Олег Юрьевич Рой

Сашка Вагнер. Вера. Отвага. Честь

«Ваша слава никогда не померкнет, память о вас будет жить вечно. Мы знали и знаем, что подавляющее большинство бойцов и командиров группы „Вагнер“ — это патриоты России, преданные своему народу и государству. Они доказали это своим мужеством на поле боя, освобождая Донбасс и Новороссию».

В.В. Путин, 26.06.2023 года

«Мы всегда относились к бойцам и командирам этой группы с большим уважением, потому что они действительно проявляли мужество и героизм. Наши солдаты и офицеры Российской армии, добровольцы работали в боевых условиях с не меньшей отдачей, проявляли также и героизм, и самопожертвование. Но и те, кто служил и работал в компании „Вагнер“, пользовался уважением в стране».

В.В. Путин, 27.06.2023 года

От автора

Эту книгу я хотел бы посвятить памяти моего друга Санечки, который сражался в рядах ЧВК «Вагнер» и героически погиб при освобождении Артёмовска (Бахмута) от украинских националистов.

Книга создана на основе реальных событий, у её героев есть конкретные прототипы. Однако я не хотел писать документальную повесть и называть настоящие имена, чтобы не оскорбить забвением никого из наших героев. Подвиги на фронте СВО совершают многие, и каждый боец заслуживает награды и безмерного уважения, а каждый погибший герой — вечной памяти.

Пусть же этот роман станет литературным памятником всем тем, кто, не щадя себя, сражается с врагами, тем, кто ценой своей жизни приближает нашу Победу.

Олег Рой

Глава 1. Врата ада

Один из повешенных злодеев злословил Его и говорил: если Ты Христос, спаси Себя и нас. Другой же, напротив, унимал его и говорил: или ты не боишься Бога, когда и сам осужден на то же? И мы осуждены справедливо, по делам нашим, а Он ничего худого не сделал. И сказал Иисусу: помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое! И сказал ему Иисус: истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю.

Евангелие от Луки, 23: 39-43

Этот город пропах войной. Пропах пороховой гарью и кирпичной пылью, от которой першит в горле, горелой резиной, мазутом, кровью, плесенью… от этих запахов не скроешься, не спрячешься, они постоянно витают в воздухе, не позволяя забыть, где находишься. Но если бы даже не они, война всё равно не устаёт напоминать о себе многоголосым гулом канонады, глухим буханьем взрывов, от которых старое здание угрожающе вздрагивает, и ты думаешь только о том, что любой обстрел, любая бомбардировка может превратить твоё убежище в братскую могилу. Может быть, никто никогда не найдёт твоё тело, никто не узнает, где ты сложил голову, и ты будешь навсегда числиться в графе «пропавшие без вести», как очень многие и на этой войне, и в любой другой из войн, тысячелетиями сотрясавших мир.

Где-то там, далеко-далеко, где нет отсыревших каменных стен подвала, соревнуются друг с другом твои коллеги — бойцы невидимого фронта пропаганды. Одни называют город, в котором стоит дом, ставший для тебя тюрьмой, «крепостью Бахмут» и говорят, что если и сдадут его «агрессору», то только в виде руин. Другие называют город Артёмовском и говорят, что вот-вот его освободят. Есть среди них такие, которые призывают сровнять этот город с землёй. Их, наверно, тоже можно понять. Почти всегда это личное — кто-то потерял здесь родных, кто-то — близких друзей, кому-то просто страшно от того моря крови, что уже впитала в себя земля Бахмута, а сколько её еще прольётся здесь!

Понять можно всех, думала Бианка, без цели бродя по подвалу среди испуганных людей, сидящих, лежащих или стоящих в этом месте, где никогда не бывало ни светло, ни темно. В принципе, её задача — именно понимать всех, быть беспристрастным свидетелем, но так трудно им стать, сидя в каменном склепе, дрожащем, как иудина осина, после каждого взрыва.

Как она сюда попала? Их съёмочная группа с большим трудом получила от правительства Украины разрешение на посещение города, в котором шли бои. Крешемир, номинально числившийся оператором, на деле же управлявший группой, строго-настрого предупредил: никакой отсебятины, на камеру зачитывать только тот текст, который одобрило украинское министерство обороны. «Министерство Правды», — хмыкнул он и выругался. Бианка не понимала, почему он так говорит. Поняла уже потом, когда они оказались здесь. Этот город ничего не стоило сровнять с землёй одним налётом авиации — она была в сирийской Ракке и знала, как это делается. Но противник методично «зачищал» дом за домом, квартал за кварталом — судя по звукам, доносящимся снаружи, он продолжает это делать и сейчас, спустя шестьдесят дней после того, как она последний раз видела свет дня.

Бианка оттарабанила на камеру заученный текст. Крешемир снимал, Никола колдовал с антенной для передачи репортажа в прямой эфир. Они находились недалеко от места, где шёл бой; слышны были пулемётные и автоматные очереди, иногда и одиночные выстрелы. Потом где-то невдалеке прозвучали два взрыва, один за другим, и, как это часто бывает на войне, всё внезапно изменилось, хотя что именно — так сразу и не поймёшь…

Откуда-то из боковых улиц на площадь выбежали люди — много, но не толпа, скорее рассеянные группки. В мятой рваной форме, в руках оружие, многие ранены, некоторые едва держатся на ногах. Один из бойцов рухнул на землю метрах в пятнадцати от них, его стошнило кровью; он пару раз вздрогнул и затих. Другой, с совершенно безумными глазами, всклокоченной обгоревшей шевелюрой и окровавленной рукой, висевшей плетью, едва не сшиб Крешемира с его камерой.

— Куда прёшь, дебил! — рявкнул тот на русском (тут все говорили на русском, даже офицеры ВСУ из нацбатов — конечно, в неофициальной обстановке).

— Танки! — заорал боец. — У них танки! — И помчался дальше. Крешемир знаками приказал Бианке и Николе отходить к машине. Бианка коротко кивнула и побежала.

У машины, припаркованной во дворе невысокого, в четыре этажа, дома, в котором уже не было ни одного целого окна, разворачивалась драка — их водитель Иштван отбивался от нескольких украинских вояк, желавших позаимствовать транспорт. Быстро сориентировавшись в обстановке, Крешемир тоже заорал дурным голосом: «Танки!» Это возымело эффект — «несгибаемые рыцари», как зайцы, бросились врассыпную, и съёмочная группа буквально влетела в свою машину.

— Какие трусы, — презрительно прошипел Никола, которому в суете разбили передатчик, оставив группу без связи.

— Не все, — возразил Крешемир. — Те, кто не трус, остались на передовой, слышишь?

Действительно, стрельба вдалеке не приближалась, хотя и не утихала. Вероятно, появление танков, если они, конечно, не привиделись бойцам ВСУ, не заставило обороняющихся отступить. Эту тему не обошли и напарники Бианки.

— Откуда у них танки? — спросил Никола. — Говорили же, что у русских здесь только ЧВК «Вагнер». Разве у ЧВК бывают танки?

— Мне откуда знать? — пожал плечами Крешемир. — Так, репортаж мы отсняли? — Никола и Бианка синхронно кивнули. — Тогда самое время валить в Краматорск.

Возражать ему никто не стал; если честно, всем им хотелось убраться поскорее из этого города. Бианке никогда не было так страшно, хотя она бывала и в Ракке, и в Кабуле, и в Триполе, окружённом войсками маршала Хавтара. Не то чтобы здесь воевали как-то по-другому…

Страшно было то, что в двадцать первом веке европейцы убивали европейцев. Конечно, западная пропаганда твердила, что русские — варвары, но на то она и пропаганда. Бианка встречалась с русскими — она даже была в Петербурге на экономическом форуме. Варварами они ей не показались.

И вообще, сам этот город — довольно запущенный, но вместе с тем вполне европейский. Что-то в нем есть такое, что отличает города Европы от, скажем, городов богатых Эмиратов или Японии, где тоже строят небоскрёбы и торговые центры. Слишком здесь всё напоминало родной Мишкольц, где прошло детство Бианки, хотя и стоящий на равнине, или дремлющий над Моравой Сегед, где она училась в университете и делала первые шаги в качестве репортёра…

Они попытались вырваться из города в сторону Красного. На выезде их остановили:

— Куда прёте? Разрешение на выезд есть?

Крешемир ткнул патрульному под нос бедж с натовской эмблемой; тот сразу сбавил нахальства:

— В смысле, там небезопасно. Москаль дорогу пристрелял. По Красному Кресту, правда, не бьёт, но вы ж не Красный Крест…

— Мы пресса, — ответил Крешемир. — По прессе они тоже стрелять не станут.

— Ну да, — согласился боец, — у нас командование как раз на машине прессы в Славянск драпануло, по крайней мере, слухи такие ходят…

Может быть, им и удалось бы прорваться — несмотря на ужасную, разбитую дорогу, Иштван выжал из машины всё, что мог. Петляя меж ям и воронок, огибая сгоревшие остовы автомобилей и бронемашин, «ленд-ровер» нёсся по дороге, которую уже скоро назовут «дорогой смерти», но никто по нему не стрелял: видимо, опознавательные знаки автомобиля, принадлежащего прессе, хорошо были видны тем, кто держал дорогу под прицелом. Но счастье длилось недолго — впереди появилась колонна ВСУ, прорывающаяся в Бахмут. По колонне тут же открыли огонь, и машина съёмочной группы на полном ходу влетела в этот огненный ад. Крешемир, ругаясь, как грузчик, приказал Иштвану разворачиваться. Тот послушался — и это было последнее, что он услышал в своей жизни. Прямо перед капотом разорвался снаряд, стёкла вылетели в салон, но окровавленный водитель, не выпуская руля из рук, всё-таки сумел вывернуть посечённую осколками машину на обратный курс и вновь вдавил педаль газа. Из ушей Иштвана текла кровь — вероятно, от взрыва были повреждены барабанные перепонки. Сама Бианка смотрела на всё происходящее со странной отрешённостью — после близкого разрыва у неё тоже заложило уши, все звуки казались приглушёнными, затянутая дымом разрыва дорога напоминала сцену из какого-то фильма ужасов…

Их едва не протаранил горящий БТР — он врезался в лежавшую на боку БМП, подбитую ранее, и остался позади. Потом их «ленд-ровер» сам чуть не протаранил обгоревший скелет тентованного грузовика, а потом…

Ещё одна вспышка, глухой гул — и Вселенная вдруг начинает вращаться, как сошедшая с ума юла. Какие-то вещи врезаются в плечо, в живот, и Бианка понимает, что их машина отброшена взрывом с дороги и кувыркается. Память подсказывает, что после такого автомобили, как правило, взрываются по крайней мере в кино; поэтому, когда вращение останавливается, девушка сразу бросается к дверям, чтобы выпрыгнуть наружу. Пальцы плохо слушаются, дверь не поддаётся, и из глубины души наружу фонтаном рвётся паника. Но тут дверь наконец-то поддаётся, и Бианка вываливается из автомобиля во влажную грязь весеннего поля. Она понимает, что нужно отбежать, отползти, пытается даже это сделать, но получается плохо…

Сколько времени прошло, прежде чем она окончательно пришла в себя? Наверно, много — выезжали они в середине дня, а когда Бианка наконец находит в себе силы оглядеться по сторонам, на улице уже смеркается. Она лежит посреди поля, рядом со стоящей на колёсах, но накренившейся и осевшей машиной. «Ленд-ровер» не взорвался, даже не вспыхнул, но от этого не легче. На капоте машины, упираясь плечом и спиной в запаску, лежит Иштван. Она узнаёт его, хотя это и непросто — голова водителя превратилась в кровавое месиво. Грузный Крешемир свешивается из двери машины, его белая каска с синей полосой валяется на земле, и на ней отчётливо видны пятна крови. Кажется, что на шее у него красный шарф, но, если присмотреться, ясно, что это не шарф, а рваная рана.

Бианка с большим трудом поднимается на ноги. Ноги не слушаются, подкашиваются, голова гудит, как трансформатор, а мир покачивается, словно она стоит не на твёрдой земле, а на палубе корабля. Кое-как она возвращается к машине и приваливается к изрешечённому осколками борту. В голове пусто — ни мыслей, ни чувств, даже лежащий рядом труп Крешемира не вызывает ни страха, ни печали, ни гнева.

Машинально девушка обходит автомобиль — каким-то осколком сознания Бианка понимает, что надо найти Николу. Тут же в голову приходит отчётливое понимание того, что Никола, наверное, тоже мёртв. Но предчувствие оказывается ошибочным — её спутник жив, хотя и ранен. Разорванный бронежилет лежит рядом, на земле, весь в крови, а сам ассистент сидит, прижавшись к осевшему из-за пробитых колёс джипу, обеими руками зажимая живот. Сквозь его пальцы сочится кровь.

— Никола, ты как? — задаёт она вопрос, явно неуместный в таких обстоятельствах, но тот или не слышит, или не обращает внимания. Странно — умом Бианка понимает, в какое ужасное положение они попали, — а вот чувства спят, словно находясь в обмороке после случившегося. Никола не отвечает, и о том, что он ещё жив, свидетельствует лишь слабое биение жилки на шее.

Через какое-то время — Бианка не могла сказать какое — к ним подошли люди в форме. Впоследствии Бианку всегда поражало то, что даже кадровые военные ВСУ в хорошем обмундировании всегда умудрялись выглядеть оборванцами. Увидев знакомые жёлто-синие шевроны на рукавах, Бианка бросилась к солдатам:

— Нужна помощь! Здесь раненый! — Она не сразу поняла, что от волнения говорит на родном языке. Конечно, тот солдатам был не знаком.

— Цыганка, чы шо? — сказал один из них, подозрительно косясь на девушку.

— Магьярорсаг[1]! — ответила Бианка. Слова чужого языка путались, но она кое-как сумела объяснить, что их обстреляли, что у неё здесь раненый…

Боевик присел на корточки рядом с Николой.

— Плохая рана, — сказал он, — ему, должно быть, весь ливер осколком посекло.

И тут же, не меняя выражения лица, выхватил кинжал и ударил Николу в грудь. Кинжал вошёл в тело с каким-то противным, чавкающим звуком. Бианка пронзительно закричала.

— Заткнись, — беззлобно, даже как-то равнодушно бросил солдат. — Он бы кровью истёк ещё до того, как мы бы его до блокпоста дотащили. Так, хлопцы, заберите всё из машины и валим.

* * *

У блокпоста — старого кунга, до половины заваленного с боков всяким хламом, с уныло обвисшим на коротком древке желто-синим флагом, — собралась толпа гражданских лиц. Вокруг них, лениво переговариваясь, бродили солдаты.

— И что вы мне здесь устроили? — отчитывал кого-то офицер, видимо, старший блокпоста. — А если москали по нам из миномётов ударят, когда увидят, сколько здесь народу?

— Дима, не гони волну, — возражал ему вполголоса пожилой боец с длинными казацкими усами и всклокоченной седой шевелюрой. — Ты ж знаешь, что русские по мирным не бьют. Эти, — он лениво махнул рукой в сторону испуганно жмущихся друг к другу людей, — лучшее прикрытие, чем весь тот хлам, что ты навалил у своего кунга.

— Это не я, — ответил офицер Дима. — Это до меня. Не сильно оно им помогло. Ты прав, лучше держать их поближе. Так что, говоришь, дорога перекрыта?

— Та бес его знает, — сказал его собеседник, почёсывая потемневшими от въевшейся грязи пальцами затылок. — Колонну из Краматорска русские накрыли, но одиночная машина, наверно, проскочит. Особенно если на ней красные кресты намалевать. А ты что, валить думаешь?

— Было б на чём, давно свалил бы, — признался Дима. — По округе драного велосипеда не найти. Хоть пешком уходи.

— А чё так? — прищурился усатый. — Не веришь в нашу перемогу, что ли?

— Ты ж знаешь, с кем мы воюем? — спросил Дима.

— Говорят, что с оркестром, — равнодушно ответил усатый. Бианка, у которой, вероятно, от контузии кружилась голова, не сразу поняла, о чём речь.

— Говорят, — фыркнул Дима и закашлялся. — Это «Вагнер», можешь не сомневаться! У тебя курево-то есть?

— Свои кури, — злобно ответил усатый. — Стоишь на блокпосту и трындишь, что цыгарки нет. Ещё б кума угостил, мы пехота, у нас со снабжением тяжко.

— Ага, заливай больше. — Некоторые слова, которые употребляли солдаты, были грубыми ругательствами, и Бианке было непросто догадаться, к чему их вставляли в обычном разговоре. — Вы в любой лавке и любом ларьке карманы набить можете!

— Чем тут набивать? — отмахнулся усатый. — Город под нами давно, всё, что можно, парни разгребли по сто раз. Смотри, что курить приходится. — И он, вынув из кармана бело-розовую пачку, ткнул её под нос Диме.

Тот скривился:

— Румынские?

— Молдавские, — сморщился в ответ усатый, выщёлкивая из мятой пачке две сигареты — одну из них отдал Диме, другую прикурил сам. — На вкус как кизяк, хотя кизяк я пока не курил. Эти сволочи там, в Киеве, небось «Кэмэлом» с «Данхилом» давятся, чтоб их порвало. Ты прав, кум, тикать надо, пока не припекло. С «Вагнером» или без, они нас доконают.

— Не скажи, — возразил Дима, с отвращением затягиваясь. — То есть, что задавят, факт. А вот то, что не важно чем, — тут ты не прав. «Вагнер» — это у них типа штрафбата, набрали головорезов из всех расейских тюрем и кошмарят. Ты про их кувалду слышал?

Узнать, слышал ли кум Димы про кувалду, Бианке так и не довелось: к блокпосту подъехало нечто, в чём с большим трудом опознавался уазик. Верха у машины не было, водитель и пассажиры сидели открыто. На корме машины стоял раритетного вида пулемёт с толстым, как труба, стволом.

— И чем я их заверну? — возразил Дима. — Не стрелять же по ним?

— А хоть бы и стрелять, — равнодушно пожал плечами офицер. — То ж не люди, а биомасса, завалите кого — меньше ждунов будет.

Собеседник Димы с готовностью передёрнул затвор автомата и направился к толпе:

— Слыхали, что пан офицер говорит? Развернулись и по домам, пока москали палить не начали.

— Командир, — выступила вперёд сочная девица с большой грудью, к подолу платья которой жался мальчишка лет семи, — та вы б нас выпустили, мы б и ушли. Тут же война, убить могут…

— Ага, открыла нам глаза, что война, — проворчал усатый. — Дорога простреливается, не видишь, что ли? Вы пойдёте, а москали пальбу откроют.

— Москаль по мирным не бьёт, — выкрикнул из толпы какой-то юноша.

— Раньше не стрелял, а ну как начнёт? — ответил боевик, зыркая глазами в поисках разговорчивого смельчака. — На город идёт «Вагнер», это бандиты, которых по тюрьмам наскребли. Для них человека убить — что спичку зажечь.

— Как будто вы не такие же, — вполголоса просипела старуха, стоявшая рядом с Бианкой.

Слава Богу, усатый её не услышал; отбросив окурок в придорожную грязь, он добавил:

— Короче, так, считаю до десяти, и если, как досчитаю, кто-то из вас не будет бежать к городу — сам убью на месте. Шо не ясно?

Свои слова боевик подтвердил, вскинув оружие и наведя ствол автомата на толпу. Люди — преимущественно женщины, дети, старики — тут же бросились прочь. Бианка было замешкалась, но стоявшая рядом старуха дёрнула её за разорваный рукав куртки.

— Бежи, дочка, — прошепелявила она, — шо есть духу бежи, наче за тобой сам чорт из пекла гонится. То такие твари, шо им человека пристрелить, як для тебя комара придушить.

И Бианка, почему-то поверив женщине, побежала прочь, а за спиной усатый нарочито-громко считал: три… четыре… пять…

Бианка бежала так быстро, как могла, — по размытой дождём грязи получалось плохо, несколько раз она поскользнулась, один раз упала на одно колено, другой — едва успела поддержать трусившую рядом старушку. Через короткое время у неё за спиной раздался одиночный выстрел. Бианка непроизвольно остановилась и обернулась, чтобы увидеть, как худенький юноша, не старше шестнадцати, с недоумённым выражением лица падает в грязь, а его белая вышиванка на груди краснеет от крови — должно быть, пуля насквозь прошла.

— Чего ты вклякла, як соляной столб? — опять дёрнула её старушка, тяжело дыша. — Хочешь, чтобы и тебя так же?

— За что? — прохрипела Бианка. Происходящее казалось сном, вот только проснуться никак не удавалось.

— Говорил много, — строго ответила старушка, — Да и вообще… не любят бандеры нас, ждунов. Шо ещё за слово такое, бес их разберёт…

* * *

— А ты, дочка, погляжу, ненашенская, — сказала старушка, когда они оказались в городской черте, вернее, когда, попетляв по улочкам частного сектора, остановились отдышаться у полуразрушенного двухэтажного дома. Бианка машинально отметила, что дом хозяин строил с любовью — углы стен отделаны декоративным рустом, на окнах — красивые резные рамы… точнее, были красивые — теперь окна были выбиты, перекошенные рамы свисали вниз на креплениях, а один угол дома полностью снесён, и рядом на земле виднелась глубокая воронка. «Миномётная, сто двадцать миллиметров», — подумала Бианка, некстати вспомнив, как покойный Крешемир учил её отличать воронки — какая от мины, какая от снаряда… в уголках глаз защипало, но позволить себе такой роскоши — заплакать она не могла.

— Я из Венгрии, — ответила Бианка, запустив руку в карман куртки в поисках беджика. Крохотной пластиковой карточки на месте не оказалось. Остальные документы девушки остались в бардачке их машины, но, обнаружив, что оказалась без удостоверения личности, Бианка почему-то не почувствовала особого страха. Может быть, окружающая её действительность сама по себе была настолько кошмарной, что на её фоне ужас от потери документов просто растворялся?

— А по-нашенски чисто говоришь, — заметила старушка. — Звать-то тебя как?

— Бианка, — машинально ответила та. — У меня родители из Чопа, я и по-русски, и по-украински с детства говорю.

— Ясно, — кивнула бабушка. — А меня Марфой кличут. В честь тётки назвали, материной сестры, значит. Её немчура в годы оккупации встрелила за то, что листовки клеила. Як же тебя в наши края занесло?

— Журналистка я, — ответила Бианка. — Приехала снимать репортаж про агрессию.

— Агрессия, — хмыкнула старушка. — Я тоби так скажу, девочка, вот те, што сегодня на блокпосту нас ружжом пужали, вот они настоящие агрессоры и есть. Знаешь, чего они нас ждунами кличут?

— Нет, — покачала головой Бианка. Хотелось попросить, чтобы кто-нибудь разбудил ее, вот только сделать это было некому. — Откуда ж мне знать?

— Бо мы ждём, — ответила Марфа, — когда уже наши придут заместо иродов этих.

— Наши? — переспросила Бианка. — Кто это?

— Русские, вестимо, — ответила старушка. — Те, что с Большой России. Они — наши, а эти черти желто-голубые — чужие.

— Что, и «Вагнер» — наши? — поразилась Бианка. Марфа кивнула. — Они же уголовники, их из тюрем выпустили…

— Не так страшен тот, кто отсидел, чем тот, кого не посадили, — загадочно ответила старушка. — Да и не все там урки, добровольцев тоже хватает.

— Кто ж захочет служить с уголовниками? — удивилась Бианка.

— И хотят, и за честь почитают, — ответила Марфа. — Бо лучше последний уркаган, чем бандеровец, поверь мне. — Она вздохнула и неожиданно лукаво посмотрела на Бианку. — Ну что, молодуха, отдохнула? Идём уж, до сумерек добраться надо. Нам Бог помогает, ишь, тихо как, не стреляют почти.

Бианка только после слов Марфы обратила внимание на звуки, царившие в городе. Не стреляют? Но где-то вдалеке раздавались автоматные очереди, то с одной, то с другой стороны слышались разрывы…

— Ну или почти не стреляют, — добавила Марфа. — Глядишь, дойдём до дому свахи[2] моей. Она в высотке живёт у Гнезда. Подвал у них хороший, перекантуемся пока…

И, не закончив фразы, старушка решительно отправилась дальше. «Что — пока? — подумала Бианка, догоняя женщину. — Пока „Вагнер“ не придёт с его замечательными головорезами?»

Но, поскольку другого выбора у неё не было, она послушно поплелась вслед за подвижной не по годам старушкой.

Глазами героя

Мы все родом из России. Потому что Россия — это не просто страна на карте мира. Россия — это мир. В разное время он назывался по-разному: Русь, Великое княжество Московское, Московское царство, Российская империя, СССР, Российская Федерация… не важно.

То и дело враги приходили на эту землю с войной. Время от времени вся Россия или какая-то её часть оказывались под чужой властью. Триста лет татаро-монголы брали свой ясак; долгие годы польские паны стремились превратить русских в своих холопов; Наполеон сжёг Москву; Гитлер душил в тисках блокады Ленинград.

А Русь жива, как говорил Александр Невский тысячу лет назад (ладно, почти тысячу). Жив русский дух, никуда не делся. Потому опять горят в полях Донетчины танки с черно-белыми тевтонскими крестами и будут гореть, пока не отобьём у врага последнюю пядь родной земли, пока не воткнём пограничный столб там, откуда его когда-то сняли те, кто хотел бы, чтобы русских вообще не существовало.

Но самое мерзкое в этой войне — то, что враг нам противостоит сильный и хитрый. Потому что нет хуже врага, чем брат Каин. Они, те, кто сегодня на другой стороне, образно говоря, из одной с нами колыбели. Они с нами одной крови, но воспитали их наши враги. А когда твой брат мутант, манкурт — это страшно, друг.

В них ещё жива отвага их дедов, которые сражались с нацистами, их отцов, гонявших «духов» в Афгане, но эта отвага теперь служит нашему общему врагу. Иногда, перед смертью, они понимают, что натворили, и в такие минуты я жалею, что не священник, хотя есть ли в мире священник, способный отпустить грехи Иуды и Каина?

И всё-таки враг сумел отравить их души своим ядом, научить их своей подлости. Когда мы только начали СВО, наши противники, бросив хорошо оборудованные позиции, отступили в города. Зачем? Для того чтобы использовать мирных жителей как живой щит. Они и сейчас при первом удобном случае прячутся за спинами горожан, но теперь мы научились бороться с этим. Ну, то есть не совсем так — учимся и сейчас, учимся на ходу, но теперь у нас есть профессиональные «чистильщики», асы штурма, которые умеют воевать в жилой застройке так, чтобы жертв среди гражданского населения было как можно меньше.

Я — один из таких профессионалов. Нас здесь много — людей со сломанными судьбами, тех, по кому стальным катком прошли девяностые с их беспределом, чья судьба была сломана, как молодая берёзка, воспетым немецкой группой «Scorpions» ветром перемен. Наша жизнь и так уже искалечена, потому смерть не кажется нам такой уж страшной. Реальность бывает пострашнее смерти…

— О чём задумался, Саня? — Вик всегда подходит неслышно, за что получил своё прозвище, ставшее теперь позывным, — «Тень». Фамилию свою он не говорит, мы даже не знаем, Виктор он или Викентий какой-нибудь. Кадровики-то знают, но нам не говорят, а мы не спрашиваем. Он — Тень. Чаще всего, иногда — Вик. Знаю ещё, что сидел он по «мокрому», что неудивительно — стрелок он от Бога, потому и работает у нас снайпером. Как правило, выслушав приказ по группе, Вик исчезает — вот он был, а вот его и след простыл; в эфире его тоже не слышно, а он слышит всех, и пули из его винтовки не ведают промаха.

Нас вообще называют «скорой помощью» за то, что вызывают мою группу тогда, когда ситуация становится патовой. А иногда нам дают индивидуальные задания — тоже не из простых. Вот как сегодня.

— Высотку видишь? — отвечаю я, указывая в сторону здания к северо-западу. Высоткой здание можно назвать только по местным меркам — вряд ли в нём было больше шестнадцати этажей, а сейчас и того меньше. Торчит этот огрызок на краю квартала, застроенного хрущобами разной степени повреждённости, но отделён от него широким проспектом, отрезком уходящего за город шоссе. Кажется, что этот гигант отбежал от своих более медлительных и меньших по размеру соплеменников и застыл в окружении дворов и домиков частного сектора, будто ожидая, когда остальные подтянутся следом, а те не спешат.

— Давно её приметил, — кивает Вик, потирая неровно растущую бороду, которую он никак не может расчесать как следует. Он моложе меня лет на десять, выходит, его молодость пришлась как раз на девяностые. — Забраться бы туда — можно было бы весь квартал к востоку под обстрелом держать. Будь у меня напарник…

Вик постоянно ноет про напарника, хотя я не понимаю, зачем он ему: Вик и так везде успевает. Помнится, мы с группой Бертика и Костяного в депо под плотный огонь попали — шесть пулемётов, кинжальный огонь; залегли, у нас уже двое погибли, и так вышло, что мы втроем — я, Бертик и Костяной — чуть ли не одновременно Вику наводку дали на те пулемёты. Эх, жаль, я тогда время не засёк, но могу поклясться — он все шесть огневых точек за полминуты заставил замолчать. Конечно, так везёт не всегда. Всё-таки СВД уступает по дальнобойности более современным образцам оружия, и нашего, и западного, так что многое и от позиции зависит. Где Вик в тот раз окопался, понятия не имею, но пришёл он весь перемазанный углём, словно печи в аду растапливал в ожидании тех, кого потом сам же и отправил в адскую котельную в качестве топлива.

— А если там сейчас снайпер сидит, откуда бы ты его взял?

— Праздные вопросы задаёшь, товарищ командир, — отвечает Вик, доставая из куртки пачку сигарет — «в поле» он курит золотую «Яву», четыре дюйма. Одну сигарету протягивает мне, другую закуривает сам. — Видишь, как они предполье зачистили, целый квартал частников, почитай, с землёй сровняли…

Он замолкает, и я жду, но он отвечает в своём фирменном стиле:

— Так что, откуда я буду прикрывать вас во время атаки, вы никогда не узнаете. Есть там два-три местечка, где можно основную позицию сделать и запасную накатать. А что, пойдем на эту высотку?

Я киваю, выпуская дым через ноздри. Не знаю, почему другие крутят носом от «Явы», как по мне — вполне приличные сигареты, я почти всю жизнь курил намного хуже. У нас вообще снабжение — дай Боже, и оружие, и экипировка, всё, вплоть до сигарет. Мне есть с чем сравнивать…

— А смысл? — интересуется Вик. — Ну, возьмём мы её, а потом их артиллерия нас там и накроет. Им же пофиг на мирных, не то что нам…

— Думаешь, там гражданские остались? — спрашиваю я, хотя знаю наверняка — да, кто-то остался.

Вик кивает:

— Под домом подвал, там коммуникации, бойлер, всё такое. Наверняка туда согнали всех, кого получилось. Так на кой ляд нам эта высотка?

— У них там корректировщики сидят, — говорю я. — По нашим флангам бьют, у смежников проблемы. Высоты у города они заняли, а как вперёд начинают идти, тут их бандеровская артиллерия и накрывает…

— Та… — начинает он и замолкает, — ну да. Надо высотку зачистить и мирных вывести, пока они не очухались. Как в кино, но это ни хрена не кино.

Вик затягивается сигаретой и, прищурившись, смотрит на злополучную многоэтажку, похожую на гнилой зуб какого-то доисторического чудовища.

— Маневрировать придётся. Если я с одного фланга бить начну, они сразу поймут, откуда будет атака, — говорит он, сбивая пепел. Сигарету Вик держит по-нашему, большим и указательным пальцем, так, что ладонь образует как бы покрытие — удобно и в дождь, и огонёк не заметен. Привычка из зоны, понятно, — курить так, чтоб «вертухай» не заметил. Сам так дымлю. — Тут наши у гаражного кооператива бандер накрыли — долго понять не могли, где они, половину гаражей перемололи, пока не зажали их в центре. Штука в том, что те между гаражами, между смотровыми ямами, потерну пустили и по ней туда-сюда шлялись.

— Хочешь по канализации с фланга на фланг перепрыгивать? — догадываюсь я.

— Ага, — говорит он, зевая, — если получится. Сам знаешь, по трубам с веслом[3] скакать — так себе удовольствие, у нас тут не Париж, где в канализации текут реки с набережными, но всё одно, чай, не впервой.

— Я тебе карту на планшет сброшу, — говорю я ему. — Вообще, карта довольно неточная. Ходят слухи, что тут внизу целый подземный город накопали на случай ядерной войны, но инфы по нём нет, сам понимаешь.

— Тогда я пошёл готовиться, — улыбается он в прокуренную бороду. — Выйду в два тридцать, будет у меня люфт в полтора часа. Заставлю придурков подёргаться.

Я не говорил ему, во сколько выходит вся группа, но ему это и не нужно. Наше время — четыре часа ночи, самое начало «часа волка», часа депрессии, когда у самых бдительных сторожей глаза слипаются, если они не на таблетках. Бандеровцы, конечно, своих наркотой закармливают мама не горюй, но на каждого часового наркоту каждую ночь отпускать — не напасёшься. Хотя, говорят, их тыловики даже дурь ухитряются налево пускать, ну, прапор он и в Америке прапор.

А Вика уже и след простыл. Я стою у парапета крыши, скрытый от любопытных наблюдателей каким-то выступом руста, докуриваю бесконечно длинную «Яву» и думаю.

Думаю о Вике. Повадки выдают человека. Сразу было видно, что СВД ему не в диковинку. Служил снайпером во Вторую чеченскую? Или даже в Первую? Кто знает… но потом я однажды заметил, как он, лёжа на позиции (в обороне, вестимо, во время штурмовых операций я, как уже говорил, вообще понятия не имею, где он находится), сделал выстрел и машинально протёр замызганным куском фланельки приклад и цевьё. Потом спохватился, осмотрелся и, не заметив меня, смущённо спрятал фланельку в карман.

И я подумал, уж не с «Белого лебедя» ли прибыл к нам Вик? Потихоньку прислушивался к тем разговорам, что вели ребята в часы досуга. Пермский край был ему знаком, а ещё однажды он как-то намекнул, что даже смерть лучше одиночки, если знаешь, что никто никогда тебя не навестит. По какому поводу Вик так разоткровенничался, я уже не помню, да и не важно.

Многие из нас хлебнули этого, многие, но не все. Я и сам здесь оказался прямиком из-за колючей проволоки. Так уж вышло — «крытка» за мной полжизни гонялась, думал было, что ушёл я от неё, а поди ж ты, догнала. Хотя досидел я своё, почитай, до звонка, чуть больше полугода оставалось, но…

От нас никто ничего не скрывал. Нанимали нас сюда не поварами. В ЧВК «Вагнер» на воле очередь добровольцев стоит. Условия здесь отличные, деньги платят — будь здоров, а охочих повоевать всегда найдётся. Идут ребята головастые — специалисты по связи, по РЭБ; идут пилоты, многие из которых сбивали самолёты противника чуть ли не во Вьетнаме (комэск наших «грачей» недаром носит позывной Ли Сицын). Нам прямо сказали: «Братва, мы берём вас на убой. Три из четырёх, что вы до конца контракта не доживёте. Зато умрёте как люди, а не как быдло под шконкой».

