Евгения Липницкая

Сказка – ложь…

© Евгения Липницкая, 2024

© Karma Virtanen, иллюстрации, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

1 кружка

И жили они долго и счастливо…

Чушь собачья!

Все волшебные сказки заканчиваются одинаково: злодеи наказаны, герои вознаграждены, все пляшут, а птички щебечут о вечной любви. Только вот это не так, мне ли не знать! От этих сказочников ни слова правды не дождёшься, вечно всё перекрутят, лишь бы угодить тому, с чьего стола подбирают объедки. Мою историю тоже не раз переврали. Но если вы действительно хотите услышать, как всё было на самом деле, что ж… могу рассказать.

А? Любопытно? Ладно, тогда слушайте! Слушайте и удивляйтесь, до чего эти сказители горазды выдумывать! Только сперва угостите даму кружечкой эля, уж будьте добры, рассказ мой не короток, а горло больно пересохло. Вот спасибо! Да вы и себе возьмите, не пожалеете, эль у старика Флинна что надо. Вы ведь не торопитесь? Вот и славно!

Всё началось давным-давно, гораздо раньше, чем можно подумать, глядя на меня. Не буду лукавить, тут уж мне повезло, вся в матушкину породу, что есть, то есть. Что ты, приятель, усмехаешься? Да, нынче я не то чтобы сияю красотой, это верно. Но ты сперва послушай, как до того дошло, а уж потом суди! Ну, да будет, сейчас не об этом… Начну-ка я, пожалуй, с самого начала, так оно и проще, и понятнее. Не возражаешь? Добро, вот вам история, самая правдивая из всех, когда-либо рассказанных. И хоть вы прежде слышали её сотни раз на всякие лады, уж поверьте, моя версия вас удивит!

Так вот.

Я появилась на свет во времена, когда изумрудная земля, откуда я родом, ещё хранила следы своих древних героев, а все владения её королей делились, как то полагалось, на пятины[1]. Матушка, давно покойная, нарекла меня Эллой. Эйлинорой вообще-то, но сперва это звучало уж больно вычурно для малышки, а потом все так привыкли к сокращению, что даже я сама почти забыла, как зовусь на самом деле. В любом случае вам это имя вряд ли о чём-то говорит. Однако вы, скорее всего, знаете моё прозвище. Все знают. Благодаря поганым сказочникам, будь они неладны!

А? Что за прозвище? И не просите, вслух я эту гадость не произнесу! Терпеть его не могу! Просто поверьте на слово, мачеха моя умела найти словечко пообиднее, к этому у неё был прямо-таки талант, да и сводные сёстры ей не уступали. Сколько унижений и оскорблений выпало на мою долю от этой троицы, даже подсчитывать не возьмусь! А ведь сначала, когда батюшка мой покойный ещё здравствовал, были все трое кроткими, что твои овечки. Только недолго это длилось, вскоре он занемог и, не успела народиться новая луна, тихо скончался. Меня к нему с первого дня болезни велено было не пускать, дескать, я заставляю его волноваться, так что даже попрощаться нам не довелось.

Руку готова дать на отсечение, что той внезапной немощи мачеха была причиной! Она его и залечила до смерти! Потому-то меня и спровадила, знала, что от покойной матушки, весьма в разных магических искусствах сведущей, я многому научилась, а уж распознавать травы да всякие яды к своим двенадцати годам получше иной ведуньи умела. Хоть я, конечно, большую часть своих умений благоразумно держала при себе да не выпячивала, этого мне скрыть не удалось. Отец сам же похвастал перед новой женой талантами дочери, как оказалось, себе на погибель… Мачеха верно сообразила, что, допусти она меня к отцу, я мигом природу его хвори определю, а то и лекарство изготовить сумею, так что, когда мой дорогой родитель обессилел настолько, что не смог однажды утром выйти из своих покоев, меня по её наказу заперли в старом пустом хлеву, откуда и не выпускали до самых похорон, покуда не покинули двор после поминального пира последние певцы.

Так и осталась я круглою сиротой при жестокой мачехе, в родном доме из хозяйки сделавшись служанкой.

Пока я сидела взаперти да горевала по батюшке, у меня меж тем было достаточно времени, чтобы поразмыслить о дальнейшей своей судьбе и, само собой, о будущей мести. Однако первым делом стоило позаботиться о том, чтобы самой нынче остаться в живых. Нет, сразу же вслед за отцом меня не отправят, рассудила я, побоятся вызвать лишние вопросы и пересуды; и все же я понимала – времени у меня совсем немного. Мачеха явно всеми силами стремилась прибрать к рукам отцово имение в обход моего законного права наследницы[2], значит, следовало её уверить, что я ей в этом не помеха. Но как? Думала я, думала и придумала…

Надо сказать, ещё при жизни моего дорогого батюшки, незадолго до того, как он впервые захворал, мачеха сделала меня своею прислужницей. Как это нынче называют, камеристкой. Утверждала она, что такое занятие пойдёт мне лишь на пользу, мол, батюшка меня разбаловал, даже на воспитание, как это полагается обычаем, не отдал, оставив при себе, а это никуда не годится, вот, дескать, она и преподаст мне уроки смирения. А заодно и наука мне будет на будущее: с её, мол, воспитанием да кошелём отцовского золота я, едва подвернётся подходящий момент, без труда попаду в замок, возможно, даже в свиту королевы, а уж там-то с моей смазливой мордашкой непременно встречу богатого и влиятельного мужа, а может статься, чем судьба не шутит, заинтересую самого королевского сына! Этот сладкий яд о моём счастливом будущем она безостановочно вливала в уши отца, пока он не поверил ей безоговорочно.

Отец мой был добрым человеком, но мудрость свою я унаследовала от матушки. Должна признать, убедить его вряд ли было сложно, слишком уж сильно он гордился своей маленькой дочуркой, слишком рьяно желал для меня всего самого лучшего. Род наш был хоть и не сказочно богат, но достаточно древен и некогда славен, чтобы многие новоиспечённые придворные, получившие милость короля за одну лишь голую доблесть, действительно захотели бы укрепить свои позиции браком с наследницей такой знатной фамилии. Да и головокружительная фантазия о королевском сыне не казалась отцу в этом свете совсем уж безумной. Так, с его согласия, я попала к мачехе в услужение.

Ох и гоняла же она меня!

День-деньской я с ног сбивалась, хлопоча о её удобствах да нарядах, а ночи напролёт оплакивала свою тяжкую судьбу и отцовское легковерие. Однако же стоило батюшке уехать по делам, как к основной моей работе прибавлялись ещё и обязанности прачки, после и кухарки, а вскоре и поломойки. Мачеха моя не уставала измышлять мне всё новые и новые задания, одно другого трудней и унизительней. Сестрицы, с молчаливого её поощрения, тоже не отставали. Стоило кому-нибудь из этой троицы заметить, что я, закончив очередную работу, присела на миг перевести дух, как тут же на мою голову обрушивался град проклятий и обвинений, мол, я неблагодарная лентяйка, строптивица и сущее наказание на их несчастные головы. Между тем мне уж и на слёзы времени не оставалось, так они меня загоняли.

Возмущалась ли я? Ещё как! Пробовала ли жаловаться? Конечно! Но эта гадюка всегда умудрялась вывернуться так, словно я одна во всём виновата. В ответ на отцовские упрёки мачеха напускала на себя обиженный вид, роняла слезу и принималась причитать, как сложно ей, слабой женщине, не только вести хозяйство в отсутствие мужа, вечно пребывающего в разъездах, но и справляться с тремя детьми, особенно с непокорной падчерицей, которая всё время только и знает, что дерзит да проказничает, пользуясь её, мачехиной, добротой сверх меры. Мол, за мои проказы другая на её месте велела бы высечь несносную девчонку, в то время как она жалеет бедную сиротку всем сердцем, а потому безропотно сносит обиды, делая единственным моим наказанием праведный труд. Дескать, заботится она исключительно о моём же благе.

Отец мой был человеком мягким по натуре и не переносил женских слёз. Так что он каждый раз мгновенно сдавался пред этим оружием. Принимался мямлить, что не стоит ей всерьёз держать обиды за проступки ребёнка, что дочь его-де слишком тяжело переживает кончину любимой матери, задабривал жену подарками, сетовал на то, что из-за множества дел почти не видит её и совсем запустил моё воспитание. Мачеха, разумеется, в итоге великодушно прощала и его, и меня, тем скорее и чистосердечнее, чем крупнее были камни в подаренных отцом украшениях.

Эту же личину заботливой опекунши она всякий раз надевала и перед всеми знакомыми. Стоило нам отправиться куда-нибудь с визитом или гостям появиться в нашей усадьбе, как мачеха из кожи вон лезла, всячески намекая всем своим видом, как стойко она выдерживает выпавшие ей тяготы, стараясь день и ночь ради своего дорогого мужа и детей и особенно ради «бедной сиротки», то есть меня. Актриса она была что надо, скажу я вам! Ни разу никто не усомнился в её представлениях.

Всё это я и так и эдак крутила в голове во время своего заточения в хлеву и в конце концов порешила, что самым безопасным для меня вариантом будет взять на время пример с ненавистной мачехи и прикинуться тем, кем я не являюсь. Выждать. Убедить всех, что я не только не представляю никакой опасности, но даже интереса не стою. Выбрать момент, когда мачеха окончательно утратит бдительность, и вот тогда нанести точный удар.

Справедливость – вот чем и ради чего я отныне собиралась жить! Но дабы она свершилась, нужно было запастись терпением…

Выйдя из хлева наутро после похорон отца, я изменилась, и скоро это заметили не только мачеха с сёстрами, но и все остальные. Ни разу с того самого дня не умыла я лица, не расчесала волос, не сменила платья. Я стала отказываться от обычной еды, даже от тех блюд, что ранее любила, перестала пользоваться миской, вместо этого бросала в горячие угли мясо и коренья и ела их после прямо из очага, из-за чего руки мои и лицо вечно были перепачканы сажей и золой, так что скоро и черты стало не разобрать. Воду пила, как зверь, из ручья, отвергая любые кубки и меха, куда, как вы понимаете, не составило бы труда подмешать отравы. Людей я сторонилась, почти ни с кем не говорила, опасаясь невзначай себя выдать, да и они чем дальше, тем реже пытались до меня достучаться, решив, что я, бедняжка, должно быть, повредилась от горя умом. Постепенно даже самые преданные из отцовской дворни отстранились и оставили меня, хоть, я знала, и продолжали жалеть про себя. Не раз и не два ловила я их тихие перешёптывания и сочувственные вздохи, но так и не решилась никому довериться, раскрыть свои планы, призвать на помощь. Единственными моими товарищами были мыши, дикие голуби да дворовая скотина, им я пела, с ними тихонько беседовала обо всём на свете, словно они могли понять меня и ответить.

Надо сказать, не только от мачехи защищал меня новый мой облик, но и от удальцов, охочих до девичьей красы. Находились, правда, и такие, кого не отпугивали ни вонь, ни лохмотья, но для них у меня припасён был за поясом батюшкин охотничий нож, одного вида которого хватало обычно, чтобы остудить горячую голову да выветрить из неё хмель.

Конечно, я больше не прислуживала мачехе в качестве камеристки, в нынешнем виде она и близко не подпускала меня к своим покоям. Вместо этого мне поручали самую грязную работу: скрести полы и лестницы, чистить от копоти и жира котлы, разжигать очаг и выметать из него золу и всё в таком духе. Тогда и прилипло ко мне то самое издевательское, но меткое прозвище, которым наградили меня сводные сёстры. Да так крепко, что настоящее моё имя за ним почти позабылось…

Что? Да, верно твой товарищ шепнул. Враз меня признал, надо же! Да уж, не всякая сказка небыль. Удивляйтесь не удивляйтесь, а вот она я собственной персоной! Смотрите да запоминайте, будет что внукам рассказать. Только вы уж слушайте внимательно, не переиначивайте после мои слова, как проклятые сказочники.

Две долгих зимы и три унылых лета прожила я после отцовской смерти прислугой при мачехе и сводных сёстрах, терпеливо снося все тяготы да выжидая момента, чтобы свершить свою месть. Чем бы ни были заняты мои руки, мысли неустанно вращались вокруг одного предмета, и так и эдак прикидывала я возможные варианты возмездия. Запереть ночью двери в хозяйские покои и устроить пожар? Подмешать кошачьей петрушки[3] в похлёбку? В самых изощрённых на первый взгляд планах находила я изъян за изъяном. Нет, меня не удовлетворило бы простое убийство, мне требовалось разоблачение, лучше всего публичное, а уж потом наказание, соразмерное преступлениям моих обидчиц! Так что я ждала и терпела, терпела и ждала, пока мачеха с сёстрами не утратили окончательно ко мне интереса и не оставили всякую осторожность. Кажется, они даже замечать меня перестали, потому как, не скрываясь более, вели при мне разговоры на темы, которые ни за что не стали бы обсуждать в присутствии меньшей и глупейшей из служанок. Я была для них вроде шелудивой собаки, что лишь из необъяснимой милости не погнали со двора после смерти прежнего хозяина, но брезгуют пускать к очагу. Положение унизительное, но порой весьма полезное, если вы понимаете, о чём я…

Приближалась ночь начала третьей осенней луны[4], время ежегодного большого пира, когда люди должны собираться вокруг своего короля и до утра жечь костры, петь, пить и танцевать, отринув сон. Мачеха с сёстрами всегда любили и с нетерпением ждали эти игры да гуляния, блеск да удовольствия, пиры да угощенье[5], но такими, как в тот раз, я их ещё ни разу не видела, словно ошалели все трое! Не потребовалось особой хитрости, чтобы вскоре подслушать, от чего они так головы потеряли. Оказалось, по долине прошёл слух, дескать, захотелось владыке присмотреться к девушкам своего королевства, какая из них всех прочих красивее, какая умнее, у какой голос слаще, а у какой платье богаче. Мудрое решение, если хочешь разом оценить богатство и благополучие своих вассалов, что и говорить. Ну а поскольку сын нашего достославного короля как раз принял оружие и вошёл в возраст, когда впору подыскивать невесту, даже таким тупицам, как мои сёстры, нетрудно оказалось сложить одно с другим да сделать выводы. Вот и носились теперь они как угорелые, с ног сбивались, готовились к королевским смотринам. Как будто им было на что надеяться, право слово!

Ха! Поверьте, если бы вы их видели, смеялись бы сейчас ещё громче!

Но если должным образом постараться, можно и овцу нарядить так, что глаз не отведёшь, а уж мачеха знала толк в этих штучках, и старалась она, как никогда в жизни. Самые лучшие ткани, самые яркие ленты, самое тонкое кружево пустила она на платья моих сестёр, самые дорогие украшения звенели на их руках и шеях да сверкали в ушах, самая тонкая кожа пошла на их туфли. Одну свою дочь мачеха неделю держала на хлебе и воде, строго наказав гнать её из кухни в неурочное время, так что у неё всё время урчало в животе и был несчастный вид; вторую, наоборот, неделю до тошноты кормила сливками с мёдом, но всё равно в итоге пришлось пихать шерсть ей в лиф и румянить щёки ягодным соком. Ну и уморительно же было за всем этим наблюдать!

Конечно, я тоже готовилась к празднику, как иначе? Только действовала тихонько и без суеты. Приготовила нужные травы: одни – чтобы без труда отмыть с кожи копоть и сажу, другие – чтобы ополоснуть спутанные колтуны и снова превратить их в мягкие локоны, третьи – чтобы кожа моя стала нежной, словно у младенца, и пахла слаще, чем цветущий луг. Почистила я материны лучшие наряды, что в тайне от всех хранила вместе с некоторыми её украшениями в сундуке, закопанном в землю за амбаром, подшила чистую подкладку на старый засаленный плащ, в который обычно куталась холодными вечерами, и под ним скрыла своё преображение до поры, пока не окажусь в пиршественном зале короля. Думала, как предстанем мы перед его величеством, скину эту тряпку, открыв свой истинный вид. Это непременно привлекло бы всеобщее внимание, и тогда можно было рассчитывать обратиться к королю с просьбой о справедливости, благо доводами и доказательствами я к тому времени запаслась с лихвой. План был лучше некуда, так мне казалось, но я допустила одну оплошность: недооценила коварство мачехи.

Когда настала пора выезжать со двора и я, накинув старый плащ, пристроилась в телегу в конце процессии, эта старая гадина вдруг объявила, что я не имею права отправиться на пир, не завершив перед тем порученную мне дневную работу, как велит обычай. Мол, ещё утром просыпала она в золу очага две полных миски с горохом и чечевицей да наказала мне убрать, а я и забыла. Со смехом велела она мне возвратиться и выбрать зёрна, да притом ещё отделить их друг от друга, чечевицу в одну миску, горох – в другую. Все только ахнули в ужасе от предназначенной мне доли, ведь известно, что тот, кто не явится на праздничный пир в эту ночь, будет проклят и утратит к утру разум, а вскоре и жизнь[6]. Но никто не посмел возразить мачехе или оспорить её приказание, чем каждый из присутствующих навеки заслужил моё презрение.

Делать было нечего, пришлось мне вернуться в дом. Надо ли говорить, что я места себе не находила от досады?

Умирать-то я, положим, не собиралась, обитателей холмов тоже не страшилась, хоть в глубине своего сердца и не верила уже в их существование, но исправно приносила им дары, как научила когда-то матушка, да и за разум свой я была спокойна. Но упустить такой шанс свершить долгожданную месть!.. Я чуть не разревелась от обиды! Однако слезами дела не поправишь, пришлось взять себя в руки и немного поразмыслить над тем, какими ещё путями можно было бы попасть на пир и свершить задуманное. Лошадей, даже самых дрянных, во дворе не оставили, однако мачеха не подумала угнать быков да коз, так что под рукой у меня всё ещё была скотина, что сгодилась бы в упряжь.

Дождавшись, когда процессия мачехи скроется из виду, я стремглав побежала на хозяйственный двор, собираясь взять из хлева самого лучшего быка, чтобы запрячь его в повозку и отправиться вслед за всеми ко двору короля. Надо сказать, в отцовском хозяйстве было из чего выбирать! Но я точно знала, который из быков мне нужен, – любимец и гордость покойного батюшки, огромный бурый зверь, на чьей спине я трижды могла бы перекувыркнуться и не упасть, так она была широка.

Немало усилий потребовалось мне, чтобы вывести Бурого из его стойла, ещё больше угощения и ласковых слов, чтобы он позволил надеть на себя ярмо и затянуть ремни, и я уже уверилась в успехе, когда, взявшись за оглобли единственной остававшейся во дворе телеги, поняла, что старания мои пропали даром. На обоих колёсах были сломаны оси.

Вот-вот! У меня тогда тоже словечко вырвалось! Только разве ж это поможет?

В конце концов, я была всего лишь девчонкой, мне и на то, чтобы запрячь Бурого, сил-то едва хватило, где уж там было повозку чинить, только всю ночь провозиться без толку. Вот я и не выдержала, села прямо там, посреди двора, да залилась горькими слезами, вслух проклиная свою сиротскую долю. Если бы только у меня был хоть кто-нибудь, кто мог бы защитить и поддержать! Хоть одна родная душа в этом мире! Но, увы, вся известная мне родня была мертва, а о других, если они и существовали, я ничего не знала.

В детстве матушка, бывало, рассказывала мне, что в далёкие времена один из её прапрапрапрадедов взял в жёны Деву-Из-Холмов и она даже подарила ему дитя, прекрасное, словно весенний день; будто бы именно от этого союза женщины в нашей семье унаследовали свои прекрасные золотистые волосы и зелёные, как молодая листва, глаза. Когда-то я верила в эту историю. Даже убежала раз в полнолуние из дому и, как велят предания, принесла дары да девять раз обошла холм, пытаясь открыть вход в Бру[7], дабы познакомиться со своими дальними родственниками, но, конечно, ничего у меня не вышло. Однако же детство моё закончилось вместе со смертью матери, а юность отравила потеря отца. За годы, прожитые с мачехой, я разучилась верить в сказки и легенды, даже самые красивые. И впрямь, будь в моих жилах хоть капля волшебной крови, разве не явились бы ко мне на помощь могущественные обитатели холмов, чей закон свято чтит кровную память? Разве оставили бы они меня на произвол судьбы? Ведь всем известно, что потомки их, даже самые отдалённые, пользуются покровительством и защитой предков всюду, где бы ни оказались. Увы, на мой случай это было совсем не похоже…

Так велика была моя скорбь, что за слезами и причитаниями не заметила я, как совсем стемнело и в небе зажглись звёзды. Спохватилась, лишь когда вконец продрогла. Поняла, что не зажгла огня в ночь Зимних Врат, что сижу под открытым небом совсем одна, не считая Бурого, и, хоть до полуночи ещё было далеко, мне стало не по себе.

Ещё бы! Ставлю золотой против медяка, вам и самим бы не захотелось оказаться на моём месте тогда! Ха! Да, милый, прав твой дружок, золотого у меня нет, но это дела не меняет, верно? То-то!

И вот стою я посреди двора, зарёванная, перепуганная, сердце того и гляди из груди выскочит, вокруг темень, хоть глаз выколи. Бежать бы мне в дом, развести огонь в очаге пожарче, да рядом топтался приунывший Бурый в своей упряжи, а его ведь тоже так не оставишь, вона, лужи уж ледком подёрнулись… Бросилась я к быку, чтобы распрячь и вернуть его поскорей в стойло, а пальцы слушаться перестали, то ли от холода, то ли от страха, а может, и из-за всего разом. И тут откуда ни возьмись разлилось по двору сияние ослепительнее самого яркого лунного света, а вслед за тем явилась передо мной высокая стройная дева с глазами, как голубые звёзды, и волосами цвета красного золота, что достигали земли. Платье на ней словно соткано было из серебряной паутины, с плеч ниспадал пурпурный плащ, покрытый по краю широкой каймой с золотой вышивкой[8], а держали его когтями три золотые птицы с разноцветными эмалевыми перьями. Едва взглянув на неё, вспомнила я матушкины рассказы и поучения. Поняла я тогда, что передо мной сама Клиодна, Королева-из-под-Холма[9], и поспешила пасть на колени перед её величием.

Клянусь остатками чести, никогда в своей жизни, ни до того случая, ни после, не испытывала я такого страха и трепета, как в миг, когда взглянула в её лицо! Разом вспомнились мне все легенды, сказки и страшные байки о Сокрытом Народе и все предостережения, которые так неосмотрительно нарушила я той ночью. Я знала, как сильно виновата, так что сделала единственное, что мне оставалось: зажмурила покрепче глаза и приготовилась принять свою участь, надеясь только, что Госпожа достаточно милосердна, чтобы это была смерть, а не безумие. Каково же было моё удивление, когда вместо проклятия над головой моей прозвенел серебряным колокольчиком смех!

«Встань, смертное дитя, – раздался голос, подобный музыке арфы. – Я знаю, ты чтишь мой народ. Тебе нечего опасаться». Так она сказала. Но я не посмела подняться во весь рост рядом с самой Королевой Фей, как не смела и поднять глаз на неё, только произнесла дрожащим голосом положенные слова благодарности. Такая покорность, очевидно, смягчила её сердце, и она снова заговорила со мной, спросив, почему я одна в эту ночь, отчего не разожгла огня и какая несправедливость со мной приключилась, что я сетовала на неё столь громко.

Нечасто выпадает человеку такая удача, чтобы кто-нибудь из Волшебного Народа справлялся о его заботах, так что я отбросила робость и рассказала всё как на духу. Все свои горести поведала я Королеве Фей, всё, что тяжким камнем лежало у меня на сердце.

Долго молчала Королева-из-под-Холма после того, как я окончила свой рассказ. Осмелившись бросить на неё короткий взгляд, увидела я, что тень омрачила её чело: сурово нахмурились брови, в жёсткую линию сжались губы, а когда она наконец заговорила вновь, в голосе её слышался звон клинков, а не струн. «Чего же ты хочешь для этой злой женщины, дитя? – спросила она. – Какого наказания она, по-твоему, заслуживает?» Разум мой был затуманен болью и обидой, так что в запальчивости я произнесла страшные слова, которые давно уже зрели в сердце моём, но никогда не прорвались бы наружу в иных обстоятельствах. Я сказала, что хотела бы уничтожить всё, что дорого моей мачехе, отнять у неё то, что она любит, как она отняла у меня отца, наследство и даже доброе имя; хотела бы забрать всё, чего та желает, и смотреть, как она сгорает от зависти да злости, не имея возможности свои сокровища вернуть; хотела бы обладать властью, подобной королевской, чтобы мачеха вынуждена была униженно кланяться мне всякий раз, всю оставшуюся жизнь видеть моё величие, пребывая в бессилии и ничтожности.

Когда стихло эхо моих слов, я и сама ужаснулась сказанному, но Клиодна лишь усмехнулась. Она признала, что месть моя праведна, а посему ей должно свершиться, и пообещала помочь за весьма скромную, как мне казалось, цену. Три платы назначила она мне, по одной за месть, за богатство и власть. Радости моей не было предела! Тогда я ещё не знала, что справедливость в глазах Сокрытого Народа сильно отличается от того, как её понимает род человеческий…

А? Да, дорогуша, ты прав, сделки с их племенем – последнее дело. Но той ночью со мной рядом не оказалось ни одного мудрого советчика вроде тебя!

Так вот, пока я, не веря себе от счастья, бормотала слова благодарности, моя новоприобретённая покровительница принялась за дело.

Много ли вы видели людей, способных похвалиться тем, что лично наблюдали, как Королева Фей творит свои чары? Я давно живу на свете, но до сих пор не встречала ни единого такого человека, кроме себя. По крайней мере, никого, кто говорил бы правду. Забудьте всю чушь о волшебных палочках и голубых звёздочках! Её придумали лжецы и сказочники, что, в общем-то, одно и то же.

Нет! Истинная магия завораживает и ужасает, отнимает разум и дар речи, притягивает и отталкивает одновременно. Никто не сможет увидеть её и остаться прежним. Истинная магия – это магия крови! В тот вечер я коснулась её впервые, но по сей день расплачиваюсь за это сполна.

Боги свидетели, и древние, которых почитала моя матушка, и новый, что только начал тогда проникать в нашу жизнь со своими епископами да монахами, я боялась, как никогда в жизни. Но страх мой заглушало ликование, пьянящее почище вина: то, ради чего я жила все последние годы, наконец сбудется! Месть! Такая сладкая, такая долгожданная! Так что я сделала всё, что она потребовала, без раздумий и колебаний. Собственной рукой я перерезала горло лучшего быка из отцовского стада, чтобы Королева-из-под-Холма начертила его кровью тайные знаки на земле, омыла ею моё лицо, руки и ступни под напев своих заклинаний. Взгляд Бурого ещё не затух, когда соль его жизни, смешанная с хмельным мёдом, коснулась моих губ.

Две золотые птицы на плечах Королевы Фей встрепенулись, ожили, молниями сорвались с места и, повинуясь приказанию своей хозяйки, упорхнули выбирать за меня зёрна из остывшего очага. Засиял ослепительный свет, и явились на её зов сверкающие белизной кони, запряжённые в колесницу из чистого золота, которую они несли с такой лёгкостью, как если бы та сплетена была смеха ради из тростника и соломы. В колеснице примчали они окованный золотыми пластинами дубовый сундук, полный самых прекрасных нарядов, что я когда-либо видела: платья да плащи из шерсти, льна и прочих, неведомых мне тканей, столь тонкие, что их можно было продеть в кольцо с девичьей руки, драгоценные меха, искуснейшей работы золотые и серебряные украшения, усыпанные самоцветами, и прочее, и прочее, всего было ни разглядеть, ни уж тем более перечислить.

Моя благодетельница выбрала для меня платье белоснежное, лёгкое, словно облако в летнем небе, и сама помогла мне облачиться в него, стан мой обвила золотым с лазурью поясом, украсила мои запястья и шею тяжёлыми браслетами, витым торком[10] и золотой цепью с подвесками, алый плащ с меховой подбивкой сколола на груди усыпанной рубинами фибулой[11], а на ноги мне надела вышитые золотом туфли из самой мягкой кожи ягнёнка. Закончив, она оглядела меня и одобрительно кивнула, видя дело рук своих.

Скажу вам, там было что одобрить! Поймав собственное отражение в полированной крышке сундука, я увидела совершенную незнакомку. Хоть меня и от рождения никто не мог бы назвать дурнушкой, но тут впору было принять меня за одну из Дев-из-под-Холма! Руку даю на отсечение, даже родные матушка с отцом не признали бы собственную дочь в той красавице!

Довольная результатом своих усилий, Королева Фей помогла мне взойти на колесницу и напоследок дала наставления, рассказав, что ждёт меня при дворе короля и как следует вести себя в будущем, чтобы выполнить задуманное. Среди прочего она обязала меня соблюдать три гейса[12]: во-первых, что бы ни происходило, покинуть пир, едва пропоют первые петухи, во-вторых, никому не дарить поцелуя раньше, чем буду прилюдно объявлена невестой, и, в-третьих, не злоумышлять и не действовать против законного чада своего мужа. Эти условия сперва показались мне странными, но я подумала, что должна благодарить Клиодну за такие заветы, ведь выполнить их будет проще простого, и без промедления приняла их все. Едва растворились в холодном воздухе последние слова моей клятвы, хлопнула она в ладоши – и сорвались с места волшебные кони, помчали меня к королевскому замку, так что только ветер в ушах засвистел.

2 кружка

Что, милый? А-а-а, думаешь, ты знаешь, что было дальше? Как бы не так, дорогуша! Как бы не так… Клятые сказочники, чтоб им провалиться, и тут всё переиначили. Но уж я-то непременно расскажу правду, как на духу выложу! Только плесни ещё чуток в кружку, а то горло дерёт. Вот так! Славный ты парень, и дружок твой тоже! Ну, будьте здоровы!

На чём бишь я остановилась? Ага, пир, точно. Благодарствую, милый.

Так вот, я и опомниться не успела, как кони домчали золотую колесницу до королевского двора, перемахнули, будто лебеди, через крепостной вал, через ров и встали точно вкопанные прямо посреди двора. Ну и переполох же поднялся при моём появлении! Кто был во дворе, кинулись с криками в зал, кто внутри – вскочили, помчались наружу. Шум, гвалт, столпотворение, все – и гости, и слуги – побросали еду да кубки, высыпали на крыльцо поглазеть на этакое невиданное чудо, сам король еле протолкался в первые ряды, а те, кто замешкался, сзади напирали, на плечи друг другу карабкались, лишь бы хоть одним глазком увидеть, из-за чего такое беспокойство произошло. Я едва сдержалась, чтобы не рассмеяться в полный голос!

Король первым опомнился, огладил усы, приосанился и шагнул ко мне с приветствием, а за ним тут как тут молодой королевич – моргнуть не успела, а он уже руку тянет, хочет, стало быть, помочь сойти с колесницы, а сам улыбается во все зубы, как щука при виде плотвы. Эх, ну и хорош же он был! Высок, статен, в плечах широк, в талии тонок, волос тёмный, как дубовая кора в зимнюю пору, румянец во всю щёку, а глаза что твои кинжалы. Неудивительно, что мои сводные сестрицы чуть не передрались, споря, кому выпадет удача привлечь его внимание.

Я, значит, руку королевичу подала, но ни словом, ни улыбкой не удостоила, как научила Королева Фей, только королю поклонилась, едва ступила наземь, и с ним же прошествовала в пиршественный зал. По тому же научению не представилась я ни по имени, ни по роду, назвалась, лишь когда спросили о родителях, сиротою, последней из славного некогда семейства.

Ох и глазели же все, ох и шептались! Сперва меня король сам провёл под кров, усадил на почётное место, королевский сын поднёс сладкого вина, потом слуги, увидев такое, мигом натащили гору разных кушаний, с поклонами подали мне на бронзовых и серебряных подносах и молочного поросёнка, и оленину, и всякую птицу жареную да копчёную, целого лосося в пряных травах принесли, варёную репу в молоке, свежий хлеб, зрелый сыр, всевозможных грибов да кореньев солёных, печёных, сушёных да жареных, сладкие ягоды, орехи в меду и прочее, и прочее. В жизни до того вечера не видала я столько еды разом! После грубой пищи, какой я вынуждена была утолять голод в последние годы, у меня враз глаза разбежались от такого изобилия, но пришлось сдержаться, ведь я твёрдо помнила данные мне Королевой Фей наставления. С тяжким вздохом проглотила я голодную слюну, но на яства едва взглянула и вино лишь слегка пригубила. Зато, когда музыканты вместо величественных и неспешных баллад о героях заиграли задорную плясовую и сын короля в тот же миг словно из-под земли рядом вырос, танцевала я куда легче, чем большинство гостей, шаг мой был твёрд, а голова ясна.

Надо сказать, последнее обстоятельство изрядно помогло соблюсти ещё один из данных мне запретов; будь я тогда сыта и пьяна, не знаю даже, как бы всё повернулось.

Что? Ой, будет тебе, приятель! Будто ты никогда не был юн, пьян да влюблён! Впрочем, пьян ты и сейчас изрядно, потому, видать, и позабыл остальное. Вот дружок твой, вижу, меня понимает. Верно, милый? То-то! Эх, до чего же ты славный малый! Тебе вот я не отказала бы в поцелуе, честное слово!

Что бы вы тут ни думали, а честь свою я тогда берегла пуще глаза. Хоть королевский сын мне, не скрою, понравился с первого взгляда, но ближе вытянутой руки я подпускать его и без всяких гейсов не собиралась, как бы ни кружили голову его пылкие взоры да сладкие речи. Думаете, просто было с ним сладить? Как бы не так! Отказов он, как оказалось, не знал, а упрямства парню было не занимать, да и приглянулась я ему, как ни одна девица ранее, так что лип королевич ко мне, как пух к смоле. Но я, чуть от танцев дух переведу, сразу вся сама строгость, и по сторонам поглядываю, примечаю, что да как.

Ох и таращились же все, ох и шептались! Мачеха с сёстрами, те чуть от злости не полопались. Ещё бы! Все их старания прахом пошли, ни король, ни уж тем более его сын на них и не взглянули. Представляю, что с ними сделалось бы, узнай они меня тогда! Но куда им было… Морок, наведённый самой Королевой Фей, так запросто даже перед епископом не слетит, не то что от дурного глаза каких-то глупых гусынь. А я от души позабавилась, глядя на их бессильную злобу и чужую зависть. Но вот, вижу, масла в светильники слуги подлили уж в третий раз, стало быть, сообразила я, пора мне пробираться ближе к выходу, совсем скоро первые петухи проснутся, а значит, как бы весело ни было, пришло время пир покинуть.

Однако же легко было сказать, а вот попробуй сделать! Стоило мне улучить момент да шагнуть за порог, тут же следом королевич хвостом, даром что пьян: я шагу прибавляю, и он тоже, я через двор бегом, а он быстрей – никак не отвязаться! Ох и петляла я, словно заяц от собак! Совсем запыхалась. Хотела было спрятаться за птичником, переждать, пока он уйдёт, но разве тонкие стены из глины с соломой пополам удержат королевского сына? Всего и успела, что немного отдышаться, а он уже тут как тут, за рукав хватает. Не бойся, говорит, красавица, я зла не причиню, тебе ещё и понравится. Мне бы кричать, да что толку? В замке веселье в самом разгаре, музыка, песни, гомон. Кто услышит? Кто придёт? А если и придут, помогут ли? Кто станет волноваться о чести девицы без имени, когда против сам королевский сын?

Вырвалась я, да и опять бежать! Через скотный двор, к амбарам, оттуда свернула к колодцу, а он всё не отстаёт, только в азарт вошёл. Тут, на беду, споткнулась я о камень да растянулась на земле. Слышу, совсем рядом шаги королевича! Увидал он меня, заворчал, как дикий зверь, и тут донеслось до меня ржание волшебных коней, точно зов. Опомнилась я в тот же миг, стянула с ноги туфлю, вскочила, да и бросила её прямо в лицо преследователю. Тот отшатнулся, оступился и повалился набок, а я, пока он не понял, что к чему, подобрала подол да побежала на конское ржание так, как никогда раньше в жизни не бегала.

У задней стены королевской конюшни старая груша росла, вот и вскарабкалась я на неё поскорее, все руки в кровь ободрала, а тут и королевич снова подоспел – зол, как медведь, ругается на чём свет стоит, но от своего не отступится. Ходит, значит, внизу, голову задрал, осклабился. Говорит, мол, спускайся, птичка моя, бежать тебе дальше некуда, а не то топор принесу, срублю это дерево вместе с твоим гнездом. Тогда я в сердцах сорвала с ветки грушу, бросила вниз и угодила ему прямо в лоб. Видели бы вы, как он взвился! Обругал меня последними словами, кулаком погрозил, развернулся на пятках да зашагал поскорей к ближайшему сараю, за топором, стало быть, ещё и слуг крикнул в помощь.

Ну да я не стала дожидаться его возвращения, перебралась по тонким веткам на самую крышу конюшни и спустилась тихонько внутрь. Гляжу, а кони волшебные стоят в упряжи, как я их оставила, землю копытами роют! Видать, не сумели королевские конюхи с ними сладить, завели под кров как есть, вместе с золотой колесницей. Ну и обрадовалась же я! Белкой на неё запрыгнула! А кони, будто только этого и ждали, сразу с места сорвались, да на выход, ветром помчали меня прочь из королевского замка. И как раз вовремя, ровно в тот же миг в первый раз запел на подворье петух.

В единый миг домчали меня волшебные кони до ворот родной усадьбы, лишь слегка замедлили ход на подлёте, так что я, боясь не успеть сойти вовремя с колесницы, кубарем скатилась наземь, а кони тут же и пропали с глаз долой, будто сквозь землю провалились. Отряхнулась я и только ахнула: роскошное платье моё обратилось жалкой трухой да клоками паутины, золото украшений осыпалось жухлой осенней листвою, только и осталось от недавнего блеска и великолепия, что вышитая туфелька, изрядно уже грязная после всей беготни по королевскому двору. Стянула я её с ноги, да и побрела босиком по стылой грязи к дому, гадая, не обманула ли меня Королева Фей, не подшутила ли жестоко над смертной дурёхой и, если всё окажется именно так, как оправдываться перед мачехой за пропажу Бурого.

Однако же, что бы ни ждало меня впереди, спешить с решением было незачем, королевский пир должен был продлиться не меньше трёх дней, а мачеха, насколько я знала её натуру, ни за что не покинет его раньше времени. Так что я снова нацепила свои лохмотья, закуталась в старый плащ, разожгла огонь в очаге, подкрепилась от души тем, что можно было без опаски утащить из кладовых, да и улеглась спать в своём обычном углу. Снились мне весёлые танцы в богато украшенных залах под холмами, и прекрасная королева сидела во главе праздника на золотом троне рядом со своим мужем, ела сочные краснобокие плоды с пиршественного стола, пила из тяжёлой драгоценной чаши, хвалилась новым быком в её стаде и смеялась, смеялась без конца…

3 кружка

Фух, что-то умаялась я рассказывать… А? Интересно, говоришь? Непременно хочешь узнать, что дальше было? Что ж, мне не жалко, я расскажу! Дай только дух перевести, ну и горло смочить. Ох, кружка-то моя совсем опустела, вот незадача. Что? Ты наполнишь? Вот спасибо, милый! Может, по доброте своей и кусок сыра сверху добавишь? Нелёгкое это дело, рассказывать историю, особенно когда она чистая правда.

О, даже с хлебом! Благодарствую, дорогой, от всего сердца тебе спасибо!

Ась? Да помню я, помню! Ишь, нетерпеливый какой, а ещё делал вид, будто вполуха слушал. Хе-хе… Ладно, не сердись, приятель. Наполни лучше свою кружку да сядь поудобней.

Дальше было вот что.

Сёстры мои со свитой вернулись аккурат как я и ожидала. Ох и злющие они были! Но и взволнованы чем-то так, что просто места себе не находили! А вот мачеха задержалась изрядно. Зато, возвратившись, с ходу давай распоряжаться, посылать своих людей то за одним, то за другим диковинным товаром. Первому велела ей мех привезти, непременно белый и мягкий, как утренний туман, другому золотых украшений приказала добыть невиданной роскоши, третьему – тканей узорчатых да шитья золотого, четвёртого отправила нанять искуснейших швей и вышивальщиц, самых лучших, каких только сумеет отыскать, пятого – на поиски мастера, что сможет изготовить золочёную повозку, которую она-де ему лично опишет, шестого отослала к травнице за составом, способным самые жёсткие и тёмные волосы превратить в мягкие золотистые локоны, а седьмого с особым поручением – к лучшему сапожнику. Так она закрутилась с этими своими заботами, что от известия о пропаже Бурого лишь отмахнулась, дескать, не до мелочей ей сейчас. На меня и вовсе не взглянула, только зубами досадливо скрипнула, когда поняла, что полоумная падчерица, вопреки её чаяниям, жива-здорова и помирать не собирается, даже в ещё большее безумие не впала.

Ну, я и не стала на рожон лезть, лишний раз старалась на глаза ей не попадаться, а сама всё раздумывала, что стану делать, если окажется, что волшебная моя покровительница обо мне позабыла. В конце концов решила, что мне не составит труда подмешать молока сон-травы в питьё мачехи с сёстрами и их самых верных людей да поджечь в ночи усадьбу. А то попросту запереть их в бане[13], завалив вход камнем, и дело с концом. Но сперва нужно было убедиться, что Королеве-из-под-Холма действительно наскучила её затея и я снова сама за себя.

