Виктория Побединская

Ржавчина

Часть 1. Ржавый город

– Анна!

Уже в третий раз новый учитель химии обращается ко мне.

– Анна, я жду ответ.

Все смеются. Очевидно, им кажется забавным то, что ее, неопытную и пока еще жутко стесняющуюся девушку, перевели в нашу школу, но забыли предупредить о таких, как я.

– Анна!

Ее руки трясутся. Она не может понять, над кем смеются, – над ней или надо мной. Подростки жестоки. Школа – место для выживания, вам ли не знать, мисс.

С последней парты раздается самодовольный голос:

– Она отвечает только по вторникам и пятницам.

Я стискиваю зубы.

Август.

И это не сожаления о том, что в отличие от России, где я родилась, учебный год здесь начинается в конце лета. Это имя. Имя парня, которого я – теперь – ненавижу. Парня, который – теперь – ненавидит меня.

Наши взгляды встречаются. Карандаш, который он сжимает пальцами, с хрустом ломается. Отовсюду раздаются смешки. Кто-то прикрывает рот ладонью, а кто-то даже не думает сдерживаться.

От злости и обиды в горле встает ком. Хотела бы я его проглотить, но увы. Как сильно могут меняться люди? Когда-то мы мечтали, что закончим школу вместе. Август, обязательно первым, получит права, и мы объедем за лето всю Америку. На границе каждого штата будем делать по одному фото, чтобы оклеить ими всю стену в нашей общей комнате где-нибудь в Университете Калифорнии. Видимо, жить мы тоже собирались вместе. Но никто не предполагал, то наше «вместе» закончится так скоро.

– Анна? – снова повторяет учитель. Уже почти умоляюще.

Мне так хочется подойти к доске, вырвать мел из ее дрожащих пальцев и написать: «Простите. Я. Больше. Не. Могу. Говорить!», но я не двигаюсь с места.

Все взоры, словно мячик в пинг-понге, скачут от нее ко мне, ну и иногда к Августу. Он отворачивается. Родинки на его щеке все также образуют идеальный треугольник. Созвездие Дельтотон. Ясными вечерами мы лежали на крыше дома, и я учила, как отыскать его на небе. Подняв руки вверх и прищурив один глаз, мы чертили пальцами путь от звезды к звезде и ели Скиттлз, доставая из пачки по одной конфете, угадывая, какого она на этот раз цвета. Игра продолжалась до последней конфеты, или пока нас не загонят домой. А потом каждый скрывался в своем окне, пока с неба, опустив свой острый нос, на нас глядел Дельтотон. Благодаря ему я и узнала Августа, когда он появился в нашей школе три дня назад. До этого мы не виделись пять лет.

– Анна!

Лицо затравленной учительницы уже как флаг Советской революции. На фоне стен, что в нашей школе специально выкрашены в белый цвет чистоты и порядка, оно словно фонарь.

– Я прошу вас покинуть урок!

Класс взрывается приступом хохота. Три ноль. Таким же образом сегодня был побежден историк и учитель биологии. Все трое новенькие.

«Как вам угодно».

Естественно, я не говорю этого вслух. Молча бросаю вещи в сумку и выхожу. Не остается ни единого шанса, что кто-то расскажет этой бедолаге о том, что девочка, сидящая за пятой партой второго ряда совершенно нема. Зачем лишаться такого веселья?

– Откройте страницу три… – доносится позади, когда я «случайно» хлопаю дверью, выскакивая сначала в коридор, а потом и на улицу. Прикрываю глаза козырьком из ладони, чтобы привыкнуть к яркому свету, и прищуриваюсь. Последние недели лета всегда аномально жаркие.

«Вудсайд Хай» выглядит как обычная школа – гигантская белая коробка из пластика и стекла. Напротив главного здания полощутся флаги и расставлены лавочки, позади стадион и площадки для баскетбола, на соревнованиях по которому мы из года в год разгромно проигрываем.

Спрятавшись за углом школы, я смотрю, как на парковке останавливается большой желтый автобус. Он отличается от других лишь табличкой «Ржавый Город», но каждый знает, эти люди – чужаки. Ржавчина, проникшая на нашу территорию.

Двадцать пять человек из пригородного гетто перевели в нашу школу на прошлой неделе. И теперь это самая обсуждаемая новость месяца, потому что таких, как они, вы не встретите на наших улицах. Они – печать позора на умытом лице нашего благополучного общества.

Звенит звонок. К автобусу подтягиваются парни. Учиться здесь для них – щедрая привилегия, но по выражению их лиц – сущее наказание.

Засмотревшись, я не замечаю, что пялюсь на парней не одна. Протягивая овсяное печенье, рядом встает Ив. Мы неразлучны с тринадцати. С тех же пор она носит высокий хвост на затылке и красит ногти в ядовито-оранжевый.

– Слышала последние новости?

Я с хрустом отламываю кусок и принимаюсь жевать.

– Мне рассказала Хлоя, которая ходит со мной на тренировки. Помнишь ее? У нее еще грудь четвертого размера, из-за нее она не может бегать.

Я киваю, потому что бюст Хлои – местная знаменитость.

– Тренер хочет собрать новую баскетбольную команду из этих ребят, гляди, – она толкает мне в руку объявление. – Представляешь, что это будет за игра? Они ведь настоящие звери.

«Может в конце концов нам удастся Ричмонд обойти? – на языке жестов показываю я. За столько лет, что мы дружим, Ив научилась понимать. Языки вообще ее сильная сторона. – Впрочем, плевать».

Парни занимают места в автобусе. А потом я замечаю его.

Темно-зеленая толстовка с капюшоном, наброшенным на голову, а руки – в карманах джинсов. Перебросив одну лямку рюкзака через плечо, он спускается по ступенькам школы. Тело у него сухощавое, хотя и крепкое. Жилистые руки, длинные пальцы. Улыбка теперь появляется на его лице крайне редко, я видела лишь однажды, когда он смеялся над кем-то со своими новыми друзьями.

Я отрываю взгляд от листовки, незаметно прикрываясь ей же, но он все равно замечает.

– Рот закрой, Суворова. И хватит на меня пялиться!

А потом занимает свое место в желтом автобусе, следующем в Ржавый Город. Теперь Август О’Доннел – его король.

Глава 1. Анна

– Давай, Анна, постарайся еще. Нам нужно удлинить фазу выдоха хотя бы до двенадцати секунд, – просит Амара, мой фониатр[1] и по совместительству психотерапевт.

Мы начали работать с ней спустя полгода после случившегося. Не то, чтобы я все еще верю, что мой голос каким-то магическим образом вернется, в конце концов, я не героиня слащавого романа, где певица теряет голос, бегун – ноги, а музыкант – свои гениальные пальцы. Я простая девчонка, у которой повреждены связки. Результат несчастного случая. Но даже до него я не могла достать ни одной ноты свисткового регистра или пародировать трель птиц. Не планировала стать диктором теленовостей или ведущей на детском празднике. Так, может, судьба решила, голос мне не так уж и нужен?

– Я устала, – показываю жестами. И это чистая правда.

Механизм восстановления после травм гортани – сложен. Все, что мне доступно – короткий шепот, который тут же прерывается кашлем. Ужасно, знаю. Я звучу, как заржавевший пропеллер Спитфайра[2] времен второй мировой.

Амара убирает мои бумаги в сторону:

– Прошло всего пятнадцать минут.

«Иногда их достаточно».

Мне не нужно продолжать дальше, она и так знает.

Каждый раз, возвращаясь в тот самый день, я думаю, почему не вышла из дома на пятнадцать минут раньше. Или позже. Почему наша соседка, миссис Пирс, обычно встречающая закат с чашечкой кофе, и каждый раз проливающая его себе на тапочки, на этот раз замешкалась. Почему накануне я забыла рюкзак в машине брата?

– Что мы говорили о бесконечном сожалении?

Я поднимаю руки – теперь мой главный инструмент общения.

«Что с помощью него удается прекрасно прятаться от реальной жизни».

– Рада, что ты помнишь.

Мне нравится ее голос. Он похож на распускающиеся цветы жасмина. Не могу сказать, почему у меня такая ассоциация, но когда все время молчишь, будничным вещам невольно начинаешь подбирать кажущиеся наиболее подходящими оттенки.

«Люди вокруг такие идиоты, – жестами «говорю» я. – Иногда даже одноклассники, стоящие буквально в паре метров, обсуждают меня, думая, что я не слышу. Почему-то ни одному из них не приходит в голову, что если бы не могла, то и не ходила бы в обычную школу».

Амара ласково улыбается.

– Будь к ним снисходительна. Ты же понимаешь, твой случай особенный. Иногда людям сложно перестроиться. Возможно, если бы ты попыталась с ними поговорить… – она делает паузу, глядя на то, как я сжимаю пальцы в кулаки. – Голосом…

«Нет».

За что я люблю язык жестов – за быстроту и краткость. И вот такие демонстративные знаки, как «нет».

«Но я не жалуюсь. Иногда это даже забавно».

Оказывается, чтобы узнать о себе много нового нужно просто… замолчать.

«Да, и кое-что случилось». – Я подхожу к окну, опираюсь на подоконник и подтягиваюсь, забираясь на него с ногами. Обычно пациентам не позволяется подобная наглость, но Амара всегда делает для меня исключения.

«Тот мальчик, о котором я рассказывала. Он вернулся. Три дня назад».

В то утро я, как обычно, опаздывала. Прыгая на одной ноге и напяливая школьные балетки, вытащила телефон, чтобы напомнить о себе сводному брату.

– Да иду я, иду, – раздраженно проорал он со второго этажа и одновременно в трубку.

Тобиас старше меня на четыре года и противнее на сорок пять жизней. Он учится в университете Северной Каролины и обычно дома не бывает, что крайне упрощает «дружбу» между нами. Но на этот раз ему пришлось везти меня в школу, потому что на автобус я опоздала.

– Не была бы такой трусихой, сама бы давно водила, – как обычно возмущался он, шнуруя кеды. Не я была виновата в том, что произошло, но Тобиас все равно пробухтел: – Ладно, будем надеяться, к концу семестра у тебя парень хотя бы появится, и мне больше не придется с тобой возиться. – Но я, как обычно, пропустила его слова мимо ушей.

– Давай быстрее! – поторопила я его, выключая радио. Только так можно заставить этого парня пошевелиться и обратить на меня внимание, потому что обогнать нас на дороге было под силу даже восьмидесятилетней бабуле на старом Додже, как пить дать, ее ровеснике.

– Не трогай мой приемник. – Тобиас шлепнул меня по руке. Музыка – единственное, что в этом мире все еще имело для него хоть какое-то значение. Раньше она раздавалась из его комнаты почти круглые сутки. Как я его за это ненавидела! Его песни были до того невыносимыми, что предметы, расставленные на моих полках, тряслись и звенели. Я доставала найденный в подвале костыль и стучала в стенку, но Тобиас специально прибавлял в усилителе громкость. А потом все исчезло. Он сорвал со стен плакаты и разбил собственную гитару. Никто не спрашивал, почему. Мы это и так прекрасно знали.

Высадив меня недалеко от школьных ворот, Тобиас уехал. Я огляделась. На площади перед входом собралась толпа народу. Я подошла ближе, выглядывая из-за спин, и проверила время, потому что Ив обещала встретить без четверти восемь. На часах же щелкнуло без пяти, а ее все не было.

Кто-то толкнул в спину.

– Анна-банана! – заверещала Ив на всю округу, вытряхивая из меня воздух.

– Задушишь, – зашипела я, смеясь и выпутываясь из ее рук. С Ив я позволяла себе говорить. Иногда. Обычно это были односложные ответы, не требующие напряжения связок.

«А чего столько народу?» – спросила я. В американских школах нет торжественных линеек, бантов и приветственной речи директора. Из динамиков не доносится «Учат в школе», и не звенит звонок. Потому толпа выглядела предельно странной.

– Все хотят посмотреть на новичков, – ответила Ив, возбужденно потирая руки и едва ли не подпрыгивая. – Представляешь, там только парни. Они не брали девушек, потому что в Ржавом городе с транспортом проблемы.

– В смысле?

– Туда не ходят автобусы, – вставая на носочки, чтобы видеть из-за голов, ответила Иви.

И тут я заметила его, беззвучно прошептав, не в силах поверить:

– Август… – Дыша слишком резко и хаотично. Так, так мне дышать нельзя, без риска закашляться.

– Рыжий, ты идешь? – окликнул его кто-то.

Парень повернулся, и мое сердце принялось скакать как заведенное. Радостно выкрикивая, что это точно он. Мой американский мальчик. Родинки на его щеке – слишком яркий признак.

Я впитывала его новый облик, буквально вбирая каждую черту. Волосы цвета осенних листьев, завивающиеся кольцами, как и в детстве, слегка растрепанные, белая футболка на загорелой под южным солнцем коже, веснушки, красная кепка на голове. Интересно, вспомнит ли меня? Ведь прошло уже пять лет.

– Иду.

Его голос изменился. Стал низким и глубоким.

Но это был он. Мой Август.

Я откашлялась, до боли напрягая связки, чтобы произнести его имя, но ничего не вышло. Из горла вырвался только хрип.

«Боже, какая глупая», – отругала я себя. Знала ведь, ему будет плевать на голос. Я скучала по нему. Скучала безумно, поэтому сама не заметила, как ноги повели навстречу. Коснулась его локтя, обращая на себя внимание. Он обернулся, будто теряясь на миг, а я улыбнулась так, что еще немного и порвутся щеки.

– Чего надо?

Выдох получился слишком шумным. «Неужели не узнал?».

Вытащив из сумки черный маркер и блокнот, что все время таскаю с собой, я написала: «Анна. Забыл?» и развернула, чтобы он мог прочитать. На мгновение его взгляд замер.

– Что за дурацкие шутки?

Я покачала головой и медленно поднесла ладонь к горлу, изображая крест. Моя шея в шрамах. И несмотря на то, что я закрываю их бархатными чокерами, Август заметил и вдруг сделал шаг назад, будто увидел что-то отвратительное. Не понимая, почему он смотрит так, я написала: «Как ты?» – но только протянула блокнот, он грубо перехватил мою руку. Сжав слишком сильно. Если бы я могла, я бы вскрикнула, но вышло только поморщиться.

– Скажу только один раз, – прошипел он, наклонившись, чтобы никто нас не услышал. Настолько близко, что я могла рассмотреть все крапинки в его глазах. Почему сейчас эти глаза пугали? – Больше ко мне не приближайся.

«Что?»

– А лучше, вообще переведись в другое место. И молись, чтобы оно находилось как можно дальше.

Он отпустил меня, развернулся и ушел, подводя итог этому отвратительному разговору, а я смотрела, как мой бывший лучший друг скрывается за дверьми школы, и не верила собственным глазам…

Когда я заканчиваю рассказ, мои щеки полностью мокрые, и я отворачиваюсь к окну, чтобы Амара не заметила. Иначе она обязательно упомянет это в одном из своих отчётов, заставляя меня переживать эту ситуацию снова. А я не уверена, что мне хватит сил.

Но Амара молчит…

***

– Что нового в школе? – спрашивает вечером мама, открыв банку оливок и нарезая их тонкими колечками на салат. Мы проводили Тобиаса в университет и собрались на кухне за ужином. – С кем-нибудь подружилась? Как одноклассники?

Несмотря на то, что я уже несколько раз рассказывала, мама до сих пор не понимает, что американская школа отличается от той, что она запомнила. Здесь не делят подростков на классы и не заставляют изучать одинаковые предметы. Мы выбираем сами, и поэтому состав людей, с которыми ты учишься, постоянно меняется. Но мне лень объяснять снова, поэтому я резюмирую шепотом и по-русски:

– В нашу школу теперь ходят ребята из Ржавого города.

Мама замирает с ножом в руке, потом откладывает его в сторону.

– Это шутка?

– Нет, – спокойно отвечаю я.

Она поворачивается к Майклу и переводит мои слова, добавляя уже от себя:

– Там самый высокий уровень преступности в штате. О чем они вообще думали?

Я бы объяснила, в чем дело, рассказала бы, что их собственная школа закрылась, но в мою сторону никто не смотрит. Правда, Майкл тоже не принимает все близко к сердцу.

– Анна – хорошая девушка, она не станет общаться с такими отбросами, – говорит он и снова утыкается в газету. – Не вижу смысла переживать.

– Это не подростки, а настоящие звери. Нужно поговорить с управляющим советом.

Мама снова начинает уничтожать маслину, раскромсав ее до черной крови, приговаривая:

– Там ходит столько заразы. Гепатит, СПИД, сифилис. Это не район, а свалка. Сборище крыс.

Эх, мама, знала бы ты, что среди сборища крыс живет тот самый мальчик, с которым много лет назад нас было не оторвать друг от друга. И который теперь почему-то делает вид, что я для него никто.

– В твой класс попали какие-то ребята оттуда? – поворачивается ко мне она, снова забыв.

Я киваю. Плевать.

– Иди руки помой! – командует она. – Антибактериальное мыло возьми на полке. Кто знает, чем они больны.

– Хорошо, – отвечаю я, вдруг задумываясь о том, что завтра перед школой надо зайти в аптеку и купить санитайзер. На всякий случай.

Глава 2. Август

Семь утра, солнце палит нещадно, а идти до ближайшей остановки теперь приходится долго. Под подошвами посеревших кед клубится пыль. Тоже ржавая. Словно напоминая о том, где ты находишься. Хотя никто из местных об этом никогда и не забывает.

Разруха и нищета. Бедность и насилие. Злоба и безысходность. Вот он, Ржавый город во всей красе. Если верить рассказам, много лет назад здесь был авто концерн, который когда-то процветал. А потом завод закрыли. Специалисты и служащие переехали, а простые рабочие разбрелись кто куда. С тех пор район все больше приходил в упадок, пока не превратился в пристанище тех слоев населения, которые позволить себе что-то иное оказались просто не в состоянии. Вообще у этого места есть официальное название, но им уже много лет никто не пользуется. Да и зачем?

Я натягиваю козырек кепки ниже, но все равно прищуриваюсь от яркого света, выходя на пустырь. Справа остается моя бывшая школа. Выбитые окна заколотили. Двери заварили тяжелыми металлическими балками, хотя лучше бы с землей сравняли, и дело с концом.

Когда-то давно в Вирджинии велась подработка, и земля просела. Каркас здания треснул. Это случилось прямо во время урока в конце прошлой весны. Пол надломился, словно приоткрылась голодная пасть, сверкая из-под сломанных досок капающими трубами. Здание закрыли, а учеников раскидали. Девчонок – по классам других школ, парней – в соседний город. И лишь часть попала в прибежище снобов и чистоплюев – «Вудсайд Хай». Нас, таких «счастливчиков», двадцать пять.

Они нас за глаза называют нас Ржавыми. Прячут поглубже в карманы свои новенькие телефоны, а при встрече опускают взгляд и обходят по дуге. Боятся. Не зря, наверное.

Из-за поворота полуразвалившегося дома выруливает Сет.

– Как оно? – спрашивает, не ожидая ответа, и пристраивается рядом. Походка у него расхлябанная, наглая и вызывающая, если такими словами вообще можно описать то, как человек ходит. Словно специально стирает резину подошв о землю. Так что теперь наш путь сопровождается звуками шарканья. Мы идем почти в ногу. Спичка, зажатая между его зубов, гуляет из одного угла рта в другой.

С Сетом мы познакомились пару лет назад, когда из Ричмонда он переехал в Ржавый Город. Сет наполовину пуэрториканец. Смуглый и жилистый, сразу проканал за своего. Он всегда больше подходил этому району, чем я. И сейчас больше подходит.

– Слушай, Рыж. – Ненавижу эту кличку. Особенно в сокращенном варианте. Но все лучше, чем быть Белоснежкой, Бланко или еще одним из десятка прозвищ, которые так любят давать здесь белым. – Все хотел сказать, а эта вчерашняя… ничего. – Он усмехается, не обращая внимания на то, что я демонстративно закатываю глаза.

– Не понимаю, о чем ты.

Я пинаю носком кеда камень. Тот летит вперед и ударяется о железный лист. Настроение со вчерашнего дня ни к черту.

– Волосы длинные, ноги, губы, все дела. Задница, правда, мелковата. Но в целом хорошенькая.

– Нормальная.

– Чего она от тебя хотела? – Он проводит рукой по волосам, которые, как бы коротко не были острижены, все равно умудряются виться мелким бесом, смотрит на небо, расслабленно, словно мы на прогулке.

– Ошиблась, – небрежно бросаю я.

Вижу, не верит, но больше не достает, а я не хочу о ней говорить. Она – прошлое. Теперь кажущееся глупыми сопливыми фантазиями, а не реальностью. Прошлое, в котором меня убили.

Славная, добрая девочка Анна.

Забавно, когда-то я мечтал встретить ее снова хотя бы раз. Сейчас же даже видеть не могу. До сих пор перед глазами ее испуганное лицо. Как она смотрела на меня своими глазищами, пытаясь понять, почему отталкиваю.

«Держись от меня подальше, и лучше тебе никогда этого не узнать».

Мы идем молча. Оставляем позади Поля Атланты – район одинаковых трехэтажек, построенных стена к стене квадратами. Если смотреть на них со спутника, понимаешь, задумка должна напоминать цветы, но что-то пошло не так, проект забросили и теперь у половины не хватает «лепестков». Стены там из кирпича и кажутся настолько хлипкими, что ударь – и развалятся. Но это только на первый взгляд. Внутри этих домов – металл. Хребет, который так просто не сломить.

Потом идет Плаза – большая площадь, по сути являющаяся демилитаризованной зоной между Ржавым городом и Сити. Все стрелки по ночам забиваются здесь. Все разборки и побоища тут же проходят. Каждый местный знает, Плаза – это граница. И если ты ее нарушаешь, оказываясь на нашей территории, – пеняй на себя.

Мы усаживаемся на уцелевшую лавку на остановке и откидываемся плечами на стену. Автобусы в Ржавый город не ходят. Поэтому приходится топать по несколько миль пешком. И так каждое утро.

– Эй, народ, чё с лицами?

Рядом плюхается Доминик Двойка Декс, картежник-катала и мелкий карманник из Вегаса – самого безумного района Ржавого, где лишь по ночам просыпается жизнь. С подпольными играми и ночными барами, девчонками, готовыми на все перед заглядывающими сюда иногда мажорами, выпивкой и громкой музыкой. Двойка живет в коммуналке, где в одной комнате на матрасах вместе с ним ютятся еще пятеро парней. Все работают в местном игорном доме. У них там строгая иерархия. Номер, нанесенный на шее, запястье или виске, не что иное, как статус. Чем выше цифра, тем влиятельнее перед тобой человек.

– Долго ждете, братаны?

Я отворачиваюсь.

Он словно дворняжка, что вечно вьется где-то у ног, виляя хвостом. Клянусь, для меня до сих пор загадка, как он выжил здесь с такими замашками, тонкими руками-ногами и этой гусиной шеей. Каждый раз при виде его хочу спросить об этом Сета, но забываю.

– Никакие мы с тобой не братаны. Сваливай на ту сторону лавки, – рявкаю я. Лучше держаться подальше от этих шулеров, но только от Двойки катастрофически сложно отвертеться.

– Вот за что я люблю тебя, Рыжий, что хотя ты и на голову отбитый, но все-таки нормальный пацан, – похлопывает он меня по плечу и тут же находит новую жертву, у которой еще целы уши, чтобы выслушивать его очередной бред. Сет лишь смеется, поглядывая на мое недовольное лицо.

Спустя еще десять минут, остановка заполняется почти полностью. Я поднимаюсь в автобус и сажусь на самый последний ряд у окна. Широко развожу колени, засовываю руки в карманы толстовки и откидываю голову на подголовник. Следующие полчаса я позволяю себе поспать, и когда открываю глаза, автобус уже наполовину пуст.

– Идем, – окликает Сет и исчезает в передней двери. Я тру лицо, прогоняя остатки сна, и вдруг в окно вижу Анну. Она болтает с какой-то чудаковатой девчонкой на языке жестов. И улыбается.

Не зная, зачем это делаю, я фотографирую ее. Мне почему-то хочется сохранить ее улыбку. Может потому, что возможно скоро она исчезнет. Как и ее хозяйка из этой школы. И я сам приложу к этому все усилия. Но как только картинка застывает на экране, я заношу палец над кнопкой удалить. Смотрю на Анну, потом снова на ее фото. Снова на девушку. А потом перемещаю изображение в одну из папок. Пусть побудет. Пока. На всякий случай.

Из автобуса я выхожу последним, лезу в карман, но не нахожу бумажника. И только тогда понимаю, как меня развели.

– Декс, скотина, – кричу я, озираясь по сторонам, но его уже и след простыл.

Глава 3. Анна

У Паолы Мендес из класса мисс Хилл пропадает кошелек. За несколько лет, что я учусь здесь, подобное случается впервые. Нас выстраивают в спортивном зале рядами, почти так же, как когда-то в моей русской школе на линейке, спрашивая о том, кто и что видел. Все молчат. Хотя каждый из присутствующих знает точно, кто виноват.

Ржавчина.

Двадцать пять человек стоят отдельно, словно заразные. Они здесь, но никогда не смогут стать частью нашего общества. Судя по лицам, им плевать.

– Считаешь, это затишье перед бурей? – незаметно спрашиваю я Ив. Она лишь неопределенно жмет плечами.

Директор читает лекцию о совести и морали, но я теряю нить его речи. Знаю, зря, но меня так и тянет повернуть голову. Туда, где вместе с парнями из Ржавого города стоит Август.

Стараясь не привлекать внимание резкими движениями, я чуть оборачиваюсь, делая вид, что хочу поправить волосы, и разглядываю его издалека. Так странно узнавать в нем крупинки того Августа, которого я знала, но при этом видеть совершенно другого парня. Он встречает мой взгляд, с предельной точностью выхватывая из толпы. А потом внезапно кивает в сторону задних ворот. «Поговорим?» И не дожидаясь ответа, незаметно задними рядами покидает зал.

Что мне делать? Пойти за ним? Но ведь в прошлый раз он более чем ясно дал понять, чтобы я к нему не приближалась.

Я трогаю Ив за плечо и показываю: «Прикрой меня, если что». А потом осторожно выскальзываю из зала, но не успеваю зайти за поворот, меня тотчас ловит дежурный – сегодня это мисс Эверли. Когда-то она стала моей первой американской учительницей в средней школе, поэтому у меня к ней лишь самые теплые чувства. Теперь же работает здесь, в «Вудсайд Хай».

– Анна, удели мне минутку пожалуйста, – говорит она.

«Но…»

Я мотаю головой по сторонам, вот только Августа и след простыл. Следом за мисс Эверли захожу в пустой класс и закрываю двери.

– Я все знаю.

Вот такая простая фраза, но она заставляет меня замереть.

«Что именно?»

Мисс Эверли тут же отвечает, будто услышав мой вопрос:

– Я знаю, что Август О’Доннел теперь учится здесь. И вижу, как ты цепляешься за вашу с ним дружбу.

«От нее остались лишь обломки».

– Не надо, – продолжает она. – Мало кто в курсе, но мне довелось целый год проработать в школе в Ржавом городе. И тот год оказался самым кошмарным в моей карьере. Так что лучше держись от этих ребят подальше.

Почему в этот момент мне кажется, будто она говорит совершенные глупости? Разве учителя не должны избегать разделения учащихся по социальному статусу?

– Он сильно изменился, и ты даже не представляешь, на какие жуткие вещи теперь способен.

Повисает пауза. А затем она вдруг протягивает руку, но я не принимаю ее.

– Я видела своими глазами, Аннет. Отпусти его. Он уже не тот, что раньше.

Ее слова ранят, не вдохнуть, но я лишь стискиваю зубы, киваю – «Посмотрим» – и, не оборачиваясь, выхожу из кабинета. В голове все еще крутятся сказанные напоследок слова: «Все, на что он теперь способен – лишь разрушать и ненавидеть».

Несмотря на старания, кошелек так и не находят. Зато спустя два дня находят трех парней. Побитых в туалете на цокольном этаже.

«Ржавчина». Предупреждение разносится быстрее чем «вирусные» картинки котиков по интернету. Возможно для каких-то иных муниципальных школ драка – дело не столь существенное, но для «Вудсайд Хай» все равно что приговор. Безапелляционный и пожизненный. Тут и за оскорбление-то попадают к директору на ковер, а уж за драку и вылететь запросто. Вот только некоторым и на это плевать.

А потом и Ники Вазовски, участницу группы поддержки нашей баскетбольной команды, застают в подсобке с одним из Ржавых парней. Еще и травку находят. Новость в считаные минуты облетает школьные паблики, а следом и родительские. Парня отчисляют, в школу заявляется полиция с собакой, и та целый день обнюхивает шкафчики. Управляющий комитет организовывает внеочередное собрание. Строго настрого наказывает не ходить по школе по одиночке и у Ржавых ничего не брать. Всем раздают листовки с подробным описанием наркоты, которую толкают у них на улицах. Больше всего пугая GHB – наркотиком «для изнасилования», популярным в подпольных клубах. Он вызывает спутанность сознания и кратковременную потерю памяти. А что может быть страшнее, чем если тебя опоят и увезут в Ржавый город?

– Никогда в жизни к таким, как они, не подошла бы, – заявляет Ив. Мы сидим у нее дома и красим ногти на ногах в очередной цвет безумия. – Спорим, у них можно подцепить вши или еще что похуже.

– Фу, – морщусь я, тут же измазывая цветом фуксии не тот палец.

– Не удивлюсь, если Вазовски вообще из команды выгонят, – протягивает жидкость для снятия лака Ив. – Все-таки нельзя быть такой неразборчивой. В связях.

Мы хихикаем. Пусть подруга и считает себя скорее книжным червем, чем знойной тусовщицей, в команду чирлидерш она вписалась на удивление легко, словно только и создана прыгать по полю, радостно размахивая помпонами. Несколько раз Ив предлагала попробовать и мне, но я отказалась.

– Как ты представляешь себе немую девушку, скандирующую кричалки?

С тех пор мы эту тему закрыли. А я так и не призналась, что сама могу дать фору в трехочковых бросках многим из нашей команды. Как и в том, кто меня этому научил.

– Завтра после игры тренер определит основной состав, – заявляет Ив, подбирая для ногтей на руках лак в цветах команды «Росомах». В «Вудсайд Хай» это зеленый и фиолетовый. Будут играть наши и Ржавчина. – И ты должна прийти. Просто обязана. Нельзя же пропустить, как наши опозорятся!

Я морщусь – заранее знаю, кого там увижу, – но, чтобы поддержать подругу, обещаю, что приду. А потом, рисуя на большом пальце сердечко, добавляю:

– Из всех буду болеть только за тебя!

Глава 4. Анна

У каждого из нас имеется список отвратительных привычек, от которых мы не можем избавиться. Такой есть и у меня. И пока в нем числится лишь один пункт, но очень веский – опоздания. Главная проблема в том, что я не могу нормально извиниться. Поэтому, пока еду в школу, открываю блокнот и пишу крупно маркером: «Простите. Обещаю, больше это не повторится».

Я забегаю в класс уже со звонком, все сидят на местах, а мисс Остин, наш учитель – молодая женщина в костюме, словно вынырнувшем из эпохи шестидесятых, – стоит у доски.

Открыв дверь и не пересекая порог, я поднимаю самодельную табличку, сложив брови домиком и вжав голову в плечи. Мисс Остин пробегает по мне взглядом весьма укоризненным, но все же кивает, позволяя войти. Но стоит сделать шаг в кабинет – раздается хохот.

– В чем дело, класс? – спрашивает учитель.

Я судорожно пытаюсь понять, что со мной не так. В поисках поддержки ловлю взгляд Ив – она кивает на последний ряд. Перед партой Августа, там, где должна стоять моя парта, – пустота. Квадрат голого пола, на котором остался пыльный след от металлических ножек. Вокруг – ни одного свободного стола. Призрак доброго мальчика из моего детства ухмыляется, делая вид, что он тут совершенно не при чем.

– Анна, займите свое место, и мы начнем урок.

Я застываю в нерешительности, не зная, что делать. Слова учителя прерываются новой волной смеха.

– Она, кажется, не может.

Мисс Остин оборачивается, кладет мел на подставку и отряхивает руки.

– Повторите, пожалуйста, мистер О’Доннел, я не расслышала вас, – обращается она к Августу весьма вежливо. Хотя, очевидно, он этого не заслуживает.

Август лениво поднимает голову, отрываясь от тетради, в которой он что-то выводил, и отвечает:

– Я сказал, что она этого сделать не может.

– И почему же?

Снова этот противный смех. Я закрываю глаза. Все, чего мне хочется, чтобы это представление поскорее прекратилось, потому что все взгляды снова устремлены в мою сторону.

– Мистер О’Доннел, почему мисс Суворова не может этого сделать?

Август откидывается на стуле и, скрестив руки на груди, хмыкает:

– Очевидно, потому что ее парты нет. Как и других свободных. Естественный отбор.

По классу прокатывается клубок из смешков. Я же хочу под землю провалиться. А вот мисс Остин ситуация, кажется, совершенно не напрягает.

– Август, – ласково обращается она к парню. – Не принесете ли вы из учительской распечатанный к уроку материал?

Я не смотрю в его сторону, но буквально кожей чувствую на себе взгляд.

– Я еще плохо ориентируюсь здесь, – отвечает он. – Отправьте кого-то из местных.

– Спросите у дежурного учителя, он вам подскажет.

Опустив глаза в пол, я мечтаю, чтобы Август заблудился. Вижу, как он недовольно поднимается, но все-таки уходит. А я так и стою, словно к полу приклеенная, пока дверь на закрывается.

– Садитесь, Анна, – как ни в чем не бывало, говорит учитель. – Место свободно.

«О, нет. Теперь он точно меня убьет». Я поворачиваюсь в поисках поддержки к Ив, и она поднимает вверх большой палец. Я сглатываю. Вдруг слышу чей-то шепот.

– Не переживай. Мы после урока вернем твою парту.

Поворачиваюсь и вижу незнакомца. По крайней мере я его не замечала раньше. Скорее всего из-за того, что смотрела все время в другую сторону.

Внешне он выглядит совершенно обычным: короткие русые волосы, чуть вздернутый нос, тонкие губы, но взгляд его мягок и приветлив. И я улыбаюсь в ответ.

– Эрик Фрайзер, – представляется незнакомец и совершенно неожиданно продолжает на языке жестов: «У меня брат глухонемой. Я рад, что теперь есть с кем поболтать на уроке».

«Приятно познакомиться!» – отвечаю я, присаживаясь за парту Августа. Здесь везде его вещи, и я не знаю, что с ними делать. Отодвигаю книгу на край стола, кладу сверху карандаш и ластик, беру тетрадь, в которой он даже не удосужился тему урока записать, и вдруг вижу в углу листа несколько слов знакомым почерком: «Станешь ли ты меня ненавидеть?». Написано и обведено минимум трижды. Надпись свежая, я касаюсь ее подушечками пальцев, и на них остается след. Неужели это то, о чем он думал, пока я стояла у доски?

Я провожу пальцами по буквам, словно рассчитывая, что так мне откроется их истинный смысл, но распахивается дверь, и я едва не подскакиваю. Закрыв тетрадь, прячу ее под книгу и замираю.

– Спасибо, мистер О’Доннел, можете садиться.

Вот только Август не двигается с места.

– Что за…

Видимо решил, что мисс Остин пошутила.

– Вы находитесь на уроке, так что попрошу не выражаться. Какие-то проблемы? – спрашивает она у застывшего в дверях парня. – Надеюсь, вы помните правило про естественный отбор? Занимайте свободное место.

Я смотрю на нее с теплотой и благодарностью, хотя замечаю и то, как перекатываются желваки на щеках Августа, пока он медленно идет ко мне. Судя по всему, избавляясь от моей парты, он точно не рассчитывал остаться без своей.

Одним махом он сгребает свои вещи и усаживается передо мной прямо на пол, скрестив ноги по-турецки. Класс смеется, но мисс Остин не обращает на это внимания. Я же весь урок сижу, почти не дыша, то и дело упираясь взглядом в ржавую вихрастую макушку.

В детстве Август терпеть не мог свои кудряшки. Помню, как однажды Тобиас, чьи черные тонкие пряди, уже достающие до плеч, всегда выглядели идеально гладкими, убедил его, что волосы вьются из-за лактозы. Августу было восемь, и он поверил. С тех пор его волосы так и не распрямились, а вот молоко он больше никогда не пил.

С характерным треском он вырывает из тетради лист и что-то на нем пишет. А потом, не поворачиваясь, комкает в шар и перекидывает через плечо. «Бомбочка» падает прямо на стол. Я разворачиваю бумажку.

«Для того, кто так много нарывается, ты слишком медленно бегаешь, Лягушка. Даю тебе пять секунд после звонка. Не успеешь – пеняй на себя».

Глава 5. Анна – прошлое

Шесть лет назад…

Воздух здесь горячий и влажный, будто сотканный из невидимых капель. Каждый раз, открывая поутру створки окон, я заново привыкаю к тому, как дышать.

Вирджиния в мае похожа на баню. Настоящую русскую баню, в которой мы парились в деревне у бабушки. Именно она говорила, что перемены всегда случаются стремительно. Вписываются в тебя, как поезд на полной скорости. У нашего оказалось имя Майкл Олридж.

Он прилетел рано утром, я не успела даже в школу уйти. Вошел, окидывая придирчивым взглядом скромную малогабаритную квартирку, и даже не снял ботинки. Мама, носясь по кухне, суетилась и краснела, он же был расслаблен, явно стараясь произвести впечатление, а я, присев на край подоконника, смотрела угрюмо и хмуро.

«Майкл в разводе, нас с тобой здесь тоже ничего не держит, к тому же, Анют, это Америка, – что-то подобное сказала мама тогда, улыбнувшись уголками губ, но не глаз. – Мы о таком и не мечтали».

«Да ты же впервые его видишь!» – хотела съязвить я, но промолчала. Знакомства в интернете в наши дни стали почти нормой. В тот вечер Майкл остался у нас, а мама впервые закрыла дверь в спальню.

И вот я молча собираю вещи, прощаясь с прежней жизнью. Перекладываю с места на место книги и игрушки, в которые давно не играю, решая, что взять, а что оставить. Выкидываю старые школьные тетради – они-то уж точно не нужны; вместе с ними собираю пять мешков хлама и оттаскиваю все в коридор. В одном из ящиков стола, который, как оказалось, мама уже успела продать, лежит коробка с разбитыми бабушкиными часами. Я вытряхиваю ее содержимое на пол и достаю оттуда две небольшие шестеренки, сцепившиеся зубьями. Когда-то я специально оставляла их для скрапбукинга[3], теперь же мне почему-то отчаянно хочется их спрятать, чтобы никто не увидел. Увести частичку прошлого с собой. Я расстегиваю цепочку и вешаю их на шею. Вся остальная моя жизнь, до сих пор тщательно собираемая и хранимая, отправляется в мусор.

Закрывая в последний день дверь, я на мгновение останавливаюсь, крикнув, что завязываю шнурки, но на самом деле мне хочется запечатлеть в памяти мой дом таким, каким я его запомню навсегда. А потом мы летим в Америку.

Майкл не становится мне ни отцом, ни другом, но никому из нас это особо и не требуется. У него уже есть сын, Тобиас. Он старше меня на четыре года, мрачный, грубый и никогда не улыбается, зато его глаза всегда прищурены так, будто что-то замышляют. Чаще всего какую-то гадость – «подарок» для меня или родителей. К счастью, большую часть времени Тобиас торчит у себя в комнате, играя на гитаре. Такой же черной, как и его душа.

– Анют, иди сюда, – кричит снизу мама. – Познакомься с нашими соседями!

После недели, за которую я так и не решилась заговорить хоть с кем-то из детей на улице, я полностью оставила попытки, решив спрятаться в спальне. В конце концов, у меня есть своя комната с широкой кроватью, розовым покрывалом, столом и огромным шкафом, куда поместились все мои вещи. Обычно я лежу на кровати – читаю или просто смотрю в окно. Но, кажется, моему затворничеству приходит конец.

Я спускаюсь вниз, где в гостиной рядом с мамой на диване сидит незнакомая женщина, за ее спиной топчутся два подростка: девочка лет пятнадцати и мальчик, мой ровесник. У обоих медные, как проволока, волосы и пронзительно яркие глаза цвета морского шторма. Оба, в отличие от меня, явно чувствуют себя здесь в своей тарелке.

– Анна, иди к нам, – на идеальном английском произносит мама. По образованию переводчик, она без труда обосновалась в новой стране. Мне же языки всегда давались со скрипом. – Это миссис О’Доннел и ее дети, Джули и Август.

– Здравствуйте, – улыбнувшись, отвечаю я, пряча потные ладони в карманы и надеясь, что на этом меня отпустят, избавив от необходимости рассказать о себе, но девочка вдруг подходит и обнимает меня.

– Тебя зовут Анна? – спрашивает она, тут же протягивая руку. – Какое красивое имя. Я Джулс. Но ты можешь звать меня Джей-Джей.

Я выдавливаю улыбку.

– Хорошо.

– Надо же, у меня никогда не было друзей из России. Говорят, там жутко холодно?

– Нормально.

– Уфф, я бы точно не выжила. Даже местную зиму с трудом выношу. А про белых медведей на улице, правда?

Я хочу сказать, что если в России и есть медведи, то только бурые и уж точно они не ходят и в окна не заглядывают, но упорно не могу вспомнить слово «бурый», поэтому ограничиваюсь лаконичным:

– Нет.

– А ты отлично говоришь по-английски, – поднимает она большой палец. Я смущаюсь, но внутренне ликую. – Идем на кухню, сегодня такая жара, я просто умираю от жажды. – И словно бывала здесь уже не раз, ведет за собой мимо лестницы в зону столовой.

Наш дом – один из самых больших на улице. В первый раз я даже умудрилась в нем потеряться, но Джули точно знает, не только куда идти, но и где что лежит.

– На самом деле меня зовут не Джулия, – говорит она, вытаскивая из холодильника пакет с лимонами и открывая один за другим ящики в поисках ножа. – Мое имя пишется как Джулай[4], то есть июль. Угадай, когда у меня день рождения? – Не дожидаясь ответа, сообщает: – Двадцать седьмого июля. А у него – тринадцатого августа. – Она кивает на брата. – Еще у нас есть младшая сестра Эйприл[5]. Вот так, да. Если ты скажешь, что наши родители странные, я не буду возражать.

Я улыбаюсь, выхватывая из ее речи обрывками смысл, понимая, что эта девочка мне уже нравится. По большей части потому, что говорит за нас обеих.

– Август, тебе со льдом?

Она оглядывается на молчаливого брата – тот, сложив руки на груди, рассматривает наш двор. Но надолго мой взгляд на нем все равно не задерживается, потому что Джули протягивает мне лимонад. Хотя она старше на несколько лет, я от всей души надеюсь, что мы станем друзьями. Пряча улыбку за стаканом, делаю глоток – и мои мечты разбиваются вдребезги. Потому что по лестнице спускается Тобиас.

На мгновение у меня даже дыхание перехватывает. Мало того, что он вылез из своей норы – еще и голову вымыл. Вот так новость. Нацепил на руки свои кожаные приблуды и до снежной белизны начистил подошвы кед. Даже я, прожив тут всего неделю, знаю, что эти конверсы Тобиас надевает только по особым случаям.

– Привет, – окликает он всех. Господи Боже, я впервые вижу, как этот парень улыбается. – А где предки?

– Отцы уехали в DC[6], – отвечает Джули, буквально облизывая моего брата взглядом.

– Класс, значит, оставили машину. Я хочу в центр – прогуляться; ты со мной? – как ни в чем не бывало предлагает он.

– Только переоденусь во что-нибудь полегче. Идем, я у мамы ключи от дома возьму.

Вот и все. Я смотрю им вслед. Тобиасу понадобилось три секунды, чтобы увести у меня единственного возможного друга. А Джули? Как она могла так просто сбежать с этим выскочкой? Ещё и оставив своего неприветливого братца. И что мне с ним делать?

Я насупливаюсь, сложив руки на груди, и молча плачу, закрыв глаза, чувствуя себя вдруг на весь мир обиженной. Ни разу со дня переезда в Америку я не позволяла себе расклеиться. А тут – такая мелочь, но она буквально выбивает почву из-под ног.

– Чего ревешь?

Мальчишка О’Доннелов оторвался от рассматривания нашего заднего двора и теперь стоит прямо напротив, протягивая коробку Клинекса и непонимающе на меня глядя. Мой взгляд приковывают родинки у него на щеке. Они образуют до того четкий треугольник, что хочется взять линейку и проверить, на самом ли деле его стороны равны. Только потом я замечаю, что его запястье замотано бинтом и разрисовано кучей забавных картинок. Поэтому его настроение такое же паршивое как у меня?

– Если тебе станет легче, они встречаются с Рождества. Дело дрянь, знаю. Но мы, вроде как, смирились уже.

Он говорит так, будто набрал полный рот орехов. Невидимые, они перекатываются на языке, превращая его слова в непереводимую кашу.

– Язык проглотила?

Качаю головой, принимая из его рук салфетку.

– Если честно, ты первая русская девчонка, которую я встречаю. Судя по всему, тебе тут фигово. Что ж, понимаю. Будь Тобиас моим братом, я б тоже особо не радовался. Ты из-за него что-ли плачешь?

Я киваю и, хотя понимаю его через слово, рассказать что-то в ответ пока не в состоянии.

– Честно говоря, я про девчонок мало что знаю, русских тем более, – ворошит он густые, непослушными кучеряшками торчащие в разные стороны, волосы. – Как-то раз мама читала моей сестре Эйприл русскую сказку. Кажется, она называлась «Принцесса-лягушка».

«Царевна-лягушка» вслух поправляю я на родном языке, внезапно понимая, когда он говорит медленно, его речь вполне реально разобрать. А вот Август смотрит на меня так, будто я несу тарабарщину.

– Ничего не понимаю, – ухмыляется он и внезапно уверенно так большим пальцем незабинтованной руки стирает с моих щек слезы. – Ваш язык похож на грейдер. Очень грубый. Фрр, фрр, – изображает он скорее трактор. – Ладно, Принцесса-лягушка, не реви. Хватит разводить здесь болото. Умеешь играть в баскетбол?

Я качаю головой. В школе на уроках физкультуры мы обычно или прыгали через козла, или играли в лапту, а она больше похожа на местный бейсбол. Сначала потеешь, боясь не отбить мяч, потом несёшься со всех ног, чтобы тебя этим же мячом не прибили, и только пересекая линию поля, наконец, выдыхаешь. Но баскетбол…

Август, впервые улыбаясь, протягивает уцелевшую руку и заговорщически шепчет:

– Хочешь, научу?

***

В следующие несколько месяцев я понимаю две вещи. Первая: почти все американские дети разговаривают, как Август, – бегло, сумбурно, проглатывая слова и на ходу придумывая новые. И вторая: мой английский катастрофически плох. Поэтому никто не хочет со мной дружить. Поправочка. Никто, кроме Августа, с которым мы теперь не разлей вода, и даже языковой барьер не становится помехой.

– Тише ты!

Мы ныряем в растущие за домом кусты гортензии и крадемся на корточках. Я бросаю взгляд на припаркованный автомобиль отчима, который все лето злостно эксплуатирует Тобиас.

– Значит, когда мне нужно в магазин за новыми кедами, он делает вид, что занят, – возмущаюсь я. – Зато, стоит Джули помахать, он уже тут как тут!

– А я предупреждал, – вскидывает брови Август. – Твой придурочный братец у нас уже почти поселился.

– По мне так прекрасная новость. Наконец мы от него избавимся.

Август бросает в мою сторону охапку опавших листьев, а я смеюсь, уворачиваясь.

– Давай, наверх! – командует он. – Они должны быть в его комнате! – и подставляет плечо.

Мы называем их пару Джубиас. И нам очень интересно знать, чем именно они занимаются за закрытой дверью. Ведь Джей-Джей отличная девчонка, а Тобиас – кусок дерьма. Что между ними может быть общего? Ни-че-го. Много раз мы с Августом хохотали, пытаясь представить выражение лица моего братца, когда он ее обнимает, ждет у машины, чтобы пригласить в кино, или держит за руку, но не смогли. Поэтому все, что нам остается, лишь подглядывать в замочную скважину. Или в окно.

– Ты мне на голову наступишь! – шипит Август, подталкивая наверх и помогая забраться на дерево. – Окна спальни Тобиаса выходят на боковую сторону дома, и лучшего наблюдательного пункта, чем старый дуб Пирсов для этого дела не найти. – Ай, ну не на волосы же!

– Прости, – пищу я.

Ветка, на которой стою, опасно трещит под ногами, словно предупреждая, лучше бы за что-то еще схватиться для верности, и я обхватываю ствол руками, перенося вес к основанию. Беспокоясь лишь об одном – как не растерять мозги и кости, свалившись отсюда прямиком в растущий под деревом барбарис. Нагоняй от его хозяйки, мисс Пирс, старушки, у которой померанский шпиц и на носу большая бородавка, пугает даже больше колючек в заднице и сломанных ног.

Набравшись смелости, я отдираю ладони от шершавой коры, и поворачиваюсь. Тобиас с Джули сидят на кровати. Стена за ней до потолка обклеена газетами, записанными от руки нотами, портретами музыкантов, имена которых мне неизвестны, и всякой прочей чепухой. Еще пара месяцев такими темпами и никто не сможет сказать, какого цвета у Тобиаса стены.

– Ты погляди! – восклицает Август, забравшись на соседний сук. Его лохматая голова выглядывает из-за ствола с другой стороны. – Фу, гадость какая, он что, сует ей в рот язык? Напомни мне больше не пить с ней из одной кружки.

В этот момент Тобиас отлипает от своей девушки и замечает нас. Его взгляд обещает долгую и мучительную смерть.

– Бежим! – кричит Август, ловко повисая на упругой ветке и спрыгивая вниз. – Давай же!

Он резко тянет меня за край футболки, и уже в следующий миг я с воплем лечу вниз, но лечу, как всегда, в его руки, так что мы валимся, подминая куст барбариса вместе, смеясь и вскрикивая от того, что свою порцию колючек все же отхватили.

Убегая вниз по улице, мы чувствуем себя невероятно смелыми и ужасно взрослыми, но не такими взрослыми, как Джубиас, разумеется. Без всей этой слюнявой романтики. Мы догоняем друг друга, швыряясь барбарисом. И мы счастливы.

В конце лета мама везет меня в молл за обновками к школе. У нее теперь собственная машина, и она за рулем. Мы с Августом, который напросился с нами, сидим на заднем сидении и слушаем один плеер на двоих.

– А если они станут надо мной смеяться? – спрашиваю я, больше всего на свете переживая из-за знакомства с одноклассниками. Если речь Августа я уже могу разобрать и даже что-то рассказываю в ответ, получается все равно медленно и с ошибками.

– Пусть только попробуют, – подмигивает Август. – Не бойся, я тебя в обиду не дам.

Он просовывает голову между передних кресел, выкрикивая:

– Миссис Олридж, вы только что проехали поворот!

А я радуюсь, что в этот момент он не видит, как моя улыбка освещает минимум три квартала. У меня есть друг. И не просто друг, а самый настоящий защитник. О большем я не могла и мечтать.

В конце августа мы идем в школу. Вместе. Мама собирает мои длинные светлые волосы в два хвоста и украшает белыми капроновыми лентами. Вот только в американской школе никто таких причесок не носит. Прямо перед входом в класс, Август снимает с моих волос похожие на зефир банты и запихивает на дно рюкзака.

Уроков в первый день нет, а учитель дает нам свободное время, чтобы познакомиться. Девочки и мальчики расходятся в разные стороны, я же застываю посередине класса, боясь и шаг сделать.

– Иди, – подталкивает Август. Сам наверняка мечтает сбежать к своим мальчишкам, а мне так не хочется его отпускать. И тогда я говорю громко:

– Я знаю одну игру! В нее можно играть вместе. Она называется… называется…

В голову не приходит ничего, кроме старой игры в «Казаки-Разбойники», но я не могу перевести ни одного, ни второго слова, поэтому заявляю уверенно:

– Она называется «Принцессы и Пираты».

Класс в восторге. Девочкам нравится, что каждая из них теперь принцесса, а мальчикам по душе быть разбойниками. И конечно же, мы с Августом занимаем ведущие роли. Так как правила я толком не помню, мы на ходу придумываем собственные, втягивая в эту игру всех вокруг. Создавая собственный мир, полный фантастических историй. Мы вдвоем – словно тайный клуб, ведь только нам доступна тайна «той самой игры». Вступить в нашу команду – теперь привилегия.

Мы рисуем мелом на стенах стрелочки и специальные знаки. Делимся на группы. Девочки убегают и прячутся. Мальчишки стараются их поймать, а потом найти и выпытать, где спрятан клад. У нас с Августом получается лучше всех. А главное, никто не замечает моего акцента и ошибок.

Так проходят неделя, месяц, год. Календарь листает страницы, но главное – мы по-прежнему вместе. Анна и Август. Сквозь время.

– Готовы? – проносится по автобусу дружный шепот.

Наша команда насчитывает одиннадцать человек. Все мы живем по соседству, поэтому «большая игра» начнется в ту же секунду, когда автобус остановится и двери откроются, чтобы выпустить нас. Девчонки хихикают и перешептываются, кто куда будет бежать. Мальчишки хитро переглядываются. Чем старше мы становимся, тем выше ставки, ведь теперь «пытать» пойманную девчонку гораздо интереснее. Они дергают нас за юбки и выпрашивают поцелуи.

Сзади раздается тихое «пс-с». Я оборачиваюсь. Август, сидя через ряд от меня, сует мне записку. У него не почерк, а каракули, но мы так часто переписываемся на уроках, что я научилась понимать его с мимолетного взгляда. «Даю тебе пять секунд, моя Принцесса-лягушка. Не успеешь – пеняй на себя». И я чувствую, как он улыбается.

Глава 6. Анна

Звенит звонок, а я все ещё сжимаю в руках бумажку. Прошло столько лет, а он до сих пор помнит. Наши забавы. Нашу дружбу. Нашу… не хочется говорить «любовь», но даже в том возрасте, когда я не знала о ней ничего вовсе, верила – нам суждено быть вместе. Больше я не стану убегать. Хочет поймать меня – пожалуйста. Я к этой встрече давно готова.

– О’Доннел, Анна, задержитесь, пожалуйста, – очень удачно вмешивается в мои планы суровый голос мисс Остин. – Остальные могут быть свободны. – Она улыбается покидающим класс ученикам, добавляя вдогонку: «До пятницы!»

Дождавшись, пока все выйдут, подходит ближе.

– Думаю, нет необходимости объяснять, почему вы двое здесь, – говорит она. – Я беспокоюсь об учениках, посещающих мои занятия. И очень переживаю, вдруг материал остался неусвоенным.

– О, все в порядке, – отвечает Август за нас обоих. – Вы можете не волноваться.

– Вот и чудно, мистер О’Доннел. Приятно слышать. В таком случае оставьте на моем столе эссе, примерно на тысячу слов, об основных целях и темах курса математики. Тогда я буду уверена, что вы оба усвоили урок.

Я плюхаюсь обратно за парту и тяжело вздыхаю. Август же, наоборот, делает шаг вперед.

– Я не могу, – заявляет он. – Сегодня отбор в баскетбольную команду, а я один из сильнейших игроков. Мне нужно быть там, – достает из кармана джинсов телефон и бросает беглый взгляд на экран. – Через четыре минуты. Мои глубочайшие извинения, очень жаль, – и улыбается так, словно дает понять: нисколько ему не жаль.

Удивительно, но на лице мисс Остин вместо ожидаемого раздражения тоже расцветает улыбка.

– Что ж, я не вправе лишать команду «одного из сильнейших игроков», – не без доли иронии произносит она. – Правда, в таком случае Анне придется написать два эссе. За себя и за вас, мистер О’Доннел. Вас устраивает такой вариант?

«Нет! – мысленно кричу я. – Меня не устраивает!»

– Более чем. Лучшей альтернативы и придумать невозможно!

Они пожимают друг другу руки, а я позади буквально задыхаюсь от негодования.

– Ну вот видите, Август, я всегда иду навстречу ученикам, тем более настолько необходимым нашей школе. Раз вам по душе первое условие нашего договора, я позволю себе озвучить второе.

Теперь уже мы настораживаемся вместе.

– Какое именно?

– Если Анна откажется, и вместо двух эссе, я увижу одно, вы до конца года будете приходить сюда каждую среду в пятнадцать тридцать.

– Что? – буквально взрывается Август. – Но это же бред.

– Попрошу, выбирайте выражения. Вы в учебном заведении.

В тишине опустевшего класса я слышу резкий возмущенный выдох.

– Решайте, – подытоживает учитель и, подхватив со стола папки с раздаточным материалом, выходит из класса. Мы с Августом остаемся вдвоем.

Он стоит, опустив голову, опираясь на парту обеими руками. Я молчу. Хотя я в любом случае молчу, но даже если бы могла говорить, не стала бы. Я даю ему время подумать, при этом тайком его разглядываю. Просто не могу удержаться. Столько лет минуло с момента, когда я могла вот так просто подойти к нему и взять за руку, чувствуя, как он сжимает мою в ответ! Я пытаюсь воскресить в памяти нашу последнюю встречу перед его отъездом, но становится лишь больнее.

Август повзрослел и изменился. Все люди меняются. Теперь ни его лицо, ни тело не похоже на мальчика из моих воспоминаний. Его фигура стала по-мужски крупной. Слишком много резкости и грубости в жестах. Слишком тяжелый взгляд и нахальный тон. Мне бы достать чистый лист и приступить к выполнению задания, но вместо этого я рассматриваю ровную линию подбородка, широкие темные брови и густые ресницы, а еще губы. Они крупные, полные и по-мужски четко очерченные. Я изучаю контур его шеи, переходящий в плечо, руки, вены на тыльной стороне которых так отчетливо заметны. А еще пластырь, которым перемотаны пальцы. Его глаза закрыты, а на лоб падает непослушная кудрявая прядь. Упрямая, никак не желающая лежать ровно. И приходится приложить усилия, чтобы не встать, не подойти, не протянуть руку, чтобы убрать ее на место.

– Может, перестанешь пялиться? – раздраженно произносит Август. Но тон голоса не совпадает с грубостью, что срывается с губ. Он похож на летний зной, когда солнце жарит так нещадно, что даже асфальт плавится. Но сейчас сжигает меня. – Ты думаешь, я не замечаю, как каждый раз ты провожаешь меня взглядом? – он резко поворачивается, чуть прищурившись. – Как тебе еще объяснить, чтобы ты отвалила?

Он медленно подходит ближе, и что-то в его взгляде заставляет меня опасливо сжаться. Не парень, а бешеный пес: одно лишнее движение – кинется перегрызть глотку.

– Я просто пытаюсь понять… – говорю я тихо и хрипло, надеясь, что дыхания хватит закончить мысль. – …кто ты и что сделал с моим другом. Вот и все.

Он смеется, снимает рюкзак с плеча за лямку и швыряет его на стол. А потом резко наклоняется, упирается руками в крышку парты справа и слева от меня.

– Он умер, ясно? – Слова слетают с его губ пронзительно легко. Как стрелы, каждая из которых попадает точно в цель. – Я не он. И ты для меня никто. Все, что я чувствую к тебе, – ненависть. Огромную и ничем не прикрытую. Поэтому предупреждаю в последний раз: не подходи ко мне, не смотри на меня, не разговаривай со мной, а лучше убирайся из этой школы так далеко, чтобы я тебя не нашел, даже если очень захочу.

– Но почему? Я ведь ничего…

– Просто закрой свой рот!

Миг – и его ладонь зажимает мой рот, а пальцы сдавливают щеки так, что я не могу произнести ни слова. Хватаю Августа за руку, пытаюсь отстраниться, но он не отпускает. – С этого дня, я запрещаю тебе говорить. Не хочу больше никогда слышать твой жалкий хрип, уяснила?

В его глазах такая злость, что я не могу пошевелиться. Мне хочется уйти, убежать, спрятаться, лишь бы не думать, что это происходит в реальности. Потому что для меня он все еще тот – мой американский мальчишка, залезающий в мое окно по вечерам и разглядывающий со мной ночами звезды. Но кто это, прямо передо мной, я уже и не знаю.

Он на миг прикрывает веки, словно борется сам с собой, а потом резко отпускает меня. Я прижимаю ладони к дрожащим губам. Щеки, на которых остались следы от его пальцев, горят, по ним стекают слезы, словно пытаясь залечить раны, оставленные прикосновением, но вряд ли это вообще возможно. Царапины на душе могут ныть годами.

– Ты мне противна.

Его слова хлещут по моему и так исполосованному шрамами горлу. Одна фраза, словно чиркнувшая спичка, брошенная в сухую траву, сжигает все, что было раньше между нами.

Август рывком подхватывает рюкзак и уходит, громко хлопнув дверью. И я остаюсь одна, пытаясь найти спасение в собственных руках, обхвативших плечи, безмолвно всхлипывая в диком желании закричать, но даже на это я теперь не способна.

И в какой-то момент мне начинает казаться, что Август прав. Страх пульсирует в венах, пытаясь отыскать единственно возможное решение. Нужно исчезнуть из этой школы, чтобы никогда не видеть его вновь. Не Августа, а того чужака, что поселился у него внутри. Попросить маму перевести меня в другое место – и плевать, что это выпускной класс. Я впервые боюсь сама себя – того, как сильны сейчас мои чувства. Того, как быстро может поменяться отношение к человеку – от щемящей нежности до искрящейся злости.

Я его ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Собрав остатки сил, понимаю, что даже не за грубость. Больше всего – за то, что он врет. Слова могут быть настолько тяжелыми, что расцарапают душу, разорвут на кусочки сердце, но глаза… Чтобы правда в них погасла, придется очень многое в себе исковеркать.

Я вспоминаю его взгляд. Боль, которая прячется за ним. Ее столько, что еще немного – и перельется через край. Это совершенно необъяснимо, но я чувствую ее. И почему-то кажется, что в эту секунду ему гораздо хуже, чем мне.

Знаю, это безумие, но я подписываю пустой лист своей фамилией и кладу его на учительский стол. И теперь, хочет того Август или нет, нам придется встречаться в этом кабинете до конца года. Каждую среду в пятнадцать тридцать.

Глава 7. Август

– Эй, где тебя носило?

В раздевалке шумно и тесно. В начале сезона, когда еще не утвержден основной состав, всегда яблоку упасть негде. Растолкав пару человек плечами, просто, ради уважения раздевалки, я бросаю сумку к самому последнему шкафчику, рядом с Сетом.

– Стерва по математике хотела оставить после занятий, – отвечаю, рывком стягивая футболку и швыряя ее внутрь металлической ячейки. Но на самом деле причина моего паршивого настроения кроется в одном единственном имени. Два слога, что словно печать на ладони – ни стереть, ни срезать. Анна.

Добрая девочка Анна с огромными, на пол-лица, глазами – ни дать, ни взять, лягушка.

Я помнил ее, как хрупкую девчонку с двумя хвостиками на голове и острыми коленками. Хотя она и такой мне нравилась. Сейчас же, как в той идиотской сказке, она превратилась в настоящую русскую принцессу: ладная фигура, талия, тонкая настолько, что я мог бы обхватить ее двумя ладонями, волосы, такие же длинные, как я и запомнил, но голос…

Твою же мать…

Сначала я пытался убедить себя, что мне плевать. Плевать на эту девчонку и все то, что с ней случилось. Но это было не так. При одном только взгляде все внутри переворачивалось, начинало жалобно скулить и выть, словно внутри поселился жуткий монстр, раздирающий изнутри острыми когтями. Я даже знал его имя. Вина.

Теперь каждый раз, когда я видел её распахнутые навстречу миру глаза и приоткрытые губы, с которых больше не срывались слова, заново переживал весь ужас, что происходил со мной. Она была живым напоминанием обо всем, что мне пришлось перенести. И я ее – себя – за это еще больше ненавидел.

Потому что, кроме вины, не заглушаемой и не убиваемой ничем, она несла с собой кое-что еще. Мой дом. Моё детство. И ту жизнь, где родители были рядом, где Джулс улыбалась, а я был счастлив. Но так же и ту, где был слаб.

Раздается свист.

– В зал, – командует тренер, скрученной в трубку папкой подгоняя в спины будущих игроков команды, – Шевелись, Сантьяго! А ты, как тебя? Особое приглашение надо?

На мои плечи опускается рука Сета.

– Всего год потерпеть, и вот увидишь, мы вырвемся из этого дерьма, – говорит он. – Я выведу эту вшивую команду в финал. А знаешь, кто мне поможет?

Я поднимаю взгляд, криво улыбаясь, на что Сет тянет:

– Ты, амиго.

– Да пошел ты…

Я, смеясь, отталкиваю его, но Сет притягивает меня обратно, крепче обнимая за шею.

– Вдвоем мы их порвем, Рыж. Ты и я. Как и всегда. Вместе.

Я же не могу оторвать взгляд от растяжки, повешенной над шкафчиками. «Чистота. Искренность. Равенство – основные постулаты школы «Вудсайд Хай». Как же лицемерно.

– Вот увидишь, скоро нас заметят. Вот увидишь, Рыж. Вот увидишь!

Многие из нас рвутся в команду, чтобы поступить в колледж. И я, наверное, тоже. Джулс уверяет, что если у нее не вышло, хотя бы я должен попытаться, а уж они как-нибудь справятся. Но нашей семье нужны деньги.

Деньги. Деньги. Деньги.

Как я их ненавижу.

Ты никогда не думаешь о них ровно до того момента, пока их не станет. И вот тогда начинается гонка. И твоя жизнь зависит от того, как быстро ты бегаешь.

Мы с Сетом выходим в зал. Нынешний состав команды смотрит на нас с отвращением. Пока мы шагаем вдоль линии поля, в спину сыплются насмешки и уколы. Они не знают, что нас, жителей Ржавого города, подобной мелочью не задеть. Место, где мы выросли,– и так сплошной диагноз и пожизненное клеймо. Огромная махина, перемалывающая людские судьбы. А мы – ее преданные слуги. И каждый вдох в этом полыхающем невидимыми кострами месте для нас – война. С такими, как они. Смотрящими свысока.

А потом кто-то плюет в мою сторону. Покачав головой, я растираю харчок кроссовком и оборачиваюсь. Честная игра? В задницу. Уважение к противнику? Оно не помешает мне впечатать локоть в морду любого, кто косо на меня посмотрит.

Есть агрессия, которую не укротить ни одному психотерапевту. Ее имя – отверженность. Она полностью срывает крышу. И я не завидую тем, кто в этот момент окажется у нас на пути. Может, и правда странно, что пятеро парней готовы душу порвать и жилы вывернуть ради победы. Победы в какой-то там игре. Ведь это даже не университетская лига – всего лишь школьное первенство штата. Оно и растянутого запястья не стоит. Но не для нас. Нет, мы тоже делаем вид, что нам плевать, – но это ложь. В глубине души мы мечтаем оказаться лучшими хоть в чем-то. И не им нас судить.

После небольшой разминки раздается сигнал – и игра начинается. Уже через пять минут всем ясно, что нас стоит как минимум опасаться. Страх, словно запах гари, расползается по залу. Его не скрыть, не утаить, не удержать в узде, как ни старайся, – хотя некоторые еще рыпаются и даже сыплют угрозами, при этом кидая испуганные взгляды на тренера. Рассчитывают на нашу совесть? Зря. Они не знают, что совесть наша слепа и глуха. А у большинства вообще похоронена. Мы лично закидали гроб землей, еще и плюнули сверху.

Я вспоминаю нашего первого тренера, грузного мужчину за шестьдесят. Он тогда не смог бы и пары миль осилить, но не зря говорят: бывших баскетболистов не бывает. Именно он пять лет назад увидел, как я бросаю мяч на площадке за домом. Постучал ключом от машины по столбу, привлекая внимание, и без предисловий приказал:

– Завтра в семь утра на школьном дворе.

Я опешил – и огрызнулся в ответ:

– С чего вы взяли, что приду?

Будь он героем фильма, точно выдал бы что-то в духе: «Чемпионами не рождаются, а становятся, сынок. Не упусти свой шанс», но для этого он был слишком просто сконструирован. Он лишь пробурчал по-стариковски, открывая дверь такой же древней, как и он сам, «шевроле» цвета раздавленной вишни:

– Значит, полным придурком останешься. – И уехал.

Вот так я попал в уличную команду Ржавого города. А тем временем игра продолжается. Еще через полчаса мы покидаем поле с тремя выведенными из строя игроками и счетом 123:68. В нашу пользу. И, кажется, впервые тренер в замешательстве.

После такой шикарной победы настроение у всех поднимается. Мы заваливаемся в раздевалку, громко смеясь и присвистывая. Игроки из «Вудсайд Хай» переодеваются молча, либо точат взглядом пол.

– Ну что, сборище неудачников, кто-то хочет еще поумничать? – задирая подбородок, выкрикивает Сет, словно бросает вызов каждому в этой комнате.

Придурок, нарывается. После хорошей игры, кого-нибудь хорошенько отмудохать – норма жизни для этого парня. В команде Ржавого города на это закрывали глаза. Тренер всем отвечал одинаково: «Если найдётся хоть один, способный играть хотя бы наполовину, как этот ублюдок, я прямо сейчас отдам ему свисток и покину помещение».

Никто не решает связываться с Сетом, и это понятно. Он беспощаден и не только в зале. От одного зрелища, как этот парень несется на тебя в атаке, до костей пробирает. Так что даже если играешь за другую команду, хочется остановиться и поаплодировать. Такому не научишься, как ни старайся. И то, как он дерется – остро, на грани, готовый, как гиена, зубами перегрызть глотку, – вызывает восхищение не только у местных. Любой профессионал бы засмотрелся. Вот на кого я бы поставил деньги. Если бы они у меня были, естественно.

– Эй, идем, – оттаскиваю я его, заталкивая в душ. – Потом начистим им рожи.

Кто-то из местных смывается, и тут уже я сам не сдерживаю смеха. Нет, понятно, конечно, что не каждому дано быть бойцом, но чтобы так позорно драпать?

– Неудачники! – кричит им вслед Сет.

В Ржавом городе такие, как они, не выжили бы. Там нельзя быть трусом. Или ты или тебя – таков наш волчий принцип. Поэтому мы не показываем слабости даже перед друзьями. Ведь, кто знает, возможно, завтра тот, кто пожимал тебе руку, захочет тебя ей же и убить. Но у нас с Сетом не так. С ним я могу говорить, о чем захочу, зная, что он всегда поддержит. Вот только сейчас я впервые молчу. О девчонке ему знать не обязательно.

***

К остановке мы подтягиваемся ближе к четырем. Парни уже тут, ждут автобуса. Мы с Сетом падаем на свободную лавку.

– Каждый раз смотрю на них и кажется, что сейчас кто-то перед лицом хлопушкой щелкнет и заорет: «Снято!» – выплевывает он, зажимая между зубов спичку. Курить в «Вудсайд Хай» запрещается, но привычку уже не искоренить. Сет вдыхает так глубоко, что слышно, как воздух свистит, проходя сквозь ноздри, – а потом сплевывает вбок, прямиком в клумбу. – Мы словно в долбаном рекламном ролике про идеальную жизнь.

– Тебя-то это почему напрягает? – спрашиваю я.

– А потому что для них это ни фига не ролик.

Я молча разглядываю нас всех. Стервятник с Сольдо дурачатся, как идиоты. Им всего по семнадцать, но на двоих у них пять приводов в полицию. У Сета – один. Год назад на него напали двое парней, когда он пешком возвращался в Ржавый. Где-то на границе между районами они его и встретили – и оба, едва живые, загремели в больницу. Повезло еще, что кто-то из случайных прохожих копов вызвал. Иначе Сет бы их убил. Так его и поймали. Вписали превышение ообороны, но за решетку не отправили из-за возраста. С тех пор Сет на особом учете у копов. Я же стараюсь не светиться от слова «совсем».

– Вон автобус паркуется, – кивает Сольдо[7].

С ним мы познакомились пару лет назад. Сол вообще как-то приклеился к нам незаметно. Так и повелось: Сет – главный, я рядом, а Сольдо? Как будто всю жизнь и был третьим. Его отец держит авторазбор на окраине и гараж в центре. Любой желающий может отыскать среди их запасов нужный ему кусок железа за чеканную монету. От того его сын и получил прозвище. Почти у каждого в Ржавом городе есть свое. Кроме нас с Сетом. Его имя и так короткое настолько, будто денег хватило только на комплект из трех букв, а меня зовут просто Рыжий.

Быть рыжим – полный отстой. Хотя я не совсем рыжий, скорее ржавый. Мои волосы, ресницы и брови цвета темной корицы, а еще по всему лицу и телу эта мелкая херь. Нет, не веснушки. Веснушки – это такие маленькие забавные точки, как у Джулс на носу. Мои же больше похожи на налет. Такой, что хочется оттереть губкой, пока кожу не сотрешь.

Двойка оттягивает ворот футболки, пытаясь загнать туда хоть немного воздуха. Подгребает к какому-то местному, просканировав его взглядом, словно металлоискателем. Значит, есть что поиметь. Половина волос у этого чувака выкрашена в синий, половина – в розовый. Появись он в таком виде в Ржавом городе – его бы сначала отпинали до кровавых соплей, потом обрили. Здесь же ему ничего не угрожает. Ничего, кроме Ржавчины…

Местные не похожи на нас. Они пытаются выделиться; мы же, наоборот, стараемся, чтобы нас не замечали. Если вышел куда – иди и не останавливайся. Остановишься – обязательно найдется кто-нибудь, до тебя докопаться. Есть машина – бди. Не бросай где попало без присмотра, и на перекрестках не забывай двери на замок запирать.

– А тут все до тошноты ванильное, – озвучивает очень точно мои мысли Сет. Действительно, разве смогут они когда-нибудь нас понять?

Парень с головой цвета блевотины единорога цепляется за мой пренебрежительный взгляд и тут же смывается. Рядом шипит газировка – Сольдо открывает банку. Он смеется, встряхивая ее, и брызги разлетаются в разные стороны, попадая мне на лицо.

– Отвали, придурок!

Я вытираюсь рукавом накинутой на плечи толстовки. Сет припечатывает Сольдо парой слов покрепче, а потом наклоняется ко мне и понижает голос:

– Сегодня тренер поймал меня после тренировки и заставил показать руки. Прикинь, он решил, я на героине.

После того, как мы играли сегодня, в его словах есть логика.

– Надо быть осторожнее.

– Да мы и так их ни пальцем. Разве что отпинали чутка.

Из школы выходит Анна, бросает быстрый взгляд в нашу сторону и тут же отворачивается. Сет замечает это и свистит ей вслед. Чертова девчонка! Нужно сказать ей, чтобы собирала волосы. Она привлекает слишком много внимания, а это точно ни к чему.

Анна покрепче обхватывает себя руками и, не оборачиваясь, ускоряет шаг. Я бросаю на нее короткий взгляд и, убедившись, что она залезла в автобус, снова смотрю на Сета. Не зацепила, по глазам вижу. И, как бы ни было противно, с облегчением выдыхаю.

В Ржавый город мы добираемся ближе к пяти. Из-за школы у меня остается лишь пятнадцать минут, чтобы добежать до забегаловки, в которой я подрабатываю, по дороге не забыв позвонить Ли, дать согласие на завтрашний бой. Но не успеваю выйти из автобуса, из-за угла к Плазе выворачивают девчонки, направляясь прямиком к нам. Среди них моя сестра. Ей едва исполнилось четырнадцать, но, подражая старшим, она уже красит глаза и напяливает слишком короткие юбки.

– Привет, мальчики, – приветливо машет она моим друзьям, подходя ближе, сверкая острыми коленками. Делает вид, что меня здесь нет, при этом забывая, что именно я – единственная причина, по которой она вообще может тут находиться. – Как новая школа?

Парни тут же обращают на нее внимание.

Эйприл повезло. Генетическая рулетка выкинула ей убойную комбинацию, заменив рыжину на темный каштан, но оставив фамильные крупные черты лица, которые даже в ее годы уже цепляют мужские взгляды. Пока я был рядом, контролировать ее было проще, но чем старше она становится, тем меньше здравых мыслей задерживается в ее голове, и тем больше нам с Джулс приходится с ней воевать.

– Какого черта ты здесь?

Я сегодня в очень недобром расположении духа, которое даже не пытаюсь скрывать.

– Просто гуляем, – бестолково улыбается она, не сводя глаз с парней.

Сольдо окидывает медленным взглядом ее ноги, от черных балеток до края короткой юбки. У него дергается кадык. А у меня сжимаются кулаки. К нам подходят остальные девчонки. Все они гораздо старше Эйприл, и для меня до сих пор загадка, почему позволяют ей, малолетке, с ними таскаться.

– Чтобы больше я тебя на границе не видел.

Подталкиваю сестру за локоть, но она упрямится.

– Пусти!

– Август. – На мое плечо опускается чья-то ладонь. Эйприл, воспользовавшись ситуацией, ускользает. – Говорят, ты завтра дерешься?

Девушка поправляет многочисленные браслеты, звенящие на запястьях, и закидывает руку мне на плечо, проводя пальцами по шее.

– Если нужна психологическая поддержка перед боем, можешь на меня рассчитывать.

От нее пахнет слишком сладкими духами, а еще ментоловыми сигаретами, и хочется отвернуться, но я позволяю девчонке немного потереться рядом. Обнимаю ее одной рукой, крепче прижимая к себе. Краем глаза замечаю, как Сольдо что-то льет в уши моей младшей сестре. Свистнув, окликаю его.

– Губу не раскатывай, Сол. У нее даже месячные еще не начались, а в шкафу – коллекция барби.

Парни ржут как дикие лошади. Эйприл испуганно оборачивается, распахнув глаза. Губы дрожат так, словно ее ударили.

– Какой же ты придурок, Август! – выкрикивает она, едва сдерживая слезы, и убегает прочь. Я, победно ухмыльнувшись, провожаю ее взглядом. Ничего, переживет. Возможно, через пару лет еще спасибо скажет.

– Так это значит, я могу прийти завтра? – возвращает меня на землю девичий голос, в котором появляются полные надежды нотки.

Тонкие металлические браслеты холодят кожу на шее, когда она встает на цыпочки, притягивая меня ближе. У ее губ вкус малиновой помады. Я ненавижу малину, но все равно целую, подталкивая девчонку к стене дома, в тень, пока она не упирается лопатками в рыжие кирпичи. Здесь нас никто не увидит. Ее язык ласкает мой, а руки обхватывают плечи. Поцелуй еще покалывает на губах, когда, резко сжав ее подбородок пальцами, я отстраняюсь.

– Август? – испуганно шепчет она, не понимая, что случилось, и вцепляется в мою руку.

– Если я еще хоть раз увижу свою сестру с вами…

Договаривать не приходится. Девчонка, сообразив, кивает, выскальзывает из-под моего локтя и смывается. Ее запах еще какое-то время остается на коже. Я с тоской и бессилием поворачиваюсь к стене, разглядывая свою ладонь со следами от раскрошившихся кирпичей.

– Умоляю, скажи, что ты ее не отшил, – раздается из-за спины голос Сета.

Наверняка одна из ее подружек с удовольствием составила бы компанию и ему.

– Увы.

Сет запрокидывает лицо к небу и обреченно смеётся. Этот смех означает, что я недоумок.

– Друг, я чувствую твою боль, – вторит ему Сол.

– Клянусь, после прошлого боя этот сукин сын приперся в Вегас, морда вся разбита, сам в хлам, а девки на него гроздьями вешаются.

– Ну, так иди на ринг, – предлагает Сольдо.

Я бы за эти слова пожал ему руку, но говорю только:

– Те девчонки того не стоили.

– Ну, знаешь ли, это не помешало мне утешить одну из них прямо в раздевалке.

Сольдо выразительно поднимает брови, а Сет горделиво вскидывает подбородок.

– Придурок, – ухмыляюсь я.

– Ну, это же ты оставил малышку неудовлетворенной. Ей еще повезло, что есть Сет, который всегда готов помочь.

– Ладно, не будем.

Нет у меня времени на эти бессмысленные беседы. Попрощавшись с парнями, спешу в провонявшую маслом и халапеньо забегаловку, где подрабатываю пару раз в неделю. Я попал сюда год назад – заметил на двери объявление и зашел. Денег перестало хватать именно в тот момент, когда мы перебрались по эту сторону ржавого забора. Пять лет прошло, а ничего не изменилось. Поэтому когда мне предлагают вечерние смены, чтобы подменить кого-то, я соглашаюсь. Деньги есть деньги. Да и Джулс так проще объяснить, откуда они у меня в карманах. Если с моей вечно разбитой мордой она смирилась, то драться никогда бы не позволила. Вряд ли кто-то может реально представить, что такое старшая сестра в гневе, и в случае с Джулс лучше никому этого никогда не знать. Поэтому я делаю вид, что завязал. Она делает вид, что верит. Так и живем.

До конца рабочего дня я успеваю перехватить подгоревший сэндвич – он все равно бы отправился в мусор, – выхлебать кофе, который сегодня слишком горчит, поставить на и так засаленный фартук пару новых пятен и привыкнуть к размышлениям о том, что теперь со своей жизнью делать. А самое главное, как избавиться от присутствия в нейБезрезультатно.

Когда закрываю дверь, на улице уже темно. По дороге Ли присылает сообщение, что завтрашний бой отменяется. Какого-то городского мажорчика избили недалеко от Полей Атланты. Теперь по городу шастают патрули, а значит, всем команда одна: не высовываться.

«Будь готов, – добавляет Ли спустя еще минуту. – Если удастся договориться, перенесем в Вегас». Я, конечно, могу его понять – он не хочет и не собирается терять деньги, но драться в Вегасе не люблю. Поэтому заранее смиряюсь: если Ли решил, переубеждать его бесполезно. Единственное мое желание сейчас – это, не раздеваясь, упасть в кровать. Чтобы отрубиться хотя бы на сутки.

Дом встречает не желанной темнотой, а зажженным светом и детским плачем. Значит, Джулс сегодня в ночную, а Эйприл с ребенком не справляется. Я стаскиваю толстовку с плеч, вешаю на крючок. Выключаю старую настольную лампу, бросающую длинные тени на желтые обои, и вхожу в комнату.

Ноэль[8] Оливер О’Доннел встречает меня, сидя на белой простыне и заливаясь слезами. Ручки его крепко держатся за прутья кровати. У малыша небесные, почти аквамариновые глаза и светлая кожа, а волосы черные и тонкие, как пух. Совсем не как у меня или Джули.

– Эй, – наклоняюсь я к нему – и тут же получаю порцию слюнявых пузырей. Зубы режутся. – Разве в это время тебе не полагается дрыхнуть?

Он, конечно, не отвечает. Ведь Ноэлю нет и года. И о том, что он сын Джулс, не знает никто, кроме нас троих Согласитесь, «я усыновила младшего брата» звучит куда благозвучнее, чем «залетела на парковке от сраного мудака». В общем, мы решили не портить ей будущее.

– Ну, наконец-то. Вот сам теперь и укладывай, – все еще дуясь, заявляет Эйприл. Тряхнув волосами, сестра тут же смывается, не забыв добавить: – Придурок.

Хлопает дверь, и мы с пацаном остаемся одни. От громкого стука, он пугается и начинает орать еще громче. Я скольжу усталым взглядом по стене – обои на ней давно пора бы обновить, – сажусь на край матраса и опускаю голову, зарываясь руками в волосы. Слушаю детский плач – и монотонный, в унисон, шум крови в ушах. Мне бы давно привыкнуть, но до сих пор такие ночи вызывают только чувство безграничного ужаса. Если Эйприл не удалось уложить его до десяти, эта пляска продлится еще минимум пару часов. А в шесть мне вставать в школу. «Как же я катастрофически устал», – думаю на секунду, но тут же надавливаю на глаза, чтобы проснуться, и, встряхнувшись, поднимаюсь.