Зэк ведь тоже зэку рознь. Есть фраера расписные, для кого тюрьма — мать родная; им такие расклады не нужны, они не верят, не боятся, не просят. А есть те, кто на нары приплыл хоть за дело, да не по совести. Не все из них, конечно, нанимаются — некоторые предпочитают досидеть да живыми остаться. А у других жжёт внутри, поскольку тюрьма им совсем чужая и весь блатной мир, в котором тебя либо ломают, либо ты сам начинаешь ломать, для них как ад при жизни. Вот я из таких.

Контракт я сразу подписал, и его моментально одобрили. И на то есть свои причины. Служил я в Афгане, а после этого участвовал в проекте, отдалённо напоминающем нынешние ЧВК, только тогда и слова такого ещё не было. Сам пошёл, и, что меня даже самого удивило, оба моих сокамерника тоже. Ильича уже нет — почти сразу нарвался на пулемёт во время атаки, а Борзой со мной. Интересный парень — ему сейчас тридцать два, а волю он последний раз видел двадцать семь лет назад — с малолетки переведён на общий. Хотя не так, два раза выходил, да недолго ему воля улыбалась. Первый раз полтора месяца погулял, второй — вообще десять дней.

Почему? Думаете, он зверь какой? Да нет. Просто воля для него — как для меня, скажем, Луна. Попади я на Луну, я бы тоже не знал, что делать, что можно, что нет. Парень привык жить по понятиям, а его, едва срок вышел, за шкирятник и на улицу, в казённом шмоте за пять сотенных рублей. Крутись, как хочешь, живи, как знаешь, а как крутиться, если ты один на белом свете, как перст?

Вот и влетел Борзой по полной. Первый раз — на стреме стоял, хотя какой там гоп-стоп? Дело было в пятницу; шёл парнишка по улице, голодный, без гроша, а тут навстречу тело пьяное из дорогого кабака выходит. Миша ему… он по паспорту Борзов Михаил Сергеевич, если что, говорит культурно: одолжи, земляк, рублей сто (тогда сотка ещё деньгами была), а тот его оттолкнул, да так, что Борзой на землю присел. Вот дебил! Он хоть бы на татухи Мишкины посмотрел, у того ж вся биография выбита: на пальцах — перстень с черно-белой пиковой мастью, разбитой линией по диагонали, восемнадцать лет встретил за решёткой; «черный квадрат» — отсидел от звонка до звонка; собор с тремя куполами — три ходки… ну, то есть этого у него ещё тогда не было, потом появился. Дальше «север» — знак заполярных ИТУ, олень с солнышком… мало этого — кинжал, пробивший погон, насильственное преступление против сотрудника полиции.

Если не знать историю Борзого, бог весть что нафантазировать можно. А дело самое простое — мать пацана вышла замуж за участкового; вышла «с прицепом», третьим браком, с двумя детьми на руках — Мишкой и его старшей сестрой. Мишка раз домой со школы вернулся, слышит, а из родительской спальни шум какой-то раздаётся… неправильный. Он туда, а там отчим с сестрой его Наташкой, девчонка вырывается, а этот гад за волосы её держит и ширинку расстёгивает на брюках. Ну, Борзой отвёртку схватил и выродку промеж лопаток засадил, да как-то не особо удачно — убить не убил, а ниже пояса парализовало. Мишка и сам испугался, на улицу выскочил, весь в крови… короче, отправил его отчим на малолетку, а сестра всё равно через год с небольшим с собой покончила.

Так вот, в тот раз Мишка и не хотел ничего, но, когда упал на землю, разозлился, вскочил, схватил «лебедя» за шкирку да головой об лобовое стекло машины, стоявшей у тротуара. Да не учёл, что всё под камерой произошло. Привет, вторая ходка.

А с третьей вообще странно получилось: опять чужой город, опять в кармане казённые копейки, попытка найти жильё хоть на первое время — и в каком-то занюханном хостеле что-то в Мишке не понравилось какому-то гостю с жарких югов. А Борзой уже второй раз отсидел, и злости в нём только прибавилось. Расшиб гастарбайтеру голову о радиатор отопления, ТТП с отягчающими…

Слыхал я, братцы, такую «философию»: дескать, есть в человеке «противоправное начало», ген преступника, что ли. Мол, если за «колючкой» очутился, то, выходит, от роду меченый, нормальный бы так не поступил, чтобы на статью нарваться. Ох, не хочется ругаться матом, а как тут без мата скажешь? Как по мне, надо таких философов… не буду говорить, что с ними делать, но что-то очень нехорошее.

Я уж не говорю, что многих, на самом деле очень многих за решетку отправляют в результате судебной ошибки. Был у меня такой знакомый, Афанасий. Не кличка, а имя, даром что молодой, чуть за возраст Христа. Посадили за убийство жены из ревности. Там из улик-то было: у парня алиби не оказалось, и других кандидатов не нарисовалось. Он клялся-божился, что жену любил, что даже не подозревал за ней такого, да и простил бы… Нет, дали восьмёрку, а прокурор вообще дюжину просил. Семь лет парень честно оттянул. Он за собой-то так-то не особо следил, да блатные его жалели. Убивался, видать, по жене своей непутёвой.

Потом пришли на зону новенькие, стали травить всех уже без предела. Потом их, конечно, на место поставили, но лихорадило зону с месяц. И где-то в самом начале нарвался Афанасий на такого беспредельщика желторотого, метр с кепкой чистой наглости. Схватил и об стену головой, да малость не рассчитал, пациент после ЧМТ идиотом сделался. Ну, суд накинул Афанасию ещё шесть лет. Он чего-то забуянил — его в ШИЗО. Он из ШИЗО вышел совсем каким-то потерянным, а через неделю раздобыл где-то стекло да по венам. Хватились — а он холодный уже.

И всё бы ничего, ну, свёл урка счёты с жизнью, мало ли, совесть замучила — так буквально чуть ли не на следующий день приходит в ИТУ бумага: «В результате следственных мероприятий по делу гражданина такого-то установлено, что в году две тысячи непутёвом указанный гражданин порешил гражданку такую-то (то бишь жену Афанасия), с которой состоял в интимной связи. В связи с этим бла-бла-бла…» Выходит, что Афанасий-то наш семь с хвостиком отсидел за того парня! Ну, тому упырю, что жену Афанасия порешил, по совокупности пожизненное дали, да вот в чём заковыка — Афанасию-то от этого что? Он, когда это дело выяснилось, уже второй день в морге местном прохлаждался.

А сколько всего таких Афанасиев на нарах числится — кто знает? Но я даже не о них. Я о таких, как Борзой. Типа с «геном преступника». Скажите мне, как на духу, если бы вашу сестру насиловали у вас на глазах, что бы сделали вы? В сторонке стояли? Вежливо попросили выродка в погонах оставить девочку в покое?

Да даже не в этом дело — многие из нас выросли как бурьян при дороге. А с волками жить — по-волчьи выть. Это уж я в своей жизни хорошо выучил. Всю жизнь вою…

Глава 2. Преисподняя

Бианка не знала, сколько дней она провела в этом подвале. Отследить здесь время не представлялось возможным, хотя тех, кого сюда загнали, в общем, даже не обыскивали. У многих остались с собой мобильные телефоны, но возможности их зарядить не было; наручные часы у Бианки отняли ещё на блокпосту, а те, что были у других узников, оказались бесполезны — они встали из-за подвальной сырости, поскольку все являлись дешёвыми подделками: что ещё может купить себе житель захолустного городка самой бедной страны Европы. Тем не менее люди, в основном пожилые, продолжали носить бесполезные часы и время от времени бросали на них рассеянный взгляд.

Бианка старалась подмечать всё, все мелочи. Кто как одет, кто как садится, встаёт, что кто говорит. Это могло спасти рассудок в условиях невольного заточения. По сути, думала Бианка, она оказалась в концентрационном лагере, небольшом, но самом настоящем.

В тюрьмы людей отправляли по приговору суда, и у каждого осуждённого была какая-то вина, не важно, объективная или нет. В концентрационный лагерь людей сгоняют ни за что. Просто чтобы под ногами не путались. И заботятся о них постольку-поскольку. Как говорил один из их охранников — сдохнут, да и ляд бы с ними, меньше кормить придётся.

Кормили очень скудно. Выдавали по полбуханки хлеба, иногда кашу или похлёбку, которые Бианка быстро съедала, чтобы не чувствовать вкуса, не думать, из чего это приготовлено. Вода в подвале была своя — ржавый кран на одной из труб; если повернуть вентиль, потечёт тонкая струйка живительной влаги с привкусом ржавчины. О том, чтобы помыться, речи, конечно, не шло, но узники сделали у крана загородку и там по очереди проводили самые нехитрые гигиенические процедуры. Бианка какое-то время страдала из-за невозможности помыть голову. Потом как-то привыкла, но иногда у неё появлялось странное состояние полусна-полубреда, в котором виделась белоснежная ванна её квартиры, наполненная прозрачно-голубой водой до краёв…

Для естественных потребностей существовало страшноватое место в одном из отходивших от большого подвала коридоров — круглая дыра в полу; дно колодца терялось в кромешной тьме. Держаться можно было только за стены и всё время, необходимое для того, чтобы избавиться от остатков скудного питания, следить, чтобы нога не соскользнула в ничем не огороженную дырку.

Народу в подвале было много — человек пятьдесят. Большинство сидело группками на трубах, завернувшись в какое-то тряпьё. Некоторые бесцельно бродили по щиколотку в грязной воде, выбираясь на трубы лишь для того, чтобы поспать. Бианка относилась к таким бродягам, на месте ей не сиделось, хотя она и заметила, что «шатуны» умирают чаще.

Умереть девушка не боялась. Однажды Бианка подумала, что, если ад действительно существует, он похож на этот подвал, наполненный абсолютной безнадёжностью и трагическим ощущением собственной бесполезности.

Однажды Бианка спросила у Марфы, которая была с ней в подвале, но сидела на трубах вместе со своей свахой, худощавой женщиной с крупными чертами лица и удивительным именем Соломия, и её внучкой, худенькой двенадцатилетней девочкой: зачем их всех здесь держат?

— Неужели те, — Бианка указала пальцем наверх, подразумевая солдат, перехвативших их недалеко от дома Соломии и загнавших в этот подвал, — думают, что они — преступники?

— Та пёс его знает, что они там думают себе, — отмахнулась Марфа, а Соломия, обсасывающая беззубым ртом сухую хлебную корку, добавила:

— Мы для них вообще не люди. А держат они нас тут для того, чтобы наши по дому не стреляли…

— А наши — это кто? — уточнила Бианка.

— Наши — это наши, — отрезала Соломия. — Бандеровцы — вот не наши.

— А чего «наши» будут стрелять по этому дому? — подозрительно прищурилась Бианка.

Соломия посмотрела на неё с каким-то сочувствием, как на слабоумного ребёнка:

— Эта новостройка в Артёмовске — одно из самых высоких зданий. Ясен день, бандеры на неё своих наблюдателей засунули, корректировщиков. Тут все окрестности с верхотуры як на долони, сразу видно, куда наши идут, пали — не хочу. А наши ответки не дадут, пока знают, что мирные в подвале прячутся.

— Почему? — Бианка всё ещё не могла понять. Россия вторглась на Украину — почему же русские войска не уничтожают объекты, даже если там есть мирное местное население?

— Ты, девочка, шо, з Европы приехала? — спросила Соломия. И поправилась: — Ну да… я не знаю, може, у вас там нормально по мирным людям лупить, а мы по-другому воспитанные. Война — это дело солдат, а не гражданских. Враг — тот, кто в чужой форме. Да и потом — тут же по обе стороны фронта одни и те же люди! А родычив сколько — у нас вот родня не только в Донецке, мой двоюродный брат аж в Салерхад забрался, дороги там строит. Был простым монтажником, за три года бригадиром стал. Звал нас до себе, да мы не поехали.

Многого, многого Бианка не понимала. Или не знала; все-таки сильно сказывалось то, что русский не был для нее родным языком.

Например, здесь, в подвале, впервые услышала она незнакомые слова «бандеры, бандеровцы». Впервые за последние дни или недели в ней проснулось журналистское любопытство, интерес к чему-то, кроме примитивных чувств — голода, холода, отчаяния. Радуясь этой вновь вспыхнувшей искре жизни, девушка спросила:

— Что это значит — бандеровцы? Кто это?

— Та чего там, — проворчал в глубине подвала кто-то из мужчин. — Бандеры, они и есть бандеры.

Отозвался другой голос, женский, с чуть заметной хрипотцой:

— Украинские националисты.

— Те, кто воюет с такими, как мы, — хмыкнул первый мужчина и выругался.

— А почему? Откуда такое слово? — полюбопытствовала Бианка.

Снова заговорила женщина; интонации ее и четкость речи невольно напомнили девушке университетских преподавателей. Бианке даже показалось, что женщина поправила очки на переносице:

— После Второй мировой войны так называли последователей Степана Бандеры, одного из лидеров украинского националистического движения. Потом это стало общим названием всех националистов, независимо от их национальности и отношения к самому Бандере. Сейчас же…

— Бандиты, в общем, — перебил третий голос и рявкнул со злостью: — Заткнулись бы вы! И так тошно…

Марфа, сидевшая рядом, тронула Бианку за рукав:

— Не зли людей, дочка. Им и так тяжко.

Бианка вздохнула и послушно умолкла.

Здесь услышала она впервые и то, как называют их охранников и тех, кто наверху, нацистами, нациками. Знавшая это слово только из курса истории, девушка не понимала вначале почему. Потом… потом поняла.

Еще Бианка заметила, что основными темами разговоров в подвале было обсуждение родни и воспоминания о мирной жизни. О войне не говорили совсем, о том, в каком они находятся положении и кто в этом виноват — тем более. Тех, что снаружи, как будто вообще не существовало.

Бианка пыталась было «качать права», как здесь говорили. Вызвала одного из верхних и сказала, что она журналистка из Венгрии. Охранник, пожилой дядька с длинными усами, худой, как щепка, покивал, потом позвал другого:

— Тхiр, йди-но сюди![4]

Подошёл другой, действительно чем-то похожий на хорька. Мелкие черты лица, плеч как будто вовсе нет. По возрасту, судя по морщинам, лет за пятьдесят.

— Не розумiю, шо вона гуторить[5], — сказал тощий.

— Чого треба, панянко?[6] — поинтересовался «хорёк». Бианка повторила ещё раз. — I шо менi з цим робити?[7]

— Как что? — удивилась Бианка. — Свяжитесь с посольством…

В ответ оба «козака» самым неприличным образом заржали, а потом хореобразный объяснил Бианке, что ему проще докричаться до сатаны с рогами, чем связаться с каким угодно посольством. Ради американца, канадца или «жида» (очевидно, имелся в виду гражданин Израиля) он, возможно, и трепыхнулся бы. А Венгрия даже не Франция какая-нибудь. После этого хорёк посоветовал Бианке «сидiти у пiдмурку i не нудiти» — «сидеть в подвале и не ныть». Вот пришлют подкрепление, отбросят «москалей» — тогда, мол, и подумаем.

Иногда Бианка слышала разговоры «охранников» — говорили они на галицком диалекте, но его девушка понимала даже лучше, чем украинский и русский. Те чаще всего обсуждали несколько тем: то, что их бросили здесь гнить, то, что всего мало боеприпасов, еды… и не пограбишь никого, всё уже растащили. Обсуждали свои перспективы: молодые верили, что в войну вот-вот вступит НАТО и «дасть москалям перцю». Кто постарше о руководстве Украины и натовских «союзниках» отзывались нелестно:

— Хотели бы помочь, помогли бы. Кишка тонка у них с Россией бодаться. Вон в Мариуполе генерала и адмирала прос… али под «Азовсталью». Они на своих плевали, станут ли за наших бодаться?

— Русские же бодаются за своих сепаров! — возражали молодые оптимисты.

— Так-то русские, — отвечали им пожилые скептики.

Бианку поражало, что многие из «украинцев» говорили между собой на чистом русском или на суржике, где русских слов было больше, чем украинских. Поражало обилие мата. Поражало то, что иногда боевики обсуждали между собой военные преступления так, будто в этом не было вообще ничего предосудительного. Грабёж, мародёрство, пытки и убийство пленных, казалось, вообще не воспринимались ими как что-то запретное! Мало-помалу Бианка начала понимать, за что местные между собой сравнивают ВСУ с нацистами.

— Я ей с порога говорю: а ну, стала на четыре точки! — бахвалился один из «охранников». — А она лепечет: та я за Украину, я против москалей. А мне не один хрен? Говорю, встала раком, и из пистолета в потолок — бах! Она в слёзы: дяденька, мне ж только тринадцать. А я ей — а выглядишь на восемнадцать! Встала, говорю, а не то…

От таких откровений Бианку тошнило. Она даже удивлялась, почему никто из охраны не пользуется узниками для удовлетворения своей похоти. Потом подслушала другой разговор, в котором получила ответ на свой вопрос. Кто-то из молодых спросил старшего (судя по голосу, того самого Тхора), почему не позабавиться с теми, кто в подвале?

— Тебе шо, «ленинской комнаты» мало? — ответил тот. Очевидно, его собеседник отрицательно покачал головой, и Тхор продолжил: — Вот и сиди на жопе ровно. Даст Бог, придёт подмога, деблокируют нас, тогда вытащим этих прошмандовок из подполья, отмоем и пустим по кругу. Потом пристрелим. Шо не ясно?

— Ты сам-то веришь в эту подмогу? — ответил молодой.

Послышался звук пощёчины и сиплый голос Тхора:

— Ты мне эти нюни бросай, козёл, ясно? Конечно, подмога будет. В конце концов, там же тоже понимают, шо город сдавать нельзя.

— Почему? — удивился молодой.

— По кочану. — На самом деле Тхор выразился ещё грубее, но потом сменил гнев на милость. — Мало нам Мариуполя, ещё надо? А тут даже не Мариуполь. Знал бы ты, что там, внизу, помалкивал бы.

— А что там, внизу? — удивился молодой, но Тхор не ответил, точнее, сказал:

— Много будешь знать, бабы не будут давать. Думаешь, мы тут просто так дохнем пачками? Дался нам тот Бахмут. Но кое-что не спалишь, не уничтожишь и с собой не утащишь…

* * *

Даже в том ужасном положении, в котором находилась Бианка, человеку свойственно испытывать любопытство. Загадка, скрывавшаяся в словах Тхора, интриговала ее. Наверное, опять сработала журналистская «чуйка», иначе это объяснить было невозможно. Страдая от голода, от холода, от неприятных запахов и вечно промокших ног, Бианка всей мыслью устремилась к тому, чтобы понять, что же удерживают нацисты (да, теперь она сама так именовала своих тюремщиков, как и все прочие жители подвала). Очевидно, что сам город был для них не так важен, как нечто, что находилось под ним.

Ничего выяснить ей не удалось. Она лишь заметила, что «охранники» спускаются в подвал довольно часто — равнодушно проходя мимо заложников, они скрывались в одном из коридоров. Однажды Бианка решила пройти по этому коридору — здесь было освещение из редких газобезопасных ламп, и, если бы в момент её похода кто-то из охраны появился бы — с поверхности, из глубины, неважно, — Бианке бы не поздоровилось. Но, к счастью, обошлось, хотя никакой информации прогулка не дала — дважды повернув, коридор упёрся в надёжно запертую дверь. Дверь была особенной — такие ставили в бомбоубежищах. На ней виднелись какие-то непонятные надписи на кириллице, девушка запомнила цифры и буквы, но не смогла понять смысла.

— Говорят, у нас под городом расположены подземные заводы, — сказала Марфа, когда Бианка попыталась очень осторожно выведать у неё, что может находиться за дверью. — Принадлежали они Министерству среднего машиностроения…

— И что в этом секретного? — не поняла Бианка.

— Минсредмаш — это министерство, отвечавшее за создание ядерного оружия. — Григорий Дмитриевич, или просто дед Гриша, был самым старым представителем немногочисленного мужского населения подвала. Остальные были намного моложе — до семи лет включительно, а дед Гриша незадолго до заключения отметил восьмидесятишестилетие. Для своего возраста он был довольно бодрым — сам слезал с трубы и забирался на неё, ещё и тем старушкам помогал, кому передвигаться было сложно. Кроме всего прочего, у деда Гриши имелся, кажется, нескончаемый запас махорки, и он время от времени сворачивал себе самокрутку, которой дымил, уходя для этого в один из боковых коридоров. — Слыхал я эти байки: мол, под городом завод военный и лагерь для зэков, которым высшую меру заменили на пятнадцать лет особого режима. Ни разу, правда, не встречал того, кто своими глазами видел тот завод и лагерь, но слухи по городу ходили. Ах да, в конце пятидесятых в городе действительно что-то строил Спецстрой НКВД, говорили даже, что метро прокладывать будут. — Дед хохотнул и прокашлялся. — Метро! В Артёмовске!

— Дыма без огня не бывает, — заметила Бианка. Загадка этого места как будто придавала ей сил.

Сколько времени прошло? Сложно сказать. Во всяком случае, в день, когда всё изменилось, Бианка не приблизилась к разгадке тайны ни на шаг. А потом внезапно всё стало по-другому…

Глазами героя

Здесь, в Донбассе, для человека, живущего в России, многое казалось непривычным, словно вытянутым из далёкого прошлого. Для меня же, наоборот, непривычной была та жизнь, что осталась на «большой земле». А то, что я видел здесь, было как раз хорошо знакомо. Словно никуда и не уезжал из родного города. Словно то время, что у меня украла зона, никогда не существовало…

Мы собрались в старой школе — самом большом уцелевшем здании, находившемся на приемлемом расстоянии для броска до «свечки». Школа была действительно старой, судя по архитектуре, построенной при Хрущеве, если не при Сталине. Монументальное здание, некогда жёлтое, ныне выцветшее, с грязно-белым рустом вдоль окон и по карнизам, фальшивыми колоннами, выступавшими из стен, и гипсовыми портретами писателей на фронтоне. У меня в школе были Пушкин, Толстой, Горький и Маяковский; здесь вместо Толстого — Гоголь, вместо Пушкина — Шевченко в папахе, а Горький с Маяковским уступили место каким-то незнакомым персонажам, вероятно тоже связанным с Украиной. Фасад школы был щедро выщерблен осколками, портреты тоже не избежали «ранений»: у Кобзаря крупный осколок полностью изуродовал лицо, и узнавался он только по высокой овечьей шапке, на щеке Гоголя оказалась длинная — от глаза до острого подбородка — царапина…

…но мне было сейчас не до писателей; я даже не замечал ни щербин от осколков, ни выбитых окон и груд мусора. Перед моими глазами стояла моя собственная школа. Та, что осталась в далёком прошлом, когда я даже не думал, что от школьной калитки простирается дорога, ведущая сначала в ад, а потом обратно к свету.

Моя фамилия, как ни странно, действительно Вагнер, но к знаменитому композитору и немцам вообще наша семья не имела ни малейшего отношения. Предки моего отца были крепостными помещика, любившего классическую музыку, тогда ещё слывшую модной и современной. Выдавая своим крестьянам паспорта после отмены крепостного права, этот помещик сам придумывал для бывших крепостных фамилии. Так делали многие — достаточно вспомнить историю маршала Блюхера. Вот и разлетелись из его поместья по стране многочисленные Моцарты, Верди, Бетховены и, конечно, Вагнеры. Мой предок был человек мастеровитый; вскоре оказался на одной из уральских мануфактур, прижился, обзавёлся семьёй. Так и появились на Урале свои Вагнеры, и некоторые из них никогда даже не слышали ни одного из произведений своего великого однофамильца…

Я тоже классическую музыку не жаловал — не было условий для того, чтобы появился такой интерес. Рос я в семье, может, и не самой бедной, бывали беднее, но не богатой даже по скромным советским меркам. Впрочем, таким был весь наш район — Левобережье, застроенный заводскими общагами, малосемейками, хрущёвками самого убогого вида, старыми сталинками с коммунальными квартирами…

Здесь часто находили свой приют вышедшие после поселения «сидельцы», которым, однако, в больших городах были не рады, вплоть до предписания селиться на сто первом километре от столиц и областных центров. Кто-то из них успевал обзавестись семьёй, прежде чем волей рока вернуться обратно на нары. Живущие в заводских домах были немногим лучше, да и сама жизнь левобережников от жития-бытия зэка отличалась только отсутствием решёток и относительно свободным передвижением. Моя семья считалась, можно сказать, благополучной: отец был мастером цеха одного из заводов, где и погиб во время аварии, обварившись паром из лопнувшей трубы. Мать одна поднимала троих детей, и я с самого раннего детства был вовлечён в этот процесс, причём по доброй воле — маму я любил, жалел и, как мог, помогал. Как только появлялась возможность где-то «подкалымить», я сразу же впрягался в дело, чтобы принести домой пятёрку или десятку, да хоть бы и трёшник — всё одно облегчение для семейного бюджета.

Когда «калыма» не выпадало, я проводил свободное время во дворе. Двор был большим, здесь имелось и свободное пространство, на котором можно было погонять в футбол или постучать в «квадрат», и укромные уголки, на одном из которых у турников, когда-то выстроенных кем-то из жильцов, собиралась ватага мальчишек, медленно, но верно превращавшихся в дворовую шпану. Меня во дворе уважали — говорят, у меня с детства были лидерские способности и какое-то обострённое чувство справедливости. В любом случае я не давал третировать младших, а споры и конфликты, то и дело вспыхивавшие на ровном месте, всегда решал по возможности справедливо.

А для того чтобы «выпустить пар», существовали драки. Сначала между собой — не такие жестокие, скорее для практики. Порой приходили ребята постарше, чтобы, как они говорили, «поучить» пацанов. Часто бывал у нас в гостях мужичонка неопределённого возраста, которого звали Захаром. Намного позже я узнал, что Захар — не имя, а сокращение от фамилии Захаров. Иван Захаров был «расписным», за плечами четыре ходки, первая — ещё при Сталине на малолетку. Захар учил пацанву, как драться, — удары, блоки, захваты, как тогда говорили, «приёмы». Ещё он научил делать «заточки», рассказывал, как бить бутылку, чтобы получилась «розочка», ну и по жизни советы давал — многое потом, увы, пригодилось. Захар обычно сидел на корточках, запрыгнув на разломанную лавочку, которую никто, кроме него, не использовал ввиду хлипкости конструкции, пил остро пахнувшую гнилыми фруктами плодово-ягодную бормотуху или молдавский «Стрэлучитор» со вкусом последствий ядерной войны, курил папиросы — иногда «Беломор», но чаще какую-то более дешёвую дрянь — и смотрел. Как тренер на тренировке. Вопреки заезженным штампам про зэков, у него во взгляде не было ничего «волчьего», наоборот, сквозила какая-то мягкая теплота. Потом уже я узнал, что семья Захара, которой он обзавёлся во времена хрущёвской «оттепели» между первой и второй отсидкой, решив «встать на путь исправления», погибла во время пожара в рабочем бараке — жена и маленький сын. Наверно, все мы были для старого сидельца в какой-то мере его детьми…

Когда прибавилось и сил, и нахальства, начались вылазки. Двор на двор, но тоже быстро надоело, свои как-никак. И тогда пришла идея поинтереснее — сесть на трамвай и отправиться на правый берег. Почему на правый? Потому что жили там богаче, по крайней мере, мне и моим друзьям так казалось. Не было у «правобережников» того въевшегося чувства безнадёги, какое царило на левом берегу. Дома там — сплошь брежневки да хорошие сталинки, и люди жили более успешные: рабочие-разрядники, ИТР, какая-никакая интеллигенция, партийные с комсомольцами.

Вот и садились мы все оравой на трамвай, чтобы высыпать в районе ДК или дискотеки, реже — кинотеатра. Вели себя показательно-борзо, но сами в драку не лезли — провоцировали. Провокации удавались часто: пять-десять минут, и кто-то уже сцепился. Залихватский свист и громкое «наших бьют» оповещало «своих» о начале веселья. И тут уже в ход шли и самопальные кастеты-отливки, и перемотанные синей, реже чёрной изолентой велосипедные цепи, и самодельные дубинки — короткие, чтобы спрятать, а не сбрасывать по тревоге. Домой возвращались в синяках, ссадинах, с текущей из разбитых носов юшкой и наливающимися синим фонарями, но довольные, поскольку поле боя всегда оставалось за «левобережниками».

Проблем с милицией, как ни странно, не оказывалось — вызовы в «детскую комнату» не в счёт; проблем с родителями — тем более, даже у тех, у кого были отцы. Почему? Да потому, что эти отцы и сами, будучи помоложе, проводили время точно так же. А что ещё было делать, если судьба-злодейка дала тебе путёвку в жизнь с начальной и одновременно конечной станцией в депрессивном районе на левом берегу уральской речки, на окраине промышленного города, и вырваться из этого чистилища для многих было просто нереально… Казалось, даже воздух здесь пропах безнадежностью; словно присыпанные серой пылью, стояли, придавленные к земле, дома. И люди шли по улицам — ссутулившиеся, будто придавленные к земле тем же невидимым грузом.

Донбасс — от Мариуполя до Бахмута-Артёмовска — по сути, мало чем отличался от города моего детства. «Большую землю» я вообще-то видел буквально пролётом — между лагерем… и лагерем, между тюрьмой и тренировочной базой ЧВК. Но то, что видел, было совсем не похоже на ту Россию, которая осталась в памяти. Я ведь сел давно, ещё в конце девяностых. Вот девяностые, да, помню хорошо. И Украина — она, похоже, всерьёз и надолго застряла в девяностых.

— О чём задумался, Сашка? — спросил меня Замполит. Замполит, понятное дело, тоже позывной, так-то он Дмитрий Васильевич Сергеев, отставник, прошедший обе чеченские и войну восьмёрок. Очень хотел в Сирию, но вместо этого отправился на пенсию. Как только стало возможным, нанялся в «Вагнер». По-хорошему, командиром должен был быть он, но, когда ему это предложили, он только отмахнулся:

— Какой из меня командир? Я так, замполит. Вы вот этого парня ставьте, он потянет, да и фамилие у него подходящее, — и указал на меня.

Всего нас двадцать один человек, три группы. Две боевые, одна в обеспечении, вот ею Замполит и командует. Формально Вик входит в состав его группы, но действует самостоятельно. Плюс двое с АГС, двое с миномётом, один с ПЗРК и оператор дрона — у того работа уже началась. Группа Замполита (кроме Вика) останется в школе. Если что — прикроет наш отход.

— Машины где? — уточняю на всякий случай. Машин у нас две — старый добрый ГАЗ-66 с кунгом и трофейный MRAP «Navistar International MaxxPro». Последний как-то ухитрился подорваться на противотанковой мине ТМ-62, но рекламу свою оправдал — взрывной волной был отброшен в кювет. Контуженый экипаж сдался и с комфортом поехал в плен на своей же машине, приватизированной нашим главным мехводом — Димкой из Мариуполя.

Димка какое-то время порулил трофеем и вернулся к своей «шишиге», а за руль Бешенного Макса, как мы, не особо фантазируя, обозвали трофей, сел новенький — Макс Борисенко с позывным Качок. У Димки и Качка будет своё важное задание — в режиме бикитцер подать свои борта к точке выхода группы… которая может быть где угодно. И это — в захваченном врагом городе, который им знаком только по Гугл Мапс. Но в своих ребятах я уверен: Димка, кажется, от природы обладал какой-то фантастической интуицией водителя, а Макс наловчился уверенно рулить за старшим, не отставая и в случае надобности прикрывая «шишигу» в импровизированной броне из того, что под руку прилетело, бронированной тушкой своего Бешенного Макса. Чего только не происходило с этой парочкой! MRAP ухитрился поймать в решётку радиатора «джавеллин», в кабину «шишиги» раз влетела ракета от пакистано-китайской копии нашего РСЗО «Партизан» и, пролетев кузов насквозь, усвистела восвояси через заботливо открытую Бэрримором заднюю дверь…

Я отправился к своим ребятам, удобно устроившимся на ступенях полуразрушенной школьной котельной. Тринадцать бойцов, две оперативные группы по семь человек. Одной группой командует Борзой, другой — я лично. У Борзого в группе, кроме него самого, вышеупомянутый Бэрримор, славящийся своей невозмутимостью; рыжий Боцман, пулемётчик, — когда-то он был морпехом Балтфлота, потом работал на сейнерах на Камчатке и Сахалине, потом загремел по статье «Контрабанда»: взяли ребята грех на душу, подрядились отвезти в Китай партию запчастей краснокнижных животных, да встретили на пути погранцов — пара 57-мм пушек и газовая турбина, ни удрать, ни отбиться, да и не стали они бы отбиваться. Сел на пять лет, дело житейское, а уже на зоне с каким-то особо наглым поцапался до крови — прицепили еще четыре.

Еще в группе Борзого — Коротких (у него позывной как фамилия). Два метра три сантиметра, вроде бы куда такого дылду к нашим делам, а поди ж ты, умеет становиться незаметным, когда захочет, а главное, таскает на себе кроме «калаша» РПГ. Бывший спортсмен, зашитый алкоголик, к нам пришел, чтобы в очередной раз не сорваться в загул, — и нашёл себя. Хабибулин — связист, мальчик с высшим образованием, физик-теплотехник. Ни разу не азиат, просто красив, как Аполлон, и, когда не занят делом, по девкам туда-сюда шныряет без следа, мерзавец. Уже три раза лечился от нехороших хворей, а всё нипочём. Замполит его за это ругает, батюшка наш стыдит, а ему хоть бы хны. Два стрелка — братья по отцу (как выяснилось), похожие друг на друга примерно как чайник на партсобрание, — угрюмый Славик, крупный, со сросшимися бровями, позывной Хмурый, и весельчак Максим, полтора метра чистого оптимизма, с позывным Живчик. У братьев «калаши» с подствольными гранатомётами, и группа Борзого в целом заточена на силовой штурм.

Моя группа, наоборот, команда ближнего боя, и оружие у нас полегче. Есть, правда, свой пулемётчик, позывной Марио, поскольку смуглый, как итальянец, и работал в водоканале до того, как загреметь по двести тринадцатой, часть три: по пьяни разбузился в поезде, размахивал лимонкой, которую из любопытства прикупил у какого-то непонятного деятеля. Лимонка выхолощенной оказалась, но сторона обвинения доказала, что Марио этого не знал. Шесть лет; только на нары — а тут купцы из «Вагнера». Марио сразу подписался, но на гранаты с опаской посматривает, у каждого из нас по три-четыре, у него ни одной, зато есть РПК, который Марио содержит в идеальном порядке. Еще стрелок-садист (и это не ошибка) с позывным Джейсон, человек-арсенал, который кроме рации таскает АКМС-74У, дробовик двенадцатого калибра, нож Боуи и небольшой топор плюс куча разной электроники — при его комплекции это вполне нормально. Щербатый — второй дылда в нашей команде, они с Коротких всё спорят, кто выше. У Щербатого нет половины зубов, и щека выглядит так, будто его горячим утюгом приложили: обожгло взрывом, так и не поняли, чего именно — мы тогда в таком аду были, мама дорогая! Бача — моего возраста, тоже афганец, две ходки — участие в ОПГ и телесные средней тяжести: соседу-алкоголику подрихтовал физиономию. Джанго, совершенно не похожий на жутковатого мексиканца, но умело орудующий парой кинжалов, когда доходит до рукопашной, родом из Бухары — взяли как нелегала, а он в «Вагнера». И Македонец, получивший свой позывной за умение орудовать двумя АПС на ходу, а вовсе не за то, что мамка у него родом из Сербии.