День за днём я прислушивалась, подмечала, выясняла потихоньку, что произошло на королевском подворье после моего побега и как это связано с тем, что затевала нынче мачеха. Скажу вам по чести, мне и стараться-то особенно не пришлось, усадьба так и гудела от пересудов, слухов и домыслов. Все только и говорили, что о прошедшем пире, а больше всего о появлении неизвестной красавицы, что околдовала королевского сына. Околдовала и скрылась, прихватив с собой его сердце, отчего цветущий юноша в одну ночь сделался похожим на дряхлого старика: впал в уныние, чахнет день ото дня, отказывается от еды и питья, ни с кем не говорит, не спит, только сидит под старым подрубленным деревом, глядит безучастно вдаль да прижимает к груди шитый золотом башмачок, такой крошечный и изящный, что вряд ли сыщется среди смертных девиц та, которой он придётся впору. Мол, король с королевой места себе не находят от горя, отменили все игры и гулянья, хлопочут вокруг сына день и ночь. Послали сперва за лекарями, после, когда те ничем не смогли помочь, за знахарями да магами, а потом, окончательно испугавшись, даже за служителем нового бога – насилу в соседних землях отыскали, – но никто так и не смог избавить юного королевича от неведомых чар. И вот, говорят, совсем недавно появилась при дворе древняя старуха, до того уродливая, что самые отчаянные смельчаки не отваживались смотреть на неё прямо. Никто так и не понял, откуда она взялась и куда после подевалась, но она одна оставила после себя тень надежды. Бабка, как говорили со слов тех, кто присутствовал при этом лично, обошла королевича трижды посолонь, ткнула в грудь узловатым пальцем, сплюнула наземь и объявила безутешным родителям, что, мол, юноша вмиг излечится от своей хвори, если привести к нему ту самую девицу, чью туфлю он не выпускает из ослабевших рук, да сделать её его женою.

Вот, как говорили люди, король и ухватился в отчаянии за эти старухины слова, ведь даже малая надежда лучше безысходности, в какой пребывали они с королевой, глядя на пленённого злыми чарами сына. Решено-де было разыскать неизвестную красавицу немедля, для чего по всему королевству и, если придётся, по соседним отправятся гонцы с приказом найти и доставить к королевскому двору всякую девицу, подходящую, пусть приблизительно, под данное им описание, будь она хоть знатного сословия, хоть крестьянка или же вовсе рабыня.

Эти пересуды кое-что прояснили для меня, а ещё немного успокоили. Теперь уж я была уверена, Королева Фей обо мне не забыла, а значит, обещанное она выполнит, нужно лишь набраться терпения и ждать.

Да, милый, ты прав, нет ничего хуже, чем ждать и догонять, но уж я старалась изо всех сил, можешь мне поверить!

Ободрённая известиями с королевского двора, я стала готовиться к появлению посланника в точности как велела мне Королева Фей. Дело осложнялось тем, что готовой следовало быть в любой момент, ведь гонец мог появиться у ворот со дня на день, упустить его мне никак было нельзя, так что я спешила сделать всё поскорее и порой невольно привлекала внимание окружающих. Ну и язвили же они! Ну и смеялись же надо мной! Да и вы бы наверняка отпустили шуточку-другую при виде полоумной девчонки, украшающей свои лохмотья ореховыми скорлупками, птичьими да беличьими косточками, буковыми веточками, сухими дубовыми листьями и прочим хламом!

Мачеха между тем тоже сложа руки не сидела. Нарядила сестриц в самые изысканные наряды, какие только сумела купить, половину отцовского богатства на них истратила, не скупясь: самая тонкая ткань пошла на их платья, самая искусная вышивка украсила их подолы и плащи, подбитые самыми дорогими, самыми мягкими мехами. Волосы их сто раз вымыли известковым раствором и пропитали специальным составом, отчего они стали цвета красного и жёлтого золота. Щёки, губы и брови подкрасили соком ягод и отваром толчёной коры. Вдобавок мачеха не пожалела лучших своих украшений, так обвесила обеих с головы до ног, что непонятно, как только они это всё на себе носили, не сгибаясь под такой тяжестью. Но главное, появилась в нашем дворе дивная позолоченная повозка, хоть и весьма приблизительно, но всё же похожая на колесницу, на которой я в ночь праздника прибыла во дворец.

Конечно, я быстро смекнула, что она задумала.

Не удивлюсь, если добрая половина матерей и отцов королевства в тот момент в надежде на удачу, а то и чудо, пыталась провернуть нечто похожее со своими незамужними дочерями. По крайней мере, те, кто был для этого достаточно богат, алчен да безрассуден. Ну, или глуп, если хотите, ведь каждый, кто решался на обман, должен был понимать, что королю вряд ли понравятся попытки его одурачить и цена чести[14] в этом деле может оказаться слишком высокой. Однако же на что только не пойдут люди ради собственного тщеславия.

Так вот, как я и говорила, мачеха разодела своих драгоценных дочек в пух и прах, издали поглядеть, так и впрямь писаные красавицы. Обе просто очарование во плоти, пока ртов не откроют. Признаться, я даже занервничала, хоть и знала точно: кто бы ни старался подменить меня своими девицами, даже если им удастся обвести вокруг пальца королевскую семью, заклятья без моей крови всё равно не снять. И я благодарила про себя всех богов за то, что мачеха не догадывается об этом маленьком условии.

Что ж, всем известно: чем дольше чего-то ждёшь, тем невыносимее тянется время, но ожидаемое событие всё равно происходит внезапно, стоит на миг отвлечься – и вот оно, тут как тут! Так что, когда выставленные мачехой наблюдатели вбежали во двор с криками, мол, на дороге показались верховые под королевским штандартом, я от неожиданности пролила ведро с помоями себе на подол. В усадьбе тут же началась суета и неразбериха, все спешили приветствовать гостей, к чьему приезду так усердно готовились; воздух мгновенно наполнился распоряжениями, окриками, куриным кудахтаньем, гусиным гомоном, визгом забиваемых свиней, запахом дыма и свежей соломы; одна мачеха мачтою возвышалась среди этого бурного потока, скупыми жестами да короткими приказами направляя отдельные его ручьи в нужные ей русла.

Когда ворота наконец распахнулись перед королевскими посланниками, их ожидали раскалённые добела камни в купальне, сияющий чистотой зал, пылающий в очаге огонь, сытная еда, сладкое заморское вино, несколько бочонков отменного пива, а их лошадей – чистые стойла и свежий ячмень. Всё это они приняли с великой охотой, половину ночи пили да развлекались, пользуясь мачехиным гостеприимством куда усерднее, чем той хотелось бы, но она, конечно, и слова им поперёк не сказала, только улыбалась так, что едва щёки не лопнули. Обе сестрицы присутствовали на том застолье, подносили гостям лучшие куски, подливали выпивку в чаши, стреляли по сторонам глазами, обе красные от смущения и довольные мужским вниманием. Мачеха только сердито шипела на них всякий раз, как одна или другая оказывались рядом, и я, надо сказать, впервые в жизни была с ней согласна. Что за глупые гусыни! Нацелившись на сына самого короля, таять от ухмылок вассалов!

До меня, к счастью, никому дела не было, по крайней мере, я так думала. Прижавшись к тёплому собачьему боку, я наблюдала за происходящим из своего тёмного угла и была уверена, что никто из гостей меня даже не заметил. Однако же, когда утром бледные от волнения сестрицы уже устроились в крытой повозке, кутаясь по самые носы в свои меха, старший из посланников, рыжий хитроглазый верзила по имени Киган, вдруг потребовал привести третью девицу. Мачеха от такого заявления едва чувств не лишилась, но быстро взяла себя в руки. Начала отнекиваться, мол, не поймёт она, о какой такой девице тот толкует, у неё лишь две дочери, вот они обе, каждая – сокровищница красоты и добродетелей. Да только рыжего не так просто было с толку сбить.

Пока мачеха перед ним певчей птицей разливалась, он ей даже не возражал, лишь смотрел этак с прищуром да усмехался в усы, и под этим взглядом всё тише звучал её голос, всё сильнее в нём слышалась дрожь, пока наконец не оборвалась мачехина лживая речь на полуслове. «Девка, – рыкнул Киган, – чумазая. Вся в рванье. Веди сюда, или сам найду». Тут уж мачехе ничего не оставалось делать, стиснув зубы, подчинилась она приказу, ведь рыжий верзила говорил и действовал от имени короля. Я не стала ломаться, сама вышла к ним во двор из-за амбара, откуда наблюдала эту сцену, под перешёптывания и тихие смешки молча забралась в повозку да устроилась подальше от сводных сестёр. Те сморщились при виде меня, словно неспелых терновых ягод наелись, но возразить или вслух возмутиться не посмели, только носы демонстративно закрыли. Ну да мне до их кривляний дела уж не было. С каждой кочкой на промёрзшей дороге я приближалась к своей цели!

4 кружка

Что говоришь, приятель? Да, всё верно, сыну короля пришлось в те дни несладко… Только ты его особенно не жалей. Я тебе вот что скажу, он это заслужил от и до! Каждая попорченная им девица со мной бы согласилась, каждый безымянный младенец, зачатый по его милости, уж поверь! И если ты думаешь, что заклятье Королевы Фей чему-то его научило, то сильно ошибаешься! А впрочем, не стану забегать вперёд. Ты слушай, не зевай, сам скоро поймёшь, что к чему.

Так вот, едва добрались мы до королевского двора, тут же повели нас в просторную залу, где в прошлый мой визит давали пир. Смотрю, а там битком девиц, просто плюнуть некуда! Все как одна при полном параде: в богатых плащах, нарядных платьях, косы разных оттенков золота сияют так, что ни лампы, ни факелы не нужны, а от украшений звон стоит, будто не девы нежные в зале с ноги на ногу робко переминаются, а воины в поединке сошлись. Со всего королевства съехались красавицы, чьи родители мечтали попытать удачи и выдать дочь за королевича, парочка даже из соседних земель была, куда успела молва о чудесном этом сватовстве докатиться.

Сёстры мои враз спесь растеряли, даже мачеха, что всю дорогу их подбадривала, сперва стушевалась. Ещё бы! Они-то думали, им сейчас золотое яблочко само в руки упадёт, а тут такой щелчок по носу!

Втиснулись мы, значит, в залу, стали ждать, что дальше. Оказалось, всё просто. На высоком помосте в глубине зала расположились король с королевой да беспамятный их сын. Туда и подходили по очереди претендентки в невесты, кланялись, иные отвечали на пару вопросов, касались, по слову короля, бесчувственной руки юноши. Некоторых отсылали прочь сразу, другим предлагалось примерить вышитую золотом туфлю, ту самую, что я, убегая в ночь праздника от пьяного королевича, бросила ему в лицо. Только вот туфелька, на первый взгляд вполне обычная, если не считать невиданно затейливой вышивки, стоило очередной девице взяться её надевать, вдруг словно по волшебству сжималась, уменьшаясь в размерах так, что ни одной не удавалось её натянуть на ногу. Уж они пыхтели, кряхтели, потели, иным даже мамки да воспитатели бросались на помощь (как только не разорвали несчастную обувку!), но капризная туфля не подходила никому, и всё тут. Поначалу это зрелище меня знатно забавляло, но вскоре наскучило, а потом и вовсе утомило. Когда перевалило за полночь, а очередь из невест не уменьшилась даже наполовину, я уже готова была взвыть, но тут король объявил конец смотрин, с тем чтобы утром начать снова.

Мачеха с сёстрами остались ночевать в замке, с остальными благородными девицами, их мамашами и наперсницами, а я отыскала себе укромный уголок в конюшне, зарылась там в сено да проспала до самого утра, как младенец.

Едва рассвело, всех опять собрали в большом зале, и вчерашнее представление началось с начала. Одна за другой покидали девушки помост, кто красная от досады и напрасных усилий, кто со слезами, а кто и с явным облегчением во взгляде. Когда, наконец, приблизилась очередь нашей семьи, я потихоньку вытащила спрятанный до поры в складках одежды нож, чтобы не прозевать и в нужный момент незаметно добыть немного своей крови. Королева-из-под-Холма уверяла, что хватит и трёх капель, однако я намерена была перестраховаться. Рука, чай, заживёт, а вот второго такого шанса отомстить да вырваться из-под мачехиного гнёта больше точно не представилось бы! Но не всё оказалось так просто.

Едва отполированная временем костяная рукоять скользнула мне в ладонь, как на запястье ястребиными когтями сжались мачехины пальцы! Уж не знаю, от волнения или по неосторожности не сумела я уберечься от её вездесущего взгляда – и вот, оказалась на волосок от беды. Я изо всех сил цеплялась за нож, да только мачеха была крупнее и сильнее, выкрутила мне кисть и отняла его. Ещё и угрозы прошипела в ухо, что она, дескать, со мной сделает по возвращении домой за такой проступок. Уж не знаю, что она себе вообразила, какие намерения мне приписала, знаю только, что, обернись тогда дело иначе, добром бы для меня это не закончилось.

Но тут рыжий Киган пророкотал отцовское имя, и мачеха оставила меня, чтобы вытолкнуть вперёд старшую из дочерей. Та охнула, зарделась, что твой мак, и поспешила к помосту. Словно сквозь туман наблюдала я, как она отвешивает поклоны, как приветствует королевскую чету, отвечает на вопросы, что ей задают, слово в слово по наущению мачехи, как милостиво кивает ей король и как принимает она из рук прислужника волшебную туфлю на серебряном подносе.

Конечно, когда дошло до примерки, дело застопорилось. Я уж было позлорадствовала про себя, предвкушая, как придётся этой ярке в дорогом наряде брести из покоев во двор, к остальным несостоявшимся невестам, да сгорать от стыда и досады, когда вдруг голос подала мачеха. Мол, просит она позволения помочь кровиночке с обуванием. Дескать, с детских лет её окружала толпа нянек да компаньонок, так её холили, так лелеяли, ни сандалии самой завязать не давали, ни сапожок натянуть, вот она и не знает, как ей с туфелькой справиться.

Король от этих слов поморщился, но разрешение дал. А мачеха только того и ждала, сорокой метнулась к сестрице, что-то ей прошептала коротко, склонилась у её ног, поди разбери за юбкой да покрывалом, что там делает! Сестрица же губу закусила, в лице ни кровинки, а сама молчит, только слёзы глотает. Вскоре мачеха распрямила спину и, сияя улыбкой, велела дочери приподнять подол. Тут все так и ахнули – на ноге её девицы красовалась непокорная, расшитая золотом волшебная туфелька.

Моя туфелька.

Я едва не закричала от такой обиды и горечи!

Мачеха же победоносным взглядом обвела собравшихся, взяла свою дочь под руку да повела её к трону. Тут мне и бросилось в глаза, что сестрица вдруг стала сильно припадать на ногу, как раз ту самую, на которой была моя обувка. Смекнула я, что дело нечисто, да только никак в голову не лез способ разоблачить обман так, чтобы голоса не подать и раньше времени себя не выдать, ведь, по научению Королевы Фей, должна была я стать в ряду невест последней. Пока мысли мои метались, как перепуганные куры, сестрица под руку с мачехой доковыляла до королевской четы. Хотела поклониться как подобает, да не удержалась на ногах, едва не упала королю на колени, чудом её мачеха успела подхватить, извинения забормотала, что твой соловей запел, а саму аж перекосило; так вцепилась дочери в локоть, что ногтями, наверное, до кости достала. Только это не слишком помогло, побледнела сестрица пуще прежнего, до синевы на губах, да и повалилась без памяти на пол.

Тут уж подскочили слуги, а за ними и целитель, оттеснили они мачеху в сторону, подняли бесчувственную девицу, чтоб отнести в отведённые будущей невесте покои, и тогда заметили кровавый след под её ногой. Глянули, а туфелька-то волшебная уже вся побагровела, кровь сочиться начала. Стянул тогда её целитель с сестриной ноги, и все увидели, что нет у неё пальцев, начисто отняты, только обрубок ступни остался, лоскутом перетянутый. Кинулись тут люди короля за мачехой, в аккурат у ворот успели схватить. Она, как только сообразила, что обман не удался, бочком-бочком на выход прокралась, сбежать хотела, пока все заняты были дочкой, да не вышло. Привели эту крапиву в юбке обратно в зал, бросили к ногам короля, а с нею нож, у меня отнятый, да окровавленный платок с обрубленными сестриными пальцами.

Признаюсь, даже я ужаснулась содеянному мачехой, хоть и знала её как облупленную, а уж о прочих и говорить нечего. В тот момент подумалось мне, что пора бы и отступиться: месть моя свершилась, после такого поступка наказания мачехе точно не избежать, притом самого сурового, отцова усадьба теперь снова будет моей, а дальше мне заходить вовсе не обязательно. Словно в подтверждение моих мыслей король велел тут же посадить мачеху в клетку, как дикую волчицу, и держать там под стражей, пока не закончится поиск невесты для его сына и не отгремит свадебный пир, а после-де предстанет она перед судом.

Младшая из сестёр такого не вынесла, с рыданиями выскочила вон, оставив и жестокую мать, и покалеченную сестру, и шанс стать королевской невесткой. Никто не стал ей препятствовать. А вслед за ней все девять оставшихся девушек отказались участвовать в смотринах, по чести объявив, что никто из них не был той красавицей, околдовавшей принца, и что не знают они о ней ровным счётом ничего.

Очень опечалился тогда король, ведь по всему выходило, не удалось ему найти излечения от сыновьей болезни. Махнул он рукой, распуская собравшихся, но тут встрял рыжий Киган, ухватил меня за шиворот и поставил посреди зала, вот, мол, ваша милость, тут ещё одна претендентка осталась, неказиста, правда, но что мы теряем, пусть примерит туфлю, а прогнать, если что, всегда успеем. Оглядел меня король, поморщился, но кивнул. Пусть, говорит, примеряет, только поскорей, не задерживает. Так и вышло, что отступать мне стало некуда…

Поднялась я на помост, взяла туфлю, что уже начала коробиться от сестрицыной крови, и без лишних слов надела её на ногу. А после и вторую из-за пазухи достала, да и обулась как полагается. Видели бы вы, как подскочили король с королевой и все придворные с ними! Заохали, загомонили от удивления, вслух друг друга стали переспрашивать, как же так вышло, что замарашке удалось то, чего ни одна красавица не сумела сделать? Тут король вспомнил о своём достоинстве правителя, прогнал прочь брезгливость, взял меня за руку и во всеуслышание объявил невестой сына.

А я под этот шум прокусила поскорей себе губу, согнулась в поклоне перед королём и народом, а сама тихонько сплюнула кровь на подол, прямо на пришитые накануне листочки-веточки. И в этот же миг, будто солнце от воды отразилось, вспыхнуло моё убогое платье ярким светом да превратилось на глазах у изумлённой публики в наряд невиданной красоты, расшитый богато золотом и пурпуром; свалявшиеся космы разгладились, засияли; грязная, вся в саже кожа преобразилась в белую да румяную – просто кровь с молоком. Я сама, хоть и ждала того, удивилась про себя, видя, как посветлели и смягчились мои огрубевшие от тяжёлой да грязной работы руки, как переменилась одежда, а уж другие при виде этакого чуда едва на колени не попадали. Воины и вольные всадники, те первыми опомнились и ну кулаками в грудь стучать да кричать что есть духу здравницы и поздравления! Такой шум подняли, что в окрестных лесах всё зверьё переполошили. На этот гам поспешили возвратиться под свод залы и те, кто был во дворе, каждый из них также удивлялся увиденному, каждый принимался громче прочих восхвалять волшебную невесту и королевскую семью.

Да, скажу я вам, тот миг стоил не только каждого дня ожидания – всех вынесенных унижений, всех горестей и печалей! И если бы тогда кто предложил мне пройти все те испытания заново, чтобы ещё раз пережить такое же торжество, я без раздумий бы согласилась!

Не знаю, как долго я стояла там, упиваясь своим триумфом, оглушённая приветственными криками и овациями. Я словно парила над толпой, пока прохладная рука королевы не коснулась моего плеча, мягко, но твёрдо возвратив меня на землю. Лишь несколько слов прошептала она мне на ухо, но их оказалось достаточно, чтобы я устыдилась своего тщеславия и своекорыстия: то была просьба матери, отчаявшейся спасти сына. «Если ты и вправду та, кто может ему помочь, прошу, не медли! Сделай это, пока не поздно», – так она сказала, и я поспешила откликнуться на эти слова. Как научила меня Королева-из-под-Холма, подошла я к жениху, да и поцеловала его прямо в губы.

Едва коснулась моя кровь губ королевского сына, как тут же он пришёл в себя. Миг спустя уже глаза открыл, с удивлением обвёл взглядом зал, собравшихся, увидел отца, плачущую от счастья мать, решил подняться со своего кресла, да не нашёл в себе сил, отчего изумился ещё больше. Хотел было что-то сказать, но тут король подвёл меня к нему и представил его невестой, повторив сказанное раньше. Едва взглянув, королевич узнал меня и тут же всё вспомнил. Видели бы вы его тогда! Клянусь всем элем в мире, такой смеси восторга, страха, стыда и досады не видела я больше никогда ни на одном лице!

Да, дружок, ты прав, это надолго отбило у него охоту развлекаться с хорошенькими девицами без их на то согласия. Жаль, не навсегда… Но об этом я вам расскажу как-нибудь потом, если захотите, а пока дайте истории идти своим чередом.

Так вот, немного времени прошло с того дня, как чары Королевы Фей помогли свершиться моей мести. В ожидании свадьбы я жила в отцовской усадьбе законной её госпожой, как и должно было мне по праву. Признаться, эта роль мне нравилась вполне, хоть и пришлось скрепя сердце разобраться сперва с мачехиными подпевалами: кого просто погнать со двора, а кого и на воротах повесить за их преступления, в назидание другим. Не будь на то королевской воли, вряд ли я стала бы торопиться с подготовкой к свадьбе, очень уж нравилось мне быть себе самой хозяйкой, но родители моего жениха ждать не желали. Тысяча швей и вышивальщиц трудились день и ночь над свадебными нарядами, тысяча охотников выискивали лучшую дичь по лесам, тысяча рыбаков удили рыбу для праздничного пира, тысяча музыкантов ладили для него струны, и всех их то и дело поторапливала королева, боясь промедлением вновь навлечь беду на любимого сына. Так что едва первое в году молоко оросило землю и погасли огни одного праздника[15], как тут же зажглись они для другого – нашего с королевским сыном свадебного пира.

Не стану утомлять вас подробностями, скажу только, и можете мне поверить, что роскошнее свадьбы не видала до тех пор земля! Ещё за три ночи до того, как были связаны наши с мужем руки[16], начались всеобщие игры и угощения. Больше десяти ночей длились торжества в нашу честь, а собрались там свободные люди со всего королевства, и каждый ел, пил, играл и танцевал, пока не падал в изнеможении, а назавтра снова принимался за то же. А когда закончились гуляния, ещё девять дней и ночей понадобилось, чтобы разобрать, сосчитать и сложить в кладовые все принесённые гостями дары.

Да уж, сейчас такой роскоши и размаха уже не увидишь!

А? Что говоришь, приятель? Мачеха? Ах да, конечно, я как раз к этому подвожу!

Она дожидалась суда в своей клетке на королевской псарне, а дочери её были изгнаны с позором, и каждый певец сложил о том язвительную песню, так что, куда бы ни подались мои сводные сестрицы, всюду их встречали хулой да насмешками. Мой новоиспечённый свёкор, как я вам уже рассказывала, собирался вынести этой злобной проказе справедливый приговор, как только мы с его сыном поженимся. Однако же, когда дошло до дела, то ли гнев его остыл, то ли хитрость взяла верх, в общем, решил король переложить эту ношу на мои плечи, да ещё прилюдно. Дескать, раз я главная пострадавшая, то мне и решать, какую компенсацию потребовать за годы унижений, искалеченную сестру и смерть отца.

Знали бы вы, как мне хотелось покончить с ней раз и навсегда! Чего стоило сдержаться и не потребовать принести мне мачехину голову на блюде! Но когда я увидела её, отощавшую, грязную, со спутанными волосами и безумным затравленным взглядом, моя многолетняя ненависть вдруг угасла, как залитый костёр. Поняла я, что месть уже свершилась, в точности так, как я сказала пред лицом Королевы Фей. А ещё я более не сомневалась – король нарочно устроил мне проверку, так что попросила сперва разрешения обратиться за советом к филидам[17], хранителям истинной мудрости, чтобы неразумным своим суждением невзначай не нарушить древних законов и не навлечь беду на королевский род и всю нашу землю. Такая просьба была встречена всеми с большим одобрением, так что королю ничего не оставалось, кроме как призвать своих мудрецов и оставить меня с ними.

Долго длилась наша беседа, три бычьи туши успели прожариться целиком за это время, три котла с хмельным мёдом опустеть. А когда закончила я слушать мудрые речи старых хитрецов-законников, поднявшись на помост, чтобы при всех собравшихся перечислить преступления мачехи, не упустила ничего, ни одного самого маленького проступка этой женщины не оставила в тени. Так что, когда я закончила и настало время, как полагается, выслушать ответ обвиняемой, никто из присутствующих на этом суде уже не выказывал к ней и тени сочувствия. Один за другим раздались выкрики с требованием казнить злодейку, их тут же поддержали другие голоса, и вскоре уже всё собрание гудело, словно рой растревоженных пчёл. Эти люди не понимали одного: предать мачеху смерти означало бы избавить её от той жалкой участи, которую она, без сомнения, заслужила. О нет! На такое милосердие я не была готова пойти!

Насилу я дождалась, пока они немного утихомирятся, чтобы предложить обвиняемой оправдаться, но, совершенно сломленная, та не нашла для этого слов. И тогда я огласила свой приговор.

Я объявила, что не хочу и не стану добиваться её смерти, что в сердце своём прощаю всё зло, причинённое этой женщиной мне и моей семье, и что в качестве наказания за свои преступления мачеха должна до конца своих дней служить при мне, как я служила ей в отцовском доме. А кроме того, наложила на неё священные запреты. Теперь ей нельзя было разговаривать с кем-либо, кроме меня, и только если я сама задам прямой вопрос, есть или пить что-либо из чужих рук, кроме добытого самостоятельно, и, наконец, вредить себе любым способом, прямо или опосредованно.

Такое решение вызвало, как я и рассчитывала, всеобщее одобрение. Король же только зубами скрипнул, но отступился. Ещё бы! Даже лучший законник не нашёл бы, к чему тут придраться, а уж о собравшейся ради праздника толпе и говорить нечего, те только рады были опрокинуть лишнюю кружку во славу моей доброты и мудрости.

Надо сказать, я бы сейчас с удовольствием их примеру последовала… Что скажешь, приятель? Угостишь моё бывшее величество ещё кружечкой?

А? Враньё, говоришь? Это я-то лгу?! Да чтоб у тебя прыщ на языке вскочил за такие слова! Что-что? Как королевская невестка оказалась в дрянной таверне? Пф-ф… Тоже мне! Поживи с моё, поглядим, куда тебя судьба забросит! Это только проклятые сказочники завершают свои россказни свадебным пиром, на деле же с этого момента всё лишь начинается. Вот женишься, помянешь моё слово!

О! А вот твой дружок соображает получше, гляди-ка! Спасибо, милый, совсем у меня горло пересохло от долгого рассказа. Чего говоришь? Расскажу, коль будет твоя воля слушать. Чего ж не рассказать.

Ага, теперь и тебе, стало быть, интересно, что было дальше?

Ну что ж, старина, Элла дама не обидчивая… Обещала – расскажу. Дай только пару глотков сделать. И вот ещё что, приятель, следующая кружка с тебя, так и знай!

5 кружка

Так о чём это я рассказывала, напомни, милый? Ах да, «долго и счастливо»… Как же, как же… Разбежался! Сказочники ваши врут и не краснеют, уж мне-то поверьте, вряд ли кому другому об этом лучше меня известно.

Десять лет прожила я в первом замужестве, родила четверых прекрасных детей, двое из которых были живы и почти уже доросли до отрочества, когда по вине их беспутного отца всё пошло прахом. Уж простите, не назову вам его имени, не столь далеки его владения от этих мест, как хотелось бы. Правда, как я слышала, несколько лет назад его новый бог призвал к себе своего непутёвого слугу, ну да он ему и судья.

Ладно, ладно! Так и быть. Звали его Энгус, сын Фройха[18], если вам это имя о чём-то говорит. Не слышали о таком? Что ж, оно, пожалуй, и к лучшему… Плохо он закончил, приятель. Умудрился по глупости своей рассориться со всеми соседями да вступить с ними в битву, где и потерял беспутную голову. Да…

Не собираюсь тут порочить ничью память, просто скажу, чего бы там ни говорили после, я была верной женой ему и хорошей матерью своим малышам. И даже если, случалось, оступалась порой, то в мыслях уж наверняка всегда была единственно ему предана. И уж точно за все годы нашего супружества ничего не было такого, в чём я бы ему отказала. Ну, вы понимаете… Впрочем, солгу, если стану утверждать, что это было мне противно.

Однако даже первые месяцы нашей с ним жизни были не то чтобы путешествием на Яблоневый Остров[19], это я вам откровенно скажу! Да, многочисленные слуги и рабы сдували с меня пылинки, спеша предугадать любой каприз, да, муж был со мной участлив и ласков, а молодая наша кровь вскипала с лёгкостью от малого касания. Но всё же в этой его предупредительности и любезности то и дело сквозило нечто такое, от чего у меня прямо зубы сводило, – страх. Муж мой всё называл меня дочерью фей и убеждал, что раз уж нас свело чудо, то, видимо, я и есть единственное, что ему в жизни нужно, даже принял гейс не брать второй жены[20], если только не случится моей преждевременной смерти. А я слушала эти речи и снова видела, как наяву, наглую его пьяную ухмылочку в тот вечер, когда мы впервые повстречались на праздничном пиру, его азарт, его ярость, когда он гнался за мной по двору, словно дикий зверь, и тут же вспоминала, какой испуганный и беспомощный у него был взгляд после, когда пало заклятие Королевы-из-под-Холма, как он тогда шарахнулся от меня, сложив пальцы в обережный знак, будто не юная красавица предстала перед ним, а сам ужасный Балор[21].

Да и не только муж относился ко мне с известной опаской, многие, включая даже короля, проходя мимо, шептали охранное слово и тайком хватались за амулеты, боясь дурного глаза «дочери фей». Ещё больше было тех, кто открыто лебезил предо мной, всеми силами стараясь умаслить и избежать таким образом возможного насланного колдовства. Сначала меня это забавляло, да и ощущать собственную силу и власть после долгих лет унижений было приятно, чего таить, но всё же такое поведение окружающих быстро мне надоело, а после и вовсе стало раздражать. Один верзила Киган улыбался мне всегда от сердца, да и глядел прямо, без страха, без лукавства, скорее с любопытством, но держался уважительно.

Правда, скоро мне стало не до глупцов с их шепотками.

Природа взяла своё, и спустя некоторое время я вдруг обнаружила, что оказалась на сносях. Поначалу нарадоваться не могла такой новости! Думала, теперь-то уж все убедятся, что я не какая-нибудь корыстная колдунья, а хорошая жена и мать будущего наследника. Муж мой, тот и вовсе воспарил, три дня праздновал с друзьями да молочными братьями, а уж вина и пива, что они выхлебали, хватило бы на небольшое озеро. Даже относиться ко мне вроде бы стал иначе, расслабился, что ли… Уж не знаю, как объяснить лучше, но, оставаясь со мной наедине, он больше не глядел так, будто вынужден делить постель с дикой кошкой.

Как же я ждала это дитя! Надеялась, оно примирит меня, наконец, не только с мужем, но и со всем светом. Каждый день благодарила всех известных мне богов, а Клиодне, в исполнение уговора, отправила трёх прекрасных быков для её стада, белых, словно морская пена, и сильных, как штормовой ветер. Но то ли малы оказались мои приношения, то ли боги глухи, а может, и впрямь, как болтали некоторые злые языки, переменчивые обитатели холмов решили сыграть со мной злую шутку, только мой первенец, родившись много раньше срока, не дожил и до заката.

Горе моё было глубже океана, шире неба и темнее грозовой тучи, и не находилось на свете средства, чтобы заставить меня забыть о нём!

Муж, тот хоть развлекался охотой да бражничеством. Раз, охваченный пьяным безумством, с одним лишь ножом вышел против дикого вепря. Что, надо сказать, едва не стоило глупцу жизни: пройдись кабан своим бивнем чуть левее, а так бы, верно, и случилось, не подоспей на подмогу верный рыжий Киган, – осталась бы я в тот же миг молодой вдовой. Пришлось выхаживать своего непутёвого охотника, за что я и принялась со всем усердием, с помощью лучших целителей. Ох и спорили мы с иными из них! Парочку даже пришлось прогнать вон за их упрямство и неуважение. Однако большинство из них были весьма удивлены моими познаниями и очень их хвалили. Тогда и подумалось мне, что, будь я искусней, сумела бы уберечь сына, что знаний, переданных матушкой, мне мало, что хочу я стать лучшей целительницей, какую только знал свет!

Сказано – сделано. Принялась я за науку врачевания. Ночи и дни напролёт повторяла названия да свойства трав, плодов, кореньев, камней и существ, как известных в моём родном краю, так и никогда не виданных прежде, осваивала рецепты сложнейших составов, разучивала длинные заговоры и заклинания, тренировалась обращаться с острейшими ножами и шить по живой плоти, как по тонкому полотну. Так велико было моё усердие, что всего за три года я сравнялась в мастерстве с некоторыми из своих учителей, а ещё через три превзошла их всех! Но всего моего искусства, всего старания не хватило, чтобы сохранить жизнь следующего своего младенца. Девочка, будучи всего полутора лет от роду, сгорела от лихорадки у меня на руках, и никакие самые изощрённые средства ей не помогли. Тогда-то я и решилась обратиться к изучению иных искусств, куда древней и темней обычного целительства…

Первое, что хотелось мне более всего узнать, – как воззвать к Королеве Фей так, чтобы она наверняка ответила. Был у меня к ней один важный вопрос. Эх, дружочки, мне бы его задать ещё в первую нашу встречу, сколько горя могла бы я тогда избежать, сколько слёз не пролить! Но, увы, достойная мысль всегда приходит с опозданием.

Не сразу, ой не сразу вышло у меня добиться внимания Королевы-из-под-Холма, но в конце концов одной ненастной ночью упорство моё вознаградилось: раздражённая и недовольная, она явилась на зов. Но жалоб моих в этот раз слушать не стала, нетерпеливо оборвала на полуслове, а в ответ на мой вопрос, не её ли волей лишилась я детей, не забрала ли она их в награду за свою помощь, жестоко рассмеялась. Сказала, дескать, уж не думала ли я, смертная дурёха, что она удовлетворится какими-то худосочными телятами, которых я ей притащила после свадьбы? Мол, должна я благодарить её, что всех трёх она за одну плату засчитала, да и то лишь по своей доброте. Много, мол, просишь – дорого плати, да и уговор был три цены, все кровью, а я лишь раз принесла откуп, как последняя скряга, сбагрила то, что не жаль. Она свою часть дела выполнила, получила я всё, что просила: и месть, и богатство, и власть; а что до моих претензий о несчастливом супружестве, так о любви, верности и прочем речи не было, что заказывала, мол, то и имею. С тем и пропала Королева Фей с моих глаз, пригрозила ещё напоследок почём зря её впредь не беспокоить.

Что это с тобой, милый? А, дым от очага глаза ест. Ну конечно-конечно… Я так и подумала. На вот, утрись. И, будь другом, плесни ещё чуть эля мне в кружку. Вот спасибо! Да пошлют тебе боги доброго здоровьечка и умницу-жену!

Так вот, о чём это я? Ах да, муженёк!

Пока я пыталась выполнить свой долг и произвести на свет наследника, мой благоверный тоже времени зря не терял. На месте ему никогда не сиделось: вечно у него то поход, то битва, то охота, то гуляние, чуть притих лишь на время, пока рана заживала, но и тогда угомониться толком не смог – вбил себе в голову, что непременно должен стать королём после своего отца! Надо сказать, будущих претендентов, кроме него, было ещё трое, и, как на мой взгляд, все куда достойнее непутёвого моего супруга. Первый – родной его дядя, младший брат нашего короля. Вот уж кто подошёл бы как нельзя лучше! Были у него и сила, и мудрость, и терпение, и острый ум, и воинская слава. Двое других – мужнины двоюродные братья, один по тому самому дядьке, второй по старшей сестре. Те хоть и были не так мудры, сильны и удачливы в битвах, но всё же на голову превосходили моего честолюбца во всём, кроме наглости. По крайней мере, ни один из них не свежевал зверя прежде, чем его поймает, и не рассуждал при живом короле о том, как стал бы править после его смерти.

Мысли об отцовском троне вскоре так завладели моим Энгусом, что для других и места почти не осталось, даже на брачном ложе он то и дело вместо положенного занятия принимался разглагольствовать о своих правах на корону, чем изрядно меня раздражал. Однако же я внимательно слушала, как подобает хорошей жене, и потихоньку прикидывала про себя возможные выгоды и риски такого поворота событий. Так что к моменту, когда мой муж окончательно утратил всякое терпение и обратился ко мне с просьбой колдовством помочь ему утвердиться в праве наследования, план у меня уже был готов.

Конечно, сначала я ему отказала. Возмутилась даже, мол, как посмел он склонять меня к таким грязным интригам, да ещё и против родственников! Но спустя некоторое время смягчилась и дала-таки положительный ответ на его уговоры и многочисленные посулы. Не спешите с осуждающими взглядами, приятели! Вы никогда не были женщинами в королевском дворце и не знаете, каких трудов стоит обеспечить там не только своё влияние, но даже обычную безопасность. И уж точно вы не были матерями!

Да, немалую роль в моём согласии сыграло то, что я вновь понесла и на этот раз уж точно была намерена сохранить дитя живым и здоровым, чего бы то ни стоило. А раз появится ребёнок, рассудила я, то почему бы ему не стать королевским? Ведь он достоин самого лучшего! Ради него и его будущего я была готова на всё. Даже ввязаться в грязные делишки моего муженька и обратиться за помощью к силам столь древним и зловещим, что сами их полузабытые имена вводили большинство людей в трепет. Но я давно уже не была в числе большинства…

Случай разобраться с соперниками Энгуса не заставил себя ждать: те снарядились в большое плавание, уж и не вспомню зачем, видно, замаячила где-то у чужих берегов богатая добыча. Двадцать кораблей сошли на воду под предводительством королевского брата и его сына, ещё десять под рукой мужниного племянника к ним присоединились, соперничая в пышности отделки, свирепости воинов и сладкоречии бардов. Полкоролевства вышло в тот день на берег проводить в поход своих героев, сколько песен было спето, сколько пива и сладкого вина выпито в их честь, не сосчитать. Только всё зря. Едва скрылись они из виду, налетел невиданной силы шторм. Выжившие рассказывали после, что волны кидали просмолённые дубовые суда, словно щепки, ветер рвал кожаные паруса, будто тонкий лён, а цепи, их удерживающие, лопались со стоном, как струны арфы под пальцами неумелого музыканта. Лишь семь изрядно потрёпанных кораблей из тридцати сумели возвратиться к родному берегу. Множество славных воинов и умелых мореходов сгинуло в пучине в ту ужасную ночь, и с ними любимый брат короля, его внук и племянник.

Мой непутёвый муж в одночасье сделался единственным наследником своего отца. Думаете, он явился ко мне с дарами и благодарностями? Как бы не так!

Энгус был в ужасе! Оставшись со мной наедине, этот презренный трус накинулся с обвинениями и упрёками, мол, я своим колдовством вызвала бурю и погубила зря столько народу. Как будто не его тщеславие было тому виной, а лишь моя злая воля! Конечно, я не преминула сказать ему, чья тут выгода в первую очередь, припомнила каждое его слово о будущей короне, каждую просьбу о помощи её получить. Можно подумать, он не понимал, о чём просит! Тут он сник, принялся лепетать что-то о несоответствии цели и средств, но я лишь плечами в ответ пожала. Я ведь предупреждала, потребуется плата, и не моя вина в том, что он рассчитывал уплатить меньше, чем угодно было Силам.

Я и сама когда-то по наивности своей совершила похожую ошибку, но всё же расплатилась сполна, трижды – за месть, за богатство и за власть. Три быка и два младенца. Что ж, могло выйти и дороже… Так уж всё устроено: чем сочнее кусок, тем выше за него цена, чем желаннее цель, тем больше крови за неё приходится пролить. Быть королём – значит распоряжаться чужими жизнями; если не готов к такой ноше, нечего было и пытаться взвалить её на плечи!

Понурый и мрачный, покинул муж мои покои, а после пил со своими побратимами, пока не упал без чувств; будто в вине можно утопить совесть, будто можно залить им бушующий в сердце пожар. Трижды вставало и садилось солнце после нашей размолвки, и вот, снова пьяный в стельку, он вломился ко мне среди ночи. Хотела я его прогнать, напустила на себя вид холодный и надменный, но впервые не сумела с ним справиться. Словно мятежный дух в него вселился! Руки Энгуса будто превратились в железные клещи, а тело – в медвежью тушу. То он ругался и называл меня проклятой колдуньей, то смеялся и шипел мне в ухо, что я всего лишь обычная баба, ничем не лучше других, и он-де будет поступать со мной, как и с прочими прежде, и что должна я наконец узнать его превосходство. В страхе за ребёнка, что носила под сердцем, я стала просить его прекратить, но тем лишь сильнее распалила. В ту ночь он заставил меня пролить слёзы, первые мои слёзы со встречи с Королевой Фей. И наутро, разглядывая уродливые синяки на своей белоснежной коже, я поклялась, что он дорого заплатит за каждую каплю.

Впрочем, уже совсем скоро, устыдившись сделанного, а может, и испугавшись на трезвую голову расплаты, муж мой так раскаивался в своей жестокости, так просил прощения, стал до того ласков и щедр, до того предупредителен и нежен, что я оттаяла и оставила мысль о мести. Тем более самое главное моё опасение не сбылось, дитя осталось в порядке, дикая выходка отца на нём не сказалась. В кои-то веки, подумалось мне, в нашей семье наступила тишь да гладь. Оба мы, и я, и Энгус, делали вид, что ничего меж нами не произошло, старались изо всех сил, так что в какой-то момент я даже поверила, что счастлива.

Однако вскоре кобелиная его натура взяла верх.

Чем больше рос мой живот, тем реже видела я мужа по ночам и тем чаще то одна, то другая смазливая служанка или рабыня щеголяли яркими тканями да дорогими украшениями. И если с этими девками я ещё могла что-то поделать, прогнать прочь за какую оплошность или попросту продать, то дочери и юные жёны благородных семейств оставались вечной проблемой.

Что говоришь, дружок? Нет, своего обета он тогда не нарушал, ведь ни одну из тех девиц не навестил дважды. Но, думаешь, мне от этого было проще?