– Ну что, бро, потусим? – улыбаюсь я, уже заранее зная, что раньше двух сегодня не лягу. Беру Ноэля на руки, вытираю ему рукавом слюни и выключаю свет.

Глава 8. Анна

Теперь я иду в школу с гораздо большим воодушевлением, потому что у меня появился новый друг. Он все-таки помог отыскать мою парту. Его зовут Эрик, и мы можем разговаривать. Он учит меня новым словам на амслене[9], потому что его язык гораздо богаче чем мой. Теперь я могу показать такие редкие слова как «кринж» и даже «селфи».

Эрик говорит, что в штатах около полумиллиона таких, как мы. Когда я думаю о его словах, мое сердце замирает. Потому что в эту секунду еще пятьсот тысяч человек поднимают руки, чтобы сказать «привет», «до встречи», а может робкое «я тебя люблю», а это целое море людей, и значит, никто из нас не будет одинок.

Мы с Эриком приезжаем на школьную стоянку в одно время, идем навстречу друг другу и улыбаемся. Иви отворачивается, делая вид, что занята. Ревнует. У меня никогда не было подруг, кроме нее. Времена Августа она не застала. К тому же после случившегося в кабинете мисс Остин я так и не решилась прийти на игру, и Иви до сих пор дуется.

– Ладно, у меня все равно первым испанский, – говорит она, оставляя нас вдвоем.

На входе в школу Август задевает Эрика плечом, отталкивая с прохода так сильно, что тот врезается спиной в металлический шкафчик.

– Эй! – едва удержавшись на ногах, успевает выкрикнуть Эрик, но О’Доннел даже не оборачивается. Эрик вовсе не хлюпик и не тихоня, но даже я понимаю: дать отпор кому-то из Ржавых парней он вряд ли в состоянии. – Какого черта он творит?

Жаль, я не смогу объяснить, что у Августа на уме, – сама его действий давно не понимаю. Знаю только, что теперь он на меня не смотрит. Ему настолько неприятно находиться со мной в одном помещении, что он постоянно демонстративно отворачивается. У нас несколько совместных уроков – и если на математике у мисс Остин его выкрутасы не проходят, то на истории ему вполне реалистично удается изображать больного, вечно смываясь с урока, лишь бы я не маячила у него перед глазами.

«Не обращай внимания».

Я отворачиваюсь, не желая продолжать разговор, но Эрик трогает меня за локоть, вынуждая посмотреть на него.

«Ты с ним знакома?»

Чувствую, как внутри все сжимается.

«Мы были друзьями. Раньше».

В эту минуту я рада, что мы можем говорить без свидетелей, потому что даже Ив никогда не рассказывала про наши с Августом отношения. Эта история случилась так давно, что уже кажется неправдой. А может, разум просто пытается стереть болезненные воспоминания.

«Когда-то у наших семей был общий бизнес. – Я достаю из кармана рюкзака ручку. Их осталось мало, но несколько мне удалось сохранить. На корпус нанесен логотип из двух переплетенных «О» – «Олридж – О’Доннел». – После одной из налоговых проверок на фирму завели уголовное дело. На Майкла, маминого мужа, ничего не нашли, а отца Августа посадили».

«И надолго?»

«Пожизненно».

– Вот же черт! – удивленно раскрывает рот Эрик.

«Мама говорит, если он будет вести себя нормально, могут выпустить досрочно. Лет через десять – пятнадцать».

– Ого, – присвистывает Эрик. – Поэтому он тебя так возненавидел?

«Нет, не думаю. Расследование длилось больше полугода. Все это время наши семьи продолжали общаться. К тому же Август всегда говорил: даже если Майкл и подставил его отца, я ведь в этом не виновата».

«А он действительно его подставил?»

Я пожимаю плечами.

«Если честно, правды до сих пор никто не знает. Но мы всегда сохраняли нейтралитет».

«Может, он выяснил что-то еще?»

«Например?»

«Вдруг отец смог доказать ему, что ваша семья виновна? Поэтому он на тебя взъелся».

«Нет, – грубо перебиваю я. – Август бы никогда не стал относиться ко мне иначе из-за этого».

«Много времени прошло, он мог измениться».

«Не мог».

– Аннет… – уже голосом.

«Не мог, – останавливаю я его, потому что уверена на сотню процентов. – Здесь что-то иное. Вот только я сама не понимаю что».

«Да нет там ничего, – отмахивается Эрик. – Просто некоторые считают, что могут вести себя как подонки. Вот и все».

Его шпилька колет слишком больно.

«Август не подонок!»

«Поверь, за свою жизнь я повидал их достаточно, чтобы судить».

«Тебе семнадцать, Эрик. Что ты там повидал? И давай закроем эту тему».

«Мне кажется, ты просто пытаешься найти ему оправдание».

Невозможно повысить голос, если его нет, – но если бы я могла, то сделала бы это обязательно.

«Ты просто не знаешь его так, как я!»

Эрик останавливается. Мы застываем посреди коридора, рассерженно сверля друг друга взглядами. Я чувствую, как краснеет лицо. Мы стали друзьями всего неделю назад, но уже умудрились поссориться.

«Хорошо, хорошо, успокойся. – Он поднимает руки и отворачивается, ероша волосы на затылке. – Я просто хочу разобраться».

В этот момент мне становится стыдно. Стыдно и обидно. Ведь я и сама не понимаю, почему так отчаянно пытаюсь обелить Августа. Возможно, Эрик прав, а я просто устала притворяться и делать вид, что дружбу еще возможно вернуть. Но до конца учебного дня эту тему мы больше не поднимаем.

После уроков я иду на отработку к мисс Остин. Сегодня наша с Августом первая «совместная среда». Когда я открываю дверь класса, он уже там.

– А она что тут забыла? – вскидывается он так, будто я специально себе наказание устроила. Хотя в какой-то степени это и так. – У меня серьезные подозрения, что ты меня преследуешь, Лягушка.

– Мистер О’Доннел, угомонитесь, пожалуйста, и выполняйте задание. Проходите, Анна, – с абсолютным спокойствием произносит учитель, снова глядя на Августа, и добавляет: – Да, и давайте обойдемся без обидных прозвищ.

До конца урока мы даже не смотрим друг на друга. И не разговариваем. Когда звенит звонок, Август убегает впопыхах, как вор с места преступления. Неужели ему настолько неприятно меня видеть? От этой мысли становится так больно, что приходится обхватить себя руками.

«Новую реальность нужно просто принять», – говорю я себе. Знаю: нас связывает лишь привычка. Она словно поводырь, что каждый раз тянет за рукав. Но любую привычку можно вырвать из сердца, как сорняк. Надо только решиться. Вернувшись вечером из школы, я сажусь на подоконник и смотрю в окно дома напротив. Оно занавешено другими шторами, заставлено другими цветами, а живут там другие люди.

«Аннет, прости за сегодня, – пишет мне Эрик. – Я перегнул. Могу позвонить насчет доклада?»

Мы сдаем его вместе. Эрик долго договаривался, чтобы нас выслушали после уроков и мне не пришлось выступать публично. Он внимательный и заботливый, а главное – понимает меня без слов. Впервые за два года я задумываюсь о том, что смогу делать то же, что и другие. Встречаться с парнем, держать его за руку, не испытывая дискомфорта и не ощущая собственной ущербности.

«И ты прости меня, – отправляю я ответ. – Жду в скайпе. Включай камеру».

Когда он присылает смайлик, я улыбаюсь.

Глава 9. Анна

В пятницу Паола Мендес приглашает всех на вечеринку в честь Хеллоуина. Я не иду. Хотя живу в Штатах больше шести лет, терпеть не могу этот праздник. И пусть моего мнения большинство не разделяет, со мной внезапно соглашается Эрик. Поэтому вместо того, чтобы толкаться в примерочных, выбирая повторяющиеся из года в год пыльные костюмы, мы прыгаем в его старенький «додж» и срываемся в Вильямсбург.

– Почему сюда? – спрашивает Эрик, когда мы выходим из машины.

«Потому что в семнадцатом веке Хеллоуин не праздновали, – смеюсь я, раскинув руки в стороны, и, делая всего шаг, перемещаюсь на двести пятьдесят лет в прошлое – в колониальный город. Эрик вытаскивает у меня из волос листок, упавший с ближайшего дерева. – Хэллоуин стали праздновать в Америке гораздо позже, – поясняю я, проходя мимо усадьбы, некогда принадлежавшей губернатору, и маня Эрика за собой. – Все эти атрибуты, вроде гирлянд из паутины и резных тыкв, появились лишь в конце девятнадцатого века. А здесь их еще не придумали».

Мимо проходит строй солдат, облаченных в красные мундиры. Эрик провожает их изумленным взглядом.

«Только не говори, что никогда здесь не был», – удивляюсь я, глядя в его распахнутые глаза.

«Мы недавно перебрались в Вирджинию», – поясняет он.

«Боже, сколько красоты я тогда должна тебе показать!»

Если бы могла, закричала бы от радости, потому что обожаю это место до глубины души. Обожаю за запах, стук копыт, за шум улиц и музыку из открытых окон, за то, что здесь нет пыльных и скучных музеев: весь город – музей. Ежедневно несколько сотен человек надевают одежду времен войны за независимость и просто живут. Ходят по улицам, запрягают лошадей. Трудятся в крошечных магазинчиках и лавках, создавая то самое волшебство.

«Гляди. – Ухмыльнувшись, Эрик кивает на гору тыкв, сваленных у порога одного из домов. – Как ни сбегай…»

«Это просто тыквы! – морщусь я. – Никакого подтекста».

«Почему ты так не любишь этот праздник? Только посмотри, разве они не милые?» – жестикулирует Эрик. Уголки его губ упрямо ползут вверх.

«Нет, этим меня не купишь. – Я качаю я головой. – Как бы люди суть этого праздника ни прятали, его смысл не меняется».

«А разве он вообще есть? Это же просто веселье».

«У всего в этом мире есть смысл, Эрик. Ты как будто приобщаешься к загробному миру, даже если не хочешь этого. Можешь считать, что между светом и тьмой я просто выбираю свет».

«Ты могла бы нарядиться ангелом».

«Разве это не свободная страна? – улыбаюсь я. – Я же могу выбрать просто не участвовать?»

– Туше, – смеется он, уже вслух. Подходит к установленным прямо на центральной площади колодкам для головы и рук и добровольно заковывает себя в них. – Сфотографируй меня! Должно же хоть что-то остаться на память, – просит он, жестом предупреждая, чтобы я отошла с дороги – цокая копытами, в город въезжает старинная повозка, запряженная четверкой лошадей.

Я делаю пару снимков на его камеру, но когда возвращаю ее, Эрик берет мою руку в свою. И, кажется, сам от этого невинного жеста смущается. Хочется сказать хоть что-нибудь, чтобы разбить неловкость, но он не отпускает мою руку, а говорить одной рукой я не мастер, поэтому приходится молчать. Но только мне.

– Спасибо, что привезла меня сюда, – благодарит Эрик, медленно отпуская мою ладонь.

«Очень надеюсь, что ты не из вежливости», – прищуриваюсь я, стараясь, чтобы он смог прочитать все и по моему лицу. Эрик смеется.

– А ты забавная. Давно знаешь амслен?

«Пару лет».

– Я гораздо дольше. Мой младший брат родился глухим. Поэтому еще в младшей школе нам всем пришлось язык жестов выучить. Наверное, это было самое счастливое время в моей жизни, – произносит он и тут же морщится, сжав пальцами переносицу. – Жесть! Фигово, наверное, прозвучало, да? На самом деле, я не то имел в виду. Мои родители всегда заняты, а в те месяцы нам приходилось каждый вечер проводить вместе. В общем, это было забавно. Мы поначалу часто ошибались.

Я касаюсь его плеча, привлекая внимание, чтобы ответить:

«Нет, это очень мило. Я и не помню, чтобы после переезда мы с мамой проводили столько времени вместе. Все ее свободное время занимал новый муж, а мое… – И тут же понимаю, что снова назову имя, которое не стоит называть. – В общем, я считаю это отличным времяпрепровождением».

– А как родные понимают тебя? – вдруг спрашивает Эрик, видимо, в надежде выпытать мой самый потаенный секрет. – Они тоже говорят жестами?

«Нет, – признаюсь я. – Мне приходится с ними разговаривать».

– Что?

Он даже останавливается, ошарашенно глядя на меня.

– Ты можешь говорить?

Я поднимаю глаза к небу, заламываю пальцы.

«Да. Но не проси меня делать этого. Пожалуйста».

– Но почему?!

«Долгая история».

– Нет, подожди.

Его улыбка тускнеет. Мы опускаемся на лавку под дубом, лицом друг к другу, чтобы удобнее было общаться. И я вижу, что Эрика буквально разрывает от любопытства.

«Почему тебе это интересно?» – спрашиваю я.

«Потому что я с самого утра рассказываю о себе, а о тебе до сих пор ничего не знаю».

«Да я не особо интересная».

«Но не мне».

Теперь уже он вгоняет меня в краску – так что, кажется, даже температура воздуха поднимается на пару десятков градусов.

«Если тебя интересует, хорошо ли слышу я, то ответ – да. В детстве у меня не было проблем со слухом или голосом, – говорю я. – Все случилось чуть меньше двух лет назад. Паршивое стечение обстоятельств. В нашем гараже произошел взрыв. Меня чудом спасло то, что я стояла в стороне. Осколками разбитых стекол повредило горло. Но мне повезло. Могла обгореть или покалечиться. Так что заржавевший голос – не такая уж большая плата».

– Я бы хотел его услышать, – вдруг серьезно произносит Эрик и берет мои руки в свои.

– Извини, – лишь губами. – Но я не могу.

И, высвободившись из его ладоней, поясняю:

«Он навсегда останется покореженным. И я не хочу, чтобы люди слышали меня такой».

– Ты поэтому всегда что-то носишь на шее?

Мне нравится его прямолинейность, поэтому и ответ я даю максимально честный:

«Да. Поверь, у меня там такой узор из швов, что никому не захочется разглядывать».

Не то чтобы эти шрамы сильно меня заботили. Да, они уродливы, но я никогда особо не старалась их скрывать. Хотя сейчас на мне сразу два чокера. А всего их у меня двенадцать, под любой цвет и стиль одежды. Когда все случилось, мама купила мне несколько свитеров с горлом и четыре платка на зиму. Кажется, ее мои шрамы смущали даже больше, чем меня саму. Я повесила их в шкаф, но так как большую часть года в Вирджинии стоит атомная жара, решила, что все-таки чокер – лучший вариант.

– Можно? – спрашивает Эрик. Его рука тянется в мою сторону, и я отклоняюсь.

«Нет, извини».

На такой уровень близости я пока перейти не в состоянии. Как будто Эрик сделал шаг ко мне, а я – два от него.

– Это ты меня извини, – тушуется он. – Зря я так сразу.

«Все нормально. Думаю, стоит сначала узнать друг друга поближе, прежде чем заниматься столь интимными вещами», – шучу я, разбивая повисшую между нами неловкость.

– А вот это мне нравится, – смеется Эрик, подавая мне руку. И мы, болтая о всякой ерунде, встречаем закат в Вильямсбурге на лавочке – возможно, ровеснице самого города.

Когда поздним вечером его машина останавливается напротив моего дома, мы оба замолкаем и какое-то время просто сидим в темноте и тишине.

«Спасибо за компанию, – благодарю я от души. Показываю на пакет из закусочной, – И за еду».

Никто и никогда, кроме родителей – ну, и Тобиаса, вынужденно, – не угощал меня ужином, пусть даже это всего лишь картошка фри и кола.

– Я провожу, – говорит Эрик, явно не желая прощаться в машине.

Я киваю, хотя сама, медленно вылезая со своей стороны, думаю, что было бы куда лучше просто помахать друг другу, бросить «увидимся в школе» и закрыть дверь. Мы подходим к моему дому.

– Ну что, до завтра?

Эрик пристально, но с ноткой сомнения смотрит мне в глаза и как будто хочет склониться ко мне, поцеловать, но так и не решается. Поэтому я сама делаю шаг назад, расставляя все точки над «i». Пусть пока будет так.

«До завтра, – улыбаюсь, глядя на часы, и, не сдержавшись, добавляю: – Ты еще успеешь вырезать пару тыкв».

«И ограбить пару домов на конфеты», – со смехом добавляет он, отступая к машине спиной вперед и салютуя на прощание.

Я жду, пока автомобиль тронется с места, и только потом закрываю дверь. Пару секунд стою, не двигаясь, но ловлю себя на том, что невольно улыбаюсь.

Над презентацией я засиживаюсь до глубокой ночи – пока ровно в двенадцать на телефон не приходит сообщение от Ив: «С днем рождения, детка!»

Вот уже несколько лет подряд она поздравляет меня самой первой. Хорошо хоть не стучит посреди ночи в окно, как три года назад, когда решила сделать сюрприз. У мамы тогда едва не случился приступ. С тех пор она Иви недолюбливает – по ее мнению, приличные девочки по ночам в чужие дома не залезают. Ив же считает, что мама до сих пор слишком меня контролирует. А я думаю, что они обе правы. Поэтому не перечу маме, но при любой возможности сбегаю с ночевкой к Ив. Ведь только у нее мы можем восседать на кровати с печеньем, мороженым и даже чипсами прямо из пакета, и никто не скажет, что мы срач разводим. Родители Иви никогда без стука к ней не заглядывают, а из соседней комнаты не орет панк-рок. Вот он, настоящий уголок американской свободы!

«Готова получить свой подарок?» – пишет она.

«Только не говори, что это!»

«Уверена?» Я буквально вижу, как она довольно ухмыляется.

«Да, все. Хватит меня дразнить!»

Выключив свет, я засыпаю в предвкушении.

***

Сегодняшнее утро начинается так же, как и сотни предыдущих, но стоит зайти в школу, я получаю наводку от подруги: «Не забыла? Твой сюрприз уже ждет!» Улыбаясь во все тридцать два, пишу: «И где же он?»

«Ближе, чем ты думаешь. Подними взгляд…» – и улыбающийся смайлик в конце.

Я встаю, делаю пару шагов по коридору, оглядываясь по сторонам, но не вижу ничего необычного. Самой Ив тоже не видно.

«Холодно», – раздается писк телефона.

Я улыбаюсь шире. Разворачиваюсь и иду в другую сторону.

«Теплее», – подбадривает Иви.

Передо мной лестница. На мгновение я замираю, не зная, куда направиться, и наконец наугад делаю шаг вниз.

«Еще».

«Только не говори, что ты спрятала мой подарок под лестницей».

Я спускаюсь на один этаж. Дальше дверь ведет в спортивную кладовую, где всегда темно.

«Горячо!» – мелькает на экране.

Липкая неприязнь темноты на секунду сворачивается под ребрами. Но я знаю Ив, прямые и незамысловатые способы ей не по душе. Предвкушение сюрприза добавляет храбрости – я дергаю за ручку двери и шагаю вперед. Внутри пахнет краской и резиновыми мячами. Они хранятся слева от входа, в огромной корзине. Вдруг дверь захлопывается, и мою спину обдает холодным потом. Потому что я внезапно понимаю: никто из моих американских знакомых никогда не играл в «холодно – горячо». Никто, кроме одного человека, которого я сама этой игре и научила.

Глава 10. Анна – прошлое

– Холодно!

Я едва не подпрыгиваю от нетерпения, глядя, как Август, следуя моим указаниям, пытается отыскать подарок.

– Теплее!

Он подходит к письменному столу и поочередно заглядывает в ящики. Моя улыбка становится шире.

– Почему нельзя придумать более точные подсказки? Например, три шага влево, поворот и прямо до упора?

– Потому что так в эту игру не играют, Август. Ну, давай же, быстрей! Я безумно хочу уже попробовать мамин торт!

На самом деле это отговорка – мне просто не терпится его порадовать. Подарить что-то такое, чего не найдешь в магазине. Что-то, напоминающее только обо мне.

– Ладно, – ухмыляется он. – Учитывая, что я преодолел уже четыре комнаты, приз явно должен того стоить.

И наконец, нижняя полка его комода, левый дальний угол.

– Горячо!

Вот он, тот самый момент, когда Август находит заветную коробочку. Я украсила ее бумагой для скрапбукинга в серых и синих тонах. Плотной, с тисненым рисунком. Хотела приклеить бантик, но потом решила, что он будет лишним, поэтому просто оставила сверху отверстие, через которое вытащила серебряную цепочку. Август тянет за нее и достает медальон в виде шестерни. Одной из двух, что я привезла из России. От постоянной влажности Вирджинии они заржавели. Я съездила в магазин для творчества «Майклс арт энд крафт», купила эпоксидной смолы и, отлив из нее два медальона с шестеренками внутри, повесила их на цепочки.

– Откуда это? – Август удивленно рассматривает подарок.

– Из старых бабушкиных часов.

– Но она же ржавая.

– Да.

Я пожимаю плечами. Шестеренка – атрибут времени, и я решила не счищать с нее налет. Так показалось интереснее: будто ее случайно обронил часовщик из другого измерения. – Теперь она ржавая навсегда.

– Ржавое навсегда, – ухмыльнувшись, повторяет Август. – Забавно.

Я молчу и не двигаюсь. Переживаю: вдруг ему не понравилось? Зря.

– Я ее даже в ванне снимать не буду, – еще шире улыбнувшись, говорит Август, тут же надевая подарок на шею.

– У меня такая же. – Я достаю свою из-под ворота футболки.

Не знаю, можно ли мне обнять Августа, поэтому просто переминаюсь с ноги на ногу. Кажется, он тоже тушуется, а потом вдруг стягивает любимую бейсболку и надевает мне на голову.

– Теперь и у тебя будет что-то от меня.

Мы глупо улыбаемся, глядя друг на друга. Хотя в душе я ликую – эту кепку он даже сестрам никогда не разрешал брать!

– Анна, Август, спускайтесь, – зовет миссис О’Доннел.

Праздники в этом доме всегда проходят с особым размахом. Отцы готовят на заднем дворе барбекю. Моя мама делает фирменный торт по бабушкиному рецепту, а Джули печет вафли. Она терпеть этого не может, но ради Августа раз в год достает из кладовки вафельницу и исчезает на кухне почти на полтора часа. Тобиас за это время умудряется помереть со скуки дважды и изводит нас, отстукивая барабанными палочками на подлокотнике дивана какой-то замысловатый ритм.

Августу исполняется тринадцать. Мы по очереди поздравляем его, от чего он смущается и пытается поскорее улизнуть. Когда родители наконец успокаиваются и усаживаются на веранде, попивая пиво и белое вино, он, улыбнувшись и приложив палец к губам, тянет меня за руку – и мы незаметно сбегаем к нашим друзьям.

Забавно, но в детстве мы друзей не выбираем. Ими становятся те, кто живет на соседней улице, ездит с тобой на одном автобусе или жарит с твоими родителями по пятницам барбекю. Все решает случай. Я все время думаю: подружились бы мы с Августом, если бы не жили рядом? Иногда кажется, что нет, но потом я вижу, как он улыбается мне при встрече, и понимаю: судьба не может ошибаться.

– Эй, мы в разных командах, не забыл?

Я ухмыляюсь, пятясь прочь. На голове у меня все еще бейсболка Августа, надетая задом наперед. Так она мне идет даже больше.

– Тогда беги. – Он улыбается, произнося фразу, уже привычную, но в какой-то момент ставшую для нас особенной, чем-то, принадлежащим только нам. – Даю тебе фору в минуту, а потом пеняй на себя.

И я действительно бегу.

Обычно нас семеро. Четверо девчонок и трое парней. Сегодняшнее место сбора – дом Сальмы, и когда я наконец туда добираюсь, мне выпадает жребий быть хранителем. Это очень важная роль, потому что именно хранитель отвечает за карту, а пока ее не найдут, игра продолжается. Мы склоняемся друг к другу, как игроки команды перед матчем, обсуждая план.

– Мальчишек сегодня будет вдвое больше, чем нас, – говорит Сальма, намекая, что стоит отдать карту ей. Ведь этот район она знает лучше.

– Я не подведу, – уверенно отвечаю я, вскидывая подбородок.

– Уж постарайся. В прошлый раз мы победили лишь благодаря моей хитрости, – раздуваясь от гордости, добавляет она. – Если проиграешь, больше на роль хранителя не рассчитывай.

– Это вызов?

– Может, и так.

Вот же гадина. Она давно планирует сместить меня с позиции лидера.

– Идет! – Мы пожимаем руки и расходимся в разные стороны.

Мальчишки и правда играют отлично. Им удается разделиться на две команды – и уже через полчаса почти все девчонки выведены из строя. Последняя, кого ловят, – сама Сальма. Я вижу ее сквозь метровый штакетник – ограждение для кустов аронии. Так ей и надо! Осторожно покидаю укрытие и ныряю в проулок между домами, но попадаю в тупик. Проблема в том, что игра ограничена несколькими кварталами и прятаться здесь особо негде. Нужно найти укрытие, но стоит об этом подумать, как за спиной раздается знакомый голос.

– Так и знал, что ты тут.

Оборачиваюсь. Август стоит позади, победно улыбаясь.

– Даже я сама еще десять минут назад не подозревала, что побегу сюда.

– Просто я так хорошо тебя знаю, что могу угадывать твои мысли прежде, чем они придут тебе в голову.

Мы смотрим друг на друга. Сегодня я – главная из принцесс. Потому что карта спрятана у меня. И Август это знает.

– Отпусти меня, – прошу, хотя это против правил. И улыбаюсь ему краешками губ.

– С чего вдруг?

Он подходит ближе, протягивает руку и дергает за шнурки на моей кофте. В его глазах мелькает что-то похожее на то, как Тобиас смотрел на Джей-Джей.

– Ради нашей дружбы, – шепчу я. – Ну и потому что Сальма та ещё стерва и я очень не хочу ей проиграть.

Вдалеке слышатся голоса. Остальные уже близко. Я оглядываясь по сторонам, но бежать некуда, и вдруг Август тянет меня за руку.

– Сюда.

Он тащит меня к старому кинотеатру, боковая сторона которого заросла виноградом, и раздвигает лозы. В стене тут есть выступ, и, если встать аккуратно, за плотной зеленью нас никто не увидит. Почему мне самой это не пришло в голову? Август помогает мне подняться и ныряет следом. Мы встаем плечом к плечу, и не дыша замираем. Листья слегка шумят, потревоженные ветром. Наши руки соприкасаются кончиками пальцев. В эту секунду я думаю: а что будет, если… взять Августа за руку? От этой мысли внутри появляется странный трепет.

– Она пошла сюда!

Там, где мы только что стояли, появляются мальчишки.

– О’Доннел должен был за ней следить. И где он сам?

Мне до невозможности смешно, и я, пытаясь сдержаться, закрываю рот рукой.

– Тише, – шипит Август, но от этого лишь сильнее хочется смеяться.

Мальчишки разделяются, убегая проверять остальные закоулки, а я вдруг чувствую, что теряю равновесие. Сначала кажется – из-за смеха, но потом понимаю, что выступ подо мной трескается и крошится.

– Август, – почти беззвучно шепчу я, хватаясь за лозы, и те протестующе трещат под моим весом.

Зажмуриваюсь, чувствуя, что сейчас упаду. Мамочки! Но Август вдруг хватает меня и тянет к себе, разворачивая. Теперь мы, как две половинки «Орео», склеенные друг с другом. Стоим на одном выступе: его нога, моя нога, потом снова его и опять моя. Я вижу его губы, чуть приоткрытые, и почему-то краснею. В этом году мальчишки начали расти с космической скоростью, так что теперь он выше меня. И сильнее.

Один из «пиратов» возвращается, услышав шум. Я не дышу. Видно ли нас теперь? Вдруг моя спина или волосы просвечивают сквозь виноград?

– Придвинься ближе, – шепчет Август, сильнее вжимаясь лопатками в стену и крепче обнимая меня. Этот момент совпадает с трепетным прикосновением его губ к моему виску, прямо над ухом. Я вся сжимаюсь от мурашек и дрожи, вдруг оглушительно рвущихся на свободу. От всплеска эмоций, сама не понимаю, каких именно. И почему-то кажется, Август чувствует то же.

Пока мы стоим ни живы ни мертвы, спрятанные от всего мира завесой из листьев, он наклоняется и случайно проводит кончиком носа по моей щеке. А я… я могла бы ущипнуть его за бок, как раз удобно обнимаю его талию под расстегнутой толстовкой, но не делаю этого. Закрываю глаза, сосредотачиваясь на ритме наших сердец, которые, как два метронома, вдруг начинают ловить один темп. Стараюсь определить все оттенки чувств, что вызывает это случайное – а может, все-таки не случайное? – прикосновение. И уже без всяких сомнений понимаю, что, кажется, это лучшее из всего, что случалось со мной за последние полгода.

Мальчишки уходят. В тишине до нас доносятся обрывки их голосов. А мы с Августом так и стоим, не шевелясь.

Игра закончена. Принцесса не найдена и не взята в плен. Правда, сама я в этом уже совсем не уверена.

***

Все рушится осенью. За два года до того момента, когда я потеряю голос. К нам приезжает полиция. Следом приходит Август – просто предупредить, чтобы я не волновалась, их тоже проверяют. Он утверждает, что все будет хорошо, но меня не оставляет предчувствие надвигающейся катастрофы.

Еще через неделю фирме отчима выдвигают обвинения. Дружба между нашими семьями трещит, как ткань, которую усердно тянут в разные стороны. О’Доннелы считают виноватыми нас, мы – их. Майкл запрещает нам с Тобиасом встречаться с Августом и Джей-Джей, потому что каким бы ни оказался финал, как раньше уже точно не будет. Он оказывается прав. В следующие несколько недель все становится только хуже.

Я сижу на кровати в комнате Августа, потому что мои родители запретили ему приходить в наш дом. Внизу раздается шум и смех, и эти звуки настолько непривычны в нынешнем положении, что мы оба вылезаем из комнаты, посмотреть, что случилось. И тогда я вижу, Джули привела другого парня.

Несмотря на то, что мы с Тобиасом совсем не близки, в эту секунду мне кажется, будто это меня предали.

– Джей-Джей? – испуганно шепчу я.

Наши взгляды пересекаются, но Джули не отводит свой. Тот парень не ошибка. И не случайность. Он – принятое решение.

– Ты никогда не поймешь, – сурово произносит она, впуская «другого» в свою комнату. Говорит ему подождать и закрывает дверь.

– Чего не пойму? – Я дышу так, словно из легких выпустили весь воздух. Мир пошатнулся, выбил землю из-под ног, уронив и с треском разбив мои розовые очки. – Ты же говорила, что любишь его?

– Пойдем, пусть сами разбираются. – Август тянет меня обратно в комнату, но я не двигаюсь с места.

– Нет, постой, – вырываю я свой локоть из его ладони. – Разве она не говорила, что любит его, Август? Разве нет?

– Говорила, – спокойно признает Джулс, подходя ближе. – А теперь ты скажи мне, как я могу встречаться с человеком, чья семья разрушила мою? – отвечает она, делая вид, что ей не больно, но актрисой она всегда была отвратительной. Ее голос срывается, губы дрожат, а глаза блестят от слез и сдерживаемого гнева. – Мой отец должен будет до конца жизни гнить в тюрьме, пока вы забрали все, что эти годы они строили вместе, Анна.

– Но не Тобиас ведь забрал…

Джули прикрывает глаза, и я надеюсь, что сейчас она снова превратится в ту, которой была раньше, прищурится, рассмеется, скажет, что ее слова шутка, глупый розыгрыш, но нет.

– Идите к себе, – командует она брату. – Если ее увидят, у нас всех будут проблемы. – И исчезает в комнате, хлопнув дверью.

Когда Тобиас обо всем узнаёт, то не скандалит, не устраивает показательных сцен – просто молча уходит из дома, а на следующий день начинается ад.

Она изменяет ему с парнем из его музыкальной группы. Он склеивает одну из ее подруг. Она приводит нового бойфренда на школьный матч. Он каждый вечер демонстративно целуется на пороге дома со своей новой девушкой. Да так, что аж смотреть противно. С каждым днем их отношения все больше превращаются в соревнование, кто сможет сделать другому больней. Но хуже всего то, что и наши родители включаются в эту жестокую игру.

Я же веду себя так, словно мне все равно. Отчаянно ищу способы помирить нас и все исправить, но напрасно. Лишь Август – единственный, кто меня понимает. По ночам мы сбегаем из дома, чтобы спокойно поговорить. Залезаем на крышу и ложимся на нагретый за день металл, соприкасаясь плечами.

– Вон созвездие, которое ты показывала.

Август поднимает руку, указывая на мерцающие в небе точки. Дельтотон. На самом деле я не уверена, что это именно оно. Просто в ту минуту показалось похожим, но сейчас это и не важно. Сейчас я смотрю наверх и не верю, что через пару часов уже не увижу Августа снова. Эта ночь – все, что у нас осталось, и мне так хочется превратить время в бесконечность.

– Очень жаль, что вы уезжаете, – говорю я, впервые за эти месяцы признаваясь, что проиграла. Проиграла судьбе, обстоятельствам, жизни и – самую малость – своему сердцу, которое все еще тянется к окнам дома напротив. Туда, где пока еще живет один очень ржавый мальчик.

Наши ладони лежат рядом, почти соприкасаясь. Может, я все придумала, но кажется, будто между ними протянуты тонкие ниточки, которые не дают оторваться друг от друга. Что будет, если я возьму его за руку?

– Мама говорит, что дом, который они с Джулс нашли, не так уж плох. Он, конечно, меньше нашего, и район там не очень, но мы не на улице. Это главное.

– О Ржавом городе ходит много ужасных историй.

– Просто слухи, – отмахивается Август. – Ничего там с нами не случится.

Но я чувствую, будто в застывшей между нами тишине невидимая сила уже забирает его у меня. Перед внутренним взором проносятся моменты, которые мы делили на двоих: баскетбол на заднем дворе с извечным о’доннеловским «Хочешь, научу?», доводящим буквально до белого каления; барбекю по пятницам; деревянный стол из поддонов, такой огромный, что за ним помещались обе наши семьи – громкие, галдящие. Мы с Августом всегда садились напротив друг друга, чтобы переплести под столом ноги и не расцеплять их до окончания ужина. Моя нога, потом его, снова моя, и его сверху, показать, что он старше и главнее, да я никогда и не была против. Так много всего: завтраки в их доме, поездки на школьном автобусе, игры в догонялки – и наши сердца, стучащие одинаково громко, когда мы прятались ото всех у кинотеатра.

Интересно, знает ли он, как сильно повлиял на мою жизнь? Что оказался именно тем, кто помог мне самой стать кем-то? Мне ужасно хочется рассказать ему все, что я сейчас чувствую, но храбрости хватает только на банальное:

– О чем ты будешь скучать сильнее всего?

Август молчит, слишком долго. Наверное, мои слова для него – глупый сентиментальный бред. А потом я чувствую теплое касание: его ладонь сжимает мою. Этот жест безмолвно шепчет: «О тебе». Но вслух Август оправдывается:

– Просто так, чтобы прояснить, если мы держимся за руки, это ничего такого не значит. По крайней мере не в том смысле, как Джубиас. Если тебя не напрягает, конечно.

В ответ я сплетаю свои пальцы с его.

Ночью я просыпаюсь оттого, что замерзла. Окно открыто, и в комнату врывается ветер. Я выползаю из постели, но когда тяну руку, чтобы опустить раму, замираю. На дорожке между нашими домами стоят Тобиас и Джули. Не прикасаются друг к другу, даже не смотрят в глаза. Его руки в карманах джинсов, ее – скрещены на груди, будто она пытается согреться. Они стоят в молчании пару минут, и я тоже боюсь пошевелиться, выдав себя нечаянным шорохом. Наконец Тобиас произносит хриплым голосом:

– Значит, это все? Конец?

– Да.

От того, как быстро она приняла решение, даже мне становится не по себе. А на следующее утро они уезжают. Навсегда.

Глава 11. Анна

Хлопает дверь, и я резко оборачиваюсь, подсвечивая себе экраном телефона. Август прямо у меня за спиной. «Выпусти меня», – едва не вырывается из меня, но я сдерживаюсь, опуская голос до шепота:

– У меня проект. Я должна быть там.

– Надо же, какое рвение, – фыркает он. – Это из-за него ты до конца года записала нас обоих к чокнутой математичке? – Но в его голосе нет враждебности, скорее удивление и непонятная обреченность. Как будто от меня хотят избавиться всеми возможными способами, но никак не выходит. – Я не хочу видеть тебя рядом, неужели не ясно? Перестань ходить за мной. Смотреть в мою сторону. Делать вид, что мы что-то значим друг для друга!

Его слова бьют наотмашь, прямо в сердце, и, возможно, поэтому впервые после взрыва мне наплевать на то, как звучит мой голос.

– Почему? – срывается с губ, прежде чем я успеваю пожалеть о сказанном.

Мы оба замираем, глядя друг на друга в тусклом свете телефонного экрана. Кажется, будто время растягивают в стороны, а мы двое попали в его водоворот. Молча проживаем случившееся ранее, только теперь по разные стороны и не держась за руки.

– Я только и делала, что вспоминала тебя. А ты притворяешься, что нашей дружбы не было.

От волнения голос срывается на хрип. Я закашливаюсь, и Август отшатывается от меня, как от заразной, отводит взгляд. Почему мне кажется, словно он один решает, что будет с нами, а я просто жду вердикта?

– Я ведь говорил, что больше не хочу слышать об этом.

Почему? Я делаю шаг навстречу, наконец решаясь поднять голову. Рассматриваю его лицо, пытаясь понять свои ощущения. И трепет из детства не сравнится с теми чувствами, что Август вызывает у меня сейчас. «За что ты меня ненавидишь?» Я не произношу этого, но он отвечает, уловив мою мысль:

– Тебе нужны еще объяснения?

Еле слышно. Глаза в глаза. Как будто пытаясь найти оправдания, но я им не верю.

– Того, что случилось с нами по вашей вине, тебе мало?

– Август. – Я перехожу на еле заметный шепот. Слышу свои жалкие, шершавые, некрасивые слова, произнести которые ни перед кем бы не решилась, ведь это все равно что оголить душу, но стоит закрыть глаза, и запах дождя, цветов, растущих перед их домом, и воротника куртки, что он накидывал мне на плечи, заполняет меня, отрывая от сырости подвала и несправедливости настоящего. И я чувствую: несмотря ни на что, я все еще могу ему довериться, как бы ненормально это ни звучало. – Мне бесконечно жаль, что так случилось, ты же знаешь. Но я всегда была на твоей стороне.

– Хватит! – отрезает он. – Я не хочу больше слышать это дерьмо. Прошлое уже не изменить.

– В том-то и вопрос, ведь для тебя оно никогда не имело значения.

Я уверена в этом на миллион процентов. Весь мир мог рухнуть – Август все равно протянул бы мне руку. Больше полугода прошло, как совместная фирма развалилась, но все это время мы были вместе. И все это время он не таил обиды. Поэтому я шепчу:

– А сейчас ты мне просто врешь! – Уже не он меня, а я припираю его к стенке с такой силой, словно хотя бы так сумею коснуться души. – И не уйду, пока не ответишь, что происходит.

Я вижу, как вспыхивают его глаза. Раздражение, пару минут назад застилавшее их, сходит, и тихо, словно сам не понимает, почему, Август вдруг произносит:

– Зачем?

Он смотрит прямо в глаза в поисках правды. Но я никогда ее не скрывала:

– Потому что я скучала. По тебе.

– Зря. – Август отворачивается. – Потому что я по тебе – нет.

– Тогда скажи это, глядя мне в глаза.

Знаю, я веду себя дерзко и опрометчиво, но все равно протягиваю руку и опускаю ему на грудь. Никто в этой школе не решился бы на подобную дерзость. Но для этого парня я не никто. И неважно, насколько усердно он пытается мне это доказать. Мы долго смотрим друг на друга, боясь пошевелиться. Август молчит, и я отвечаю за него, хотя и знаю, что ему не понравится.

– Ты просто боишься, – шепотом произношу я. – Боишься меня… И чувств, что все еще живы…

– Что ты несешь?

Вместо ответа я протягиваю руку и кончиками пальцев подцепляю кулон на серебряной цепочке, что выбилась у него из-под футболки. Пустая безделушка. Акриловая смола и ржавая шестеренка. Затертая и исцарапанная за пять лет.

Август меняется в лице. Его пульс, как у спринтера на последних метрах – сто сорок, не меньше. И слова больше не нужны: ответ – под моей ладонью. Как и в тот день, у кинотеатра. Даже тогда, в тринадцать лет, мы понимали друг друга без слов. Словно два приемника, настроенные на одну частоту, друг на друга. Два приемника, которые однажды сломаются. Он хватает меня за запястье, его взгляд меняется – становится диким, нечеловеческим.

– Чувства, говоришь? – Рука Августа внезапно ложится мне на талию, притягивая ближе, практически впечатывая меня в него. Я упираюсь ладонями в его грудь, пытаясь отодвинуться, но не выходит. – А ты хотя бы немного представляешь, как много изменилось, глупая Принцесса-Лягушка?

Я мотаю головой, пытаясь выдавить «отпусти», но даже этого не выходит. А он наклоняется ниже, касаясь губами моего уха:

– Плевать, что ты там себе напридумывала. Плевать, кем ты меня считаешь. Прошло пять лет. Я псих. Неуправляемый ублюдок, развлекающий себя тем, что избиваю людей по пятницам. Не из-за денег. Ради удовольствия. А это еще хуже. Ну как, нравится?

В полутьме выражение его лица не разглядеть, но я чувствую, как колотится мое сердце. И он тоже чувствует.

– Боишься? – улыбается Август. – Правильно. Может, до тебя наконец дойдет, что меня действительно стоит бояться. – Он ослабляет хватку и убирает руки. – Я передам Фрайзеру, что ты задержишься. А пока сидишь – подумай над тем, что я сказал.

«Ты не посмеешь».

Хочу оттолкнуть его, но успеваю только замахнуться – он перехватывает мои запястья.

– Я предупредил.

И уходит, хлопнув дверью, так, что та едва не слетает с петель. А потом щелкает замок. «Проект! – тут же вспыхивает в голове. Ведь Эрик так долго договаривался об индивидуальном экзамене! А если я не приду, то подставлю нас обоих. Август не мог так со мной поступить!» Прежний Август точно не мог бы… Но я дергаю дверь, и она заперта. Казалось бы, совсем хлипкая, держится на честном слове, но даже приложив все усилия, я не могу ее открыть. Набираю сообщение: «Эрик, нужна помощь!» Отчет о доставке не приходит. Жду одну минуту, две. «Нет, он не мог!»

Набираю номер Эрика, но его телефон выключен. Мобильный Иви кто-то спер, раз он оказался у Августа. Ни с кем из учеников школы больше я не общаюсь близко, а звонить родителям стыдно, и я не хочу делать этого, потому что они заставят рассказать обо всем. Майкл точно не будет счастлив узнать, что сын О’Доннела учится здесь.

В бессилии я ударяю по двери кулаками и опускаюсь на корточки. Закрываю глаза и стискиваю зубы, но жалкий всхлип все равно вырывается на свободу. Я надеялась, что сдержусь и не стану рыдать из-за него, но не выходит. Возможно я просто не могу смириться с тем, что все происходит не так, как мне хочется. Ведь сколько бы жизнь ни бросала испытаний, всегда находился тот, кто подаст руку. Август, Иви, Эрик. Но впервые система дает сбой.

***

Меня выпускают поздним вечером. Старый уборщик, чья смена наступает вместе с окончанием занятий.

– Устроили глупые игры, – бурчит он, но я не извиняюсь. Не поворачиваюсь даже, когда мне в спину кричат: – Эй, я с вами разговариваю, мисс!

Слез уже нет – их сменила ярость. В поисках Эрика шагаю к парковке. Солнце слепит нещадно. После нескольких часов в темноте глаза слезятся, и я заслоняю лицо ладонью от яркого света.

Кто-то смеется. Настолько громко, что я оборачиваюсь. Ржавые ждут автобус. Август стоит с ними, его губы тоже изгибаются в усмешке. Между нами метров десять – парковка полна машин и людей, но я все равно выхватываю его взглядом, и он тоже смотрит на меня. В груди разрастается злость. Даже не на него – на себя, за то, что по глупости верила, надеялась и ждала. Чего? Уже сама не знаю.

А потом я вижу Эрика. Он спешит ко мне, явно собираясь ругаться, но мне сейчас не до выяснения отношений. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Кулаки сжимаются так сильно, что я не чувствую пальцев.

– Анна, ну и где ты… – раздается голос Эрика, и я делаю самую безрассудную в жизни вещь. Бросаюсь к нему в объятья, запрыгивая на него и обвивая руками шею, а ногами талию. Эрик недоуменно и ошарашенно замирает.– Я, конечно, тоже рад тебя видеть, – произносит он смущенно, крепче прижимая меня к себе, – но если бы ты сегодня пришла на уроки…

Я не даю ему закончить. Наклоняюсь и, умирая от страха и колотящегося сердца, впервые в жизни целую парня, все еще чувствуя спиной царапающий взгляд. Пусть поцелуй этот нестоящий, только упрямое касание губ, но я вижу, какой он производит эффект. Бам! Август застывает, словно громом пораженный. И только попробуй еще хоть раз сказать мне, что делать!

Глава 12. Анна

Всю оставшуюся неделю я прикидываюсь больной. Не выхожу из дома, пропускаю школу. Пишу Иви и Эрику, что все нормально, не приходите, всего лишь грипп, а сама с тихим воем падаю в кровать и закрываю лицо подушкой. Я определенно не продумала, что делать дальше. Да я вообще не думала! После поцелуя с Эриком в последний раз поймала пристальный, пронзительный взгляд Августа, но не отвела глаз, не желая давать ему очередного повода меня изводить. А потом сбежала.

– Тебе лучше, милая?

Мама заходит в комнату. Она верит моей отговорке, что у меня тяжелые месячные, и по-женски понимает. Пишет учителю письмо, прося пару отгулов по семейным обстоятельствам, и оставляет на тумбочке белую таблетку со стаканом воды.

– Выпей это. Мне всегда помогает.

– Спасибо мам, – улыбаюсь я, думая, как жаль, что нет таких лекарств, которые могли бы вылечить душу. Или хотя бы обмануть сердце, заставив его не вспоминать, как быстро оно умеет биться. Жаль, рядом не с тем.

«Ржавый парень спрашивал о тебе, – пишет на выходных Иви. По субботам у нее тренировка, и я понимаю, она говорит об Августе. – Наверняка опять готовит какую-то гадость. А может, он на тебя просто запал?»

Ночью я не сплю, все время обдумывая ее слова. Кручусь с боку на бок, но никак не могу найти удобное положение. Встаю, открываю окно, чтобы впустить немного воздуха, и замираю, пару раз моргнув. Потому что на миг кажется, будто я вижу его фигуру, которая тут же исчезает, заставляя гадать, не брежу ли я?

Сколько раз мы встречались там, возле забора, у раскидистых кустов? Сколько раз я помогала Августу их подстригать? Сейчас же гортензия выродилась и поредела. Словно даже она почувствовала его уход и не цветет больше. С прошлым так же. Его не вернуть. Поэтому я закрываю окно, запирая его на щеколду. И плотно занавешиваю.

***

Наступает понедельник и, как бы ни было страшно, приходится снова идти в школу. Эрика искать не приходится – он ждет меня у ворот. Глядя на его нервную улыбку, я хочу развернуться и бежать прочь, но разум побеждает. Я поднимаю руки и говорю: «Я очень рада тебя видеть». Беспокойство на его лице тут же исчезает, мелкие морщинки между бровей разглаживаются. Теперь Эрик улыбается открыто и приветливо.

«Без тебя было до безумия тоскливо».

«Хочешь сказать, что скучал?»

«Похоже на то…»

И мы вместе заходим в школу.

Довольно скоро становится ясно, что беспокоилась я зря. Эрик не набрасывается на меня с поцелуями, не распускает руки, как будто вообще не придал значения случившемуся на парковке. Он просто рядом, и я мысленно даю ему сто очков вперед за тактичность. Когда послеполуденная жара спадает, мы идем на одну из ближайших баскетбольных площадок.

«Ты обязательно должен попробовать, – убеждаю я. – Набор в команду еще не закончен».

– Шутишь? – Эрик смеется громко и заливисто. – Ты была на игре? Видела тех парней? Да они от меня живого места не оставят.

И хотя я из принципа не ходила ни на один матч, отвечаю:

«Они лишь лают, но не кусаются».

Пару раз ударяю мячом о землю и отправляю его в корзину. Эрик присвистывает.

– Ты умеешь играть?

Я молча улыбаюсь, пожимая плечами. На самом деле, баскетболу меня научил Август. Тем летом он растянул запястье, и ребята не брали его в команду, поэтому он решил из меня сделать себе компаньона. Кто же знал, что баскетбол мне так понравится.

– Дай мне! – Эрик протягивает руку, и я улыбаюсь, беззвучно, одними губами произнося:

– А ты отбери!

Он умеет читать по губам, я вижу это по его ухмылке. И мы начинаем свою маленькую игру. Эрик первое время только делает вид, что нападает, но довольно быстро понимает, что я играю по-настоящему.

– А у тебя ловко выходит!

Беззвучно смеюсь, показывая, мол, смотри, как я умею, обхожу Эрика обманным маневром и бросаю мяч точно в цель. Нам так весело, что мы не замечаем появившихся зрителей. Не слышим шагов. Удары мяча об асфальт и смех Эрика заглушают посторонние звуки. Я отбираю у него мяч, снова отправляю его в корзину. Подпрыгиваю, оборачиваясь вокруг себя, и застываю. В тишине раздаются аплодисменты. Все внутри холодеет. Они ведь давно должны были уехать! Мяч, подпрыгивая, укатывается в сторону.

– Фрайзер, тебя даже девчонка сделала, – усмехается один из парней, и совсем не по-доброму.

Всего их пятеро. Они смотрят на нас в упор, и все во мне кричит: «Надо уходить! Бежать как можно скорее!». Я понимаю это по их взглядам. Злобным, издевающимся.

– Вижу, ты подружкой обзавелся. Может, познакомишь?

Эрик молчит. Только смещается чуть вперед, прикрывая меня плечом.

– Эй, разве не он приходил сегодня к тренеру? Как побитая собака, глядя на объявление о наборе в команду? – подхватывает другой.

– Он, он.

Я оглядываюсь в поисках путей к отступлению и замечаю, что Август тоже здесь. Стоит, опершись плечом на сетку-рабицу. Взгляд предельно сосредоточен – настолько, что мне кажется, что он меня просто режет, убивает им.

– Мы уже уходим, – спокойно отвечает Эрик и берет меня за руку, но путь нам преграждает один из Ржавых. Высокий и смуглый, волосы мелко вьются, в глазах азарт, а на губах противная ухмылка. Я знаю его. Он из тех, кто ненавидит всех в «Вудсайд Хай». Уверена, большинство беспорядков – его рук дело.

– Что же вы так торопитесь? Давайте сыграем, раз уж вы на нашей территории. – Незнакомец снимает кофту и отбрасывает ее в сторону. Подмигивает мне. – Детка, я тоже могу дать тебе пару уроков.

Он обходит нас по кругу, как зверь, загоняющий добычу. И вдруг Август подает голос:

– Сет, да оставь их, пусть бегут. Лучше сами сыграем.

Точно. Сет. Не помню, чтобы мы пересекались на уроках, но понимаю, не стоит выдавать, что я не нема как рыба. Иначе насмешек точно не избежать.

– Да ладно, Рыж, ты погляди на них, какие забавные. Как зверьки. Их даже не пугали, а они уже дрожат от страха.

– Никто от страха не дрожит, – вдруг отвечает Эрик.

Я крепче сжимаю его руку, шепотом прошу: «Не надо». Но он не слышит.

– Ты мне не нравишься, – произносит Сет, наклоняясь и поднимая мяч. Ударяет его пару раз о землю и резко бросает Эрику в руки. Тот успевает его поймать, но сгибается от удара. – Вперед, Белоснежка. Покажи на что способен. И может, я замолвлю за тебя словечко тренеру.

Вдруг я понимаю, откуда знаю этого парня. О нем рассказывала Ив. Вот кто будущий капитан нашей баскетбольной команды.

– Ну же, докажи, что ты не такой хлюпик, каким кажешься. – Сет широко разводит руки, ухмыляясь и вставая под кольцом.

«Давай», – подталкиваю я, показывая, что готова играть вместе с ним против Ржавчины. Но Эрик качает головой, возвращая пас. По полю разносится стон позора. Краем глаза вижу, что Август тоже качает головой.

В этот момент мне становится так обидно за всех униженных и оскорблённых, что злость застилает глаза. Пусть эти парни и возвышаются надо мной, словно скалы, я тоже умею играть. Резким хлопком руки я выбиваю мяч из рук Сета, делаю шаг и бросаю точно в корзину. Парни поднимаются, хлопая и присвистывая. Август не реагирует. Кажется, даже не дышит.

– Ну что ж, хлюпик, девчонка тебя снова сделала.

– Играем, – раздается команда, и я в миг теряюсь среди тел парней. – Два на два. Остальным стоять! Рыж, идем!

Август медленно подходит. Остальные отступают, словно освобождая ему дорогу. В какой-то момент мне кажется, что в его взгляде мелькает сострадание, – зря. Я с вызовом смотрю ему в глаза. Плевать, что проиграю. Август был хорош в двенадцать, в неполные восемнадцать он один из лучших игроков штата, но это не помешает мне уйти с гордо поднятой головой. Даже разбитой всухую. Когда начинается игра, я больше не слышу ни свист, ни смех со скамейки – в ушах, словно глухое эхо, только стук пульса.

– Детка, не валяй дурака. Лучше давай займемся чем-нибудь поприятнее.

Сет уже не издевается, скорее его все это забавляет. После пары проходов мяч выбивают у меня из рук – и начинается совсем другая игра, обидная и жестокая. Вместо четырех на поле семеро, и они загоняют меня в капкан. Поняв это, я невольно хриплю от испуга.

– Сет, не дури!

Это Август, но его голос тонет в раздающихся отовсюду смешках. Меня хватает кто-то из ржавых и толкает следующему, а потом дальше, по кругу.

– Уберите от нее руки! – кричит Эрик.

Он пытается вырваться, и я только сейчас вижу, что его держат, не давая сделать и шагу.

– Стоять, сопляк! – рявкает Сет, а в следующий миг опрокидывает Эрика на землю и прижимает коленом. – Наконец, решил ее спасти? Крутишься вокруг девчонки, а сам даже постоять за нее не можешь. Что ты за парень такой, а?

Эрик, пытаясь вырваться, пыхтит, как паровоз.

– Че ты трясешься, Фрайзер? – кривится Сет.

По глазам Эрика видно, как ему страшно. Очень страшно.

– Отпустите его, – хриплю я, но никто не слышит. Зажмуриваюсь, пытаясь отключить голову, чтобы не расплакаться от мыслей, какой же жалкой кажусь в этот миг. Убеждаю себя: когда-нибудь это закончится. Когда-нибудь им надоест. Когда-нибудь…

– Хватит!

Жуткая игра останавливается. Меня хватают в охапку, слишком крепко, до боли сжимая предплечья.

– Девчонку я забираю!

Даже в таком состоянии не узнать его голос невозможно.

– Нет, Анна! – кричит Эрик, на что ржавые снова разражаются хохотом.

– Что ж ты за пес, раз даже защитить хозяйку не можешь? Смотри, сейчас твою девочку заберет тот, кто ее заслуживает.

– Эрик! Пожалуйста! – пытаюсь крикнуть я, но Август оттаскивает меня в сторону. – Отпусти, – хриплю, собрав всю волю и воздух, чтобы потратить его на это простое слово, но все бесполезно. О’Доннел просто уносит меня с поля. – Гадкий ублюдок! Не трогай меня!

Как только мы заворачиваем за угол школы, Август резко останавливается, грубо ставя меня на ноги и прижимая к стене. Его глаза горят гневом и яростью. Губы сжаты.

– Я предупреждал держаться подальше? – шипит он. – Ты понимаешь, что дальше будет только хуже? Уходи!

– Да пошел ты… – пусть не крик, хрип, но все же. – Эрик!

Пытаюсь сбежать, но успеваю сделать лишь несколько шагов, и мои ноги снова отрываются от земли. Август небрежно перехватывает меня одной рукой.

– Куда? Дурная, ему уже не поможешь. Это не девчачьи разборки, тебе там делать нечего!

«Я не могу его бросить!»

– Ты только хуже сделаешь, – встряхивает меня Август. – Если снова попытаешься защитить, ему достанется больше. А может, травля вообще никогда не прекратится. Уходи. Это лучшее, что ты можешь сейчас сделать!

Кажется, сердце немеет от боли. Я пытаюсь разглядеть баскетбольную площадку, но отсюда ее толком не видно. Хрипло прошу, глядя Августу прямо в глаза:

– Обещай, что его не покалечат.

Он замирает – видимо, ждал истерики, ненависти, но никак не просьбы. В эту минуту я прошу его, как друга, как того, с кем когда-то мы были неразлучны, пусть он и делает вид, что мы друг для друга никто.

– Обещаю, – кивает Август. – А теперь уходи.

В последний раз оборачиваюсь в сторону баскетбольной площадки и убегаю, от слез едва разбирая дорогу. Не помню, сколько проходит времени, не помню, как оказываюсь дома. Запираюсь в ванной комнате и долго стою под душем, набираясь смелости, чтобы написать Эрику.

Вдруг он решит, что я его бросила? Что это я виновата в том, что с ним произошло? И он прав. А если его родители обратятся в полицию, парни из Ржавого города могут больше никогда не вернуться в нашу школу. С одной стороны, это правильный выход. Но тогда почему становится лишь больнее, стоит подумать, что я никогда больше не увижу Августа? Наконец, собрав все силы, я звоню Эрику. Он не отвечает. Точно обиделся. «Пожалуйста, перезвони мне, – оставляю сообщение в мессенджере. – Мне нужно знать, что ты в порядке».

Тишина.

Не высушив волосы, опускаю голову на подушку и закрываю глаза. Телефон бросаю рядом, на всякий случай. Ночью то и дело просыпаюсь, раз десять, не меньше, и только под утро проваливаюсь в беспокойный сон. Очнувшись от звука будильника, первым делом проверяю переписки, но там пусто. Эрик так и не позвонил. На него это совсем не похоже. «Напиши хоть что-нибудь», – мысленно умоляю, но ответа так и нет. Я несусь в школу, впервые в жизни не опаздывая.

– Пожалуйста, Майкл, можно побыстрее? – прошу я отчима, который, как и Тобиас, ведет машину со скоростью улитки.

– Куда торопиться? У тебя еще полчаса в запасе.

Отворачиваюсь к окну, прикусив губу, и заламываю пальцы от нетерпения. Когда машина останавливается, я, даже не попрощавшись, хлопаю дверью, тут же понимая, что-то случилось. Возле школы толпа народу. Предчувствие ужасного буквально вопит внутри сиреной. Я расталкиваю смеющихся и снимающих на телефоны, которых пытаются усмирить тренер и учителя, но, ахнув, застываю.

Это Эрик. Сидит на земле. На той же площадке, где я оставила его вчера. На его шее металлический ошейник, который школьный слесарь пытается снять. Мисс Остин, закрыв парня своей тощей фигурой, разгоняет зевак, но толпа становится только больше. Она отходит в сторону, и я едва ли не кричу, но вовремя зажимаю рот руками.

Потому что Эрика посадили на цепь.

Глава 13. Август

Стоит выйти из автобуса, Анна набрасывается на меня с кулаками.

– Ты! – еле слышно хрипит она, со всей силы лупит по лицу, не стесняясь ни взглядов, ни парней рядом – они никогда бы и не стали вмешиваться, но сейчас, застыв, наблюдают за разворачивающейся на их глазах драмой. – Ты просто чудовище! Он ведь… он ведь никогда не был тебе соперником… Она рыдает, прижимая ладони ко рту, пытаясь сдержать истерику, не зная, что я и так сделал все возможное. – Ты обещал!

Заносит руку для очередного удара; я перехватываю ее, притягивая к себе.

– Я выполнил свое обещание. Смотри, – разворачиваю я ее лицом к тому месту, где был оставлен ее дружок Эрик. – Он цел и невредим. Ни волоса с его головы не упало. Я выполнил свое обещание. И не говори, что не предупреждал тебя.

В ее глазах – выжженная пустыня. Хотя, идея привязать парня даже не мне принадлежала. Но я ведь не сказал «нет». Промолчал, когда они с его номера писали предкам: «Переночую у друга». Не сказал ни слова, когда охраннику подбросили бутылку паршивой текилы, зная, что он не против, пока никто не видит, напиться.

– Я тебя ненавижу, Август О’Доннел! – искренне, сквозь стиснутые зубы, хотя взгляд говорит больше. Каждый миллиметр воздуха между нами звенит и колышется. – Всей душой ненавижу!

Вот и прекрасно. Разве не этого я добивался?

Злость все еще полыхает в ней пожарами, когда Анна разворачивается и уходит, оставляя после себя лишь пустоту. Гулкую и безжизненную. Я смотрю девушке вслед, как никогда остро осознавая, что так боюсь снова ее потерять, что делаю все, чтобы добиться этого. Но лучше пусть возненавидит меня сейчас, чем сделает это после, когда правда вскроется.

– О’Доннел, в зал, – командует тренер, сгоняя нас в раздевалку.

Иду на автомате, все еще воскрешая в памяти ее лицо. Приоткрытый в возмущенном вдохе рот и распахнутые глаза, большие, испуганные. Переодеваюсь так быстро, что даже не замечаю – остальные еще шнурки не развязали. Отхожу в сторону, подпирая спиной стену – главное, холодную – и, пока парни грохочут дверьми шкафчиков, среди шума и болтовни невольно слышу разговор тренера с директором.

– Их больше двадцати, а в моей команде только шестеро. Вы не можете утверждать, что это «мои» ребята посмеялись над мальчишкой.

Я хмыкаю. Теперь мы для него «свои». Забавно. Тем временем в коридоре разыгрывается настоящий спектакль.

– А вы не можете отрицать, что все случилось на баскетбольной площадке.

– Ну и что, – отмахивается тренер. – На нее кто угодно может зайти.

– До их появления здесь подобных инцидентов не происходило.

– Ну так это было ваше решение – согласиться и принять этих пацанов. И ваше дело разгребать последствия. Мое же дело – тренировать. И выигрывать.

– Вы поэтому их защищаете?

– Я их тренер, а не судья.

Устав от их препирательств, незаметно ухожу, но в памяти застревают услышанные напоследок слова директора: «Они словно грязь на безупречно белых стенах нашей школы. Грязь, которую уже не отмыть».

Когда тренер Уайт входит в раздевалку, все рассаживаются на лавки, освобождая место в середине. Сейчас нас слишком много, но уже к концу дня останется лишь половина.

– Итак, основной состав на ближайшие полгода, – басит он. – Гарсия, – имя Сета ожидаемо раздается первым. К нему в руки летит зелено-фиолетовая майка «Вудсайд Хай». – Двадцать четвертый, номер Коби Брайанта, не подведи. Первый разыгрывающий.

Сет доволен. Сжав форму в кулаке, он откидывается спиной на шкафчик. Я, ухмыльнувшись, показываю ему фак. Ни грамма не сомневаюсь, что через пару-тройку игр он станет капитаном. Об этом уже шепчутся на каждом углу. Сплетни из разряда тех, что окажутся правдой.

– Риверо, – продолжается назначение основного состава. – Томас.

Солу повезло. Хотя для профи он слабоват, в связке с нами двумя даже ему удается мутить неплохие комбинации.

– Довер, Сантьяго, – продолжает тренер.

Хотя он и недоволен нашей грязной игрой, понимает, с прежней командой даже до четвертьфинала штата не дойти. И как любой спортсмен, пусть и оставивший карьеру в прошлом, стремиться к победе. А ее можем дать этой школе только мы. «Грязь на белых стенах».

Каждому, кроме Сета, дается по паре наставлений, бестолковых по сути, но мотивирующих. Я ковыряю носком кроссовка трещину в полу, пока не раздается мое имя:

– О’Доннел. – Мне в руки летит майка с номером тринадцать. – Надеюсь, ты не суеверный, – по-идиотски шутит тренер. – Атакующий защитник. Чтобы играл, как снайпер, иначе вылетишь отсюда пинком под зад! А теперь быстро в зал!

И я улыбаюсь. На этот раз тренировка проходит спокойно. Никаких разбитых носов и вывихнутых запястий. Даже Сет сдерживается, впервые ощущая на себе ответственность за команду.

После игры я выхожу из душевой, приглаживаю руками мокрые волосы, чтобы не торчали в разные стороны. Парни в раздевалке хохочут, вспоминая попытки Эрика сбежать. Черти! Еще неделю мусолить будут, каждый раз воскрешая подробности. А я – ее взгляд… До того, как наступило «сегодня».

Обычно она смотрела так, словно он предназначался кому-то другому, не мне. Было в ее глазах что-то теплое, интимное, до боли родное. «Больше она не будет смотреть на тебя, как прежде». Но разве я не этого добивался? Разве не прекрасно? Плохой признак, что даже я сам начал в этом сомневаться.

– А потом эта девчонка кинулась избивать Рыжего, – хохочет Сет, пересказывая свою версию произошедшего утром. – Набросилась на него, а сказать ничего не может.

– Глухонемая?

– По ходу.

– А она ничего, – вдруг произносит Довер. Садится рядом и легко бодает Сета в плечо, не переставая при этом широко улыбаться. – Ее бы вместо ушлепка да в ошейничек.

– Не зря к Рыжему полезла. Явно на хорошую порку нарывается.

– Да, поспорю на косарь, еще не целованная киса.

– Оттого занятнее.

– Вопрос времени, – произносит Сольдо, доставая из кармана двадцатку и бросая на окрашенную алой краской лавку. – Кто первым уломает тихоню, получает весь куш.

Я закашливаюсь, поперхнувшись воздухом. Будто мне со всего размаху заехали кулаком под дых, не вдохнуть. Почему-то так страшно мне не было давно. И ощущается это чувство поистине странно, потому что трогать не должно.

А трогает.

– Не льсти себе, Сол, – подкидывает купюру Сет, и к нему присоединяются еще пара человек. – Эй, Рыж, ты в деле? – заметив меня, окликает он и напевает: – «Просто позволь ей. Просто позволь ей быть сверху».

Я морщусь. Для всех – от его жуткого пения, на деле же – от мерзости ситуации.

– А как она смотрела… – продолжает Сет. – Я, пожалуй, поставлю на моего рыжего кучерявого мальчика.

– Мне это дерьмо не интересно.

Снимаю полотенце, вешаю его на дверцу шкафчика и принимаюсь одеваться.

– Зря.

Он ненадолго задерживает взгляд на моем лице, словно рентгеном сканирует. Уши начинают противно гореть.

– Ты че такой нервный?

– Нормальный я.

– Дерганый…

– Нужны деньги, а бой отменили. – Я пытаюсь придать голосу непринужденность, перевести тему – в надежде, что про Анну забудут, и клетка[10] – всегда хороший выход. – В город приезжает Льюис, а Большой Джо сломал запястье. Ли предлагает мне выйти вместо него.

– Льюис? Тот самый Льюис, который Ричмондский Мордоворот?

– Тот самый.

Я утрамбовываю форму плотнее и закрываю сумку.

– Он же крупнее тебя в два раза!

– Ну и плевать.

– Гонишь?

Я молчу. Он толкает меня, заставляя повернуться к нему.

– Сколько? – спрашивает настырно. – Сколько Ли пообещал тебе за бой?

– Какая разница, – отмахиваюсь я.

Сет сидит напротив, уткнувшись локтями в разведенные колени. Смотрит на меня с вызовом. Мне кажется, что в эту секунду он считывает меня как книгу.

– Двойную кассу? – не унимается он. – И за победу еще столько же?

Этого парня невозможно провести. Я перевожу дух и отвечаю так, чтобы другие не услышали:

– Тройную. И я еще не дал согласия.

– Все упираешься? – тяжело выдыхает Сет.

Неоднократно он предлагал мне присоединиться к их ночным рейдам на соседний город, каждый раз повторяя, что деньги не пахнут, – неважно, каким способом заработаны. На деле же они крадут дешевые тачки, разбирают их и толкают на запчасти. Ну и разбой. По мелочи.

Каждый раз Сет манит меня легкими деньгами, словно искушая, мол, не будь дураком. Зачем торчать три раза в неделю в пропахшей жженым маслом забегаловке и разбивать кулаки по выходным? Одна вылазка в неделю – и о проблемах с деньгами можешь забыть минимум на три. Вот и сейчас: смотрит – молчит, а во взгляде – все. Но как бы низко я ни упал, некоторые поступки для меня под запретом. Поэтому отвечаю, закрывая тему:

– Предпочитаю рисковать собственной башкой, чем свободой.

Сет встает.

– Он тебя по полу разотрет.

– Тебе-то что?

– Да так, просто.

– Вот и проехали.

Я подхватываю сумку, закидываю на плечо. До конца дня мы эту тему больше не поднимаем.

Дом встречает привычно: слышу ругань еще до того, как ступаю за порог. Уже не впервые кажется, что кирпичи в стенах готовы пойти трещинами от ссор и криков. В гостиной никого. Ноэль сидит в манеже, перебирая игрушки. Даже пацан уже не реагирует на ставшие постоянными скандалы.

– Эй, привет, бро. – Я протягиваю кулак, и он ударяет по нему своим крошечным. Улыбаюсь. Это я его научил. Джулс ворчит, лучше бы чему полезному. Не облизывать ботинки, например. Но ей вечно – лишь бы прикопаться.

– Иди сюда, я сказала! – Сестры врываются в комнату. Кажется, что с тех пор, как год назад мелкой исполнилось тринадцать, они не замолкают ни на минуту. Джули резким движением хватает Эйприл за подбородок и разворачивает к себе лицом. – От тебя пахнет сигаретами! Ты что, курила?

– Отстань, Джей-Джей. Ты мне не мать, чтобы отчитывать!

– Ты несовершеннолетняя! А значит, я несу за тебя ответственность! Хочешь, чтобы сюда опека заявилась? Чтобы отправили в приемную семью?

– Да как ты не понимаешь, здесь всем на всех плевать! – Эйприл пытается вырваться, отталкивая сестру. – Просто признай, что ты это из вредности!

Обе замечают меня. Джулс, воспользовавшись случаем, обессиленно выкрикивает:

– Август, скажи ей. У меня уже нет никаких сил с ней бороться!

Честно говоря, эта девчонка и мне вымотала все нервы.

– Вы ничего мне не сделаете! – вопит Эйприл, враждебно вертя головой из стороны в сторону, пока я медленно шагаю ей навстречу. Пол поскрипывает под ногами.

– Ты в этом так уверена? – произношу совершенно спокойно.– Знаешь, вот у Сольдо есть прекрасный гараж, запирающийся на замок. А в гараже подвал, обитый поролоном.– Когда-то он учился играть на барабанах. Вернее, хотел научиться. Но после первой же попытки понял, что музыкант из него, как из Сета – балерина. – Так что на твоем месте я бы не был так уж уверен в своей безнаказанности.

– Ты не посмеешь! – пятится она, тыча мне в лицо пальцем. – Меня в школе будут искать.

– А еще мой друг шикарно подделывает медицинские справки.

– Да ты, да вы…

– Ты наказана, Эйприл! – Сложив руки на груди, Джей-Джей победно подпирает плечом рассохшийся дверной косяк. – И смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!

– Да пошли вы оба!

Разрыдавшись, она уносится к себе в комнату. Хлопает дверь. Звенят на полках фотографии в стеклянных рамках. Пару секунд мы молчим, а потом Джулс опускается на диван и закрывает лицо руками. Как бы она ни злилась, у нее не получается быть хладнокровной, особенно по отношению к Эйприл. Наверное, мы просто оба не можем смириться, что дети взрослеют слишком быстро. И сами не знаем, что с этим делать.

– Я веду себя, как сварливая стерва, да? – шелестит она. – Мне еще двадцати пяти нет, а чувствую я себя как потрепанная жизнью мать-одиночка.

Хочу сказать, что она действительно мать-одиночка, разве что вполне симпатичная, но вовремя прикусываю язык. Вытирая рукавом нос, Джулс прижимает колени к груди.

– Вот что, скажи, из нее вырастет?

– Да ладно тебе, – пытаюсь утешить ее я. – Должен же кто-то быть позором семьи.

– Август!

– Шучу я. Шучу!

Мне не хочется проявлять жалость. Сестра не хуже меня знает: от сострадания никакого толку. Но я не могу видеть ее слезы и не реагировать. Потому что, как бы дерьмово ни складывалась наша жизнь, мы одно целое. Больно ей – больно и мне. Поэтому я просто сажусь рядом и обнимаю ее одной рукой, притягивая ближе.

– Возьми отпуск и смотайся куда-нибудь хотя бы на пару дней. Дай себе отдохнуть.

– А как же Ноэль? – Услышав свое имя, малыш заваливается в манеже на бок, увлеченно пытаясь разгрызть резинового жирафа. – Вдруг он проглотит батарейку или монету? Или заболеет? А меня не будет рядом.

– Джулс, я тебя умоляю… Этот парень и атомный взрыв переживет. Ничего с ним не случится.

– А деньги? Я потеряю за пропущенные смены.

– У меня есть заначка. С мелким я посижу. Этот твой Грег давно приглашал тебя познакомиться с его родными. К тому же он вроде не такой уж и придурок.

Джулс пихает меня локтем.

– Если ты еще раз так про него скажешь, я обижусь.

– Ладно, ладно, – успокаиваю я ее. По правде говоря, у Джей-Джей словно карма какая-то – выбирать парней похуже. Один только Тобиас чего стоил. – А с Эйприл разберемся.

– Я просто не знаю, что с ней делать. – Она утыкается лбом в мое плечо, так что последние слова смазываются. – С нее станется окрутить какого-нибудь идиота, а тому и в голову не придет, что связался с малолеткой. В конце концов, кто на свиданиях спрашивает паспорт? А выпивка, сигареты?

– У нее просто дерьмовый возраст, – утешаю я ее, целуя в лоб. – Все подростки такие. Разве не помнишь?

– Ты таким не был, – ноет Джулс.

Только потому, что мне в ее возрасте пришлось за собственную жизнь бороться. Так что, может, все было не зря? По крайней мере теперь Эйприл может выкидывать эти бунтарские подростковые закидоны, вместо того чтобы трястись о том, как прожить завтрашний день. Я откидываю голову на спинку дивана, не желая вспоминать. Но меня невольно бросает обратно в прошлое. Туда, где мне тринадцать.

Глава 14. Август – прошлое

Отца забирают рано утром. Все проходит спокойно. Со стороны кажется, будто он вышел потолковать со старыми знакомыми, вот только обратно так и не возвращается.

Мы теряем всё. Дом, деньги, фирму и репутацию. Я не знаю, кто виноват. Отец говорит, что случившееся – ошибка. Прокурор разберется, и все снова станет как прежде. Но наши счета арестованы, карточки не работают, и однажды, вернувшись из школы, я вижу, как Джулс в слезах убегает вверх по лестнице. Я кричу ей вслед, но она не оборачивается. И только потом замечаю, что мама собирает вещи.

Я долго брожу по дому, пытаясь понять, что именно чувствую, но не могу. Должен ли я, как и все, скорбеть? Наверное, нет. Ведь перед уходом отец сказал, что теперь я единственный мужчина и должен нести ответственность. Вот только, как можно к такому подготовиться?

Пока никто не видит, я незаметно ухожу и, хотя мне запрещено входить в дом семьи Олридж, открываю дверь. В гостиной тихо. Анна вытирает несуществующую пыль с комода, переставляя рамки с фотографиями.

– Где все? – спрашиваю я.

– В участке.

Она говорит это так просто, словно ее родители уехали за покупками, но смысл слов вышибает пол у меня под ногами.

Часто понимание приходит с опозданием. Ты знаешь, что должен переживать, кричать, плакать, но внутри пусто. Психологи называют это состояние «отложенной реакцией на стресс». Резервной защитой организма. Иногда мне кажется, что мы не сошли с ума просто потому, что все не сорвались разом.

– Зачем?

– Не знаю, Август. Может, и Майкла посадят за компанию, – вскидывает Анна руки, – по крайней мере, мне будет не так тошно.

Она отворачивается, продолжая натирать полиролью деревянную поверхность. Теперь их семья – полноправные владельцы фирмы, чей капитал стал вдвое больше. А мы – ничто. Вот только не мне, ей больно.

– Эй! – Я разворачиваю ее, заставляя посмотреть мне в глаза. – Ты ни в чем не виновата.

– Твоя семья так не считает.

Я прикрываю глаза, запуская ладонь в волосы.

Это так тупо.

Джулс тоже твердит, что мы должны их ненавидеть, но у меня не получается. И плевать я хотел на то, что все они говорят.

– В случившемся нет ни капли твоей или моей вины. Если не хотят друг с другом общаться, это их выбор, ясно? Не наш.

– Мы же будем видеться в школе? – спрашивает Анна.

В ее глазах слезы. Боже, как я от них устал. Какие же девчонки плаксы. Уже три дня у меня дома только и делают, что рыдают. Теперь и Принцесса-лягушка туда же.

– Вряд ли. Скорее всего, я переведусь в другую. – И это обидно. Потому что буду скучать, сам знаю.

– И что дальше?

В ответ я могу только пожать плечами.

Через неделю нам приходится съехать. Суд забирает особняк и машину в качестве уплаты отцовского долга, а того, что остаётся, хватает на крошечный домик на окраине.

Больше всего жаль Эйприл, каждый раз с опаской глядящую на тот район, где мы не по своей воле оказались. Мы с Джулс хотя бы немного пожили нормальной жизнью, а все, что ждет её – эта вонючая дыра под названием Ржавый город.

Каждый из нас по-своему справляется со стрессом. Мама пытается реанимировать сад, тайком перетаскивая из прежнего дома горшки с цветами. Даже глиняные кашпо остались в уплату долга, но она не намерена сдаваться.

Джулс стрижет посечённые кончики волос. Зажимает между пальцев прядь, берет ножницы и принимается за работу.

Кырц, кырц.

Медные волосинки падают на пол.

– Почему бы тебе не сходить к парикмахеру? – однажды спрашиваю я. На что она поднимает взгляд и произносит совершенно серьезно: – У нас на это больше нет денег, Август.

Мы оба знаем, не в том причина. Уставиться в одну точку и не думать, вот что больше всего каждому из нас хочется. И Джей-Джей не была бы собой, не найдя даже собственной депрессии полезного применения.

Кырц, кырц.

Учитывая, что на голове больше ста тысяч волос, антидепрессантов ей хватит надолго.

Отец каждую неделю пишет Джули письма. Однажды я нахожу одно на ее кровати, и хотя знаю, что не должен, не могу остановиться, пока не дочитываю до конца.

Моя милая девочка,

Я знаю, как тебе больно, но ты приняла верное решение, расставшись с этим парнем. Их семья – змеиное логово, а все, чего я хочу – уберечь тебя. Ты ведь сама знаешь, эти отношения словно больной зуб. И как бы ты ни терпела, его все равно придется удалить. Иначе они принесут одни лишь страдания.

Я нахожусь здесь только по вине Майкла, и даже если мне удастся выбраться, случившееся не забудет никто – ни мы, ни они. Это конец нашей дружбы.

Прости, что так вышло. Но ты и сама знаешь, начать с чистого листа всегда проще, чем пытаться отбелить старый, замаранный ложью и предательством. Так избавься от него без сожалений. Я знаю, ты сильная и ты справишься.

Передай всем, что я вас люблю.

Папа.

Когда я заканчиваю читать, гнев накрывает с головой. Зачем заводить троих детей, чтобы вот так бросить их в кучу дерьма, заставив разбираться с проблемами самостоятельно?

Свернув листок, я швыряю его обратно на кровать и закрываю дверь. Ненавидя в этот момент каждого. Понимая, что жизнь наша трещит по швам, как свежий лед на озере, но в тайне надеясь, что у нас всех получится. Ведь не может не получиться, верно?

Я выбегаю во двор. Мама высаживает возле дома гортензию. Есть вещи, словно константа. Что-то краеугольное, пусть даже для других они кажутся глупостью. У нас это сад.

– Поможешь? – спрашивает она.

Когда мы жили в городе, я терпеть не мог возиться в земле. Теперь же по собственной воле таскаю грунт и удобрения.

Мы водружаем рядом с дверью большие глиняные горшки. Старой, едва работающей газонокосилкой подстригаем траву. Красим забор и потрескавшуюся от времени веранду и смотрим, что получилось.

– Ну вот, теперь это место даже на дом похоже.

Мамина улыбка слегка нервная, губы дрожат, а в глазах слезы, которые она изо всех сил пытается сдержать.

Вместо ответа я просто беру ее за руку.

***

В первый школьный день у Эйприл случаются неприятности. Ее дразнят из-за слишком ярких и дорогих вещей, и она расцарапывает лицо девчонке-задире. Мама наказывает ее, но потом запирается в комнате и плачет. Не потому, что разозлилась, – потому, что Эйприл такое поведение не свойственно. Мы все миротворцы, так говорил отец. И хотя его нет с нами, идеалы, посаженные, словно семена, продолжают прорастать, делая нас мишенью.

В психологии существует такое понятие – синдром высокого мака. Когда ни одному не позволяется быть лучше другого. Коробит даже не сам успех или отличие – униженность, которую создают те, кто набирает высоту. Поэтому самые высокие цветы в поле будут подрезаны по размеру остальных. А в Ржавом городе ножницы очень острые.

В тот день я выхожу в школу как обычно. Вот только ощущение чего-то недоброго не покидает. Дом наш стоит в конце одной из улиц, в отдалении от центра. Ходить приходится мимо стоящих плечом к плечу пятиэтажек, практически протискиваясь между ними. Возможно, где-то есть обходная тропинка, но я ее не вижу.

– Эй, ты, рыжий, – кто-то окликает меня, и я оборачиваюсь.

В тот день все кардинально изменилось. В тот день прежний Август О’Доннел был убит.

Глава 15. Август – прошлое

Ржавый город живет по своим законам. Здесь нет места жалости, слабости или милосердию. Каждый раз все случается по одному сценарию. Смеясь и свистя, вокруг какого-нибудь бедолаги смыкается круг. Его избивают до кровавых соплёй и сломанных рёбер, унижают и убивают морально. Швыряют на землю и бьют ногами. Кто-то один, если настроение с утра не задалось, или по очереди, так даже веселей. Его возят мордой по грязи в дождь и разбивают лицо в кровь об пыльную землю, когда сухо. Если совсем не свезло – об асфальт.

Зачем? Просто потому что он слабее, а слабым здесь не место. Ржавый город выдавливает их из себя словно инородное тело – быстро или медленно, кому как повезет, но всегда болезненно.

Сегодня этот бедолага в центре – я.

Я закрываю голову, покрепче стискивая зубы, пытаюсь перетерпеть боль, захлопнуть разум. Если отгородится, отрешиться от реальности, можно даже не тронуться умом. Но страшнее не физическая боль, а унижение. Когда тебя убивают морально.

Отец говорит, мы не такие, как они.

Мама снова плачет.

Анна убегает вверх по дороге и оборачивается, улыбаясь. Солнце играет бликами в ее волосах. Когда-то она называла меня своим добрым американским мальчиком.

Анна. Анна. Анна. Ее имя словно вытравлено в моих мыслях. Только её образ помогает не сойти с ума в этой адской карусели, когда ты попал между шестеренок и тебя медленно перемалывает.