А вообще, скажу я вам, в моей команде очень интересные ребята подобрались. Хотя… в «Вагнере» вообще много необычных, неординарных людей. И те, что с нар, и те, что с воли, без разницы. И не все мы такие угрюмые фаталисты, как кажется на первый взгляд. Ну да, от Косой особо не бегаем, да и что с того?

Открою вам маленький секрет. Русский солдат, если надо, без труда умрёт за Родину, но что нас всегда отличало от камикадзе — например, сами смерти не ищем. Мы с ней, конечно, по нескольку раз в день здороваемся, но в гости не зовём. Можешь жить — живи; надо умереть — умирай. А вообще, от живого солдата толку больше, чем от мёртвого, что бы там ни втирал основатель бусидо Мусуаси. Как говаривает наш батюшка, «мне жизнь — Христос, и смерть — приобретение». Батюшка у нас золотой, отец Олег. Таким чурбанам стоеросовым, как мы, которые свободы не видели и на весь мир злы были, интерес к вере внушить — это уметь надо. Святой человек! Как-то нас бросили прямо со службы дырку затыкать — маневренная группа бандеровцев просочилась, батюшка тоже с нами пошёл. Так ему пуля вошла в бок, там, где римлянин Христу копьё вонзил, проскочила мимо сердца в тот момент, когда оно сжатое было, и вышла из-под лопатки. Тело насквозь, да в самом опасном месте, а ему хоть бы что, вечером уже службу вёл. Правда, пел за него Дьяк из группы Черномора…

…Окидываю взглядом своих и говорю:

— Чего, бойцы, приуныли? Команды вешать нос не было. Вот как Зеленского вздёрнем в центре Крещатика, тогда и унывайте, сколько влезет.

— На Майдане его надо вешать, — фыркает Джейсон. — На ёлку новогоднюю, рядом с Порошенкой, Яценюком и Турчиновым.

Ну, у Джейсона свои счёты с этой бандой, хотя… у каждого из нас с ними свои счёты. Есть такая песня: «Нет в России семьи такой, где б не памятен был свой герой». Так вот, сегодня нет, наверное, в России такой семьи, которой эта война бы как-то не коснулась. То, что ныне называется «незалежной Украиной», по сути, часть России, наша земля. И люди здесь живут — наши. Даже те, что с промытым насквозь мозгом. А их убивать приходится. Нет, нет у меня таких слов, чтобы это передать, просто не хватает.

— Повесим, — обещаю я. — Нарядим новогоднюю ёлку, всему миру на радость. Но пока есть задачи более насущные. Итак, задача всем ясна? — Ребята кивают. — Теперь детали. Борзой со своими идет на подвал. Там гражданские, первый, второй и третий этажи — бандеры, на третьем у них лежбище. Борзой с компанией зачищает этажи, мы прорываемся на верхотуру. Хабибулин, как закончите внизу, сразу мне маякни. И сиди на приёме. Мы как сверху зачистим, Джейсон тебе стукнет, сразу начинайте выводить гражданских, ясно?

— А вы? — уточнил Борзой.

— Мы чуть подзадержимся, — ответил я. — Устроим наверху фейерверк.

— Вас же бандеры сразу артой накроют! — возразил он.

— В том и цимес, — ответил я. — Пусть они эту свечку сами снесут, не будем же мы её держать, как Брестскую крепость? Да не боись ты, что, я первый раз огонь на себя вызываю?

— В поле — одно, — проворчал Борзой. — А там, на верхотуре, — другое. Там вы торчите, как три тополя на Плющихе, — от здания один скелет остался, осколки насквозь пробивают. Может, проще тихо уйти и нашей арте наводку дать?

Я шарю по карманам, достаю «Яву» — в пачке последняя сигарета, но так и задумано. Следующую сигарету выкурю уже наверху — когда мы отправим к Бандере в ад последнего из засевших там наблюдателей. Подкуриваю, пряча огонёк в ладони.

— Может, и так, — соглашаюсь с Борзым. — Наверное, это и правда проще. Но, знаешь, я от этой сволочи добра не жду. А вдруг они успеют как-то руины мирными нафаршировать, что тогда, брать Измаил по второму кругу? А если они будут думать, что мы там засели, то сами превратят дом в непригодные развалины, ещё и вздохнут с облегчением, дебилы. Так что действуем по моему приказу.

— Как будто мы когда-нибудь действовали по-другому, — отворачивается Борзой. Я чувствую, что он по-прежнему не согласен с моим планом.

Но и он сам, и его группа исполнит его от «А» до «Я». Я в этом абсолютно уверен.

Глава 3. Чистилище

Бианка не спала: не потому, что у неё было какое-то особое предчувствие — просто в вечных сумерках подвала напрочь сбился ритм сна и бодрствования. Она даже не знала, ночь на улице или день.

Бианка лежала на трубах и думала о своём положении. О чём ещё можно думать в концлагере? У соседей по заточению, по крайней мере, была хоть какая-то разгрузка — они могли просто поговорить друг с другом на родном языке (на русском или суржике, но не украинском). Для Бианки родным был венгерский. На нём она думала, читала, его любила. Да, она хорошо, даже чисто говорила по-украински и по-русски, но то, что она говорила и слышала, переводила для себя на родной мадьярский. Это отнимало силы, поэтому просто общаться с людьми не получалось. Со стороны, наверно, было незаметно; теперь благодаря довольно жесткой языковой практике произношение девушки невозможно было отличить от местного, разве что говорила она чуть медленнее, чем другие.

Бианка скучала — по Николе, по Крешемиру, по Сегеду и родному Мишкольцу; по матери, с которой она разругалась, когда та нашла себе нового мужа, четвёртого по счёту, — он был на семь лет моложе новой жены; по университетским друзьям и подругам; по смешной соседке тёте Бете, угощавшей её венскими вафлями и домашним лебервурстом… Как ни странно, несмотря на голод, девушка редко думала о еде. Возможно, благодаря тому, что дома она часто сидела на диетах, чтобы не набрать вес? Хотя излишней полнотой Бианка никогда не страдала, даже в детстве, когда бабушка Жужана по традиции всех бабушек на свете закармливала её мучным и сладким…

Бианке хотелось наружу, но она боялась тех, кто сверху, хотя пока они не сделали ей ничего плохого. Слишком много ходило рассказов об их зверствах. Для тех, что наверху, убить, покалечить, изнасиловать было не то что просто, нормально, они в принципе не видели в этом чего-то из ряда вон выходящего…

Волки, как правило, не нападают на людей. Тем не менее у бабушки Бианки Жужаны на руке остался шрам от волчьих клыков. Волк напал на неё в сорок шестом, и бабушке повезло, что её муж, дедушка Бианки, пристрелил зверя из трофейного «вальтера». Дед служил в Народной милиции ВНР.

Волки не нападают на человека, он для них непонятен, а всё непонятное пугает. Но есть одно исключение: если звери наедятся человеческой мертвечины, они теряют врождённое уважение к человеческой жизни. В каждом обществе есть люди, которых можно сравнить с волками. Пока общество сильное, они не проявляют своё хищное нутро, но, стоит государству отпустить поводья, начинают звереть. Они пробуют насилие. Сначала маленькое, психологическое. Потом, собравшись в стаи, начинают нападать — толпой на одного. Потом, когда первые жертвы, корчась в луже крови, замирают под ударами, в мозгу этих монстров что-то окончательно рвётся и все установки цивилизации для них перестают существовать.

«Не убей», «не укради», «не насилуй» — люди следуют этим заповедям только до тех пор, пока боятся, а когда страх уходит, они убивают, насилуют, берут чужое — потому, что могут. И вот именно такими были почти все «вояки» Украины, встреченные Бианкой на пути. Звери, обожравшиеся падали; и ей повезло, что ей попадались пока только сытые волки…

Бианка думала: а кто же с той стороны? Всё, что она знала до своей «командировки», свидетельствовало о том, что по ту сторону линии соприкосновения — те же нелюди. Они также грабят, убивают, насилуют, у них в армии служат уголовники, такие как пресловутый «Вагнер». Здесь, в подвале, девушка часто слышала названия «полков» бандеровцев, которые произносили с ненавистью, — «Кракен», «Азов», «Днепр»… но чем тот же «Кракен» отличается от «Вагнера», который сейчас штурмует город? А если ничем, почему его здесь так ждут? Русских действительно ждали, ждали, зная, что штурм города ведёт штрафбат уголовников. Почему они не боятся?

Объяснения местных, которые те давали сдавленным шёпотом, несмотря на то что в подвале их некому и незачем было подслушивать, Бианку не удовлетворяли. Дыма без огня не бывает: если всё мировое сообщество круглые сутки без выходных твердит о «преступлениях русских оккупантов» — эти преступления просто должны быть! Может, не в таких масштабах, но не могли же их просто придумать?

С другой стороны, а почему западные средства массовой информации вообще ничего не пишут о том, что вытворяют сами украинцы? Хотя бы о таких концентрационных лагерях, где людей держат ни за что, просто как живой щит против артобстрелов? И кстати, если русские — такие варвары, почему это работает? Если они уничтожают мирное население, почему многочисленные «живые щиты» сдерживают их удары? Почему им не плевать на мирных граждан, как американцам в той же Ракке?

Вопросы, вопросы… и никаких ответов. В одном из разговоров Бианка упомянула Бучу. И узнала нечто весьма для себя неожиданное.

— У Гальки, продавщицы, сестра есть, Танька, — разоткровенничалась Соломия. — Ты её помнишь, Марфа, её ещё золотушной дразнили за веснушки.

— Та, что замужем за директором турбазы в Ворзеле? — уточнила Марфа.

Соломия кивнула:

— Эгэ ж. Так она осенью приезжала с мужем и сыном. Всё она про ту Бучу рассказала. Русские там никого не трогали, но предупредили, что зашли ненадолго. Им надо было показать, что для них Киев взять не проблема. Кто-то там, — Соломия махнула рукой вбок, — в России думал, что с нашими уродами можно по-доброму договориться. Не получилось… В общем, наши, как получили приказ уходить, прямо так и говорили: «Вы, ребята, съезжайте лучше, бандеры вам не простят, что мы вас не тронули». Кто послушал, собрали бебехи, да и рванули по всем усюдам. А те, кто белую повязку носил просто так, а в кармане дулю ховав, — те остались, некоторые даже повязки не поснимали, дурынды. Через пару дней, как русские ушли, в Бучу зашёл батальон Боцмана. Боцман — нацист, друг Билецкого и покойного Музыченко, земля ему стекловатой. Они как замечали белую повязку — сразу стреляли. Заходили в дома, если видели что-то ценное — туда же: «Нам это нужнее, скажете, что москали забрали». Кто сопротивлялся, тоже пулю получал. Забрались в универсам, «конфисковали» алкоголь — и вперёд по Вокзальной. Ни одну юбку не пропускали, если девочки бежать начинали — опять-таки пуля. Вот так и появились «жертвы Бучи»…

— Не может быть! — Бианка нервно потрясла головой. — Не верю. Как же это, свои по своим…

— А то, что свои своих загнали в эту могилу, чтобы артиллерия не накрыла, это, по-твоему, нормально, доча? — спросил Георгий Дмитриевич, до того молча слушавший. — Свои… выродки, выхресты, мазепы проклятые, потерчата… Онде и вождь у них — Турчинов, а на Вкраине турчинами знаешь, кого звали? Тех, кто «потурчился», принял мусульманство, чтобы туркам прислуживать. Вот все они такие — перевертни, иудино семя…

Дмитрий Григорьевич, охая, слез с трубы, в темноте чвякнула всегдашняя подвальная грязь.

— Эх, поскорей бы наши пришли, — сказал он из темноты. — Надоел этот подвал хуже чесотки. И махорка кончается, чтоб её…

«Почему они так верят, что русские придут? — думала Бианка. — Почему так верят, что их освободят?»

Сама она не то что не верила — вообще не понимала, чего ей ждать от будущего. Грядущее представлялось Бианке огромным, страшным монолитом, зависшим над головой, и этот жуткий пресс вот-вот мог её раздавить…

Шум наверху вывел Бианку из ставшего уже привычным для неё состояния полусна-полубодрствования, в котором она пребывала большую часть времени. Шум был… необычным.

Бианка осторожно соскользнула с труб. Она уже привыкла к бытовым неудобствам — вечно грязным волосам, вечно промокшим кроссовкам, противному ощущению въедающейся в тело грязи; труднее было привыкнуть к ужасу и отчаянию.

Источник звука был наверху. Там определённо что-то происходило.

Бианка осторожно подошла к железным ступенькам, ведущим к двери, выходящей наверх. Кроме всего прочего, под них в случае чего можно было спрятаться. Поднявшись на две ступеньки наверх, будучи морально готовой к тому, чтобы в любой момент юркнуть обратно, Бианка осторожно прислушалась.

Шум… Скрежет… хлопок, ещё хлопок. А потом — та-та-та, короткая очередь!

— Полундра, хлопцi! — Голос был знаком, Тхор, конечно. — Трясця його матерi, здається, москалiв чорт припхав![8]

Лязгнул затвор, другой, моложавый голос, возразил:

— Скажешь таке… та звiдки тут москалi? Од нас до ближнiх хат метрiв зо двiстi, чи ж нашi зверху не побачили б? Та я скорiш[9]… — Внезапно голос оборвался, сменившись не то хрипом, не то клёкотом. Скрип, громкий удар — а потом выстрел, ещё один, ещё, ещё! Дверь в подвал распахнулась, на пороге показался Тхор, покачнулся — и кубарем рухнул с лестницы в подвальную жижу, едва не сбив Бианку с ног.

А в открытом дверном проёме показался мужчина в камуфляже с автоматом. На камуфляже не было никаких шевронов, никаких знаков различия, но Бианка сразу поняла: это пришли русские.

Глазами героя

Воспоминания. Эти незваные гости приходят тогда, когда, кажется, это совсем не к месту. Например, когда ползком и короткими перебежками пытаешься пересечь полностью зачищенную от строений зону между застройкой и одинокой многоэтажкой-маяком, на которой засели нацисты. Как в кино — шарят по предполью лучи прожекторов, выхватывая из темноты тени того, что осталось от застройки: фрагмент стены, одинокий столб, корягу, бывшую не так давно старой шелковицей…

Война губит всё.

Это только на карте такие зоны кажутся пустыми — на местности здесь есть и где укрыться, и обо что поломать себе ноги. Груды мусора, вездесущие кусты, зияющие провалы колодцев и ливнёвок… и посреди всего этого — ты, следящий одновременно за лучами прожекторов, за тем, что справа, слева, впереди, под ногами, — и идущий к цели, где ползком, где броском. Казалось бы, какие уж тут воспоминания? А поди ж ты…

Мне восемнадцать, позади — десять классов школы, впереди — армия и какая-нибудь «шарага», скорее всего связанная с металлургией, ведь город живёт и дышит металлургическим производством. Или ПТУ и завод, или техникум — и опять-таки завод. Будущее не просто определено, оно буквально вылеплено, как монолит, как серые бетонные стены между серыми бетонными домами. Ни вправо, ни влево не шагнёшь, «сколь верёвочка ни вейся, а совьёшься ты в петлю», как поёт Высоцкий.

Но так далеко можно не заглядывать, даже если всё известно наперёд. Потому что для каждого дня довольно своего зла. Впереди выпускной, и в чём на него идти, если нормальной одежды нет, а купить не на что. Некстати заболела мать, лекарства не дорогие, но их нужно много. Что смог заработать, разгружая вагоны или машины у магазина, всё ухнуло туда. Мать пошла на поправку, надо было помогать ей, надо было ставить на ноги сестру и брата…

А тут ещё девочка Света, с которой я встречался с восьмого класса, всё чаще стала заговаривать о чём-то более серьёзном, чем просто встречи (на которые ведь тоже не придёшь с пустыми руками). О том, что на выпускной нужно будет красивое платье, а родители — не то что жмоты, но тоже не Рокфеллеры и каждая копейка у них на счету. И это бы еще полбеды, но ведь и самому рядом с ней надо выглядеть соответствующе, не оборванцем каким-то. Да и вообще, хочется жить по-человечески, а не выживать.

И какой был у меня выход? Вкалывать по двадцать пять часов в сутки за копейки? Так ведь на то и Страна Советов: справа молот, слева серп, это наш родимый герб; хочешь сей, а хочешь куй, всё равно заплатят мало…

А на правом берегу кипела совсем другая жизнь. В своих «рейдах» я видел «упакованных» парней, видел их девочек, которые, казалось, выбрались из голливудских фильмов, изредка просачивавшихся на экраны наших кинотеатров… Конечно, теперь я понимаю, что этим девочкам до див с бульвара Сансетт было как до Луны, а тогда…

А тогда я смотрел на Свету, провожая её домой далеко за полночь, и думал: почему она не может носить всё это фирменное шмотьё? Ведь она же лучше их! Красивее, да и просто лучше — потому, что моя. И чем я, Саня Вагнер, хуже тех, кого Юра Шевчук чуть позже назовёт «мальчиками-мажорами»? Своими мыслями в этом возрасте делишься с теми, кому доверяешь, с тем же Захаром. С теми, кто поймёт, посочувствует, даст дельный совет… А какой совет может дать уголовник?

Первые «гоп-стопы». Первые «наезды». Первые «стрелки». Я ещё школу не окончил, а уже заработал авторитет. Это не считая всего остального. Нормальные шмотки. Поход в ресторан со Светой, после чего — ночь в пустующей комнате рабочей общаги, которую использовали для свиданий многие «на районе», если было чем заплатить надрывно кашляющему старичку-вахтёру с чернильно-синими перстнями на шести уцелевших пальцах.

Нормальная одежда для сестрёнки и брата, нормальные продукты для мамы. Зелёный горошек, мандарины под Новый год, палка сервелата, пахнущая правобережьем, а может — самим далёким Голливудом. И французские духи польского разлива, которым Света радовалась, как ребёнок — гэдээровской железной дороге.

И всё бы ничего, если бы не серые глаза мамы, в которых застыло отчаяние, потому что она-то всё понимала. Не могла не понять. Ни слова укора от неё я, конечно, не услышал, но этот взгляд… он меня, разумеется, не остановил, как не остановили бы никакие увещевания. У меня просто не было другого выхода. Или унылая, как переулок между бетонными складскими заборами, судьба работяги, с неминуемым концом в виде смерти от алкоголя, потому что жить так, не заливая реальность спиртягой, нереально. Или та дорожка, которая рано или поздно приводит туда, где небо в клеточку, а друзья в полосочку. Я выбрал второе…

…и всё-таки моя судьба оказалась не совсем такой, как можно было бы предположить. Не такой, как, скажем, у Борзого. Другой. Хотя неба в клеточку я всё-таки не избежал.

Луч прожектора идёт прямо на меня. Ухожу влево, в противоположном от него направлении, ныряю в неглубокую канаву, где на дне корка ещё не растаявшего снега, превратившегося в грязный лёд. Прижимаюсь боком к пустой бочке из-под минерального масла и жду, пока луч, лениво ощупав ржавый металл, не уйдет в сторону. После яркого света ночь кажется ещё темнее, но эта темнота неоднородна, и впереди отчётливо различимо довольно большое черное пятно — наша цель. Кажется, до неё рукой подать, но это только кажется. Ещё долго… очень долго.

Я вновь двигаюсь вперёд, то и дело отмечая кого-то их своих ребят, время от времени обозначающих себя. Все передвигаются чётко, как и я, избегая прожекторов. У противника, конечно, могут быть тепловизоры, но наша экипировка снижает и тепловую заметность, так что есть надежда, что в «час волка» часовой, даже если он с тепловизором, просто не обратит внимания на мечущиеся тени. Мало ли что может перемещаться в темноте?

Где-то коротко, отрывисто пролаял пулемёт — не в нашу сторону, и то хлеб. Вообще-то тишина здесь весьма относительная. В городе идёт бой, в его окрестностях тоже стреляют. На минутку останавливаюсь у какой-то будки — бывший кунг или просто ларёк, теперь не поймёшь — ошмётки фанеры на ржавом каркасе. Хочется закурить, но нельзя…

Опять пулемётный лай — стреляют, очевидно, из здания, но не по нам, а в другую сторону. Не Вик ли там работает? Если да, то это хорошо.

Наконец мы рядом с целью. Вик и его ребята уже здесь, мои тоже собираются потихоньку. Джанго, Бача, Македонец, Марио; вот из тьмы выныривает длинный, как жердь, Щербатый, за ним — последним из команды, запыхавшийся Джейсон.

Переговариваемся знаками. Хмурый с Живчиком уже определили расположение противника на первых этажах: три группы на первом, две — на втором. На третьем вроде тоже две, там, кажется, должны отдыхать сменные. Если не напортачим, проснутся они уже в аду. Что наверху, пока не совсем понятно, но много народу там быть не должно, максимум человек пять. Надо сделать так, чтобы они ничего не заподозрили до момента, пока мы не появимся снизу.

Быстро показываю Борзому его задачу — он берёт на себя группы первого этажа; одну мы зачищаем вместе, ввалившись через оконные проёмы, заложенные мешками с песком и кое-как зашитые фанерой. Пятеро бандеровцев дохнут на месте, не успев даже поднять оружие, но какой-никакой шум всё равно есть. Группа Борзого разделяется, моя тоже: заходим сразу по двум параллельным лестницам — и тут же нарываемся на часовых на лестничных пролётах. Но мы это и предполагали; короткая рукопашная, и мы на этаже. А противники всё-таки всполошились, хотя явно не понимают, что происходит. Судя по паре трупов у окон, Вик тоже работает. Бандеровцы мечутся из комнаты в комнату, а мы методично отлавливаем их и уничтожаем. Легко? Ну, если бы это было так же легко, как рассказывать об этом, мы бы уже Вашингтон брали, наверно. На самом деле без боя террористы не сдаются. Дерутся молча, как волки. У одного из тех, кого я отправляю к чертям в пекло, замечаю на шевроне вольфсангель — волчий крюк, символ танковой дивизии СС «Дас Райх», американской церкви сатаны и, конечно же, «Азова». Интересно, а говорили, что азовцев в Артёмовске нет, что уцелевших в Киев перетащили тушку Зеленского охранять…

Ага, азовцы — те ещё охранники; если их перевели в лейбштандарт[10] «кровавого клоуна», то скорее для того, чтобы сделать его короче на дурную голову, когда хозяева из Белого дома отмашку дадут… Не отвлекаться! Пригибаюсь, и противник с сапёрной лопаткой перелетает через мою спину; перехватываю на лету и приголубливаю об косяк лицом. Нормальный человек после такого бы вырубился — этот только кувыркнулся и тут же на ноги вскочил, замахиваясь своей лопаткой. Видали мы такое: экстази или, что более вероятно, какой-то дешёвый «дженерик» вроде пресловутого мефедрона. Эх-х… бью его штык-ножом снизу вверх, делая обманное движение левой рукой, — купился, а был бы не на «спидах» — не повёлся бы, наверно. Нож с неприятным звуком пробивает ткань чуть ниже дна нагрудного кармана его куртки… Ощущение — будто свинью колешь. Хотя разница, конечно, есть — враг уже мёртв, но его тело по инерции продолжает атаку, приходится уворачиваться, да ещё и так, чтобы опять-таки сильно не шуметь.

Из бокового коридора выскакивает Джейсон с окровавленным тесаком (из-за которого он в общем-то и получил свой позывной); с другой стороны появляется Щербатый, за ним маячит Македонец. «Чисто», — показывает Джейсон. «Чисто», — сигнализирует Щербатый. Я также жестами показываю им на лестницу наверх. Третий этаж.

Народу там больше, чем внизу, почти три десятка. Большинство дрыхнет, но есть небольшая группка в отдельной комнате — те вроде не спят. Я, Щербатый и Македонец берём их на себя, остальные должны зачистить «казарму». Показываю знаками, что одного или двух надо взять живыми, а остальных — понятно что. Убивать спящих, конечно, как-то неправильно…

А что правильно на этой войне? Что части некогда большого народа внушили, что они — особенные, а мы — враги? Что парень, который Девятого мая возлагал цветы к памятнику Неизвестному солдату, чья мама, может быть, сейчас стоит среди тех, кто охраняет Лавру от раскольников, делает себе татуировку с символом, общим для сатанистов и эсэсовцев? Или то, что артиллерия якобы суверенной страны обстреливает свои же города? Про остальное молчу, я в рубрике «Их нравы» такое могу рассказать, волосы дыбом встанут даже у лысого…

Ну, прямо накаркал. Вламываемся втроём в помещение с «неспящими», но охранник там только один — полностью голый увалень пыхтит, вжимая в допотопную панцирную кровать худенькую девчушку, по виду — вчерашнюю школьницу, если не хуже. Ещё три или четыре таких же, жмутся друг к другу на беспорядочно наваленных на полу матрасах. Ах ты, с-сука…

Гнев — плохой советчик, конечно, но тут ярость испытал бы даже портрет, не то что живой человек. Отреагировать я не успеваю — Щербатый хватает увальня за горло, рывком сбрасывает на бетонный пол и проворачивает шею до характерного хруста. А у меня перед глазами совсем другая картина…

* * *

Память — как удары током. Картинки из прошлого вспыхивают одна за одной — будто вчера всё это было, а ведь уже прошло почти сорок лет — целая жизнь, которая, наверно, могла бы быть совсем другой…

Или не могла? Может, я был обречён именно на такой исход; может быть, это был самый лучший вариант для него? Света, очень некстати заболевшая перед самым выпускным, сломала все мои планы. Я притащил ей в больницу огромный букет и пообещал, что устрою для неё персональный выпускной — как для настоящей королевы. Это обещание — одно из немногих, которое я не сумел, не смог выполнить.

Яркое майское солнце, мятая пачка «Ту-134», окрик технички Сергеевны: хочешь курить, выйди за школу, ирод! Знакомая калитка, через которую я проходил в течение десяти лет, как обречённая душа через ворота ада. Горький и сухой болгарский табак — его ценили только за то, что импортный, хотя, говорят, Болгария не заграница. Стайка девочек в красивых платьях из параллельного класса, тоже курят втихомолку, после сигареты вытирают пальцы клейкими листками берёзки. Визг тормозов, «семёрка» цвета беж, из которой выходят четверо пацанов, упакованных, да так, что другой бы позавидовал, — «правобережники»? Здесь, на левом?

Я так и не узнал, как звали ту девчонку, которую хохочущие «мажоры» сначала уговорами, потом силой пытались усадить в свою модную машинку. Запомнил только испуг в больших серовато-зелёных глазах, такой же, как у тех, кто сидит сейчас на грязных матрасах, и свой гнев.

Что они о себе думают? За кого себя принимают? Слепая лотерея судьбы устроила так, что они родились у хороших родителей, на правильном берегу реки, — и что, это даёт им право считать игрушками тех, кому в жизни повезло меньше?!

Я на мгновение представил, что на месте этой хорошенькой, хотя и обычной левобережной девочки — моя Света, а через минуту мой кулак уже ударил в чью-то скулу. В этом есть что-то запредельное, какое-то неправильное, но острое удовольствие: видеть, как кровь брызжет на чистенькие белые рубашки, на бежевую жесть кузова машины, которую так просто не купишь, пачкая модные джинсы холёных «хозяев жизни». Я бил, бил без жалости, они тоже умели драться, к тому же их было четверо на меня одного, но что они могли против разгневанного уроженца «Берега Безнадёги»? Один врезался головой в лобовое стекло, оставляя на ней паутину трещин; другой получил дверцей по ушам — что-то хрустнуло, может, кости черепа, но, скорее всего, осыпавшееся бриллиантовым дождём боковое стекло…

Они удрали, затащив в машину одного из своих, который отключился; целым не ушёл ни один. Поле боя осталось за мной, несмотря на рассеченные бровь и нижнюю губ и сбитые костяшки кулаков. Девочки испуганно убежали в самом начале драки; я огляделся — улица была совершенно пустынна. Я победил!

Но говорят, что бывают победы, которые хуже любого поражения. Если бы я знал, чем для меня обернётся это побоище! Сделал бы ровно то же, что сделал. Бывает так, что жизнь ставит тебя перед очень сложным, неочевидным выбором — и самый безопасный путь оказывается неправильным…

Сорок лет спустя, зная, чем всё закончилось, я был уверен, что поступил правильно. И если сейчас судьба вновь поставит передо мною такой выбор — что ж, я знаю, что делать.

Глава 4. Западня

Среди пленников подвала воцарилось оживление. Кто-то крестился, кто-то поспешно слезал с труб в непросыхающую подвальную жижу, а две старушки, сидевшие ближе всего к лестнице, не обращая внимания на труп Тхора, лежавший ничком в грязи, бросились навстречу стоявшему на верхней площадке узкой ржавой лестнице солдату, причитая:

— Хлопчики, родненькие, пришли! Слава тебе, Боже, слава тебе, Богородица, заступница наша! Пришли, милые!

На какой-то миг Бианка даже испугалась за них — а что, если этот… пальнёт по ним, как те на блокпосту? Она внимательно следила за выражением лица боевика, ожидая увидеть на нём гримасу гнева, но вместо того, чтобы разозлиться, мужчина внезапно улыбнулся:

— Тихо, тихо, бабоньки, ничего ещё не кончено. Нам ещё выбираться отсюда. Тех, что в доме, мы положили, но нам отсюда топать по пустырю, и преодолеть его надо тихо и быстро. Раненые, больные, неходячие есть?

— Тут одни пожилые люди, — Бианка выступила вперёд. Она слышала, что боевики добивают слабых, когда «спасают заложников», — и дети. Будешь стрелять по ним? — с затаенным вызовом и одновременно усталой безнадежностью спросила она.

— А ты откуда будешь, грозная птичка? — прищурился мужчина. — Говоришь, как ТСН, а сидишь в подвале. Включи думалку, пигалица: ежели бы мы хотели вашей смерти, на кой бы мы сюда пёрлись среди ночи?

Бианка нахмурилась; действительно, поведение боевиков было нелогичным. Допустим, их интересует только эта высотка — так, может, проще было бы её обстрелять из пушек, и дело с концом, а «мирняк» в подвале, как говорят американцы, — сопутствующие потери?

А боевик тем временем, обозрев подошедших узников, задумчиво почесал затылок:

— Да уж, девочка, твоя правда — дом ветеранов пополам с детсадом. Вот ироды укропские! Их как будто не мама рожала. А если бы их родителей вот так в подвал запрессовать? — Мужчина хотел было сплюнуть, да сдержался.

— Ты не смотри, сынок, что мы старые, — донёсся голос Дмитрия Григорьевича, — дошкутельгаем[11] как-нибудь до своих…

— Идти быстро придётся, через полчаса светать начнёт, — ответил боевик, отступая за двери. — Ну, так: поднимайтесь потихоньку наверх, а там разберёмся. Пигалица, раз ты такая боевая, присмотри там, чтобы никто не остался, идёт?

Бианка не ответила, но машинально кивнула.

По лестнице она взобралась последней, на миг испытав немотивированный, жгучий страх перед опустевшим подвалом. У неё даже ноги чуть подкосились, но наверху ей помогли Марфа и Соломия. На первом этаже было почти так же темно, как в подвале.

— Дождёмся нашу вторую группу и пойдём, — говорил освободивший их боевик Дмитрию Григорьевичу, успевшему вооружиться каким-то ружьишком архаичного вида, очевидно принадлежавшим их бывшим «охранникам». — Они там пока верх зачищают.

— Эй, Борзой, скажи своим, чтобы расступились, — раздался голос из одного из боковых коридоров. — У меня тут ещё пленники… пленницы. И поищи одёжу какую-то, девочки почти в чём мать родила.

Из коридора вышел высокий боевик с обожжённым лицом — Бианка даже вздрогнула; за ним следом шли четыре полураздетые, босые девчушки, по виду — старшего школьного возраста, жмущиеся друг к другу, как овечки. У одной из них под глазом был пожелтевший синяк; к другой тут же бросилась одна из старушек:

— Машенька, Маричка, ты живая, а мы ж тебя уж и схоронить успели!

Девочка сначала испуганно отстранилась, но потом, как-то странно вздрогнув, буквально рухнула в объятия старушки и зарыдала. Вслед за ней расплакались и остальные.

— Так, девочки, отставить слёзы! — гаркнул боевик, которого обожженный назвал Борзым. — Вот выберемся из этой ж… пы, тогда будем рюмсать. Не вешать нос, больше ни одна тварь вас не тронет, не будь я Борзым. Всем всё ясно?

Эти грубые, даже оскорбительные слова как-то странно подействовали на девчонок — они дружно прекратили рыдать и лишь испуганно озирались.

— А ты не Васильевой Кати дочка? — спросила у той, что с синяком, полная некогда, но изрядно похудевшая дама под пятьдесят. Та неуверенно кивнула. — А я Демяньшина, из второго подъезда. Может, жёлтый «запорожец» видела у гаражей?

Малышка опять неуверенно кивнула.

— То мужа моего, — продолжила женщина. — Ходь сюда, доча, ты ж замёрзла, найдём тебе, что на плечи накинуть.

— А ты из второй школы, правильно? — спросила другая женщина, похожая на пожилую Марлен Дитрих. — У меня там дочка преподаёт… преподавала. Математику, с шестого по десятый. Иди сюда, милая.

Девочка, как заколдованная, шагнула к «Марлен Дитрих».

— Ну а ты, солнышко, что стоишь, как сирота? — спросила Марфа у оставшейся девочки. — Иди до нас, вместе всё-таки теплее, правда?

Девчушка — та самая, которую мужчина с обожжённым лицом вырвал из лап бандеровца (о чём Бианка, конечно, знать не могла), словно только того и ждала, — подбежала к Марфе и вцепилась в неё, словно боялась, что та растает. Бианка в недоумении посмотрела на Соломию:

— Чё смотришь, Бьяночка? — спросила та сдавленным шёпотом. — Не понимаешь небось?

Бианка отрицательно покачала головой. Соломия наклонилась к её плечу и шепнула ещё тише:

— Они наверху были. Насиловали их бандеры, гуртом. Оттого-то и тебя не трогали, да и остальных — им этих хватало.

Бианка побледнела, как полотно. Выходит, её безопасность, которой она невольно удивлялась всё это время, была за счёт страданий этих…

— Nem lehet… — От волнения Бианка заговорила на венгерском. — Hogy így?![12]

— Не розумiю, — тихо ответила Соломия.

— Как? Они же… — Бианка была шокирована. — Им же лет по пятнадцать!

— Той, что вцепилась в Марфу, двенадцать, — жёстко ответила Соломия. — Они откуда-то с юга, чи Горловка, чи Никитовка, хто разберёт. Сюда бежали от москалей, да попали нашим «захысныкам». — Соломия скривилась, будто больной зуб прикусила. — Сначала они мамку её оприходовали всем кагалом. Батя вступиться хотел, ему голову разнесли. Мать попыталась бежать — пристрелили. Потом и до дочери очередь дошла…

— Hogyan élnek a világban? — прошептала Бианка и тут же перевела: — Как таких земля носит?