Каждый праздник, каждый пир, каждые устроенные при дворе игры и гуляния становились для меня тяжёлым испытанием. Верная своему слову и запрету Королевы Фей, я всякий раз скрепя сердце покидала весёлое общество в аккурат до первых петухов, чем мой непутёвый муженёк, конечно, с радостью пользовался. И если поначалу он хотя бы старался свои похождения скрывать, то спустя несколько лун даже этого труда себе не доставлял, особенно как напивался. Как-то раз я в сердцах пригрозила ему разводом, пообещав при том, что стоит мне от него отречься, как сразу вернётся снятое некогда моей кровью проклятье. Наобум ляпнула, но нежданно-негаданно попала точно в цель! Муженька враз будто подменили. Страх его перед тем, чтобы снова оказаться недвижным и беспомощным, оказался сильнее неуёмного зова плоти. Впрочем, ненадолго… Но не стану забегать вперёд.

Понимаете, какое дело, страх, может, и удерживал моего мужа от блуда, только вот на брачное ложе его так и не вернул. Отказавшись от утех плоти, стал он всё своё время посвящать тренировкам с оружием да сражениям, а по вечерам пить, пока не валился с ног. В недолгом времени и вовсе собрался в поход со своими верными побратимами, искать поживы на чужих землях. Туда, где прежде раз за разом терпел поражение.

Мне меж тем как раз уже срок подходил разрешиться от бремени, и я всё надеялась, что, увидев наконец сильное здоровое дитя, муж мой оттает. Нечем больше ему станет меня попрекнуть, будучи в пьяном угаре, не от чего его матери-королеве будет хмуриться каждый раз, на меня глядя, не о чем будет шептаться по углам дворне.

Стала я его уговаривать погодить с походом, дождаться появления сына, дать ему имя, взять его на руки хоть раз, прежде чем отправиться на чужбину, подставлять шею под вражеский меч. Но куда там! Упрямец и слушать не хотел! Как я ни просила, как ни настаивала, никакого в том не было толку. Ему будто нравилось нарочно меня мучить! В конце концов я вышла из себя и пригрозила, мол, могу ведь и заставить – опоить, околдовать и привязать подле своей юбки до конца дней. На что он со смехом мне отвечал, что, будь я и впрямь столь могущественной колдуньей, он, мой муж, уже либо гнил бы в могиле, либо носил бы корону, но точно не бегал бы до сих пор у старого отца на посылках, а так, мол, мне с моими чарами только на ярмарке выступать. С этими словами вскочил он в седло, присвистнул и был таков, только пыль из-под копыт его коня меня с головы до ног укрыла.

Обидно мне стало от таких речей, горько, как давно уж не бывало! Я-то хорошо знала, что с моим могуществом и мастерством мало кто сумеет потягаться не только в нашем королевстве, но и в окрестных землях. Только, думалось мне, что с того проку, если я растрачиваю это могущество на мелкие трюки? Если собственного мужа не могу не то что дома удержать – в постель завлечь! А ведь годы тогда почти ещё меня не тронули, кожа была, как в юности, нежнее лепестков шиповника, золотые косы без единой серебряной нити, щёки румяны, тело, как спелый плод, налитое, гладкое, даже пояс, что носила в девичестве, мне совсем недавно ещё был впору и, уж поверьте, снова стал, как только родилось дитя!

Снова пролились из глаз моих горькие слёзы обиды, а когда просохли они, решила я ещё усерднее изучать свои тайные книги, ещё глубже погрузиться в тёмные глубины древних знаний, туда, куда не отваживаются заглянуть самые мудрые и сильные мужи.

Но сперва нужно было дождаться родов.

Все свои силы, все знания и премудрости я берегла до поры, когда попросится на свет моё долгожданное дитя. Нет, приятель, долго ждать мне не пришлось, месяц и половины не прибавил в весе, как я разродилась, произведя на свет сразу двух сыновей вместо одного. Видели бы вы, какими крепкими и красивыми они были, мои мальчики! Оба золотоволосые, зеленоглазые, как мать, но сильные, упрямые, жадные и крикливые – все в отца. Впрочем, что во взрослом порок, то в младенце умиление. Видя, как жадно они сосут молоко, как сучат нетерпеливо крошечными ручками и ножками, наперебой требуя внимания, я не могла натешиться. Их соперничество, что началось ещё в колыбели, забавляло меня, в нём я видела доказательство их будущего величия, ведь какой герой не стремится всегда и всюду победить, верно?

Заботы о малышах поглотили меня полностью, всё своё время, все силы отдавала я им без остатка. Презрев обычаи, прогнала прочь кормилиц и нянек, сама пеленала детей, сама купала, сама готовила целебные отвары, когда мучились они животиками или резались их зубки, и сама же этими снадобьями поила, сама укачивала и пела им старинные колыбельные, что слышала ещё от собственной матушки, а та от своей, древние напевы, способные унять страх и навеять сладкий сон, отвадить злых духов и даже обитателей холмов.

Снова зашептались по тёмным углам недоброжелатели да завистники, но на этот раз мне было на них плевать, лишь бы мои мальчики росли довольными и здоровыми. А они такими и были, уж поверьте! Не зря король, их дед, обожал внуков. Частенько приходил на них поглядеть, особенно вечерами: сядет у огня, усы в чаше с вином полощет да посмеивается, глядя, как эти карапузы ползают по волчьим шкурам, каждый силится отнять у брата деревянного конька, чтоб почесать о него дёсны, так и тузят друг дружку, пока разом не разревутся. Однако, стоило деду отставить кубок да взглянуть на них из-под бровей строго, тут же замолкали оба, кулачки в рот – и давай сами брови хмурить, с королём, значит, в гляделки! Тут уж он не выдержит обычно да как рассмеётся, а эти двое за ним вслед, так и покатываются втроём, пока не устанут!

В общем, любил король моих малышей, радовался им, а вот королева не особенно. Что со мной, что с внуками она держалась всё больше прохладно, словно с подозрением. Очень ей не нравились что снадобья мои, что песни, не говоря уж о чужих языках, на которых я выучилась читать да говорить, потому как мои магические книги ими были писаны, и прочих занятиях, о коих она лишь смутно догадывалась. Видать, никак не могла простить мне тех давних чар, наложенных на любимого её сына Королевой Фей. Не считала она меня ему достойной женой и это мнение не больно-то скрывала.

А тут ещё, как на беду, прибился к королевскому двору странствующий книжник из этих монахов, жрецов, что служат новому богу. Вот уж кто, наверное, мог переговорить даже самого упрямого барда! На каждый чих у него было наготове поучение или совет из его волшебной книги. Только выдавался свободный миг, он всё туда заглядывал, читал-перечитывал, а потом ходил всюду да пересказывал, что и как тот его бог велит делать или не делать. Послушать его бывало, конечно, занимательно, но уж больно всё у него выходило сложно и путанно. Я как-то не утерпела, стащила ту книгу да заглянула в неё сама, хотела разобраться, так ли оно и впрямь записано или это он по глупости своей всё перевирает. Полистала немного, подивилась и бросила. Хоть и понятен мне был язык, да уж больно всё там чудно́ выходило, так что я лишь посмеялась над прочитанным.

Так вот, большинству на этого самого книжника, конечно, было плевать. Иные ходили послушать его речи забавы ради, особенно молодёжь: соберутся вокруг, хихикают, друг друга локтями подталкивают, а потом ещё и вопросы начинают задавать скабрёзные да ржут, что твои жеребцы. Король его тоже особо не приваживал, хоть и не гнал по милости своей, а вот королева, та чем дальше, тем чаще всерьёз с ним беседовала, подолгу. Она его при дворе и прикормила, всем на беду… Но о том позднее.

Немало времени прошло, пока возвратился из своего похода мой муж, в сиянии славы победителя. Целый табун разномастных лошадей гнали перед ним слуги, целые возы трофеев везли за ним могучие быки, целая вереница пленных плелась следом в кандалах, подгоняемая свистом хлыстов да тычками копий. Гарцевал он, ликуя, на громадном кауром коне, взятом у побеждённого чужеземца, и ярче солнца сияли золотые фалары[22] на его сбруе.

Все в королевстве встречали его с великой радостью, но вряд ли кто был счастлив и горд так же, как я, когда вышла к нему в лучшем своём наряде и с нашими сыновьями на руках. Мальчики тут же потянулись к блестящему отцовскому щиту и оружию, под одобрительные улыбки присутствующих воинов. А рыжий Киган, тот даже воскликнул, мол, сколько бы драгоценной добычи ни захватил ты, королевский сын, лучшая награда ждала тебя дома, какие бы богатые дары ни принёс ты своей жене, а её ответный дар оказался бесценен! Муж мой на это усмехнулся победно, но всё же заметила я, как при взгляде на меня будто тень омрачила на миг его лицо, и того мига хватило, чтобы с корнем выжечь из моего сердца радость.

Три ночи и три дня шёл в королевском замке пир в честь возвращения героев, три ночи и три дня восхваляли певцы и барды их доблесть, и чем дольше звучали цветистые речи, чем громче пелись победные песни, тем глубже прорезала суровая складка лоб моего супруга, тем чаще скрывал он гримасу досады за чашей с вином. Я уже знала, в чём дело. Видела, как сверкали сталью его глаза, как сжимались губы, когда складывал он к ногам отца положенные дары из числа своей добычи. Никакие почести и похвалы не могли заменить ему желанной власти, и, будьте уверены, если бы пришлось выбирать, все свои трофеи и всю славу он с радостью променял бы тогда на отцовскую корону. Глупец не понимал, что усесться на трон – это лишь половина дела, а править не означает потакать любым своим капризам, когда вздумается.

На меня он с самого приезда более не глядел, даже псы охотничьи большей ласки удостоились, чем красавица-жена. Сыновьям, правда, улыбался сперва, катал по очереди на ноге, пока не объявилась рядом королева да не стала ему нашёптывать что-то, отчего он ещё больше помрачнел и велел обоих мальчиков увести.

Тогда-то я и поняла, что единственный, возможно, мой шанс удержаться на плаву самой и сыновей уберечь – помочь мужу обрести желаемое. В общем, раздосадованная донельзя, припомнив и перебрав все свои обиды и неудачи, я в сердцах решила: будь по-твоему, милый, хотел корону – ты её получишь! Тогда и поглядим, как запоёшь!

Как ни жаль мне было старого короля, как бы ни привязаны были к деду мои мальчики, иного решения придумать я не могла. Так что, как только пришло время первым петухам петь, а мне покинуть пир, заперлась я в своих покоях и принялась варить нужное зелье, чтобы сотворить над ним тёмные чары и освободить наконец непутёвому мужу место на королевском троне, которого он так жаждал.

Всё оказалось легче, чем я думала. На исходе последнего дня гуляний старый король Фройх сам предложил устроить большую охоту, сам же её и возглавил. Ловчие загнали для него великолепного оленя, громадного сильного зверя с ветвистыми и крепкими рогами, и королю оставалось лишь настигнуть добычу да метнуть копьё, но конь его в пылу погони споткнулся о корень и выбросил всадника из седла. На беду, тот ударился головой о камень и более не встал.

Никто не задался вопросом, как вышло, что столь искусный наездник, который не раз лично объезжал диких жеребцов, вдруг не сумел удержаться в седле. Никто не сосчитал, сколько он перед тем выпил вина, и уж точно никому и в голову не пришло самому глотнуть из королевских мехов. Никто не заметил в том происшествии чьего-либо злого умысла. Кроме того, кто знал о нём.

Я глядела в глаза мужа и читала его сердце, как открытую книгу. Видела его смятение, боль и радость, стыд и нетерпение. Конечно, он понимал, чья воля начертила для него новый путь, и, конечно, он промолчал, ведь обличить меня значило потерять и собственные права, не говоря уж о добром имени. Так что с того момента мы с ним были связаны узами куда более крепкими, чем брачные.

Ещё дважды вставало и садилось солнце, прежде чем старый король, так и не раскрыв глаз, отбыл на встречу со своими славными предками в Край Благодати, а его сын на дрожащих ногах взошёл к опустевшему трону, чтобы стать наконец тем, кем он так давно видел себя в мечтах. Я сама в тот день подала ему отцовскую корону. Сама вывела на холм белоснежную жертвенную кобылицу, чьё мясо он разделил после меж лучших своих людей.

Вот этими самыми руками я сделала Энгуса королём!

И чем, по-вашему, этот сукин сын мне отплатил? Чёрной неблагодарностью, вот чем!

6 кружка

А? Поскорее рассказать, что случилось дальше? Экий ты нетерпеливый, приятель! Дай хоть минутку, дух перевести да горло промочить. Или торопишься куда? Ночь только начинается, эля в закромах у старика Флинна хоть залейся, дров у очага тоже хватает, сиди себе прихлёбывай, грей косточки да слушай. Тем более история моя – чистая правда, из первых рук. Нечасто такое выпадает, уж будь уверен!

Ладно, ладно… Не ворчи. Лучше закажи нам всем горячей похлёбки с луком, она Флинну удаётся даже лучше, чем эль, можешь мне поверить. Да сам ты ободранный кот! Скажешь тоже! Только понюхай, неужто не чуешь? Молодой кролик, такой нежный и жирный, что даже не смог бежать от охотника! Флиннов сынок его голыми руками взял, без силков. Я слышала, он сам вчера хвалился. Не верит он! Да ты попробуй! Серьёзно, не нравится? Ну, не хочешь – как хочешь. А я не побрезгую. Может, раз уж доедать не станешь, и свою миску мне уступишь? Вот спасибо, дружок! Вот спасибо!

Фу-у-ух… Ну и наелась я. Да рассказываю, рассказываю! А то ты, как я погляжу, прямо извёлся весь.

Так вот, дни сменяли ночи, лета – зимы, муж мой, молодой король, правил своим королевством как умел. Надо сказать, это выходило у него не так хорошо, как попойки да сражения, но и не то чтобы из рук вон плохо. Благо всегда наготове были советчики.

Однако, как известно, не все советы бывают одинаково полезны, а советчики бескорыстны. Мой Энгус никогда особой проницательностью не отличался, слушал тех, кого привык, так и вышло, что в числе доверенных его особ оказалась старуха-королева. Если помните, я уже говорила, она меня с самого начала невзлюбила. Стоило ли надеяться, что со временем её отношение изменится?

А тут ещё её ручной монах всё время рядом вертелся со своими поучениями, он после смерти старого короля прочно корни пустил при дворе, так что вскоре обратил мою свекровь в свою веру. Даже имя ей другое дал. Старое, дескать, не годится. А та и рада была! Даром мать с отцом старались, отреклась королева на старости лет и от данного ими имени, и от богов, что они почитали. Облачилась с ног до головы в чёрное, точь-в-точь ворон, под тонкое платье нацепила колючую тунику из конского волоса, есть стала одну кашу, хлеб и воду, отцом же принялась звать того монаха. Во всём ему старалась подражать, даже книгу себе завела волшебную, как у наставника. Специально для неё ту переписали на лучшем пергаменте да переплели в чёрную кожу. Эту-то книгу ей целыми днями и читала специально обученная рабыня. Королева же знай слушала, а после бежала к своему «отцу» с вопросами, чтобы он ей, значит, разъяснил услышанное. Побеседует с ним, покивает, а назавтра опять то же самое. Как только у него терпения хватало, ума не приложу! Ну да сейчас не об этом.

Главное в том, что стала эта парочка на меня зуб точить, всё-то им во мне не нравилось, каким боком ни повернись. И красива-то я чересчур, будто не милостью богов, а кознями злых духов даруется подобная красота, и умна слишком, и характер-то у меня прескверный, ещё и от хворей исцелять могу, а там, кто знает, может, и другим колдовством владею? Даже сыновья мои, и те им не угодили! Слишком были похожи на мать. Видать, потому эта старая заноза и напела королю в уши, что мальцов непременно надо у меня поскорей отнять да отдать на воспитание, мол, так полагается обычаями! Обычаями, которые она же теперь презирала как нечестивые.

Что я только не делала, как не изворачивалась, но муж, наслушавшись материных советов, был непреклонен: мальчиков должно воспитать воинами, а под бабьей юбкой им таковыми не стать. Так что, едва научились мои голубки держать деревянный меч да сидеть верхом, отправили их на воспитание в чужую усадьбу, под крыло к человеку опытному и суровому, не одну битву прошедшему плечом к плечу ещё с их дедом, а после и с отцом. Сердце моё разрывалось от боли, когда глядела я в последний раз на их золотистые макушки, недоброе предчувствие настойчиво свербело под рёбрами, сам ветер, казалось, нашёптывал, что больше не доведётся мне их обнять. Однако же и тогда я нашла в себе силы улыбнуться им ободряюще, расцеловать на прощание и отпустить, как было велено. Радостные да весёлые уезжали мои мальчики навстречу судьбе, не терпелось им выучить все воинские приёмы и премудрости до единой, чтобы стать великими героями, когда придёт их час. А у меня после их отъезда словно сердце из груди выкрали, подменив его тяжёлым камнем.

Но и камень можно разбить, если ударить по нему достаточно сильно.

Лишившись и внимания мужа, и возможности заботиться о сыновьях, всё своё время я стала уделять тайным наукам, день за днём, ночь за ночью совершенствуя своё магическое искусство. Я позабыла страх и заглядывала в такие бездны, куда даже мудрейшие из мудрейших лишь изредка решались бросить беглый взгляд, но делала это не тщеславия или выгоды ради, а единственно из желания заполнить гнетущую пустоту внутри. Только в своих покоях наедине со своими гримуарами я на время могла забыть обо всём, занять беспокойные мысли особенно трудной задачей и радоваться, как дитя, найдя её решение, пока не раздавался робкий стук служанок в дверь и мне не приходилось снова возвращаться к своим обязанностям, снова надевать фальшивую улыбку и встречать очередных важных гостей, снова играть роль радушной хозяйки и, подобно позолоченному изваянию, украшать собой тронный зал мужа-короля до тех пор, пока не пропоют первые петухи.

Одиночество моё было сродни океану, столь же необъятно и так же порой порождало из глубин своих неведомых доселе чудовищ. В одной из магических книг вычитала я рассказ о том, как некий волшебник в далёкой стране нашёл способ создать сильнейший артефакт, что не только помогает своему владельцу предвидеть грядущее, но и может послужить заменой доброму другу: выслушать, показать проблему, коей сам человек не видит, и даже дать по-настоящему ценный совет. С той поры мысль о подобном предмете не шла у меня из головы. Но решиться на попытку сотворить его я не могла. Во-первых, как и все действительно сильные магические вещицы, он потребовал бы жертвы, притом немалой. Силы не любят хитрецов, и обмануть их не выйдет, попытаешься подсунуть дешёвку – возьмут вдесятеро дороже, так что жертвовать пришлось бы чем-то действительно стоящим, а такого в моей жизни и без того оставалось слишком немного. Во-вторых, требовалась живая кровь. И тут даже стадом быков обойтись бы не вышло, в книге прямо указывалось, нужен человек. Ну и, в-третьих, тот, чья кровь могла бы подойти для таких чар, должен был отдать её добровольно, из любви или верности, но ни в коем случае не под страхом и пытками. Это последнее условие делало задачу вовсе невыполнимой, ведь, даже если бы у меня нашёлся при королевском дворе хоть один столь преданный друг, разве смогла бы я своей же рукой оборвать его жизнь? Да и кто бы смог? Разве что тот, кто вовсе утратил черты человеческие.

Так проходили мои ночи и дни, в одиночестве, размышлениях и притворстве. Росла и опадала луна, лето сменяло весну, зима – осень, раз, и другой, и третий, но жизнь моя не изменялась и не двигалась, словно мошка в смоле, пока однажды не перевернулась внезапно с ног на голову и не рухнула затем, рассыпавшись в прах.

В ту пору мой муженёк, наигравшись в правителя и изрядно устав от сей роли, пристрастился снова, как в юности, к охоте. Неделями, бывало, пропадал в лесах в компании самых близких своих приятелей – трёх молочных братьев и трёх воспитанников. Возвращались они грязными, оборванными, но довольными и всегда с богатой добычей, а после каждый раз пировали, пили и веселились до упаду. Уж и места на стенах в пиршественном зале не стало, сплошь увешаны были они рогами, клыками да шкурами, а мой благоверный всё множил и множил свои охотничьи трофеи. Пока не наткнулся как-то раз на один особый, никем ранее не добытый.

Я-то поначалу ни о чём не догадывалась и не знала, какая беда ко мне подкрадывается, пока не раскрыл мне глаза рыжий Киган, единственный, как оказалось, достойный и верный человек в той навозной куче, что гордо звалась королевской крепостью.

Но что это я, в самом деле! Лучше расскажу вам всё по порядку!

А дело было так. Энгус, мой король-муженёк, в очередной раз отправился гонять зверьё со своими побратимами. Но то ли добыча в тот раз не баловала, то ли на короля просто блажь накатила, только забрались они аж к самой границе его владений. Там и решили разбить лагерь. Всё шло как обычно, пока в один из дней мой муж, увлёкшись преследованием несчастной лисицы, чей мех приглянулся ему в качестве добычи, не отбился от спутников да и не заблудился в сумерках.

Пробродив по лесу в одиночестве до самой ночи, вышел он в конце концов на неизвестную поляну, посреди которой обнаружилось некое престранное жильё – каменный дом, сплошь заросший вокруг терновником и дикой розой. Ночевать под луной в осеннем лесу незадачливому охотнику не больно-то хотелось, так что он решил прорубить проход к тому дому и скоротать ночь там, а наутро уже, как рассветёт, сложить костёр и дать сигнал своим людям, справедливо рассудив, что они его уже, верно, хватились.

Так он и поступил. А когда совладал наконец с дверным засовом и поржавевшими петлями да вошёл внутрь, обнаружил богато украшенные покои, а в них резное ложе из цельного дуба, а на нём лежащую без чувств юную красавицу.

Девица выглядела спящей и хоть дышала едва слышно, но кожа её была тепла, а члены гибки, чего не случается у мёртвых. Однако же ни шум шагов, ни голос, ни даже прикосновение гостя её не пробудили, что поначалу его весьма смутило.

Но отваги и безрассудства моему мужу всегда было не занимать, чего нельзя сказать о его уме, так что, осмотревшись, он решил всё-таки остаться в странном этом убежище до утра, как и хотел сначала. Разжёг огонь в остывшей жаровне, перекусил подбитым дорогою голубем, глотнул вина из поясного меха, разомлел, и тут взбрело ему в голову то, что обычно приходит на ум мужчинам наедине с юной красоткой. Недолго думая, этот проклятый кобель взобрался на ложе, к спящей девице под бок, да и попользовался ею всякими способами, какие только сумел выдумать. А та и бровью не повела, спала себе, как и прежде, не зная в своём забвении, что с ней приключилось.

До самого утра развлекался он с её бесчувственным телом, а после, погасив угли в жаровне и заперев покрепче двери, пошёл себе прочь, будто ничего и не было. Вскоре услышал зов своих приятелей, что без отдыха его искали с самого вечера, вышел с ними к лагерю и, наскоро посовещавшись, решили они заканчивать охоту и поворачивать в обратный путь. О случившемся же ночью Энгус никому ни словом не обмолвился. Видимо, в тот раз в кои-то веки осторожность да жадность пересилили желание прихвастнуть. Знал он, что, едва услышат его побратимы о неизвестной красавице, что спит мёртвым сном в этакой глуши, всем им непременно захочется на неё взглянуть, а может, и не только… А ну как кто-нибудь из них и вовсе решит забрать чудесную находку с собой? А ну как слух о ней дойдёт до ревнивицы-жены? Нет уж, рассудил муженёк, не всякая добыча должна быть поделена поровну. Король он, в конце концов, или нет?! В общем, так и покинул мой неверный супруг те места, никому о своём приключении не рассказав, но твёрдо решив непременно вернуться, как только выдастся такая возможность.

Я же в те дни ни о чём подобном и не догадывалась, время своё по большей части проводила в уединении, за книгами, зельями да горестями матери, разлучённой с любимыми детьми. Погружённая в эти материи, я не заметила, что муж мой сделался необычно задумчив и меланхоличен: то улыбается без причины, будто своим собственным мыслям, то вздыхает о чём-то, то глядит вокруг блуждающим взглядом, ничего не видя и не слушая, что ему говорят. А вот королева-мать, та сразу насторожилась. Стала она и так и эдак подступаться к сыну с вопросами, но ничего добиться не смогла, решила, что снова всему виной моё злое колдовство, и невзлюбила меня пуще прежнего, только что под ноги не плевала при встрече.

Зима в тот год выдалась долгая и холодная, а едва сошли снега, зарядили дожди и лили чуть ли не до самого Майского дня[23], наводя тоску и смуту даже на самых разумных из людей. Но едва наладилась погода и крестьяне с облегчением вздохнули, выйдя наконец в поля, как явилась новая напасть – половину скотины в королевстве выкосил неизвестный мор, что удалось унять лишь к самому празднику жатвы.[24]

Даже при королевском дворе настроения были мрачные, тёмные же селяне и вовсе помешались, всюду носились тревожные слухи о злом проклятии, колдовстве и чарах, призванных погубить их никчёмные жизни. Некоторые даже осмеливались прямо винить во всех своих бедах правителя, и то там, то тут, по доносам соглядатаев, поминали люди древний жестокий обычай, не так уж давно дозволявший сменить утратившего милость богов короля да вернуть земле процветание.

Муженёк мой, ещё с осенней поры загрустивший, от таких новостей и вовсе приуныл. Стал искать совета сперва у мудрецов да законников, после у прорицателей, даже обо мне вспомнил – приполз в ночи полупьяный, валялся в ногах, скулил от жалости к себе, просил всё наладить, будто это вот так просто, раз плюнуть. Золотые горы обещал, любые жертвы готов был принести, любую цену уплатить, лишь бы не оказаться где-нибудь в священных топях с петлёй на шее да кинжалом в печени. Только что я могла сделать, если древние боги и впрямь потеряли терпение?

Он ведь не хуже меня знал старый обычай, который грубо нарушил, взойдя на престол через отцовский труп, да ещё и в обход достойнейших претендентов. Так я ему и отвечала и за эту правду получила в благодарность с пяток проклятий да синяк на скуле.

Единственный, кто не унывал и не выказывал тревоги, был приблудный монах. Тот, напротив, словно сбросил добрый десяток лет, приободрился, с удвоенными силами свои россказни повёл на каждом углу, всё твердил о карах за грехи неправедных да об искуплении и покаянии, тогда, мол, в единый миг оставят беды освящённую землю и настанет пора благодати, какой раньше здесь не знали. И многие слушали, даже те, кто в иное время лишь смеялся над его болтовнёй, а более всех королева-мать. Она и к сыну стала подступаться с этими разговорами, так и эдак расписывала ему выгоды, что обещает новый её бог, стоит-де только ему поклониться да принять от него новое имя.

Очень мне не нравились эти речи старой королевы, чуяла я в них недоброе, но вслух против не выступала. Знала, хоть велика была нежная привязанность мужа к матери, и, будучи королём, потакал он ей во всём, но вот советы, противные собственным желаниям, слушал вполуха, а уж следовал им и вовсе не чаще, чем яблони в зиму расцветали.

Однако же ничто не длится вечно, в том числе горести, и к тому времени, как собран был первый урожай, волнение в королевстве поутихло. Вешние дожди, хоть и задержали посевную, всё же пошли земле на пользу, а поредевший числом скот втрое быстрее нагулял жиру на сочной траве, так что закрома удалось наполнить достаточно, чтобы продержаться зиму, не голодая.

Муж мой, посеревший лицом от пережитых страхов, снова вернулся к милым его сердцу забавам: играм, гульбе да охоте – и предавался им с утроенным рвением. В скором времени он со своею свитой вновь оказался в дальних лесах, где так удачно охотился в прошлом году, и, конечно, не утерпел, первым делом поспешил наведаться к обиталищу спящей красотки. Каково же было его удивление, когда в заброшенном доме обнаружил он вместо бесчувственной девицы бодрствующую молодую женщину с двумя младенцами на руках!

Молодая мать сперва очень испугалась при появлении незнакомца, ударилась в слёзы, пала на колени и стала просить его пощадить её саму да детишек не обижать. Принялась причитать что-то о своей горькой доле, мол, она единственная дочь правителя соседних земель, а причиной её мёртвого сна стало злое проклятие да нарушенный гейс. Лепетала о том, как, родив двойняшек, пробудилась она в лесной глуши, и о том, что, случись с ней недоброе, малыши её останутся-де сиротами, а она даже отца их не знает по имени.

Тут мой король-охотник пригляделся к детям, их тёмным, как кора дуба, волосам, стальным глазам, прикинул в уме, сколько минуло времени с прошлого его визита, и понял, что перед ним его собственные бастарды. Эту новость Энгус и поспешил сообщить перепуганной красотке, присовокупив к тому своё имя и королевский статус. Конечно, она тут же снова залилась слезами, на этот раз от радости, да бросилась к нему в объятия, называя своим избавителем, благородным спасителем и прочими высокопарными словами, что так тешат всегда мужское тщеславие. Ну и не преминула подкрепить слова делом, само собой, терять-то ей уже было нечего, а тут целый король на кону! В общем, в объятиях проснувшейся красотки муженёк мой совсем растаял, потерял остатки благоразумия и наобещал ей столько всякого, что слов его и в трёх повозках было бы не увезти. Натешившись же с нею, оставил в доме всю добытую по пути дичь, наказал ждать его скорого возвращения, а сам вновь присоединился к товарищам.

Так он развлекался несколько дней, пока не пришло время поворачивать домой. Тут и одолели моего муженька сомнения, никак не мог он решить, что же ему делать. Забрать лесную красотку с её выводком в замок да предъявить законной жене плоды своего прелюбодейства? Ну уж нет, этот вариант он и в мыслях не держал! Оставаться в лесу дольше тоже было нельзя, убывала вторая луна осени, приближался большой пир – как и во всякий год, люди со всего королевства должны были съехаться под кров своего властителя. Маялся он, маялся, да и решил открыться побратимам. Рассказал им всё как было и взял с них клятву, что не выдадут они его секрет никому, но помогут сохранить для него и лесную красотку, и её детей до поры, пока он не придумает, как с ними дальше быть.

Приятели его подивились такому повороту, но охотно обещали всё, чего он от них хотел, договорились меж собой навещать по очереди дом, где жила королевская зазноба с ублюдками, дабы охранять ту и снабжать всем необходимым, оставили в её кладовых целого оленя да всякой мелкой дичи, натаскали дров на первое время и с тем отбыли домой.

Целый год так прожила в лесу мужнина девка под опекой его дружков, и сам он всякий раз под видом охоты или какой другой надобности мчался в её объятия, пока не обрюхатил кралю вторично. Тут уж встал вопрос ребром, слишком тесно было в том жилище с ребятишками, да и красотка чем дальше, тем чаще подступалась с расспросами, когда-де её любимый соизволит исполнить свои щедрые посулы да сделает её законной женой. Об уже имеющейся супруге этот прохвост, как вы понимаете, умолчал, как и о своём гейсе, нарушить который не решался, опасаясь неминуемого наказания.

Понял мой непутёвый муж, что дорожка, им выбранная, завела его в тупик, но идти на попятную не желал, а потому решил обратиться за советом к той, кто понимал в обходных тропках не хуже бывалых законников, – к старой королеве, своей матери. И ведь не ошибся! Хоть сначала старуха таким новостям не обрадовалась, грозила всевозможными карами с небес и с трудом унялась, только когда Энгус изобразил полное раскаяние, но, поразмыслив, способ выкрутиться ему таки подсказала. А заодно решила сбить двух птиц одним камнем и избавиться наконец от ненавистной невестки, от меня то есть.

Вот что старая карга придумала.

Снарядила к сыновьей лесной крале своего монаха, чтобы тот её, значит, в новую веру обратил, имя ей от своего бога дал, и всё как полагается. А после и Энгусу, моему, стало быть, мужу, то же следовало сделать. И тогда, раз отцовские традиции над ним будут более не властны, то и старые обеты утратят силу, ничего уже не помешает ему отречься от жены-язычницы, прогнать её прочь, а лучше от греха подальше казнить колдунью и взять новую жену по новому закону, всё чин по чину.

Этот коварный план, думается мне, непременно бы сработал, не окажись мой муженёк таким бесхребетным, а его приятели такими безмозглыми и нахальными пропойцами. Да только ведь осока всегда там, где вода! След старухиного монаха ещё и пылью подёрнуться не успел, а муженёк уже поделился с дружками своими надеждами, ну и, как вы, наверное, догадались, поспешили они это дело отметить. Погуляли, по своему обыкновению, пока не перепились в стельку, а как разошлись, один из этих болванов набрёл у конюшен на рыжего Кигана.

Слово за слово, уж не знаю, о чём они там говорили, только ляпнул пьяный дурень лишнего о моей, стало быть, королевской персоне, да не просто ляпнул – сорвалось у него словечко из тех, за которые, по правде, языка лишаются враз. Киган же, чья верность не уступала горячности, враз вскипел и, недолго думая, пустил в ход свои кулачищи, повезло ещё, что не меч. Хотел было рыжий тащить изменника к трону, требовать справедливого суда за такое оскорбление королевы, да тот лишь рассмеялся на это, мол, нашёл о чём беспокоиться, скоро, Киган, будет у тебя новая королева, куда моложе и красивее нынешней, вот её и станешь защищать, а о проклятой колдунье не заботься, до неё уже никому дела нет, не успеет и луна трижды смениться, как вовсе сгинет ведьма, ко всеобщему облегчению.

Рыжий хоть и вспыльчив был без меры, но не дурак. Услыхав такие речи, быстро смекнул, что готовится недоброе, тюкнул пьяного болтуна по затылку, погрузил на лошадь, свёз в укромное местечко да и расспросил поподробнее со всем старанием. А после привязал паршивца к жёрнову и отправил на озёрное дно, с приветом для келпи[25].

Не стану врать, будто я его за это осуждаю. И не надо на меня так смотреть! Лучше допивайте да послушайте, что было дальше, сами всё поймёте.

7 кружка

А дело было так.

Узнав о готовящемся предательстве, Киган примчался ко двору и первым делом решил обратиться ко мне. Передал он мне через безъязыкую рабыню весточку – старый батюшкин охотничий нож, тот самый, коим мачеха искалечила сводную мою сестрицу, отняв ей пальцы на ноге. Я о том ноже уже и позабыть успела, а ведь все годы после отцовской смерти с ним не разлучалась даже во сне, до того самого дня, как объявили меня невестой Энгуса. Когда мачеху схватили, я сразу о нём не вспомнила, а после оказалось, утерян мой нож где-то в суматохе. Пожалела, конечно, но вскоре закрутилась так, что и не вспомнила о нём более. А тут вот он, пожалуйста! Лёг в ладонь, как родной; рукоять костяная, полированная, простое лезвие, без причуд, кожаные ножны, потёртые от времени, я даже запах отцовский, показалось, на миг ощутила.

Но и растревожил меня такой подарок, ох и растревожил! Друг ли передал его или враг? И с какой целью? Не стала я долго гадать, накинула поскорей плащ и отправилась в ночь вслед за рабыней, туда, где ждали меня передавший нож человек и ответы на все вопросы.

А? Боялась ли я? Нет, милый, тогда я ничего не боялась! В конце концов, со мною был не только отцовский нож, а уж с ним-то я обращаться умела, будьте спокойны, но и моя власть королевы. И дурная слава могущественной колдуньи, да! Тогда я ещё не знала, что ни власть, ни могущество не делают их обладателя неуязвимым, под должным напором рушится даже самая крепкая стена.

Так вот, рабыня вывела меня чёрной лестницей на хозяйственный двор, куницей скользнула вдоль частокола, к конюшням, махнула рукой куда-то в темноту, мол, туда идите, ваше величество, а сама замешкалась, боязно ей, стало быть. Ну, я настаивать не стала, бросила ей монету серебра да велела убираться прочь, та и шмыгнула поскорей обратно в замок. Увидеть её я больше не рассчитывала, сами понимаете. В конце концов, девчонка была нема, но не глуха. Когда год за годом недоброжелатели следят за каждым твоим шагом, поневоле привыкаешь к осторожности, а уж куда эта девка первым делом отправится, гадать не приходилось. Я её даже пожалела про себя, ну да что поделать… Вздохнула, поправила на поясе нож, чтоб половчей было схватить при нужде, и шагнула, куда показала рабыня – за конюшни, в сенной сарай.

Увидав рыжего Кигана, сперва удивилась, но виду не подала. Спросила только, откуда у него, паршивца, мой нож взялся и как давно он его при себе носит. Тут он пал на колени, да и рассказал мне всё как на духу: и о похождениях моего муженька, и о готовящемся предательстве, и о том, как сам узнал обо всём, а узнав, поспешил предупредить. Как торопился меня спасти, потому как долгие годы не мыслит жизни без возможности хоть изредка на меня поглядеть, но не смеет и приблизиться к той, что принадлежит королю. Ну а нож… Нож-де он подобрал в тот самый памятный день, когда стала я чужой невестой, видел, как мачеха его у меня отняла, и не удержался, оставил себе сувенир, вещь, что держали руки той, кого он полюбил навек с единого взгляда, стоило моим лохмотьям превратиться в дивный наряд, а копоти и саже – слететь с кожи.

Скажу вам по чести, от всего услышанного я пришла в смятение. Предательство мужа, коварство его старухи-матери, признание Кигана – всё вместе породило во мне такую бурю чувств, что, если б она могла вырваться из моей груди, не только от замка, но и от половины королевства не осталось бы камня на камне! Первым моим порывом было ворваться в покои изменника и обрушить на него весь свой гнев, всю боль, заставить страдать, как страдаю я! Вторым – разобраться раз и навсегда с мерзкой старухой и её ручным монашком, чтоб не совались более куда не следует. Твёрдо в тот миг я знала одно: что ни выберу, всё равно прогадаю. И такая обида меня захлестнула, такая горечь! Не передать…

Рыжий между тем всё говорил, предлагал помощь и заступничество, если пожелаю, убеждал бежать, пока не поздно, проявить мудрость да освободить мужа от его клятв, но, охваченная невесёлыми мыслями, я почти не слушала. Просто глядела на него – здоровенного, сильного, закалённого в сотне сражений воина – у своих ног, на могучие его руки, широкие плечи, на гриву его волос, что растрепались в спешке, а ведь всегда бывали причёсаны со всем тщанием, на запылившуюся в пути одежду. Глядела и чувствовала, как пламя, разгоравшееся на хворосте моего гнева и горя, сменяется постепенно другим огнём, не менее жарким, не менее разрушительным. Так впервые я совершила нечто действительно непростительное – нарушила один из своих гейсов. Позабыв о королевском сане, выразила я верному Кигану свою признательность прямо на охапке душистого сена, со всем нерастраченным за годы супружества пылом.

Только под утро вернулась я в свои покои. Тело моё пело и ныло, но слушать его было недосуг, требовалось срочно решать, как быть дальше. Больше всего мне хотелось отомстить предателю-мужу и его коварной любовнице, да так, чтобы боль их и горечь сравнялись с теми, что я испытала за все годы несчастливой жизни в супружестве. И кое-какие мысли у меня на этот счёт уже имелись!

Тем временем верный Киган, направляемый моей волей, во весь опор мчался к заветному лесному дому. Опытный охотник и суровый воин, что при нужде и спать мог в седле, он с лёгкостью должен был обогнать неторопливого монаха. Его задачей было захватить лесную девку вместе с её выводком и тайно доставить в замок, ко мне.

Не подумайте, я не желала ей особого зла, равно как и бастардам! Но, будучи в моей власти, она могла стать веским доводом в споре с неверным Энгусом и его мамашей. Когда на кону собственная шкура, любые средства неплохи. Особенно в этаком гадюшнике, как замок короля! До тех же пор, пока девка не оказалась у меня в руках, требовалось сохранять спокойствие и делать вид, будто я по-прежнему пребываю в полнейшем неведении.

Что ж, притворяться мне было не привыкать.

Ожидание потянулось бесконечной липкой паутиной. Днём служанки всё шептались меж собой: рабыню, что провожала меня ночью на встречу с Киганом, нашли на заре бездыханной на полпути к покоям королевы-матери. Видать, девчонка всё же попробовала на зуб данную ей монету. Глупа оказалась… а глупость, как известно, худшее качество для соглядатая.

Муж, проклятый трус, по-прежнему меня всеми силами избегал, зато его старуха-мать чуть не лопалась от злорадства, приветствовала меня высокомерным взглядом, провожала ехидной улыбочкой. Прямо-таки дождаться не могла мига, когда стащит меня с трона да втопчет в грязь, сокрушит, разобьёт на части, как недавно её монах разбил каменного идола в старом святилище на холме, том самом, где приносили мы с Энгусом свои брачные клятвы.

Трижды наступила ночь, и трижды снова занялся день, прежде чем раздался условленный стук в тайную дверь моих покоев. То возвратился верный мой Киган. Как я и рассчитывала, всё порученное он выполнил безукоризненно. Обогнал монаха на целый день и ночь, первым явился в обиталище лесной шлюхи да назвался королевским посланником. Мол, его господин всё уладил, устроил и теперь с нетерпением ждёт свою возлюбленную вместе с детьми в замке, чтобы поскорее сочетаться с ней браком и сделать королевой. Умно придумал, ничего не скажешь! Ни тебе возни, ни сопротивления, и мизинцем пошевелить не потребовалось – глазом не успел моргнуть, а лесная девка уже сама собралась в путь и бастардов своих снарядила. Да и в дороге не высказывала жалоб на быструю езду, ещё и подгоняла. Только когда вместо королевского замка показалась старая заброшенная усадьба, заподозрила она неладное, но тут уж ей деваться было некуда, реви не реви, пришлось подчиниться. Запер её Киган вместе с детьми в каменной бане, завалил надёжно дверь, а сам отправился ко мне с докладом.

Я его, конечно, первым делом отблагодарила честь по чести и хотела уже приказать отправляться обратно, туда, где оставил он пленницу, сторожить мерзавку до особого моего распоряжения, но тут, на беду, разыгралось моё любопытство. До смерти захотелось мне своими глазами увидеть, на что же мой муженёк позарился! Взглянуть в лицо коварной соблазнительнице, что так ловко пробралась из лесной глуши к самому трону! Так что велела я Кигану чуть обождать, а сама кликнула служанок да, сказавшись больной, строго наказала впредь себя не беспокоить, пока не позову, а после тихонько собралась, накинула грубый шерстяной плащ, вышла тайным ходом из замка и отправилась вместе с Киганом на встречу с лесной девкой.

