Роман Елиава

Тульский детектив III. Пропавшие винтовки

1.

Дыхание фыркнувшей лошади на мгновение материализовалось в виде облачка пара, а затем исчезло в прохладном воздухе осеннего утра. Лошадь опустила голову и попыталась отойти вбок, чтобы достать зубами ветку кустарника, росшего вдоль берега. Всаднику пришлось слегка натянуть поводья, чтобы оставить коня стоять на месте. Это был молодой человек, одетый в полицейскую шинель, одной рукой он придерживал поводья, другая лежала на рукоятке шашки, хотя никакой непосредственной угрозы сейчас не было. Такое положение руки выдавало нервное состояние всадника. Голубые глаза молодого полицейского с погонами урядника, были прикованы к берегу реки.

– Вижу, но не могу поверить, что такое возможно, – сказал он.

– Мало ты ещё повидал, – ответил второй всадник. Он был одет также, как и первый, только был значительно старше, а обветренное лицо покрывала сетка морщин.

– Какие родители на такое способны? – удивился молодой полицейский.

– Много таких! Мы часто находим трупы детей. Нужда, болезни… Они самые беззащитные, поэтому детских трупов больше, чем взрослых. Ты ещё привыкнешь к этому, Ваня.

– Не уверен, что к такому можно привыкнуть, – ответил Иван.

– Нужно привыкнуть, иначе как служить в полиции? Чтобы не думать постоянно о таких случаях, человек и привыкает. Человек – он, Ваня, ко всему может привыкнуть, даже к войне. А там ужасов не в пример больше, чем здесь, – Сивцев кивнул в сторону младенца.

На какое-то время полицейские замолчали, не сводя взгляда с погибшего младенца и полностью погрузившись в свои раздумья. Затем Трегубов нарушил молчание:

– Но на войне солдаты, а не дети. Там или ты, или тебя, а здесь убили собственное дитя.

– Они не смогли убить, – сказал пожилой полицейский.

– Почему Вы так думаете? – удивился Иван.

– Опустили в реку живым. Даже люльку не пожалели. Утешили себя тем, что вдруг божий промысел его спасет. Думаю, что он был жив, когда его в реку бросили. Филимонов мог бы точнее сказать, но, думаю, замерз малец. Смотри, какого он цвета. Ночью были заморозки.

– Всё равно убийцы – это родители. Нужно их найти! Как они могли совершить такое? Как мать может так относиться к собственному ребенку, которого выносила?

– Где ж ты их найдешь? Такое не раскрывается, – посетовал Сивцев. – Ежели сами убили, то и не заявят, а найти – не представляю, как.

– Я найду, придумаю как, – задумчиво проговорил Иван.

Со стороны улицы послышался конский топот. Полицейские отвернулись от своей страшной находки, чтобы посмотреть, кто это так торопится. В поле зрения показался ещё один всадник в шинели. Трегубов и Сивцев узнали в нём городового.

– Сивцев, Трегубов, вот вы где! Обыскался, – городовой увидел на берегу труп ребенка и осёкся.

– Что искал то? – спросил старший из полицейских.

– Илья Петрович требует Ивана Трегубова к себе срочно, – не отрывая глаз от люльки с мертвым младенцем, ответил городовой.

– Что случилось? – спросил Иван.

– Женщина на Верхне-Дворянской погибла. Хотят разобраться: сама или помог кто.

Трегубов отвел взгляд от жуткого зрелища на берегу и вопросительно посмотрел на Сивцева.

– Поезжай, я справлюсь, – ответил тот, а затем обратился к приехавшему городовому. – А ты, Антонов, поможешь.

Иван развернул лошадь и направился от Упы в центр города. «С чего это, интересно, я потребовался Столбову», – подумал он. После дела скопцов между ними наступило некоторое охлаждение. Иван понимал, что много лишнего тогда сгоряча наговорил своему начальнику. Но, тем не менее, продолжал считать, что в целом был прав он, а не Илья Петрович. Нельзя идти на компромиссы с такими людьми, как Мартынов, представлявший общину скопцов.

У небольшого двухэтажного особняка на одной из центральной улиц Тулы, где обитала зажиточная часть горожан, Иван увидел своего товарища по службе урядника Петренко, стоявшего снаружи у дверей. Десяток зевак разных возрастов и сословий допытывались у него, что случилось, забрасывая его вопросами. Но не тут-то было, Петренко держался, как кремень.

– А, Трегубов… Давай лошадь и проходи, Петрович ждёт тебя, – сказал он, заметив прибывшего Ивана.

Трегубов спешился, подал поводья полицейскому и вошел в дом. Снаружи он, действительно, казался небольшим, но внутреннее убранство было богатым: новая мебель, ковры, фарфоровые вазы на столиках вокруг огромного зеркала в позолоченной оправе. Иван глянул на себя, пригладил волосы на голове, которые пришли в беспорядок под фуражкой, и прошел дальше.

Гостиная тоже была небольшая, вдоль правой стены начиналась лестница на второй этаж. Она шла полукругом и заканчивалась балконом с балясинами. Наверху стоял Столбов – немного полноватый мужчина за пятьдесят в мундире пристава – и внимательно смотрел вниз. Проследив его взгляд, Иван увидел тело женщины, лежавшей на полу, покрытом пурпурным ковром. Рядом с телом стоял ещё один полицейский, в котором Трегубов узнал урядника Семёнова, некогда работавшего на Курско-Московском вокзале рабочим.

– Мы тебя уже давно ждём, – вместо приветствия сказал он Ивану.

Трегубову послышалось в голосе Семёнова легкое раздражение, но он не обратил на это особого внимания, поскольку знал, что его сослуживец всё происходящее с ним воспринимает очень эмоционально.

– Антонов нас найти не мог, – ответил в своё оправдание Иван.

Он рассматривал неестественную позу женщины лет сорока: её темно-каштановые волосы растрепались, а невидящий взгляд серых глаз застыл словно в недоумении. «Живой человек так не сможет вывернуть шею» – подумал Иван.

– Трегубов, давай сюда, наверх, – прибывшего наконец заметил пристав, его непосредственный начальник.

Иван поднялся по ступенькам – начищенные сапоги мягко ступали по ковровому покрытию – и встал рядом с приставом, который продолжал смотреть вниз.

– Что думаешь? – спросил Столбов.

– А что тут думать? – пожал плечами Трегубов. – Упала и расшиблась насмерть.

– Не скажи! Видишь высоту ограждения? Даже тебе выше пояса, а погибшая, по моему разумению, сантиметров на десять или пятнадцать ниже.

– Получается, что сама прыгнула?

–

Или помогли. Да – с.

– А я зачем понадобился, Илья Петрович?

– Меня к начальству вызвали внезапно, а Семенову помощь нужна, не бросать же его тут одного.

– Почему Вас вызывают?

– Не уведомили. Но, думаю, это не по поводу моего отказа от повышения, и ничего хорошего от этого я не жду, – сказал Столбов. – Ах, да, скоро приедет Филимонов, дождитесь его и запишите показания.

– Зачем? Мы бы сами отвезли тело.

– Тут геометрия важна, – задумчиво проговорил пристав, – пусть всё посмотрит: и как тело лежит, и откуда упасть могло, соответствуют ли травмы и переломы падению. Понятно?

– Понятно, Илья Петрович.

– Ну и хорошо, я поехал, – пристав посмотрел на Трегубова и сбежал вниз по ступеням.

Трегубов проводил взглядом своего начальника и сам медленно спустился, рассматривая положение тела и представляя себе варианты его падения с лестницы или со второго этажа через ограждение. «Точно со второго этажа, через ограду», – сделал он для себя вывод. Иван посмотрел теперь уже наверх. Прав Столбов, что-то здесь не так, ограждение, действительно, было высоким. Иван подошёл к трупу и наклонился, ещё раз внимательно рассматривая его положение. Похоже, что именно упала, а не положили.