Мне попадают ботинком по голове. Висок простреливает такой болью, что из глаз летят искры. Именно искры, не слезы. По крайней мере, я хочу в это верить. Почему-то в этот момент я вспоминаю старые мультфильмы, глупый кот гоняется за мышью. Тысяча серий о том, что он все равно ее не поймает. Идиот! Ему на голову падает кувалда, мышь смеется. Между кошачьих ушей, образуя знак бесконечности, кружатся звезды. Перед моими глазами тоже мельтешат созвездия. Ублюдки не соврали!

Последний удар по ребрам, плевок – один, второй, третий, и на сегодня все. Они уходят. Вот только я не могу подняться. Грудная клетка, руки, ноги, живот – по каждой части моего тела словно танк проехал. Я лежу на земле в куче жидкой грязи и тихо ненавижу всех вокруг. Ненавижу отца, ненавижу это место, но больше всего на свете я ненавижу себя.

– Эй, пацан!

Шаги. Я вздрагиваю. С каких пор я слышу каждый чертов шаг?

Сил сопротивляться уже нет. Но вместо очередного пинка незнакомец протягивает руку. Помогает подняться, а потом садится рядом на трубу и внимательно меня разглядывает. На вид ему около двадцати пяти. Красная куртка и такая же кепка. Вырядившись так, он явно не опасается, что за поворотом его кто-то встретит. Мне же на него даже смотреть стыдно. Я весь в грязи и крови, лица не видно.

– Тебя ведь уже не в первый раз бьют? – спрашивает он, прищурившись, и закуривает.

Я молча киваю. В Ржавом городе воистину любят новичков. Их встречают с распростёртыми кулаками. Незнакомец выдыхает сизый дым, который тут же исчезает в сумерках.

– Почему сдачи не даёшь? – На мое молчание добавляет, слегка наклонив голову: – Или из тех, кто самоубивается медленно?

Я хмыкаю, тут же закашливаясь кровавыми слюнями.

– А смысл? – спрашиваю, вытирая ладонью рот, но кажется лишь сильнее размазывая грязь. – Их все равно больше.

– Смысл не в том, чтобы победить, – говорит он, и на этот раз мне хватает смелости встретиться с ним взглядом. – Смысл в том, чтобы показать, что ты не слабее их. И, возможно, тогда тебя примут за своего.

За своего?

Хмыкнув, сплевываю. Нет уж, спасибо. Хотя понимаю, в Ржавом городе не бывает одиночек. Они просто не выживают. Их ненавидят так же, как и тех, кто живет по ту сторону Плазы. А ненависть – стадное чувство. Оно объединяет, вдохновляет, заставляет держаться за место в стае, уже хотя бы по той причине, что каждый знает, что будет, если окажешься вне ее. И тогда ты убеждаешь сам себя, что есть друзья, а есть враги. Друзей надо защищать, врагов – ненавидеть. Схема предельна проста, главное о ней никогда не думать. А людей убедить нетрудно. Надо просто никогда не показывать им, что можно жить иначе.

– Стать таким же выродком, как они? – поднимаясь на ноги, отвечаю я.

Он широко улыбается, упирая локоть в колено.

– А какой смысл в гордости, если ты, избитый, лежишь в грязи?

Сердце вышибает грудную клетку, но в этот раз от злости на правду. Хочется послать его к черту, но я лишь цежу сквозь зубы:

– Лучше уж быть грязным снаружи, чем внутри.

Незнакомец качает головой, смеясь, но не спорит, ведь что тут ни скажи, я прав – крыть нечем, а потом протягивает руку. Его ладонь крупная и сухая. Моя же – уже в полузасохшей глине, но кажется, его это ни капли не волнует.

– Ли, – представляется он.

Пальцы дрожат, но я все равно выдерживаю крепость его рукопожатия.

– Август, – отвечаю, слегка морщась.

Больше мы не говорим. И только когда он уходит, я позволяю себе согнуться пополам и тихо застонать от боли. Последние слова, что я слышу, растворяются в шуме ветра, но я запоминаю их на всю жизнь: «Позволь дать тебе совет. Если хочешь здесь выжить – беги». А потом медленно ковыляю в сторону дома, надеясь лишь на то, что мать на работе.

***

Следующие пару недель мне относительно успешно удается применять совет Ли. Я не кровный враг, не оружие мести, поэтому специально за мной не гонятся и не подкарауливают, но если попался на глаза – беги. Беги, не оглядываясь.

Я не даю себя поймать. Приходится сбегать с последнего урока чуть раньше, прогуливать. Хотя это и чревато проблемами, зато успеваю добраться до дома в целости. Теперь я постоянно живу в страхе и напряжении. Выходя на улицу, озираюсь по сторонам. Дважды запираю на ночь окно. Я превращаюсь в параноика.

В тот день я возвращаюсь домой, как обычно, раньше. Джулс сидит за кухонным столом и маникюрными ножницами кромсает кончики волос.

Кырц, кырц.

Все ясно. Я иду мимо нее, даже не здороваясь, и нахожу маму, собирающей садовую тележку.

– Хочу съездить в город, – говорит она, и я точно знаю, что означают эти слова. Она собирается домой. – Надо забрать кашпо, что подарила тетя Элейн. Надеюсь, они его не выкинули.

– Можно с тобой?

Превратившись в слух, я буквально умоляю, чтобы она согласилась, потому что знаю позицию сестры: «Нам там нечего делать!». Но мне хочется хотя бы еще раз увидеть Анну. И когда мама, улыбнувшись, кивает, мое сердце подпрыгивает аж до самого горла.

Как настоящие воры-рецидивисты, мы подкрадываемся к дому вечером. Солнце медленно опускается на крыши, окрашивая их золотом.

– Мам. – Я останавливаюсь, сомневаясь, стоит ли вообще выходить из укрытия. – Может, не стоит? – спрашиваю, ковыряя ботинком всохший в глину камень. – Может, так будет проще забыть? Ей по крайней мере…

Мама останавливается и, едва заметно улыбнувшись, гладит меня по щеке.

– Мой милый мальчик с самыми чистыми глазами и бесконечным сердцем, – говорит она. – Уверена, эта русская девочка не сможет тебя забыть.

– Почему? – тихо спрашиваю я.

– Потому что ты – как отец. Разве мы забыли его?

Я качаю головой.

– Вот видишь.

И я крепче сжимаю рукоятку на тележке.

– То, что мы ищем, я спрятала в кустах возле забора, – говорит мама, когда мы подходим ближе. Судя по тому, что гортензия наша умирает, вряд ли новые хозяева хоть раз к ним притрагивались.

– Боже, ма, ну и позор, – не хочется, чтобы слова казались стоном, но выходит именно так. – Тырим глиняные горшки из собственного дома.

Но мама только шкодливо улыбается, прикладывая к губам палец, а я молчу. Потому что за эти несколько месяцев она так открыто и чисто улыбается впервые, и больше всего на свете я хочу запомнить ее такой – гордой собой из-за сворованных кашпо.

Я прячусь за кустами у дома Пирсов. В этом году они цветут на редкость раскидисто. Наверное, потому что мы стали взрослыми. И больше не падаем в них с деревьев. А потом я вижу мою Принцессу-уже-не-лягушку. Ее волосы собраны в хвост, а спереди, словно ленточки, выпущены две длинные пряди. Сердце частит. Сбивается. Я собираюсь сделать шаг, но замираю на месте. Потому что следом за Анной появляется светловолосый парень моего возраста.

Она протягивает ему мою кепку, ту самую, что я подарил ей, и я машинально касаюсь висящей на шее шестеренки. А потом они уходят в соседний дом. В наш бывший дом. На пороге она останавливается, словно почувствовав пристальный взгляд. Заводит за ухо волосы, ищет глазами кого-то, не меня, и скрывается внутри.

Я никогда не знал, что такое ревность. В семье с тремя детьми это невозможно в принципе. Но сейчас понимаю, что ревную. Ревную Анну к моей старой жизни, в которой осталось всё, кроме меня. Я еще долго смотрю на глухую дверь, словно зная, что нужно прожить, прочувствовать этот момент полностью.

Прошлое умерло. Вместе с домом, который больше обо мне не помнит.

Джулс оказалась права. Ей понадобилось четыре месяца и три ведра пролитых слез, чтобы смириться. Мне же не хочется сдаваться. Почему-то в этот момент во мне просыпается такая злость, одно желание – крушить все вокруг. Как будто в голове щелкнул невидимый ранее тумблер. Я вспоминаю все позорные бегства. Все удары, тычки, издевательства. И выбираю остановиться. Перестать убегать. Хватит цепляться за прошлое. Его не вернешь. Моя жизнь там, в Ржавом городе. И если я не сломаю его, он сломает меня. Окончательно.

Домой мы возвращаемся уже затемно. Не разуваясь, направляюсь в собственную спальню и открываю шкаф. Достаю оттуда свои толстовки и розовыми ножницами младшей сестры отрезаю на каждой капюшон. Все занимает не более десяти минут. Больше ни одному ублюдку я не позволю схватить меня и повалить на землю.

В ванной стягиваю футболку через голову. Все бока и плечи покрывают синяки. Часть из них свежие – чернильно-фиолетовые. Часть уже желтые, как спелая слива. Упираюсь руками в раковину и смотрю на свое лицо, всё в ссадинах и царапинах, а потом достаю из ящика машинку и закрываю дверь, чтобы никто не услышал.

Комната наполняется мерным жужжанием. Оно тает в воздухе, точно так же растворяя мою прежнюю жизнь.

Расставаться с волосами жаль, но густые и вьющиеся, они превратились в орудие для убийства – меня же. Без сожалений провожу машинкой от лба до самого затылка, и ржавые пряди падают в раковину.

Закончив, я застываю, глядя в треснувшее зеркало: глаза красные, лицо бледное, взгляд дикий, нечеловеческий. Меня бьет дрожь. И тогда поднимаю подбородок, заставляя себя смотреть. Смотреть и улыбаться. Вот только вместо улыбки получается оскал.

Добро пожаловать в Ржавый город. Чувствуйте себя как дома. И постарайтесь дожить до понедельника.

Глава 16. Август – прошлое

Бывают дни, когда, проснувшись, понимаешь, у жизни свои законы. Практически такие же, как в дикой природе. Жертва убегает, хищник – догоняет. Ты можешь выть, метаться, биться головой о стены – установленный порядок не изменится. И пока этот круг не оборвется, он будет повторяться вечность. Как в мультфильме про глупого кота и мышь. Исход всегда один. Но сегодня я собираюсь его изменить.

Стоя в центре школьного двора, я закрываюсь руками от пробирающего ветра, потому что на календаре осень. Хотя, возможно, дрожу по другой причине. За ворот, больше не скрытый капюшоном, забирается холод. Невидимыми каплями стекает по спине. Звенит звонок, но я не двигаюсь с места. Ты хищник или жертва? В мире, где третьего не дано, рано или поздно приходится сделать выбор.

Я не знаю, сколько их будет сегодня. И уйду ли домой на своих двоих. Инстинкты уже даже не кричат, сейчас они умоляют – бежать, но я крепче упираюсь ногами в асфальт, словно пытаясь врасти в него невидимыми корнями. Впервые мне хочется, чтобы меня заметили.

И они останавливаются…

От первых трех ударов получается увернуться. Четвертый пронзает ребра. Пятый, нанесенный подошвой ботинка попадает в бедро, и боль, как электрический разряд, обжигает ногу до самых пальцев. Главное, чтоб на землю не повалили, – верная смерть. Даже несмотря на то, что ты на школьной площадке, а в окна наблюдают десятки глаз.

Раз!

Главное, чтоб на землю не повалили, но я слишком долго бегал. А за каждый побег теперь приходится платить Ржавому городу кровью.

Два!

Главное, чтоб на землю не повалили, но ты уже летишь мордой в асфальт.

Три!

Простая арифметика до боли простого города. Если их в пять, в десять раз больше, не требуется много времени.

Когда звенит звонок, вокруг уже никого. Снова избитый, я переворачиваюсь на спину, глядя на серое небо. Гадаю, сколько еще таких дней мне придется пережить, чтобы доказать свою смелость и преданность этому месту. Ты хищник или жертва? Третьего не дано. И тогда меня осеняет. Мало перестать убегать. Надо стать тем, кто догоняет.

Медленно пошевелив руками и ногами, проверяя, целы ли кости, я поднимаюсь, упираясь ладонью в землю. Лист бумаги приклеивается к руке и я, все так же сидя на земле, отлепляю его от ладони. На картинке парень с перемотанными кулаками в красной куртке и такой же кепке. И внизу детским почерком: «Ли Вега – вечный чемпион Ржавого города».

Ли Вега… Ли Вега… Почему это имя на языке вертится?

«Ли». Незнакомец протягивает руку, и я отвечаю, принимая рукопожатие: «Август».

Следующие два дня я пытаюсь выяснить у одноклассников, кто этот парень. На меня смотрят, как на идиота, но рассказывают с воодушевлением. Стоит кому-то о нем заговорить, рядом тут же собирается толпа народу. Каждый не прочь послушать одну из историй. Теперь я понимаю, почему в Ржавом городе так много людей носят красные кепки. Это символ. Символ Ли.

Подростки не пропускают ни одного его боя, носят одежду с его инициалами и мечтают вырасти и стать на него похожими. Когда-то он профессионально занимался боксом. Уже в восемнадцать попал на Олимпиаду. А потом что-то пошло не так. Ли проиграл один из боев в самом начале своей гранд-карьеры и пропал с экранов. По информации в Интернете, просто не выдержал позорного поражения и, сорвавшись, сбежал. Местные же утверждают, что его подставили. В большом спорте всё решают деньги, а парню из Ржавого города сквозь них не пробиться. Они, словно стена, в которой с нашей стороны нет двери. Как бы там ни было, спортивная карьера Ли в прошлом. Сейчас он держит подпольный клуб, и после уроков я отправляюсь на его поиски.

Иду быстро, насколько позволяет хромота после утренней драки. Перелезаю через забор, чтобы быстрее добраться, и застываю перед вывеской из неоновых трубок: «Пятый угол». Сейчас они не горят, но ночью я бы и не решился сюда прийти. Черная металлическая дверь оказывается не заперта, и я толкаю ее.

– Ли Вега? – зову, прищуриваясь. В зале темно, пахнет резиной и железом. Из источников света – только лампочка над рингом, тускло освещающая часть помещения. – Мистер Ли?

Но ответа нет. Я подхожу ближе, осматриваясь. Касаюсь тугих растяжек, погладив их разбитыми пальцами, и улыбаюсь, представляя, каково это – очутиться по ту сторону канатов. Наклоняюсь и перелезаю внутрь, чувствуя себя сейчас крутым настолько, что аж яйца горят. Закрываю глаза, представляя себя здесь победителем. Ощущаю свет прожекторов на коже, крики толпы, запах пота и крови и гулкий стук собственного сердца. А потом женский голос вырывает меня из фантазий:

– Мне надоело, Ли! Сколько можно говорить об одном и том же?

Я застываю на месте, будто наступил на мину. Кажется, стоит убрать ногу – все вокруг разнесет.

– Тебя кроме твоего идиотского клуба вообще ничего не волнует!

Быть невольным свидетелем чужой ссоры жутко неловко. Тем более когда легенду города, сильнейшего бойца, словно школьника, отчитывает его девчонка.

– Я еще неделю назад просила тебя привести в порядок двор. Мне стыдно перед соседями. Я уже не говорю про засохший пень, что ты три недели назад обещал убрать!

Вот так драма. Шекспир отдыхает. Они ругаются все громче, и я понимаю, что пора линять. Но, только перелезаю через канаты, на лестнице раздаются шаги. Металлические ступеньки звенят под тонкими каблуками, и, так меня и не заметив, девушка проносится мимо. Судя по гневу на ее лице, Вега тоже не в настроении разговаривать, поэтому как только хлопает дверь, я собираюсь сбежать, но не тут-то было. За спиной раздается властное:

– Стоять!

Спустившись по лестнице, Ли медленно шагает навстречу. Окидывает меня с головы до ног волчьим взглядом, останавливаясь на ссадинах на лице.

– Простите. Я ничего не слышал. И вообще уже ухожу.

Тянусь к дверной ручке. Дурацкая была затея.

– Зачем пришел?

Не знаю, как у меня само вырывается:

– Надоело бегать.

С минуту на лице Ли сквозит недоумение, а потом его осеняет.

– Избитый философ, ты ли это? – растягивая гласные в словах, произносит он.

– Да, типа того, – опускаю я глаза.

– И что нужно от меня? Послал, что ли, кто?

– Нет, я сам пришел. – Я осмеливаюсь поднять взгляд. – Хочу научиться… драться.

– Прости малыш, – смеется он. – Здесь не секция по интересам.

– Я могу быть полезным. Делать любую работу, какую скажете. Подметать, убирать, пол мыть в зале, по мелким поручениям бегать. Я быстро бегаю.

– Я не вожусь с малолетками. – Он открывает дверь, явно намекая, что мне пора.

– Я смогу, вот увидите. Я всю жизнь занимаюсь спортом. – Ли приподнимает бровь, и я уточняю: – Баскетбол.

Он усмехается, покачав головой.

– В таком случае в следующий раз попробуй отбиться от обидчиков мячом. – И, так и не дав мне шанса, выталкивает на улицу.

Он остается по ту сторону, я – по эту, не представляя, что делать дальше. Идей нет, и я просто плюхаюсь на землю, пялясь на свои ладони.

– Эй, с тобой все в порядке?

Девчонка Ли, та самая, на тонких каблуках и в короткой юбке, стоит передо мной.

– Да, все путем, – отвечаю, поднимаясь на ноги. – Просто заходил поговорить с мистером Вега. Оказалось, он сейчас занят.

– Ха, – хмыкает она и достает тонкую сигарету. Взгляд ее уже не раздраженный, скорее раздосадованный. – Позволь дать тебе совет: беги отсюда, пока можешь. Ли мастерски умеет лить в уши, так что все покупаются, вот только обязательств своих никогда не выполняет. Сама когда-то повелась, так что поверь, я знаю, о чем говорю.

Она закуривает, второй рукой подхватывает стоящие на лавке пакеты с продуктами и уходит. Я вижу, что нам в одну сторону, поэтому окликаю:

– Давайте помогу. Донести.

Хотя сам думаю только о том, что, возможно, мне удастся поговорить с ним вечером. По крайней мере буду знать, где этот парень живет.

Мы идем молча. Вернее, я молчу, а девушка курит и не торопясь выспрашивает, мол, кто я и откуда. Между нашими домами две улицы, мы практически соседи. Поблагодарив за помощь, она заходит в дом и закрывает дверь, а я остаюсь снаружи. Окидываю лужайку взглядом. Действительно помойка, ничего не скажешь. Подождать его здесь, что ли? Я присаживаюсь на валяющийся прямо под открытым окном пень и невольно слышу телефонный разговор.

– Клянусь, сегодня была последняя капля, – жалуется она подруге. – Разумеется, он забыл. Да, пять лет со свадьбы.

Я ухмыляюсь.

– Если заявится вечером снова как ни в чем не бывало, вот увидишь, я соберу вещи и сегодня же уйду.

Я хмурюсь, пиная валяющийся рядом камень. Черт бы тебя побрал, Ли. Почему ты такой паршивый муж? Если он еще и разведется, то мне точно помощи не видать. Может, намекнуть ему как-нибудь?

Пока жду, решаю хотя бы немного прибраться на заднем дворе. Может, это его задобрит? Оттаскиваю сухие ветки, валяющимся у забора ломом выкорчевываю старый пень. Траву бы подстричь, но я не уверен, есть ли здесь газонокосилка. Поэтому решаю сгонять домой.

Матери нет, сестер тоже. Сложив все, что может понадобиться, на тачку, я закрываю дверь и, глядя на распустившиеся мамины цветы, замираю. Все девчонки их любят, верно?

Словно под гипнозом я протягиваю руку к секатору. «Они ведь все равно засохнут. Так уж пусть лучше послужат благому делу». И срезаю ветку за веткой.

Пока Джули нет, я одалживаю у нее длинную розовую ленту и пару каких-то ярких штук для украшения, что когда-то дарил Тобиас. На то, чтобы собрать букет, уходит добрых полчаса, но за результат меня берет гордость. Потому что вышло реально круто.

К дому Ли я возвращаюсь уже на закате. Заглядываю в окна, гадая, вернулся ли он. Оставляю цветы на пороге, тачку с инструментами загоняю в сарай, закрываю дверь и, только собираюсь уйти, слышу:

– Какого черта ты тут трешься?

Ли собирается целой тирадой в мой адрес разразиться, но удивленно замирает, оглядывая двор.

– Твоя работа?

Двери открываются, и на пороге появляется его девушка.

– Что здесь происходит?

Она опускает взгляд на лежащий у ее ног букет и внезапно… улыбается. Так широко, что в этот момент я понимаю, за что Вега на нее запал. Когда не орет и не хмурится, она очень даже ничего.

– Накрою ужин. – Подхватывает цветы и убегает в дом.

– Годовщина, – шепчу я так, чтоб только он услышал. – Ваша, если че.

Ли пристально на меня смотрит, просто испепеляя взглядом.

– Пожалуйста, возьмите, – прошу я. – Буду делать, что скажете.

Раскрываю рот, чтобы добавить что-нибудь еще, не менее позорно жалостливое, но не успеваю. Миг, и я оказываюсь на земле, прижимая ладонь к пульсирующей болью скуле.

– Че-е-ерт!

Он ударил меня! Я целый день проторчал на лужайке перед его домом – и вот благодарность? Ли наклоняется, поднимает слетевшую с моей головы бейсболку и, отряхнув ее пару раз о колено, бросает мне в руки.

– Это за то, что подслушивал. Вставай!

Моргаю, размышляя, стоит ли. На несколько секунд мы так и замираем: я, все еще лежащий на земле, и стоящий надо мной Вега. Затем он, как щенка, хватает меня за ворот и поднимает на ноги.

– Завтра в семь утра чтоб был здесь, – приказывает он. – Опоздаешь хотя бы на минуту – наш договор расторгнут.

Ли уходит молча, напоследок посмотрев мне прямо в глаза. И этим все сказано. А я стою и, как идиот, улыбаюсь потрескавшимися губами. Мне уже не кажется – теперь я точно знаю: все изменится.

Ночь опускается на Ржавый город, окутывая его со всех сторон, затекая в проулки, заполняя пустые остовы домов, но мне она больше не враг. Я иду домой, каждой своей частицей ощущая, что вот он, тот самый момент, когда становится не страшно. Я принимаю правила Ржавого города и чувствую, как он наконец принимает меня. Но стоит ступить на порог собственного дома, и становится ясно: что-то случилось.

– Мама, – плачет Джулс, сидя на краешке дивана и обняв себя обеими руками, чтобы успокоиться. Эйприл, забившись в кресло, испуганно переводит взгляд с меня на дверь маминой спальни. – Какой-то урод перепортил ее цветы, и она… – Джулс начинает всхлипывать. – Она со злости все горшки переколотила, а потом заперлась в своей комнате и теперь не выходит.

Все у меня внутри падает, будто я проглотил камень. В маминой комнате что-то с грохотом разбивается. Мы одновременно вздрагиваем.

– Но… это ведь всего лишь цветы…

Я закрываю глаза, съезжая по двери на пол.

– Ты же знаешь, для нее – не всего лишь…

Проклятые цветы, которые стали последней каплей. Так учат пилотов. Симулятор создает аварийные ситуации, и инструктор смотрит, как новичок справляется. Тот может стойко преодолеть одну, сохранит спокойствие во второй, третьей, четвертой, но у каждого рано или поздно наступает черта, после которой нервная система идет в отказ. Это и есть точка падения. И сегодня ее причиной стал я.

Мама так и не выходит. Джулс остается ночевать в гостиной, а я ставлю будильник на половину седьмого утра и, не раздеваясь, падаю на кровать.

Один день. И одно решение. Ровно столько требуется, чтобы подарить надежду – и забрать ее. Прости, мам.

Глава 17. Анна

Одна ночь. И одно унижение. Ровно столько требуется, чтобы полностью сломать человека.

Эрик сбежал, перевелся из нашей школы и даже записки не оставил. Я пытаюсь с ним поговорить, нахожу адрес и приезжаю к нему домой, но меня даже на порог не пускают. Вызываю такси и, пока жду, опускаюсь на ступеньки крыльца, глядя на проезжающие автомобили. Пытаюсь убедить себя, что не виновата в случившемся. Найти тот самый момент, когда все пошло наперекосяк, словно могу вернуться назад и все исправить. Но нет.

Я пишу сообщение и прошу прощения. Искренне. Безответно. Убеждаю себя, если Эрик не хочет прощать, это его выбор.

Так почему же тогда сижу и плачу?

Из-за того, что он зол и не хочет меня видеть?

Из-за того, что чувствую себя виноватой?

А может, из-за мальчика, которого встретила в двенадцать, настолько ржавого, что стены такого же города приняли его за своего, изменив, ожесточив и растворив его душу среди руин и покореженного металла?

На этот вопрос у меня нет ответа.

Перед моим взором все еще стоит его ласковый образ из детства. Темно-рыжие волосы, синие глаза, а кожа вся в веснушках, похожих на ржавчину на металле. Если к ней прикоснуться ладошкой – останется след, крупитчатый и яркий. Вот он увидит меня, его глаза счастливо распахнутся, а на лице появится знакомая кривая ухмылка с ямочкой только с одной стороны. Но теперь это в прошлом. Мой Летний мальчик, ржавый, как и город с таким же именем, пророс в него корнями, стал полноценной частью. Вот только я никак не могу в это поверить.

Мне не хочется его видеть. Не хочется даже находиться в одном помещении, поэтому наша вторая "совместная среда" проходит в полном молчании и игнорировании даже факта присутствия друг друга. После случая с Эриком мисс Остин ни на секунду не покидает класс, пристально за нами наблюдая. Август же в мою сторону даже не смотрит. Когда заканчивается урок, я почти полностью раскладываю на свои места все свои чувства в голове и сердце. Не важно, кем Август был когда-то. Важно лишь то, кто он сейчас. И такой он мне совершенно не нравится.

***

Следующее утро начинается, как обычно. Мы с Ив сидим в столовой, когда к нам внезапно подсаживается один из Ржавых. Высокий и жилистый, всегда в одних и тех же драных джинсах и спортивной куртке, манжеты которой вытерты едва не до дыр. На запястьях сразу по несколько браслетов с яркими чередующимися разноцветным полосками-орнаментами. И, наверное, на других парнях это могло бы смотреться слишком вычурно, но этому на удивление идет. В сочетании с банданой, собирающей его вьющиеся волосы, взгляд привлекает. В руке у него квадратная металлическая зажигалка, которой он щелкает, то открывая, то закрывая.

– Привет, ты ведь Анна, верно?

Я не хочу с ним разговаривать, поэтому просто киваю в надежде, что парень испарится.

– Ты не подумай, я никакого отношения не имею к тому, что случилось с твоим приятелем. Я вообще не поклонник подобных игр. Честное слово. – Вот только я абсолютно уверена, что видела его на баскетбольной площадке. – Прости, это было грубо, – вдруг говорит он. – На самом деле, прости.

Иви демонстративно закатывает глаза и встает, ожидая, что и я последую ее примеру.

– Нам пора, – произносит она, но я останавливаю: «Думаю, стоит выслушать, он ведь извиняется».

Парень переводит взгляд с нее на меня, присвистывая.

– Обалдеть, а ты реально жестами общаешься!

«Боже, ну и деградант!» – кривится Ив.

«Пусть скажет, что хотел». – Я прошу ее перевести.

– Говори, зачем пришел, и проваливай! – заявляет она, упирая руки в бока.

Но вместо извинений парень вдруг заявляет, поворачиваясь ко мне:

– Пойдешь со мной в кино после уроков?

Мы с Ив одновременно разеваем от изумления рты. В отличие от подруги, у меня никогда не было предрассудков против Ржавых парней, но даже будь я совсем наивной дурочкой и то бы поняла, что ему от меня надо.

– Нет! – переводит Ив, хотя я еще ничего и «сказать» не успела.

– Почему нет?

– Ты не в ее вкусе, – отвечает она.

Парень тычет пальцем в сторону Ив:

– Эй, я с ней, а не с тобой разговариваю.

– Считай, что я переводчик. С языка жестов на язык придурков.

– Разве что на это и сгодишься, – хмыкает парень. – Страшилка. Потому что, если согнать с тебя всю штукатурку, с тобой и по улице-то пройти стыдно.

Ох, зря он так. Ох, зря. У Иви пунктик насчет внешности.

– По крайней мере я не ношу вещи с мусорки, подзаборная ты крыса.

– Идиотка.

– Кретин.

– А не прикрыть бы тебе рот?!

Они ссорятся так громко, аж уши закладывает. Зная подругу, не хотела бы встретиться с ней в день, когда у нее дурное настроение. Только Ив в здравом рассудке может позволить себе разговаривать с одним из Ржавых в таком тоне. Но и парню смелости не занимать.

На нас уже пялятся, но этим двоим совершенно безразлично. Между ними летают словесные ножи и топоры, кажется, еще немного – и подерутся, и тогда я осторожно встаю перед подругой, закрывая ее собой.

«Пожалуйста, спроси, как его имя», – прошу я ее.

Она складывает руки на груди, вскинув подбородок.

– Анна спрашивает, как тебя зовут, полудурок.

Парень вскидывается. Иви тоже заводится. Тот же спектакль. Второй акт. Занимайте места в партере, пожалуйста. Я машу рукой у него перед носом, снова обращая на себя внимание, и он отвечает весьма недовольно, словно и забыл, зачем вообще пришел:

– Сольдо.

– Прозвище под стать, – громко смеется Ив.

Ну вот, уже что-то. «Переведи!» – прошу я подругу и начинаю жестикулировать, а она переводит:

– Так вот, Сольдо, мне очень приятно, что ты извинился, – в этом месте Ив делает паузу для того, чтобы продемонстрировать, как сильно ее тошнит, – но, к сожалению, я не могу принять твое приглашение. У меня есть парень, в которого я влюблена.

– И кто он? Из этой школы?

– Выкуси, – отвечает Ив вместо меня и, подхватив под локоть, уводит из столовой. Пока она тащит меня по коридору, изо рта у нее непрерывным потоком сыплются такие ругательства, что многие Ржавые бы позавидовали. – Они просто поспорили, твари, сделали ставки, кто первый…

«Кто первый что?» – сглатываю я.

– Не знаю, – злится Ив. – Просто забудь. Забудь, и все! Мне рассказали девчонки из группы поддержки. Баскетболисты на тебя забились. У них на кону уже почти три сотни баксов.

«Умоляю, не продолжай», – прошу я.

Подхожу к окну, вцепляюсь ладонями в подоконник, глядя прямо перед собой на развевающиеся школьные флаги и стараясь не разреветься. Почему мне кажется, что я знаю, кто придумал этот глупый спор?

– Эй, ну не плачь. – Подруга обнимает меня за плечи. – Пошли они все! Да? Ну, Анна… Вот увидишь, им это еще аукнется. – А потом с силой ударяет кулаком по подоконнику, и стекло звенит.

***

Домой мы возвращаемся вместе. Запираемся у меня в комнате и устраиваемся на полу. Я впервые рассказываю об Августе и о том, что случилось с Эриком. С каждым срывающимся с губ словом становится так тошно, что не передать – и впервые за эти недели я разрешаю себе разреветься.

Иви садится на пол рядом, обнимая за плечи и позволяя проплакать достаточное количество времени, чтобы глаза опухли до степени «показаться на улице страшно», а потом соглашается остаться с ночевкой. Мы достаем из шкафа большую коробку с вещами Августа, которые я хранила все это время, и вываливаем содержимое на пол. Его красная бейсболка, наши фотографии, засушенные веточки цветов, что он мне дарил когда-то. Стоит к ним прикоснуться – прикоснуться к нему, – и мне уже не кажется, что я совершила ошибку, дав ему еще один шанс. Может, он все тот же? Может, он не так плох… Может… Но, увидев мои слезы, Ив тут же ставит меня на место.

– Он ведь знал, где ты живешь, и ни разу за эти годы не приехал.

«Да… но… …ему ведь всего тринадцать было».

– Какие «но», Ан? – смеется она. – Ему уже почти восемнадцать. Ты его видела? Он явно не выглядит, как не способный отыскать на карте твой адрес. Просто смирись с тем, что ты придавала вашей дружбе больше значения, чем этот подонок. И, если хочешь знать, наши говорят, у него там, в Помойном городе, с девками проблем нет.

Я опускаю взгляд. Потому что никогда об этом не думала. Беру одну из фотографий, сделанную незадолго до переезда. Рука Августа на моих плечах, мы вместе улыбаемся в камеру.

– Дай сюда, – требует Ив.

Достает из кармана металлическую зажигалку, и уголок фото загорается.

«Нет, стой!»

Мне почему-то кажется, будто моя прежняя жизнь сгорает вместе с этой фотокарточкой, но Ив убирает руку, встает и бросает обугленные остатки в раковину.

– Вот и все! – произносит она. – Считай, мы разделались с этим поганым парнем. Ну же, улыбнись. – Я пытаюсь выдавить хотя бы слабое подобие улыбки, но не выходит. – В конце концов, у нас впереди колледж. А там можно все начать заново. Ты к этому моменту восстановишь речь, а я… – Она поворачивает лицо боком, глядя на собственный нос, – избавляюсь от этого убожества.

«Зря ты так». Горбинка на переносице ее ничуть не портит, даже придает немного хулиганский вид. И это не лесть вовсе. Вот только саму Ив не переубедить. Неудачи в личной жизни она списывает исключительно на дурную генетику. «Решая, стоит ли встречаться с парнем, посмотри сначала, симпатичный ли он, – ее слова. – Чтобы ваши дети потом не мучились, как некоторые».

– О, я тебя умоляю. Я уже уломала родителей. Предки почти дали согласие на операцию, как только мне исполнится восемнадцать. И вот тогда мы с тобой оторвемся по полной!

– Ага, – бурчу я. – Осталось только отбиться от всех поклонников.

– Просто будем всех отшивать, и когда-нибудь им надоест, – смеется Иви, вытирает мои слезы большими пальцами. – Выше нос, Анна-Банана, все будет пучком! Вот увидишь! Хочешь хорошую новость?

Я поднимаю подбородок, чтобы посмотреть ей в глаза.

– В первую же игру сезона им выпали «Ричмондские орланы». Так что послезавтра их раскатают, как новенький асфальт, и больше эти говнюки не будут такими самодовольными.

«Но мы снова вылетим из турнира».

– Да плевать, – отмахивается подруга, разглядывая свой маникюр в зелено-фиолетовой гамме «Вудсайда». – Как будто нам привыкать.

«Разве мы не должны болеть за нашу команду?»

– Только не в том случае, когда она состоит из Ржавых придурков.

И мы с Ив смеемся.

Глава 18. Август

Пальцы медленно поглаживают шов на майке с номером тринадцать. Две параллельные полосы ниток – зеленая и фиолетовая, как два параллельных ряда скамеек в раздевалке. На одной из них – мы, на другой – прежние игроки, большинство из которых проведут сегодня в запасных.

В их части раздевалки творится полный хаос, хотя он и не имеет ничего общего с нервами или напряжением, обычно сопутствующими игре. Просто они не выиграли у Ричмонда ни единого матча со времени существования этой школы, и уже заранее готовы к поражению. Наша же пятерка абсолютно спокойна. Вычищена от эмоций, словно только что выпавший снег. Поэтому, как бы там ни было, желтый прямоугольник площадки – единственное место, на котором мы можем быть свободны. Единственное, где можем собой гордиться. Где не имеют значения нация, цвет кожи и принадлежность к религии. Не важно, богат ты или беден, и как сильно ценится твоя жизнь в рамках местного общества. Здесь все различия стираются, и остаёшься только ты сам. Один на один со слабостями, которых в Ржавом городе ни у кого не осталось.

Там, где мы выросли, нет ничего ценного, и только два способа стать кем-то: спорт и криминал. И неизвестно еще, в чем мы преуспели больше. Мы живем этой игрой. Наверное потому что только она одна – единственный шанс для многих из нас по-настоящему жить. Кто сказал, что сегодняшняя победа – дело невозможное? Пусть катится к черту. Потому что сегодня мы докажем, пятерых человек достаточно, чтобы изменить историю.

Когда входит тренер, все замолкают. Таращатся в пол, не рискнув поднять головы.

– Не буду ничего говорить, – толкает он неумелую речь. Лежащий на скамейке Сет лениво поднимается. – С кем мы играем, вы и так знаете. «Вудсайд Хай» не побеждал Ричмонд уже двадцать пять лет.

Не самое позитивное наставление.

– Но сегодня все изменится, – вдруг говорит он. – Я просто чувствую это. Сегодня нам нужна эта победа!

Тренер протягивает руку, но все ждут. Эта команда, сложенная из разноцветных лоскутков, как одеяло пэчворк, впервые выходит в таком составе, поэтому в раздевалке царит неловкость. Они ненавидят нас, мы презираем их, но теперь нам надо как-то справляться вместе.

Сет, как капитан, первым опускает руку. Следом ложится ладонь Сольдо, Довера, моя. Неохотно присоединяются и другие.

– Россомахи вперед! – грохочет раздевалка, и мы выходим в зал.

Перед началом игры Сет встаёт рядом. Его рука ложится на мое плечо. Он ждет моей преданности. Что я выложусь на двести процентов и буду рядом. Потому что помнит, нам не впервые совершать невозможное.

В тот день лил дождь и, пока я возвращался из школы, ноги совершенно промокли. В Ржавом городе дождь всегда слишком громкий. Капли стучат по крышам, отскакивая и разбиваясь на две-три-сотню. По улице вниз текут реки – канализация давно неисправна, и ливневки никто не чистил уже лет сорок.

В кедах уже хлюпало целое болото, когда я услышал знакомый звук. Глухой хлопок, словно с выдохом. Я очень хорошо знал, что это такое. Очень хорошо знал, какой звук бывает, когда кого-то бьют.

– Драка – самое простое в мире дело, – обычно говорит Ли. Но так только на словах. – Главное, решиться и нанести первый удар. Остальные ты сделаешь на уровне инстинкта.

– Гораздо хуже, если он в тебе не заложен.

– Так не бывает, малыш. После всего, что ты здесь пережил, у тебя только два варианта. Либо всю жизнь бояться, либо заставить бояться их.

Не знаю, почему в тот день я не прошел мимо, может, звезды под нужным углом встретились, скомандовав: «Этих двоих – в одну упряжку!», – но я остановился. Они загоняли Сета в угол. Их было семеро. Стандартный расклад Ржавого города. Вот только в отличие от меня, Сет не пытался сбежать, он дрался с поразительными для своих габаритов злостью и остервенением. Отбивался битой, и плевать ему было на то, что кому-то проломит голову. Сет никогда не позволял поставить себя на колени.

Ты хищник или жертва?

Это был тот самый момент, когда я должен был присоседиться, затравив новичка, что наконец поставит меня по ту сторону. Я дышал, чувствуя, как кипит в венах гонимая адреналином кровь, потому что знал, такой шанс выпадает лишь раз. Доказать свою преданность и смелость. Стать частью стаи. И я бросился в самое пекло.

Им понадобилось всего несколько секунд, чтобы понять, что я предатель. Сету хватило одного взгляда, чтобы довериться. Он перекинул биту мне, сам же бросился в драку, как зверь, но их все равно было слишком много.

Это была не победа. Но уже и не поражение. Мы еще долго лежали рядом, грязные, мокрые, не в силах поверить. Сет протянул руку, и, сплюнув разбитым в хлам ртом, прохрипел:

– Сет Гарсия.

И я, протянув ладонь, ответил:

– Август О’Доннел.

С тех пор нам не нужны слова, чтобы слышать друг друга. Ржавый город умеет связывать цепями, которые не ржавеют.

– Я рядом, – говорю, пропуская его вперед. Он знает, что я за спиной. Всегда. А там, будь что будет.

Когда над табло со счетом 118:104 звучит финальный сигнал, кажется, все, сидящие на трибунах, словно океанская волна обрушиваются вниз, на площадку. Люди кричат, прыгают, смеются и хлопают друг друга по плечам. Сегодня каждый из присутствующих – победитель.

Это чувство, которое невозможно сдержать. Оно – лавина. Прилив сил с головы до ног. Наполняет тебя, как электричество лампочку, что тут же загорается светом на тысячу ватт. Сегодня «Вудсайд Хай» станет городом миллионов огней! Сегодня мы, дети Ржавчины, те самые Прометеи, подарившие миру пламя.

Нас, мокрых и потных, подкидывают в воздух. Группа поддержки, размахивая помпонами, вытворяет какие-то дикие па. И только один человек не поднимается со скамейки. Может, поэтому я сразу замечаю ее. На мгновение мы пересекаемся взглядами, но меня тут же уносит ликующая толпа. Кто-то треплет за волосы, пытается обнять, и когда я снова оборачиваюсь, Анны уже нет.

Свет внутри гаснет.

***

Домой мы возвращаемся поздним вечером, но праздник продлится минимум до утра. Вечеринки в Ржавом городе не похожи на те, что показывают по телеку. Никаких трёхэтажных особняков с бассейном, шотов на барной стойке из мрамора и громкой танцевальной музыки, от которой звенят стекла. У нас этого попросту нет. Нам это дерьмо, чтобы веселиться, не нужно. Сегодняшнее место сбора – авторазбор, недалеко от гаража Сола, место, ограниченное с четырех сторон лесом.

Когда мы с Сетом приезжаем туда, вечеринка в самом разгаре. Из колонок орет панк-рок, на багажнике одной из машин – пивная бочка, а светом служат огни фар.

Сет, усевшись на капот старого отцовского внедорожника, вытряхивает дешевые сигареты, купленные на заправке, осторожно защепляет кончик и набивает какой-то ерундой, смешанной с табаком. По воздуху плывет характерный запах.

Он протягивает косяк мне, но я отказываюсь. Сет лишь пожимает плечами. Главное, не спрашивает, почему я один сегодня не радуюсь победе.

Мелодично смеясь, на привал подтягиваются девчонки, и только сейчас я понимаю, что здесь вся группа поддержки «Вудсайд Хай».

– А они что тут забыли?

Сет затягивается, выпуская сизый дым, и пожимает плечами.

– Не я их позвал, а Сол.

Сам он, стянув на затылке волосы резинкой и щедро глотнув выпивку, подкатывает к подружке моей Принцессы, что уже кружится среди танцующих в бликах костра. Та показывает ему средний палец. Иветта. Кажется, так ее зовут. Я внимательно разглядываю толпу в надежде, что и Анна с ней, но ее нигде нет.

– Принцип «После победы можешь трахнуть любую» работает даже если ты из Ржавого города, – подмигивает Сет, хохоча, кивнув на этих двоих, и приветствует поднятой рукой свежеприбывших.

В эту минуту я даже рад, что Анна осталась дома.

– Вот скажи мне, Рыж, как тебе удается так быстро перемещаться на другой конец поля? – выдыхая дым, спрашивает Сет глухо. Его не волнуют полураздетые девчонки и выпивка, что льется рекой. Уже несколько часов прошло, а у него в голове все еще расклад сегодняшнего матча. – Почему, а? Вот какого хрена я не могу достичь твоей скорости?

– Просто приходилось много бегать, – отвечаю я, отбирая у одного из мелких пацанов стакан пива. Влепляю ему подзатыльник и пинком под зад отправляю катиться отсюда.

– Типа спорт? – На лице Сета появляется кривая улыбка.

– Типа, – отвечаю я, умалчивая, по какой причине мне так часто приходилось уносить ноги от таких, как он: – Двинься, – пихаю его и ложусь рядом, запрокинув голову к небу. Ночь сегодня ясная и звездная.

– Тренер проболтался, что агенты из колледжей уже начали присматривать игроков.

Я молчу, потому что, если ты живешь в таком месте, как это, спортивная стипендия – единственный шанс выбраться из дерьма.

– Обалдеть, Рыж, я до сих пор не могу поверить, – качает головой Сет, сгребая меня рукой, чтобы обнять. – Наконец-то белая полоса. Мы сделали это, брат.

А я молчу. Впервые за пять лет больше не чувствуя себя здесь на своем месте.

Глава 19. Анна

– Когда-нибудь им надоест, – уверяю я сама себя изо дня в день, но им не надоедает.

Вся баскетбольная команда ходит за мной по пятам. Почти вся. Единственный человек, не принимающий в этом развлечении никакого участия, предпочитает изводить меня совсем не любовными приставаниями.

– Я уже боюсь вас одних оставлять, – произносит мисс Остин, когда в очередную среду, мы встречаемся в кабинете отработки.

– Боитесь, что она накинется на меня прямо здесь? – указывает кончиком карандаша в мою сторону Август. – Я ее тоже боюсь!

И мисс Остин обреченно выдыхает:

– О’Доннел, делайте свое задание!

Но больше всего меня беспокоит не он, потому что я на уровне интуиции чувствую, Август никогда не причинит мне вреда. Меня пугает его друг, Сет, все больше и больше посматривающий на меня слишком оценивающе и пристально.

Достаточно одного движения, одного слова, как я буквально кожей чувствую ужас, расползающийся внутри, словно десяток змей, стоит этому парню появиться в помещении. Я решаю исключить философию, наш общий предмет, из списка, лишь бы не пересекаться с ним. Целый час, кашляя и хрипя, распинаюсь в кабинете школьного методиста о несовременности учений Канта, пока, наконец, не получаю желанное согласие, лишь бы отстала. Выбираю испанский. В большей степени потому, что Иви учит языки, и мысль о еще одном общем с ней уроке греет сердце.

«Эй, отгадай, какие у меня новости?» – пишу я, отыскивая взглядом кабинет мисс Бернал, молодой пуэрториканки, горячей, как пески Кабо Полонио. Но Иви не отвечает. Куда запропастилась?

Еще прошлым вечером я написала ей сообщение, спросив, могу ли прийти, потому что мама с отчимом собрались на осеннюю ярмарку, а тащиться с ними у меня не было ни малейшего желания. Но Ив вдруг ответила: «Прости. Сегодня не могу. Немного занята. Давай в другой раз, ладно?»

В ответ я отправила злобный смайл, красный, как переспевший помидор. Мы не разговаривали после того, как она отправилась на вечеринку по случаю победы «Вудсайд» над Ричмондом.

– Я член группы поддержки, и не могу не участвовать, как ты не понимаешь? – пыталась оправдаться она. Я кивнула, но в глубине души все равно насупилась. Возможно, я веду себя как избалованная девчонка, которая не привыкла делиться друзьями, но разве можно веселиться с теми, кто творит такие жестокие вещи? Или победителям действительно прощают все?

Когда я вхожу в класс, все уже на местах. Парты сдвинуты по две, и место рядом с Ив занято. Но не это самое ужасное. Потому что рядом с ней сидит никто иной, как тот самый парень из Ржавого города. Сольдо.

Дверь в класс находится за спинами сидящих, так что ни один из них меня не замечает. Сначала мне кажется, они снова поцапались, но, подойдя ближе, я застываю в безмолвном беспомощном крике.

Эти двое знакомы от силы полторы недели, причем не с самых приятных сторон, но целуются, как будто не замечая, что в классе полно народу. И даже нос, который Иви все эти годы считала своим «амулетом, отпугивающим парней», вдруг перестает действовать.

Разве это не первый ее поцелуй? Судя по тому, что я вижу, далеко не он. И что стало с опасениями подхватить вшей, сифилис и лишай?

Поморщившись, я отворачиваюсь. Занимаю последнюю парту и поднимаю учебник повыше, чтобы не видеть.

– Ты вверх ногами держишь, – раздается прямо над ухом так, что я подскакиваю.

Еще один Ржавый парень. Тонкий и гибкий, словно молодое дерево, а волосы следовало бы причесать. Мы встречаемся взглядами, глаза у него такие же дикие, как волосы на голове.

– Двойка, – протягивает он руку. Вверх от запястья тянутся черные линии татуировок, исчезающие под рукавом футболки.

«Что?»

– Если ты спрашиваешь, как меня зовут, – отвечает он. – Двойка.

Господи, у них там что, вообще никто не пользуется нормальными именами?

Он присаживается рядом, так что мы вместе теперь скрыты за разворотом моего учебника, и произносит.

– Французский поцелуй.

Я шарахаюсь от него, как от прокаженного. Он что, совсем обнаглел и прямо тут целовать меня собирается?

– Это, – рассмеявшись, кивает он на пару, сидящую впереди, – если ты хотела знать, как «оно» называется.

Я? Боже! Нет!

Теперь я еще и покраснела.

– Ты ведь уже и так в курсе, что эти недоумки на тебя поспорили? – говорит парень. Я не выдаю себя даже кивком головы. Он опускает руку мне на плечи и наклоняется ниже, чтобы никто не смог нас услышать, при этом изгибаясь так, что глядя на него, я чувствую, как мою шею сводит судорогой. – Так вот, я предлагаю сделку. Выигрыш можем разделить. Мне семьдесят процентов, тебе тридцать. Один поцелуй на публику и тебя больше никто не станет доставать. На кону уже больше трех сотен баксов. Решайся, детка.

Вот это да, такого подката ко мне еще не было. Я вырываю из тетради лист и пишу: «Но ты ведь не из баскетбольной команды даже».

– Верно, – соглашается незнакомец. – Но ставки повысились.

А потом, словно из воздуха, в его руках появляется колода карт.

– Вытяни любую, – произносит он, улыбаясь.

«Я в азартные игры не играю».

– Можешь отказаться в любой момент.

Ладно.

Не отрывая взгляд от хитрых глаз, я достаю из колоды даму пик.

– Верни на место, – говорит Двойка, и я качаю головой. Старый фокус, меня им не проймешь. Мы баловались им еще в действе. Нужно лишь запомнить нижнюю карту в стопке, а потом накрыть ей загаданную. Поэтому, вместо того, чтобы положить свою Даму сверху, я засовываю ее вглубь колоды, а потом тщательно перетасовываю карты. Сама. Двойка улыбается, сообразив, что его раскусили.

– Зачет, – произносит он, вставая, а потом вдруг напевает едва слышно: – Я знаю, что пики – это мечи солдат. Я знаю, что трефы – орудия войны[11], – а потом наклоняется и шепчет на ухо: – Он может спрятать в руке короля, пока все о нем забыли.

И уже выходя из кабинета, бросает:

– Твоя карта в боковом кармане рюкзака. Да, и подумай, детка.

Я расстегиваю «молнию» своей сумки, откуда мне улыбается дама пик.

***

После окончания урока я не двигаюсь с места. Поднимаю взгляд и жду, когда моя подруга (подруга ли?) вместе со своим новым парнем окажутся у моей парты. Я смотрю ей прямо в глаза. Больше всего меня ранит то, что я вижу в них страх. Иви поняла, что поймана с поличным.

– Иди, я догоню, – говорит она Сольдо и отпускает его.

Класс пустеет, а мы так и остаемся стоять.

«Почему ты мне ничего не сказала?»

Из-за нервов, напряжения, а также понимания того, что все вокруг начинает рушиться, я готова расплакаться. Август мне мстит! Мы забрали все у них, поэтому теперь он хочет забрать все у меня. Сначала Эрик. Теперь Иви. Он шаг за шагом разрушает мою жизнь.

– А что это меняет?

«Как это что? – вскидываюсь я. – Мы ведь друзья, разве не я должна узнавать о таких вещах первой?»

– Ну, ты мне тоже не говорила, что до сих пор сохнешь по какому-то пацану, что разок подержал тебя за руку, – пожимает плечами Ив.

Ее слова бьют, как пощечина.

«Уже жалею, что сказала», – резким жестом показываю я и, не оборачиваясь, ухожу, слыша, как Ив кричит вслед:

– Не тебе решать, с кем мне встречаться, Анна!

Не успеваю я даже дойти до стоянки, от нее приходит сообщение: «Думаю, нам стоит не общаться какое-то время».

Но я не отвечаю, у меня звонит телефон. Первая мысль, которая приходит в голову: «Что-то случилось», потому что все знакомые, включая парикмахера, в курсе, что я использую только сообщения.

– Слушаю, – хриплю я.

– Анна Суворова? – раздается незнакомый голос, и я испуганно замираю.

– Да, это я.

– Добрый день, это Джуди Локвуд из школьной администрации. Я знаю, что тебе тяжело разговаривать, поэтому буду краткой. Мы бы хотели побеседовать с тобой. Вопрос крайне важный, поэтому я прошу тебя сделать это в ближайшее время.

– Я что-то совершила? – испуганно шепчу, заранее представляя, как громко станет кричать мама, если меня вдруг выгонят из этой школы.

– Нет, все в порядке. Мы просто поговорим. Как насчет пятницы?

Ох, что-то эта идея мне совсем не нравится, но, соответствуя образу идеальной ученицы, я конечно же соглашаюсь, и спустя несколько дней стою перед кабинетом с золотистой табличкой «Д.Локвуд. Школьный психолог».

Секретарь приглашает меня войти и жестом указывает на стул напротив стола, заваленного личными делами учеников. Я сажусь.

– Как у тебя дела? – Переложив их в несколько стопок, женщина, наконец, поднимает взгляд. И улыбается как пиранья. Очень не по-доброму. – Держи, – протягивает мне блокнот и карандаш. – Так тебе будет комфортнее.

Вместо «спасибо» я просто киваю.

– Не буду ходить вокруг да около, Анна, – произносит она. – Вопрос очень серьезный. Я хочу поговорить с тобой про Эрика.

И смотрит так пристально, что я тяжело сглатываю, боясь пошевелиться. Как загипнотизированный удавом кролик.

– Камера на выходе из школы показала, что к баскетбольным площадкам вы шли вместе.

Я открываю чистый лист и пишу.

«Он остался, а я ушла».

Но мисс Локвуд качает головой.

– Другая, у задних ворот, видела большую группу ребят из Ржавого города, которые тоже шли в этом направлении, но вот незадача… Камеры на баскетбольной площадке, которые могли бы зафиксировать этот… – она словно подбирает нужное слово, боясь произнести правду, и откашливается: – инцидент… Они оказались разбиты. А это уже совсем меняет дело, правда?

Осторожно кивнув, я вцепляюсь в подлокотники кресла.

– Буллинг в школе «Вудсайд Хай» неприемлем в любом проявлении. Не важно, по половому, расовому или любому иному признаку. Скажи, тебе есть, что рассказать мне? Возможно, ты видела что-то?

Я испуганно оглядываюсь назад, словно в поисках путей побега.

– Пожалуйста, Анна, постарайся вспомнить. Это очень важно.

Молчу, боясь выдать себя лишним движением.

– О нашем разговоре никто не узнает, – уверяет психолог. – Все, что ты расскажешь, исключительно конфиденциально. Давай, я помогу.

Она протягивает руку к стопке фотографий, их не меньше дюжины, и раскладывает передо мной, словно пасьянс.

– Посмотри на этих ребят. У нас уже есть определенные доказательства, в том числе слова самого Эрика, но мы не можем принимать столь серьезные решения, основываясь только на его показаниях. Слишком многих он обвиняет, слишком сильна его травма, а цена ошибки велика.

– Он больше не вернется, да? – шепчу я.

– К сожалению, нет, – огорченно качает головой мисс Локвуд. – Его родители настояли на переводе в другую школу. Мне жаль.

Я снова смотрю на фото. Прямо передо мной лежит фотография капитана баскетбольной команды.

– Нельзя оставлять такие вещи безнаказанными.

«Верный-верный пес, не умеющий даже защитить свою хозяйку. Смотри, как сейчас твою девочку заберет тот, кто ее заслуживает».

«Сет Гарсия», – беззвучно произношу я, и когда толкаю его фотографию вперед, мои ладони дрожат.

– Молодец, Анна. То, что ты делаешь очень… очень важно.

У мисс Локвуд звонит телефон, но она не выключает звук и не протягивает руку к трубке, и эта жуткая трель буквально разрывает мне мозг.

«Томас Риверо».

С фотографии на меня смотрит худощавый парень с ямочками на щеках и темными волосами, вьющимися легкой волной. Они зовут его Сольдо.

Парень Ив. Ее первый парень. Простит ли она меня, если вдруг узнает?

– Все хорошо, милая. Просто знай, что ты поступаешь правильно.

Вот только никто не слышит, как сильно грохочет мое сердце. Как бешено разрастается паника. Закрыв глаза, я выбираю его портрет. И когда черта пересечена, становится проще. Следующие двое для меня не более, чем лица на карточках. Я не знаю их имен, чем они живут и как проведут сегодняшний вечер. Сейчас они для меня безымянные.

– Это все? Посмотри еще, не торопись. Постарайся вспомнить, Анна. Это очень важно.

Кажется, она повторила эту фразу уже минимум сотню раз. Ладони потеют, и мне становится буквально физически плохо. Рука замирает над последним фото, не решаясь на финальный шаг.

«Август О’Доннел».

Глава 20. Август

Я встаю, когда все еще спят. В темноте осеннего утра кухня выглядит как свалка. Разлитый кофе, грязная посуда в раковине и завершающий аккорд – полное ведро мусора по центру комнаты, из которого торчат почерневшие банановые шкурки и коробки от пиццы. Вот и скажи, что в этом доме две женщины.

Стряхивая рассыпанные крошки, подхватываю со стола стопку счетов. На верхнем остался круглый след от кружки, а из-под него красным горит штамп просрочки. За дверью начинает хныкать Ноэль. Пока никто не проснулся, я засовываю счета в рюкзак и выскакиваю из дома. И уже по дороге набираю Ли сообщение: «Если бой с Льюисом все еще в силе, я согласен».

В автобусе царит радостное возбуждение. Все обсуждают предстоящий на неделе матч. Сета официально назначили капитаном.

– Я хочу собрать всех парней завтра. Без тренера. У нас впереди игра с командой Хэмптона, и ты понадобишься мне там как никогда.

Я молча киваю.

Всю дорогу до школы Сет распинает каждый период прошедшей игры чуть ли не по минутам – броски, штрафные, подборы, результативные передачи, – размахивает руками так активно, что попадает Солу в глаз. Чертит в блокноте игровые схемы, растолковывает парням ошибки и грозится вырвать им гланды через задницу, если те снова их допустят. Меня он не трогает. Если что и захочет сказать, сделает это лично. А я так горд им, что просто наблюдаю и стараюсь не улыбаться, как идиот. Хотя очень хочется.

– Что для нас самое главное? – кричит он.

– Сраная победа! – выкрикивает Двойка. Несмотря на то, что он не является членом команды, все равно в курсе всех дел. И тогда весь автобус подхватывает смехом и десятком голосов.

***

Два дня спустя мы стоим, построенные в шеренгу, а тренер Уайт дает интервью для местной газеты. С его слов, этот сезон обещает стать поворотным для команды «Вудсайд Хай», и победа почти у нас в кармане.

Сегодня у нас выездной матч со школой Святого Патрика из Хэмптона. Мы ждем в туннеле вместе, в две колонны, каждая у своей стены. Игроки команды-противника самоуверенны и спокойны. Они считают, чтобы выиграть этот матч, им надо просто выйти на поле. Но так было раньше.

– Эй, недоумки, слышали, вас наняли играть вместо прошлых неудачников за еду.

Кто-то из них бросает в нашу сторону смятый пакет от попкорна. Кулаки Сета сжимаются. Весь он – пружина, готовая сорваться и разорвать их на части. В этом его слабость, ведь матчи выигрываются в голове. Тренер предупреждал, что противники будут постоянно нести про нас всякую чушь, чтобы вывести из состояния равновесия, поэтому я дергаю его за локоть, заставляя приблизиться, и шепчу:

– Эй, у нас нет денег на досрочное освобождение, если что. Забыл?

Ноздри Сета раздуваются, как у дикого быка. Я до боли сжимаю его запястье, чтобы он, наконец, обратил на меня внимание.

– Плевать на них, – практически шиплю. – Посмотрим им в глаза, когда выиграем.

И, наконец, отпускаю руку, чувствуя, как напряженные жилы под моими пальцами расслабляются.

Мы выходим в зал, и на секунду я прикрываю глаза от яркого света и шума. Группа поддержки уже исполняет приветственный танец, пытаясь зажечь толпу. Наши цвета – зелёный и фиолетовый, но трибуны сегодня сплошь красно-белые. Так как мы не дома, наших болельщиков тут ровным счетом ноль. Размахивая помпонами, впереди прыгает подружка Анны, и я машинально поднимаю взгляд, чтобы найти Принцессу, но увы. Глупо было полагать, что после того, что парни устроили, она придет, и даже странно, что часть меня в тайне надеялась.

Начинается игра, и мяч оказывается у нашей команды. Все идет по плану. Тренер скачет вдоль линии поля, считая, что мы разыгрываем его комбинации, хотя это стратегии Ржавого города, Иви с подружками подбадривает команду, но спустя пятнадцать минут я понимаю, что-то не так. Потому что замечаю в зале почти все руководство «Вудсайда».

Когда после второй четверти начинается перерыв, нас собирают в раздевалке. Все потные и запыхавшиеся, мы рассаживаемся вдоль стен.

– Какого здесь вообще происходит? – вскидывается Сет.

– Что-то не так? – наклонившись, спрашивает Сол.

Я лишь пожимаю плечами. Довер зажимает одну ноздрю и сморкается за лавку. А потом все замолкают, потому что входит тренер, за ним пятеро охранников, а следом и директор школы. Суровый и белый, как свежевыкрашенная стена.

– Все те, чьи имена я назову, за дверь, – произносит он строго. Я хочу спросить, а как же игра, но не решаюсь даже рта раскрыть. В раздевалке повисает угрожающая тишина.

– Джейсон Довер.

– А я что сделал?

– Томас Риверо.

Мы с Солом переглядываемся.

– Сет Гарсия… – и вдруг я понимаю, он методично называет тех, кто был в тот день на площадке с Эриком Фрайзером. И когда список оглашен полностью, приказывает: – Тренер, подготовьте замену, потому что эти игроки с сегодняшнего дня исключены из команды.

Дальше начинается полный хаос. Раздевалка взрывается от ярости. Сет, отталкивая стоящего перед ним секьюрити, кричит о том, что это незаконно. Довер бросается на охранника, пытающегося Сета оттащить. Остальные конвоиры протискиваются внутрь, пытаясь сдержать парней, словно они преступники. Только я сижу на месте, не двигаясь.

Потому что мое имя так и не назвали.

***

Каждый баскетболист знает, нет ничего хуже, чем атака, которую ты не заметил. Поэтому спустя пару лет тренировок развивается чутье. Без него не выжить. Сейчас моё сигналило красным.

– Ты не можешь утверждать, что это она!

Мокрый после игры, я едва стою на ногах, но раздевалка гремит и шумит, и на этот раз не о нашей победе.

– Некому больше, Рыж. Некому.

– А если ты ошибся?

Я не оглох и не ослеп и умом не тронулся, ведь сам понимаю, никто, кроме нее, не мог этого сделать, факт. И то, что я – единственный, чье имя не назвали, буквально кричит в подтверждение. «Девчонка запала на Рыжего». «Или он на нее запал».

– Вот только не говори, что повелся, – рычит Сет. Все взгляды направлены в нашу сторону. – Не говори мне, что поэтому ее защищаешь!

Он резко подходит, не разрывая зрительного контакта. Я не двигаюсь с места ни на дюйм, всеми возможными способами затыкая голос разума, делая вид, что это не более, чем совпадение.

– Потому что, какого черта, Рыж, только ты один?

– Полегче, кэп, – Сол пытается тормознуть Сета. Зря, знаю же, только сам нарвется.

– Кэп? – резко оборачивается он, крепко сжимая кулаки. – Я больше не кэп, Сольдидо. Зато, кажется, знаю, кто займет мое место.

И я крепче сжимаю зубы.

– А может вы сговорились, а, Рыж?

– Воу, воу, воу, – пытаются вмешаться парни.

– Тебя не устраивает чертова несправедливость? – бросаю я. – Ну так пойди и сдай меня сам.

Но договорить не успеваю, Сет накидывается на меня быстрее, чем парни успевают моргнуть. Злой, как черт. Разъярённый, как гиена. Но и во мне клокочет гнев, который я выплескиваю на него в ответ, ударяя, хотя знаю, что сам нарвался. Нет ничего хуже, чем заронить сомнение в чьем-то авторитете, но я не могу допустить, чтобы Анна оказалась на том месте, где однажды оказался я, одна против Ржавого города.

Короткий замах, я бью Сета в живот. Его скручивает пополам. Как бы он хорошо ни дрался, теперь я техничнее и прекрасно знаю, если продолжение драки после пропущенного в челюсть – вопрос воли и злости, то невозможность вдохнуть делает тебя заведомо проигравшим.

– Сука, – цедит Сет, не разгибаясь, когда нас оттаскивают друг от друга. – Это всего лишь девчонка, О’Доннел.

– Рыжий, ты чего цепи рвешь? – орет Сол.

Я подхожу к нему, заставляя пятиться назад, почти к самым шкафчикам.

– Потому что плевать мне, кто и что про меня думает, – произношу я, глядя ему в глаза. – Я ни хрена не знаю, почему не назвали мое имя. Почему так произошло. Как и ты, – приближаюсь, угрожающе указывая на него пальцем: – Ты не знаешь, девчонка сдала вас или нет.

– Тебе, кажется, совсем мозги выбили.

– Считаешь? – смеюсь я.

Сол молчит, остальные тоже притихли, наблюдая.

– Может, и так. Кто-то хочет проверить? Давайте, прямо здесь. – Я медленно обхожу раздевалку по кругу, глядя в глаза каждому. – Или приходите в пятницу в клетку. Проверим, насколько я сумасшедший.

– А может, ты просто сам на нее запал? – медленно выплевывает Сет, разгибаясь, и приваливается к стене. – Иначе с чего так бесишься?

По коридору разносятся шаги тренера, и все разбредаются. И пока нас никто не слышит, я подхожу к Сету и сжимаю его плечо:

– Мне на нее плевать, – говорю я, глядя ему в глаза.

– Врешь. Я видел, как ты пялишься.

Но упрямо отвечаю:

– В тот раз ты меня остановил, считай, я возвращаю долг. Это уже подсудное дело. Виновата девчонка или нет, даже пальцем ее не трогайте. Иначе тебе светит небо в клетку. И никто уже не сможет помочь.

А потом ухожу.

***

Когда-то давно, в детстве, мы с родителями ходили в воскресную школу. Три квартала вниз, одноэтажное побеленное известкой здание. Тогда же я и услышал про закон сеяния и жатвы. Правило номер один: то, что посеешь сегодня, завтра вернется к тебе новым урожаем. Может, и не завтра. Через год или десять, но словно стрелка часов, совершенное тобой возвратится с новым оборотом. И я уже слышу мерное тиканье.

«Может покажем ей, как здесь живется?»

«Нельзя, Сет»

«Мы только ее припугнем».

Правило номер два. Выхода оттуда нет. И вот сейчас, лежа в кровати, я отчетливо понимаю, что стальные стрелки замыкают круг, запирая меня внутрь. Сет не остановится.

«В конце концов, если никто из нас ее не тронет, это не будет преступлением».

«Но в городе ведь не только мы…».

Я закрываю глаза, стараясь избавиться от этого давящего чувства, но не могу. На кухне Джей-Джей размешивает сахар в чае. Ставит кружку на стол. Включает телевизор фоном. Я поворачиваюсь на бок, прижимая к голове подушку, снова и снова перебирая сегодняшний разговор. «Она просто запала на Рыжего». – «Или он на нее запал». Понимаю, что сжал простыню в руке так, что аж пальцы побелели. Шумно выдыхая, разжимаю кулаки, тру лицо, спускаю ноги на пол и иду на кухню.

– Чего не спишь? – спрашивает Джулс.

Я плюхаюсь на соседний с ней стул, мимоходом щелкнув чайник.

– А ты чего? – отвечаю, уставившись в телевизор. По ночам обычно гоняют классику. Сегодня «Красотку». С ужасом понимаю, что из всех своих одноклассников, наверное, я один могу перечислить полсотни мелодрам меньше чем за минуту. Когда у тебя две сестры это неминуемо.

– Ноэль проснулся. Пока уложила, сон пропал. Будешь? – Она протягивает мне пакет мармеладных мишек.

Я отказываюсь.

– Ты же знаешь, я ем только червяков.

Сестра закатывает глаза.

– Они сделаны из одного и того же разноцветного сахарного дерьма, Август, – и тут же добавляет: – Ничего с детства не меняется.

Джулс волнуется. Я вижу это, так как она снова принимается теребить кончики волос, обрывая их ногтями. Ее сумка уже собрана и стоит у порога. Сверху наброшена толстовка, кепка и начищенные до блеска кроссовки.

Грэг пригласил ее в Хэмптон познакомить с родителями. О том, что Ноэль ее сын, он не знает, но, подозреваю, именно об этом она хочет ему наконец рассказать. Словно почувствовав, о чем я думаю, Джулс принимается причитать:

– Август, не оставляй на столе мелочь, ладно?.. Потому что, если он вдруг проглотит, если ты не заметишь…

– Да знаю я, знаю.

– И без присмотра его с Эйприл не бросайте. Даже на минуту. Поверь, этого может быть достаточно…

– Джей-Джей.

– Даже на минуту, Август!

– Слушай, ну я же не совсем безмозглый. Хватит себя накручивать.

Джулс выдыхает и снова отворачивается к телевизору. Жует своих мармеладных мишек. Мы молчим, думая наверняка об одном и том же. Скоро все изменится. Если Грэг не испугается, то заберет сестру с Эйприл и Ноэлем к себе, я поступлю в колледж, и наша семья окончательно развалится. Но, может, оно и к лучшему? Потому что в который раз жизнь упорно доказывает, что победила, отламывая от нас части одну за другой. Сначала отец. Потом мама. Теперь вот и мы.

– Ты когда-нибудь думала о том, что могла бы все исправить? – вдруг спрашиваю я. Не говоря ни о ком конкретно.

– В моем случае, Август, уже ничего исправить нельзя, – отвечает сестра и встает, выключая телевизор. – Ладно, я спать, – грустно улыбается она, а потом вдруг добавляет: – Но если ты уверен, что еще не все потеряно, стоит попробовать.

И, кажется, я вдруг знаю, что нужно делать. Накидываю толстовку с капюшоном, иду в гараж и достаю банку белой краски. Надеясь, что хотя бы на этот раз у меня получится.

Глава 21. Анна

«Они победили».

Два слова разносятся по «Вудсайд Хай», летая по воздуху, словно вирус. Обрастая подробностями, сплетнями оседая в коридорах и столовой, громкими выкриками и радостными возгласами в классах. Потому что так не бывает. Наша команда и в полном-то составе не выигрывала, а тут – буквально зубами победу вырвала. Вытащила, выцепила. Пятеро в игре, и ни одной замены. Потому что заменять стало попросту некем.

Потому что по невероятной несправедливости сразу четверых игроков отстранили. Потому что внезапно ставший капитаном рыжий парень превзошел сам себя. Он был везде. Летая по площадке, как огонь, пожирающий все на своем пути. Словно для него не существовало ни преград, ни гравитации.

Наверное, именно в тот момент остальные игроки и поверили, что не все потеряно. И даже самый младший запасной, никогда не выходивший на площадку, забил сразу два трехочковых. Но это было вчера.

Сегодня, когда баскетбольная команда входит в столовую, я с трудом заставляю себя не поворачиваться. Больше они не изгои, и не обедают в одиночестве. Занимают самый большой стол в самом центре, а компанию им составляют девчонки из группы поддержки. Иви с ними. Садится рядом со своим парнем, который снова носит рваную джинсовку вместо зелено-фиолетовой куртки «Вудсайд Хай», что обычно надета на Августе.

После его фееричного выступления многие девушки даже не скрывают того, что открыто ищут его внимания. Впервые слово «Ржавчина» перестает носить пренебрежительный оттенок. И изменить это смог самый Ржавый из всех парней.

С их стороны раздается смех, но только один человек не улыбается, пристально глядя на меня. Сет Гарсия. А я не могу даже вдохнуть, понимая, он догадывается, кто виновен в случившемся. И меня не оставит.

Знала ли я об этом, когда сама подписывала себе приговор? Да. Но не могла поступить иначе. Просто не позволила совесть. «Но она разрешила тебе скрыть преступление Августа», – скребется внутри постыдная мысль. Гадкая. Отвратительная. Потому что вмешалось сердце. И от этого становится еще более тошно.

Я бросаю мимолетный взгляд в их сторону, Сет на меня больше не смотрит. Иви с Сольдо встают в очередь за обедом. Августа с ними нет. Опускаю волосы, пытаясь отгородиться, хотя мой стол и так у окна с самого края. Но даже здесь мне кажется, будто все на меня пялятся, хотя это и не так.

Когда от раздаточного прилавка с подносом отходит моя бывшая подруга, она тут же ловит мой взгляд и направляется навстречу. Сперва я думаю, хочет поговорить, но, чем ближе Ив приближается, тем сильнее сжимается все у меня внутри. Потому что на лице у нее вовсе не раскаяние. Она останавливается. Мы в тишине смотрим друг на друга. А потом она произносит так тихо, чтобы никто не услышал:

– Какая ж ты дрянь. – С отвращением. Словно увидела что-то настолько мерзкое, что даже смотреть противно. – Надеюсь, теперь ты довольна?

А потом все случается так быстро, что я не успеваю даже охнуть. Она роняет поднос, и все его содержимое выливается прямо на меня. Я безмолвно вскрикиваю и съёживаюсь. Холодные капли стекают по рубашке.

– Ой, прости! – наигранно восклицает Ив. – Какая я неуклюжая!

Я подскакиваю.

– Это просто апельсиновый сок. Давай помогу! – Как можно громче, чтобы все слышали.

Капли бегут по рукавам, попадая на джинсы и белые кеды. Со всех сторон сыплются противные смешки. Школьники любят яркие драмы. Иви наклоняется ближе, не боясь, что я дам ей сдачи. Она знает, мне никогда не хватит смелости на подобное.

– Берегись, – шепчет она. – Потому что они знают! – И я срываюсь прочь, убегая из этого места.

От посторонних взглядов тошнит, хочется скрыться, стать невидимой хотя бы на час, поэтому я запираюсь в туалетной кабинке и жду, пока не начнётся урок, чтобы все исчезли. Только потом решаюсь выйти.

В зеркале масштаб повреждений почти смехотворен. Это всего лишь сок. Пара жёлтых пятен, которые я, роняя слезы, застирываю мылом. На мне ни царапины, но внутри все болит. Как будто душу раскромсали на мелкие кусочки. Руки дрожат. Действительно ли Ржавые готовы мстить, или Иви просто захотела меня припугнуть? Ведь после инцидента с Эриком администрация школы еще один случай буллинга безнаказанным не оставит. По крайней мере, я очень на это надеюсь. Это все, что мне остается.

Чтобы высушить одежду, уходит почти час, и когда звенит звонок, пытаюсь решить, стоит ли вообще идти на уроки? Последним у меня стоит предмет мисс Остин. Но я ведь и так таскаюсь на отработку, разве может ситуация стать хуже? Да и Август точно будет там. Наверняка решит, что я его выгораживаю, потому что влюбилась, как дура. И я не могу сказать, что в этом нет доли правды.

Я закрываю лицо руками. Как я могла так вляпаться? Словно отвечая на мой вопрос, на телефон приходит сообщение: «Ни в коем случае не возвращайся. Найди любой повод и уходи домой. А.»

Август? Я слышу его голос сквозь строчки. И верю ему. Хотя сама не знаю, почему. Подхватываю сумку, бросаю последний взгляд в зеркало и выдыхаю. Но стоит открыть дверь, чья-то рука тут же опускается мне на плечи.

– Ну надо же, какое совпадение!

Меня буквально подбрасывает, потому что только один человек в «Вудсайд Хай» говорит так, что кровь в жилах стынет. Сет. Я пытаюсь сбросить его руку, но он только крепче сжимает мое плечо.

– Не дергайся, и ничего ужасного с тобой не произойдет, – говорит он тихо, почти по-дружески. – Мы просто прокатимся в одно чудесное место. Ничего более.

Я оборачиваюсь назад в поисках помощи, но за спиной еще два Ржавых парня.

«Нет, пожалуйста», – я раскрываю рот, но паника поднимается к самому горлу, и как обычно бывает в таких случаях, голос отказывает вовсе. Даже шепот с губ не срывается.

– Вот вечно так, Сет. Эти крошки тебя боятся, – смеется позади парень. – Отдай ее мне. В отличие от тебя, я могу быть ласковым.

– Катись к черту, Дов. Мы просто разговариваем. – Сет отпускает в его адрес пару крепких слов, а потом, касаясь губами моего уха, добавляет: – Правда?

Я с ужасом зажмуриваюсь.

«Нет! Помогите!», – хочу закричать во всю мощь легких, но руку протянуть некому. Я словно утопающий на побережье в разгар сезона, вокруг люди, и никто ничего не замечает. Потому что никто не сможет разглядеть мой затравленный взгляд. Все поглощены собственными телефонами. Перед их глазами – светящиеся экраны, в ушах – громкая музыка. Настолько привычная картина для школьного коридора, что никто не обращает внимания на девушку, которую силой куда-то ведут.

Надо устроить истерику! Привлечь внимание! И пусть все вокруг решат, что я совсем с катушек съехала, плевать! Но страх парализует, и я не могу противиться, когда меня ведут на школьную стоянку. Буквально впадаю в ступор, когда запихивают в старую скрипящую машину. Не дышу, зажатая на заднем сиденье между двумя парнями, потому что еще никогда в жизни так не боялась.

– Ты чего молчаливая такая? – толкает меня локтем один из них.

В ответ остальные смеются.

– Я же говорил, даже кляп не понадобится. Она всегда как рыба.

Мы въезжаем в тоннель, и становится темно. Парни затихают, а я слышу глухие удары собственного сердца, которое бьется, как у кролика. Горло саднит, голова от страха кружится и ужасно хочется пить. Но я боюсь даже пошевелиться. Свет резко бьет в глаза. Я зажмуриваюсь. И только когда замечаю потрепанные временем кирпичные здания, понимаю, где оказалась. Они привезли меня в Ржавый город.

– Выходим. – Один из парней хватает меня под локоть и тащит в сторону гаража с обшарпанными воротами. Когда-то они были зелеными, но краска облупилась и теперь шелушится, словно облезающая чешуя. – Сиди здесь. Некрасиво начинать праздник, пока гости не собрались.

– У кого праздник? – спрашивает кто-то.

– У рыжего и кучерявого, – отвечает Сет. – Если выживет, считай второй день рождения.

Август? Почему он должен выжить?

Его имя бьется под кожей словно пульс. Август. Август. Август.

Пусть он будет здесь. Пусть будет!

Под лязганье открываемого замка верчу головой, пытаясь запомнить, где я. Два многоквартирных дома вдалеке, длинный гаражный массив, сваленные в кучу бетонные блоки. Я перечисляю в уме детали, за которые могу зацепиться взглядом, но в панике все тут же из головы стирается.

– Руки ей завяжи, – командует Сет. – А то перепортит там все Солу, он нам потом весь мозг вытрахает.

– А сам он где?

– К цыпочке своей уехал.

Запястья тут же стягивают веревкой.

– Давай, топай!

Чья-то рука с силой толкает между лопаток в пыльный гараж, и позади захлопывается дверь. Последнее, что я успеваю увидеть, оглянувшись, как Сет, опираясь на столб, курит, довольно улыбаясь. Гремит навесной замок, гаснет свет, и я остаюсь одна.

– А если это все-таки не она? – раздается по ту сторону. Я прижимаюсь к воротам ухом, чтобы лучше слышать.

– Чуть припугнуть не вредно. Сводим ее в Вегас, покажем, как мы здесь живем. Может, девчонке даже понравится, – смеется Сет. Сердце падает в пятки. – Черт, где они так долго?

Смех стихает. Шаги удаляются. И остается только чернота.

Я не знаю, сколько проходит времени. Кажется, будто вечность. Ноги и руки затекают, и я медленно поднимаюсь, чтобы их размять. Меня знобит. То ли от страха, то ли от холода. Но даже слез нет. От напряжения, организм просто впадает в ступор.

Когда глаза привыкают к темноте, я нахожу диван. Старый и потрепанный. От него пахнет пылью и машинным маслом, но это лучше, чем бетонный пол, и я сворачиваюсь на нем в клубочек, продолжая про себя молиться. Пожалуйста, Боже, помоги мне…

Август. Он ведь хотел предупредить.

Пожалуйста, пожалуйста…

Где он сейчас? Знает ли, что я заперта здесь?

Пожалуйста …

Когда я снова слышу голоса и смех, сил уже не остается. Ворота распахиваются, и я вздрагиваю, поднимая голову и щурясь от света. Воздух внутрь затекает душный и влажный.

Закат.

Значит, уже вечер.

– Вылезай, глухонемая.

В дверном проеме стоит незнакомый парень. Он не из нашей школы, я точно знаю это. Мы смотрим друг на друга пару секунд, а потом я качаю головой, с силой вцепляясь в закрепленную опору стенового стеллажа.

– Пошли!

Он тянет меня за локоть, но я упираюсь и подошвами прирастаю к полу, вцепляюсь руками едва ли не до боли. Потому что сейчас что-то случится. Что-то очень плохое, чему я, как и Эрик, не смогу помешать.

– Сет, она не хочет.

Кажется, он только сильнее злит его.

– Ты чё, с телкой не в состоянии справиться?

В этот момент я решаю, что буду биться и царапаться, но не позволю им над собой издеваться. Вот только в мыслях все оказывается не так, как на самом деле. Когда в гараж входит Сет, он так резко заламывает мне руки, что я не успеваю даже вскрикнуть, а потом выволакивает на улицу, толкая к сложенным в кучу бетонным блокам, словно я ничего не вешу.

Он усаживается на один из них и дергает за веревку на руках, заставляя сесть к нему на колени. Кто-то смеется. Я оглядываюсь, замечая, что это место похоже на что-то вроде местного пятака для тусовки. Некоторые парни курят, некоторые что-то пьют и разговаривают, не обращая на нас внимания.

– Ты сама виновата, – говорит Сет почти ласково, как с непослушным ребенком, развязывая мне руки. Я дергаюсь, чтобы встать, но он держит крепко. И словно предупреждая, ловит мой взгляд. «Даже и не думай» – говорят его глаза. Внутренности будто кипятком окатывает.

И тут же снова успокаивает:

– Не бойся. Я тебя не трону. Я ведь не идиот. Тебе нет восемнадцати, а мне неохота за решетку.

Вот только в словах его так много скрытой угрозы, что я не верю.

– Но проблема только одна, – продолжает Сет, кивнув на залитые закатным солнцем улицы. – Я не они.

И вместо взгляда – непроглядная чернота.

– Зато только представь. Теперь ты сможешь ощутить сполна, как нам живется здесь. Потому что выбираться будешь сама. И никто тебе не поможет.

– Тогда отпусти меня, – прошу я шепотом, едва слышно, но Сет ловит мои слова по губам.

– Нет, – качает он головой, поясняя: – Еще рано.

– Пожалуйста, – прошу я, и на его лице появляется такая заботливая улыбка, почти милосердие. И это до ужаса страшно, потому что есть во взгляде этого парня что-то дикое. Это не взгляд человека. Зверя.

– Головой думала, прежде, чем сдать нас с потрохами своей прилежной школе?

– Это была не я, – лишь губами.

Первая реакция на страх – избежать наказания. Но тут же опускаю взгляд. Ложь.

– Я знаю, что это была ты, – продолжает Сет, и вдруг его ладонь опускается на мою щеку. – Но тебе повезло. Я разрешаю тебе искупить вину.

Что?

– Ты понравилась моему другу. А другого такого у меня нет, понимаешь? Такого, чтобы я положиться мог, как на себя. Сегодня у него важный день, а ты будешь трофеем. Правда, воспользоваться им «после» он к сожалению, не сможет. Но поднять ему настроение «до» ты ведь в состоянии?