Ну и разочарование же меня ждало, скажу я вам!

Я-то ожидала увидеть соперницу, хоть сколько-нибудь достойную пусть не уважения, но мести, а вместо этого предо мной предстала насмерть перепуганная сопливая дурочка, едва встретившая свою шестнадцатую весну. Всех достоинств что нежные щёчки да наивные глаза в пол-лица, а мозгов меньше, чем у форели. Ещё и гордости ни капли. Только увидала меня, кинулась с плачем в ноги, стала просить снисхождения, мол, она вся из себя сама невинность, во всём один лишь мой непутёвый муж виноват. Всю свою короткую бесцветную жизнь мне поведала.

Она-де, младшая дочь одного знатного человека из соседних земель, была в младенчестве проклята могущественной колдуньей и, дабы оградиться от злой судьбы, должна была соблюдать единственный гейс: ни в коем разе не касаться веретена да пряжи, но по собственной глупости не утерпела, как-то раз, пока никто не видел, схватилась за кудель и в тот же миг погрузилась в глубокий сон, от которого не было способа её пробудить. Тогда, мол, безутешные родители, дабы не видеть медленной её смерти, приказали выстроить в приграничном лесу каменные покои, где и оставили спящую дочь навеки. Там-де спустя время её и нашёл Энгус. Ну а как пришёл срок появиться бастардам, тут она, мол, и очнулась.

Если я в чём ей и поверила, то именно в этом. Роды, скажу я вам, кого хочешь разбудят! Ну да сейчас не об этом… В общем, дальше вы уже знаете. Вскоре отец детишек вновь пожаловал, на этот раз с заверениями в вечной любви и обещаниями короны. Она, мол, нашла его столь привлекательным и добрым, что тут же во всём ему поверила, а обо мне – законной жене – ни сном ни духом.

Так вот, пока дурёха скулила у моих ног, да то и дело порывалась облобызать мне туфли, а я окончательно разочаровывалась в собственном муже и короле, старухин монах добрался-таки до заветного лесного жилища, обнаружил то опустевшим и без промедления повернул назад, в замок. Дорогой проклятый книжник послал королеве голубя с запиской, доложил, стало быть, обстановку, ну а та, конечно, сразу сообразила, что к чему, велела сыну – моему мужу – срочно собрать всех побратимов-собутыльников, выяснить, не проболтался ли кто о готовящемся деле. Тут и обнаружилась пропажа одного из них. Поиски да расспросы результата не дали, однако старая королева в нём и не нуждалась. Уж она-то понимала: неважно, предал ли пропавший своего короля или умер за его тайну, план придётся спешно перекраивать. За то и принялась.

Я же, оставив Кигана с его самыми верными людьми сторожить лесную дурёху с выводком, возвратилась, никем не замеченная, в свои покои, будучи уверена, что на три шага опередила и коварную старуху, и презренного муженька. Задумка моя была проста и изящна, как полевой цветок, а потребовать я собиралась не более того, что и так полагалось мне по закону: батюшкину усадьбу, которая была при мне приданым, всё имущество, как то книги, платья, меха да украшения, и триста голов скота в компенсацию за неверность, а ещё моих сыновей, чтобы удалиться с ними под родную крышу и воспитывать, как считаю нужным. В обмен я собиралась предложить коронованному кобелю полную свободу от всех клятв и принятого после свадьбы гейса, а также обещание навсегда сохранить в тайне все его неприятные секреты. Ну и вернуть девку с бастардами, конечно, живыми-здоровыми. Сдалась мне эта дура! Такой даже мстить стыдно…

Чего ты там шепчешь, дружок? Говоришь, и эту часть истории раньше слыхал? А-а-а, слыхал, да не такую! Верно, милый, всё верно. Говорю же, проклятые сказочники каждое слово переврали, чтоб им век медвежьей болезнью маяться! Но ты слушай да запоминай. Глядишь, потом и сам где при случае расскажешь, только уж будь другом, не приукрашивай ничего, не надо, за что купил, за то и продавай. Жизнь, она, дружок, такие порой коленца выкидывает, ни одному сказителю нарочно не придумать!

Вот могло ли кому, скажем, прийти в голову, что старая королева, узнав о пропаже лесной дурёхи, кинется к Энгусу с предположениями самыми мрачными, а тот, напуганный донельзя, не придумает ничего лучше, чем отправить срочных гонцов своим вассалам да передать эти бредни им? Мог ли кто сочинить сюжет, в котором бывалые воины и опытные управители так устрашились мести от рук преданной ими колдуньи, что заточили в темницу ни в чём не повинных её детей? Или что мой неверный муженёк, которому даже недостало смелости переговорить со мной с глазу на глаз, вдруг прилюдно обвинит меня в сотне преступлений, от злоумышления против короны до измены и чёрного колдовства, да прикажет стражникам схватить законную их королеву? Не говоря уже о том, что могущественная и мудрая ведунья (а я была именно такой, уж не сомневайтесь!) добровольно даст заковать себя в кандалы?

Да, приятель, именно так я поступила, вопреки всему. Но что, скажи, мне оставалось делать, когда жизни моих милых мальчиков были в руках недругов? Да я готова была не то что в кандалы – на костёр взойти сей же миг, лишь бы им не причинили вреда! Эх, знала бы я тогда, что моя жертва окажется напрасной, своими руками свернула бы шеи и гулящему мужу, и его мамаше раньше, чем случилось бы то, что случилось дальше…

А? Громче говори, милый, да в другое ухо! Почему я просто всех не заколдовала или в тот же миг не прокляла? Ну и наивный же ты, парень! Без обид, дружок, без обид. Но верно, что ты ничегошеньки не знаешь об истинной магии, иначе не ляпнул бы такого! Это только у сказочников в их поганых россказнях она творится по щелчку пальцев да взмаху волшебной палочки. На деле магия – это вам не ярмарочные трюки, что целиком зависят от легковерия окружающих! Магия на треть состоит из воли, на треть из знания, а ещё на треть из крови. Одно дело – отвести глаза, пусть и целой толпе, и совсем иное – сотворить чары достаточно сильные, чтобы переломить чужую волю. Нет, дружок, истинное колдовство просто так не сотворишь, тут время надобно! А времени-то у меня как раз и не было…

Так что оказалась я взаперти, лишённая света солнца, и единственной, кого оставили при мне, дабы подать при надобности воды или еды, оказалась почти совсем к тому времени одряхлевшая и ополоумевшая моя мачеха.

Я уж к тому времени и позабыла о ней почти, буду честна, судьба её после собственной свадьбы мало меня заботила, померла бы старуха – я бы и не узнала. Однако же боги насмешливы и жестоки, именно она оказалась со мною рядом как в миг моего возвышения, так и в миг падения. Только теперь я не испытывала по отношению к ней ничего, кроме жалости и презрения. Боги свидетели! Этой женщине даже не хватило воли нарушить один из наложенных на неё запретов и оборвать своё унизительное, никчёмное существование. Если я и боялась в тот миг чего-то больше, чем вреда моим милым мальчикам, так это превратиться однажды в столь же сломленное и жалкое создание, покорно сносящее всё, что пошлёт судьба.

Конечно, я не собиралась сидеть сложа руки да ждать, пока мой муженёк с его мамашей придумают способ моей казни! Особенно после того, как эти люди, будь проклято их ядовитое семя, позволили себе угрожать моим сыновьям! Нет, я точно знала, что долго моё заточение не продлится. Так оно и вышло.

Едва слух об этом безобразии достиг верного моего Кигана, он перепоручил охрану заложников лучшим своим людям, а сам тут же примчался на выручку. Для того, кто пользовался среди королевских воинов громадным уважением и безраздельным доверием, стянуть ключи от моей темницы оказалось плёвым делом. Тайными ходами под покровом тьмы покинули мы замок, а дальше благодаря нехитрым чарам незамеченными пересекли широкий луг за крепостной стеной, добрались до дубовой рощи, где ждали наготове кони, и что было мочи поскакали прочь, словно три тени, отделившиеся от тела ночи.

А? Что говоришь, приятель? Отчего три? Экий ты нетерпеливый, право слово! Я как раз собиралась об этом рассказать. Ну да раз уж ты спросил… Мачеха, дружок. Третьей с нами в ту памятную ночь была она. Уж не знаю, какой добрый дух шепнул мне на ухо идею забрать старуху с собой, она ведь только обузой была, сами понимаете, но ведь мачеху наверняка бы казнили на месте, как только бы обнаружилось, что я пропала прямиком из темницы. В общем, оставить её там совсем одну я не смогла. Не чужие ведь, в конце концов, мы были люди…

Рассвет застал нас уже на подъезде к батюшкиной усадьбе, точнее, давно моей, по всем законам. Лучше места было не придумать, тем более что верный мой Киган загодя позаботился отправить гонца с приказом от моего имени ждать возвращения хозяйки да готовиться к хорошей стычке. Так что, когда крепкие стены, обнесённые высоким валом, показались впереди, я даже не сразу узнала в этом хорошо укреплённом форте родное гнездо. Ах, милый мой дом! Сколько воспоминаний хранили эти камни, сколько слёз впитала эта земля! Нигде не была я так счастлива и так несчастна!

Однако в тот раз предаваться ностальгии времени не было. Едва захлопнулись за нами тяжёлые ворота, увидала я, что все обитатели усадьбы, способные держать оружие, собрались во дворе приветствовать свою госпожу, а с ними три сотни закалённых в боях и походах воинов Кигана. Их приветственные крики наполнили моё сердце радостью, а стук их мечей о щиты услаждал слух лучше самой нежной музыки. Все они без раздумий встали на защиту правды, попранной тем, кто обязан был её защищать. И поверьте, меньший из этих людей был бы более достойным правителем земли, на которой жил, чем тот, кто носил золотую корону и всё ещё звался моим мужем пред ликами богов!

Да, милый, чего ты там шепчешь? Мятеж, говоришь? Вот и мой муженёк непутёвый то же сказал, когда узнал обо всём. Эх, до сих пор жалею, что не видела его лица в тот миг! Зуб даю – а учитывая, сколько их у меня осталось, ставка высока, – что его трусливое чёрное сердце скакало в груди, подобно зайцу! Жаль, не остановилось оно в тот самый момент, скольких бед можно было бы избежать…

В общем, мой благоверный Энгус на всю страну объявил меня изменницей, мятежницей и злодейкой, а тому, кто сразит «злобную ведьму» и предоставит её живую или мёртвую, даже награду назначил, равную моему весу в золоте. Но надо отдать должное моим и Кигана людям, ни один не польстился на обещанный королём куш! Честные были люди. Смелые. Верные. Для таких старые клятвы не пустой звук, а боги отцов не просто каменные да деревянные болваны на холмах, от которых и отвернуться можно ради собственной выгоды. Нет, эти люди помнили и чтили древний закон, и каждый из них рад помочь мне свершить месть, ведь ярость моя и обида были справедливы.

Так считали, скажу я вам, и многие за пределами моей усадьбы! Дня не проходило, чтобы не появился у её ворот один, а то и несколько человек, готовых присоединиться к моему воинству. Конечно, были среди них такие хитрецы, кто обманным путём мечтал проникнуть поближе ко мне да заработать королевскую награду, не для себя, так для родственников, но их всегда быстро разоблачали благодаря моим чарам и осторожности Кигана. Тех же, кто прошёл проверку, вооружали наилучшим образом и принимали с радостью в свои ряды. Скоро совсем тесно стало в усадьбе, столько отважных воинов собралось в её стенах, и тогда решила я, что пора выступить против Энгуса в открытую. И первым делом нужно было отбить у его псов моих драгоценных мальчиков да вернуть их под родной кров в целости.

С того мы и начали.

Киган собрал два отряда, один большой, в целую сотню добрых воинов, а второй малый – трижды по девять человек в нём было. С первым отрядом я выступила открыто при свете дня и двинулась на восток, по направлению к замку короля, по дороге всякий раз останавливаясь, чтобы разграбить и сжечь всякое жилище, где, как я знала, обитали верные ему люди. Всякий раз я показывалась первой перед воротами таких хозяев и открыто обличала их властителя в его преступлениях, взывая к чести, предлагала присоединить свои силы к моему войску да свергнуть недостойного, пока не поверг он всю страну своими нечестивыми делами в бездну горя и страданий. Некоторые из этих людей прислушались к моим словам, другие же были повержены, а владения их разорены и сожжены дотла.

Продвигались мы медленно, не торопясь, но вести о бесчисленной армии королевы-колдуньи мчались быстрее ветра и далеко опережали мой отряд, так что они достигли мужниного замка намного раньше, чем сама я смогла бы разглядеть хотя бы очертания его крыш на горизонте. О, какими только подробностями и фантазиями не обрастали эти россказни по дороге! Говорили, что воинов своих я призвала прямиком из бездны моря, что они огромны, ужасны видом и не чувствуют боли, что их не берут стрелы и невозможно ранить мечом, если только тот не был особым образом заговорён и очищен огнём; говорили, что сама я веду в бой это жуткое войско, оседлав огненный вихрь вместо коня, а чары мои способны самого сильного и отважного противника сделать слабым, подобно младенцу, лишить воли и разума.

Второй отряд, под рукой самого Кигана, двинулся в путь тайно, под покровом ночи, и двигался к той же цели, что и мой, только быстро и по возможности незаметно. Вы, верно, спросите, как можно скрыть почти три десятка воинов, во весь опор скачущих через равнины и холмы, но я вам так скажу: рыжий был хитёр, что твой лис, уж он-то знал, прятать ветку лучше всего в лесу! Так что он повёл отряд по королевской земле под королевским же оленем на штандартах. Никому, кто их видел, и в голову не пришло, что перед ним мятежники, направляющиеся в обход навстречу войску самой королевы-колдуньи!

А? Да, приятель, умно это было придумано! Очень умно. Однако при всей своей хитрости да уме верный мой Киган был человеком честным, бесстрашным и великодушным, так что он не мог даже помыслить подлости, на какую способны трусы, подобные загнанным в угол крысам…

План наш был весьма прост и состоял в следующем: я должна была наделать побольше шуму, чтобы неверный мой муженёк ожидал приближения обманутой жены, идущей штурмовать его замок, с трепетом и страхом. Но не это было истинной целью моего похода, а лишь освобождение сыновей, что стократно проклятый их воспитатель держал заложниками, поправ при том все законы людские и божественные. Конечно, в усадьбе того подлеца меня ждали в первую очередь и наверняка приготовились обороняться до последнего! Потому-то, пока моё войско разоряло земли верных недостойному королю людей, Киган с малым отрядом лучших своих воинов и обогнул охваченные пламенем моей мести земли с юга. Всё верно, дружок, всё так! Дабы зайти к неприятелю с тыла!

И всё до поры шло, как было задумано.

Меньше половины дня пути отделяло моё войско от стен, за которыми томились мои мальчики, когда Киган, воспользовавшись смятением ожидающего расплаты предателя, появился со своими людьми перед его дозорными. Увидев королевский знак над отрядом рыжего, подлец едва не разрыдался от радости, решил, что прибыла подмога, и не мешкая впустил и Кигана, и всех, кого тот привёл за собой.

Дальше рыжий пытался решить дело по своему обыкновению: наплёл, мол, сам король приказал ему привезти сыновей домой, в замок, где они будут в большей безопасности, пока сам он не остановит их безумную мать. И, наверное, это сработало бы, окажись Киган в усадьбе парой дней раньше, но увы! Боги распорядились иначе. Оказалось, буквально накануне подлецу-воспитателю пришла весть прямо от Энгуса – его ищейкам удалось-таки обнаружить, отбить у охранников и возвратить горе-королю его проклятую девку вместе с бастардами. Совсем скоро они должны были сочетаться браком по новому, только что принятому закону, как велел новый его бог. Ну а мальчики мои, запятнанные подозрениями в измене их матери, язычницы и злой колдуньи, потеряли, волею их беспутного отца, все почести и привилегии, им полагавшиеся. Мол, только по доброте своей Энгус не приказал казнить сии плоды позорной связи, а велел содержать их под замком, пока не схватит и не казнит их мать. После чего мальчишки вместе с многочисленными незаконнорождёнными братьями и сёстрами, коих к тому времени уж за дюжину числом перевалило, переданы будут на воспитание тому самому приблудному монаху и его товарищам, жрецам нового бога, что, как понял Киган, вскоре наводнят эти земли, будто лягушки пруд.

Так и вышло, что первый наш план провалился с треском.

Но тем не менее Киган, неузнанный и с отрядом отборных воинов, был внутри вражеского лагеря! А значит, оставался второй путь, более рискованный и опасный, но и куда более верный. Им рыжий и пошёл. Когда моё войско подступило наконец к укреплённым стенам усадьбы, он и его люди обратили свои мечи против её защитников и сумели открыть ворота. Самого же хозяина того места Киган обезоружил в честном поединке и передал мне в качестве пленника. О нет, я его не казнила, что вы! Уверяю вас, он прожил ещё долго! Гораздо дольше, чем ему самому хотелось бы…

Но всё это не помогло мне добиться столь желанной цели и вернуть милых моих мальчиков, увидеть снова их улыбки, услышать, как хвалятся они друг перед другом новыми выученными приёмами. Лишь остывающие их тела дано мне было обнять. Проклятый предатель, поняв, что дела его плохи, успел отправить своих рабов, чтобы те закололи беззащитных отроков в их темнице, словно поросят к столу!

Горе моё было шире неба над головой, глубже океанской бездны и острее Светоносного меча[26], оно помутило мой разум и всколыхнуло в сердце ярость, по сравнению с которой буря, топящая корабли, как щепки, лишь лёгкий ветерок в летний день! О судьбе того проклятого места до сих пор вспоминают в моём родном краю с ужасом, шёпотом передавая друг другу туманные намёки на то, что случилось в действительности с его обитателями в ночь, когда королева-колдунья лишилась своих сыновей.

Охваченная безумием ярости, я отринула данные самой себе обеты и сотворила чары, коих клялась не касаться никогда. Огненный вихрь, что существовал до того лишь в словах трусов и лжецов, вырвался на волю из бездны Хаоса, чтобы преследовать моих врагов, и не было от него спасения никому! Скоро половина королевства тонула в крови да горела в пожаре, а моё войско, всё разрастаясь по дороге, приближалось к замку главного виновника всех бед – Энгуса, недостойного короля, что больше не был моим мужем.

8 кружка

Ох, дружок, и пересохло же у меня горло, словно илистый берег в знойный полдень! Вот те на! У тебя уж и полная кружка наготове? Благодарствую, милый, благодарствую! Уважил старуху… А? Конечно, расскажу, дай только глоток-другой сделать.

Ну вот, так-то лучше. Значит, хотите знать, как дальше дело было? Что ж, слушайте. Слушайте да запоминайте! Не каждый день услышишь правду о тех далёких днях!

Так вот, немного времени прошло с той скорбной ночи, когда показались наконец вдалеке очертания королевского замка, и сердце моё наполнилось радостным предчувствием скорой мести. Что буду делать после, я не знала, да и не задумывалась над тем, всё моё существо стремилось лишь к одному – увидеть, как захлебнётся собственной кровью проклятый король Энгус, смертельный мой враг, когда я собственноручно перережу ему горло батюшкиным старым ножом. И это, без сомнения, свершилось бы, не приди вдруг на помощь этому проходимцу сила, куда большая и могущественнейшая, чем все, мне подвластные. До сих пор не могу я понять, что же заставило её стать на сторону отступника, отказавшегося почитать древние традиции, но так уж вышло, и ничего с этим поделать нельзя…

По сей день я, бывает, вспоминаю тот миг с ужасом и отчаянием.

Ничто не предвещало беды. Утром готовились мы штурмовать королевский замок, но в ночной тиши лагерь моего войска был овеян таким покоем, словно не для битвы прибыли туда все эти славные мужи, а единственно ради сладкого вина и дружеской беседы. Одной мне не спалось в поздний час, когда самые слабые звёзды уже готовились первыми из небесных сестёр погаснуть, но луна ещё не коснулась верхушек леса. Я выбралась из походной постели, оставив мирно спящего Кигана, накинула плащ, переступила через дремлющую у входа в шатёр мачеху и тенью двинулась в обход лагеря, по пути отмечая, как всё ладно в нём обустроено. Часовые при виде меня уже не удивлялись, коротко докладывали, мол, всё тихо, и продолжали вглядываться в темноту за оградой, но каждый раз провожали взглядами, я чувствовала, восхищёнными и опасливыми. Что ж, тех, кто видел хоть малую часть участи, постигавшей врагов королевы-колдуньи, не мог не коснуться страх перед её силой и яростью! Так я бродила меж спящих воинов, пока ноги не увели меня в сторону, к ручью, куда не достигал свет костров и не доносились звуки многоголосого храпа.

Мысли мои блуждали так же, как и тело, без порядка и цели; наверное, потому, услышав журчание холодного ключа, я вспомнила вдруг давние дни беззаботного детства, матушкины научения, то, как собирали мы вместе цветущие травы и копали коренья для целебных зелий, а ещё – скромные подношения из лепёшек, мёда и фруктов, что оставляли мы у таких вот родников да колодцев и в дубовых развилках для Доброго Народа, чтобы те позаботились о нашем стаде и урожае, отвели болезни и не творили мелких пакостей из озорства. Вспомнила я те золотые дни, вспомнила также всё, что пришлось мне пережить с той поры, и такая тоска меня взяла, что слёзы сами из глаз покатились, как летний дождь пролился. Сняла я тогда с плаща драгоценную пряжку и с положенным словом опустила её в ручей, а сама, уже вполне оправившись, собралась возвратиться ко сну, но тут вода засияла вдруг неземным светом, и предо мной предстала в грозном величии та, кого я не чаяла, да и не желала более увидеть никогда в жизни.

Да, приятель, ты прав! Сама Королева Фей вновь явилась мне под стенами крепости, где малодушно укрывался мой бывший супруг, и на этот раз вовсе не для того, чтобы помочь восстановить справедливость. Вместо этого, вообразите себе, она принялась меня отчитывать! Дескать, я, глупая смертная, получила всё, чего желала, но никак не успокоюсь, мол, своими делами навлекла я на свои земли беды и несчастья, отчего теперь и её народу одно беспокойство: ходят по холмам и равнинам чернецы в долгополых одеждах, с волшебными своими книгами, несут с собой веру в нового пришлого бога, отваживают людей приносить дары обитателям холмов, вырубают священные рощи да строят на их местах свои храмы.

Несправедливы и горьки были слова медовой Королевы, но моих возражений она, конечно, и слушать не стала, только пуще разгневалась, даже ногой топнула. Стала пенять мне за учинённые пожары и разрушения, за то, что я развязала войну, отчего ей приходится терпеть ещё больше неудобств, ведь напуганные люди бегут сломя головы из благодатного некогда края, а нет людей – некому и подношения делать, и народ её, дескать, теперь всё сильнее хиреет с каждой луной. Мол, в дни безвременья теперь на лугах вместо весёлых песен только горестный плач слышен, а о танцах Девы-из-Холмов и вовсе позабыли, ведь какие хороводы могут быть на пепелище? Так говорила она, и чем больше я слушала, тем выше вздымалась в моём сердце яростная волна, и так она меня захлестнула, что в безумстве своём я решилась противостоять самой Королеве Фей, назвав её истинное имя и приказав ей замолчать.

Да, милый, глупый это был поступок, чего уж там… Но сделанного не воротишь.

Оторопела на миг Клиодна от такой наглости, а потом вдруг рассмеялась, словно серебряные бубенцы зазвенели. Покачала она головой, пальчиком погрозила и пропала, как будто и не было её. Только отзвук серебристого нездешнего смеха долго ещё эхом раздавался у меня в ушах.

Что мне какой-то жалкий людской король, раз я прогнала своею волей властительницу Сида![27] Так я думала той ночью и с тем вернулась в шатёр, гордясь, что сумела дать отпор той, пред кем некогда склонялась в страхе и почтении.

А наутро, когда должен был мой верный Киган протрубить подъём, ни один из наших воинов не сумел пошевелить ни рукой, ни ногой. Конечно же, в таком виде они не то что сражаться – даже встать не могли! И конечно же, мой недостойный бывший супруг, увидев такое их положение, поспешил им воспользоваться. Увы, друзья мои, то была не битва, а позорная резня беззащитных! Многие десятки храбрых воинов оказались в то утро перебиты, сотни захвачены в плен, а сама я вынуждена была бежать, позабыв гордость и достоинство, дабы не оказаться в руках изменника Энгуса и избегнуть участи худшей, чем смерть.

А? Как это мне удалось? Ох, милый, не думаешь ли ты, что зря я столько времени и сил отдала изучению магической науки?

Знания, которыми овладела я за долгие годы, давали власть не только врачевать и разрушать, с их помощью можно было сделать многое, например переменить облик человека на другой так, что даже родные мать с отцом не распознают подмены. Не самое сложное колдовство, но требует известного мастерства, а ещё крови, как и большинство действительно сильных чар. Но уж крови-то в тот миг вокруг было довольно…

Так что, когда стало ясно наше отчаянное положение, лучшее, что я смогла придумать, – это призвать в свой шатёр мачеху и сотворить нужные чары. А после, смирив отвращение, обменялась с ней одеждой и оставила смиренную старуху восседающей на мягких шкурах в моём обличье и с чашей моего любимого вина. Там её вскоре и нашли прислужники короля.

Сама же я в неприглядном облике мачехи поспешила выбраться из лагеря, примкнув к перепуганной толпе того сброда, что всегда налипает, будто грязь на колёса, ко всякому обозу. Так я бежала в страхе и позоре, пока бесславные мясники на службе короля творили своё беззаконие, убивая верных моих сторонников, безоружных и беспомощных. Так потеряла я разом и власть, и силу, и богатство, и положение, сделавшись снова грязной безумной нищенкой, в единый миг по воле бессердечной Королевы Фей вернувшись туда, откуда начинала.

Горечь унижения затмила все иные чувства, и я, верно, не вынесла бы такой боли, не будь у меня последней соломинки, что помогла мне не утонуть в этом омуте, – надежды. Да ещё обязанности спасти того, кто выручил некогда меня. Шаг за шагом заставляла я себя тащиться по грязной дороге, и все силы мои были сосредоточены на том, чтобы оказаться как можно скорее вне досягаемости Энгуса и его приспешников. При себе же, кроме вонючего тряпья на теле, имела я лишь отцовский нож за поясом да громадную плетёную корзину на спине, что под самую крышку заполнена была всяким старьём, обрезками кожи, битыми горшками и прочей дрянью, но на дне содержала единственное сокровище, дорогое моему сердцу. И мысль о том, что мне удалось спасти его, всякий раз вливала в моё исполненное отчаяния сердце каплю радости, хоть и сгибалась спина под непосильной тяжестью ноши.

Шла я долго, пока не свернула уже в сумерках на едва различимую тропку, что вывела меня к древнему всеми позабытому святилищу, скрытому в густой роще от посторонних глаз и потому до тех пор уцелевшему. Эти древние камни дали мне приют и передышку, в которой я отчаянно нуждалась. Там я смогла наконец опустить свою корзину наземь и выкинуть из неё нечистый хлам, под которым всё это время надёжно укрыт был мой верный Киган, столь же недвижный и беспомощный, как и прочие воины в разгромленном лагере.

Три ночи и два долгих дня скрывались мы среди мшистых камней под сенью могучих дубов, и каждый миг этих дней и ночей я посвятила попыткам снять с рыжего страдальца злые чары, но всё тщетно. О, как же проклинала бессердечную Королеву Фей! Но не меньше кляла я и свою собственную глупость, свою самонадеянность и неосторожность, что привели сотни верных мне людей к столь печальному итогу! Страдания собственного тела, которое ныло и болело от долгого пути и непомерного груза, казались мне всего лишь лёгкими укорами, тогда как я заслуживала, и была в том уверена, самой суровой порки. Горе, унижение, стыд, вина и злость смешались в сердце моём в ядовитое зелье, заставлявшее меня не смыкая глаз искать, собирать, перетирать нужные травы да коренья, шептать заклинания, чертить магические знаки, снова и снова окрашивать их собственной кровью и шептать тайные слова над бессильным телом того, кто ещё недавно мог играючи смять в руке тяжёлый шлем, удержать в узде дикого жеребца и одним ударом снести головы двум противникам.

Но что бы я ни делала, толку не было.

Хуже всего было то, что Киган терял надежду. Поначалу, ещё в лагере, когда я укладывала его в корзину да прятала под слоем сора, он горячился и протестовал, убеждал меня, что стоит оставить его в покое, как он тут же стряхнёт наваждение и возьмётся за меч. Потом стал возмущаться, что его берётся выручать слабая женщина, будь она хоть трижды могущественной колдуньей. Всю дорогу бубнил сквозь прутья о недостойном своём спасении, о том, как предпочёл бы погибнуть в бою от руки доброго соперника, в крайнем случае разделить судьбу своих воинов и умереть от чужого клинка у стен вражеской крепости, лишь бы только не от позорной немощи. Когда же вновь увидел над собою звёздное небо, принялся храбриться да рассуждать, как славно будет вскоре снова сесть на коня, метнуть в цель тяжёлое копьё и обнять свою милую ведьму.

Но то было в первую ночь. К полудню же второго дня Киган раскис, как хлебный мякиш в молоке. Отказался от скудной еды, что мне удалось раздобыть в роще, и даже от воды, только глядел в одну точку невидящим взглядом, и невесёлые его мысли блуждали где-то далеко. Наконец, когда первая звезда показалась на небосклоне, а я в отчаянии поняла своё бессилие перед чарами Королевы-из-под-Холма, рыжий заговорил вновь, обратившись ко мне с просьбой, и слова его резали больнее ножей.

Да, милый, именно так… Он просил прервать его муку, опасаясь, что силы никогда не вернутся. Конечно, я подобных речей и слышать не желала! Не для того я сбила все ноги в кровь, пока тащила его на спине! Такой несправедливости вынести было нельзя. Однако же Киган снова и снова заводил своё, мол, мне нужно поскорей уходить из владений Энгуса, а с ним на плечах это невозможно. Да и потом, он, дескать, предпочтёт быструю смерть от моей руки нынче, а не унизительное существование бессильного калеки на долгие годы. Как я ни отказывалась, как ни закрывала ладонями уши, чтобы не слышать тех речей, как ни злилась, ни плакала, рыжий упрямец всё гнул своё! Силы мои были на исходе от скудной еды, бессонных ночей и бесплодных попыток расколдовать его, а худшее заключалось в том, что я уже понимала: Киган прав. Но как я могла выполнить его просьбу?! Как сумела бы своей рукой оборвать нить жизни единственного человека, любившего меня и верного мне? Единственного во всём мире, кто остался дорог мне самой!

И тут, друзья мои, случилось непоправимое: Киган нашёл-таки нужные слова. Каким-то образом в своих полубредовых помышлениях он нащупал тот единственный довод, что я могла принять. До сих пор помню я те его слова, словно они всё ещё звучат в моих ушах!

«Если есть в мире такие чары, которые позволили бы мне, и уйдя за Край, продолжать помогать тебе, любовь моя, если бы, находясь в Ином мире, я всё ещё мог бы выслушать тебя, когда была бы на то нужда, дать совет и защитить, предупредив о кознях врагов, то знай, что готов я ныне же отдать всю кровь свою до последней капли на это дело! И если известны тебе способы употребить мою жизнь на пользу себе в дальнейшем, быть может, не так тяжёл покажется нож твоей руке, и ты снизойдёшь до того, чтобы исполнить мою прежнюю просьбу и избавить меня от мук позорного бессилия!»

Так сказал тогда мой верный Киган, и эти слова вызвали во мне давнее воспоминание о сильнейшем магическом артефакте, что во всём призван был помогать своему владельцу, а изготовлен мог быть лишь ценой добровольной жертвы. Но клянусь всем, что у меня ещё осталось, я не нашла облегчения в мысли о нём!

И всё же средства избавить моего верного защитника от его немощи я не знала, а дольше оставаться в нашем убежище и впрямь было невозможно. Так что в ту долгую ночь я таки дала ему себя уговорить.

В расселине у основания самого крупного валуна, куда много лет назад поклонявшиеся здесь старым богам люди складывали свои дары, я нашла позолоченное, убранное цветной эмалью зеркало, столь искусно сделанное из полированной бронзы, что впору было подумать, будто это не людских кузнецов работа, а мастеров из Доброго Народа. Небольшой предмет и вполне приличествующий женщине, такой подозрений не вызовет. В уплату за него я оставила духам-хранителям всё, что удалось поймать в неумело сработанные силки – двух перепелов и прекрасную белую горлицу. Мне повезло, и они приняли предложенное, позволили забрать зеркало. Возможно, знали мудрые духи, что тому было суждено стать моим единственным товарищем, советчиком и утешителем на долгие годы. Так что, когда звёзды начали тускнеть, а чернила неба над верхушками дубов сделались чуть прозрачнее в предчувствии зари, я в последний раз оросила колдовские знаки на древних камнях кровью, смешанной со слезами.

Киган умер с улыбкой на бледных губах. Довольный, что сможет и впредь быть мне помощью, а не обузой. Перед уходом успел он связать меня клятвой, которую по сей день не решаюсь я нарушить из любви к нему. Я пообещала ему оставить месть, навсегда покинуть тот проклятый край и постараться найти свою долю в далёких землях. А если случатся в жизни моей ещё преграды и гонения, все их стойко выдерживать и следовать единственной цели – жить, пока нить моей жизни не будет оборвана волею богов.

Что это с тобой, дружок? А-а-а, вот оно что! Я уж думала, у старика Флинна крыша прохудилась да дождь каплет прямо на стол. Не тушуйся, милый, нечего тут стесняться! Послушай, я довольно пожила на белом свете, чтобы понять одно: мир был бы куда лучше, если бы люди больше боялись пролить кровь, нежели слёзы. На вот, утрись. Да чистый он, чистый, платок мой! Только десятого дня стирала в реке, ну, у причала, ты знаешь, где рыбаки улов разгружают, ага… Вот так. Хороший ты парень, право слово! Ну что ж, давай с тобой выпьем за верного моего Кигана, да пребудет он в Краю Благодати вечно!

Ох и добрый у Флинна эль! Давно не пила такого! Ась? Да не отвлекаюсь я, приятель! Экий непоседа, только гляньте на него! Сейчас всё узнаешь, честь по чести, из первых рук.

Так вот…

Хотела бы я сказать, что покидала старинное святилище с тяжёлым сердцем, только вот сердца своего я и вовсе не ощущала тогда, вместо него лишь кровоточащая дыра была в груди. Ничего не осталось в моей жизни такого, за что можно было бы зацепиться, даже имя, данное матушкой, следовало оставить у берегов родной земли, враждебной отныне.

Так я и поступила. Под личиной старухи покинула владения изменника Энгуса, добралась до края, откуда уходили за море крепкие просмолённые корабли, мелким знахарством да гаданиями сумела раздобыть себе средств, чтобы купить на одном из них место, и отправилась через бескрайние воды навстречу судьбе, в дальний край, где никто не видел прежде моего лица.

Впрочем, преследования я опасалась напрасно. Бывший мой муженёк праздновал фальшивую свою победу и на радостях спешно устроил суд над пленённой им, как он полагал, колдуньей. Слухи о том вмиг разошлись по всему королевству, как блохи по новорождённому кутёнку, и день ото дня росло число их. В каких только преступлениях меня не обвиняли! Над одними я смеялась, другим удивлялась, о третьих жалела, что они мне самой не пришли в голову, но одно обвинение едва не заставило меня нарушить данную Кигану клятву, чтоб вернуться и самолично скормить лжецу его же гнусный язык. Только представьте, ему хватило подлости утверждать, будто я в злобе своей дошла до того, что своей рукой убила наших с ним сыновей! Я! Моих любимых мальчиков! Едва сумела я тогда совладать с собой…

Говорили ещё разное, мол, захватив лесную девку с её бастардами, приказала я заколоть и тех тоже, а потом, дескать, велела запечь их мясо в пирог и накормить тем пирогом непутёвого своего мужа; что, мол, только милосердием повара бастарды оказались спасены и спрятаны до поры, пока не схватили злодейку, то есть меня, и не решили, по наущению монахов, казнить лютой смертью – сжечь на костре, а пепел развеять по ветру, чтобы, значит, не вернулась невзначай.

Да уж, приятель, мерзость всё это, как есть мерзость! Были и другие приписываемые мне преступления, похуже перечисленных, но их я вам даже называть не стану! Теперь-то вы и сами наверняка понимаете, как обманывают доверчивых слушателей подлые сказители, всякий раз завершая свои истории пышностью свадебного пира, и до чего лживы их заверения о долгой счастливой жизни после него! А уж сколько наивных девичьих душ погублено из-за этих россказней! Да что там говорить, я и сама одна из тех простушек, верившая некогда в чушь о прекрасных благородных королях, что женятся на юных красотках и остаются им верны до конца своих дней.

Впрочем, одного такого я всё же встречала. Человека истинно благородного, смелого, доброго, достойнейшего из правителей, какого знал мир. Закончил он, правда, плохо… как, в общем-то, и большинство ему подобных, о ком когда-либо доходила до нас молва. Ну да так уж устроен этот мир, где справедливость давно похоронена в глубокой бездне и место то позабыто людьми.

Что говоришь? А-а-а, хочешь узнать о том дивном человеке подробней! Это можно. Тем более мне о нём всё равно придётся упомянуть, если вы с приятелем соизволите выслушать мою историю до конца. А? С превеликим интересом, говоришь? Ну надо же! Будь только другом, освежи кружку, чтоб было чем старой Элле горло промочить, пока рассказываю. Вот так… Благодарствую, милый! Что ж, слушайте да мотайте на ус, и ничего, что тот ещё не отрос, как у тебя, например, дружок. Это дело наживное. Главное, что сердце твоё уже сейчас достаточно велико.

9 кружка

Так о чём это я? Ах да, благородный король!

Впервые я повстречала его на исходе первой своей луны в чужой земле, куда прибыла после позорного поражения. Край тот, надо сказать, был весьма благодатным, а местные жители, хоть и говорили на странном наречии, показались мне людьми вполне разумными, хоть и не больно-то радушными. Если бы не вездесущие церковники, что, сами понимаете, по старой памяти мне и нынче поперёк горла, то и вовсе было бы неплохо на новом месте приживаться.

Хотя, конечно, всё это я сумела оценить много позже. А тогда, будучи совершенно раздавленной всеми перенесёнными несчастьями, и дышать-то продолжала лишь благодаря данному верному Кигану обещанию. Магию применять я опасалась, не желая быть обличённой или, что ещё хуже, обвинённой наново, так что если и прибегала порой к чарам, то лишь к самым простеньким да от крайней необходимости. Люди в том краю почти повсеместно уже отказались тогда от своих старых богов, но вот различные суеверия в них жили крепко, порастая, как дурной плесенью, страхами да запретами.

Вот и перебивалась я как умела. Нищенствовала, ела что придётся и когда повезёт, ночевала под открытым небом, как дикий зверь. Одежда моя, и прежде бывшая неприглядными лохмотьями, за время скитаний вовсе обтрепалась, а золотые косы свалялись в грязные колтуны, так что и без всякого морока вид мой был в те дни жалок. В чём я в полной мере убедилась, решившись наконец извлечь из котомки своё драгоценное Зеркало.

Не передать словами, до чего же горько было глядеть на себя в столь плачевном обличье! Попыталась я было сосчитать, сколько ночей уж провела вот так, дрожа под чужими звёздами, да не сумела. Тогда-то я и поняла: пора брать себя в руки. Пора как-то устраивать свою судьбу, и лучше бы повернуть всё так, чтобы снова спать на перине, а не на соломе.

Тогда произнесла я магические слова, дабы пробудить скрытую в Зеркале силу, и сама не узнала своего голоса, охрипшего от долгого молчания, слёз и ночного холода. Впрочем, Зеркалу такие штуки были не важны, всё, что требовалось, – нужное заклинание да капля крови, и спустя короткое время план дальнейших действий был у меня готов!

Вышло так, что я забрела к самым границам владений двух королей, меж которыми как раз разгоралась вражда. Один из них вознамерился вскоре выступить против другого с немалым войском, второй не собирался уступать и готовился защищать свои земли с мечом в руках. Людей у него, правда, было вполовину меньше, чем у первого, зато отваги хоть отбавляй. А ещё выяснилось, что слывёт он человеком справедливым и достойным, подданными любим да вдобавок собой недурён. К тому же несколько лет назад овдовел.

Это и решило дело.

Наутро перво-наперво собрала я необходимые корешки да травы, после спустилась к реке и как следует отмылась. Там же, у брода, нашла я старый, примятый ударом палицы шлем, что сгодился вместо горшка, когда взялась я из собранных трав варить зелья и мази, способные вернуть мягкость коже и блеск волосам. Наконец, подглядев заранее, где прачки из ближайшей усадьбы полощут господское бельё, сумела подплыть тихонько к зазевавшимся дурёхам да выкрасть у них из-под носа дивное платье из тонкой белёной шерсти. Тем поступком не горжусь, скажу вам сразу, но ведь нельзя же было показаться красавцу-королю в прежних вонючих лохмотьях! Нет, их я приберегла для появления перед кое-кем другим!

Признаюсь, нарядное платье не единственная кража, совершённая мною в те дни. Пришлось то там, то тут прихватить ещё всякого по мелочи, среди прочего – пяток мужских подкольчужных рубах, не законченный кузнецом доспех с родовым вороном, знаком соперника моего избранника, обрывок цепи да котомку свиных кишок с бойни. Когда же всё необходимое было собрано, накинула я вновь свои лохмотья поверх нового платья, укрыла покрывалом волосы, снова сияющие и мягкие, завернула кровавую требуху в рубахи и, снарядившись таким образом, в день, когда должны были сойтись два войска, села у брода дожидаться их появления.