– Кто нашёл? – спросил он Семёнова.

– Лакей, когда вернулся. Дома больше никого не было.

– Допросили уже?

– Нет. Тебя ждали, – в голосе Семёнова проскользнули нотки недовольства.

– А где он? – снова не обратил на это внимание Трегубов.

– В комнате, во втором этаже, в расстроенных чувствах. А вот и Филимонов!

В гостиной появилась высокая и угловатая фигура аптекаря. Он был одет в черное пальто нараспашку, в руке держал большой саквояж. Волосы Филимонова по обыкновению были в полном беспорядке и клочками торчали в разные стороны. Аптекарь увидел труп и сразу же посмотрел на балкон.

– Зачем меня вытащили? Я же занят! Не могли сами, что ли, привезти? –   не скрывая раздражения в голосе начал он свой разговор с полицейскими.

– Илья Петрович сказал, что важна геометрия, и тебе нужно разобраться: прыгнула она, столкнули или подложили тело, – прокомментировал текущую ситуацию Трегубов.

– Ну уж увольте! С чего это мне вашу работу делать?! Я дам своё заключение, а там сами решайте сама она прыгнула или скинули.

– Большего и не требуется, только всё тщательно проверь.

– А когда было иначе? Где сам Илья Петрович?

– К начальству позвали, – ответил Семёнов.

– Я Вас оставлю, пойду поговорю с лакеем, – Иван обошёл тело и снова поднялся наверх.

2.

На втором этаже, в дальнем конце, Трегубов увидел несколько дверей. Очевидно, это были спальни прислуги. Одна дверь была слегка приоткрыта, и урядник заглянул в неё. Лакей сидел на кровати. Это был молодой блондин с большими, как у лошади, карими глазами навыкате. На вид лакею было не больше двадцати пяти. Его вьющиеся волосы были достаточно коротко пострижены, а покрасневшие глаза с длинными ресницами набухли от слез. Иван демонстративно постучал в дверь и вошёл.

– Как Вас зовут? – спросил Трегубов, беря стул и присаживаясь напротив.

– Павлик, то есть Павел, – шмыгнул носом лакей.

– Это Вы нашли тело? Как, кстати, зовут Вашу хозяйку?

– Анна Андреевна. Оленина. Да, я нашёл, утром пришёл, а она лежит, – по правой щеке Павла скатилась крупная слеза.

– Хорошая женщина была? – спросил Иван.

– Замечательная! – ответил Павел, и слёзы полились уже по обеим щекам.

– Значит, Вы её любили?

– Конечно, как не любить! – всхлипнул лакей.

– К ней все так относились? Никто не желал зла?

– Нет! Все ей завидовали! – неожиданно яростно возразил Павел.

– Но почему?

– Потому что она хорошая, умная, красивая и богатая, а они – неудачницы!

– Неудачницы? Кто – они? – спросил Иван.

– Её сестра Варвара со своим муженьком и сестра покойного мужа Вера.

– Анна Андреевна вдова? – уточнил Иван.

– Да, муж её умер два года назад. Статский советник Оленин оставил ей состояние и поместье. Господи, мы только на прошлой неделе переехали на зиму в Тулу! И такое несчастье!

– А дети у Анны Андреевны есть? – Трегубов достал письменные принадлежности и начал записывать для себя имена, помечая, кем они приходятся погибшей.

– А как же, есть, конечно: сын, Александр Михайлович Оленин.

– Он здесь, в городе?

– Не знаю точно. Он никому не отчитывается, делает, что хочет.

– А чем он занимается?

– Чем? – Павел задумался, что ответить. – Да ничем, деньги проматывает.

– Ясно. Вот Вы сказали, что её не любят Вера и Варвара. Не напомните, кто они и почему не любили Анну Андреевну?

– Господи, – снова всхлипнул Павел, его глаза снова наполнились слезами, – никак не привыкну, что её нет.

– Так всё же: Вера и Варвара, – напомнил Трегубов.

– Вера – младшая сестра покойного Оленина, неприятная она, поэтому и в девах сидит. Брат всё жене и сыну оставил, вот и не любит… не любила, – поправился Павел, – она Анну Андреевну. А Варвара, младшая сестра хозяйки, – она замужем за этим проходимцем Вешкиным, у которого всегда на лице написано, как он завидует состоянию и положению Анны Андреевны.

– Больше нет родственников?

– Как же нет? Есть! Брат двоюродный, Яков Николаевич, тоже в трениях был с хозяйкой.

– Он чем занимается, где живёт?

– Живёт тут недалече. Офицер он в отставке, турки руку ему отрубили.

– А в чём трения заключались? – спросил Трегубов, продолжая писать.

– Да характером он не вышел, гордый очень, вот и трения. У него они со всеми вокруг, кроме Хлоповой.

– А это кто? – не понял Иван.

– Вдова тут есть одна, обхаживает он её. Очевидные намерения имеет к ней.

– А ещё кто есть из родных в городе?

– Ну, Васька ещё. Но он как бы не совсем и родственник.

– В каком смысле «не совсем родственник»? – удивился полицейский.

– Сын покойного хозяина от крестьянки. Это ещё до брака с Анной Андреевной было.

– Внебрачный сын? Как его фамилия, чем занимается?

– Борисов Василий. Самовары, кажись, продаёт, но тоже всегда без денег. Отец ему отступных дал ещё при жизни. Говорят, что большую сумму. Так он всё пропил давно. Недавно приходил к хозяйке, наверное, денег просил.

– И что она, дала?

– Не знаю, но, думаю, не дала, – очень уж раздраженный он ушёл восвояси.

– Я правильно Вас понял, Павел, что в окружении Анны Андреевны не было людей, которые бы к ней хорошо относились, кроме Вас, конечно, а сама она была замечательным человеком?

– Ей Богу, так и было! – горячо ответил лакей.

– Она была богаче всех?

– Вы ещё мягко выразились, господин полицейский. Они все вечно тут околачивались, ожидая подачек.

– Кто наследует состояние Анны Андреевны?

– А это не знаю, извините, не того значения я человек, не посвящала меня хозяйка.

– Вы сказали, что переехали зимовать в Тулу. Кто ещё переехал с вами?

– Пока только я и горничная Ульяна. Остальные вещи собирают, должны были потихоньку тоже переехать.

– А Вас, стало быть, не было в доме, раз Вы утром пришли?

– Нет не было, я на воскресенье отпросился у Анны Андреевны, мать в деревне навестить. Знал бы что… – на глаза лакея снова навернулись слёзы.

– А горничная? Ульяна, кажется, Вы сказали?

– Да, Ульяна. Она должна была быть здесь.

– Но Вы её в доме не видели? Не знаете, где она может быть? – спросил Трегубов.

– Нет, не было её. Где она – тоже не знаю, хотя, помню, она говорила, что сестра у неё в Туле живет. Может, к ней пошла.

– Как зовут, не помните?

– Нет, не могу припомнить. Может, она и не говорила, как зовут, – ответил Павел.

– Теперь, Павел, сосредоточьтесь и скажите, пожалуйста, Вы что делали, когда обнаружили мертвую хозяйку. Труп трогали?

– Да упаси боже! Я как пришел, сразу её увидел, и глаза эти… – Павел вздохнул всей грудью. – Испугался я и выскочил на улицу, а тут смотрю – как раз городовой. Вот и всё, собственно.

– Хорошо, спасибо, – поблагодарил Иван. – Оставайтесь пока здесь, не уходите, возможно, у нас будут ещё вопросы.

Трегубов спустился вниз. Филимонов как раз заканчивал осматривать труп и собирал саквояж. Иван подождал пока он закончит и спросил:

– Ну, что? – спросил его Иван.