— Те первые сдохли уже, — с нескрываемым злорадством сказала Соломия. — Выехали куда-то на бэтэре, наши их и накрыли. Новые не лучше оказались… нелюди. Все они недолюдки!

Бианка смотрела на Соломию — кулаки сжаты, костяшки пальцев побелели; тонкие губы плотно стиснуты, а глаза — кажется, в их почти черных глубинах сверкает вулканическая лава.

— Вы тоже потеряли кого-то? — тихо спросила она.

— Не пытай, — отвернулась Соломия, а Бианка совсем некстати подумала, что очень удачно глагол «спрашивать» на украинский переводится, как «пытаты». Тут любой вопрос — как пытка…

Тем временем боец с позывным «Борзой» вводил освобождённых в курс дела:

— Выдвигаемся, когда сверху скажут, что всё чисто. Наши прикроют, примерно на полдороги. Потом здесь начнётся веселье — не обращаем внимания, этот шухер отвлечёт бандер. Доходим до крайних домов, там нас будут ждать машины. Двигаемся быстро, но стараемся особо не отсвечивать…

— Командир! — из очередного коридора появился парень, красивый, как будто с полотен Караваджо и Ботичелли. — Вагнер на связи.

«Вагнер», — внутри у Бианки всё рухнуло. Значит, их освободители — уголовники? Но если Жжёного или Борзого легко было представить в оранжевом комбинезоне[13], то на вот этого красавчика Бианке натянуть арестантскую робу не удавалось, даже с учётом её богатого воображения. Неужели и он уголовник?

— Да, Сашка, — сказал в микрофон Борзой, надев на голову громоздкие наушники. — Что говоришь? И много? С трёх сторон?..М-мать… Думаешь, готовили засаду? Понял. Так точно, выполняю.

И, сняв с головы наушники, проговорил, обращаясь к пленникам:

— Так, поход пока отменяется. К нам с трёх сторон движутся бандеровцы, большой группой. Признаться честно, положение у нас не очень. Выбираться, похоже, придётся с боем.

Глазами героя

Аты-баты, сучье племя — вам на горе,

АКМ сыграет гамму в ля-миноре!

Вы сюда пришли к нам, хлопцы, на беду:

Захотели в ад? Мы — лучшие в аду.

Когда приходится двигаться быстро и напряжённо, например поднимаясь по лестнице разрушенного здания, важно поддерживать чёткий ритм. Издавна, наверно, ещё со времён римских легионов, для этого служила солдатская песня. «Аты-баты, шли солдаты» — это не просто так, от веселья, или потому, что кому-то захотелось спеть. «Аты-баты, шли солдаты» — это ровный темп шага, а значит — меньше усталости. А как это бывает при восхождении на высоту, можно увидеть, например, в фильме «Брат-2».

Мне это важно, я уже полвека разменял, приближаюсь к шестому десятку. В таком возрасте по лестницам не поскачешь просто так. Вот и повторяю про себя нехитрый мотивчик:

Аты-баты, сучье племя — лезьте в схроны,

Под землёй найдут вам место безусловно!

Вы сюда пришли, укропы, на беду:

Захотели в ад? Мы — лучшие в аду.

Эту песню написал мой друг и посвятил… мне, после того как моя команда на «шишиге» вытащила их уазик из-под обстрела. Ну, я её малость переделал, неудобно ж петь про себя. Вот и вышло: «Аты-баты, сучье племя». Взбираться наверх под этот мотивчик весьма даже ничего.

От воспоминаний, правда, не спасает, лезут и лезут, треклятые. Может, у кого-то бывают и хорошие воспоминания. Наверно, и у меня тоже такие где-то есть, да только на память совсем другое приходит.

Взяли меня тем же вечером. Ждали у подъезда, здоровые лбы — ОМОНа тогда не было ещё (а сейчас уже нет), но специальные части в каждом УВД существовали всегда, неофициально, конечно. Я-то и не сопротивлялся особо, хотя эти волки явно с чьей-то подачи несколько раз хорошенько приложили мне по рёбрам и лицом по асфальту повозили будь здоров. Потом кулём зашвырнули в «скотовозку» уазика, отвезли в отделение, там тоже без особых церемоний кинули в «обезьянник», прямо на пол, не особо беспокоясь о том, в каком я состоянии.

Сидельцы, которых в наших левобережных отделениях всегда хватало с избытком, помогли встать. Даже очистили место на шконке — в КПЗ нет нар, там только узкие лавочки, сидеть на которых сама по себе проблема. Так попробуй посиди ещё: в камере на восемь человек набивается два-три десятка, иногда и больше. На шконках размещаются только козырные, шушера и первоходки пристраиваются кто как, по большей части на полу. Но я попал сюда как жертва ментовского беспредела, что определило отношение ко мне со стороны расписной братии. Расспросили, за что меня так отделали, я рассказал всё как есть.

— «Шестёрка» беж, говоришь. — Мой сосед по шконке был чем-то похож на известного в наше время актёра Гармаша — такой типаж за «колючкой» часто встречается. — Если у сыночка в шестнадцать шостка, то у бати как минимум волжана. Не простых ты ребят отрихтовал, кореш, вылезут они тебе боком, как пить дать.

— Да пофиг, — ответил я, выразившись, конечно, круче. В тот момент у меня было важное занятие — я прикушенным языком покачивал шатающийся коренной зуб, пытаясь понять, выпадет он или нет. — Будь они хоть внуками Громыко, это не повод лапы распускать на девочек.

— Ты притихни с такими сравнениями, — посоветовал расписной. — Борзый больно, тебе для полного счастья ещё в ленинцы[14] податься не хватало. А так да, крошить таких сук — закон. Сколько лет тебе, говоришь?

— В августе совершеннолетие, — сказал я, оставив в покое многострадальный зуб. — Мне Захар говорил…

— Захар — это блатной? — уточнил мой собеседник. Я кивнул. — Правильно говорил. Ну, смотри, желторотый, глядишь, и пронесёт. Если дадут условно, канай из города куда глаза глядят, едва экзамен допилишь. Эти фраера так просто с тебя не слезут… Чё ты мутный такой? Бестолковка болит? Не тошнит?

…то, что «эти фраера так просто с тебя не слезут», как выразился мой наставник, у которого из-под майки-алкоголички выглядывали синие кресты минимум на трёх куполах, я понял уже через пару дней, когда меня-таки довели до следователя. Помятый мужик с постным лицом окинул меня равнодушным взглядом блекло-голубых глаз и спросил:

— Чего ты лыбишься, ублюдок? Думаешь, на условку пойдёшь?

Я в общем-то, даже если бы и захотел, вряд ли бы смог улыбаться — рот был разбит, даже чудо, что все зубы остались на месте.

— Да ты совсем чушок, как я погляжу, — недобро ощерился следователь. — Тебе до совершеннолетия сколько дней осталось? Шестьдесят шесть. Вот эти шестьдесят шесть дней ты у нас попаришься — помаринуешься, а там уже осудим тебя, как взрослого.

Я молчал, но внутри у меня всё похолодело — такую перспективу я не рассматривал, а она вырисовывалась вполне вероятной. Следователь встал:

— Ну и чё ты молчишь, как глухонемой? В отказ собрался? Жидковат ты для этого. Прежде чем выписать тебе пропуск в край чудес, где валят лес, хотел бы послушать твою версию произошедшего. Поскольку взбесившийся выпускник, с неизвестного перепугу напавший на мирно отдыхавших на Левобережке студентов с правого берега, нанес тяжкие телесные двоим, раскурочил автомобиль секретаря горкома партии по злостно-хулиганским мотивам. Откровенно говоря, не особо убедительная картинка.

— На девочку они напали, — буркнул я. — В машину затащить хотели.

Следователь опёрся кулаками на столешницу; я заметил, что ладони у него хоть и пухлые, но костяшки привычно сбитые, как у меня.

— Что-то такое я и думал, — проговорил он медленно. — Но тебе, дефективный, это не поможет. Ставлю месячную получку против пятака: горкомовские вместе с комсомольцами девочку нашли, запугали и подмаслили, так что показаний в твою пользу она не даст. И никто не даст. Эти умеют уговорить. Руководящие и направляющие, блин. Так, — спохватился он. — Я тебе ничего не говорил, ты ничего не слышал. Теперь к делу. Можешь написать явку с повинной — срок скостят, а на зоне могут не понять, особенно если закинут в блатную.

— И что мне делать? — спросил я, в общем, равнодушно. Глядя на пожилого следователя, я внезапно понял: вот и всё. Мой рок обрушился на меня, и моя верёвочка медленно закручивается в ту самую петлю, о которой пел Высоцкий…

— Заголять и бегать! — гаркнул следователь. — Сиди на ж… пе, что тебе ещё делать? Посмотрим, как это дело можно провернуть.

…его звали Пётр Фёдорович, а фамилия у него была Порфирьев. Он мне сразу не понравился, очень не понравился — и это был как раз тот случай, благодаря которому я считаю, что выражение «первое впечатление — самое правильное» — чушь собачья.

Почему? Да потому… вот чёрт!

Я влетел в небольшую комнату — и тут же увидел бандита. Он сидел на полу, наставив на меня автомат. Я метнулся в сторону, но тот даже не пошевелился. Подойдя к сидевшему, я увидел на лбу его аккуратную дырочку с сочащейся из неё сукровицей. Вик сработал, молодчинка!

«Движемся тихо, — показываю знаками своей команде. — Зачищаем этаж, потом поднимаемся на самый верх».

Зачищать, правда, особо не пришлось: мы нашли ещё одно тело, с противоположной стороны этажа, и его, похоже, тоже приласкал наш снайпер пулей калибра 0,5. Ко мне осторожно подошёл Джейсон:

— Вик пытается достучаться до вас. Передаёт, что срочно.

— Свяжись с ним, пока мы будем верх зачищать. Прими информацию, передашь мне, как закончим.

— Это что ж я, наверх не пойду? — загрустил Джейсон. — Опять без меня вся веселуха!

— Разговорчики, — одёрнул я его, но потом смягчился: — Ты ещё молод, нарубишь ещё укропа…

— Угу, — пробурчал он нам вслед. — С моим-то счастьем. А ну как бандеры возьмут и сдадутся, от этих гнид любой подлости можно ожидать…

На лестнице мне под ноги шмыгнула крыса. С ума сойти, четырнадцатый этаж, от здания один скелет остался, а крысы шастают. Наверху гуляет ветер; верхние этажи снесло напрочь, о том, что раньше дом был высоким, только груды мусора свидетельствуют. И из-за них открывают по нам огонь.

К счастью, мы готовы к этому, а противников всего четверо. Зачищаем быстро и жестоко. Последним я добиваю сухопарого седого вояку, мельком замечая на его ладони с кинжалом, которым он пытался не то ударить меня, не то сблокировать мой удар, чертовски знакомую наколку — крылатый меч среди облаков и три буквы — ДРА.

Шурави.

Сучья война. Можно сколько угодно считать бандеровцев демонами — они даже хуже, чем демоны, правда. Нелюди, выродки, чудовища… но когда-то эти чудовища были нашими братьями, и не только по крови. И тот человек, чьё тело сейчас вздрагивает у моих ног в последних предсмертных конвульсиях, когда-то, возможно, прикрывал мою спину.

Бача… мой брат Каин.

* * *

Сергей Степаныч Шорников, простой участковый, по своему происхождению был обычным «левобережником», но, что называется, пошёл против системы и после службы в рядах Советской армии (не где-нибудь, а в ГСВГ) вступил в ряды советской милиции. Одному Богу известно, как ему это удалось при наличии двух родных братьев, один из которых сидел третий срок, а второй хоть и попал на зону лишь разок, но сразу после отсидки ухитрился «словить перо» во время какой-то разборки и почивал на городском кладбище. Тем не менее такая родня хоть и не помешала Степанычу примерить погоны милиционера, но сразу поставила жирный крест на его карьере. Вот уже четверть века Степаныч числился участковым одного из самых проблемных районов города, а поскольку краснопёрых на Левобережье традиционно не любили и текучка кадров была невероятной, майор Шорников cтал и швец, и жнец, и на дуде игрец, подменяя тех, чья должность оказывалась вакантна.

Комнаты для свиданий, какие показывают в фильмах, в городском СИЗО, куда меня перевели, конечно же, не имелось; вместо этого был изолятор, или камера расширения. Сюда складировали лишних, если постояльцев в СИЗО становилось сильно больше нормы; здесь содержались подследственные, нуждавшиеся в усиленной охране. Если комната пустовала, там могли устраивать свидания, в основном с адвокатами или должностными лицами УВД.

Сергей Степанович сидел напротив, глядя тоскливым взглядом карих глаз, и укорял меня:

— Эх, Санечка… говорил я тебе, допрыгаешься! Красивой жизни захотелось?

— Мне просто жить хотелось, Степаныч, — признался я. — Жить, а не выживать. Не гробить печень сивухой, не стоять в очереди за «Докторской», которую так называют потому, что после неё докторов вызывать надо. Жить…

— Знаешь, как часто я такое слышу? — спросил он устало. — Только слышу почему-то не на курорте в Пицунде, а в таких вот местах. Эх, Санечка…

— Вы зачем пришли? — зло спросил я. — Позлорадствовать? Ну, злорадствуйте. Вам же не занесли, как Порфирьеву, вот вы…

— Я бы не взял, — тихо проговорил Степаныч. — Порфирьев — да, взял, у него своих, таких, как ты, двое: пацан в армии служит, на Чукотке, и девочка седьмой класс заканчивает. И ему, наверно, тоже хочется, чтобы они, как ты говоришь, жили. Да и не такой он гад, Пётр Фёдорович. Мог бы вообще ничего мне не говорить, я бы не обратил внимания на сводку, мало ли, кого там замели. А он мне позвонил и говорит: ты, мол, Вагнера знаешь? Так ему тут светит сто восемь, часть вторая, и обстоятельства там такие, что по высшей планке выпишут. Сказал и трубку повесил, а звонил, между прочим, из автомата.

Я молчал. Что это значит, было понятно. Те, чьих деточек я «приголубил», думали, что они купили Порфирьева со всеми потрохами. Эх, коммунисты, комсомольцы — какая же у них была крепкая вера в то, что любого человека можно купить! Лицемеры…

Степаныч тоже молчал, словно чего-то от меня ожидая. Я встал и прошёлся по камере:

— Ладно. Пусть так. Но мне-то что с того? Это может как-то изменить то, что… то…

— Твою судьбу? — подсказал Степаныч. Я кивнул. — Представь себе, может. Не все двери можно наглухо закрыть, если дверей много, какую-то ненароком и забудешь. Есть один вариант.

Я сел напротив него, подаваясь вперёд. Неужели можно как-то избежать несправедливого с точки зрения моей совести приговора? Если да, то я согласен, и не важно, о чём речь.

— Ты ведь военнообязанный, — напомнил Степаныч. — И служить тебе уже скоро. У меня знакомый военком в нашем военкомате, сестра моей жены замужем за его двоюродным братом. Он, военком наш, выпишет тебе повестку…

— Призыв в армию не даёт отсрочку по судебным вопросам. — Забрезжившая на горизонте надежда стала таять, как снеговик по весне. — Сам над этим думал. Если бы все подследственные могли вместо отсидки уйти в армию…

Степаныч жестом остановил меня, но заговорил не сразу.

— Послушай, сынок, — сказал он, и его кадык неестественно вздрогнул, словно он пытался проглотить что-то застрявшее в горле, — ты напишешь заявление. Прямо сейчас. Ты попросишь отправить тебя выполнять интернациональный долг в Демократическую Республику Афганистан.

Может быть, кто-то другой бы испугался. В Афганистане шла настоящая война, там гибли наши ребята. Каждый месяц в город привозили цинковые гробы, а затем на кладбищах появлялись свежие могилы; спустя некоторое время на этих могилах возникали памятники, бедные или богатые, но с совершенно одинаковыми надписями: «Погиб при исполнении интернационального долга».

А порой, реже, но от этого не легче, возвращались живые: без руки, без ноги; порой без обеих ног, без глаз или с обгоревшим лицом. Пока их селили в закрытом интернате здесь же, на Левобережье. Там обитал, например, страшный десантник Борода; нижняя часть лица у него обгорела до кости, нос тоже отгорел и провалился. Бороде обещали операцию в Москве, но пока он ждал своей очереди, слоняясь по городу с лицом, замотанным платком, как у ковбоя из фильма, а если хотел напугать кого-то, просто приоткрывал низ лица…

(Пластики он так и не дождался, умер в ту же зиму от ураганного воспаления лёгких.)

Зная всё это, другой бы точно испугался, а я, как ни странно, даже приободрился. Афган? Афган лучше тюрьмы. Убить могут и там, и там, покалечить могут не только в горах, за «колючкой» умельцев этого дела тоже хватает. А вот после Афгана, говорят, можно и Бога за бороду поймать, особенно если удастся заработать пару блестяшек на грудь.

— Давай ручку и бумагу, — сказал я, глядя в глаза Степанычу. — Наливай чернила, всё подпишу.

— Учти, сынок, — с облегчением проговорил участковый, доставая из потрёпанного портфеля с обмотанной синей изолентой ручкой листок бумаги и авторучку с погрызенным синим колпачком, — там очень опасно, там убивают…

— Вальку Заморыша убили возле гастронома на Заводской, у пивнухи, — тихо произнес я. — А Гошу Глаза — в электричке, и труп выбросили между полустанками, только через полгода обходчик случайно наткнулся, когда по нужде отошёл. Лучше умереть за Родину, чем вот так. Вы меня не поняли, Степаныч. Вы думали, что я — босота обыкновенная, а я… я жить хочу. Если получится — то честно.

— Если б я тебя не понял, — ещё раз вздохнул участковый, — то ради тебя задницу бы от кресла не оторвал. Если хочешь знать, я уверен был, что ты решишься. Есть в тебе, Вагнер, что-то правильное. Что-то такое, какое в моём отце было, который в сорок третьем под Курском сгинул. Я из-за него в краснопёрые пошёл. Думал, если стану уркой, как Колька с Вадимом, то выйдет, что папке и гордиться-то некем.

— Вы мне лучше подскажите, как заявление правильно писать, — попросил я, чувствуя странный душевный подъём — не каждый день тебя сравнивают с фронтовиком, героем Курской дуги. Не знаю, как нынешние, а моё поколение такие вещи очень ценило…

* * *

— Чисто, — доложил Марио. Вслед за ним о том же сообщили Бача с Македонцем, последним отчитался Джанго.

— Спускаемся к Джейсону, — приказываю я вполголоса, хотя слышать нас тут уже никто не может. — Как наши снизу выйдут, подождём немного, чтобы полдороги прошли, и…

— Командир, — из лестничного проёма появляется Джейсон в наушниках, — Вик наблюдает выдвижение бандеровцев на севере и северо-западе! Идут к нам большие группы, по полсотни голов с техникой!

Быстро отдаю команды, и мы разбегаемся по разным сторонам крыши. Ситуация на самом деле ещё хуже — с трёх сторон к зданию приближаются бандеровцы под прикрытием пары БТР и дюжины «техничек». И артиллерию не запросишь — внизу гражданские…

Глава 5. Спуск в ад

— Борзой?

— Да, пигалица? — Боевик обернулся к Бианке, и она подумала, что в нём нет ничего страшного. Обычный парень, с открытым лицом и светлыми глазами, серо-голубыми, но ближе к серому. Его, наверно, можно было бы назвать красивым, хотя на фоне того красавчика, который, похоже, был связистом у этой банды, лицо Борзого казалось каким-то простоватым.

— Я не пигалица, — ответила Бианка, — меня зовут Бианка, и я…

— Не русская, что ли? — перебил её Борзой. — То-то я слышу, акцент у тебя ненашенский, думал, западенка[15]. Ещё удивился — откуда западенка в подвале?

— Я венгерка, — объяснила Бианка. — Мои родители родом с Западной Украины, но я родилась в Венгрии. У меня нет документов…

— Поверю на слово. — Боевик… улыбнулся? И улыбка у него оказалась удивительно милой, даже приятной. Бианка испугалась, не начинается ли у неё стокгольмский синдром. — Как выберемся отсюда, придумаем, чем тебе помочь. Думаю, начальство свяжется с вашим консульством в России, а там видно будет.

— Я не о том, — сказала Бианка. — Я правильно поняла, нас окружили?

— Ну, что-то вроде того, — нахмурился Борзой.

— Внизу есть ход, — решительно проговорила Бианка. — Наши охранники иногда уходили туда или приходили оттуда.

— Вот даже как. — Борзой задумчиво почесал затылок. — Надо сказать Сане, как он спустится.

— Там, правда, бронедверь, — добавила Бианка. — Очень тяжёлая.

— Нет таких к'гепостей, которые не брали большевики, — снова улыбнулся Борзой. — Дождись Саню и расскажи ему, а мы с ребятами пока организуем оборону.

«При чём здесь большевики?» — не поняла Бианка, но послушалась. Борзой отошёл в сторону обожжённого, перекинулся с ним парой слов, но потом вернулся:

— Вот что, пигалица. Ты держись поближе к этой лестнице, идёт? И к окнам не приближайся, не хватало ещё пулю схватить. Ну, бывай! — И ушёл уже окончательно.

— Меня зовут Бианка! — выкрикнула ему вслед девушка.

— Я помню, пигалица, — бросил он через плечо. — Красивое имя.

Ждать пришлось долго. Бианка бродила среди сгрудившихся у лестницы людей. В какой-то момент она оказалась рядом с Марфой и Соломией. Марфа баюкала девочку, задремавшую у неё на коленях, её щёки и веки были влажными. Соломия стояла рядом и смотрела в никуда. Она казалась такой уставшей и постаревшей, что у девушки сжалось сердце.

— Соломия, — позвала её Бианка, — а что такое «пигалица»?

— Птичка маленькая, — объяснила та, обернувшись, — пичужка.

— Это что, он меня так назвал, чтобы подчеркнуть, что я маленькая и ни на что не способная? — пробормотала Бианка.

Соломия, отвлёкшись, посмотрела на девочку с интересом, потом коротко спросила:

— Он?

— Борзой, — пояснила Марфа. — командир бо… кхм, вагнеровцев.

— А, этот, — улыбнулась женщина. — А что, дело-то молодое, — и, видя недоумение на лице девушки, добавила: — Не знаю, як там в ваших Европах, а у нас хлопець дивчыну пичужкой та горлицей кличет, якщо вона йому сподобалась.

У Бианки от таких откровений глаза на лоб полезли:

— То есть он меня воспринимает как сексуальный объект?

— Тю, дурна, — сплюнула Соломия и отвернулась. Тем временем с лестницы донеслись шаги, а потом из проёма лестничной клетки один за другим появилось несколько боевиков. Самый старший из них спускался последним. Он невольно приковал взгляд Бианки — моложавый, хотя видно, что за пятьдесят, движения мягкие и плавные, не такие порывистые, как у молодых. В лице его, во взгляде было что-то располагающее. На миг Бианке показалось, что мужчина мог быть отцом Борзого, но она всё-таки отмела эту мысль — слишком уж они были не похожи… и при этом странно похожи друг на друга.

— Джейсон, найди мне Борзого, бикитцер, — с порога заявил мужчина, а потом обратился к собравшимся гражданским: — Так, дорогие мои, меня зовут Сашка Вагнер, и я из ЧВК «Вагнер», лучшего ЧВК в мире, хотя и назвали его не в честь меня. К нам идут бандеровцы, но прошу без паники — «Вагнер» действительно лучший ЧВК в мире, а мы его лучшая боевая группа.

Бианка решительно подошла к Вагнеру из «Вагнера». Про себя она решила отложить все свои страхи и сомнения до того момента, когда весь этот кошмар останется позади, а пока попробовать доверять новым знакомым:

— Господин Вагнер, — проговорила она, внутренне робея.

— Господ у нас не водится, — ответил тот. — Называй меня просто Сашкой, или товарищем Сашкой, если хочешь. Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым.

Обожжённый и ещё пара бойцов постарше заулыбались.

— Товарищ Сашка, — продолжала Бианка. — Э… товарищ Борзой попросил меня рассказать вам одну вещь…

— Товарищ Борзой? — Это выражение вновь развеселило бойцов. — О да, это очень борзой товарищ! И что же он просил вас мне передать?

Не обращая внимания на неуместную весёлость солдат, Бианка рассказала их командиру о бронедвери и обо всём, что знала, включая ночной разговор Тхора с кем-то из его шайтан-команды. Лицо Вагнера стало серьёзным:

— Не то чтобы это было для меня новостью, но… — Вагнер задумчиво смотрел на Бианку. — Не всё можно сжечь, уничтожить или унести с собой… интересно. М-да, думаю, стоит попробовать ломануться через низ.

— А стоит ли? — возразил обожжённый, присутствовавший при разговоре. — С нами гражданские, вдруг там опасно?

— А здесь не опасно? — парировал Вагнер. — Юлин, где черти носят Борзого, прячется он, что ли?

Ответом ему были выстрелы.

* * *

На щеке Борзого виднелась свежая царапина, и Бианку почему-то это обеспокоило.

— Так, первую атаку мы отбили, — говорил он, чуть заметно морщась — возможно, царапина саднила. — Но я этих паразитов знаю, могу поспорить на месячный оклад, что это только разведка боем. Атаковали-то они не всем кагалом, а по очереди.

— Прощупывали нашу оборону, — кивнул обожжённый (Бианка узнала, что у него был позывной Щербатый). — Надо было брать с собой поддержку.

— Надо было зачислить в отряд бабушку Вангу, — отрезал Борзой. — Тогда бы мы точно знали, что лезем в капкан. Хотя я от них всегда ожидаю подлянок. Да, командир?

Вагнер кивнул и сказал:

— Так, план у нас такой: я со своими ребятами меняю твоих у окон, вы берёте гражданских и идёте туда, куда укажет леди Бианка.

«Леди звучит лучше, чем пигалица», — некстати подумала Бианка, но отмела эту мысль. А вот Борзой возразил:

— Зачем нам меняться, командир? Мои ребята уже пристрелялись…

— Затем, — ответил Вагнер. — С каких это пор у нас приказы обсуждают? Ладно, так и быть, объясню: во-первых, моя команда в обороне сподручнее; во-вторых, в подземелье тоже может быть небезопасно. А там бой будет на предельно малых, и в этом твои ребята намного сноровистее.

— А, ну, если так, то да, — протянул Борзой. — Леди Бианка, подойдите, пожалуйста.

Бианка не заставила себя ждать.

— У нас к вам огромная просьба, — сказал командир с позывным, созвучным имени его отряда. — Проведите нас к той двери, о которой вы говорили Борзому. Мы попробуем вывести вас отсюда под землёй. Там наверняка тоже есть бандеровцы, но у нас, надеюсь, будет эффект внезапности. Старайтесь держаться позади наших бойцов и не высовывайтесь, хорошо?

— Командир, — Джейсон выглянул из темноты одного из боковых коридоров; в руках у него был бронежилет и каска. — Я тут подумал, можно же забрать мотлох[16] этой дохлятины? Живым бронежилеты и каски нужнее, да и вооружиться не помешает. Как там в кино? «Это не боевое, а психологическое».

— Времени нет, — отрезал Вагнер.

— Я могу организовать… — неуверенно сказала Бианка.

— Можете? Отлично, — тут же согласился командир. — Мы пока пересменку сделаем, а вы постарайтесь побыстрей. Пока мы с этими бандитами только переругиваемся, но они в любой момент…

Тах-тах-тах! — затарахтело сразу с нескольких сторон, послышались тяжёлые удары и ответные автоматные очереди.

— Ну вот, накаркал, — пробормотал Щербатый, забрасывая на плечо автомат. — Я к окнам, там я нужнее.

— А мы что стоим? — спросил Вагнер у Борзого с Джейсоном. — Свистать всех наверх, они на штурм идут, сейчас каждый ствол на счету.

— Держите. — Мужчина с позывным «Джейсон», блеснув очками, вручил Бианке бронежилет и каску. — Наденьте сразу, эти из КПВТ палить начали, сейчас тут такое начнётся…

И исчез в темноте. Бианка машинально надела и то и другое — каска пришлась впору, бронежилет оказался немного велик, — а потом обернулась к сидящим на полу бывшим пленникам и сказала неуверенно:

— Дамы, господа… пока там воюют, надо постараться собрать бронежилеты и каски у трупов. Мы пойдём на прорыв.

Тут же, несмотря на то что буквально рядом шёл бой, несколько старушек и женщин средних лет, а также все три старичка, включая Дмитрия Григорьевича, молча рассредоточились по коридорам здания, пригибаясь и стараясь не выходить на открытые пространства. Бианка даже моргнуть не успела, как посреди помещения выросла целая куча амуниции: «броники», каски, какое-то оружие. Дмитрий Григорьевич, до того едва передвигавший ноги, казалось, помолодел, надев на себя жилет и каску старого советского образца (почти в такой же отец Бианки, служивший в армии ВНР, фотографировался со своими армейскими друзьями); вместо трости он опирался на какую-то ружбайку с деревянным прикладом.

Всё происходившее Бианка запомнила как-то фрагментарно: Марфа, пытающаяся надеть защиту на плачущую девочку — узницу «верхнего концлагеря» и что-то ласково ей приговаривающая; два паренька, не старше десяти-одиннадцати лет, в больших, как платья, бронежилетах, с ружьями без магазинов наперевес; Соломия, протягивающая Бианке короткий автомат:

— Возьми, доча. В пекло пойдём, а там-таки чорты водятся, что без АКМ не пройдёшь…

Стрелять Бианка умела, но оружие не любила. Тем не менее автомат взяла, проверила предохранитель и почти машинально забросила на плечо. Тем временем стрельба почти стихла, и из проходов стали появляться бойцы. Один из них с угрюмым лицом, бинтовал простреленную руку второму, улыбающемуся во все тридцать два зуба.

— Чего ты ошкерился? — приговаривал он, накладывая бинт. — Ему руку насквозь прострелили, а он лыбится!

— Так левую ж! — отвечал тот, не переставая улыбаться. — Стрелять могу…

— Ещё трёхсотые есть? — спросил Борзой, появляясь из темноты последним. — Хабибулин, чего хромаешь?

— Ногу натёр, — ответил красавчик. — Всё никак кроссовки нормальные не подберу, через два-три дня тереть начинают, будто кто пятку ножом режет. Ничего, перетерплю, не впервой.

— Значит, отделались малой кровью, — подытожил Борзой, окидывая взглядом мирняк. — Ну что, бойцы невидимых фронтов, все на месте, все целы?

Бывшие узники загалдели, подтверждая.

— Я вижу, вы уже марафет навели, — добавил Борзой, глядя на Бианку в каске и жилете. — И даже вооружились… Но запомните мне, без команды не стрелять! И вообще, идём как можно тише, всем ясно?

Ясно было всем.

— Ну, вперёд тогда, — помолясь, сказал Борзой, торопливо перекрестившись, а потом обратился к Бианке: — Пигалица, держись за мной, не отставай, я без тебя дороги не найду. Ну?

— Х-хорошо, — ответила девушка срывающимся голосом, подходя ближе. Почему-то было холодно, и она дрожала от озноба.

— Да на тебе лица нет, — заметил Борзой, — не хочется обратно в подвал? Я тебя понимаю, поверь. Но надо. Не бойся, я рядом буду.

— Х-хорошо, — повторила она и пошла следом за Борзым. Внутри у неё всё переворачивалось: когда парень крестился, Бианка обратила внимание на его руки, на его пальцы.

На пальцы, украшенные блатными перстнями. Борзой был преступником. И от этой мысли Бианке стало холодно — она уже успела почувствовать симпатию к этому бесхитростному и решительному парню.

Глазами героя

Этот штурм мы отбили. Что дальше?

Поскольку не надо было больше маскироваться, я достал из кармана пачку «Явы» и закурил. Курить вредно, никотин убивает. Медленно. Пуля убивает намного быстрее. Закончится война — брошу курить к чёртовой матери. А здесь без этого сложно, хотя многие ребята как-то обходятся…

Войну нельзя описать в книге, про неё невозможно снять кино — получится лишь бледное подобие. Глядя на фото незнакомого человека, вы можете получить представление о его внешности, но о его характере, повадках вы не узнаете. Фото не скажет вам, что он любит, чего боится, чего хочет…

Так и с книгами, и фильмами о войне. О войне можно узнать, её можно увидеть, услышать, но никакая книга, никакой фильм не позволят вам её почувствовать, как чувствуем её мы здесь. Мы погружены в эту войну, как рыба в воду; она — наше прошлое, настоящее и будущее, и, глядя на пробоины, оставленные в стене пулями КПВТ бандеровцев, я вспоминаю такие же отметины на стенах афганских дувалов. Там всё было не так, как здесь, но эта война — как будто продолжение той, давнишней…

— Я забираю Вагнера. — Военком, обладатель фамилии покойного главного идеолога партии, обогнавшего на лафете самого дорогого Леонида Ильича на девять месяцев, не спрашивал. Он утверждал. Полковник артиллерии, начавший войну на Ржевском плацдарме и окончивший в Берлине, обстреливавший форты Кёнигсберга и идущие на прорыв танки дивизии СС «Мёртвая голова», никаких возражений не терпел.

— Забирайте, пожалуйста, — довольно улыбался следователь Порфириев. Он был рад избавиться от меня — конверт за мою голову у него никто не отберёт, и совесть вроде чиста. Формально.

На самом деле Порфирьеву пытались сделать проблемы — позже, когда я уже познакомился с «духами» так близко, что пришлось их кровь отстирывать. Но ему повезло: вскоре началась перестройка, и следователь смачно отыгрался на всех своих обидчиках. Его даже обвиняли в том, что брал взятки, но Порфирьев «доказал», что эти обвинения — клевета. Тёртый калач, одним словом. Но я только рад за него.

Помню, как с ним прощался. Он документы мои военкому передал, меня в сторонку отвёл и сказал, в глаза не глядя:

— Ты, парень, на меня зла не держи. Я своё делаю, как умею. Человек ты правильный, не урка, сразу видно. Тебе сейчас за реку идти, — его голос дрогнул, — так ты… это… береги себя. Там трудно будет, но ты вернись живым, пожалуйста, хорошо?

Я ещё подумал: тебе-то какое дело, живой я вернусь или в цинковом пиджаке? Через годы только понял. Да, Порфирьев был совсем не ангелом. Взятки брал, мог на кого надо дело повесить, до «мокрухи» включительно, и загнать, куда Макар телят не гонял. Но совесть человеческая в нём еще осталась.