Как я и рассчитывала, первыми, едва лишь забрезжил рассвет, показались нападающие. Вёл их угрюмый король-завоеватель с наполовину седой бородой, редкими клоками волос вокруг лысого черепа, под чёрно-белым штандартом, столь же мрачным, как и он сам. Едва он и его люди приблизились настолько, чтобы видеть меня, сидящую у воды, стала я напевать жалобную старинную балладу, в коей оплакивается смерть тысячи героев, павших в бою. С этой песней, что звучала как плач и самых жесткосердечных порой заставляла взвыть от тоски, принялась я полоскать в воде припасённые рубахи, доспех да мыть свиные кишки, так что вода у брода враз окрасилась кровью.

Великое смятение охватило воинов при виде меня. Зашептались они, дрогнули. Кто начал себя крестом осенять, кто за амулеты схватился, иные и тем и другим не побрезговали, видать, для верности. Были и такие, кто попытался повернуть назад, да только куда им было! Сзади любопытствующие товарищи напирают, спереди король глазами сверлит, только и оставалось беднягам, что шептать охранные слова. Кто-то воскликнул, дескать, плохо дело, раз повстречали прачку[28]. Тогда старый король, увидев такую оторопь своего войска, плюнул с досады им под ноги и сам приблизился ко мне верхом на чудном гнедом жеребце. Стал сурово требовать ответа, кто я такая да что делаю тут, на его земле у ничейной воды.

Я же указала ему на бурую от крови воду, на смятые и побитые пластины доспеха, отмеченные знаком его власти, на уродливые комки кишок, и сказала, что мою доспехи да стираю рубахи его воинов, поскольку многие из них падут сегодня в битве, да только всё зря. Не видать им победы, как кроту солнца.

Ох и взвился старый король! Думала, прямо там, на месте, удар его хватит! Лицом враз посерел, видать, перетрусил до дрожи, но виду не подал, и давай бранить меня последними словами! Велел убираться прочь в преисподнюю, откуда я, по его мнению, явилась. Только я и бровью не повела, знай себе напеваю да полощу, полощу да напеваю, будто и не слышу его криков. Увидав такое к себе пренебрежение, крикнул он своим людям, чтобы схватили ведьму, меня, стало быть, да только те и с места не сдвинулись, оцепенели от ужаса, как мышата перед змеиной пастью. Рассвирепел тогда старик-король ещё больше! Поднял он коня на дыбы, развернулся, ринулся к первым рядам своего войска и ну их без разбора охаживать плетью, да кричать, да брызгать слюной, но те и под ударами стояли что вкопанные, ни один не решился даже пальцем шевельнуть. Тут уж старого короля и вовсе перекосило! Бросил он свою плеть, схватил из рук оруженосца копьё и с наскоку кинулся на меня, чтобы пронзить насквозь! Только вот копьё его встретило на пути не плоть, а лишь воздух и ветхое тряпьё. Меня уж к тому мигу и след простыл! Венценосный же старик, не ожидавший такой оказии, едва не вывалился кубарем из седла. Соскочил он наземь, принялся со злости тыкать копьём в воду у берега, но поразил лишь нагрудник доспеха. Вы не поверите, прямёхонько в чеканного ворона угодил!

А? Чего говоришь, милый? Как я ускользнула? Так ведь проще простого! Колдунья я, в конце концов, или кто? Напустила чары, совсем пустяшные – и тебе, будь на то желание да упорство, удалось бы такие освоить, – отвела им глаза, чтобы накинутое на ветку тряпьё приняли за меня, а сама нырнула в реку, да и поплыла себе под водой на другой берег! А? Как не задохнулась? Так река та была не больно широка. Говорю же, у брода дело было! Всей глубины – лошади по шею! И потом, я ведь заранее всё продумала: срезала пустотелый стебель осоки, зажала во рту, сквозь него и дышала. Этому трюку меня давным-давно покойный батюшка обучил, в шутку, конечно, а вот видишь, пригодилось… Эх, знал бы он, на что его наука употребится! Ну да не о том сейчас речь. Я ведь как раз подошла к тому, о чём ты, милый и просил поведать, – ко встрече своей с благородным и добрым королём, да пребудет он в Краю Блаженных вечно.

Верно, приятель, всё верно! Именно он возглавлял армию, что подходила к реке с противоположного берега, где начинались его владения. Туда я и направилась, поспешая изо всех сил, да как раз вовремя оказалась на суше, чтобы успеть отыскать припрятанную под камнем цепь да намотать её себе на ногу. В следующий же миг из-за густого кустарника показались первые воины с рычащими золотыми зверями на алых знамёнах. Увидев меня, были они весьма удивлены и озадачены, но большого опасения не выказали. Двое из них тотчас приблизились, чтобы спросить, кто я такая да что делаю на берегу в таком виде, но добиться им ничего не удалось. Я всем своим видом изображала страшный испуг, лепетала что-то бессвязное да дрожала всем телом, чему, надо сказать, изрядно способствовали холодная вода и свежий ветерок.

Тут и появился наконец сам король! Был он даже краше, чем видение в моём Зеркале: высок, широк в плечах, румян лицом да светел взглядом; волосы и борода его были цвета крыла коршуна, а все черты дышали спокойствием и достоинством. Звался он Тибионом[29], а отца его, я слышала, называли добрым вождём, и одного взгляда на сына было достаточно, дабы убедиться, что чести этого имени он не уронит.

Увидев меня, мокрую, дрожащую, с обрывком цепи на лодыжке, он тотчас смягчил своё готовое к суровой битве сердце и приказал сперва подать сухой плащ да глоток доброго вина, а уж после задавать вопросы.

Слуги тотчас поспешили исполнить его распоряжение: не успела я и глазом моргнуть, меня уже закутали в тёплое, поднесли с поклоном полный мех да вдобавок ещё сыр и хлеб. Я с глубокой благодарностью приняла подношение, от всего сердца и со всей обходительностью пожелав добра благородному господину и процветания его землям. Всё это произнесла я на том книжном наречии, коим писаны учёные книги в монастырских архивах, а также и те, что ни один монах под страхом смерти в руки не возьмёт.

Тибион был весьма удивлён, услышав столь учтивые речи от той, кто находился в таком жалком положении. Заинтригованный донельзя, король сам пожелал беседовать с незнакомкой. Невзирая на недовольство и подозрительность своих спутников, спешился и подошёл ко мне, присел напротив, прямо на траву, заговорил как с равной. Я же стыдливо потупила взгляд и рассказала ему, как могла коротко, печальнейшую из историй. Что пришлось мне оставить родные края из-за предательства, злого заговора да мятежа, что враги мои схватили и казнили единственную оставшуюся у меня родную душу и теперь я вынуждена скитаться по свету горькой сиротою, что прибыла я в эти земли в поисках укрытия, но вместо того угодила в плен к угрюмому старику-королю с чёрной птицей на гербе, потеряв при том последнего своего защитника, и лишь чудом сумела спастись сегодня благодаря Божьему промыслу да оплошности остолопа-охранника, позабывшего закрепить как следует мою цепь в повозке. Поведав всё это красавцу-королю, я тихо прибавила, как бесконечно благодарна ему за оказанную помощь и милосердие. А также, что каждый день своих мытарств я всем сердцем надеялась повстречать кого-то отважного да благородного, кто сумел бы оградить меня, слабую женщину, от зла и поругания. Закончив свою речь, я приподняла ресницы, и глаза мои встретились наконец с глазами Тибиона, полными влаги.

Солнце к тому времени подсушило мои волосы, так что они засияли золотым ореолом вокруг бледного исхудавшего лица, на щеках моих от вина и волнения заиграл лихорадочный яркий румянец, в общем, добрый король увидал именно то, чего отчаянно жаждал: прекрасную деву, угодившую в беду. Нежное невинное создание, что ищет защиты. Сами понимаете, я его разубеждать не стала. Защита мне и впрямь была очень кстати.

Нужно ли описывать, что было дальше?

Да, приятель, ты, в общем, прав, хоть мог бы при даме выразиться и поизящней!

Совершенно заворожённый, Тибион там же, на берегу, пообещал мне всяческое своё покровительство и уверил в безупречной чистоте намерений. А после призвал самых верных своих людей да отдал им приказ сопроводить меня в его замок, где должны были они от его имени распорядиться принимать меня как дорогую гостью, обеспечить всем необходимым и охранять от малейших опасностей до его возвращения. В случае же, если провидение решит отдать победу в битве ненавистному противнику, они, верные друзья Тибиона, должны доставить благородную гостью, меня то есть, вместе с его единственной дочерью ко двору его брата – короля соседних земель, дабы передать уже под опеку тому.

Слушая эти речи, могла ли я не проникнуться к нему самой искренней симпатией и благодарностью?! Однако, трезво оценив численность его войска, я также не могла не понимать, что без посторонней помощи красавцу Тибиону против армии старикана не выстоять. Даже после того, как я знатно перепугала ту, явившись в образе предвестницы смерти.

Нужно было срочно предпринимать что-то ещё, иначе мой добрый покровитель и впрямь рисковал не вернуться из своего похода. Однако не колдовать же мне было прямо в седле, да ещё при его достойных приближённых! Нет, в тех местах тогда повсюду уже заправляли церковники, малейшая тень колдовства на репутации – и всё, не видать мне больше красавца-короля! А то и впрямь можно было оказаться на цепи, да не в повозке, а в каменном мешке… Пришлось выкручиваться на ходу.

Для начала я снова рассыпалась в благодарностях, не уставая восхвалять доброту и благородство своего спасителя. Когда же он совсем растаял, скромно добавила, что уверена в нём, поскольку не далее как прошлой ночью видела, дескать, во сне саму божественную деву, столь почитаемую в тех краях. Она, мол, провела меня, сонную, по облакам над полем сражения, где я своими глазами смогла разглядеть, как храбрый воин под алым стягом с золотым зверем громит армию старого короля и как с позором бегут враги от его меча. Ныне же, повстречав героя своей грёзы во плоти, я уверена, что тот сон был предзнаменованием как нашей встречи, так и блистательного его триумфа!

Услышав это, Тибион очень обрадовался и позвал сопровождавшего войско аббата, дабы я повторила и для того свой чудесный сон. Пришлось напустить на себя ещё большую кротость, но, к счастью, королевский монах оказался из тех, кто копьём владел лучше, чем грамотой. Он выслушал мой рассказ, коротко кивнул да подтвердил королю, что я, без сомнения, права в толковании ночного видения и сон мой обещает им победу.

Окрылённый этим известием, красавец-король поспешил навстречу противнику, а я отправилась с его людьми в замок. Но сперва зачерпнула незаметно с земли горсть песка да мелких камешков и шепнула над ними тайное слово. А взбираясь на коня рядом со своим провожатым, как бы случайно, по неловкости, схватилась за острую кромку его щита, да так, что порезала до крови ладонь. Дальше оставалось лишь бросить окроплённые той кровью камни и песок вслед королевскому отряду и надеяться, что столь простые чары вкупе с воодушевлением полководца сделают своё дело.

Надо сказать, так оно и вышло, хотя, конечно, узнала я о том много позже, по возвращении своего героя. Правда, он так никогда и не догадался, отчего непримиримый его противник вдруг в страхе отступил, даже не начавши боя. Ну а я так и не рассказала ему, что вместо горстки храбрецов воины на том берегу, и без того раздавленные предзнаменованием несчастья, увидели наступающую на них армию, числом равную песчинкам, уместившимся тогда в моей ладони.

10 кружка

Фу-ух, что-то я совсем умаялась говорить без умолку! Надо бы чуток передохнуть, да и ноги размять неплохо бы. А? Не бойся, милый, сейчас вернусь! На мгновение всего во двор отлучусь, подышать. Вон, приятель твой тоже не против, похоже! Только уж ты, друг, будь добр, иди в другой конец двора, от крыльца по левую руку, а я, так и быть, направо пойду.

Ну что ж, вот я и возвратилась! Ты, милый, и заскучать-то небось не успел, а? Только отчего же ты один? Где твой спутник? А-а-а, вон он! Да ещё и с новым кувшином! Времени зря не теряет, хвалю! Вот спасибо, друг, вот спасибо. Всем налил? Ну, тогда слушайте дальше. Только не говорите, что уже догадались, куда мой сказ повернёт! Да, в общем, ты прав, приятель, я и впрямь вскоре стала законной женой красавца Тибиона. Правда, сочетались мы не по древнему обычаю, а по закону его бога, того самого, что разлучил меня с первым мужем. Однако же, сам понимаешь, тут было не до принципов. Но дай мне продолжить и убедишься, что эту историю тоже переврали поганые сказочники!

Как я упоминала, король мой был вдов. Он растил дочь от первой жены, женщины, без сомнения, прекрасной, хоть и весьма неосторожной. Почему? Скоро сами поймёте. О да! Истинная правда, милый! Разве это не насмешка богов? Настрадавшись в юности от козней отцовской супруги, я нежданно-негаданно сама вдруг оказалась мачехой! И падчерица моя явно не была расположена к тому, чтобы со мною ладить! К великому моему сожалению, в тех краях не в обычае было отправлять детей на воспитание, как делалось у меня на родине.

Так вот, едва увидев впервые то дитя, поняла я: с девчушкой что-то неладно. Ей в ту пору едва минуло семь. Ни кровинки не было в миловидном её личике, что обрамляли мягкие локоны черней воронова крыла, глаза её походили на окна в ночи, а невинные губы, напротив, алели как открытая рана. Все жесты её и движения были начисто лишены присущей детям живости, были они вялыми и томными, так что сперва я даже решила, будто девочка больна. Но больше всего поражало выражение её лица, всегда неулыбчивое, отрешённое, как у древней старухи.

Признаюсь, девчонка меня нервировала. Да что там, даже пугала! Прямо-таки мороз по спине пробегал всякий раз от её пустого взгляда! Но отец её ничего странного в дочери не замечал и, конечно, души в ней не чаял. Баловал малявку нещадно. Любые прихоти её выполнял безоговорочно – стоило той лишь уронить тусклым голоском слово, тут же воплощалось оно в реальность. Захотела собственные покои? Пожалуйста! Убрать слуг, чтобы не докучали по ночам? С лёгкостью! Отделить для прогулок половину сада, куда посторонним ходу нет? Уже сделано! Платья сплошь из самых тонких тканей? Непременно алых, чёрных да изумрудных? Сию секунду! Есть одно лишь свежее мясо да пить молоко? На здоровье, детка!

Сами понимаете, чем дальше, тем затейливей становились её капризы и тем больше они меня выводили из терпения. Однако же что я могла поделать, если муж мой, отец этого создания, оставался совершенным слепцом? Правильно, ничего. Только смириться да улыбаться в надежде растопить однажды ледяную стену, что с первого мгновения воздвиглась между мной и его странной дочерью.

Боги свидетели, я старалась! Была к ней приветлива и терпима, пыталась задобрить подарками: красивыми безделицами, что так нравятся обычно её сверстницам, настоящими драгоценностями, яркими книгами, какие стоили, бывало, дороже жемчугов и рубинов, обаять ласковыми словами, развеселить девичьей болтовнёй, расшевелить весёлыми играми, – но всё тщетно. Девчонка лишь смотрела на меня своими пустыми глазами, без улыбки, без отвращения, вовсе без какой-либо краски чувств на мертвенно-бледном лице. Порой, когда я особенно сильно донимала её попытками завязать беседу, та вяло отвечала мне односложными фразами, но смысла в них было не больше, чем в шёпоте листвы на ветру. Когда же я, устав от бесплодных усилий, в очередной раз сдавалась и отсылала паршивку прочь, она тотчас же удалялась в свои заповедные безлюдные уголки с видом такого облегчения, будто сложила с плеч дубовое бревно. Это её молчаливое пренебрежение было куда хуже открытой дерзости. На ту я хотя бы могла пожаловаться её отцу!

Впрочем, вскоре я заметила, что и с ним дочь немногим ласковее, да и вообще при всякой возможности сторонится людей, словно сам запах их ей неприятен. К тому же много спит, почти не выходит из покоев при свете солнца, зато ночи напролёт может бродить по своей половине сада, при всякой погоде. А ещё уж очень жадна до свежего молока. Всё это вкупе навело меня на невесёлые мысли касательно природы сего ребёнка, но высказать их я, конечно, не смела, да и не могла. Пришлось бы тогда объяснять, откуда сама я обладаю столь странными познаниями, а этого допустить было никак нельзя. Так что я помалкивала. Но приглядывать за падчерицей стала куда внимательней. А заодно принялась потихоньку расспрашивать мужа и, главное, слуг о её матери. По словечку, будто бы невзначай, дабы не привлечь ненароком к этим расспросам внимания самой девочки. Или того, что хотело казаться девочкой…

Так, по крупицам, собрала я в конце концов историю воедино. И ужаснулась, ибо она подтверждала худшие мои опасения. Но не буду забегать вперёд, а то вы ничего не уразумеете. Лучше расскажу сперва то, что узнала сама!

Помните, я говорила, мол, первая жена моего короля была женщиной доброй и прекрасной обликом, но весьма неосторожной? Однако имелась у неё при жизни ещё одна беда: никак она не могла зачать. Пять долгих лет и зим продлился их с Тибионом брак, и во всякое дозволенное время огонь страсти согревал их ложе, как и должно меж любящими друг друга супругами, но, сколь бы щедро ни засевалось это поле, всходов оно не давало. Время шло, долгожданный наследник не появлялся.

Я лично склонна думать, что во многом тут виноваты были обычаи их веры, кои вовсе не способствовали такому приятному и во всех отношениях полезному делу, как супружеская близость. Сами посудите, чего можно требовать от бедной женщины, запрещая всякое сношение не только во все праздники и в дни регул, но и, кроме того, по воскресеньям, средам, пятницам да субботам?

Однако же ни аббатам, ни королевским лекарям столь простая мысль в головы не приходила. Злые языки, а они повсюду найдутся, во всём винили несчастную королеву. Иные из отцов родовитых да богатых семейств даже дошли до того, что прямо предлагали Тибиону оставить бесплодную супругу и выбрать себе новую. Разумеется, у каждого из них очень кстати имелась дочь на выданье.

Конечно же, королева не могла обо всём этом не знать. И, хоть муж не уставал повторять, что любит её и не променяет ни на кого на свете, пока смерть их не разлучит, пусть даже благородный род его на том прервётся, не могла она не огорчаться. На исходе четвёртой зимы бедняжка, видимо, совсем отчаялась. Потому как только от отчаяния, ну и порой ещё от крайней глупости, заключаются союзы, подобные тому, на какой решилась бесплодная королева. Но обо всём по порядку! Что это я, в самом деле…

Чем больше я узнавала, тем меньше мне вся эта история нравилась. Сомнений относительно юной принцессы у меня уже почти не оставалось, но всё же я никак не могла связать все нити воедино. И потом, голословные подозрения касательно любимого чада – вовсе не то, с чем стоит идти к любящему отцу!

Наконец мне удалось разыскать бывшую прислужницу королевы, что после смерти госпожи покинула замок и укрылась в стенах уединённого монастыря. Она знала королеву с тех пор, как у той прорезался первый зуб, росла с нею вместе, с нею же отреклась от старых богов и не разлучалась с госпожой даже по ночам до самого её замужества. Меж теми, кто вырос в такой близости, не могло быть секретов, и я была уверена, что если кто и знает ответы на все мои вопросы, то лишь одна эта женщина. Но вот беда, она наотрез отказывалась покинуть стены своего монастыря, даже под страхом смерти. А потому я смирила гордость, подавила неприязнь и лично отправилась в прибежище наперсницы покойной королевы.

Я готовилась встретиться с женщиной чуть старше моих лет, но вообразите себе моё удивление, когда навстречу мне вышла сморщенная трясущаяся старуха, да ещё и перепуганная до полусмерти! Всё оглядывалась по сторонам да шептала молитвы, а символ веры сжимала в руках с такой силой, что дерево, из которого тот был вырезан, того и гляди треснет. Только удостоверившись, что я приехала одна, согласилась она оставить свою убогую келью.

Ещё больших трудов стоило убедить её заговорить. Но в конце концов мне удалось уломать монашку, уверив, что цель моя состоит единственно в том, чтобы сберечь мужа и королевство от вероятной опасности, которую я, не имея на руках фактов, лишь смутно подозреваю, но не имею силы доказать и тем более предотвратить. Старуха тяжело вздохнула, покачала с сомнением головой, но согласилась-таки рассказать всё, что ей было известно.

И вот что она мне поведала.

Стремясь исполнить своё предназначение и подарить любимому мужу дитя, а короне – наследника, бывшая её госпожа перепробовала все известные средства, но ни одно не дало желанного результата. Отчаявшись вконец, королева обращалась даже к магам, рискуя тем самым взять несмываемый грех на свою бессмертную душу, но эти попытки тоже ни к чему не привели. Оно и неудивительно, скажу я вам, видала я тех шарлатанов! Смех, да и только! Так вот, от горя и постоянных мыслей о нём бедняжка совсем стала плоха, едва рассудок не потеряла. Целыми днями грустила, чахла, и решительно ничем невозможно было её развеселить или хотя бы отвлечь от печальных дум. Скоро дошла королева до того, что даже от пищи стала отказываться, приходилось уговаривать её съесть хоть кусочек. Видя такое положение госпожи, любящая её служанка и сама готова была впасть в отчаяние, однако же помочь ничем не могла, хоть и хлопотала вокруг неустанно.

Но однажды, в самый канун зимы, в один из дней, когда добрым людям в тех краях полагалось оставаться дома и усердно молиться всем святым за недавно ушедшие души, не достигшие ещё небес, королева вдруг оживилась. Даже пожелала прогуляться, что стало к тому времени совсем уж редкостью. Всё твердила она о чудесном сне, который-де подсказал ей наконец, как быть. Обрадованная такой переменой, её наперсница поспешила исполнить желание госпожи. Тем более денёк и впрямь выдался на диво. Ночью перед тем выпал снег, и чудный белый покров сверкал чистотой, воздух был свеж и прохладен, небо сияло голубизной, в общем, лучше времени и придумать было нельзя. Так что две женщины отправились прямиком в сад, что тянулся от замкового холма и дальше, на многие тысячи шагов.

Повинуясь капризу королевы, они вскоре покинули ухоженные дорожки и углубились в позабытые всеми заросли, больше напоминавшие лес. Служанка, чуя недоброе, попыталась было уговорить свою госпожу повернуть обратно, но та ничего и слышать не хотела. Шла вперёд, к ей одной известной цели, отмахиваясь от колючих веток кустарника, то и дело хватавших её за платье.

Наконец женщины вышли на небольшую поляну, в центре которой высилось древнее скрюченное дерево. Редкие листья кое-где ещё цеплялись за шипастые чёрные ветви, усыпанные мелкими, сморщенными от холода алыми ягодками, будто капли крови выступили из бесчисленных ран. Покрытая лишайником кора свисала лохмотьями, как одежда нищего, но у корней этого древесного чудища ещё можно было разглядеть втоптанные в землю, потемневшие, изломанные, поросшие мхом вещицы, что некогда приносили сюда люди в дар духам и древним богам, а на голых ветвях знамёнами трепетали выцветшие, давно превратившиеся в ветошь ленты[30]. Поняла тогда служанка, что за сон видела её госпожа и что задумала теперь. Охваченная страхом, упала она в ноги королеве, умоляя остановиться, оставить свою затею и вернуться, пока не поздно, в замок. Но та ничего не хотела слушать.

Она сняла с шеи драгоценное ожерелье и, опустившись на колени, уложила его в прелую листву среди переплетённых, как вены, корней. Дрожащими от нетерпения пальцами вынула она из рукава бесценную пурпурную ленту и повязала её на уродливую ветку, а затем решительно протянула руку и сорвала одну из алых ягод, поранив при том нежную кожу об острые шипы. Но даже не вздрогнула от боли, поскорее отправила в рот свою добычу и продолжила шептать неизвестно где и когда заученные слова. Древние слова. Опасные. Слова просьбы, цены за которую королева не знала.

Снова бросилась к ней верная наперсница со слезами и уговорами, но упрямица с досадой оттолкнула её. «Ты не понимаешь, – сказала ей королева и указала на капли крови, что упали на снежное покрывало у корней дерева. – Если бы я только могла родить дитя с такой же белой кожей, алыми губами и чёрными, как эти ветви, волосами, то без раздумий отдала бы за это свою жизнь! Да что там, хоть жизни половины моего королевства!» И, едва эти слова сорвались с её губ, откуда ни возьмись налетел порыв ледяного ветра, поднял снежную позёмку, закрутил, закружил так, что казалось, скользят вокруг в диком танце некие призрачные фигуры, то приближаются, вот-вот коснутся тонкими руками, то отдаляются, так что и очертаний их почти не разглядеть.

Испугалась служанка пуще прежнего, зажмурилась, прижалась к земле и принялась молиться своему богу, чтобы спас их с госпожой от козней древних духов и прочей нечистой силы. А вихрь всё кружил себе и кружил, будто в насмешку над её беспомощным лепетом. Улёгся он так же внезапно, как налетел. Только небо, прежде ясное, сплошь затянулось свинцовыми тучами, из которых повалил крупными хлопьями снег. Такой, что когда дошли они с королевой обратно к замку, оглянувшись, не сумели уже различить собственных следов.

Король очень рассердился тогда на бедную прислужницу, будто мало ей было собственных сожалений, всё винил её, что дала вздорной своей госпоже так сильно замёрзнуть, опасался за хрупкое здоровье жены. Та же лишь улыбалась, сияя очами, отмахивалась от его опеки, смеялась и пела без причины, как весенняя птичка, убеждала мужа, что уж теперь-то всё непременно будет хорошо и правильно, так что он невольно заразился её весельем.

Прошло совсем немного времени, и стало понятно, что королева в тягости. Король был на седьмом небе от счастья, а уж о самой будущей матери даже говорить нечего! Она расцветала на глазах. Но недолго длилась их радость. В положенный срок дитя попросилось в мир, однако королева, разрешившись от бремени, оправиться так и не смогла и вскоре умерла. Лишь один-единственный раз успела она взять на руки свою малышку, да и то всего на несколько мгновений. Слова любви к дочери были последними, что она произнесла.

Овдовевший король был безутешен. Единственным, что держало его на этом свете, не давая уйти вслед за любимой женой, стал отцовский долг. Всю нежную привязанность, что осталась нерастраченной после потери жены, направил он с тех пор на дочь. Только где ему было справиться с младенцем! К тому же девочка родилась беспокойной сверх меры, крикливой, как стая чаек, и капризной, как вешняя погода.

Девять кормилиц сменили друг друга в покоях принцессы за девять дней, но ни одной не удалось накормить малышку, та наотрез отказывалась брать грудь и кричала без передышки, словно раненый зверёк. Девять нянек день и ночь сменяли друг друга, без устали укачивая девочку на руках, но тщетно, никому из них не удавалось её утихомирить. Король был в отчаянии! Больше всего на свете он боялся лишиться ещё и дочери.

Видя его горе, бывшая служанка королевы не сумела остаться в стороне. Она-то давно поняла, что за дитя произвела на свет её покойная госпожа, и знала, что лучше для всех вышло бы, присоединись принцесса к матери. Но сердце не камень. Так что, когда выпал её черёд нянчить малютку, женщина решила попытать счастья и отправилась с ней прямиком в хлев.

Она лишь собиралась надоить немного свежего молока да предложить малышке. Подумала, если девочка и впрямь унаследовала черты тех, кто обитал в старом боярышнике, такая пища может прийтись ей по вкусу. Если же нет, значит, все её подозрения лишь глупые фантазии суеверной бабы. Последнее означало бы, что королевское дитя просто бедная невинная душа, обречённая на раннюю гибель, что, конечно, очень печально, но случалось нередко. А вот в противном случае… Что может случиться тогда, служанка старалась не думать.

Впрочем, очень скоро ей пришлось убедиться, что худшие страхи могут оказаться сущими пустяками на фоне действительности!

Войдя в коровник, женщина положила малышку на мягкое сено, отвернулась на миг взять подойник, глядь, а дитя уж выпросталось из пелёнок и ящеркой юркнуло в ближайшее стойло. Испугалась тут служанка не на шутку! А ну как затопчет принцессу глупая скотина? Бросилась скорей за ней, да так и обмерла.

За плетёной перегородкой, не смея пошевелиться, стояла пёстрая коровка, а к вымени её жадно припала маленькая принцесса. Как только дотянулась? Хотела было нянька отнять её от коровьих сосцов, да куда там! Девчонка намертво присосалась! Тогда женщина решила чуток обождать. В самом деле, много ли ребёнку нужно? Напьётся досыта, да и бросит вымя. Но не тут-то было! У служанки уж и ноги устали, а малявка всё тянет и тянет молоко из несчастной коровы, сосёт да причмокивает. И куда только лезло! Уже и бурёнка засучила ногами, замычала жалобно от боли, а принцесса всё не отпускает, будто клещ повисла на вымени, тянет молоко пополам с кровью.

Что было делать бедной служанке? Она от испуга совсем растерялась. Но вспомнила-таки бабкины рассказы, выскочила во двор, метнулась туда, сюда, увидала у конюшни приготовленные для лошадей подковы, схватила одну и скорей обратно. Только приблизилась она к принцессе с холодным железом, та тут же выплюнула вымя, вскинулась, зашипела, как рассерженная кошка. Тут бы служанке и припечатать отродье, да только выронила она подкову из дрожащих рук. Хотела поднять, но не успела. С жутким воем прыгнула на неё маленькая принцесса, а у самой пальцы что когти! Служанка и охнуть не успела, как та разодрала на ней платье до пояса, приникла к груди младенческим ртом, полным мелких, острых, как иглы, зубов. Тут несчастная и решила, что ей конец пришёл. Только и сумела тогда она, до смерти перепуганная, что осенить себя символом веры, да и упала на пол почти без чувств. И ведь так удачно упала, в аккурат ладонью на обронённое железо! Ну и, не будь дура, сцапала поскорей подкову, да и ткнула не глядя в мучительницу. Та враз и отстала!

Заплакала принцесса обиженно, закричала, да и бочком, бочком воротилась в свои пелёнки. Улеглась там – ни дать ни взять маленький ангелок, только на плече, там, где коснулось кожи холодное железо, пятно осталось, будто от ожога.

Не помня себя от ужаса, кинулась служанка прочь и из коровника, и с королевского двора. Бежала, пока не скрылись из виду башни замка, а потом ещё дальше, пока совсем не подкосились от усталости ноги. Так и нашли её сёстры-монахини – в окровавленной рваной одежде, обессиленную, трясущуюся да совершенно седую. С той поры она у них и прижилась. Ни разу больше не ступила за монастырские стены. И никому до меня не рассказывала, что случилось с ней в тот далёкий день.

А? Что говоришь, милый? Да уж, какие только страсти на свете не приключаются! А потому каждый, кто задумает связаться с Добрым Народом, должен сперва сто раз подумать. С этим племенем до беды дошутиться недолго! Да не только на свою голову можно напасти навлечь, достанется, как пить дать, и другим, тем, кто окажется рядом.

В общем, монастырь я покидала в самых мрачных думах. Худшие мои подозрения касательно падчерицы не только подтвердились, всё оказалось куда как серьёзнее, нежели я поначалу предполагала. Как же я жалела тогда, что лишилась своих магических книг! Уж в них наверняка бы нашлось и подробное описание существа, с коим мне приходилось иметь дело, и верное средство управиться с ним. Однако печалься не печалься, а лишившись коровы, не вернёшь и её молока. Приходилось выкручиваться с тем, что есть. Так что, вернувшись в замок, первым делом я заперлась в своих покоях и достала со дна сундука самое ценное сокровище – волшебное Зеркало.

Да, конечно, мне удалось его сохранить! Я разве не говорила? Вот ведь дырявая на старости лет голова… Совсем никудышной память становится! Нет, я его ещё ночью накануне встречи с королями-противниками закопала в тайном месте у реки. Как все волнения поулеглись, я за ним тотчас вернулась. Оно мне и помогло служанку-монахиню найти.

В общем, заперлась я с Зеркалом наедине. Произнесла положенные слова, накормила его положенной долей крови, да и стала спрашивать совета: какой беды от падчерицы ждать? Как мне с нею теперь быть? Скажу вам честно, ответы мне не понравились. По всему выходило, что нынче тварь свою сущность прячет, так как пока слаба, растёт ещё. Всего лишь раз она сорвалась, семь лет назад, со служанкой, да и то потому, что слишком голодна была, ну и зла оттого без меры, а с той поры больше ни-ни. Это означало, что нечего и мечтать разоблачить её прямо. Да и потом, мой муж – её отец – так свою дочурку обожал, что нипочём бы мне не поверил. Можно, конечно, было отвезти его к старухе в монастырь, убедить ту показать свои шрамы, да хоть бы и заставить, если придётся… Но я уже довольно знала Тибиона и его привязанность к девчонке. Да если бы она у него на глазах половине двора головы пооткусывала, он бы и тогда усомнился в её виновности! Мне же, кроме свидетельств полоумной бывшей служанки, предъявить, увы, было нечего.

Зеркало утверждало, что истинная сущность отродья проявится, едва отроковица войдёт в пору зрелости. Тут уж дальше прятаться у неё не выйдет, да и надобности в том более не будет, поскольку мощь её возрастёт безмерно, и справиться с ней тогда мало кому из смертных будет под силу. Если таковой смельчак вообще найдётся.

Этого допустить никак было нельзя! Представляете, на что может быть способна такая тварь, если она, ко всему прочему, усядется на троне? Вот-вот!

По уму, девчонку стоило бы вовсе устранить, да поскорее.

Пока она была слаба и смертна, ничто не мешало ей угодить, скажем, под упавшее дерево или оступиться в темноте на круче. Мало ли несчастных случаев то и дело приключается с бедными детьми? Особенно если они имеют дурную привычку бродить в одиночестве по ночному саду. Но провидение не спешило оказать королевству такую услугу, а я была бессильна ему помочь. Нет, не потому, что жалела малютку, поймите правильно, она ведь даже человеком не была! Связывала меня по рукам и ногам старая клятва. Гейс, наложенный Королевой-из-под-Холма в ту злополучную ночь, когда она отправила меня на королевский пир. «Не злоумышлять и не действовать против законного чада своего мужа». Готова поклясться, эта коварная бестия уже тогда знала, с чем мне предстоит столкнуться!

Один её запрет я уже нарушила, когда поддалась страсти к бедному Кигану, и дорого за то расплатилась. Второй раз идти на такие жертвы я была не готова. А потому оставалось только смириться да ждать. И надеяться, что падчерица моя всё же свернёт себе шею где-нибудь на тёмной тропинке.

11 кружка

Фух, ну и устала я, однако, языком молоть! Дайте мгновение дух перевести… А? Чего, милый? Ну конечно, обнови! Спрашивает он. Наливай, ежели не жаль! О, премного благодарна! Добрые вы всё-таки ребята, славные! Да расскажу я, расскажу дальше. Сейчас, только пробу сниму… Ох, хорош эль у старины Флинна, жаль будет с ним расставаться! Э, да ты в голову не бери лишнего, дружок. Ну, мало ли что я ляпнула мимоходом, это к делу не относится пока что. Все мы здесь только гости, что у Флинна, что в подлунном мире, настанет час – уйдём.

Лучше послушай, что у меня дальше вышло с благородным Тибионом и его поганой дочерью. Ты ведь узнал её, верно? Разумеется, узнал! Да уж, не такой её живописали лгуны-сказочники, что правда, то правда! Но я-то ничего не сочиняю, ничего не приукрашиваю! Что своими глазами видела, своими ушами слышала, то и говорю. Всё как есть, каждое слово – чистая правда! Клянусь остатками былого могущества! О, как вышло, что от силы королевы-колдуньи остались жалкие крохи, я тоже непременно упомяну. Ты, главное, слушай, не зевай! Но и не спеши. Нечего вперёд забегать! Истории, особенно правдивые, любят порядок.

Так вот. Жили мы с моим королём, в общем-то, хорошо, ладно. Можно было бы и вовсе сказать – счастливо, если бы не проклятая девчонка – бельмо в глазу. Одна у меня была в то время забота: не понести дитя, пока не изыщу способа отделаться от прижившейся под боком нелюди. Но то задача нехитрая и для простой травницы, достаточно искусной в своём деле, что уж говорить о такой колдунье, каковой была я. Да ещё и при обычаях, принятых Тибионом от его монахов. В остальном же, можно сказать, жизнь моя была безоблачна, а дни и ночи пролетали незаметно, сами собой складываясь в годы, как оно всегда и бывает в мире да благополучии.

Так незаметно миновали четыре зимы.

Наступил праздник Мая. Как заведено, на широком лугу у подножия замкового холма с заката шло гулянье. У высокого, увитого лентами столба приготовлен был зелёный трон, убранный цветами, для будущей Майской Королевы, горели костры, жарились туши, визжали призовые поросята, за коими под смех и улюлюканье зрителей гонялись состязающиеся в ловкости парни. Менестрели, жонглёры, бродячие комедианты наполняли округу не столько музыкой, сколько разноголосым гомоном. Повсюду бурлило веселье.

С огромным удовольствием наблюдала я со своего почётного места за всеми танцами и состязаниями, любовалась тучным скотом, что гнали между кострами, дабы очистить от зимних хворей, слушала многоголосое пение, гудение рожков да звон колокольчиков, и ничто не могло омрачить моей радости. По крайней мере, так мне казалось. Но, увы, недолго…

Настало время выбирать Майскую Королеву. Толпа расступилась, давая дорогу танцорам, а сердца всех юных дев забились чаще от волнения, ведь каждая втайне мечтала быть избранной. Тут-то я, к своему неудовольствию, и заметила среди выстроившихся в ряд красавиц тонкую фигурку падчерицы.

Скажу вам по чести, я была сбита с толку. До сих пор девчонка сторонилась таких праздничных забав, не выносила она ни скоплений народа, ни шума, им производимого, так что я никак не ждала увидеть её в самом сердце торжества. И всё же она была там. Стояла в свете костров, с венком из боярышника на чёрных волосах, прямая, стройная, как молодое деревце, вся в зелёном, что, хоть и было в её обычае, казалось в тот миг вызовом[31]. Недоброе предчувствие иглой пронзило моё сердце. Но что было делать? Не бежать ведь на луг, не тащить же девчонку за руки обратно в замок! Да и поздно, все тринадцать танцоров, пройдя, против обыкновения, лишь один круг, как один склонились перед избранной. И как вы думаете, кого выбрали эти болваны? Конечно же, мою проклятую падчерицу!

Теперь увести её с праздника стало решительно невозможно, даже под самым благовидным предлогом. Оставалось только наблюдать, как проклятую возводят на цветочный трон вместе с Майским Королём – видным парнем, не из замковых, из долины. Слушать, как славят её красоту весёлые глупцы, не подозревая, что перед ними лишь маска, умело надетая личина, число коих столь велико, что сама её носительница, верно, уже не помнит, какая из них истинная. И чем дольше я глядела, тем глубже понимала, какую ошибку допустила. Роковую ошибку!

Как же я не увидела раньше, что падчерица моя из девчонки превратилась в девицу? Как не заметила, что всюду, где бы ни появилась она, взгляды всех мужчин, юношей и отроков следуют за ней неотступно? Пригрелась в сытом своём благополучии, расслабилась, осоловела совсем, вот и проглядела, не почуяла приближающейся беды! Ох и корила же я себя! Да только что толку от запоздалых сожалений? Пользы с них, что от козла молока. Одно расстройство. Нужно было решать, как быть дальше, да поскорее. Вошла ли она уже в силу или же только пробует несмело будущее могущество, словно незнакомое вино? И что станет делать, когда ощутит наконец свою полную мощь? Ответов у меня не было. Но я точно знала, где их найти.

Весь остаток ночи провела я в великом нетерпении, то и дело поглядывала ввысь, дожидаясь, когда же небесная колесница обогнёт, наконец, звезду-корабль. Но вот время настало. Сославшись на недомогание, я поспешила покинуть праздник, чтобы уединиться в своих комнатах и обратиться к наивернейшему советчику – Зеркалу. Ах, что бы я делала без него, не представляю! Сколько раз в эти годы оно выручало меня! Указывало на завистников, изменников, выдавало планы врагов, показывало слабые места противников, научало, как обойти те или иные препоны, давало понять, чего хотят мнимые и настоящие союзники, – услугам его нет числа и цены не сложить. С его помощью я всегда находила для своего мужа лучший совет, мудрейшее решение, а то и военную хитрость. Конечно же, король о существовании сего предмета даже не догадывался, считая мои рекомендации плодами проницательности, но бывал за них весьма благодарен, хоть и прислушивался далеко не всегда… Ну да не о том сейчас речь. Я же вам тут о девчонке рассказывала!

Значит, стала я расспрашивать магическое зеркало о падчерице, а оно мне в ответ такую картину показало, мороз пробрал! Поняла я тогда, что неспроста, не из пустой прихоти и не забавы ради, как это часто случается среди её племени, отродье это послано в наш мир. Цель её ни много ни мало перевернуть с ног на голову порядок вещей, вернуть власть над всеми землями Сокрытому народу, а людей, кого не изведёт подчистую, сделать, как в древние времена, жалкими рабами, как было до того, пока сыны Миля[32] не одержали победу. Но и это ещё не всё! Зеркало предупредило, мол, девица чует во мне врага. Скоро, совсем скоро та, что расцвела ныне, должна будет вступить в пору зрелости, а как только обретёт она силу, первым делом захочет избавиться от соперницы. Ведь, чтобы получить власть, требовалось ей безраздельно владеть сердцем короля.

Этого я уж точно терпеть не собиралась! Как и смиренно дожидаться, пока девчонка придёт по мою голову.

Вот ещё!

Гейсы гейсами, но будет ли чего ради их соблюдать, если всё и впрямь обернётся, как говорило Зеркало? Так что я отбросила сомнения и принялась выяснять, нет ли какого способа извести паршивку, пока не поздно.

Конечно, такие способы нашлись.