– Отчёт ещё написать нужно, я не такой шустрый, – ответил аптекарь.

– Я не про отчёт. По сути что скажешь?

– Шея сломана. Голова, видел, как вывернута? Упала с балкона второго этажа. А сама или помогли – это уж сами разбирайтесь, но случайно так упасть практически невозможно. Тело далеко упало – либо прыгнула, либо толкнули.

– Когда это произошло, можно определить? – спросил Семёнов.

– Думаю, чуть меньше суток назад. Ну, всё, мне пора, и так столько времени тут потерял, – сказал аптекарь и вышел.

В дверях Филимонов столкнулся с невысокой молодой женщиной, чуть за тридцать. Темные волосы обрамляли её, ничем не примечательное, лицо.

–

Петренко! – громко крикнул Семёнов, чтобы быть услышанным на улице. – Тебе же сказали – не пропускать никого!

– Я думаю, это горничная Анны Андреевны. Вы же Ульяна? – сделал предположение Иван.

– Да, – ответила женщина. Её светлые глаза широко раскрылись и завороженно уставились на труп хозяйки, лицо сильно побледнело.

– Скажите, пожалуйста, а где Вы были? – спросил Трегубов.

– Ночевала у сестры, меня барыня с обеда отпустила, – ответила Ульяна, не в силах отвести взгляд от трупа.

– Семёнов, запиши, пожалуйста, имя и адрес этой сестры, и возьми ещё у Ульяны и Павла адреса людей из этого списка, – Иван протянул исписанный лист Семёнову.

– Трегубов, – возмутился тот, – а чего это ты тут раскомандовался?

– Если хочешь, я этим займусь, а ты пойди и опроси соседей, запиши показания, – предложил Иван.

– Записать показания? – буквально на секунду задумался Семёнов, а потом забрал листок у Трегубова. – Иди сам. Вокруг, наверное, живут такие же богатенькие, как ты, вот тебе и будет сподручнее.

Урядник вышел из дома жертвы. Зеваки всё ещё были на месте, но это были уже новые люди. Иван неторопливо подошёл к соседнему дому, оглядываясь вокруг. Дверь была недавно покрашена. Полицейский поднял руку, но не успел постучать, как дверь открыл солидного вида слуга в возрасте.

– Чем обязаны? – спросил он, настороженно оглядывая полицейского.

– Хотел бы поговорить с хозяином дома по поводу происшествия по соседству, с Олениной.

– Хозяин отсутствуют. Могу доложить хозяйке, Елене Павловне.

– Хорошо, пусть будет Елена Павловна, – согласился урядник.

Скоро к нему спустилась немолодая дама с седыми локонами на висках. Присутствие в гостиной полицейского не вызвала никакого удивления. «Несмотря на старания Петренко, все соседи уже в курсе», – подумал Иван и оказался прав.

– Ах, какая трагедия! – сразу заговорила она. – Анна Андреевна… Какое несчастье! Простите …

– Иван Иванович Трегубов, – представился полицейский. – Совершенно согласен с Вами, любая смерть – это трагедия, но, Елена Павловна, скажите, Вы хорошо знали покойную?

–

Не так чтобы очень, скорее, просто по – соседски, – у Олениных был свой круг общения, – ответила Елена Павловна.

– Скажите, а Вы были дома вчера?

– В основном, да, только на обед мы были приглашены к сослуживцу мужа.

– Ничего не заметили необычного у Олениной, может, видели, как кто-то приходил или уходил? – спросил Иван.

– Да нет, не видела, а вот Филипп вечером ходил к Анне Андреевне.

– Филипп?

– Да, Вы его выдели, он Вам открыл дверь, – пояснила хозяйка дома.

– А зачем он ходил к ней? – заинтересовался Трегубов.

– Мальчишка какой-то принёс нам письмо для неё, ошибся домом, а Филипп взял зачем-то и мне отдал. Я ему и говорю: дурак, зачем взял, ты же умеешь читать. Видишь, Олениной Анне Андреевне? Иди отнеси его соседям.

– И что же, отнёс?

– Конечно, отнёс. Зачем мне чужая переписка? – возмутилась Елена Павловна.

– В котором часу это было, не вспомните? – спросил Иван.

– Филя! Поди сюда! Расскажи господину полицейскому, когда отнёс письмо.

Филипп не заставил себя долго ждать, очевидно, находился рядом, прямо за дверью, и подслушивал.

– Точно не помню, часов не имею собственных, извините, но смеркалось как раз, – ответил слуга.

– А кто был дома? Кто взял письмо? – продолжил опрашивать Филиппа урядник.

– Хозяйке и отдал.

– Это точно была она? Не горничная, не лакей?

– Точно она. Что я, горничную от барыни не отличу? – обиделся Филя.

– Хорошо, спасибо, – Трегубов обрадовался, что теперь можно сузить промежуток времени, когда погибла Оленина, с суток Филимонова до прошедшей ночи.

– Что за мальчишка принёс письмо, можете описать? – спросил Иван.

– Да мальчишка, как мальчишка, – Филя непроизвольно почесал затылок, – лет десять, не босяк, но и не с благородных, может, какого приказчика сын. Белобрысый, с родинкой над губой, картавил чуть. Больше не вспомню ничего.

– И на этом спасибо. А что на конверте было?

– Да ничего, только имя: Олениной Анне Андреевне.

– А зачем же Вы его взяли? – удивился Иван.

– Сам не знаю, – ответил Филипп, – чтобы Елена Павловна решила, что с ним делать дальше. Моё то дело маленькое.

Когда Трегубов вернулся в дом Олениной, не узнав больше ничего полезного от остальных соседей, труп уже увезли. Петренко уехал, Семёнов ждал Трегубова на улице, караулил его лошадь.

– Ну, что, поехали? – облегченно сказал он, когда увидел Ивана. – Вот твои адреса, держи.

– Нет, пока никуда не едем. Оленина вечером получила письмо, прямо перед смертью, нужно его найти. Мало ли что, вдруг в нем причина происшествия?

– Не видел я никакого письма, – вздохнул Семёнов, слезая со своего коня.

Они вернулись и перевернули весь дом вверх дном, им помогала Ульяна, которая обычно вела корреспонденцию хозяйки. Нигде письма, про которое говорил Филипп, не было.

– Получается, кто-то побывал здесь ночью и забрал его, – задумчиво подвел итог обыску Трегубов.

– Получается, так, – согласился с ним Семёнов. – Может, это и есть преступник.

3.

Столбов был в искреннем недоумении: зачем он мог понадобится столь высокому начальству? Полицмейстер Тулы подчинялся только губернатору, и в его ведении была не только полиция, но суды и тюрьмы. Также он отвечал за многие аспекты жизни города, такие, как пожарная охрана, обеспечение правопорядка в общественных местах и во время мероприятий, бесперебойная работа всех государственных учреждений города, а иногда даже выступал как цензор. В своей повседневной работе Илья Петрович редко сталкивался с Тришатным, который сейчас ожидал его в полицейском управлении.

Когда пристав подъехал к нему, то увидел стоящий у входа экипаж. Рядом с ним, вышагивая то туда, то сюда, нетерпеливо металась полная фигура тульского полицмейстера.

– Comment allez-vous, Илья Петрович? – поприветствовал пристава Тришатный.

– Merci, pas mal. Только, извините, Александр Александрович, французский совершенно забыл. Не в том обществе вращаюсь.

– C’est vrai. Контингент у Вас ещё тот! Давайте, залезайте ко мне, нас ждут, едем скорее.

– Кто же? – удивился Столбов.

–

Губернатор. Давайте – давайте. Трогай! – приказал он кучеру.

– Сергей Петрович?!

– Вы что, знаете ещё каких-то губернаторов? Конечно, Сергей Петрович.

– А зачем?

– Приедем – узнаем. Вы мне вот что скажите, Илья Петрович: слышал, отказались от повышения? Не хотите быть исправником?

