ахилла. Он жил тут, поэтому теперь они считают это место священным. Подумать только, что мой Приам приходил сюда, сидел здесь, умолял вернуть тело Гектора. Приам, твои глаза тоже видели эти ужасные стены!

– А что это за безобразие? – спросила Лаодика, указывая на пьедестал.

– Так они поклоняются Ахиллу, – ответила Кассандра. – Это его туника. Кольцо и нож тоже, наверное, принадлежали ему.

– Царицы и царевны! – прервал наш разговор приятный мужской голос.

Мужчина обратился к нам с почтением, которое, хотя и не соответствовало нашему положению, согрело нас.

Мы разглядели обладателя этого голоса. Он не был молод в отличие от его голоса. Средний рост, крепкое сложение, исполненная достоинства осанка.

– Меня зовут Филоктет, – представился он. – Меня прислали, чтобы…

Филоктет! Убийца Париса. Вот он каков.

Я задержала дыхание, чтобы успокоиться. Где же его знаменитые стрелы, ядовитые стрелы? Стрела, которая попала в Париса, едва оцарапала ему кожу и все же оказалась смертельной. Где яд, где колчан?

– Где твое оружие? – спросила я так тихо, что подумала, вряд ли он расслышит. Но он расслышал.

– Елена, госпожа моя, – ответил он. – Одно могу привести в свое оправдание: война есть война. Мы были врагами. Принять смерть от руки друга или союзника гораздо хуже. Меня друзья бросили умирать одного на острове. И лишь когда я им понадобился, они разыскали меня.

– Подлые греки! – воскликнула я. – Им неведомо, что такое честность и честь!

– И все же я связан с ними. Я не мог перейти на сторону троянцев.

Вдруг мне в голову пришла мысль: я должна взять одну из его стрел, поцарапать себя и умереть, как умер Парис.

– Твое смертельное оружие, где оно? – спросила я. Если бы только я могла коснуться их!

– В надежном месте. Стрелы Геракла нужно хранить подальше от людей во избежание беды. Забудь о них, госпожа. Многие хотели бы заполучить мои стрелы. Я много раз жалел, что в тот день поджег погребальный костер и получил их в наследство от Геракла. Это награда стала тяжелым бременем для меня.

LXXIII

Я поняла: если я хочу сбежать, мне нужно обольстить кого-нибудь из моих тюремщиков. Может быть, Филоктета? Но нет, все мое существо сопротивлялось этому: я не в состоянии любезничать с убийцей Париса.

Распахнулась дверь, и появилась Андромаха. Ее, смеясь, втолкнул Неоптолем.

Я впервые увидела его лицо полностью, раньше его прикрывал шлем. Глаза тусклые, неопределенного цвета: не то карие, не то голубые. Его лицо, как и фигура, были вполне заурядными. Он не унаследовал приводящего в трепет величия своего отца.

– Моя новая рабыня! – крикнул он. – Вдова Гектора!

Андромаха обернулась к нему.

– Я слишком стара для тебя, – тихо сказала она.

– Вот именно! – Я подошла к ней и обняла ее за плечи. – Зачем тебе женщина, которая годится тебе в матери?

– Какое это имеет значение? Важно только то, с кем она спала прежде! – ухмыльнулся Неоптолем. – Я вычеркну его из ее памяти и таким образом одержу над ним победу!

– Это ты называешь своими победами? Убийство моего сына – тоже победа? Я ненавижу и презираю тебя, – ответила Андромаха.

Я вздрогнула: неужели Астианакс убит?

– Он убил моего сына, Елена, – произнесла Андромаха без всякого выражения. Она отвернулась от Неоптолема, словно его тут и не было, и обращалась ко мне. – Он вырвал его у меня из рук и сбросил с крепостной стены. Точнее, с того, что от нее осталось. Мальчик упал на груду камней. – Слова глухо и монотонно срывались у нее с губ.

– Астианакс, – прошептала я и заплакала, мне было так жаль ее долгожданного сына, обретенного на горе Ида…

– Змееныша нельзя оставлять в живых, – проговорил Неоптолем. – Он бы представлял для нас вечную угрозу. Семя Гектора должно быть истреблено.

Никого из славных троянцев не осталось в живых. Правда, Афродита сказала мне, что Эней спасся. Однако так ли это?

– Сестра моя, – обняла я Андромаху, и мы плакали вместе.

Впервые в жизни я порадовалась, что у нас с Парисом не было детей. Мой ребенок погиб бы страшной смертью, как все.

– Ты поплывешь со мной в Грецию, – объявил Неоптолем Андромахе. – Не как жена, конечно. Ты старовата – тут ты права. Но позабавить меня порой сгодишься. Я же достоин греческой царевны, никак не меньше. Думаю, Елена, что твоя дочь Гермиона придется мне по вкусу. Я уже поговорил с ее отцом и получил согласие на ее руку. Скоро я стану твоим зятем. Дорогая матушка! – Он со смехом поцеловал меня в щеку.

Я не удержалась и дала ему пощечину.

– Если моя дочь пошла в меня, она отвергнет тебя!

– Вряд ли она пошла в тебя! Слишком давно она тебя не видела, – снова рассмеялся Неоптолем. – Она не откажет сыну великого Ахилла! Многие женщины мечтают обо мне.

– Так осчастливь их, а мою дочь оставь в покое.

– Зачем же обделять твою дочь? Впрочем, хватит болтать о пустяках. У меня есть важное дело. – И Неоптолем повернулся к женщинам, которые находились в доме. – Мне явилась тень моего отца. Он открыл мне свое сокровенное желание.

– Как интересно! Он тебя совсем не знал – и вдруг открывает тебе свои секреты! – заметила я.

– Боги обращаются к своим детям, когда пожелают! – дернулся и резко ответил Неоптолем.

– Ты хочешь сказать, Ахилл теперь – бог? Странно, когда я впервые увидела его, он был всего лишь скверный, злобный мальчишка.

– Заткнись, троянская блудница! – заорал Неоптолем.

– Оскорбления идут в ход, когда больше нечего ответить. Так что же тебе поведал твой великий отец?

– Он хочет, чтобы мы принесли ему жертву. Иначе не будет попутного ветра на обратном пути.

– Полагаю, он хочет моей крови, – вышла вперед Гекуба.

– Нет. Он хочет твою дочь Поликсену.

– Что? – На моих глазах Гекуба из убитой горем старухи превратилась в львицу, Неоптолем даже отступил. – Что ты сказал? Почему ее?

– Она нравилась отцу. Он влюбился в нее.

– Как? Он ее даже не видел.

– Видел. Возле источника, – ответил Неоптолем.

Поликсена подошла к нему, ее глаза сверкали.

– В тот день, когда убил моего брата Троила? Он еще успел разглядеть меня? Передай своему отцу, когда он снова явится тебе во сне, что я ненавижу его!

– Скоро ты передашь ему это сама. Твои чувства никого не волнуют. Твоя кровь оросит его могилу. Лишь после этого войну можно будет считать законченной.

– Троя превращена в груду пепла, мертвые погребены под руинами, и твой отец требует еще одной жертвы, чтобы завершить войну? – тихо спросила Поликсена.

– Желания покойного – загадка для живых, – пожал плечами Неоптолем, и я вспомнила тень Париса. – Сам не понимаю, зачем ты понадобилась отцу.

– Затем, что он жестокий убийца, – сказала Поликсена. – Пока мог убивать сам, он убивал. А теперь требует, чтобы другие убивали ради него.

– Лучше убей меня, Неоптолем, – взмолилась я. – Твой отец будет рад моей крови – ведь именно мой муж убил его.

– Ничуть не сомневаюсь, что он был бы рад прогуляться с тобой по Островам блаженных, где он, насколько мне известно, пребывает. Но ты, матушка, еще пригодишься мне здесь, – ухмыльнулся Неоптолем.

Поликсена оттолкнула руки матери, протянутые к ней, и встала рядом с Неоптолемом.

– Я стану последней жертвой войны? На этом убийства прекратятся?

– Да, – ответил Неоптолем. – После этого мы отплывем на родину и навсегда покинем берег Трои.

– У меня будет своя могила?

– Девочка, о чем ты говоришь? – вскричала Гекуба.

– Я хочу гробницу из белого мрамора, – сказала Поликсена. – Только подальше от Ахилла. Что ж, если невинная кровь греческой царевны помогла кораблям греков приплыть сюда, то пусть невинная кровь троянской царевны поможет отправить их обратно.

– Нет, нет! – рыдала Гекуба.

– Матушка, не плачь, – приказала Поликсена. – Неужели ты думаешь, будто мне слаще смерти покинуть родную землю? Стать рабыней, терпеть надругательства одного из наших врагов? Неужели ты думаешь, что Андромахе будет лучше жить в чужой земле, чем мне покоиться в родной? Я не завидую Андромахе, – повернулась она к Неоптолему. – Я предпочитаю могилу.

– Ты получишь ее. – Неоптолем скривил губы, но не ударил Поликсену. – Приготовления займут некоторое время, но мы поторопимся. На закате наши желания исполнятся: ты получишь могилу, а мы – попутный ветер.

Он вышел. Женщины окружили Поликсену, плача и причитая. Приготовления чудовищным образом напоминали свадьбу. Поликсену натерли благовонными маслами, причесали, нарядили в лучшее, что нашли. Ей на ухо шептали какие-то слова. Замужние женщины всегда делятся с невестой своим опытом. Но кто из нас мог поделиться с Поликсеной опытом смерти?

Перед закатом за Поликсеной пришли два воина. Она была в белом платье, с самодельной царской диадемой на голове – ее сплели из лент, на которое разорвали платье Гекубы. Никаких драгоценностей. Даже жертвенному быку золотят рога, но Поликсена шла без золота и украшений. Кто-то принес букетик полевых цветов, и из них сплели ожерелье и браслет для нее.

– Мы будем сопровождать ее, – заявила я солдатам.

– Ты права. – Гекуба, теперь спокойная, обняла Поликсену. – Краткий миг – и все страдания останутся позади. Ты встретишься с отцом, и с Гектором, и с Троилом и передашь им, что я тоже жду встречи с ними.

– Хорошо, матушка. – Поликсена поцеловала мать, и по ее щекам потекли слезы. – Прощайте, мои любимые.

– Пошли!

Солдаты схватили ее за руки и потащили.

Мы с Гекубой, Андромаха, сестры Поликсены – все последовали за ней.

Могильный холм Ахилла находился неподалеку от кораблей. Он уже успел порасти травой и цветами. После смерти Ахилла минуло довольно много времени.

Наступит день, думала я, от этой рукотворной горы не останется и следа. Ветры сровняют ее с землей, и пастухи приведут сюда своих овец. Могила Ахилла исчезнет. И Троя исчезнет, не останется ни возвышенности, ни руин.

На вершине могильного холма соорудили алтарь: несколько камней, на которые опирался плоский камень большего размера. Рядом горел костер, словно для того, чтобы очистить грязное убийство, которое должно здесь произойти.

С одной стороны выстроились в ряд греческие вожди: Агамемнон, Менелай и другие. Разве упустят они возможность насладиться кровавым зрелищем?

Агамемнон сказал, что необходимо умилостивить богов и заручиться их помощью на обратном пути. Он упомянул о том, что подобную жертву принесли в свое время, чтобы корабли могли отплыть из Авлиды.

– Ты еще не расплатился за то убийство! – крикнула Кассандра. – Расплата впереди!

Агамемнон недовольно кашлянул, и солдаты схватили и увели Кассандру. Я увидела ее близнеца, Гелена, который, смущенно опустив голову, стоял среди греков. Перед ним с жалким видом стоял Антенор.

Поликсену подвели к алтарю.

– Моя гробница готова? – спросила она.

– Да, дитя, – ответил Антенор. – Она находится совсем рядом с Троей, я об этом позаботился.

Я думала, что Поликсена отнесется к нему с презрением, как к предателю и пособнику греков, но она не обратила на это внимания.

– Благодарю тебя. Ты будешь ухаживать за моей могилой?

– Я не смогу остаться здесь. Но обещаю тебе, что за твоей могилой будут ухаживать.

– Уж не тот ли человек, который ухаживает за могилой Ахилла? Я не хочу иметь с Ахиллом ничего общего. Руки, которые касаются его могилы, не должны касаться моей.

– Клянусь, царевна, – ответил Антенор; его душили рыдания.

– Приступим! – приказал Неоптолем, и несколько затянутых в ремни воинов выступили вперед.

– Зачем так много? – спросила Поликсена.

– Чтобы сопровождать тебя, – ответил Неоптолем и обратился к могильному холму: – Отец! Мы выполнили твою волю – привели тебе царевну Поликсену. Ее кровь оросит твою могилу. Сменишь ли ты свой гнев на милость?

Почему Ахилл снова в гневе? Неужели он не оставил своих привычек даже после смерти? А может, это людская память, в которой он сохранился ненасытным и вздорным, наделяет его посмертными желаниями? Мы стараемся угодить нашим идолам, нашим богам, приписывая им требования, которых они не имеют.

Пятеро мужчин подняли Поликсену. Она беззащитно лежала у них на руках, скрестив ноги, откинув голову. Волосы она подобрала высоко, чтобы не мешали кинжалу. От повязки на глазах она отказалась.

Поликсену положили на алтарь.

– Ты умираешь, чтобы умилостивить богов! – выкрикнул один из воинов.

Жрецы не участвовали в жертвоприношении, заметила я. Ведь крови требовал Ахилл, а не один из обитателей Олимпа.

Какой-то воин запрокинул ей голову, чтобы открыть рот. Поликсена закрыла глаза. Ее губы шевелились – но что и кому она шептала, никто не знал.

В воздухе мелькнул кинжал и вонзился в нежное горло. Кровь хлынула на алтарь.

Поликсена лежала тихо. Она не сопротивлялась, не зажимала рану руками, не билась в конвульсиях. Она лежала, будто прекрасная мраморная статуя, совершенно неподвижно. Почему ее тело не боролось за жизнь? Или оно твердо исполняло приказ ее воли и уподобилось мрамору?

Ее глаза оставались закрытыми. Губы сложились в легкую улыбку. Словно Поликсену избавили от тяжкого бремени, положив на алтарь истекать кровью. Казалось, она умерла в тот миг, когда кинжал коснулся ее шеи, умерла по собственной воле.

Поэтому определить наступление смерти было трудно. Один из воинов осторожно провел острием кинжала по ее ступне, она не дернулась. Кто-то положил руку ей на запястье, прощупывая пульс.

Наконец Неоптолем крикнул:

– Мой отец удовлетворен! Его желание исполнено.

Антенор выступил вперед.

– Я со всеми почестями отнесу тело в приготовленную гробницу.

Поликсена оказалась достойна своих героических братьев. Столько мужества в этой девочке. Ее слава должна пережить славу Ахилла, Патрокла, Гектора. Будь благословенна вовек, великая дочь Трои.

Каков же наш мир, если умереть в нем более почетно, чем жить!

Менее достойным, кому не хватило благородства принять смерть, предстояло принять участие в пире, устроенном в честь отплытия греческих кораблей.

– А теперь добро пожаловать к столам! – провозгласил Агамемнон, возвышаясь над толпой. – Отпразднуем – и в путь!

Пока мы все находились возле могилы Ахилла, на берегу расставили сколоченные из досок столы, за которыми должны были расположиться вожди и знатные воины. Смоляные факелы, воткнутые в песок, образовали вокруг них подобие забора. На огромных кострах жарилось мясо: то ли угнанных из Трои коров, то ли заколотых лошадей. Как деревья в лесу, возвышались амфоры с вином. Музыканты доставали флейты и лиры, пробовали звук. Корабли защищали пирующих от ветра с моря.

Приближалась ночь. Солнце село, даже отсветов на горизонте не было видно. Начали появляться звезды. Может, и Поликсена между ними? Может, она, еще на закате бывшая среди нас, теперь стала звездой? В легендах рассказывается о тех, кто был взят на небеса, к звездам, и занял место среди них.

За самый почетный стол сели Агамемнон, Одиссей, Менелай, Нестор, Идоменей, Диомед, Филоктет и, позор всех греков, – Малый Аякс с Неоптолемом. Тем, кто попроще, мест за столами не отводилось: они стояли вокруг и, стоя, произносили речи и перешучивались. Мы, пленницы, стояли еще дальше, служа подставками для мяса, а также разжигая аппетит победителей.