Верней всего оказалось старое доброе железо. Только вот тут требовался не гвоздь в кармане и не подкова над входом, а настоящий острый меч, в крайнем случае добрый нож. По всему выходило, нужно вырезать девчонке сердце из груди да пронзить его шипами того самого дерева, от плода которого она появилась на свет. Тогда уж она наверняка сгинет, даже если сила её уже будет при ней. Жестоко, что и говорить, но раз уж другого средства не было, следовало воспользоваться этим как единственной возможностью избавить от угрозы себя саму, королевство мужа, а возможно, и весь мир. Однако же легко сказать, да трудно сделать! До самого рассвета не спала я, всё размышляла да взвешивала все за и против, но никак не могла решиться. Всё глядела на мужа, своего милого Тибиона, и боялась представить, как воспримет он весть о гибели дочери. Могла ли я, та, кто не понаслышке знала боль сей утраты, собственной рукой обречь его на муки? После всей его доброты ко мне?

А к закату следующего дня пришло горькое известие. Прислужница моя со слезами поведала: вчерашнего Майского Короля, юношу статного, пригожего да весёлого, нашли в роще бездыханным; видать, с самой ночи там пролежал, бедолага. Когда пропал, никто не видел, веселились, пили, к середине пира никто уже по сторонам и не глядел… Наутро тоже не хватились, решили, мало ли где загулял парень, и только к вечеру родители забили тревогу, стали искать, да поздно оказалось.

Я помнила того парнишку. Золотистые, как свежая сосновая смола, кудри, прямой взгляд, гибкий стан – он мог бы стать славным воином, добрым отцом семейства, а может, и ещё кем, не повстречайся ему на пути проклятое отродье в Майскую ночь. А сколько ещё, подумалось мне, таких же славных ребят загубит моя падчерица, если не остановить её вовремя? Сколько боли, слёз и страха принесёт она в мир? Увы, я знала ответ! И знала, как избавить мир от этой напасти. Чего мне не хватало, так это смелости.

Озарение пришло внезапно, как солнечный лучик, пробившийся сквозь толщу грозовых туч. За вечерним туалетом, глядя на хлопочущих вокруг служанок, я подумала вдруг, что вовсе ведь не обязательно марать кровью падчерицы собственные руки. Если не умеешь или не желаешь сделать чего-то сам, всегда найдётся человек, способный выполнить это за плату! А за плату достаточную наверняка можно отыскать и такого, кто даже вопросов не станет задавать. Я даже рассмеялась своим мыслям, до того простым показалось мне решение мучившей меня проблемы!

Итак, мне нужен был чемпион[33]. Оставалось только собрать сведения да найти в окрестностях кого-то подходящего.

Нужный человек нашёлся довольно скоро. Тут, как и всегда, снова подсобило моё драгоценное Зеркало. Скажу вам по чести, едва увидев того мрачного типа, я успокоилась. Подумала, дело, можно сказать, сделано. Бывалый браконьер, в прошлом опытный солдат, покрытый шрамами, что дуб корой, – такой за кошель серебра родной матушке глотку бы перерезал не раздумывая, что ему какая-то девчонка. Да и встречей с Волшебным Народом его было не испугать, он чего только не навидался на своём веку, так что плевать хотел на все законы, кроме старого доброго талиона[34], равно как и на все посулы, единственным аргументом почитая звон монет в собственной ладони. С таким договориться было несложно. Тем более что выложенного мной золота ему с лихвой хватило бы, чтобы до скончания дней пить, гулять, есть лучшие кушанья и ни о чём не заботиться, ну, или прикупить приличный кусок земли, жениться да завести доброе хозяйство. Половина сразу, вторая – когда получу сердце девчонки, так мы условились. Вторую часть дела я должна была выполнить сама, нравилось мне это или нет.

В самом деле, не поручать же было такую ответственность дикому мужлану!

Три раза после той встречи всходило солнце и дважды садилось оно, а на закате третьего дня доверенная моя прислужница принесла наконец условленный предмет – простое железное кольцо, что означало: наёмник выполнил свою работу. В великом нетерпении покидала я замок, пробиралась тайными ходами за крепостные стены, предвкушая, как вскоре раз и навсегда покончу с досадной этой морокой да навек освобожусь от угрозы, нависшей не только надо мной, но и над всем королевством. Дрожащими руками приняла я из рук браконьера кровоточащий свёрток, бросила ему вторую часть награды и, не оглядываясь более, поспешила обратно. Но не в замок направилась я, а в королевский сад. В самое его сердце, заброшенное и дикое, в место, где рос древний боярышник – древо-между-мирами, чьи цветы так сладко и тревожно пахнут смертью[35].

Меня ждали. Я почувствовала их, едва приблизилась к поляне, но и до того, по тому, как гладко стелилась под ноги едва различимая тропка, можно было догадаться, что дело нечисто. Не только я желала оказаться у заветного дерева, те, кто обитал там, также хотели, чтобы я пришла. А это было не к добру… Следовало бы понять сразу! Следовало насторожиться, развернуться, догнать того человека, если он был ещё жив, бросить ему в лицо свои подозрения, потребовать ответа. Следовало, да… Но в тот миг я даже земли, казалось, под ногами не ощущала, где уж мне было прислушиваться да раздумывать! Спешка – вечное проклятие всех, кто вынужден таиться, всех, кто боится быть разоблачённым. Что ж, если бы сожаления могли повернуть время вспять, в них был бы какой-то толк, но сделанного не воротишь. Всё вышло как вышло, и пусть мой пример послужит уроком другим, тем, кто по глупости или тщеславию своему решит помериться силами с Сокрытым Народом.

Так вот, как я и говорила, меня ждали. Над залитой лунным светом поляной скользили бесчисленные тени, словно сгустки тумана или клочки опустившихся наземь облаков. Стоило мне шагнуть с тропы за вереницу светлых камешков, ограждающих эту прогалину от остального сада, тени тут же замерли как одна. Я старалась не глядеть по сторонам, шла, не отводя глаз от своей цели – огромного, скрюченного от старости дерева посреди поляны, но не могла не чувствовать взглядов на себе. Их было множество, острых, жалящих, обжигающих кожу ледяным холодом. От них хотелось укрыться, хотелось бежать без оглядки, пока не найдётся щели достаточно глубокой, чтобы забиться в неё в надежде, что они не проникнут следом, оставят, наконец, в покое. Если, конечно, после сумеешь вспомнить, что такое покой… Я вот так и не смогла. До сих пор, случается, меня преследует то давнее чувство, и думается мне, не оставит до самой кончины. Эль вот разве что немного помогает, что покрепче – тоже дело верное. Ну да ладно, не о том мой рассказ!

Я говорила уже, что должна была понять: мой план не удался, – но слишком была взволнованна, слишком слепа. И глупа, чего уж таить!

Тени вокруг сгустились, окружили меня плотным кольцом, слишком реальные, слишком явные, чтобы быть фантомами. Но никто из них не попытался коснуться меня или заговорить. Никто не воспрепятствовал мне, когда я приблизилась к старому дереву, уже начавшему ронять лепестки с ветвей. Никто не остановил меня, когда развернула я свой страшный свёрток. Ни звука, ни шелеста не раздалось на поляне, когда острые шипы пронзили истекающее кровью сердце и оно повисло, удерживаемое ими, меж узловатых ветвей, подобно кошмарному плоду, раньше срока созревшему среди увядающих цветов. Само время, казалось, замерло, наблюдая.

Я отёрла руки, бросила наземь не нужные более грязные тряпки и перевела дух. Только теперь осмелилась оглядеться. С удивлением и даже некоторым разочарованием отметила про себя, что ничего вокруг не изменилось. Те же молчаливые тени, та же звенящая мёртвая тишина, тот же удушающий запах белых цветов. Не знаю, право, чего я ожидала, но то, что увидела, тех подспудных надежд не оправдывало совсем! Это раздражало. Да что там, злило! И я не нашла ничего умнее, чем крикнуть окружающим меня теням о своей победе. Бросить прямо в призрачные лица, или что у них там было, слова о собственном превосходстве.

«Она мертва! – прокричала я в пустоту. – Всё кончено! Уходите прочь! Вам некуда возвращаться! Эти земли принадлежат нам – людям!»

Вот тут-то всё и сдвинулось с места! Слова эти пробудили буйный вихрь, столь сильный, что мне поневоле пришлось пригнуться к самой земле. Взметнулись в воздух белые лепестки, словно вьюга ворвалась внезапно в тепло майской ночи. Закружились в бешеном хороводе туманные фигуры, завыл, засвистел в ушах ледяной ветер, вынуждая закрыть голову руками, зажмурить глаза, зажать уши. Но даже сквозь ткань головного покрывала, сквозь собственные прижатые к ушам пальцы слышала я в его вое дикий, нездешний многоголосый хохот.

Не помню, как добралась до замка, как поднялась в свои покои, знаю только, как после рассказали, что упала без чувств, едва перешагнув порог опочивальни. Очнулась я только на девятое утро. У ложа, убитый горем, сидел мой король, постаревший, казалось, враз на добрый десяток лет. Вокруг бесшумно хлопотали служанки, в очаге потрескивал огонь, мягкие шкуры покрывали моё обессиленное тело. Ужасно мучила жажда.

Я нашла в себе силы улыбнуться мужу, хоть была в тот миг слабее младенца. Сердце моё пело. Ещё бы! Пусть нельзя было поведать о том, но сама-то я знала, какой подвиг совершила! И пусть горе моего Тибиона, оплакивающего потерю любимой дочери, легло тяжким бременем на моей совести, я знала, как притупить его. Знала, что уж теперь-то смогу наконец подарить ему настоящих наследников, истинных детей своего отца, похожих на него во всём, чья кровь будет горяча, а помыслы чисты. Так что я поскорей отослала служанок прочь и поспешила утешить дорогого моего мужа, как и подобает хорошей жене.

Дни полетели словно птицы. Благоденствие моё было сохранено, и ничто более не отравляло его, ничто не мешало наслаждаться жизнью в любви и довольстве. Так что если сперва я ещё тревожилась о возможной расплате за нарушенный гейс, то постепенно, день за днём проживая мирно, успокоилась и вовсе выбросила эту мысль из головы. Решила, что благодаря наёмнику сумела-таки перехитрить судьбу, и снова порадовалась про себя, как ловко всё придумала. А в скором времени я с радостью поняла, что понесла дитя. Клянусь вам, друзья, своей седой головой, не было в те дни в целом мире человека счастливее меня!

Однако боги бывают жестоки. Уж им-то хорошо известно: любая горечь покажется сильней, ежели сперва накормить человека сладким. Так случилось и со мной.

12 кружка

Ну что ты, дружок, мнёшься? Подлить хочешь? Быстро же ты опорожняешь кружку! Орёл, ни дать ни взять! Такому и неиссякаемый котёл опустошить под силу, готова поспорить! Эх, чую, есть в твоих жилах капля крови древних героев! Да не красней ты так, милый. Лучше на вот, плесни и мне немного. Такой эль, как у Флинна, грех не пить, коли уж он есть на столе. Вот так, благодарствую, дорогой! Ну, слушай дальше!

Не успела я как следует вкусить восторгов безмятежной жизни, как была она безжалостно отравлена чужой злой волей. Ну и отчасти собственными моими ошибками, чего уж скрывать.

Так случилось, что, избавившись от девчонки, я долгое время не прикасалась более к своему драгоценному Зеркалу. Просто нужды не было. Но вот, узнав о своём новом положении, первым делом, конечно же, захотела обратиться к нему, верному моему помощнику и советчику. Не терпелось мне узнать, каким обещает быть это долгожданное дитя! Муж мой в ту пору был в отъезде, так что я не мешкая надёжно заперлась, достала со дна сундука магический предмет и воззвала к нему, как полагалось. Полированная поверхность привычно подёрнулась рябью, и я в предвкушении всмотрелась в неё, ожидая увидеть прелестное дитя, каким оно появится на свет. Но вместо розовощёкого карапуза с отцовскими глазами из тёмных зеркальных глубин глядела на меня, как всегда безучастно, треклятая падчерица!

С перепугу я отшатнулась от отражения, так что чуть не уронила Зеркало. Верить глазам не хотелось, однако до тех пор оно ни разу меня не подводило, а значит, понимала я, и в этот раз видение верно. Девчонка была жива. Проклятый наёмник обманул меня! Подсунул подложное сердце, уж не знаю, где он его взял, но точно не из груди этой паршивки!

Сами понимаете, настроение у меня от таких новостей сделалось самое мрачное. Вместо приятных хлопот о будущем малыше теперь снова требовалось искать способ справиться с отродьем, да поскорее. Время на этот раз было вовсе не на моей стороне. Что ж, хочешь сделать что-либо хорошо, делай это сам. Я надеялась только, что проходимец не преминул попробовать данное ему золото на зуб…

Солнце уже закатилось, когда я отложила наконец своё зеркало и принялась готовиться к долгой прогулке на завтра. Первым делом велела принести мне лучшие поясные шнуры да ленты, какие только были в королевских сундуках. Из них выбрала один, чёрно-алый с золотыми кистями, тонкий, но крепкий, как цепь, таким девчонка непременно должна была соблазниться. После отправилась в хлев и выбрала там славную козочку чёрной масти, такую, чтобы без оговорок годилась в жертву силам, к которым я обращалась за помощью. Ну и, дождавшись нужного часа, сотворила чары, конечно. Теперь тот шнурок, стоило только обернуть его, скажем, вокруг талии, сам начинал затягиваться всё туже и туже, пока не задушит того, на ком надет, насмерть.

Дурное колдовство, да. Не лучший способ. И я не горжусь тем, что сделала тогда, но вот вам моё слово: коли пришлось бы заново проживать те дни, я без раздумий повторила бы всё, что потребуется, лишь бы извести мерзкую девчонку! И нечего на меня так смотреть, приятель! Сам, чай, тоже не святой, а? То-то же!

Так вот, всю ночь я приготовлялась, а когда всё необходимое было сделано, натёрла тело особой мазью из болотных трав и бобрового жира, чтобы отбить собственный запах, переоделась в самую простую одежду, подкрасила лицо, сгорбила спину, взяла в руки корзину, с какими ходят торговки, и стала совершенно неузнаваемой. В таком вот виде ещё до рассвета покинула я замок и отправилась в дорогу. Путь мой лежал не слишком далеко, однако же и не сказать, что рукой подать, так что, даже оседлав доброго коня, добралась я, только когда солнце уже клонилось к закату, а ведь предстояло ещё изрядно пройти пешком.

А? Что, милый? Куда добралась? Это я сейчас расскажу, уж будь спокоен!

Цель моя, указанная накануне Зеркалом, скрыта была среди высоких гор, что тянулись до самой границы владений моего мужа и дальше. Там, среди скал и пустошей, где не селился никто, кроме редких рудокопов да горных духов, в убогой хижине, служившей жильём семи горнякам, и нашла убежище моя проклятая падчерица. Уж не знаю, сама ли она додумалась или кто подсказал ей скрыться в этих диких местах, но, если так, совет был хорош. Не будь магического Зеркала, ни за что бы мне не отыскать паршивку! Но всё же я до неё добралась!

Девчонку приютили, как я уже говорила, местные рудокопы. Жалкие создания, из тех, что ещё совсем детьми спустились в копи, да так и не пошли в рост из-за постоянного пребывания под землёй. Сейчас таких ещё можно порой встретить в самых дальних уголках. Спины их обычно сгорблены, а ноги кривы от того, что всё время приходится им бродить под низкими сводами подземных тоннелей, руки же, напротив, длинны и без меры мускулисты от работы киркой, глаза их рано теряют силу из-за постоянного пребывания в тёмных недрах земли и слезятся от солнечного света, а кожа приобретает самые странные оттенки, в зависимости от руды, которую добывают эти несчастные создания. Но всё же выглядят они не так удручающе, как те, что впустили некогда под свой кров мою падчерицу.

Представьте себе, эта дрянь преспокойно обжилась в их хижине! Бедняги, конечно, и понятия не имели, какую беду пригрели у очага. Заботились о девчонке, во всём стремились ей угодить. Ей, верно, и чар особенных не понадобилось, эти уродцы чуть ли не поклонялись её красоте. Уж не знаю, какую награду они надеялись получить взамен, но уверена, их ожидало бы громадное разочарование! Так что, если подумать, меня они ещё поблагодарить должны были за то, что избавила их от злой участи. Хоть и не сразу это мне удалось… Да.

В общем, когда я пришла к хижине, где обреталась падчерица, та была занята тем, что сидела у порога в куцей тени скрюченной ели да наблюдала за птицами. При виде торговки в запылённой одежде девчонка и бровью не повела, чему я про себя лишь порадовалась – значит, меня она не признала.

Поначалу мои ленты да тесьма не слишком ей глянулись, пока не увидала падчерица тот самый чёрно-алый шнурок. Видели бы вы, как она в него вцепилась! Хочу, говорит, сию секунду эту вещь, и всё тут! Я поломалась для виду немного, дескать, не по средствам мне, бедной женщине, такой товар просто так раздаривать, за который серебром цена, но в конце концов сдалась, подала с поклоном требуемое. Не успела я собрать остальной скарб обратно в корзину, а девчонка уже сама обвилась заколдованным шнуром и завязала тот накрепко. Ну а шнур, понятное дело, принялся затягиваться всё туже и туже, так что вскоре глупая девица уже хрипела, катаясь по земле, но так и не сумела с ним справиться. Задохнулась.

Я потрогала недвижное тело носком туфли, прислушалась, не вырывается ли тень дыхания из посиневших губ, – ничего. Дело было сделано. Пора было поворачивать в обратный путь.

Лишь под утро добралась я до замка. Пробралась тихонько в свои покои, поскорей бросила в очаг тряпьё, в которое рядилась, смыла с лица и волос краску да дорожную пыль и, вконец обессилев от всех забот, уснула как убитая. Поднялась только к полудню следующего дня. И первым делом, едва отделавшись от докучливых прислужниц, обратилась к верному своему Зеркалу. Что же, вы думаете, я увидала?

Клятая падчерица, жива-здорова, сидела себе в том же убогом жилище, в окружении своих послушных приспешников, прихлёбывала из глубокой миски невесть где раздобытое этими уродцами молоко да радовалась! Можете ли вы представить мою досаду?! Столько усилий, и всё зря! Ох и рассержена же я была! Ох и зла!

Оказалось, как только я ушла, домой возвратились почуявшие недоброе горняки. Они и разрезали заколдованный шнурок. Освободили от него девчонку, а та взяла и очухалась, задышала. Крепкое семя у сорной травы, не так-то просто её выполоть. Пришлось снова браться за дело. Снова творить колдовство, темнее прежнего, в надежде, что вторая попытка будет плодотворней первой.

На этот раз я выбрала для паршивки чудный гребень из рога. Искусно вырезанный, с позолотой, кроваво-красными камнями да такими острыми зубцами – раз плюнуть поранится. Эти-то зубцы я и смазала самым смертельным ядом, какой только нашёлся в моих закромах. Сперва он вгонял в крепкий сон, а уж после все члены отравленного коченели, а дыханье прерывалось. Спастись от него можно было лишь одним средством – горькими водами солёного источника, что струил свои воды далеко на юге. Но этой живительной влаги убогим горнякам взять было неоткуда, так что, снова отправляясь в путь, я была вполне уверена в удачном исходе дела.

Знакомую дорогу всегда одолеваешь скорее. Солнце ещё только стало клониться к западу, когда я оказалась вновь у хижины рудокопов. Падчерицу я снова нашла под елью, она плела венок из полевых трав. Как и в первый мой визит, сперва принесённые заколки, тесьма да шитьё оставили её равнодушной; как я ни расхваливала свой товар, она даже не взглянула в мою сторону. Но я такой поворот ожидала, а потому нижние товары в корзине загодя сбрызнула свежим молоком. На этот-то запах, стоило ему повеять из-под груды принесённого мной барахла, тварь мгновенно отреагировала! Аж облизнулась! В нетерпении потянулась к корзине, сунула туда нос и давай рыться! Молока, правда, там для неё не нашлось, зато на глаза ей попался заготовленный мною гребень. Девчонка тут же схватила красивую вещицу жадными ручонками, принялась вертеть и так и эдак, любуясь блеском позолоты да сверканьем каменьев. По всему было видно, что ей до смерти хочется эту красивую штуку заполучить!

Однако, помня прежний опыт, ни требовать, ни торговаться она не стала. Повертела-повертела гребень и хотела уже обратно положить, только я не дремала! Стала тут я нахваливать её чёрные волосы, охать и ахать, какие они длинные да густые, сокрушаться, что нечем ей их украсить, да расписывать, как роскошно смотрелся бы в них такой богатый гребень. В конце концов сердце падчерицы не выдержало. Всем ведь известно, как падко её племя на красивые безделушки! Решилась она примерить приглянувшийся убор. А мне лишь того и надо было! Воткнула я поскорей отравленный гребень в чёрные косы, так, что оцарапала острыми его зубцами падчерице весь затылок. Ну а дальше проще простого – притвориться виноватой да оставить украшение в дар, якобы в уплату за мою неловкость.

Сомнений в том, что мой план сработал, у меня не имелось. Когда я покидала хижину, девчонка уже клевала носом. К ночи её должны были скрутить судороги, а там и смерть проклятой настанет, тут, уж я была уверена, дуралеи-горняки ничего поделать не сумеют. Так что я вздохнула с облегчением и отправилась домой, в королевский замок. В аккурат к возвращению мужа успела умыться да переодеться.

Но недолго я радовалась и в этот раз! Едва супруг мой уснул, сморённый дорогой, пиром да моими ласками, как я поспешила к своему Зеркалу, проверить, не освободилась ли ещё земля от проклятого отродья. И что вы думаете? Гляжу, а девчонка снова живее всех живых! Разлеглась себе на грязных тряпках, что служили постелями её гостеприимцам, да играет с прозрачными камешками, каких полно кругом в серой горной породе. И, верите или нет, но пока я, совершенно оторопев, разглядывала эту картину, окаянная подняла глаза и, тут я готова поклясться всеми бочками в погребе Флинна, взглянула на меня в упор да усмехнулась так, что меня мороз пробрал до печёнок!

Я была вне себя от ярости! Но ещё больше снедало меня любопытство. Как же вышло у неё побороть мой яд? Неужели обрела уже девчонка волшебную силу? Но разве тогда стала бы она отсиживаться в убогом домишке? Нет, будь её силы при ней, мне бы уже пришлось спасаться бегством! А значит, дело было в чём-то другом. В чём-то, чего я не учла или не знала… К счастью, моё Зеркало могло дать ответ.

Так после недолгих расспросов я выяснила, что спасли ненавистную падчерицу те самые невзрачные камешки, точней сказать, каменная пыль, которой в избытке оказались покрыты лохмотья рудокопов. Когда те, вернувшись домой, снова увидали свою дорогую гостью на земле без памяти и кинулись к ней, девчонка невзначай наглоталась этой самой пыли и вскоре ожила. Кто бы, скажите на милость, мог подумать?! Ведь мудрейшие лекари да маги платили немалые деньги, чтобы привезти из южных земель запасы горькой воды из волшебного источника, полагая её единственным средством против действия известного состава. А тут оказалось, оно буквально под ногами за просто так валяется!

А? Что, милый? Да, верно, везучая оказалась мерзавка! Невероятно везучая! Такой нечеловеческой удаче мне противопоставить было нечего. Как ни старайся, всё зря! Однако же допустить, чтобы сбылось предсказанное Зеркалом, тоже было невозможно. Да и гейс я, как ни крути, нарушила, можно сказать, жизнь свою ради этого дела загубила, теперь уж никак нельзя было отступиться! Конечно, будь при мне мои книги да побольше времени в запасе, может, я бы что-нибудь и придумала, но увы… Даже с советами магического Зеркала тягаться с падчерицей мне оказалось не по силам. Приходилось признать: мне требуется помощь. Да поскорее.

Но кто в этом подлунном мире обладает могуществом, достаточным, чтобы противостоять отродью Сокрытого Народа? Разве что та, кто имеет власть повелевать им?..

Да, дружок, ты снова прав! Я ничего иного не надумала, кроме как обратиться к Королеве Фей. Опять. Да, после всего, что она сделала… А что мне оставалось?

От неё я хотя бы знала, чего ожидать! Ну, по крайней мере, я так думала. Пойми меня правильно, мне и впрямь здорово нравилась моя жизнь при добром короле Тибионе, я успела полюбить эти земли, принять их обычаи, но всем вновь обретённым в тот миг без раздумий готова была пожертвовать, если придётся, лишь бы извести окаянную девчонку. Почему? Сам-то подумай. Рухни даже моя прежняя жизнь, я всё ещё могла бы выстроить новую. Уйти дальше, в чужие земли, взять новое имя, найти нового мужа, даже новое дитя родить. Но всё это только пока хозяева на свете – люди.

Так что я погоревала-погоревала, а после припрятала подальше свою гордость и, не теряя более времени, отправилась в одно уединённое место, облюбованное мной среди дубов у подножия замкового холма, дабы воззвать к той, кто единственно способна была мне помочь. Заранее готовясь принять любые её насмешки и любые условия.

О, дорогой мой, убедить её прийти было нелегко! Да и не любит она такой дерзости, предпочитая сама выбирать, перед кем и когда появиться. Но, как я уже говорила, упорства мне в те дни было не занимать, так что в конце концов знакомый надменный образ вновь предстал передо мною, объятый сиянием ярче самого ослепительного лунного света.

Королева-из-под-Холма была раздражена, однако любопытство, столь свойственное её племени, пересилило в ней все прочие чувства. Так что когда она наконец появилась и велела выкладывать, что там у меня стряслось настолько важного, что я посмела отрывать её от дел, тон её выражал скорее нетерпение, нежели гнев или досаду. Наученная прежним горьким опытом, я не стала ничего скрывать от Клиодны, рассказала всё как есть, вот как вам сейчас. Не забыла упомянуть и древний закон крови, рассудив, что, возможно, собственные обычаи окажутся в её глазах аргументом более убедительным, чем мои слова. Ну а в завершение попросила помощи или хотя бы совета, как мне побороть падчерицу, если такое средство вообще имеется на свете.

Чем дольше слушала Королева Фей, тем больше хмурила она прекрасные свои брови. Под конец и вовсе потемнела лицом, даже ногой топнула в сердцах. «Да как они могут?! – воскликнула она в возмущении. – Уговор с сыновьями Миля скреплён нерушимыми клятвами! Нельзя вот так взять и попрать древние обеты! Нельзя воспользоваться неосторожными словами глупой отчаявшейся женщины, будь та хоть трижды королевой!» У меня словно камень упал с плеч. Теперь уже неважно было, насколько я не нравлюсь Клиодне и насколько она рассержена на меня за беспокойство. Если уж у нас оказался общий противник, значит, несмотря на старые раздоры, мы с ней были на одной стороне. Союзница, о какой я и мечтать не могла! Да теперь мы в два счёта расправимся с проклятой девчонкой, пусть даже её вместо семи рудокопов опекают семь сотен воинов! Так я думала в тот миг, и сердце моё пело от радости.

Однако всё оказалось не так просто.

С этим племенем вообще не бывает просто, вот вам моё слово! Вечно они всё мудрят да кружат, запутывают и слова свои, и планы, что кот пряжу. Полагаться на таких помощников себе дороже выходит. В итоге сам всё сделаешь, а их ещё попробуй не отблагодари! Так и в тот раз вышло.

Не успела я обрадоваться толком, как Королева-из-под-Холма возьми да заяви: она, конечно, всем сердцем за моё дело, но у неё, мол, в этих землях власти нет. Тут, дескать, правит дальняя её родственница, могущественная королева, чьи волшебные птицы своим пением способны разбудить мёртвых и убаюкать живых, и состоят они в отношениях весьма прохладных, так что ни приказать той, ни договориться с ней Клиодна не в состоянии. Придётся, мол, мне крутиться самой.

Но кое-что эта хитрая щука мне всё же пообещала.

Ни много ни мало золотое яблоко из своего волшебного сада! Одно из тех, что растут на деревьях с ветвями из серебра, в волшебных садах, скрытых от глаз смертных, где меж корнями чудесных тех яблонь текут всеисцеляющие воды животворных источников. Яблоко, что может даровать бессмертие тому, кто вкусит его, но также может с лёгкостью и погубить навек. Особенно если поступить с ним, как научила меня Королева Фей.

Перед таким оружием моей падчерице ни за что было не устоять!

Одна беда: за свою помощь Королева-из-под-Холма потребовала плату, и плату дорогую. В обмен на плод, какого не должна была касаться смертная рука, желала она дар, какие уже много сотен лет не приносили ей люди, – жизнь и кровь моего мужа, благороднейшего из королей, что когда-либо ступали по земле.

Да, приятель, выбор предо мною встал нелёгкий! Сохранить мужа, но погубить его королевство, а может статься, и все прочие королевства мира, или погубить того, кого я успела полюбить, но спасти всё, что ему было так дорого, в чём видел он смысл и свет своих дней.

Признаться, я такого не ожидала. Взывая к Королеве Фей, я готова была пожертвовать короной, благополучием, собственной красотой, даже младенцем, что только начинал приподнимать над собой шатёр моего живота, я согласилась бы даже свою собственную жизнь отдать! Но это… Это было слишком!

Однако времени на раздумья у меня не было. Выбирать нужно было сию секунду, да или нет, жизнь или смерть. И я поступила так же, как, несомненно, решил бы и мой дорогой король.

Я согласилась.

13 кружка

Что ж, милый, в чём-то ты прав… Конечно, куда благороднее было бы отказаться от такого условия и погибнуть вместе с мужем, раз уж цена за спасение оказалась слишком высока. Будь я лгуньей, как те сказители, что разнесли эту историю во все уголки мира, так бы, верно, и повернула свой рассказ. Или вот ещё, могла бы наплести вам тут о герое-короле, что добровольно отдал свою жизнь ради королевства и целого мира в придачу.

Но нет, дружок, моя история – чистая правда, а правда часто бывает неприглядна, как видавшая виды продажная девка. Видать, потому нигде её и не любят, отовсюду гонят прочь, как только познают. Но вы-то, ребятки, не из таких? То-то! Я сразу, как только вас увидала, решила: эти парни не чета прочим, уж они не станут смеяться над бедной Эллой и не осудят за старые промахи, им-то можно рассказать всё как было, ничего не утаивая! Да!

Так вот, едва пропала с глаз Королева Фей да померкло сияние, её окружавшее, упала я наземь и залилась горькими слезами. До самого рассвета пролежала я в траве, оплакивая свою едва обретённую любовь да несчастливую долю, коря богов за жестокость. А наутро поднялась, утёрлась, омыла лицо росой, чтобы скрыть следы слёз, изобразила нежнейшую из улыбок и отправилась в замок, играть роль хорошей жены и доброй королевы.

Весь тот день я не могла оторвать глаз от лица мужа и только тогда, пожалуй, поняла, как дорог он стал мне за годы, прожитые с ним под одной крышей. Весь день старалась я всячески угодить ему, сгладить любые углы, разрешить малейшие затруднения, при любой возможности развеселить его, лишь бы только не гас лукавый огонёк в его глазах, лишь бы не сходила довольная улыбка с уст. И чем ниже клонилось солнце, тем больше я старалась, стремясь сделать последний его день в этом мире приятнейшим и веселейшим из всех. Однако же и самый длинный день когда-нибудь заканчивается. Последние солнечные лучи коснулись неба прощальным поцелуем и сгинули во тьме ночи. Вслед за ними вскоре погасли и огни, зажжённые рукой человеческой. Всем в замке пришла пора готовиться ко сну. А мне – выполнять обещанное.

С тяжёлым сердцем входила я в ту ночь в покои мужа. Не для радости и не для утех выдалась она, последняя наша ночь, ведь обоим нам предстояло нечто ужасное. Но милый мой король пребывал в счастливом незнании, и ничто не омрачило его последних удовольствий. Только эту малость я могла ещё сделать для него перед тем, как вонзила в любимую грудь острый охотничий нож. Перед тем, как подставила чашу под струи крови из его благородного сердца.

Золотое яблоко ожидало меня в условленном месте. Королева-из-под-Холма с улыбкой протянула его мне на раскрытой ладони. Безупречное, тонкокожее, оно словно бы светилось изнутри, как маленькая луна, тяжесть его холодила ладонь, а аромат кружил голову, призывая скорей прижать к губам упругий бок дивного плода, ощутить нежность его мякоти, вкусить сладость его сока. Мало кому удалось бы устоять перед теми чарами, уж поверьте! Я сама, едва коснувшись его, на время позабыла, для чего добыла сей волшебный плод и какой ценой он мне достался!

Готова поручиться своей правой ногой, пусть она нынче и не самый привлекательный залог, что непременно поддалась бы соблазну, прояви Королева Фей чуть больше терпения! Но она, похоже, жаждала моего подношения даже больше, чем я её. Слишком уж торопливо потянулась белая её рука к золотой чаше, принесённой мной, слишком явно исказила прекрасные черты гримаса вожделения. Лишь на миг! Но этого хватило мне, чтобы очнуться. И вся тяжесть принесённой мною жертвы разом вновь обрушилась на мои плечи, вся горечь непролитых слёз разлилась на языке. Чудный плод сокрытого сада тут же утратил для меня очарование, и я поскорей завернула его в платок, стараясь не глядеть на ту, с кем заключила ужасную сделку.

Однако же вовсе не глядеть, конечно, не выходило. Так что я отлично видела, как она опустила тонкие мраморно-белые пальцы в дымящуюся ещё чашу, как в блаженстве прикрыла подобные звёздам глаза, как втянула точёными ноздрями прохладный воздух, как медленно, словно пробуя впервые драгоценное вино, провела она по губам окровавленными пальцами. Будто не могло быть на свете ничего отрадней, чем ощущать тепло свежей крови и её запах. Казалось, Королева Фей, упиваясь поднесённым ей даром, совсем позабыла о моём присутствии, и я, не в силах наблюдать её наслаждение, повернула было назад к замку, спеша оставить позади и её саму, и даже воспоминание о ней. Но тут она окликнула меня, приказав остановиться.

Голос её, прежде звеневший струнами арфы, обрёл странную глубину, зазвучал словно со всех сторон разом, как если бы сама ночь обратилась ко мне. Я повиновалась. Собрав всё своё мужество, снова взглянула в прекрасное нездешнее лицо и спросила, что же ещё могу сделать для неё. Рассмеялась в ответ Королева Фей и сказала, мол, если я не передумала да не решила оставить её дар себе, мне стоит выслушать ещё пару советов, как превратить чудесное яблоко в оружие против падчерицы.

Перво-наперво наказала она мне окунуть яблоко в чашу с кровью, и, как только я исполнила это, плод изменился: мякоть под тонкой золотистой его кожурой налилась багрянцем, будто вобрав часть цвета из чаши, а упоительно сладкий аромат приобрёл тошнотворный оттенок, сделавшись отдалённо похожим на запах гниющей плоти. Далее следовало отправиться в глубь королевского сада, к известному мне боярышнику, и сорвать с него ровно семь острых шипов, с коими уходить, не оглядываясь и не произнося ни слова. Те шипы на рассвете необходимо было воткнуть в мякоть плода так, чтобы концы их сошлись в его сердцевине. После всего проделанного это яблоко нужно до захода солнца дать отведать проклятой девчонке.

Тогда, если всё будет исполнено правильно, проглотив хоть один кусочек, она упадёт замертво, и даже если сыщется в мире средство, способное воскресить паршивку, то сделается она, восстав, обычной смертной, навсегда утратив связь с Сокрытым Народом да свои волшебные силы. Но если случится так, что я допущу хоть одну ошибку или опоздаю с отравленным угощением до захода солнца, то всё будет зря, пылью и прахом обернутся мои усилия и ненавистное мне отродье навек воцарится в подлунном мире.

Так сказала Королева-из-под-Холма и с этими словами растаяла в ночном тумане, будто её и не было, даже трава в месте, где она стояла, осталась непримятой. Больше я её никогда не видала. Только тяжесть ало-золотого плода в моих руках доказывала, что встреча эта не была сном, как и содеянное мной мужеубийство.

Что, милый? А-а-а… Конечно, нечестно! Ну да я уже не раз вам повторяла, у Доброго Народа свои представления о чести, справедливости и прочих добродетелях. Эти слукавят там, где будешь ждать верной сделки, просто из озорства либо от скуки, зато иной раз стократ отблагодарят за самое пустяковое дело, поди догадайся почему! Всегда они себе на уме! Потому-то лучше и не связываться с их племенем. Обходи стороной что дары их, что условия – спокойней проживёшь. Уж ты помяни моё слово, приятель! Вот тебе пример того, что бывает с глупцами, которые решаются просить помощи у Волшебного Народа, погляди, с головы до ног вся я перед тобой – малоумная Элла! Вся моя колдовская наука не уберегла меня от печальной судьбы. Но, по крайней мере, я ещё жива! Немногие, уж поверь, могли бы этим ныне похвастаться, окажись они тогда на моём месте! А? О, дело говоришь, дружок! За это и выпьем!

На чём бишь я остановилась? Ага, спасибо, приятель! Яблоко, да… Не стала я терять ни мгновения, едва пропала с глаз Королева Фей, поспешила я к заветному дереву. Не буду тут вам пересказывать, как изранила руки, пока срывала шипы, какого страху натерпелась на пути обратно, как, возвратившись в покои, в томительном ожидании рассвета скрывала следы своего преступления, опоив зельем юную служанку, уложив ту рядом с телом мужа да вложив ей в руку нож; как напустила на себя личину убогой старухи да выскользнула за стену до третьих петухов с одним лишь отравленным яблоком в узелке, как мчалась во весь опор, едва не загнав коня, в горы, как плелась потом пешком по узким тропкам к заветной хижине… Всё это я и сама помню с трудом, словно в горячечном бреду оно мне привиделось. А вот чего никогда забыть не сумею, так это визга умирающей твари, что жила под личиной моей падчерицы. «Сразу упадёт замертво», ага, как же! Королева-из-под-Холма либо сама не знала, как всё случится, либо зло пошутила! Лично я ставлю на второе. Но так или иначе в остальном она меня не обманула ни словом.

Да что это я?! Сама ведь обещала рассказывать по порядку! Что ж, друзья мои, вы правы, пеняя мне за это! Правда, ничего существенного я в своей повести не упустила, тут уж вам упрекнуть меня не в чем, будьте покойны. Ну, раз уж вам охота узнать подробности, воля ваша, слушайте!

До хижины горняков я добралась как раз к той поре, когда тени становятся длиннее всего, а лучи солнца придают всякому, чего касается их ласка, оттенки мёда и золота. Девчонка встретила меня, стоя на пороге, а на губах её змеилась насмешливая ухмылка. Не успела я ещё и дух перевести, как она первой заговорила, и, скажу вам так, речи её вряд ли сделали бы честь наследной принцессе! Проще говоря, паршивка велела мне убираться подобру-поздорову, дескать, сами они тут живут слишком бедно, чтобы подавать попрошайкам вроде меня. Но я не растерялась, изобразила слабую, выжившую из ума старуху, существо столь жалкое, что сама мысль о возможности исходящей от него опасности должна была показаться смешной, особенно для такой самоуверенной дряни, как моя падчерица.

Некоторое время она забавлялась тем, как я выпрашиваю ковш воды, чтобы напиться, после, вероятно, желая повеселиться ещё больше, зачерпнула из лужи у крыльца и поднесла мне с видом самым торжественным. Я и тут подыграла. Поборола отвращение да осушила поднесённый ковш, а потом ещё и благодарить стала. Мол, не знаю я, чем и отплатить юной хозяйке за такую доброту, ничего-то у меня нет, кроме разве что одного скромного яблочка, кое берегла к обеду, к ближайшему святому празднику. Под эту болтовню я потихоньку развязала узелок, извлекла на свет чудный плод из волшебного сада и с поклоном протянула девчонке.

Видели бы вы, как вспыхнули её глаза! Как жадно задрожали ручонки!

Конечно, она почувствовала его мощь! Будучи заключённой в смертное тело, падчерица моя не могла, подобно своим сородичам, вольно путешествовать меж мирами, так что и яблок Волшебной Страны не вкушала доселе, но она сразу поняла, что за плод перед ней, как свинья узнаёт жёлудь, пусть даже никогда раньше его не видала. Так что уговаривать её не пришлось!

Девчонка схватила предложенное яблоко и тут же впилась в него острыми зубами с жадностью волка, терзающего добычу, только сок кровавый потёк по губам. Кусочек! Да она до половины его в два укуса обглодала! И лишь когда терновые шипы впились ей изнутри в горло и чрево, поняла, что попалась, как щука на живца. Бросила она яблоко, схватилась за грудь, стала кашлять, хрипеть, да только поздно уж было, древние чары, коим научила меня Королева Фей, сделали своё дело, и та, что была угрозой всему, пала наземь в корчах. Ох и визжала она! Так что птицы с ближайших деревьев попадали замертво, а сама я с той поры на одно ухо совсем туга. Однако же недолго длилась эта агония, вскоре девчонка затихла, вытянулась на траве и приняла вид совершенно безжизненный.

Я на всякий случай подождала ещё немного, потыкала в неё клюкой, дабы убедиться, что на этот раз уж всё удалось как надо, вздохнула с облегчением, да и повернула в обратный путь. К замку, где ждали меня взволнованные слуги, тело несчастного супруга, коего ещё надлежало должным образом оплакать, и бремя королевских забот.

Да, дружок, от обязанностей своих я отказываться не собиралась, как бы обременительны они ни были. Тут мой покойный супруг мог бы мною гордиться, уж поверь! Да и нельзя мне было иначе. Знала я: в скором времени весть о гибели моего мужа разнесётся по свету и первыми слетятся со всех пределов его братья.

Семь их осталось на свете, и каждый из них, это я тоже знала, непременно захочет присоединить земли покойного к своим владениям. А кроме братьев, появятся как пить дать правители соседних королевств, чтобы искать кто руки моей, а кто погибели. И всем им дитя, что ношу я под сердцем, будет костью поперёк горла!

Так и вышло вскоре. Собрались в замке доблестные мужи, дюжина их была, и каждый из них косился на мой едва заметный ещё живот да гадал, родится ли мальчик. О, как бы я хотела, чтобы это был он! Сын, достойный своего отца! Сын, для которого я сохранила бы отцовский трон во что бы то ни стало! Но Зеркало уже предсказало иное, хоть никто, кроме меня, ещё не знал того. Я носила дочь. А значит, чтобы удержаться в прежнем положении, приходилось проявить изобретательность.