Мышцы в моем теле словно парализует.

– Влюбилась, да? Поэтому выгородила?

Я качаю головой.

– Думала, так сможешь его покорить?

Я отворачиваюсь, не желая смотреть ему в глаза. Мне мерзко, стыдно, и плохо до такой степени, что не вдохнуть. В горле ком размером с валун.

– Дура, – шепчет Сет. – Я ведь знаю его много лет. Он никогда не встречается с девчонкой больше одного раза. Но сегодня считай тебе повезло. Погляди туда, – подталкивает он меня, заставляя повернуть подбородок.

И я действительно вижу его. Всклокоченный и дышащий так, словно бежал, все еще в фирменной куртке «Вудсайд Хай», Август направляется к нам широким шагом.

– Рыж, мы тебя заждались. Погляди, кого я привез? – кричит Сет, а потом наклонившись к моему уху шепчет: – Да, и, детка, парни Ржавого города не любят строптивых. Ты уж не ломайся сильно, договорились? – и целует меня в щеку. Я зажмуриваюсь.

– Сет, какого черта происходит?

Тот лишь смеется, а потом, буквально сбросив меня с колен, подходит к Августу, радушно обняв его за плечи.

– Я был не прав, – провозглашает он.

– Обдолбался что-ли?

Но Сет едва заметно качает головой:

– Если я не прав, то признаю это, – а потом указывает в мою сторону. – Считай ее моим подарком. В качестве извинения. Только представь, как будет она смотреться в Вегасе. Вся в красном. Как твоя группа поддержки.

Но Август такому «подарку», кажется, совсем не рад.

– Ты в своем уме? – произносит он сквозь зубы. – Ли тебя живьем в землю зароет, если ты притащишь девчонку на бой. А если она кому-то расскажет?

– О, поверь мне, она будет молчать. – В его словах так и сквозит ирония.

– Отпусти ее, Сет, она мне на хрен не сдалась сейчас.

– Что ж, жаль. – Огорчение на лице Сета настолько явное, словно он и впрямь расстроен. – Я на самом деле решил, что цыпочка тебе понравилась. Но, раз тебе не нужна…

Я пячусь.

Ненормальные. Все они здесь ненормальные.

– Стой! – голос Августа разрывает тишину, отдаваясь легким эхом.

Он качает головой, запуская ладонь в волосы, словно не может поверить, а потом в одно мгновение, он уже не он – другой человек, которого я вижу будто впервые.

– Что, проснулся чертов собственник? – подначивает Сет.

– Завали, а, – отвечает Август. На его лице появляется улыбка, когда они ударяют друг друга ладонями по спине. Он что-то говорит своему чокнутому другу. Про какую-то клетку. – Ты же будешь? – спрашивает Август.

– Ну разумеется, – отвечает Сет уверенно. – Как всегда. В первом ряду. И постарайся не забрызгать нас с цыпочкой своей кровью, – а потом, возвращаясь взглядом ко мне, тянет: – Забирай, пока в состоянии. Гараж Сола в вашем полном распоряжении.

Я испуганно оглядываюсь.

Он же…?

Он ведь не имеет в виду…?

Я не схожу с места, не зная, что мне делать, стараясь не показывать страх, хотя дрожу такой крупной дрожью, словно стою на ледяном ветру.

Август медленно подходит ближе, все это время глядя мне прямо в глаза.

Что я должна сделать?

Подойти к нему? Однозначно это лучше, чем оставаться в компании Сета и его банды. Но что дальше? Я обхватываю себя двумя руками, пытаясь закрыться. Спрятаться.

Август набрасывает мне на плечи свою куртку с номером тринадцать, оставшись в одной майке, и только ощутив тепло, я понимаю, что моя кожа – лед. Глядя прямо мне в глаза, он гладит мою щеку ладонью. Его пальцы грубые, но это прикосновение нежное.

– Кстати, спор ведь еще не окончен, – бросает из-за его спины Сет. – Я-таки ставил на тебя, бро. И пожалуйста… – лыбится он. – Выиграй мне деньги.

Спор? Поцелуй? Дурацкий поцелуй? Они этого добивались? Хорошо. Пусть Август выиграет.

Не сводя с него глаз, я делаю крошечный шаг, поднимаю руку и осторожно опускаю ему на шею. А потом привстав на носочки, легко касаюсь его губ, почти незаметно, словно перышком.

Секунду он смотрит на меня, ошарашенный, но мгновение прерывается смехом и свистом.

– Детка, так не пойдет!

– Э, Рыжий! Она сама должна нормально поцеловать, – кричит кто-то, на что Сет смеется:

– Завали, Дов. Вы все равно продули. Дай пацану кайфануть перед смертью.

– Пошли вон, – рявкает Август и, опустив руку на мою талию, резко притягивает к себе. Я успеваю лишь схватить руками воздух.

– Черт бы тебя побрал, Принцесса, – шепчет он еле слышно и следом проводит языком прямо по моему уху, губами останавливаясь на шее, где бьется пульс. И я б прямо там на землю рухнула, если бы его руки не держали так крепко. – Придется тебе подыграть, потому что я из-за тебя итак уже подставился хуже некуда.

А потом за руку тащит обратно в этот жуткий гараж, скрывая от любопытных взглядов. Прикрывает дверь лишь наполовину. Так что теперь внутри полумрак. Но я могу разглядеть на лице парня панику, граничащую с яростью.

– Сегодня они к тебе не притронутся, побоятся. Но ты задела Сета слишком сильно. Так что не думай, что он на этом остановится, – быстрым шепотом проговаривает Август. – Я попробую его угомонить, но лучше тебе вообще уехать на время, пока все не уляжется. Поняла?

Уехать? Мы встречаемся взглядами. Между нами километрами ледяных вод разливаются недоверие, разочарование, боль. Он смотрит мне прямо в глаза своими сине-голубыми, глубокими, как океан, и просто разрывает мое сердце на части.

– Поняла? – настойчивее переспрашивает Август.

На улице раздаются голоса, и он оттесняет меня к стене гаража, закрывая собой от случайных взглядов. Мы секунду молчим. Его помощь – не более чем возврат долга за то, что я его не выдала. Но большее… Большего он дать не готов.

– Я помогу тебе в последний раз, – произносит Август. – И ты уйдешь. В том числе из моей жизни. А я уйду из твоей. На этот раз окончательно.

Почему эти слова звучат, как прощание? В этот момент я так ненавижу его, Боже.

– А теперь слушай, – Август приподнимает мой подбородок, придерживая пальцами, но я не хочу его видеть, не хочу смотреть. – Дальше тебе придется бороться самостоятельно. За моей спиной, прямо перед тобой два кирпичных здания, между ними узкий проход, видишь?

Я от ужаса застываю, боясь даже пошевелиться.

– Кивни, если усвоила, – и я выполняю. – Там темно, и кажется, что выхода нет, но он есть. – «Выход всегда есть», – когда-то любил повторять Август. – Они кинутся следом, но никто не сможет протиснуться между кирпичами. У тебя будет максимум четыре минуты. Побежишь направо, там увидишь, куда дальше.

Он резко подхватывает меня на руки, приподнимая и грубо впечатывая в стену, крепко сжимая бедра. Я зажмуриваюсь, когда его губы касаются моей щеки.

– А сейчас медленно опусти руку, – шепчет он. – Возле тебя лежит труба, и когда я скажу ты схватишь её и ударишь меня, ясно?

Я отчаянно качаю головой.

– Надо сделать так, чтобы они поверили. Иначе впредь я не смогу тебе помочь.

«Нет».

Должен быть другой вариант. Должен… Но Август едва заметно встряхивает меня, словно напоминая о времени.

– Давай, Принцесса.

Я не хочу.

И он шепчет, касаясь горячими губами моего виска:

– Пожалуйста.

Я закрываю глаза, сдерживая готовые сорваться из глаз слезы, сжимая в ладони металлический обломок арматуры. Руки дрожат. Все внутри стягивает страхом, как стальной проволокой. Я зажмуриваюсь изо всех сил.

Одна секунда, чтобы решиться. А потом размахиваюсь и бью.

– Черт!

Август падает на колени, согнувшись и схватившись за висок.

– Что там случилось? – слышится издалека.

– Беги, – шипит Август, не поднимая головы, и я срываюсь с места.

– Она ударила Рыжего!

– Чертова девчонка!

Они кидаются за мной. Я слышу это по крикам за спиной и топоту ног, когда буквально влетаю в узкую щель между стоящими длинной полосой домами.

Здесь так тесно, что кажется не влезть даже ребенку, но я доверяюсь словам Августа и, вдохнув, буквально просачиваюсь в спасительную темноту. Ржавые остаются снаружи. «Дыши», – приказываю я себе, чувствуя приближающуюся панику. Здесь так темно, а под ногами так много хлама, что кажется, дом не кончится никогда. Сердце стучит, глухими хлопками отдаваясь в голове. Но становится светлее. И я, наконец, оказываюсь с другой стороны, на залитой закатным солнцем улице.

«Направо».

Обернувшись, я зажимаю рот руками, чтобы не разрыдаться. Потому что на стену дома белой краской нанесен знак, и только я одна знаю, что он означает – след наших детских игр. Путь к месту, где спрятан главный трофей. Означающий, что игра окончена.

Август выводит меня из Ржавого города.

«Четыре минуты. У тебя будет четыре минуты, больше я не смогу тебе помочь».

А что будет с ним? Какой бой имел в виду Сет, говоря, что Август не будет в состоянии стоять «после»?

Солнце завершает круг, словно давая мне последние минуты. Я даже не запоминаю места, мимо которых проношусь, как ветер. Не запоминаю людей и дома, все, что стоит у меня перед глазами, – детские картинки белой краской, которые нарисовал он. Нарисовал для меня. И в какой-то момент я понимаю, что за мной никто не гонится.

Дыхание хрипит, в боку колет, и я, наконец, позволяю себе сбавить шаг, разглядывая место, где оказалась. Оно настолько дышит бедой и разрухой, что на мгновение кажется, ты оказался по сторону какого-то фильма. Кирпичные дома, широкие улицы, пустота и желтая, словно выжженная солнцем, земля под ногами. Но больше всего поражает масштаб. Я никогда и не думала, что Ржавый город настолько огромен.

Темнеет резко. Как будто кто-то накрывает город пеленой. Я продолжаю шагать, выискивая на столбах и вывесках указатели, но теперь разглядеть их становится гораздо труднее. Мне приходится замедляться, подходить ближе, чтобы не запутаться. И вдруг я слышу за спиной смех и хруст стекла под тяжелыми ботинками. Резко оборачиваюсь. Кто-то идет за мной, и это не обман слуха и не шум ветра, когда тот проскальзывает в щель между домом и оторванной от стены рекламной вывеской.

Я не ошиблась. Их двое. И это не парни из моей школы. Эти гораздо старше. Нас разделяет лишь крошечный отрезок пути длиной в кирпичную пятиэтажку. Двери подъездов угрожающе распахнуты. На них нет замков. Никто не помешает затащить меня туда, но это не самое страшное. Страшно то, что я не смогу даже закричать – позвать на помощь.

Впереди небольшая площадь, освещенная светом фонарей, а дальше – темнота. И снова длинные остовы домов. Ржавый город не тот район, где стоит появляться семнадцатилетней девушке после захода солнца. Тем более в одиночку.

Я ускоряю шаг, сворачивая направо. Все еще надеясь, что выдумала. Что мне показалось. Прислушиваюсь к шагам. Незаметно оглядываюсь. Преследователей не видно. Может, я все придумала? И не было у них на меня никаких планов? Но, возвращая в реальность, в голове звучат сказанные Сетом слова: «Не бойся. Я тебя не трону. Я ведь не идиот. Тебе нет восемнадцати, а мне неохота за решетку. Но проблема только одна. – Он кивнул на залитые закатным солнцем улицы. – Я не они.»

Нет. Помотав головой, я отказываюсь от этих мыслей. То, что эти люди живут здесь, не делает их преступниками. Пора избавляться от ярлыков, которые так усердно навешивают на этих людей год за годом.

С каждой минутой становится все темнее, и я ускоряю шаг. Если успею выбраться, смогу попросить о помощи. Или вызвать такси. Эта мысль придает сил идти дальше, хотя края не видно. И вдруг накатывает паника. Потому что я понимаю, телефон и кошелек остались в сумке, в машине Сета.

Не сбавляя шаг, я судорожно обшариваю карманы джинсов, надеясь, что хотя бы пара купюр случайно завалялась, но тщетно. Крепче обхватываю себя руками, чтобы успокоиться. Твержу себе: «Ты что-нибудь придумаешь. Всегда найдутся люди, готовые помочь». Чтобы обрести хоть каплю уверенности, закутываюсь в куртку Августа, вдыхая его запах, и тут до меня доходит.

Куртка Августа.

Зачем он надел ее на меня? Я несколько раз прокручиваю в голове наш последний разговор, но что-то в нем все время не складывается. Поступки Августа слишком противоречивы. Они странные, нелогичные, и кажется, будто он сам не может понять, хочет избавиться от меня или защитить.

Расстегнув металлические клепки, я лезу в карман, в котором обнаруживаю две сложенные двадцатки. Он знал, что так выйдет. Заранее предполагал и подготовился.

Деньги, зажатые в ладони, буквально прожигают кожу. Казалось, что ко всем колкостям, издёвкам и равнодушию с его стороны у меня уже должен давно выработаться иммунитет, но с каждым новым поступком Август опрокидывает мой мир снова и снова. И, как в глупой игре, я возвращаюсь на прошлый круг, к началу, не понимая, что делать и как двигаться дальше. Все, на что я могу надеяться, – хотя бы он знает…

«Налево», – гласит следующий указатель. Я делаю шаг, но боковым зрением зацепившись за яркое пятно на окраине, останавливаюсь. Потому что замечаю дом. Он одноэтажный, с треугольной крышей и темно-красной дверью. Но мое внимание привлекает не он, а сад. За лето растущие по всему Ржавому городу пучки травы выгорели и торчат из земли угловатыми рыжими клочками, но у этого дома газон идеально зелен, а двор окружен шикарными кустами гортензии.

И хотя мне совсем в другую сторону, я подхожу ближе, словно чей-то голос манит и зовет. На лужайке расставлены глиняные кашпо, большие кадки с цветами. Часть из них вянет, они уже не так роскошны, как в моих ярких воспоминаниях детства, но сомнений не остается вовсе. Этот дом может принадлежать только одной семье. О’Доннел.

Как завороженная, я стою напротив, не в силах уйти. А потом оконная рама сбоку дома распахивается, и оттуда, перекинув сначала одну, потом другую ногу, вылезает девушка. Ее темно-каштановые волосы собраны в высокий хвост на затылке, майка задралась, обнажая светлую кожу, а юбка настолько короткая, что даже мне становится неловко. Она поворачивается спиной и сползает с подоконника, зацепившись руками. Благо этаж первый. И вдруг меня осеняет. «Эйприл?»

Но произнести имя вслух не получается. От долгого бега и стресса связки отказывается слушаться. Я подхожу ближе, прищуриваясь. Эйприл. Это точно она, хотя я и помню ее совсем малышкой. Девушка, резко обернувшись и не ожидая кого-то увидеть, резко вскрикивает.

– О Господи, ты меня напугала!

Я выставляю руки ладонями вперед, словно говоря: «Не нужно меня бояться».

– Откуда ты, черт возьми? Почему я тебя не знаю?

Я дотрагиваюсь до собственного горла, жестами изображая крест.

– Язык проглотила?

Качаю головой.

– Не можешь говорить?

«Да. Наконец-то».

– Простыла что ли?

«Нет».

– Глухонемая?

Я знала, что она задаст этот вопрос. Научилась предвидеть то, что люди обычно спрашивают, но все равно закатываю глаза, очевидно доказывая, что могу слышать.

– Господи, кто здесь только не шатается, – одергивая одежду, бурчит Эйприл и явно хочет меня обойти, отодвигая в сторону, но вдруг резко останавливается и, смачно выругавшись, ныряет вниз, таща и меня следом.

Мы обе оказываемся на корточках, плотно спрятанные кустами, отгораживающими нас от дороги.

– Черт! Черт! Черт! – ругается она. – Тихо! – прикладывает к губам палец, хотя, очевидно, угроза выдать нас громким криком в моем случае смехотворна.

Я совершенно не понимаю, в чем дело, и только потом замечаю полицейскую машину, поворачивающую на соседнюю улицу. Мне хочется запеть «Аллилуйя» и броситься им на встречу, умоляя увезти меня из этого жуткого места, но у Эйприл другие планы.

– Куда? – крепче сжимает она мое запястье, и я вопросительно вскидываю брови.

«Почему мы прячемся от полиции?»

И только когда звуки сирены стихают, отпускает и спрашивает:

– А ты вообще кто?

Резонный вопрос. Я оглядываюсь по сторонам в поисках чего-то, что можно использовать как перо. Поднимаю прутик и пишу на мягкой земле: «Мы с Августом учимся вместе».

– Понятно, – недовольно бурчит Эйприл. – Значит, меня запер, а сам позвал подружку. – И добавляет: – Придурок.

«Я не подружка…»

Но ей это уже и не важно.

– Идем, – тянет она меня за руку. – Подождешь его дома.

Я не знаю, действительно ли это хорошая идея, но хватка на моей руке настолько крепка, что я не могу не улыбнуться, узнавая фамильную черту О’Доннел. Их сумасшедшее упрямство. В этот момент Эйприл так напоминает мне Августа и Джули.

Вытащив из сарая деревянный ящик, девчонка ставит его к стене и влезает обратно, тем же способом, как и выходила.

– Давай, не дрейфь, – зовет она и протягивает руку, чтобы помочь мне подняться.

Я не спрашиваю, почему нельзя воспользоваться дверью. Градус абсурда сегодняшнего вечера уже настолько зашкаливает, что, кажется, меня уже ничем не удивить, поэтому как будто это само собой разумеется, лезу в окно и, оказавшись внутри, понимаю, что очутилась в комнате Августа.

Здесь все говорит о нем. Баскетбольный мяч, загнанный под обшарпанный письменный стол. Плакат «Лэйкерс» на стенке шкафе. Вещи, разбросанные по всей комнате. На тумбочке Библия короля Иакова, кожаный переплет которой вытерся до белизны.

– Это комната моего братца, – отвечает на невысказанный вопрос Эйприл и снова влезает на подоконник. – Меня не будет буквально час. Может, два. Важная встреча. А ты подожди здесь. Он скоро вернется.

И не успеваю я возразить ни слова, как девчонка исчезает в ночи.

Глава 22. Август

Когда Мохаммеда Али спросили, что он чувствует перед выходом на ринг, боксер ответил: «Я боюсь до смерти». И в этот момент я отлично его понимаю.

Мы в Вегасе. Не в том, что в штате Невада, городе огней и больших денег. В подпольном игорном клубе – мекке человеческих слабостей и пороков, нашем собственном парке развлечений со шлюхами и нелегальным казино. На улице звучит сирена, и я ухожу в тень, пережидая.

Копы знают об этом месте. Задобренные деньгами, делают вид, что его не существует, но периодически наведываются с проверками по району. Драться с ними нельзя – статья. Все, что тебе доступно – бежать. Это, наверное, первый навык, который развивается у каждого, выросшего в Ржавом городе. Мы умеем бегать, как спортсмены олимпийцы, ориентируясь в переплетениях улиц даже с закрытыми глазами покруче любого gps-навигатора. С детства знаем их закоулки и тупики как свои пять пальцев. Но лучше всего просто на глаза не попадаться. Это я и делаю.

Когда угроза минует, выхожу на свет и толкаю тяжелую металлическую дверь. В нос тут же ударяет запах разлитого пива и потных тел. На полу валяются пустые бутылки, окурки и пачки от сигарет. Первый уровень – собственная пустыня Мохаве. Бар с одноименным названием. Для прикрытия. Большинство местных даже не в курсе, что прямо у них под ногами, этажом ниже, целое казино, вход в которое доступен лишь избранным.

Протолкнувшись через пьяную толпу, я ныряю в освещенную тусклым светом подсобку, нахожу нужную дверь и стучу трижды. Ни явок, ни паролей не требуется. Здесь меня каждая собака знает. Щелкает засов, и охранник, кивнув, отходит в сторону, пропуская внутрь. В глаза тут же ударяет яркий свет. После полумрака «Мохаве» приходится прищуриться.

В Вегасе сегодня людно. Завсегдатаи приезжают сюда со всей Вирджинии. Я проталкиваюсь мимо людей, в основном мне незнакомых, выискивая глазами тощую лохматую фигуру. Двойка, непривычно одетый в узкие черные брюки и белую рубашку, работает за столом для блэкджека. Сегодня его смена.

– Сплит, – произносит он, едва заметно улыбаясь, и по кивку одного из игроков разбивает раздачу на две руки.

– Проследил? – спрашиваю я сквозь зубы, притормозив рядом лишь на секунду, потому что знаю: на работе, разговаривать с посетителями ему запрещается.

Он кивает, проговаривая быстрым шепотом:

– Все нормально. Она вышла. Двое каких-то отморозков пасли ее, но наши их убрали.

И я выдыхаю, касаясь все еще пульсирующей скулы. Хотя бы об одной проблеме на этот вечер можно забыть.

– Рыж, – окликает Двойка. – Если Сет узнает…

Но я показываю ему, чтобы молчал, и скрываюсь в служебном помещении. Внутри прохладно и сыро. Трубы тянутся над головой, и я наклоняюсь, чтобы не задеть их. У меня всего двадцать минут – настроиться, переодеться и спуститься на самый нижний уровень этого огромного развлекательного муравейника. Еще через четверть часа появляется Ли. Бросает на лавку свою фирменную куртку, а потом привычным жестом выбивает из пачки сигарету.

– Что сегодня скажешь? – спрашиваю, доставая из сумки красные бинты. Точно такие же в самый первый мой бой подарил мне Вега. С тех пор они стали моей визитной карточкой. Частью образа. Огненный парень в красном. Смотрится. А наша работа – то еще шоу.

– Двадцать минут продержишься, получишь обещанное, – отвечает он, и, зажав сигарету зубами, сам принимается бинтовать мне руки.

Ни один из нас не говорит о том, сколько полагается за победу, но я уверен, сумма огромна. Это бой, которого ждали, и несмотря на то, что я лишь замена сильнейшего из бойцов, причем даже не в своем весе, люди пришли и готовы платить.

– У меня нет ни единого шанса, да? – спрашиваю я, глядя ему в глаза. Удивительно, но они все те же, сколько бы не проходило лет. Ли не меняется. Все та же красная кепка, сигарета в зубах и холодный расчет в голове. Отвлекаясь лишь на то, чтобы стряхнуть пепел, он методично выполняет свою работу.

– Зависит от тебя.

– А поконкретнее?

– Представь кошку, почувствовавшую опасность, – говорит он хрипло. – Спина выгнута, шерсть дыбом, уши прижаты, шипит. Представил?

Я киваю.

– Вот сегодня ты кошка. И он будет заставлять тебя бояться. Так покажи ему, как ни один волосок на твоем загривке не дрогнет. Может, тогда, у тебя получится.

– А если без пафоса и философии?

Ли кривит рот.

– Недооценивать противника – величайшая из ошибок. Прочее ты и без меня знаешь. А там будем решать по ходу дела. Если тебя в нокаут не отправят в первом же раунде.

Я улыбаюсь углом губ. Все остальное время мы оба молчим. Экран телефона Ли загорается именем Льюиса. Вега засовывает сигареты и телефон в задний карман.

– Мне нужен красивый бой, малыш, – бросает напоследок, а потом уходит встречать соперника.

Я видел, как он дерется. Посчастливилось наблюдать вживую. Огромная гора, сплошь состоящая из мышц. Старше, выше меня и шире в плечах. Один только его кулак размером с детскую голову.

Я легче, я смогу обскакать его, поднырнуть под руку и поводить немного за нос. «До первого удара», – подсказывает та часть мозга, что еще не отбита полностью.

– Что за щенка ты со мной поставил? – раздается из коридора возмущенный голос. Льюис ждал Большого Джо или замену, хотя бы примерно подходящую ему по возрасту и весу. Его можно понять. Но ни один из нас не хочет терять деньги. – Здесь не детский сад, Ли.

Я не вижу его лица, но могу поклясться, тот едва заметно улыбается.

– Ты меня знаешь, – отвечает он. – Все, что меня волнует – удовольствие каждого, кто заплатит. А уж я-то знаю толк в шоу.

«Двадцать минут и тройная касса», – настраиваю я себя под приветственный гул уже собравшийся толпы. Радуясь, что смогу наконец выплеснуть из себя всю ярость, что копил эти недели. Злость и чувство вины, которое медленно сжирали меня день за днем. В дверь стучат.

– Пора.

«Двадцать минут и тройная касса».

Когда я выхожу в зал, толпа уже приветствует Льюиса, известного всем под именем Ричмондский Мордоворот. Они пришли посмотреть в первую очередь на него. Так что, наслаждаясь вниманием, подняв вверх кулак, он входит в клетку. Вскинув голову, я нахожу взглядом Сета. Он качает головой, а потом сложив руки рупором, все-таки выкрикивает:

– Порви его, Рыж!

Я, ухмыльнувшись, показываю ему средний палец.

Сет всегда здесь. В первом ряду. С самого первого моего боя. И хотя не одобряет, считая меня придурком полным, никогда не оставляет в одиночестве.

– Наш выход, – пытаясь перекричать толпу, командует Вега, и я делаю шаг, но потом останавливаюсь и окликаю его через плечо:

– Эй, Ли! – Он поворачивается. – А есть хоть кто-то, кто на меня поставил?

Вега криво улыбается, снова зажав сигарету в зубах.

– Я поставил на тебя, малыш.

В этот момент мы оба знаем, что он врет, потому что Ли – предприниматель до мозга костей, а мой шанс выиграть высится где-то в районе плинтуса. Но в эту секунду это неважно, потому что мы услышали друг друга.

Глава 23. Анна

Кто-то со всей силы колотит в дверь.

«Бум-бум-бум», – разносится стук по крошечной гостиной. Я подскакиваю, пытаясь удержать собственное сердце, которое грохочет так же сильно. Убеждаю себя, что пришли не за мной. Может, Эйприл вернулась? Но почему не через окно?

Стук повторяется. Только уже более тяжелый и нетерпеливый. А потом я слышу голос Сета:

– Где твои ключи?

Я замираю посреди комнаты. По ту сторону двери происходит какая-то возня, кажется, один из горшков с цветами падает и разбивается.

– Твою же… – смачно ручается Сет, а потом щелкает замок. Как же быстро он разобрался! Нельзя, чтобы меня застали у Августа дома!

Не раздумывая, я бросаюсь в крошечную ванную, запираясь на щеколду. Ключи звенят, упав на стеклянный столик. Громко хлопает дверь, раздаются шаги.

– Черт тебя подери, О’Доннел, клянусь это в последний раз.

Я в ужасе замираю, услышав этот жуткий голос снова. Он словно соткан из острых ножей и металлических опилок. Даже мурашки бегут по рукам. Между нами тонкая стенка. Что будет, если Сет увидит меня здесь? Я даже думать об этом боюсь.

– Эйприл, – орёт он. – Джулс, вы дома?

Я в панике начинаю метаться по крошечной ванной и не могу придумать ничего лучше, чем включить на полную мощность душ и постучать кулаком в дверь. Кажется, срабатывает, потому что Сет выкрикивает:

– Как выйдешь, тебя ждет подарок.

Он говорит что-то еще, уже тише, а потом хлопает дверь. Ещё пару минут я прислушиваюсь, опасаясь, что Сет вернётся, но в доме тихо, и я осторожно выглядываю из укрытия. Никого. На низком кофейном столике рядом с чайной кружкой лежат ключи и стопка денег. Августа нигде нет. Я включаю свет, и только тогда замечаю на полу дорожку из ржавой пыли. Она ведет в его спальню.

– Август? – шепотом зову я. – Ты здесь?

Неизвестно еще, какого ответа я опасаюсь больше. Дурацкая затея. Стоит ли мне уйти? Да, однозначно. Август точно не обрадуется, увидев меня в собственном доме. Вот только за окном уже ночь, и выходить на улицу сейчас еще страшнее, чем прежде. Смогу ли я разглядеть нарисованные им знаки? Может, хотя бы за них поблагодарить? И, отбросив сомнения, я вхожу в его комнату, но на пороге замираю.

Август лежит на боку, чуть согнув ноги в коленях. Одежда на нем чиста и не порвана, но лицо и руки, на них даже смотреть страшно. Я вскрикиваю. Хотя скорее скриплю.

Услышав, он шевелится и негромко стонет.

О, Господи!

О, Господи!

Все внутри меня мечется в панике. Даже если сейчас он будет кричать на меня, прогоняя последними словами, я не точно не уйду.

– Нет, – прикрыв глаза, шепчет он, и кажется мне, не столько от боли, сколько от понимания, что я здесь. – Ну почему снова ты?

Почему, почему? Да какая разница! Главное сейчас найти кого-то, кто сможет помочь.

«Август», – присаживаюсь я на корточки, взяв себя наконец в руки. Вид у него с каждой секундой становится хуже, и я понимаю, надо что-то делать.

«Все будет хорошо!»

Вот только мой сотовый вместе с сумкой остался в машине Сета. Я озираюсь по сторонам. Телефон. Где-то в этом доме должен быть стационарный телефон. Спрашивать у Августа все равно смысла нет. Вряд ли ответит. И я шепчу:

– Потерпи немного. Сейчас я позвоню 911.

Но только последнее слово слетает с моих губ, он резко хватает меня за руку, сжав запястье.

– Нет. Не смей!

«Но… тебя ведь избили. Ты…»

Я не произношу этого вслух, но каким-то образом он понимает.

– Со мной все нормально.

А потом вновь утыкается лбом в подушку и сжав зубы, прикрывает глаза.

– Какого черта ты здесь, Лягушка? Какого черта?

Я не знаю, что ответить. Разве что сама судьба привела меня. Вот только видеть его таким выше моих сил. Глаза Августа закрыты. Он дышит тяжело и прерывисто. А мне становится до дрожи страшно, потому что я никогда не видела кого-то избитым настолько. Тем более оказавшись в ситуации, когда должна помочь.

«Я постараюсь».

Встаю и первым делом снимаю с парня кроссовки, оставившие столько грязи. Он даже не сопротивляется. Стою какое-то время над ним, решая стоит ли стянуть джинсы, но не решаюсь. Что мне сделать? Уйти? Остаться? И словно прочитав мои мысли, Август решает за меня:

– Уходи.

И это больно.

Смахнув подступившие к глазам слезы, я выхожу из комнаты и замечаю висящий на стене телефон. Джули ведь в состоянии позаботиться о брате? Или Эйприл. Где же она? Сняв трубку, я запираюсь в ванной и собираюсь вызвать такси, хотя и не уверена, есть ли они в Ржавом городе, но останавливаюсь. Вместо этого набираю свой домашний номер и произношу без лишних приветствий:

– Мой телефон разрядился, поэтому я с городского. Можно я у Иви останусь? С ночевкой.

Смотрю на собственное отражение в зеркале, угол которого сколот и не узнаю себя. Родители убьют, если узнают, где я.

– Пожалуйста, ма.

Ни о чем не догадавшись, она произносит:

– Хорошо. Только ведите себя тихо. И не засиживайтесь до ночи!

«Разумеется, мам».

О, Боже, что я творю? Положив трубку, открываю кран, набираю полные ладони воды и выплескиваю в лицо. Это просто безумие, ну и пусть. Это мой выбор.

Когда я снова вхожу в спальню, Август спит. По крайней мере я надеюсь на то, что он уснул, а не потерял сознание. Он лежит на спине, чуть наклонив голову и дышит спокойно и размеренно. Я опускаюсь рядом с его кроватью на корточки. Не знаю, адреналин ли, или ночь придает мне смелости, но я не выдерживаю, протягиваю руку и кончиками пальцев касаюсь густой брови. Она прямая, как горизонт, и такая же огненно-рыжая.

Открыв глаза, Август находит меня взглядом. Таким же темным, как ночь. Таким же прекрасным. «Я просто побуду рядом», – беззвучно прошу я, хотя больше всего на свете хочу обнять, прижать крепче, успокоить и забрать всю боль, сжимающую его тисками. А потом касаюсь щеки. И в этот момент Август закрывает глаза, словно получив дозу обезболивающего и, проиграв сам себе, кладет ладонь на мою, но с таким трепетом будто сердца касается. И я больше не могу обманывать себя, что он меня не волнует.

Иви была права. Я эгоистка. Все это время я только и делала всё, лишь бы оказаться здесь и сейчас. В этом моменте. С ним. Не только она предала меня, променяв на парня, я сделала в точности то же самое.

«Август», – хочу прошептать я еле слышно, но вдруг слышу плач. И с ужасом понимаю, что это ребенок.

– Эйприл, – стонет Август, пытаясь позвать сестру, но ее нет, а я с ужасом осознаю весь масштаб ситуации. Эта девчонка оставила чужого человека один на один с младенцем? О чем она вообще думала?

Решив, что бесполезно искать объяснения человеческой безалаберности, я с ужасом иду на детские крики, по ходу стягивая волосы, завалявшейся в кармане резинкой. Покрутившись во все стороны, наконец нахожу ночник, и комната, откуда раздается плач, наполняется тусклым светом.

Спальня принадлежит Джули, я понимаю это сразу, как только вхожу. Здесь повсюду ее фотографии, а на стул наброшена розовая спортивная куртка. Ребенок сидит в кроватке, ухватившись за прутья крошеными кулачками, и хнычет. Это мальчик. И у него глаза Августа. Еще по-детски наивные, но уже глядящие так пронзительно, словно хотят дотронуться до самых глубин твоей души. На миг все внутри холодеет, вдруг это его сын? Но потом я пониманию, нет. Все в этой комнате буквально кричит о любви матери к этому крошечному созданию. Это сын Джулс. Бесспорно. Но что-то иное, не глаза, в этом ребенке притягивает взгляд, что-то не принадлежащее семье О’Доннел, но такое знакомое. Столь необычный изгиб губ, темные, почти черные волосы. А вдруг…? Вдруг…

Я почти задыхаюсь от предположений. Но тут же одергиваю себя. Нет, не может этого быть. Тобиас, поступив в университет, не приезжал домой больше двух лет. Они просто не могли встретиться.

Малыш же глядит на меня, не моргая. Подбородок крохи начинает дрожать и я, боясь напугать, протягиваю руки.

– Эй, – говорю тихо. Мой голос отвратителен, знаю. Настолько, что даже наедине с близкими я стараюсь молчать, потому что сама не хочу его слышать: – Все хорошо. Мама скоро придет. Пойдешь ко мне?

Но мальчик отворачивается и начинает плакать. Он меня боится.

– Шшш, – пытаюсь я его успокоить, погладив по голове, но малыш заходится еще сильнее. Теперь детский плач слышен наверняка даже в соседнем квартале.

Боже, что с ним делать-то полагается? Как успокоить? Взять на руки? Да, наверняка нужно взять его на руки и покачать. Неуклюже согнувшись, я подхватываю его под мышками, и крик переходит едва ли не на радиочастоты. А меня захлёстывает паника. Ну же, Эйприл, где ты? Время давно вышло!

– Не держи его так, ему же неудобно!

Август расталкивает рукой шторы из деревянных бусин, висящие в коридорном проеме, и буквально вваливается в комнату, опираясь на стену рукой. Его лицо побледнело. Под глазами чернеют синяки. И кажется, что его состояние сейчас даже хуже, чем когда его тело втащили в комнату, потому что выглядит он так, что еще немного и упадет.

– Просто дай мне его сюда, – произносит требовательно, и я отрицательно мотаю головой, раскачиваясь из стороны в сторону и прижимая ребенка к груди.

Хочется заорать: «Ты вообще знаешь, как выглядишь сейчас сам? А если не удержишься на ногах и племянника раздавишь?». Тот же, кажется, решает поставить рекорд по силе крика.

– Да, ты права, глупая мысль, – Август хватается за бок, бледнеет, и медленно сползает по стене на пол. А я не знаю, куда кинуться. Кого спасать? Хотя по собственному состоянию, близкому уже к истерике, понимаю, что спасать нужно меня.

– Положи его вон туда, – кивает Август на раскладной стол в углу комнаты. – Проверь, может он мокрый.

Я склоняюсь над ребенком, который не на секунду не перестаёт орать. Расстегиваю кнопочки на пижаме и долго не могу понять, как же снять этот проклятый подгузник. Должен же он как-то открываться?

– На поясе сбоку, – хрипло подсказывает Август. – Липучки тонкие, поковыряй ногтем.

О, Боже! Да кто же придумал эти гадские штуки?

Спустя еще миллионы минут истерики, у меня наконец получается. Я надеюсь только на то, что со стороны мои попытки справиться с младенцем не кажутся настолько же ущербными.

– Кстати, его зовут Ноэль, – вдруг произносит Август. И я хочу спросить, чей он сын? Где его отец? И где сама Джули? Но как бы ни хотела, сделать это среди крика физически невозможно. К тому же переодеть ребенка, который ни на секунду не прекращает дрыгать ногами – задача для новичка в деле материнства почти невыполнимая, но я справляюсь. Вот только мысли никак не покидают голову.

Положив малыша обратно в кровать, я подхожу к столу и пишу на первом попавшемся клочке бумаге: «Скажи, что он не его сын. Что это не сын Тобиаса!», и словно транспарант разворачиваю прямо перед лицом сидящего на полу О’Доннела.

– Спятила? – вскидывается он. – Нет, разумеется.

Я демонстративно закатываю глаза, показывая поочередно на все части лица, что кажутся мне схожими.

– Это не он, – настаивает Август. «Хотя и мог быть», – кажется, эта мысль проскакивает у нас одновременно, потому что на мгновение я вижу в глазах напротив сожаление, ведь их любовь была воистину красивой. – Его отец мразь и ублюдок, отказавшийся от собственного ребенка. Это все, что тебе нужно знать. И это не Тобиас.

Ноэль еще сильнее заходится плачем, и Август, хватаясь за голову, не выдерживает:

– Да возьми же его на руки!

Следующие полтора часа проходят в наших бесконечных попытках уложить Ноэля спать, а под конец уже и в моих слезах, потому что кажется этому испытанию нет конца. Я решаю, что не заведу детей ни под какими уговорами, ну или хотя бы в ближайшие десять лет точно, и когда этот гаденыш наконец засыпает, скорее всего просто устав орать, мы с Августом закрываем дверь в его спальню и падаем на кровать, боясь даже дышать слишком громко.

Эйприл так и не возвращается. Я начинаю переживать, потому что вокруг такие районы бандитские, будь здоров, но Август спокоен. А может, настолько устал, что ему просто пофиг.

Мы молчим. Для меня это состояние привычное, а он на грани, чтобы отключиться. Я протягиваю руку к лежащему на столе блокноту и пишу: «Вот клянусь, если бы не твои слова, я бы точно решила, что это ребенок Тобиаса. Потому что только у него мог родиться сын с таким отвратительным характером».

Протягиваю Августу лист, и он тихо хмыкает. Осторожно забираю блокнот из его рук и дописываю: «Тебе надо обработать лицо».

Я почти уверена, он откажет, отправив меня на такси домой, но Август вдруг произносит, схватившись за край блокнота так, что теперь мы держим его вдвоем:

– Что, таким не нравлюсь?

Я теряюсь, но тут же, взяв себя в руки, произношу лишь губами:

– Где аптечка?

Уголок его рта ползет вверх, открывая взгляд на острый клык, делающий его улыбку жутко очаровательной. Его глаза все также полуприкрыты, и он произносит:

– Три шага влево, потом поворот.

Я встаю, пытаясь определить, куда именно он меня отправляет.

– Холодно, Лягушка. До упора прямо, станет теплее.

Я поднимаю руку, безмолвно собираясь влепить ему затрещину. И Август выдыхает:

– Там же, где была всегда. На кухне в шкафчике.

Пока я наугад открываю все дверцы подряд, не могу не отметить факт, что нам совершенно комфортно вместе. Обычно, когда люди узнают, что я не могу говорить, поскорей пытаются сбежать. Им нелегко. Они начинают повышать голос, стараясь проговаривать каждое слово по буквам, почему-то считая, что к немоте и глухота автоматически прилагается. Я знаю, они делают это не специально, но каждый раз едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Или разрыдаться. Ведь что может быть хуже беззвучно смеющейся девчонки?

Когда я возвращаюсь, Август лежит с закрытыми глазами. Левая бровь чуть кровит в месте, где кем-то уже наложен пластырь, на губах засохла кровь. Оба глаза открываются, это уже хорошо. Вот только не ясно, что с его телом. Много ли ушибов скрыто под одеждой?

Я достаю ватные диски, смачиваю в антисептике, и прикасаюсь к самой крупной ссадине.

– Это не уличная драка, – шепотом произношу я. – Вот, чем ты занимаешься за деньги.

– Браво, – отвечает Август. – Возьми с полки пирожок. Заодно и анальгетик мне какой-нибудь захвати.

Я пропускаю колкость мимо ушей, стараясь не думать о том, как активно он доказывал несколько месяцев, что терпеть меня не может. Сейчас же все будто изменилось. Или нет?

– Зачем?

Но не получаю ответа.

Закончив с лицом, сажусь рядом, осторожно беру его руку, чтобы пройтись по сбитым костяшкам, и Август вдруг поднимает голову. Мы встречаемся взглядами и замираем, глядя друг другу в глаза, не моргая.

– Почему ты все еще здесь? – вдруг спрашивает он. Мне кажется, я даже перестаю дышать. – Разве не слышала, что люди говорят? Таким, как ты, от таких, как я, стоит держаться подальше.

Я беру его разбитую ладонь в свои, изо всех сил сражаясь с желанием прижаться, зарывшись носом в изгиб шеи, чтобы вдохнуть его запах. Как же сильно я по нему скучала. И шепчу:

– Они не знают тебя так, как я.

И впервые за последние недели, Август меня не отталкивает.

– Ты можешь переночевать в комнате Джулс, – говорит он, когда мы оба понимаем, сидеть у него сил уже не остается. – Сестра не вернется до завтрашнего вечера, так что никто тебе не помешает.

Медленно, словно каждое движение доставляет ему боль, он стягивает с себя толстовку, оставаясь в майке и джинсах. Я отворачиваюсь, глядя в окно. Скорее чтобы не смущаться, нежели не смущать.

«Не стоит, – качаю я головой. Вдруг Ноэля разбужу. – Лучше посплю в кресле, мне вполне подойдет», – указываю кивком.

– Кресло? Глупости, – отвечает Август и, не снимая джинсов, падает на кровать. – На часах почти двенадцать. Ты утром разогнуться не сможешь.

Наверняка своим присутствием я его стесняю. Глупая ситуация вышла. Не стоило мне оставаться. Но деваться некуда, и я сажусь на подоконник, выглядывая, не вернулась ли Эйприл.

В свете луны Ржавый город даже кажется красивым. Не таким, как наш район. Словно другой мир, настолько все непривычно глазу. Очень много кирпича и металла. Красная земля и пустынные улицы. Интересно, а я бы смогла выжить здесь? Из мыслей вырывает голос Августа, хриплый и уставший:

– Когда ты стала такой принципиальной?

Я беру со стола блокнот и пишу:

«Август, я все равно не усну. Так что дай мне просто спокойно пережить этот день».

Кажется, я еще никогда в жизни столько не боялась. Но не только по этой причине не смогу сомкнуть глаз. Думаю, он обязан понимать это.

– В этом доме ты в безопасности.

Я устало хмыкаю, протягиваю руку, чтобы забрать ручку и блокнот из его рук и добавляю: «Сможешь залезть в мою голову и защитить от кошмаров?»

– Пусть только осмелятся прийти, – лениво бормочет Август. – Передай им, что я выбью из них все дерьмо.

Улыбнувшись, я хочу сказать, что вряд ли он сейчас в состоянии даже из подушки перья выбить, но решаю промолчать. Август же переворачивается на бок, освобождая мне место, а я неуверенно замираю. Просто не зная, как поступить.

– Лягушка, не дури. Здесь хватит места для нас обоих. К тому же, как бы ты этого ни хотела, в таком состоянии я все равно не смогу к тебе приставать.

«Вот же идиот!»

Сейчас бы замахнуться да ударить его хорошенько за глупые шуточки, но я, конечно же, не делаю этого. Куда ему больше?

– Пожалуйста, – вдруг просит он, и это мягкое, как тающая карамель, слово заставляет мое сердце расплавиться.

«Ну, хорошо. Только ненадолго. Пока не уснешь».

Я ложусь рядом, стараясь не шевелиться, чтобы не мешать, хотя знаю, сама не смогу сомкнуть глаз. Поэтому слушаю его дыхание. Любуюсь на то, как ресницы отбрасывают длинные тени на скулы, а на лоб падают кудрявые завитки. И так хочется поправить их, чтобы не путались между собой, в вечном беспорядке, но этого я себе никогда не позволю.

Мы лежим в темноте и тишине какое-то время, пока Август вдруг не спрашивает, тихо, надломлено:

– Почему ты перестала со мной разговаривать? Я ведь слышал, ты можешь говорить, так почему теперь этого не делаешь? Почему пишешь?

Я даже не сразу нахожу, что ответить. Мой голос теперь другой. Настолько, что я сама не смогла к нему привыкнуть. Каждый раз, пытаясь заговорить, я ненавижу не только его звучание, но и себя, и заново падаю в пучину жалости, уходя в нее с головой.

Так как блокнот остался на подоконнике, я беру с тумбочки телефон Августа и протягиваю, прося снять блок, а потом открываю заметки и набираю сообщение: «Потому что ты сам сказал когда-то, что не хочешь больше слышать мой жалкий хрип».

Прочитав, Август бессильно прикрывает глаза. Мы лежим лицом друг к другу, и только белый экран освещает наши лица.

– Прости, – шепчет он. – Это неправда. Как и все, что я говорил тогда. Все это просто слова. Глупые слова, которые ничего не значат.

А чему же тогда верить? И я пишу: «Все слова что-то значат, Август».

– Есть вещи, которыми я не горжусь. Поверь, теперь их так много, что ночи не хватит, чтобы перечислить. И не важно, сам я приложил к ним руку или просто являлся случайным свидетелем. То, что я говорил тебе, из этого же списка. – Он делает паузу, а потом мягко берет мою ладонь в свою. Она грубая, будто вся тяжесть жизни отпечаталась на коже. Я чувствую каждую мозоль и линию. Медленно развернув ее, он подносит к лицу и целует мои пальцы, и в этом поцелуе столько нежности, что голова идет кругом.

Я чувствую на себе его горячий взгляд. Мой Август – огонь. И не только внешне. Его душа – это никогда не затухающее пламя. А огонь опасен, если приблизиться к нему слишком близко. Но я не боюсь.

– Пожалуйста, – глядя мне в глаза, произносит он. – Больше всего на свете я хочу знать, о чем ты молчишь.

Наши руки все еще переплетены и в этом момент я практически ощущаю, как бьется пульс в его ладони. Сильно и уверенно. И я не обещаю. Но все же уступаю, сдаваясь, шепотом:

– Я постараюсь.

Спустя пару минут Август все-таки засыпает, а я мысленно собираю этот день по крупицам, чтобы запомнить, не веря своей смелости. Узнай, где я провела сегодняшнюю ночь, Иви бы лопнула от зависти. Хотя, кто знает, может нас разделяет всего пара улиц?

Я засыпаю под мерное дыхание Августа, и только когда слышу, как Эйприл осторожно лезет в окно, сначала хочу убить ее, но в итоге зажимаю рот рукой, чтобы не рассмеяться.

Глава 24. Анна

Я возвращаюсь домой ранним утром. Пока Ржавый город спит, Август провожает меня до Плазы, где уже ждет такси. Мы прощаемся скомканно и неловко. Как только встало солнце, осветив не только пустые улицы, но и нашу ситуацию, мы снова вернулись в реальность, где не можем найти слов. А еще я как будто влюбляюсь заново, только не в этого Августа, в нового, но уже со всем пониманием последствий и желаний, что приходят только во взрослом возрасте.

«Спасибо», – взглядом говорю я перед тем, как сесть в желтую машину. Август держит для меня дверь. Теперь, в свете дня, я могу четко разглядеть ссадину, смазанный след на его скуле, покрывшийся красной корочкой. Неужели, это я его так?

– Прости меня, – шепчу. Машинально, не в силах справиться с желанием его коснутся, протягиваю руку, но Август осторожно перехватывает ее.

– Не нужно, – говорит, глядя мне в глаза, аккуратно отпуская. А потом такси увозит меня в место покоя и благополучия, но сердце мое остается там, в Ржавом городе.

Когда я возвращаюсь домой, Майкл с мамой на кухне пьют кофе, что-то тихо обсуждая. «Я дома», – стучу я металлическим ключом по дверце холодильника, чтобы привлечь внимание. Обернувшись, они замолкают, и мама удивленно произносит:

– Ты рано.

Приложив ко рту кулак, я прочищаю горло.

– У родителей Ив сегодня с утра дела. Решила не мешать.

– Молодец, милая, – хвалит мама, очевидно довольная тем, какую чуткую и послушную дочь воспитала. А у меня потеют ладони.

– Анна, нам нужно поговорить, – вдруг произносит Майкл крайне серьезно. Обычно он редко обращается ко мне напрямую, и я тут же замираю. Неужели узнал? – Вчера в школе проводили собрание. Мы с твоей мамой долго обсуждали случившееся и хотим предложить тебе другую школу. То, что творится в этой, нас не устраивает.

– Но в нашем районе нет других школ, – растерянно шепчу я.

– Ты могла бы пожить у Тобиаса до конца года. Северная Каролина совсем недалеко, сможешь приезжать на выходные, если захочешь.

Я отчаянно машу головой.

– Нет, я не хочу.

– Анют, это для твоей же безопасности, – уговаривает мама. Подходит и обнимает за плечи.

– Нет. – Твердо отвечаю во весь голос. Хотя в голове жужжит целый пчелиный рой: «Сумасшедшая. Тебя в прямом смысле выкрали из этого рассадника криминала вчера днем, а сегодня ты делаешь все, чтобы остаться». – Здесь мои друзья. Мои учителя. Я не уеду.

– Просто подумай об этом.

– Мой ответ тот же.

И чтобы поставить точку, я сбегаю в свою комнату, а потом долго лежу, глядя в потолок, до безумия желая чувствами, что кипят внутри, поделиться, но не с кем. Рука сама тянется написать Ив сообщение, хотя бы просто посмотреть, как она, и я открываю ноутбук, по привычке оставленный на нашей переписке.

«Функция отправки сообщений ограничена, – приходит автоматическое оповещение. – «Пользователь добавил вас в черный список».

Замечательно!

– Чтобы ты знала, я тоже не скучаю! – заявляю я светящемуся экрану и со злостью захлопываю крышку.

В субботу после обеда приезжает Тобиас. Он редко бывает дома, потому что они с Майклом плохо ладят. Единственное, что привязывало его сердце к этому дому, была Джули, а когда эта ниточка оборвалась, Тобиас практически исчез из нашей жизни.

Сначала я была даже рада, ведь он всегда был отвратительным старшим братом. Грубым дуралеем с отстойным чувством юмора, слишком громким и занудным. Но когда он уехал, дома стало совсем пусто. Теперь мы с ним разбираем вещи на чердаке, потому что отчим хочет отдать часть на благотворительность, и я чувствую, как будто наша прежняя жизнь по кусочкам возвращается.

– Эй, Ти, а у тебя есть девушка? – спрашиваю я, убирая в коробки альбомы с фотографиями и запихивая туда же рамки. Раньше они стояли у нас в гостиной, но Майкл попросил их убрать, потому что теперь там коллекция его пластинок. Тобиас же, сидя ко мне спиной, перебирает елочные игрушки, отправляя в мусор те, что раскололись или просто по каким-то причинам ему не нравятся.

– Почему ты спрашиваешь? – оборачивается он, скользнув по мне острым взглядом. Его темные волосы рассыпались по плечам, а на макушке повисла паутинка. Я смахиваю ее.

– Просто вспомнила, – киваю на стеклянный шар с панорамой Колониального Вильямсбурга, что он держит в руках.

Его купила Джулс, когда они с Тобиасом ездили туда зимой на каникулы. В тот год мы праздновали Рождество вместе. Отец Августа нашел на специальной ферме, почти в сорока милях от города, огромную елку. Такую высокую, что она упиралась макушкой в потолок. Джулс, сидя на плечах у Тобиаса, пыталась приладить звезду на самый верх, но все равно не могла дотянуться. На смех и шум, что они вдвоем устроили, прибежали родители и стали их разгонять, опасаясь, что эти двое завалят елку. А я сидела на диване, обхватив колени, и мечтала точно так же сидеть на плечах Августа. Вот только его больше интересовала дохлая крыса, которую Майкл прихлопнул в подвале.

– Ты никогда не хотел снова увидеться? – решаюсь спросить я. – С ней. С Джули.

Губы у Тобиаса сжимаются в тонкую линию, и он бросает резкое:

– Считаешь, в нашем случае это реально?

– Почему нет?

Он хмыкает, отшвырнув шар в сторону, и тот откатывается к стене.

– Может, не помнишь, но она обозвала меня вором, вот буквально. Вряд ли после такого люди хоть как-то в состоянии друг с другом разговаривать. К тому же, она ушла к Фрэнку.

– Но ты тоже бесстыже целовал ее подруг, зажимая их возле стен нашего дома.

– Не я это начал.

– Но и не закончил тоже.

Я чувствую, как Тобиас выходит из себя.

– Что ты от меня хочешь? – снова оборачивается он.

Я знаю, что его терпение не безгранично, но не могу поверить, что он смог так просто забыть. Потому что сама только и делаю, что мыслями возвращаюсь в Ржавый город. И я отвечаю максимально честно, как могу:

– Просто, я по ним скучаю.

И когда решаю, что разговор окончен, Тобиас добавляют сквозь зубы:

– Есть вещи, которые нельзя простить. И как бы ты ни хотела, прошлого не вернешь. Просто возьми себя в руки и живи дальше. – А потом встает, отряхивает свои черные джинсы от пыли и оставляет меня, как в детстве, разбираться со всей работой, порученной родителями, в одиночку.

Ночью накануне понедельника я просыпаюсь от едва слышного стука. Осторожного. Будто кошка скребется. Вскакиваю с кровати и, не включая свет, бегу к окну. Потому что помню этот звук с детства. Высовываюсь почти на полкорпуса, вглядываясь в темноту, но Августа нигде нет. А на ветке, что бьется в мое стекло, висит сумка, которую я оставила в машине Сета.

Затащив ее в комнату, достаю телефон и долго верчу в руках. Пишу несколько раз Августу сообщение, тут же стираю и со стоном опускаюсь на пол. Не будет ли это слишком? Не подумает ли он, что я за ним бегаю? Но нужно ведь поблагодарить…

Останавливаюсь на банальном «Спасибо», нажимаю кнопку «Отправить» и гляжу в темноту, мысленно пуская по ветру вдогонку «Как жаль, что ты не здесь, Август». И вдруг из глубины ночи раздается насмешливое:

– Пожалуйста.

Высунувшись из окна, смотрю наверх.

Август сидит, сложив ноги по-турецки, на нашей крыше, на том самом месте, куда мы столько раз сбегали вместе. Синяки еще темнеют у него на лице, но в целом он выглядит гораздо лучше, чем два дня назад. Даже поверить сложно, что в пятницу вечером он был едва жив, а сегодня вот так просто залез по дереву на крышу.

«Поднимешься?» – загорается сообщение на экране моего телефона, и я едва не подскакиваю. Распахнув шкаф, натягиваю первые попавшиеся джинсы и толстовку с капюшоном, на скорую руку собираю волосы резинкой, выключаю свет и перекидываю ногу через подоконник. Боже. Я не делала этого с тринадцати лет. Как бы не свалиться. Но главное, чтобы родители не засекли, – бьется внутри голос разума и совести. Вот только сердце стучит громче. И я иду на его зов.

Август протягивает руку, помогая подняться, и в момент, когда наши ладони встречаются, время словно застывает, отбрасывая нас назад. Туда, где Август и Анна были вместе. Где не было Ржавого города, судебных решений, ссор и вражды, а еще километров, разделяющих нас по разные стороны баррикады.

– Привет, – шепчу я, не знаю, зачем. Ведь мы уже вроде как поздоровались, но ничего более оригинального придумать не получается.

– Привет, – улыбается Август.

Бровь у него заклеена лейкопластырем, на запястье – эластичный бинт, но повязка прячется за длинными рукавами. Холодный ветер треплет его отросшие волосы. Играет с прядью у лица, бросая ее то на глаза, то за ухо, путается во вьющихся кончиках, и снова возвращается к челке, которая, как и прежде, заставляет мое сердце биться чаще. Хочется подойти и убрать ее назад, зарывшись пальцами в мягкие волосы. Но я так и стою, завороженно его разглядывая.

– Что сказала Джулс? – спрашиваю я, прекрасно представляя, как сильно она разозлилась, увидев все оттенки баклажана на лице брата.

Август поворачивается правой щекой, пальцем показывая две красноватые полосы, как будто от пощечины, и тут же улыбается.

– Она была в восторге.

И я невольно улыбаюсь в ответ.

Мы стоим почти на самом краю, но мне не страшно. Не хочется отойти или отодвинуться, потому что рядом с Августом я всегда чувствовала себя в безопасности.

– Не боишься, что замерзнешь? – произносит он, так знакомо дергая меня за шнурок толстовки, затягивая его чуть сильнее, чтобы прикрыть шею. Но я качаю головой. Глупый, глупый Август. Разве я могу замерзнуть, когда внутри по венам у меня струится огонь. Когда все, чего я боюсь – это пошевелиться. Как будто от одного неосторожного движения «мы» рассеемся, как дым. Я готова стоять так хоть до самого утра.

– Ты всё та же, храбрая Принцесса-лягушка.

Пальцы Августа отпускают завязки на моей кофте, касаются руки у локтя и скользят по внутренней ее стороне, пока ладони не встречаются. Он нежно переплетает наши пальцы. И я больше не могу держаться. Шагаю ближе, прижимаясь щекой к его плечу. Мой висок обжигает горячее дыхание. И нам не нужны слова. Никогда не были нужны в принципе. Ни в двенадцать, когда я с трудом могла связать по-английски два предложения, ни сейчас, когда не могу сделать этого физически. Но Август всегда меня слышал. И сейчас я готова взлететь к самому небу. Если бы он не держал меня, наверняка так бы и случилось.

Чуть отстранившись, он стягивает резинку с моих волос, и они рассыпаются, тут же подхваченные легким ночным ветром.

– Вот так ты всегда приходила. С распущенными.

Его взгляд не отрывается от моего, а я? Все, что вижу я – только его глаза, полные нежности. И нет смущения, нет робости и неловкости, потому что мы словно два родных человека, что снова обрели друг друга. Которые никак не могут напитаться прикосновениями.

– Ты победил? – спрашиваю я о пятничном бое.

– Нет, – качает он головой, но тут же хитро улыбается: – Разве что в глупом споре. Ведь ты меня все-таки поцеловала.

И я краснею, опуская взгляд.

– Не по-настоящему, – потому что стыдно, и добавляю, оправдываясь: – По-настоящему я все равно не умею.

Кажется, щеки сейчас сгорят, и даже холодный ветер не помогает. И вдруг Август приподнимает мое лицо за подбородок и шепотом произносит:

– Хочешь, научу?

Проводит рукой по моим волосам, убирая с лица короткие пряди, не отпуская взглядом. В нем нежность и тепло, и трепет, и я замираю под его прикосновением, ощущаю разбегающееся волнами предвкушение. Глядя, как он облизывает губы, невольно повторяю следом. Внутри бьётся одна лишь мысль: «Это происходит. Это реально».

Мы смотрим друг другу в глаза. И я просто схожу с ума от одного только ожидания. Но Август медлит. Как будто сражается сам с собой. Ну же.

– Нам нельзя этого делать, – шепчет он, но все равно, будто не сдержавшись, касается большим пальцем моего подбородка, и я просто рассыпаюсь в его руках от эмоций. Это так ярко, горячо и одновременно страшно, что не вдохнуть. Мне кажется, я впервые хочу парня. Не так, как бывало раньше, когда я просто любовалась кем-то издалека. Я физически хочу быть ближе, касаться, чувствовать его руки на своём теле и губы – на губах. Ради такого я готова и против всего мира пойти и, встав на цыпочки, тянусь к нему, чтобы прошептать:

– Сделай это, только если сам хочешь.

Теперь мы так близко, что я ощущаю его дыхание на своей коже. Его руки крепче сжимают мою талию. Я прикрываю глаза, словно говоря: «Свой шаг я сделала, теперь твоя очередь». И больше всего на свете боюсь, что все окажется игрой моего воображения.

Я слышу стук собственного сердца. Ветер, играющий листвой. А потом тихий шепот:

– Ты же знаешь, что не оставляешь мне выбора.

И наши губы встречаются, медленно сливаясь в первом, настоящем поцелуе. Это так странно и необычно, что я на мгновение застываю, просто позволяя себя целовать. Мы как будто заново узнаем друг друга, новыми, повзрослевшими. Осторожно, робко, наслаждаясь прикосновениями и общим на двоих дыханием.

Август прихватывает мою нижнюю губу, потом верхнюю, проходит между ними кончиком языка, и кажется все внутри опаляет огнём. Я хочу сделать так же.

С силой притягиваю его к себе, запускаю пальцы в волосы и неумело повторяю. Когда наши языки встречаются, не так, как раньше, лишь слегка соприкасаясь, а глубоко, горячо и влажно, происходит взрыв. Теперь уже я тянусь навстречу, и Август отвечает так же страстно. Прежнюю нежность и осторожность сменяет безжалостный напор.

У меня кружится голова, но я не хочу останавливаться. Пусть эта ночь длится вечно. Пусть хоть раз будет так, как я прошу. Пусть…

Но внизу хлопает дверь, загорается свет, и мы отстраняемся друг от друга, застывая как воришки, пойманные с поличным.

– Это Майкл, – шепчу я, ощущая, как быстро бьется собственное сердце.

Несколько секунд мы молчим, глядя друг на друга. Дверь внизу закрывается. Наверное, отчиму не спится, и он решил покурить. Фонарь у порога снова гаснет.

– Мне стоит уйти, – словно опомнившись, произносит Август.

– Да, наверное.

– Давай помогу.

Держась за ветку дерева, он спускается вниз, подавая мне руку, а потом помогает влезть обратно в окно. Он смотрит на меня. Я на него. И вдруг становится так страшно. Потому что мне до безумия не хочется прощаться.

– Пока, – произносит он, перегнувшись через подоконник.

– До встречи.

Но ни я, ни он не двигаемся с места. Мое сердце лихорадочно пытается придумать варианты, что бы сделать или сказать, чтобы он остался, но не находит иных, менее безумных.

Плевать.

Сделав шаг навстречу, я притягиваю Августа за воротник, целуя сама и затягивая в комнату. Нас снова примагничивает друг к другу, на этот раз еще сильнее. Я стягиваю с него спортивную куртку. Он тянет вверх мою толстовку, и я остаюсь в тонкой майке.

Я не могу объяснить, с какой целью мне хочется его раздеть. Это желание идет из самых глубин тела. Желание чувствовать прикосновения кожей. Ощущать ее тепло и запах, касаться и трогать, гладить и обнимать.

Мои ладони скользят по крепкому мужскому телу. Бицепсам и предплечьям. Август теперь не тот мальчишка, которого я помню. Он вырос в сильного парня, рядом с которым я чувствую себя крошечной тростинкой. Но этот факт только еще больше подстёгивает мое воображение.

Его взгляд останавливается на моей шее. Август не спрашивает. Не просит, как Эрик, разрешения. Он просто опускает руки на мой затылок и расстегивает замок. Чокер падает на пол.

– Не носи, тебе без них лучше, – произносит Август. И в этой фразе столько силы, что у меня волоски на руках поднимаются.

Мы смотрим друг на друга долго. Никто не отводит глаз.

– Ты правда так считаешь?

Но вместо ответа он наклоняется и целует прямо в шрам. Подталкивает к стене, не отрываясь от меня ни на секунду. Голова кружится от запаха его кожи, мягкости губ и ласки пальцев. Я же осмеливаюсь касаться его так, как сама хочу. Без стеснения. Без скромности. Потому что Август не просто парень. Не чужой человек, внезапно появившийся в моей жизни. Он из нее никуда не уходил, и лишь сейчас я понимаю, он словно отлучался ненадолго, чтобы вернуться.

Я его знаю. Я ему доверяю. Но самая внезапная мысль, молнией мелькнувшая в моей голове: «Я его хочу». До умопомрачения и какой-то больной потребности в поцелуях, как в кислороде.

Провожу рукой по его шее, привстав на цыпочки. Его рука скользит по моему бедру на талию, задирая майку выше. Я невольно выгибаюсь и шепчу:

– Август…

Но вместо того, чтобы прижать ближе, он вдруг отстраняется и упирается лбом в стену чуть выше моего плеча и обреченно стонет:

– Что я делаю?

Это не вопрос вовсе. Выдох сожаления.

Август отходит на шаг назад и, подняв с пола куртку, отворачивается. Я успеваю рассмотреть в его глазах боль, мелькнувшую лишь на секунду, а потом его взгляд становится нечитаемым.

– Прости, Принцесса, – произносит он. – Но это совсем не то, что тебе нужно.

А я едва ли могу дышать.

Не прощаясь, он покидает мою комнату через окно. Только когда шаги внизу стихают, я подбегаю к подоконнику и гляжу, как мужская фигура растворяется в ночи. Он уходил от меня таким образом миллион раз прежде, но сегодня все ощущается иначе. Потому что кажется, будто сегодня он забрал мое сердце с собою.

Глава 25. Август

Понедельник начинается отвратительно хотя бы потому, что мы сталкиваемся с Анной перед первым же уроком. Она останавливается, но лишь на секунду, будто собираясь поднять руку, чтобы сказать «Привет», но тут же ее опускает, потому что я просто прохожу мимо.

Мы не друзья. Не пара. И более того, никогда не станем, поэтому все, на что мне хватает смелости – с искусством профессиональной сволочи делать вид, что ничего не было. Еще бы научиться не замечать распахнутых от обиды глаз и дрожащих губ, но я убеждаю себя, что так будет лучше. Для нее в первую очередь.

Лучше пусть возненавидит меня сейчас, чем потом, когда поймет, что я всю жизнь ей сломал. По крайней мере я все еще верю, что она найдет кого-то из своего круга, но желательно не во время учебы в школе. Потому что при одной мысли об этом в груди все сжимается.

После окончания занятий, мы еще раз встречаемся взглядами, но на этот раз Анна отворачивается первой.

Просто забудь меня, Принцесса. Вот чего я больше всего хочу. Хотя все внутри кричит обратное.

Когда я возвращаюсь после школы домой, Джулс разговаривает по телефону. Судя по опухшим и покрасневшим глазам, с отцом. Обычно мы созваниваемся с ним раз в месяц. Но последние пару месяцев я предпочитаю делать вид, что случайно не услышал. На самом деле, мне попросту нечего ему сказать.

– Как дела в школе?

– Все хорошо.

– Порядок дома?

– Нормально.

Спустя пять лет, наш разговор напоминает случайную встречу двух старых знакомых, когда и мимо пройти неудобно, и рассказать нечего, потому что случилось столько, что описать всё пары фраз не хватит. И тогда ты просто натягиваешь на лицо улыбку и давишь вежливое: «Все хорошо, пап».

Но не у моей сестры.

Из нас троих она больше всех привязана к отцу и до сих переживает его отсутствие крайне болезненно. Прижав трубку к уху, она сидит на полу, второй рукой обнимая колени. Ноэль ползает рядом, открывая ящики и выгребая из них всякий мелкий кухонный хлам. Отодвинув несколько кастрюльных крышек ногой, я наливаю себе растворимую бурду со вкусом кофе и тоже усаживаюсь на пол.

– Чувак, не тащи это в рот, – успеваю выхватить из его рук пресс для чеснока. – Долго она уже треплется? – но пацан мне естественно не отвечает. Смотрит только своими глазищами и выпускает изо рта фейерверк из слюнявых пузырей.

– Хочешь с отцом поговорить? – шепчет сестра, закрыв трубку ладонью. Я качаю головой. Не сегодня.

Сегодня я просто не в состоянии. Хотя знаю, что уже давно обещал к нему съездить, но все как-то не находилось времени.

Телефон в кармане сообщает о входящем сообщении.

«Мы на площадке. Давай, подтягивайся», – пишет Сет. И хотя я сейчас не в той форме, чтобы играть в баскетбол, все равно поднимаюсь, лишь бы свалить из дома. Наскоро скидываю школьное шмотье, переодеваясь в старые джинсы с рваными коленями, и натягиваю толстовку с капюшоном.

– Буду поздно, – бросаю я Джулс. Она в ответ награждает меня взглядом, в котором столько обещания долгой и мучительной расправы, что приходится уточнить: – Да не собираюсь я ни с кем драться. – Она лишь качает головой. До сих пор не пришла в норму от вида моей желто-фиолетовой морды.

Дорога занимает не больше пятнадцати минут, и когда я подхожу к пятаку, на котором установлены два кольца с железными сетками, Сет поднимает руку, показывая, что им не помешал бы еще один игрок, но я, проводя рукой по горлу показываю, что присоединюсь позже. Потому что замечаю подружку моей Принцессы. Она сидит на скамейке и смотрит. То на площадку, то в экран смартфона, что сжимает в руках.

– Привет, – плюхаюсь я рядом, отодвигая рукой сваленные в кучу вещи парней. – А ты, смотрю, неплохо влилась в местную тусовку.

Она медленно поворачивает голову в мою сторону.

– А что? Какие-то проблемы?

Я лишь плечами пожимаю. Какие могут быть проблемы. Да в моей жизни вообще никаких проблем.

Какое-то время мы сидим молча, наблюдая за игрой. Разве что меня интересует баскетбол, а Ив – Сольдо без майки.

– Не понимаю, что она в тебе нашла, – вдруг произносит Ив, продолжая крутить телефон между пальцев. – Нет, на самом деле? Чтобы так подставиться. Без обид, О’Доннел, но ты того явно не стоишь.

– Да я и не спорю, – хмыкаю. Просто Анна из тех людей, что готовы дать человеку десяток шансов, а когда он их благополучно просрет, улыбнется и даст одиннадцатый.

– Морда вечно разбитая, шмот потасканный, даже машины и той нет.

Действительно, о таких, как я, не стоит даже руки марать, не то, что свою репутацию.

– А ничего, что мы с Солом только наличием тачки отличаемся?

Я не договариваю, что ворованной. Потому что то, чем занимается Сольдо под командой Сета, тянет на хорошую такую уголовку. Лет на пятнадцать. Ив едва заметно хмурится. А потом поворачивается, с вызовом глядя мне в глаза.

– Не только этим.

– И чем же еще?

Ее губы сжимаются в обиженной усмешке. Она качает головой, словно я элементарных вещей не понимаю.

– Местом в команде.

Вот оно значит, что. Видит Бог, баскетбол – последняя вещь, о которой я думаю с той самой минуты, что пересек порог этой ублюдской школы, но кому это объяснишь? Поэтому я спрашиваю:

– В этом твоя проблема?

Иви хмыкает, закидывая ногу на ногу и покачивая ею.

– Тебе не понять, Рыжий. Ты же теперь привилегированный. А твоя подружка похоронила для всех остальных последний шанс.

Ну и бред!

– Какой шанс? – вскидываюсь я. Нет, я не спорю, Анна тоже хороша. Мало того, что своей выходкой нас всех подставила, так теперь мне приходится не выпускать из виду Сета почти ни на секунду. Но несмотря на это… – Если бы Сет остался в команде, ни у единого игрока не осталось бы ни единого сраного шанса. И ты это прекрасно знаешь. Просто признай, что ты решила поиграть в обиженную сучку.

– Может и так, – хмыкает Ив. – Но место в итоге твое, так ведь?

– С чего ты решила, что оно мне нужно?

– Не смеши. Хочешь сказать, нет?

Пора заканчивать этот глупый разговор. И прежде, чем уйти, я бросаю напоследок:

– Хочу сказать, что ты потеряла больше, чем нашла. Подумай об этом.

Иви цокает и отворачивается, крепко сжимая губы. И мне кажется, глаза ее покраснели.

Не знаю я, что творится сейчас между ней и Принцессой, но между нами с Сетом тоже не все гладко. Глупо утверждать, что произошедшее не отразилось на нашей дружбе. Но все чаще я ловлю себя на мысли, что без жалости оставил бы всю свою прошлую жизнь позади и ушел. В никуда.

Хотя, вранье. Как его, придурка, одного оставишь? И я кричу ему:

– Гарсия, мотнешься завтра со мной в соседний штат? Посмотреть, как люди тусят за решеткой?

И конечно же его лицо озаряется довольной улыбкой.

Глава 26. Анна

Всю следующую неделю Август делает вид, что меня не существует: не здоровается, не пишет, прекращает задирать на уроках и отпускать дурацкие шуточки, а потом и вовсе перестает появляться в школе.

Заболел? Избили снова? Мне плевать.

Я стараюсь делать вид, что ничего не случилось. Хожу на занятия, на переменах пристраиваюсь к шумным компаниям девчонок, чтобы не оставаться одной, в конце дня сразу бегу на стоянку, но только к среде обнаруживаю, что никто за мной не наблюдает. Сет пропал тоже. Но каково мое удивление, когда исчезает и Сольдо.

Что это? Бойкот нашей системе образования? Массовый прогул?

Я буквально заставляю себя отключить телефон, чтобы не сорваться и не «высказать» Августу все, что о нем думаю, но давлю в себе это желание, покрепче сжав зубы. Если за полторы недели он не посчитал нужным даже сообщение написать, не мне за ним бегать. Пошел ты, Август О’Доннел!

Вот только почему никто не говорил, что будет так больно? Что мысли о нашем поцелуе станут сводить с ума похлеще нейротоксина?

Возможно, целовать меня ему совсем не понравилось. Это и понятно. Наверняка у них там найдутся девчонки гораздо более опытные и сговорчивые. И это чувство сшивает внутренности ржавой проволокой, стягивая сильнее, до тошноты, до липких ладоней и желания собственное сердце из груди выдернуть. Но на публике я продолжаю улыбаться.

Среда проходит так же бесцветно, как и дни до нее. Со стороны никто не догадывается о том, как сильно меняется для меня мир без Ржавчины, ведь с одной стороны, я снова могу ходить по школе, не оглядываясь, но с другой, каждый день, стоит войти в класс, ищу глазами его. И только один единственный человек это замечает. Ив.

Она подсаживается ко мне на уроке испанского. Молча, даже не глядя в мою сторону. Словно упала на соседнюю парту случайно, да так и осталась. Ей не все равно, я знаю. Мне тоже. Но найти нужные слова ни одна из нас не в состоянии.

Когда звенит звонок, мы вместе выходим из кабинета. Ведь нам по пути. В коридоре она вдруг произносит:

– Он уехал к отцу, в Дергем[12]. Это в Северной Каролине.

Я останавливаюсь. Несколько секунд пытаюсь собрать воедино эмоции, потому что выходит, даже Ив в курсе, где Август, а мне он не посчитал нужным сообщить?

– Они на машине Сола, – добавляет она и, поправив ремешок от сумки, произносит: – Мало ли, вдруг ты хочешь знать. – А потом разворачивается и уходит.

А я даже не могу прошептать «спасибо».

Дом встречает обилием чужих людей. Майкл зачем-то нанял рабочих, которые драят фасад, моют окна и до блеска начищают паркет. Мама в гостиной перебирает посуду, откладывая в сторону чашки, на которых имеются изъяны, заодно сортируя их по цветам. Заметив меня, она оборачивается.

– Анют, идем, поможешь, – просит ласково, убирая в сторону синюю глиняную тарелку с золотым ободком, подарок миссис О’Доннел на Рождество шесть лет назад. – Не думала, что с посудой так придется повозиться.

Я стягиваю с плеча рюкзак. Он падает на пол.

– Что за повод? – спрашиваю, присаживаясь на подлокотник кресла, тоже вычищенного и теперь пахнущего лимоном.

Мама сияет, как начищенный медный пятак.

– Тобиас приезжает на ужин. В пятницу вечером.

– И что? – недовольно поднимаю я брови. С каких пор приезд этого засранца превратился в праздник? – Он же вот был, только неделю назад.

«Что-то подозрительно зачастил», – думаю.

– На этот раз он приедет не один. – Сердце вдруг замирает, словно я оступилась, шагнув мимо ступеньки. – Хочет познакомить нас со своей девушкой и ее родителями.

Мама хитро подмигивает, очевидно умиляясь тому, что Тобиас вырос настолько, что теперь девушек на официальные знакомства водит. А мне становится до безумия тошно. Я не знаю, почему так реагирую, ведь личная жизнь сводного брата должна волновать меня не больше, чем муравьиная возня под ногами, но волнует. С языка буквально рвется какая-нибудь едкая реплика, но мама опережает меня, добивая окончательно:

– Кажется, они решили пожениться.

Меня захлестывает эмоциями. Это и обида, и боль, и жалость к себе, снова показавшая свой нос, как бы ни пыталась я ее запихнуть внутрь под толщу философских размышлений о том, что никто никому и ничего не должен. А тут Тобиас со своей помолвкой.

– Что-то голова разболелась, – отвечаю я, вставая. Сил нет даже на то, чтобы изобразить радость. – Я к себе пойду. – И не дожидаясь ответа матери, поднимаюсь в спальню.

Пытаясь унять сердце, открываю социальные сети и нахожу страницу брата. На фото с ним действительно незнакомая девушка. Она широко улыбается в объектив, а он касается губами нежной девичьей щеки. В эту секунду я ненавижу эту отполированную брюнетку, светящуюся от счастья, как прожектор. Ненавижу всем сердцем, так же сильно, как и этого идиота, что обнимает ее. Ненавижу и больше всего на свете хочу того же.

Хочу чтобы отпустило, чтобы как у него, внутри стало так же пусто и легко. Потому что все в нашей семье движутся дальше. Теперь и Тобиас. У него новая девушка. Новая жизнь. И вот в неё дверь, иди, открыта. Все замки давно сорваны, пути проложены, но я продолжаю упрямо стоять по ту сторону. А самое главное, знаю, как выбраться, но не хочу…

В пятницу Август не приходит снова. Черт его знает, что с ним случилось. Ведь Северная Каролина не Канада, туда не пять дней пути? Так какого черта?

Когда я вхожу в класс, Ив уже сидит на том же месте, что и в прошлый раз, поэтому я сажусь с ней. Я никогда не признаюсь в том, как сильно мне ее не хватало. Она тоже. Но я рада, что она рядом. Пусть и так. Молча. Но в середине урока протягивает записку.

«Вечером игра. Он будет».

Но вечером ужин. Мама убьет меня, если проигнорирую.

Оставшиеся до конца урока минуты я судорожно прикидываю все варианты и к моменту, когда звенит звонок, уже знаю, что не попаду домой вовремя. Просто посмотрю, убедиться, что Август в порядке, – уговариваю себя. – И уйду до окончания первой четверти. – Словно нутром чувствую, надо остаться. Дело за малым – собраться с силами. Вдохнуть поглубже и, натянув приветливую улыбку, войти в шумный зал.

Чтобы успокоиться, я подхожу к подоконнику, глядя, как игроки команды противников из школы Хай Уиком один за другим выходят из автобуса. И вдруг меня с головы до ног окунает в ужас, потому что один из парней в желто-красной куртке с номером 11 поворачивается, и я вижу фамилию на его спине. Фрайзер. И тихо шепчу:

– Эрик.

Глава 27. Анна

Мы могли бы никогда не встретиться. Пройти мимо, даже не обратив внимания, но только не в том случае, когда знаешь, кого искать взглядом. Только не в том, когда он знает, где искать тебя.

Прошло несколько месяцев, но даже их оказывается достаточно, чтобы отметить, Эрик изменился. И дело не только в причёске, волосы стали еще короче, что-то чужое сквозит в его взгляде, походке, жестах. И он останавливается.

Мы снова на стоянке, как и тогда, в день нашего случайного, безрассудного поцелуя, запустившего первую костяшку домино, последней из которых меня саму и придавило, и хотя искать какой-то символизм в этом я не собиралась, он невольно видится.

– Фрайзер, быстро в раздевалку, я вас что, как щенков потом по всей школе собирать должен? После игры с девчонками трепаться будешь, – кричит ему тренер, но Эрик просит пару минут, уверяя, что найдет зал самостоятельно.

Никто из нас не говорит другому «привет», не требуется. Эрик отводит взгляд, сглатывая тяжело, с усилием. Кажется, будто с нашей последней встречи прошла целая вечность.

Его плечи чуть опущены, и на секунду приходится закрыть глаза, чтобы прогнать те картинки, что до сих пор вспыхивают в памяти, когда я нашла его привязанным на площадке. Его гордость была не просто задета – раздавлена и размазана по асфальту баскетбольной площадки.

«Я понимаю, почему ты мне так и не ответил», – говорю я на Амслене, вдруг осознав, как скучала по этой части своей жизни. Когда-то я ненавидела его – язык жестов – теперь же словно вдохнула после долгих часов без воздуха.

Эрик отпускает лямку рюкзака, что крепко держал все это время, отпуская руки, словно птиц на свободу.

«Прости. Я облажался».

«Глупости! Не тебе извиняться, – отвечаю я, чувствуя, что еще немного и слезы из глаз польются от облегчения: – Я рада, что ты все-таки добился места в команде. Ты его заслуживал больше, чем кто-либо. На самом деле».

Эрик поднимет взгляд, чуть улыбнувшись на один бок. Его щеки и кончики ушей заливает алой краской. Я осторожно беру его за руку, чуть сжимая пальцы.

– Можно тебя кое о чем попросить? – уже вслух спрашивает он. Я киваю. Конечно же. – Давай больше не будем о том дне говорить, ладно?

Мои губы сами растягиваются в улыбке. И я произношу по слогам шепотом:

– Ни-ког-да.

Если бы я могла стереть эти воспоминания из его головы, любым способом, не задумываясь, сделала бы это. Не постояв за ценой. Но все, что мне подвластно, лишь собственное тепло. И я не лукавлю, говоря:

«Я рада видеть тебя. Снова».

И Эрик отвечает: «Может, мы могли бы… После игры…»

Он смотрит мне в глаза, пытаясь отыскать там отголоски взаимности. Может, мы могли бы… Может… Но тут же опускает руки, понимая, нет, не могли. И становится до одури смешно, потому что даже появившийся в моей жизни на столь короткое время парень, видит, дело провальное.

Он беззвучно смеется, опустив голову и качая ей несколько раз.

«Ну да, как я сразу не понял. Ты ведь не выдала только его».

И я шепчу:

–Прости.

Конечно же Эрик знает, что в текущем составе команды исчезли все, кроме Августа, и сложить два плюс два для него совсем не сложно. Но это был мой выбор. Который буквально кричит за меня ту самую правду, которую я никогда не произнесу вслух. За который до сих пор несу ответственность, и я говорю, смущенно улыбаясь:

«Может, однажды. В какой-нибудь другой жизни…»

И Эрик, закинув на плечо сумку, по-доброму хмыкает в ответ.

– Я не буду спрашивать, за какую команду ты сегодня болеешь, – говорит он, да я сама не уверена, что знаю ответ на этот вопрос. А потом добавляет: – Он тебя не заслуживает.

Я едва заметно жму плечом.

– И знаешь, я его ненавижу за это.

«Имеешь на это полное право».

– Потому что каждый ты раз будешь выбирать его, – последнее, что произносит он тихим шепотом перед тем, как уйти. А я еще долго стою на стоянке одна, пока она полностью не пустеет, думая, что ошибся он лишь в одном: у меня никогда не было выбора.