К счастью, неяркий свет факелов делал разгоряченные лица воинов мягче. В смоляной бороде Агамемнона появилась седина. Когда он говорил, я заметила, что во рту у него недостает зубов. Возраст взял свое. Нестор же, казалось, не постарел со времени нашей первой встречи. Сражения делают молодых старше, а стариков – моложе.

Агамемнон обошел вокруг стола и раздал кубки.

Под всеобщие крики приступили к раздаче мяса. На блюда клали огромные жирные куски. Нам не предложили ни кусочка, да нам бы еда и в горло не полезла. Я обвела взглядом Андромаху, Лаодику, Илону, Гекубу. Пустыми глазами они смотрели перед собой, губы были плотно сжаты. На всех лицах было написано бесконечное терпение, печальная женская добродетель.

– Доблестные воины! – вскричал Агамемнон. – Вы верили в то, что этот день наступит! И вот он наступил. Троя разрушена. Мы победили. Позади долгие годы войны. Я благодарен вам за то, что вы были рядом. Мы потеряли многих товарищей, и мы должны помнить их. Без них не было бы этого дня, этой победы. А теперь поговорим о трофеях.

Как быстро, однако, он перешел к трофеям!

– Мы не можем наградить погибших. Но мы должны разделить все между собой по справедливости. Мы добыли в Трое серебро, драгоценные камни, доспехи, оружие и многое другое. – Агамемнон кивнул, и юноши внесли носилки с трофеями. К ногам Агамемнона поставили большой сундук; он приподнял крышку. – Здесь находятся особо ценные вещи. Их я хочу вручить лично.

Агамемнон вынул из сундука драгоценную корону – наверное, она принадлежала Приаму – и протянул ее Менелаю:

– Это тебе, брат. По возвращении домой, в Спарту, ты снова будешь носить корону. Я знаю, многие из присутствующих оставили свои короны, чтобы отправиться в этот поход. Теперь они получат вознаграждение и до конца жизни будут править в мире и покое.

Менелай взял протянутую корону. Гекуба вдруг закричала:

– Если ты наденешь корону моего мужа, она стянет тебе голову смертельным обручем. Ты умрешь!

– Если ты не будешь молчать, тебя уведут прочь! – оскалился Агамемнон.

– Уведут? Не проще ли меня убить, как вы убили Приама, Астианакса, а совсем недавно – мою дочь?

– Если бы Париса еще младенцем предали смерти, как полагалось сделать, то ничего бы и не произошло, – сказал Менелай, обращаясь к Гекубе. – И Троя не погибла бы. А что касается твоей угрозы… – Он аккуратно надел корону. – Она мне в самую пору.

– Это обруч смерти! – кричала Гекуба. – Погоди, ты узнаешь! Наступит день расплаты. А если не сразу, тем страшнее она будет! Приам позаботится об этом.

– Уведите старуху! – велел Агамемнон.

– Я сама уйду! – расхохоталась Гекуба ему в лицо и вдруг как-то съежилась, стала меньше ростом.

Когда солдаты схватили ее, в их руках оказалась черная собака, которая лаяла и кусалась.

– Отыскать старуху! – приказал Агамемнон.

– Мне кажется, нужно воздать должное победителям, – вставил слово Идоменей: он хотел отвлечь внимание от неприятной сцены и вернуться к теме пира. – Особенно тем, кто придумал хитрость с конем, и тем, кто прятался в нем. Эта идея, Одиссей, принадлежит тебе.

Одиссей встал, довольно улыбаясь, и поклонился.

– Ясно было, что силой Трою не возьмешь. Ее армия сильна, ее стены неприступны. Но где бессильна сила, там на помощь приходит хитрость.

– А ты, Эпей, ты построил этого коня, – сказал Идоменей.

Тут встал человек невысокого роста, польщенный похвалой.

– Да, я построил коня! – гордо заявил он. – Мы добыли дерево на горе Ида. Получилась славная штука. И с работой справились, должен заметить, очень быстро.

Агамемнон вручил ему горсть драгоценных камней: каких – я не видела.

– Ты заслуживаешь и большего, – сказал он. – Мне жаль, что я не могу отдать тебе все богатства Трои – без твоего умения мы бы их не получили.

Эпей поклонился и отошел с полными руками.

– Синон! – раздался голос Агамемнона, и перед ним вырос похожий на обезьяну Синон. – Успех всего предприятия зависел от тебя, от твоей находчивости. Ты не сплоховал, справился блестяще. Это тебе. Ты тоже заслуживаешь большего, но прими это как знак уважения.

– Благодарю, мой господин. – Синон взглянул на свою долю. Ясно было, что позже он потребует больше, но, как хороший артист, он сыграл свою роль и на этот раз.

– А теперь я хочу прославить тех, кто, рискуя жизнью, проник в город, сидя внутри коня. Менелай! Одиссей! Диомед! Махаон! Эпей! Неоптолем! Малый Аякс! Мы поднимаем кубки за вас!

Кто-то сунул кубок мне в руку. Тут же подбежал мальчик, налил вина. Я вылила его на землю.

– За Эпея! За Синона! За коня! – раздавались крики.

Все пили, кроме троянских женщин.

Агамемнон дико хохотал.

– А теперь за дом, где нас ждут! – Он выпил и отер рот. – Домой, пора домой.

Менелай что-то прошептал ему на ухо, но Агамемнон недовольно нахмурился и отвернулся.

– Я думаю, боги довольны. Мы их не обидели, – бросил он.

Гекубу так и не нашли. Думаю, в темноте она бросилась в море и утопилась. Когда пир завершился, факелы залили водой, столы разобрали, пленниц повели в шатер. Неожиданно рядом со мной появился Идоменей.

– Елена, – заговорил он, – я провел здесь много лет, но ни разу не видел тебя. Я рад тебя приветствовать.

– Спасибо на добром слове, Идоменей, – посмотрела я на доброго человека из моей прошлой жизни.

– Что бы ни ожидало тебя в Спарте, знай, я твой друг. Сколько бы тебе ни исполнилось лет, равных тебе нет и не будет. Ни одна женщина, кроме тебя, не способна вызывать восхищение, уже поседев. – Он посмотрел мне в глаза. – Ты, Елена, вечна и неизменна.

– Нет, – покачала я головой. – Я не только изменилась, я исчезла. Исчезла вместе с Троей. Елены больше нет.

Только идиоты, которые везут меня обратно в Спарту, могут не понимать этого.

Часть III. Спарта

LXXIV

Поднялся ветер, пламя в факелах запрыгало, заплясало, посылая россыпи искр в небо – и среди старых звезд загорелись новые, ярко-красные. Мне в рот набился песок. Мужчины стали собирать стулья, амфоры, трофейное оружие.

– На рассвете отплываем, – распорядился Агамемнон.

Я заметила, как Менелай коснулся плеча Агамемнона, но тот отбросил его руку.

– Малый Аякс осквернил не только храм, но и Кассандру, – предупредил Менелай.

– Ты говоришь, Кассандра осквернена? – спросил Агамемнон так громко, что его могли слышать и я, и другие.

– А как ты называешь женщину, которую изнасиловали? – Менелай спросил даже с некоторым удовлетворением.

– А как ты называешь женщину, которая сама предлагает себя, как твоя?

– Откуда ты знаешь, чем занимается твоя, пока тебя нет? – поддел его Менелай. Я даже не подозревала, что он может быть таким ядовитым.

– Она не посмеет нарушить супружескую верность, – изрек Агамемнон. – Скоро она узнает, какому наказанию я подверг троянцев.

– Каким же образом она узнает? – поинтересовался Менелай.

Я заметила, что он прихрамывает на левую ногу.

– Она написала мне письмо с просьбой зажечь костер на горе Ида, когда Троя падет, – ответил Агамемнон. – По этому сигналу запылают другие костры на всем пути до Арголиды: на лемносском мысе Гермей, на вершинах Афон, Максит, Месапий, Киферон, Эгипланкт и Арахна. Но самый главный сигнал – костер, который мы зажгли в Трое.

– Пожар уже закончился, – ответил Менелай: он всегда все понимал слишком буквально.

Агамемнон прав: Троя будет пылать в веках.

– Война удалась на славу. – Агамемнон погладил себя по животу. – Я доволен вполне. А ты, младший брат, похоже, не очень?

– Интересно, что ты скажешь, когда вернешься в Микены. Нас так долго не было дома. Никто не знает, что нас там ждет.

Менелай повернулся и направился ко мне, стараясь шагать ровно. Нет сомнения: он ранен. Как я прежде не замечала?

– Елена! – сказал он. – Это твоя последняя ночь на троянской земле. Я оставляю тебя наедине с твоими мыслями. Завтра мы отплываем домой, в Спарту. У меня остался всего тридцать один корабль. Всего тридцать один. А привел я сюда шестьдесят. Такой ценой – и еще ценой многих жизней – пришлось заплатить за твое безумство.

Я ничего не ответила, только смотрела на него и отмечала перемены, которые произошли в нем. Новый облик заслонил прежний, молодой. Теперь его лицо было покрыто морщинами, губы сжаты. Двигался он осторожно, словно скрывая слабость, а не как молодой атлет. Война наложила на него свой отпечаток.

Меня проводили обратно в полуразрушенный шатер Ахилла, к женщинам, и дали матрас. Все лежали тихо, если не считать тех, кто стонал во сне. Место Поликсены пустовало, на него было больно смотреть.

Последняя ночь в Трое, как сказал Менелай. В последний раз я склоню голову ко сну, зная, что подо мной, внизу находится троянская земля. Сама Троя превратилась в пепелище, и с восходом солнца я увижу, как безобразные струи дыма тянутся к небу, словно скрюченные пальцы, которые молят о пощаде.

Поликсена мужественно приняла смерть. Последняя жертва войны. Я бы охотно поменялась с ней местами, так мне кажется. Только я не уверена, что мне хватило бы мужества. Мне предстоит пленницей вернуться в Спарту.

Обещание, которое я дала Гектору, я не сдержала. Я не смогла защитить Андромаху. «Ты выживешь» – так он сказал. Я выжила. Но это не помогло мне кого-либо спасти.

Эвадна, Геланор. Где вы? Погибли в огне пожара? Много лет назад мне следовало отпустить Геланора на родину, как он хотел. А я из эгоизма оставила его при себе, удержала в Трое. Его смерть на моей совести.

Сколько людей я погубила! Их тени бродят по развалинам Трои, обступают меня со всех сторон. Они погибли из-за того, что я любила Париса. И Парис тоже погиб из-за того, что я его любила.

«Ты этого хотела, Афродита?» – спрашивала я, но она ничего не отвечала. Она пообещала спасти мне жизнь. Она исполнила свое обещание. Вступать со мной в объяснения она не обязана.

Я ступила на корабль – как и предсказывала Эвадна, а я отказывалась верить. Менелай смеялся, запрокинув голову, стоя на корме и глядя, как удаляется берег. Я же, напротив, не смотрела в ту сторону. Боялась, что не вынесу вида развалин, недавно бывших великой Троей, над которой теперь клубится дым.

У меня был свой угол на корабле, Менелай там не показывался. Он занимал место возле капитана, ближе к носу корабля. Я, конечно, тоже не ходила к нему. Встречаясь на палубе, мы не разговаривали, молча проходили мимо. Странно: человек, который приложил столько сил, чтобы вернуть меня, никак не пытается воспользоваться своим успехом и даже избегает смотреть на меня. Похоже, ему достаточно сознания того, что я нахожусь на корабле.

Я чувствовала себя как покойник. Я даже думала, может, я и правда умерла, но не догадываюсь об этом. Ведь мертвые не сразу осознают, что они умерли. Однако свежий бриз, соленые брызги, качка и морская болезнь говорили о том, что я нахожусь не в царстве мертвых, а на корабле, который держит курс на Спарту.

Что меня ждет там? Меня волновало одно – как меня встретит Гермиона.

Вопреки ожиданиям мы не прибыли в Спарту. Начался сильный шторм, корабли раскидало в разные стороны. Мы не знали, куда подевался корабль Агамемнона – потеряли его из виду. Корабль Малого Аякса утонул. Боги покарали-таки его за то, что он надругался над храмом Афины и ее статуей. Двадцать шесть кораблей Менелая буря унесла в неизвестном направлении. Нас несколько дней ветер мотал по волнам, и мы не чаяли выжить. Наконец корабль прибило к берегу. Это оказалась песчаная равнина, поросшая пальмами. Нас занесло в Египет.

Египет… Мы высадились на берег, и перед нами открылся удивительный мир, состоящий из трех цветов: зеленого, коричневого и синего. Это три основных цвета Египта. Берега реки и ирригационных каналов – зеленые, все остальное – желтовато-коричневое: песок, илистая вода Нила, дома из глинных кирпичей. И сверху, надо всем этим, – безоблачная синева неба.

Менелая сразу же задержали солдаты египетского царя – фараона, который обитает в городе Мемфисе, вверх по течению Нила, – и препроводили к нему. Нам ничего не оставалось, как следовать за ним. В результате шторма Менелай лишился большей части своей дружины и при всем желании не мог оказать сопротивления.

Нил напоминал широкую гладкую ленту и нес свои воды очень медленно. Он совсем не походил ни на Еврот, ни на Скамандр. Течение воды уравновешивалось ветром, который дул в противоположном направлении с той же скоростью. Чтобы плыть вверх по течению, достаточно было поднять парус.

Фараон и его жена встретили нас приветливо, но не скрывали, что считают нас своими пленниками. О Троянской войне они знали мало. Египет жил изолированно от остального мира. С вежливым любопытством царская чета выслушала рассказ Менелая о троянских событиях. Я обратила внимание: о том, что послужило поводом к началу войны, Менелай не упомянул. Возможно, боялся, что это испортит его репутацию.

Нам с Менелаем выделили общую комнату. Отныне я была вынуждена спать с ним в одном помещении, но я надеялась, что он не станет домогаться меня. Когда он снял тунику, я отшатнулась. Огромный шрам шел через все бедро к паху. Я поняла, почему он ходит с трудом: часть бедренной мышцы у него отсутствовала. Он больше никогда не сможет бегать.

– Смотришь? Смотри-смотри, – усмехнулся он. – Вот что сделали твои троянцы. Изувечили меня. Теперь я калека.

– Ты не калека… – возразила я: он ведь может двигаться, а если не так, как в молодости, то это не самая большая беда.

– Ты не все видела! – перебил он меня, его голос вскипел от бешенства. – Смотри дальше!

Он схватил меня за руку, рывком притянул к себе и приподнял нижнюю рубаху.

– Вот что твой Парис сделал со мной!

– Мне очень жаль, – сказала я совершенно искренне.

Убийство, уничтожение, кровь, развалины Трои. Я сыта по горло страданиями и местью. Моя ненависть к Менелаю не воскресит ни Париса, ни троянских детей – они больше никогда не будут играть на улицах Трои. Мне было искренне жаль Менелая.

– Поздновато ты пожалела меня, – сказал он. – А ты не догадывалась, почему я не прикасаюсь к тебе? После стольких лет я мог бы воспользоваться супружескими правами.

– Ты говорил про Кассандру, что она осквернена. Я полагала, что ты и меня считаешь нечистой, – ответила я, менее всего желая его разубеждать. Такая точка зрения вполне соответствовала моим интересам.

– Невозможно видеть тебя и считать тебя нечистой. Невыносимо видеть тебя и знать о своем увечье. – Он со стыдом прикрыл свежий шрам. – Теперь ты всем расскажешь. Расскажешь, что Менелай дважды потерял свое мужское достоинство.

– Нет, я никому не скажу. Мы дети одной беды. Все мы игрушки в руках богов. Ни ты, ни я не заслуживаем своей участи.

– Ты заслуживаешь! Ты причина всех наших бед.

– Я не заслуживаю ни красоты, ни славы, ни любви Париса. А ты не заслуживаешь славы обманутого мужа и воина худшего, чем твой брат.

– Опять Парис! Всегда Парис! – Менелай схватил меня за голову и сжал виски. – Если бы я мог выдавить его из твоей головы!

– Не сможешь, он часть меня! – вырвалась у меня.