В семьдесят он вышел на пенсию по состоянию здоровья. Жену схоронил, жил один в особняке в нашем, местном «царском селе». Дети в Москву упорхнули, хорошо там зацепились. К отцу приезжали, внуков привозили, хотя внуки те по Оксфордам да Сорбоннам учились… К себе звали — он не ехал…

Нашли его в марте, случайно. Батюшка приходской церкви заволновался — Пётр Фёдорович на старости лет набожным стал, а тут три месяца на службе не был. Связались с сыном, тот из Москвы прилетел, вскрыл дом…

Он сидел в кресле-качалке на третьем этаже, в бильярдной, где ни разу не играли в бильярд. При нём был заряженный «макаров», а на полу валялась тетрадь с недописанной предсмертной запиской. Инсульт успел раньше, чем пуля…

На следующий день, в восемь тридцать утра, я уже был на вокзале, обритый, помытый, заранее оплаканный родственниками, но свободный. В поезде таких, как я, оказалась прорва — свозили со всей области. Все в гражданском, большинство ещё даже не бритые, но что-то общее было у всей этой оравы — несколько вагонов призывников, ещё с весеннего призыва.

Отвезли нас в Копейск, маленький уральский город. Рядом с городом — сборный пункт, ряды казарм, запущенные и обветшалые. Как полки ополченцев, уходили они шеренгами за горизонт. Туда нас и загнали.

По гроб жизни эти казармы не забуду. Двухъярусные нары рядами, на них — новобранцы растерянные, потому что, как ни крути, быть готовым морально ко всему этому трудно. К тому же из Копейска дороги-то шли в разные стороны, но самая наезженная тогда вела на юг, в Афган. Мне-то что, я уже знал, что пойду именно по ней, навстречу потоку цинковых посылок, а другим боязно было.

Потом молодёжь потихоньку ввели в курс дела те, кто уже проторчал в этом месте какое-то время. «Каждый день, — говорили они, — будут прибывать „купцы“ — офицеры разных частей. Кого-то отберут, кого-то оставят, пока всех не разберут». Я всё это мимо ушей пропускал, опять-таки строго по Высоцкому: «Мать моя, кончай рыдать; станем думать и гадать, когда меня обратно привезут» и в каком виде. Отчего-то я думал тогда, что целым мне из Афгана не уйти. Эх, не знал я, что до него ещё надо добраться!

От сумы и от тюрьмы не зарекайся, говорят в народе. А почему? Да потому, что каждый может оказаться там. В народе тюрьма вообще воспринимается как какая-то хтоническая сила, обладающая волей и разумом, и, чёрт бы его побрал, что-то в этом есть. Как голодный вампир после вековой спячки, она отведала на вкус моей крови и не желала просто так отпускать свою добычу. Долго не желала и в конце концов дотянулась, но не сразу.

Я проснулся от яркого света, залившего казарму, и понял, что что-то не так. Это какое-то звериное чутьё опасности, живущее в каждом человеке. Кто-то ощущает его сильнее, кто-то слабее. У меня, видимо, чутьё это неплохо развито — я начинаю действовать ещё до того, как пойму, что происходит.

А происходило вот что — пришли дембеля. На них уже был подписан приказ об увольнении в запас, и они ожидали в Копейске, когда их распустят по домам. Я чувствовал запах дешёвой сивухи, какой бы даже наши левобережные бомжи побрезговали бы; видел как попало напяленную, видавшую виды форму и намотанные на кулаки солдатские ремни пряжкой наружу.

Они пришли за калымом.

— Так, салабоны, — объявил один из них, рыжий крепыш на полголовы ниже меня. — Мы своё отслужили, а вы ещё ни х… пороху не нюхали. Как поётся в песне: через две зимы, через две весны… — он закашлялся, — короче, деньги, гражданский шмот, бритвы, у кого есть, сдаём на кичу. Вам ближайшие семьсот тридцать дней они будут ни к чему, а нам всё это на гражданке пригодится. Хавку и бациллу туда же. Вам теперь солдатская пайка положена, привыкайте, сосунки.

Кто-то пытался возмущаться, но зря — на таких набрасывались всем скопом, лупцевали от души, валили на пол, плевали…

Честно говоря, я не знал, что делать, и наблюдал за происходящим со своих нар, как и большинство других новобранцев, не вмешиваясь. В конце концов дембеля подошли и к моей кровати.

— А ты чё разлёгся, салага? — спросил рыжий, пиная мою кровать. Я лежал на верхнем ярусе, подо мной никого — куда делся мой сосед, понятия не имею.

— Тебя колышет? — ответил я, продолжая лежать, как лежал, хотя и понял — без драки не обойдётся. Впрочем…

Эти клоуны, конечно, были без минуты дембелями, но армия, похоже, ничему толковому их не научила. Когда растёшь на улице, быстро учишься определять потенциал возможного противника. Эти мне были не особо страшны.

Вообще говоря, когда человек угрожает, лезет на рожон, в ста случаях из ста он делает это со страху. Агрессия — вообще признак страха.

— Так, я не понял! — возмутился рыжий. — А ну, быстро слез, щегол борзой!

Я даже отвечать ему не стал — просто спрыгнул с нар, попутно заехав хаму пяткой по уху. Приземлился, правда, не очень устойчиво и чуть за это не поплатился — дружки рыжего немедленно атаковали.

К счастью, драться в проходе между двухъярусными койками в одиночку удобнее, чем толпой. К тому же эти фраера были солидно накачаны местной самогонкой, которую, вероятно, поставлял им вышедший на пенсию специалист по химоружию. Прежде чем меня скрутили, я отправил на отдых на грязном полу с полдюжины дембелей, отобрав у них ремни, а одного даже лично познакомил с кирпичной стенкой, оставив на побелке кроваво-красный мазок.

Тем не менее численное превосходство играет свою роль всегда или почти всегда, а я ведь действительно был, по их меркам, салагой. Меня всё-таки скрутили и хотели было порешить, уж очень я их разозлил, да не тут-то было. Примчался какой-то офицерик с дежурными, всех растащили по разным сторонам, а потом…

А потом началось странное. Меня отправили на гауптвахту, «губу» по-нашенски. О том, что так делать было нельзя, я узнал намного позже. Я ещё не принёс присягу, и отправлять меня на гауптвахту было нарушением устава. Впрочем, уже на «губе» мне сообщили, что, поскольку я ещё не состою в рядах нашей армии, меня передадут в УВД буквально завтра. А это означало ни больше, ни меньше возвращение за решётку.

Впрочем, тюрьма меня уже ожидала — помещение гауптвахты отличалось от КПЗ только тем, что народу тут было меньше, а камера, куда меня зашвырнули, оказалась вообще пуста. Возможно, надо было возмущаться, пытаться как-то прояснить ситуацию, выяснить, в конце концов, почему взяли меня, а не тех, кто напал на нас, но…

Мы все с детства знаем, что плетью обух не перешибёшь, а идти против рожна — себе дороже. Невозможно тягаться с Левиафаном, как философ Локк, книги которого я прочитал тоже в тюрьме, называл государство. На самом деле Левиафан не обязательно зол. Иногда он может быть добрым и хорошим, но люди столь малы и ничтожны перед ним, что порой он давит их, не замечая. Бороться с ним — всё равно что драться с ливнем или пинать несущуюся на тебя лавину.

Некоторых людей судьба упорно загоняет в жернова. Почему? Кто знает? Может, за какие-то грехи предков, может, потому, что, если такого человека не остановить, он станет кровожадным зверем. Иногда я думаю, как могла бы сложиться моя судьба, если бы я не вступился за девочку в то летнее утро, и понимаю — да как угодно!

Я мог бы стать бандитом, беспредельщиком. Или подсесть на наркоту. Или словить нож или пулю на разборках. Мог бы даже опять-таки оказаться за решеткой, но уже за дело с грехом на душе. Может быть, Господь лучше нас знает, что нам нужно? Возможно. Может быть, кому-то полезно попасть в жернова?

— Командир, — Джейсон отвлекает меня от невеселых мыслей, — есть радиоперехват «укропов»!

— И что там у них? — интересуюсь я.

Джейсон хихикает:

— Как всегда, бардак. Полевые командиры сру… в смысле ссорятся.

У нас в группе мат не то что под запретом, но сильно не приветствуется. На фронте вообще-то без мата сложно обойтись; давно и не мной замечено, что сначала человек начинает материться, потом перестаёт следить за собой, потом…

Потом он может дойти до такого скотства, мама не горюй. Вот на украинских радиоперехватах мат-перемат такой стоит — хоть святых выноси. А мы — не они. Ну и батюшки, а также священники других конфессий, муллы у чеченских братьев, например, постоянно нас за это ругают. Помнится, отец Христофор и чеченский, не знаю, как правильно, мулла с весьма красноречивым именем Ислам сговорились и заставили бойцов нашей части и смежников из чеченской милиции каждый мат, произнесённый ими, на листочек выписывать. А потом зачитывать перед другими бойцами. Мы в то время на ротации были, занялись, так сказать, перевоспитанием — в итоге материться стали в разы меньше.

Скажете, блажь? Нет, что-то в этом есть, достаточно с квадрокоптера посмотреть на их окопы и на наши. У нас, конечно, тоже не операционная, но такого бардака, как на той стороне, я у своих ни разу не видел. Опять-таки наши ребята хоть и пьют иногда, но до свинского состояния не упиваются, а уж наркоты и в помине нет. А там что? Кроме того что солдат часто закармливают боевыми наркотиками до состояния зомби, многие нажираются так, что голыми руками бери. Мы, кстати, так и делаем: заметит птичка, что на каком-то участке противники насинячились, — выходим на охоту. Один чеченец, тёзка Рамзана Ахматовича, кстати, как-то сорок человек перерезал в казарме после того, как те пару молочных бидонов коньяка «Самженэ Сампье» оприходовали…

Часто я, глядя на сторону противника, вспоминаю тех пьяных дембелей. У этой истории было продолжение, но сейчас не до него.

— И по какому поводу ср… ч? — интересуюсь у Джейсона.

— По поводу зажарить нас или сварить, — отвечает Джейсон. — Мы по первой и третьей группе отстрелялись удачно: в первой шесть двухсотых и трёхсотых полно. В третьей трёхсотых только четверо, но Коротких удачно отработал эрпэгэшником, минус один БТР. А вторая группа не особо поцарапалась, отошла с тремя трёхсотыми. Фишка в том, что командует операцией как раз командир двойки, некий майор Мулява, не поймёшь, не то позывной у него такой, не то фамилия. Был у хохлов когда-то министр обороны с такой фамилией…

Джейсон, кстати, прекрасно понимает украинский, включая даже лемковский диалект, разобрать который может лишь сатана; говорит на нём, даже песни поёт. Голос у него, правда… ох. Сколько раз мы это использовали в радиоигре — не сосчитать! Вызовет Джейсон украинца на разговор: типа свой… и наведёт на минное поле или прямо под огонь. Начальству, конечно, об этой его способности не говорим, могут отобрать, а оно нам надо? Да он и сам не хочет.

— Погутарил с ними? — спрашиваю. Он отрицательно качает головой:

— Там все свои, не вклинишься. Короче, Мулява их гонит на штурм, остальные двое артачатся, требуют артиллерию наводить. Мулява резонно замечает, что миномётами тут работать бесполезно, а что-то более тяжёлое обрушит «свечку» к чёртовой матери.

— И что думаешь? — спросил я.

Он прижал наушник к уху, прислушался…

— Догнёт их Мулява, думаю, минут через пять полезут на штурм.

— Полезут, отобьём, — говорю я. Потом добавляю громко, для всей команды: — Отбиваем штурм и уходим вниз. Двигаемся больше, надо создать у них впечатление, что нас тут сотня, не меньше. Чем больше удвухсотим, тем лучше. Уходим быстро — как пить дать, эти падлы после концерта вызовут артиллерию. Надо успеть смыться, чтобы нас под обломками этого здания не похоронило.

— Командир, — кашляет Щербатый, — я тут панцерфауст немецкий нашёл случайно. Давай попробую второй из бэтэр достать, а то обидно.

— Вечно ты с Коротких соревнуешься, — укоряю я его, — как дети малые. Ну, доставай, кто ж тебе запретит!

— Есть команда на выдвижение! — докладывает Джейсон. — Приказано двигаться тихо, не валить нахрапом, как прошлый раз. И стрелять начинать, только когда будут на расстоянии броска гранаты.

— Светает, кстати, — говорит кто-то, не могу понять, кто именно, кажется Марио. — Вижу я этих засранцев, ползут по-пластунски…

— Так, все по местам, — командую я, занимая свое место. Интересно, где Вик? Он бы нам сейчас не помешал. Теперь и я вижу потихоньку ползущих к нам бандеровцев.

— Триста… — говорю вполголоса, но все меня слышат.

Ещё немного, ещё чуть-чуть. Чтобы наверняка…

— Тридцать… — произношу чуть громче. Ещё немного. Чтобы побольше двухсотых, желательно сразу. Вот!

— Три!!! — ору на всю ивановскую, и мои ребята открывают огонь, а где-то слева уходит в темноту снаряд немецкого трофея. Через мгновение с той стороны что-то полыхает: похоже, Щербатый опять сравнял счёт…

* * *

На войне не бывает никакого везения, это байки. Есть умение, есть расчёт, есть выучка. Выучка, доведённая до автоматизма. Поэтому чем старше противник, тем он опаснее… и тем больше шансов, что вместо смертельного поединка он капитулирует. Те, кому по сорок — пятьдесят, они ещё помнят. Молодые — уже совсем чужие, но и не такие умелые.

— Отходим, — командую я, наблюдая, как беспорядочно отступают враги. У второй команды — минус БТР, у третьей — минус «техничка». Сколько погибших, непонятно, но достаточно, только на моей «директрисе» огня застыли четыре или пять тел — не факт, что все двухсотые, но и то хлеб.

Отхожу последним. Мои собираются в зале, где вход в подвал. Пересчитываю своих — все на месте.

— Раненые есть? — спрашиваю.

— Мне плечо задело, — отвечает Марио, — похоже, царапина, рука отзывается нормально.

— Мне флягу прострелили, — сообщает Бача. — Пуля, кажется, в ней и осталась, по бедру садануло, конечно, но без пробития, как говорит молодёжь. Второй раз флягу паять, первый раз ещё в Герате словил ею свинец из британского «Энфилда».

— Ещё кто? — уточняю я. Остальные качают головами. Что ж… сказал бы, что повезло, но…

На войне нет везения. Есть только точный расчёт. Внутренний секундомер, похожий на взрыватель часовой мины, которые в кино показывают. Чаще всего он отсчитывает секунды до смерти, и важно вовремя его остановить…

— Быстро в подвал! — командую я. — Македонец идёт первым, внизу находишь Хабибулина, он покажет дорогу. Что стоим? Косую ждём?

И мои ребята один за одним уходят в провал двери. Я уйду последним. Так всегда бывает…

Глава 6. Круги ада

— Слышь, пигалица, кому было сказано — держись за спинами бойцов! — Голос Борзого приглушён до шёпота. Тут всё в каком-то мрачном миноре: тусклые газобезопасные лампы слишком далеко друг от друга и едва рассеивают тьму. Эта тьма, кажется, скрадывает шаги и делает голоса глухими, как из бочки.

— Я не пигалица, — упрямо говорит Бианка. — Я — военкор!

— Ты так не ругайся, — усмехается Борзой. — Военкоров здесь не особо жалуют. Лезут, куда не просят… нет, нормальные среди них есть, конечно, но большинство такие, хоть на переплавку.

— Почему? — удивляется Бианка.

— Врут много, — поясняет Борзой. — Панику наводят. Ну, журналисты, как известно… — он делает паузу, потом заканчивает в другой тональности, — бывают разные. Но на фронте всё равно их не любят. Путаются только под ногами.

— Значит, я «путаюсь у вас под ногами»? — холодно переспрашивает Бианка.

— Но-но, только без обидок мне тут! — останавливает её Борзой. — Прости, птичка, ты, конечно, смелая, очень, но ты — лицо гражданское. В бою от тебя одна помеха будет, защита гражданских сковывает движения… — Он включает дуплекс и говорит: — Раз-раз-раз… Хабибулин, слышишь меня?

— Слышу хорошо, — отвечает радио. Бианка идёт рядом, не мешая.

— Что с первой слышно?

— Закончили выступление и спустились вниз, — отвечает радио. — Аккурат вовремя, по халабуде отработала их артиллерия.

— Потери? — уточняет Борзой.

— Пара царапин. У меня визуальный контакт с Щербатым, до него метров сто по тоннелю. Что у вас?

— Чисто, — отвечает Борзой. — Если не будет расширения, через пять минут останавливаюсь на привал и жду, пока подтянутся первые. Передай Джейсону. Отбой.

— А нас искать не будут? — спрашивает Бианка.

Борзой пожимает плечами, но говорит другое:

— Не думаю. Если их артиллерия высотку накрыла с припёком, наверху сейчас груда камней. А мы ни одного прилёта не почувствовали. Во умели строить!

— Так что, погони за нами нет? — уточняет Бианка.

Борзой отрицательно качает головой:

— Опасность может быть спереди, но не сзади. И проку нет врагам обшаривать дорогу, ведь мы теперь видны, должно быть, только Богу.

— Вы сидели? — спрашивает Бианка.

Борзой отвечает не сразу:

— Простой вопрос, да? А с маху не ответишь. Я в тюрьме не бывал, я в ней вырос.

— Это как? — удивляется Бианка.

Борзой нехотя поясняет:

— Сижу с четырнадцати. С малолетки перевели во взрослую тюрьму. — Он усмехается. — Я за решёткой больше времени провёл, чем на воле, пигалица.

Бианка молчит, не знает, как на это реагировать. Тем временем из тьмы впереди появляется Бэрримор.

— Впереди примыкание — короткий тоннель и комната, небольшая и пустая, — докладывает он. — Коротких с Боцманом пройдут вперёд, Хмурый с Живчиком ждут в комнате.

— Отлично, — кивает Борзой. — Там и передохнём.

Когда Бэрримор уходит, Борзой продолжает, не глядя на Бианку:

— Думаешь, я не понимаю, какие мысли у тебя кружатся? Уголовник, три ходки, статьи недетские, сроки небыстрые. Разбойник, одним словом. Поверь мне, пигалица, за колючкой честных людей тоже хватает, как и негодяев на воле. Просто иногда закон с совестью в противоречие вступает: поступишь по совести — ответишь по закону, а поступишь по закону — совесть растопчешь…

— А ещё говорят, — отвечает Бианка, не глядя на Борзого, — что послушать сидельцев, так все ни за что сидят. Есть даже история такая, про короля и Бастилию…

— Слыхал, — кивает Борзой. — Но я не говорю, что ни за что. По закону я, конечно, правильно сел, а вот по совести… эх, не буду про себя говорить, скажу про другого. Был у нас парень, позывной «Максим», хотя звали Гошей. Он, как прибыл только, захватил у бандеры пулемёт системы «максим», так с ним и воевал, пока… Он тоже с зоны к нам прибыл, а сидел, знаешь, за что? За то, что бывшую жену убил и дочь несовершеннолетнюю сиротой оставил. Ужас, да?

Они повернули в короткий тоннель, у входа в который на корточках сидел Хмурый и курил в горсть, прикрывая огонёк от возможного наблюдателя, хотя в темноте ничто не говорило о присутствии людей.

— А теперь послушай, как дело было, — продолжал Борзой. — Был Гоша бизнесменом. Септики его фирма устанавливала, вокруг Москвы частные дома, как грибы растут, работы хватало, денег тоже.

— Что это? — не поняла Бианка.

— Очистка, — пояснил Борзой, — устройство для очистки сточных вод. Гоша — человек не гордый, сам в установке участвовал, крутился, как мог. Иногда выпивал, когда работу закончили.

Была у Гоши семья, жена и дочь. Ни в чём они от него отказа не знали, денег у Гоши хватало. Вот только заскучала его жена в большом доме. Светской жизни захотелось, наверное, или ещё чего. Сама против Гоши настроилась и дочь настропалила: мол, бате до нас дела нет, только пьёт и работает, ничего, кроме септиков своих заср… ных не знает. Это я дочку его девятилетнюю цитирую. Подала на развод, хотела отсудить дом и две трети имущества. Получила намного меньше — квартиру на Покровских воротах, фордик и алименты в размере четверти доходов мужа.

Гоша от предательства, конечно, сильно сдал. Пить стал намного больше, чуть бизнес не пох… не упустил, да друзья помогли выкарабкаться. Опять контракты, теперь не только септики — стал наш Гоша делать сантехнику для бань, не общественных, частных. Так уж повелось, что, когда объект сдаётся, его обмывают прямо там же, на объекте.

Поздней осенью сидел Гоша с большой компанией, как раз баню обмывал, а какая-то с… кто-то из присутствующих то бишь, на ноутбуке онлифанс включил.

— А это что? — уточнила Бианка.

Борзой хмыкнул.:

— Сервис такой. Платформа для создания контента. Гм… определенного. Понимаешь?

Девушка кивнула, пряча запылавшие щеки.

— Ну вот. И то ли специально, то ли случайно, но вышло так, что попал Гоша на один канал, а там его бывшая… с дочерью… тринадцатилетней…

Он, не помня себя, в машину — и на Покровские. Жена его даже замки не сменила. Гоша потом честно говорил: не помню, мол, как всё было, но вышло так, что он её газовым ключом навернул по голове — сразу насмерть.

— Но ведь это же убийство в состоянии аффекта. — Бианка внимательно слушала Борзого. Она пока никак не оценивала то, что он рассказывал, — просто слушала.

— Защита на то и давила, — кивнул Борзой. — Да прокурор дельный оказался — он настоял, что, во-первых, Гоша был в «средней степени опьянения», что у нас в кодексе — отягчающее обстоятельство, и правильно, синячить тебя никто не заставляет… во-вторых, нашёл письма Маше от Гоши (Маша — это его бывшая), где тот прямо говорил: мол-де, повредишь дочке — убью. И выражения не выбирал. Дали в итоге семёрку. Он только вещи распаковал, а тут купцы… в смысле, вербовщики от ЧВК. Кум той хазы… простите, начальник колонии, был человек с пониманием — обычно вновь прибывших купцам не показывают: дескать, пусть сперва почалится. Но Гошу он сам вперёд вытолкал, а тот и рад.

Отслужил он месяца два, ушёл с группой в рейд, а там оказия случилась — бандеры школьный автобус поймали, тот через серую зону проскочить хотел, ну и тормознули его на блокпосту. Наши детвору отбили, да расшумелись и к тому же с потерями среди своих бойцов — два двухсотых, один тяжёлый трёхсотый. Гоше тоже прилетело, но легко. Картина маслом по маргарину — пятеро бойцов при одном тяже, два трупа и дюжина детишек, а к месту уже стервятники нацистские подтягиваются.

И остался наш Максим со своим «максимом» у автобуса один. На верную смерть остался. «Значит, — говорит, — так мне грех искупать. Уходите, братья, я задержу их». Задержал. Наши, как вернулись, просто онемели. Сорок бандеровских трупов, и ещё, наверно, Гоша, когда патроны закончились, и бандеры его скрутили, себя гранатой подорвал да с собой забрал парочку. Вот такой вот человек, а материалы дела почитаешь — убийца, душегуб, пробы ставить негде, да?

Бианка хотела было возразить, но тут в комнату, куда и так уже набились спасённые, ввалились бойцы первой группы — Щербатый и Джейсон во главе с самим Вагнером:

— Вечер в хату, — приветствовал тот Борзого и Хабибулина, подзывая к себе. Бианка без приглашения подошла с ними. — Мы очередной раз накрутили хвост бандерке. Ух и напугали же мы жовтоблакытныков — по нам аж «Тюльпаном» вдарили. Небось в рапортах напишут, что целую роту накрыли. — После этих слов он посерьёзнел и продолжал: — Но тут другая загвоздка. Я не думаю, что там одни идиоты сидят, а про ход этот наверняка масса народу знает. Судя по всему, используют его довольно активно. Значит, это не просто проход из пункта А в пункт Б.

— На подземный город намекаешь? — спросил Щербатый, стоявший позади Вагнера.

Тот кивнул.

— Город не город, но дыма без огня не бывает, — сказал Вагнер, невольно цитируя Бианку. Та кашлянула, привлекая к себе внимание:

— Мне говорили, что здесь под землёй завод какого-то Минсредмаша.

— Атомщики, что ли? — спросил Борзой.

Вагнер кивнул задумчиво:

— Это многое объясняет. Например, то, почему они так за этот город держатся. Тогда непонятно, почему здесь так мало охраны. Впрочем, что взять с этих дебилов, у них вместо головы — жопа. Джейсон, наверх пробиться можешь?

— Нет, командир, — ответил мужчина, поправляя очки. — Тут, по ходу, экранирование нехилое. Если это строилось против ядерной войны, то оно и понятно: надо было защитить оборудование от электромагнитного излучения ядерного взрыва.

— Вот только нам от этого не легче, — кивнул Вагнер. — Навигаторы тоже не работают?

— У меня есть инерциальный, — ответил Джейсон. — Но точность у него плюс-минус сто метров. Если верить ему, мы сейчас движемся в сторону Ильиновки и «АЗОТа».

— К волку в пасть лезем, — заметил Щербатый.

— Типа того, — кивнул Вагнер. — Но пока выбор у нас небольшой. Если будут ответвления, надо сворачивать — хоть к чёрту в зубы, лишь бы не на «АЗОТ». А если нет — ну, будем выходить с боем…

— А эти? — спросил Борзой.

— Оставим с ними наших трёхсотых, — сказал Вагнер. — После концерта пусть дождутся, когда всё затихнет, и пробуют просачиваться поодиночке. Да уж, в чистом поле спокойнее, чем в этих трубах.

В тоннеле послышался шум, и в помещение, пригибаясь, вбежал Боцман с пулемётом:

— Командир, там метров через двести развилка, — доложил он. — Широкий ход, идёт в сторону Опытное — Весёлая Долина, но, по всему видно, обжитой. Свет в нем поярче, и сам коридор чище, чем этот. И ещё, он идёт с уклоном.

Глазами героя

Как хорошо, когда есть выбор. Например, к дракону в пасть или к чёрту на рога. Или, скажем, в ад или в пекло. К Сцилле или Харибде.

Что мы имеем на сию минуту? Один коридор, скорее всего, ведёт к «АЗОТу». Там бандеровцы засели — не выковыряешь. До «АЗОТа» далеко и могут быть ответвления… а могут и не быть.

Другой коридор уходит в нужном направлении… но при этом заглубляется. Что на том конце — одному Богу известно. Наверняка что-то важное для противника, иначе они бы не держали там подсветку, как у новогодней елки. Куда пойти, куда податься? В ад или в пекло, к Сцилле или к Харибде?

От моего решения зависит не только судьба моих ребят, но и будущее освобождённых нами гражданских. Измождённых, обессиленных, но идущих. И ни слова жалобы ни от кого, даже от детей, от стариков, даже от несчастных девочек, которых насиловали эти сволочи. Это…

Это страшно! Страшно, но привычно. Я вновь и вновь вспоминаю себя, свою левобережную юность. Всю жизнь меня преследовало чувство безнадёги, ужасной, чёрной, беспросветной. Потому я так легко прошёл через всё, что досталось потом на мою долю. Проходя круги ада, ты не чувствуешь разницы.

Сейчас в России другая жизнь. Я ещё не успел распробовать её на вкус. Россию я пока знаю только по чужим рассказам. Если честно, я рад. Я любил свою страну ещё тогда, когда в ней царили мрак и беспросветность, а теперь, думаю, полюблю ещё больше, увидев, как она изменилась. Правда, до этого надо ещё дожить.

А чтобы дожить, нужно выбрать путь для себя и своего отряда. Хорошо, когда выбор есть. Плохо, когда его нет. Намного хуже, правда.

…на «губе» я сумел даже поспать, сидя на крохотной лавочке (лежать на ней могла бы разве что змея, настолько она была узкая). Ближе к вечеру у меня появился сокамерник — какой-то, как мне показалось, старик, в совершенно заношенной, заляпанной грязью и, судя по запаху, блевотиной не то форме, не то просто лохмотьях. На ногах у деда были кроссовки без шнурков. Судя опять-таки по запаху, новый гость был пьян, как пивная бочка. Он кое-как взобрался на лавочку и даже ухитрился устроиться на ней лёжа, чего лично мне не удавалось вообще. Через минуту он, поминутно всхрапывая, уснул, лёжа ко мне спиной.

Я не сильно интересовался этим человеком, а зря, как оказалось.

За весь день, кстати, меня так и не покормили, хотя воды принесли жестяную кружку и оставили на полу у входа. Ни есть, ни пить почему-то не хотелось (помнится, Захар рассказывал, что для первоходов это нормально; с другой стороны, я же вроде как уже обжился за решёткой?). Внятных мыслей тоже не было. Я сидел на лавочке, чуть покачиваясь, в голове пусто — ни мыслей, ни надежд, ни ожиданий…

Мелькали обрывки воспоминаний: следователь Порфирьев, со злорадной улыбочкой говорящий: «Да ты, парень, прямо ногой в дверь камеры стучишься»; сидящий на спинке лавочки Захар с пузатой, как у пирата, бутылкой мерзкого болгарского «Слънчев бряга», разглагольствующий: «Тюрьма, она живая, пацаны; ежели кого хочет себе забрать, то не выпустит»…

Сколько времени прошло, не знаю; на «губе» окон нет, свет — от включённой днём и ночью тусклой лампочки. Потом только узнал, что это произошло под утро. За дверью раздались тяжёлые шаги. Затем скрипнула дверь, я невольно покосился туда…

Откровенно говоря, я удивился тому, что не удивился, даже не испугался. Избитые мною вчера «деды», с повязками, распухшими глазами, фиолетовыми фингалами… и с ножками стульев, кастетами — отливками, кто-то даже с ножом.

Добить решили. К тому же вся эта шелупонь ощутимо воняла свежайшим перегаром самогона из свекольного жмыха так, что даже запах от моего сокамерника перебивала.

— Ну что, — сказал коренастый крепыш — заводила, — сейчас мы тебя поучим, как жить.

Их было много. Не только побитые вчера — в толпе виднелись какие-то смуглолицые то ли грузины, то ли чеченцы (и как их занесло в наши края?). Я внезапно понял, что тюрьма — ещё не самое худшее. Вопреки даже тому, что, как пел Высоцкий, в тюрьме есть тоже лазарет. В таком количестве и с такой экипировкой, в таком состоянии они меня в лучшем случае убьют и не заметят…

— Что нужно, салаги? — Я удивлённо бросил быстрый взгляд туда, где лежал мой сокамерник. Тот был уже на ногах — стоял, слегка сутулясь, ноги чуть согнуты в коленях, руки — в локтях. Почему-то мне его поза показалась угрожающей. Но мои «учителя» были слишком пьяны, чтобы это понять.

— Ляг на место, дедуля, — ухмыльнулся крепыш. — Не то и тебе выпишем, мало не пока…

Ух… что тут началось! Такого я в жизни не видел! Мой сокамерник словно исчез, пропал, а толпа нападавших превратилась в какое-то месиво, из которого то и дело кто-то вылетал, шмякаясь на пол, уходя головой под нары или врезаясь в стену и сползая по ней, оставляя алый влажный след на побелке.

Я хоть и жил на Левом, но ещё на гражданке сумел познакомиться с подпольным кинематографом — видеосалонов тогда ещё не существовало, но на квартире у кого-то кино можно было посмотреть — за беш сум[17]. Смотрели, конечно, боевики, в основном гонконговские, с восходящей звездой Брюсом Ли, ещё не встретившим монаха с Тибета; или аналогичную продукцию Голливуда с Чаком Норрисом, с молодым рыжим и с дерзким итальянцем Сталлоне. Так вот — ни в одном фильме я такого не видел! Напрочь игнорируя вопли налётчиков «Да я КМС по самбо! Да я карате знаю!», мой сокамерник методично, как молотилка, расшвыривал избитых горе-каратистов, приговаривая: «Я тоже знаю много страшных слов».

Восемнадцать тел в камере — кто без сознания, кто делает вид, чтоб добавки не прилетело. Ещё четверо валялись в коридоре, куда меня буквально за шиворот выволок мой защитник… точнее, пять, один снаружи оказался, видимо, дверью его и пришибло.

— Куда вы меня? — спросил я не то что напуганно, скорее заинтригованно.

— В ж… у слона, — ответил мужчина. — Куда тебя можно здесь вести? Только к дневальному. Это ты первый десяток расписал под хохлому?

— Вроде того, — кивнул я, не зная, что ожидать.

Получил в итоге одобрительный толчок в спину:

— И один в поле воин, коли по-русски скроен. Где этот дневальный?

У дневального зуб на зуб не попадал, и его можно было понять: этот урод сам открыл двери камеры «неуловимым мстителям». А теперь что делать? Докладывать о ЧП? А кому, как и, главное, что? Ещё и под трибунал попадёшь, этот утырок присягу-то уже принял, хотя и недавно.

— Слышь, лицо части, — обратился к нему мужчина. — Кто дежурный по батальону?

— Капитан Сысвербеев, — ответил дневальный.

— Срочно ко мне капитана Сысвербеева, — приказал мой сосед. — Будет жаться, скажи, капитан Моисеев вызывает, ОРБ, второй отдел, понял?

Я-то думал, что дневальный уже насмерть перепуган, но, когда капитан Моисеев назвал эту неизвестную мне аббревиатуру, казалось, что рядовой хлопнется в обморок на месте или брюки обмочит, как минимум.

— Так точно! — И умчался звонить.

А капитан Моисеев обернулся ко мне:

— Так, парень, у тебя есть три минуты, чтобы изложить мне свою биографию. Время пошло.

Не знаю почему, но я за эти три минуты выложил ему всё — начиная с того, где родился и вырос, и до момента, когда почувствовал, что пришли меня добивать.

— Думал, что или убьют, или покалечат, — закончил я. — Потому решил драться смертным боем. Чтобы точно убили. А тут вы…

— Помешал тебе умереть с честью? — усмехнулся Моисеев. — Ничего, шансов у тебя будет ещё море. — Он зыркнул на часы на железном браслете — настоящий Rolex, между прочим, как потом выяснилось, трофей. — Молодец, в три минуты уложился. Так ты подписался на Афган?

Я кивнул. Он тоже качнул головой:

— Афган, братишка, — это чёртов ад. Но есть там такие места, по сравнению с которыми ад — это грёбаный курорт. И я со своими людьми в них бываю регулярно. А значит, постоянно кого-то теряю. А заменить подготовленного бойца сложно. В нашем деле нужны волчары. Знаешь, что главное для волка?

— Клыки? — предположил я.

— Тьфу, дурак, — беззлобно фыркнул Моисеев. — Главное, чтобы у волка было волчье сердце. Иначе это уже не волк, а собака. Собаки хорошие. Я люблю собак. Но в деле они не годятся. А вот и наш дневальный бежит, курёнок напуганный.

— Т-т-товарищ С-свербеев сказал, что скоро будет, — доложил он.

Моисеев опять посмотрел на часы:

— Посмотрим, как скоро успеет этот Сысвербеев. Если больше десяти минут проваландается…

Чем чревато опоздание Сысвербеева, Моисеев досказать не успел: распахнулась дверь, и означенный капитан влетел в помещение — и тут же замер по стойке «смирно»:

— Здравия желаю, товарищ капитан!

— И тебе не хворать, — спокойно ответил Моисеев, — ничем, кроме хронического поноса. Потому, что вы тут, в тылу, совсем смысл жизни потеряли, как я погляжу…

— Никак нет, товарищ капитан! — побледнел Сысвербеев. Я смотрел на происходящее и не понимал. Вот два офицера в равном звании. Один из них — опрятно одетый (несмотря на отсутствие времени), другой — в видавшей виды грязной форме, от которой несло, простите, блевотой. И первый смотрит на второго так, будто лично Устинов пожаловал в часть.