Когда я вхожу в зал, трибуны заполнены лишь наполовину. Это не тот матч, который ждут. Не тот, о котором волнуются, потому что одни из сильнейших соперников уже оставлены позади, а Хай Уиком – просто очередная ступенька турнирной таблицы. Середнячок без претензий на победу.

Игра не началась, но команды уже выстроены по разные стороны центральной линии. Я смотрю на Эрика. Он напряжен и сосредоточен. Это его день. Когда ему придется переступить через унижение и идти дальше. Чтобы доказать это остальным. Хотя для меня он уже победитель. Потому что приехать сюда – взглянуть своему страху в глаза – это уже самая большая в мире смелость.

Август на другой стороне поля ловит мой взгляд. Под ребрами тихо ноет, ведь я не слепая и не глупая, понимаю, каково ему сейчас.

«Я не знаю, что мне делать», – говорят его глаза.

«Ты знаешь, – улыбнувшись, отвечаю я. – Делай то, что у тебя получается лучше всего. Просто играй. Просто будь собой». А затем, понимая, что больше здесь не нужна, молча покидаю зал.

– Еще немного и ты бы опоздала, – едва не сносит меня мама прямиком у дверей, хватая за локоть и таща наверх переодеваться, потому что «гости почти на пороге». Я выбираю небесно-голубое платье без рукавов и зачесываю волосы в высокий хвост. А дальше события вечера сливаются в один бесконечный хоровод улыбок, комплиментов, напускного гостеприимства и добродушия.

«Очень приятно познакомиться», – киваю я, слишком долго рассматривая девушку брата, как картинку на обложке. Она азиатка, и мне нравится, как уложены волосы на ее голове. В слегка небрежный колосок на одну сторону. Нравится сарафан, что она выбрала для этой встречи. Я бы такой же надела, чтобы произвести впечатление. Ее крошечные губы бантиком растягиваются в улыбке.

– Лин, – протягивает она хрупкую руку, на которую надеты сразу три крупных кольца. Старинных, изысканных, так не подходящих этой эпохе и ее образу. И тогда я понимаю, откуда она кажется мне знакомой. Ее семья держит антикварную лавку в Колониальном Вильямсбурге. Мы бывали там много раз, потому что на каждый праздник Джулс просила в подарок что-то особенное. То, чего не найти в простых магазинах. И тогда мы ехали туда, часами бродя между узкими полками, рассматривая разные безделушки. А Лин, еще девчонкой всегда так внимательно глядела на нас. Вот только теперь я понимаю, она смотрела вовсе не в нашу с Августом сторону, и перевожу изумленный взгляд на брата. Он лишь молча пожимает плечами.

– Проходите, – распинается мама, пропуская гостей вперед.

– Молчи, ради Бога, – шепчет Тобиас, бросая в мою сторону неодобрительный взгляд. – Это всего лишь совпадение. Мы в колледже встретились.

А я и так молчу.

Вечер тянется, как старая безвкусная жвачка, я скучаю за столом, находясь мыслями за несколько миль от происходящего. И когда, наконец, позволяю себе расслабиться, на телефон приходит сообщение от Ив. Три слова, от которых внутри все переворачивается.

«Август слил игру».

Глава 28. Август

Я сижу на шатающемся металлическом стуле в школьном офисе, сложив руки на груди и уставившись на носы собственных кроссовок.

– Ты идиот, О’Доннел! – Тренер орет, как пожарная сирена. – Какого черта с тобой происходит?

В раздевалке не осталось ни души. Только тренер и я, как капитан команды, теперь несу ответственность. Так это, кажется, называется.

– Это худшая игра из всех, что я в жизни видел!

Ну или просто делаю вид, что мне жаль, пока на мою голову выливаются тонны словесных помоев.

– Чтобы я еще хоть раз доверился салагам из Ржавого города!

Я пытаюсь изо всех сил сдерживать улыбку.

– Крысы помойные!

Просто из тех крыс, кто привык долги отдавать.

А потом открывается дверь, и в кабинет входит мужчина. Долговязый и седоволосый. В его руках папка с бумагами, а во взгляде… не то что бы недовольство, скорее презрение, будто он наступил в собачье дерьмо. Это не местный, иначе я бы точно узнал его. Но ни нашивок, ни каких-то других признаков, определяющих его положение или профессию, на одежде нет.

– Август О’Доннел, что ж, – произносит незнакомец, словно пробуя имя на вкус. – Много о тебе наслышан.

А я о вас нет.

– Вот, приехал лично познакомиться, но… признаться, разочарован.

– Нечего было очаровываться, – цежу я сквозь зубы, однако интересуюсь: – А вы вообще кто?

– Адам Зузак, – но руку не протягивает.

– Он из Университета Вирджинии, идиот, – поясняет тренер. – Приехал специально на тебя посмотреть. Я не стал говорить, чтобы ты на нервах не напортачил. – А дальше за него договаривают глаза: «Лучше бы уж сказал».

Вот же черт!

– Виржиния Кавальерс? – испуганно шепчу я.

Тренер кивает.

Черт! Черт! Черт!

Одна из лучших команд атлантического побережья.

Я прикрываю глаза, откидывая назад голову.

– Что, просрал сезон, Август?

«Какой же у этого мужика из университета неприятный голос», – думаю я. Вслух же отвечаю:

– Почему просрал? Если команда продолжит побеждать, мы и за первое место поборемся. Одна игра не проблема. Сами же знаете.

Он прищурился.

– Тренер Уайт, можем мы с вашим подопечным поговорить наедине? – И когда тот неохотно покидает кабинет, продолжает: – Я получил запись твоей последней игры. Сказать, что я был впечатлен – соврать, признаюсь честно. Ты бился просто насмерть.

– Спасибо.

– Наверное, поэтому я и пришел. Хочу выслушать объяснения.

Вряд ли они нужны хоть кому-то. Я пожимаю плечами, пытаясь хоть что-то слепить в свое оправдание.

– Просто подрался на выходных. – Мой нос, все еще рассеченный посередине служит неплохим доказательством. – Не восстановил форму.

На миг наши взгляды встречаются.

– А если без этого дерьма, Август?

Открыв черную папку, тренер из Вирджинии начинает читать собранное на меня досье.

– Матери нет, отец в тюрьме. Живешь в неблагополучном районе. Материальное положение – на грани. – Он перелистывает серые бумажки. – Дальше идет целый ворох разных мелких школьных нарушений, но приводов в полицию нет. Что для таких, как ты, даже удивительно, – ухмыляется он. – Средний балл не выдающийся, но вот статистика заброшенных мячей впечатляет. Так что же все-таки случилось сегодня?

В его голосе явно слышится предупреждение.

– Я ведь вам уже ответил.

Зузак переводит взгляд с личного дела на мое лицо. Судя по его выражению, мои слова его не впечатлили ни разу.

– Слышал ли ты такое понятие, как «нулевая толерантность»?

– Кажется, что-то такое сквозило в словах директора, когда нас переводили сюда.

Простыми словами – за малейшее нарушение порядка нам с парнями светил пинок под зад, а возьмут ли нас, выходцев из столь неблагополучного района, в другие школы, совсем не факт.

– Хорошо, давай начистоту. В спорте мы относимся к подобным вещам крайне серьезно. Сколько тебе заплатили? – произносит он, неотрывно глядя мне в глаза. От того, в какую сторону он клонит, у меня скручивает живот.

– Считаете, я могу слить игру за деньги? – с раздражением выплевываю я. – Да какого, – поднимаюсь я, с грохотом отталкивая металлический стул.

– Сядь!

Но я остаюсь стоять, ожидая. Мне не хочется, чтобы он смотрел на меня сверху вниз.

– Знаешь, сколько я видел таких как ты, Август? Сотни. И вас объединяет одно – как бы грязь из вас ни пытались выбить, вы остаетесь грязью. И сегодняшняя игра только в очередной раз доказывает это.

Я хмыкаю. Значит, грязь. Еще одно подтверждение того, как бы сильно ты ни старался, от навешенного ярлыка никчёмности таким, как я, не избавиться.

– Вы ни хрена обо мне не знаете.

– Я видел достаточно. Покупного закулисья в том числе. И поверь, поделюсь этой информацией с другими агентами, подбирающими игроков. Так что о спортивной стипендии любого университета на этом побережье можешь забыть. Ясно?

– Это все? – подняв подбородок, спрашиваю я.

– Пошел вон.

И я вылетаю из офиса. Хлопнув дверью, на ходу вытаскиваю из сумки майку с номером тринадцать, следом за ней капитанскую повязку и швыряю на скамейку. Моя мечта когда-нибудь сыграть в первом дивизионе рассыпается, как прах.

Выхожу на улицу и вдыхаю полные легкие воздуха, насильно выкидывая из головы мысли обо всем, что случилось сегодня. О Фрайзере, который наверняка сейчас празднует победу со своей командой. О Принцессе, лишь на миг позволившей подумать, что мы могли бы стать чем-то большим. Может, даже поступить в один университет, где никто не посмел бы указывать на то, что нам нельзя быть вместе. Теперь плевать. Я запрещаю этим мыслям вить в моей голове гнезда и гоню их прочь.

Достаю из кармана последний полтинник, прикидывая, сколько придется отдать за такси и, запихав обратно в карман, тащусь на остановку. До Ржавого города добираюсь только к десяти вечера. Не сворачивая домой, отправляюсь на площадку, уже издалека слыша знакомый стук мяча, эхом отражающийся от кирпичных стен. А еще смех Сола. Пронзительный свист Довера. Ругательства Сета. И улыбка вдруг сама рисуется на губах.

– Эй, какой счет?

Я скидываю куртку, бросая ее на пол, подтягиваю рукава. Парни оборачиваются, явно не рассчитывая меня тут встретить.

– Счет, придурки, – повторяю уже медленнее.

– Тридцать два – двадцать, – отвечает Довер.

– А ты какими судьбами? – глотнув воды, спрашивает Сет, а после перекидывает бутылку мне. – Чё, тренер за яйца не вздернул? Еще звенят?

Я, улыбнувшись, делаю глоток. Подхожу ближе и, пожав ему руку, ударяя по плечу: – Он мне больше не тренер.

Парни притихают, вслушиваясь в наш разговор.

– Я ушел из команды.

– А как же университет? – это уже Сол.

Я пожимаю плечами. «Не в этой жизни, чувак». И в эту минуту кажется, будто каждый зависает, задумавшись над собственным списком неудач и позорных поражений. О том, насколько дерьмовая эта жизнь, в которой большинству из нас ничего не светит.

– Че застыли! – рявкает Сет, толкая Сола в плечо. – Играем! – И мы действительно играем. В настоящий баскетбол. Такой, что помогает избавиться от черных мыслей лучше алкоголя и травки. Лучше разбитых кулаков и даже секса. Может, поэтому мы в этом так круты?

– Эй, Рыж, не спи!

И я улыбаюсь, перехватывая мяч. Кто знает?

Глава 29. Анна

Все, что вам нужно знать о зиме в Вирджинии – ее нет. Конечно, случается такое, что выпадает снег, но за все время, что я живу здесь, такое было лишь раз – в наш первый год в Америке. Сейчас декабрь, но все до сих пор ходят в шортах и кроссовках. Именно они и стали причиной моего опоздания. Потому что в субботу вечером Лин преподнесла маме подарок – щенка, которого она подобрала на улице. Породистого, но бездомного. Теперь он живет у нас. А все благодаря кому?

Тобиасу, которому не хватило смелости признаться, что он терпеть не может собак. Да и вообще людей, но Лин, видимо, об этом еще не знает.

Мама же, кривясь и держа на вытянутых руках это создание с висящими ушами, наигранно делала вид, что безумно рада. И происходящее выглядело даже забавно, потому что, на самом деле, ее состояние было близко к тому, чтобы удавиться.

Его зовут Джон Сноу. «Бастард главы дома Старков, не знающий правду о своём происхождении, – Тобиасу это показалось символичным. – Нет, правда, посмотри, какой он милый!» Правда, утром он уже не был так воодушевлен. Потому что сегодня ночью наследник Железного трона нагадил посреди гостиной, после чего сгрыз мои кеды, и я снова едва не опоздала, пытаясь отыскать среди многочисленных коробок в шкафу другую пару.

Когда я вбегаю в класс, все уже заняли свои места. Мой взгляд по привычке падает на Ив. Я почти поднимаю руку, чтобы поздороваться, но тут же одергиваю себя. Ее лицо опущено вниз, подперев щеку кулаком, она рисует что-то на полях тетради и в мою сторону даже не смотрит.

Зато тот-о-ком-я-думала-всю-прошедшую-неделю сегодня на месте, занимает последнюю парту. Я медленно иду к своей, попутно соображая, что сделать, потому что Август развалился на стуле так, что большая часть его тела находится над полом, а длинные ноги мешают мне сесть.

– Мистер О’Доннел, соберите свои конечности и дайте Анне стул отодвинуть, – командует мисс Остин. Господи, спасибо тебе за эту женщину! – Я понимаю, что вы по ней скучали, но вместо того, чтобы вести себя, как десятилетний подросток, лучше пригласите девушку в кино.

Возбужденные смешки прокатываются по классу. Кажется, я поторопилась с восторгами.

– Да сдалась она мне, – бурчит Август, но ноги убирает. Мисс Остин подмигивает мне, а я краснею, но благодарна хотя бы за то, что, не став заострять на нас внимание, она начинает урок, все сорок минут которого я сижу как на иголках. Старательно делаю вид, что слушаю, но в итоге понимаю, что не слышала ни единого слова. Зато четко запоминаю ритм, что отстукивают пальцы Августа по парте, количество его обречённых вдохов и взгляд, которым он меня награждает, когда я, случайно уронив карандаш, оборачиваюсь, сталкиваясь с ним глазами.

Звенит звонок, и ученики покидают класс, но я делаю вид, что не успела записать задание, на деле же просто хочу дождаться, когда все исчезнут. Август тоже не двигается с места.

«Ну давай же, иди», – мысленно приказываю я. Клянусь, он делает это специально?

– Мистер О’Доннел? – окликает мисс Остин, когда в классе остаемся лишь мы трое.

– Я жду свою тетрадь, – совершенно невозмутимо отвечает он. – Мисс Лягушка взяла ее и никак не отдает.

Что? Это какой-то бред!

– Август, сколько можно говорить об уважении и прозвищах?

– Ладно, – тянет он. – Мисс Королевское высочество Принцесса Анна взяла ее. Так вас утраивает?

Мисс Остин обреченно качает головой.

– Анна? – будто желая удостовериться, что мне ничего не угрожает, обращает взор в мою сторону. – Все точно в порядке?

Я киваю. «Можете за меня не переживать».

– Хорошо, тогда как закончите, заприте дверь. – И оставляет нас наедине.

Мы оба молчим, не шевелясь, а потом с противным скрипом отодвигается стул.

– Почему ты все еще здесь? – в тишине класса произносит Август. Строго. Требовательно. Я тоже встаю, поворачиваюсь к нему лицом. – Чего ты от меня хочешь?

Не знаю, какого ответа он ждет. Вряд ли у меня найдется такой, что устроил бы нас обоих. Я знаю, что слова мои – пустое ничто, и доводы шиты белыми нитками. Они не протянут между нашими мирами мосты и не загладят тех ран, что нанесли наши семьи друг другу, но я решаю рискнуть. Пусть это и будет стоить дважды разбитого сердца. Поэтому вместо слов я делаю шаг навстречу и опускаю ладонь на его сердце. Чувствуя твёрдость его мышц и тепло тела.

– Просто жду, когда ты наконец признаешься.

Тишина вокруг нас становится такой звенящей, что слышно каждый шорох.

– Признаюсь в чем? – испуганно спрашивает Август, тоже переходя на шепот.

– Что я тебе по-прежнему нравлюсь.

Паника в его глазах, словно разрастающийся пожар. Август качает головой:

– Это не так.

Ложь.

И я выталкиваю:

– Тогда почему?

Его глаза буквально кричат: «Почему что?».

Почему я все еще здесь?

Почему сбежал из моей комнаты, не объяснившись?

Почему так просто отказался?

Почему заставил страдать?

Но он умудряется ответить на каждый из невысказанных вопросов одним предложением.

– Потому что нам не позволят.

Неужели он на самом деле считает, что я доверю кому-то решать, кого мне любить, а кого нет?

– Неправда.

Август тяжело выдыхает, проводя по лицу рукой.

– Принцесса, – произносит упрямо. – Ты ведь прекрасно знаешь, тебе нужен другой парень. Чтобы он мог учиться с тобой в одном университете, приходить к вам домой на ужин и обсуждать с твоим отцом бейсбол по пятницам. У нас так никогда не будет. Тебе нужен такой как…

– Эрик? – спрашиваю я. – Ты поэтому ему проиграл?

Август отворачивается, уставившись в окно.

– Нет. Причем здесь он…

Еще одна ложь.

Каждый в школе не раздумывая поставил бы сотню за победу «Вудсайда» в том матче. И то, что Август слил игру, уничтожив не только свою репутацию, но и возможность вырваться из Ржавого города, только сильнее это подтверждает.

– Ты, наверное, думаешь, что я сошел с ума, но я не жалею, – говорит он, глядя, как на стоянку подъезжает желтый автобус. – Тебе просто не понять, что такое быть кому-то должным. И речь сейчас не о деньгах вовсе.

«Ты все сделал правильно», – хочу сказать я, но он опережает:

– Мне пора, – и я понимаю, что наш разговор окончен.

Август подхватывает со стола свой рюкзак, перекидывает через плечо и проходит мимо. И когда я думаю, что на этом всё, он останавливается. У меня пересыхает во рту, но я боюсь сглотнуть, боюсь пошевелиться даже. Чувствую, как он стоит у меня за спиной, тоже не дыша, но не решаюсь обернуться.

– Ань…

– Иди.

Но он вдруг обнимает меня, крепко прижимая к груди, и мы замираем.

– Ты ведь знаешь, нам нельзя, – шепчет на ухо, едва касаясь губами кожи и пробуждая полчища мурашек. Внутри по телу разгоняется ток. У меня перехватывает дыхание. И кажется, я грохнусь в обморок, но никогда себя не выдам.

– Плевать.

Кажется будто наши слова слышат даже стены, поэтому даже Август говорит так тихо, словно вкладывает эти слова мне прямо в голову:

– А если я скажу, что ты будешь жалеть? И это не сказки. Не просто пафосные слова. Представь, что я точно знаю.

Мое сердце сейчас выпрыгнет из груди. Кажется оно разрослось до размеров баскетбольного мяча и вот вот разорвет грудную клетку.

– Даже тогда я ни о чем жалеть не буду.

Я слышу его тяжелый выдох. Он наклоняет голову в бок, а потом касается губами моей шеи. И это прикосновение вызывает столько эмоций, что даже время замедляется.

– Я подумаю, что можно с этим сделать, – шепчет Август, обжигая кожу раскаленным поцелуем, вызывая головокружение, и отпускает меня, добавив так, словно выдает свой самый большой секрет: – И да, ты мне до безумия нравишься, Принцесса. – А потом уходит. На этот раз окончательно.

Я рада, что никто сейчас не видит мою улыбку, потому что чувствую себя совершенно безумной. И не хочу, чтобы это ощущение хоть когда-нибудь заканчивалось. После занятий я буквально врываюсь в кабинет Амары и, крутанувшись волчком, приземляюсь в мягкое кресло.

Откашливаюсь, напрягая связки именно так, как она учила меня когда-то, и заявляю громко, постаравшись изо всех сил: – Две недели назад я его поцеловала! И буду целовать снова! И никто не посмеет сказать мне что-то против!

– Кого именно? – не сдержав широкую улыбку, спрашивает она.

– Августа, – отвечаю я, подтянув к себе колени. – Мой Август вернулся!

Глава 30. Август

Когда ты учишься в выпускном классе, единственное, что интересует твоих учителей – в какой университет ты готовишься поступать. Но только не в моем случае. После инцидента на игре, мне назначили дополнительную отработку, и когда я вхожу в класс, мисс Остин уже ждет.

– Садись, Август, – кончиком карандаша указывает она на место напротив ее рабочего стола. – Контрольные здесь.

Изобразив страдание настолько театрально, как умею, я стягиваю рюкзак с плеча и падаю на стул, от чего его передние ножки на мгновение взмывают в воздух. Но, удержав равновесие, усаживаюсь как положено. Мисс О. лишь бросает быстрый взгляд поверх очков, и, едва заметно улыбнувшись, возвращается к тетрадям.

– Это проверочная за десятый класс, – говорит она. – Правильные решения каждого из вариантов я положила сверху. И да, если ты решишь смухлевать, чтобы нарисовать кому-нибудь оценку повыше, поверь мне, я об этом узнаю, – предупреждает заранее.

Я хмыкаю, вытягивая из стопки работ первый тест. Щелкаю ручкой. Хоуи Джоуи, читаю имя, тут же прикидывая, каково ему жить с такими дурацкими именем и фамилией.

– Что, тоже верите в то, что я мог подставиться за деньги?

Честно говоря, мне совершенно наплевать, кто в этой школе и что обо мне думает. Тем более учителя. Но мнение мисс О. узнать почему-то хочется.

– Я этого не говорила.

– Но подумали, верно?

Мисс Остин делает глоток заранее налитого в большую кружку кофе, ничего не отвечая. Бегло пробежав глазами задания, я ставлю рядом с примерами плюсики и, влепив «А», откладываю в сторону. Хоуи оказывается не так уж туп.

– Я только об одном прошу, Август, не торопись, – протягивает она руку к тесту, видимо, желая перепроверить. – Твое наказание отмерено временем, а не количеством проделанной работы. Даже если ты справишься за пятнадцать минут, я все равно тебя не отпущу.

– Да что вы все ко мне цепляетесь? – начиная закипать, возмущаюсь я. – Если тот чувак с дурацкой фамилией на самом деле крут. Сами посмотрите.

С минуту она молча изучает тест, а потом, отложив в сторону, смотрит уже на меня.

– Ты ведь неплохо знаешь математику, верно?

Я молча развожу руками.

– Почему твои результаты SAT[13] такие посредственные?

– Уф-ф, – трясу я рукой, словно случайно обжегся. – Как бы вам сказать. Наверное, я просто встал не с той ноги. Не в том городе. Не в той жизни.

– Очень смешно.

– Но вы же улыбаетесь?

Она наигранно строго сводит брови, хотя готов поклясться, уголки ее губ приподнимаются. Если честно, я сам не помню, что было в день теста. Может, подрался накануне и башка болела, а может, просто не свезло.

– В какие колледжи ты подал?

– Ну, допустим в Вирджинию, – усмехаюсь я. – Только теперь мне туда путь закрыт. Так что если хотите откровенно, я скажу. Пусть будет нерафинированный разговор. Только между нами, мисс О.

– Хорошо, – отвечает она.

– Так вот вам правда: никто из нас никуда не поступит. А знаете почему? Я расскажу вам. Хотя наверняка вы слышали истории и поинтереснее. Видите ли, мой друг занимается мелким разбоем. Думаю, еще пара лет, и он сядет минимум на десятку. Другой по ночам торчит под капотом. А втайне мечтает сесть в один из автомобилей, что чинит, и угнать в другую страну. Только сам понимает, не поможет – от себя не сбегают. Ну, а я разбиваю собственные кулаки в кровь, чтобы нормально дотянуть до следующего месяца. Рассказать, что сказал учитель истории, глядя на мою побитую физиономию утром?

Она молчит.

– Он сказал: твоему отцу было бы стыдно! А знаете, что самое смешное? Ржавый город взял бы золото по количеству семей, опозоренных собственными отпрысками. Гораздо меньше тех, кого опозорил отец. Но я везучий подонок. Мой папаша в тюрьме. Так что когда вы мне начинаете заряжать про мечты, я хочу сказать: не на того напали. Поищите в другом месте.

Она делает глоток кофе. А потом вдруг произносит:

– Знаешь, Август, я выросла не в такой семье, где принято говорить о чувствах открыто. Но давай так: откровенность за откровенность.

Я прищуриваюсь. Становится интереснее.

– Когда я закончила школу, то мечтала поступить в Принстон. Занималась несколько лет, переписывала эссе часами, это место было моей мечтой. Но не поступила, – улыбаясь, говорит она.

– Почему?

– Залетела.

У меня челюсть едва не бьётся об парту, насколько я удивлён слышать такие слова из её уст.

– Пришлось остаться в Джорджии и идти в государственный колледж, потому что я не хотела пропускать год или два, а как управляться с ребёнком, не имела ни малейшего понятия. Но сегодня я ни о чем не жалею. Его звали Мейсон. Он прожил всего два года. Сейчас ему было бы столько же, сколько и тебе.

– Я не понимаю, к чему вы рассказываете мне эту душещипательную историю? Типа я сейчас расчувствуюсь и брошусь тесты пересдавать?

– Нет, просто хочу сказать, что понимаю, каково тебе.

Думаете? А вслух произношу:

– Сколько вам лет? – Она удивленно вскидывает брови. – Мы ведь договорились говорить откровенно.

– Мне тридцать семь.

– Муж?

– В разводе.

– Дети?

– Дочь, ей четыре.

– Класс, а у меня пацан. Ноэль зовут. Ему год.

Пару секунд я наслаждаюсь выражением ужаса на ее лице, а потом добавляю:

– Он мой племянник, а вы что подумали?

– Август, ты кого угодно в могилу сведешь.

Я смеюсь.

– Но насчет мужика не парьтесь, вы еще очень даже ничего.

– Все, хватит откровенностей, – останавливает она меня. – А тест ты обязан пересдать и только потом отправлять результаты в приемную комиссию. До конца года еще есть время. У тебя получится. Хочешь, я помогу? Есть муниципальные колледжи, это, конечно, не Виржиния, но тоже не такой уж плохой выбор.

– Хотите сказать не такой плохой для тех, кто не может позволить себе ничего лучше? Нет уж, спасибо.

Вряд ли она понимает, что даже на самый захудалый колледж денег у меня нет. Тем более когда вариант со стипендией накрылся, отбросив меня на лестнице жизни еще на двадцать ступеней вниз. Но несмотря на это, я отвечаю:

– Я подумаю, мисс О, – лишь с одной целью, чтобы она отстала. – Только не стройте надежд, договорились?

И каждый из нас погружается в собственную работу.

Глава 31. Анна

Я люблю его.

Теперь я знаю это точно, ощущаю изнутри. Как будто с пробуждением этого чувства мне снова хочется улыбаться. И это так волнующе. По венам как будто бежит искрящийся ток, щекоча и взрываясь крошечными фейерверками, стоит увидеть знакомый силуэт, услышать знакомый голос. Он у него особенный. Горячий, как нагретый солнцем песок. Ни с чьим не спутаю. В моих мыслях, моей груди, на моих губах – только Август.

Моя рука в его руке, и мы парим среди городских улиц, тонущих в закатном море. Оставляем позади светящиеся вывески Плазы, в красном золоте опавших, но так и не припорошенных снегом листьев, проносимся мимо металлических скелетов парковки, напротив которой примостилась баскетбольная площадка, балансируя где-то на границе между Ржавым городом и Ньюпорт-Ньюс. Мне совершенно все равно, куда Август меня ведет. Наш путь, как путешествие – когда покупаешь билет лишь в один конец, не думая о том, где сбудется твое «завтра». Но именно в этот миг я осознаю, что наконец плыву, живу, дышу, а не тону в этой странной штуке под названием «жизнь». Впервые за последние несколько лет ею наслаждаясь.

– Это здесь!

Я осторожно шагаю по бетонным ступеням разрушенной девятиэтажки, перепрыгивая через битое стекло и мусор, следуя за Августом. Моя ладонь в его, горячей. Мы достигаем последнего этажа, а потом еще немного вверх, по тонкой железной лестнице. Август достает из кармана ключ от замка, и я успеваю на секунду задаться вопросом, зачем кому-то вешать его сюда, но не успеваю спросить, потому что мы оказываемся на крыше.

Чтобы прочувствовать все величие Ржавого города, нужно просто посмотреть на него со стороны. На эту бетонно-ржавую громадину, что словно фрагмент совсем другого мира раскинула свои улицы – артерии в разные стороны. Это город-разруха. Он беден и убог, но несмотря на это, по-своему органичен и красив. Особенно сейчас, в лучах багряного заката. Цветах Августа. Это его мир.

Но если повернуть голову, увидишь совсем другой. Царство стекла и бетона. Ровных дорог, ярких указателей и светящихся вывесок. Оплот благополучия и стабильности. Но здесь, у Плазы, эти два мира встречаются. Как наши руки, соединенные переплетёнными пальцами. Я ощущаю, как бьется пульс в его ладони. Тук-Тук-Тук. Ветер подхватывает эту незамысловатую мелодию, разнося ее по вечернему городу.

– Туда посмотри!

На вершине холма, в месте, принадлежащем Ржавчине, стоят жилые дома. Кирпичные коробки со стальными каркасами, уходящими в небо, но главное не они – стены. Расписанные, словно настоящие картины.

– Большая часть рисунков сделана не местными, – улыбнувшись в ответ на мой восхищенный вздох, поясняет Август. – Пару раз в год сюда приезжает кто-нибудь из большого города, и появляется новый рисунок. Мой любимый вон тот. – Он протягивает руку, указывая на набросок старика в шапке, смахивающей на рыбацкую. В руках у него огромная ящерица, чей хвост оплетает два этажа. – Приглядись к самому краю.

И я действительно вижу, что от кончика хвоста вверх бегут черные буквы, образуя фразу: «Пока дышу, буду пытаться».

– Это наша с Сетом работа. Не рисунок, нет, – смеется он. – Надпись. Мы набросали ее пару лет назад, и только спустя год я увидел, что какой-то художник вписал слова в свою картину. Прикольно, да?

Да. Как будто даже уродливое может быть красивым. Есть в этом всем философский смысл.

– Это место конечно дерьмо, но, наверное, в этом и заключен парадокс, – говорит Август. – Даже сейчас я люблю его по-своему.

И я тоже.

Люблю…

Потому что когда он рассказывает обо всем, кажется таким воодушевленным и юным, что я не могу перестать видеть в нем мальчика из моего детства. Того самого, что дня не мог прожить, не поделившись со мной новыми открытиями и секретами.

А теперь он вырос. Теперь ему ничего не стоит притянуть меня к себе рукой, обнимая. Прижаться горячими губами к виску. Август не из тех, кто ждет разрешения. Он действует порывом. И больше всего на свете я жду, когда он снова меня поцелует, как в тот раз.

Я достаю из кармана телефон, по привычке открывая мессенджер, но не успеваю набрать вопрос, Август закрывает экран ладонью, вынуждая не прекращать с ним разговаривать, а потом телефон и вовсе исчезает из моих рук, перемещаясь в задний карман его джинсов.

– Пожалуйста, – просит он, уже не в первый раз поднимая эту тему.

Я могла бы снова пуститься в объяснения, даже показать томограмму собственной гортани, на пальцах рассказав, почему бесполезно ждать, что мой голос восстановится и станет прежним, и почему я не хочу слышать его таким, каков он сейчас, но на этот раз уступаю.

– Твои родители, – спрашиваю хрипло, развернувшись к Августу вполоборота.

– Отец все там же, – отвечает он совершенно ровно. – А мама умерла. С сердцем после того, как отца посадили, начались проблемы.

– Прости.

– Не извиняйся. Ты ведь не знала. Я бы и сам как-нибудь рассказал, просто повода не было.

– А на что вы живете?

Задавать такие вопросы до колючей чесотки неудобно, но я не могу не спросить.

– Пособия, – отвечает Август. – Мои заработки по мелочи. Плюс Джулс работает сиделкой в частном доме престарелых. Внук одной из ее бабуль, кстати, помог тогда оформить опеку. В общем порядке суд бы наверняка не позволил. Но мы все равно перед социальной службой стараемся не светиться. Здесь, конечно, никто не донесет, но всё же.

Здесь никто не донесет? С губ буквально срывается:

– И ты реально им доверяешь?

Август хмыкает, качая головой.

– Ты считаешь отбросами тех, кто живет здесь, лишь потому, что они, – он делает паузу, – здесь.

Мои щеки тут же вспыхивают.

– Не правда.

– Правда, Лягушка. Вспомни себя полгода назад. Да вы антисептиком после нас протирали парты.

Мне становится так стыдно, что я готова под пол провалиться.

– Здешние люди другие. Да, они не прочь нарушить пару-тройку правил. Да, криповатые и творят много. Но своих не предают. Потому что знают, что бывает за предательство.

– Ты поэтому не рассказываешь о нас Сету?

Август отворачивается.

– Все сложнее.

Я хочу заставить его объяснить, но он уже протягивает руку.

– Идем. Скоро стемнеет, а нам еще надо добраться до твоего дома.

Мы спускаемся, и вдруг я замечаю сбоку какое-то шевеление.

– Гляди, – показываю я Августу, останавливая его за локоть.

Сбоку дороги крадется енот, а за ним еще один, дыша первому едва ли не в хвост.

– А, да, – смеётся он. – Хулиганы Ржавого города. Их поразвелось тут, когда супермаркет неподалеку устроил большую мусорку. Вон там, – показывает он рукой в сторону. – Иногда они даже к нам домой заходят. Главное двери и окна открытыми не оставлять, а то перевернут все, до чего только дотянутся.

Август улыбается, и когда он такой, беззаботный и легкий, рассказывающий о чем-то столь же забавном, я не могу оставаться на месте. Мои руки сами обнимают его за шею, и я шагаю ближе, оставляя в уголке его рта поцелуй.

– Ого, – ухмыляется он. – Куда делась моя робкая Принцесса?

Я просто смотрю на него, улыбаясь. В голову лезет всякая ванильная чепуха и я даже рада, что говорю мало, иначе выдала бы сейчас что-то вроде: «Кажется, она влюбилась в тебя без памяти, растеряв и скромность, и гордость, и даже не представляет теперь, что с этим делать».

– Ты теперь такая красивая, – произносит он, и мое сердце радостно замирает.

– А раньше что, не была? – шепчу я, чувствуя, как тону в его глазах. Они необыкновенные, и это не литературное сравнение вовсе. У Августа они действительно очень необычные. Глубокие, манящие, как у зовущих моряков сирен. А сами радужки, как море, синее, бушующее, но с яркими янтарными каплями, как будто бликами солнца на воде.

– И тогда была, но сейчас особенно.

Я парю, поднимаясь к седьмому небу.

– Хочешь еще кое-чему научу? – хитро улыбается он. – Приоткрой рот и высуни язык.

– Чего?

– Ну, давай, – лыбится он, заставляя мое сердце биться, как у кролика. Оно стучит так, что вот-вот вырвется из груди. Но я решаюсь и, прикусив губу, все же делаю, как он говорит.

– Нет, не так, – смеется Август, глядя на мои попытки. – Сильнее.

А потом наклоняется и, как будто хочет облизать мороженое, скользит своим языком по моему. Я взвизгиваю, отскакивая назад, и собираюсь треснуть его по голове, но Август с хохотом тут же ловит меня, вновь заключая в объятия. А в следующую секунду целует уже по-настоящему. Смело и глубоко, почти не позволяя мне отвечать, словно доказывая губами, как он тоже скучал все эти годы. Между нами бурлит просто какая-то безумная энергия. Яркая. Живая. Магнетическая.

Я поднимаю руку, касаясь его щеки, но Август мягко перехватывает ее, направляя выше, за плечи, к своим волосам. И я понимаю, чего он хочет от меня. Он закрывает глаза, когда я пропускаю его вьющиеся локоны сквозь пальцы, а все мое тело затопляет необъяснимое желание. Желание резко сжать эти упрямые закручивающиеся кольцам пряди и потянуть на себя, чтобы стать ближе, и когда я невольно делаю так, поцелуй перерастает в сжигающее все на своем пути пламя.

– Моя девочка, – шепчет Август. Каждое его слово, словно пенящееся шампанское теперь ударяет в голову.

В этот момент мне становится наплевать на мнение семьи, этой школы и окружающих. «Если я и буду жалеть, то только об одном, – вспоминая его предупреждение, думаю я. – О том, что не сделала этого раньше».

Я не знаю, сколько проходит времени, но когда мы отрываемся друг от друга, на улицу опускается темнота. Мы идем вдоль границы наших миров, держась за руки. В воздухе пахнет грозой, и становится прохладно. Август вдруг останавливается.

Из подъехавшего к остановке автобуса выходят Сольдо и Ив. Почти одновременно оборачиваются, взглядами останавливаясь на наших соединенных руках. А потом проходят мимо, будто ничего не видели.

Глава 32. Август

Следующие несколько недель нам очень успешно удается скрывать свои чувства. По большей части благодаря моим врожденным актерским способностям. Ну и конечно железной выдержке.

– Кто это тебе постоянно бомбит? – спрашивает Сет в понедельник в школе. Нам с Анной приходится много переписываться, и я совру, если скажу, что не жду, когда экран загорится входящим сообщением. – Дай гляну, а то ты так лыбишься, будто кто-то шлет тебе секси-фотки.

– Обойдешься, – скалюсь, засовывая телефон в карман. – Не в этот раз, бро.

Сет косится краем глаза, но я к этому взгляду давно привык. Все подвох выискивает.

– Расслабься, – обнимаю я его одной рукой и добавляю, подмигивая: – Как только закончу, тебе номерок подкину.

– Придурок, – со смехом стряхивает он мою руку.

Когда в поле нашего зрения появляется Анна, все внутри у меня моментально напрягается. Я вижу, как Сет провожает ее пристальным взглядом. Она же, по моей указке, в нашу сторону не поворачивается и ускоряет шаг, стараясь побыстрей скрыться. Пусть Сет считает, что смог ее запугать. Свое же к ней отношение я заменил на демонстративный игнор. С виду кажется, что больше она мне не интересна – пройденный этап. Но за закрытыми дверями…

– Август, ну хватит, – смеется она, шутливо отворачиваясь от моих поцелуев, а я едва сдерживаю себя, потому что все, чего хочу – только гладить, трогать, целовать ее везде, куда только могу дотянуться. – Август, – и пусть она считает свой голос ужасным, но мое имя из ее уст, сказанное на выдохе, этим хриплым шепотом – самое прекрасное, что я когда-либо слышал. Мне всегда нравилось, как она произносит его с этим странным русским акцентом, чуть растягивая буквы. Даже спустя пять лет она не утратила эту особенность.

Закрыв глаза, прижимаюсь губами к ее губам, щипая себя на всякий случай за руку. Чтобы убедиться, что Анна реальна. Я и сам не думал, что еще способен генерировать столько чувств. Казалось, словно окна в заколоченном доме вдруг раскрылись, наполняя его таким потоком воздуха, что дышать трудно. И сердце колотится, как после многочасового бега, а грудная клетка рвется на части.

– Тебе стоит наконец заняться отметками, – выскользнув из моих рук, подхватывает она сумку и бросает на стол передо мной тетрадь. – Пусть спортивная стипендия отпадает, твой общий балл должен быть на максимуме, у нас еще есть время.

Я вздыхаю, потому что прекрасно знаю: в табеле у Анны большая часть отметок колышется на уровне «А». Сам же за последние лет пять я эту букву видел лишь в собственном имени.

– Ну, и зачем это?

Ведь по большому счету мы оба пониманием: любой колледж, готовый принять меня, предоставив стипендию, был большим, о чем я мог мечтать. Теперь об этом можно забыть. А на другие, даже самые недорогие, муниципальные, у меня денег все равно не хватит. К тому же я не подавал ни в один из них, надеясь на спортивный грант.

– Давай заключим сделку, – говорит Анна. – Считай это испытанием на слабо. Я помогу тебе окончить школу с хорошими оценками, и если тебе придет приглашение в какой-то из университетов, тогда уже будем думать.

Думать там, конечно же, не о чем, но я соглашаюсь. Наверное, просто потому, что не хочу ее расстраивать.

– Куда ты подал документы?

– Ричмонд, Вашингтон, – я не говорю, что из этих двух я уже получил отказ, – пара колледжей в Каролине, ну и в Университет Вирджинии разумеется.

От одного упоминания внутренности стягивает в морские узлы. Потому что Вирджиния – единственное место, куда я не попаду точно, а Кавальерс – единственная команда. Я мечтал оказаться там с седьмого класса. И именно эта мечта пошла прахом пару недель назад, когда я познакомился с их тренером.

– Я тоже туда подала, – ничего не подозревая, улыбается Анна. – Но лишь потому что знала, ты точно его выберешь.

Я притягиваю ее к себе, слегка покусывая за кончик носа.

– Маленькая сталкерша.

Пусть и дальше считает, что у нас есть шанс.

Она беззвучно смеется, и я к этому уже даже привык. Но самое главное – я вижу, как она перестает стесняться, и даже сейчас, рассказывая о том, что никогда не сбудется, ведь учеба в Вирджинии стоит больше пятидесяти тысяч, я не смею ее останавливать.

– Только представь, как мы будем гулять по лужайкам, на которых сам Джефферсон бродил когда-то. Держась за руки в ротонде, не от кого не скрываясь. Целоваться в библиотеке до одури. Ты видел, какая там библиотека?

Я, улыбаясь, качаю головой.

– Одна из самых лучших в мире, Август. Давай, я тебе покажу, – ее телефон валяется на соседней парте, и она тянется, чтобы достать, но я перехватываю ее за талию, сажая к себе на колени.

– Можем, лучше съездим туда как-нибудь, например, на выходные? Погуляем по этой твоей ротонде, – предлагаю я, а потом шепотом добавляя: – И если нас пустят в библиотеку, то ждать начала семестра не обязательно.

Вместо ответа Анна прижимается губами к моим.

– Видимо, это да? – смеюсь я, притягиваю свою Принцессу ближе, чтобы еще раз медленно и глубоко поцеловать. Надо отметить, за то время, что мы вместе, она в этом деле очень поднаторела. И теперь намеренно сводит меня с ума.

Наши сердца стучат так, что мы не слышим, как открывается дверь. Не слышим шагов и, судя по всему, покашливания, потому что оторваться друг от друга невозможно. И едва не подскакиваем, когда со стороны доски раздается голос:

– Я так понимаю, вам теперь один на двоих проект давать нужно?

Вот же блин!

Эта дотошная, никогда не оставляющая меня в покое мисс Остин стоит, сложив руки на груди, но на удивление на этот раз на ее лице нет ни грамма недовольства. Она улыбается.

– И вы еще будете рассказывать мне, О’Доннел, что не влюбились в Анну в самый первый день, когда стащили ее парту?

Принцесса тут же смущенно опускает глаза, но я целую ее в висок и гордо отвечаю:

– Ошибаетесь. Я влюбился в нее гораздо раньше.

Глава 33. Анна

С наступлением весны каждого из нас все сильнее одолевает паника. Начинают приходить электронные письма с приглашениями. Я подала документы в пять университетов.

Колледж Вильяма и Мэри, очень милое и какое-то по-книжному волшебное место для таких, как я, – тихих ботаников. Он очень маленький, камерный и находится в моем самом любимом месте – недалеко от Колониального Вильямсбурга – городка, куда я каждый раз сбегаю, чтобы подумать о жизни.

Вторым номером был Университет Вирджинии. Поступить туда сложно, но, признаться, он был моей самой большой надеждой, единственный вариант, в котором я была уверена и не ошиблась. Август подал документы именно туда.

Третьим был Ричмонд. Я выбрала его по тому же принципу, отбрасывая колледжи, где нет сильных баскетбольных команд и пытаясь угадать, куда О'Доннел мог бы отправиться.

Четвертым был выбор родителей – Чапел-Хилл. Он входит в двадцатку лучших вузов Америки, и там учится Тобиас. Более того, его квартира находится рядом с кампусом, так что мне не пришлось бы даже жить в общежитии.

И последним – Шарлотт. Университет, документы в который вместо меня отправил Майкл. Этот университет был его альма-матер, но так как Тобиас проигнорировал их приглашение, выбрав более престижный вариант, Майкл решил попытать счастье снова. Хотя, в глубине души он просто не верит, что Чапел-Хилл захочет кого-то, вроде меня.

Когда утром мама кричит с кухни, что на мой ноутбук пришло письмо, я буквально умоляю небо: «Пожалуйста, пусть нас двоих возьмут в Вирджинию, ну или хотя бы в Ричмонд. Пожалуйста». Я еще понятия не имею, что именно мы будем делать с платой за обучение Августа, но решу этот вопрос. Если понадобится, тоже пойду работать. Вдвоем мы сможем. У нас обязательно получится.

Я несусь вниз и перед столом резко останавливаюсь, потому что на экране сине-белая эмблема Чапел-Хилл.

– О, Боже, дорогая, открывай, – мама прижимает ко рту ладони.

Мои руки даже не трясутся и дыхание не перехватывает, когда она читает вслух, наклонившись из-за моей спины:

– С радостью сообщаем, что вы приняты в Университет Северной Каролины города Чапел-Хилл…

Ее следующие слова тонут. Рассмеявшись, она кричит Майклу, что меня взяли. А я, не моргая, смотрю на два слова: «Вы приняты».

Вы приняты.

Приняты.

Монотонный родительский бубнеж о том, что я буду учиться в одном из лучших университетов не просто страны, мира, расплывается фоном. Какое счастье и удача…

– Я знала, что они обязательно тебя выберут! – обнимает мама, пока я выдавливаю улыбку. Убедить родителей выбрать Ричмонд вместо Северной Каролины теперь дело почти невыполнимое.

Когда все поздравления получены, дежурные улыбки розданы, мне приходит сообщение от Ив.

«Можно с тобой поговорить?» – пишет она, и я набираю:

«Конечно».

«Тогда через пятнадцать минут на нашем месте».

Я переодеваюсь в клетчатую юбку и объемное бежевое худи, собираю волосы в хвост и на такси добираюсь до парка на Джефферсон-авеню. В отличие от меня, Ив уже вовсю водит, поэтому оказывается на месте раньше. Ждет на нашей любимой лавочке с видом на озеро.

«Привет», – показываю жестом.

– Привет, – и тут я замечаю, что в руках у нее распечатанное письмо с эмблемой колледжа Сары Лоуренс в Нью-Йорке.

– Вау, – вырывается из меня. – Ив, я тебя поздравляю. Это очень, очень круто!

Она поднимает на меня покрасневшие глаза.

– Эй, – сажусь я рядом и до того, как успеваю подумать о том, что делаю, обнимаю ее за плечи. – Все будет хорошо.

– Нет, – качает она головой. – Мне нужно уехать уже в августе. А Сол останется здесь.

Никто из нас не говорит, что будет дальше, потому что нам обеим ясно. Они расстанутся. Глупо верить в отношения на расстоянии, когда тебе восемнадцать. Когда впереди новая жизнь, новые люди, новые возможности. Да и парни Ржавого города не из тех домашних мальчиков, что станут девушку ждать годами. Они сотканы из свободы. И если ты решишь привязать их цепью, они просто ее порвут. Но даже несмотря на то, что я прекрасно это понимаю, все равно успокаиваю:

«Может, ты зря так? Может, у вас получится?» – вот только сама не знаю, кого больше – Ив или собственное сердце.

– Триста пятьдесят миль, Ан, – всплескивает она руками. – А учитывая, что мы еще и каждую неделю ссоримся, ничто не сможет помешать ему найти другую.

«Но такую, как ты, он больше никогда не найдет».

– Да брось, – хмыкает она. – Я не такая, как ты, чтобы за меня держаться. Не миленькая и не добрая. У меня нет больших глаз, длинных ресниц и крошечного носа. Мои колени не тонкие и не острые, и больше похожи на сосновые шишки, круглые, как новогодние шары.

«Ну что за глупости!»

– Знаешь, когда мы только познакомились, я мечтала быть тобой. – Я так и застываю с приоткрытым ртом. – Жить в таком же огромном доме, иметь брата, похожего на рок-звезду, маму, которая в сорок выглядит как модель. Знаешь, сколько раз я слышала от других людей: «Анна такая милая. Анна такая воспитанная».

«А я всегда хотела пожить у тебя, – пытаюсь сгладить неловкость я. – Мне твоя мама всегда нравилась».

– Да уж, поверь, ты ей тоже. «Анна такая красавица. Такая стройная. Анна, Анна…».

«Зато немая», – оправдываюсь я уже в полном смятении, вытирая одиноко сбежавшую из ее глаз слезу.

– Ты не немая, Ан. Ты просто дурочка, которая боится показаться миру. – Мы смотрим друг другу прямо в глаза. – Ты с ним говоришь, да? Голосом? – Я, чуть улыбнувшись, киваю. И вдруг Ив начинает плакать: – Анна-банана, прости меня, а, – вдруг прижимается она к моей руке щекой, закрывая глаза. – Я знаю, что поступила, как сука. Но ты же меня знаешь. Я всегда такая. Делаю, а потом думаю. А тогда я была так на тебя зла.

Я обнимаю ее двумя руками. Теперь уже и сама реву.

– Ив…

– Ты не представляешь, как сложно мне было делать вид, что я ненавижу тебя. Знаешь, как мне было одиноко? Но я не могла иначе, ведь ты на самом деле была неправа.

Знаю. Между нами равноценная ничья.

– А потом ты и сама начала жить так, словно во мне и не нуждалась.

– Иви, ну не плачь, – прошу я. – Я не обижаюсь на тебя, правда. Ты ведь моя единственная подруга.

– Пообещай мне, что так останется и дальше, – просит она. – Что мы будем созваниваться каждый день. И что ты будешь рассказывать мне всё.

– Ты же знаешь, мне сложно долго разговаривать.

– Тогда по видео, – просит она. – Не бросай меня, ладно?

– Конечно, не брошу.

И мы обнимаемся, вытирая следы размазанной по щекам туши и смеясь, как две малолетние дурочки. И когда все слезы выплаканы, а обиды растолканы по черным мешкам, Ив произносит:

– Поехали с нами на выходных в Вирджинию Бич. Я отпрошу тебя у родителей, мне же они доверяют.

Я вопросительно поднимаю брови.

– У Сола там кузен. У него небольшой домик недалеко от океана. Пляж дикий, но очень красивый. Мы ездили на Рождество.

«Звучит заманчиво».

– Будем играть в карты на раздевание, танцевать ночью у костра, – мечтательно закусывает она губы, и тут же смеется своим привычным смехом, ярким и громким, как июльский парад, и провозглашает: – Знаешь, я решила, что больше не буду плакать. Если моим первым отношениям осталась лишь пара месяцев, значит, я проведу их так, чтобы это была лучшая пара месяцев в моей жизни.

«Верно!» – улыбаюсь я, но от осознания, что их с Солом история – почти полная проекция нашей с Августом, у меня разрывается сердце. Вот только у меня не хватит сил подняться и жить дальше. И что с этим делать, я не имею ни малейшего понятия.

Глава 34. Анна

Старое «ауди» Сола появляется у моего дома рано утром. Иви сидит впереди, и хотя глаза ее скрыты солнечными очками, я уверена: сегодня они улыбаются. Август не высовывается из машины, чтобы не быть замеченным кем-то из моей семьи, но стоит мне оказаться рядом, тут же притягивает к себе одной рукой, впечатываясь в мои губы сладким мятным поцелуем.

А потом наклоняет голову то в одну, то в другую сторону, щелкая позвонками, лениво потягивается, его торс напрягается, и я буквально не могу отвести от него взгляд. Он явно проснулся не так давно. Потому что волосы его в полном беспорядке, но так мне только больше нравится, потому что они придают ему немного дерзкий и разбитной вид. В сочетании с зеленой толстовкой «Вудсайда», рваными джинсами и белыми кроссовками выходит до безумия горячий гетто-стайл. Сексуальный. О Боже. Я сама не верю, что выбрала именно это слово. Наверное, именно так и понимаешь, что медленно сходишь от любви с ума.

В распахнутые окна врывается весенний ветер. Мы движемся навстречу любви и океану. Мимо мелких магазинчиков и низких домиков. Высоких сосен и знаков «Осторожно, животные!» Туристический сезон еще не открыт, но в этом городе всегда полно приезжих. И хотя дом кузена Сола стоит вдали от курортной зоны, где на первой береговой линии, словно птицы из бетона, расположились дорогие отели, он прямо у берега. Пусть крошечный, в нем только две комнатки размером с кладовки, но построен полностью из дерева и стоит открыть дверь, тебя окутывает аромат кедра.

– Кузен сдает его по две сотни за сутки, прикиньте? – говорит Сольдо, когда мы заходим внутрь, осматриваясь. – У них есть типа туры для таких, кто хочет, чтобы как на природе все было, вроде даже спросом пользуются.

– Это называется глэмпинг, – умничает Иви и, пальцами изобразив кавычки, поясняет: – Гламурный кэмпинг. Рядом с цивилизацией, но не теряешь связи с землей. Сейчас это модно.

– Придурки, – подытоживает Сол.

«А мне кажется, это здорово», – думаю я, поглубже вдыхая смолистый запах и внимательно все рассматривая. Ив с Солом, переключившись на обсуждение вчерашней игры нашей команды, что снова покатилась вниз по турнирной таблице, уходят проверить, осталось ли что-то съестное на кухне, а Август обнимает меня со спины, притягивая к себе. Улыбнувшись, я чувствую, как его руки скользят по моим бедрам, и неосознанно прижимаюсь ближе.

– Я хотел поговорить.

– О чем? – разворачиваюсь я, и теперь мы стоим лицом друг к другу.

Мне кажется, будто его глаза не улыбаются больше. Как будто что-то его тревожит, вот только что, я не могу разглядеть. Август безмолвно сжимает мою ладонь, и я сжимаю его руку в ответ.

– Отлепитесь друг от друга, – появляется словно из ниоткуда Ив. – Идем на пляж, и, схватив меня за локоть, тащит наверх, в одну из спален. Я посылаю Августу извиняющуюся улыбку, но вижу в его глазах, что мы к этому моменту еще вернемся.

– Думаешь, мы не замерзнем в купальниках? – выкладывая на покрывало цвета обожженной красной глины свои вещи, спрашивает Ив. – Вода еще ледяная.

«Сомневаюсь, что в это время на пляже можно хотя бы загорать, а плавать так тем более», – жестами отвечаю я.

– Не думаю, что это меня остановит, – бросает она в мою сторону вещи, и уже через секунду мы валимся на кровать, шутливо толкаясь и смеясь. – Вы уже, ну… – заговорщически улыбается Иви, поигрывая бровями.

Я закусываю губу, качая головой.

«Пока нет», – качаю я головой, закусив губу.

– Но…

«Я думаю, это произойдет сегодня».

Как только эти слова слетают с кончиков моих пальцев, вдруг становится так тревожно, что даже ладони потеют.

– С трудом верится, правда? Но ты же мне обязательно расскажешь? – спрашивает она, а потом, замирая, вдруг резко меняет тему, что для нее очень свойственно: – Тебе не кажется, что здесь сыростью воняет? Боже, тут только две спальни, говорила я Солу, чтобы выбрал нормальную, а он даже этого не сделал. – Я улыбаюсь, узнавая мою старую «добрую» Ив. – Пойду ванную проверю. – И тут же, прихватив купальник скрывается за дверью.

А я лежу и думаю о том, что мы вроде те же: ссоримся, миримся, переживаем из-за тех же глупостей, но одновременно другие. Как быстро мы выросли. Настолько, что уже без стеснения обсуждаем свой первый опыт. Я знаю, как важен для парней секс, хотя сама и не понимаю, испытываю ли в нем необходимость, потому что поцелуи, объятия и ласки – все это и так топит меня в любви с головой, но даже несмотря на это знаю: если Август решит переступить черту, я не стану его останавливать. Ведь если и есть в этом мире человек, с которым я бы хотела вступить в мир взрослых, это он.

– Эй! Ну, вас даже переодеваться нельзя отправить, – раздается голос Сола. – Что так долго? – Он входит в комнату в одних шортах и босиком.

Сол довольно худощав, но подтянут. Его слегка вьющиеся волосы отросли уже почти до подбородка и чтобы не мешались, он стянул их резинкой в крошечный хвостик. Я знаю, как бы Иви ни строила из себя независимую девушку, она переживает, что он остается здесь. Их отношениям приходит конец, потому что даже в школе все говорят: у таких парней нет будущего. Единственное, для чего они подходят, – яркие воспоминания. О большем и речи быть не может. Но я упорно не хочу в это верить.

Впрочем, в следующую секунду тревожные мысли все равно улетучиваются, ведь я вижу Августа. В ярко-красных шортах он стоит, опираясь рукой на дверную раму, и мое влюбчивое романтичное сердце останавливается. Он не просто красив, он идеален. Теперь я понимаю, почему девчонки говорили, что хотели бы посмотреть на то, как он дерется без рубашки. Потому что мой взгляд оторвать от его плеч, ключиц и рук просто невозможно. А еще он ухмыляется.

– Снова пялишься на меня, Суворова, – говорит он точь-в-точь, как в первую неделю, когда мы только встретились.

Но на этот раз в его словах нет той злой усмешки, сейчас в них легкий игривый флирт. Я отвечаю лишь губами, но Август уже научился простые фразы по ним читать.

– Именно это я и делаю.

– Пойдем, покажу нашу комнату, – говорит он, протягиваю руку.

Хитрит, по глазам вижу. И конечно же, стоит мне вложить в нее свою, он затаскивает меня в спальню напротив и тут же запирает дверь, прижимая к ней своим телом.

– Так нечестно, – беззвучно смеюсь я, шутливо отбиваясь, на деле же плавлюсь, как восковая фигурка, брошенная в пламя, потому что его плечи, кожа, дыхание настолько пьянят, что я просто не в силах противостоять. И это так восхитительно и волнующе. Прокладывая на картах наших жизней новые пути, делать руками и губами то, что так сильно хочется. То, на что так сложно было решиться, ловя в глазах напротив одобрение, и совсем немного сходить с ума.

Мои пальцы на его животе, твердом, как камень. Его губы на мой шее, а руки расчерчивают опасные знаки совсем близко к кромке белья. И я задыхаюсь окончательно в переполняющих меня эмоциях. Его глаза блестят, поймав мои, бесстыдно его разглядывающие.

– Нравлюсь?

И взгляд такой нахальный, что я валю его на кровать, уложив на лопатки. Но он прав, мне очень нравится. Его тело совершенное, сильное, стройное и такое притягательное, что я хочу прочертить контур каждой мышцы. Что и делаю совершенно без зазрения совести, не переставая целовать. Август подцепляет пальцами край моей футболки и стягивает ее с меня, отправляя на пол, к нашим сумкам и его вещам, сваленным сверху. По нашим телам словно ток бежит.

– Ань, – просит он, целуя, один второй, третий раз, специально заигрывая с моими губами. Медленно, быстро, ласково и чувственно. – Ты помнишь, нам надо поговорить?

Я закрываю глаза, заранее зная, что именно он собирается обсуждать. Наше будущее. Этот вопрос, словно та самая ложка дегтя, что может испортить медовое море, в котором я так отчаянно нуждаюсь.

– Прошу, давай не сейчас.

К тому же в дверном проеме появляется голова Сола:

– Идем! Ночью лизаться будете! – кричит он и исчезает вместе с Ив на лестнице.

Глупые разговоры тоже могут подождать. Я протягиваю руку, Август качает головой, но все равно мы сплетаем пальцы и идем на пляж. Сегодняшний день настолько теплый, слово сама природа решает нам подыграть, давая еще одну возможность насладиться друг другом подольше. Мы долго гуляем вдоль берега, не решаясь заходить в воду. Весной она еще не настолько прогрелась, чтобы купаться.

Я сажусь на песок, подстелив шерстяной плед. Голова Августа на моих ногах. Его глаза закрыты, мои пальцы в его волосах, вытягивают за кончики длинные кудряшки и отпускают, глядя, как они снова собираются в пружинки. А еще совершенно бесстыже им любуюсь. Обвожу пальцем контур полных губ, таких сексуально притягательных. Уголки его рта начинают подрагивать, словно пытаясь сдержать улыбку.

– Ну, давай же, Принцесса, целуй наконец.

В отместку я щелкаю его по носу, но все равно не удерживаюсь от соблазна. Медленно наклоняюсь, пока наши губы не соединяются, а потом Август целует меня сам, лаская языком. Его пальцы норовят залезть мне под майку, а я не особо против. И если бы не компания Иви и Сола по соседству, наверное, так бы и случилось.

– Как ты мог забыть, что мы всегда были созданы друг для друга? Неужели все это время не чувствовал, как сильно мы друг другу нужны.

– Просто не хотел твою жизнь портить, – отвечает Август. – Ты же знаешь, ни твоя семья, ни моя, никогда не примут того, что мы вместе.

Как же мне на это плевать.

– Давай уедем, – говорю я без тени сомнения. – Туда, где будут важны только наши чувства.

– А твои родители, что они скажут?

– Им все равно.

– Это не так, – хмурится Август.

– Знаешь, мама не спрашивала, хочу ли я в Америку. Просто решила, а мне пришлось смириться. Так что думаю, я тоже вправе сама решать, что делать со своей жизнью дальше, – и тут же закашливаюсь. Опять это горло.

– Ань, не надо.

– Но почему? – продолжаю уже сиплым шепотом. С каждым днем, приближающим конец школьного года, мы словно делаем по шагу в разные стороны, и больше всего на свете я боюсь, что настанет тот самый день, когда не сможем друг друга услышать. – Я поступлю в колледж. Ты будешь работать, за год мы накопим денег на первое время, а потом попробуем снова получить стипендию. Я уже все продумала.

Но Август ничего не отвечает. Печально улыбнувшись, протягивает руку к моей щеке, и словно кошка, что хочет ласки, я трусь о его ладонь, жмурясь от нежности и вдыхая запах. Такой родной и притягательный. Запах моего парня. И тогда понимаю абсолютно точно, мой дом будет там, где будет он.

Глава 35. Август

К обеду солнце уже высоко, и чтобы не обгореть у самой кромки прибоя, девчонки старательно мажутся защитным кремом. Весной солнце самое активное. Я поднимаю взгляд к синему небу, глядя на охочих до халявной еды чаек, и впервые за много лет чувствую себя счастливым.

– Нет, даже не думай! – визжит Ив, пятясь от Сола и тут же подпрыгивая от обжигающей ноги воды, которая в это время года еще очень холодная. – Аня, спаси меня! – кричит она.

Но Принцесса лишь беззвучно смеется, а я, прикусывая губу, буквально схожу с ума, глядя на ее стройные ноги, изгиб спины и бедра в коротких джинсовых шортах. «Жуть, как холодно», – показывает Анна, обхватив себя двумя руками, словно дрожит. Я подхожу со спины, обнимая. Вода обжигает ноги. Но мне не мешает остыть. Сол, видимо, думает так же, потому что, коварно улыбаясь, подманивает Ив пальцем.

– Ven aquí, chica[14], – смеется он.

– Даже и не думай! – опасливо отступает Ив, брызгая на него водой.

Мы с Солом быстро обмениваемся взглядами.

– Нет, – пятится Ив. – Нет, нет, нет.

Но на негласный счет «три» мы хватаем девчонок и тащим их в океан. Иви вопит и шутливо отбивается. Анна вскрикивает, хватаясь за мои плечи, когда волны разбиваются о бедра, смеясь, умоляет вернуть обратно. Вдоволь насладившись женскими визгами, мы с Солом отпускаем девчонок, которые тут же сбегают на берег, и друг за другом ныряем в обжигающую воду.

В первый момент кажется, будто в тебя впиваются сразу несколько тысяч игл одновременно, но потом ты выныриваешь на поверхность, делаешь первый вдох и стихия принимает тебя. Со стороны кажется безумием, но именно оно мне сейчас так необходимо, чтобы не забывать о реальности. Чуть-чуть боли. Я больше ее не боюсь. Мы так долго шли с ней об руку, что теперь ближе, чем друзья.

– Ты сумасшедший, – показывает Анна, когда я следом за Солом выбираюсь на берег.

Я уже выучил этот жест, поэтому точно знаю, что именно он означает. Она бежит ко мне с полотенцем, накидывая его на плечи, и я тут же заворачиваю в него нас обоих. Анна облизывает губы и это движение отдается ударом в груди.

– И мокрый.

Но я уже притягиваю девушку к себе, покрывая поцелуями лицо, плечи, шею.

– Значит, ты меня согреешь, огненная Принцесса.

Наши губы встречаются, с моих волос стекает вода, делая поцелуи солеными, но при этом такими ненасытными и иступленными, что после них мне явно придется окунаться снова.

– Я люблю тебя, ты знаешь это, да?

Она кивает и тянется ко мне так доверчиво и открыто, что хочется обнять и не отпускать, пока не погаснет солнце. Но я знаю, что за все в жизни придется платить, и чем ближе мы приближаемся к «кассе», тем страшнее становится.

– Я тоже тебя люблю.

И я снова выбираю бегство. Прячусь от правды, заменяя ее поцелуями. Реальность – мнимыми надеждами. Зная, что они меня не спасут. Но эгоистично желая оставить хоть что-то на память.

После обеда начинается отлив, и мы идем гулять по побережью, заглядывая в сувенирные лавки. Все это время Анна ни на секунду не отпускает мою руку, будто боится, что я убегу или исчезну. Как чувствует. И это просто рвет мое сердце. Пока мы гуляем по городу, она молчит. Изредка перекидывается с Ив «тайными знаками», и я не представляю, как доказать ей, что ее голос не настолько ужасен, как она думает. А мое имя, произнесенное этим хриплым шепотом, так вообще приводит едва ли не в состояние экстаза. Но некоторые раны так быстро не затягиваются. Я это понимаю.

Иви, обладая поистине фантастическими организаторскими способностями, за считанные минуты составляет список того, что потребуется на пару дней, и мы закупаемся продуктами. Занося сумки, Иви и Сол скрываются в доме, громко о чем-то споря. Кажется, еще немного, и они в пух разругаются, но спустя секунду уже обнимаются и смеются. Эти двое до ужаса шумные, эмоциональные и несдержанные, поэтому когда за ними закрывается дверь, становится совсем тихо.

– Идем, – тянет Анна меня за руку, а я, глядя, как закатное солнце бликами играет в ее распущенных волосах, прикусываю губу, любуюсь и думаю: «Как же сильно я ее люблю». Придержав за руку, снова тяну назад, не давая спрятаться в доме.

– Давай поговорим, – прошу я, усаживая ее к себе на колени. – Я получил письма.

Она замирает, не дыша, даже чуть рот приоткрыв в ожидании. Знаю, что расстрою ее, но когда-то этот момент все равно бы случился.

– Мне пришел отказ.

Но она лишь выдыхает:

– Ох…

– Да ладно, – успокаиваю я ее. – Мы же, в принципе, знали.

– Но это ведь не все? Не все, да? Какие тебе отказали?

– Ричмонд, Норфолк и Гонзага.

На самом деле мне отказала еще и Вирджиния, но я почему-то не хочу рушить ее последнюю надежду.

– Гонзага? Где это?

– В Вашингтоне. «Бульдоги Гонзага», – поясняю я. – Одна из лучших команд, ну, ты че?

– Боже, зачем ты подавал в Вашингтон? – закрывает глаза Анна.

Знаю, глупо, но человек устроен так, что ему до последнего хочется верить.

– Ладно, ничего страшного, – говорит она. Мой маленький источник веры. Несгибаемый и неиссякаемый. – Все получится. В крайнем случае ведь есть кредит?

«Который мне до гробовой доски придется выплачивать», – думаю я, но не говорю об этом ни слова, а, обнимая, утыкаюсь губами ей в волосы. Просто потому, что хочу закрыть наконец эту тему и не думать ни о чем, кроме мягкости ее губ, крышесносного запаха волос и нежности кожи.

– А я поступила, – шепчет Анна смущенно. – И это… Чапел-Хилл. Северная Каролина.

Мое сердце падает вниз и закатывается едва ли не под лестницу.

– Северная Каролина не так уж далеко, – говорю я, хотя сам прекрасно понимаю, расстояние между нами тут совершенно не причем. Это ведь Чапел-Хилл. Чапел-Хилл! Будь он трижды неладен! Один из лучших университетов страны. И самых дорогих.

– Для меня самой это было неожиданно.

– Да уж…

– Мы ведь не расстанемся? – шепчет она неуверенно. – Ты ведь не уйдешь?

– Куда я от тебя уйду? – отвечаю я, хотя сам понимаю, иногда нужно идти и не оглядываться, оставляя не только прошлое, но и людей, что были частью него. Потому что оно, как ведро с крабами, стоит обернуться, и тебя снова потянут назад. И прямо сейчас этим крабом являюсь я.

На ужин девчонки готовят рис с овощным ассорти. Мы сидим за одним столом, как большая семья, и на мгновение кажется, что эти выходные не окончатся никогда. Анна, отодвинув тарелку, опускает голову на мое плечо. Сол, активно жестикулируя, травит наши местные байки. Ив смеется, широко раскрыв рот. Я слышал, как утром они обсуждали будущее, и оба решили просто хорошенько оттянуться перед расставанием. А сейчас наблюдаю за ними и понимаю, что эта девчонка не так плоха. Пусть она и стервозная, но не врет хотя бы ни ему, ни себе.

– Как вы подружились? – спрашиваю я у Анны, обнимая рукой и притягивая ближе. – Вы ведь совершенно разные.

Она берет мою ладонь, сплетая пальцы.

– Это долгая история, – отвечает тихо, но я уже привык прислушиваться к ее словам, не громче обычного шепота. – Длиннее моих способностей рассказать ее.

– А ты попробуй.

– Уф-ф-ф, – шипит она. – Ну, ладно. Мы вместе упали в овраг на кроссе по пересеченной местности.

– Чего? – смеюсь я.

– Это правда. Там один участок проходил через лес.

Не веря ее словам, я приподнимаю брови.

– Ну, ладно, пусть не лес. Небольшая лесопосадка. Я не заметила поворот и свалилась. Начала звать на помощь, но откликнулась лишь Ив. И когда попыталась достать меня, упала тоже. Так мы и шли потом обе с мокрыми задницами, сгорая от стыда и одновременно хохоча на всю округу. Тогда у меня еще был голос, – добавляет она, грустно улыбнувшись. – Правда, спустя год она призналась, что помогла мне, потому что была влюблена в Тобиаса и хотела таким образом с ним познакомиться. Но, видимо, за то время, что насмотрелась на него у нас дома, он успел ей разонравиться.

– Почему-то я не удивлен

– Аналогично, – улыбается она и, оставив на моих губах легкий поцелуй, убегает помочь Иви с посудой.

Мы же с Солом идем в эллинг – подготовить инвентарь к новому туристическому сезону. Нас окружают старые лодочных запчасти и неисправные моторы, поржавевшие части металлической обшивки, которые, почему-то никто не выкидывал, а просто сваливал горой в углу. Как будто собирался строить тут собственную статую свободы.

– Переживаешь?

Я не знаю, почему задаю именно этот вопрос. Не то чтобы мы с Солом когда-то были такими уж большими друзьями, скорее двумя параллельными магистралями, каждая из которые вливалась в одну центральную по имени Сет. А теперь нас объединяют две новые дороги – две девушки из общества, в которое ни одному из нас никогда не будет открыта дверь. Сол сдергивает с одной из лодок чехол, подняв в воздух облако желтой пыли, и едва заметно дергает плечом:

– Не понимаю, о чем ты.

Я молчу о том, что видел утром, когда родители Ив случайно приняли его за садовника, заметив на своем газоне. Доброжелательно улыбнувшись, ее мать протянула двадцатку и, медленно проговаривая каждое слово, попросила обновить к лету траву. Сольдо молча посмотрел на них, от чего они, видимо, решили, что он все-таки действительно плохо понимает по-английски, а потом так же молча сунул двадцатку в карман.

– Она поступила в колледж Сары Лоуренс. В Нью-Йорке. Не знаю. Это далеко. Очень далеко.

– Она не глупая. Этого стоило ожидать. – Он осматривает катер, проводит по корпусу рукой, словно проверяя, что ничего за зиму не сгнило.

– Но ты не ждал, верно?

Я вижу, как Сол сжимает зубы. Врать у него всегда выходило плохо. Даже разговор с копами обычно брал на себя его старший брат, заранее зная: Сол может молчать, но глаза скажут всю правду.

– Не знаю. Не думал об этом.

Сольдо разматывает тонкий шланг, чтобы промыть все системы проточной водой.

– Странно. Мне почему-то казалось, она тебе правда понравилась.

– Тебе показалось, – бросает он и скрывается за другим бортом.

– Жаль.

На миг показалось, что Сол не услышал. Вода перестала течь.

– Ладно, какого черта, – разводит он руками, струей воды окатывая стенку. – Меня охренеть как бесит эта ситуация. Я ненавижу чертов Нью-Йорк. И этот сраный колледж. Это ты хотел от меня услышать? – Взгляд у него темнеет. На секунду в нем вспыхивает пожар, но тут же гаснет, оставляя только осыпающийся пепел. – К чему разговор? Или ты, умник, как обычно, один знаешь, что надо делать?

Стоя по разные стороны лодки, мы молча смотрим друг на друга.

– Давай, скажи, чем помочь, вместе быстрее, – говорю я, подхватывая со стола какую-то пыльную тряпку. Не потому что действительно хоть что-то смыслю в катерах. Потому что так же, как и он, понятия не имею, как быть и что делать дальше. Дальше мы работаем молча.

– Просто живи! – бросает напоследок Сол, вымыв руки перед тем, как вернуться обратно в дом. Как будто завершение этого странного разговора. – А там куда-нибудь вырулит. – Вот только легче на душе ни на грамм не становится.

Когда я возвращаюсь в нашу комнату, Анна в моей майке, надетой на голое тело, стоит у зеркала в ванной и чистит зубы. Прополоскав рот, она убирает щетку и выключает воду.

Обхватив ее со спины за талию, я касаюсь губами шеи и вдыхаю запах. Ее губы приоткрыты, веки опущены, она запрокидывает голову на мое плечо, прижимаясь ближе.

– Закончили? – спрашивает чуть хрипловатым шепотом.

Ее пальцы смыкаются у меня на затылке, задевая кончики волос. И это прикосновение такое головокружительное. А в сочетании с тем, что я вижу нас в зеркале, возбуждает до безумия. Ее губы словно накрашены ягодным соком. Волосы, еще влажные после душа, собраны в пучок и сколоты обычным карандашом, а эта поношенная майка, растянутая настолько, что стоит нырнуть под лямку рукой и сможешь обхватить грудь ладонью, просто с ума меня сводит.

– Ты горячий, как раскаленный песок.

– Потому что хочу тебя, – срывается с языка само, и я перестаю дышать, замирая в ожидании.

Она смотрит на меня сквозь отражение широко распахнутыми глазами. Наверное, не стоило этого говорить. Даже заступать за границы дозволенного, учитывая обстоятельства. Но Анна произносит:

– Только если мы пойдем до конца. И по-взрослому.

Глава 36. Август

Можно ли потерять рассудок от одной только фразы?

Абсолютно!

Когда чувствуешь душой ярче, чем телом. Когда желание завязывается не в штанах и даже не в голове, а в самом сердце.

Мы сцепляемся мутными взглядами. Выдыхаем вместе.

А потом она, разворачиваясь, забирается ладонями под ткань моей толстовки, сжав пальцы на ремне, попутно касаясь живота, тут же ставшего твердым, как камень. Не знаю, когда она осмелела настолько, что ей захотелось меня трогать, целовать, прикасаться, Анна не просит, скорее командует: «Снимай». И от одной этой хриплой фразы настолько кроет, что напряжение, рассыпаясь колючими искрами, простреливает тело аж до боли.

Потянув за ворот, я стягиваю толстовку вместе с майкой и отбрасываю в сторону. Не разрывая зрительного контакта, осторожно упираюсь лбом в ее лоб. Мои пальцы уже на пряжке ремня, когда Анна вдруг накрывает ладонью мою руку и шепчет:

– Стой.

Я кажется так и каменею в этой позе, с приоткрытым ртом и руками на поясе. Поторопился все-таки. Но как же не хочется останавливаться, хотя и понимаю, хуже делаю.

Анна убегает в комнату, роется в сумке, а потом возвращается, протягивая мне презерватив. Мы глядим друг на друга. Она краснеет так, что щеки покрываются розовыми пятнами. Какая же она невероятно красивая.

– Ты точно уверена? – спрашиваю я, забирая у нее квадратный пакетик. Хотя в заднем кармане джинсов у меня закинуты свои, этот явно дороже стоит. Как будто даже тут напоминая, мы не ровня. Но так забавно, что она сама побеспокоилась. Потому что каждый раз, вспоминая все те жуткие бессонные ночи, когда приходилось укладывать Ноэля, я говорю себе, что лучше быть к таким вещам готовым.

– Уверена, – выдыхает она мне в губы, обнимая за шею. Оголяя все нервы, как электрические провода, под ноль. – Думаю, ты знаешь, что делать, – явно подразумевая, что этот раз, в отличие от нее, для меня не первый.

Но я о нем вспоминать не хочу. Та девушка была старше. Это случилось после клетки, где я одержал слишком уж легкую победу. Было много выпивки, людей и громкой музыки. Вечеринка, переросшая в ночевку у Сета дома. Она была девушкой его старшего брата, по крайней мере, так я думал до того, как она оказалась в моей постели. На утро она ушла, оставив на моей шее два засоса, на щеке след от розовой помады и промурлыкав, что такого старательного мальчика у нее не было давно. Больше я ее никогда не видел. Потом, конечно же, были другие. Уже осознанно и с пониманием, зачем, но никогда не было так, как сегодня.

Потому что меня потряхивает. Вроде на инстинктах действую, но как будто заново. Клинит так, будто все стерлось до основания, и я в первый раз девчонку руками трогаю.

Я вытаскиваю карандаш из ее волос, и они влажными темными прядями падают на тонкие плечи. Перестаю дышать, глядя как она облизывает губы. И наклоняюсь ближе.

– От тебя пахнет кокосом, – говорю едва слышно. Сам не заметил, как рядом с ней стал разговаривать на полтона тише.

– Это новый шампунь, одолжила у Ив.

И этот разговор кажется таким нелепым. Таким не подходящим моменту, но вмиг все правильные слова между нами рассыпаются в ничто. Но остается главное – доверие. Я бы мог остановиться в любой момент, если она попросит, но Анна вместо этого встает на цыпочки и целует меня. Сама. Уже не робко, как раньше, но явно нервничая. Её щеки краснеют, дыхание перехватывает. Хочется сорвать с нас одежду и броситься с головой в омут, но это не тот случай. Сегодня нам нужно кое-что другое. Я хочу, чтобы ей понравилось. Чтобы она отдалась мне до последней капли, позволив то, что никому никогда не будет позволено. Потому что я… с самого начала я знал, она моя.

Одним плавным движением я стягиваю с нее майку, белья под которой нет. И эта маленькая деталь выплескивает в кровь мощный заряд зрительного экстаза. Я сглатываю. Кажется, сегодня я добровольно сойду с ума.

– Ты только не обижайся, если я буду молчать, ладно? – просит Анна, закусывая губы. – Вряд ли я справлюсь с собственными связками.

– Хорошо, Принцесса, – шепчу я, вдруг понимая, кого она мне напоминает, – Ариэль, что обменяла у злой колдуньи счастье любить на собственный голос.

Я скольжу ладонью под ее волосы, сжимая затылок и притягиваю к себе. Неистово целуясь и цепляясь друг за друга, натыкаясь на стены и прижимаясь к ним, мы перемещаемся из ванной в комнату. Со стола на подоконник. С подоконника на кровать.

Глаза у Анны закрыты, пальцы путаются в моих волосах, когда я касаюсь ее там, где никто не касался прежде. Она, как и обещала, молчит, но ее выдает дыхание. Горячее, прерывистое, как прибывающая волна. Я и сам хожу почти по грани. За ночь на наших телах не остается мест, которых не коснулись бы губы, руки, языки.

Мы убиваем поцелуями стеснение и робость. Неловкость и страхи. Путаемся в простынях, подушках и покрывале. Ударяемся головами о металлическую спинку кровати. Едва не падаем с нее же, но все это становится неважным, когда я замираю внутри нее, помогая привыкнуть к переплетению тел, целуя медленно, выравнивая наше общее дыхание, и она вдруг выдыхает мне в рот на иностранном что-то невообразимое, непроизносимое, невероятное. Своим низким гортанным голосом, буквально сводящим с ума. Я очень надеюсь, что не ругательство. Потому что с детства знаю: она переходит на русский только в двух случаях, когда неимоверно зла или очень счастлива. И словно услышав, она проводит рукой по моим волосам, переводя сказанное взглядом так четко, что слова не требуются.

«Я люблю тебя».

И я в ответ дарю ей эти три слова всеми возможными способами, какими умею.

Глава 37. Анна

– Мне нравится это. Как тебе? По-моему, очень элегантно, – слишком уж воодушевленно тычет пальцем Лин в нежно розовое платье на витрине. У него юбка в пол, а корсет украшен шифоновым шарфом. Я, чуть скривившись, жму плечом.

«Нормально».

На самом деле, мне не нравится. Выглядит, как костюм диснеевской феи.

– Мне кажется, тебе обязательно стоит его примерить, Энн.

Она зовет меня Энн. Как Энн из зеленых мезонинов. Та, что с двойным «н». И я пока не решила, нравится мне это или я в бешенстве. Мама решила, что совместный выбор платья на выпускной нас сблизит, поэтому рано утром я села на автобус, и уже через пару часов мы гуляем по Шарлотту с Тобиасом и Лин.

– Чтобы носить такие платья, нужна грудь, а у нее там даже намека не имеется.

Боже. Я уже говорила, как сильно люблю своего сводного брата?

– Следующее.

Клянусь, ему просто лень заходить внутрь. Тобиас из тех, кому всегда в машине душно, на улице шумно, в магазинах тесно. Одним словом, токсичная королева драмы. В сочетании с внешним видом, особенно.

– О, милый, – тянется Лин, чтобы поцеловать его в щеку. Под какими она препаратами, если называет его «милым»? – Зато это такие приятные хлопоты. Я все-таки зайду поглядеть, здесь написано, что завезли новую коллекцию. Может, для себя присмотрю. Энн, ты со мной?

Я отчаянно машу головой. Еще час листания каталогов свадебных платьев в ее компании я просто не вынесу.

– Я, пожалуй, останусь с Тобиасом, – шепчу, извиняясь. – Чтобы ему скучно не было.

И когда она скрывается за дверью с колокольчиком, оба выдохнув, мы приземляемся в тень, за столик кафе напротив.

– Кажется, мне сейчас понадобится успокоительное, – обмахиваюсь я карточкой меню.

Тобиас хмыкает, и клянусь, его глаза говорят: «Со мной тоже поделись», но губы не произносит ни слова. Пока мы ждем свой заказ, я залипаю в телефон, переписываясь с Августом.

«Отпросись к Ив, – просит он. – С ночевкой».

И все внутри екает в предвкушении, щеки заливает румянцем. Я прикладываю к ним холодные ладони. А потом слова на экране сменяет звуковая дорожка. Переключаю на наушники. Судя по звукам, Август на улице:

– Хочу тебя на всю ночь украсть, Принцесса, – смеется коротко. Слышно, что он на пробежке или играет в баскетбол. На заднем плане фоном шумят парни, гравий шуршит под ногами, как будто он идет, а потом замолкает ненадолго и шепчет: – Ань… – Теперь его голос совсем другой, тихий и ласковый. – Я люблю тебя, ты знаешь? Эй…

– Ты чего такая довольная? – Грубый смешок Тобиаса возвращает в реальность, и я поднимаю голову, встречая его внимательный взгляд. Я и не заметила, как принесли заказ: тыквенный латте и для него черный кофе.

– Зато ты что-то не особо счастлив, – ехидничаю я, помешивая ложечкой высокую пенку.

Тобиас делает глоток и откидывается в кресле.

– А с чего я должен?

– Ты женишься.

Он долго смотрит на стеклянную витрину бутика, где скрылась Лин, и переводит взгляд на свои пальцы, еще свободные от кольца.