– Он уже в Аиде. Почему он не может там обрести покоя? Почему не может оставить нас в покое? – пробормотал Менелай.

Фараон объявил, что нас доставят в город Фивы, расположенный ниже по течению, где нам будет более удобно. На самом деле он хотел убрать нас в глубь страны, где ему проще нас охранять, чтобы мы не сбежали. При этом, насколько нам известно, он ни с кого не запрашивал выкупа за нас и вообще никому не сообщал о нашем местонахождении.

Мы отплыли на длинной ладье с позолоченными носом и кормой. Сидя под навесом из благовонного кедрового дерева, мы любовались проплывающими берегами. Под жарким солнцем изнывали крокодилы, опустив хвосты в прохладную воду. Наше плавание продолжалось несколько дней. На закате четвертого дня мы увидели на левом берегу огромные храмы, которые алели в свете заходящего солнца. Ряды колонн тянулись вдаль. Над водой разносилось глубокое гортанное пение – наверное, жрецы приступили к вечернему богослужению.

Нас встретил представитель фараона и отвел в жилище. Нервный чиновник показал нам самый большой храм. Вдоль Нила располагались гробницы – огромные священные сооружения. Гробница для нынешнего фараона тоже строится, несмотря на его молодость. «Мы должны готовиться к будущей жизни», – с важностью объяснил наш проводник.

Мы шли под крышей храма, которая покоилась на колоннах выше самого высокого дерева. Статуи размером превосходили даже троянского коня, а головой почти достигали крыши. Одни изображали фараонов, другие – странных египетских богов с головами крокодилов, шакалов, соколов. Им служили жрецы в длинных рубахах, с бритыми головами.

– Посмотри-ка.

Менелай обратил мое внимание на статую с головой крокодила.

«В верховьях Нила находится огромный город жрецов. Там есть храм – он больше, чем вся наша Троя. Перед ним стоят статуи в пять человеческих ростов. Мы должны побывать там. Как только закончится война». Парис. Парис мечтал побывать здесь, увидеть эти чудеса…

Я не буду смотреть на них без него. Не хочу. Я повернулась и выбежала из храма.

Всю ночь мне снился Парис. Он стоял рядом со мной, печалился, что так и не побывал в Египте. «Я знаю не хуже тебя, что этого никогда не будет», – повторял он свои слова.

– Тише, тише.

Менелай сидел, встревоженный, на моей кровати и тряс меня.

Парис исчез.

– Ты кричала во сне, – объяснил Менелай. – Не бойся, это всего лишь сон.

Да, Парис – всего лишь сон.

– Спасибо, – поблагодарила я.

Я была тронута тем, что он хотел успокоить меня.

Мне пришлось вернуться в храм, из которого я бежала накануне: высокопоставленные египетские чиновники пригласили Менелая на встречу. Когда я вошла в храм, у меня возникло чувство, что Парис рядом, и я пыталась смотреть на все его глазами. Я бродила в сумрачной прохладе – здесь было прохладно, несмотря на жаркий полдень, – когда ко мне подошел мальчик, взял за руку и повел в сторону. Я не понимала, что он говорит, но он, похоже, не сомневался в том, что понимает, с какой целью я пришла в храм.

– Прорицательница… очень мудрая, – вот все, что я поняла из его слов.

Я осталась ждать в маленькой комнатке. Вошла женщина – затрудняюсь определить ее возраст – и сказала:

– Я знаю тебя. Ты Елена.

– Да, – кивнула я.

Как ни странно, я понимала ее, хотя не представляла, на каком языке она говорит. Она продолжала:

– Ты оказала нам честь своим пребыванием, пусть недолгим. – Ее голос оживился. – Ты искала меня, чтобы получить один из моих эликсиров.

Я совсем не искала ее и понятия не имела о ее эликсирах, но возражать не смела.

– Да, – снова кивнула я.

– Мы, египтяне, умеем готовить самые разные снадобья, – говорила она. – Я могу сделать человека молодым, старым, могу вернуть память, могу отнять ее…

– Да, я хочу получить эликсир, который отнимает память! – обрадовалась я. – Дай мне его!

– Только те, кто много пережил, просят этот эликсир, – улыбнулась она. – Те, кто пережил мало, просят о другом. Они хотят придать своему прошлому яркость, значительность. Или сделать себя моложе – чтобы прожить жизнь заново.

Что, если я признаюсь ей? «Я вызвала ужасную войну, из-за меня погибло много людей. Мне пришлось вернуться к человеку, от которого я бежала».

– Прошу тебя, дай мне эликсир забвения! – взмолилась я. – И научи меня приготовлять его. Мне он будет нужен всегда, пока я жива!

– Это очень сильный эликсир. Он действует так, что ты ничего не будешь чувствовать, даже если у тебя на глазах убили твою мать, твоих детей.

Моя мать сама убила себя, Парис погиб, Троя сожжена. Поможет ли мне этот эликсир?

– Дай мне его, я хочу попробовать, – сказала я.

– Хорошо, – согласилась женщина и приступила к приготовлению своего снадобья.

Она протянула мне бутылочку с теплой золотистой жидкостью. Я выпила ее залпом, как было велено. Я ничего не почувствовала, кроме тепла, когда эликсир оказался в желудке.

– Подожди немного, – предупредила женщина и начала ставить на место бутылочки, горшочки и баночки.

– Научи меня его готовить, – коснулась я ее руки.

Она объяснила мне, в каком соотношении и в каком порядке нужно смешивать измельченную кору, сухие семена и сироп. Внезапно я почувствовала внутреннюю легкость и беззаботность. Мне пришлось прилагать большие усилия, чтобы запомнить ее слова, мне вдруг все показалось совершенно неважным, хотя умом я понимала значение ее рецепта.

– А теперь подумай о том, что тебя так мучило, – сказала женщина. – Пора проверить действие эликсира.

Я глубоко вздохнула и представила Трою в огне пожара, я даже ощущала запах дыма, слышала крики обреченных, но у меня было такое чувство, будто я вижу фреску. Я не испытала приступа острой боли. Но тут гибли незнакомые мне люди. Когда же я представила Париса, боль, как прежде, пронзила сердце.

– Дай мне еще, – попросила я. – Не подействовало.

– Неужели ты все еще чувствуешь боль? – удивилась она. – Боюсь, увеличение дозы окажется смертельным.

Что ж, может, оно и к лучшему, подумала я. Полное избавление от боли было бы предательством по отношению к Парису.

Мы провели в Египте семь лет. В это трудно поверить. Да, семь раз Нил выходил из берегов и заливал поля: в Египте считают годы по разливам Нила. Кто мог подумать, что наше пребывание здесь затянется так надолго и что мы его выдержим? Но эликсир… Он помог мне. Благодаря ему время сжималось, и семь лет пролетели как семь дней.

После долгих просьб Менелаю удалось получить у фараона согласие на наш отъезд, и мы отправились домой. Мы плыли вниз по Нилу, опустив парус, течение само несло нас к морю. Женщины, которые с кувшинами поднимались по крутым берегам, останавливались и глядели нам вслед: люди всегда смотрят вслед кораблю. Они стояли, прямые и стройные, и смотрели, как мы навсегда покидаем их страну.

Менелай взял меня за руку и сказал:

– У меня такое чувство, будто ты все время войны провела здесь. Да, настоящая Елена находилась в Египте и ждала меня, а в Трое был всего лишь призрак, двойник. Свою Елену, Елену, о которой я тосковал, из-за потери которой страдал, я обрел в Египте.

Он нашел такой способ примириться с прошлым, принять его.

Что касается меня, то все было наоборот. Настоящая, подлинная Елена навеки осталась в Трое, а в Египет семь лет назад приплыл призрак, двойник.

LXXV

Мы высадились в Гитионе. Именно здесь все началось в тот день, когда я пришла с Геланором на берег собирать раковины-багрянки и повстречалась в гроте с Афродитой. А десять дней спустя отсюда я отплыла с Парисом. Когда мы причаливали к берегу, я бросила безнадежный взгляд на остров Краная, который призывно возвышался среди волн и манил к себе. Ночь, проведенная там с Парисом… Меня охватила дрожь от воспоминания о ней. Нет, не только от воспоминания. Это была дрожь желания и тоски. Все позади. Впереди только чувство вины, подневольная жизнь в Спарте, роль беглой и пойманной жены.

Менелай опустил сходни и сошел на берег. Первым делом он почтил богов, совершив жертвенные возлияния.

– Благодарю вас за то, что позволили мне вернуться домой.

Он долго стоял на коленях; никто не сходил с корабля. Потом он указал рукой в мою сторону:

– Спускайся.

Это был приказ, и я подчинилась.

Уже стемнело. Следовало бы заночевать в Гитионе, а утром отправиться в путь. Правда, колесницы нас ждали, но они могли подождать и до рассвета. Но Менелай взошел в колесницу и распорядился:

– В Спарту! Я ждал этого дня целую вечность. Девушки, которые родились в год моего отъезда, давно стали матерями. Я не могу больше ждать.

Он снова сделал жест рукой в мою сторону, и я заняла место рядом с ним.

Возвращение. Возвращение по той же дороге, на которую я надеялась больше никогда не ступать. Менелай обнял меня за талию.

– Мы начнем новую жизнь, – прошептал он мне на ухо. – Так, словно прошлого не существует.

Я посмотрела на него, на изрезанное морщинами лицо и поредевшие волосы.

– Прошлое существует, – ответила я, но, не желая спорить, добавила: – Что-то нас ждет? Мне страшно.

– Скоро узнаем.

Он сжал поручень колесницы и пристально посмотрел вперед.

Перед последним подъемом нашим взорам открылась Спарта. Безмятежная и прекрасная, она спала, раскинувшись на берегу Еврота. Быстрая река ловила своими водами лунный свет и, играя, возвращала его нам. И крепость, и дворец, расположенные на вершине, были хорошо видны.

– Давай подождем здесь, – попросила я Менелая. – Лучше приедем, когда рассветет, когда во дворце все проснутся.

– Ждать рассвета, чтобы вернуться в собственный дворец? Какая глупость!

Он резко дернул поводья, и лошади тронулись с места, одолевая последний подъем.

Когда мы подъехали к воротам, было еще темно. Я обратила внимание, что ворота прежние: деревянные, выкрашенные в красный цвет. Менелай позвал стражников, и они, протирая глаза со сна, открыли ворота, не особенно интересуясь тем, кто мы такие.

Во дворе стояла тишина, только поскрипывали колеса нашей повозки. Все было залито светом полной луны, холодным белым светом.

«Ты вернешься в полнолуние». Да, я покидала Спарту в полнолуние и возвращаюсь в полнолуние, как предсказано.

Мы сошли на землю. Передо мной дворец, который я не ожидала снова увидеть. Он замер во сне.

Я медленно приближалась к нему. Неужели он ничуть не изменился? Прошедшее должно наложить отпечаток на его камни.

Мы открыли дверь и вошли во дворец. Ничего не изменилось. Будто мы с Менелаем покинули его вчера. Так же медленно я прошла по коридорам. Вошла в спальню. Свет луны падал на кровать.

– Утром узнаем все, – сказал Менелай.

Полоска лунного света переместилась. Скоро она покинет комнату, и наступит утро. Смогу ли я вынести то, что мне готовит грядущий день? Где Гермиона, уже взрослая женщина? Я хотела увидеть ее, обнять и в то же время боялась встречи с ней. Я знала, что она меня ненавидит. Разве может быть иначе?

Взошло солнце, которое не предвещало ничего хорошего. В его свете нам предстоит узнать правду. Менелай, исполненный тревоги, но все же более спокойный, чем я, переоделся и привел себя в порядок. Я не находила себе места.

Вошел отец: слуги сообщили ему о нашем возвращении. В первое мгновение я не узнала его в согбенном старце. Он не мог прямо держать голову и потому смотрел на нас искоса.

– Здравствуй, дочь! – сказал он слабым, ломким голосом.

– Здравствуй, отец.

Я сжала его костлявую руку.

Теперь, подойдя ближе, я поняла, что он почти слеп: его глаза были наполовину затянуты бельмами.

Он обнял меня, и под его одеждой я почти не ощутила плоти.

– Дочь моя, – шептал он, потом отстранился, посмотрел на меня. – Ты, кажется, постарела? У тебя седые волосы?

– Да, батюшка, – рассмеялась я впервые за долгое время. – Ведь прошло много времени!

– Я плохо стал видеть, но замечаю серебристые пряди в твоих золотых волосах и морщины на лице.

– Ты не так плохо видишь, отец! Расскажи мне, как вы жили.

– Дитя мое… – Его глаза наполнились слезами. – Мы не столько жили, сколько умирали. Столько смертей… Умерла твоя мать, умерли твои братья. А твоя сестра Клитемнестра стала убийцей. Она убила Агамемнона, когда он вернулся.

– Что? – воскликнул Менелай.

– Да, это так. Гера спасла Агамемнона во время ужасной бури, когда потонуло множество кораблей, а ваш корабль унесло в неизвестном направлении. Сигнальные костры известили Клитемнестру о том, что муж возвращается. Агамемнон высадился; он привез из Трои много трофеев и эту женщину, Кассандру… Клитемнестра устроила ему торжественный прием, сделала вид, будто обрадовалась мужу. Она расстелила для него пурпурный ковер и отвела в баню, где молодые рабыни подогревали для него воду. Кассандра же отказалась входить во дворец. Она кричала, что чувствует запах крови и что проклятие Фиеста нависло над пиршественным залом. Когда Агамемнон уже выходил из бассейна, Клитемнестра выступила вперед, словно собираясь обтереть его полотенцем, и набросила на него сплетенную ею сеть. Агамемнон в ней запутался, как рыба, и Эгисф дважды ударил его обоюдоострым мечом. Агамемнон упал в бассейн, отделанный серебром, а Клитемнестра отрубила ему голову топором.

Значит, сердце сестры ожесточилось настолько, что она отомстила за все свои обиды, за смерть дочери.

– А что стало с пленной троянкой? – спросил Менелай.

– Ее тоже убили, на пороге дворца, – ответил отец.

Значит, Кассандра мертва. Еще одна жертва.

– Кто же сейчас правит в Микенах? – расспрашивал Менелай.

– Моя дочь Клитемнестра вместе со своим любовником Эгисфом. Позор на мою седую голову. Можно ли считать, что проклятие сбылось?

– А где Гермиона? – Я вспомнила страшную угрозу Неоптолема, что она достанется ему.

– Ужасный сын Ахилла примчался сюда и увез Гермиону против ее воли. Он насильно женился на ней. Но их брак не был долгим. Он отправился в Дельфы – хотел украсть сокровище из храма Аполлона – и был убит жрецами. Он убил Приама возле алтаря – и сам погиб возле алтаря.

– А Гермиона? Где Гермиона?

– Здесь, во дворце. Она осталась бездетной вдовой и вряд ли снова выйдет замуж. Дурная слава ее матери и мужа, как клеймо, отвращают женихов.

Гермиона одинока в свои тридцать с лишним лет.

– Я должен предупредить тебя, у нее трудный характер, – сказал отец. – И это понятно: ей многое пришлось пережить. Тебе не надо сейчас встречаться с ней. Лучше подождать.

Моя дочь здесь, рядом со мной. И мне нельзя встретиться с ней?

– Разве Неоптолем не привез с собой пленницу из Трои? – спросила я.

Он взял себе Андромаху. Что случилось с ней?

– Да, с ним была высокая женщина. Она бежала от Неоптолема, когда он женился на Гермионе, но не одна. Они отправились куда-то на север.

Значит, Андромаха жива – пусть не благодаря мне. Но душа Гектора может быть спокойна.

– Что случилось с моими братьями?

– Они погибли вместе. Они собирались принять участие в Троянском походе, но гибель настигла их раньше[30].

Значит, Агамемнон не солгал. Братьев нет в живых. Больше нам не охотиться вместе. Одно утешение – я не повинна в их смерти. Не много отыщется мужчин, которые погибли не под Троей и к смерти которых я не имею отношения.

Я вдруг почувствовала такую усталость, что с трудом удержалась на ногах. Яркий дневной свет померк у меня в глазах. Я снова в своем старом дворце, но как все изменилось. Все мертвы.

Менелай тоже упал духом.