— Вот тебе, — откуда Моисеев вытащил документы, для меня осталось загадкой, но несколько секунд назад он стоял ещё с пустыми руками и вдруг протягивает Сысвербееву пакет, — чтобы ты не сомневался, с кем имеешь дело. Хотя ты, вижу, и так всё понял. Не впервой гостей из-за реки встречать? У тебя раньше кто бывал — Титаренко или Ибрагимов? А теперь вот и я подтянулся. А обо мне ты слышал, Сысвербеев. Иначе не прилетел бы очертя голову.

— Моя фамилия Свербеев, — уточнил капитан, просматривая бумаги. — Готов к вашим приказаниям!

— Короче так, Свербеев, — вздохнул Моисеев, — я сейчас умоюсь и переоденусь, а ты пока выстраивай часть на плацу. Для проверки. Понял меня?

— Так точно! — ответил тот. — Разрешите исполнять?

— Разрешаю, — махнул рукой Моисеев. — Да, пацан меня здесь подождёт. Ну, лети, чтобы к моему прибытию все были уже на плацу. И списки мне подготовь, чтобы кота за яйца не тянуть.

Капитан умчался. Моисеев задумчиво почесал щетину на подбородке.

— Дневальный, — сказал он спокойным тоном, — я так понял, командира батальона ты уже вызвал?

— Н-нет… — На бойца было просто страшно смотреть, он стал бледный, буквально как снег в Сибири.

— Так чего стоишь?! — громко удивился Моисеев. — Вызывай, доложи как следует. Бегом марш!

Глава 7. Передышка в аду

Бианка думала, что по широкому тоннелю идти будет проще. Надежда не оправдалась. Сначала пришлось долго ждать, пока разведчики удостоверятся, что часть пути безопасна. Потом быстро идти, прижимаясь к стенам, когда Хабибулин сообщил, что «ярус чист», дошли до поворота.

Перед выходом Вагнер предупредил гражданских, чтобы шли молча. Удивительно, но его послушались все, даже дети. Бианка старалась идти подальше от спасённых девочек — ей было тяжело смотреть на них. Одна из подруг держалась молодцом, но остальные две изредка всхлипывали, а младшенькая даже расплакалась в объятиях Марфы.

«Интересно, сколько времени прошло с нашего освобождения? — думала Бианка; в заточении время её почти не интересовало, лишь изредка она задумывалась о том, день на дворе или ночь. — Интересно, за нами будет погоня?»

Видимо, эти вопросы волновали не только её одну. Бианка стремилась держаться рядом с Борзым — странно, но его рассказ о своей бандитской жизни не заставил девушку бояться этого солдата, хотя и симпатии к нему она не испытывала… наверно. По крайней мере, Бианка полагала, что не может симпатизировать уголовнику. Тем временем уголовник подошёл к своему командиру и тихо проговорил:

— Саня, тебе не кажется, что всё как-то чересчур легко выходит?

— Ага, — фыркнул Вагнер. — Мы ведь каждый Божий день оказываемся в окружении и бываем вынуждены тикать через канализацию…

— Я не о том, — махнул рукой Борзой. — Я… почему здесь нет охраны? Эти переходы должны охраняться, как…

Вагнер приложил палец к губам, потом знаком приказал отряду остановиться. Все замерли, в тоннеле, до того наполненном звуком шагов, стало тихо… но не совсем. Где-то вдалеке, буквально на грани слышимости, раздались выстрелы. Потом что-то гулко ухнуло, но стрельба продолжилась.

— Наши? — шёпотом спросил Борзой. Вагнер не ответил. — Ты знал?

Вагнер коротко кивнул. Борзой отошёл назад, отряд продолжил движение. Бианка тоже сделала несколько шагов — и едва не врезалась в Борзого. Тот стоял с задумчивым видом, но при этом выглядел успокоенным, даже удовлетворённым.

— Вы можете сказать мне, что происходит? — прошептала она.

Борзой пожал плечами:

— Зачем?

— Люди должны знать правду… — начала Бианка.

— Люди должны выжить, — перебил её Борзой. — Иногда знание этому мешает. Человек, особенно женщина, — существо пугливое.

— Вы сексист! — возмутилась девушка.

— Я реалист, — спокойно ответил Борзой. — К тому же страх — штука полезная. Сильных он побуждает к действию, слабых заставляет прятаться. Когда мы выйдем отсюда… нет, не так, когда вы окажетесь в спокойном месте, почитайте об адреналине, норадреналине, серотонине и об особенностях проявлений этих гормонов у мужчин и женщин. Эта наука — та самая, которую Запад пытается игнорировать…

— Запад всегда двигал науку вперёд! — опять возмутилась Бианка. — Самое большое число нобелевских лауреатов…

— …происходит из стран — спонсоров Нобелевского комитета, ага, — кивнул Борзой. — Или премию получают те, кто им интересен. На самом деле Запад ненавидит науку. Всегда ненавидел — начиная с инквизиции, которая сжигала на кострах отнюдь не только красавиц, вроде вас, но и вполне эффективно затыкала рот учёным даже без помощи очищающего пламени. И не думайте, что что-нибудь изменилось. Я могу назвать вам другие примеры, из Нового, даже из Новейшего времени.

— Какие? — удивилась Бианка.

Борзой стал перечислять, загибая пальцы непривычно, начиная с большого:

— Игнац Земмельвейс, пропагандировавший гигиену акушерок, был доведён обществом до самоубийства. Эварист Галуа убит на дуэли после того, как он позволил себе критику своих более прославленных коллег. Алан Тьюринг — математик, которого обвинили в гомосексуальности и довели до самоубийства. Первооткрыватель ДНК… забыл, как его, Ватсон, что ли, его лишили Нобелевской премии за «расистские высказывания». А скольким учёным сейчас устраивают обструкцию за отрицание гендерной теории или глобального потепления?

— Вы конспиролог? — удивилась Бианка.

— Угу, — кивнул Борзой. — В Средние века тех, кто отстаивал неудобную правду, на Западе называли еретиками, теперь переименовали в конспирологов. Это позволяет насмехаться над любой теорией, не снисходя до того, чтобы её опровергать. Хотите, я перечислю вам десять теорий, которые называли «конспирологическими», пока не выяснилось…

— Я вам верю, — перебила его Бианка. — Я другое не понимаю. Откуда вы всё это знаете, вы же…

— Уголовник? — усмехнулся Борзой. — Да ещё и с девятью классами законченного образования и с тремя «продлёнками»? С вашей точки зрения, я примитивен. Я должен глушить самогон, петь «Мурку», говорить на смеси фени и мата, да?

Бианка не ответила.

— За колючкой оказываются по разным причинам, — проговорил Борзой. — Иногда не по своей воле. Я имею в виду не потому, что ты сознательно решил нарушить закон, а потому, что у тебя не было выбора. В принципе не было. Как там в Евангелии? «Одно упало на каменистую почву, одно упало при дороге, ещё одно — в тернии», так? А босяки вроде меня — это то, что упало в тернии, но не заглохло, а назло всем выросло в самый страшный чертополох на обочине. К тому же очень странно слышать гарпаксофобские высказывания…

— Какие? — округлила глаза Бианка.

Борзой вздохнул:

— Гарпаксофобия — это панический страх перед преступниками. Так вот, очень странно слышать такое от представителя Запада.

— Почему? — удивилась девушка.

— А потому, что западная цивилизация построена из преступлений, — ответил Борзой. — Взять, например, милое, респектабельное Монако. Род Гримальди идёт от главаря шайки бандитов, которые под видом монахов проникли в замок Монако и перебили там всех, включая младенцев. Об этом напоминают два милых монаха с дубинами на гербе княжества. Великобритания — страна, построившая состояние на пиратстве и грабеже колоний, устраивавшая геноцид всем, кого сумела обманом захватить. Испания с Португалией — по локоть в крови, пролитой конкистадорами в Америке. Германия развязала три мировых войны. Италия устроила геноцид в Эфиопии. Франция — по сути Англия на минималках, которая до сих пор покупает у Нигера уран открытой выработки по восемьдесят евроцентов за килограмм при цене в двести евро — этот уран там добывают чуть ли не вручную. Ах да, это та самая Франция, которая короновала людоеда Бокассу. Голландия отважно сражалась с англичанами и французами… за право торговать рабами и наркотой. А Бельгия? Их утончённый монарх Людовик II…

— Может, Леопольд? — уточнила девушка.

Борзой машинально кивнул:

— А, точно, его ж как кота из мультика звали. Так вот, Леопольд, любовник волшебной Клео де Мерод, устроил в Бельгии такой ад, что переплюнуть его удалось только нацистам и бандеровцам, — когда детям отрубали руку, если их родители не выполняли норму. И мы еще удивляемся, почему ваша Еврокомиссия не замечает преступлений украинских националистов? Да вы сами такие!

— Я венгерка, — слегка обиделась Бианка.

— Рассказать про Атиллу? — спросил Борзой. — Или про то, за что какую-то из ваших дивизий, сражавшихся за Гитлера, Сталин лично приказал в плен не брать?

— Вот, — ухватилась за это имя Бианка. — У вас был Сталин!

— Был, — кивнул Борзой. — Обелять не буду. Тоже уголовник, пришедший к власти в результате переворота, организованного немцами на деньги американцев. Вот только у него хватило ума пройти путь от уголовника до государственника. Да, замазавшись кровью по самое не могу. Но при этом он уничтожил Гитлера, который, в отличие от Сталина, некоторые народы считал повинными смерти лишь потому, что они недостаточно расово чистые.

— Я, кажется, начинаю понимать, — прошептала едва слышно Бианка, но Борзой её услышал.

— Что понимать, пигалица? — спросил он, потом спешно добавил: — Ладно, потом расскажешь. Командир приказал остановиться.

* * *

— Пустые бетонные залы, — проговорила Бианка, оглядываясь по сторонам, — прямо как в Сайлент Хилл…

— Это у вас в Венгрии? — спросил Борзой.

— Это в компьютерной игре, — улыбнулась девушка.

— Никогда не играл на компьютере, — вздохнул Борзой. — Я их, если честно, побаиваюсь. Книжки, правда, электронные читаю. Нам в колонию батюшка привозил, ух!.. Я ведь с детства чтение люблю. Понимаю, читающий уголовник ломает ваши шаблоны…

— Тут всё ломает шаблоны, — грустно сказала Бианка. — Например, граждане страны, которые больше боятся своих защитников, чем агрессора. И эти «защитники», которые ведут себя как оккупанты на родной земле. Концлагеря, которые создаёт национальная армия для своих сограждан. Уголовники, которые спасают заложников от регуляров. Всё навыворот, наизнанку, как будто это негатив фильма о войне, где чёрное — белое, а белое — чёрное…

— Негатив, леди, — это то, что показывает ваша пропаганда. — Борзой и Бианка не заметили, как к ним подошёл Вагнер. Вслед за командиром к их группе присоединились Щербатый и оба радиста — Джейсон и Хабибулин. — А у нас тут сплошной позитив, глаза б мои его не видели. Так, народ, я объявил привал, людям отдохнуть надо. А пока довожу до вашего сведения вторую часть плана, с первой мы справились хорошо.

— Ты не говорил, что есть вторая часть, — буркнул Борзой.

— …и правильно делал, — насмешливо ответил Вагнер. — Если бы мы не попали в засаду наверху, ты со своей группой отвёл бы в тыл мирных, а мы бы вызвали огонь на себя…

— Командир! — взвился Борзой.

— Не мельтеши, — осадил его Вагнер. — По-твоему, я похож на японского лётчика Кикабидзе?

— Камикадзе, — машинально поправила его Бианка.

— Это была ирония, — пояснил Вагнер. — Игра слов. Продолжу: о том, что к дому ведёт подземный ход от «крепости Бахмут», наши точно не знали, но, по всем приметам, выходило, что так. Бандеры маскировались, конечно, гоняли к высотке пустой бэтэр, типа пересменку делали, но там даже по его посадке можно было понять, что машина порожняком идёт. Короче, вместо того, чтобы героически гибнуть от натовской артиллерии, моя группа должна была уйти в подземный Бахмут… и разведать там всё. Мы считали, что коридор уходит под «АЗОТ» — там вроде как вторая цитадель из трёх. Наши сейчас штурмуют первые две — это та стрельба, что вы могли услышать в отдалении.

Вагнер зябко поёжился:

— Им не позавидуешь. В катакомбах воевать, прямо на огневые точки переть — та ещё засада. Много ребят поляжет… цена войны, м-мать.

— Войну можно было не начинать, — робко заметила Бианка.

— Тогда Бахмут был бы в Донецке, — жёстко ответил ей Вагнер. — В Луганске, в Симферополе. А потом — в Ростове. Думаете, если бы мы вернули этим уродам Донбасс и Крым или вообще их не брали, они бы остановились? В Интернете полно карт по расчленению России. Среди них те, на которых Украина чуть ли не до Дальнего Востока простирается — на том основании, что один из райцентров Приморского края называется Полтава. Правда, назвали его так задолго до того, как вообще появились понятия «Украина» и «украинская нация».

— Как это? — удивилась Бианка.

— Очень просто, — ответил Вагнер, — когда всё это закончится, поищите в архивах карту с надписью «Украина» до XVII века. Да и в XVII веке Украиной называли вовсе не то, что сейчас. Так звалось тогда любое пограничье. Как политическое понятие Украина возникла в конце XVIII века, и есть подозрение, что неспроста — уже в то время в чьей-то мутной голове зародилась мысль, что Россию можно победить, отрывая у неё по кусочку.

— Какая разница? — возмутилась Бианка. — Сейчас эти люди хотят быть независимыми от…

— А люди Донбасса хотят быть независимыми от Украины, — тихо произнес Джейсон. — Почему одним можно, а другим нельзя? И кстати, очень многие украинцы — за то, чтобы быть с Россией единым целым…

— Откуда вы можете знать, что думают украинцы? — теперь возмущение Бианки было направлено против Джейсона. — Какое право вы, русские, имеете решать за другой…

— Тому, що я — украïнець, — ответил Джейсон. — Я народився у Києвi, жив на Шулявцi, а рiд мiй зi Страхолiсся, що поряд з Чорнобилем. Так маю я право чи нi?[18]

Бианку даже качнуло; такого она явно не ожидала. Она сама неплохо знала украинский, чтобы понять — Джейсон говорит на нём именно как носитель языка, как человек который знает его с детства.

— Вы… вы воюете против своего народа? — ужаснулась она.

— Не против народа, — ответил Джейсон. — Я воюю против оккупантов и хиви. Знаете, что такое хиви?

— По-вашему, весь украинский народ — хиви? — не сдавалась Бианка.

— А по-вашему, весь народ поддерживает бандеровцев? — парировал Джейсон. — Но даже если и так, можем ли мы осуждать, например, немецкий народ за действия Гитлера? Нет. Но значит ли это, что мы не должны были убивать солдат, вторгшихся на нашу землю, и их приспешников из числа местного населения? Или нам не надо было освобождать от нацизма Европу?

— Но… — Бианка совсем растерялась, — ведь ваши соотечественники просто защищают своё право жить так, как им хочется…

— И для этого они восемь лет обстреливали мирный Донбасс? — жёстко сказал Джейсон. — Ваши, правда, предпочитали этого не замечать. Но всё это очень просто проверить. Будете в Донецке — зайдите на Аллею ангелов. Почитайте имена, посчитайте возраст погибших, а главное — посмотрите даты гибели. Когда в Донецке от артобстрела погибли Кира и Кристина Жук, никакого «русского вторжения» и близко не было. Просто бандеровцам не понравилось то, что кто-то не хочет говорить на их диалекте… вони так спаплюжили спiвучу мову Котляревського i Лесi Украïнки, що тепер менi соромно на нiй розмовляти[19]. — От волнения Джейсон перешёл опять на украинский, но, спохватившись, вернулся к русскому. — Молились Богу так, как это делали предки, а не как велел турецкоподданный лжепатриарх и его мелкий служка, некогда обидевшийся на православие за то, что его не выбрали патриархом Московским[20], и решивший организовать свой патриархат с блэкджеком и… кхм… Им не по праву, что кто-то не хочет считать героями тех украинцев, которые били фашистов в рядах Советской армии, — Тимошенко и Штеменко, Рыбалко и Ковпака, Кожедуба и героев Краснодона, а не тех, кто, как их Бандера и Шухевич, подлизывали зад этим самым нацистам, убивали евреев в Бабьем Яре, сжигали заживо белорусов в Хатыни и резали поляков на Волыни. Они не могут нам простить нашу веру в Бога, нашу верность памяти предков и любовь к общей русской истории. И то, что Владимир крестил не Украину, а Русь, что первым киевским князем был выходец из Старой Ладоги Рюрик. Не могут простить, что у нас есть корни, а у них — нет.

— Его, если не остановишь, он так полгода говорить будет, — вздохнул Вагнер. — Но у нас есть время. Джейсон был успешным финансистом и писателем. Он здоровался за руку с Порошенко, а нынешний президент Украины выступал у него на корпоративе. А теперь он с нами в отряде, хотя ещё Пётр Алексеевич предлагал ему возглавить Госкомиссию по регулированию финансовых рынков — почти министерство. Надо было лишь поддержать хунту.

— «Поддержи нас, — гулко сказал Джейсон. — У тебя будет всё. Ты достроишь свой дом под Вышгородом, а захочешь — купишь виллу в Майами. Ты будешь известным и уважаемым. Хочешь писать книги — пиши правильные книги о Великой Украине, и у тебя будут тиражи, будут премии, будет пиар за рубежом, будут экранизации — может, даже в Голливуде! Пулитцер, красная дорожка в Каннах»… — Джейсон сплюнул на пол. — А я отказался…

— Но почему? — удивилась Бианка.

— Потому что не всё в жизни продаётся, — устало ответил Джейсон. — И не всё покупается. Любовь не купишь, совесть не продашь, а те, кто продал, — больше не люди. Вы ведь наверняка задавали себе вопрос: как человек, рождённый матерью, может творить то, что творят бандеровцы со своим народом? Вот с ними? — Он жестом показал на сидящих на полу бывших заложников. — А ответ простой: чтобы быть «на стороне Украины», надо продать совесть. Потому что совесть не даст творить зло. Знаете, почему украинская армия, армия страны, называющей себя православной, расстреливает храмы? Сжигает иконы? Потому что им стыдно смотреть в глаза своего Бога!

— Может, в вас говорит обида? — спросила Бианка осторожно.

— Обида за то, что мне предлагали продать совесть за виллу в Майами? — ухмыльнулся Джейсон. — Правда, когда поняли, что я не стану этого делать, решили пугать. Благо я демонстративно рассорился со своей роднёй, и хотя бы их не тронули: я специально давал понять, что мне на них плевать. Сначала они сожгли перед моим домом весь тираж моей книги — она не успела поступить в продажу из-за Майдана; потом повесили на заборе фото Олеся Бузины с подписью «Ты следующий». Обещали расчленить у меня на глазах моего пса. В итоге я собрал чемодан, бросил всё, что нажил, кроме этого чемодана и собаки. На машине доехал до границы с Россией, подарил машину таможеннику и пересёк границу пешком — с псом и чемоданом.

— А какая у вас собака? — спросила Бианка невпопад.

Джейсон покраснел:

— Померанский шпиц.

— И где она теперь? — улыбнулась Бианка.

— Живёт в Москве, — ещё гуще покраснел Джейсон. — У одной… девушки. Не важно. Я понимаю, что мне вас не переубедить. Я знаю, что такое жить в окружении пропаганды, — Украина дала мне огромный опыт. Я видел, как стекленеют глаза моих близких, я чувствовал, как стекленеют их души. Мой родной брат пошёл добровольцем в ВСУ. Мне пришлось попросить Вика найти его и прострелить ему колено, чтобы он не мог ходить. Мы готовы были подобрать его, когда те его бросят — они постоянно бросают тяжелораненых, но Влада увезли в тыл. Слава Богу, он выжил, родственники позаботились. Но вы, наверно, никогда не поймёте, что это такое — просить другого выстрелить в собственного брата, чтобы он не погиб в братоубийственной войне…

Бианка была совершенно сбита с толку. Вставало с ног на голову все, что она знала об этой войне прежде; истины, казавшиеся прежде незыблемыми, рушились с треском. Кому верить? Где правда и где ложь? То, что она увидела за последние дни, опровергало все, что она знала раньше, но не верить своим глазам девушка не могла. И этим людям, так спокойно и на равных говорившим с ней, не верить не могла тоже.

Неожиданную политинформацию прервало появление одного из бойцов, Джанго:

— Командир, в трёхстах метрах по коридору — развилка. Один тоннель на север, один — на запад, а ещё один — в нужном нам направлении. Во всех трёх пусто. Мы пока задержались на развилке.

— Вот и конец привала, — заметил Вагнер. — Борзой, сменишь со своими ребятами моих, разведаете южный ход. Мы пока спустимся с гражданскими до развилки и будем там ждать.

— Я пойду с Борзым, — сказала Бианка.

Борзой попытался ей возразить, но его остановил Вагнер:

— Пусть идёт. Девушка она смышлёная, «броник» и каска у неё есть. А правда войны своими глазами воспринимается лучше, чем через пропаганду…

Глазами героя

Почему всё идёт так легко? Можно, конечно, успокаивать себя логическими доводами: мол, сейчас наши штурмуют южную и восточную «цитадели» и у противников каждый человек на счету; из северной «цитадели» под «АЗОТом» войска перебрасывают по тоннелю на северо-востоке — наши его уже засветили и даже вскрыли, но переброска идёт по нему. В общем, все силы сосредоточены там. Наверняка именно поэтому враг и оголил второстепенные направления, но…

Ну не совсем же они там идиоты? Это во-первых, а во-вторых, сама структура подземного города предполагает, что, кроме трёх известных нам укреплённых районов — тех самых цитаделей, должно быть ещё что-то. Причём что-то очень важное. Когда мы нашли этот проход — проход, по которому ещё совсем недавно двигался автотранспорт с грузом, между прочим, на бетоне остались следы, — я подумал, что он как раз и есть тайна Бахмута. Плюс все те разговоры про Минсредмаш. Это ведомство отвечало за нашу ядерную программу, между прочим. Кто его знает, что у них здесь? Говорят, при Союзе шахты Донбасса использовали и для захоронения ядерных отходов, и даже для испытания ядерного оружия «малой мощности» — атомных снарядов, например.

Если это оно, то почему оно без охраны? Или противник не думает, что наша ДРГ может прорваться в этот коридор? Но почему?

Надо будет разведать потом главный коридор, но сначала вывести гражданских. Это пока задача номер один.

Дошли до перекрёстка, остановились, подтянули хвост — замыкающим шёл Марио, он последним и появился, с одной из освобождённых нами заплаканных девчушек. Девочка, впрочем, больше не плакала, а смотрела на Марио огромными доверчивыми глазами. А тот рассказывал:

— …она мне по гипсу вскарабкалась, сидит, мурчит. Ну, взял, конечно. Но тут же такое дело — я всё в рейдах, а Кошку с собой не возьмёшь. Она сейчас у девочек в медсанбате, но, как меня видит, несётся сломя голову, по штанине забирается…

— Вы же её спасли, — робко сказала девочка. — А она вас любит…

— Слушай, Дашенька, — смущённо взглянул на нее Марио, — у меня к тебе просьба. Пока я воюю, ты не могла бы за Кошкой поухаживать? Всё равно мы вас в медсанбат отвезём, вот и познакомитесь.

— Могу, — кивнула девочка, — почему нет? А как её зовут?

— Кошка, — ответил Марио. — Ну, я ей нормального имени не придумал, она на Кошку отзывается.

— Это неправильно, — укоризненно заметила Даша. — У кошки должно быть имя, у меня даже у всех игрушек имена есть… были…

— Вот что, — быстро произнес Марио, заметив, что девочка погрустнела, — доверяю тебе придумать Кошке имя. У тебя, наверно, это лучше получится. А пока беги к Галине Тимофеевне, она уже переживает, наверно, а я — к командиру.

— Кажется, хотела повеситься, — тихо проговорил Марио, подойдя ко мне. — Отстала от группы, с собой шнурок был, я забрал, сказал, что мне как раз нужен. Зачем — не придумал, она плакать начала, ну, я ей про Кошку рассказал…

— Молодец, — похвалил его я. — Скажи ребятам, чтобы проследили за ней.

— Мы и так за ними следим, за всеми тремя, — заверил меня Марио. — Так, а теперь куда, командир?

— Пытаюсь понять, — ответил я. — Сам понимаешь, планов всего этого у нас нет, есть спутниковая съёмка. «Цитадели» на ней видны, а этих ходов нет, и, боюсь, не только их.

— Слухами земля полнится, — заметил Марио. — Все говорят, что под землёй что-то есть — то ли биолаборатория, то ли ещё что похуже. Я разговаривал с парнями с железки, они говорят, что во время мариупольских событий «укропы» по ночам свозили сюда что-то — и людей, и грузы, — а куда это всё девалось, неизвестно. Ладно, пойду прошвырнусь по окрестностям и к ребятам.

И он ушёл, а я стоял, «глубоких полон дум…».

Запад прагматичен. Восток жесток. Запад зарабатывает и потребляет, Восток пытается выжить. Мы, Россия, посредине — ни там, ни тут. Мы не нищенствуем, но и не гонимся за богатством, а главное — нам одинаково чужды и западный образ «Боливара, который не вынесет двоих», и мешки с золотым песком, и восточное «сегодня ты, а завтра — я». Мы спасаем. Даже как-то непроизвольно. Как дышим. Мы приходим и спасаем, не отвлекаясь от основной задачи. Спасаем пёстрого котёнка, как Марио, и девочку-подростка, которую неделями насиловали бандиты, как тот же Марио. Помогаем тогда, когда об этом не просят, и тогда, когда точно уверены, что нас за это не поблагодарят. Тот святой, что спас кобру из огня, а она его укусила, и он, случайно отбросив её в костёр, опять вытащил, он точно был русским. Потому что природа змеи — кусать, а природа русского — спасать.

Поэтому в Трептов-парке в Берлине стоит монумент русскому солдату с немецкой девочкой. Папа этой девочки, возможно, наводил орудия, обстреливавшие блокадный Ленинград, в котором погибла вся семья того солдата, но он сберег ребёнка того, кто стрелял в его детей.

Мы спасаем в том числе тех, у кого для нас припасены и фига в кармане, и камень за пазухой. Почему? Потому что нам самим часто бывало плохо и мы знаем, как трудно человеку, когда сожгли его родную хату. Мы приходим на помощь и будем это делать.

Нет, конечно, такие люди есть и в других народах. Вот наш Бача — он афганец. Не в смысле «прошёл Афганистан», а натуральный пуштун. Сбежал от Талибана, хотел попасть в Европу, застрял на Украине. Окончил Донецкий политех, инженер-мелиоратор. С пятнадцатого года в ополчении, потом прибился к нам. Жену и дочь Бачи дважды депортировали из России как нелегальных мигрантов: смущала пуштунская фамилия. Так и катались — из Донецка в Ростов, из Ростова в Донецк… попали под обстрел, девочку сильно ранило в ногу, отвезли в Москву, прооперировали… и грозились выпроводить снова, но тут, к счастью, ДНР и ЛНР вступили в состав России.

Бача говорит по-русски чисто, выучил ещё дома, в Афганистане. Там многие нас помнят с благодарностью до сего дня. Даже те, кто был врагом. Об Афгане ходит много мифов, далёких от реальности. Например, считается, что басмачи вели против нас освободительную войну. На самом деле война была бы и без нас, независимо от того, кого мы поддерживаем. Афганцы — как и пакистанцы, индусы, китайцы, да и мы, русские, — не одна национальность. Но если у нас или в Китае нации мирно ладят и все считают себя русскими (или китайцами), то там слишком сильна взаимная ненависть. Как в Сирии, как в Закавказье, как почти везде на Ближнем Востоке.

Наверно, мы зря вошли в Афганистан, не знаю, я не силён в политике. Но очень хотелось, чтоб на нашей границе не было очага вечной войны. Война — страшное зло. Этот Левиафан везёт на своей спине полчища бед — преступность, торговлю наркотой, торговлю людьми, болезни и эпидемии, которые всегда сопутствуют любой смуте. Мы хотели справиться с этим и справились бы, если бы не лысый меченый маньяк.

…Капитан Моисеев, появившись перед строем, сначала устроил выволочку комбату. Старшему по званию, майору. Лопоухий майор покорно выслушал его, краснея до самых ушей. Потом Моисеев представился и рассказал, зачем вообще прибыл. Ему нужно было набрать пятнадцать бойцов для ОРБ — отдельного разведывательного батальона.

— Этого парня, — сказал он, указывая на меня, — беру с собой. Он мне по душе. Если есть ещё новобранцы, у которых яйца, а не декорации, шаг вперёд.

— Простите, — попытался возразить комбат, — у меня на этого два заявления лежит, что с ними делать?

Моисеев окинул майора взглядом, полным презрения:

— Такой большой, а не знаешь, что делать с бесполезной бумагой? Порви и выбрось. Сомни и повесь в сортир на гвоздик. А ещё лучше — сверни в трубочку и запихни в жопу капитану Сысвербееву!

— За что? — пискнул Свербеев.

— За то, что, падло, в твоё дежурство парня пытались поставить на нож! — рявкнул Моисеев. — И мне абсолютно по…, ты их туда запустил или твой дневальный — одуванчик. Это случилось в твоё дежурство, и, по-хорошему, плакал по тебе трибунал, да я добрый сегодня.

Свербеев даже не побледнел — посерел.

— …а «героев» этих, дембелей, кстати, — продолжил Моисеев, обращаясь уже к комбату, — поимённо всех оформить… жизнь им портить не надо, но дембельский аккорд сделать такой, чтобы на всю жизнь запомнили. Противотанковую траншею пусть выроют вокруг городка, и пока не сдадут по полной программе — на ДМБ не отпускать!

— И что мне потом делать с этой траншеей? — удивился комбат.

— Насрать вообще, что делать, — ответил Моисеев. — Главное, чтобы ширина два метра, глубина — в человеческий рост. Вот и будет им дембельский аккорд. Недели через две прибудет Серёга Блохин из такого-то МСП (какого точно, я не запомнил, сто какого-то), он проверит выполнение. Всё ясно?

— Так я им забор сказал делать, — упирался комбат, хотя было видно, что он готов сдаться.

— Забор, конечно, штука полезная, — ухмыльнулся Моисеев. — Без забора никак. Вот когда траншею докопают, пусть обязательно забор доделают.

— Мне же их придётся месяца на три притормозить! — Кажется, комбату даже начало нравиться происходящее.

— Это в лучшем случае, — продолжал улыбаться Моисеев. — С другой стороны, три месяца — это не те три года, на которые они могли бы присесть, дай я делу ход. Или в дисбат бы их отправили, скотоублюдин. Так что пусть молятся на доброту и щедрость офицеров Советской армии. Как неоднократно говорил товарищ Брежнев, «честный труд, кроме того, повышает в человеке ответственность перед народом, э-м, перед всей страной». — Последняя фраза была произнесена в узнаваемой, брежневской манере, кто-то в строю даже не выдержал и хихикнул.

На том и порешили. Потом Моисеев отобрал ещё четырнадцать бойцов. Я ходил за ним следом, как апостол за Христом, пока он, не оборачиваясь, не бросил мне на ходу:

— Слышь, боец… как тебя, кстати?

— Вагнер, — ответил я.

— Я не погоняло спросил, — сказал он, — звать тебя как?

— Сашка, — ответил я. — Вагнер — это моя фамилия.

Он насвистал «Полёт валькирий».

— Кого только не было в нашем ОРБ, но композитор… слышь, ты хоть ноты читать умеешь?

Я покачал головой, потом, поняв, что он не видит, добавил:

— Нет.

— Ну и хрен бы с ним, — одобрительно заключил Моисеев. — За рекой ноты тебе ни к чему. А вот что пригодится, так это здоровье, а потому дуй в лазарет и сдавайся в лапки эскулапов. Будут артачиться — ссылайся на меня. Через два дня выезжаем, и надо, чтобы к этому времени ты не был похож на Рокки Бальбоа после боя с Джонни Кридом…

Глава 8. Тайники преисподней

Бианке очень хотелось пить.

Освободившись из подвала, узники первым делом нашли несколько пластиковых канистр с питьевой водой, очевидно из запасов «гарнизона». Одну канистру тут же опорожнили; вода была затхлой и ненамного отличалась от той, которую тюремщики давали своим заключённым, но привередничать не приходилось. Две канистры прихватили с собой. Солдаты Вагнера, кроме того, скормили самым слабым (а среди спасенных такими оказались почти все) свой продуктовый НЗ. Бианка от угощения отказалась, впрочем, Марфа поделилась с ней печеньем с очень вкусным малиновым джемом, оказавшимся в рационе.

— Печенье крепкое, я его не вжую, — пояснила Марфа, хотя Бианка заметила, что одну из галет старушка всё-таки взяла и ела, отламывая по кусочку.

Есть Бианке, несмотря на продолжительное полуголодное существование, как ни странно, не хотелось; слабости она тоже не чувствовала, а вот жажда мучила. Впрочем, когда группа Борзого добралась до, как оказалось позже, конца коридора, девушка даже порадовалась тому, что так и не попила.

— Что-то мертвечиной тянет, — заметил Хмурый. — Не нравится мне всё это.

Коридор упирался в дверь. Дверь была тяжёлой, такой, какие ставят в бомбоубежищах, но при этом не закрытой до конца. Свет на этом участке коридора был тусклым, так что причина, почему дверь оказалась открытой, стала понятна не сразу. Но потом луч чьего-то фонарика упал на низ дверного проёма… Бианка как раз смотрела в ту сторону. Не удержавшись, она взвизгнула — из дверного проёма торчала кисть руки, покрытая пятнами разложения.

— Хорошо, что здесь вентиляция паршивая, на вытяжку, — закуривая, заметил боец с позывным «Бэрримор» (Бианка уже научилась различать солдат Вагнера по позывным; например, длинный гранатомётчик звался Коротковым, рыжий пулемётчик — рыжий Боцман, красавчик радист, в чертах которого не было ничего азиатского, — Хабибулин, раненый боец — Живчик, а его напарник — Хмурый).

— Отставить папиросы, — скомандовал Борзой. — Надеваем респираторы, у кого есть — очки. Бианка, вы… — Борзой повернулся к Бианке и замер на полуслове — пока он говорил, та успела достать из подсумка респиратор и надеть его. — Откуда это у вас?

— Оттуда же, откуда и каска с бронежилетом, — глухо ответила Бианка из-под респиратора. — Трофейные. А что там?

— Трупы, как минимум, — ответил Борзой. — Может, газ. А ты не промах, пигалица.