Нет, что ты, милый, куда мне было воевать! Без поддержки, без войска, с пузом наперевес – славный же, по-твоему, вышел бы из меня полководец! Нет, приятель, я собиралась действовать иначе, чисто женскими штучками. Перво-наперво, конечно, требовалось удержать их всех при себе, но в то же время на расстоянии достаточном, чтобы и сами они не перегрызлись, как псы, и меня в драке не зацепили. А потому с каждым была я приветлива да вежлива, ото всех приняла и сочувствие, и помощь, каждого заверила в сердечной признательности, каждому обещала свою нежную дружбу. Им же, в свою очередь, хватило чести не устраивать над едва остывшим телом брата и союзника драку за его трон.

Договорились доблестные мужи подождать, пока не появится на свет наследник Тибиона да не завершится срок траура, а если, вопреки чаяниям, родится девочка или же что случится с младенцем, решено было, что братья покойного продолжат делить власть, пока не определят достойнейшего среди них. Хотя все заранее сходились на том, что корону должен получить Эйнион – седьмой сын их общего отца, прозванного за дела его Добрым. С самых юных лет прославился он как неистовый воин, когда вместе с отцом и братьями боролся с врагами, угрожавшими их землям с моря, и по смерти отцовской надеялся получить его трон, но старик решил иначе, отдал верховную власть не пылкому воителю, а мудрому правителю – моему покойному супругу, прочим же сыновьям определил небольшие владения, чтобы правили в них от его имени. Теперь же не видели братья в своих рядах никого достойнее Эйниона и готовы были при нужде встать плечом к плечу ему в помощь.

Должна сказать, такое положение дел вполне меня устраивало. Оно позволило бы мне сохранить безопасность, довольство и почёт, не обязывая более ни к чему. Пусть себе мужчины решают дела королевства, думала я, моя задача – гордо носить траурное покрывало да принимать с улыбкой их любезности. А уж любезности эти ребята расточали, что лосось икру! Ни вдовий наряд, ни растущий живот их не смущали. Братья покойного, глядя на соседей, только зубами скрипели, самим-то им ничего не светило: женитьбу на вдове родного брата закон в тех краях запрещал настрого, да и прочих сношений подобного толка никак не одобрял. А вот иноземцы так и наворачивали круги около меня! Да только до их блестящих глаз мне дела было мало, так что, хоть иные намёки бывали довольно тонки, я усердно оставалась к ним глуха, ничего никому не обещая, но и не отказывая прямо. Держа их в неопределённости, собиралась я протянуть как можно дольше, по крайней мере до тех пор, пока не завершится положенный срок траура, а за то время уж постаралась бы подыскать себе достойного покровителя.

Но планам моим не суждено было осуществиться… Кто же знал, что и на благородном древе найдётся гнилая ветвь?

Вслед за братьями моего покойного Тибиона под кров его замка потянулись, что вороны, бывшие его союзники да соперники, мало чем, впрочем, друг от друга отличавшиеся. Был среди них один, чей прадед, наёмник, ставший за рвение своё протектором земель, которые призван был защищать, коварно захватил власть над ними, угрозами да посулами женив на себе единственную дочь почившего законного короля. Имя его было Гуртевир[36], но все звали его Белоголовым, поскольку разгульная жизнь состарила его до положенного срока, убелив волосы сединой, что инеем.

Мне он с первого взгляда не понравился. Было в нём что-то пугающее, тёмное, что-то сродни дикому зверю, а глаза ледяные, что ни взгляд бросит – мороз по коже. Хотя многие женщины находили его весьма привлекательным и вились вокруг, как мухи над павшей лошадью. Да только они не знали того, что сумела выведать я. Не знали, какие слухи стелились тенью за Белоголовым королём, разносимые его недругами, о том, сколько юных красавиц – служанок и рабынь, согревавших его постель, – пропадали без следа, так что их больше никогда не видели в стенах его усадьбы, да и вообще нигде. О том, от чего жена его умерла в расцвете лет. О том, почему юная дочь его почти не покидает отцовских покоев, да о том, почему Белоголовый не ищет ей женихов, хоть срок для того давно уже подошёл.

Вот какой человек теперь набивался мне в ухажёры!

Неудивительно, что именно он единственный среди прочих решился напрямую объявить о своих намерениях, за что, конечно, получил от меня суровую отповедь. Но Гуртевир и после этого не отступился. Пуще прежнего мне проходу не давал! Я пригрозила пожаловаться аббату. Но Белоголовый на то лишь плюнул на пол: веры покойного моего мужа он не разделял и служителей его бога не чтил. Тогда я рассердилась да пообещала рассказать всё родственникам, мол, поглядим, как им такое понравится – тело их брата и его друга едва остыть успело, а он уже подбивает клинья к его брюхатой вдове!

Гуртевир в ответ обозвал меня поганой сукой, заморской потаскухой и ещё парочкой словечек, кои я даже повторять не возьмусь, однако же оставил в покое, чего я, собственно, и добивалась. Эх, знала бы я тогда, чем всё обернётся, приберегла бы и для него какое-нибудь яблочко, пусть не волшебное, зато верное… Ну да поздно уже сокрушаться!

Оставил, значит, меня этот тип в покое, а я, дура, и расслабилась. Решила, отступился. Да как бы не так! Он, как змея, затаил злобу! Стал выведывать моё слабое место да выжидать удобного момента, чтобы ловчей ужалить.

Скоро вспомнил Белоголовый, что у покойного Тибиона имелась, кроме строптивой жены, ещё и красавица-дочь, которую он, впрочем, не видал с младенчества. Одна незадача: девчонка без вести пропала уж несколько лун тому назад, с тех пор никто её не видал, никто не знал, что с ней, и все в замке давно признали её погибшей, справедливо рассудив, что юнице вряд ли по силам долго продержаться невредимой в одиночку вдали от дома. Однако враг мой такими соображениями не удовлетворился. Уж не знаю, что ему удалось разнюхать, только решил Белоголовый во что бы то ни стало найти девчонку, живую или мёртвую.

Когда волшебное Зеркало поведало мне об этих его планах, я только рассмеялась! С падчерицей к тому времени было кончено, это я знала точно. Видела всё в том же Зеркале, как убивались, найдя неподвижное тело, уродцы-рудокопы, как три ночи и три дня, не смыкая глаз, силились они возвратить её к жизни, как оплакивали тщетность своих бесплодных попыток и как в конце концов сдались. Но вместо того, чтобы предать тело обожаемой гостьи земле, соорудили для неё на самой вершине громадной горы роскошный саркофаг из чистейшего горного хрусталя. Там она и лежала. Холодная и безжизненная, как камень, в который была отныне заключена.

Белоголовый, конечно, этого знать никак не мог, зато мог попытаться притащить в замок любую похожую на неё девицу, дабы выдать ту за дочь друга да очернить меня в глазах деверей. Но уж такой ход я бы сумела разоблачить, так что рассудила, мол, волноваться тут не о чем.

Скоро я вовсе позабыла о коварном соседе, поглощённая заботами о будущем малыше да удобстве гостей, так что и Зеркало своё совсем забросила. А зря! Не будь я тогда столь наивна, кто знает, может, не выпрашивала бы сейчас кружку эля по тавернам.

Ох, разбередила я старые раны, вот и придётся теперь самой же мучиться! Видать, снова ждёт меня ночь без сна. Нет, милый, что ты, я не плачу вовсе… Дым из очага в глаз попал, всего-то… И не нужно меня утешать, я в полном порядке! Тверда, как скала…

14 кружка

Что? Это мне? Целый кувшин? Ну что ты за славный малый! Пусть пошлют тебе боги за твою доброту жизнь, полную радости! Э, да тут не эль, а доброе пиво! Как же мне тебя благодарить, дружок? А хочешь, погадаю тебе по руке? Давай сюда ладонь!

Вот, гляди, линия жизни у тебя длиною в дорогу! Долго будешь жить, парень, и жена у тебя будет славная, и детишек полон дом. Вот увидишь! Что? Слава? А то как же! Непременно наживёшь и славу, и богатства, и почёт кругом. А как нагуляешься по свету, тут тебе и дом, и жена, всё по одному твоему желанию. Ты, главное, голову береги, дружок. Голова, она самая важная штука, вот. Ну ладно, давай выпьем за тебя да за твоё будущее благоденствие! Пусть на твоём пути не повстречается ни бесчестного человека, ни злого колдовства!

Да что же это я? Снова ухожу в сторону, когда сама же обещала точность и порядок! На чём бишь я остановилась? Ага, спасибо, приятель. Всё верно! Не устали ещё слушать-то? Что ж, тогда продолжу, уважу ваше любопытство. Оно и верно, не каждый день в таверне вместо баек чистой правдой потчуют. Что есть, то есть!

Так вот, Белоголовый-то, проклятущий пёсий сын, чтоб ему пропасть, натуральной ищейкой оказался! Много ли, мало ли времени прошло, а только вышел-таки он однажды к хижине тех самых горняков. Уж не знаю, каким нюхом он, на мою беду, был движим, однако во всём королевстве этот недоносок умудрился найти то единственное место, куда ему соваться не следовало!

В ту пору хозяева оказались дома, так что им выпала невиданная честь второй раз в жизни уступить свою хибару особе королевской крови. Правда, не столь очаровательной, как предыдущая, зато вооружённой тяжёлым мечом да коротким копьём и ростом втрое выше каждого из них. Тут захочешь – не поспоришь. В общем, всем семерым пришлось коротать ночь под открытым небом, пока незваный гость чавкал их ужином да храпел на их постелях. А когда наутро, зевая, вышел на крыльцо, чтобы потребовать завтрака, он увидал престранную картину: чудаки, в чьём жилище он нашёл приют на ночь, все как один сидят рядком да слезящихся глаз не сводят с ближайшей горной вершины. Любопытно стало Белоголовому, что же углядели они там, наверху? Задрал он голову и видит – будто звезда сверкает между тёмных скал! То сиял под лучами утреннего солнца горный хрусталь.

Тогда, недолго думая, поднял он пинками гостеприимных своих хозяев с травы и заставил их отвести его к тому месту, в надежде отыскать какое-нибудь чудесное сокровище. Представьте же себе его изумление, когда вместо золота и драгоценных каменьев взору его предстал хрустальный саркофаг, где нетленная лежала дивного вида девица!

Хотел было Гуртевир её разбудить, походил вокруг, постучал по хрустальной крышке, да только всё без толку. Тогда расспросил он как следует провожатых. Те поломались-поломались, да и рассказали всё как на духу. Понял тут Белоголовый, что девка перед ним необычная, и решил во что бы то ни стало заполучить этакое чудо себе. Уж не знаю, зачем она ему понадобилась, и гадать не возьмусь, да только стал он торговаться с горняками, дабы выкупить у них дивный ящик вместе с содержимым.

Долго те упирались, но этот прохвост хорошо знал, что в лес ведёт не одна дорога, и не собирался упускать намеченного. В конце концов жадность взяла в рудокопах верх. Сговорились они отдать Белоголовому девчонку за семь золотых на каждого из семерых. Тот выдал им по два, а остальное пообещал после, когда доставят они приобретение к нему в усадьбу. Ударили по рукам. Рудокопы поднатужились, подняли хрустальный саркофаг на плечи и стали с ним спускаться по узкой тропке. Но тут, как нарочно, один из них, самый квёлый, оступился, подвернул ногу, да и выпустил из рук ношу, а вслед за ним и остальные. Упал хрупкий хрусталь на голые камни, и разбился чудный саркофаг вдребезги.

Девчонка, конечно, вывалилась наземь, да ещё и скатилась с кручи. Как только шею не сломала, проклятая! Но, главное, от таких потрясений выпал у неё из горла кусок яблока вместе с терновыми шипами. И что бы вы думали произошло после? Паршивка открыла как ни в чём не бывало глаза, да и ожила!

Да, приятель, чего только не случается на свете!

Я тогда, конечно, всего этого ещё не знала. Забот у меня, как я уже говорила, в те дни было полно и без того, чтобы печься ещё и о далёких недругах да мёртвых девчонках. Так что, когда докатился до меня слух, будто Гуртевир собрался жениться на некой чудесной красавице, я даже бровью не повела. Мало ли несчастных девушек каждый день выдают замуж? Иных, бывает, и за людей похуже Белоголового.

Куда больше озаботила меня внезапная холодность мужниных братьев, что в одночасье сделались из любезных услужливых деверей суровыми да неприступными хозяевами, при которых я вдруг оказалась приживалкой. И это когда их невестка со дня на день должна была разродиться! Тут даже последний дурак почуял бы недоброе! Конечно, я улучила момент, чтобы обратиться за разъяснениями к Зеркалу. Но, клянусь, никак не ожидала увидеть то, что предстало моим глазам в его магическом отражении. Проклятая падчерица рука об руку с подлым Гуртевиром – вот уж парочка, загляденье просто!

Наплакались же от них после бедные подданные, скажу я вам! Ну да это совсем другая история, я сама её лишь понаслышке знаю, а потому пересказывать не возьмусь.

Да и мужнины братья хороши оказались! Только представьте, поверили, не спросив даже моего слова, наведённым гадкой девкой наветам да задумали отнять у меня моё дитя, как только появится оно на свет, а меня саму судить за все вымышленные племянницей злодеяния. Нет уж, сносить такой несправедливости я не собиралась!

Ох, знали бы вы, как чесались у меня руки наслать хорошенькое проклятие на их благородные задницы! Да только что бы это изменило? Распоряжения, небось, все уже были отданы, зря только силы и время потратила бы. Нет. В первую очередь требовалось позаботиться о ребёнке, что вот-вот должен был появиться на свет.

Отдавать кому бы то ни было свою малышку, единственное, что осталось мне от возлюбленного мужа, я была не намерена! Да и какая судьба ждала бы её, сироту, под опекой этих твердолобых болванов? Монастырское воспитание, безрадостное прозябание, а после, когда войдёт в возраст, брак с каким-нибудь мерзким типом вроде Белоголового – вот и всё, на что могла бы рассчитывать моя крошка. Хорошо ещё, если муж окажется молод да собой недурён, а то ведь таких сироток чаще сбывают с рук всевозможным недужным старцам, похотливым, что зайцы, и вонючим, что козлы. Лишь бы выгода вышла… Нет уж! Лучше я запру своё дитя в высокой башне без дверей посреди дремучего леса или укрою на острове посреди моря, но сберегу зато ото всех бед и подлостей этого мира, чем окажется оно во власти людей равнодушных или, ещё хуже, развращённых, так я тогда решила.

Что ж, сказано – сделано. Стала я строить планы, как спасти малышку да самой в капкан не угодить. Мужниным братьям, конечно, я ни полслова не сказала, даже не намекнула ни разу, что узнала об их затее. Пусть себе и дальше тешатся тем, как ловко они всё придумали, рассудила я, меньше станут под ногами путаться.

А провернуть я надумала вот что.

Был вхож в замок один торговец, который поставлял к столу всяческую зелень, человек небогатый, но неглупый, а главное, жена его в то время была в тягости, как и я. Как и мне, со дня на день пора ей была разрешиться от бремени, только вот её младенцу, что стал бы восьмым ртом в семье зеленщика, не суждены были ни тонкие пелёнки, ни бдительные няньки, ни уж тем более сколько-нибудь удачная партия в будущем. Так что договориться с его отцом о подмене труда не составило, кошель серебра мгновенно перевесил всякие, даже самые тяжкие, его сомнения.

Да и потом, не так уж много от него требовалось. Всего-то, как только получит от меня весточку, дать жене выпить заготовленную настойку, от которой та сразу и родит. После уложить новорождённого в корзину с зеленью да незаметно пронести в замок, откуда вынести уже другого младенца, коего его жена до времени стала бы кормить, пока сама я не явлюсь за ним. С повитухой оказалось и того проще, за пару золотых жадная старуха готова была на время оглохнуть, ослепнуть и навек онеметь, так что лишних вопросов задавать не стала.

Уж не знаю, как зеленщик убедил жену согласиться, да, признаюсь, это мне было и не важно, но, когда пришло время, всё было им исполнено в точности. Так и вышло, что мы с той женщиной одновременно родили на свет двух прелестных девчушек. И знаете что? Обе в будущем, как я слышала, неплохо устроились, вот так вот! Да… Хоть и разными путями шли они к своему благополучию, кое-что их объединяет: покажись я во владениях хоть одной, хоть другой, обе без промедления прикажут снести мне, несчастной, голову. Так-то… Не делай другим добра, не увидишь зла, попомни мои слова, приятель!

В общем, лишь раз успела я поцеловать на прощание свою малышку, прежде чем приняла вместо неё на руки дочь зеленщика, но каждый миг каждой долгой ночи и каждого бесконечного дня, что прошли до поры, когда моя девочка снова воссоединилась со мной, я думала и беспокоилась лишь о ней, дожидаясь мига, когда смогу забрать её да покинуть навек ставшее таким неприветливым королевство её отца.

Что, милый? Нет, за себя я не боялась. На этот счёт у меня тоже готов был план, и не один! Уж я постаралась предугадать любые затеи дорогих моих деверей, благо сил да отваги боги им отмерили во множество раз больше, чем ума да хитрости. Так или иначе, в этот раз уходить босой да нищей я не собиралась! В конце концов, теперь мне нужно было думать ещё и о дочери, сами понимаете.

Но тут грянул наконец гром, да так, что я всерьёз испугалась.

Явился ко мне Эйнион, что после рождения племянницы получил-таки корону брата, и объявил, мол, нужно собираться в дорогу, назавтра с рассветом отправляемся мы все во владения Гуртевира, он-де устраивает празднования в честь свадьбы, и всем друзьям да союзникам должно там присутствовать.

Снова моему будущему угрожала ненавистная падчерица, что сумела к тому же спеться с Белоголовым. Да уж, с этой парочкой ухо следовало держать востро! От Зеркала я знала, что девчонка, благодаря зачарованному яблоку да моим усилиям, всё же лишилась своих сил, сохранив лишь жалкие их остатки да низменную власть над мужскими сердцами. Но даже и так она представляла немалую опасность. Особенно теперь, когда должна была сделаться женой моего недруга!

Как ни пыталась я сослаться на всевозможные дела да немочи, молодой король ко всем доводам оставался глух. А в довершение приставил ко мне прислужниц, дабы те попарно бдели при мне денно и нощно да ни на минуту не оставляли бы меня в одиночестве. Так что Зеркало своё я даже достать из сундука больше не могла, не то что с ним побеседовать! Сказал Эйнион, мол, заботится так он обо мне.

Тогда я поняла две вещи: во-первых, добром для меня эта поездка не закончится и, во-вторых, отвертеться от неё не выйдет.

А? С чего я такое взяла? Сам-то подумай, дружок; моими стараниями девчонка лишилась и волшебной силы, и безмерного могущества, вдобавок перед всем своим племенем оплошала да к тому же оказалась в итоге заперта в беспомощном смертном теле. Вряд ли стоило надеяться на великодушное прощение с её стороны! Белоголовый тоже, знаешь ли, не походил на человека, который забывает былые обиды. Нет, дорогой, тут я иллюзий не строила. Знала, чуяла, под крышей Гуртевира ничего хорошего меня не ждёт.

На мужниных братьев тоже надежды более не было, судя по тому, как они держались, племянница с женихом уже успели им напеть обо мне песенок, куда худших, чем слагались некогда на моей родине для поношения недостойных. Теперь сопровождение деверей становилось не защитой, а скорее конвоем, что я тоже отлично понимала. Как и то, что оправданий моих никто слушать не станет, а если и найдётся такой добряк, то даже он в них всё равно не поверит.

А? Что говоришь, милый? Старуха-служанка, да! Верно, приятель, всё верно. Я тогда тоже о ней подумала. Согласись она рассказать новому королю и его братьям то, что поведала когда-то мне, весу бы моим словам прибыло стократно! Правда, было тут одно затруднение: сперва требовалось найти способ, как убедить запуганную затворницу выступить прилюдно. Но я, признаюсь, была уверена, что мне удастся её убедить. Вот как рассудила: подвернись мне на её месте возможность избавиться от многолетнего страха, упускать бы её я точно не стала! Да и потом, возможность покончить с проклятым отродьем тоже ведь не всякий день выпадает, знаете ли.

Поразмыслив немного таким образом, я почти уверилась в успехе своей затеи, так что написала коротенькую записку, адресованную, правда, не бывшей служанке, а настоятельнице её нынешней обители, с горячей просьбой как можно скорее отправить старуху-затворницу в королевский замок, чего бы это ни стоило. Гонцу было велено скакать, не жалея коня, и непременно вернуться до рассвета, да хорошо бы вместе с нужной мне персоной.

Всю ночь я глаз не сомкнула, прислушиваясь, не раздастся ли стук копыт во дворе, но, когда запылённый и усталый посыльный на взмыленной лошади наконец въехал в ворота, с ним не было никого. С трудом скрывая охватившее меня отчаяние, я молча выслушала отчёт неудачливого гонца и, только возвратившись в свои покои, в сердцах расколотила всё, что только попалось под руку. Оказалось, я опоздала! Проклятущая девчонка и тут меня успела обойти!

Пока я оправлялась после родов да гадала, что затевают деверья, подлая падчерица как-то уговорила женишка отправить людей и добром ли, силой ли забрать старуху-служанку из её убежища. Знала, проклятая, что та единственный на всём свете человек, кто мог бы свидетельствовать против неё, и поспешила замести следы! Что сделали гуртевировы прихвостни с бедной женщиной, я даже предполагать не бралась, но не сомневалась, что старухи уже в живых нет. А значит, оставалось лишь моё слово против слов падчерицы да Белоголового… Стоило ли сомневаться, чьи доводы перевесят?

Первым моим порывом было, вопреки прошлым намерениям, бежать как можно скорее из королевского замка! Бежать не оглядываясь, захватив лишь драгоценности да немного монет – довольно, чтобы убраться вместе с дочерью подальше от владений её дядей, довольно, чтобы не пришлось просить милостыни по пути.

Отвести глаза служанкам – дело нехитрое, они, верно, и двадцати стежков не сделали, когда я в самом простом плаще да с кошелём за пазухой выскользнула за дверь. Сложнее было выбраться незамеченной во двор, но и это мне удалось. Через главные ворота идти было бы слишком рискованно, однако я отлично знала все тайные входы и выходы в крепостных стенах, так что двинулась сразу на задний двор, оттуда через неприметную калитку знакомая тропка вела в дубовую рощу.

Тут-то меня и поджидали.

Вот так, дружок, недооценила я, выходит, Эйниона с братьями! Поганец велел ещё с вечера расставить стражу у каждого выхода, даже у распоследнего крысиного лаза. Догадался, стервец, что я задумаю побег!

Как же я себя ругала! Как кляла сама себя то за нетерпение, то за пугливость и дурость! Ведь тем поступком я лишь убедила молодого короля с братьями в своей вине! Так Эйнион и сказал: невиновной, мол, незачем спасаться бегством… Да и кто бы на его месте счёл иначе?

Тогда я поняла, что расплата за нарушенный гейс снова меня настигла и на этот раз покрыть долг выйдет куда тяжелей, если вообще удастся. Всё, что мне оставалось, – храбро принять свою участь да попытаться поведать правду о падчерице столь убедительно, чтобы заставить пусть не деверей, но хотя бы слуг и стражу засомневаться в девчонке. Злая молва, она, знаете ли, может погубить не хуже морового поветрия. Пусть бы я сгинула сама, но и этой треклятой твари спокойной жизни бы отныне в подлунном мире не было! И я, без сомнения, так и поступила бы, если бы не мысль о дочери.

Только опасения за свою малышку заставили меня пасть в ноги молодому королю и с плачем просить о снисхождении. Однако он был глух ко всем моим словам, как морской утёс к крикам чаек, и ни слёзы, ни клятвы не могли поколебать его решимости.

К чести Эйниона, надо отдать ему должное, ко двору Гуртевира я ехала не в кандалах и не на телеге, как пленница, а в удобной крытой повозке, закутавшись в меха, как знатная дама. Только плотные ряды стражи, окружавшие ту повозку днём и ночью, да холодное молчание спутников выдавали моё истинное положение. Ну да ещё крепкая позолоченная цепочка, на таких порой щёголи водят молодых собак, одним концом прикреплённая к сиденью повозки, а другим опутывающая мою лодыжку. В первую же ночёвку я, конечно, опять попыталась бежать, но снова была схвачена, и король не утерпел, наградил меня этим украшением.

Так мы и добрались до места.

Тут уж все церемонии мигом закончились. Белоголовый с падчерицей, едва встретили гостей, прямо со двора велели отправить меня в темницу, и ни Эйнион, ни прочие им слова поперёк не сказали. Видите ли, выходило так, раз преступления, в коих меня обвиняли, совершены были против невесты Гуртевира, а та находилась под его защитой, то и судить или миловать преступницу тоже было во власти Белоголового.

Видели бы вы, каким злорадством лучилась его кривая ухмылка! А вот девчонке, казалось, никакого дела не было до меня, так, только взглядом скользнула безразличным, словно бревно перед ней, а не заклятая противница. Впрочем, она этак на всех глядела без исключения, даже на жениха. Я, помню, ещё удивилась: неужто ей дела нет, за кого замуж идти? Но кто её, нелюдь, знает…

А вот кому явно было не всё равно, так это Белоголовому! Он на будущую жену пялился, что голодный на окорок, только слюной не капал. Совсем раскис, дурачина. Глядя на него тогда, никак невозможно было узнать того дерзкого прохвоста, что едва не наплевал на законы богов и людей да не взял в жёны собственную дочь, так что бедняжке пришлось спасаться бегством. Да! Говорили, она ушла со двора тёмной ночью, закутавшись в одну лишь вонючую ослиную шкуру, лишь бы не подвергнуться поруганию. И этот человек теперь, как верный пёс, ловил каждое слово, каждый жест моей падчерицы! Каждое желание предвосхищал! Не удивилась бы даже, начни он следы её в пыли целовать. Вот как вскружила эта негодница его седую голову! Да и не только его, скажу я вам! Уж это я заметить успела.

А? Как? Ха, ну и простодушен же ты ещё, дружок! Всякая женщина, особенно хорошенькая, всегда замечает, если мужчины глядят не на неё. В какой бы беде ни была, да! Так вот, не было за стенами гуртевировой усадьбы такого мужа, что не провожал бы зачарованным взглядом наречённую невесту хозяина. Да, приятель, ты прав! Бесился Белоголовый знатно! Нет, сперва его тешила мысль, мол, он отхватил столь сочный кусок, до которого все вокруг охочи, а вот после… К жене ведь, что к колодцу, хоть сторожа приставь, а убыло ли – не узнаешь. Так что, слышала я после, Белоголовый скоро совсем покой от ревности потерял, чуть умом не тронулся. Не принесла ему добра женитьба на красавице.

Говорят, и года не прошло, как нашла молодая жена в его замке тайные покои, полные разрубленных останков девиц, что давно считались пропавшими, и обличила мужа перед своими дядьями в ужасных преступлениях. Те в долгу не остались, да и снесли, недолго думая, родственничку голову, а владеть его землями назначили юного сына короля Эйниона. Ну да то уже совсем другая история…

На чём бишь я остановилась? Ага, благодарствую, милый. Темница, точно!

Так вот, отвели меня слуги в каземат, заперли за моей спиной железную решётку на замок и убрались восвояси, даже охраны не приставили. Отчего-то это пренебрежение оскорбило меня больше всего. Ну правда, приятель! Выходило так, будто мои враги уже не считали меня сколько-нибудь опасной соперницей, заранее победу праздновали, мол, никуда мне от них не деться. Разве не обидно? Вот и я о том.

Однако плохо они знали Эллу! Даже оставшись в темноте, среди влажных каменных стен, я продолжала всем сердцем стремиться к своей малютке. Думаю, эта жажда меня в конце концов и вывела на волю. Она да ещё толика везения.

Да, дружок, оказалось, моя удача сидела, скорчившись, в углу, и сперва я приняла её за груду грязного тряпья. Но голос узнала тотчас и едва не разрыдалась от облегчения, когда поняла: надежда моя жива! Вместе со мной в каменном мешке находилась пропавшая монахиня, бывшая служанка покойной королевы, первой жены благородного Тибиона, той самой, что своей неосторожной просьбой навлекла столько напастей на наши бедные головы. Единственная свидетельница, способная доказать правдивость моих слов на предстоящем судилище.

А? Что говоришь? Как так вышло, что она осталась в живых? Что ж, я и сама мигом позже задалась подобными вопросами. Стала гадать, не затеяла ли мерзкая девчонка со мной какой-нибудь игры, с тем чтобы побольнее уязвить, но после отбросила эти мысли. Решила, вернее будет расспросить саму старуху. С тем приблизилась к товарке по несчастью, заговорила с ней как можно участливее, стала выведывать, как да отчего оказалась она в столь печальном положении, что надобно от неё Гуртевиру с девчонкой и прочее в таком духе. Я ворковала над ней, гладила сальные космы, даже рассказала о кое-каких собственных злоключениях, но та только плакала да молилась, молилась да плакала, то попеременно, то одновременно. Добиться от неё чего-то хоть сколько-нибудь внятного мне так и не удалось.

Единственное, что смогла я выяснить, так это новые подробности о дурном нраве падчерицы. Эта дрянь каждый день приходила поглядеть на бывшую материну служанку, становилась у решётки и пялилась на несчастную не мигая, пока та не начинала плакать от страха да умолять прекратить её мучения, хоть ценой смерти. Нравилось проклятой девке мучить бедную женщину, упиваться её ужасом, потому она и велела оставить ту в живых.

Вскоре я поняла, что старуха, вырванная злой рукой из многолетнего её убежища, похоже, окончательно спятила, и в великой досаде оставила её, отодвинувшись в самый дальний угол, подальше, насколько возможно было, от её всхлипов и бормотанья. Скрутилась там на прелой соломе и наконец дала волю собственным слезам.

Горько оплакивала я свою судьбу, сожалела о нарушенных гейсах, а более всего – о моём красавце-короле: уж будь он жив, такого бы со мной ни за что не случилось! Но скоро темнота, многодневная усталость и монотонный бубнёж соседки сделали своё дело, так что, вопреки всем ожиданиям, я крепко заснула. Но заснула с именем покойного мужа на устах.

Снился мне чудный сад, полный прекрасных деревьев с серебряными ветвями, половина из которых покрыта была хрустальными цветами, а на другой уже зрели среди изумрудных листьев золотые яблоки. Меж корней тех деревьев струились прозрачные звонкие ручьи, а по веткам порхали чудесные птицы с оперением из красного золота и бронзы, были они скованы попарно золотыми же цепочками толщиной не больше волоса, а крепостью с якорный канат. Пение тех птиц было слаще всех известных мне звуков, а прерывали его они только для того, чтобы полакомиться спелыми плодами. Но пока одни ели, другие тут же подхватывали мелодию, и так выходило, что она не смолкала вовсе.

С удивлением и восхищением оглядывала я тот дивный сад да его обитателей, пока не увидела в конце тропы знакомый до боли в груди образ, а узнав его, изо всех сил побежала навстречу. То был мой покойный супруг, благородный король Тибион, только здесь был он жив и здоров, а выглядел краше, чем в день нашей встречи, словно само солнце сияло за его спиной!

Хотела я было броситься ему на грудь, но он с печальной улыбкой остановил меня, сказав, что нельзя ему нарушить запрет, коснувшись живой жены, чтобы не пропасть тотчас без следа, не успев перемолвиться со мною и словом. Я отступила, хоть и горько мне было видеть его так близко, но не иметь возможности обнять. Он же, видя моё огорчение, стал говорить тихо да ласково, однако, по своему обыкновению, ни о чём мало-мальски важном упомянуть не забыл.

Так сказал Тибион, что знает обо всех моих бедах. И о том, каким способом появилась на свет его проклятая дочь, и о том, как пришлось мне выбирать между ним да королевством, жизнью одного или многих, чтобы остановить её. Ещё сказал, дескать, зла на меня за свою смерть не держит. Мол, обитает он теперь в хрустальном дворце, который стоит посреди того волшебного сада, и просит не обижаться, что не сохранил мне верности, стал мужем хозяйки этого места. Не сумел отказать статной красавице с косами, подобными расплавленному золоту, да глазами-звёздами…

Тут я поняла, в чьём саду оказалась, и не на шутку разгневалась! Даже ногой с досады топнула. Позови, говорю ему, сюда свою новую супругу, пусть поглядит мне в лицо да скажет, что не обманула она меня намеренно и подло! Мало того что мужа у меня украла, так ещё и от яблока её хвалёного проку вышло чуть больше, чем от конского! Это по её милости я теперь обесчещена, нахожусь во власти врагов, и недолог час, когда голова моя украсит полку в опочивальне падчерицы! Так я сказала, а затем стала звать громким голосом саму Клиодну, чтобы повторить ей всё то же, глядя прямо в её звёздно-синие глаза. Но тут мой милый Тибион принял такой огорчённый вид, что я поневоле осеклась и замолчала. Со слезами стала я спрашивать его, как же мне быть, как вырваться из лап врагов да вернуться к нашей новорождённой дочери. Тибион известию о рождении девочки очень обрадовался, подробно расспросил, как та выглядит, на кого похожа, здорова ли и прочее, а после, подумав немного, приблизился да зашептал мне в самое ухо.

Вот что он посоветовал: ежели не хочу я, хоть, без сомнения, того заслужила, нарушив гейсы, окончить дни свои, танцуя на свадебном пиру в раскалённых железных башмаках, какие уже приготовили мне Гуртевир с его невестой, то должна отправиться в центр сада, к хрустальной горе, на которой стоит дворец его хозяйки, да омыться водой из источника, бьющего из той горы. После чего сад примет меня, и я смогу оставаться в нём девять ночей и девять дней, не замеченная Клиодной, и в это время для всех живых, кто окружает меня в подлунном мире, буду на вид совершенно мертва. Однако я должна соблюдать строгий пост, не есть даже самой малой крошки из даров сада, не пить ни капли из его источников и рос, иначе никогда больше не удастся мне покинуть этого места.

Лишь один предмет могу я взять, если сумею отыскать, – перо, что обронила какая-нибудь из бронзово-золотых птиц. А как выйдет срок, тем пером следует проколоть себе палец да добыть трижды по три капли крови и пролить их в воды волшебного источника, где прежде купалась сама. Тогда это место тотчас отпустит меня, и, если потороплюсь убраться, буду я спасена.

Однако предупредил меня мёртвый король и ещё об одном. Мол, если сделаю, как он велит, то с того дня, как вернусь из чудесного сада, стану я день за днём по капле терять свою красоту да могущество, пока не умру в конце концов дряхлой бессильной старухой, такая и ломоту на обидчика наслать не сможет, не то что колдовать, как в былые времена. С теми словами попрощался со мной благородный Тибион и пропал, будто его и не было.

Чего ты говоришь, дружок? Ха! Ну и вопрос! Что же я выбрала?! А ты приглядись ко мне повнимательнее, милый! Неужто огни в лампах так тускло тлеют? Видишь ты сияние красоты в моих чертах? А грацию и плавность движений? Может быть, это моя жемчужная улыбка ослепляет тебя? Что скажешь, парень? Правда ведь, за одну только ночь с такой женщиной, как я, ты отдал бы всё на свете? Ха-ха-ха! Ну, не тушуйся, дружок, не тушуйся! Я и сама вздрагиваю теперь порой, если ненароком загляну в бочку с водой… Что поделать, никаким чарам не под силу остановить неумолимый бег времени. Хватит с меня и воспоминания о прошлых прелестях, я и так сохраняла их намного дольше дозволенного природой. Чего мне и вправду жаль, так это колдовских сил. Эх, знала бы, как обойдётся со мною эта неблагодарная девчонка, сто раз бы прежде подумала, стоит ли ради неё рисковать!

А? Рассказать, как же я выбралась из темницы? Конечно, дорогой мой, конечно, расскажу! Один момент!

15 кружка

Эй, Флинн, приятель, ты не мог бы подкинуть в очаг хоть небольшое поленце? Мои друзья совсем озябли! Да сам ты старый жулик, будто я не видела, как твой мальчишка пихал давеча кизяки в середину пучков хвороста! Всё выгадываешь, трясёшься над каждым медяком, будто на тот свет с собой накопленное забрать сумеешь, право слово! Да не кричу я, не кричу. Хотя могла бы! Тогда бы все завсегдатаи услышали, чем ты пиво разбавляешь.

О! Вот это я понимаю, добрый хозяин! Не только снаружи согреемся с вами, парни, но и изнутри! Благодарствую, мастер Флинн! Пусть процветает твоё заведение, чтобы сам король не побрезговал остановиться в нём!

Да заткнулась я, заткнулась!

Эх, а хорошее всё-таки пойло у этого старого паскудника. Ну, друзья, за ваше доброе здоровьечко!

Фух! Так о чём это я? Ага, вспомнила, темница! Тут, милый, всё просто. Пока я во сне бродила по волшебному саду, тело моё продолжало лежать на гнилой соломе. Там его и нашли наутро стражники, пришедшие за узницами, дабы привести на суд. Вошли они, значит, в темницу и видят: одна из пленниц безумна, вторая бесчувственна. Помялись-помялись, да и воротились к Гуртевиру ни с чем. Тот выслушал их, рассвирепел, схватил факел да сам отправился поглядеть, что к чему, а за ним и моя падчерица увязалась. Она-то и сказала женишку, мол, мачеха теперь гуляет в яблоневом саду. И ведь не соврала!

Говорили, и я не раз о том после слышала, что Белоголовый не на шутку рассвирепел, когда понял, что задуманной им мести не дано будет свершиться, схватил обоих стражников да ударил друг о друга лбами, так что головы их раскололись, подобно орехам. Уж не знаю, сколько в тех словах выдумки, но моё безжизненное тело он совершенно точно попинал от души, и, очнувшись спустя девять ночей, я ещё долго ощущала последствия его злобы каждой косточкой.

Однако мёртвых не судят. Пришлось им довольствоваться полоумной служанкой, на коей эти двое, как я слышала, отыгрались от души… Наказали несчастную так, что даже лживые сказители предпочитают преуменьшать её кары, против своего обыкновения.

Ну а моё тело решено было выволочь за стены да бросить в ближайшей роще на съедение диким зверям и птицам, не удостоив погребения. Говоря по чести, я за это решение Гуртевиру с падчерицей даже благодарна! А ну как распорядились бы они похоронить меня по обычаю, в земле да под каменной плитой? Что бы я тогда стала делать? Как выбираться? Да, дружок, никогда не знаешь, где на самом деле благо! Порой случается так, что им и беда оборачивается…

Пришла я в себя на закате девятого дня и, хоть все члены мои затекли, одеревенели, тело болело от макушки до пят, а кожа была покрыта синяками да ссадинами, никогда ещё не ощущала я полнее биение своего сердца и бег крови по жилам, никогда не вдыхала прохладу воздуха с такой жадностью! Жива! Да я плакала от радости! Плакала да благодарила всех богов, что дело вышло щедрым летом, иначе возвращение, и без того непростое, могло бы выйти куда неприятнее. Если бы тогда вернуться вообще вышло, а то ведь холод может доконать куда быстрее, чем голодное зверьё.

Так вот, очухалась я, значит, размяла немного руки-ноги, да и поковыляла потихоньку обратно, в бывшее своё королевство, к дому зеленщика, где ждала меня малютка-дочь. Дорога вышла неблизкой, много ночей и дней сменилось, росла и умирала луна, а я всё шла, но, оказалось, я ещё неплохо помню прежние свои скитанья по этим землям, что немало мне в пути пригодилось. Впрочем, прежде у меня не было цели, которая звала бы вперёд, не давая остановиться, не имелось той путеводной звезды, с которой любые преграды нипочём. Теперь же моя крохотная звёздочка сияла на горизонте ночью и днём. Она ждала меня, и я не имела права её подвести!

О, конечно, я дошла! Иначе не сидела бы нынче перед вами, приятель.

Первые снежинки уже кружились в морозном утреннем воздухе, когда я добралась наконец до заветной калитки. В доме ещё спали, даже дымок очага не курился над крышей, но я не могла больше ждать, толкнула плотно сплетённые прутья, уверенно, по-хозяйски ступила на подворье. Шла на убыль последняя луна осени. Зеленщик укрыл свои грядки соломой, и они тянулись к порогу, словно выстланные коврами дорожки. Помню, это сравнение, пришедшее вдруг на ум, донельзя меня развеселило! Что ж, какая королева, такой и приём!

На мой стук открыли не сразу. Суетились, слышала, метались за дверью, кажется, кто-то даже всхлипывал, но впускать гостью не торопились. Что ж, упорства мне всегда было не занимать, так что я раз за разом стучала и стучала то в дощатую дверь, то в глинобитные стены, пока на пороге не показалась недовольная физиономия хозяина. Увидев меня, зеленщик враз переменился в лице, кажется, даже побледнел, хотя по его вечно красной роже такие вещи определить наверняка было почти невозможно.

Я вежливо поприветствовала его и потребовала принести дочь, однако этот пузырь надутый поворачиваться не спешил. Напротив, принялся нести какую-то околесицу насчёт того, что малышки нет сейчас в доме, дескать, его жена уехала с ней вместе проведать свою мать, а та живёт неблизко. Мол, я могу зайти дней через пять, а лучше десять, и, если ему что-нибудь будет известно об их возвращении, он непременно мне сообщит.

Конечно, я понимала, вся эта болтовня – гнуснейшая ложь. Ну и, конечно, я вспылила. А кто бы на моём месте сдержался? Знал бы этот боров, чем мне только не пришлось подрабатывать по дороге, лишь бы поскорее добраться к его грязному жилищу! И после всего, через что я прошла, он решил предложить мне ждать ещё!

Разумеется, я и слушать не стала! Вцепилась ему в лицо да пригрозила наслать холеру на всю его семью, если тотчас же не уберётся с дороги.

А? Да отступил он, отступил, дружок. Что ему ещё оставалось?

Как я сразу и догадалась, никуда его жена не уезжала. Торчала посреди дома жердью да заливалась слезами, пугая причитаниями своих отпрысков. Те, взлохмаченные да сопливые, мал мала меньше, выглядывали из своих постелей, устроенных прямо на полу. Некоторые, глядя на мать, тоже принялись размазывать по щекам слёзы, и вскоре всё вокруг голосило, всхлипывало и подвывало, будто целая стая предвестниц смерти носилась в тех стенах. «Ох, добрая госпожа, прошу, не отнимайте у нас нашу Летис![37]» Это же надо было додуматься – назвать девочку в честь салата! Вообразите, того самого, под листьями которого её когда-то спрятали, чтобы пронести в корзинке мимо замковой стражи!