– Какой дурак женится в двадцать три?

– Влюбленный, Ти? – улыбаюсь я.

Тобиас морщится, будто что-то противное съел. И это так забавно, потому что я знаю это выражение лица с детства.

– Ой, да брось ты. Бред это все, – последняя фраза с его губ срывается с каким-то сиплым, истеричным смешком. – А любовь особенно.

– Очень жаль, что ты больше в нее не веришь.

Тобиас лишь дергает плечом.

– Было бы во что.

– Ну в таком случае, с чего кипишь? – говорю я. – Лин миленькая. Симпатичная. Хозяйка будет неплохая. Опять же, тебя обожает. Хотя я и не понимаю, за что. Чего ты опять недоволен?

– Да просто сложно это все… Хотя кому я объясняю, ты все равно не поймешь.

– Потому что я младше? – хмыкаю. – У меня парень есть, между прочим.

Тобиас наконец поворачивается ко мне лицом.

– Да ну? И у него даже имя не выдуманное?

– Очень смешно, – улыбаюсь я. – У нас, между прочим, все серьезно. Так что ты меня недооцениваешь. И зря считаешь, что советчик из меня так себе. В конце концов, ты мой брат. И я желаю тебе добра. Ну и пару граммов цианида временами.

Тобиас ухмыляется, а потом все-таки произносит.

– У нее была задержка. Не знаю почему, не было у меня осечек. Но, короче, я сдуру ляпнул, мол не переживай, я же бросать тебя не собираюсь. Раз так, поженимся. Ну она и сказала всем. А через две недели все оказалось ложной тревогой. Вот и приехали.

– Ого, – выдыхаю я.

– И теперь она смотрит на меня, хлопая глазами: «Ты же меня любишь?», и как мне от своих слов отказываться? Особенно сейчас, когда знают все, – цедит Тобиас. – Родители, друзья, даже твоей матери она растрепала. И, черт, не хочу я жениться. Но и заднюю включить не могу. Они там уже такую подготовку развернули.

– Ты попал, братец.

– Еще как.

И как бы я ни старалась, не могу не рассмеяться.

Вечером, пока Тобиас везет меня домой, мы не разговариваем. Я прошу Августа: «Забери меня через час», – и всю оставшуюся дорогу, закрыв глаза, вспоминаю, как свет из окна бликами играл на его спине. Гладил, скользил, будто заигрывая, пока Август спал, обняв подушку двумя руками.

В тот день я проснулась рано, и больше не могла уснуть. Все глядела и глядела. На волосы спутанные, губы припухшие, зацелованные, ресницы светлые, что каждый раз подрагивали, когда их будило солнце. Увидеть бы поскорее. И снова, пряча глупую улыбку, отворачиваюсь к окну.

До дома мы добираемся вовремя. Чем хороши маленькие города – никогда не бывает пробок. Тобиас паркует машину. Я выхожу и жду на улице, пока он закроет гараж, и вдруг сердце проваливается в пятки. Достаю телефон и набираю Августу:

«Сет здесь. Прямо у моего дома!»

Ответ приходит мгновенно:

«Я уже на соседней улице. Запри дверь и не выходи! Скоро буду».

– Иди, я догоню, – говорю я брату.

И только когда он закрывает за собой дверь, нахожу силы, чтобы обернуться. Сет сидит на ступеньках дома напротив, глядя на пустеющую улицу.

– Удивительно, до чего же здесь уныло, – вдруг произносит он. – Никто не кричит, бутылки не колотит, полицейские сирены не орут. Клянусь, еще минут двадцать, и меня бы просто вырубило. В моем доме даже ночью не бывает так тихо.

Я подхожу ближе.

– Что тебе надо?

– О, так ты умеешь, оказывается, разговаривать, – улыбается Сет. – Поговорим?

Нам не о чем.

– Моя семья знает, – отвечаю я, пусть хрипло, но уверенно, на что Сет только смеется.

– Да не переживай ты так, ничего я тебе не сделаю. Сядь рядом.

Но я не двигаюсь с места.

– Знаешь, я все смотрел на тебя и не мог понять, почему? Почему он раз за разом пытается тебя прикрыть. Словно сам оказался в клетке, из которой не может найти выход.

– В клетке? – шепотом переспрашиваю я. О чем он вообще?

– Да, именно в клетке. В которую сам себя и запер. Ты его заперла!

Что за бред?

Я хочу развернуться и уйти, но останавливаюсь, потому что Сет бросает:

– Твой голос.

Я оборачиваюсь.

– Как же я сразу не догадался, что именно он – ключ ко всему. – И вдруг начинает смеяться.

– О чем ты? – шепчу.

– А вон там стоял белый забор, верно? – показывает он на пустое место, где действительно когда-то была реечная изгородь, украшенная цветами. После того, как в нашем гараже взорвался тот самый злосчастный газовый баллон, забор весь покрылся копотью, и его убрали. Ладони становятся мокрыми. Сет не может таких подробностей знать.

– Он пришел ко мне в тот день, два года назад. Попросил помочь с одним делом. А я не узнал тебя сразу. Потому что плохо ведь видно было. Осень. Темнеет раньше обычного.

А потом слышу чьи-то спешные шаги. Я оборачиваюсь. Август спешит ко мне со стороны дома Пирсов. Там, где мы должны были встретиться сегодня. Его взгляд падает на сидящего на ступеньках Сета и на лице отражается паника.

– Он с тобой не потому что любит, – говорит Сет. – Он просто чувствует себя виноватым.

Кажется даже земля уходит из-под ног.

«Август?» – безмолвно шепчу я, зная, что он услышал каждое сказанное Сетом слово. Жду, что он накинется на него с обвинениями, станет оправдываться, но он молчит. А его глаза, те глаза, в которых я столько раз тонула без надежды на спасение, сейчас вопят громче любых слов.

– Это правда?

Еще никогда в жизни мне так отчаянно не хотелось обмануться. Поверить во что угодно, в любой бред, любые оправдания. Я готова принять все. Но Август произносит одно лишь слово. Слово, которое уничтожает все:

– Да. – А потом протягивает руку, словно пытаясь удержать: – Я расскажу. Только, пожалуйста, выслушай.

Глава 38. Август – прошлое

Все начинается в день, когда моя старшая сестра заявляет, что беременна.

Не так, как обычно это выглядит в фильмах. Она не плачет, закрывшись в ванной, не устраивает истерики. Когда Джулс произносит эти два слова, она гладит белье. Расправляет его по швам, проходит горячим утюгом и складывает в аккуратную стопку на кровати. Я же застываю у порога, ровно там, где эта новость меня буквально бетонной плитой придавливает.

– Чего?

Я знаю, что они встречаются с тем адвокатом пару месяцев, но поверить не могу, что сестра могла оказаться настолько неосторожной. Если только….

– Ты ведь не сделала этого специально, верно?

Она бросает в меня взгляд, острый, словно нож.

– Нет, разумеется. Думай, что говоришь, Август.

– Прости. Прости, – запускаю я руку в волосы. – Просто ты и тот адвокат…

– Это не он.

В смысле? Теперь я вообще ничего не понимаю.

– А кто?

.

– Какая теперь разница? – качает головой Джулс.

– Что значит, какая разница? – начинаю заводиться я. – Кто он? Просто назови имя!

– Тебе три попытки дать или с одной догадаешься?

В этот момент кажется, будто в вены заливают вместо крови уксус. Потому что знаю, Джулс никогда бы не пошла с кем-то из Ржавых парней, а сейчас смотрит на меня так, будто я должен знать. «Не дурак ведь», – говорят ее глаза. И если адвокат отпадает…

– Только не говори, что это сраный ублюдок?

Джулс молча откладывает выглаженную простыню в сторону.

– Вот и не буду.

– Тобиас? – буквально выплевываю я. – Да где вы вообще умудрились пересечься?

– В Вирджинии.

Я закрываю глаза и медленно вдыхаю, пытаясь успокоиться.

Это какой-то бред!

– Ты сказала ему?

– Да.

Тишина. Только пар с шипением выходит из утюга.

– И?

Мне кажется, что в этот момент я не дышу, боясь услышать ответ. Но Джули спокойна. Судя по тому, что не кричит и не плачет, с их разговора прошло достаточно времени. Продолжая складывать вещи в аккуратную стопку, произносит:

– Он дал деньги на аборт.

Я прикрываю глаза, представляя, каким образом мог сложиться этот разговор. И финал его представить страшно. Страшно, потому что она уже приняла решение, и я боюсь спрашивать, какое именно.

– Дай сюда, – протягиваю я руку. – Я затолкаю их ему в глотку. – Перед глазами уже маячит его лицо, которое сегодня же будет разбито до такой степени, что мать родная не узнает.

Но Джулс отвечает:

– Их больше нет.

Слова ударяются о мою грудную клетку и осыпаются вниз осколками.

– Джей-Джей…

Она перехватывает мою руку, слегка сжимая. А потом вдруг улыбается.

– Я оплатила медстраховку. И так, взяла кое-что по мелочи. На первое время. – А потом добивает меня окончательно: – Он ведь сделал свой выбор, а я сделала свой, верно?

Ее голос полностью вычищен от эмоций, доказывая, что решение это принято не в спешке. Взвешено и отполировано. А я с трудом заставляю себя закрыть рот, чтобы не выразиться весьма грубо, потому что желание прижать этого мудака к стене и врезать ему лишь усиливается.

– А теперь пообещай мне, что это останется между нами, – произносит Джули, отпуская мою руку и заглядывая в глаза. – Умом я ее понять могу, но душой… Конечно, можно выключить эмоции, постараться не расстраивать ее еще больше, но голос внутри головы, молящий об отмщении, не затихает.

«Он ведь сделал свой выбор, а я сделала свой». Ты же не оставляешь мне выбора, Джули.

Дождавшись вечера, я пишу Сету короткое сообщение: «Нужна помощь». Сет, как и всегда, откликается мгновенно, в ответ отправляя лишь знак вопроса. Ровно десять секунд требуется, чтобы принять решение. И я набираю: «Нужно кое-кого убить».

***

Ли всегда говорит, что не страх, а адреналин творит на ринге удивительные вещи. Это топливо в мужской крови. Та сила, что заставляет тебя раз за разом вставать, затыкая глотку собственному телу, считающему, что у него есть предел. Это огонь, что вспыхивает в венах, когда мы видим привлекательную девчонку, и тот, что на уровне инстинкта нашептывает нам зажать ее у какой-нибудь стены. Тот же, что велит нам защищать тех, кто нам дорог, и неважно, какой ценой.

«Август, где ты?» – пишет Джулс, не обнаружив меня дома. Несколько раз пытается дозвониться, но я выключаю мобильный.

Мы с Сетом выходим из машины, когда день переходит в сумерки. Осень. Темнеет раньше обычного. Но сегодня нам это на руку.

Я стараюсь не думать о том, что будет дальше, потому что никогда не бросался на кого-то специально. Каждый раз, когда я дрался, делал это лишь по двум причинам: либо за деньги, либо защищая себя. Но сейчас месть впервые вытесняет прочие чувства. Я испытываю моральный кайф, представляя, как сломаю этому ублюдку палец за пальцем. Медленно. За все, пролитые моей сестрой слезы. И никто не сможет помешать. Это чувство пугает. Но не останавливает.

Их дом выглядит точно так, как всегда, разве что не светится большая часть окон. Значит, уехали по делам, и видимо еще не вернулись. Мы с Сетом ждем какое-то время. А потом у гаража останавливается машина. Тобиас открывает дверь.

Одного взгляда достаточно, чтобы перед глазами появилась красная пелена. Мне не хватит никаких моральных сил оправдать его поступок. Пальцы сами сжимаются в кулак на рукоятке биты. Я поднимаюсь, делая шаг из скрывающей темноты.

– Рыж, стой! – хватает меня Сет за локоть, оглядываясь по сторонам. – Ты посмотри на тачку, на хату. Да у них же немерено бабла.

Самая большая ирония, что он не знает: мой дом – тот, что справа. И теперь я ясно вижу, как прав был отец, говоря, что эта семья прогнила насквозь.

– Они засунут тебя за решетку!

Пальцы Сета так крепко сжимаются на моей коже, что оставляют красные полосы.

– Плевать!

– Нет, – сильнее тянет он обратно. – Ты башкой думал, кто о сестрах позаботится? – словами будто подсекая под колени. Потому что я не могу подвести их. Тем более когда Джулс… «Боже, Джулс», – ее имя снова разжигает внутри пожар такого размаха, что пролети рядом перышко – сгорит. – Я знаю, ты хочешь отомстить этому ублюдку, – опустив наконец мою руку, шепчет Сет. – Но послушай меня, он того не стоит.

– Ты не понима…

– Загаси тачку – и дело с концом. Пусть в ремонт вбашляется.

Я замираю.

– Типа, сахар в бензобак насыпать что ли? Или тормоза резануть?

Сет трет шею, хмурясь.

– Блин, кажется, эта хрень не особо работает. Надо было Сола брать. Он в этом дерьме шарит.

– И?

– Да влей бензина между капотом и стеклом, там что-нибудь да загорится. Главное, чтоб на провода попало. Полыхать будет как факел. – Сет довольно улыбается. – Как же я ненавижу этих сраных мажоров.

И впервые за много лет я его мнение полностью разделяю. Следующие полчаса мы работаем так тихо, что не придерешься. Тобиас не поставил машину в гараж. Загнал между его стеной и стеклянной верандой дома, пряча ее как будто специально для нас в спасительной темноте.

Сет приносит из машины бутылку с бензином. Сам встает на шухер. Зная, что огнем может подпалить, я сооружаю подобие шнура, поджигаю и прячусь в кустах. Мы ударяем друг друга по ладони, глядя, как крошечный огонек, загоревшись, ползет по веревке.

– Погнали, нас здесь не было.

Сет уходит, но только я делаю шаг, понимаю, все идет не по плану.

Открывается дверь.

– Тобиас, я точно оставила ее в твоей машине, – кричит с порога девушка. В темноте не рассмотреть ее лица, но я знаю, это Анна. Она спускается по ступенькам.

Шаг.

Мое сердце останавливается.

Еще один.

Пропускает удар.

А потом происходит взрыв.

***

Ли всегда говорит, что не страх, а адреналин творит на ринге самые удивительные вещи. Но лишь впервые я вижу, как схлынув, он оставляет за собой дикий страх и неконтролируемую панику. Я не помню, как оказываюсь на заднем сидении машины Сета. Не помню, как он меня туда затащил. Не помню, как мы пересекаем границу Ржавого города. Все, что мелькает перед глазами – рваные нарезки кадров.

Крик, гарь, скрежет металла. А потом вой сирен, что проносятся мимо. Я буду слышать их адский рев еще много месяцев.

– Я не могу дышать! – хриплю я, и Сет опускает окна. Полностью, нараспашку. В салон врывается холодный ветер, но даже он не помогает. Сет считает, я просто надышался дымом, но я знаю правду. И она больше никогда не даст мне жить.

Я вламываюсь в дом, словно пьяный. Подступающие слезы жгут, в горле пересохло. Споткнувшись на пороге, кидаюсь в туалет и падаю на колени, держась за унитаз, куда меня с жутким стоном выворачивает.

– Август! – врывается следом Джулс. Ее глаза распахнуты, руки дрожат. – Что ты натворил?

Но я не осмеливаюсь даже повернуть лицо в ее сторону.

– Что ты сделал? – орет она. А потом с силой встряхнув, хватает за воротник, заставляя смотреть ей в глаза. Перед моими же все расплывается.

Сестра бьет меня по щеке. Со всей силы. Не знаю, чтобы привести в чувства или потому что зла до безумия. Эйприл, прибежав на крик, от страха замирает. Вскрикивает, когда на мою щеку опускается еще одна пощечина, а потом и вовсе забивается в угол. Но никто не обращает на нее внимания.

– Я убил ее, Джей, – шепчу, тут же закрывая трясущимися руками рот. – Я убил ее. – А потом меня начинает знобить так, что аж стучат зубы.

Джулс молчит, но в ее широко распахнутых глазах плещется такой ужас, что кажется, еще секунда и я в нем захлебнусь. Хрипло, давясь словами, я пересказываю все, что случилось. Выходит бессвязный бред, но Джулс не перебивает. Кажется, даже не дышит. Не двигается. Когда я заканчиваю, мы смотрим друг на друга. Она берет мое лицо в ладони и произносит так четко, словно я позабыл родной язык:

– Тебя там не было, ясно?

Я отчаянно трясу головой, сопротивляясь.

– Не могу, Джей.

– Можешь, – строго командует она. – Ты нужен нам. Мне нужен. Понял?

Нет. Нет.

Боже!

– Я…

Она снова бьет меня по щеке, приводя в чувство. Эйприл, обхватив себя руками, начинает тихо выть.

– Если понадобится, мы все подтвердим, что ты не выходил из дома. Я не позволю им забрать тебя.

А потом, указывая на задыхающуюся от слез сестру, командует:

– Ты ничего не слышала! Ясно?

Та испуганно кивает.

– Быстро в комнату!

И когда Эйприл убегает, прижимает меня к себе, обхватив руками мою голову. И я начинаю рыдать. Не просто одиноко ронять слезы. Это настоящая истерика.

– Все образуется, – шепчет сестра, успокаивая и гладя волосы. – Вот увидишь, все будет хорошо. – Хотя я знаю совершенно точно: в моей жизни хорошо уже не станет никогда…

Лишь на следующие сутки мы узнаем, что Анна жива, но попала в больницу. Нам так страшно, что мы трое едва ли дышим, вздрагивая от каждого шороха, боясь, чтобы он не оказался стуком в дверь. Несколько раз я порываюсь сорваться, наплевать на все и позвонить в полицию, но сестра запрещает даже думать об этом. Мы скандалим день и ночь. Она уходит, запирая меня снаружи в доме.

Я худею на десять фунтов, старею на миллион лет, мои руки трясутся, словно у больного Паркинсоном. Я жду, когда же наконец за мной придут, но двери остаются закрыты. Я умоляю небо о прощении, но не чувствую облегчения ни на секунду.

– С ней все нормально, – вернувшись с работы, говорит Джулс через три дня. – Опасности для жизни нет. – И клянусь, она улыбается. Как она вообще может теперь улыбаться?

Подходит ко мне, обнимая так крепко, словно пытаясь прорасти сквозь мои кости.

– Это справедливость, – повторяет, словно пытаясь убедить себя саму. – Они просто поплатились за то, что сделали с нами.

Я же хочу кричать: нет! К черту такую справедливость! Но все, что могу – лишь трусливо молчать.

– Мы семья, – говорит уверенно. – Никто нас не разлучит. – И обнимает крепче.

Ночью я не могу уснуть. Все думаю и думаю об Анне. Выхожу на улицу и, глядя в темное небо, которым мы любовались когда-то часами, пытаюсь безмолвно докричать до нее свое жалкое «прости», вот только легче не становится.

Я не могу жить. Не могу спать. Джулс запрещает даже на милю приближаться к этой семье, но я не выдерживаю и нарушаю правило. На следующий же день тайком прокрадываюсь в больницу, уже выяснив номер ее палаты и приемные часы.

Мне не составляет труда прикинуться старшим братом, назвав всю необходимую информацию. Когда я заглядываю в палату через стекло на двери, Анна без сознания. Ее руки и горло перебинтованы, а все лицо в синяках и порезах. Первое, что я хочу сделать – сорваться и бежать как можно дальше. Лучше вообще исчезнуть из штата и страны, но вместо этого открываю дверь.

Она одна, и на огромной кровати кажется совсем крошечной. Когда-то мы были одного роста. Не верится. Потому что теперь, спустя годы, разница между нами настолько колоссальна, что на миг я даже теряюсь. Неужели это она, та самая русская девочка?

В ее предплечье воткнута капельница, рука лежит на постели ладонью вверх, и я осторожно сжимаю ее пальцы.

– Здравствуй, моя Принцесса-Лягушка, – шепчу, еще не понимая, что она мне никогда не ответит, как прежде. О том, что у нее пропал голос, я узнаю почти два года спустя – когда увижу в школе, и в тот день возненавижу себя окончательно.

Глава 39. Двое

Анна

Голова кружится, спина покрывается испариной и все внутри дрожит, будто земля подо мной идет волной.

Руки к лицу. Мокрые. Холодные. Лишь бы не упасть.

Но мой мир падает.

Август

Именно так это и должно было случиться. Не говоря ни слова, она убегает в дом. Дом, от которого я столько лет бегу. И сейчас отступаю до тех пор, пока не слышу за спиной голос:

– Иди к своей цыпочке, давай, драпай за ней и не возвращайся больше! Удачи вам в большом городе. Там полно таких, как ты, сраных лицемеров! – Истеричный смешок разносится по пустой улице. – Отвечаю: жалею, что не избавился от тебя раньше.

Я даже не чувствую, как оказываюсь рядом. Миг, и моя рука сжимает ворот его толстовки. Но взгляд Сета не меняется. Он вскидывает подбородок, нагло ухмыляясь. «И что дальше? Что ты мне сделаешь?» Он прав. Я не сделаю ровным счетом ничего. И Сет это прекрасно знает.

– Что здесь происходит? – открывается соседская дверь. Дом, у которого мы устроили разборки, принадлежит одинокой старушке – мисс Скотт. Когда-то давно она каждую осень угощала нас тыквенными пирогами. – Если вы не уберетесь с моей лужайки, я вызову полицию, – кричит она, а потом прищуривается, словно узнавая: – Август?

Но я даже не поворачиваюсь, еще ее тут не хватало.

– Август О’Доннел?

Надо уходить, но мы с Сетом не двигаемся с места.

– Ловко тебе удавалось притворяться. Выходит, мы не твоего круга, а, Рыж? – бросает он взгляд на дом, что когда-то принадлежал нам. – Долго еще за идиота меня держать собирался?

– Не думал, что ты поймешь, – цежу я сквозь зубы.

– Куда мне? – хмыкает Сет. – У вас же там давняя дружба. Как там говорят… Старая дружба, новый секс? Или нет? Черт, я запутался, кто здесь с кем спал. Тот козел, от которого залетела Джулс, ее брат?

Мои рука разжимается, отпуская Сета. Джулс. Плевать на все. Плевать на Сета. Мне срочно нужно домой. Я разворачиваюсь и бегу к центральной улице, на ходу набирая номер такси.

– Э, ты куда двинул? – кричит Сет вдогонку. – Мы не закончили.

Не обращая внимания, я произношу в трубку:

– Джефферсон-роуд. Срочно.

Анна

Я бегу по лестнице так быстро, как только умею. Зная, что он не пойдет за мной. Не позволит себе войти в эти двери. Несмотря на то, что все внутри только и хочет упасть на колени, рыдать и жалеть себя, врываюсь на второй этаж, и зову так громко, как позволяет собственный голос:

– Тобиас!

Август

– Джулс! – кричу я, едва переступив порог дома и даже не разуваясь. Почти сорок минут потребовалось, чтобы добраться до Ржавого города. Этот чертов таксист плелся так, словно у него в колесах вилы. – Вам нужно срочно уехать!

– Что случилось?

Сестра взволнованно поднимается с пола, по которому раскиданы игрушки.

– Прости меня. Я не хотел, чтобы так вышло. Клянусь, я не хотел! – это все, что я успеваю произнести до того, как раздается стук в дверь.

С опозданием на два года.

Анна

Дверь его дома открывается, и Август появляется на пороге. Мое сердце кровоточит, не давая не только говорить, дышать.

– Отойди, О’Доннел, это не твое дело, – пытается оттолкнуть его Тобиас, но не сдвигает ни на дюйм.

Августу больше не двенадцать. Теперь он выше и крупнее Тобиаса. Я же, застыв в двух шагах от них обоих, не могу пошевелиться от ужаса происходящего. Расправляя плечи, Август закрывает проход.

– Убирайся обратно в город, – цедит он сквозь зубы. – Я не позволю тебе даже на шаг приблизиться к ним.

– Последнее предупреждение, – негромко произносит Тобиас, поднимая к лицу телефон. – Или я вызываю копов.

А потом я вскрикиваю, зажав рот руками. Потому что вижу, как Август бьет Тобиаса по лицу.

Август

Злость, рвущаяся наружу. Калейдоскоп картинок, которые словно в ускоренной перемотке проносятся перед моим взором. Последнее, что я помню, как мой кулак врезается ему в челюсть. Второй рукой я держу его за рубашку. А потом ударяю еще. И еще. Кожа лопается. Вены напрягаются. Но я не чувствую боли. Кто-то кричит. И это не Анна. Она больше не может кричать. Из-за меня. Нет, черт побери! Это не из-за меня. Из-за него! Красная пелена застилает глаза. Я даже не помню момент, когда меня от этого ублюдка оттаскивают. Запихивают в машину, надев наручники. Они давят на запястья слишком сильно. Когда меня привозят в участок, уже совсем темно.

– Ты здесь на всю ночь застрял, парень, – цедит в спину полицейский, заталкивая в воняющую мочой и потом камеру.

Внутри уже сидят двое. По виду обдолбанные в хлам. Я падаю на свободную лавку и закрываю глаза. Костяшки пальцев пульсируют, начиная ныть, но я радуюсь этой боли. Возможно, хотя бы она поможет заглушить ту, что внутри.

Анна

Ржавый город умывается дождем. В машине царит тишина, нарушаемая лишь редким щелканьем поворотника. Майкл за рулем молчит. Мама держит его за руку. Мы с Тобиасом смотрим каждый в свое окно. «Добро пожаловать в Ржавый город, – читаю я надпись на стене кирпичного дома. – Город, стены которого впускают не каждого». Август действительно нас не впустил. Вот только после драки мы отправились не домой, а в полицейский участок. Там у Тобиаса зафиксировали побои, а потом он написал заявление.

Все это время я просидела в машине, уставившись в одну точку, притянув колени к подбородку и обхватив их руками. Только бы не расплакаться. Я никому не сказала, что именно из-за Августа в шестнадцать лет лишилась голоса. Не знаю, почему. Возможно, потому что все еще люблю его. Как бы тяжело это ни было принять. Но теперь эта любовь заржавела. Он врал каждую секунду с того самого момента, как меня встретил. Врал, умоляя с ним разговаривать, точно зная, что именно из-за него я этого делать больше не могу.

– Это здесь? – уточняет Майкл, останавливая машину, и Тобиас кивает. – Какое убожество. Не дом, а мусорная коробка.

– Спокойнее, милый, – произносит мама. – Мы выше и обязаны их пожалеть. – А я тысячу раз жалею, что согласилась поехать. «Как ты можешь, мам? – хочется кричать мне. – Неужели забыла нашу квартиру на последнем этаже старой пятиэтажки. Квартиру, в которой от сырости чернел потолок и сыпалась штукатурка. Там, где на стенах висели ковры, хотя никто так уже не жил лет двадцать, но ведь там мы были счастливы».

Мы выходим из машины. Сложив на груди руки, я плетусь позади всех, впервые радуясь, что не могу в разговоре участвовать. Майкл стучит в дверь. На этот раз нам открывает Джули. И ее взгляд меня просто уничтожает. В пепел. Ее глаза опухли. Я хочу спросить, что произошло, но догадываюсь сама. Август. Его арестовали.

– Проходите, – спокойно произносит она, открывая дверь и впуская нас внутрь. Эйприл, прижав колени к груди, сидит на диване в гостиной. Ноэль играет рядом на полу. Я вижу, как взгляд Тобиаса задерживается на нем буквально на секунду. И в этом взгляде «все».

– Мы можем поговорить на кухне.

От напряжения, царящего в комнате, хочется кричать, потому что все выглядит настолько ненормальным, словно мы деловые партнеры, приехавшие на переговоры, а это не так. Майкл садится за стол, брезгливо проведя по нему ладонью, словно он грязный. Мама присаживается рядом. Джули напротив. Мы с Тобиасом остаемся стоять. Опираясь плечом на притолоку двери, он смотрит, как его сын собирает коробочки из-под йогурта в пирамиду.

– Я не буду ходить вокруг да около, – начинает Майкл, сложив перед собой руки. – Сегодня мы подадим запрос на установление отцовства. Потом на усыновление.

– Так будет лучше для всех вас, – ласковым голосом подпевает мама.

– Послушайте, – выставляет перед собой ладони Джулс.

Она знает, что играет в игру с неравным противником, и нет никого, кто сможет защитить ее в эту минуту. Я снова думаю об Августе.

– Он в участке, надеюсь, ты довольна, – произносит Эйприл, пока никто не слышит, и я отворачиваюсь в сторону.

Это был его выбор. Каждый несет ответственность за свой.

– Вам ведь не нужен этот ребенок, – продолжает Джулс, заметно, как тяжело дается ей каждое слово. Тобиас молча переводит на нее взгляд. – Я никогда у вас ничего не просила и никогда не попрошу. Если вы боитесь, что я стану претендовать…

– Послушай, Джули, ты, вероятно, не поняла, – прерывает Майкл. – Я не спрашиваю. Я ставлю тебя в известность. И предупреждаю, если мы не решим этот вопрос мирно, то сделаем это через суд. Как считаешь, кому органы опеки доверят маленького ребенка? Нам, уважаемой всеми в городе семье? Или тебе, матери-одиночке без нормальных условий существования? Я уже не говорю про то, что это место не выдерживает положенных государством норм. А твоя сестра… – Он наклоняет голову чуть в сторону, чтобы видеть Эйприл. – Разве ей не полагается быть в приемной семье?

Эйприл вжимает голову в плечи, но видно, как внутренне ощетинивается, словно кошка.

– Вы не можете… – уже громче говорит Джулс.

– Поэтому мы сегодня здесь, – стелет Майкл обманчиво мягко. – Чтобы договориться миром.

– Миром? Вы хотите забрать моего сына, и называете это «миром»? – Еще миг, и она сорвется. – Этого не будет никогда.

Майкл встает.

– Идем, – командует он.

И тогда вдруг подает голос Тобиас.

– Пап, стой, дайте нам поговорить, – просит он и в ответ на полный злости взгляд отца, добавляет: – Наедине.

Я крепче вцепляюсь в спинку кресла, на котором сижу, словно боясь, что меня оторвут и выставят вместе с ним за порог, но, кажется, обо мне попросту позабыли. Мама, погладив Тобиаса по плечу, выходит на улицу, Майкл, громко хлопнув дверью, исчезает следом за ней, и наступает тишина.

– Я заставлю его отказаться от обращения в опеку. Не буду делать экспертизу и тест на отцовство, – ледяным тоном произносит Тобиас.

Мне кажется, я даже дышать перестаю.

– Чего ты хочешь в ответ? – осторожно спрашивает Джули.

– Чтобы вы с Ноэлем уехали со мной. В Северную Каролину. И жили в моей квартире.

Тишина. Я даже вдохнуть боюсь.

– Постойте, а как же я? – подает голос Эйприл. – Я куда?

Не отводя глаз от Джулс, Тобиас отвечает:

– Твоя сестра может поехать с нами. Будет жить в одной комнате с Анной. Она поступила в Чапел-Хилл. И школу решила окончить там же.

Я закрываю глаза. Каждый в этой комнате знает: ни у кого из нас нет выбора. И когда открываю их вновь, Джулс тихо произносит:

– Я тебя ненавижу. – Проглатывает слезы и, вытерев рукавом глаза, командует, снова превратившись в сталь: – Эйприл, собирай вещи.

Август

– У тебя есть какие-нибудь вопросы? – спрашивает назначенный штатом адвокат. Я вижу, что его ни на йоту не волную ни я, ни то, что случилось. Но молчу и качаю головой только из-за того, что сам хочу поскорее выбраться из этого места. Наручники впиваются в запястья, и все, о чем мечтаю, – поскорее от них избавиться.

– Это ордер на твое имя, Август. – Адвокат кладет на стол передо мной бумагу, тыча в нее пальцем, будто я разучился читать. – Запрет на приближение.

Это все какой-то сумасшедший дом.

– Ты же понимаешь, учитывая прежние тяжбы между вашими семьями, суд сочтет любой твой выпад в их сторону местью? Поэтому, если не хочешь снова оказаться за решеткой, тебе нельзя его нарушать. Никогда.

Я молча втыкаю в стену.

– Тебе запрещается звонить, писать сообщения, связываться с кем-либо из них любым образом, – эти слова, как гвозди, что с треском забиваются в крышку моего гроба. – И приближаться более чем на пятьдесят футов[15]. Ясно?

– Кристально, – подхватив запечатанную штампом штата бумагу, хриплю я.

– Тогда выметайся отсюда, за тобой приехали.

Дверь открывается, и я под конвоем шагаю по серому коридору. На выходе с меня наконец снимают наручники, возвращают ключи, портмоне и мобильник. Я включаю экран. Сорок один пропущенный. Все от Джулс. Ни одного от Анны.

– Давай, топай, – подталкивает в спину коп. Я открываю дверь и от яркого света зажмуриваюсь.

У машины уже ждет Ли. Не знаю, по какой причине, я ожидал увидеть кого угодно, только не его. Первая мысль, которая приходит в голову: откуда деньги на залог? Это ведь бешеная сумма. Но единственное, что Ли произносит:

– Че так рука разбита? – Я сглатываю. – Ей богу, вдалбливаешь ему в голову, вдалбливаешь, а он все как школьник. Пальцы не вывихнул?

Я поднимаю кисть, показательно сжимая и разжимая кулак. Вроде все целы. Если бы где-то треснуло, за ночь опухло так, что не прикоснешься.

– Вот и чудно, – хлопает по плечу Ли. – А теперь садись в тачку и поехали.

– Куда? – глупо спрашиваю я.

– Домой, – отвечает он, заводя машину.

И только когда мы сворачиваем на другую, не мою улицу, я осторожно произношу:

– Ли?

Но ответом служит лишь тишина. Неприятное предчувствие внутри сворачивается все сильнее.

– Добро пожаловать в Ржавый город, – в сотый раз приветствует надпись на кирпичной пятиэтажке. – И постарайтесь не просрать собственную жизнь.

Часть вторая. Ржавые чувства

По узкому коридору исправительной колонии Дергем шёл человек. На его лице желтели синяки, волосы были стянуты на затылке в тугой пучок, а грубые ботинки отбивали от бетонного пола ровный ритм.

– Тобиас Олридж, – произнес он негромко, и решетчатые двери отворились, чтобы через пару секунд запереть его в комнате с тем, кого он никогда не хотел бы увидеть снова.

Флуоресцентные лампы на потолке светили белым светом, как в больнице, но в то же время иначе. Это место уж точно ни с чем не спутаешь, подумал Тобиас и перевёл взгляд на мужчину. Тот сидел за столом, сложив скованные наручниками руки, явно не получая от встречи удовольствия. За него говорили глаза. Точно такие же были у его сына. Точно такие же унаследовал Ноэль. Анна называла их океанами. Необузданными, дикими. Но в глазах этого мужчины давно наступил штиль. Даже их цвет словно выгорел, превратившись из когда-то насыщенного синего в выстиранный, как тюремная роба.

– Твой сын за решеткой. – Произнес Тобиас, так и продолжая стоять. Словно показывая, что не расположен к долгим беседам. Он говорил негромко. От того этот разговор выглядел еще более угрожающим. Как затихающий перед грозой лес, наполняющийся потрескивающим электричеством. – И если ты не хочешь, чтобы он закончил, как ты, то примешь моё предложение… В ответ я прошу лишь одного. Чтобы ты перестал настраивать против меня свою дочь. Даю тебе ровно один звонок, чтобы убедить ее. И завтра же твой сын будет на свободе.

Глава 1. Анна

Месяц спустя…

– Передай соль.

Я протягиваю солонку Тобиасу. Несмотря на то, что мы отмечаем день рождения Эйприл, все за столом молчат. Наверняка помнят, как мы праздновали его, когда жили рядом. Мы с Джулс тогда напекли целую гору печенья в виде зверюшек и наварили разноцветного желе, разлив его по формочкам. Миссис О’Доннел украсила дом цветами. Сплела из них венки и надела нам на головы. В тот год я представляла, как будто Эйприл и Джули были моими сестрами.

Сегодня мы сидим за столом почти тем же составом, но от мысли, кто мы теперь друг другу, я каждый раз сильнее стискиваю зубы. Джулс нас ненавидит. Даже не смотрит в нашу с Тобиасом сторону, не произносит в наш адрес ни слова, как будто мы не существуем вовсе. Эйприл же, стараясь поскорее разделаться с ужином, запихивает в рот пюре с салатом, залипая в телефон. Изредка лишь раздается стук столовых приборов о тарелку.

Этот сервиз из белого фарфора с золотой каемкой по краю – подарок родителей Лин на свадьбу. Удивительно, что она его не забрала. Узнав, что Тобиас вернулся от родителей с другой женщиной и ребенком, Лин бежала так, что даже собственные вещи оставила. В первый же день Джули демонстративно собрала их в прозрачный пакет и выставила у комнаты Тобиаса, словно памятник.

– Передай обратно, – просит Эйприл.

И я протягиваю солонку теперь уже ей. Да, я разве не говорила? Мы живем все вместе. В Северной Каролине. Тобиас пишет диплом. Джули устроилась на работу, но куда, никто из нас не имеет понятия – она работает сменами. Я оканчиваю школу в Чапел-Хилл. К сожалению, с «Вудсайд Хай» пришлось распрощаться.

Убедить Майкла оказалось не сложно. Понадобилось всего одно слово: «Август». И пусть никто, корме Джулс, истинных причин моего побега не знал, этого оказалось достаточно. Больше об этом мы с Джули ни разу не заговаривали. С Эйприл же поладили весьма неплохо. По большей части благодаря тому, что жить нам приходится в одной комнате.

В квартире Тобиаса всего две спальни. Первую занимает он. Вторую – мы с Эйприл. Джули же, не найдя иного места для сна, кроме кровати брата, притащила с какой-то распродажи раскладушку и устроила себе отдельную комнату там, где раньше была кладовка.

Почти полдня они с Эйприл выносили оттуда коробки, перетаскивая их на кухню, пока не освободили полностью. Раскладушка встала от стенки до стенки, и если чуть пригнуться, заходя, можно даже не цеплять макушкой потолок. Тобиас смотрел на это молча, насупившись, потом ушел, громко хлопнув дверью. Шекспир как-то сказал, что убитых словом добивают молчанием. Именно эту тактику и выбрала Джулс на следующие несколько недель. Сейчас они хотя бы разговаривают. Скорее по необходимости, чем из смирения.

– Эйприл, убери телефон, – командует Джули, с громким стуком опустив на стол кружку, с которой не расстается с приезда. «Знаешь ли ты, как сильно я тебя ненавижу?» написано на ней, и, клянусь, она всегда ставит ее так, чтобы надпись смотрела Тобиасу в лицо.

На самом деле она бесится не из-за телефона, а из-за того, что это он его подарил. Тобиас практически выклевал мне мозг, расспрашивая, что нужно девочке в четырнадцать. Но ориентироваться на свой вкус я не могла. Между мной и Эйприл различия размером с Гранд-каньон. Поэтому было принято коллективное решение – новый телефон.

– Не порти настроение, Джей-Джей. И так тошно.

Вообще-то за время нашего пребывания здесь у меня возникло стойкое ощущение, что мы добровольно поместили себя в психушку, и испытываем друг друга на прочность.

– Тебе понравился подарок? – спрашивает у Эйприл Тобиас. Не из вежливости, скорее чтобы просто разрядить обстановку.

– Да, класс, – отзывается она, но тут же добавляет: – Я ведь могу позвонить брату? У меня же день рождения.

И никто не успевает рот открыть, как из динамика раздается знакомый голос. Отзывающийся в груди такой дикой болью, что меня едва не скручивает пополам.

– Эй, детка, как ты? – Он делает вид, что шутит, но в голосе надлом. Он буквально сквозит фальшивыми нотами, хотя Август и смеется. – С днем рождения, мелкая засранка. Не спрашиваю о том, обижают ли тебя, потому что знаю, ты сама обидишь кого угодно. – И впервые за этот месяц я слышу, как Эйприл смеется в ответ. – Надеюсь, ты там еще не всех достала?

– Спроси сам, – отвечает она, толкая телефон в центр стола. – Спиногрыз спит, а остальные здесь. Тобиас, Джулс, и… Анна.

Повисает пауза, и я срываюсь с места, запираясь в ванной. Опускаюсь на пол, пытаясь справиться с панической атакой. Их не случалось со мной уже больше года. Лишь первое время после взрыва я начинала задыхаться от страха. Но сегодня, услышав голос Августа, снова вспоминаю тот день. А еще слова и поцелуи, каждый из которых ложь.

Я сгибаюсь пополам, обхватывая себя руками, и тихо вою, упираясь лбом в холодный пол. «Это все в прошлом». Боль в прошлом. Страх в прошлом. Взрыв в прошлом. И самая сложная фраза, которую я заставляю себя произнести вслух. Чтобы знать. Чтобы услышать ее собственными ушами:

– Август в прошлом.

Глава 2. Август

– Выключи, – слышу я раздраженный голос Тобиаса, а следом и быстрое бормотание сестры: – Мне надо бежать, – проговаривает Эйприл, а потом шепотом, как будто она приложила телефон ко рту и пытается успеть сказать все за секунду: – Я люблю тебя, братик. Я очень сильно тебя люблю.

На этих словах мне приходится запрокинуть голову, потому что я чувствую, как проклятые слезы так и норовят сорваться с глаз. Но здесь, в доме Ли, я никогда не дам им пролиться.

– Август, ты идешь? – зовет Глория. – Обед на столе. Давай живее!

– Да, сейчас! – кричу в ответ.

Сам же включаю воду, но все еще сжимая в руке телефон, продолжаю смотреть на фото на экране. Я так его не убрал. Наши загоревшие под активным весенним солнцем лица, широкие улыбки и поцелуи, которым нет конца. Мы двое втрескавшихся в жизнь, океан и друг друга. «Вирджиния – для влюбленных»[16].

Мы прописывали эту истину руками, губами, пальцами. Целуя друг друга при каждой возможности, впервые не думая о том, что скажут другие. Хотя у самой кромки океана никто бы не стал осуждать. Ведь где, если не здесь, и когда, если не в восемнадцать, сходить с ума?

Анна улыбается океану, ветер развевает волосы, а в глазах светится счастье. Которое я сам создал, а потом уничтожил.

Мне нельзя ей звонить. Нельзя писать. Пытаться связаться в социальных сетях или через кого-то из знакомых. Её семья сделала все, чтобы мы больше никогда не встретились.

– Эй, ну сколько можно ждать? Есть охота. – Это уже Ли.

– Иду.

С тех пор, как живу один, я обедаю у них каждые выходные. Глория говорит, я всегда буду членом семьи, и неважно сколько лет мне исполнится. Ли молчит. Но в его понимающем молчании за эти годы я научился замечать все оттенки сопереживания. Поэтому, чем могу, стараюсь отблагодарить за гостеприимство. Но сегодня я обещал быть в другом месте.

– Сколько можно звать? – возмущается Глория и треплет меня за ухо. Скорее флиртующе, нежели по-матерински. Но Глория из тех, кто не смутится даже голышом по центру города пройтись. – Давай, наконец, садись.

– Простите, но сегодня не смогу остаться. – Я снимаю с вешалки толстовку и влезаю в кроссовки. – Обещал одному человеку помочь.

– Кому? – спрашивает Ли.

– Потом расскажу, договорились?

Я выскальзываю из дома. Хотя на улице весна, воздух уже по-летнему жаркий. Обычная картина восточного побережья.

Ньюпорт-Ньюс самый обыкновенный город. В нем не случается ничего из ряда вон выходящего. Ничего, кроме отпетого хулигана, который час болтается в автобусах, чтобы в собственный выходной открыть двери школы. Кому сказать, не поверят.

Внутри тихо. Не слышно даже привычных шаркающих шагов уборщика. Я медленно иду по коридору, в кои-то веки наслаждаясь тишиной.

–Мисс О? Вызывали? – заглядываю в кабинет, но за учительским столом непривычно пусто. Мисс Остин балансирует на стуле, пытаясь закрепить над доской угол растяжки, и, судя по тому, что еще пару сантиметров и грохнется, получается у нее фигово.

– Кажется, вам не помешает поддержка снизу, – хмыкаю я, глядя на плакат «Доброго пути выпускникам!». На что она ворчит:

– Август, ты допрыгаешься, честное слово.

Но несмотря на строгость, улыбается, указывая на второй край.

– Слезайте, я сделаю сам. По крайней мере, если свалюсь оттуда, мое чувство собственного достоинства пострадает не так сильно, как ваше.

Хотя вру я. Какое чувство собственного достоинства? Мое давно мертво. И когда, наконец, с напутствием для покидающих школу закончено, усаживаюсь напротив.

– Спасибо, что пришел.

– Сам в шоке. А зачем позвали? Явно ведь не затем, чтоб помог класс украсить.

– Не за тем. Ты прав.

Она протягивает руку к ящику стола, доставая оттуда конверт.

– Знаю, что не имела права, но все-таки решила попробовать, – говорит, отдавая его мне. – Ведь ты рассылал письма в начале осени?

Киваю. И не получил ни одного приглашения.

– Именно поэтому я отправила результаты твоего полугодового теста в один из университетов. Надеюсь, ты на меня не обижаешься? В конце концов, ты сам сказал, что иногда стоит нарушать правила. Но мы ведь уже не чужие люди друг другу, верно?

– Верно, – осторожно произношу я, боясь, будто если с губ сорвется хоть одно лишнее слово, реальность посыплется словно матрица. Открываю протянутый лист.

«Поздравляем, вы приняты в Университет Джорджа Мейсона».

И весь мир сжимается до узкой полоски черных букв на белой бумаге. Она заставляет все внутри вспыхнуть июльскими фейерверками, зажечься огнями, но потом тухнет, потому что внизу выбита дата, до которой нужно внести первый взнос.

Мисс Остин колеблется, ждет ответа, но я даже представить не могу, что ей сказать. Выдоха хватает лишь на банальное:

– Вау.

Я опускаю взгляд.

– Что-то не видно, чтобы ты был рад.

Она пытается пошутить, и если я не улыбнусь в ответ, она решит, что ее старания напрасны. А я не хочу заставлять ее чувствовать это.

– Просто немного неожиданно. Вы же понимаете…

Она счастлива.

– Спасибо. Еще раз.

– Пожалуйста.

Я опускаю взгляд.

– Поговорим? – вдруг спрашивает мисс Остин.

Почесав нос, хмыкаю, качая головой.

– Так и знал, что за этим позвали.

– Нерафинированный разговор.

Тот самый, договор о котором мы заключили в начале года.

– Ясно. Валяйте.

Обеспокоенный взгляд мисс О буквально сверлит во мне дыру.

– Что произошло с Анной? Почему родители забрали ее перед самым выпуском?

Я отвожу взгляд. И этим, наверное, выдаю себя. Но мне больше нечего скрывать.

– От меня подальше.

Она ненадолго умолкает, чтобы понять, а может разгадать мое молчание. В любом случает не то, ни другое у нее не выйдет. Честность за честность.

– У меня ордер на приближение к их семье. Судебный запрет.

Мисс Остин напряженно выдыхает:

– Август…

Ну?

Договаривайте…

– Ты ее… обидел?

И в этот момент гнев обжигает изнутри. Почему это первое, о чем они думают? Разве я смог бы хотя бы пальцем ее тронуть? Да даже просто захотеть навредить?

– Нет, конечно, вы вообще о чем? – вспыхиваю я, едва не подскочив на стуле. – Давние счеты. Еще наши родители начали. Я же не из Ржавого, вы не знали?

Из всех моих знакомых у мисс Остин самый обширный словарный запас, но сейчас даже она едва выдавливает: – Нет.

– Мы были соседями. Жили на одной улице. Когда как в кино, знаете, почти окно в окно. – А потом сам не замечая, выдаю всю историю подчистую. Про наше детство, игры, сумасшедших Джубиас и про то, как все рассыпалось в один день словно карточный домик, заканчивая вроде оптимистично, хотя и с надрывом: – Люблю я ее короче. – Но по факту хуже некуда, потому что бумага, прожигающая мой карман – словно карта, на которой одним пунктиром вытравлен путь к ней и одновременно за решетку.

Мы оба молчим.

– Я не знаю, что делать.

И это одна большая правда. Настолько огромная, что во мне уже не умещается. Но когда я произношу ее, становится легче. Как будто скидываю с души камень.

– Скажу тебе честно, Август, когда ты попал в мой класс, у меня была паника. Одного твоего личного дела хватило, чтобы со мной едва не случился припадок. Каждый раз я шла на урок и думала: «Что он опять выкинет?». Но ты научил меня по крайней мере двум вещам.

– И чему же? – опасливо приподнимаю я брови.

– Не стоит бояться того, чего не понимаешь. Иногда оно может очень даже тебя удивить.

– А второе?

– Нужно просто двигаться дальше. Даже если кажется, что видишь вперед только на один шаг. Это мало. Но если день за днем делать по шагу, в конечном счете, дойдешь куда нужно.

Мисс Остин смотрит на меня как обычно – спокойно, немного иронично, но в этот момент мне кажется, что видит она меня по-другому. Не тем мальчишкой, что был в начале года, когда гоняла за каждую провинность. Кем-то другим. Хотелось бы верить, кем-то лучшим, чем она могла ожидать.

Я же читаю надпись на растяжке, приготовленной для выпускников.

«Мы не боимся ошибок, пока свободны бороться с ними».

– Это Джефферсон сказал.

Глядя на этот слоган, я даю себе обещание все исправить. Не знаю, каким образом. Не могу приблизиться к пониманию даже на волосок. Но прощаясь с мисс Остин, решаю сделать этот шаг в темноту. Самый первый. Потому что этого бы хотела она.

Глава 3. Анна

Несколько месяцев спустя…

Проснувшись в первый день университетских занятий, я долго лежу в постели, вспоминая начало каждого учебного года. Когда мне было семь, двенадцать, пятнадцать лет. Я никогда не проводила этот день в тишине. Рядом всегда была мама, Август, а потом и Ив. Но сегодня все меняется. Наверное именно так, в одно одинокое утро мы и становимся взрослыми. Это странное чувство. Заставляет собой гордиться, но настолько же и опустошает.

Вещи приготовлены с вечера, сумка собрана. Я заранее позаботилась о том, чтобы прийти первой и занять самую дальнюю парту. Но все идет не по плану. Я вхожу на кухню, и с удивлением застаю там Ноэля, играющего на полу с поварешками. Как бы мы ни старались приучить его к нормальным игрушкам, его упорно тянет к кухонным шкафам. Недалеко Тобиас, застыл на расстоянии трех шагов с таким выражением на лице, будто рядом не ребенок, а бомба замедленного действия. Миг, и разнесет все вокруг, осыпая дождем из столовых приборов.

– Ты должна мне помочь, – произносит он тоном, будто я – его спасательный круг, последняя надежда в этом безмерном и безумном океане отцовства. – Мне нужно его как-то накормить и переодеть после ночи, а он меня не подпускает.

– В каком смысле не подпускает? – удивляюсь я.

– Ну вот. Смотри.

Тобиас делает шаг к Ноэлю, приседает на корточки, протягивая руки, и как только тот замечает, тут же начинает так безбожно орать, что кажется, еще немного и мы перебудим не то, что весь дом, весь округ.

– Все. Все. Не трогаю я тебя, – Тобиас отступает в коридор. Ноэль косится на него еще пару секунд, а потом возвращается к своим важным делам.

– Видишь?

Я едва сдерживаю смех.

– А где Джулс? Наверняка она оставила его на Эйприл.

– Джулс на работе. А та мелкая засранка со вчерашнего дня со мной не разговаривает. Дуется, что я ее отчитал возле школы. Так что теперь она будет часами смотреть на то, как я мучаюсь и не подойдет.

– Значит, заметил, наконец, что она к тебе неровно дышит?

Тобиас скривился.

– Сложно, знаешь ли не замечать ее постоянное хихиканье.

Я улыбаюсь. Эйприл неисправима, и даже то, что Тобиас является отцом ее племянника и старше почти на десять лет, ее совершенно не заботит.

– У нее это пройдет. У всех у них проходит, – отвечаю я, вспоминая, что младшая из сестер О’Доннел не первая, кто запал на моего брата. – Эйприл просто ребенок.

– Если она кажется маленькой тебе, представь, какой она кажется мне.

– Ладно, Тобиас, мне пора, – похлопав его по плечу, собираюсь уйти, но не тут-то было.

– Стой. Помоги мне, – буквально умоляет он.

– Тобиас, – бросаю я взгляд на часы. – У меня занятия меньше чем через час. Я не могу опоздать в первый же день. – Учитывая еще и то, что я и так почти все время опаздываю.

– Ничего страшного не случится, подойдешь к лектору и объяснишь. Это форс-мажор практически. Он поймет. Хочешь, я поговорю?

Руки взмывают в воздух прежде, чем я успеваю ответить. Язык жестов пророс в меня сильнее, чем я могла подумать.

«Нет!» Но потом добавляю вслух:

– Я вообще не хочу, чтобы они понимали! Чтобы замечали и выделяли тоже не хочу!

И это чистая правда. Кто-то только и делает, что ищет внимания, а кто-то, как я, – мечтает всеми способами его избежать.

– Меня, знаешь ли, этот пацан тоже не особо-то любит. – Я не говорю о том, как укладывала его несколько часов, оставшись в доме Августа с ночевкой. – Так что лучше давай разбудим Эйприл.

– Ну, пожалуйста…– умоляет он, глядя на меня взглядом несчастной овцы, что ведут на заклание.

Я усаживаюсь с ним плечом к плечу прямо на пол.

– Просто он ведь мой сын, – разводит руками Тобиас. – А я, выходит, даже на руки его взять не могу, – и, приложив ладонь к лицу, выдыхает: – Вот же черт. Когда произносишь это вслух, звучит даже хуже, чем изначально кажется.

– Почему ты отказался от теста ДНК? Вдруг отец все же не ты?

Тобиас хмыкнул:

– Да ты посмотри на него. Он же на меня похож. Вылитый.

Его правда. Такой же невыносимый засранец.

– Это кажется нереальным, да? Я иногда просыпаюсь утром и не могу поверить. Даже слова «мой сын» в голове не укладываются. Но это…– и, клянусь, я впервые за последнее время вижу, как Тобиас улыбается. – Это как будто чудо какое-то.

И разве могу я после таких слов отказать в помощи?

– Ладно, – поднимаюсь я. – Давай только быстро. Где его еда?

– На столе.

В конце концов, что может быть сложного в том, чтобы накормить ребенка? Именно так думала я. Наивная.

И мы пропадаем почти на час.

Когда я вхожу в аудиторию, то стараюсь не думать о том, как нервничаю. Студенты уже заняли места, лекция началась, а я стою, и даже маркера с собой нет.

– О, вот и первые опоздавшие, – преподаватель на удивление совсем не зол. Его голос, как шерстяной свитер, что когда-то вязала бабушка. Мягкий, – отмечаю автоматически где-то на уровне подсознания. Но даже несмотря на это волнуюсь. – Ваше имя, юная леди, я закреплю вас за определенным местом. Именно на него вы будете садиться каждую лекцию.

Несколько десятков голов тут же поворачиваются в мою сторону. В этот момент кажется, будто их тысячи. Я буквально чувствую, как потеют ладони. В аудитории воцаряется тишина. Такая, что ее можно на куски резать. Хотя единственное, что я ощущаю, как любопытные взгляды режут меня.

Можно достать из сумки тетрадь, но руки дрожат. Я точно рассыплю свои вещи, и положение станет еще хуже. Или подойти к доске и написать на ней свое имя. Но я застываю, не решаясь пошевелиться даже. А потом слышу голос глубоко внутри, жаркий как солнце. Я не хочу этого. Пытаюсь заглушить его всеми возможными способами. Но с Августом этот трюк никогда не срабатывал.

«Уходи! Убирайся вон!» – мысленно приказываю я ему, но увы, не нашлось еще такого средства, что может блокировать память.

Это был один из тех дней, что мы провели вместе в Вирджинии. Я лежу на узкой кровати, Август занимает вторую половину.

– Посмотри на меня.

Я мотаю головой. «Нет».

– Аня! – я знаю, он редко называет меня так, но каждый раз, когда делает это, знает, на что давить.

– Я не стану этого делать, – шепотом кричу я. – Не хочу, чтобы кто-то в школе слышал. Они начнут смеяться.

– И пусть. Пусть смеются, – выкрикивает Август, разводя руками. – Это не самое страшное в жизни. Важна сама жизнь. Ты могла пострадать гораздо серьезнее, но спаслась. Подумай о людях, которые никогда больше не смогут ходить, видеть. Да, твой голос не такой, как у других, но он не делает тебя хуже. А ты прячешь себя ото всех.

– Ты не понимаешь! – злюсь я и поднимаюсь, чтобы уйти, но Август тут же ловит меня за руку и тянет обратно.

– Ладно, я знаю, что давлю, – утыкается он лбом в мой. – Прости, прости. Но я просто хочу с тобой разговаривать.

– Отстань, потому что я не хочу.

– Хочешь, я знаю, что хочешь, – приговаривает он. – И будешь делать это твоим самым сексуальным в мире голосом. И все еще завидовать мне станут, что ты моя. Вот увидишь…

«Да как он смеет!»

И в эту секунду меня переполняет такой гнев, что я готова снести все вокруг. Пусть надолго меня не хватит, но пару предложений выдохнуть вполне.

– Суворова Анна, – произношу я решительно. Становится еще тише. «Пусть смеются. Это не самое страшное в жизни». – Простите, я не очень-то настроена на поболтать. У меня травмирована гортань, поэтому это мой самый приятный голос из возможных. Но даже он закончится примерно через… – я поднимаю руку, глядя на воображаемые часы. – Минут через пять. Так что очень надеюсь, что это выступление станет последним, – заканчиваю я. Даже если они будут смеяться надо мной, наплевать.

Вот только никто не смеется.

– Вау, – произносит лектор. – Это было круто.

Смешки разлетаются по аудитории, но добрые. Как апрельские бабочки.

– Выбирайте место, Анна.

Киваю: «Спасибо». И как только поднимаюсь наверх, чтобы отыскать свободное, одна из девчонок зовет меня по имени.

– Анна! Садись с нами, – улыбается она приветливо, и я чувствую, как страх медленно утекает сквозь пальцы…

..Когда я возвращаюсь домой, он встречает тишиной. Ноэль спит. Сначала мне кажется, что Джулс тоже, но из спальни доносится голос.

– Ты общаешься с отцом? – спрашивает Джулс. Она разговаривает по телефону, а я замираю у порога комнаты, сжимая ладони, которые бьет едва различимая дрожь.

Скорее всего Август отвечает «нет», потому что, тяжело вздохнув, Джули произносит:

– Ты знал, что Майкл не виноват в том, что отца посадили?

Если было бы можно ощутить чужую боль, я бы сейчас посыпалась. Внутри меня полная сумятица и хаос. Как будто сердце разобрали по частям, а заново собрать не вышло. И острые углы торчат в разные стороны, каждый раз заклинивая. И не работает. Моя жизнь больше не работает так, как положено.

– Он сам мне сказал, – добавляет Джули. – Выходит, что все это было зря, понимаешь? Он просто все это время нам врал. А мы столько лет мучили себя напрасно.

«Не только вы», – хочу закричать я. Выскочить. Взмахнуть руками, не сдерживая ни слова, ни слезы. Упасть с ней рядом и обнявшись рыдать в две реки, но конечно же не делаю этого. А медленно оседаю на пол, закрывая глаза.

– И как мне жить теперь, Август? Что делать со всеми нами? Все настолько сложно, что я сама уже не знаю, где правда.

Я тоже, Джулс. И может, мы вдвоем смогли бы найти те самые ответы? Вот только я не знаю, как в таких случаях полагается? Что делают взрослые? Все, что осталось у меня в памяти, – воспоминания детские. Еще с той поры, когда мы жили в России. В тяжелые вечера мама обычно звала своих подруг. На крошечной кухне с полузасохшим столетником на подоконнике велись долгие женские беседы. Быть может, если разделить горечь пополам, станет легче каждой? Но я не успеваю отыскать в голове ответ на этот вопрос, потому что Джули несколько секунд молчит, а потом произносит тихо:

– Да, Август, она в порядке.

Глава 4. Август

– Кажется, это последняя. – Ли принимает из моих рук коробку и грузит в свой пикап. А я оглядываю опустевшую веранду. Горшки с цветами пришлось отдать Глории, но сдаётся мне, она угробит их уже в течение первой учебной декады.

– Можешь ехать, я пока еще раз все проверю, – салютую я и медленно возвращаюсь в дом. – Ну вот и все, – произношу в пустоту стен, которые уже через пару дней станут новым жилищем совсем для другой семьи. Набрав Джулс, коротко отчитываюсь о проделанной работе и в сотый раз спрашиваю: – Ты точно уверена, что мы поступили правильно?

– Август, – вздыхает на том конце линии сестра. – Что от него толку? Только лишние траты. А теперь тебе хватит хотя бы на первый взнос. А дальше что-нибудь придумаем.

В этом вся Джулс. Что бы ни происходило, не теряет рациональности.

– Это не наш дом, – подытоживает она. – По крайней мере наполнен он не теми моментами, о которых хотелось бы помнить. – И несмотря на то, что это правда, я все равно ещё долго стою, прижавшись плечом к дверному косяку. Глядя, как закатное солнце красит рыжим крыши. И когда садится полностью, закрываю дверь.

В моем кармане несколько сотен на ближайшее время и билет на утренний Грэйхаунд[17] до Фэрфакса. Возвращаясь к Ли, я специально прохожу мимо баскетбольной площадки. Сейчас на ней тихо, и только Сет в одиночестве бросает мяч в корзину. До этого момента казалось, будто я уезжаю не по-настоящему, но только сейчас, слушая шум металлической сетки, понимаю, что с невысказанным уважением прощаюсь с этим местом. Я как будто одной ногой уже не тут. Вот только не ясно, где именно мое сердце.

Когда-то давно я спросил Ли, почему он не уехал из Ржавого города. Он ответил, что раз он здесь, значит он кому-то нужен. В тот раз я подумал, он нужен мне. Потому что из всех грязных дел в Ржавом городе, «Угол», что принадлежит Ли – самое чистое. Я мог воровать машины с Сетом, разбирать их на запчасти, как Сол, торговать дерьмовой наркотой, потому что не осталось иного выбора, но благодаря Ли он у меня был. И за это крошечное «благодаря» я буду ему вечно благодарен.

Сет замечает мое присутствие, но не реагирует. Продолжает делать то, что выходит у него лучше всего. Играть.

– Что, все-таки бросаешь меня одного?

– Бросаю, – выдыхаю я, чувствуя, как слова растворяются по ветру.

Делаю два шага назад. Поправляю лямку рюкзака на плече.

– Вернешься, Рыж. Ты всегда возвращаешься.

– Посмотрим.

На этот раз я ухожу, не давая ложных обещаний. Потому что знаю, если действительно нужен этому городу, он найдёт возможность забрать меня обратно.

Но я чувствую, как он отпускает.

***

Здесь шумно, как на игре лиги чемпионов. Университет Джорджа Мэйсона маячит впереди серебристой вывеской. Родители, плача и обнимаясь, прощаются со своими отпрысками, выгружают тяжёлые чемоданы, фотографируются на память. Пахнет едой, что обычно готовят в дни фестивалей и ярмарок, духами и всеобщим возбуждением. А я просто стою посреди этого хаоса и до сих пор не верю.

Расплатившись с таксистом, подхватываю единственную сумку, беру под мышку баскетбольный мяч и отправляюсь на поиски кампуса. Найти комнату и какую-то подработку – первый пункт в длинном списке моих приоритетов «Как собрать свою жизнь заново».

– Привет! – едва не сбивает с ног одна из тех девчонок-активисток, что обычно встречает новичков. На ее лице широкая улыбка, на шее – платок с логотипом университета, а в руках планшет. – Твое имя?

– Август О’Доннел.

В течение следующих пятнадцати минут она, продолжая улыбаться, вываливает на мою голову основные правила проживания, вручает карту кампуса и объясняет, где забрать ключ от комнаты.

– Добро пожаловать, Август. – А потом выкрикивает напоследок, кивком указывая на мяч в моих руках: – Отбор в команду начинается во вторник.

Я салютую в знак благодарности, кидая улыбку вслед. Вхожу внутрь кампуса, чтобы забрать ключ, и останавливаюсь. Потому что вижу у стойки крайне знакомый затылок. И нет, это даже не смешно. Плечи подняты, волосы чуть взъерошены, словно по ним несколько раз подряд провели ладонью. Напоминает растрепанного воробья.

– Вы меня, кажется, не поняли. Этот тип – полностью асоциальная личность, жуткий и представляющий опасность.

«Комната 302, – читаю я на распечатанном листке бумаги, которым парень яростно размахивает. – Эрик Фрайзер || Август О’Доннел».

Теперь я и сам понимаю, с чего его так прет. Подхожу ближе. Фрайзер, не замечая меня, продолжает распинаться, напирая на стойку, словно собирается через нее перевалиться.

– Вы знаете, какой у меня средний балл? И хотите поселить меня с ним в одну комнату?

– Эрик, в нашем университете все равны в своих правах независимо от оценок, цвета кожи и расовой принадлежности, – пытается успокоить его женщина по ту сторону регистратуры, едва отрывая рот от кончика карандаша, что при этом грызет. Наверняка вечно недовольные всем первокурсники уже в печенках сидят.

– От таких, как он, нормальных студентов нужно держать подальше.

– Он еще и сын уголовника, сам недавно сидевший, – громко говорю, хлопнув его по плечу так, что Эрик аж подскакивает. Его глаза округляются. – Идем! Хватит сопли размазывать. Не съем я тебя.

– Ваш ключ, – протягивает комендант связку, едва заметно улыбнувшись.

Подмигнув, я благодарю и направляюсь прямиком к лестнице. Фрайзер тащится следом. Комната на вид небольшая: в центре стол, у стен две кровати. Тесный санузел с душевой кабинкой. Типичный студенческий эконом-вариант. Я достаю из кармана сумки нехитрый обед в бумажном пакете. Глория весь вечер готовила. Бросаю скарб в угол и падаю спиной на кровать, откусывая кусок.

– Давай договоримся сразу, – остановившись на зеленом коврике, разделяющем наши кровати, произносит Фрайзер. Брови у него нахмурены, зубы стиснуты. – Несмотря на то, что мы соседи, я не собираюсь с тобой общаться. Совсем. – Он бросает на меня долгий взгляд, будто ждет согласия, а потом поясняет еще раз, проговаривая слова по отдельности так, словно я совсем тупой: – Мы не будем здороваться, разговаривать, взаимодействовать каким-либо образом. Просто представь, что меня нет, ладно?

Не уверен, что это именно то, что он хочет услышать. Но не могу удержаться.

– Хочешь? – протягиваю я надкусанную тортилью.

Фрайзер багровеет, будто сейчас его разорвет на кровавые ошметки. Я победно улыбаюсь. На самом деле любой, кто увидит нас вместе, сразу поймет: мы терпеть друг друга не можем. Но так как чувство взаимное, совместное проживание – вполне приемлемый компромисс. Но не для него. Чтобы сдержаться, Эрик начинает разбирать сумку, вываливая на стол пеналы, учебники, стакан с карандашами, который тут же падает, рассыпая содержимое. Чертыхаясь, Фрайзер опускается на пол.

– Кажется, даже твои канцелярские друзья тебя предали.

– Последнее предупреждение, О’Доннел, – цедит он сквозь зубы, тыча в мою сторону зажатой в руке линейкой.

– И что ты сделаешь? Изобьешь меня этой штукой до смерти?

Фрайзер не шевелится, не моргает. Его нарастающая злость настолько ощутима, что, кажется, ее можно потрогать. Вот так мы смотрим друг на друга секунд пять, а потом у него тумблер срывает.

– Да пошел ты!.. – рычит Эрик и, громко хлопнув дверью, вылетает из комнаты.

Я смотрю ему вслед, дожевывая. Кажется, это напоминает начало крепкой дружбы.

Глава 5. Анна

Учеба дается мне легко. Девчонки из Чапел-Хилл со мной дружелюбны и приветливы, но я все равно я не нахожу среди них близких друзей, потому что живу не в кампусе.

– Тебе стоит переехать, – уговаривают они, но я упрямо качаю головой, все чаще ловя себя на мысли, будто пока я здесь, с Джули, Ноэлем и Эйприл, Август тоже рядом. Глупо, но почему-то так становится легче.

– Уже завела подруг? – спрашиваю я Ив по видеосвязи, когда мы привычно вместе красим ногти на ногах.

– Конечно же нет! – ни секунды не колеблясь, отвечает она.

Хотя каждый раз, когда созваниваемся по скайпу, на заднем плане всегда кто-то смеется. Она недовольно шикает и роняет что-то вроде: «Девки, тише, моя Анька звонит!» – и даже если просто не хочет расстраивать, я только рада, что ее жизнь идет дальше. Приятно видеть, как Ив улыбается в камеру, по обыкновению держа ее как попало, так что в кадр попеременно попадают то ее зубы, то шея, то снова лицо.

– С кем-нибудь из школы виделась?

– Нет, – уверенно отвечает она и, очевидно, не желая говорить на эту тему, переводит разговор, принимаясь рассказывать о том, что парни в Нью-Йорке не похожи на наших, вечно полураздетых, с выгоревшими на солнце прядями и покрытыми веснушками носами. – Не поверишь, но они другие – носят шарфы и челки набок, пахнут дорогими сигаретами, а на вечеринках в кампусе не напиваются в хлам. Вернее, не так, они тоже напиваются, но под длинные споры о будущем социал-демократов и политике.

– По-моему они просто друг перед другом выпендриваются, – произношу я.

– По-моему тоже, – даже не пытается скрывать Ив, но все равно не пропускает ни единой вечеринки.

– Знаешь, а я иногда скучаю, – прежде чем успеваю это обдумать, произношу я.

Хотелось бы думать, что «Вудсайд Хай» тоже скучал после моего отъезда, но это не так. Ни один из моих школьных знакомых не написал и не позвонил узнать, как мои дела. Баскетбольный сезон закончился нашим очередным поражением. Иви скидывала мне фотографии с выпускного, куда ходила одна. После того, как я рассказала ей про Августа, она объявила Солу солидарный бойкот.

– Я не могу встречаться с тем, кто оправдывает его поступок, – заявила Ив, швырнув через всю комнату одну из забытых в ее спальне курток Сола. – А это вообще нужно сжечь, – стрельнула она взглядом и захлопнула крышку ноутбука.

Этой же ночью, ответив на ее звонок, я услышала, как Ив плачет.

– Мне так жаль, что так вышло, Ан, – произнесла она, шмыгая носом. – Это все несправедливо. Крайне несправедливо.

Она говорила еще и еще, не стесняясь в выражениях, курила в окно, то и дело порываясь завести машину и сорваться в Северную Каролину. Но я, молча вытирая слезы, уверяла: не нужно. В тот вечер мы обе заснули с телефонами в руках. А на следующий день жизнь продолжила свой бег.

Август на выпускной не пришел. Он уехал. Вот только куда, я не имела ни малейшего понятия. Я могла бы расспросить Эйприл, ведь наверняка она знает, но не стала этого делать.

– Анна…

Я заставляю себя улыбнуться в камеру. И показываю: «Не переживай, со мной все в порядке. Я двигаюсь дальше. Честно. Как мы и договаривались». Знаю, что даже если буду стараться, не смогу быть хотя бы вполовину такой сильной, как Ив. Но она произносит тихо:

– Я тоже скучаю…

..В октябре жизнь наконец устаканивается. Индикатором, как бы странно это ни звучало, служит холодильник. Весной, когда мы переехали, там было практически пусто. Несколько упаковок готовой еды для микроволновки да пара бутылок колы. А потом все начало меняться.

Сначала появились свежие овощи. Йогурт, молоко, хлеб и курица, потому что покупки делает Джули, а она крайне экономна, но сегодня я обнаруживаю кучу всяких вкусностей и кусочек сыра «дорблю». Джулс единственная из нас его обожает. И единственная, кто не купит ни за какие коврижки. «Сколько они хотят за фунт? – выдает она обычно целую тираду в супермаркете. – Да это настоящий грабеж. За такие деньги и перебиться можно». Значит, «пришел, увидел, накормил»? Такова твоя новая тактика, братик? – думаю я, и, пододвинув упаковку с сыром на самое видное место, закрываю дверцу.

– Вряд ли у него получится этим ее сломать, – раздается за спиной голос, так что я едва не подскакиваю.

Эйприл, расслабленно устроившись на полу у дверного проема, что-то читает, сложив по-турецки ноги.

– Почему ты так думаешь?

Вместо ответа она поворачивает толстую тетрадь, давая прочитать на обложке: «Джули».

– Судя по тому, что она сама тут пишет, драма между ними нешуточная.

Если бы я могла взвизгнуть, то обязательно бы это сделала. Потому что только Эйприл может так нагло вломиться в чужую жизнь, не испытывая при этом ни малейшего укора совести.

– Ты в своем уме? – шиплю я на нее, тоже опускаясь на корточки и выдергивая дневник из ее рук. – Это же личное!

Боже! Как хорошо, что я никогда не писала дневников!

– Знаешь ли, меня тоже никто не спрашивал, хочу ли я менять не только дом, но и штат, – шепотом кричит Эйприл в ответ. – Так что все вполне честно. Я вправе знать, что за дерьмо между ними происходит.

– Эйприл, так нельзя! – упрямо настаиваю я, так что теперь мы обе на полу замираем, вцепившись в несчастную тетрадку. – Если Джулс узнает, то убьет нас обеих!

– Она его в мусор выкинула. Так что считай, я случайно нашла. Хочешь сказать, если бы тебе выпала возможность прочитать дневник моего братца, ты бы отказалась?

– Причем здесь он?

Но договорить не успеваю. Судя по крикам, что раздаются со стороны гостиной, в нашем королевстве снова революция.

– Ты должен был согласовать этот вопрос со мной! – возмущается Джулс.

– С чего это? – орет Тобиас.

– Ей не понравилась Глория – наша новая пуэрториканская няня, – поясняет Эйприл.

– Почему? – удивляюсь я. – Кажется, Ноэль с ней неплохо поладил.

– Наивная. Думаешь, в этом дело? Если я хотя бы на десять процентов знаю свою сестру, то тут вопрос не в няне, а в принципах.

И словно в подтверждение ее слов Джулс выдает целую тираду:

– Это мой ребенок! И ты не имеешь никакого права здесь что-то решать!

Да уж, бравады ей не занимать.

– Вот видишь, – улыбнувшись, разводит руками Эйприл, все-таки выхватив дневник. – Идем отсюда.

– Это наш ребенок! И я имею полное право!

Мы затихаем в коридоре, не зная, выдать себя или таиться дальше. Я не хочу мешать, а Эйприл, кажется, не прочь послушать, в итоге обе замираем на месте, потому что путь к нашей комнату лежит мимо спальни Тобиаса, а именно на ее пороге эти двое сейчас ругаются. Джулс ударяет по его груди сжатым кулаком, но Тобиас не двигается с места.

– Хочешь аннулировать нашу сделку? – почти равнодушным тоном произносит он. Его губы трогает едва заметная усмешка. – Валяй.

Но вместо ответа Джулс разворачивается и, бросив напоследок уже ставшее привычным «ненавижу», собирается уйти, только Тобиас крепко хватает ее за локоть и не отпускает.

– Чего ты от меня хочешь? – сурово произносит он.

Мне кажется, даже все и всегда знающая Джули не сможет на этот вопрос ответить. Я вижу, как она мечется, не зная, в какую сторону между любовью и гордостью сделать шаг. Знаю, она все еще его любит. Откуда? Потому что иначе не смотрела бы на него с такой болью в глазах. Не ломала себя изо дня в день, изображая силу и уверенность, а на деле едва собирая по осколкам. Я знаю, потому что чувствую то же самое. И точно так же, не представляю, что с этой любовью делать.

– А ты? – отвечает она.

– Останься, – вдруг просит Тобиас. – Останься со мной. В этой комнате.

Джули на мгновение теряется. Даже голос становится тише.

– И ты предлагаешь мне спать там же, где спал с ней? – брезгливо указывает она в сторону его спальни. Тема Лин в нашей семье до сих пор до конца не закрыта. – Ты жениться на ней собирался каких-то пару жалких месяцев назад.

– Но не женился ведь.

– И я должна это проглотить?

Тобиас разводит руками.

– У меня нет иных вариантов, – заметно разражается он, снова становясь тем самым Тобиасом, которого мы так хорошо знаем, и с каким-то особенным саркастическим наслаждением добавляет: – Но чтобы ты знала, секс ни с одной девушкой не сравнится с тем самым разом на заднем сиденье в Вирджинии.

У Эйприл челюсть падает так низко, что мне буквально приходится ее приподнять ладонью.

– Ненавижу!

Джули стискивает зубы и, покраснев до корней волос, проносится мимо нас так быстро, словно ее ветром сдуло.

– Продолжай убеждать себя, – произносит Тобиас и хлопает дверью спальни.

– Эм-м… – поворачиваюсь я к Эйприл, не представляя, что здесь еще добавить.

– Господи, какая же моя сестра дура, – произносит она, а потом молча уходит в комнату, оставляя дневник Джулс мне.

Хотя знает, что я никогда не стану его читать. Однозначно не стану.

Глава 6. Дневник

Наша встреча была совершенно не похожа на сцену из глупого фильма. Он не произнёс мое имя, ошарашенно застыв на другом конце улицы. Я не развернулась и не сбежала, оставляя зрителей гадать, что же случилось. Все было не так.

Этот день должен был стать самым лучшим событием весны. Как глоток свежего воздуха после месяцев взаперти, темных и тягостных. Дорогой автомобиль без верха, легкий ветерок, еще не ставший по-летнему знойным, трасса 64 и двухдневный отдых на пляже в Вирджинии.

Я уничтожила почти все сомнения. В том числе и о том, как пройдет сегодняшняя ночь. И даже почти перестала морщиться, не в силах отделаться от собственных мыслей, что собираюсь расплатиться за помощь сексом. Хотя, формально это не так. И Бен мне нравился. Даже больше, чем прочие, пытавшиеся ко мне подкатить.

Он юрист, специализирующийся на семейном праве. Мы не так давно вместе, но после всех поступков и помощи с опекой над Эйприл и Августом, не мне было сомневаться в его порядочности. Он высок, симпатичен, сдержан. Ненавидит громкую музыку. А главное, очень хорошо подходит под мой стандарт отношений, в котором все, как в хозяйстве, должно находиться на своих местах. Зимние вещи на антресолях, осенние в полках, летние на вешалке. Специи в стеклянных банках, альбомы в коробках из-под обуви, секс на пятнадцатом свидании. Ни один из пунктов не был нарушен. Четырнадцатое было позавчера.

– Не переживай, ты быстро подружишься со всеми. Эти ребята из моего кампуса, почти все – зануды юристы, – произнес он, помогая выйти из машины и обняв за плечи так, что теперь я могла рассмотреть всю компанию. Людей было немного. Все как и мы только приехали, поэтому мелькали туда-сюда, таская из багажников еду и вещи.

– Эй, Ти! – крикнул Бен. – Тобиас!

И я окаменела, словно статуя, утопая новыми белыми кедами в песке. Не двигаясь, не дыша, глядя, как парень, с которым приняла решение связать дальнейшую жизнь, пожимает руку другому. Тому, о ком столько лет мечтала забыть. «Разве бывают такие совпадения?»

Медленно подойдя, Тобиас скользнул по мне взглядом, задержавшись чуть дольше, чем полагается правилами приличия. «Бывают все-таки». А потом покачал головой и ухмыльнулся. Наверняка тоже подумав о том, какое у жизни садистское чувство юмора. Почему-то я ждала, что он воскликнет: «Вот так сюрприз! Да мы ведь давно знакомы», но Тобиас лишь протянул руку, представляясь, словно впервые меня видел.

– Джули, – сухо ответила я, пожимая его ладонь, но он наклонился и, не отрывая взгляда, поцеловал мои пальцы. Взгляд против воли зацепился за его губы. Четко очерченные, с едва заметными ямочками в уголках. Воспоминания, связанные с ними еще не растворились среди течений рек памяти. И я невольно сделала шаг назад.

– Не будь, как обычно, засранцем! – выкрикнул кто-то.

Парни рассмеялись. Наверное, это была хорошая шутка. Я же в тот момент поняла, что, если прямо сейчас не уеду, сославшись на что угодно, просто не выдержу этот уикенд. Каждый жест, каждая улыбка причиняла жуткую, тупую и непреходящую боль. Возвращающую в наше общее прошлое, от которого остались лишь воспоминания. Выгоревшие. Блеклые. А сейчас увидела – и все заискрилось вновь.

Вот только тогда он был совсем мальчишкой. Вечно лохматым и непричесанным, играющим свои жуткие песни и таскающим десять пар абсолютно одинаковых черных джинсов. Колющим фисташки боковым резцом и считающим фильмы Тарантино лучшим, чем может гордиться наша страна. А сейчас он совсем другой. Выше, мужественней, взрослее. И я больше не знаю, что скрыто у него под рубашкой. Та же ли там душа?

Но самое страшное, что я хотела узнать. А этого делать было нельзя катастрофически.

– Детка, помоги девчонкам, заодно познакомитесь, – предложил Бен и вместе с другими парнями отправился ставить палатку. Ту самую, в которой я сегодня решила перевести наши отношения на новую ступень, а теперь только и думала о том, как бежать.

Девчонки смеялись и болтали, но я не слышала, о чем. Только когда кто-то дважды позвал по имени, обернулась.

– Ты приехала с Беном? – приветливо спросила невысокая девушка-азитка и протянула пластиковую чашку с овощами. – Нарежешь? Нож там, в синей сумке.

– Да, мы вместе, – выдавила я из себя, хотя все внутри твердило: «Ложь». Происходящее буквально пропиталось ею.

– Тоже на юридическом? Не видела тебя.

– Нет, я учусь не там.

Я не уточнила, что не учусь нигде. Все равно этот разговор – банальная вежливость. К тому же мой мозг уже принялся сочинять дерзкие ответы в нашей с Тобиасом не состоявшейся беседе. Голливудские сценаристы бы позавидовали.

– Никогда не ночевала на свежем воздухе?

– Что? – переспросила я рассеянно.

– Просто ты будто нервничаешь, – улыбнулась девушка. – Я тоже в первый раз переживала. Обычно предпочитаю спать дома, а тут воздух, океан, звезды и десяток незнакомых людей. Целое испытание для такого интроверта, как я.

Не то, чтобы я тоже была интровертом, поэтому прошептала:

– Да уж… То еще испытание…

– Тебе понравится. Они милые. Хотя и ведут себя иногда, как дети. Кстати, я Лин, – протянула она руку, но тут же убрала, посмеявшись своему жесту.

– Джули, – ответила я.

– Я знаю. Бен много о тебе рассказывал. Закончила?

Краткий кивок.

– Тогда идем, покажу тебе наш костер.

И зашагала по песку так легко, словно не касалась его, а летела как чайка. Почему-то мне захотелось назвать ее именно так.

– Вон там ваша палатка, – указала она рукой.

– А ты, вернее твой…

– Нет, я одна. Не все здесь парами, увы. Хотя меня Тобиас позвал, но я почти никого не знаю, только второй раз приехала, – и вдруг бросила такой тоскливый, одинокий взгляд, как у побитого щенка, в сторону моего бывшего, что внутри поднялась желчь. Не хватало только подружиться с девицей, пускающей на него слюни. Но в следующую секунду дело стало еще хуже. Потому что из палатки вышла еще одна девушка, и теперь я смогла увидеть четко – у Лин нет шансов, потому что уже есть та, кто считает Тобиаса своим.