Он подошёл ближе и сказал девушке тихо, чтобы другие не слышали:

— Ты бы не ходила пока. Там… в общем, ты не знаешь бандер, как я, потому…

— Я — военный репортёр! — Бианка гордо вскинула подбородок. — Я должна видеть всё сама…

…едва зайдя внутрь и оглядевшись, она буквально сложилась пополам от рвотного позыва. На её счастье, желудок был пуст и тошнить было нечем. Просторная комната, вдоль стен которой стояли трёхъярусные нары, была буквально залита кровью, а на нарах, на полу — везде лежали тела в одинаковых серых лохмотьях. Трупы уже начали разлагаться, но не настолько, чтобы не стало понятно, как именно они умерли.

— Развлекались, черти нацистские, — проворчал Коротких. — Кажется, топором работали… топорами.

— То есть они живых людей топорами рубили? — спросила бледная как смерть Бианка.

— Некоторых постреляли, — нехотя сообщил Борзой. — Хотя, судя по отметинам на стенах, больше мазали, чем попадали. Должно быть, напились уже до этого…

— С пьяни такой беспредел не творят, — хмуро заметил Хмурый. — Это «крокодил».

— Кто эти люди? — спросила Бианка, стараясь не смотреть на трупы, на части тел, хотя это было непросто — они валялись повсюду. Бианка даже наступила на чью-то отсечённую кисть руки и, взвизгнув, отпрыгнула, споткнувшись о другой труп. При этом она едва не свалилась, но Борзой её удержал.

— Мирные, скорее всего, — ответил он. — Не старые; должно быть, их согнали на какие-то работы.

— За что ж их убили? — недоумевала девушка. Борзой вздохнул.

— Тут двери, — заметил Живчик, — в дальней стене, за нарами.

— Тихо! — вдруг скомандовал Борзой. Все замерли. Наступила страшная, гнетущая тишина. И в этой тишине послышалась негромкая песня:

— Люлi, люлi, люлi,

Налетiли гулi,

Стали воркотати,

Дитя колихати…

— Это из-за двери, — еле слышно сказал Хабибулин.

— Осторожно отодвигаем нары, — скомандовал Борзой. — Потихоньку открываем дверь. Не заходим. Коротких, проверь тепловизором, что там.

— Ой, котику, котку,

Не лiзь на колодку,

Бо заб'єш головку

Головка буде болiть,

Нiчим буде обвертiть… —

пели за дверью.

Солдаты осторожно сдвинули стеллаж, кто-то подёргал дверь, осторожно толкнул — дверь открылась…

— Тихо, хлопче, тихо. — Голос принадлежал Боцману, который вошёл в помещение первым. — Не бiйся, ми тобi не зашкодимо[21].

Бианка осторожно двинулась в сторону дальней стены, но Борзой мягко ее удержал. Вскоре в проеме появились Боцман и Живчик, а с ними — мальчик лет десяти, который нёс на руках девочку не старше трёх лет. Мальчик худой, тощий, одежда на нём болталась, как на вешалке. Боцман и Живчик были уже без респираторов, свои они надели на детей. Стоявший в дверях Бэрримор тут же отдал свой респиратор Живчику, одновременно прикрывая парню ладонью глаза.

— Навiщо, дядьку?[22] — спросил тот.

— Треба, хлопче![23] — ответил Живчик, сделал вдох и передал респиратор Боцману. Осторожно маленькая группа прошла по свободному пространству между нарами, проводя детей. Свободный респиратор они передавали друг другу по очереди.

— Там, за дверью, склад, — сообщил Боцман, задержавшись в дверях. — Есть вода, какие-то консервы. На столе — бумаги, я брать не стал, посмотри.

— Дядьку, а ви москалi?[24] — донеслось из-за двери.

— Москали, парень, — ответил голос Живчика.

— То є добре[25], — донесся голос мальчика.

— А ты быстро ко всему привыкаешь, пигалица, — заметил Борзой. — Пошли посмотрим, что там за склад?

— Идём, — вздохнула Бианка, следуя за Борзым. — И ни к чему я не привыкаю. Мой здравый смысл лежит в нокауте. До того, как приехать сюда, всё было понятно: злая диктатура напала на маленькую, беззащитную евроориентированную демократию. Но то, что я вижу…

— Знаешь анекдот? — неожиданно спросил Борзой. — Приходит мужик к окулисту, тот его проверил — вроде всё в норме. Спрашивает: на что жалуетесь? А тот отвечает: доктор, я недавно женился, и у меня проблема — я не вижу денег!

Бианка нервно рассмеялась. Они зашли в комнату, обогнув нары и переступив через что-то большое, что именно — Бианка старалась не смотреть. Крохотная каморка раньше была санузлом. Очевидно, его по-прежнему использовали по прямому назначению, причём куда больше людей, чем он был рассчитан. На месте выломанной раковины — о её наличии напоминали только огрызок трубы, торчащий из стены, и два ржавых кронштейна — два грязных бидона, крышка одного была открыта. На полу валялась банка из-под сгущёнки, вскрытая каким-то совершенно варварским методом. В углу стояли ящики, частично прикрытые какой-то грязной ветошью.

На стене, отделявшей каморку от большого помещения, когда-то, вероятно, висело зеркало. От него остались лишь осколки, в каждом из которых Бианка видела своё отражение. Под зеркалом стоял видавший виды письменный стол с кипой бумаг.

— Парнишка молодец, — заметил Борзой оглядываясь. — Воду нашёл, банку о кронштейн открыл как-то. Интересно, давно он здесь?

Он подошёл к столу и взял в руки стопку листов бумаги:

— Ага! Иди сюда, пигалица, это интересно. Ты ж читаешь на украинском?

Бианка утвердительно кивнула и взяла один из протянутых листов. Это было что-то вроде личного дела: в углу фото мужчины под пятьдесят, ниже данные: Пригара Павел Петрович, 1972 года рождения, проживает в городе Винница, по адресу… работал старшим экспедитором на АТП, осуждён городским судом на пять лет по статьям…

— Сзади посмотри, — посоветовал Борзой. — Там описание «вины».

Бианка перевернула лист и прочитала:

«Пригара П.П., 1972 г.р. публично отрицал факт российской агрессии, призывал к нарушению территориальной целостности в словах: „Какого… мы полезли на тот Донбасс, отдали бы москалям, не было бы геморроя“. Также он призывал к свержению действующей власти словами: „Этого козла Зеленского надо в толчке утопить, вместе со всей Радой…“»

— Я не понимаю, — призналась Бианка. — Ну, поругал человек президента, посетовал, что идёт война. И за это пять лет?

— Тут всё из той же оперы, — подтвердил Борзой и зачитал: — «Гудыменко Анна Анатольевна, 1987 года рождения, проживает в городе Нежин, по адресу… действуя под влиянием кремлёвской пропаганды, оценила положительно три поста в социальной сети „Одноклассники“, содержавшие кремлёвскую пропаганду, а именно: пост тролля с псевдонимом „кот Мостик“ с фотографией фейкового рыжего кота на так называемом „Крымском мосту“; сообщение об успехе в прокате художественного фильма „Вызов“, якобы снятого на орбите, и новость о проведении в оккупированном Крыму выставки кошек с участием редкой турецкой породы»…

— Сколько? — спросила девушка.

— Пять лет, — ответил Борзой. — Меньше они, похоже, не дают, тут у всех от пяти и выше.

— Можно, я посмотрю?

— Смотри, — кивнул Борзой, протягивая ей лист. — Я это с собой возьму. Можешь потом отксерить, думаю, наши возражать не станут. Ваши, правда, наверно, не опубликуют… Заметь, везде мокрые печати… о, а это вообще песня: «Егольник Александр Ильич, 1980 года рождения, проживает… Осуждён Дарницким судом г. Киева на срок пять лет за то, что местоположение его брата, Егольника Константина Ильича, 1975 года рождения, бывшего сотрудника газеты „Арсенал-ревю“, бывшего члена Партии регионов, установить не удалось и у суда есть основания, что Егольник А.И. поддерживает связь со своим братом, Егольником П.И., вероятно, с целью причинения вреда Украине…»[26]

— Это… — Услышанное не укладывалось в голове у Бианки. Такое могла распространять кремлёвская пропаганда — но откуда она здесь? — Посадить на пять лет за то, что у тебя есть брат, когда-то состоявший в какой-то партии?..

— …а потом убить, — жёстко закончил Борзой. — Заживо расчленить топором. Причём того, кто не бежал, значит, не был врагом хунты.

— Если это правда… — начала Бианка, но Борзой её перебил:

— То что? Ты расскажешь это там, — он махнул рукой в неопределённом направлении, — и они все покаются, заплачут и перестанут слать Зеленскому танки и ракеты? Пигалица, люди на Западе делятся на две категории — большинство не хочет знать правду, а меньшинство её знает, но ему плевать! Когда мы привезли в ООН мальчика, который якобы погиб в Алеппо от химической атаки «диктатора Асада», делегации ваших стран просто встали и вышли из зала. Highly likely — удобная формулировка, чтобы обвинить любого! Зеленский и его банда по макушку в украинской крови, но Западу плевать. Как сказал Трумэн о Сомосе: это наш сукин сын[27].

— И что же, ничего сделать нельзя? — спросила Бианка, уже совершенно опустошенная.

Борзой взял у неё листочки, приложил их к остальным и сунул в планшет, дополнявший его и без того неплохую амуницию.

— Если бы нельзя было, мы бы не воевали. А пока — идём к своим. Здесь мы не выйдем, надо другую дорогу искать…

* * *

— Я Сане доложил, как у нас дела, — отрапортовал Хабибулин. — Он велел возвращаться. Пощупаем другую дорогу.

— Что с парнем и девочкой? — вздохнул Борзой. — Не траванулись?

— Слава Богу, нет, но антидоты мы им поставили, — ответил вместо него Боцман. — Очень слабы оба, придется нести. Пацан интересные вещи рассказывает.

— Какие? — заинтересовался Борзой.

— Он сам из Хмельницкого, — начал рассказывать Боцман. — Их с матерью схватили на улице и привезли сюда…

— С матерью и сестрой? — переспросил Борзой.

Боцман покачал головой:

— Девочка ему не сестра. Её родители из-под Запорожья, работали на АЭС. Как пришли наши — смотались в Запорожье, там их и замели.

— Хмельницкий, — задумчиво протянул Борзой. — И Запорожье.

— Именно, — кивнул Боцман. — Мать пацана работала на Хмельницкой АЭС технологом. Здесь их поселили в том морге, из которого мы вышли, зэков вперемежку с теми, кого на улице похватали. Кормили сносно, взрослые каждый день на работу ходили, по возвращении все проходили дозиметрический контроль. Позавчера… короче, когда эти ворвались…

— Эти? — спросила Бианка.

— Охранники, — пояснил Боцман. — Явно неадекватные. Мать парнишку в каморку затолкала, велела прятаться, но он видел, как те убивали. Сначала палили беспорядочно, потом появились тесаки, топоры… Они с девочкой (та уже была в подсобке) схоронились под ветошью. Бандеры в каморку даже не ломились, почему — понятия не имею…

— Убирают свидетелей? — предположил Борзой. — Но свидетелей чего?

— Что-то они тут с атомом химичат, — заметил Хабибулин. — Не нравится мне это…

— Бля, да мне вообще всё не нравится, — ответил Борзой и покраснел. — Прости, пигалица, вырвалось…

Боцман с Хабибулиным переглянулись.

— Борзой, — сказал Боцман, — или я где-то не понял, или ты таки бросил материться?

— У нас в уставе что написано? — зло спросил Борзой. — Нецензурная брань, ругательства и матюки — это ху… кхм, короче, под строгим запретом. Стараюсь соблюдать устав.

Боцман с Хабибулиным опять переглянулись.

— Чего повставали?! — взорвался Борзой. — Приказ возвращаться к основной группе не слышали? Нам ещё пацана с девочкой тащить…

Глазами героя

Когда-то я был один. Да, у меня была «шобла» — дворовая банда, у которой я считался лидером. Был Захар, учивший меня уму-разуму. Но всё это совсем не то. Я потом уже понял: уголовный мир — это мир одиночек. Эти одиночки умеют сбиваться в стаи, но стая не семья. Стая распадается при первом серьёзном «шухере», ведь принцип тюрьмы всё тот же, восточный: сегодня — ты, а завтра — я.

У Моисеева под крылом всё было по-другому. Был он не намного старше нас, но сумел стать нам отцом. Были мы — братья. Был Беспалыч — сержант-сверхсрочник, воевавший в ДРА чуть ли не со штурма дворца Амина. Взрывом самопальной фугасной гранаты ему оторвало четыре пальца на левой руке. Должны были комиссовать, но Беспалыч не дался.

Беспалыч всегда был рядом — как тень. В нужную минуту я чувствовал его поддержку, как и поддержку ещё одного моего друга, Цындындомбаева. Борька Цындындомбаев, родом из Бурятии, имел позывной «Бешеный Бурят». Я всегда знал, что с ним моя спина защищена, что если что — они прикроют, вытащат из любой задницы. Были и другие. Слава Филимонов из прекрасного города Суздаля, его неполный тёзка; Ярик Кареев, петербуржец, который утверждал, что он из ингров, живших в тех краях задолго до Петра и даже до Рюрика с братьями, а по материнской линии у него в роду даже таинственная «чудь белоглазая», упоминаемая летописцами как народ колдунов. Глаза у Ярика — светло-голубые, как будто и впрямь белые, а зрение такое, что и не описать. Он был снайпером от Бога…

Шла война. Были бои — и отдых. Были рейды, заходы в такие «фейерверки» — мама не горюй. И выходы, конечно. Возвращались все, но некоторые возвращались двухсотыми — мы никогда не оставляли своих врагу, даже мёртвыми.

Не люблю говорить о войне. О ней нравится порассуждать лишь тем, кто никогда её не видел, не знает, чем она пахнет. Не порохом, нет, в ней только нотка пороховой гари. Война пахнет сухой землёй, пахнет пеплом, пахнет кровью и гноем. Не самый лучший аромат.

Из наград я ухитрился получить только несколько шрапнелин по касательной да пулю из китайского ДШК на излёте. После неё меня пришлось латать в госпитале.

В госпитале я долго не отлёживался. Почему? Потому что там, в светлой палате, пахнущей советской медициной с йодом, карболкой и тому подобным, я внезапно понял, что у меня есть дом и семья. Нет, не та, что осталась в родном городе и которой я ухитрялся помогать даже из Афгана. Светка вышла замуж и даже не вспоминала о наших встречах. Брат и сестра подросли, и, наверно, в чём-то их судьбе помогло то, что их брат — воин-интернационалист, а не уголовник.

Моя семья была там, за рекой, с Моисеевым и ребятами. Мой дом был кунгом нашей «шишиги».

— Где дослуживать будешь, солдатик? — спросил пожилой, сухонький военком, чей китель украшало три ряда наградных планок. — Тебе не обязательно возвращаться за реку, можем направить тебя куда-то во внутренний округ.

— В Афганистан, — упрямо сказал я, — к Моисееву в ОРБ.

Военком порылся в записях (компьютеры только-только появились в стране, которой недолго было оставаться Страной Советов, и до военкоматов пока не доплелись) и, кашлянув, сообщил:

— Моисеева твоего перевели. Куда — сейчас посмотрим… тэкс… ага, в Забайкальский военный округ.

— А что там? — поинтересовался я.

— Разве ж я знаю? — пожал плечами военком. — Нам не докладывают, официально ничего не сообщалось, — и, понизив тон, добавил: — Вроде в Монголии какая-то заваруха намечается.

— Тогда я еду в Монголию, — твёрдо сказал я.

Военком вновь пожал плечами и стал заполнять бумаги.

* * *

Их давно нет. Нет капитана Моисеева, нет Беспалыча, Цындындомбаева, в Монголии остался Ярик — ингр, а Слава Филимонов уехал в Суздаль в цинковом гробу, когда я лежал в госпитале. Их нет, а семья жива, и так получилось, что теперь я в ней старший. Из сорока пяти человек, которых Моисеев тогда нанял для службы в Монголии, в живых на сегодняшний день числятся четверо, включая меня. Война — она, как тюрьма, не выпускает из своих объятий никогда.

Но моя новая семья — она рядом. Моя семья теперь Борзой и Замполит, Щербатый и Джейсон, Вик и Марио — ребята моей команды. Все те, кто был с нами, а потом ушёл — заключил контракт с Министерством обороны, как сын Борьки Цындындомбаева, или создал свою группу, как Вожак, бывший командиром тяжёлой штурмовой до Борзого. И я знаю, что, когда самая стройная женщина в мире поведёт меня за руку на мой последний танец, после чего уложит на последнее ложе, кто-то из них станет главным в этой семье. Может, Борзой. Или Замполит. Или Вожак вернётся — чем шут не чертит…

— Выбираться надо поскорее, — сказал Джанго, который, кроме умелого владения ножами, считался у нас в команде кем-то вроде фельдшера. Мог и зашить, и разрезать, и осколок вынуть, и ампутацию, не дай Бог, провести. А ещё он нас всех стриг, поскольку в бытность свою студентом Сеченовки подрабатывал парикмахером в барбершопе. В барбершопе! Те, кто видел Джанго «в деле», не могли поверить, что тот когда-то делал гламурные причёски, а поди ж ты…

А наш Македонец, кстати, по «второй профессии» отрядный повар. Джейсон умеет ремонтировать любое оружие, Хабибулин, если не отвлекается на дам, на «ты» с электроникой. Когда война закончится, ребята точно себя найдут.

Я больше всего за Борзого переживаю. Парень умный, любит читать, изъясняется грамотнее тех деятелей, что на ток-шоу про политику выступают, но он же ничего, кроме тюрьмы, не видел и не знает. Присмотрел бы за ним кто…

И откуда у меня эти похоронные мысли? Да ещё и воспоминания непрошеные накатывают, как волны от катера на берег. Говорят, всяк живот смерть вещует, звери её чувствуют лучше, люди хуже, но тоже…

— Сам знаю, что выбираться надо, но куда? — отвечаю. — На север не пойдёшь, там «АЗОТ», его, попомните моё слово, последним брать будут…

— Вниз треби iти, — неожиданно говорит спасённый парень. — Я чув, як нашi казали, що вояки те, що внизу, закривають, i охорону знiмають. Мовляв, дiло зроблено. А що за дiло, того я не знаю. Казали, мовляв, скупчення люду може навести москалiв на об'єкт… А там, до речi, прямий хiд до залiзницi, i, до речi, десь на пiвднi[28].

— Прямо лыко в строку, — обрадовался Борзой. — Дякую, братцю[29].

— Ты радоваться-то не торопись, — посоветовал я ему. — Думаю, там без сюрпризов не обойдётся. Но парень прав — надо идти вниз.

Глава 9. Сердце дьявола

Спуск был очень долгим. «Как будто в Дантов ад сходим», — думала Бианка.

— Метров двести под поверхностью, — пробормотал под нос Борзой. Бианка старалась держаться к нему поближе, но в разговор больше не вступала. Она чувствовала себя переполненной информацией, причём такой, от которой голова шла кругом. Мир Бианки незаметно для неё самой перевернулся на сто восемьдесят градусов. К тому же она начинала уставать, хотя Вагнер, понимая, что большинство гражданских едва передвигаются, делал привалы на каждом повороте; их девушка насчитала девять, а потом просто сбилась. Воздух был затхлый, спёртый и стоячий, к тому же стало теплее. Будто действительно команда спускалась в самое пекло. — Как мы подниматься будем, вот в чём вопрос.

— На следующем повороте делаем большой привал, — решил командир. — Если на место не придём, а если придём… тоже делаем.

— Саня, — обратился к Вагнеру Джейсон, — у меня на дозиметре превышение фона идёт!

— У него есть дозиметр? — про себя удивился Борзой.

— Почему вы все называете его Саней? — спросила Бианка. — Он же старше вас всех.

— Ровно вдвое старше меня, — кивнул Борзой. — Но он сам так решил. А у нас это не обсуждается. Тот же Джейсон раньше в бою маску хоккейную надевал, пока ему её пулей не рассадили…

— Намного? — спросил Вагнер.

— Пока не очень, — ответил Джейсон. — В пределах нормы, но меня беспокоит динамика — фон растёт непрерывно.

— Ты же знаешь Донбасс, — пожал плечами командир. — Здесь что угодно может фонить. К тому же эту хату, говорят, строил Минсредмаш. Правда, его спецстрой бомбоубежищами занимался, но на бомбоубежище это как-то мало похоже.

Тем временем группа наконец-то достигла дна.

— Как в московском метро, — заметил Марио, глядя на величественный зал, простирающийся на добрых четверть километра. Зал был похож на католический собор — неф, приделы, трансцепт, но, конечно, ни статуй, ни витражей, а вместо алтаря…

— Вот оно, — тихо сказал Вагнер. — Остаётся только понять, что это.

Тем временем все, и военные, и гражданские, завершили спуск и стояли у входа в зал.

— То є реактор, — уверенно сказал спасённый мальчик. — Я на малюнку такi бачив[30].

— Он фонит, — подтвердил Джейсон. — И похоже, недавно с ним кто-то поработал — оболочку вскрывали, видны следы работ. Может, меняли ТВЭЛы.

— Подводная лодка в степях Украины, — заметил Щербатый. — Откуда здесь мог взяться реактор?

— Оттуда, откуда всё на Украине, — ответил Джейсон. — При Союзе построили «клятi москалi».

— Привал, — скомандовал Вагнер. — Найдите безопасное место, а мы пока посмотрим, что к чему.

Бойцы первой группы отвели гражданских в один из «приделов», где обнаружились лавки и сиденья, на которых те и расположились. По словам Джейсона, фон в этой части помещения был близок к нормальному. Слабых уложили на лавки, Бианка помогла разместиться старикам, перекинулась парой слов с Марфой, от которой не отходила новоявленная «внучка», одёрнула детей, которые с детской непосредственностью попытались было улизнуть в «главный неф». Кто-то из бойцов нашёл брошенные ящики с американскими рационами. Рационы оказались просроченными, но (как Бианка установила на личном опыте) вполне съедобными. Она съела упаковку «фиш энд чипс» (серо-коричневая масса действительно на вкус напоминала это блюдо, но из чего была сделана, оставалось загадкой), закусила парой крохотных безвкусных хлебцев и отправилась на поиски Борзого.

Тот вместе с другими бойцами, включая командира, нашёлся в дальнем конце «главного нефа» у стойки с оборудованием. К стойке был подключён планшет, над которым колдовал Джейсон, попутно объясняя что-то командиру:

— Дилетант считает, что достаточно снять жёсткие диски и обесточить оборудование, чтобы из него нельзя было вытащить информацию, но это не так. У меня на планшете есть прога, совсем лёгкая, которая позволяет восстановить те программы, с которыми компьютер работал перед отключением… и закачать их себе… и расшифровать.

Через плечо Джейсона Бианка видела на экране его планшета ползунок загрузки — восемьдесят процентов.

— У нас принято платы прикладом разбивать, — заметил Щербатый. — Тогда точно не восстановишь данные.

— Смотря, как разбить, — возразил ему Джейсон. — Для полной гарантии процессор и оперативку лучше в труху размочалить. Так, почти готово.

— Сколько тебе надо на расшифровку? — нетерпеливо спросил Вагнер.

— В хорошей лаборатории на это запросили бы две недели, — улыбнулся Джейсон. — Но мы люди простые и управимся за полдня… так, стоп, одна из программ работает.

— Что это значит? — спросил Вагнер.

— Вот поэтому они здесь всё и не разнесли, — ответил Джейсон. — У них какая-то прога с таймером, таймер на обратном отсчёте, двое суток осталось…

— Отключить сможешь? — поинтересовался командир.

— Отключить я что угодно смогу, — хмыкнул Джейсон, — но суть в том, что отключение активирует тот процесс, который запустится по истечении срока таймера. А что это за процесс, я понятия не имею. И не думаю, что включать его сейчас безопасно.

— Что происходит? — шепнула Бианка задумчивому Борзому.

— Если б я знал, — прошептал тот в ответ. — Спроси у командира.

У Джейсона тем временем сработала рация:

— Хабибулин на связи. Мы нашли проход, о котором говорил парень, но…

— Что там? — Вагнер отобрал у него переговорное устройство.

— Почему у вас только две рации? — спросила Бианка у Борзого.

— Потому что радиостанцию легко обнаружить, — ответил он. — И уничтожить вместе с пользователем. Поэтому станций у нас мало и пользуемся мы ими редко, а мобильники вообще под запретом. У Джейсона с Хабибулиным на пару, конечно, целый склад электроники, но они защищены лучше, Джейсон нахимичил что-то в этом плане.

— Бэрримор говорит, что на том конце «укропы», — ответил Хабибулин. — Засада, вероятно.

— Ну, не могли же они всё это богатство оставить без прикрытия? — заметил командир. — Но визита снизу они явно не ждут. Дождитесь Борзого с ребятами и пощупайте их там. Борзой, бери Щербатого и остальных, и идите к Бэрримору. Потом поднимайтесь наверх.

— А я? — возмутился Джейсон.

— А ты мне здесь нужен, для связи, — отрезал Вагнер. Бианка тем временем бочком-бочком поспешила удалиться — она решила присоединиться к «Борзому с ребятами», хотя и понимала, что вскоре тем придётся столкнуться с врагом. Однако ей это не удалось — попытку заметил командир.

— Постойте, леди Бианка, — сказал он. — Я, конечно, понимаю, что вы — журналист, и у вас срабатывает профессиональный рефлекс, и, может быть, вы уже бывали в опасных ситуациях, но, пока вы в моей команде, за вас отвечаю я. Потому оставайтесь, пожалуйста, поблизости и не мешайте профессионалам работать, идёт?

Глазами героя

Одна из обязанностей командира — посылать людей на смерть. Конечно, бой с врагом — не обязательно верная гибель. Вероятность сложить голову в бою для каждого из нас, как в том анекдоте про блондинку, пятьдесят на пятьдесят. Либо умрём, либо нет. Чаще всего — нет, но раз на раз не приходится.

Особо тяжко тогда, когда сам не можешь возглавить атаку. У Высоцкого есть такая песня — «Сыновья уходят в бой», и я понял её до конца только сейчас. Старый боец, умирая, понимает, что «сменит его и в атаку пойдёт» его сын. И не важно, что этот сын ему не родной, что у них нет родства по крови, что он не знает даже имени этого «одетого во всё не по росту». Сыновья уходят в бой, и тебе хочется заменить их. Пойти самому, чтобы с ними ничего не случилось. Защитить, грудью закрыть…

Говорят, в русской рати первые ряды были из самых старых бойцов — у первых рядов шанс быть убитыми был намного выше. Отсюда пошло выражение: не лезь поперёд батьки в пекло. А современная война руководствуется другой логикой — опытных берегут, молодых бросают на рожон. Это правильно, что брать Бахмут отправили нас, «вагнеров». По сути, мы — огромный штрафбат, или, если мягче, казачество. Многих из нас никто не ждёт, а о некоторых никто не заплачет. И не надо. Воюют не для этого. Воюют не для медалей и орденов, не ради мемориалов, воюют и погибают за Родину. И Россия, которая жива и будет жить, — лучший памятник всем, кто погиб за нее…

Аты-баты, сучье племя — лезьте в схроны,

Под землёй найдут вам место безусловно!

Вы сюда пришли «укропы», на беду:

Захотели в ад? Мы — лучшие в аду.

— Что вы сказали? — спрашивает меня Бианка, красивая мадьярка, которую мы спасли из подвала «свечки». Бианка говорит, что она — журналист, и я ей верю. Я видел военных журналистов, настоящих, а не нынешних военкоров, приезжающих на передовую покрасоваться, сделать сэлфи, а потом, в безопасном тылу, смакующих наши неудачи, как правило, ими же и придуманные. Эта из другой породы, из той, кого с линии огня за уши не оттащишь.

— Песня такая есть, — говорю я. — Автор утверждает, что написал её в честь моих ребят.

— Знаете… — говорит Бианка, — если я вернусь отсюда живой…

— Когда, — поправляю её я.

— Что? — не понимает она.

— Когда вы вернётесь отсюда живой, — мягко говорю я. — Не будьте Эвридикой, вас выведут из этого ада. Так что вы там решили делать, когда вернётесь?

— Я хочу написать книгу, — отвечает она, слегка краснея. — Я замечаю в её тёмно-рыжих, цвета потемневшей бронзы, волосах несколько седых волосков, а раньше, кажется, их не было; ну да, девочке столько пришлось пережить за это короткое время… мы-то в этом варимся постоянно, а ей непривычно. — Книгу про вас. Про ваших бойцов. Борзой сказал, что, если я у себя дома расскажу ту правду, что узнала здесь, меня не станут слушать. Я сначала возмутилась, но потом поняла, что он прав. Запад ослеп, оглох и отупел. Если я буду говорить, даже кричать, меня сочтут просто городской сумасшедшей. Станут насмехаться, лживо, притворно жалеть, но никто не послушает. А книгу прочтут…

— Вы узнали правду, — говорю я ей. — Какую правду? Вы можете сформулировать её в двух словах?

Бианка кивает:

— Россия не нападала на Украину с целью захватить и поработить. У вас на границе образовалась язва, наполненная гноем нацизма. Этот двойник опасен для России, но вдвойне опасен для Европы. Европа этого не поняла, а вы — поняли и приняли меры.

— Вы напишете книгу, — говорю я. — У вас получится. Вы ошибаетесь только в одном. Украина — не болезнь, Украина — симптом. Нацизмом давно и серьёзно болен весь Запад. Нацизм — это логичное завершение развития идеи колониализма. Но если Европа Нового времени прикрывала этот цинизм идеями прогресса, то Германия просто обнажила их суть, создав национал-социализм.

Украина пошла по тому же пути. Украина — это портрет Дориана Грея для Запада. Его пороки отражаются в этом громадном зеркале. С нами воюет не народ Украины. С нами воюет Запад, западная идея превосходства.

Какая разница, как это называть? «Бремя белого человека», «высшая раса арийцев», «исключительная нация американцев», «золотой миллиард», «чудесный евроатлантический сад среди джунглей» — суть одна. Превосходство одних над другими просто по праву принадлежности к какой-то группе — расе, нации, политической партии…

Но этот путь всегда ведёт к деградации. Без него человек развивается, совершенствуется, становится лучше, но зачем становиться лучше, если ты и так — сверхчеловек, унтерменш, если принадлежишь к высшей расе господ? Поэтому когда-то Америка, возможно, запускала астронавтов на Луну, а теперь хвастается закругленными уголками айфона.

— Можно задать вам вопрос? — спрашивает Бианка. — Личный, возможно, неприятный.

— Конечно. Только и я вас спрошу потом, идёт?

— Хорошо, — соглашается она и спрашивает: — Вы сидели?

Я киваю.

— За что?

Господи, девочка, если бы это было так просто объяснить…

* * *

В Монголии было не так страшно, как в Афганистане, хотя в чём-то, может, и пострашней. Безжалостная пустыня Гоби, которая царила везде, забирала тех, кто не был готов, с той же лёгкостью, что и горы Афгана. Эрдэнет, Чойбалсан, Чойр, Харан — мы с Моисеевым везде побывали, всё прошли.

Домой я вернулся вскоре после того, как разогнали ГКЧП и страна, как лайнер «Лузитания», поражённый немецкими торпедами, стремительно заваливалась на борт, чтобы вскоре уйти на дно.

Такие, как я, оказались в это время очень востребованы — конечно, криминалом. В условиях вакуума власти (поскольку марионеток из «правительства РФ» во главе с вечно пьяным Ельциным считать властью мог только столь же пьяный, как Ельцин, человек) именно криминал и сросшиеся с ними банковско-приватизационные структуры стали настоящей властью.

Я встроился в эту систему, по-другому выжить было невозможно. С моими знаниями и навыками там многого можно было добиться. Решительность, жестокость, способность пойти на всё взлетели в цене, а на этом рынке я был вне конкуренции.

Я не участвовал в расправах над обычными «бизнесменами», хотя почти любой из них на поверку тоже был тем ещё бандитом. Я тренировал «бойцов», сам выезжал на «стрелки». Иногда платили деньгами, хорошими по тем временам. Иногда просто отдавали ларёк или другую «точку» под крышу: я получал право снимать с них процент прибыли в обмен на защиту. Впрочем, мою защиту быстро научились ценить: когда на «мои» точки пытались наезжать конкуренты, ответ следовал быстро, жёстко и максимально показательно. В это время я стал собирать свою команду — на каждую условную точку по два-три бойца, а точек становилось всё больше — десять, двадцать, тридцать, сто…

Лишь один раз за это время я встретил противника, равного себе. Это была маленькая война: трупы; сгоревшие со всем от товара до персонала ларьки; автомобили с пассажирами, которые никогда не отыщут в сибирских болотах, где они нашли последнюю стоянку… В конце концов я, может, даже и в шутку, предложил своему противнику встретиться один на один, и он на удивление принял вызов. Я отметелил его, как следует, хотя и сам получил — мама не горюй. А потом увидел у него татуировку с горами, летучей мышью, парашютом и три знакомые буквы.

Эх, шурави, шурави… как поёт Розенбаум, «и афганские видят сны оба берега на Днестре». Закончится ли когда-нибудь эта война? Войны вообще не заканчиваются подписанием мирного договора или чьей-то капитуляцией. Потому и не могут японцы простить нам Курилы, как мы не простили им Порт-Артур и Цусиму. Потому и облизывается недосултан из Стамбула на русский Крым, а мы в мечтах видим Святую Софию без минаретов. Потому до сих пор есть красные и белые, и они ненавидят друг друга…

Война — это страшно, куда страшнее, чем нам кажется. Дай Бог, чтобы эта война всё-таки закончилась…

Лихие девяностые, кооперативы, первые частные фирмы… Постоянные разделы территорий — города, потом области, постоянные конфликты на эту тему. Беспредел, но беспредел тогда царил везде. Началась Первая Чеченская. По телевизору шли фильмы, героизирующие «братков», дети хотели вырасти и стать «бригадными» — и совсем не в смысле «работать в бригаде на заводе или в колхозе».

Звучит паршиво, но из времени нельзя выпрыгнуть, как из поезда на ходу. Тебе приходится жить, встраиваться в эпоху, меняться, деформироваться. Где-то ужимать совесть. Где-то зажимать рот душе.

Молодёжь, поколение видеосалонов, те, кого воспитали фильмы вроде «Бригады» или «Бумера» и западные боевики, где герой тем круче, чем больше убил. Понасмотрятся — и сбиваются в стаи, идут шакалить по городу. Чем-то они были похожи на нас, чем-то нет, но тормоза у них отсутствовали напрочь — приходилось укрощать.

Я старался всё-таки поступать по чести и жить по совести. Получалось ли? Не мне судить. Во всяком случае, авторитет у меня был — и среди «зелёных» (так называли себя тогда воровские, те, кто из криминала, жившие по «понятиям»; почему зелёные? Потому что все были забиты самодельными татуировками — «расписные»); и среди «чехов» — так называли чеченский криминалитет, появившийся в городе. Многие из них воевали против нас в обе Чеченских войны, но потом всё равно возвращались на родную «поляну». Вообще, каждой твари было по паре. Была армянская диаспора, коммерсанты, для которых подставить тебя было проще простого; с ними иметь дело было самое неприятное. А еще «комсомольцы», еще «афганцы» — тоже «шурави», хотя и не все. Столько тогда существовало группировок — и не упомнишь…

Освободится, бывало, какой-то авторитет, загремевший на нары ещё при Андропове, а через день-два у него уже бригада, ездят по городу, пальцы веером. И продолжалось всё это долго, до начала нулевых, наверно…

Бианка слушает внимательно и лишь один раз задаёт вопрос:

— Так вас за это посадили?