– Отказался, правильно Вы услышали.

– Зря Вы это. Недальновидно. Грядут большие перемены в полиции. Намедни я был в столице. Там говорят о выделении в полиции отдельной службы сыска, которая бы только преступниками занималась, а охрану правопорядка хотят полностью перенести на городовых. Здравая идея, как считаете? А Вы у нас известная личность в городе по поимке всяческих негодяев и мерзавцев, могли бы возглавить такое отделение.

– Вы же сами знаете, Александр Александрович, пока до нас что-то из столиц дойдёт – лет десять утечёт.

– Не соглашусь с Вами, Илья Петрович. Тульская губерния – это не провинция Вам какая. Вы окончательно решили? Может, ещё подумаете? Я Вас не тороплю.

– Да, окончательно. Бюрократия – это не по мне, стар уже для этого, подготовлю себе смену – и в отставку.

– И что, есть достойные кандидаты? – поинтересовался полицмейстер.

– Только один, и пока ещё неопытный, – честно признался Столбов. – Сами знаете, как с кадрами: не идёт к нам образованная молодежь. Да и платят по нынешним временам немного.

– Знаю, знаю. Кто таков, этот votre protégé?

– Трегубов Иван, сын разорившегося помещика.

– Постараюсь запомнить. Приехали. Быстрее, прошу Вас, Сергей Петрович давно ждёт.

Сергей Петрович Ушаков был не один – из кресла поднялся мужчина средних лет в мундире с генеральскими эполетами: в глаза бросалась роскошная ухоженная борода, проницательные глаза из-за стекол очков изучающе пробежались по Столбову. Илья Петрович, конечно, узнал в генерале начальника императорского оружейного завода Бестужева-Рюмина, который приходился племянником известному участнику декабрьского восстания двадцать пятого.

–

Илья Петрович, – заговорил Ушаков, двигая в такт словам своими пышными бакенбардами, – мы Вас позвали, поскольку у нас есть некое недоразумение, для которого надобен активный, опытный и, при этом, деликатный человек. Мне помнится, недавно всё это про Вас говорил Фёдор Александрович Свечин. С его слов, Вы успешно разрешили историю с пропавшей лошадью. Также вот, и Александр Александрович подтвердил мне, что Вы – подходящая фигура для подобного поручения.

– Я польщен таким отношением к моей особе, – ответил Столбов, – но не соблаговолите ли объяснить мне, в чём дело? Ибо я в полном неведении. Александр Александрович ничего не рассказал мне по пути сюда.

– Он и не знал. Василий Николаевич, прошу Вас, введите в курс дела Илью Петровича.

Генерал вышел немного вперёд и заговорил с приехавшим приставом.

– Дело, действительно, деликатного свойства, – продолжил уже Бестужев-Рюмин. – Нужны быстрые результаты и минимум публичности во время следствия.

– Я весь во внимании, – сказал Столбов.

– С завода пропали практически законченные экспериментальные образцы винтовок, которые разрабатываются для перевооружения армии, – сказал Василий Николаевич. Поэтому это – вопрос государственной важности, который может дойти до самого… Вы понимаете, о ком я?

– Кажется, начинаю, – ответил Илья Петрович, который начинал понимать, как он был прав, что внезапный вызов к начальству не несёт ему ничего приятного.

– У Вас есть опыт, которого, скажем так, нет у руководства завода. Нужно найти эти винтовки и найти злоумышленника.

– Скажите, Василий Николаевич, а для кого могут представлять ценность эти винтовки? В них есть что-то уникальное?

– Ума не приложу, кому это нужно, – ответил Бестужев-Рюмин. – Это винтовки с новым замком магазинного типа, то есть, многозарядные, ещё не прошедшие испытания, запланированные на следующий год. Как я говорил уже – экспериментальные образцы.

– Могут ли некие иностранные государства быть заинтересованы в этих разработках?

– Сомневаюсь, – честно сказал генерал. – Как показала Балканская кампания, мы несколько отстали в этом вопросе. Сейчас мы находимся в положении догоняющих, чтобы уравнять шансы. Однако, полностью отмести эту версию я не могу, потому как лицензия на производство определенного типа оружия стоит очень дорого. Но всё же, скорее я бы подумал на внутренних недоброжелателей, противников прогресса, которым традиции важнее блага Отечества.

– Как бывший пехотный офицер, я хорошо понимаю, о чём Вы говорите, – сказал Столбов.

– Тогда не мне Вам рассказывать, что есть у нас генералы, – с презрением в голосе сказал Бестужев-Рюмин, – которые против магазинов в стрелковом оружии. «Одного патрона достаточно!» Они считают, что умение солдата должно нивелировать недостатки его оружия. «Стреляй редко, но метко» – слышали такое?

– Приходилось, – подтвердил пристав. – Когда нужно приступить к расследованию и какими силами?

– Прямо сейчас, – сказал Василий Николаевич. – На заводе Вас встретит штабс-капитан Мосин Сергей Иванович, он – член особой комиссии по разработке магазинных ружей, возглавляет инструментальный цех, и вообще сейчас основной конструктор экспериментальных образцов. А какими силами – не знаю. Александр Александрович?

– Берите всех, кто нужен, Илья Петрович, вопрос государственной важности. Это приоритетное расследование.

После беседы с Бестужевым-Рюминым и Ушаковым, Тришатный вернул пристава в управление.

– Поручение ответственное, – напутствовал на прощание полицмейстер Столбова, – не подведите меня, Илья Петрович. А про повышение подумайте, подумайте!

– Будем стараться, Александр Александрович, – ответил пристав.

В душе он послал проклятие в адрес Свечина и его жеребца, из-за которых он оказался втянут в какую-то политическую историю, коих Столбов пытался старательно избегать в силу своего характера. На завод он решил отправиться завтра по утру, благоразумно решив, что утро вечера мудренее, а ему необходимо время, чтобы обдумать линию своего поведения.

Утром, когда Трегубов только появился у полиции, его там уже ждал Столбов с лошадьми.

– Здравствуйте, Илья Петрович. Вы куда-то уезжаете?

– Доброе утро, Ваня. Мы уезжаем вместе. Вторая лошадь для тебя. Едем на завод.

– На завод?

– На оружейный завод.

– Но зачем? – удивился Иван.

– Пропали некие ружья, – ответил Столбов, – но это тайна, ты никому не должен об этом говорить, хотя по моему разумению, если, действительно, случай серьезный – а пока мне видится, что это так – то это надолго не скрыть.

– Понятно, – ответил Трегубов, залезая на коня.

Пристав и урядник, беседуя, медленно двинулись в сторону моста через реку. Тем временем город просыпался, и на улицах было всё больше людей, спешивших по своим делам.

– Расскажи мне, что там с Олениной, – попросил пристав.

– Пока не очень понятно, – начал рассказывать Иван. – У нас две версии: убийство и самоубийство. В любом случае Филимонов считает, что случайно так не упасть. Мы с Вами так и думали, когда были в доме. Либо Анна Андреевна прыгнула, либо её скинули. Филимонов назвал время смерти от утра воскресенья, но мы сузили его до ночи с воскресенья на понедельник.

– Почему? – заинтересовался пристав.

– Соседский слуга отнёс ей письмо вечером в воскресенье, она ещё была жива и, судя по всему, была одна дома, прислугу отпустила, – я про горничную и лакея.

– Что было в письме?

– Неизвестно. Его принес мальчишка, который ошибся домом, и слуга уже сам передал его Анне Андреевне, – пояснил Трегубов.

– Письмо не нашли? – понял пристав.

– Нет, не нашли. Мы с Семёновым просмотрели весь дом, но письма нигде не было.