Стало тошно. Стало душно. Хотя в лицо и дул океанский ветер. Я представила минимум три способа убийства. Подобрала четыре десятка обидных прозвищ для этой девицы, тощей, словно доска. В итоге прошла меньше чем за час все стадии смирения, повторяя: «Отпусти…» – потому что больше всего хотелось забиться куда-нибудь в угол и плакать. Но плакать я бы не стала. Хватило с меня предыдущих лет.

Когда на пляж опустились сумерки, все расселись вокруг разведенного из собранных веток костра. Слева примостилась Лин, решившая прибиться ко мне – может, одно разбитое сердце на расстоянии другое чувствует? Справа уселся Бен, и мне бы к нему ближе пододвинуться, но почему-то именно в этот момент не захотелось.

– Держи, – протянула Лин кружку с горячим кофе. «И вместе с первым глотком проглоти невыплаканные слезы», – мысленно добавила я.

Девушка Тобиаса в отличие от нас, завернутых в простые хлопковые шмотки из Таргета[18], вышла в легком коротком платье. Широко улыбаясь, поцеловала Тобиаса в щеку, прижалась к его плечу и принялась что-то тихо рассказывать. На самом деле, никакая она не доска. Красивая и высокая. Просто стройная настолько, что даже тазовые косточки сквозь тонкое платье просвечивают. И совершенно, безоговорочно не похожа на меня. Волосы светлые. Глаза наивные, распахнутые. Запястья настолько тонкие, что кажется переломить можно двумя пальцами. Я никогда не была такой. Даже в шестнадцать моя грудь была оформившейся, а бедра округлыми. Когда-то Тобиас говорил, что это самая красивая форма из всех, потому что в точности напоминает гитару. А что же теперь? Либо он разлюбил музыку, либо слова те были чистым враньем.

Девушка снова потянулась к Тобиасу.

– Не трогай его, не трогай, – как завороженная повторяла я, глядя, как она гладит его по груди, так и намереваясь скользнуть под рубашку. «Тебе не больно. Нне больно». Но почему же тогда мне плохо настолько, что едва получалось дышать.

– Джулс, все в порядке? – Рука Бена опустилась на мое плечо, притягивая к себе.

– Просто немного замерзла, – соврала я. Хотя огонь горел рядом.

– Иди ближе, согрею.

Он накинул на меня свою толстовку и поцеловал в висок. Этот жест не остался незамеченным Тобиасом. И я специально натянула ткань повыше, закутываясь в нее, как в кокон.

– Рич, ты взял гитару? – выкрикнул кто-то.

– Надеюсь, он ее забыл, – тихо прыснула Лин, чтобы никто не услышал.– Ричи так себе музыкант, – шепнула она. Я хотела спросить, почему не играет Тобиас, но уже спустя пятнадцать минут поняла: никто из его друзей не знает о том, что он вообще умеет.

– Хватит! – выдержав лишь пару фальшивых песен, застонали все хором. Тобиас, нахмурившись, забрал из рук смеющегося парня инструмент. А потом вдруг закрыл глаза, погладив деку с такой любовью, с которой не каждый к любимой прикасается. Перед моими же глазами в воспоминаниях были его руки, его пальцы, перебирающие струны, взгляд чуть исподлобья и улыбка, что обычно играла на губах, когда он что-то сочинял.

– Ты играешь? – толкнул его кто-то локтем. – Не, он что, правда играет?

– В прошлой жизни, – попытался отшутиться Тобиас. Его глаза нашли мои, задержавшись всего на секунду. Но этого мига хватило, чтобы между нами все всколыхнулось снова. Страсть, такая сильная, что даже костер, разделявший нас, не смог бы ее погасить. И вдруг его девушка воскликнула, едва не разлив пиво:

– Сыграй для меня.

Не в силах выдерживать больше этот театр, я подскочила. Хватит! Вон отсюда.

– Джулс, ты куда? – Это был Бен.

– Голова разболелась. Не надо, не стоит меня провожать.

Возможно, это было глупо, но я не хотела, чтобы Тобиас играл для кого-то еще. Его музыка всегда принадлежала мне. А еще в глубине души, где-то так глубоко, что даже себе я боялась в этом признаться, я надеялась, он пойдет за мной. И он пошел. Догнал у края импровизированного палаточного лагеря, скрытого от посторонних глаз за разросшейся осокой.

– Джей, стой, – произнесённое им имя отозвалось внутри волнительной дрожью. Как будто мне снова пятнадцать, и это наше первое свидание. Неловкое, трепетное.

Он схватил меня за локоть, так резко заключая в кольце рук, что я даже не успела увернуться и тут же оказалась прижатой к его груди. Медленно вдохнула знакомый запах, закрыла глаза и внутренне умерла. Не только потому, что сходила от этого запаха с ума. Я ненавидела запах рубашек Бена.

– Уйдем отсюда, – шепнул Тобиас не как вопрос вовсе.

А что произойдет дальше, было прекрасно понятно нам обоим. Его автомобиль. Дикий пляж. Пустая стоянка и заднее сиденье.

Мы не уехали далеко. Всего десять минут дороги, во время которой хранили молчание. А потом он меня поцеловал. Как будто заново вдыхая жизнь, которая все это время медленно вытекала, словно вода из дырявого сосуда. Наши поцелуи всегда были такими – безумными, долгими, дикими, как концентрированная страсть.

Как и много лет назад, он протянул мне руку, помогая усесться сверху. Расстегнув лишь верхние пару пуговиц, я стянула с него рубашку, а он опустил бретельки моего платья вниз. Торопливо освободив грудь, Тобиас сжал ее между пальцев, заставляя задохнуться, а затем – сменил руки на губы, отправив ладони под юбку. Белье, не церемонясь, отодвинул в сторону.

Наши лбы соприкасались, дыхание смешалось в одно, мы торопились так, будто боялись не успеть, будто еще чуть чуть, и мир рухнет. Я, извивалась, царапалась, припоминая ему все обиды, он же в ответ жадно кусал кожу на моей шее, зная, что завтра там будут красоваться багровые засосы. Я гладила его волосы, раз за разом шумно выдыхая и пропуская темные пряди между дрожащими пальцами, он, откликаясь на ласку, зализывал собственные укусы, словно извиняясь. Стоны мягко зависали в воздухе, пока я плавно опускалась и поднималась на его коленях. Прикрыв глаза, он нашептывал что-то бессмысленное и бестолковое, больше похожее на мантру из моего имени. А я дышала и жила, впервые за много месяцев.

Тобиас знал как мне нравится. Мне не нужно было его направлять, говорить или помогать моему телу чувствовать, ведь мы столько раз занимались этим раньше – тайком от родителей, на чердаке то их дома, то нашего, на заднем сидении автомобиля, как сейчас. И как бы я не хотела признавать, ни с кем кроме него мне не было так хорошо. Но хуже всего, что Тобиас тоже это видел.

Даже когда все закончилось, он все равно не разомкнул объятья, но я ему и не препятствовала. Гладил спину, плечи, едва заметно улыбаясь и касаясь так, как умеет лишь он. Боже, как я любила его руки. Загрубевшие подушечки пальцев, узкие ладони. Как же я скучала по их прикосновениям. Наглым, нежным, ласковым. Каждый раз разным, но всегда одинаково страстным. Я обожала его руки в своих волосах, на своих бедрах, на своей груди. Эти руки всегда принадлежали мне. Взяв его ладонь, я переплела наши пальцы. И этот контакт показался интимнее, чем секс до этого.

– Джей, – произнес он тихо, упираясь в мой лоб своим. – Я так по тебе скучал.

Я закрыла глаза, не желая, чтобы этот момент заканчивался. Хотя и знала, что не смогу избежать. Попыталась отодвинуться и Тобиас отпустил, сверкнув глазами в полумраке.

– Поговорим?

Теперь положение казалось хуже некуда. Нам не о чем было разговаривать. Он это прекрасно знал с самого начала. Поправив одежду, я перелезла на соседнее сидение.

– Ничего не меняется, – выдохнул Тобиас и, достав пачку сигарет, закурил в открытое окно. Дым устремился в темное небо.

Я промолчала, сжав губы. Зацелованные, горячие, они покалывали, напоминая о случившемся. Мне хотелось сказать, что ведь и мы все те же, но я промолчала, принимаясь собирать распущенные волосы надетой на запястье резинкой обратно в хвост.

– Что ты в Вирджинии Бич делала? – спросил Тобиас.

Я знала, ему не понравится ответ, но все равно произнесла:

– Праздновала начало новых отношений.

Даже воздух в автомобиле отторгал эту правду-ложь, словно инородное тело.

– Ух, – ухмыльнулся он. – И давно вместе?

– Пару месяцев. – Сама не знала, зачем выкладывала. Все те монологи, что я так упорно весь день вела в голове, моментально из нее испарились. – Решила перевести их на новый уровень.

– Надо было сразу сказать, – хмыкнул Тобиас. – Я бы хоть рубашку свежую по такому поводу надел.

– Очень смешно.

– А вот мне что-то не особо.

Затушив сигарету о подошву ботинка, он выкинул окурок в окно. Запустил ладонь в волосы, все еще на меня не глядя.

– Не думай, что это изменило что-то между нами, – произнесла я.

– Жестоко.

– А на иной вариант я не надеялась.

Я умолкла. Тобиас открыл дверь, пересел вперед и завел машину.

– Я отвезу тебя обратно. Сам уеду. – И больше не сказал ни слова.

Он так никогда и не узнает, что как только он исчез, я вызвала такси, и всю ночь просидела на стоянке Грейхаунда, ожидая автобус. С Беном мы расстались. Сухо и без выяснения отношений. Боже, да этих отношений и не было вовсе. Жаль только, что поняла я это слишком поздно. Потому что за ошибки приходится платить. И цена порой оказывается весом в новую душу.

Спустя шесть недель я стояла в холле университета северной Каролины, самая не зная, зачем приехала сюда.

– Поговорим наедине?

Тобиас не смутился, не удивился моему приезду. Даже не спросил, как я узнала, где именно его найти. Произнёс лишь одну фразу:

– Почему я должен верить, что этот ребёнок мой?

И более унизительного положения просто невозможно было представить.

– Ты сама говорила, что собиралась со своим новым парнем переспать, – засунув руки в карманы брюк, произнес он. – Откуда мне знать, что ты не исполнила свой план?

Я не чувствовала себя настолько отвратительно со дня, когда посадили отца. Но уже тогда что-то в душе потухло, поэтому смогла ответить спокойно и без истерики. Даже голос не дрогнул.

– Я не спала с ним.

– Допустим.

– Мы не предохранялись, помнишь?

Тобиас, усмехнувшись, покачал головой.

– На то и был расчет?

Падать ниже было некуда. Все, что я могла сделать – уже сделала. И я ответила:

– Ты прав. Все именно так. Жаль, не вышло.

Не говоря больше ни слова, я развернулась, чтобы уйти, но услышала за спиной:

– Джей, стой. – Не знаю, почему я остановилась. Что еще хотела услышать? Все будет хорошо? Нет, не будет. Итак ясно.

Не оборачиваясь, я замерла, глядя на вытершийся пол под ногами. Тобиас обошел по кругу и протянул руку. Как символ, знамение, ответ «Я буду рядом», и все внутри затрепетало, воспарив, чтобы в следующую секунду упасть и разбиться. Потому что, когда я наконец решилась ее принять, увидела, что это не протянутая ладонь, а конверт.

– Здесь не так много, но, думаю, хватит.

И это был первый раз в моей жизни, когда я смеялась до истерики.

Глава 7. Август

С начала учебного года прошло полтора месяца. Мне же кажется, что время здесь тянется, словно в закоротившей матрице. Возможно, потому что в жизни моей ничего особо не происходит, а может потому, что мыслями я каждый раз возвращаюсь к Анне. Стараюсь этого не делать, но все равно не могу удержаться. А еще в университетской библиотеке работает девчонка до невозможности на нее похожая, и каждый раз она ненавязчиво со мной флиртует. Умом я понимаю, вляпаться в новые отношения все равно, что клеить пулевую дыру пластырем, но увы, не могу перестать ловить ее взгляд. Ее ли?

Эрик молчит. Хотя, вижу, внимание обратил. И клянусь, каждый раз, когда он смотрит на меня, в его глазах невысказанное: «Ну же, докажи, какой ты на самом деле ублюдок». Только он не знает, что между мной и Анной поставлена точка. Даже не просто точка – большая жирная печать окружного отдела полиции.

Между нами все кончено. Так почему же я сам перед собой все равно оправдываюсь? Почему при одном только взгляде на другую девчонку, чувство стыда тут же просыпается, принимаясь толкаться в груди? Хотя я прекрасно знаю ответ. И от этого знания только противнее становится.

– О’Доннел, по левой боковой свой коронный к кольцу! И двигайся, двигайся, тебя же первого «снимать» будут! – орет на нас тренер в провонявшей потом раздевалке. – Фрайзер, твоя задача прикрывать О’Доннела, какого хрена ты постоянно сворачиваешь на другую сторону? – брызжет он слюной у доски, разбирая сегодняшнюю игру. – С какой стороны ты играешь?

– С левой, – недовольно бурчит Эрик, за что тренер швыряет в него пыльную тряпку, которой только что стирал его имя.

– Так какого черта ты не там? О’Доннел, что у вас с Фрайзером за семейные драмы?

Я мысленно шлю его в задницу. И так понятно, что любым игрокам нужно время друг к другу притереться. Но мы с Эриком – особая история.

– Правая сторона! – распекает он теперь остальных, пока мы с Фрайзером уничтожаем друг друга взглядами. То, что окажемся в одной команде, не стало сюрпризом, но сработаться у нас так и не вышло. Мы отыграли вместе несколько недель. Потом пошел жесткий прессинг, и все это «Выложитесь на полную», «Вы – одна команда» и прочее дерьмо, попросту вылетело в трубу. Если ты ненавидишь того, с кем должен стоять локоть к локтю, не сложится здесь, как ни ори и не швыряйся мелом.

– Фрайзер, тебе надо набраться опыта. Поиграешь в дублирующих и тренировочных матчах, – под конец выдает тренер. И объявляет громко: – Свободны!

После того, как он покидает раздевалку, все начинают шевелиться, обсуждая игру и взрывая стены хохотом. Фрайзер уходит молча. По идее я должен радоваться, что от него избавился, но хочется встать, точно также сбежать и никогда не возвращаться. Так мерзко внутри.

Из раздевалки я выхожу последним. Не знаю, почему. Нравится приходить первым и уходить, когда внутри никого не остается. Как будто прощаясь с этим местом до завтра. Как будто оно мое. Закрываю дверь, из офиса тренера доносится голос.

– О’Доннел, задержись. – Он достает из ящика стола комплект формы в цветах университета и кидает мне в руки. – Для игры в следующую пятницу.

– Хорошо, сэр. – Но только уйти так просто не получается.

– Знаешь, почему я удалил Эрика? – Я так и замираю у двери. – Не потому что он плохой игрок – хороший. Но он мешал тебе. А я решил на тебя поставить.

– Вот уж спасибо, – выдавливаю я. – Не очень-то справедливо.

– Спорт вообще несправедлив. Тебе ли не знать.

– О чем вы?

– Школа «Вудсайд». Матч с «Хай Уиком». Я видел, как ты отдал ему игру.

– Раз видели, чего тогда взяли? Майку вон выдаете.

– Не каждый лучший игрок штата становится звездой НБА. Не каждый капитан заслуживает быть им. И не каждый виновный виновен на самом деле.

– В таком случае, каждый заслуживает еще один шанс. И Эрик тоже.

– Не всему в жизни можно научить, Август. Я наблюдал за твоей игрой. Ты всегда реагируешь на долю секунды быстрее остальных. А главное, головой играешь, что вообще не вяжется с отсутствием у тебя хоть какой-либо школы.

Я хмыкаю.

– Потому что у меня ее не было.

– А где учился играть?

– На улице.

– О том и речь. Есть вещи, которые в себе можно только вырастить. Поэтому есть те, кто играет четко по правилам, и те, кто готов не только по их краю пройти, но и пару раз погулять за линией. Ты из таких. И пока я не увижу того же во Фрайзере, он будет на скамейке запасных. К тому же, зависть это плохо. А Эрик тебе завидует. И я понимаю, почему.

Кажется, я тоже догадываюсь. Вот только баскетбол тут совершенно не при чем.

– Один из моих ключевых игроков после этого сезона уходит, – добавляет тренер. – Мне будет нужна замена. Если готов выкладываться, к концу года поговорим о стипендии.

– Готов, – отвечаю я быстрее, чем успеваю осознать.

– Тогда жду послезавтра. Теперь у тебя тренировки и по выходным.

И когда он спрашивает, какой я хочу себе номер, неожиданно для себя прошу:

– Можно тринадцатый?

***

– Мэйсон Патриотс, охренеть, – в третий раз восклицает Сол, пока я рассказываю, как устроился. Я приехал на выходные домой и попросил его мотнуться со мной в город за новыми кроссовками. Это, наверное, единственная часть моего гардероба, на которой я не могу экономить. Потому что ноги – все равно, что мои крылья, и если эта команда позволит хоть куда-то вырваться, то, значит, хорошая обувь – первая инвестиция в будущее, которой я не могу пренебречь.

– Как там Ив? – спрашиваю, запрещая себе додумывать, заканчивать мысль, что вьется красной ниткой дальше.

– Не пишет, – отвечает он, тут же объясняя: – Шестьдесят кусков в год. Самый дорогой колледж в штатах. Чего ты ждал?

Сол тараторит что-то ещё, но я его больше не слышу. Сквозь витрину магазина, в котором мы находимся, взгляд выхватывает из толпы знакомую черноволосую макушку на руках у незнакомой женщины. На вид ей не меньше пятидесяти. Судя по всему, няня.

– Подожди меня здесь, – прошу я. – Сейчас вернусь.

Женщина ставит Ноэля на пол небольшой детской площадки в торговом центре между аутлетами, а сама садится неподалеку, доставая книжку. Я подхожу ближе.

– Эй, – протягиваю руки, и Ноэль радостно бежит ко мне. Бежит так уверенно, что я даже теряюсь. – Да ты совсем вырос, слюнявый генератор. – Женщина тут же подскакивает, и я поясняю: – Мы родственники.

Но ее беспокойство тут же пропадает, когда она видит, как малыш тянется ко мне навстречу. Как же я, оказывается, по нему скучал. Я поднимаю его на руки, пару раз подбрасывая, от чего он заливается смехом. Больше всего на свете я боялся, что забудет, ведь он у нас пацан с понятиями. Но, зря. Он помнит. И когда прижимается ко мне, обнимая за шею, приходится крепко зажмуриться, запрокинув голову, чтобы к чертям собачьим не разрыдаться.

Я целую его в макушку, вдыхая родной запах. Столько раз, приходя домой вымотанным и уставшим, едва лишь услышав детский плач, я раздражался и мечтал, чтобы его никогда не было. Чтобы он не родился, а мне не приходилось ночами не спать, раз за разом его укачивая. А теперь он сжимает мой палец своей мелкой рукой и этим крошечным жестом просто выбивает из моей груди весь воздух.

Мы стоим так какое-то время, пока я не замечаю, что Тобиас издалека молча за нами наблюдает. Осторожно опустив ребенка на землю, делаю шаг назад, словно показывая, что не собираюсь ругаться. В конце концов, пока Ноэль официально не член их семьи, мой запрет на него не распространяется.

– Я уже ухожу, – говорю, отступая. Но когда разворачиваюсь, слышу за спиной:

– Почему он меня так не принимает?

Почему? Я останавливаюсь, качая головой. Может, потому, что я, а не ты, часами носил его на руках ночами? Или потому что я, а не ты, был с ним, когда он впервые улыбнулся, встал, пополз, попал ложкой в рот, а не в глаз, как обычно бывало? Я даже не сдерживаю того, как злорадно улыбаюсь.

– Просто скажи, что мне сделать? – выкрикивает Тобиас. И в голове его слышно столько усталости и отчаянья, что я невольно замираю. – Каждый раз, когда я приближаюсь слишком близко, он начинает орать как пожарная сирена.

Потому что не любит чужих. Мужчин особенно. Даже Сет так и не вошел в его круг доверия, хотя появлялся в нашем доме достаточно часто.

Я выдыхаю, потому что хочу придумать что-нибудь остроумное, что-то острое, как нож. Чтобы одной фразой заткнуть этого придурка Тобиаса, но глядя, как доверчиво смотрит Ноэль прямиком мне в глаза, выдаю:

– Попробуй протянуть ему «кулачок».

Глава 8. Анна

Перед Хэллоуином я возвращаюсь домой. Не хочу участвовать в том, что будет твориться в университете и кампусе, к тому же, внутренне чувствую, нам с Тобиасом и Джули требуется побыть отдельно друг от друга. Градус отношений уже накален настолько, что еще немного и рванет, а скандалы никогда к хорошему не приводили.

«Вчера чуть не померла со скуки. Всю ночь почти читала об известных мира сего, оказавших влияние на Рембрандта, – читаю я сообщение от Иви, пришедшее поздней ночью.  – Адам весь вечер обсуждал со своими друзьями-художниками, что подвешенная туша быка на картине – гениальное полотно, напоминающее о бренности бытия и неизбежности смерти. Ты не понимаешь, какой, цитирую «сакрально-дидактический смысл в ней скрыт». Удавиться можно».

«Зато у него глаза красивые», – добавив в конце смайл, отправляю я сообщение. Ее новый – типичный скандинав. Высокий блондин с очами, как воды озера Меларен. Я видела фото. Парень работает на Бродвее. Постановщиком. Иви наврала ему, что учится на последнем курсе литературного. «Такой, как он, не стал бы связываться с малолеткой», – примерно так звучал ее аргумент.

«Ты не поверишь, но эти люди за пивом обсуждают демократию на Ближнем востоке, но знаешь что, Ан? Почти все не имеют ни малейшего понятия о том, что говорят. Для них смысл жизни в том, чтобы создавать ценность собственному мнению, заворачивая его в высокопарные мысли, и чем больше псевдофилософии в них будет, тем лучше».

«Сочувствую, – отвечаю я. – Но ты ж сама мечтала оказаться среди богемы. Привыкай!» – и убираю телефон.

Домой я добираюсь поздно, ужинаю с мамой и Майклом. Меня никто не спрашивает о том, нравится ли мне Чапел-Хилл или какие я выбрала предметы. О Джули и ребенке мы не говорим тоже. Словно, пока молчим, и проблем не существует. Вымыв посуду, я поднимаюсь наверх и тут же заваливаюсь спать. Все здесь напоминает о прошлом. Шум за окном, запах, плакаты на стенах. Мне снова семнадцать. Мне снится, что я в «Вудсайд Хай», а на улице весна. Потому что только весной атмосфера в школе становится по-особенному воздушной. Даже учителя расслабляются, вместо занятий предпочитая болтать о чем-то отстраненном или включать фильмы.

«До встречи в пятницу, – прощается мисс Остин. Она снова надела любимый костюм в клетку и шелковую блузу с завязкой-бантом. – Все свободны. Можете идти».

На то, чтобы покидать вещи в сумку, уходит не больше десяти секунд. Но даже они кажутся бесконечными, потому что мне не терпится. Не терпится его увидеть.

Я выбегаю в коридор, огибая прямоугольный поворот, и оказываюсь у лестницы, где мы впервые поругались с Августом, и он запер меня внутри. Сердцем чувствую, он снова здесь. И тут же оказываюсь втянута в кладовку, чувствуя крепкие руки и мягкие губы у виска. Дыхание сбивается. Впрочем, у нас обоих.

– Где ты так долго был? – поднимаю я в ожидании взгляд, пытаясь прочитать на его лице ответ.

– Я не вернусь больше, – отвечает Август и, глядя мне в глаза, обнимает, оставляя на губах легкий прощальный поцелуй.

Я просыпаюсь в слезах. Скрипит дверь, а потом из коридора в комнату скользит полоска жёлтого света. Судя по шагам, это мама. Покрепче зажмурившись, я притворяюсь, что сплю, пытаясь не шмыгать носом. Хотя все внутри так и просит: «Побудь со мной хоть немного, мам». Так хочется, чтобы она, как в детстве, села на край кровати и погладила по голове. Чтобы полежала рядом, повторяя, что завтра все будет хорошо. А это просто дурной сон. Ведь сны имеют свойство заканчиваться. Но мама этого не делает. Она закрывает дверь, и в комнате снова становится темно.

Просыпаюсь я от вибрации телефона. Сразу не понимаю, что случилось. Только ночь за окном подсказывает, что звонит Ив.

– Иви? – зеваю я.

Судя по звукам на заднем фоне, она на вечеринке. В последнее время она часто их посещает. «Это ведь Нью-Йорк, Ань. Город, который никогда не спит». И не сказать, что я против, но уже в третий раз она звонит мне глубокой ночью, каждый раз заставляя мое сердце затаиться, а вдруг?

– Что случилось, Ив? Все хорошо? – чтобы спросонья выдать такую фразу целиком, я собираю все свои силы. К тому же, когда музыка грохочет, тут и здоровую речь не просто расслышать.

– Все нормально, Ань, не переживай, – радостно вопит она в трубку, пытаясь перекричать шум толпы. – Просто хотела сказать, что ты моя самая лучшая подруга. Ты знаешь?

Я роняю голову обратно на подушку и закрываю глаза.

– Я люблю тебя! Понятно? – она икает и тут же начинает заливисто смеяться.

– Ив, иди домой, – прошу я. – Пожалуйста, вызови такси и поезжай в общагу.

Я знаю, она все равно не послушает. Но каждый раз продолжаю надеяться. Каждый раз переживая, чтобы она не потеряла сознание где-нибудь в чужом доме.

– Я в порядке, дорогая. Со мной Адам, – смеется она, периодически отрывая телефон от лица, потому что звук пропадает. – Он обо мне позаботится. Он на самом деле хороший. Он меня любит. Правда любит.

– Ив, я никогда и не говорила, что это не так.

Уповаю лишь на то, что, судя по ее рассказам, он старше, а значит, сможет за ней присмотреть.

– Ань, – почти шепчет Ив. – Я просто хотела позвонить, чтобы сказать, что тоже люблю тебя.

Я зажмуриваюсь, чувствуя, как по щекам стекают слезы.

– И я тебя, – отвечаю. – Пожалуйста, будь осторожна, – но Иви уже не слышит.

«Эй, детка, иди к нам!»

Гремит музыка, слышен смех, а потом звонок обрывается, как будто его и не было. Натянув одеяло повыше, я молюсь о том, чтобы рядом с ней были хорошие люди, а потом засыпаю с мыслью о том, каково это всю ночь танцевать на вечеринке. А главное, когда тебя обожает весь город. Город, который никогда не спит.

Из дома я убегаю ранним утром, пока в воздухе висит осенняя прохлада и сизый туман. Сажусь на автобус до Вильямсбурга, а там высаживаюсь в туристическом центре.

Первые колонисты уже вдыхают в это историческое место жизнь. Кучер дергает за удила лошадей, заставляя их стоять спокойно. Их копыта позвякивают, каждый раз сталкиваясь с мостовой. Наверняка, процессия ждет губернатора. Обычно он объезжает район четырежды за день. Сколько бы ни проходило лет, все здесь ровно так же, как в год, когда мы с мамой приехали сюда впервые. А я люблю постоянство. Оно помогает чувствовать себя спокойнее.

В деревянной лавке напротив кузнец готовит подковы. Можно зайти и посмотреть. И даже попробовать самому. Через дорогу старик с длинной бородой и в посеревшем фартуке продает амулеты и обереги, которые никого ни от чего не оберегут. А еще прямо у ворот стоит парень. Он отличается хотя бы тем, что на нем нет костюма. И я поверить своим глазам не могу, потому что это Эрик.

Все внутри взмывает вверх и тут же падает вниз, как будто меня без предупреждения впихнули в вагончик на американских горках. В голове сменяются воспоминания, и я сама не могу понять, чего в них больше – теплой тоски и ностальгии по прошлому или боли по случившемуся настоящему, которое до сих пор где-то внутри ноет и кровит, вот только никто не может найти рану. И в этот момент кажется, будто Эрик чувствует также. Он стоит, глядя чуть исподлобья, уголок его губ кривится в улыбке. Мимо нас проезжает обоз, поднимая вверх пыль, а потом Эрик делает шаг ко мне навстречу.

«Что ты здесь делаешь?» – удивленно восклицаю я, для верности опираясь на кирпичную стену одного из домов, как будто она может придать мне сил для встречи с прошлым. Кому, как ни этому городу знать, как тяжелы бывают его ошибки.

«Одна девушка как-то сказала мне, что в восемнадцатом веке Хэллоуин не праздновали, – говорит он. – И ты знаешь, эта идея мне понравилась».

Я не могу сдержать улыбки.

– Может, кофе? – уже вслух спрашивает он, и через десять минут мы устраиваемся на «нашем» месте под старым дубом.

«Как ты?» – я отставляю стаканчик в сторону, впитывая взглядом чуть повзрослевшие черты Эрика. На его лицо возвращается теплая едва заметная улыбка. Я уже представляю, как расскажу ему, что учусь в Северной Каролине, ведь когда мы в последний раз говорили о будущем, даже не загадывала оказаться там.

– Вроде нормально, – пожимает он плечом. – Не там, где рассчитывал, правда, но тоже неплохо. – И на мой вопросительный взгляд поясняет: – Планировал университет получше, но у брата возникли проблемы со здоровьем, а страховка не покрывает все лекарства, так что пришлось выбирать из того, что по карману, а не по душе.

«Мне жаль. – Теперь мысли о том, чтобы похвастаться собственными успехами, кажутся такими эгоистичными и глупыми. – Надеюсь, твой брат в порядке?»

– Да, все нормально. Не беспокойся. Лучше расскажи, как ты?

На миг я даже теряюсь. Потому что не знаю, с каких новостей начать, чтобы обойти минное поле по имени Август. Но как ни крути, вся моя жизнь теперь вращается вокруг его семьи.

«Живу, собираюсь сдать на права. Для меня это почти нереальное достижение».

«Почему?»

Я показываю шрамы на горле и Эрик, чертыхнувшись, отворачивается.

«Прости, точно»

В конце концов, мы находим тут самую нить разговора, за которой тянется целый клубок. Эрик рассказывает, что играет в баскетбол. Жалуется, как ему не повезло с соседом по комнате, на что я говорю: меня заставили жить с братом, который ничего и никогда за собой не убирает, раскидывает вещи где попало, кофейные кружки по всем горизонтальным поверхностям, оставляя на них нестираемые круги, и ложится спать не раньше двух ночи. Но Эрик все равно побеждает в нашем шуточном поединке, кому не повезло больше, говоря, что его сосед вечно ко всем цепляется, специально обращается к нему «бро», хотя они терпеть друг друга не могут, и выходит из ванной без полотенца. Над последним пунктом я откровенно смеюсь в голос, закрываю ладонью глаза и, сдавшись, отдаю Эрику победу. За моральные страдания.

«Надеюсь, вы подружитесь. Или он найдет кого-то, и тогда ему станет не до тебя».

– Знала бы ты, как я на это надеюсь, – бурчит Эрик, допивая уже остывший кофе, и выбрасывает стакан в урну.

«А ты? – спрашиваю я. – Уже нашел девушку? Или пока никто не приглянулся?»

– Не до этого как-то, – тушуясь, отвечает Эрик. Хотя я всегда замечала, что он не очень уверен в себе. Даже после нашего «случайного» поцелуя не стал давить, давая мне выбор. Выбор, который я сделала не в его пользу. За что и поплатилась.

«Ты хороший парень, Эрик. Ты добрый и милый».

– Обычно после этого добавляют какое-то весомое но… – кривится он. – Вроде «Ты хороший парень, но… мне нужен плохой».

– Нет никаких но, – улыбаюсь я, уже произнося вслух. – Ведь ты умный, начитанный, воспитанный.

– Прекрати, – смеется он. – Лучше расскажи… Постой, да ты ведь говоришь!

Я пожимаю плечами.

– Как видишь! Стрессовая терапия. – Пару месяцев назад я бы обязательно разрыдалась на этом моменте. Но все слезы давно выплаканы. Поэтому просто сижу, слушая, как шелестит над головой листьями дуб, и впитываю улыбки прохожих. Чтобы хоть ими согреться.

– Но ты не выглядишь счастливой. Почему?

Мне бы ответить: «Потому что не чувствую себя таковой», вот только с кончиков пальцев срывается: «Знаю. В общем… я теперь всегда такая».

И Эрик считывает подтекст очень точно.

– Снова твой придурок? – выдыхает он раздраженно, и это так мило, а потом спрашивает: – Угадал?

«Не сложилось, – зачем-то оправдываюсь я, в этот момент только и делая, что ругая себя. Потому что наверняка так взрослые люди не поступают. Они не живут глупой мечтой. Не страдают по придуманным отношениям и не гонят нормальных парней. Тех, кто действительно заслуживает право быть с ними рядом. – Так бывает. В конце концов, мало кто находит настоящую любовь в восемнадцать. Разве не для этого нужна юность – делать ошибки?».

– Не представляешь, как мне хочется начистить ему морду.

Я улыбаюсь. Вряд ли теперь это возможно. Я до сих пор не знаю, где Август и что с ним. Да и Эрик не осмелится. Но это приятно. Ощущать, что кто-то тебя защищает, —понимаю я, только сейчас осознав, что мы сидим слишком близко. Если повернуться, ничто не помешает Эрику меня поцеловать, и я совсем не уверена, что хочу этого. Но все равно не отклоняюсь и не отодвигаюсь дальше.

– Все будет нормально, – говорит он, обнимая меня одной рукой и притягивая к себе ближе. Его куртка греет, и я позволяю себе расслабиться, опустив голову ему на плечо. – Просто знай, что он потерял больше, чем ты. Ты сможешь двигаться дальше. А теперь так вообще…

Когда-то мы точно так же сидели с Августом. Он брал мою ладонь в свою и медленно водил по ней пальцами, а я почему-то краснела. Как будто это было самой распутной вещью в мире. Сейчас Эрик делает также. Только мне все равно. Я лишь хмыкаю. А потом перехожу на жесты:

«Это не так просто. И уж точно понадобиться гораздо больше времени, чем кажется. Представь, что внутри меня был лес. А он… он просто сжёг все в пепел. И там теперь так пусто, что на то, чтобы вырастить что-то новое, уйдут многие месяцы».

Эрик тяжело вздыхает, и почему-то мне кажется, будто скажет сейчас снова что-то поддерживающее и доброе. Но он наклоняется и медленно целует. Будто шагает на свежий лёд, похрустывающий под ногами. Один неверный шаг, и провалится в холодную воду. Ни фейерверков тебе, ни бабочек. Сплошная боль. Мы можем говорить словами. Можем руками. Но сейчас за нас говорят губы. «Я не смогу ответить тебе взаимностью». «Я этого и не прошу».

Его движения мягкие и осторожные. Он касается меня едва-едва, и я не отказываюсь от поцелуя, но и не углубляю его. Я не люблю Эрика. Он не любит меня, точно зная, что не имеет шансов. Это стало ясно еще тогда, в день, когда Август проиграл его команде. Но мы не останавливаемся. Это не поцелуй – начало, не поцелуй – конец. Это что-то незримое между нами, людьми абсолютно точно знающими, что «им» никогда не быть.

Нас прерывает группа туристов, решивших сфотографироваться на нашем месте. Эрик медленно отстраняется и откашливается в кулак. Я опускаю взгляд. Теперь между нами висит еще и неловкость.

– Мы уже уходим, – поднимается он, протягивая руку.

«Помада» – показываю я на след на его губах.

– Ой, – улыбнувшись и вытирая тыльной стороной ладони рот, произносит он. И мы застываем друг напротив друга. – Все нормально?

«Прости. Глупо вышло…»

И он отвечает тоже амсленом: «Не бери в голову».

Глава 9. Август

Кампус отгремел праздниками, и все разошлись по комнатам. В нашей тихо – Эрика где-то носит. Натянув толстовку, подхватываю мяч и иду прямиком на площадку. С тех пор, как я переехал сюда, тренируюсь каждый день. Обычно ночью, когда никто не смотрит – так проще избавляться от мыслей. К тому же это единственный доступный мне с тринадцати лет способ, не приводящий к разрушению. А дел всегда полно: довести до автоматизма бросок в развороте, из-за линии, с боковых, с центра. Приседания с амортизатором над головой, миллион связок на мобильность ног, прыжки и приземления. Я повторяю одни и те же базовые элементы десятки, сотни, тысячи раз. И в какой-то момент они становятся рутиной. А мысли уходят.

Вот только сегодня на площадке я натыкаюсь на Фрайзера. Он сидит на трибуне, прислонившись спиной к лавке, в его руках зажженная сигарета, которая догорает вхолостую. Взгляд устремлен куда-то в сторону, словно он задумался о чем-то и забыл, что собирался курить.

– Хренасе, примерный мальчик.

Усевшись рядом, я выхватываю из его пальцев сигарету и, стряхнув пепел, затягиваюсь. Фрайзер медленно поворачивает лицо в мою сторону.

– И тут от тебя не скрыться, – выплевывает он. – Куда ни денься, всюду ты.

– Ну, сорян. Так уж выходит. Поверь, специально тебе сопли подтирать я не нанимался.

– Да пошел ты.

Вот и наш привычный разговор. Жутко конструктивный.

– Все нормально? – приподнимаю я брови. – А то у тебя такой вид, будто ты собрался блевать. Ты хоть рукой махни, когда, а то я только что купил эти кроссовки.

– Тебя еще раз послать?

Пару минут мы так и сидим в ночной тишине, отчего-то оба не двигаясь с места. Эрик зажигает другую сигарету.

– Удивлен, что ты куришь, – говорю я, отправляя бычок под лавку, за что он награждает меня взглядом весьма осуждающим. – Ты же вроде как примерный парень, все дела. Аттестат с отличием, собирался в Принстон.

– В Стэнфорд.

– Все одно пафосное дерьмо.

Эрик хмыкает, стряхивая пепел слишком близко от моих джинсов и кажется делает это специально.

– Ну и что случилось? – продолжаю докапываться я. – Почему в итоге здесь, а не в Лиге плюща?

– Считаешь, я стану перед тобой душу выворачивать?

Нет, конечно. Но я все равно когда-нибудь узнаю.

– Вставай, раз пришел, – говорю я, расстёгивая молнию на куртке и бросая ее на лавку.

– Отвали, О’Доннел, я не собираюсь с тобой на одной площадке играть.

– Зря. Я мог бы научить тебя паре приемов.

– Еще твоих советов я не слушал.

Но я подхватываю мяч и, ударяя его об асфальт то с одной, то с другой стороны, продолжаю:

– Между нами, Фрайзер, гораздо больше общего, чем тебе кажется. – Бросок и мяч в сетке. – Ни ты, ни я никогда не будем играть под кольцом, потому что мы не два метра ростом. Поэтому либо ты смиряешься, наконец, что я существую, и мы играем в связке, либо можешь помахать своей сраной аристократической ручкой спортивной карьере окончательно.

И я, конечно же, ослепительно улыбаюсь, наконец, заметив в его глазах хоть что-то. Пусть это гнев, ненависть, но уже лучше чем пустое безразличие. Он отправляет бычок в сторону и медленно встает, скидывая куртку. Я пасую, и он принимает мяч. Ведет его по правой стороне, уворачиваясь, и попадает в кольцо, из-под которого я выбиваю мяч в свою сторону.

Два шага назад. Удар об асфальт. Один, второй. Мы не отпускаем друг друга взглядами. Ну, нападай. Вот только Эрик не ведется на провокации. То ли он до сих пор боится, то ли просто лишен спортивной агрессии. Мы играем пять, десять минут. Эта сухая игра начинает раздражать, и я прессингую жестче, но бесполезно. Черт побери, я так скучал по этому ощущению, когда можно не сдерживаться. Не балансировать, чтобы не получить фол, хотя бы ночью. В попытке выбить мяч, толкаю Фрайзера в плечо. Тот сцепляет зубы, но молчит. Терпишь, значит? Давлю сильнее. Обхожу по правой стороне. Оборот. Прыжок. Мяч в кольце. Я уже опережаю по очкам вдвое. Но он все равно не делает попыток переломить результат в свою сторону.

– Ну так что? Все-таки научить? Или сам справишься?

Эрик обозленно сплевывает. Молчит. Но наконец-таки хоть как-то реагирует. Игра становится резче, быстрее. Кольцо бомбим почти безостановочно. И я, наконец, вижу то, что так и не смог вытащить из него тренер. Игру не по инерции, а со смыслом, пусть и нацелен он лишь на то, чтобы меня заткнуть.

Мы сталкиваемся плечами. А потом Эрик вдруг произносит, ехидно улыбаясь:

– Я встречался на выходных с Анной, – выливая на меня это признание, как ушат ледяной воды. В висках колотится пульс. Я теряю концентрацию, и он выбивает мяч из моих рук.

«Плевать» – заставляю я себя собраться. «Мне совершенно плевать». Ведь именно поэтому я здесь. Как можно дальше от нее.

– Что, даже не спросишь, как она?

Я отворачиваюсь. Меня раскатывает, словно я наглотался какой-то мерзкой паленой дури, и теперь организм пытается от нее не сдохнуть.

– Закончили, – произношу я, стараясь идти, как можно медленнее, чтобы не было так очевидно, что я сбегаю с площадки. Вытираю рукой лоб, подбираю свои вещи.

– Если ты хотел знать, то она в порядке, – не затыкается Эрик. – Вроде в порядке, – поправляет он. – Учится. Записалась в автошколу. Как и раньше, не говорит.

– Жаль, – цежу я сквозь зубы, так и не поворачиваясь.

– Отпусти ее, – вдруг произносит Фрайзер, хватая меня за плечо и силой разворачивая. – У вас все равно нет будущего. Так уйди, наконец, с дороги.

В этот момент я не могу даже смотреть на него. Ревность, превращающаяся в злость и боль, топит с головой.

– Я ее не держу, – отвечаю максимально равнодушно, борясь с искушением швырнуть ему в лицо все то, какой она была со мной. Воскрешая каждую родинку, каждый изгиб, каждую улыбку, собирая по кусочкам. Какой она может быть мягкой, отзывчивой на прикосновения, откликающейся на поцелуи, которые только с ней умеют перерастать из мягких и теплых в обжигающие и тягучие, достающие до самых глубин души. Выворачивающих что-то там внутри, медленно и так сильно, до самых звёзд. Так, что я никогда бы не поверил, что любовь может ощущаться так. И вдруг выдаю, не успев остановиться, слишком глубокое, слишком личное:

– Все, чего я хочу, чтобы она была счастлива.

– Счастлива? – криво усмехается он. – Ты сейчас серьезно? – А потом цедит сквозь зубы: – Ты ведь ее разрушил!

Знаю.

Пульс в голове стучит африканскими барабанами. Хочется прогнать это чувство. Я делаю вдох, резкий выдох, ожидая, пока ярость рассеется дымкой.

– Наигрался и бросил, когда она нуждалась в тебе больше всего!

Он не знает того, что было между нами. И вряд ли этому придурку когда-то суждено понять.

– Ты просто трусливый кусок дерьма!

А дальше все происходит так быстро, что я помню лишь, как моя рука взмывает вверх, Эрик падает на скамейку, а я все так же сжимаю его майку. Но в этот раз в его глазах нет паники. Он смеется.

– Докажешь снова? Давай. Год назад мы с этого же начинали.

– Да пошел ты, – выплевываю я, отталкивая его. Встаю, поднимаю свою толстовку. И когда уже почти ухожу, он кричит вслед:

– А знаешь, что самое противное в этом всем, О’Доннел? – Я останавливаюсь. Эрик произносит обреченно, не глядя на меня: – Кажется, ты единственный сукин сын, кто может сделать ее счастливой.

Нет фразы, которая могла бы ударить больнее. Потому что я единственный в мире, кто сделать этого не в состоянии.

– Ты даже не представляешь, какую девушку потерял, – вздыхает Эрик. – Я бы полжизни отдал, чтобы она смотрела на меня так, как на тебя раньше.

Я закрываю глаза. Мне нечем крыть.

Потому что я отдал бы гораздо больше.

Глава 10. Анна.

Утро начинается необычно хотя бы потому, что все дома. Обычно по субботам Джули с Эйприл забирают ребёнка и отправляются на целый день гулять по городу, мы с Тобиасом едем к родителям или просто разбредаемся по разным углам, стараясь пересекаться как можно реже. Сегодня же все собрались в кухне.

– Попробуй с арахисовой пастой, – протягивает Эйприл банку. – Так вкуснее, чем с кленовым сиропом.

Мы сидим за одним столом, и я чувствую себя снова двенадцатилетней. Джули достаёт из вафельницы хрустящие вафли и прямо горячими кладёт на наши тарелки. Ноэль в специальном детском стуле мусолит одну рядом.

«Как там Чапел-Хилл?», – присылает сообщение Эрик. После встречи в колониальном Вильямсбурге он стал часто писать, и я испытываю двойственные чувства. Допустимо ли нам оставаться друзьями после того, что произошло? Меняет ли поцелуй что-то?

Несколько раз я пыталась заговорить на эту тему, но Эрик отвечает всегда что-то вроде «ты мне просто нравишься как человек. Давай пока на этом остановимся. А дальше жизнь покажет».

И тогда я пишу:

«Ты прав. Ты как всегда прав».

Иногда между двумя людьми много необъяснимого спрятано. И не всегда это любовь.

Пока я пишу Эрику ответ, Джули рассказывает про вчерашние выкрутасы Ноэля. Эйприл смеется от всей души и тянется за добавкой.

– А в России едят со сгущёнкой, – тихо произношу я, но Эйприл слышит и, запихнув в рот очередной кусок, восклицает:

– Надо обязательно попробовать! Джей-Джей, у нас есть сгущённое молоко?

– Нет, – отвечает она, помешивая тесто.

– В магазине тогда в следующий раз напомни, – пихает меня Эйприл локтем, и мы вместе улыбаемся. – А где Тобиас? – вдруг спрашивает она, кивнув на пустующее место. Мы переглядываемся. Я лишь веду плечом. – Кажется, он как вернулся вчера, так из комнаты не выходил.

Я смотрю на часы. Одиннадцать.

– Наверняка спит.

– Вряд ли, – это уже Джулс. И я не могу не согласиться. Все знают, Тобиас – жаворонок. К тому же вернулся вчера совсем не поздно. – Может, стоит проверить? – И словно по команде мы втроем встаем и бросаемся к спальне брата. Постучав, заглядываем внутрь.

Тобиас поднимает растрепанную голову, и теперь причина его отсутствия становится ясна всем. Его бледность, обычно едва ли граничащая со здоровым цветом лица, сменилась нездоровым румянцем, а покрасневшие глаза блестят. Джулс, единственная из нас точно знающая, что делать, целенаправленно заходит в комнату, открывает окно, впуская свежий воздух, а потом прикладывает руку Тобиасу ко лбу.

– И давно у тебя жар? – спрашивает она строго.

– Не знаю, – в нос отвечает он. – Какая разница?

– Как это какая разница? Дай телефон вашего врача.

– Обойдусь без твоей помощи, – бормочет Тобиас. – Не беспокойся, не осчастливлю тебя своей смертью.

– Да ради Бога, – хмыкает Джули. – Можно подумать, мне есть до тебя хоть какое-то дело. Идем, девочки. – И бодрячком шагает обратно.

– Вообще-то он и правда выглядит паршиво, – выглядывая из-за двери, но не рискуя заходить, чтобы не заразиться, вставляет свои пять копеек Эйприл.

– Да все с ним будет нормально, – недовольно поджав губы, бурчит Джулс. – Зараза на заразе долго не держится. – А потом выталкивая нас наружу, закрывает дверь. – Увидишь, выползет к вечеру.

Вот только день идет, а Тобиас так и не появляется. Джули, конечно, всеми силами делает вид, что ей плевать, но чем больше проходит времени, тем яснее сквозит ее истинное отношение.

– На, отнеси ему, – толкает она в руки Эйприл поднос с куриным супом, где рядом с тарелкой лежит пара больших круглых таблеток и стоит имбирный чай. Надо же, я и не заметила, когда она еще и его успела приготовить.

– Не хочу я туда идти! Вдруг он заразный, а у меня тест на следующей неделе, – прячет ладони за спину Эйприл. – Сама сходи, в конце концов, вы не чужие друг другу люди.

Джулс теряется на мгновенье.

– Давай, я отнесу, – говорю я. – Мне не тяжело.

– Уверена?

Киваю. Заразиться я не боюсь. Поэтому забираю поднос и иду в комнату брата.

Тобиас спит. По крайне мере я надеюсь, что спит, а не потерял сознание или что-то в этом роде. Его рот приоткрыт, губы обветрены и потрескались, и мне кажется, ему становится только хуже. Помню, как в нашу вторую американскую зиму Август свалился с тяжелейшим гриппом. Дороги в тот день замерзли, редкий для Вирджинии выпавший снег превратил их почти в стекло. И даже семейный врач не рискнул ехать, ведь зимней резины в штате даже с поисковыми собаками не сыщешь. В тот вечер миссис О’Доннел прибежала к нам в панике. И тогда моя мама, суровая уральская девчонка, набрала меда и малины, лимона и имбиря, прихватила бутылку виски для обтирания и отправилась спасать парня. Я конечно же увязалась следом.

– Ань, не мельтеши рядом, – все время причитала она, – подхватишь ведь, – но вряд ли ее слова могли меня остановить. Ведь единственным желанием было взять Августа за руку и лечь рядом. Что я в общем-то и сделала. И конечно же через пару дней свалилась тоже. В ту зиму мы так и переболели – парами. Сначала мы с Августом. Потом заразилась Джулс и, разумеется, передала свои микробы вместе с поцелуями Тобиасу. Впрочем, даже грипп не удержал этих двоих от постоянных перебежек друг к другу, так что в конце концов их заперли в одной комнате – выздоравливать. И судя по звукам, подозреваю, что лечились они вовсе не аспирином.

В этот же раз Тобиасу приходится справляться в одиночку. Я прикладываю к его лбу тыльную сторону ладони – температура в норме. Значит, все не так плохо, как кажется.

– Эй, Ти, – тормошу я его. – Температура спала, надо бы тебе поесть.

Но вместо этого он только укрывается одеялом сильнее. Вот же упрямый идиот.

– Тобиас!

Наконец, он с усилием поворачивается и… внезапно смотрит на меня совершенно ясным взглядом. Разве что глаза красные немного. И тут до меня доходит.

– Жулик, – шепчу я, отступая. Будто сегодня я Даша-путешественница из детского мультика. – Мы за тебя волновались, а ты? Ты…

Тобиас скидывает наконец одеяло и облегченно вздохнув, ухмыляется:

– Что, даже мисс «Я тебя ненавижу»?

– Зря ты это затеял, – качаю я головой. Беру со стола кружку с чаем и делаю глоток. – И ты ведь будущий юрист. Цирк по тебе плачет.

– Побилась бы несколько месяцев, как я, посмотрел бы на тебя после этого, – бормочет он. Увидев же суп, кивает с явным удовольствием.

– Все-таки проняло, значит.

Я присаживаюсь на край кровати.

– Как ты температуру себе устроил? – спрашиваю, оглядывая комнату в поисках грелки или чего-то подобного.

– Несколько капель йода на кубик сахара и пара часов жара обеспечена.

Я впечатленно киваю.

– А глаза?

– Зубная паста на нижнее веко.

– Ты ненормальный, – смеюсь я. Он, подмигнув, скрывается в ванной, где на минуту журчит вода, а потом возвращается в постель и стаскивает майку, оставаясь в низко сидящих домашних брюках.

– Иди, – выгоняет меня совсем не по-больному, достает пузырек с йодом и, поморщившись, закидывает в рот кусок сахара. – Дальше представление не для тебя. Скажешь ей, что мне стало хуже, – указывает он на нетронутую тарелку с супом.

– Когда она поймет, тебя не спасет уже ничего в этой жизни, – предупреждаю я. – Если ты йодом не траванешься прежде.

– Поверь мне, – отвечает он. – Эта игра стоит свеч. – Падает на кровать, снова принимая жутко больной вид, натягивает повыше одеяло, а я забираю посуду и возвращаюсь назад.

Джули встречает меня на кухне. Я ставлю поднос на стол. Ее взгляд скользит по нетронутому ужину.

– Почему не ел? – спрашивает она строго, нервно теребя край собственной майки.

– Аппетита нет, – отворачиваюсь я к окну. Не собираюсь я ради этого идиота врать, поэтому выбираю тактику молчания. А там пусть сами разбираются.

– Нужно было его заставить, – не отстает Джулс. – Нельзя же быть такой эгоисткой, Анна! Это ведь твой брат!

Тут уже меня разбирает гнев, поэтому я выдаю:

– Попробуй сама в таком случае!

Джули швыряет полотенце на стол и уходит. Дверь в комнате Тобиаса хлопает дважды, и уже через минуту она возвращается, принимаясь мочить маленькое махровое полотенце под струей холодной воды.

– Надо сбить температуру.

Что ж. Судя по всему, йод подействовал.

– Эйприл, присмотри за Ноэлем, – кричит она сестре, а потом пропадает в спальне Тобиаса на целый час. Единственное, что я успеваю расслышать, прежде чем перед моим носом закрывается дверь, мужской жалобный стон:

– Полежи со мной, Джулс…

И едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Ну правда, как тут откажешь.

Еще через час температура падает. Джули с невероятно довольным видом радостно сообщает нам с Эйприл об этом. Ведь за вечер она не только трижды устроила Тобиасу влажные растирания, но и заставила, наконец, поесть, влила в него несколько кружек чая и всыпала парацетамол. Правда у этого представления внезапно случается второй акт, когда она входит на кухню и печально объявляет:

– Кажется, это все-таки вирусное, потому что у него так разболелся желудок, что аж скрутило.

«Скорее бессовестно притворное», – хочу поправить я, но предпочитаю молча удалиться со сцены, а Джули еще на сутки пропадет у Тобиаса в спальне, теперь уже открыто боясь оставить его одного. Варит ему овсяную кашу на воде, отпаивает пробиотиками и выслушивает бесконечный поток стонов о том, как ему плохо. В этот раз, видимо, на самом деле. Когда я заглядываю к ним вечером в воскресенье, нахожу обоих в обнимку спящими. Крадусь на цыпочках, чтобы не разбудить, и выключаю настольную лампу. Спектакль отыгран. Занавес.

Глава 11. Август

В этот раз перед тем, как вернуться на выходные домой, я выхожу в Ньюпорт-Ньюс, забегаю в «Таргет», покупаю цветы и коробку конфет. Как будто на свидание бегу, ей-Богу.

– Почему именно гортензии? – спрашивает мисс Остин, опуская стебли в воду.

Снимаю куртку с эмблемой Университета Мейсона и прохожу в кухню. И почему-то так хорошо становится, так тепло, словно не к учителю приехал, а к себе домой.

– Просто хотел поблагодарить.

На самом деле эти цветы так или иначе красной нитью проходят сквозь всю мою жизнь, являясь невольными участниками всех основных ее событий. И почему-то сегодня мне показалось, этот день надо запомнить.

– Как вы, мисс О? Ученики не достают? А то если что звоните, помогу разобраться.

Она улыбается совсем по-матерински.

– Больше никаких плохих мальчишек, Август. Этот год на редкость спокойный. А как ты?

– Возвращаю моральные долги, – отвечаю я, ковыряя зазубрину в столе. – Помните, я говорил про то, что верю в закон воздаяния? Вот теперь он треснул меня по голове. – И отвечаю на не заданный вопрос: – Мы с Эриком Фрайзером соседи по комнате. Так что можете передать привет. Не уверен, правда, что он в ответ меня не пошлет, но попытаться стоит.

Мисс Остин садится напротив, ставя передо мной банку газировки.

– Думаешь, это плохо? – спрашивает она, не ясно кого именно имея в виду, Фрайзера или ситуацию в целом. Как и раньше читая своим проницательным взглядом.

– Думаю, это справедливо, – отвечаю я, делая глоток. – А в остальном не уверен.

– Справедливость – понятие условное.

– Как и правда, – отвечаю я. – У каждого своя.

Однажды мисс О показывала нам опыт с книгой. «С вашей стороны она черная, потому что такова задняя сторона обложки, с моей красная, а сбоку – в полоску, ибо таков корешок. Но ничего из этого не правда, хотя в тот момент у каждого она своя».

– Ты хорошо запомнил, – улыбается она.

– Я давно это знал. С детства. Просто не следовал, – опускаю я взгляд, глядя на скатывающуюся по запотевшему стеклу каплю. – До определенного времени. Пока не понял, что от законов этого мира не убежишь. Это как с силой притяжения. Ты можешь сколько угодно рвать глотку, что не веришь, но стоит подпрыгнуть, всегда упадешь обратно на землю.

Я мог бы предаться долгому философскому монологу о том, что жизнь – это совокупность решений, которые мы принимаем, и ответственность, которую потом за них несем, но за последние несколько лет так часто гонял эти мысли внутри собственной головы, что они уже успели конкретно поднадоесть. К тому же мисс О спрашивает:

– Вы так и не общаетесь больше? С Анной.

Я качаю головой.

– Все, что могу узнать, – только от младшей сестры или Эрика. – Да, они еще и встречаться начали, ну, насколько мне известно, – махнув рукой, я едва не проливаю газировку на стол. – Ой, извините…

Но мисс Остин не обращает на это внимания.

– Ты все еще любишь ее?

Я опускаю глаза. Знаю, это нерафинированный разговор. К тому же, какой смысл скрывать, когда сам при ней признался Анне в любви прямо в школьном кабинете. Только теперь не понимаю, что должен чувствовать. Здравый смысл умоляет забыть, и я упорно и уверенно делаю все, чтобы это случилось. Но сердце… живет своей жизнью. И никто и ничто ему более не советчик.

– Не могу ответить, – признаюсь я. – Не потому, что не знаю. Знаю, наверное. Просто запутался.

– Что тебе сказать, Август? Я математик, так что не особо сильна в чувствах, но, кажется, кто-то из классиков говорил: понять ценность чего-либо можно лишь потеряв. Думаю, с любовью работает так же.

Я поднимаю взгляд.

– В таком случая я в полной заднице, мисс.

И мы не сдерживаем смеха. На этот раз одновременно.

Пока мы пьем колу с печеньем из ближайшей закусочной, я рассказываю о появившейся возможности получить стипендию. И если не считать, что это единственный шанс к концу года не вылететь из университета, мое положение не так плохо. О том, как не могу удержаться, чтобы не язвить в адрес Эрика. Мисс О хмурится. О том, что признаю, что делаю это специально, и складка между ее бровей разглаживается. А на прощание, когда спускаюсь по лестнице вниз, она вдруг произносит:

– Нерафинированный разговор. Если бы мой сын был жив, я бы очень хотела, чтобы он был похож… – я смеюсь. Какая же она все-таки странная. Настоящая чудачка. И отвечаю:

– Спасибо.

***

В Ржавый город я возвращаюсь поздним вечером. Сворачиваю знакомой дорогой между домов, всегда делая этот крюк по одной лишь причине – пройти мимо баскетбольной площадки.

За столько лет я так привык в уме пересчитывать игроков, зная, что Довер только с Сетом играет, Сол мажет с правого фланга, поэтому всегда слева, и по положению его взгляда сразу ясно, на чьей он стороне. Два шага до белой линии, и я уже знаю, где должен быть. Где мое место. Но в этот раз, стоит подойти ближе, игра останавливается. Все замирают и переглядываются, словно невидимый арбитр поднял «Т»[19]. Я вижу, как попеременно взгляды спотыкаются на куртке с логотипом университета, на кроссовках, только с утра выданных тренером. Слишком чистых и дорогих для этого места. Никто не произносит ни слова. Но впервые я лишний.

Мы встречаемся на этой площадке много лет. В дождь и ветер, но чаще всего в жару, которая едва ли не плавит воздух. С тех пор, как я последний раз был здесь, прошло полгода. Слишком маленький срок, чтобы изменить жизнь. Слишком большой для слишком маленького города. Да я и сам знаю – незаменимых нет. Тишина этот факт только подтверждает.

– Ладно, удачи… – но договорить не получается. В мою сторону летит мяч.

– Чего встали, забыли как Рыжий выглядит? – командует Сет.

Я возвращаю пас и стягиваю куртку. Игра оживает.

Незаменимых нет. Но дружба есть. И не важно, сколько штатов, обид и фирменных кроссовок ее разделяет.

Глава 12. Анна

«Ты приедешь домой на Рождество?» Я долго смотрю на отправленный мною вопрос, на который Ив так ничего и не ответила. Она пишет о местах, которые они с Адамом собираются посетить на каникулах, но среди них больше нет ни одного города с восточного побережья. Только Европа. Наверное, Старый свет тоже в моде, поэтому я не спрашиваю. Но главное в словах расслышать успеваю. Она решила не возвращаться. И это больно.

Не то, что Ив движется дальше, а то, что пути наши расходятся в разные стороны, и, кажется, еще пара лет, и нити, связывающие нас, истончатся настолько, что однажды просто лопнут. И дружбы не станет.

«Хорошо повеселитесь на праздники, – отвечаю я. – Люблю тебя».

Я подхожу к окну, прижимаясь к нему лбом. Снег в этом году так и не выпал, но небо сегодня серое, низкое. Удивительно, но даже в этой цветовой гамме Чапел-Хилл кажется красивым.

«Будешь на праздники? – присылает сообщение Эрик. – Если хочешь, можем встретиться. Место то же».

Улыбнувшись, отвечаю ему: «С тебя глинтвейн, с меня бутерброды. Спишемся». – А мысли уже летят, зовя за собой в Янки-Кэндлс, горящий огнями, встречающий ароматом восковых свечей, тыквенного пирога и корицы. В маленькие лавочки, которые будут непременно украшены звездочками из фольги и рождественскими открытками.

«Заметано», – моментально прилетает ответ. Быть может, когда мы вырастаем, наши друзья просто сменяются другими?

– Тебе не кажется странным, что он никогда не называет меня отцом? – спрашивает за спиной Тобиас.

Сидя на полу, он разматывает толстые гитарные шнуры и протирает их от пыли. Не знаю, на чердаке ли все это добро хранилось или в родительском подвале, но после перенесенного отравления йодом в черном сердце моего брата внезапно снова воскресла любовь к музыке. После выходных он привез к нам две свои гитары, кучу пакетов со всяким барахлом и два усилителя, похожих на огромные мусорные баки. Я бросаю взгляд на играющего неподалеку Ноэля.

– Тобиас, ну, а как он вообще тебя должен называть, если этого слова в доме никто не произносит?

– Логично, – чешет затылок брат.

Мы сразу поняли, что Ноэль не из разговорчивых, но к двум годам даже он начал выдавать отдельные фразочки. Вот только они никогда не складывались ни во что похожее на слово «папа». Да и меня он чаще называл «на». Хотя, может, просто хотел, чтобы я сгоняла на кухню и принесла ему печенье в форме медведя.

– Джулс, где мои шлепанцы с единорогами? – кричит из коридора Эйприл.

Она со вчерашнего вечера собирается с классом в поход. Ее рюкзак уже готов и стоит в коридоре, подпирая дверь, словно каменная глыба. Зачем ей столько вещей, я даже не спрашиваю. Как и о том, чем руководствовалась Джули, отпуская ее. Мне кажется, я в свои пятнадцать не была такой самостоятельной. Эйприл же уже в мыслях далеко за пределами дома.

– Эй, вы не видели Джулс?

Она плюхается на диван, где Тобиас разложил свои музыкальные прибамбасы, от чего часть их них с грохотом валится на пол.

– Можно поаккуратнее? – цокнув языком, цедит он.

– О, прости, я просто жду сестру. Она обещала меня подбросить, – совершенно невинно улыбается Эйприл.

Я вспоминаю, с каким удовольствием она когда-то изводила Августа. Кажется, теперь настала очередь Тобиаса отдуваться.

– Хочешь, я тебя отвезу? Мне все равно нечем заняться, – неловко предлагаю я, сжимая пальцы.

Хотя мои навыки вождения оставляют желать лучшего, но в прошлый вторник я уже сама доехала до «Таргет» и даже не умерла от страха. Так что это можно считать пусть крошечной, но победой.

– О, это так мило!

Она подскакивает, запнувшись за шнур на полу и, чуть было его не оборвав, стискивает меня в объятьях.

– Валите в коридор, обе! – рявкает Тобиас.

– Идем, – тащит меня за руку Эйприл. От нее пахнет моим кремом для рук с экстрактом виноградных косточек, моим кокосовым шампунем за восемьдесят баксов и не пролитыми слезами Тобиаса, очевидно, сожалеющего о том, что вся женская половина семьи О’Доннел теперь живет в его квартире. – Едешь к родителям? – спрашивает она, натягивая толстовку и высокие ботинки.

Я киваю, опуская взгляд. На самом деле не совсем так, ведь еду я не в Ньюпорт-Ньюс, а в Вильямсбург, к Эрику.

– Рассказывай, – шутливо толкает меня плечом Эйприл. – У тебя такое лицо, будто ты что-то замыслила.

– С чего ты взяла?

– Потому что у меня такое же, – и громко смеется.

– На самом деле меня ждет друг… – Даже не знаю, стоит ли обсуждать такое с сестрой Августа. Но жизнь ведь продолжается. Тем более мы живем в одной комнате, все равно утаить не удастся. – Но там нечего особо рассказывать.

Тобиас начинает что-то наигрывать, настраивая гитару и после каждого сыгранного аккорда подтягивая струны. Ноэль, прошлепав мимо, заглядывает в гостиную.

– Сегодня просто друг, завтра – любовь всей твоей жизни, – подмигивает Эйприл, явно на что-то намекая. – Так ведь у вас все и начиналось, – и когда я хочу возразить, она хватает меня за локоть, останавливая. – Ой, дай пять минут, я в туалет сбегаю.

– Только быстро, – прошу я одними лишь губами, и так опаздываем. А учитывая скорость, с какой я вожу, мне понадобится как минимум на полчаса больше, чем обычно.

Пока Эйприл в туалете, я заглядываю в комнату. Тобиас наигрывает какой-то перебор, на что Ноэль хмурится, наблюдая со стороны, а потом подходит ближе и взвизгивает. Вероятно, он совсем не поклонник классической музыкальной школы.

– Ладно, ты прав, – усмехается Тобиас. – Нужно что-нибудь повеселее. Как насчет этого?

Он начинает играть “Smells like a teen spirit”, и на мгновение я словно возвращаюсь назад, в наше детство. Тогда эта мелодия звучала почти ежедневно, а самая большая битва между мной и Тобиасом велась за ванную. Семьи Олриджей и О’Доннелов еще не были разделены, словно материки, и все было так просто и понятно.

– Нравится старая добрая «Нирвана»?

Ноэль расплывается в улыбке. Совершенно такой же, как у его отца. Теперь явно видно, я напрасно сомневалась – они поразительно похожи.

– А если эта?

Тобиас меняет ритм, превращая мелодию во что-то совершенно иное. Я не знаю такой песни. Ноэль взвизгивает.

– Понял, – смеется Тобиас. – Никакой «Металлики» больше. – Он сползает с дивана на пол, все еще с гитарой в руках, так что теперь их с сыном глаза на одном уровне. – Еще разок?

Малыш протягивает руки к деке. Кажется, еще миг – и Тобиас отпрянет, потому что трогать его инструмент не позволяется никому. Но не делает этого, позволяя самым варварским из всех известным мне способов дергать струны. Ноэль улыбается.

– Похоже, мне понадобится комплект запасных, – смеется Тобиас совершенно незлобно, ему несвойственно. – Сгоняешь со мной в музыкальный магазин?

А потом вдруг протягивает Ноэлю кулак. И когда тот ударяет по нему своим крошечным в ответ, мое сердце замирает. Я слышу за спиной прерывистый вздох. Джули стоит, обхватив себя руками, кусая губы и тихо наблюдая из кухни. Тобиас, не замечая ее, смеется. Когда я снова поворачиваюсь, Джулс уже нет.

Глава 13. Август

Девушку, которая так похожа на Анну, зовут Сара. Она живет в женском общежитии на другом конце кампуса, где по пятницам проводят такие безбашенные вечеринки, что слава о них ходит даже за пределами университета. Она приглашала меня уже трижды. И каждый раз я находил предлог отказаться. Но сегодня решаю прийти. То ли потому, что кампус на День благодарения пустеет, тренировки отменяются, и лишь те, кому некуда ехать, остаются. То ли из-за того, что Фрайзер тоже задерживается, а слышать его телефонный треп с Анной у меня больше нет никаких сил.

– Ты чего не едешь? – недовольно бросает он, глядя на пустую сумку у порога.

– Позже, – не поднимая взгляда, отвечаю я.

– Ясно, – цедит Фрайзер и, вместе с одеждой скрывается в ванной.

Много раз за эти дни я думал, хочу ли возвращаться домой? Скучаю ли? И только тут наконец понял: мой дом давно развеялся по ветру. Словно перекати-поле, я прикреплялся на время то к одному, то к другому месту, чтобы вновь сорваться и оказаться в третьем. Единственным якорем, к которому все эти годы продолжали устремляться мои мысли, была Анна. А теперь и она исчезла.

Как бы я ни старался, не получалось не думать о том, как она? Все ли у нее в порядке? Счастлива ли? А после слов Эрика эти мысли просто вышли из-под контроля, и несмотря на то, что об Анне мы больше не говорила, каждый раз, стоило нам с ним оказаться рядом, между нами начинала искрить не то ревность, не то странное понимание единства, как будто она повязала нас троих одной нитью, и мы никак не можем развязаться.

Эрик себя за эти недели тоже изгрыз. Я вижу, иногда они переписываются. Откуда знаю? Глядя на то, как меняется его взгляд. От одичало шального, будто дорвался, дотянулся, поймал наконец мечту в свои ладони, до почти полного отчаяния, когда его лицо вновь погружается в серость. «Она не может ответить ему взаимностью».

Как только эта фраза прокручивается у меня в голове, в кровь словно дофамин впрыскивают. Я чувствую как тепло растекается из глубин тела до кончиков пальцев. «Она все еще моя». Пусть и не в этой, реальной жизни. Какая-то часть ее души, сердца все еще принадлежит мне, и я не хочу отпускать. А потом ненавижу себя за это.

Я эгоист. Знаю. Но все равно ничего с этим не делаю.

– Да, давай, было бы здорово, – доносится голос из ванной, где он торчит последние минут тридцать. Наверное, снова пишет ей голосовое. Чтобы я не слышал.– Слушай, Аннет…

Ну, точно. Все внутри завязывается штоковыми узлами. Хватит ли у него сил стереть все, что было нашим и нарисовать новое, их с Анной собственное? Даже не знаю, какого ответа я боюсь больше.

– В общем, как приедешь, позвони, – откашливается Эрик. – Да, позвони. Ну ладно. Все. Давай, буду ждать.

Он выходит полностью одетый, переводит на меня взгляд, словно проверяя, не подслушивал ли я, но я упорно смотрю в стену, словно там, а не в моей голове происходит театральное представление. А потом не выдерживаю и все же говорю:

– Она терпеть не может, когда ее называют Аннет.

Эрик замирает, так и не запихнув домашние штаны в ящик. Мы оба молчим, ожидая, что каждый из нас скажет или сделает. Сам не знаю, зачем пытаюсь ему помочь. Мы ведь должны ненавидеть, презирать друг друга, а по факту с каждым прожитым днем переплетаемся сильнее. Человек не создан, чтобы ненавидеть. Тем более так долго. Хуже всего, что мы оба это понимаем.

– Она никогда не говорила, что ей не нравится, когда я так ее называю.

– Она скорее стерпит, как бы ее имя ни коверкали. Привыкла уже.

Эрик присаживается на кровать. И мы впервые разговариваем с ним так – не желая набить друг другу морду.

– В каком смысле? – спрашивает он.

– Они с матерью приехали из России, – говорю я, ощущая, как меня отбрасывает назад. Туда, где мы были вместе, где было безумно тепло и уютно. Там, где я мог называть ее своей. – Ей тогда только двенадцать исполнилось. Я сам сначала не понимал, почему дома все зовут ее Аней.

– Аня… – медленно повторяет Эрик, словно пробуя имя на вкус. – Красиво.

Я киваю. Он поднимает сумку и произносит:

– Спасибо.

А потом выходит из комнаты, захлопнув за собой дверь. А я падаю на кровать, запустив пальцы в волосы, и в очередной раз думаю, какой же я идиот…

…В женском общежитии слышна громкая музыка. Дверь не заперта, и стоит переступить порог, я утопаю в океане шума и выпивки.

– Аллилуйя! – кричит издалека Марк, один из членов баскетбольной команды, воздевая руки к небу. – Он, наконец, пришел!

– Приветик, – тут же подхватывает меня под локоть девчонка из группы поддержки, взвизгивая, будто я ущипнул ее за задницу. Только я ее не трогал. Я и имени-то ее не знаю. Узнаю лишь по розовым волосам. – Эй, Сара, твоя баскетбольная звезда явилась! – кричит она.

– Кажется, кое-кто перебрал, – чуть наклонившись к уху девчонки, чтобы не перекрикивать музыку, говорю я.

– Ровно настолько, чтобы хорошенько повеселиться, – широко улыбается она. Мимоходом бросает, что вечеринки – это лучший повод, чтобы познакомиться, а потом кивает она на зажимающуюся на диване пару. – Видишь.

Я ее мнения не разделяю, но и не произношу ничего, про себя думая, что там, откуда я родом, это называется «потрахаться без обязательств».

– Сара, иди сюда! Хватай эту задницу, пока он снова не сбежал!

Похоже, Сара тоже хочет провалиться под пол. По крайней мере лицо у нее такое, будто она готова прямо сейчас с крыши спрыгнуть. Розововолосое чудо же, на прощание подмигнув, растворяется в толпе. А мы с Сарой остаемся стоять друг напротив друга.

– Звезда, значит? – хмыкаю я, чувствуя, как уголок губы тянется кверху.

Сара краснеет до кончиков ушей. Я бы тоже, наверное, мог, но давно разучился. Что говорить, приятно. Никто здесь даже не догадывается, что если я не наберу денег на следующий год, моя карьера окончится так же быстро, как сегодняшняя выпивка. А она точно скоро закончится. Ведь судя по тому, что вижу, каждый из присутствующих поставил сегодня пункт «надраться» первым в списке.

– Надо было поступать на юридический. Потребовала бы моральную компенсацию за унижение, – улыбается Сара.

– Не переживай, – успокаиваю я ее. – Все когда-то случается впервые. Если еще пару раз назовешь меня звездой, обещаю следующие пару месяцев не подкалывать тебя и не вспоминать об этом.

– Ты очень великодушен!

– Если что, обращайся, – подмигиваю я.

– Невыносим.

Я хмыкаю. Никто и не спорит.

– Идем, я тебе все здесь покажу, – протягивает она руку, приглашая следовать за ней.

Не думаю, что мне требуется экскурсия. Я бы и сам справился, но отказать неудобно, так что я послушно шагаю рядом.

– Честно говоря, я уже решила, что ты и на этот раз не решишься.

– Тренировки отменили, – отвечаю я, внезапно натыкаясь взглядом на Эрика. Вот уж не думал, что и он здесь.

Фрайзер, как и я, делает вид, что мы не знакомы. И пока мы пялимся друг на друга, сжимая зубы, Сара налетает прямо на меня, поскальзывается на брошенной кем-то бутылке из-под пива, и падает. А потом, вскрикнув, сжимает лодыжку.

– Черт! С тобой все в порядке?

Я опускаюсь рядом на корточки.

– Кажется да, – морщится она. Видимо, все-таки болит сильнее, чем показывает. – Вечно здесь такой срач, что ногу сломишь.

– Давай, помогу, – поднимаю я ее с пола. На глаза девушки наворачиваются слезы. – Здесь где-то есть свободная комната?

– Да… ай, наверху.

Я поднимаю ее на руки и, свистнув Эрику, кричу:

– Принеси лед из холодильника.

Видно, как он собирается послать меня, но, заметив гримасу боли на лице Сары, все же соображает, что к чему.

– Сюда, – показывает она дорогу, и когда дверь за нами закрывается, я опускаю ее на диван. Сам же усаживаюсь на пол, снимая с нее ботинок.

– Что ты делаешь?

Следом за ботинком стягиваю носок.

– Просто посмотрю, – говорю, прощупывая сустав. – На тренировках такие травмы обычное дело. – Лодыжка не покраснела и не опухла. Да и девушка сильно не морщится. – Все не так страшно, как кажется. Сейчас Фрайзер лед притащит, посидишь так, боль должна пройти. Ну, и врачу желательно показаться на всякий случай.

Мой телефон вибрирует. «В какой вы комнате?» – пишет Эрик.

– Это мой сосед, спрашивает, как нас найти, – говорю я.

– Скажи, что на втором этаже третья дверь, с розовой табличкой.

– Розовая табличка на двери, бро, – отправляю я голосовое.

– Спасибо, – произносит Сара, опустив глаза и едва заметно улыбаясь. – Стоило тебе впервые прийти, как вместо того, чтобы веселиться, приходиться со мной нянчиться.

– Да я и не против, – смеюсь я, присаживаясь на диван рядом. – Не особо люблю толпу.

– Это я уже поняла.

Мы встречаемся глазами, и Сара свои тут же отводит. Только сейчас, оказавшись с этой девчонкой рядом, я понимаю, почему она напоминала мне Анну. Ее взгляд – слишком добрый для таких мест, как это, и таких парней, как я сам. Но чем дольше я ее разглядываю, тем сильнее понимаю, что все прочее мой больной разум просто домыслил. Наверное, такое бывает, когда слишком сильно по кому-то тоскуешь.

– Ты как? Норм? – спрашиваю я, чтобы разбить повисшую между нами неловкость.

Сара едва заметно кивает. Опускает глаза, явно стесняясь, но словно собравшись с силами, произносит:

– Можно мне тебя отблагодарить?

Улыбка против воли рисуется на моем лице.

– Каким образом?

Кажется, что ее окинули лицом в краску, настолько ярко горят щеки.

– Ничего такого, – тушуется она. Неужели флиртует? – Просто угостить кофе как-нибудь после занятий. Если ты не занят, конечно.– И снова отводит взгляд.

– Ты на свидание меня, что ли, приглашаешь? – не сдержавшись, подначиваю я. Знаю, что заставляю ее краснеть еще больше, но ничего с собой поделать не могу. Правда, спустя секунду, глядя на испуганное лицо девушки, смеюсь и притягиваю ее к себе, обнимая за плечи. – Эй, все нормально, – успокаиваю я. – Не парься на самом деле. Сейчас не то время, когда девчонки должны за такое краснеть. Простого «спасибо» вполне достаточно. Я… как объяснить… короче, не свободен. Типа того.

– Оу, – вздыхает она. – Прости… я просто ни разу…. Поэтому думала…

– Ни разу не видела меня с девушкой?

– Да. Именно это я и хотела сказать, – а потом, смягчившись, тихо спрашивает: – Она не местная?

– Все сложно, – качаю я головой.

– Понимаю, – отвечает Сара. – Моя семья тоже далеко. Я из Форт-Уорта. И очень по ним скучаю. А будь у меня там парень, вообще бы, наверное, сошла с ума. А ты молодец.

– В каком смысле?

– Держишься.

– Люблю я ее просто. – Признание так легко с губ срывается, будто не томилось там спрятанное за семью замками столько месяцев. – Никогда не думал, что так сильно. А сейчас буквально жить без нее не могу. Правда, я накосячил так, что уже не исправить.

– А извиниться? – сочувственно смотрит на меня Сара.

Этот странный разговор удивительным образом перерос в диалог как будто двух давних друзей. Не то, чтобы у меня была привычка откровенничать. Не то чтобы эта девушка производила впечатление любопытной сплетницы. Но, оказавшись под одной крышей, мы, как случайные попутчики, вдруг стали говорить о том, о чем я не стал бы делиться даже с Сетом или Солом.

– Не выйдет, – отвечаю я, не вдаваясь в подробности.

– А если сильно постараться? – напирает Сара.

И я улыбаюсь той перемене, что произошла в ней буквально за несколько минут. Раздается стук в дверь.

– Я лед принес, – заходит в комнату Фрайзер.

Его взгляд скользит по моей руке, заброшенной на плечи девушке, словно проверяя, чем мы здесь занимались.

– Давай сюда, – говорю я, вставая. И, отвечая на последний вопрос, добавляю для Сары: – Я постараюсь. – Эрика же прошу: – Помоги ей, ладно? А мне идти надо.

Совершенно точно понимая, что мне здесь больше делать нечего, обхожу диван и на прощание, наклоняюсь и шепчу Саре на ухо:

– Мой тебе совет: присмотрись лучше к этому парню.

Глава 14. Анна

Декабрь подобрался незаметно. Словно нелегал прошмыгнул через границу времен года, пронося с собой впервые за много лет холод. Помню, как мы встречали Новый год в России. Было морозно, снежно, пахло живыми елями и мандаринами. В Вирджинии же на Рождество почти всегда зеленые газоны, не облетевшие платаны, и все ходят в куртках нараспашку. Но не в этот раз. В аудиториях тоже похолодало, так что я перерываю шкаф в поисках чего-нибудь, чтобы не простудиться.

– Надень эту, – бросает мне Эйприл одну из своих ярко-желтых толстовок.

Я не привезла с собой теплые вещи, так что приходится одалживать.

– Спасибо! – Продеваю руки в рукава и второпях завязываю ботинки. – Тебя подвезти?

– Не, я на автобусе, – отвечает она, параллельно листая ленту в смартфоне.

– Эйприл, давай живее. Никто не будет тебя ждать, – кричит из коридора Джули.

Я бросаю взгляд на часы. Кажется, тоже опаздываю!

– Да иду я! – возмущается Эйприл.

– Удачи, – машу на прощание.

– Пока. Вечером увидимся, – шепчет она и выскакивает из комнаты.

Я собираю волосы в хвост, зажав во рту резинку, подхватываю сумку и натыкаюсь на Джули. Она стоит у входа в комнату, слишком внимательно меня разглядывая.

– Что-то не так?

Ее взгляд останавливается на моей кофте. Обернувшись, смотрю в зеркало и замираю, резко сообразив, что вряд ли Эйприл является поклонницей Лэйкерс.

– Это его. Да, – произносит Джулс, поджимая губы.

– Прости, я не знала, – зачем-то оправдываюсь я, начиная стягивать по очереди рукава.

– Не снимай.

И мы обе замираем, не зная, что говорить и делать дальше. За месяцы, что прожили бок о бок, мы ни разу не обсуждали с Джулс то, что случилось весной.

– Анна, – вдруг произносит она.

– Нет, – выставляю я руку, словно пытаясь возвести между нами стену. – Я больше не хочу. Не хочу переживать все это снова.

Кажется, что сейчас она скажет что-то резкое, но Джулс опускается на кровать и, чуть отодвинув покрывало, произносит:

– Я тоже не хочу.

И я вдруг четко понимаю, о чем она.

– Ты не будешь.

Джули хмурит брови и вдруг так сильно становится похожа на Августа.

– Но я здесь. И не по своей воле. – На это утверждение у меня не находится ответа. Джулс смотрит мне прямо в глаза. – Разве мы не в одинаковом положении? Я и Тобиас. Ты и Август.

Мы не говорили о том, что случилось со мной два года назад. Хотя я уверена, ей жаль. Вижу это в их с Эйприл глазах каждый раз, когда мой голос срывается на хрип, когда я закашливаюсь посреди трех предложений. Но они молчат. Хотя точно знают, кто виноват. И я не только о голосе. Август начал эту глупую травлю, как только увидел меня в школе. Хотел избавиться, чтобы я не омрачала его жизнь, каждый раз своим присутствием напоминая о том, что он сделал. А я наивно верила в то, что между нами не все потеряно. Глупая.

– Вас связывает нечто большее, чем прошлое и чувство вины, – объясняю я. – Ребенок. А у нас ничего, Джей. Пусто. Вот в этом и вся разница.

– Зря ты так.