– Значит, я больше никогда не пожму его руку. А ведь мы перед расставанием поссорились, – сказал он, и я не сразу поняла, что речь идет об Агамемноне.

– После смерти человека всегда мучительно вспоминать последний разговор с ним: нам кажется, будто мы сказали не то, что нужно, а важное не сказали, – ответила я. – Вот и я думаю о матушке… Ах, Менелай, по силам ли людям бремя прожитых лет?

Я мечтала об эликсире забвения с его обезболивающим действием. Но нет, я должна пережить эту боль.

– Думаю, нет, – вздохнул Менелай. – Вот отчего старики так клонятся к земле.

Теперь я хотела видеть все. Каждая комната, каждый уголок будили воспоминания. Мегарон, в котором мы с Клитемнестрой выбирали женихов. Ворота, через которые я однажды сбежала с Клитемнестрой в город, а потом с Парисом в Трою. Большая поляна, по которой мы гуляли с Менелаем во время ярмарки и где впервые встретили Геланора. Где он, Геланор? Леса, в которых я охотилась вместе с братьями. Берег реки, вдоль которого я бежала накануне свадьбы.

Дерево Гермионы выросло, стало огромным. Его густая крона тихо шелестела под ласковым ветром середины лета. Нужно еще побывать возле кургана, насыпанного над жертвенной лошадью в день клятвы женихов. В тот день были посеяны семена зла, которые проросли войной. Я должна увидеть этот курган, подняться на него и проклясть его.

Курган находился довольно далеко от Спарты. Я помню, как долго шла наша процессия до того места, и всю дорогу мое сердце колотилось в груди от волнения. Теперь я проделала тот же путь со спокойным сердцем, глядя по сторонам и замечая все, что пропустила тогда: тихие долины, темные леса по обе стороны от дороги. День был жаркий, все притихло кругом.

«Насыпьте курган в память об этом дне и об этой клятве», – сказал тогда мой отец. Его голос был звучным и сильным, не то что сейчас.

Когда я подошла к кургану, он оказался выше, чем я думала. Я вскарабкалась наверх, соскальзывая, цепляясь за траву. Под этим холмом лежат лошадиные кости. Славные мужи сдержали клятву! Сидя наверху, я вспоминала их лица. Отец надеялся предотвратить кровопролитие, а на самом деле подготовил его.

Знамения. Предсказания. Если бы я могла начать жизнь сначала, я бы не обращала внимания на знамения и предсказания. Я не пыталась бы ни следовать им, ни избегать их. Если мы не считаемся с ними, они теряют свою силу, как забытые боги, которым больше не поклоняются.

Ветерок ласково перебирал траву. Как в Трое – я вспомнила луга, на которых лошади щипали траву. Троя. Лошади. Конь, который погубил город. Троил и его лошади, которых он водил на водопой. Парис, который объезжает лошадей. Гектор – конеукротитель. Все они остались на Троянской равнине. Загадочные маленькие лошадки с острова Скирос. Лошадь, чьи кости лежат под этим курганом.

Я положила голову на колени, закрыла глаза. Не знаю, что я рассчитывала найти здесь, но явно не этот мирный, наводящий дремоту холм. Я, наверное, задремала, а когда открыла глаза – передо мной стояла стройная незнакомая женщина.

Я не видела ее никогда раньше. Она, прищурившись, смотрела на меня, потом наклонилась вперед, чтобы лучше видеть.

– Ты не так уж прекрасна, – проговорила она.

– Вот и хорошо! – улыбнулась я, гадая, кто она такая. – Наконец-то слышу что-то новое. Старый припев «Ты прекрасна, ты прекрасна» мне порядочно надоел.

– Конечно, найдутся подхалимы, которые будут утверждать, что ты по-прежнему прекрасна. – В ее голосе и во взгляде была враждебность.

Я не вставала, тогда она тоже села рядом, прикрыв глаза.

– Я узнала – мы все в Спарте уже знаем, – что Елена вернулась.

– Да, после долгих скитаний, – кивнула я, решив, что это горожанка.

– Если точно, прошло двадцать семь лет… – Она не договорила.

Было что-то в ее голосе, наклоне головы… Я посмотрела ей в глаза и встретила ответный взгляд карих глаз.

– Для нас в Трое время шло иначе. По-моему, не без вмешательства богов. Но я не спорю с тобой: если ты говоришь «двадцать семь лет», значит, так оно и есть, – ответила я.

– Это значит, что твоей дочери сейчас тридцать шесть лет. Твоей дочери Гермионе, которую ты бросила. Ты когда-нибудь вспоминала о ней?

Эта горожанка удивительно дерзкая, раз отваживается допрашивать меня, как бы то ни было – царицу Спарты.

– Каждый день, – послушно ответила я. – Она была со мной в Трое. Ходила со мной по городским улицам. Грелась у камина во дворце Приама. Взбиралась на гору Ида.

– Ничего подобного! – вырвалось у нее.

Гермиона? Неужели Гермиона?

– Ты?! Ты…

– Я – твоя брошенная дочь! – Она вскочила, чтобы лучше видеть меня. – Ты всех нас бросила, и меня тоже. Ты бросила меня, как надоевшую игрушку. Да, я Гермиона! Будем знакомы, матушка!

– Дочь, родная моя.

Я тоже поднялась на ноги, но не так быстро, как она.

– Ты называешь меня «дочь»? Я стыжусь того, что я твоя дочь! Дочь Елены Троянской! Какое звание может быть позорнее?

Я смотрела на нее и не узнавала. Ничего не осталось от прежней девочки. Темно-каштановые волосы, карие глаза, лицо миловидное, но из-за него никто не стал бы воевать. Из-под платья видны широкие ступни ног в крепких сандалиях.

– Мой позор – не твой позор, – сказала я.

– Я часто прихожу на это место. Пытаюсь понять, что тут началось и как.

– Тебе не удастся. Холм – всего лишь холм, трава – лишь трава. Тебе нужно было бы услышать слова отца, увидеть лица мужчин, которые тут собрались.

Я протянула руку – мне хотелось обнять ее, хотя бы коснуться, – но она отстранилась.

– Как ты могла бросить меня? – спросила она. – Разве мать может бросить свое дитя? И убежать с мальчишкой, ведь он был немногим старше меня.

– Я не хотела тебя оставлять. Я хотела взять тебя с собой. Но ты отказалась. Ты решила остаться с черепахами.

– Мне было всего девять лет! Я даже не понимала, о чем ты говоришь.

– Да, Парис тоже так считал.

Я сделала шаг к ней, но она снова отодвинулась.

– Парис! Не произноси при мне это имя! Имя человека, который украл у меня мать, лишил бабушки, а потом и отца отнял на много лет.

Когда-то он ей нравился. Но сейчас он означал для нее только список ее потерь.

– Парис…

– Я не хочу слышать это имя! – оборвала она меня и отвернулась, чтобы уйти.

– Подожди! – побежала я следом. – Пожалуйста, не уходи.

Она резко обернулась, подхватив свое платье.

– Сколько раз я повторяла эти слова: «Не уходи! Не уходи!» Я умоляла тебя, но ты не слышала. Ты была слишком далеко.

– А бабушка… расскажи про нее.

– Это я нашла ее! Да, я!

– Нет! – Я пошатнулась от ужаса. Такой картины я не рисовала в своем воображении. Я надеялась, что это был кто-то из слуг. Или охранник. В конце концов, отец. Но не Гермиона же!

– А что тебя так пугает? Ах, тебе это в голову не приходило? Я пришла к ней в комнату – она любила завтракать со мной, если ты помнишь. А куда я еще могла пойти после того, как ты сбежала? Я пришла рано-рано и нашла ее там. Она повесилась еще вечером, поэтому, как мне объяснили, так посинела. Я взяла эти проклятые лебединые перья и сожгла их в жаровне. Будь моя воля, я и тебя бы сожгла!

Я должна обнять ее, хоть она меня и отталкивает. Я обвила ее руками и заплакала. Гермиона перестала сопротивляться, стояла неподвижно.

– И правильно бы сделала, – пробормотала я. – А этот лебедь… Пусть он оставит нас в покое. Давай сходим на могилу бабушки.

Усыпальницу устроили в пещере естественного происхождения на склоне холма недалеко от дворца – ее только немного расширили. Там покоился прах матушки, Кастора, Полидевка и было оставлено место для отца.

– Я прихожу сюда каждый день, – сказала Гермиона. – А двоюродная сестра Электра ходит на могилу своего отца. Она поклялась отомстить за него.

Малышка Электра. Теперь она тоже взрослая женщина. Неужели кто-то может оплакивать Агамемнона, тем более – сестра убитой им Ифигении?

– Я не думаю, что за его смерть нужно мстить, – неуверенно сказала я: мне не хотелось оттолкнуть от себя Гермиону.

– Но ее мать завела любовника! – возмущенно ответила она. – Похоже, это у вас семейное.

– Да, таково проклятие Афродиты!

Я не удержалась от улыбки, но не стала рассказывать о нем: я сыта по горло проклятиями, предзнаменованиями, предсказаниями оракулов. Все, что меня волнует сейчас, – это моя дочь.

– Вот бабушкина могила.

Гермиона указала на большую гробницу из серого камня, вмурованную в землю.

– Матушка, это я, Елена, – упала я на холодный камень и прижалась к нему губами. – Твоя Елена.

Мне не надо было рассказывать ей о том, что случилось со мной после нашей разлуки, о том, что я пережила, о гибели Трои. Мертвые не требуют от нас полного отчета, их не интересуют подробности.

– А это твои братья, – указала Гермиона на две другие гробницы.

Я встала перед ними на колени и попросила их о помощи:

– Вы всегда были моими наставниками. У вас я научилась многому.

Я не стала говорить своим родным, как скорблю по ним. Они это и сами знают. Не следует говорить мертвым того, что они сами знают. Это обижает их.

– А эта гробница для твоего отца, – сказала Гермиона. – На мне род Тиндарея обрывается. Я последняя.

– Рано делать такие выводы. Ты еще можешь выйти замуж и родить. Неоптолем был недостоин тебя. Я видела, какие бесчинства он творил в Трое. Сейчас ты свободна и непременно встретишь человека, которого полюбишь.

– Поскольку я дочь Елены, все… – начала было она, но я решительно перебила ее:

– Все считают тебя прекрасной и страстной, не так ли?

Я еще раз внимательно посмотрела на нее: милое лицо, густые волосы.

– Страстной? – Она покраснела. – Не знаю…

– Ты не узнаешь, пока тебя не коснется мужчина, которого ты любишь. Мы, женщины, так устроены: у нас сначала любовь, потом желание. У мужчин все обстоит наоборот.

Так я встретилась со своей дочерью, и мы сделали первые шаги к примирению. Прошлое существует и всегда будет существовать, что бы ни заявлял Менелай, и Гермиона долго будет относиться ко мне с недоверием. Но она, хоть и настороженно, впустила меня в свою жизнь, а на это я могла только надеяться.

LXXVI

Опасаясь вспугнуть Гермиону, как присевшую на цветок бабочку, я в течение нескольких дней не пыталась приблизиться к ней. Я позволяла ей жить своей жизнью, но пристально наблюдала за ней, стараясь, чтобы она этого не замечала. Время и только время поможет мне вернуть дочь. Нужно набраться терпения.

А времени у меня был избыток. У меня не было никаких забот, я ни к чему не стремилась и ничего не чуралась. Я смотрела на наш дворец и владения – столь скромные по сравнению с троянскими – и радовалась тому, что все здесь устроено так, что не требует моего внимания. Налаженная жизнь мало изменилась со времени моего отъезда. Дворец остался каким был: ни новых залов, ни новых украшений. После смерти матушки отец потерял интерес к быту. Не знаю, имел ли отец намерение жениться повторно. Лишь однажды он сказал мне, глядя перед собой слезящимися глазами с бельмами, что никто не согласится связать свою жизнь с домом Тиндарея, над которым теперь тяготеет проклятие Атридов.

– В таком случае мы с Менелаем просто созданы друг для друга, – заметила я и спросила как можно непринужденнее: – А что сталось с этолийской девушкой-рабыней, которую бросил Менелай? Помнится, она ждала ребенка.

– Она родила близнецов. Теперь они уже взрослые, живут во дворце. Они надеялись, что я умру, Менелай не вернется живым из похода, а у Гермионы не родится наследник. С возвращением Менелая их надежды на трон рухнули, они сильно разочарованы. Посоветуй Менелаю наградить их и отослать подальше.

Все узлы, которые я разрубила, сбежав с Парисом, теперь придется завязывать заново.

– Я хочу повидать Клитемнестру, – сказала я. – Ты встречался с ней в последнее время? Она приезжала в Спарту?

– Нет, ни разу не приезжала. И я не ездил к ней. Я не хотел оставлять Спарту в руках этих близнецов во избежание беспорядков. Это было бы неосмотрительно.

– Давай вместе навестим сестру. А Менелай не допустит никаких беспорядков.

– Боюсь, силы стали не те, – вздохнул отец. – Я не выдержу тряской дороги, а потом еще подъем в гору.

Я обратила внимание, что отец очень мало расспрашивает меня о Трое. Она его нимало не интересует. Возможно, любознательность исчезает по мере старения вместе с силами? Или он, как матушка, тяготится моим позором?

– А я поеду в Микены через несколько дней, – сказала я.

Я очень хотела увидеть Клитемнестру, поговорить с ней о нашей жизни.

Менелай был крайне недоволен и даже хотел запретить поездку. Моя сестра убила собственного мужа и открыто жила с другим мужчиной!

– Я не оправдываю ее поступка, он мне внушает ужас. Но она моя единственная сестра. И потом, ведь твой брат совершил чудовищное преступление против нее. Она не смогла с ним смириться. Ведь ты любишь своего брата, несмотря на все, что он совершил. Так и я люблю свою сестру. Я хочу повидать ее, иначе в моей жизни будет еще одна потеря.

– Ты, наверное, хочешь взять с собой Гермиону? Я не пущу ее к этой женщине.

Я хотела возразить: разве Гермиона одно время не жила у Клитемнестры? Но решила, что Менелая все равно не переубедить.

– Хорошо, – кивнула я. – Я поеду одна. Если не считать охранников и возниц, конечно.

– Будь осторожна там. – Он пожал мне руку.

– Ты думаешь, сестра представляет для меня опасность? – удивилась я его подозрениям.

– Ты не видела ее много лет. Ты не знаешь, как она изменилась. – Вид у него был виноватый.

– Так же, как мы с тобой. Постарела. Хорошо, я буду осторожна, – пообещала я.

Я еду в Микены! Я снова увижу Клитемнестру, останусь с ней наедине, без сковывающего присутствия наших мужей. Об Эгисфе я почему-то совсем не думала, он вылетел у меня из головы. День был ясный. Я ехала в одной колеснице, слуги – в другой, а за нами тряслась повозка с подарками. Над их выбором я долго ломала голову. В Спарте не найти того, чего нет в Микенах: алебастровые кувшины, расписные вазы, прозрачные ткани. Мы спустились в долину и поехали среди деревьев, садиков и ячменных полей. Здесь не было разрушений, как в окрестностях Трои, но нехватка мужчин проявлялась в каком-то запустении. Земля имела сиротский вид. Многие не вернулись из-под Трои, и должно вырасти следующее поколение, чтобы вернуть землям цветущий вид.

Почему они все отправились воевать? Неужели Менелай обладал такой силой убеждения? Наверное, он посулил им скорую победу, славу, трофеи. Ни одно из этих обещаний не исполнилось. Вернулись немногие и нескоро, трофеи достались только вождям. Вместо того чтобы обогатить Спарту, война истощила ее.

Возница указал на тополиную рощу у ручья.

– Здесь Менелай собирал армию, – пояснил он.

Прóклятое место, подумала я. Отсюда начали люди свой гибельный путь. Чуть в стороне рос платан. Наверное, Менелай посадил его, чтобы отметить начало войны. Я похолодела при виде его. Мне припомнился троянский дуб, другой символ войны. От него ничего не осталось.

Равнина закончилась, сменившись гористой местностью. Колесницы легче одолевали подъем, чем тяжелая повозка. В небе кружились ястребы.