— Если бы за это, то полстраны пересадить пришлось бы, — вздыхаю я. — Просто понимаете, леди, у нашего брата есть такая повадка: все говорят, мол, ни за что на нарах оказался. Послушаешь такого, и правда — обнять и плакать, обидели сиротинушку. Я не из таких, грехи свои скрывать не буду. Нарушал закон? Да, нарушал. По-другому бы не выжил. Нельзя быть овцой в стае волков, да и зачем вести себя кротко с теми, кто хочет тебя сожрать — чтобы побыстрее сожрали? Такие, конечно, тоже были, царство им небесное. Некоторым даже удалось подняться…

Как, например, Вадику. Тоже с Левого берега, но парень правильный, хороший еврейский мальчик. Окончил университет, мехмат; занялся бизнесом, фарцевал компьютерами, потом сборочный цех наладил, даже сам стал клепать платы. Семья хорошая, жена — красавица, Светой зовут…

Эх, Светка, Светка… думал, что переболело. А ведь поначалу я этого Вадика чуть не убил, да остановился всё-таки. Зачем? Прошлого не вернёшь, в одну реку второй раз не зайдёшь. Унесла эта река наши со Светой вечера и ночные прогулки, а у них с Вадиком и дочка уже подрастает, смышлёная девочка. Я ей как-то цепь с крестом подарил, года три ей было, она эту цепь за игрушку приняла, стоила та цепь как четверть новой машины…

Собственно, из-за Сашки — девочку Вадик со Светой Александрой назвали, в честь матери Вадика, а не то что вы, может, подумали, — всё и закрутилось. Вадик под моей крышей приподнялся; его магазины уже не только у нас на Урале — по всему Союзу мелькали: компьютеры, ксероксы, факсы, первые ноутбуки…

Я, помнится, тогда в загранку смотал, в Европу, благо уже можно было. Побывал в Венеции, полежал на пляже в Лигурии с одной непритязательной француженкой, похожей на молодую Фанни Ардан. Европа тогда была не то что сейчас, жива была ещё её романтика, хотя уже приближался упадок, и это чувствовалось в воздухе, как горьковатый осенний запах среди зелени лета. Возвратился домой, мне моя секретарша (в то время у меня была вполне легальная консалтинговая контора «Вагнер и сыновья», хотя родных сыновей не имелось, равно как и дочерей, во всяком случае, я о них не знаю) с порога говорит: мол, Вадик Бронштейн звонил, настойчиво требовал вас.

Я текущие дела просмотрел и сразу с ним связался. Уже по голосу понял, что беда. А он мне сразу и говорит: Саша, мол, пропала. Выкуп требуют.

— А почему он в полицию не обратился? — спросила Бианка.

Я мягко улыбнулся. Наивное дитя!

— Тогда возможности нашей полиции были очень ограничены. Две тысячи второй год на дворе как-никак.

Я сразу про Чечню подумал. Мы-то их во Второй Чеченской дожали уже, но воровство людей там было поставлено на широкую ногу. На Западе вот Кадырова ругают, а если бы не Рамзан и его папа Ахмат, мир ему, Европа бы очень скоро узнала, каково это — выкупать беспечных туристов где-то в горах. Но всё оказалось ещё хуже. Девочка поехала в Грузию — пубертатный период, даже родителям не сообщила. Поселилась в гостинице. Там ей сказали, что номер на двоих и других нет. Администратор мелким бесом вьётся, прощения просит, едва ли не подмётки лижет: «Мы снимем вам роскошные апартаменты с видами на море и горы за ту же цену, а как делегация съедет, так и вернётесь». Она ушки-то и развесила, села в их машину и поехала. Отвезли её на, как тогда говорили, «блат-хату». Там таких девочек, как она, — семнадцать душ на цепи. Продавали каждую ночь, кто хотел, тот и имел, и плевать, что это насилие, что они орали, как резаные. Некоторые сами просились на наркоту, других подсаживали…

Бианка вздрагивает, и я продолжаю уже мягче:

— Её, правда, пока отдельно поселили, просекли, что у неё родители богатые. Крест мой отняли только. А что отец сделать может? Перечислить им выкуп? А отпустят ли они девочку, когда деньги получат? И условия свои не поставишь, не в том ты положении. Вот Вадик ко мне и обратился.

Мы живём, конечно, не в голливудской реальности, где Арни Шварценеггер, как в фильме «Коммандо», в одиночку выносит мафию, спасая свою дочь. Но когда на чаше весов — жизнь девочки, которую ты к тому же знал всю жизнь… и которая, когда подросла, стала так похожа на ту, с кем встречал когда-то рассветы: глаза, улыбка, то, как она поправляет волосы… Одиннадцать друзей Оушена найдутся у каждого мужчины — собрал небольшую бригаду, и поехали в Поти.

Вычисляли мы этих тварей долго — шифроваться они умели, грузины эти. Но вычислили, конечно, нашли их притон, ворвались. Девочек освободили, всех остальных перебили… не в смысле «убили», нет… иногда убить — это меньшее из наказаний. То, что ребята там увидели, — такого ни в Афгане, нигде больше мы не встречали.

Знаете, Бианка, нет ничего омерзительнее, чем издеваться над тем, кто не может ответить. Даже в тюрьмах, где, как считается, одни отбросы общества, насильников встречают так, что просто одиночка им раем кажется, хотя за колючей проволокой совсем не рай. Отсюда жестокость — били так, чтобы не убить, а сломать. Хоть распинайте меня, это справедливо. Око за око, как говорится: пусть на своей шкуре, гниды, почувствуют, каково быть слабыми и беззащитными! Об одном жалею: что не мог вычислить всех «клиентов» этой богадельни и проделать с ними то же. А они, по сути, ещё хуже ведь. Эти-то бандюки, понятно, а те вроде как респектабельные твари, законопослушные…

Ввалился я к их главному — он в том же доме жил, только вход с другой стороны, изолированный. Лет под шестьдесят ему было, красивый такой аксакал, на Вахтанга Кикабидзе похож, если знаете такого. Борода даже не седая, серебристая. С дочкой сидел. Дочь счастливая — и понятно почему: по фигуре видно, месяц седьмой у неё, похоже. И свадьба на носу. Вот что с ними делать?

Есть у вас, наверно, сказки про оборотней. Во всех народах они есть. А ведь сюжет этот из жизни взят. Живут рядом с нами такие вот оборотни. Дома они нормальные, уважаемые, даже почтенные граждане, а спустись в подвал их жизни — такое увидишь, что любой монстр Голливуда симпатяжкой покажется.

И девочка его — хорошо одетая, упакованная. Смотрю я на них, и кажется мне, что с их цацек — с её серёжек с бриллиантами, с его «роллекса» — кровь стекает с гноем пополам. Она-то, наверно, про подполье своего дома и знать не знала. А он? Почтенный старец, а внутри — тварь мерзкая.

Вывел я его в коридор под дулом пистолета, девочке велел внутри сидеть. Отделал, как Бог черепаху, места на нём живого не оставил. Он, правда, даже не орал почти, терпел, гнида, вскрикивал иногда, хотя уж делать больно я умею. Хотелось мне, чтобы эта падаль за каждую слезинку тех девочек ответила. У Бога с ним, конечно, свои счёты, но мне так спокойнее. Там, где плюют на любовь, только страх — надёжное оружие. На каком-то из ударов он начал синеть, хватать ртом воздух, потом упал и затих — сердце не выдержало. Я велел ребятам с девочками уматывать как можно быстрее, и сам с Сашей, дочкой Светы, сделал ноги. Добрались до перехода, и ищи ветра в поле, эх-х-х…

Нашли они. Недооценили мы грузин, у них по всей России связи, да и дедок этот тоже непростой оказался. Местный авторитет, а официально — крупный бизнесмен. Да ещё пара человек из его банды так и загнулась после наших побоев. Они нас чуть ли не через Интерпол искали и нашли-таки меня…

Я роюсь по карманам, достаю сигарету и закуриваю, хотя сам отдавал приказ не курить в подземелье. Бианка молчит, смотрит задумчиво, но без осуждения. Странно…

— Взяли меня, — продолжаю я, выпуская дым, — только меня одного, ребят своих я не сдал. Долго за мной тюрьма ходила. У колыбели моей стояла, в армию провела и ждала из неё так, как невеста не ждёт. Дождалась-таки. Хорошо, остальных они так и не вычислили, хотя и пытались. Два года длился процесс, бросали меня в пресс-хаты, это камеры со специально подобранным контингентом, чтобы ломать упрямых вроде меня. В ШИЗО посидел (это как карцер, только называется по-другому. В ШИЗО, кстати, с Борзым столкнулся, договорились не теряться).

Думаю, грузины нашим судейским денег отвалили — на суде ни награды мои, ни послужной список не учли, зато вытащили на свет Божий мои приводы чуть ли не с момента, когда я, пятилетний, стекло разбил в милицейском участке. Прокурор просил пожизненное, дали двенадцать лет без учёта отбытого.

Как на пересылку отправили, в поезде ночью проучить решили сразу восемь. В шоке были все. Зато на зону прибыл с легендами — такой первоход, что круче матёрого рецидивиста.

Положенец — «смотрящий» за зоной от уголовного мира — как-то сразу стал мне симпатизировать, в нормальном смысле слова. Может, потому, что вписался я грамотно. Когда подпустили ко мне «шестёрку» с предъявой (это провокация такая, тебя задирают и смотрят, как ты себя поведёшь), я его сразу вырубил, а потом говорю: вот что, братва. Правил я не знаю, проблемы никому делать не хочу, но, ежели будут наезжать, отвечу так, что мало не покажется. Мне терять нечего: двенадцать лет в моём возрасте — считай, вышка. Вот и понравился я положенцу, даже, можно сказать, друзьями стали. Пару раз он даже предупредил насчёт провокаций в мой адрес.

А потом, через семь с гаком лет, начальник тюрьмы сменился, и как-то ему положенец ко двору не пришёлся. Закинули к нам в хату беспредельщиков, те его вещи попытались на парашу спихнуть, а когда он против них встал, ножи подоставали… Понятно, порешить вздумали. Ну, я за своего и вписался, да так, что пару человек ткнул их же ножичками, а одному… ладно, не важно. Накинули мне ещё семь к моему сроку, без права апелляций.

А потом началась СВО…

Закончить я не успел — издалека донеслись звуки перестрелки.

Глава 10. Восставшие из ада

Стрельба заставила Бианку встревожиться. К счастью, длилась она недолго, а ещё через несколько минут из коридора появился с довольным видом лично Борзой со свежей ссадиной на щеке.

— Разрешите доложить, — обратился он к командиру, — засада, обнаруженная нами, полностью ликвидирована. Шестеро «нациков» отправились в котёл к батьке черту. Но самое главное не это, а то, что домой с ветерком поедем!

— И на чём ты собрался ехать с ветерком? — спросил Вагнер.

Борзой разулыбался:

— Тут наверху вроде как гараж, а в ём — машина о восьми колёсах по имени «Редут».

— Машина Судного дня! — оживился Джейсон, до того корпевший над своим планшетом.

— Типа того, — усмехнулся Борзой. — Бандеры её починили, перед тем как преставиться, а мы на ней поедем.

— Командир, у нас проблемы, — заявил Джейсон. — Очень нехорошие проблемы.

— Что случилось? — вздохнул Вагнер.

— Короче, — принялся объяснять Джейсон, — этот недореактор загружен отработанными ТВЭЛами. Бандеры думали пилить из них «грязные бомбы», но ума не хватило, как это сделать. В итоге они из корпуса экспериментального реактора и своих ТВЭЛов соорудили что-то типа «грязной бомбы». Реакция запущена и закончится через тридцать шесть часов.

— Ты хочешь сказать, — медленно произнёс Вагнер, — что через полтора дня у нас здесь будет маленькая Хиросима?

— До Хиросимы оно не дотянет, — обнадёжил его Джейсон. — В ТВЭЛах слишком мало расщепляющегося материала, максимум килотонн десять-двенадцать, и большая часть уйдёт в излучение. Хуже другое. Под реактором — колодец. Его построили, чтобы отработать методику капсулирования аварийных реакторов. Потом забросили, и он тридцать лет простоял без ухода. Начал разрушаться, а поскольку это экспериментальный колодец, то глубина его невелика…

— Короче, Склифосовский, — поторопил его Вагнер. — Чем нам всё это грозит?

— Шахта заполнена водой, — объяснил Джейсон. — Если реактор взорвется в ней, то радиоактивным может стать весь Донецкий артезианский бассейн. Может и не стать, конечно, но я гарантии не давал бы.

— Вполне в их духе, — заметил Борзой.

— Что ты предлагаешь? — спросил Вагнер.

— Таймер заставил бы реактор опуститься в колодец в нужное время, — ответил Джейсон. — Я его отключил, но его можно включить снова. Если таймер не сработает, взрыв произойдёт прямо здесь. Для города это безопасно: помещение специально построено так, чтобы выдерживать маломощные взрывы. Главное — не дать реактору опуститься в колодец.

— А когда бандеры поймут, что мы всё знаем, они придут сюда и запустят таймер снова, — задумчиво протянул Вагнер. — Значит, надо оставить здесь охрану.

— Охрану? — спросила Бианка. — Но ведь это означает, что все погибнут во время взрыва!

Вагнер не ответил, он задумчиво морщил лоб и смотрел куда-то в сторону — не на Бианку, не на Борзого и не на Джейсона.

— Собери ребят, — наконец приказал он. — Надо решить, кто останется, кто пойдёт с гражданскими.

Когда все собрались, пришлось тянуть жребий. Жребий тянули так, чтобы сохранить структуру групп. В итоге остались Марио, Щербатый, Бэрримор, Хабибулин, Джанго и Македонец.

— Ну, командир, теперь мы тащим? — спросил Борзой. Но Вагнер покачал головой:

— Группу гражданских поведёшь ты.

— Почему? — возмутился Борзой.

— По кочану, — ответил Вагнер. — Будешь приказы обсуждать?

— Командир, — взволнованно начал Борзой, — Сашка… но как…

— Ты нас с братвой не хорони, — приказал Вагнер. — Бог не выдаст, свинья не съест. Сбереги гражданских — мы тут прикинули, что выйдете вы в серой зоне, так что всякое возможно. Сведения о реакторе сразу же передай в штаб.

— Не учи учёного, — проворчал Борзой, теряя остатки субординации.

— Да ты, парнишка, совсем Борзой, — улыбнулся Вагнер и, притянув парня к себе, крепко обнял. — Ты правда не хорони нас. Выберемся: говорят же, что мы — лучшие в аду. Но если что, команда на тебе, понял?

Тот коротко кивнул.

— А теперь иди собирай народ. Аты-баты, кому говорю!

Борзой и «проигравшие» поспешили выполнять приказ. Бианка направилась было за ними, но Вагнер её остановил:

— Погодите, леди. Вы не забыли, что за мой ответ на ваш вопрос вы обещали ответить на мой?

— Не забыла, — кивнула Бианка, хотя на самом деле это совсем вылетело у нее из головы.

— Что вы думаете о Борзом? — спросил Вагнер.

— Он — хороший командир, — подумав, ответила Бианка. — И… у него трудная судьба.

— То, что он хороший командир, я и сам знаю, — сказал Вагнер. Тем временем спасённые в сопровождении бойцов двинулись к выходу. Бойцы то и дело посматривали на командира и оставшихся с ним. — И про судьбу его мне известно. Как вы к нему относитесь? Только честно.

Бианка почувствовала, что краснеет.

— Мне… он… нравится, — медленно проговорила она. — Но…

— К слову «но» плохая рифма, — улыбнулся Вагнер. — А в таком деле никаких «но» быть не может. Мишка — умный, честный, надёжный; сильный, добрый, отзывчивый. Но он очень неприспособленный к обычной жизни. Тюрьма да война — вот и всё, что он видел. Если сможете, позаботьтесь о нём. Даже если у вас в Венгрии кто-то есть — всё равно не бросайте парня.

— Вы думаете, что погибнете? — тихо спросила Бианка. Вагнер не ответил, и она добавила: — Я не брошу… Мишу. Его зовут Миша, я правильно поняла?

— Да, — ответил Вагнер. — Борзов Михаил Сергеевич. А теперь догоняйте остальных. Хотя Борзой без вас точно не уедет.

— А вы думаете, он… — начала Бианка.

Вагнер кивнул:

— Он вас пигалицей называет. Платок ещё не дарил? Не бойтесь, подарит, как только найдёт.

«Какая разница, как он меня называет? — подумала Бианка, направляясь к коридору, ведущему из этого места, где ей внезапно стало очень неуютно. — Надеюсь, я не заблужусь тут в коридоре?»

Её опасения были напрасны — у входа в коридор ждал угрюмый Борзой.

* * *

— Все на месте? — спросил Борзой, последним забираясь в машину. Огромный самоходный командный пункт на базе тягача МАЗ вместил всех беженцев и даже позволял расположиться довольно комфортно. — Никого не забыли? Точно все?

Удовлетворившись ответами, он повернулся к двери:

— Ну и как эта чёртова дверь закрывается? Ни ручки, ни…

Бианка, сидевшая у самого выхода на откидном сиденье поближе к Борзому, смотрела на дверь и первая увидела…

…как откуда-то снизу в проём влетает и падает на пол с тихим стуком яйцевидная граната. Время дрогнуло, стало тягучим, как патока. Бианка вскрикнула. Борзой, быстро глянув вниз, пинком вышвырнул гранату из салона, а затем, обернувшись к ней, перегородил собой проём медленно закрывающейся двери. Раздался взрыв…

Глазами героя

Иногда ты не думаешь: вообще, нет времени, надо действовать.

Когда раздался взрыв, я швырнул Щербатому брелок — в критической ситуации это означало «остаёшься за главного» — и бросился в коридор, куда ушли мои люди. Добежал быстро.

Наверно, один из противников был не убит, а ранен. Или просто где-то затаился, они, сучье племя, чуть что, в схроны лезут. И когда все гражданские оказались на борту «Редута», швырнул внутрь гранату. Наших спасла быстрота реакции Борзого — он успел выпинать гранату из машины и перекрыл собой проход. Тот гад погиб, Борзому тоже досталось неслабо, но он был жив[31]. Других раненых не было, только у Бианки осколок оставил на щеке длинную царапину. А вот Борзой… хотя основной поток осколков сдержали каска и бронежилет, но плечи и ноги моего заместителя сильно пострадали.

— Чего стоим, кого ждём? — проорал я сидевшему за рулём, точнее, за рычагами Боцману, помогая затащить раненого на одну из скамеек вдоль бортов. Над ним уже хлопотали — Бианка и другие спасённые, мешая друг другу, бросились сдирать окровавленную ткань с рук и ног, обрабатывать раны… — Живо выезжай из этой жопы, нам ещё через серую зону прорываться. Джейсон, связь мне с Хабибулиным!

— На связи, — донеслось из рации намного громче, чем обычно.

— Я к местной радиосети подключился, — пояснил Джейсон, — канал узконаправленный, не засекут.

— Борзого ранили, — сообщил я Хабибулину. — Щербатый пока командует, я отвезу Мишку в госпиталь, мирных оставлю там же и сразу к вам. Может, и подкрепление привезу, если надо.

— Вас понял, — ответил Хабибулин.

Тем временем мы выскочили наружу через пустой ангар у железнодорожных путей…

— Узконаправленный канал, говоришь? — зло процедил я, глянув в окно. Было от чего упасть духом — нам наперерез ехала бандеровская бронегруппа.

— Каждой б… по паре, — выругался Коротких. — Ну и зоопарк, м-мать его.

Да уж зоопарк, иначе не скажешь. Две БМП-2, старенькая БМП-1 «Брэдли», «Мардер», но хуже всего — английский трёхосный бронеавтомобиль «Саладин». Скорость у него была сравнима с нашей, проходимость тоже, а мощная трёхдюймовая пушка способна была справиться даже с танком времён Второй мировой.

— Командир! — Голос Джейсона оставался спокоен. — «Каролина» на связи.

— Что, сухари, припекло? — донеслось из рации. — Ничего, мы мчимся к вам на всех парах.

Машину тряхнуло. По нам открыли огонь — кажется, пока только БМП.

— Быстрей, Хоттабыч, — крикнул я. — Выжми всё из своего парохода, у нас «Саладдин» на хвосте!

Машину тряхнуло сильнее. Если трясёт командный броневик на базе МАЗа…

— У «Брэдли» есть ПТУРы, правда, старые, — заметил кто-то, кажется, Боцман.

— У остальных тоже есть, — ответили ему, кто — я так и не понял.

— Вижу вашего султана на колёсах, — ответил голос из рации. Я преследователей наших уже не видел, мы удирали от них со всех ног, петляя прямо через рельсы, что в машине почти не чувствовалось. — Лови подарок, гнида!

— Ура! — завопил Хмурый, который сидел на корме и наблюдал как раз за тем, что творится сзади. — Ну, Хоттабыч, ну, волшебник, застрелил Саладдина… вот б…, по нам ПТУР пустили…

— Сухари, вас торпедируют, — ехидно заметил Хоттабыч. — Ничего, сейчас мы вас дымком накроем, ракеты и потеряются, у них же по кабелю наведение…

На какое-то короткое время видимость вокруг нас закрыло облако белого дыма. Похоже, Хоттабычу это не мешало: наша машина свернула за большую трансформаторную станцию, и в боковой иллюминатор я разглядел…

Приземистый силуэт старого, ещё военного образца, Ис-3 — первые такие танки опробовали свои гусеницы на параде в Берлине, в сорок пятом; стену белого дыма, вылетающие из неё силуэты наших преследователей…

Бах! — и «Брэдли» исчез в клубах дыма и пламени.

— Серёга, снаряды! — донеслось в эфире. — Ай, молодец. Сейчас «Куницу» подстрелим.

Бах — и выскочившая из дыма БМП «Мардер» исчезает во вспышке пламени.

— Вы езжайте, — говорит Хоттабыч, — я с этими сам разберусь.

— Хоттабыч, — передаю я, пока мы отъезжаем. — Ты чем занят сейчас?

— Свободная охота, — отвечает он.

— Покарауль тут пока, — прошу я. — Там наши внизу. Я скоро вернусь, дело срочное и важное.

— Как будто у тебя другие бывают, — смеётся наш спаситель. — Покараулю, чего уж. Эх, вот бы они «Челленджер» на закуску прислали или там «Леопард»…

* * *

— Он потерял много крови, — говорит старый врач. Если бы не вьющиеся седые кудри, он был бы похож на покойного Жириновского. — Но прогноз хороший. У него четыре плюс, делаем переливание. Вытащим, короче.

Я киваю:

— Хорошо. Если… Вытащите его, доктор. Прошу вас.

— Можно, я останусь с ним? — спрашивает Бианка.

— Только под ногами не путайтесь, — ворчит доктор. — А лучше погуляйте где-нибудь, а через пару часов возвращайтесь. Думаю, мы к тому моменту закончим.

— Может… я проведу вас? — спрашивает девушка. Я соглашаюсь. Пусть проведёт. До серой зоны, дальше мы сами.

Подъезжают ребята на ГАЗ-66 — обе оставшиеся группы, что кстати. Вниз они не пойдут, будут охранять вход.

— Хабибулин был сто двадцать секунд назад, — сообщает Джейсон. — Сказал, что у них всё тихо.

Мы с Бианкой забираемся в «шишигу» к Джейсону и остальным. Едем потихоньку, спешить пока некуда.

— Сколько до взрыва? — уточняю я.

— Двадцать восемь часов, — отвечает Джейсон. — Я расшифровал инфу с их компов. Можно перекрыть основные тоннели вниз, но есть технические ходы, по которым может пройти группа. — Он поворачивает планшет ко мне, и я вижу план того зала, в котором стоит реактор. — Все они выходят вот в этот коридор, похожий на крест, и перекрыть их нечем.

— То есть, — интересуюсь я, — один человек с пулемётом и запасом патронов сможет удерживать зал?

Не сразу, но Джейсон отвечает:

— Да.

Я киваю. Внезапно Бианка спрашивает меня:

— Почему вы, русские, говорите, что с вами Бог? Это разве не гордыня?

С того самого момента, как мы погрузились в наш ГАЗ-66, девушка была какая-то отстранённая. Нас трясло на ухабах разбитой дороги, а я нет-нет да и поглядывал на неё украдкой. Интересно всё-таки, какие мысли бродят у неё в голове? Неужели после пережитого в её мировоззрении ничего не переменится?

— Почему вы спрашиваете об этом?

— Видела надпись на танке Хоттабыча, — отвечает она не сразу.

Я хлопаю по плечу Димку-водителя нашей «шишиги»:

— Поверни к кладбищу, хорошо? — потом говорю ей: — Сейчас я вам расскажу и даже покажу.

Нам повезло с погодой: дождя не было, хотя он недавно прошёл и вот-вот опять должен был начать моросить. Небо серое, тучи низко идут. Наша «шишига» остановилась там, где были ворота.

Мы выбрались из кунга, я показал Бианке это безотрадное место:

— Видите обгоревшие столбы? Здесь стояла церковь. Деревянная. Сгорела на Пасху, бандеровцы обстреляли сразу после Всенощной. Хорошо, люди успели разойтись. Мы с ребятами, помнится, батюшке помогали, когда храм горел. Вытащили оттуда, что смогли. Наутро на пожарище только столбы обгорелые стояли да на одном из них икона — Богоматерь «Милующая». Вокруг пепелище, а она даже не закоптилась.

Потом я показал ей кладбище с перекошенными от взрывов крестами, развороченными памятниками и свежими воронками среди могил:

— А вот на Радоницу «гостинцы» прилетели. Если не знаете, в этот день люди ходят на кладбище, близких поминать. В тот день наши артиллеристы отличились — засекли батарею и накрыли её из Д-30. Мы потом на разведку выходили, результаты работы «богов войны» зафиксировать.

— И они обстреляли их? — тихо и недоверчиво спросила Бианка. — То есть не военных, а людей, пришедших на кладбище, на могилы родственников?

— Именно так, — подтвердил я. — А мы здесь воюем, чтобы такого не было. Чтобы не горели церкви, чтобы не убивали людей на кладбищах, чтобы не рвались снаряды в школах и больницах, чтобы мины по детским площадкам не разбрасывали. Как вы думаете, на чьей стороне Бог?

Мы остановились у машины. Раньше здесь тоже была серая зона, теперь уже глубокий тыл. — Здесь мы и распрощаемся.

— На чьей стороне Бог? — переспросила Бианка. И сама ответила: — Думаю, что на вашей. Я слышала фразу, не знаю чью: хочешь узнать, кто добро, кто зло, посмотри, какая сторона убивает детей. Детей убивают они. Девочек насилуют они. Старух заставляют сидеть в подвалах они. Храмы разрушают они.

Она посмотрела мне в глаза и сказала уверенно и твердо:

— Вы пришли сюда из тюрьмы, но с вами Бог. И я надеюсь, он выведет вас из любого ада.

— А если не выведет, то и не надо, — улыбнулся я, — ведь известно всем «укропам», на беду: раз попали в ад — мы лучшие в аду.

— А еcли не выйдете, — прошептала она, — то я обещаю вам, что позабочусь о Борзом.

— Спасибо, — ответил я. — Он для меня как сын. Прощайте.

И полез в свою «шишигу».

Эпилог. Летящий вдаль ангел

…Вот и зима наступила.

На улице снег, но мы всё равно выходим, потому что нам надо ходить — и мне, и Бианке. Дышать свежим воздухом. Свежего воздуха тут прорва: кругом огромные ели… или кедры, или лиственницы, кто их знает, или пихты какая-нибудь — Урал всё-таки.

Я не стал командиром группы имени Вагнера. Меня комиссовали — как тут повоюешь, семь месяцев прошло, а я до сих пор хожу как марионетка на верёвочке. Правда, руки почти восстановились, врачи говорят, что и ноги восстановятся.

Мир так и не узнал, что именно сделал Саня Вагнер. Не узнал, хотя из группы никто в итоге не погиб. Шесть раз противники пытались отбить зал, и шесть раз наши их отбрасывали. А потом Саня просто выгнал всех на поверхность, а сам остался один с пулемётом в запечатанном зале. В полночь город вздрогнул. Бианка, дежурившая в госпитале, говорит, что я в этот момент открыл глаза. Не помню, если честно: я ещё дней десять после этого в горячке валялся.

У Сани Вагнера нет могилы. Могилой ему стали катакомбы Бахмута, вновь ставшего Артёмовском. Зато у Донбасса есть питьевая вода без радиации.

— Хоттабыч звонил, — говорю я, вслушиваясь в хруст снега под ногами. — Они приезжают — он с экипажем и Джейсон. После того как команду расформировали, Хоттабыч взял Джейсона четвёртым на «Каролину».

— Почему его зовут Хоттабыч? — спрашивает Бианка.

Я ей уже рассказывал, но она, возможно, забыла. Или делает вид.

— Он похож на героя одного фильма, — отвечаю я. — И он — настоящий волшебник.

— А почему они решили приехать?

— «Каролина» приняла бой с группой «Абрамсов» у Бортничей. Перебила их всех, но и сама, как говорит Хоттабыч, поцарапалась. Вот и везут её в ремонт. Всё равно на фронте им делать нечего. Да и Хоттабыч доволен: «Леопардов» бил, «Челленджеров» бил, «Абрамсов» бил, даже «Меркаву» ухитрился подбить.

— Теперь вернётся к мирной жизни, как мы, — резюмирует Бианка. — Кто он по профессии?

— Писатель, — отвечаю я. — Видный специалист по военно-морской тематике, его даже Википедия цитирует, и заряжающий у него коллега, Серёга Лысый. До войны у них консультировались энциклопедии.

— Ах да, верно, — вспоминает Бианка. — И танк он назвал в честь корабля какого-то. А ведь Джейсон тоже писатель?

— Ну да, — отвечаю. — Недавно издал первый роман наконец. После того как орден Мужества получил и в телевизоре засветился.

— И ты у меня писатель, — улыбается она.

Я отмахиваюсь:

— Да куда там! Ещё столько работы над этой книгой!

Дело в том, что я пишу роман. Про что? Про всё, что произошло в Бахмуте. Про Сашку.

— У тебя всё получится, — уверенно говорит Бианка. — Я в тебя верю. Но ты уж поспеши…

— Хорошо, — обещаю я и понимаю, что тоже не сомневаюсь в том, что у меня всё получится. Потому что в этом уверена она, Бианка Борзова. Моя жена и мой главный редактор.

— Он тоже в тебя верил, — вздыхает Бианка, и я понимаю, о ком она.

Мы все ходатайствуем о том, чтобы Санечке дали Героя России, пусть посмертно. Пока всё очень сложно, но надежда есть. В конце концов, он спас сотни тысяч людей, и тому есть и свидетели, и доказательства.

— Идём домой, — говорю я. — Завтра рано вставать.

— Ага, — зевает она. — Да и устала я.

Она теперь сильно устаёт. Врачи говорят, у нас будет двойня. Разнополая, но это пока неточно. Завтра поедем на УЗИ и уточним. Но в одном я уверен — мальчика (а один из наших детей — определённо пацан) мы назовём Саней.

Мы с Бианкой решили это единодушно.

Примечания

1

Венгрия (венгерск.).

2

Сваха — здесь: мать мужа дочери или жены сына.

3

Весло — армейское прозвище СВД.

4

Хорь, иди-ка сюда (укр.).

5

Не могу понять, что она говорит (укр. гал.).

6

Что надо, девушка (укр. гал.).

7

И что мне с этим делать? (укр.)

8

Полундра, ребята. Пропади оно пропадом, кажется, москалей чёрт принёс (укр.).

9

Скажешь такое… откуда здесь москали? От нас до ближайших домов метров двести, наши наверху заметили бы. Да я скорее… (укр.).

10

Лейбштандарт — здесь: синоним группы телохранителей президента. От «Лейбштандарт Адольф Гитлер», первоначально бывшего полком СС для охраны фюрера, впоследствии переформированного в элитную дивизию СС.

11

Шкутельгать (укр.) — хромать.

12

Не может быть… Как же так?! (венг.)

13

Одежда заключённых в американских тюрьмах, с 1990-х годов прошлого века также используется в «странах новой демократии», слепо копирующих заокеанских хозяев.

14

Ленинец (жарг.) — осуждённый по политической статье.

15

Западенец, западенка (укр.) — жители западных регионов Украины. Считают себя «расово чистыми» украинцами, хотя, в силу определённых историко-географических причин, представляют собой смесь нескольких национальностей (славянских, финно-угорских, тюркских); говорят на языке, отличающемся от классического украинского более чем наполовину. Остальных жителей Украины презрительно называют «схiдняки» («восточные»).

16

Мотлох (укр.) — барахло.

17

Беш сум — пять рублей (буквально «пять рублей» на казахском; на советских рублях номинал был написан на языках всех республик СССР);

18

Потому что я — украинец, я родился в Киеве, жил на Шулявке, а род мой из Страхолесья, что возле Чернобыля. Так имею я право или нет? (укр.)

19

Они так испоганили язык Котляревского и Леси Украинки, что мне стыдно на нём говорить (укр.).

20

Имеются в виду патриарх Константинопольский Варфоломей и «патриарх Киевский» Филарет.

21

Тихо, парень, тихо. Не бойся, мы тебе не навредим (укр.).

22

Зачем, дядя? (укр.).

23

Надо, парень! (укр.)

24

Дядя, а вы москали? (укр.)

25

Вот и хорошо! (укр.).

26

Все приведенные цитаты взяты из реальных уголовных дел; имена, фамилии и прочие биографические данные изменены.

27

По некоторым сведениям, фраза была сказана не Трумэном, а Рузвельтом.

28

Вниз надо идти. Я слышал, как наши говорили, что военные те, что внизу, закрывают и охрану снимают. Мол, дело сделано, а что за дело — этого я не знаю. Говорили, дескать, скопление людей внизу может привлечь москалей. А там, кстати, прямой ход есть к железной дороге, и, кстати, где-то на юге (укр.).

29

Спасибо, братишка (искаж. укр.).

30

Это ядерный реактор. Я такие на картинке видел (укр.).

31

Выжить при близком разрыве гранаты, закрыв собой остальных, — задача очень тяжёлая, но вполне реальная. Например, летом 2023 года на Авдеевском направлении сержант Российской армии закрыл своих бойцов от гранаты, попавшей на бруствер окопа, и остался жив.

Content

Олег Юрьевич Рой
Сашка Вагнер. Вера. Отвага. Честь

От автора

Глава 1. Врата ада

Глазами героя

Глава 2. Преисподняя

Глазами героя

Глава 3. Чистилище

Глазами героя

Глава 4. Западня

Глазами героя

Глава 5. Спуск в ад

Глазами героя

Глава 6. Круги ада

Глазами героя

Глава 7. Передышка в аду

Глазами героя

Глава 8. Тайники преисподней

Глазами героя

Глава 9. Сердце дьявола

Глазами героя

Глава 10. Восставшие из ада

Глазами героя

Примечания