Ты тоже.

– Тобиас не создан для того, чтобы быть отцом и мужем, – говорит она. И несмотря на то, что я с ней согласна, все равно отвечаю:

– Но это не дает тебе права не дать ему даже шанса. Тем более тебе известны его чувства. Всегда были.

Джули качает головой.

– Ты еще слишком наивна и юна, Анна. И наверное это даже хорошо, держись за это, – отвечает она строго. Совсем как старшая сестра, решившая поделиться мудростью. – Но взрослая жизнь устроена по-другому. Для того, чтобы спать в одной постели, не нужны чувства. Иногда секс – это простая механика, – произносит она, грустно улыбнувшись. Холодно. Цинично. – И ничего больше.

Я не хочу в это верить. В моем мире это не так. Но прежде чем успеваю опровергнуть ее слова, раздается низкий голос:

– Мы никогда не занимались просто сексом, Джей, мы всегда занимались только любовью. – Опираясь плечом на дверь, у входа в комнату стоит Тобиас. Но он не один. За его ногу держится Ноэль. – Такие дети только по любви рождаются.

Джулс замирает. Я вижу, как с каждой секундой ее стены крошатся. Еще чуть-чуть. Чуть ниже.

– Ты хочешь, чтобы он был счастлив? – спрашивает Тобиас.

– Разумеется, – отвечает она сипло, не двигаясь, как будто испугавшись.

– Так вот, он не умеет быть счастливым без тебя. Как и я. Неужели ты до сих поря не понимаешь? Мне никто и никогда не был нужен. Только ты.

– Только я? – едва слышно переспрашивает она.

– Только ты, – отвечает Тобиас, а потом добавляет, кивая вниз. – Ну теперь и он.

Я встаю, медленно исчезая из комнаты. За столько лет я научилась быть бесшумной. Но даже греми за окном канонада, эти двое ее бы не расслышали.

– И это не изменится никогда?

– Никогда.

И я закрываю за собой дверь.

Глава 15. Август

– Джулс, где дорожная сумка? – кричит прямо в трубку Эйприл, и мне приходится отвести телефон от уха, потому что она явно не заботится о том, чтобы хотя бы прикрыть динамик.

Только оказавшись за сотни миль от дома, я понял, как сильно скучаю по своей семье. Когда мы жили вместе, это была вечная борьба – за очередь выносить мусор, укладывать Ноэля по ночам, убирать разбросанные им формы для печенья и бобы, рассыпанные по всей кухне. Ругань из-за того, что кто-то снова на час занял ванную, и крик из-за съеденного пудинга. От образцово-показательной жизни мы были далеки настолько, что могли бы взять золото в номинации «самая ненормальная семья года». Но только сейчас я понимаю, что несмотря на ссоры, обиды и крик, мы были вместе. И это значило больше, чем я мог тогда понять.

– Ты снова куда-то собираешься? – спрашиваю я.

– Это не для меня, для Анны.

Я даже не пытаюсь убедить себя, что новость мне безразлична.

– Зачем? – произношу тихо, упираясь взглядом в окно, словно и не спрашивал. Будто вопрос сам случайно с губ сорвался и не принадлежит мне вовсе. Эйприл шуршит пакетами, как будто где-то роется.

– Переезжает. Говорит, что больше не хочет видеть по утрам мою наглую физиономию.

– Эйприл…

– Ладно, ладно, – смеется сестра. – Конечно же Анна так никогда не скажет. Она добрая. Ага. Да не бойся, никуда она не денется. Записалась на стажировку в какой-то дом инвалидов на окраине. Только туда на машине надо, так что она стрессует, – добавляет сестра. – Я бы туда даже за деньги не сунулась, а она бесплатно, прикинь?

И как бы мне не было больно, я улыбаюсь. Эйприл конечно же не знает, почему Анна боится оставаться в машине одна. Я – та самая причина. От одной лишь мысли хочется закрыться в этой темной комнате и не выходить минимум до конца весны.

– И еще она говорит. Много. Не знаю, почему ты считаешь, что она молчит? Может, с тобой просто не о чем разговаривать? Ха-ха! – смеется Эйприл. – Ее голос, конечно, не совсем такой, к каким мы обычно привыкли, но со временем на это перестаешь обращать внимание. Даже прикольно. Она как будто из другого мира с этим своим механическим скрежетом. Как биоробот.

– Боже, Эйприл. – Я прикрываю лицо рукой. – Надеюсь, ты не мелешь это вслух.

– А что такого? Анна посмеялась, когда я ей сказала.

Господи!

Эрик выходит из ванной и включает свет.

– Чего в темноте сидишь? – спрашивает он, кажется, впервые не добавляя «придурок».

Я молча пожимаю плечами. Пока мы с Эйприл прощаемся, он открывает ноутбук и усаживается за стол, откидывая с лица мокрые волосы. Я знаю, Эрик не станет говорить с Анной, потому что никогда при мне этого не делает, но все равно притихаю и прислушиваюсь. Он общается жестами с парнишкой лет тринадцати, судя по всему братом, и я залипаю на этот разговор. Интересно, что с ним случилось и почему он молчит? Эрик поворачивается в мою сторону:

– Что? – спрашивает раздраженно, как будто добавляя: «Валяй уже наконец, сколько можно пялиться?».

Я повожу плечами.

– Ничего, просто смотрел.

– Амслен, – поясняет Эрик. – Язык для глухонемых, – будто это матанализ, а не элементарные вещи.

– Слушай, я не тупой.

Видел неоднократно, как Анна разговаривала со своей подружкой, да и с ним в школе. Как-то она даже пыталась научить меня, но все наши уроки заканчивались одинаково. Одинаково провально. Даже сейчас приходится потрясти головой, чтобы стереть ее образ, все еще стоящий перед глазами. Выходит из рук вон плохо.

Вот она сидит на краю парты в кабинете мисс О. Снова среда. И солнце золотит ее волосы, подсвечивая их желтоватым ореолом.

– Представь что наши слова – это ноты, – произносит она, вдохновенно расчерчивая на листке бумаги пять горизонтальных линий. А я сижу, подперев рукой щеку, и не могу оторвать от нее взгляд. – Они идут подряд, одно за другим, как будто складываясь в цепочки. Так выглядит наша речь. Никогда не думал об этом?

– Постоянно думаю, – максимально серьезно отвечаю я, не признаваясь, чем на самом деле сейчас заняты мои мысли. – Вот целыми днями хожу и человеческие слова на нотный стан в голове перекладываю.

Я никогда не занимался музыкой. В нашей семье не было особых талантов, к тому же после того, как Джулс сошлась с Тобиасом и часами прослушивала записанные для нее диски, от одной только темы хотелось плеваться. Кто бы подумал, что когда-то я буду рисовать ноты сам.

– Август, – пихает меня пальцем в плечо Анна и я, смеясь, перехватываю ее руку, чтобы поднести к губам. – Так мы никогда не то, что не закончим, не начнем даже. А мне сложно долго разговаривать!

– Ладно, все, я успокоился. Продолжай.

Я стараюсь стереть глупую улыбку, нарисовав на лице серьезность. Будто решаю задачу повышенной сложности.

– Амслен похож на аккорд, – Анна рисует сразу четыре ноты соединенные сверху горизонтальной линией. – Здесь важна не только постановка рук – выражение лица, резкость движений, целостность. Стоит убрать что-то, смысл будет совершенно иным.

Показательно простонав, я опускаю голову ей на колени.

– Кажется, проще выучить китайский.

– Нет, – отвечает она, поднимая меня. – На самом деле все не так сложно, вот смотри.

– Смотрю, – нахально пялюсь я на ее декольте.

– Август, – поднимает она мое лицо за подбородок, указывает пальцем на себя, сжимает кулаки и кладет на сердце, будто обнимает кого-то, а потом на меня и смеется.

– И что это?

Вместо того чтобы продолжить, обхватывает мое лицо двумя ладонями и шепчет в самые губы:

– Я. Тебя. Люблю. Запомнил? – И совсем тихо шепчет: – А теперь твоя очередь.

И не суть важно, как я скажу, верно? Я готов сотню раз прописать эти три слова на ее коже губами, чтобы сказать все, что не могу облечь в жесты. Тесно зажатые между партами мы целуемся, не соблюдая приличий. Целуемся так, как будто не сможем без этого дышать. И кабинет исчезает, вместе с залитой солнцем партой, миром за дверью, и всем тем, что не дает нам быть вместе. А потом воспоминания развеиваются. Эрик отключает скайп. Программа виснет, замерший кадр с его братом, сложившим пальцы в неизвестном мне жесте, остается на экране.

– Что с ним? – неожиданно сам для себя спрашиваю я.

– Он таким родился. Случается иногда и так.

– Прикольный парень.

Про себя же думаю, бывают ли семьи, где нет проблем? Даже в самых благополучных иногда беды валятся, как снег на голову. В комнате повисает тишина. Я буквально слышу, как вращаются в голове Эрика шестеренки. Чувствуя подвох, выискивая его.

– Зачем? – произносит он одно только слово.

– Что именно?

– Зачем пытаешься говорить со мной, будто мы с тобой друзья? – а сам прикрывает компьютер, будто у меня вместо башки спутник и я могу вычислить, где живет его брат и как-то навредить ему.

– Послушай, может уже хватит? Я не псих, ясно? И не отбитый на голову.

– Я бы поспорил, – бормочет Эрик.

– Слушай, тогда на площадке тупо вышло. – Я спускаю ноги с кровати и протягиваю Фрайзеру руку. – Забыли, лады? – Только он лишь хмурится.

– Что за хрень О’Доннел?

– Хочу попросить прощения, – отвечаю я, сам понимая, как бредово звучит.

– У Анны лучше его проси, козел, – отвечает он.

Ну, кончено же.

– Увы, не могу.

– Все с тобой ясно. Даже считая тебя придурком, я был о тебе лучшего мнения.

– Поясни?

– Я слышал, что ты Саре на вечеринке зачесывал. «Люблю ее не могу», – язвит Эрик. – И где твоя сраная любовь?

– Гаденько подслушивал? – не могу не съязвить я.

Уже знаю, наш разговор скатывается в очередную словесную перепалку, поэтому вместо объяснений достаю из ящика стола ордер и протягиваю через разделяющее кровати пространство.

Я видел Эрика разным – злым, раздраженным, меня ненавидящим, – но таким, как сейчас, впервые. Это и торжество победы, ведь я не просто отошел в сторону, я, как пес, что привязан цепью в пятьдесят футов, ни на дюйм ближе. И шок от осознания факта, что мы не просто расстались. И ужас – ведь нас с Анной разделяют не глупые обиды – два штата и федеральный закон.

– Мне нельзя ей звонить, писать, пытаться хоть как-то связаться в Интернете. Путь свободен, – произношу я, сам в это не веря. – Я давно не стою на дороге.

Наконец он отмирает. Смотрит недоверчиво, словно не может до конца пазл из моих слов собрать. И задает главный вопрос:

– Почему?

И это явно не желание понять, по какой причине я отхожу в сторону.

– По моей вине она больше не может разговаривать. Я виноват в ее травме. Это я устроил взрыв.

Эрик молчит. Моргает. Как будто я сбросил бомбу, и она разнесла тут все в хлам. Но взгляд его становится темнее. Видно, как сжимаются кулаки, пульсирует жилка на лбу, и он изо всех сил давит желание встать и хорошенько мне прописать. Но я разрешаю ему:

– Давай, – говорю, глядя в глаза. – Я заслужил.

Все годы, что так долго дрался, я считал, что не склонен к насилию. Но сейчас отдал бы буквально все, чтобы он подошел и изо всех сил меня ударил. Но Эрик не двигается с места. Он отбрасывает судебный запрет на стол, ныряет рукой под кровать и тянет оттуда за шнурки кроссовки.

– Идем, – командует, подхватывая куртку, а следом и мяч.

– Ты серьезно, Фрайзер?

Но он не отвечает, уверенно направляясь на улицу. Я плетусь следом по пустым коридорам кампуса. С тех пор, как наступила зима, я больше не тренируюсь ночью. Холодно. Поэтому накидываю капюшон и наглухо застегиваю куртку. По дороге замечаю горящий свет в кабинете тренера. «Просто выйдите на пять минут на улицу», – пишу я ему сообщение. Надеясь, моего понимания мотивов Эрика хватит, чтобы повернуть этот странный матч во благо.

«Зачем, О’Доннел?».

«Хочу вам кое-что показать».

Гашу экран и прячу телефон в карман.

– Не боишься, что она не простит, – произносит Эрик, ударяя мяч о резиновое покрытие. Не знаю, в какой момент разделяющая нас стена треснула. Возможно, когда я рассказал правду. Возможно, когда он открыл мне свою, ведь между ним и Анной ничего так и не склеилось. И отвечаю предельно честно:

– Я боюсь, что сам себя не прощу.

Эрик пасует, делая два шага к кольцу.

– Давай.

Я знаю, сегодня мы будем играть не по правилам. Могу поклясться, если тренер сейчас здесь, он, сложив пальцы домиком, прищуривается. Я ненавижу проигрывать. Но иногда, чтобы сделать что-то большее, надо уметь чем-то пожертвовать.

Глава 16. Анна

В Ньюпорт-Ньюс я приезжаю к обеду. Повернув ключ в замке зажигания, отстегиваю ремень, выдыхаю и откидываю голову на подголовник. Вождение для меня все еще задача повышенной сложности. Пару секунд сижу, медленно выдыхая, перебирая в руке ключи, словно четки. А потом мой телефон звонит. «Ив», – высвечивается на экране, и это действительно странно. Потому что она набираем мне только ночью, в пьяном угаре. Днем всегда пишет, зная, что мне сложно с ней разговаривать.

– Да, – отвечаю я неуверенно.

– Анна… – Это действительно Ив. Но сейчас на фоне не играет громкая музыка, не слышатся голоса. Никто не болтает и не смеется. – Анна, мне плохо. – Ив шепчет. Так тихо, что даже я, привыкшая прислушиваться к собственному голосу, еле могу различить слова.

– Ив, – от нервного напряжения мои связки тут же принимаются протестовать. Я несколько раз выдыхаю, стараясь их расслабить, и пробую снова: – Ив, что случилось? Что-то не так?

Глупый вопрос. Однозначно случилось что-то очень нехорошее.

– Я не могу встать.

Ладони вспотели, и приходится крепче сжать пальцы, чтобы не выронить телефон из рук.

– Ты что-то пила? – на всякий случай уточняю я, тут же себя ругая. Почему это первое, что я могла подумать о подруге? Вдруг ей просто стало нехорошо? Хотя, помня, что раньше у Ив никогда не было проблем со здоровьем, я лишь сильнее опасаюсь ее утвердительного ответа. – Где ты? Скажи мне адрес. Я вызову девять-один-один.

– Нет! – Она начинает плакать. – Никто не должен узнать, Ан. Я не могу.

– Назови адрес. Просто скажи, где ты находишься.

– Не могу! Если мои родители узнают… Нет, пожалуйста. Ничего не говори им.

– Ив! Ив! – прошу я, но она не отвечает. – Просто опиши, что ты видишь.

– Ванну, – всхлипывает она. – Я вижу ванну на ножках.

Ясно, значит, она закрывались в чьей-то уборной. Осталось выяснить, в чьей.

– А Адам, где он? Он может тебе помочь?

Иви начинает плакать, шмыгая носом.

– Все, Ан, я не могу говорить больше. Я не…

А потом отключается.

– Ив! – еще несколько раз шепотом кричу я в трубку, но слышу лишь тишину.

Я сижу так несколько минут, пытаясь понять, что делать дальше. Первая мысль – рассказать родителям. Своим или ее, но потом вспоминаю ее голос, совершенно не похожий на привычный, и тихую просьбу: «Никто не должен узнать»…

Иви не из тех, кто попадает в беду. Она, как Эйприл, скорее сама станет бедой для кого угодно, и поэтому происходящее кажется более чем странным. И где ее парень? Может, он и казался мне заносчивым занудой, но судя по переписке с Ив, их отношения вполне стабильны. Куда он пропал и почему не может помочь ей? Вопросы только множатся, но решение приходит мгновенно: мне нужно ее увидеть.

«Мам, я на выходные к подруге», – отправляю и, закрыв глаза, прижимаю телефон к лицу.

«Хорошо, милая», – приходит через пару минут ответ.

Я снова вставляю ключи в зажигание, понимая: до Нью-Йорка самостоятельно мне не добраться. Мне нужен человек, который не выдаст, но точно сможет помочь. И я вбиваю в навигаторе два слова: «Ржавый город».

Глава 17. Анна

Находиться здесь странно. Это тот самый гараж, где меня закрыли когда-то. Те же сваленные горой бетонные плиты, где Сет, заставляя сидеть у него на коленях, нагло надо мной измывался. Тот же пустырь, что я пересекала, убегая. Казалось, навсегда.

Остановившись, я долгое время не могу решиться. Слишком много чувств это место вызывает. Поэтому сижу, молча глядя на раскрытые гаражные ворота. Если Сол откажется помочь, у меня не останется другого выбора, кроме как обратиться к Тобиасу или родителям. И я не знаю, какой из вариантов пугает больше.

Застегнув куртку, я выхожу из машины и, не давая себя возможности передумать, стучу автомобильным ключом по металлической двери. Внутри горит свет, пахнет машинным маслом, железом и лаком. Вокруг стен разбросаны коробки, запчасти и еще куча всяких мелочей, о предназначении которых я могу лишь догадываться, а посреди на подъемнике приподнят старый «форд фьюжн». Краска на нем выгорела и местами облупилась. Колеса сняты, а части кузова проржавели. Когда я была здесь в тот раз, гараж был пуст.

– Эй, эрмоса, – раздается голос из темного угла, и я едва ли не подскакиваю. Только потом замечаю парня, который, вытирая руки о тряпку, висящую на поясе, идет навстречу. – Если починить тачку, то мимо. У меня все забито до конца месяца. Даже для тебя, бонита. Увы.

Он выходит на свет, и я могу четко разглядеть его лицо. Старше Сола лет на шесть, но сразу понятно – брат. Кареглазый, губастый и кучерявый. А кожа цвета бронзы, как бывает у тех, кто все лето проводит под южным солнцем, но это не загар, а результат смешения нескольких кровей.

– Я ищу Сольдо, – шепотом произношу я, стараясь звучать уверенней.

Незнакомец изучает мое лицо, все это время не переставая довольно улыбаться. Выбивают сигарету из пачки.

– У Сольдидо перерыв, – прикуривая, отвечает он. – Но я могу составить тебе компанию. – Кивает на диван, очень хорошо знакомый мне с того раза, когда меня заперли здесь, и я рефлекторно делаю шаг назад. Парень смеется. – Эй, Сол, – кричит он, добавляя что-то на испанском, но смысла я не понимаю. А потом громко свистит. – Дуй сюда! К тебе тут чика!

Я слышу, как задняя дверь гаража открывается, слышится недовольный голос:

– Чего надо?

Он появляется в проходе между автомобилем и полками с железками. На нем вытянувшаяся футболка и потертые джинсы в масляных пятнах. Точно таким я его и запомнила. Разве что волосы стали чуть длиннее. Сейчас они собраны на затылке. Его взгляд останавливается на моем лице, и Сол замирает в замешательстве.

– Анна?

– Привет, – неловко машу я.

Несколько секунд мы так и стоим, молча глядя друг на друга.

– Мне нужна помощь.

Брат Сольдо смеется, выдыхая в сторону дым.

– Знаешь, что самое классное в мексиканцах? – говорит он. – Они никогда не говорят «нет» красивым девушкам.

– Слушай, свали отсюда, а? – бросает Сол, и его брат, посмеиваясь, уходит.

Теперь подобрать нужные слова кажется еще сложнее. Сол засовывает руки в карманы, скептически на меня глядя.

– Вернее, не мне, Ив. Она в беде, – признаюсь я.

Но Сол не двигается с места, молча наблюдая, и я начинаю только сильнее нервничать. Не зная, куда деть руки, принимаюсь сжимать пальцы.

– Мы давным давно расстались. Почему мне не должно быть плевать?

– Потому что мне хочется верить, что тебе никогда не было наплевать, – говорю я. И это чистая правда.

Сол молчит. Теперь идея приехать сюда кажется самой большой глупостью. И что я должна сделать? Развернуться и уйти?

– Ты приехала одна?

Он бросает взгляд на улицу, разглядывая мою машину. Наверняка она выглядит здесь нелепо. Слишком чистая и новая. И, наверное, слишком дорогая. Я никогда не спрашивала у Тобиаса, сколько отчим заплатил за этот подарок, но сейчас чувствую, как будто мы с этим автомобилем – инородное тело, которое Ржавый город всеми силами старается из себя вытолкнуть.

– Да. У меня было мало времени.

– Ладно, идем. Расскажешь, что произошло, и я подумаю, что можно сделать, – произносит парень и шагает обратно, огибая кузов старого «форда». – Дай только десять минут, я хотя бы грязь смою. – И это уже больше, чем я могла просить в своих самых смелых мечтах. – От стен только держись подальше. Машинное масло не отстирывается.

Пока он моет руки, я сумбурно рассказываю все, что знаю про Ив. Сол слушает молча, стараясь не шуметь и напрягая слух. Стараюсь говорить громче, но закашливаюсь, на что он протягивает початую бутылку воды.

– Держи.

Я верчу ее в руках, не зная, стоит ли пить, ведь она уже открыта. В голове невольно всплывают предупреждения из школы, мамины причитания о том, как много в Ржавом городе заразы, брезгливый взгляд Майкла, увидевшего дом Августа, и вдруг становится так стыдно. Я откручиваю крышку и делаю пару больших глотков.

Пока мой голос восстанавливается, Сол, не стесняясь, стаскивает испачканную футболку и принимается рыться в шкафу в поисках новой.

– Нам понадобится помощь, – говорит он, слишком сильно хлопая створкой. – Глупо ехать в Нью-Йорк вдвоем.

И, наверное, он прав. Кто знает, что там ждет? Правда, сильнее страшит вопрос, вдруг я ошиблась. Вдруг Ив в порядке, а мы преодолеем половину восточного побережья, чтобы развернуться и уехать обратно. И тогда выходит, я подняла на уши пол-Ржавого города зря. Ох, что в таком случае будет! Я закрываю лицо ладонями, представляя. А потом чувствую, как на плечо опускается рука.

– Все будет нормально, не переживай.

Поднимаю полный благодарности взгляд, а потом мы оба одновременно поворачиваемся на голос:

– Вот так картина.

Опираясь на стену, у входа в комнату стоит Сет. Не разрывая зрительный контакт, делает шаг в нашу сторону.

– Быстро ты.

– Был неподалеку, – отвечает тот и, кивнув на меня, добавляет: – Снова она?

Я непроизвольно вздрагиваю. Неужели нельзя было позвать кого-то другого? И дело даже не в том, что Сет до сих пор пугает до чертиков. Осадок, оставшийся после нашей последней беседы, не убрать и никак от него не избавиться. Он бросает взгляд через окно на мою припаркованную машину.

– Ее?

Сол кивает.

– И это она хочет, чтобы я поехал с вами в Нью-Йорк? Надеюсь, хоть не на этой понтовской тачке?

Я прикрываю глаза. Если бы кто-то пару месяцев назад сказал о том, что будет происходить сегодня, ни за что бы не поверила.

– А что нам за это будет?

Я смотрю на него во все глаза.

– Ой, все, хватит, – не выдерживает Сол, протягивая руку за ключами от машины. – Расслабься, он шутит так.

Мою машину мы оставляем в одном из гаражей Сола. Он клянется, что ничего за это время с ней не случится. Не сказать, что после увиденного и рассказанного Августом я в это верю, но в данный момент этот вопрос волнует меня меньше всего.

– Вы правда разбираете краденые автомобили? – спрашиваю я, глядя, как Сет паркует мою машину рядом со скелетом старого «доджа», с которого снято почти все, что можно выгодно продать.

– Я простой автомеханик. Меня мало волнует, что пускать под разбор.

То ли удивленная отсутствием лицемерия и честностью, то ли шокированная ими же, я усаживаюсь на заднее сиденье машины Сола и отворачиваюсь в сторону, старясь не думать о том, что совсем сбрендила – сбегаю в Нью-Йорк с парнями из Ржавого города, не сказав никому ни слова. А потом мы наконец выдвигаемся. Почти сорок минут, – смотрю я на время. Столько у меня ушло, чтобы добраться сюда и уговорить парней поехать. Прежняя Анна смелости этой точно бы позавидовала.

– Если коротко, то кого закатать надо? – спрашивает Сет, отодвигая свое сиденье назад так сильно, что мне приходится пересесть, чтобы не упираться коленями в спинку.

– У Ив какие-то неприятности, – коротко отвечает Сольдо. Кажется, я даже слышу скрежет его зубов.

– А если поконкретнее?

– Никто не знает. Пропала. Трубку не берет.

– А ты чего снова молчишь? – оборачивается Сет. Я насупливаюсь сильнее. – Слушай, какая у тебя жизнь-то насыщенная, сплошные приключения, даже завидую, – продолжает он.

И тут уже я не сдерживаюсь:

– А чего так? Рынок краденых тачек в стагнации?

– В ста-нафиг-где? – хмурясь, переспрашивает он.

– В заднице, – раздраженно поясняет Сол.

– Мы просто делаем мир чуть более честным, – со смехом отвечает Сет.

– Забирая у одних и отдавая другим?

– Продавая, – поправляет он. – Ничего в этом мире не дается бесплатно, детка.

Меня аж передергивает от того, как он произносит последнее слово.

– Вы учитесь где-то? – спрашиваю, просто чтобы перевести тему.

Но салон заполняет такая густая тишина, что дышать трудно.

– Нет, – отвечает Сольдо.

Сет лишь недоуменно поворачивается к другу.

– Слушай, что у нее в башке творится, а?

А потом, опираясь на локоть и глядя мне прямо в глаза, прищуривается.

– Что, не боишься?

– Вас – нет, – отвечаю спокойно, впервые поймав себя на том, что это правда. – Больше нет.

И когда думаю, что Сет сейчас скажет что-то еще, чтобы задеть посильнее, тот лишь возвращает взгляд на дорогу, хмыкнув:

– Искательница приключений, блин.

И почти весь следующий путь мы преодолеваем в тишине. Все это время я набираю номер Ив, но она не отвечает. К общежитию мы добираемся уже к вечеру. Сегодня суббота, так что даже на улице много народу. Сол паркуется перед зданием, и мы входим внутрь. Благодаря подробным письмам подруги, я знаю, на каком этаже комната, а возле каждой двери висят таблички с именами, так что мы быстро находим нужную. Дверь открывает девушка в коротких пижамных шортах, растянутой майке и с пучком на голове.

– Ой, – вздрагивает она, когда за моей спиной вырастают два парня.

– Здрасьть, – жуя жвачку, подмигивает Сет, не упустив шанса одарить девушку своей фирменной акульей улыбкой. И, видимо, решает говорить за меня. – Подружка дома?

Девчонка мотает головой.

– Нет ее. Что-то передать?

Внутри змеиными кольцами сворачивается противный страх. В коридоре так шумно, что я даже не пытаюсь заговорить, поэтому встаю на цыпочки и шепчу, дергая Сола за рукав:

– Спроси ее про Адама, – и буквально вижу, как от каждого моего слова темнеют его глаза.

– А у вас тут ниче так, зачетненько, – нагло вломившись, заглядывает Сет в комнату. – И давно ее нет?

– А вам зачем?

– А не может она быть у своего парня? – вмешивается Сол.

– Какого парня? – удивленно отвечает девчонка.

Сол оборачивается в мою сторону.

– Адам? – неуверенно произносит он.

Та качает головой. Я пытаюсь понять, врет ли? Может, Ив сама попросила никому не говорить? Но зачем?

– Послушай, – подхожу я ближе, чтобы меня было возможно расслышать. Я вижу, как девушка хмурится. С непривычки слушать меня всегда сложно. – Мы друзья Ив и проделали очень долгий путь. Но сейчас мне кажется, что у Ив неприятности. Она не отвечает на телефон и сообщения. Поэтому если ты что-то знаешь, пожалуйста, скажи нам.

Она опускает взгляд и заводит прядь волос за ухо.

– Просто Ив просила никому не говорить, что иногда ночует не в кампусе.

Я оглядываюсь на Сола, но его лицо как камень.

– Пожалуйста, – прошу я. – Скажи, где ее парня найти. Она ведь наверняка упоминала адрес?

– В навигатор вбей, – дает свой телефон Сет. Девчонка теряется, а потом все-таки протягивает руку.

Через полчаса мы оказываемся возле пятиэтажного жилого комплекса из темно-серого кирпича, с высокими окнами и лепниной, местами потрескавшейся от времени. Сол останавливает машину.

– Я, наверное, пойду одна? – спрашиваю, глядя по очереди на парней.

– Нет уж, я с тобой, – выходит из машины Сол. Хотя и Сет следом подрывается. И только сейчас я задумываюсь, а как мы вообще будем здесь Ив искать? Не заглядывать же в каждую квартиру, спрашивая? Но ответ внезапно находит Сет.

– Третий этаж, – показывает он наверх, где в одном из окон мигают огни и видна толпа народа. – Спорим, нам туда?

Хорошо, возможно мы не зря его с собой взяли.

Найти нужную квартиру не составляет усилий, а громкая музыка, что раздается из-за двери, только подтверждает догадки. Я толкаю дверь, она заперта. Приходится несколько раз постучать, чтобы нам открыли. Музыка сразу же вырывается в коридор, ударяя басами. На пороге появляется парень лет двадцати. То ли пьяный, то ли обдолбанный. Но это точно не Адам. Глядя на нас и явно не признавая за своих, тянет лениво:

– Вы к кому?

Я собираюсь ринуться внутрь, но Сет задвигает меня за Сольдо одной рукой, словно шахматную фигуру на доске. А потом указывает парню через плечо.

– Адам здесь живет?

– Допустим, – медленно отвечает парень.

– Послушай, я ищу свою подругу, – выглянув, хриплю я как могу громче, хотя знаю, меня все равно не услышат, поэтому, не дожидаясь разрешения, проталкиваюсь мимо него.

– Эй, ты куда? – хочет он схватить меня, но его рука так и замирает в воздухе, остановленная Сетом.

– Слышь, девчонке в туалет надо. Пусть идет, а мы тут потолкуем.

Даже думать не хочу, как сложится этот «разговор». Мимоходом оглядываю квартиру, пытаясь выцепить знакомый силуэт, но нигде его не вижу. Слишком много громкой музыки и народу. Черные, белые, смеющиеся, болтающие и танцующие. Почти все старше нас. Но, может, оно и к лучшему, никто на меня внимания не обратит.

Не обнаружив Ив на первом уровне, я поднимаюсь на второй. Здесь гораздо тише, к тому же не приходится перешагивать через пластиковые стаканчики, раскиданные по полу, и крекерную крошку. Первая же дверь по коридору оказывается уборной, но там пусто. Распахиваю следующую – чья-то спальня. Тоже никого. Хочу уйти, но слышу еле уловимый стон.

– Иви?

Может, мне показалось? Я делаю пару шагов в комнату, и едва не задыхаюсь, потому что вижу ее, свернувшуюся калачиком на полу у кровати. Не сразу даже узнаю. Она похудела так, что черты лица заострились, волосы спутаны, а тушь под глазами размазана, будто она долго плакала, или кто-то пытался умыть ее силой. А потом замечаю на скуле свежий синяк.

– Ив? – присев на корточки, я хватаю подругу за руку, но тут же отдергиваю ладонь, потому что ее запястья в синих отпечатках. Чужих пальцев. Я будто оказываюсь в одном из кошмарных снов, когда хочешь кричать, но не можешь издать ни звука. Буквально.

Ив наконец замечает меня, поднимает голову, на ее щеке остался след от ковра, но во взгляде – пустота. Зрачки, как две черные бездны. Правда, они тут же прячутся за посеревшими веками, потому что она снова закрывает глаза. Это страшно. Не только то, что я оказалась здесь и вижу подругу в таком состоянии. В ужас приводит лишь мысль о том, что было бы, если бы я не приехала?

– Ив? – Но она не двигается. – Давай, – пытаюсь я поднять ее. – Уедем отсюда.

Вот только на словах это сделать проще, чем кажется. Я кряхчу и тяну, заставляя ее подняться. То ли она под чем-то, то ли просто не в состоянии стоять ровно. И даже несмотря на то, что весит сейчас гораздо меньше прежнего, мне приходится почти нести ее на себе. Если встречу этого Адама, клянусь, сама его придушу. И даже помощь Сета не потребуется, настолько я зла.

– Анна? – едва слышно.

Господи, наконец она пришла в себя.

– Да, это я. Сюрприз, – пыхчу я, едва ли не пополам согнувшись под ее весом. Но только мне удается вывести ее из комнаты, раздается чей-то голос.

– Эй! Детка, ты куда?

Я оборачиваюсь. Кажется, зря я мечтала встретить того самого Адама, потому что он стоит в коридоре, и, судя по всему, мое появление его не радует.

– А ты кто? – произносит он, подходя ближе и преграждая путь.

– Ее подруга, – произношу я едва ли громче, чем скрежет лопастей вентилятора на потолке, а потом добавляю уже решительнее: – И мы уходим.

Кажется, даже Ив окончательно очухивается, потому что стоять становится легче. А потом Адам протягивает руку, касаясь ее щеки. Ласково.

– Ты хочешь уйти? – произносит он мягко, голосом, словно бархатом, полируя слова. – Ты ведь этого не хочешь.

Иви кладет свою ладонь на его. И эта сцена выглядит как… настоящее примирение влюбленных.

– Я вернусь, – произносит она, глядя ему в глаза.

Я вынуждена Ив отпустить, потому что мое место занимает Адам, буквально отодвигая меня в сторону. Одной рукой он поддерживает ее за талию, прижимая ближе, второй же за голову, гладя волосы.

– Мне нужно только вернуться в общежитие. Кое-что забрать.

– Давай я привезу? – заботливо предлагает он.

А я от происходящего просто в ужасе. То ли чувствуя себя третьей лишней, то ли единственным возможным спасением. Ив ведь сама позвонила мне, прося о помощи. Но сейчас она совсем не кажется запуганной.

– Адам, давай поговорим позже, – произносит она, и с каждым сказанным словом его глаза меняются. Я чувствую, как напрягается плечи подруги. – Адам… – мягко просит она. – Опусти. – А потом я замечаю его руку, сжимающую ее волосы на затылке.

– Отпусти ее, а не то… – предупреждаю я, подходя ближе, но не успеваю даже закончить фразу, как Адам отталкивает меня в сторону. Я ударяюсь плечом о стену. Боль такая, что на секунду приходится зажмуриться. Ив вскрикивает. В коридоре появляются люди. Все-таки у нас не вышло не привлечь внимания.

– Что-то случилось? – спрашивает кто-то.

– Девчонки перебрали, – отвечает Адам.

Я хочу крикнуть: «Это неправда!» – вот только не выходит. Не хватает дыхания. Иви на другой стороне коридора пытается вырваться, но Адам держит крепко.

– Отошел от нее!

И я оборачиваюсь. Позади меня стоит Сет, взглядом сканируя происходящее.

– Порядок? – спрашивает он, глядя на мою руку, сжимающую ушибленное плечо.

Я киваю. А потом вижу, как взгляд Сола останавливается на синяке на лице Ив. Мгновенно перескакивая взглядом на руку Адама, где виднеется слабый след сбитой кожи. Все происходит так стремительно, что я успеваю только вскрикнуть. Сольдо накидывается на Адама, хватая его за воротник и прижимая к стене. А потом в нее же ударяя. Кто-то из девчонок, ставших случайными свидетельницами, взвизгивает. Пара парней бросаются разнимать драку, но их останавливает Сет. Ударяя внезапно сначала одного, потом другого так резко, что те, не ожидая, поочередно сгибаются пополам. Один из них хватается за нос, выставив свободную руку вперед, отступая. Словно говоря: «Ладно, ладно, я тебя не трогаю». Воспользовавшись заминкой, я подхватываю Иви, не давая ей сползти по стене, и увожу в сторону. Рука Сольдо сжимается на горле Адама.

– Сол, стой, – просит она, но ее слабый голос тонет среди шума. – Не надо.

– Если ты еще хоть раз ее тронешь, я прикончу тебя, понял? – цедит Сол сквозь зубы, а потом напоследок впечатав Адама еще раз в стену, отпускает.

Он забирает Ив из моих объятий, в свои, кивая, что мы уходим. Но тут подает голос сидящий на полу Адам.

– Сол? – переводя взгляд с Сольдо на Ив, смеется он, вытирая разбитую губу рукавом. – Тот самый мексиканский оборванец, с которым ты спала в школе из жалости?

Сол останавливается. Все вокруг тоже замирают. Только внизу продолжает греметь музыка.

– Парни, вы только гляньте, какая, компания у нашей Ивет – грязные эмигранты.

«Дыши», – показываю я Ив жестом. Глядя, как из ее глаз скатываются слезы. Текут по щекам за воротник блузки. Сама успеваю насчитать не больше двух вдохов.

– Если ты уйдешь, то больше не вернешься, – выплевывает Адам.

Я вижу взгляд, которым награждает его Сет. Как сжимаются его кулаки, напрягаются желваки на щеках. Он смотрит прямо, но во взгляде его появляется что-то дикое. Невыносимо страшное. И я понимаю: надо отсюда уходить.

– Не нужно, – прошу я его, схватив за локоть, сжимая слишком сильно. Стараясь обратить на себя внимание, и качаю головой. – Мы просто уйдем, – произношу одними губами, не отпуская его запястье. – Да?

– Эй, братан, в чем у вас тут дело?

Люди все прибывают, поднимаясь снизу на шум, что мы устроили.

– Ни в чем, – резко бросает Сет. – Мы уходим.

И, кивнув Солу, пропускает их с Ив вперед. Тот подхватывает ее на руки.

– Адам, что с тобой? – верещит какая-то девчонка.

– Да пошли они! – бросает он в спину. – Ублюдки!

Мы не оглядываемся. Не говоря ни слова до самой машины. Не знаю, по какой причине никто из нас не спрашивает, куда ехать. Сол молчит, глядя на дорогу. Сет тоже притих. Он больше не шутит и не сыплет идиотскими замечаниями. Хотя в целом выглядит как обычно, словно и не было ничего полчаса назад. Только кровь на руках выдает его. Но так как не своя, чужая, на эти мелочи ему, кажется, совершенно наплевать. Ив спит, убаюканная на моих коленях, а я глажу ее по волосам.

– Куда мы? – подает голос Сол, впервые за все время, что мы движемся по трассе, решив задать этот вопрос.

Я теряюсь. Возможно, стоило отвезти Иви в общежитие, но вряд ли мне разрешили бы остаться. А уж парням тем более. Отправить же их одних обратно показалось неправильным. Но тут Ив шепчет:

– В Вирджинию. Домой.

Следующие несколько часов мы проводим в молчании. Сет засыпает. Ив тоже сопит, иногда вздрагивая, на что я тихо шепчу: «Ш-ш-ш», поглаживая ее по голове. Прислоняюсь лбом к прохладному стеклу и закрываю глаза.

– Ей повезло, что у нее есть ты. – Это Сольдо.

Не размыкая век, отвечаю:

– Наверное.

Спорить и доказывать обратное совершенно не хочется. Хорошо бы на раз-два-три моргнуть и забыть все случившееся, как отвратительный сон.

– Не подумал бы никогда, что ты кинешься ее так отчаянно защищать.

Я бы и сама никогда не подумала. Но жизнь иногда заставляет делать такие вещи, что сам от себя не ожидаешь.

– Откуда ты? – спрашивает вдруг Сол. – Ты как будто говоришь с акцентом. Раньше молчала всегда, поэтому я не замечал, а сейчас слышу.

– Из России.

– Значит, у нас больше общего, чем кажется, – хмыкает он.

– Может, ты и прав.

– Мы никогда не станем своими, – тихо произносит он. – Даже если тебе будут улыбаться в лицо, за глаза так и будут считать… «грязным эммигрантом».

Я молча слежу за ним взглядом. Не зная, что добавить. Хочется ответить: это не так. Неправда. Но мне ли не знать, насколько тверды подошвы ботинок у тех, кто проходится по твоей душе.

– Мне жаль, что ты слышал это, – говорю я, не стараясь убедить. Просто сказать, что не все в этом мире одинаковы. – Может, конечно, мое мнение для тебя не так ценно, но просто знай: все что он там нес, – неправда.

– Да плевать.

Я не спорю. Хотя вижу, в глубине души ему далеко не плевать.

К дому Сола мы возвращаемся глубокой ночью. Я все-таки успеваю поспать, но от неудобной позы шею ломит, а ноги, на которых лежит голова Ив, так затекли, что, кажется, еще немного – и отвалятся. Сол глушит мотор и поворачивается в нашу сторону. Иви медленно поднимается. Сейчас ее взгляд стал гораздо яснее. Разве что глаза покраснели.

– Идем? – спрашивает Сол, глядя на нее, а потом уточняет уже у меня: – Ты с нами?

Если честно, даже не знаю, что ответить? Вряд ли я смогу вести машину ночью, водитель я еще не вполне уверенный, а просить Сольдо, который только что провел за рулем столько часов, отвезти меня, кажется верхом наглости.

– Твои родители не будут против?

– Нет. К тому же в эту часть дома они по ночам не заходят. Она только для нас с братом. А ваши?

Ив замолкает. Крепче сжимает губы, а потом произносит:

– Им не нужно знать.

– Как скажешь.

Я помогаю Ив выйти из машины, и когда убеждаюсь, что она может стоять самостоятельно, разминаю затекшие конечности. Сет в отличие от нас, не знающих что делать и куда себя деть, аномально спокоен. Шарит по карманам в поисках зажигалки, гремит ключами, а потом и вовсе отходит на пару шагов, чтобы позвонить кому-то. А я осматриваюсь. Небольшой дом, больше похожий на гараж, стоит чуть поодаль от основного. Скорее всего, раньше здесь была хозяйственная постройка, которую переоборудовали в жилые комнаты.

– Можете занять мою спальню, я в гостиной посплю, – говорит Сол, пропуская нас внутрь. Здесь всего три комнаты. Гостиная, в которой только старый потрепанный диван на полкомнаты и телевизор с игровыми приставками. И две двери.

– Моя слева, – подсказывает Сольдо. – Та принадлежит Крису, моему брату, но, скорее всего, он где-то шляется.

Мы заходим в спальню, и Ив садится на кровать, погладив застилающий ее плед рукой.

– Спасибо, – шепчет она, не поднимая взгляда.

– Ерунда, – точно так же, уставившись в пол, отвечает Сол. – Если что, я буду там. Он выходит, а я сажусь рядом с Ив, крепко ее обнимая.

– Ты точно в порядке? Тебя не… – я сглатываю, потому что слова буквально застревают в горле. – Он не… он…

Иви качает головой.

– Нет. Он ничего такого не сделал против моей воли. Прости, что тебе пришлось это увидеть.

– Ив… – шепчу я, гладя ее по голове. – Как такое вообще могло случиться? Почему ты мне не рассказывала?

– Просто это сложно объяснить, – пожимает она плечами. – Он ведь меня не обижал.

– Иви, – возмущаюсь я, мечтая стереть из памяти то, в каком состоянии она была несколько часов назад.

– Бывало пару раз до этого. Но я сама была виновата. – Она подносит край футболки к лицу, вытирая глаза.

«Нет, не была», – сама не замечая, перехожу я на амслен.

– Ты же не знаешь, как было, – ощетинивается Ив. – Просто мы были пьяны, а он очень сильно разозлился. А потом толкнул меня. Не сильно.

«Но это был первый звонок!»

– Это произошло случайно. Такое могло произойти с каждым. К тому же он извинился. Я помню, тогда подумала, что в отношениях не бывает легко. Тем более во взрослых.

Хочется взять ее за плечи и хорошенько встряхнуть. За то, что позволила обращаться с собой подобным образом. О таком говорят по телевизору, пишут в социальных сетях, рассказывают актрисы и модели, попавшие в ловушку красивой жизни с синяками под шелковой рубашкой, но Ив? Такое могло произойти с кем угодно, но не с ней. Ив ведь неглупая. Как же она могла так по-дурацки попасться? Но вместо невысказанного потока слов, зла и горечи, не на нее, на жизнь в целом, я только сильнее обнимаю подругу, пока она всхлипывает на моем плече.

– И как-то забылось. Заросло. Пока не случилось снова. Ситуация иная, но на этот раз он меня ударил. А потом подмешал что-то. Наверное, думал, забуду. А может, хотел сказать, что я сама ударилась. Тогда я тебе и позвонила.

– Боже, Ив. Ты должна была рассказать мне еще тогда, в самом начале. Уйти и больше никогда в его дом не возвращаться.

– Я сначала хотела, – шепотом произносит она, вытирая слезы. – Но знаешь, после этого он так извинялся. Дарил подарки. Признавался в любви так красиво. А еще… – Она добавляет совсем тихо, еле слышно: – Ты же знаешь, я совсем не красавица. И нам не сильно-то приходится выбирать. Он говорил, что кроме него меня никто так не полюбит.

«Боже, ну и бред!»

– Не прямо. Всегда полунамеками, взглядом. Знаешь, когда ты без слов понимаешь это. И, наверное, в какой-то момент я поверила. Ведь он и правда был той планкой, до которой мне никогда не дотянуться. К тому же, все это – его друзья, тусовки, внимание – даже больше, чем я могла мечтать.

Я вскидываюсь.

«Ив, что ты такое говоришь? Это все ложь, которую ты сама или другие вбили тебе в голову. Если бы он любил тебя, то никогда не сказал бы так, – всплескиваю руками.– Любовь не заслуживают. Ее отдают даром, не требуя ничего взамен. А он просто подонок. И если ты решишь написать заявление, я встану на твою сторону».

Но она качает головой.

– Никаких заявлений не будет.

– Но…

– И родители не должны узнать. Пожалуйста.

Это решение мне совершенно не нравится. Но я принимаю его, еще крепче обнимая подругу. Потому что все, что сейчас могу – быть рядом. Я помогаю Ив помыться, потому что голова у нее еще кружится. Стираю с ее лица следы размазавшейся туши и заклеиваю ушиб пластырем. Моя футболка тоже запачкана чужой кровью, и я хочу снять ее, словно она что-то омерзительно грязное. Когда мы выходим из ванной, на кровати лежат два комплекта чистой одежды.

– Это его сестры, – говорит Ив, протягивая мне лежащую сверху кофту. Она достаточно свободная, так что мне подойдет. Ив же, убирает второй комплект одежды в шкаф и надевает висящую на спинке стула мужскую футболку. Не самую чистую. Не самую новую. Но, видимо, обещающую ей хотя бы иллюзию спокойствия и безопасности.

Я ее понимаю. Потому что одинокими вечерами, закутавшись в безразмерную желтую толстовку с логотипом «Лэйкерс», вдыхаю ее запах, которого там на самом деле уже не осталось, но все равно делаю это, потому что скучаю по Августу так сильно, что хочется выть. Скучаю по его сумасбродным выходкам. По рукам, которые были вечно замотаны белым пластырем, шершавым, поэтому прикосновение его рук я ни с чем не спутаю. Скучаю по тому, как он улыбался каждый раз, когда я при встрече бежала ему навстречу, запрыгивая на руки и впиваясь в его рот поцелуем. Он держал меня так легко, как будто я совсем ничего не вешу. А мне казалось, что в его руках я нашла свой дом. Иногда нам всем не хватает тепла чужого тела.

– Не хочу спать, – произносит Ив. – Может, телевизор посмотрим? – и медленно бредет в гостиную, где на диване сидят парни. – Вы не против?

Сол подвигается, освобождая место, Ив опускается рядом. Я замираю, не зная, куда деть себя. И в итоге присаживаюсь рядом с Сетом. Единственный звук в ночи – работающий телевизор. Я уже не помню, когда смотрела что-то в последний раз. Наверное, в детстве. Мы сидим молча. Немигающим взглядом смотрим в экран. Идет повтор шоу Джимми Фэллона, только никто не смеется. По щекам Ив медленно текут слезы.

– Иди сюда.

Сол притягивает ее в объятия. И хотя ее плечи расслабляются, ресницы дрожат, и, чтобы не расклеиться самой, я пересчитываю доски, из которых сбит пол.

Сольдо гладит Ив по плечу, прижавшись губами к ее макушке. Говорит что-то совсем тихо по-испански. Ив сильна в языках, она понимает. Но слушает молча, роняя слезы, которые он собирает кончиками пальцев. А он продолжает говорить, укутывая ее руками и словами, словно теплым одеялом.

Немота принесла в мою жизнь много новых навыков. Я научилась быть тихой, даже дышать неслышно, словно сливаясь с фоном, чтобы меня не заметили. Но сейчас, едва ли не зажимаю рот руками, пытаясь сдержать рыдание. Оборачиваюсь на Сета. Чувствую, ему, как и мне, неуютно чувствовать себя третьим лишним. «Я на улицу», – кивает он, вставая и выходя из комнаты первым. Словно и мне предлагает проветрить голову. Сбежать от этой висящей тяжелым облаком неловкости. И какими бы противоречивыми ни были мои чувства к этому парню, кажется, еще никогда и ни к кому я не испытывала такой благодарности.

Обождав немного, тоже поднимаюсь и ухожу почти на цыпочках, чтобы не скрипели половицы. Я не знаю, куда идти, поэтому следую за Сетом на задний двор. Его фигуру освещает свет фонарей. Ноги на ширине плеч, в руках сигарета. Год назад я бы пришла в ужас от одной лишь мысли, чтобы остаться с ним наедине, а теперь по своей воле присоединяюсь к его компании. Пару минут мы слушаем тишину, а потом Сет произносит, выдыхая вверх дым:

– Он говорит ей, что она самая красивая. Хотя и глупая. Кучу баллов по тестам набрала, а толку?

И в этот момент двор Сола плывет перед глазами размытым пятном. Я больше не сдерживаюсь, выплеснув наконец все сегодняшние переживания наружу.

– Знаю, ты меня ненавидишь, – хмыкает Сет.

Я хочу сказать, что это не так. Вернее когда-то было так, а теперь… Теперь я и сама не знаю.

– И, наверное, я дам тебе еще один повод. Но мне показалось, так будет правильно.

Я хочу спросить: «О чем ты?», но Сет, затушив сигарету о стену, молча уходит, растворяясь в ночной тьме. Тусклого света едва хватает, чтобы осветить двор, поэтому я не знаю, куда он ушел. Но Сет не тот человек, за кого стоит волноваться, так что я делаю глубокий вдох, стараясь успокоиться перед тем, как вернусь обратно. Вытираю щеки тыльной стороной ладони, пару раз шмыгаю носом, чтобы он снова задышал, а потом так и замираю, обхватив себя за плечи.

– Август… – шепчу я, вглядываясь в темноту.

Я бы узнала его даже при полном отсутствии света. Потому что он все тот же. Мне даже не нужно спрашивать, откуда он здесь. Сет позвал. И сердце готово разорваться, потому что не в состоянии выдержать чувств, наполняющих его. Август оглядывается по сторонам, словно проверяя, что на нас никто не смотрит. А потом делает шаг навстречу.

Пятьдесят футов. Ровно столько составляет допустимое расстояние между нами. Но оно, словно космическое пространство, искривляется, становясь все меньше и меньше. А может, Август просто подходит ближе. Мои глаза не отпускают его. Последнее, чего бы я хотела, это стоять вот так перед ним, после того, как мы в тот раз расстались, и рыдать в три ручья.

– Ты в порядке?

Я не знаю, как много ему известно. Что успел рассказать Сет, но Август не настаивает. Это вопрос из тех, что не требуют ответа. Я прижимаюсь лбом к его груди, и все случившееся кажется просто дурным сном. Его рука скользит мне за шею, прижимая близко-близко. И вот я уже обнимаю его сама, закрыв глаза и наслаждаясь ощущением безопасности в его ладонях. Запахом, голосом. И наконец, выдыхаю. Как будто с воздухом пытаюсь отдать Августу часть своей боли. Потому что его руки словно стены родного дома, в котором даже дышать легче. Но вместе с тем они несут и иные чувства, которые нарастают, словно грозовое облако. Но все, что мы оба делаем, – лишь смотрим, словно ожидая, когда грянет гром.

Потому что время тикает. И обратный отсчет уже запущен. Август тоже об этом знает. Но пока я могу, пока у меня еще есть это мгновение, я дышу им, прижавшись к футболке щекой. Август наклоняется к моему уху и как тогда, в его день рождения в тринадцать, шепчет:

– Давай сбежим. Хотя бы на одну ночь.

Глава 18. Анна

Он тянет меня за руку сквозь темноту Ржавого города. Сейчас он не наш враг. Наш спаситель. На моих плечах спортивная куртка – мужская, за своей я так и не вернулась. Под ногами – ржавая пыль, которая обещает стереть любые следы. А вокруг – ночь. Мы бежим, как самые настоящие преступники. Торопимся, как будто если не успеем, все вокруг испарится, и мы исчезнем, снова став пустотой. Мне совершенно не важно, куда он меня ведет. Я не боюсь.

Мы останавливаемся у темного здания. У Августа есть ключи. Он роняет их, потому что тоже нервничает. А может, боится, что могу передумать. Глупый. Если бы я могла говорить, петь, я бы кричала о том, что несмотря на боль, несмотря на обиды и данные себе самой обещания, никогда не оглядываться, все, о чем мечтала эти месяцы – еще хоть раз его увидеть. Но лишь судорожно выдыхаю в прохладный воздух.

Август закрывает за нами дверь. Я делаю шаг, и эхо, отталкиваясь от стен, возвращается ко мне обратно. Мы в спортивном зале. Наверняка том самом, где прошла большая часть его жизни в Ржавом городе. Август стоит прямо у меня за спиною. Я чувствую его присутствие, как будто мы два магнита, что поместили слишком близко. И сколько бы ни проходило лет, сколько бы ни было между нами преград, ничего этого не изменит. Я медленно разворачиваюсь, глядя ему в глаза. Слова? Они нам больше не нужны. Это диалог на уровне прикосновения душ.

Август наклоняется, притягивая меня к себе. Не целует, нет. Оставляет губами ожоги на моих губах. Вдыхая себя в мое тело. Жаром, голодом, лихорадкой. Самым губительным сумасшествием. Этот безмолвный поединок, в котором не будет победителей. Мы проиграли. Оба. Судьбе. Друг другу. Времени. Поэтому мы спешим, попадая приоткрытыми губами мимо ртов, срывая хриплое дыхание. Стискивая пальцы сильнее, чем требуется. Его губы двигаются от моих губ к скуле, щеке, мочке уха, которую чуть заметно царапает зубами. Прихватывая серебряный гвоздик, кончиком языка. Подталкивая меня назад, пока я не прижимаюсь спиной к стене. Его ладонь на моей талии, грудь прижимается к моей груди, и я почти физически могу почувствовать, как сильно бьется его сердце.

Сколько бы между нами ни вырастало штатов и их границ, кажется, что каждая следующая заставляет огонь внутри меня искриться лишь ярче. И я внезапно осознаю, что понимаю Ив. Понимаю, каково это – застрять в отношениях, не имея возможности выбраться.

– Я так скучал, Ань. – Голос его, как выжженная пустыня, но такая знакомая, каждой песчинкой и колючим сорняком. Они до боли родные. – Давай сбежим, а? Уедем отсюда, и плевать на все. На этот город с его глупыми порядками, на наши семьи, вечно делящие что-то между собой. Давай просто любить друг друга? Ведь это так просто.

– Куда? – бездумно спрашиваю я между поцелуями. Хотя это уже не поцелуи вовсе, секс на кончиках губ и языков. Со вкусом безумия, запредельной яркостью, чувственностью и возбуждением, в котором стоит пропустить вдох – чувствами захлебнешься. И эта обманчивая ласка полностью затмевает разум. Так что остается лишь «здесь» и «сейчас».

– Плевать куда! – шепчет Август, возвращая меня обратно – на землю.

– Ты же понимаешь, что так не бывает.

– Не хочу понимать.

– Август, стой, – прошу я, упираясь ладонями в его грудь. Глядя, как пульсирует на шее выступающая венка. – А что дальше?

Он замирает.

– Что будет дальше? – повторяю я. – Так и будем ото всех прятаться? – А потом замечаю логотип команды Университета Мэйсона на его толстовке. – Тебя ведь взяли в команду, верно?

Он осторожно кивает.

– Дали стипендию?

Его губы растягивается в широкой улыбке.

– Полную, Принцесса. Они предложили не только место в команде, но и содержание. Даже форму. – Он качает головой, словно сам не может поверить. – Правда, теперь у меня и по выходным тренировки. Но зато я смогу доучиться. О большем я и мечтать не мог.

– Здорово, – еле слышно выдыхаю я, чувствуя, как с каждой секундой между нами снова пропасть разворачивается. Покрепче заворачиваюсь в его куртку. Здесь холодно, но Август, кажется, даже не чувствует этого. Я отхожу от него на шаг, намеренно удваивая расстояние между нами. Чтобы ослабить ту связь, что появляется, стоит мне лишь пройти по его орбите.

– Ты можешь перевестись в Университет Мейсона. – предлагает Август и берет мои холодные руки в свои горячие ладони. – Наверняка это возможно.

Я молча киваю. Да, возможно. Наверняка…

– Ань, не молчи…

Но мой взгляд приковывает плакат на стене. На нем Август вместе с парнем на полголовы ниже. Скорее всего, фото было сделано после одного из боев, потому что Август улыбается, хотя и выглядит потрепанным. Интересно, сколько часов он провел здесь, чтобы стать одним из лучших? Сколько лет?

– Хочешь, уедем вместе? Хочешь я все брошу ради тебя?

Но я вдруг понимаю, что не хочу. Что все эти годы, как бы ему ни было плохо, Август шел вперед. А я стояла. Стояла перед открытой дверью, не решаясь переступить ее порог. Границу, за которой начинается настоящая жизнь. Я думала, что любила, но жила лишь воспоминаниями. Даже от жизни в кампусе отказалась, чтобы быть ближе к его семье. Общением с ними затыкая пустоту в душе, оставленную его отсутствием. Думала, что двигалась, на деле же только сильнее закрывалась в собственной скорлупе. Многие наивно считают любовь благословением, наверное, они правы. Только если любовь не становится болезнью. Чувством на грани помешательства.

– Август, какая я?

Он застывает.

– В смысле? – улыбается. – Ты моя Принцесса-лягушка.

И это хуже, чем любой ответ, который я могла бы услышать. Потому что я все сильнее понимаю: это не сказка. Не со счастливым концом. Столько лет я мечтала вернуться назад, в наше общее прошлое, но только сейчас, оказавшись здесь, понимаю, что хочу жить настоящим. Время утекает сквозь пальцы, и его не повернуть вспять. Все, что мы можем, – строить новое. Вопрос лишь в том, на каком фундаменте?

– Если бы мы не были связаны моей травмой, ты бы меня заметил?

Мы оба понимаем, что я вкладываю в этот вопрос больше смысла, чем кажется. Все эти годы я не жила, а лишь цеплялась за воспоминания.

– Перестань, – качает он головой, сжимая губы. – Так не должно быть. Только не так.

Приходится сделать вдох, чтобы потушить пожар в сердце.

– Хорошо, чего ты хочешь? Хочешь, уедем из штата, подальше ото всех, и плевать на правила, плевать на стипендию?

Август делает шаг вперед, заключая мое лицо в свои ладони. Я закрываю глаза, снова чувствуя его губы на своих. Это не поцелуй, просто одно на двоих дыхание.

– Ты веришь в судьбу, Ань? Мы должны были встретиться.

– Нас тянула друг к другу не любовь, – шепчу я в ответ. – А тоска и чувство вины. Найдется другая девушка, и ты поймешь, что такое любить, не возвращая долг.

– Мне не нужна другая девушка, – качает он головой. – Только ты.

Сил хватает только на то, чтобы кивнуть. Потому что понимаю, почему Августу принять это так сложно. Эти отношения – ржавчина на сердце, от которой очень сложно избавиться. Лишь содрать жесткой щеткой. Выскрести, оттереть до основания.

– Ты для меня эти годы был всем. А я для тебя была искуплением. Но мне хочется верить, что там внутри меня есть кто-то больший, чем Анна, которая была дополнением к Августу, понимаешь?

Я знала, что будет больно. И знаю, что не смогу вечно прятаться. Мне придется отпустить, но я не открываю глаз, чтобы хотя бы в последний раз, запомнить, каково это – быть в его объятьях, и бережно касаюсь ладонью его щеки.

– Нет, – отчаянно качает он головой. – Как доказать тебе, что это не так?

– Не нужно доказывать.

– Ань…

– Мне нужно время, чтобы найти себя. Потому что все эти годы я только и делала, что искала тебя.

– Сколько? – резко произносит он.

«Я не знаю».

– Хорошо. Пусть мы в разных штатах. Наплевать. Мы снимем запрет. Что-нибудь придумаем. Даже если твои родители не согласятся, он ведь когда-нибудь закончится, верно? Я буду к тебе приезжать.

А я не хочу обременять и его тоже бесконечным ожиданием.

– Я не стану его снимать.

Август отшатывается, словно от пощечины.

«Юность бывает лишь однажды, – всплывает напутствие, сказанное мисс О. – И вы должны сделать все, чтобы эти годы не прошли даром».

– Ложь, – отступает Август назад в темноту.

Но мои глаза успели к ней привыкнуть. Ржавое на черном. Какой же он красивый. Словно сошедший со страниц той самой глупой сказки, с детства повязавшей нас. Принц, который никогда не спасет свою Принцессу. Ее больше не нужно спасать. Она должна сделать это сама.

Август хочет возразить что-то еще, но я подхожу ближе и опускаю палец на его губы.

– Мы оставим все как есть. Тобиас не станет препятствовать тебе видеть Ноэля или сестер, я поговорю с ним, обещаю. А для нас так будет правильнее.

Август не двигается, не кричит, кажется, даже не дышит.

– Но ничего ведь не кончено? Ведь не кончено, верно?

Я в последний раз касаюсь его губ, приподнимаясь на носочках. За окнами загорается рассвет. Август зажмуривается резко обхватывая мои лицо ладонями. Прикасается носом к моему, почти целует, пытаясь поймать на краешках губ последние секунды перед расставанием.

– Только не забывай меня слишком быстро, ладно? – шепчу я.

– Никогда, – отвечает он, а потом уходит, и я почти физически ощущаю, как связывающая нас нить натягивается все сильнее. Она не сдается, умоляет меня сорваться и бежать следом. Но впервые в жизни, я не двигаюсь.

ЭПИЛОГ. Ржавое навсегда

– И вот она махнула левым рукавом – появилось озеро, махнула правым – поплыли лебеди, – словно на сцене театра, разыгрываю я перед Ноэлем представление.

Пару недель назад, я нашла в русской лавке ту самую старую сказку и не смогла не купить. Книга на русском языке, поэтому мне приходится переводить своими словами, пока Ноэль разглядывает картинки. Ему скоро три, так что когда показываю ему, как из рукавов старших жен летят куриные косточки, он уже в состоянии оценить шутку и заливисто смеется. Я усаживаю его к себе на колени, проводя рукой по волосам. Они начали виться, заворачиваясь в тонкие черные полукольца. Когда-нибудь этот ребенок поймет, от кого ему досталась эта забавная особенность. А пока лишь убирает пряди с лица, чтобы не щекотали лоб.

С Августом они видятся не часто. Я не спрашиваю. Знаю только, что он действительно получил стипендию и теперь тренируется без выходных. Но мне не хочется об этом думать. Пять лет я жила пустыми надеждами и ложными мечтаниями. Не хочу тратить еще столько же.

– И тогда царевич решил сжечь лягушачью кожу. Разыскал ее и закинул в печь.

– Почему? – приподнимает брови Ноэль.

– Потому что ему не нужна лягушка.

Вот так жизненно. Сколько бы прошло времени, пока царевич не понял, что никогда не любил ее? Сколько бы ему потребовалось, чтобы осознать: его чувства не больше, чем долг? И я выдаю хриплое «ква». Ноэль заливается смехом, звонким, как колокольчик, тут же принимаясь квакать следом. И я валю его на кровать, принимаясь щекотать. Когда, насмеявшись, перевожу дыхание, укладываюсь рядом и поднимаю книжку, перелистывая на новую страницу.

– Бросилась царевна искать. Искала, искала и не нашла. «Что же ты наделал? – заплакала она.– Если бы подождал три дня, я стала бы навсегда твоей. А теперь прощай». Обернулась белой лебедью и улетела в окно.

– Кто? – спрашивает Ноэль и тычет в картинку пальцем. – Принцесса-лягушка?

Я улыбаюсь. Царевна-лягушка, но так тоже нормально.

– Но разве лягушки умеют летать?

– Ноэль, бери Анну за руку, и идем ужинать, – раздается голос Джули из кухни.

– Беги, – целую его в макушку и, глядя, как мальчишка уносится из комнаты, договариваю уже сама для себя: – Теперь пока три пары железных сапог не износишь, три железных хлеба не изгрызешь, меня не увидишь. И оказались они друг от друга за тридевять земель.

Я убираю книгу на полку, поглаживая ладонью корешок. У детских сказок всегда хороший конец. Именно поэтому мы так любим их пересказывать. Но жизнь не подчиняется этим правилам. С Августа не сняли судебный запрет. Я не оставила Чапел-Хилл. В тот же день, вернувшись домой из Ржавого города, собрала вещи и съехала с квартиры Тобиаса, чтобы начать жить, как все студенты. Собственной жизнью. Чтобы начать жить! Записалась на курсы продвинутого вождения и в студию дизайна – оказывается, и у меня были таланты, которые я так упорно не желала замечать.

Ив отказалась от колледжа Сары Лоуренс и перевелась в Северную Каролину. Ее родители так и не узнали правды. «Иногда ваша дружба заставляет делать совершенно нелогичные вещи, Ивет», – ворчали они, выгружая коробки с ее вещами в нашу, теперь общую, комнату общежития кампуса Чапел-Хилл. Но только четверо в этом мире знали точно: иногда дружба толкает на вещи, гораздо более отчаянные.

«Как считаешь, можно влюбиться в руки?» – загорается сообщение на моем телефоне. Пишет Ив.

«Если эти руки Скасгарда, то вполне».

«Посмотри. Правда, он хорош?»

На экране загружается отправленный ею видеоклип. Глянув мимолетом, я закрываю. Снова вместо того чтобы к зачету готовиться, ленту листает.

«Учебник открой!» – На что Ив бросается смайликом, будто показывает язык и ныряет в офлайн.

Мы стали отличными соседями, не мудрено. Правда, иногда она начинает демонстративно страдать, как здесь не хватает настоящих вечеринок в стиле Верхнего Ист-Сайда, толп людей на улице, где каждый погружен сам в себя, что создает особую, почти чарующую городскую суету, и как скучает по всей той шикарной жизни, которой жила в Нью-Йорке. Но обычно бывает достаточно взгляда, чтобы она улыбнулась и протянула ласково: «Хорошо, хорошо, забыли. Пиво в бочках и сосиски на гриле тоже ничего».

Эрик в этом учебном году писал лишь однажды. Прошлой зимой он встретил девушку, ее зовут Сара. С тех пор мы не общались. Иви говорит, это даже к лучшему. «Не стоит тащить прошлое в свое будущее», – обычно повторяет она, перебирая бусины на одном из браслетов. Я притворяюсь, что не замечаю на нем мексиканский орнамент.

С Солом они не сошлись. Не сошлись, но и не расстались. Они как две кошки, каждая из которых гуляет сама по себе, но не против время от времени встретиться на одной крыше.

– О чем задумалась?

В комнату совершенно незаметно прокрадывается Эйприл. Она уже выше меня на полголовы. Ярче, смелее, задорнее. Сейчас и не скажешь, что между нами разница в несколько лет.

– Ни о чем, – лишь плечом веду я.

– Выдыхай и пошли. Нам предстоит большая битва.

– Уже, приехали?

Эйприл кивает, по обыкновению пряча нервозность за широкой улыбкой и шутками. Совсем как брат.

– Тобиас надел парадную рубашку. Белую. Даже погладил.

Вот так новость. Последний раз я видела его в таком виде лет так пять назад. И мы вместе смеемся.

– Ты больше не влюблена в него?

Эйприл демонстративно морщится, плюется, а потом выдавливает:

– Как будто была когда-нибудь. – Конечно же, лукавит. Все они по очереди втрескивались в рокерскую внешность моего брата. Но одна лишь Джулс любила его душу. – Идем? – подает руку, и я протягиваю свою в ответ.

Если бы не факт, что все мы давным-давно знакомы, эту встречу можно назвать официальным знакомством с родителями. Но обстоятельства за последний год изменились. Судьбы наших семей так плотно переплелись и завязались узлами, что теперь даже мне не ясно, как вести себя. Судя по всему, взрослые понимают не более моего. Поэтому мы все по сей день мастерски избегаем друг друга.

Когда раздается звонок домофона, все размещаются в гостиной. Пока ждем, Джули успевает три раза хлопнуть Эйприл по рукам, потому что та пытается все время что-нибудь ухватить с тарелок. Ноэль едва не стягивает со стола скатерть, но в конце концов, повисает у Эйприл на шее, демонстративно страдая. Родителей все нет и нет.

– Ну, и где они? – не выдерживает Джулс.

– Наверное, что-то в машине забыли, – предполагает Тобиас. – Пойду проверю, – поднимается и уходит.

Джулс закрывает лицо ладонями, глубоко вздыхая. Я подвигаюсь ближе, положив ладонь ей на голову, и глажу, как мама делала это в детстве.

– Ты ведь знаешь, что я попросила снять с Августа запрет? – тихо, чтобы никто больше не услышал, признается она.

Я киваю. Это все равно когда-нибудь случилось бы. Он ее брат, и как бы Майкл ни был настроен против, настанет день, когда мы будем вынуждены увидеться. Но не сейчас. А сейчас…

– Майкл не согласится.

– Знаю, – отвечает Джулс. – Но я не могла не попытаться. И пойму, если после этого ты не захочешь со мной разговаривать. Август он… много наворотил. Но он хороший, ты ведь знаешь. Если бы ты видела, как он мучился. Прости его, ладно?

Простила давно. И отпустила. Хотя и скучаю. Иногда так сильно, что невозможно дышать. Безмолвно реву по ночам в подушку, чтобы не услышала даже Ив. А утром снова делаю вид, что все в порядке.

– Я не держу не него зла.

Когда-то он спас меня, закрыв собой от целого мира. Подарив его маленькой девочке на другой части планеты, сделав чужое родным. Научил любить, отрастив за спиной крылья. Но я не знала тогда, что поднимаюсь, чтобы упасть. Он не знал, что сам столкнет меня вниз. Вот только в момент, когда земля была близко, я не разбилась. Я научилась летать.

По закону жанра, нам бы обняться и на плече друг у друга поплакать, но звук открывшейся двери заставляет прерваться. А потом происходящее превращается в бесконечный поток неловкости, приветствий, молчаливых заминок и скрипа стульев по деревянному полу. К происходящему за столом я не прислушиваюсь. Предпочитаю оставаться невидимой, не вмешиваясь в разговоры и не привлекая к себе внимания. И только когда Тобиас заявляет в лоб:

– Пап, мы с Джули решили пожениться, – так и застываю, остановив на отчиме пристальный взгляд.

– Тобиас, не сейчас.

– Но…

– Давай поговорим после. Наедине, – холодно произносит он, намереваясь замять эту тему.

– Пап, я люблю ее. Уже лет десять как. Она моя девушка, мать моего ребенка, поэтому давай в открытую. У меня нет от нее секретов, – берет он Джулс за руку.

Теперь я понимаю, почему он так долго оттягивал этот разговор. Знал, что Майкл будет против, поэтому ждал, пока Джулс окончательно привяжется к нему, чтобы даже придирки отца не смогли убедить ее снова сбежать. А судя по выражению на лице, ей хочется.

– Пойду приготовлю кофе, – подскакивает Эйприл. – Вам с молоком? – Улыбка на ее лице настолько широкая, что щеки, кажется, треснут.

– Да, спасибо, Эйприл, – отвечает мама, на секунду останавливаясь взглядом на мне. Как будто тоже не может поверить, что тот мелкий сорванец, которого она помнит, теперь вырос во взрослую девушку.

– Она классная, да? – проговариваю беззвучно.

И может, мне кажется, но мама незаметно кивает, чуть улыбнувшись. Мой сотовый гудит. «Ты сидишь? – снова настойчиво пишет Ив, явно желая поболтать вместо того, чтобы готовиться к учебе. – Посмотри! Срочно!». На экране уже появляется значок загрузки видео, но я отключаю звук, убирая телефон в карман.

– Мы же не возблагодарили Бога за еду, – напоминает вернувшаяся из кухни Эйприл, размахивая ножом, которым собирается резать торт. Джули стреляет в ее сторону недовольным взглядом. Но когда ее сестру это останавливало? – Вы не против, если мы возьмемся за руки? – обращается она к Майклу.

– Дедушка не против, – отвечает за него Ноэль.

И воцаряется такая тишина, что слышно, как кто-то сглатывает.

– Ну, разве это не мило? – вновь звенит голос Эйприл. – Какая прелесть!

Она подмигивает племяннику, и кажется, будто они сговорилась заранее.

– Пап… – настаивает Тобиас.

Мама опускает ладонь на запястье мужа, едва заметно сжимая. А потом Майкл протягивает другую руку Эйприл. Прислушиваясь к благодарственной молитве, на мой взгляд, уж слишком многословной, я снова достаю вибрирующий телефон, который буквально разрывается в кармане.

– Анна, – одергивает мама. – Мы ведь за столом!

– Да, да. Сейчас выключу, – но взгляд цепляется за последнее отправленное Ив сообщение: «Ты должна это увидеть!» – Простите, – извиняюсь, хотя сама, спрятав руку под скатертью, перехожу по ссылке и замираю. Кажется, даже дышать перестаю.

Изображение не самого лучшего качества, потому что снимали явно издалека. Конец баскетбольного матча. У самого края площадки стоит рыжий кудрявый парень. Он прижимает кулак к груди, прямо к букве «К», что значит «капитан», а потом его руки оживают.

«Всю нашу жизнь мы играли в прятки, – говорят они языком жестов. – Я был лучшим. Всегда находил всех. Но так и не нашел себя». – А потом он дотрагивается кулаком до сердца и видео обрывается.

«Интересно у него есть девушка?» – пишет некая Джессика. И я едва на стуле не подскакиваю. Листаю дальше, уже не могу остановиться.

«А он огонь», – проваливаюсь я в комментарии. Там в основном влюбленные смайлики и всякая чепуха вроде «тоже так хочу».

«Кому он посвящает эти сообщения?»

«В том и дело, что никто не знает».

«Четыре месяца уже».

Я листаю дальше и вижу, что этих видео десятки. Самое последнее гласит: «Капитан команды “Мэйсон Патриотс” Август О’Доннел в конце игры снова оставил таинственное послание. Кто-нибудь догадывается, кому оно адресовано?»

Я в таком шоке, что телефон в руках дрожит.

«Ты считала, что все было игрой и ты ее часть. Но в таком случае ты первой нарушила правила, потому что украла мое сердце до того, как мы вышли на площадку».

И если бы пальцы умели шептать, это был бы самый нежный шепот.

Листаю дальше…

«Знаю, есть вещи, которые никогда уже не исправить. Иногда мне кажется, что все случившееся – испытание свыше, экзамен, который я провалил. Но если бы кто предложил мне отдать тебе свой голос, я бы, не раздумывая, ответил: “Да”».

На экране светится: «Я звоню!». Это Ив, и я едва не роняю телефон на пол.

– Простите, – выскакиваю из-за стола, не обращая внимания на взгляды и мамины возмущенные возгласы, летящие вслед.

– Ты видела? – кричит Ив в трубку.

Сердце колотится так сильно, что не вдохнуть и не выдохнуть.

– Так, все. Спокойствие. Дыши давай! Раз, два! Раз, два! А то приступ словишь.

– Иви, – выдавливаю я, переключаясь на громкую, и снова листаю ленту из видео. Одно, второе, третье послание. Каждое заканчивается признанием. И в каждом из них «Люблю». «Люблю». «Люблю»… Последнее залетело в топ и завирусилось. Внизу хештег #Ржавое_навсегда. На нем сотни тысяч просмотров и почти пятьсот комментариев.

«Клянусь, это последнее. Хотя, может, и нет. Я готов дать тебе столько времени, сколько потребуется. – Август останавливается, глядя прямо в камеру, а кажется, будто в мою душу, и произносит: – Но когда отыщешь себя, вернись ко мне, – и снова прикладывает руку к сердцу, языком жестов повторяя: – Я люблю тебя».

Но это не тот жест, которому я учила его когда-то. Другой стиль.

– Анна, ты все еще здесь?

– Да, – еле слышно, хриплю я.

– У него игра сегодня вечером…

– Нет, я не могу… нет…

– Я буду через десять минут. Жду внизу, – произносит Ив и отключается. А я все еще сижу на полу ванной. Паника. Смятение. Радость. Эмоций во мне так много, что они едва не сносят меня потоком.

– Иди к нему!

Я оборачиваюсь. Это Эйприл. Судя по тому, что на глазах у нее почти слезы, она все слышала.

– Пожалуйста, дай ему шанс, – просит, словно иголкой пытаясь сшить нас, как лоскутки в одну большую семью.

Из гостиной раздается детский смех. Несколько долгих секунд я смотрю назад, за стол, где сидят Тобиас и Джули. Он сжимает ее руку и я понимаю, что все становится, наконец, правильно. Мы возвращаем наше прошлое, которое столько лет казалось несбыточным. Не хватает только одного. Самого ржавого из всех.

– Идем, – помогает мне подняться Эйприл, тянет за собой, и на удивленный взгляд мамы поясняет: – Кое у кого срочное дело в университете. – Хорошо, не уточняет, в каком. Когда мы выходим на улицу, Иви уже ждет. Эйприл наклоняется и, обнимая меня на прощание, просит: – Передай ему, что я его тоже люблю.

– Мне нельзя, – шепчу я, вспоминая про запрет.

– Тогда крикни так громко, чтобы он услышал! – улыбается она и, помогая сесть в машину, закрывает дверь.

– Ты точно уверена? – в десятый за сегодняшний день раз произносит Ив, и я киваю, понимая, «да». На этот раз, точно.

В салоне пахнет свежим кофе, мармеладными конфетами и внезапно солидолом. Я незаметно оглядываюсь на заднее сиденье, где вижу хорошо знакомую джинсовку с вытертыми рукавами и, закусывая губы, беззвучно смеюсь. Весь оставшийся путь мы проводим молча.

– Кажется где-то здесь.

Ив долго ищет, куда припарковать машину, но так и не находит места. День матча. Оно и ясно. Остановившись, она глушит двигатель, озираясь по сторонам.

– Наверняка заходить где-то там, – указывает рукой на табличку. – Иди, а я пока поищу, куда встать. Если что, пиши. – И, помахав, на прощание телефоном, уезжает.

А я остаюсь одна, перед зеленой вывеской Университета Джорджа Мэйсона. А потом на улицу выплескивается толпа. Игра закончена. Мы не успели. Пробираясь сквозь поток людей, как через бурную реку, в которой мне приходится плыть против течения, я захожу в спортивный зал. На трибунах пусто. Лишь пожилая уборщица собирает мусор. А потом вижу его.

Это уже не тот семнадцатилетний Август, что ходил с разбитыми кулаками и жил от драки до драки по пятницам, таскал фиолетово-зеленую куртку и джинсы с потертыми коленями, а на уроках мисс Остин улыбался так по-мальчишечьи ехидно, словно пакость замышляет. Он другой. И дело не только в белой форме «Мэйсон Патриотс». Этот Август старше, спокойнее, расслабленнее. Его плечи не напряжены так, словно на них держится полмира.

– О’Доннел, я ушел! – кричит кто-то.

Я оборачиваюсь. Эрик. И в это практически невозможно поверить, но на лице Августа появляется улыбка. Широкая, заразительная.

– Давай, увидимся, – кричит он, бросает мяч в корзину и, поймав, добавляет вдогонку: – Сегодня круто отыграл! – Его голос звучит все так же. Мягко и тепло, как нагретый солнцем песок пляжей Вирджинии.

Август подбирает мяч, вытирая напульсником пот со лба, убирая прилипшие кучерявые пряди, а потом замирает на линии поля, наконец меня заметив. Между нами пятьдесят футов. Ровно столько составляет ширина баскетбольной площадки. И столько же – наш запрет.

Мы не двигаемся с места. Наступает тишина, разбить неловкость которой, кажется, ничему не под силу. А потом об пол ударяется рыжий баскетбольный мяч, прыгая в мою сторону. #Ржавое_навсегда написано на нем черным маркером.

– Я буду ждать, сколько нужно, – произносит Август. – Но дождусь. И найду тебя, Принцесса-лягушка.

И в этот миг кажется, что я снова не вижу ничего кроме него. Но не как прежде. Раньше я тонула в нем, как в океане. Теперь я плыву. Уверенно и смело.

Так как я почти не говорю голосом, люди считают, его у меня нет. Но это не так. Многого я не успела. Так и не смогла пропеть ни единой ноты свисткового регистра, не перестала дрожать, выступая перед другими студентами. Не станцевала на собственном выпускном. Не стала звездой кампуса и не влюбила в себя ни одной звезды университета. Так и не решилась ни на одну татуировку и все еще паркуюсь, трижды выходя посмотреть, попадает ли бампер в «карман». Пусть некоторые мечты так никогда и не станут для меня реальностью, я наконец нашла свой «голос».

«Я. Тебя. Люблю». Жестами и губами я произношу эти три самых важных слова одновременно. Буквально вижу, как они скользят по залу, рассыпаясь оттенками охры и кармина. Потому что любовь, как и голос, имеет цвет. И это не ванильно-розовый, как первые лепестки вишни. Не огненно-алый, словно раскаленная страсть. Не черный, как одержимость.

Наша любовь ржавая.

Она в несозревших ягодах барбариса в саду мисс Пирс. В подпаленных солнцем Вирджинии виноградных лозах, скрывающих нас у кинотеатра. В стенах того самого города из кирпича и покореженного временем металла. В засохшей крови на бинтах рук. В веснушках, волосах, губах… и в моем голосе. Голосе, который сейчас произносит:

– Я вернулась.

КОНЕЦ.

Примечания

1

Фониатр – врач, в компетенцию которого входит изучение проблем диагностики и лечения патологий, из-за которых страдает голос.

2

Супермарин Спитфайр – британский истребитель начала ХХ века.

3

Скрапбукинг – это техника создания бумажных альбомов, обычно украшенных разными декоративными элементами – цветами, лентами и другими деталями.

4

July – июль (англ.).

5

April – апрель (англ.).

6

Столица США. District of Columbia, сокращённо D.C. Чтобы не путать с одноимённым штатом на северо-западе страны, город обычно называют «Ди-Си»

7

Сольдо – (итал. soldo, soldino) – разменная монета. Название происходит от римского золотого солида и послужило основой слова «солдат» для обозначения наёмника, который куплен за мелкую монету и жизнь которого ценится так же ничтожно.

8

Ноэль означает «Рожденный на Рождество».

9

Американский жестовый язык, чаще всего используемый в сообществах глухих США

10

Огороженная сеткой площадка, где обычно проходят бои без правил.

11

Sting «Shape of my heart»

12

Исправительная колония

13

Стандартизованный тест для приема в высшие учебные заведения США.

14

Иди сюда, девочка (исп.).

15

Примерно 15 метров

16

Официальный слоган штата Вирджиния

17

Сеть автобусов междугороднего сообщения

18

Сеть магазинов в США

19

Объявление Тайм-аута. Характерный жест двумя руками – буквой Т

Content

Виктория Побединская
Ржавчина

Примечания