Нужно было сделать остановку на ночлег. Мы облюбовали небольшую горную долину, которая казалась уютной и защищенной от ветра. Птицы уступили место летучим мышам, которые рассекали воздух на фоне темнеющего неба. Усталая, я быстро уснула. Мне даже не потребовался эликсир забвения.

С первыми лучами солнца мы снова отправились в путь. Однако ночью предостерегающие слова Менелая почему-то всплыли в моем спящем сознании и теперь окрашивали все, что я видела, в мрачные тона. Предчувствия усиливались по мере приближения к Микенам. Вдруг все вокруг стало зловещим. Небо затянулось тучами.

Что меня ждет? Наивной казалась моя надежда, будто мы с Клитемнестрой встретимся как ни в чем не бывало. Следовало вперед послать вестника с предупреждением о приезде. Нужно было предоставить Клитемнестре возможность либо подготовиться к встрече, либо отказаться от нее. Я все крепче сжимала поручни колесницы.

Мужчины-охранники болтали и смеялись. Для них жизнь была прекрасна. Сердце у меня стучало, как у зайца, за которым гонится свора собак. Что-то грозное нависло над нами, чего никто не видит. Но мое видение становилось тем отчетливее, чем ближе к Микенам.

«Скорее, скорее!» – хотелось мне поторопить возницу. Возможно, мы успеем до того, как непоправимое случится. Важно успеть. Я не случайно выбрала день для своей поездки, теперь я понимала это.

– Быстрее! – крикнула я. – Нужно поспешить.

– Успеем, моя госпожа, – улыбнулся возница. – До темноты целый день впереди!

– Мы опоздаем! Прошу тебя, скорее! Пусть остальные едут за нами, а ты гони во весь опор!

– Это вредно для лошадей. – Возница озадаченно посмотрел на меня. – Они и так устали.

Почему моя судьба всегда связана с лошадьми?

– Сейчас не до лошадей! – крикнула я. – Случится ужасное, если мы опоздаем!

Он попытался спорить, но как-никак я была царицей и пресекла его возражения.

– Как прикажешь, моя госпожа, – вздохнул возница и хлестнул лошадей.

Мы помчались вверх, только камни выскакивали из-под колес. Мы почти летели, но на сердце у меня не стало легче. Его сжимало предчувствие, самое ужасное с тех пор, как я увидела сон, в котором Париса ранит стрела.

Последний подъем! Я хорошо помнила этот пейзаж. Вот сейчас за поворотом покажется каменная мощь дворца, вырастающего из горы.

От изнеможения лошади замедлили шаг, но я умоляла возницу гнать изо всех сил. С виду дворец казался мирным, безобидным. На какое-то мгновение я почувствовала себя идиоткой, испытав при этом огромное облегчение.

Вдруг из ворот вылетела колесница. Взгляд у лошадей был дикий, возница с криком хлестал их пуще, чем мой. За колесницей бежали люди, лучники метили в возницу. Но он был уже вне досягаемости.

– Он опрокинет нас, – сказал мой возница.

И правда, дорога была узкая, двум колесницам не разъехаться. Мой возница попытался съехать на обочину, но колеса застревали в колее, и нам удалось освободить только половину дороги, а сумасшедшая колесница неслась прямо на нас. Она попыталась обогнуть нас, но накренилась набок и остановилась. Возница сошел на землю и взял поводья, чтобы провести лошадей мимо нас.

Его плащ и руки, сжимавшие поводья, были запачканы кровью.

– Прочь с дороги! – крикнул нам юноша, хватаясь за меч. – Не смотрите на меня!

Но я не могла отвести от него глаз: возница был юн, строен, хорош собой.

– Кто ты такой? – спросила я. – Что ты натворил?

Мое вещее предчувствие давало мне право спрашивать его. Но он-то об этом не знал, он видел только то, что мы ему не подчинились.

Он в бешенстве посмотрел на меня, но меня спасло то, что я так ненавидела: он узнал меня.

– Елена? Да, ты Елена. Ты во всем виновата, и в том, что случилось сейчас, – тоже! – воскликнул юноша, однако втыкать в меня меч не стал.

– Я не имею никакого отношения к тому, что ты натворил. Я даже не знаю что.

– Я отомстил за отца. Я это сделал не сразу, но я был ребенком, когда его убили. Сын должен вырасти и возмужать, тогда он сможет отомстить за отца.

– Кого же ты убил? – воскликнула я.

– Свою мать.

Орест, крошка Орест. Это он.

– Ты убил… свою мать?

Не знаю, что было ужаснее: его ли поступок, или то, с каким спокойствием и гордостью он говорил о нем?

– Я исполнил свой долг. И ее любовника Эгисфа я тоже убил.

Орест пошатнулся, и я догадалась, что это не безразличие и не гордость, а потрясение столь глубокое, что он плохо осознает происшедшее. Он сел в колесницу.

– Поезжай приберись! – крикнул он. – Она ведь твоя сестра. А моя сестра ее ненавидела. – Свистнув, он пустил лошадей в галоп и исчез в облаке пыли.

Я повисла на руках своего возницы.

– Вот почему сердце подсказывало мне, что нужно спешить. И все же мы опоздали. – Я понимала, что мои слова звучат нелепо, как любые слова в такие минуты.

Нас окружила толпа преследователей убийцы.

– Вы позволили ему уйти! – кричали они.

– Как мы могли остановить его без оружия? – ответил возница.

Толпа стала надвигаться на него, выставив копья, луки и мечи.

– Лучше не теряйте времени зря, а следуйте за ним, – вмешалась я. – Я Елена, сестра вашей царицы. Дайте мне пройти к ней.

От моих слов их возбуждение и ярость только усилились.

– Это ты во всем виновата! Ты навлекла на всех столько бед! – выкрикнул кто-то. – Если бы не ты, ничего бы не случилось!

– Мне надоело слушать эти глупости, – оборвала я. – Я должна пройти к убитой сестре. Пустите меня.

Теперь незачем было торопиться. Мы дождались, когда подъедут вторая колесница и повозка с никому не нужными подарками. Из колесниц, где мы чувствовали себя в безопасности, пришлось выйти, и мы быстрым шагом пошли к воротам, над которыми возвышались фигуры львов. Каждый раз я проходила под ними с тяжелым сердцем, но сегодня мне то чувство казалось чуть ли не радостным.

Ни охранников, ни слуг. Тишина. Двери широко открыты, они, словно рана, выставляют напоказ внутренности дворца. Мы переступили порог. Никто не вышел нам навстречу. Неужели все побежали вдогонку за убийцей? Я пошла вперед. Я первой должна увидеть сестру. Когда мои глаза привыкли к полумраку, я увидела тени, которые шевелились в кругу, стоя на коленях.

Наверное, в центре круга и лежит моя сестра. Я подошла вплотную, только тогда тени в плащах заметили меня.

– Это царица? – спросила я.

Одна из фигур откинула капюшон и посмотрела на меня.

– Кто ты такая? Неужели Елена? Не может быть!

– Может быть. Это я.

– Она считала, что ты умерла. Оказалось, все наоборот: она лежит мертвая, а ты жива.

– Как все случилось? – Я хотела услышать рассказ из уст тех, кто ее любил, а не из уст ее убийцы. Может, человеческие слова хоть немного смягчат ужас того, о чем объявил Орест.

– Ее убил собственный сын, когда она вышла встретить его. Он отсутствовал много лет и вот вернулся[31], к ее великой радости. Но он вернулся с единственной целью – убить ее. Он ударил ее мечом в тот самый момент, когда она протянула ему навстречу руки для объятия. Удар оказался смертельным. Она только успела сказать: «Орест?» – и упала. Так она и лежит. Мы накрыли ее тело, но не касались его. Подготовить ее к погребению должна семья. Но рядом нет ни одного члена семьи, который бы это сделал.

– А что же Электра? – спросила я.

– Она не станет выполнять ритуал. Она сейчас приносит жертвы на могиле отца и рассказывает ему о том, что он отмщен.

– В этом нет ничего удивительного, – сказала другая женщина. – Она ходит на могилу отца каждое утро и каждый вечер. Она делает вид, будто этого требует дочерний долг почитания. На самом деле она там разжигала свою ненависть к матери и тешила себя мечтами о мести. Думаю, что она заразила Ореста своей ненавистью, она подговаривала его отомстить. У него не было причин так ненавидеть мать, как Электра.

– Она вызвала Ореста в Микены, чтобы сделать его орудием убийства. Теперь его будут преследовать злобные эринии, но ей-то что? Нет, она не станет готовить свою мать к погребению.

– Хорошо, это сделаю я. – И я наклонилась, чтобы поднять покрывало: мне было страшно увидеть, что под ним, но я была должна это сделать.

Покрывало медленно соскользнуло до пояса, открыв голову, плечи, грудь. Длинные волосы закрывали лицо, плечи и грудь были в крови, которая образовала лужу. Я попыталась убрать волосы с лица, но мне это не сразу удалось: кровь приклеила их концы к телу. Наконец я увидела лицо сестры с широко раскрытыми, удивленными глазами. Чем объяснялось это удивление: встречей ли с Орестом после долгой разлуки или встречей со смертью? Я осторожно закрыла ей глаза.

– Если бы я встретилась с ней раньше, то, возможно, ее встреча с сыном не закончилась бы смертью, – сказала я.

– Или закончилась бы еще одной смертью! Ты этого тоже заслуживаешь! – раздался пронзительный голос.

Я обернулась и увидела молодую женщину, как и все – в темном платье, но с усмешкой на лице.

– Ты, наверное, и есть Электра? Добрая, любящая дочь, о которой я столько слышала?

– Спроси моего отца, и он подтвердит тебе, что я любящая дочь. Спроси эту… – она кивнула в сторону Клитемнестры, – и она тебе скажет обратное. Ответ на любой вопрос зависит от того, у кого спрашивать.

Она подошла так близко, что я могла хорошо рассмотреть ее лицо с тяжелыми, грубыми чертами, как у Агамемнона. Мне даже на миг показалось, будто я снова вижу его.

– Вы с моей матерью – как две капли воды. Воистину сестры. Обе изменницы и предательницы своих мужей.

– Таково проклятие, наложенное на нашего отца. Горько видеть, когда твои дочери выходят замуж не один раз.

– Выходят замуж? Ты так называешь неприкрытое бесстыдство? – Она вскинула голову. – Я с удовольствием отправила бы тебя к сестре.

– Для этого ты слишком труслива, – спокойно ответила я. – Ты предпочла годами лелеять свою ненависть и дожидаться, когда подрастет твой брат. Ты хотела его руками воплотить свой замысел. У самой не хватило духу!

Я не боялась ее: я была уверена, что сильнее ее, несмотря на мой возраст. Мне хотелось схватиться с ней, наказать ее немедленно, не из благородства, – этого жаждала моя душа. И я добилась своего: разъяренная, она набросилась на меня. Я прижала ее к стене, схватила за волосы и сказала, задыхаясь:

– Твоему отцу стыдно за тебя сейчас. У тебя не больше сил, чем у дряхлой собаки, которая только лает. Впрочем, он тоже был хвастун. Возможно, он тебя понимает.

Я не стала разбивать ее голову о стену, отпустила ее. Я, к стыду своему, поняла, что хотела, использовав дочь, свести счеты с ее отцом, уже недосягаемым для меня.

– Убирайся! – крикнула я. – Оставь нас, твое присутствие оскорбляет тень твоей матери.

Домочадцы все это время сидели молча, потрясенные сценой. Когда Электра выбежала из комнаты, они прошептали:

– Так ей и надо.

– А где… его тело? – Я не смогла выговорить имя Эгисфа.

– Снаружи… Он готовился к жертвоприношению возле алтаря, когда Орест пронзил его сзади копьем. Он упал на алтарь.

– Да, они достойны друг друга – эти брат и сестра.

Я передернула плечами.

Агамемнон убил прекрасную не только лицом, но и душой Ифигению, оставив жизнь этим двум чудовищам. Агамемнон никогда не отличался умом. Или он чувствовал, что Артемида хочет получить в дар самое лучшее, что есть у него? Я затрясла головой, отгоняя эти мысли. Не думать об Агамемноне, не думать о войне. Эти мысли не должны осквернять ритуал погребения.

Гробница для сестры была давно приготовлена рядом с Агамемноном. Мне казалось неправильным хоронить их вместе, но если сестра за многие годы не приказала перенести свою гробницу в другое место, значит, таков был ее выбор. Покрывая ее лицо саваном, я попрощалась с ней.

– Благодарю тебя за то, что ты отвела меня в Спарту в тот летний день. Ты первая показала мне мир за крепостными стенами. Я тебя никогда не забуду.

Мы осыпали саван полевыми цветами – многие я впервые увидела в тот далекий летний день. Оставалось только опустить тяжелую крышку гробницы.

LXXVII

Прошли годы. Время текло иначе, чем в Трое. Там отдельные дни сплетались в тугую нить, спрессовывая время. Здесь, в Спарте, все было наоборот: нить расплеталась, рассыпалась на отдельные дни, каждый из которых тянулся как десять. Я не случайно использую эти сравнения: никогда я так много не пряла и не ткала, хотя из-под моих рук не выходило ничего такого прекрасного, что могло бы сравниться с картиной, погибшей в Трое.

В этом безвременье лето сменялось осенью, осень – зимой. Скончался отец. Узнав о судьбе Клитемнестры, он совсем сгорбился, сник перед тем, что считал исполнением проклятия, тяготевшего над его домом. Его смерть прошла почти незамеченной: по сути, он умер гораздо раньше.

Все, все умерли. Матушка, отец, братья, сестра. Осталась только я с Менелаем и Гермионой. Мы с Менелаем жили мирно – это был бесстрастный мир стариков, который наступает, когда все страсти умерли или убиты. Подобно искалеченным, но уцелевшим воинам, мы смотрели друг на друга уже не как противники, но как товарищи, оглядываясь на поле боя, усеянное телами погибших, может быть, лучших, чем мы, но погибших.

Товарищами мы и останемся до конца дней. Никогда больше мы не будем мужем и женой в подлинном смысле слова. Товарищи, приятели, старые солдаты. Но только не любовники, не муж и жена. Раны телесные и душевные сделали это невозможным.

В конечном итоге меня это устраивало. Я смогла протянуть Менелаю руку, приняла решение служить ему опорой в старости и сама надеялась найти в нем опору последних дней.

Что касается Гермионы, то годы смягчили ее сердце, изгладили ее обиду на меня. Мы вместе трудились у прялки, у ткацкого станка (исконные женские занятия, за которые спасибо богам!), занимались хозяйством и сумели лучше узнать друг друга.

Она не походила на меня. Ребенок никогда не бывает похож на своих родителей. Но в это трудно поверить, пока он не повзрослеет. Наши дети всегда остаются частью нашего существа, даже после своего рождения, поэтому мы верим, что тоже являемся их частью. А это совсем не так. Они другие, они хранят свои секреты и носят в душе свои разочарования. И счастлива та мать, с которой они захотят поделиться ими.

Своим пристрастным взглядом я видела, что Гермиона живет иначе: строгая, дисциплинированная, одинокая. Она умело присматривала за домом. Но ни один мужчина не хотел ввести в свой дом дочь вызвавшей войну Елены и вдову беспощадного Неоптолема. Виноватая без вины, она стала изгоем.

Казалось, она примирилась со своей участью. Она умела смиряться куда лучше, чем я. Возможно, она унаследовала эту способность от Менелая. Как я уже говорила, она мало походила на меня. Со временем она стала относиться ко мне если не с любовью, то сердечно и тепло.

И тут к моей дочери посватался Орест. Он не имел ничего общего с тем полусумасшедшим убийцей, которого я повстречала по дороге в Микены. Это был сдержанный, уверенный, вежливый человек. Со всем почтением он пришел к Менелаю просить руки Гермионы.

Они с Менелаем уединились, я не присутствовала при их разговоре и его содержания не знаю. Знаю только, что некоторое время спустя Менелай появился на пороге комнаты, говоря: «Я согласен». Впрочем, Менелай теперь был абсолютно со всем согласен. Позже, когда Оресту оказали все предписанные законом гостеприимства знаки внимания и уложили спать, Менелай мне сказал, что Орест наконец-то искупил грех матереубийства. В свое время он разрывался между двумя противоречащими друг другу требованиями: долг требовал, с одной стороны, отомстить за отца, а с другой стороны, почитать мать. После убийства Клитемнестры Ореста долго преследовали змееволосые, собакоголовые эринии с крыльями, как у летучих мышей, и громко щелкающими кнутами. Он едва не потерял рассудок, временами падал без чувств, переживал приступы неистового безумия.