– Значит, кто-то побывал ночью в доме, – сделал вывод Столбов. – Возможно, это важно, и письмо было либо поводом к самоубийству, либо к убийству. Ты допросил лакея? Он сообщил что-то интересное для нас?

– Да, допросил. Он говорит, что у покойной есть несколько родственников, не таких состоятельных, как Анна Андреевна: её сестра с мужем, сестра покойного мужа, свой сын, внебрачный сын покойного Оленина и двоюродный брат. Павел, лакей, говорит, что все они не любили его хозяйку и имеют меркантильные интересы к её состоянию.

– Проверь кто наследует, – подсказал Столбов.

– Как раз сегодня собирался заняться, Илья Петрович.

Императорский оружейный завод находился по другую сторону реки Упы относительно центра города и управления полиции, где служили Столбов и Трегубов. Производство оружия в Туле имело давнюю историю: ещё в семнадцатом веке здесь началось литьё пушек, а затем Никита Демидов основал фабрику по производству оружия. В восемнадцатом веке Пётр I открывает казенную фабрику, и на её территории работают уже тысячи оружейников. Почти век спустя уже Павел I передает управление производством военным. В тысяча восемьсот семьдесят пятом году Александр II присваивает заводу, на котором работает уже более двадцати тысяч человек, статус «императорского». Трегубов, который никогда не бывал на заводе ранее, с удивлением и интересом рассматривал суету вокруг цехов и мастерских, где отливали оружие, сверлили дульные отверстия, изготавливали замки и затворы.

Штабс-капитана Мосина полицейские нашли в инструментальном цехе. Молодой офицер плотного сложения со слегка округлой формой лица внимательно посмотрел на Трегубова и Столбова, а затем предложил жестом выйти, ибо говорить в шуме, производимом многочисленными станками, было невозможно.

Пристав представился, и Мосин предложил пойти в здание правления завода. Пока они шли, Иван оглядывал огромные корпуса, которые, по всей видимости, были построены не так давно.

– Сергей Иванович, расскажите, пожалуйста, что мы ищем? – начал с главного вопроса пристав.

– Пропали три опытных ружья. Это даже не экспериментальная партия, которая обычно состоит из нескольких десятков ружей и отправляется на тестирование в армию или в Ораниенбаум, где сейчас проводят испытательные стрельбы, а прототипы оружия.

– Как я понимаю, это совершенно сырые образцы, которые будут постепенно доводиться до ума. Они чем-то отличаются от типовых изделий завода?

– Да, это так. Мы будем смотреть, как в них работает затвор, и вносить изменения в конструкцию. А именно затвором они и отличаются: в этих винтовках магазинный затвор. Вы, наверное, знаете, что это? – с сомнением посмотрел на полицейских штабс-капитан.

– Конечно, – ответил пристав, – я бывший офицер и прошел Крымскую кампанию.

– Тогда Вы должны понимать, что это значит для нашей армии, – Мосин с уважением посмотрел на пристава и стал говорить свободнее. – Мы отстали в вооружении от многих армий Европы – это показала не только осада Севастополя, где именно качество оружия, с моей точки зрения, и стало причиной поражения. Как Вы знаете, мы потеряли тысячи солдат из-за низкой дальности и плохой кучности стрельбы наших ружей. Шутка ли сказать, разница и в том и другом, по сравнению с оружием англичан и французов, была в три или четыре раза хуже! Но даже совсем недавно, во время Балканской кампании, тот же вопрос встал очень остро. И вот, наконец-то, на него обратили внимание. Но, к сожалению, у нас всё меняется очень медленно: много инстанций, в каждой кому-то что-то приходиться доказывать… – это первая проблема, которая сейчас решена путем создания специальной комиссии. Другая проблема состоит в сопротивлении всему новому. Доходит до того, что в приоритет скорострельности ставят удобство взятия ружья на караул! Вы можете в это поверить?

– Могу, – вздохнул Илья Петрович, – могу. Но, как я понимаю, что-то начало сдвигаться в положительную сторону.

– Сдвинулось, ещё как сдвинулось, – подтвердил штабс-капитан, – при батюшке нынешнего Императора произошли изменения. За последние годы мы заново отстроили и переоснастили завод, купив несколько сотен современных станков для разных цехов. Закупили в Англии паровые машины. Всё это позволило увеличить объем выпуска оружия во время войны с Турцией, а также снизить стоимость производства каждой винтовки более чем на три рубля. Как я уже говорил, создана комиссия по разработке винтовки с магазином на основе уже выпускаемой около десяти лет винтовки Бердана. Это, конечно, не новое ружьё, хотя мы постоянно понемногу его улучшаем. Однако, дешевле и проще взять готовую винтовку, которую мы уже научились выпускать серийно и усовершенствовать её, чем выдумывать всё заново и перестраивать процессы на заводе.

– И эти разработки многозарядных винтовок ведутся Вами здесь, на заводе? – спросил Столбов.

– Да, в последнее время я отвечаю за это, как член комиссии. Но разработки идут не только здесь: на базе Сестрорецкого оружейного завода этим же занимаются полковники Христич и Роговцев. Мастер офицерской стрелковой школы Квашневский или тот же корнет Лутковский готовы предложить свои конструкции. С корнетом мы иногда обсуждаем проблемы затворов, когда общаемся. Сейчас мы здесь запустим производство двуствольного казнозарядного охотничьего ружья, которое он спроектировал. Хотим, чтобы завод не простаивал, и опытные рабочие не уходили. Заказов стало совсем мало после окончания войны на Балканах.

Пристав молчал и внимательно слушал пояснения штабс-капитана, поскольку абсолютно любой аспект мог пролить свет на пропажу оружия. Как он сам любил говорить: «Чтобы в голове сложились правильные выводы, нужно было иметь достаточно информации».

– Получается, что пропавшие ружья не являются уникальными? Уже существуют похожие разработки?

– Именно, такую работу ведём не только мы. И ещё хочу отметить, все мы пока далеки от завершения, идеальный вариант не найден. Нужно получить высокую скорость и простоту перезарядки, максимум выстрелов в минуту и при этом надёжность механизма. Очень много параметров, которые не так просто совместить. Думаю, пройдёт ещё не один год до серийного выпуска.

– Василий Николаевич сказал, что заграничным мастерам ваши разработки неинтересны? – спросил Столбов.

– Соглашусь с ним, – ответил Мосин. – За границей уже давно существуют серийные варианты. Здесь они нас обогнали, но я бы не сказал, что их магазины идеальны. Поэтому мы решили сделать свой, а не взять готовый образец. Одно время я сам рассматривал австрийский вариант магазина как концепцию, но потом решил, что он нам не подходит по надёжности подачи патронов в затвор. Поэтому сейчас пробуем разные варианты, и только лучший отберем на пробные стрельбы, которые должны состоятся уже в восемьдесят четвертом году.

– Генерал Бестужев-Рюмин считает, что это может быть политическим делом, чтобы дискредитировать идею магазинных ружей через людей, которые этим занимаются? – осторожно спросил Столбов.

– Не думаю, – ответил Мосин. – Процесс уже не остановить. У нас долго запрягают, но, перефразируя, я бы сказал: когда запрягли – уже не распрячь.

– А что Вы сами думаете?

– Думаю, что это обычная кража, а Василий Николаевич придает этому слишком большое значение ввиду своей ответственности, как руководитель завода. Хотя, конечно, продать опытные образцы сложно, да и зачем, когда есть серийно выпускаемая продукция. Может быть, тому, кто разбирается в оружии, понадобилось именно ружьё с магазином? Не знаю, что и думать, знал бы – уже что-то бы делал.

– В Туле, как я понимаю, много знатоков, которые разбираются в оружии и понимают, что именно Вы делаете? – спросил пристав.

– Да, – согласился штабс-капитан. – Здесь работают самые знающие люди в Империи, а вокруг завода существует ещё множество частных мастерских и людей с разнообразными интересами вокруг оружия.