Пришлось прикрикнуть, чтобы они заткнулись. И только тогда я услышала голос дочери; она, разбуженная шумом, звала меня из накрытой шалью колыбели, что пряталась в тёмном углу.

Моя малышка! Помню, как взяла её на руки, и она тотчас замолчала, принялась сосать розовый пальчик. Сердце моё едва не разорвалось в тот миг, переполненное любовью! Единого взгляда было довольно, чтобы понять, кто ей мать! Это мои золотистые, не по возрасту длинные волосы обрамляли милое её личико, мои зелёные глаза внимательно глядели по сторонам. Даже глуповатая жена зеленщика сразу всё поняла.

Так что, хоть слёзы её и лились ручьём, под ногами женщина мешаться не стала, без возражений позволила мне завернуть дочку в вязаную шаль да покинуть их дом навсегда. Даже мех козьего молока с собой всучила. Видать, и впрямь привязалась она к малышке за время, что та провела под их с мужем кровом. Поверьте, я была очень благодарна им обоим за то, что присмотрели за девочкой, но оставить дочь насовсем – об этом и речи быть не могло!

Так мы с моей крохой отправились в долгий путь, подальше от владений её дядей, подальше от сводной сестры и её новоиспечённого мужа, а также всех несчастий, что те могли бы принести нам обеим.

Скитания наши длились без малого три года, пока я не стала замечать, как доверчиво моя смышлёная живая девочка тянется к людям, как без разбору улыбается всем и каждому, буквально расцветает от малейшего к себе внимания, будто бутон под лучами солнца. Нужно ли говорить, что мне такое положение дел не слишком было по сердцу? Не было и мгновения, когда я не опасалась бы за её судьбу! Уж мне-то не понаслышке было известно, какими гадкими да жестокими могут оказаться люди, особенно те, что скрывают свою натуру за сладенькими улыбочками! О, малышка Летис была слишком хороша для этого лживого мира!

А? Да, дружок, имя я ей оставила, хоть оно и не больно мне нравилось, но очень уж подходило моей милой девочке, она ведь и впрямь была сама воплощённая радость[38]. Одна беда: дочь росла слишком быстро, и вместе с нею – моя тревога. Чем старше она становилась, тем чаще мне хотелось скрыть её ото всех в самом дальнем, самом глухом уголке земли и никогда не отпускать.

С величайшим страхом думала я о том дне, когда красота Летис начнёт привлекать мужские взгляды. Худшим из кошмаров, терзавших меня по ночам, был тот, в котором моя повзрослевшая девочка убегала от меня с каким-то смазливым болваном, польстившись на его посулы и признания. В такие ночи я просыпалась, дрожа, в холодном поту и торопливо прижимала к себе тёплое сонное тельце малышки, гладила её золотистые волосы, мягкие, словно самая тонкая шерсть, вдыхала их сладкий запах, убеждая себя, что момент разлуки если и наступит, то ещё очень и очень нескоро, но всё равно дрожь моя унималась лишь под утро.

Вконец измучившись, я приняла наконец единственно верное, как мне тогда казалось, решение – удалилась с дочерью в глубину самого дремучего леса, который только отыскался в тех краях, где мы как раз прижились, построила там для нас двоих уютную хижину-землянку, и стали мы жить сами по себе, вдали от людей и тревог.

Летис в лесной чаще быстро освоилась, она всё схватывала на лету. Вскоре малышка так наловчилась подражать голосам зверей и птиц, что ни один охотник не сумел бы с ней в этом тягаться. Я старалась научить её всему необходимому. Показала, как плести да расставлять силки, как свежевать туши и выделывать шкурки, ощипывать птицу и ловить быструю речную рыбу, разводить и поддерживать огонь, вялить и коптить мясо впрок, отыскивать яйца, собирать ягоды, грибы да коренья, а затем готовить из них не только вкусные кушанья, но и целебные притирания, настои да бальзамы. Но главный урок, который я повторяла день за днём, ночь за ночью, главное знание, что хотела крепче прочих вложить в её золотоволосую головку, – нельзя доверять другим людям. Чужаки опасны, твердила я, люди злы и коварны по своей природе, с ними нужно держать ухо востро, а лучше всего и вовсе дел не иметь! Встретишь человека – затаись, обойди стороной, а не сможешь – убей, только не поддавайся на лживые речи, не впускай в дом и уж тем более в сердце! Всё это я повторяла раз за разом, каждую свободную минуту, но особенно часто – долгими вечерами, когда перед отходом ко сну расчёсывала да переплетала длинные золотистые косы Летис.

Ах, что это были за косы! Вы и представить себе не можете! Чудо чудное, да и только! Уложенные вокруг головы, сияли они, как золотая корона, а весили уже к семи годам не меньше стоуна![39] Когда же я расплетала их, чтобы расчесать рябиновым гребнем, они мягким плащом укрывали хозяйку до пят, а вскоре уже шлейфом стелились по земле.

Да! Ты прав, приятель, многие бы дорого дали, чтобы только разок взглянуть на этакую красоту. И я не могла не знать об этом! Так что даже в лесной глуши сердцу моему было неспокойно. То и дело вздрагивало оно при виде неудержимо растущей дочери, трепыхалось, словно подбитая птаха.

Годы мчались скорее, чем самые резвые кони. Недалёк уже был тот день, когда Летис расцветёт, повзрослеет. Больше смертного часа страшилась я этого дня! Ведь не знала, как тогда мне удержать её, как уберечь от соблазнов, как погасить её любопытство. Малышке шёл уже тринадцатый год. Всё чаще и чаще стала она заговаривать о других местах, смутные воспоминания о которых, как я ни старалась, не изгладились из её памяти, спрашивать, как живут там люди, сомневаться, действительно ли все они столь опасны да коварны, и гадать, нет ли среди них похожих на нас. И каждый её вопрос, каждое сомнение для меня были подобны раскалённым ножам, терзающим плоть!

В конце концов я не выдержала.

Подготовила всё необходимое, после под каким-то невинным предлогом отвела мою Летис в самое сердце лесной чащи, куда не ступала ещё нога человека, и опоила её сонным зельем. А когда та мирно заснула на крошечной лужайке, я, собрав остатки магических сил, сотворила самые мощные чары, на какие только была ещё способна, и за ночь возвела над спящей дочерью каменную башню в двенадцать локтей[40] высотой.

Ни одного окна и ни одной двери не сделала я в той башне, кроме крохотного окошка в самом верху, под крышей, так что не было никакого способа выбраться оттуда либо попасть внутрь, кроме единственного, известного лишь мне.

Поначалу Летис испугалась, очнувшись в незнакомом месте, да ещё и не найдя способа покинуть башню. Но вскоре поняла, что произошло, и ужасно на меня разозлилась! Она плакала и кричала, била горшки и выбросила из единственного окна все плошки, шкуры, юбки и рубахи, все одеяла, всю снедь и даже дрова – всё, что я заботливо собрала для её комфорта и удовольствия. Гнев её бушевал, словно майская гроза, но я хорошо знала: он так же скоро сойдёт на нет, иссякнет, пролившись слезами. Так и вышло.

Спустя три ночи Летис изрядно продрогла да проголодалась, а потому быстро смирилась со своим новым положением. Тогда, услышав снова в её голосе привычную мягкость, я успокоилась и поведала моей малышке, как могу подняться к ней в башню вместе со всем необходимым.

Что говоришь? О нет, дружок, лестницы, даже тайные, стали бы слишком большим соблазном для моей упрямой дочери! Я придумала кое-что получше! У окошка, под самой крышей, вмурован был в каменную кладку добротный дубовый штырь толщиной в потолочную балку. Стоило Летис распустить свои косы, что к тому времени длиной доросли как раз до подножия башни, обвязать их вокруг того штыря да спустить вниз, и я без труда могла подняться по ним, чтобы обнять и утешить мою девочку да накормить её чем-нибудь вкусным.

Теперь, когда Летис была в безопасности, надёжно укрытая от чужих глаз в дремучей глуши, сама я могла чаще выходить из лесу, не опасаясь более оставить мою крошку одну. Уж в башне-то с ней никакой беды не могло приключиться! По крайней мере, так я думала… Эх, знала бы я тогда, как ошибаюсь! Ну да обо всём по порядку, верно, приятель?

Так вот, как я и говорила, хоть лес нас с дочерью исправно кормил и скрывал, были вещи, которых в нём при всём старании раздобыть никак не удалось бы. Например, полотно для платья или пряжу из доброй овечьей шерсти, хлеб, горшки, железные ножи да прочие мелочи, которые нетрудно было выменять в ближайших селениях на шкурки, орехи, грибы или свежую дичь. Там же порой находились и нехитрые подарки для Летис: глиняная игрушка, простенькое бронзовое колечко, цветные бусины, лента для волос, – я всегда выбирала что-нибудь особенное, дабы порадовать мою милую девочку. А после того, как она переселилась из хижины в башню, стала выбирать для неё гостинцы с ещё большим усердием. Очень уж мне хотелось видеть её счастливой да весёлой, как прежде.

Однако я не могла не замечать, как печальна моя малышка, с каким отчаянием и какой жаждой глядит она вдаль из оконца своей башни, какой тоски полны протяжные песни, что распевает она, сидя за шитьём. Всех моих усилий, всех лакомств и подарков недоставало, чтобы заменить Летис свободу. Я знала о том, но надеялась, что однажды она всё поймёт. И не уставала напоминать ей о своей любви.

Так промчался год, а за ним второй и третий; Летис, казалось, совершенно успокоилась, освоилась в новом жилище и свыклась с новой жизнью. По крайней мере, теперь всякий раз, как раскидывала я бобы или потрошила птицу, гадание неизменно показывало, что девочка довольна, даже счастлива.

Каждый день на рассвете я принималась за стряпню, а как только солнце поднималось высоко, собирала корзину всякой всячины и отправлялась к башне Летис. Там я окликала дочь по имени, а она спешила спустить свои косы, чтобы помочь мне взобраться к ней вместе с приготовленными яствами да припасёнными подарками. Вместе мы проводили прекрасные часы, беседуя за рукоделием, сочиняя новые способы уложить и украсить волосы Летис, тихонько распевая старые песни да рассказывая истории. Разумеется, только безопасные!

Никаких россказней о великой любви, приключениях да героях! Если уж в моём рассказе кто и покидал отчий дом, добром это для него не заканчивалось. Уж поверьте, я не собиралась забивать дочери голову всяческой чепухой! Нет, моей задачей было дать ей усвоить, что мир за пределами башни – место крайне небезопасное. Что же касается любви, то о ней я и думать не желала! Хватало мне того, что девочка в моё отсутствие вволю наблюдала за птахами да зверями, а после изводила меня расспросами, принято ли у людей заботиться о своей паре, как у горлиц. В такие минуты мне хотелось замуровать и то единственное окно, что было в башне!

Однако в целом дочь вела себя примерно, так что тревога моя потихоньку утихла. Дошло даже до того, что время от времени я стала выбираться на деревенские ярмарки, а это означало оставить Летис одну на чудовищно долгий срок. Шутка ли сказать, полтора дня и ночь! Добро, если удавалось вернуться раньше, но всё равно каждый раз сердце у меня было не на месте. И, как оказалось, не зря!

Да, приятель, ты снова прав! Воистину, кого боги хотят наказать, тому даруют строптивое дитя! Не удалось мне уберечь дочь, несмотря на все старания… И ладно бы она просто сверзилась из окна, замечтавшись. Клянусь, подобный итог не стал бы для меня горше того, что случилось на самом деле!

Нет! Моё драгоценное дитя, моя единственная отрада, моя кровь и дыханье, цель и смысл моей жизни, поступила со мной хуже, чем все прошлые недруги, все враги, вместе взятые! Обманула и предала, да не раз и не два! Три луны сменилось на небосклоне за время, что родная дочь водила меня за нос. Лгала мне в глаза! Притворялась кроткой ланью, а сама ядовитой змеёй изворачивалась, целясь ужалить побольнее! После всего, что я ради неё сделала! После всего, через что прошла!

Всё раскрылось в один ужасный день, когда я, воротившись с торга, ещё не ведая беды, усталая, но чрезвычайно довольная, торопилась проведать Летис в её башне. При себе у меня была корзина разной снеди, включая кувшин простокваши и любимые Летис медовые лепёшки, а также один особенный подарок – драгоценный пояс. Уж я-то знала, такого пояса моя девочка никогда прежде не видала! Шириной он был в ладонь взрослого человека, сплошь из тонких позолоченных колец, продетых друг в дружку столь искусно, что не понять, где начинается одно и заканчивается другое, а между теми кольцами крепились эмалевые бляхи алые да лазурные, будто осколки самого неба, полуденного и закатного.

Долго же мне пришлось торговаться за него с мастером! Сами понимаете, такую красоту на заячьи шкурки да сушёные грибы не выменять, тут нужны звонкие монеты, да не медные, серебро подавай! Но так мне захотелось подарить тот пояс моей Летис, что я готова была пойти на всё, лишь бы заполучить его! Пришлось пуститься на небольшую хитрость.

Ночью, пока народ пил, жёг костры да гулял, подстерегла я одного старика-бродягу, каких на всяких сборищах всегда что крыс у помойки, угостила его крепкой брагой да увлекла за собой подальше от костров, где и сотворила некие чары, из тех, о коих ещё помнила, но никогда ранее не использовала. Конечно, для того заклинания лучше подошло бы семя дикое да невиданное, но раздобыть такое мне было негде, да и некогда, пришлось использовать обычные сухие бобы. Правда, после колдовства их стало не узнать, так они набухли да потемнели от крови, но всё же меня терзали сомнения, достанет ли такой безделицы вкупе с рассказом об их чудесных свойствах, чтобы ушлый торговец решился обменять на те бобы свой прелестный пояс.

Как я и предполагала, тот мужлан лишь посмеялся над моим предложением, велев искать дураков в другом месте. Сказал, дескать, за такую вещицу можно корову запросто просить, а я, мол, со своими глупостями суюсь. Что ж, сам того не ведая, он подал мне хорошую идею! Дело в том, что ещё раньше я заприметила в толпе одного паренька, в котором с первого взгляда легко признать было не то чтобы круглого дурня, но изрядного простофилю. Так уж совпало, что этот парнишка вёл за собой ладную коровку, видать, от крайней нужды мать послала продать кормилицу. К нему-то я и обратилась. Дело было верное, пара слов о стеблях, растущих до самого неба, и мальчишка сам вложил верёвку мне в руки. Честный обмен! Упрекнуть меня тут не в чем. Да вы и сами, должно быть, не раз слышали о нём и его последующих приключениях! Слышали, верно? То-то! Так что наверняка знаете, в конце концов парень в накладе не остался.

Ну а я ту корову привела прямиком к прилавку торговца, мол, на, вот тебе назначенная цена, уплачено! Видели бы вы его лицо! Вот смех-то был! Но уговор есть уговор, пришлось ему отдать мне приглянувшийся пояс, а к нему в довесок ещё острые ножницы из доброго железа да горсть медных монет на сдачу.

Вот с этим-то подарком и спешила я к моей милой девочке, заранее предвкушая, как обрадуется она невиданной роскоши, да воображая, как засияет её красота в столь драгоценной оправе.

Так мне не терпелось увидеть её в обновке, что, едва поднявшись в башню, развернула я свою покупку. Глазки Летис так и вспыхнули! От радости она едва не задушила меня в объятиях, защебетала, что твоя птичка на заре, однако, когда я попросила примерить подарок, стушевалась, стала отговариваться разными пустяками, капризничать и отнекиваться, так что я даже рассердилась на неё немного. Наконец я настояла на своём, и Летис, закусив губу, принялась выполнять родительское приказание.

Надела она самое нарядное своё платье и обернула вокруг талии подаренный пояс, а вот застегнуть его, как ни старалась, не сумела. Взялась я было помочь, решив, что это у неё с непривычки не выходит, да и обомлела… Пояс, трижды мною ещё на прилавке измеренный, оказался Летис тесен!

Да, дружок, вот и я тогда сперва ничего не могла понять! Даже заподозрила мастера в обмане, подумала, мол, укоротил он втихаря поясок-то. Сбегала за меркой, проверила. Нет! Всё как полагается, а значит, должна обновка быть точно впору. Но куда там!

Тут и закрались в моё сердце страшные опасения… Самого быстрого осмотра оказалось достаточно, чтобы подтвердить худшие подозрения. Неспроста был ей мал купленный мной пояс, а лучшее платье стало вдруг тесно в груди. Сомнений не было, Летис носила дитя.

А? Что говоришь, приятель? Как она, сидя в башне, умудрилась? Будешь смеяться, но всё оказалось до глупого просто! Сейчас расскажу!

Так вот, вы и представить не можете, какой меня охватил гнев! После всех моих усилий обнаружить такую неприятность! Да, вот именно! Мне тогда ещё и не такие слова на ум приходили! Можете себе представить, я, которая за все прошедшие годы не только ни разу не выпорола дочь, но даже подзатыльника ей не дала, теперь в ярости таскала её за косы, била, щипала, царапала и поносила худшими словами! Но, согласитесь, мне было из-за чего злиться. Особенно когда выяснились подробности произошедшего.

А дело было так.

Однажды, когда я отлучилась по делам, Летис, по своему обыкновению, сидела у окна, развлекаясь пением. На беду, в ту самую пору в нашу чащу забрёл заблудившийся на охоте юный лорд – младший сын хозяина этих земель, что только недавно вернулся в родные края. Скитаясь по лесу, парень услышал девичий голос, пошёл на звук, и в конце концов песня моей глупышки вывела его к самой башне.

Поначалу Летис испугалась, увидев внизу незнакомца, но тот повёл себя чинно, заговорил с ней ласково, и любопытство в ней пересилило страх. Девочка сперва стала беседовать с парнем, а после так осмелела, что выглянула из окна, дабы показаться новому знакомому. Конечно, едва увидев такую красавицу, лордик весь на слюну изошёл! Стал сыпать похвалами да любезностями, признаваться в самых нежных чувствах и, главное, выпытывать, как бы ему подняться к ней в башню да познакомиться поближе. Что ж, должна признать, несмотря на все мои усилия, Летис оказалась ничуть не умнее деревенских простушек. Самый строгий материнский запрет оказался для неё не прочнее паутины перед льстивыми речами пылкого юнца. Недолго думая, она спустила свои косы и помогла обольстителю забраться в башню.

Вы, друзья мои, люди взрослые и сами понимаете, что последовало дальше. Спустя время лордик покинул обиталище глупенькой красавицы тем же путём, каким попал внутрь, оставив после себя лишь бесчестье да гору пустых обещаний. Но Летис, конечно, это было невдомёк. Так что, когда он через несколько дней вернулся за добавкой, она по своей наивности нашла в том подтверждение его неземной любви, а пять-шесть свиданий спустя окончательно уверилась в нерушимости данных ей клятв. Так продолжалось больше двух лун. Всякий раз, стоило мне оставить дочь без присмотра. И, разумеется, последствия не заставили себя ждать.

Всё это Летис поведала мне, заливаясь слезами да перемежая свой рассказ проклятиями в мой адрес. Её послушать, так выходило – я самое бессердечное да жестокое существо на свете, раз лишаю родную дочь права обрести счастье.

Это покувыркаться-то с обманщиком для неё было счастьем! Своего позора упрямица признавать не желала, а может, просто не понимала, сейчас мне так думается… Всё твердила, мол, мне её всё равно не удержать, дескать, любимый придёт за ней, хоть бы я на сто локтей под землю её упрятала, да заберёт в свою усадьбу, сделает своей женой и хозяйкой всех окрестных земель. А ещё, мол, тогда она припомнит мне мою жестокость и все обиды.

Горько мне было слушать такие речи! До того горько, что, кажется, разум мой помутился в те мгновения, а гнев пуще прежнего опалил нутро. В бешенстве я схватила неблагодарную дочь за конец косы, обвязала его вокруг дубового штыря, выхватила из-за пояса острые ножницы и под самый корень обрезала её золотые волосы! После чего велела ей убираться прочь, куда глаза глядят, искать себе пропитание да жильё где ей вздумается, любить кого пожелает и никогда, ни под каким предлогом не попадаться мне на глаза! С теми словами я вытолкала Летис в оконце, а когда оказалась она на земле, всё то же прокричала ей вслед.

В тот проклятый миг я и видела мою малышку в последний раз. Рыдающую, опозоренную, бредущую, не видя тропы, сквозь колючий кустарник…

Поверьте, друзья мои, сейчас сердце моё кровоточит при одном воспоминании о Летис. Но тогда!.. О, тогда я была слишком зла! Слишком рассержена на её неблагодарность, глупость и несправедливость. Сказать по чести, я была уверена: дочь объявится с повинной через пару дней. Ну куда ей было податься, в самом деле?

Куда больше меня занимал теперь её любовничек!

На этого прохвоста я зла была ещё больше, чем на глупышку Летис, так что сразу задумала его проучить. Отомстить за поруганную честь дочери, как того требовали законы моих предков. Понятное дело, вызвать лордика на честный поединок я не могла! Но и о том, чтобы спустить ему такой проступок с рук, речи не шло. Очень скоро я сообразила, что мальчишка пока не догадывается о разоблачении их с Летис интрижки, а значит, долго ли, коротко ли, заявится, по своему обыкновению, к башне. Что ж, мне оставалось только подождать!

Оглядела я внимательно опустевшую башню, навела там порядок и села у окна дожидаться проклятого волокиту. Представьте себе, я даже заскучать толком не успела! Парень появился к закату третьего дня, смазливый, что девчонка, и весь из себя расфуфыренный, будто не в лес собирался, а на королевский пир. Ну и смешон же он был в своих ярких одеждах посреди чащи! Охотничек! Что только глупышка Летис в этаком манерном сопляке нашла? Ума не приложу.

В общем, подошёл он к башне, голову задрал и давай соловьём разливаться, подзывать свою ненаглядную златовласку, чтобы впустила она его в «святая святых». Да, так и сказал! Представляешь? Высокопарный осёл!

Услышав эти его речи, я пуще прежнего вскипела. Ну и не стала медлить, как он и просил! Сбросила ему вниз конец отрезанной косы да стала подкарауливать гостя внутри. Вскарабкался он быстрее быстрого! Видать, очень уж не терпелось поганцу поскорее собрать с молока сливки, да только не тут-то было! Вместо приветливой улыбки юной красавицы встретила его ухмылка видавшей виды карги. В страхе шарахнулся юнец назад, к окну, хотел было убраться поздорову, ну а я тут как тут, подоспела с ножницами, да и второй раз чудесную косу укоротила, на сей раз у самой балки. Так что полетел незадачливый гость вниз, как мешок с трухой. Прямиком в терновые кусты.

Долго ещё раздавались оттуда его стоны, ну да я их слушать не стала, спустилась из башни по заранее припасённому сыромятному ремню да побрела к своей землянке ни жива ни мертва. Только там, где падали на землю мои горькие слёзы, оставались проплешины в траве, словно выжженные огнём, и поговаривают люди, коим случалось после бывать в тех краях, до сих пор ещё те проплешины не заросли. Вот каково было моё горе!

Не день и не два томилась я в ожидании у порога, надеясь, что всё устроится и моя Летис вернётся в уютную нашу хижину. Корила себя за горячность. Боялась отойти далеко, дабы не пропустить звука её шагов. Однако дочь не возвратилась. Ни через два дня, ни через три ночи, ни к следующей луне, ни через год. Вконец обезумев от вины и тревоги, я стала искать её по лесу, но даже следов не обнаружила. Тогда я отправилась в селение. Рассудила, что если Летис куда и могла податься, так это к людям. Её всегда к ним тянуло, мне ли было о том не знать.

Уж не знаю, боги ли мне в тот день благоволили или же помогла врождённая удача, только до посёлка я дойти не успела. Ещё на краю леса услышала звук труб, крики да лай собак, будто лорд на большую охоту собрался. Только вот вовремя смекнула, что для охоты пора ещё не настала. А значит, вовсе не зверя собрались гнать по лесу благородные лорды и их всадники!

И правда, едва я успела натереться кабаньим помётом, чтоб отбить запах, да схорониться в кустах, как мимо пронёсся громадный отряд. Впереди ехал старый лорд, за ним сыновья, да с каждым трижды по девять воинов, все при оружии. От дурного предчувствия кровь застыла у меня в жилах, когда увидала я их. И точно! По левую руку от отца скакал на сером жеребце знакомый мне юнец.

Не без труда узнала я его лицо, ведь облик его больше не был прекрасен, как у юной девы. Глубокие шрамы избороздили белые щёки, левого глаза не было вовсе, а правый глядел угрюмо и зло. Одно плечо опустилось ниже другого, и видно было, что усидеть в седле для него немалый труд, но руки его изо всех сил сжимали поводья, а голос, когда он крикнул дружине искать ведьму живой, был звонок и чист.

Тут-то я и поняла, что домой мне возврата нет. Дождалась, пока последний из всадников скроется в лесу, и побрела куда глаза глядят, сторонясь всякого жилья да проезжих дорог. Снова я была беглянка. Снова нищенка. Снова одна. Гонимая и преследуемая, как распоследняя преступница.

Уж и не помню, как покинула владения того лорда, а после и королевство. Долго носит меня с тех пор судьба по свету, как палый лист ветер, и нигде я больше не задерживаюсь без нужды. Вот так-то, дружок… До недавних пор ещё зарабатывала по мелочи разными штуками, ну, там, бородавки свести, кротов извести, девке амулет изготовить для скорого замужества, на бобах да воске погадать, младенчику жар унять или старику силу в чреслах возвратить, сами знаете, как оно бывает, за чем только не обратятся порой люди к прохожей ведунье. Да только нынче повсюду монахов и аббатов развелось, что лягушек в пруду! Мало того что пугают они крестьян страшными муками, посмертным судом да прочим в таком же духе, так ещё и чуть что готовы бедную женщину в колодки заковать! Вот я и думаю, пора мне уже отыскать на старости лет тихое местечко да осесть где-нибудь в глуши, куда не забредают эти вездесущие жрецы нового бога.

Вы, к слову, не знаете в здешних местах такого? Эх, жаль… Очень жаль. Но я слышала, там, за большой рекой, просторы немалые. Может, сыщется в них уголок и для меня. Кто знает, верно? Говорят, там земля до того изобильна, что молоко реками по ней течёт, а птиц да зверьё голыми руками можно брать! Думаешь, врут? Эх, найду способ переправиться – проверю. Глядишь, и голодать больше не придётся.

А что! Построю себе дом на лесной опушке, сплошь из хлебов да пряников, заживу наконец в своё удовольствие! Уж на это остатков моих сил ещё должно хватить… Ха! Может, и глупость, а может, и нет, да только ты, приятель, о том всё равно не узнаешь, так что смейся себе сколько угодно! А я с рассветом на берег, искать переправы. Тут мне ловить больше нечего, вон, даже Флинн как пёс огрызается, гонит меня, бедную, со двора. Хорошо, вы мне встретились, а то мокла бы под дождём всю ночь.

Добрые вы люди, щедрые. Надеюсь, сумела я вам отплатить хоть немного за ваше угощение? А? Что говоришь? А-а-а-а… Спасибо, милый! Уж я старалась как умела. Право же, надеюсь, вы не утомились, слушая рассказ старухи Эллы!

Было то в давние времена, но каждое слово в этой истории – чистая правда. Уж будьте любезны, не забывайте её, а лучше при случае другим перескажите. Пусть люди знают, как обманывают их поганые сказочники, будь они трижды прокляты! А мне пора. Слышите? Петух во дворе завозился. Ну, благодарствую за угощение! Бывайте здоровы!

Конец.

Примечания

1

Пятина – административно-территориальная единица, с глубокой древности применявшаяся для регионального деления различных государств. Аналог более поздних провинций. Здесь речь идёт об Ирландии и её делении в период до норманнского завоевания. Ирландские пятины: Улад на севере, Коннахт на западе, Лейнстер на востоке, Манстер (Мунстер) на юге – являлись малыми королевствами, добровольно подчинёнными формальной и церемониальной власти Верховного Короля Ирландии, чья резиденция Тара (вар. Темра) находилась в срединной части острова – Миде (Мит) – и повторяла планировкой сакральное устройство страны.

2

В кельтском обществе и в частности в Ирландии право наследования в полной мере распространялось на дочерей, особенно в случаях, если умершие родители не имели сыновей. Эти законы действовали в некоторых областях довольно долго, в том числе в период раннего Средневековья.

3

Кошачья петрушка – одно из народных названий растения вёх ядовитый, более известного как цикута (лат. Cicuta virosa).

4

Имеется в виду Самайн – кельтский календарный праздник, знаменующий окончание скотоводческого цикла, который соответствовал завершению пастбищного сезона, также был границей между старым и новым годом. Позже был вытеснен христианским Днём поминовения всех святых, частично сохранив при этом некоторые обрядовые элементы, переосмысленные в соответствии с новой доктриной. Стал предтечей современного Хэллоуина.

5

«…не бывало там ничего иного, как игра да гулянье, блеск да красота, пиры да угощенье». Из саги «Недуг Кухулина». Пер. А. А. Смирнова.

6

«…у любого уладского мужа, если не приходил он в Эмайн на Самайн, пропадал разум, и наутро клали для него курган, и надгробную плиту, и камень» («Сказание о Конхобаре, сыне Несс», пер. Н. Чехонадской).

7

Бру (иначе «тулмен») – внутренняя часть волшебного холма Сида (ирл. Sidhe, гэльск. Sith, соврем. ирл. Ши (ирл. Sí)), где проживают мифические существа – фэйри. Представляет собой богато украшенную залу с потолком, опирающимся на колонны.

8

«Приблизилась ко мне прекрасная женщина с бледным нежным лицом и продолговатыми щеками. У неё были светлые волосы и две золотые птицы на плече. На ней был тёмно-пурпурный плащ с капюшоном. На спине у неё золотая вышивка в пять кулаков шириной» («Поражение у Маг Муиртемне», пер. С. В. Шкунаева).

9

Клиодна, вар. Клиодна из Кэрригклины, также Клина (ирл. Clíonadh, англ. Clíodna) – божественная королева из племени Туата Де Дананн, одна из фигур кельтской и ирландской мифологии. В некоторых мифах упоминается как покровительница графства Корк и в этом же качестве, согласно поверьям, связана со старыми ирландскими семьями Мунстера и землями, бывшими территорией Уи-Фиджейнте. Легендарный дворец Клионы располагался в сердце скальной группы близ городка Мэллоу, которая до сих пор известна под именем Кэрриг-Клина. Вероятно, образ Клиодны восходит к архаичным «богиням суверенитета», но на этот счёт у исследователей пока нет единого мнения.

10

Торк, торквес (лат. torques) – кельтское нашейное украшение в виде разомкнутого кольца, разновидность шейной гривны. В языческой культуре кельтов был символом мощи, власти, защиты в схватках с противником, принадлежности к избранному роду. В более поздний период, с приходом христианства, согласно легендам и поверьям, стал наделяться способностями освящать клятвы и карать неверующих.

11

Фибула – застёжка для одежды, служащая также украшением. Фибулы были распространены с бронзового века до раннего Средневековья, когда им на смену пришли пуговицы.

12

Гейс – ритуальный запрет на какое-либо действие. Нарушение его, как правило, влекло за собой самые печальные последствия, вплоть до гибели.

13

Вопреки распространённому заблуждению о низкой культуре и слабом знакомстве древних европейских народов с гигиеной, археологические и культурные источники рисуют совсем иную картину. Первые «сауны» с использованием раскалённых камней относятся к бронзовому веку. У кельтских племён такие бани широко использовались и в более поздние времена, о чём свидетельствуют не только многочисленные упоминания банных процедур и описания омовений в ирландских литературных источниках, восходящих к дохристианской эпохе, как, например, саги уладского цикла, но и свидетельства античных авторов, в частности Страбона.

14

Цена чести (др. – ирл. lуg-n-enech) – согласно нормам древнеирландского (и, вероятно, так же общекельтского) права, компенсация за ущерб. Компенсация, назначаемая ответчику к выплате, рассчитывалась согласно социальному статусу пострадавшего и объёму нанесённого ему ущерба.

15

Имболк – первый ритуальный этап кельтского календарного года; праздник, связанный с началом доения овец и появлением первого приплода у домашнего скота. Посвящался богине-покровительнице Бригитте (вар. Бригита, Бригид, Бригантия), чей образ впоследствии вытеснил и заместил образ её тёзки, христианской святой Бригитты, сохранившей, впрочем, в народных представлениях связь с овцеводством и плодородием в целом.

16

Один из древнейших европейских обычаев бракосочетания, известный как handfasting («соединение рук») – руки молодожёнов перевязывали особым церемониальным шнуром или лентой: левая рука жениха – с левой рукой невесты, а правая – с правой, образуя своеобразный символ бесконечности. Обряд демонстрировал единство новобрачных. В более поздние времена практиковался как форма помолвки или неофициальной свадьбы в тюдоровской Англии и как форма временного брака – в Шотландии XVII века; возродился в неоязычестве приблизительно с 1960-х годов.

17

Филид (ирл. fili – «провидец») – в древней и ранней средневековой ирландской культуре – поэты, певцы, хранители устной сакральной, исторической и юридической традиции; в сагах часто изображаются как провидцы, владеющие магическим знанием. Пользовались большим почётом и многочисленными привилегиями.

18

Энгус мак Над Фройх (др. – ирл. Óengus mac Nad Froích; 430–490 (492) гг.) – старший сын второго короля Мунстера Над Фройха, унаследовавший титул после смерти отца. Стал первым христианским королём на этой территории, по преданию, приняв крещение от самого святого Патрика.

19

Яблоневый остров Эмайн Аблах, также известный как Тир-на-ног (Tír na nÓg) – Земля молодых, или Страна Вечной Юности, Хай-Бризейл (Hy-Brasil), или О'Бразил (O'Breasil), в более поздних легендах Артуровского цикла – Авалон. В кельтской традиции мифическая сакральная земля, расположенная в практически недоступном регионе, часто посреди океана или на краю света, иногда в Ином Мире. Подобно Островам Блаженных в греческой мифологии, является некоторой вариацией рая.

20

Согласно нормам кельтского, а после и раннего средневекового ирландского права, двоежёнство было законной практикой и сохранялось довольно долгое время после принятия христианства, вплоть до нормандского нашествия XII века. Дети от обоих союзов имели права наследования, хотя их матери и не обладали равным статусом.

21

Балор (др. – ирл. Balor) – предводитель фоморов, мифических существ, олицетворяющих в ирландской мифологии тёмные хтонические силы Хаоса. Известен свирепым и разрушительным (по некоторым версиям, смертельным) взглядом единственного глаза, что способен обратить в бегство или оглушить целое войско.

22

Фалары (вар. фалеры; от греч. φάλαρον и лат. phalerae) – круглые или овальные металлические бляхи, обычно богато украшенные, служившие для украшения воинской амуниции и лошадиной сбруи, они закрывали пересечения ремней. Римские легионеры, а вслед за ними и армии романизированных народов также использовали их в качестве знаков воинского отличия, как своеобразные аналоги современных медалей.

23

Белтейн, также Белтайн, Галан-Май (англ. Beltane, в др. – ирл. Beltaine, в ирл. Bealtaine, гэльск. Bealltainn) – кельтский праздник начала лета или светлой половины года и одновременно название месяца мая. Вероятно, был связан с почитанием божества по имени Белен. Важное место в обрядовой части празднования отведено ритуалам с огнём, а также действиям, призванным обеспечить плодородие и рост поголовья скота. Переосмысленный с приходом христианства, но не утративший популярности, Праздник Мая до сих пор отмечается в некоторых регионах Европы традиционно 1 мая.

24

Лугнасад ( др. – ирл. Lughnasadh /lunasa/, ирл. Lá Lúnasa; гэльск. Lùnastal) – кельтский языческий праздник и название месяца августа. Связан с почитанием бога Луга и, по некоторым версиям, его приёмной матери Таилтине. Время торжественного начала жатвы. Праздник урожая. Обязательной частью обрядов Лугнасада было приготовление и совместное употребление пищи из плодов нового урожая, а также принесение части их в жертву божествам-покровителям. С приходом христианства был переосмыслен и в некоторых англоязычных странах Северного полушария до сих пор ежегодно отмечается 1 августа как Lammas Day, или День хлебной мессы, когда испечённый из первой муки нового урожая хлеб прихожане несут в церковь для благословления.

25

Ке́лпи (kelpie) – злой водяной дух, до сих пор известный как персонаж низшей шотландской мифологии. Может принимать различные обличья, но чаще всего является людям в образе лошади, почти всегда чёрной. Склонен заманивать неосторожных путников в воду, где топит их и нередко после пожирает.

26

Меч света, или Сияющий меч (гэльск. Claíomh Solais) – один из пяти магических предметов, привезённых Туата Де Дананн в Ирландию и принадлежавших Нуаду – одному из предводителей этого мифического племени. Согласно легенде, меч обладал волшебными свойствами: резал железо и сталь, как мягкое масло, был несокрушим, а нанесённые им раны всегда оказывались смертельными; кроме того, при использовании светился белым светом, за что и получил своё название. Данный артефакт неоднократно появляется в гэльском фольклоре Ирландии и Шотландии. Также его часто отождествляют с Экскалибуром, волшебным мечом короля Артура.

27

Сид (ирл. Sídhe, гэльск. Sìth – «мир», соврем. ирл. Ши (Sí)) – в ирландской и шотландской мифологии – потусторонний мир, расположенный в глубине холмов и населённый фэйри (первоначально Туата де Дананн, покинувшими землю после поражения в войне с людьми), которых в народе за место их обитания также именовали сидами или ши. Этим же словом называют и сами волшебные холмы.

28

Белая прачка, также Бенни-прачка, Маленькая прачка с брода (гэльск. Bean-nighe; англ. Washerwomann, Little-Washer-by-the-Ford) – в кельтском фольклоре разновидность банши – предвестниц смерти. Дух, встречающийся у ручьёв и рек в образе женщины (уродливой старухи или, наоборот, прекрасной юной девушки), стирающей окровавленную одежду тех, кто умрёт в скором времени. Чаще всего появляется на пути направляющихся к месту сражения воинов. Образ хорошо сохранился в фольклоре горной Шотландии и Ирландии.

29

Тибион ап Кунеда (валл. Tybion ap Cunedda; дата рождения точно не известна, не ранее 405 года, умер не позднее 440 года) – старший сын полулегендарного вождя племени вотадинов Кунеды, основателя королевства Гвинед на северо-западе Уэльса. Согласно записи из «Харлеанских генеалогий», умер в области Манау Гододин до прихода отца и братьев на территории будущего королевства.

30

В кельтской мифологии боярышник тесно связан с зимним временем и тьмой и, как следствие, смертью; в более поздней традиции являлся священным растением фей, из-за чего считалось опасным спать и даже просто сидеть под ним, особенно в дни некоторых праздников, когда, по народным поверьям, открывались двери между мирами. При этом шипы боярышника славились как мощные обереги от тёмных сил, а обычай повязывать на его ветви кусочки ткани (изначально в качестве подношений женским божествам и духам) сохранился в некоторых частях Ирландии и Британии до сих пор.

31

По обычаю на Майском празднике девушки облачаются в белые одежды, зелёный – цвет фей – имеют право носить лишь избранная Майская Королева (да и то не везде) и человек, изображающий другого майского персонажа, Джека-в-зелёном. Считается, что, нарядившись в этот цвет в день праздника, можно нанести оскорбление волшебным духам. Венок из цветов боярышника – символ несчастья и смерти, позже был переосмыслен в христианской культуре как знак девственности, непорочности.

32

Сыновья Миля (ирл. gairthear Mílidh Easpáinne) – согласно «Книге захватов Ирландии» (Lebor Gabála Érenn), последнее из мифических племён, правивших на территории острова после победы над предшественниками, племенами богини Дану. Предки людей, населяющих ирландскую землю.

33

Чемпион – в Средние века – боец, заступавший место одного из участников судебного поединка, добровольно или за вознаграждение.

34

Талион (talion, лат. talio, talionis – «возмездие», «воздаяние») – принцип уголовной ответственности в раннеклассовом обществе, когда наказание точно соответствует причинённому вреду; мера наказания, определяемая по принципу «око за око, зуб за зуб».

35

Химический элемент триметиламин, выделяемый этим растением при цветении, также является одним из первых химических веществ, образующихся в разлагающихся тканях животных. Вероятно, этим сходством запахов и обусловлена древняя символическая связь боярышника со смертью и потусторонним миром.

36

Гуртевир (валл. Gwrthefyr), известный также как Вортипор (англ. Vortepor) (475-540-е гг.) – правитель раннесредневекового государства Дивед в Юго-Западном Уэльсе.

37

Англ. lamb's-lettuce; валл. letys – варианты названий полевого салата, популярной в Европе пищевой культуры, также известной как корн-салат и Валерианелла колосковая, или Валерианелла огородная. Немецкое название растения – источник имени сказочной героини Рапунцель.

38

Здесь Летис (Lettice) – сокращение от имени Летиция, производного от латинского Laetitia, что означает «радость, счастье».

39

Стоун (англ. stone, сокр. st.; букв. «камень») – устаревшая единица измерения веса, равная 14 фунтам или 6,35029318 килограмма. Хотя стоун с 1985 года официально изъят из списка единиц измерения массы, допустимых для использования при торговле в Великобритании и Ирландии, он всё ещё довольно часто используется в обиходе этих стран как единица для описания массы тела человека.

40

Локоть – древняя мера длины, известная у многих народов мира. Не имеет определённого значения, но примерно соответствует длине руки взрослого человека от конца вытянутого среднего пальца до локтевого сустава, что составляет примерно 44,5-52 см.

Content

Евгения Липницкая
Сказка – ложь…

1 кружка

2 кружка

3 кружка

4 кружка

5 кружка

6 кружка

7 кружка

8 кружка

9 кружка

10 кружка

11 кружка

12 кружка

13 кружка

14 кружка

15 кружка

Примечания