– Теперь это позади, Елена, – говорил Менелай. – Все позади.

Да, все позади. Я смотрела на него: вместо исполненного сил жениха передо мной стоял старик. А что видел он, глядя на меня? Думаю, это зрелище тоже не радовало глаз.

– И что же? – спросила я.

– Проклятие, наложенное на оба наших дома, исчерпало себя. Гермиона свободна от него, Орест заплатил сполна и очистил себя от скверны. Подумай только – наши внуки будут самыми обычными людьми! Никаких проклятий, предсказаний оракулов, богов вместо родителей! Как я завидую им.

– Да, они узнают свободу, которой не было у нас, – согласилась я.

«И не узнают величия и славы», – прибавила про себя.

Мы выдали Гермиону замуж за Ореста, отпраздновали свадьбу. Она с радостью покидала дом своего вдовства и уныния. Она призналась мне, что давно была влюблена в Ореста! Она призналась мне, даже не догадываясь, какой наградой стало для меня ее доверие.

– Видишь, все к лучшему, – сказала я. – Иногда жизнь исполняет самые заветные наши желания.

У Гермионы и Ореста родился сын Тизамен. Гермиона попросила меня принять его, что я и сделала с превеликой радостью, хотя повитуха была рядом. Я взяла внука на руки раньше, чем его мать, смотрела на сморщенное красное личико и благодарила судьбу за долгие, тусклые годы, которые мы прожили рядом с Гермионой, – без них не было бы этой минуты. Супружество, рождение – эти явления, казалось бы, навсегда стертые ужасом войны, снова заблистали передо мной.

– Он не будет героем, – приговаривала Гермиона, баюкая сына. – Его не призовут великие дела. Он будет честно делать самые обычные дела, земные, как и положено смертному. Матушка, по-твоему, этого достаточно?

Я наклонилась и погладила дочь по волосам – она редко позволяла мне этот жест, но момент был особый.

– На мою жизнь хватило героев, – ответила я. – Тизамен проживет прекрасную жизнь. Ему незачем становиться героем.

– Век героев миновал. – В комнату вошел Менелай. – И что касается меня, я ничуть об этом не жалею.

– Батюшка, твое стремление быть героем чуть не стоило тебе жизни, а меня надолго лишило отца.

Гермиона посмотрела на него с состраданием.

– Все эти герои… – задумчиво сказал Менелай. – Все они погибли. А мы, не такие герои, живем и радуемся солнышку. И я не желаю тебе лучшей участи, мой внук. Ни в коем случае не становись героем.

Век героев действительно миновал, и Тизамену не стать героем, даже если он очень захочет. Большой бронзовый занавес – он опустился с небес – отделил нашу эпоху от эпохи героев, и никому не дано проникнуть сквозь этот занавес. Каждый век имеет свои славные страницы, но время моего внука не может повторить заново время Менелая.

Троянская война стала темой песен, поэм, сказаний. Уходя из воспоминаний живых людей, она приобретала все большее значение. Мужи с гордостью возводили свою родословную к тому или иному герою, а каждый участник войны занимал место между богами и титанами. Позор человеку, который на вопрос «Где ты был во время Троянской войны?» не мог ответить: «Под Троей».

Троя, Троя… Человечество влюбилось в Троянскую войну, потому что она ушла в прошлое, которое не представляет опасности.

LXXVIII

Все меньше и меньше ветеранов войны оставалось в живых. Мы редко встречались с ними. Раз или два приезжал Идоменей, как-то раз нас навестили сыновья Нестора. Старый Нестор вернулся живым и стал спокойно править своим царством как ни в чем не бывало. Участь других сложилась не столь удачно. Несколько раз приезжал в Спарту сын Одиссея, Телемах, расспрашивал о своем пропавшем отце. Одиссей вернулся спустя двадцать лет после войны и нашел дела на Итаке в большом беспорядке. Доходили слухи, что Диомед правит на Аргосе. Однако новости с трудом доходили через горы до нас, а на дорогах орудовали грабители и отбивали охоту путешествовать. Наш мирок сужался, отрезанный от большого мира горами, заброшенными дорогами, разрушенными мостами. Чем сильнее становилась изоляция, тем больше люди хотели историй о Троянской войне, когда греки совершили свое невероятное путешествие. Они грели душу тех, кто не мог путешествовать даже по собственной стране. Считалось, якобы Троянская война обогатила греков, но никогда они не были так бедны, как после нее. Многие ли получили долю из сияющей груды трофеев[32], разложенных на берегу?

Гермиона, казалось, совершенно довольна своей жизнью. Орест обожал ее. Он полностью излечился от безумия, которое терзало его, и производил впечатление вполне уравновешенного человека. Он часто сопровождал Менелая, вникая в дела управления, так как понимал, что станет его наследником. Два царских дома объединились навек, оставив проклятия в прошлом, как в запечатанном сосуде, откуда им не вырваться и не пролиться в настоящее. Малыш Тизамен напоминал свою вторую бабушку Клитемнестру, и через него я снова касалась сестры. Казалось чудом, что эта идиллия выросла на крови немыслимой микенской трагедии.

Не меньшим чудом казалось и наше с Менелаем мирное житье в старом дворце.

Менелай по-прежнему с удовольствием охотился. Он любил брать с собой слуг, а также Ореста с маленьким Тизаменом. Менелай говорил: Тизамен не должен помнить времени, когда он не умел охотиться! Если бы мои братья были живы, с какой радостью они учили бы мальчика. Я рассказывала внуку о них, старалась поддерживать память, но она неизбежно изглаживалась. Так все мы уходим – сначала из жизни, потом из памяти.

В разгар лета Менелай собирался на охоту. Собаки рвались вперед; копья сияли; слуги несли колчаны с запасными стрелами. На Тизамене была охотничья шапочка с клыками вепря, сделанными из дерева. Его пухлые ножки быстро уставали, и Орест брал его на плечи. Менелай держался прямее и выглядел бодрее, чем обычно в последнее время, и меня это радовало.

– Вернемся через несколько дней, – сказал он. – Мы дойдем до подножия Тайгета – посмотрим, чем там можно поживиться.

В другой раз я, может, отправилась бы с ними. Но в тот день я рада была остаться дома из-за упадка сил. Сколько же мне лет? Трудно сказать: время так странно текло после нашего возвращения, да и я давно перестала считать. Наверное, не меньше шестидесяти. Возраст меня давно не заботил, но все-таки эта цифра пугала.

Не прошло и трех дней, как все изменилось. Под вечер второго дня я увидела, как в сумерках на гору поднимается печальная процессия. Люди шли слишком осторожно, чтобы можно было принять их ношу за тушу оленя на шесте. Они несли самодельные носилки, а на них лежал человек, закутанный в одеяло. Я побежала навстречу, как та девочка много лет назад. Я сразу поняла, что это Менелай.

– Его ужалила ядовитая змея, – объяснил Орест. – Он наступил на нее.

Орест откинул одеяло и показал распухшую лодыжку, от которой тянулись наверх зловещие красные полосы.

Лицо Менелая было неподвижно, только глаза испуганно бегали.

– Елена… – прошептал он, не размыкая губ: они не слушались.

– Не разговаривай. – Я взяла его за руку. – Береги силы. Мы найдем противоядие.

Найдем ли? Если бы Геланор был здесь! Ах, Геланор, Геланор! Я до сих пор скучала по нему, так и не свыклась с этой потерей. Он бы придумал, что делать. Я послала слугу за нашим врачом. Менелая отнесли в спальню, бережно переложили на кровать. Я укрыла его драгоценным покрывалом, словно это могло спасти его.

– Елена… – Он по-прежнему пытался выговорить мое имя.

Вбежала Гермиона с криком:

– Батюшка!

Она обняла его, спрятала голову у него на груди. Она не плакала, чтобы не огорчать его. Пришел врач, поднял Гермиону и запрокинул голову Менелая. Тизамен карабкался на кровать, и Гермиона взяла его на руки и унесла.

Я стояла в углу, прикусив кулак. Я никак не предвидела такого развития событий. Поездка на охоту казалась совершенно безобидным развлечением. Мое двойное зрение ничего не открыло мне. Чего оно стоит в таком случае?

Я дрожала. Мне казалось, я навсегда утратила способность страдать, что бы ни случилось. Но это не так. Менелай умирает, и я страдаю. Много лет назад я проклинала его существование, а теперь страдаю из-за того, что он сделал смертельно неосторожный шаг.

Никому не дано жить вечно. Мы знаем это. Мы также знаем, какая смерть лучше, какая подходит человеку, какая – нет. Но часто случается, что смерть не имеет ничего общего с человеком. Менелай – воин, ему полагалось бы умереть в бою, на поле битвы, в расцвете сил, а не от укуса змеи в собственной постели на исходе седьмого десятка. Многие в нашем роду умерли от собственной руки или от руки собственных детей. Менелая настигла тихая смерть. Но ведь он и сам был тихим человеком.

Противоядие и снадобья не подействовали, как я и предполагала с самого начала. Наступила глубокая ночь. Я сидела с одной стороны кровати, Гермиона – с другой. Менелай переводил беспокойный взгляд с меня на нее, выражение лица у него было испуганное и покорное в одно и то же время. Мы с Гермионой успокаивали его. Он что-то силился сказать. Я наклонилась к нему как можно ниже.

– Слушаю тебя.

– Елена, – выдохнул он, – прости меня.

– Мне кажется, мы давно простили друг друга. – Я пожала его руку. – Не мучай себя.

– Нет… я должен сказать тебе…

– Я знаю все, мой друг.

– Нет. Это я убил твою священную змею. Тогда, в Трое… Из ненависти. Прости меня. Теперь она отмщена – я умираю от укуса змеи.

– Ты? Сам?

– Точнее, это сделал по моему приказу мой лазутчик. – Он с раскаянием смотрел на меня. – Скажи, что прощаешь меня. Это единственный поступок за всю войну, в котором я раскаиваюсь. Странно оплакивать змею, когда столько людей убито, правда?

– Она была ни в чем не повинна, она не участвовала в войне. Убить ее – преступление.

– Я знал, что это причинит тебе боль.

– Да.

– Скажи, что ты простила меня, Елена. Умоляю тебя. Мне важно услышать это, прежде чем я… умру.

– Мы причинили друг другу много зла, хотя по природе мы не злые люди. Я прощаю тебя. Надеюсь, ты тоже простишь меня за все совершенное зло.

– Ты не делала мне зла… Разве что один раз.

– Но этого раза хватило на всю жизнь, – ответила я и почувствовала, что его рука налилась смертной тяжестью. – Ступай с миром и любовью. Я прощаю тебя.

Он облегченно вздохнул, даже губы сложились в улыбку облегчения. Он сделал выдох, но вдоха не последовало.

Гермиона закричала и упала отцу на грудь. Я встала и закрыла ему глаза. Пусть его сон будет мирным.

– Моя госпожа, пора. – Кто-то коснулся моего плеча. – Уже поздно, пора вставать.

Троя… Я была в Трое… Мой сон…

– Моя госпожа, пора.

Кто-то касается моего плеча.

– Я понимаю, как тебе тяжело, госпожа, но пора вставать, – слышу я голос служанки. – Менелая нужно предать земле. Сегодня день погребения. Прими мои соболезнования, госпожа. Да не покинут тебя силы.

Слезы текут у меня по щекам. Но не Менелая оплакиваю я…

Служанка ласково касается моего плеча.

– Я знаю, как ты скорбишь о нем. И все-таки, госпожа, ты должна… Будь сильной.

Да, я должна. А потом наконец я сделаю то, что действительно должна. И я буду сильной. Я не ведаю больше страха.

Есть место, которое Менелай очень полюбил еще в первые годы нашего супружества. Вершина холма над Евротом, откуда видны Спарта и склоны гор. Обтесанные камни напоминают о том, что некогда царский дворец стоял здесь. В молодости Менелай мечтал снова построить здесь дворец для нас: уж больно хороший вид открывался отсюда. Но его мечта так и не сбылась, лень и привычка к старому дворцу одержали верх. После возвращения из Трои он не вспоминал об этом плане, словно он канул в прошлое вместе с нами прежними. Теперь он будет покоиться здесь. Гробница станет его новым дворцом.

Я заказала для нее самый лучший тесаный камень. Для ее возведения потребуется время: обработка камня и его подъем в гору – дело небыстрое. Но я знаю, что Менелай подождет. Он так мечтал о новом дворце. Его призрак не будет являться ко мне с обидой, Менелай понимает, почему я медлю с захоронением.

И вот наконец все готово. Отгорел погребальный огонь, кости собраны в бронзовую урну, поминальные пиры – каждый отмечает этап сошествия тени в Аид – завершились. Менелай готов отправиться в свое последнее путешествие. Я выполнила все его желания, даже то, о котором он не смел заговорить. Мне помогло их исполнить мое понимание мыслей других людей, оборотная сторона дара двойного видения, который часто причиняет мне боль.

Я облачилась в самое лучшее платье, надела самые дорогие украшения. Мы последуем за повозкой с останками Менелая на колесницах: впереди я, за мной – Гермиона с Орестом, маленький Тизамен с няней – в третьей. Поскрипывая, колесницы спустились по крутому склону, потом медленно поехали вдоль Еврота. Вот те самые луга, куда привела меня Клитемнестра, гора, которую одолевал измученный бегом Менелай и по которой мчались мы с Парисом. Я не понимала, где сладостные воспоминания, где тягостные. Все переплелось и составляет одно целое по имени Елена. А вот и место, где Еврот разливается и мелеет, образуя брод. Наша процессия благополучно пересекла его, хотя порой колеса утопали в воде.

Освежившись, лошади пошли быстрее. Я посмотрела вверх по течению реки. Лебедей не было. После возвращения я ни разу не видела лебедей. Возможно, больше они не селятся тут. Лебеди принадлежат прошлому, как многое другое.

Мы достигли вершины. Я порадовалась, что гробница, построенная по моему заказу так быстро, имеет достойный вид. Камни обработаны так тщательно, что не догадаешься, в какие сжатые сроки трудились мастера. Уложенные в три яруса, камни образовывали пирамиду, которая по высоте – я только сейчас обратила внимание – была равна троянскому коню, если не превосходила его.

Небо было ярко-синее, лишь несколько пушистых облаков напоминали, что оно настоящее, а не нарисованное. За горой Менелая виднелся Тайгет. У нас не было времени посадить деревья, но росшие здесь сосны остались невредимы, и ветер раскачивал их ветви и доносил до нас запах хвои, насыщенный, как бальзам.

В гробнице было сделано углубление для урны. После прощальных речей мы поместим туда останки Менелая. Рядом темнела другая ниша – для моих останков. Но я знала, что им не суждено покоиться там.

Урну с прахом Менелая должна была поставить в нишу я. Я взяла бронзовую урну, удивляясь, что в ней содержится то, что некогда было человеком. За моей спиной Орест поддерживал Гермиону, которая едва стояла на ногах. Урна встала на место.

Подошли каменщики, которые ждали у сосен, чтобы заложить нишу камнем. В этом дворце Менелаю предстоит царствовать до конца времен.

Я отвернулась – меня душили слезы. Тяжело думать, что Менелай навеки замурован в камне.

Если честно, тяжело думать, что все завершают земной путь в замкнутой темноте урны. Матушка, отец, братья, сестра, Менелай – все обратились в прах. Скоро наступит мой черед. Даже если это правда, что я дочь Зевса, моя смертная составляющая обречена смерти. Ахилл, Сарпедон, Пентесилея, Мемнон покоятся в гробницах, несмотря на свое божественное происхождение. Зевс обещал, что я не умру. Но я перестала верить необдуманным обещаниям богов.

Мы медленно спустились по крутому склону. Позади осталось величественное строение со своим обитателем. Ветер подул на прощание, и сосны торжественно поклонились нам.