– Скажите, а нет ли конкуренции между разработчиками винтовки, раз несколько человек занимаются решением одной и той же задачи? Может, это вызвано недобросовестным поведением, например, кого-то из Сестрорецкого завода, чтобы помешать Тульскому заводу стать первым в разработке? – предположил Столбов. – Какие между вами отношения?

– Конечно, мы хотим быть первыми и сделать лучшую винтовку. Но то, что Вы говорите, совсем невероятно, – ответил Мосин после некоторых раздумий, – времени ещё много, испытания в следующем году, и не факт, что окончательные. Мы ещё не один вариант винтовки можем сделать, как и остальные. Можем сменить несколько вариантов конструкции за это время.

– Ладно, – вздохнул пристав, – если ружья, как образцы, не представляют интереса, может ли тут быть личный мотив – навредить Вам или Василию Николаевичу?

– Возможно, если поползет слух, то будет неприятно то, что у тебя пропадают образцы новых разработок. Это не украсит ничью карьеру.

– У Вас лично или у Василия Николаевича есть недоброжелатели или завистники?

– Про генерала не скажу, это Вам лучше у него поинтересоваться. У меня таких нет, кто бы пошел на такое в ущерб государству, ради моей карьеры. Нет, не думаю.

– Вы так уверены в других людях? Что, совсем нет недовольных Вами и Вашей работой здесь? Нет завистников? – недоверчиво спросил Столбов.

– Недовольные всегда есть и на службе, и на таком большом предприятии.

– Например?

– Полковник Миронов был недоволен, когда Василий Николаевич назначил меня вместо него руководить инструментальным цехом. После этого он стал холоден в отношениях со мной. Но не думаю, чтобы офицер опустился до подобного вредительства. Если есть личные проблемы с кем-то, каждый честный офицер знает, как их решать. Не правда ли?

– Получается, Сергей Иванович, что серьезных причин для кражи ружей Вы не видите? – Столбов удержал разговор в нужном ему русле, не дав ему уйти в обсуждение правил офицерской чести.

– Да, не вижу, Илья Петрович.

– Тем не менее какая-то причина есть, раз ружей нет на месте, и нам нужно её выяснить. Как Вы сами заметили – это государственное дело. Расскажите, пожалуйста, как именно произошла пропажа.

– С ружьями ночью работал мастер Иван Прокофьевич Лебедев, он заснул, а когда проснулся – ружей не было. Так он говорит.

– Вы ему верите?

– В принципе, да. Зачем ему врать? – задумчиво протянул Мосин. – Но мы должны проверить всех.

– Я правильно Вас понял, что он работал ночью в цеху? Он был один?

– Той ночью – да.

– А работать ночью – это нормальная ситуация?

– Нормальная. Многие мастера, чтобы закончить и не прерывать какие-то определенные работы могут задержаться на ночь. Раньше даже брали работу на дом, но теперь мы это не поощряем. Поэтому ничего необычного в том, что он задержался, чтобы закончить работу, нет. Такое бывает.

– И он заснул?

– Да, говорит, что решил отдохнуть несколько минут и заснул, а когда проснулся, ружей не было. Они все обыскали – всю мастерскую – и ничего не нашли.

– Понятно. А сейчас этот мастер на работе?

– Нет, он отстранён до полного выяснения обстоятельств дела.

– Кто бы мог сказать его адрес, чтобы мы могли с ним переговорить? – поинтересовался пристав.

– Он здесь, на заводе.

– Здесь? Подождите, Вы же сказали, что он отстранен? – удивился Столбов.

– Конечно, он отстранён и арестован. Он отвечал за винтовки на этом этапе. У нас военное предприятие, это не игрушки! Нам нужно разобраться и докопаться до истины, найти винтовки. Вы, господа, нужны для того, чтобы помочь с расследованием, если оно выйдет за пределы нашего завода, и, конечно, в силу вашего опыта, нужна помощь непосредственно здесь. Как видите, мы за два дня ничего не нашли. Пойдемте, я провожу Вас к Лебедеву.

Мосин и полицейские вышли из здания правления и прошли длинное двухэтажное здание. По дороге Мосин давал пояснения. Было видно, что штабс-капитан гордится заводом.

–

А там у нас кузница с пятьюдесятью горнами и литейная. Представляете, скорость литья семьдесят пять пудов в час! Э – э, наверное, Вам это неинтересно.

– Что Вы, конечно, интересно! Любая информация может оказаться полезной для дела, – ответил Столбов.

Наконец, они подошли к двери, у которой стоял караульный с примкнутым штыком.

– Если ко мне больше нет вопросов, то у меня множество дел, я должен вернуться на производство, – сказал Мосин, открывая дверь перед полицейскими.

– Конечно, Сергей Иванович, идите, дальше мы сами справимся.

– Договорились! Если понадоблюсь – знаете, где меня найти.

Помещение было складом для веревок и канатов, с небольшим окном – бойницей на высоте двух метров, через которое пробивался скудный дневной свет. Один деревянный стеллаж был приспособлен под кровать, на нем лежала куча тряпок, и стояла бутыль с водой. На импровизированной постели сидел худой сутулый человек в преклонном возрасте, нечесаная борода была уже совсем седой. Мастер поднялся, когда вошли полицейские.

– Не закрывайте пока дверь, – обратился Столбов к караульному, – света совсем нет.

Трегубов прошёл внутрь вслед за приставом и огляделся: такого разнообразия изделий из пеньки он никогда не видел. Пожилой рабочий завода продолжал стоять, терзая в руках видавшую виды шапку.

– Здравствуйте, Иван Прокофьевич. Вы садитесь, садитесь. Меня зовут Илья Петрович, я пристав тульской полиции, а это – Иван Иванович Трегубов. Вы знаете, зачем мы здесь?

Иван Прокофьевич кивнул, присаживаясь на стеллаж. Он положил шапку рядом и внимательно посмотрел на Столбова из-под седых кустистых бровей. Взгляд его был серьёзным и открытым. Иван подумал, что так и должен выглядеть честный человек, уважаемый мастер.

– Буду предельно откровенен, поскольку времени мало, – продолжал пристав. – У нас с Вами три варианта, по моему разумению: первый – преступник – Вы, но в это у меня мало веры. Второй – Ваша халатность, позволившая непонятно куда навсегда пропасть в некоторой степени ценным образцам оружия, и Вы ничего не знаете об этом. Третий – ружья кто-то взял, и Вы, поделившись информацией, поможете понять причину исчезновения и найти эти винтовки. Как я понимаю, Вам грозят неприятности из-за этого происшествия. В третьем случае Вы их можете избежать, если поможете нам разобраться, что же произошло, и мы сможем быстро вернуть пропавшее оружие. Нужно только говорить откровенно.

– Я готов помогать, как могу, – ответил старый мастер. – Поймите меня, Илья Петрович, куда же мне деваться на старости лет? Даже если не в тюрьму, никто меня не возьмет на работу после такого. Не брал я этих ружей – просто заснул! Даже представить не могу, чтобы что-то у нас исчезло. Ну, бывало, инструмент воровали, но чтобы вот так, из-под носа, недоделанные до производства образцы… Да и как их пронесли через охрану? Кому они вообще нужны?

– Как-то пронесли, если только они ещё не где-то здесь, – заметил пристав.

– Мы всё обыскали. Я как проснулся – у меня прямо холодный пот – начал искать, тут уже Пётр пришел, остальные подключились.

– Пётр – это кто?

– Петька, подмастерье, мой племянник. Учу его уму – разуму. Тут у нас много семей, династиями работаем, поколение за поколением. И теперь такой позор на нашу семью! Господи, за что же, чем я согрешил?!

– Значит, в цеху ничего не нашли?

– Всё обыскали, каждый угол. Ежели украли оружие, зачем оставлять в цеху?

– А могли спрятать в другом цехе или ещё где-то на заводе? – спросил Трегубов.

– Конечно, можно спрятать везде. Был приказ: обыскали всё и за пределами цеха. Только разве ж на такой территории найдёшь три ружья? Тут пушку спрятать можно, не то, что винтовки.

– Вы часто так остаетесь на ночь? – задал вопрос пристав.

– Частенько. Старый уже, сон не идёт совсем, вот и работаю, а тут под утро сморило. Думаю, отдохну минутку, так и заснул до начала смены.

– Кроме Вас много ещё тут ночью работников?

– Когда как, зависит от срочности и объемов работы. А так, да, всегда кто-то есть. Завод не останавливается. Дед рассказывал, когда с французом воевали, вообще без сна работали день и ночь.

– У Вас ещё дед здесь работал? – удивился Иван.

– А то как! – гордо сказал старик. – Говорю же: династия. Мне вот Бог сына не дал, одни бабы, тьфу! Так племянник останется, когда я уйду. Так и будут Лебедевы оружие для Императора делать.

– Сами то Вы, что думаете? Что произошло? – спросил мастера Столбов.

– Не знаю, что и думать, – ответил Иван Прокофьевич, – качая головой. Думаю, может, похмелиться кому-то деньги нужны были, вот и забрал оружие этот окаянный дурень по незнанию, чтобы на водку сменять, пока спал я.

Когда Трегубов и Столбов отъезжали от завода, пристав сказал спутнику:

– Смотри, Ваня, какая разница в версиях, она зависит от положения человека: один говорит, что это интриги генеральские, другой – что причина в водке. Человек склонен оценивать происходящее, исходя из собственного опыта. Поэтому, зачастую, и не видит настоящей правды. В нашей работе нужно уметь смотреть с разных сторон. Запомни это.

– Илья Петрович, а Вы как думаете?

– Пока рано думать, у нас мало информации. Соберем её и тогда уже увидим, кто из них ближе к истине. Другого пути у нас нет. Поеду – ка я к генералу Бестужеву-Рюмину поговорить. Тайно тут ничего не выяснить, нужны допросы и обыски, пока ещё есть время и можно следы найти. А ты давай Олениной занимайся.

4.

Сухонький, но ещё далеко не старый, нотариус с любопытством смотрел на сидящего напротив Трегубова, который с завистью изучал огромный шкаф, набитый книгами, расположенный напротив окна.

– Анна Андреевна Оленина, как же, как же, весьма хорошо знаком. Но с чего такой интерес к её персоне? – спросил нотариус, потирая руки с высохшей кожей и выпуклыми линиями вен.

– Вынужден Вас огорчить: Анну Андреевну нашли мертвой, – ответил Иван.

– И раз Вы здесь, то, значит, смерть насильственная, и Вы хотите знать, кто наследник?

– Вы очень проницательны, – подтвердил догадку нотариуса Трегубов.

– Знаете, даже не удивлён, должен заметить.

– Это почему же?

– По манерам поведения Анны Андреевны – весьма оригинальная особа.

– В чём же это выражалось?

– Касательно меня в том, что мы с ней почти еженедельно переписывали завещание, – нотариус откинулся в кресле.

– К чему так часто? – удивился урядник.

– Очевидно, что у Анны Андреевны каждую неделю менялось настроение в отношении окружавших её лиц, и это сказывалось на упоминании оных в завещании.

– Ага, – переспросил Иван, – то есть, она каждую неделю кого-то удаляла, а кого-то добавляла?

– Вы правильно поняли, – едва заметно, только уголками губ, улыбнулся нотариус. – И хочу заметить, что не делала из этого никакой тайны.

– Подождите – подождите, Вы хотите сказать, что все знали о завещании и его еженедельных изменениях? – поразился Иван.

– Я же говорю: занятная особа была. Как перепишет завещание, начинает всем рассказывать, кто, что получит, а кто не получит ничего.

– Но зачем?!

– Кто знает? – пожал плечами нотариус. – Мне кажется, это придавало её жизни некий колорит. Изюминку.

– А как же наследники воспринимали всё это?

– Не могу сказать, могу только догадываться, учитывая, что состояние у Олениной немалое. Представьте себе, что сегодня Вам оставили деньги, имение, а на следующей неделе это всё переписали на другого родственника.

– И так постоянно? – протянул Иван.

– И так постоянно, – подтвердил нотариус.

Иван задумался, представляя себе наследников. Вот причина, по которой её не любили родственники, как это заметил лакей Павел.

– И какой же последний вариант? Можете посмотреть? Кто из родных сейчас присутствует в завещании? – Трегубов достал список, чтобы сделать в нём отметки.

– Зачем смотреть. Завещание Олениной я переделывал столько раз, что помню его наизусть. Сейчас, кстати, я бы сказал, что последний вариант – уникальный вариант завещания.

– Что Вы имеете ввиду?

– То, что в нём упомянуты все родственники, включая незаконнорожденного сына Оленина.

– Поразительно! Никто не был вычеркнут в этот раз?

– Именно. Очевидно, у Анны Андреевны выдалась хорошая неделя. Она даже в первый раз добавила в завещание Миронова.

– Миронова? Кто это? – спросил полицейский. – У меня нет в списке такого родственника.

–

Павел Миронов, слуга её, такой – с влажными глазами навыкате. В последнее время она всегда с ним приходила ко мне.

Возвращаясь в полицию, Трегубов размышлял о том, что узнал от нотариуса и вспоминал допрос Павла. К Анне Андреевне хорошо относился только он. Не мудрено, если она стравливала остальных всех друг с другом. Как понял нотариуса урядник, именно это было изюминкой жизни вдовы. Однако сейчас, когда в завещании опять упомянуты все родственники, каждый из них мог иметь мотив, если это убийство, конечно. Причём в текущей ситуации, потенциальный убийца мог подумать так: «Ага, меня, наконец, снова внесли в завещание, нужно не упустить возможность, пока снова не вычеркнули». Иван задумчиво покачал головой: «Надо же, так опрометчиво буквально заставлять окружающих людей желать тебе смерти! И это называется «колорит жизни»?» Тут Ивану пришла в голову другая мысль: «Этот Павлик… За какие такие заслуги перед «замечательной женщиной» попал в завещание?»

– Ваня!

Этот возглас на перекрестке Нижне-Дворянской и Киевской вернул Трегубова к действительности. Он оглянулся и увидел перед собой элегантно одетую, ещё достаточно молодо выглядящую матушку Коли Канарейкина, его одноклассника по тульской мужской гимназии, который сейчас учился в Московском университете.

– Здравствуйте, Елена Семёновна. Как поживаете?

– Спасибо, Ваня, хорошо. Вот решила выйти сама за покупками.

Иван бросил мимолетный взгляд на служанку с сумками, стоящую поодаль, и подошел к Елене Семёновне, понимая, что быстро улизнуть уже не получиться.

– А как Вы, Ваня? Кстати, не хотите зайти к нам? Время обеденное.

– Нет, спасибо, Елена Семёновна, служба, – отказался Иван, в ужасе вспомнив, сколько пришлось съесть в прошлый раз в такой ситуации.

– Как жаль! – искренне расстроилась женщина. – Ну, может, в следующий раз, когда Коля приедет.

– А когда он приедет? – заинтересовался Иван.

– Обещал через неделю. Жду его, совсем соскучилась. Он много о Вас говорил. Говорит, что Вы настоящий товарищ, помогли ему. Я рада, что у Коли есть такие друзья, как Вы и Михаил. Как Миша, кстати? Всё ещё переживает?

– Да, но время идёт, ему лучше, – сказал покрасневший от похвал Иван, довольный, что разговор переключился на другого их одноклассника Михаила Торотынского.

– А как дела с вашим поместьем?