LXXIX

Итак, Менелай совершил свой последний путь. Теперь я могу отправиться в свое последнее путешествие. После возвращения с горы Менелая – это я дала горе его имя – я устроила последний поминальный пир. Я до конца исполнила свой долг перед мужем, и никто не посмеет меня упрекнуть в пренебрежении к его памяти. Теперь я свободна.

Я свободна делать то, к чему призывает сердце. Есть еще обязанности перед Спартой, но я могу передать их Оресту – он будет хорошим правителем. Очень жаль, что снова приходится покидать Гермиону, но я оставляю ее счастливой матерью и женой. Теперь она мне не только дочь, но и подруга. Я стала старой. Еще не дряхлой, но и это не за горами. Я стану беспомощной старухой, которая требует заботы близких. Лучше избавлю свою дочь от этой обузы.

Я объявила о своем намерении покинуть Спарту. Я хотела скрыть, куда отправляюсь, но Гермиона разгадала мой план без труда.

– Ты едешь в Трою? – спросила она и прижала руки к горлу. – Матушка, зачем?

– Мне приснился сон. Он велел мне ехать.

Сны оправдывают любое сумасбродство, придавая ему высший смысл.

– Боги сообщают нам свою волю через сны, – понимающе кивнул Орест и перешел к практическим вопросам: – Ты известишь нас, когда ждать твоего возвращения?

– Сообщу, если смогу.

Не думаю, что я когда-либо вернусь. Однако на все воля богов.

Последние дни я ходила по дворцу, по окрестностям, спускалась в долину и в город. Я запомнила все и со всем простилась. Горожане смотрели на меня, но увядание, будь оно сколь угодно прекрасное, не может тронуть их сердца, приверженные молодости и весне.

Старость освободила меня. Я избавилась от бремени красоты, вздохнула спокойно. Но почему-то было грустно оттого, что люди способны видеть красоту только во внешнем.

Труднее всего далось прощание с дочерью и внуком. Крепче всего привязывают наше сердце родные люди, а не улицы, гробницы или обязанности. Я утешала себя мыслью, что мы еще увидимся. Буду в это верить.

В Гитионе меня ждал у причала корабль. Гитион… Здесь все и началось. А что, если бы тогда я не отправилась с Геланором?..

Вот она, незавидная доля старухи! Прожить такую долгую жизнь, накопить столько воспоминаний, что на каждом шагу они хватают тебя за руку и шепчут: «А что, если бы?..»

Я поднялась по сходням на корабль. Будь что будет, я готова ко всему. Моя жизнь еще не полностью застыла, как смола, приняв известные очертания прошлого. Меня ждет впереди неизвестное – привилегия, доступная лишь молодым.

Плавание проходило гладко, и хотя это не был полет, как во сне, но казалось, что мы скользим по поверхности воды, не встречая никакого сопротивления. Мы причаливали к разным островам, но я строго-настрого приказала не делать остановок у Кранаи и Киферы.

Ветер исправно надувал паруса, и гребцы могли подолгу отдыхать, сложив весла. Казалось, ветры задались целью побыстрее доставить нас в Трою. Плавание заняло три дня – немыслимо короткий срок.

Я стояла на палубе и, прикрыв глаза, различала троянский берег. Желтая полоска приблизилась, и я наяву увидела то, что видела во сне: узкую ленту Геллеспонта, холмы, на которых стояла Троя.

На веслах мы подошли к берегу, и, сделав несколько шагов по щиколотку в воде, я снова ступила на берег своих снов. На песок накатывали мелкие волны. Не видно ни души. От войны не осталось следов: ни шатров, ни насыпей, ни рвов. Все сровняло время. Как будто никогда тут греков и не бывало.

Вдалеке виднеется темный курган – то, что некогда было Троей. Насыпь, отмечавшая могилу Ахилла, совсем не так высока. Время и ветер сделали свое дело.

Не осталось и сруба, в котором я с другими пленницами провела последние часы на этой земле, но я хорошо помню, где он находился. Я могу указать и место, где были сложены грудой сокровища Трои. Теперь тут прохаживаются чайки, их окатывают пенные волны, брызги вспыхивают на солнце изумрудами – в память об изумрудах, некогда лежавших на этом берегу.

– Куда идти, госпожа? – растерянно озирались мои спутники, указывая в сторону Трои. – Туда?

– Нет. Пока нет.

Я не хочу спешить. Сначала прогуляюсь по равнине, посижу на берегу Скамандра, доберусь до подножия Иды. Осмотрю места, которые окружают Трою, соберусь с духом и только потом ступлю в город. Встречусь со своим сном.

Как быстро равнина залечила раны! Мы шли, раздвигая заросли трав и цветов. Нигде не видно скелетов людей и лошадей. Мне казалось, что поле смерти здесь останется навек. Но и оно исчезло.

Эта часть равнины затопляется зимой. Но поодаль видны вспаханные поля и виноградники. Под теплым солнышком зеленеют всходы, виднеются крестьянские домики. Тут и там быки тянут за собой плуги, стоят телеги.

Мы направились к подножию Иды. Миновали источник, возле которого погиб Троил, потом место, где женщины снова стирают белье и слышится звонкое шлепанье мокрой ткани о камни. Женщины шутя брызгают друг в друга водой и смеются.

Земля стала каменистой, дорога пошла в гору. Значит, Ида уже недалеко. Вот и тропинка, по которой я дважды поднималась с Андромахой.

– Погодите, – говорю я своим охранникам.

Я отхожу в сторону, чтобы вспомнить ее, где бы она сейчас ни была. Андромаха, я надеюсь, что твоя душа обрела покой. Счастье для тебя невозможно. Но покой, покой пусть боги пошлют тебе. Я собрала букет белых полевых цветов и рассыпала их в память об Андромахе.

Вернувшись к охранникам, я заметила в отдалении крестьянский домик из своего сна. Сложенный из камня, с черепичной крышей, он сиял чистотой и был окружен оливковыми деревьями. Кто в нем живет? Почему он привиделся мне во сне? Я понимала, что это неспроста, и поблагодарила свою способность к провидению.

– Пойдемте туда, – указала я охранникам на домик.

Мы шли, а домик словно отодвигался от нас. Он оказался гораздо дальше, чем я думала. Вокруг него все тихо и неподвижно в жаркий полдень: ни собака не тявкнет, ни рабочий не покажется. Но не похоже, что дом необитаем: слишком ухоженный у него вид.

Нас встретила приветливая прохлада оливковых деревьев. Домик располагался в их тени. Велев спутникам подождать меня, дальше я пошла одна. Я знала, что так надо, но почему – объяснить бы не смогла.

Деревянная дверь была выкрашена краской. Я постучала раз, другой. Если дверь не откроется, буду ждать, но никуда отсюда не уйду. Я проделала такой путь, чтобы осуществить сон.

Дверь приоткрывается. На меня смотрит незнакомая женщина.

– Что тебе надо? – спрашивает она резким голосом.

– Не знаю, – отвечаю я. Как глупо получилось – надо было придумать ответ.

– Кто ты такая?

– Я Елена из Спарты. Бывшая Елена Троянская.

Дверь открывается шире. Женщина хмурится и еще пристальнее смотрит на меня.

– Это правда?

– Да, – киваю я.

Откидываю голову, отвожу волосы от лица. Но это не помогает – меня больше не узнают. Елена, которая отправила множество кораблей под Трою, должна быть вечной и неизменной. Вечно молодой. Такова она в песнях и легендах. Значит, такой должна быть и в жизни: положение обязывает.

Женщина смотрит на меня, потом с криком «Геланор! Геланор!» бросается вглубь домика.

Я стою на крыльце. Теперь я понимаю, почему увидела этот домик во сне.

Выходит старик. В первый момент я не узнаю его, он не узнает меня. Потом, рассмеявшись, мы бросаемся друг другу в объятия.

– Ты жив! Ты жив! – Смех у меня переходит в плач, я цепляюсь за него. – Я потеряла тебя. Я стучала в твой дом, я искала тебя…

– Успокойся. Я все знаю. – Он касается пальцем моих губ, это жест любовника. В каком-то смысле мы всегда были любовниками. Он – мое второе «я». С годами мы влюбляемся в другого, но самая первая наша любовь – любовь к себе, и наше второе «я» имеет на нее законные права.

Отклонившись назад, я всматриваюсь в дорогое лицо. Я думала, что навсегда потеряла его.

– Откуда ты все знаешь?

– Потому что я знаю тебя.

Шорох напомнил нам, что мы не одни.

– Позволь представить тебе мою жену, – сказал Геланор. – Это Эфа.

– Жену? – удивилась я. – Расскажи мне, как ты жил. Что случилось с тобой после той ночи?

– Заходи в дом и садись у очага, – пригласила Эфа. – Прошло много лет, значит, рассказ будет долгим.

В их домике чисто и необычайно светло из-за очень больших окон. На первый взгляд нельзя догадаться, что тут живет Геланор: никаких диковин и сокровищ, которые любят собирать мальчишки. Возможно, это пристрастие погибло вместе с Троей. А возможно, на Геланора повлияла женитьба.

Эфа протянула мне чашку с бульоном. Мгновение я колебалась – пить или не пить. Я боялась вспугнуть чары. Все казалось уж слишком похожим на сон. А пить и есть – значит вернуться в реальность и остаться в ней. Потом все же сделала большой глоток и только тут осознала, как голодна. Бульон был вкусным, наваристым.

«Теперь, Персефона, ты навсегда останешься с нами. Ты отведала нашей пищи».

Геланор словно прочитал мои мысли, и мы улыбнулись друг другу. Они заставили меня допить бульон, чтобы подкрепить силы, и лишь затем приступили к рассказу.

Эфа говорила на местном диалекте, который я понимала с трудом, но напряженно следила за рассказом. Она была дочерью местного пастуха. Греки заставили его снабжать их мясом. Соседа, который отказался это делать, убили на месте. Одновременно отец Эфы тайно поставлял мясо, молоко и шкуры троянцам, рискуя при этом жизнью. Они с Эфой делали это все время, пока был открыт доступ в город через южные ворота, пока греки не стянули кольцо вокруг Трои.

В ночь резни и пожара они спрятались и молились о спасении. В случае опасности они решили искать убежища в храме Аполлона Фимбрейского, хотя греки не всегда соблюдали святость убежища. Эфа с отцом прятались у себя в доме, пока не увидели, что греки собираются на берегу, а потом побежали в храм.

Там они нашли Геланора, который пострадал от сильных ожогов. Он сидел без сил, положив руку к ногам статуи Аполлона, и смотрел прямо перед собой. Сначала Эфа испугалась, что он либо умер, либо сошел с ума. Глаза его были широко открыты и совершенно неподвижны. Эфа принесла ему еды, а потом забрала к себе, вылечила и выходила.

Долгое время Геланор не разговаривал. Отец Эфы считал, что тот лишился рассудка. Он лежал в постели, глядя перед собой, и даже после того, как начал ходить, не в состоянии был выполнять самой простой работы. Пасти овец ему не доверяли. Поручили собирать оливки и яблоки в саду возле дома – с этой задачей он справлялся.

– И все это время он молчал. Я не знала, на каком языке он говорит. Я даже не знала, понимает ли он нас.

– Это из-за твоего жуткого дарданского диалекта! Попробуй тебя пойми, – вставил слово Геланор, но под шуткой я почувствовала весь ужас, пережитый им в ту пору.

– Это самый благородный из диалектов! – Эфа шутливо толкнула его. – Разве не на нем говорил Эней?

– А что стало с Энеем? – спохватилась я.

– С той ночи его никто не видел, – ответила Эфа.

– Я видела его в ту ночь, он шел по улице. Я окликнула его, но он не оглянулся. Когда мы были вместе в плену, Илона сказала мне, что Креусу убили. Больше мне ничего не известно. Афродита обещала спасти его – но кто знает, исполнила ли она обещание?

– Многого мы никогда не узнаем, – вздохнул Геланор. – Конец многих историй навсегда потерян. А у моей истории конец простой. Мы с Эфой поженились – после того, как ее отец убедился, что я не сумасшедший. И вот живем здесь в мире и покое много лет. Я себя ощущаю в каком-то смысле стражем Трои. Точнее, того, что осталось от нее.

– Я рада вашему счастью, друзья мои, – сказала я. – А что с Эвадной?

– Думаю, она не пережила ту страшную ночь. Как и многие другие, – покачал головой Геланор. – А как ты? Я знал, что Менелай забрал тебя с собой, и боялся, что он выполнил клятву и убил тебя из мести. Как ты жила эти годы?

– Менелай не тот человек, который наслаждается местью. Этим он отличался от прочих греческих вождей. У него доброе сердце, но они заставили его стыдиться этого. Менелай обещал им, что убьет меня по возвращении в Грецию. Но мы не сразу вернулись – семь лет провели в Египте. Потом уж добрались до Спарты. Там я и прожила все эти годы.

– Как же ты выдержала это? Вернуться в Спарту, жить с Менелаем? – спросил он с болью, и я узнала прежнего Геланора.

– Не ты один умеешь готовить разные зелья. В Египте меня научили делать эликсир, который помогает забыться. Так я и выдержала. Но с этим покончено. Больше я не принимаю эликсир. Теперь я хочу чувствовать. Я должна чувствовать.

– Ты в этом уверена? Я себе этого не позволял очень долго. А тебе будет гораздо тяжелее. Неужели ты отважишься пойти туда?

– Неужели нет?! Для чего же я приехала сюда? Там мое сердце, там я сама. Или ты забыл, что я Елена Троянская?

Они приготовили мне постель. Несколько дней я жила у них. Мы делали вид, будто мы самые обычные люди: пастух, его жена, гостья. Нас не обременяет прошлое. Наши глаза никогда не видели ничего, кроме медленной смены времен года в Троянской долине, кроме овец, которых нужно перевести на другое пастбище, когда ветер начнет срывать с веток спелые оливки. Поверить в это так сладко, так сладко забыться. Но это значит предать не только себя, но и погибшую Трою, и тени, которые взывают к нам.

LXXX

Наконец я собралась с духом, чтобы отправиться в Трою. Я снова должна увидеть ее. Мы с Геланором шли по равнине. Остался позади его уютный домик в тени оливковой рощицы. Я отметила, что для старика, которым он стал, шагает он резво. Я улыбнулась, вспомнив, какими глубокими старцами казались мне Приам и Нестор. А ведь теперь мы с Геланором старше их. Но те и выглядели, и двигались как старики. А мы с Геланором – другое дело!

Геланор указал в сторону Иды:

– Сначала сходим туда. Если ты готова увидеть все, начнем оттуда.

Я покорно шла за ним, не спрашивая, куда он меня ведет. Я страшилась зрелища разрушенной Трои и потому не возражала против отсрочки. Мы прошли через оливковую рощу, через ячменное поле.

За поворотом я увидела большой белый камень квадратной формы. Его окружали темные кипарисы, которые подсказали мне, что это могила. Геланор обнял меня.

– Последняя жертва войны, – прошептал он. – Мало кто приходит сюда.

И правда, букет белых цветов совсем засох – давно сюда никто не наведывался.

– Кто это?

– Бедняжка Поликсена. Бессмысленная жертва. Ее смерть вобрала всю чудовищность этой войны.

Я подошла поближе. На камне виднелась надпись, но я не стала читать. Я опустилась на колени и положила руки на холодный камень. Она покоится здесь, утолив алчность и тщеславие Ахилла. Я прижалась лбом к надгробию.

– Поликсена, – прошептала я, – твоя жертва была самой большой.

Она не получила от войны никаких выгод, только страдала и подставила свое горло под нож. Свидетелей ее смерти осталось немного. Будут ли помнить ее? Или восторжествует несправедливость и люди станут воздавать почести Ахиллу, а про нее забудут?

Мы прошли к могиле Ахилла, которая находилась на расстоянии. Ее покрывала густая трава, а у подножия располагался скромный алтарь – двойник того, на котором рассталась с жизнью Поликсена.

– Люди приходят сюда, приносят жертвы, делают возлияния, – говорил Геланор. – За долгие годы слава Ахилла очень выросла. Даже у Гектора нет насыпи. Я покажу тебе потом, что сталось с могилой Гектора. Зато есть статуя Гектора, и возле нее тоже приносят жертвы. Должен сказать, статуи распространились очень широко – это влияние Египта. Героям войны поклоняются. Это хороший знак. Ибо Троя должна – непременно должна! – сохраниться в памяти человечества. Слишком много было мужества и слишком много страданий, чтобы все это кануло без следа.

– А Парис? Его гробница сохранилась?

– Увы, она была слишком близко к Трое. Пожар, разрушения… Сама понимаешь.

У меня вырвался стон. Даже могилы не осталось!

– Есть у тебя место, где ты сама хотела бы побывать? – спросил он.

Я отрицательно покачала головой. Все дорогие места находились внутри города. И все погибли вместе с ним. И вдруг у меня всплыло воспоминание. День, когда мы катались с Парисом и он привез меня на берег Скамандра.

– У нас не было возможности проводить много времени за чертой города, – сказала я. – Но есть одно место – я была там только раз. Не думала, что доведется побывать там еще. Я не запомнила, где это…

– Попытайся вспомнить. Мы разыщем его.

– Хорошо.

Я напрягла память, но тщетно.

– Возможно, я увижу это место во сне, – сказала я. – А сейчас идем в Трою.

Он посмотрел на меня прежним испытующим взглядом. Его глаза теперь опутывала сеть морщинок, но они остались такими же пронзительными, как раньше.

– Готова ли ты? Уверена в своих силах?

– Нет, не уверена. Но я должна туда пойти.

Решительно шагая, мы приближались к руинам Трои, а они становились все больше, нависая над равниной. Первое, на что я обратила внимание, – отсутствие стен. Мощные стены Трои разрушены. Остался только нижний ряд каменной кладки, не более трети былой высоты. Он защищает разве что от шакалов. Башен нет. Вокруг их оснований сиротливо лежат составлявшие их камни. «И запылают бесконечноверхие башни Илиона». Эта фраза непрошеной приходила мне в голову много лет назад.

– Идем. – Геланор лавировал среди камней.

На месте огромных южных ворот зияла дыра, и мы беспрепятственно прошли через нее в город. Ничто здесь не напоминало мой сон. Во сне город стоял нетронутым, только люди покинули его. Нас же окружали развалины – черные, обгоревшие, обугленные.

Я зажмурилась.

– Уведи меня, – попросила я Геланора. – Я больше не могу видеть это. Троя действительно мертва.

Я плакала и сожалела о том, что никакие рыдания не могут выразить глубину моей скорби.

Геланор осторожно вел меня по бывшим улицам, некогда оживленным, заполненным людьми. Когда мы вышли из города и сидели возле остатков Скейских ворот, Геланор произнес:

– Ты не права. Троя жива.

– Что ты говоришь? – плакала я, уронив голову на колени. – Разве не видишь сам? Троя погибла. Трои больше нет.

– Начинается другая жизнь Трои. Троя переживет нас с тобой. Ее слава нерушима в отличие от этих бедных поверженных камней.

– Сколько городов, сколько царств пало, исчезло навсегда! Троя – еще один город в этом длинном ряду.

– Не верю, что забудут о таких великих людях, как Гектор, Ахилл, Парис, как ты сама. Ваша история – особая история. Ее нельзя поставить вровень ни с одной другой: ни с историей Тезея, ни с историей Ясона.

Я улыбнулась. В эту минуту я чувствовала себя мудрее его.

– Мой дорогой друг, и Тезей, и Ясон думали точно так же: «Моя история – особая история, ее нельзя поставить вровень ни с одной другой, о наших подвигах никогда не забудут». И что с того?

Геланор повел меня дальше, но не сказал куда. Мы ступили на крыльцо маленького мраморного храма, приютившегося в тени священных платановых деревьев.

– Что это? – спросила я.

– Думаю, то, чего ты искала. Ты готова?

Я посмотрела в его глаза с золотыми искорками, прищуренные от заходящего солнца.

– Вечно ты говоришь загадками. Не можешь выражаться прямо хоть раз в жизни?

– Зачем же изменять традиции, которой мы придерживаемся с самого начала?

– Значит, мы приближаемся к концу?

– Да, конец не должен отличаться от начала. Иначе подвергнется сомнению истинность того или другого. Мы должны утвердить свою целостность. Ступай туда!

Я стала медленно подниматься по ступеням. Это было маленькое святилище, такое можно встретить и в Греции в сельской местности. Но мое сердце учащенно билось. Это не обычный сельский храм, иначе Геланор не привел бы меня сюда.

На пьедесталах лежат различные предметы, у подножия – приношения. Все вещи из Трои, я не предполагала, что они сохранились. Нож Гектора, сандалия Полита, расческа Троила. И вот самый большой пьедестал, посвященный Парису.

Доспехи! Доспехи Париса, которые я отдала в награду победителю погребальных игр. О которых не раз с сожалением вспоминала. И вот я снова вижу шлем Париса, его панцирь, его меч. Я бросаюсь к вещам, прикасаюсь, глажу их, как живые.

– Я знал, что ты обрадуешься, – говорит Геланор.

– Я не раз жалела о том, что отдала доспехи Париса в чужие руки. – Слезы текут у меня по щекам. – От горя я плохо соображала тогда.

– Теперь я оставлю тебя одну. – Геланор дотрагивается до моей руки. – Прощай.

– Что это значит? Почему?

– Наша короткая встреча подошла к концу, – грустно говорит он. – Я ничего не утаил от тебя. Показал все, что знал и что должен был показать.

– Я ничего не понимаю!

– Поймешь. – Он кивает и отступает в тень.

Я смело беру с пьедестала бронзовый шлем и прижимаю его к груди. Кто же имеет на это право, если не я?

Доспехи не защитили Париса от смерти, думала я. Как давно это было! Узнает ли меня Парис? Он умер молодым и полным сил. А я стала старухой.

Наконец-то я приблизилась к нему, насколько это возможно. «Парис, вся моя жизнь – это путешествие вслед за тобой, – говорю я ему. – Я снова покинула Спарту и приплыла в Трою. К тебе. Я подошла так близко к тебе, как только возможно в нашем мире рождений и смертей. Ближе не подойти – пока я скована плотью. Если тебя нет здесь, то я не знаю, где тебя искать. Твой шлем я подарила после твоей смерти и не чаяла больше увидеть. Однако снова держу его в руках. Значит, не все потери безвозвратны. Есть потери, с которыми мы не можем смириться, сколько бы ни жили. Парис, я ищу тебя всю жизнь. Приди ко мне. Если тебя нет здесь, то где же ты? Где мне тебя искать?»

Я сижу и жду. Сижу целую вечность. Я покоюсь в руках богов, тех богов, против которых так часто бунтовала.

Я закрываю глаза. Сквозь веки ощущаю лучи, проникающие в храм. Солнце манит, соблазняет. Оно говорит: «Нет ничего, кроме меня. Только солнце, только свет текущего дня. Зачем искать чего-то еще?»

Парис, Парис. Где ты, Парис? Явись хоть в каком обличье – тенью, призраком, я буду рада. Мне больше ничего не нужно!

Я плотно-плотно сжимаю веки. Вокруг очень тихо. И вдруг я чувствую легкое прикосновение к руке.

– Не открывай глаз, – говорит родной голос. – Не надо.

Мои веки дрогнули, но сильная ладонь прикрывает их мягким движением.

– Я же сказал, не открывай глаз. Какое счастье снова касаться тебя.

– Не мучай меня, позволь взглянуть на тебя, – взмолилась я и открыла глаза.

Передо мной стоит Парис. Парис во всем великолепии своей молодости, красоты, силы.

В моем бедном человеческом уме проносятся вопросы: «Где ты был все эти годы… Что случилось после… Куда мы отправляемся на этот раз…» Вопросы, на которые не может быть ответа.

– Елена!

Он берет меня за руку.

– Вот я и пришла, Парис.

Сноски

1

Прорицания передавались через жрицу, пифию, которая находилась в состоянии медиумного экстаза, и трактовались жрецами, которые не отличались неподкупностью. Прорицания были заведомо двусмысленными. (Здесь и далее примечания переводчика, кроме особо оговоренных случаев.)

2

Тиндарей унаследовал от отца спартанский трон, но был изгнан из Спарты захватчиком Гиппокоонтом. Некоторые говорят, что Гиппокоонту помогал Икарий, брат Тиндарея.

3

Плеяда по имени Тайгета, несмотря на все усилия, не смогла избежать объятий Зевса и зачала от него Лакедемона. Она повесилась на вершине горы, впоследствии названной в память о ней Тайгет.

4

В древних обществах существовало табу на пищу красного цвета, которая предназначалась только мертвым. Считалось, что гранат и алый анемон возникли из крови Адониса, возлюбленного Афродиты, которого растерзал дикий кабан.

5

Согласно легенде, Леда была возлюбленной Зевса, который являлся ей в образе лебедя. От него она родила яйцо, из которого вылупилась Елена, по некоторым версиям – Елена и Полидевк.

6

Некогда, принося жертвы богам, Тиндарей забыл упомянуть Афродиту. За это богиня прокляла его, а его дочерей обещала сделать многомужними.

7

Цитата взята из книги Д. Лауэнштайна «Элевсинские мистерии», М., 1996. С. 237.

8

Имеется в виду Анхис, который был царем дарданов, а не пастухом: он спал в пастушьем шалаше на горе Ида в Трое, когда Афродита посетила его и возлегла с ним. Утром она открылась ему и пообещала, что их будущий сын станет знаменитым.

9

Как известно, в поэме Гомера «Илиада» описан только последний год десятилетней Троянской войны. Рассказывая о событиях, которые выходят за эти временные рамки, М. Джордж опирается на других авторов, прежде всего на Павсания и Аполлодора. Но в данном случае она сочиняет свою версию. Согласно античным авторам, Клитемнестру выдали замуж не за Агамемнона, а за царя Писы Тантала. Агамемнон же пошел войной на Пису, убил Тантала в битве и силой взял вдову убитого Клитемнестру. Братья Клитемнестры Кастор и Полидевк выступили против Микен, чтобы освободить сестру, но Агамемнон заручился поддержкой Тиндарея, который простил его и разрешил оставить у себя Клитемнестру.

10

В античные времена никогда не использовалось «чистое» золото, все украшения делались из сплава золота с серебром, который назывался электрон.

11

Согласно традиции, Эней считается двоюродным братом Приама, а не Париса.

12

Гермиона ошибается: Зевс воспитывался на горе Ида, которая находится на острове Крит.

13

Елена «цитирует» еще не написанную поэму Гомера.

14

Елена «цитирует» еще не написанную поэму Гомера.

15

Согласно Гомеру, с момента бегства Елены из Спарты до начала Троянской войны прошло 10 лет, поэтому Ахиллу не 18, а 28 лет.

16

Согласно Гомеру, с момента бегства Елены из Спарты до начала Троянской войны прошло 10 лет, значит, в описываемый период Троилу было никак не меньше 24 лет, а Парису – 27, а не 17. (Примеч. ред.)

17

Видимо, Маргарет Джордж забыла, что Париса новорожденным унесли из дворца, а вернулся он туда юношей, поэтому не может помнить, как Гекуба нянчила младенца Троила, который младше его на три года.

18

Троянская война, являясь историческим событием, была по своим целям торговой войной. Троя контролировала выгодную понтийскую торговлю золотом, серебром, железом, киноварью, корабельным лесом, льном, пенькой, вяленой рыбой, растительным маслом и китайским нефритом. После падения Трои греки получили право на вход в Геллеспонт и возможность возводить свои колонии вдоль всего восточного торгового пути.

19

В поэме Гомера «Илиада» Афродита, когда хочет поговорить с Еленой, принимает облик старой пряхи, а посланница Афродиты Ирида – облик дочери Приама Лаодики.

20

Арей или Арес – бог войны.

21

Согласно Гомеру, Афина, желая продолжения войны до полного истребления Трои и поддерживаемая Герой, подговорила Паламеда пустить стрелу в Менелая.

22

Согласно Гомеру, Фетида обратилась к Зевсу с просьбой помочь отомстить за обиду сына, и Зевс придумал, как погубить побольше греков. Он послал Агамемнону пагубный, обманный сон, в котором повелел выступить в бой, обещав победу над троянцами.

23

Троя падет, если Троил не доживет до двадцати лет; если фракийские кони не напьются воды из Скамандра; если греки используют лук и стрелы Геракла; если в лагерь греков будет доставлена кость Пелопа; если в войну вступит сын Ахилла Неоптолем; если из цитадели будет украден Палладий.

24

Согласно Гомеру, к этому моменту Елена провела в Трое двадцать лет: десять лет до войны и десять лет войны.

25

В описываемый период Елене было 45 лет, и по меркам того времени она была уже старой женщиной. (Примеч. ред.)

26

Мемнон Эфиопский был сыном сводного брата Приама Тифона Ассирийского. Приам уговорил Тифона отправить Мемнона в Трою, пообещав в награду золотую лозу. По дороге к Трое Мемнон подчинил все народы, находившиеся на его пути.

27

Согласно Аполлодору и Софоклу, Гелена не Приам отправил к грекам, а захватил в плен Одиссей по приказу Агамемнона, так как Калхас сказал ему, что Гелен знает тайные предсказания оракулов, предвещающие гибель Трои.

28

Согласно Аполлодору, Филоктет вызвал Париса на поединок в стрельбе из лука. Первая стрела пролетела мимо. Вторая пронзила Парису руку, в которой он сжимал лук, третья выбила правый глаз, а четвертая попала в лодыжку.

29

Согласно римлянам, семья Энея была единственной семьей троянцев, которую пощадили греки. Агамемнон, видя, как Эней взвалил на плечи дряхлого Анхиса, своего отца, и понес его, не оглядываясь, к Дарданским воротам, приказал, чтобы этого благочестивого сына никто не трогал. Он нашел пристанище в Италии, его потомки основали Рим.

30

Кастор был убит в стычке то ли под Афинами, то ли под Спартой. Полидевк вознес молитву Зевсу: «Отец, не дай мне пережить своего брата!» В результате Полидевк был вознесен на небеса. Но он согласился на бессмертие лишь вместе с Кастором, поэтому Зевсу пришлось разрешить им попеременно проводить время то на небесах, то в преисподней. В награду за братскую любовь их образы были помещены среди звезд как созвездие Близнецов.

31

В день убийства Агамемнона десятилетний Орест, его наследник, был спасен от меча Эгисфа своей сестрой Электрой: она завернула его в плащ, на котором собственной рукой вышила диких зверей, и велела тайком вынести из города. После смерти Агамемнона Эгисф правил в Микенах семь лет, разъезжая в его колеснице, пользуясь его троном и скипетром, облачась в его одеяния, оскверняя его ложе и пуская на ветер его богатства, но истинной правительницей Микен была Клитемнестра. Согласно Павсанию, по прошествии семи лет Орест, ставший взрослым, вернулся в Микены, полный решимости убить свою мать и Эгисфа. Его решимость подкреплял совет Дельфийского оракула. Первым делом Орест отправился на могилу отца, где встретился с Электрой, которая также мечтала об отмщении. Под видом странника Орест постучался в дворцовые ворота и попросил, чтобы позвали хозяина или хозяйку. Вышла сама Клитемнестра, которая не узнала сына. Тот сказал, что пришел с печальным известием: ее сын Орест умер на чужбине. Клитемнестра предложила Оресту войти и послала за Эгисфом старую кормилицу Килиссу. Та сразу узнала питомца и передала Эгисфу хорошую новость: его враг мертв, теперь ему некого бояться, он может идти один и безоружный. Орест выхватил меч и поразил Эгисфа. Клитемнестра тут же узнала Ореста и попыталась смягчить его, но он не внял ее словам и тем же мечом отрубил ей голову, а слугам показал сеть, в которой погиб Агамемнон, еще хранившую следы крови.

32

Как уже говорилось, главным выигрышем греков были не трофеи, а торговые пути.

Content

Маргарет Джордж
Елена Троянская

Пролог

Часть I. Спарта

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

Часть II. Троя

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

LVI

LVII

LVIII

LIX

LX

LXI

LXII

LXIII

LXIV

LXV

LXVI

LXVII

LXVIII

LXIX

LXX

LXXI

LXXII

LXXIII

Часть III. Спарта

LXXIV

LXXV

LXXVI

LXXVII

LXXVIII

LXXIX

LXXX

Сноски