– Не очень хорошо, если честно.

– Что такое? – участливо спросила Канарейкина.

– Капитан Медведев всё запустил, очень много долгов. Имение придётся продавать. Надеюсь, что после продажи всё же что-то останется.

– Как плохо, – сочувственно покачала головой Елена Семеновна. – Но Вы приходите тогда к нам, думаю, мой муж сможет Вам посоветовать, как лучше поступить с деньгами, куда вложить. Я вот далека от этого, а он, уверена, даст хороший совет.

– Что же, думаю, это хорошая мысль, благодарю. Тем более, что Коля приедет, – ответил Иван. – Почему бы и нет?

– Обязательно приходите. Мы Вас будем ждать!

Трегубов, действительно, хотел бы встретится с Николаем: им было что обсудить. В раздумьях о предстоящей встрече с другом Иван пришёл в полицию. Он надеялся найти там Столбова, чтобы рассказать про завещание и узнать, как они дальше будут работать по делу о пропавших ружьях. Но пристава не было, вместо этого он попался в руки писарю.

– Так, Трегубов, а ну, давай сюда, – сказал Белошейкин, сверяясь со своим списком. – Ты ещё не сдал десять копеек на день рождения Петровича.

– Как ты ещё в полиции, а не в тюрьме, вымогатель, – Иван стал рыться в карманах, а затем отсчитывать нужную сумму, как раз было всего десять копеек.

– Ничего, ничего, не обеднеешь, а начальству приятно будет, – забирая у Ивана все деньги, говорил Белошейкин.

Вечером этого дня, уже в сумерках, Трегубов стоял на Посольской улице со стороны торговых рядов и наблюдал, как в арочных окнах третьего этажа здания напротив зажигаются огни. Иван знал, что в этом этаже, помимо гимнастического зала и классов, располагаются помещения пансиона для девочек, живущих при гимназии. Иногда он думал, что, может, будет лучше и Софью отдать на полный пансион, потому что ему не хватало времени на неё и её занятия, но понимал, что его финансовые возможности пока этого не позволяют. Кроме того, ему было приятно приходить домой, когда сестра уже вернулась и ждёт его с ужином. За это он иногда упрекал себя в эгоизме. На улице зажглись фонари, а затем появились первые прогуливающиеся, когда дверь гимназии открылась, и вышла она.

Молодая женщина, одетая в простенькое пальто, поверх длинной, практически до мостовой, юбки, огляделась и направилась в сторону центра легким шагом.

Иван, который наблюдал эту картину уже не в первый раз, всё же переборол свою робость. Он решительно смял в руках женскую сумочку, набрал в легкие вечернего воздуха и, стараясь не думать о последствиях, ринулся вперед, вслед за женщиной.

– Наталья Алексеевна, подождите, пожалуйста!

– Что Вам нужно, сударь? – женщина остановилась и повернулась к Трегубову.

Тени четко очерчивали правильный силуэт лица Натальи Алексеевны, а свет фонаря отражался блестками в её глазах. Полицейский опешил и от волнения не мог ничего сказать. Язык словно онемел, а мозг внезапно очистился от всех мыслей.

– Я смотрю, Вы принесли мне мою сумочку, – прервала неловкое молчание учительница.

– Э – а… да… вот, – Иван протянул сумочку, издав серию нечленораздельных звуков.

– Долго же Вы собирались её отдать, – строго сказала Наталья Алексеевна и перевела взгляд с сумки на Трегубова.

– Э – а, да, – снова выдавил из себя Иван.

– Елизавета Аристоновна ещё пару недель назад сказала, что Вы зайдете. Иван Иванович?

– Да, это я. Я это, хотел, но, знаете, вот только сейчас, а раньше, ну… Вы знаете…

– На самом деле, я Вас не раз уже видела здесь, – женщина посмотрела прямо в глаза Ивану.

– Но как?!

– Трудно не заметить вечером под фонарем полицейского с дамской сумочкой, – женщина позволила себе мимолётную улыбку, а на её щеках появились ямочки.

– Так Вы не злитесь на меня? – от улыбки Иван снова обрёл дар речи.

– Злиться? За что? – искренне удивилась Наталья Алексеевна. – Вы вернули мне мою сумочку и фотографическую карточку. Я должна быть Вам благодарна.

– Я про эту историю с Софьей.

– У Вашей сестры, как у любого ребенка, богатое воображение, – женщина снова улыбнулась, и Трегубов наконец смог полностью расслабиться.

– Простите нас, пожалуйста, если мы доставили Вам неприятности. Но почему Вы не подошли, раз видели меня?

– Я ждала, когда Вы сами соизволите это сделать, – в голосе учительницы прозвучало лукавство, а глаза пристально наблюдали за Иваном.

– Видите, сегодня я проявил смелость, – сказал, собравшись с духом, Трегубов. – Могу я осмелиться ещё попросить Вас?

– О чём же?

– Проводить Вас до дома.

– Боюсь, как бы не подумали, что я арестована, – нахмурилась Наталья Алексеевна.

– Ой, не подумал, простите! – стал оправдываться урядник.

– Я шучу! – рассмеялась женщина. – Иван Иванович, Вы очень серьезный. Конечно, Вы можете проводить меня, а по дороге расскажете про подвиги тульской полиции.

– Да, собственно, никаких подвигов, – Иван пошел вдоль улицы вслед за Натальей Алексеевной. – Просто служба.

– Но Вы же нашли мою сумочку и меня. Я уже и не чаяла её увидеть снова.

– Всего лишь стечение обстоятельств.

– Мне кажется, что это хорошее стечение, а Вам?

– Э, мне тоже. Вы же не из Тулы? – ни с того, ни с сего спросил Иван, который не знал, как продолжить разговор.

– Я из Москвы. А как Вы догадались? – девушка посмотрела на полицейского.

– Мне кажется, что если бы я Вас когда-нибудь увидел, то запомнил бы, – покраснел урядник, но женщина в темноте не заметила это.

– Я закончила Лубянские курсы, чтобы стать учительницей, – сказала она. – А в Туле проще устроиться на работу, чем в Москве. Меньше кандидаток на место. Хотя что будет дальше – непонятно.

– Что Вы имеете ввиду?

– Вы знаете, что успеваемость в гимназии не на самом хорошем уровне. Наша новая начальница, Елизавета Аристоновна хочет перемен.

– Каких именно? – поинтересовался Иван.

– Она считает, что нужно набрать более сильный преподавательский состав, что женская гимназия не должна в этом отставать от мужских. Елизавета Аристоновна хочет заменить учителей, у которых сейчас, в основном, образование – это гимназия или гимназия плюс курсы, на выпускников Московского и Киевского университетов.

– То есть, получается, и Вас тоже может это коснуться? – сделал вывод Иван.

– Посмотрим, – ответила Наталья Алексеевна. – Будет видно. Но мы уже пришли. В этом доме я снимаю комнату.

– Недалеко от гимназии, – прокомментировал полицейский.

– Это, конечно, дороже, но удобнее, чем на окраине.

– Да, я Вас очень хорошо понимаю, – ответил Иван.

Он тоже в своё время снял комнаты из-за близости к гимназии, чтобы его сестре было удобно и быстро туда добираться.

– Прощайте, Иван Иванович. Спасибо за сопровождение. Ни один тульский разбойник не посмел сегодня на нас напасть, – улыбнулась учительница.

– Раз так, могу я проводить Вас и завтра? – внезапно даже для самого себя, выдохнул Иван.

– Что, в городе настолько опасно?!

– Да нет, но только вот… – на Трегубова снова напало косноязычие. – Я просто подумал тут…

– Конечно приходите! – прервала его мучения учительница. – Вы знаете во сколько я закачиваю в гимназии?

– Да.

– Тогда до завтра.

Женщина скрылась в доме, а Иван так и остался стоять, пытаясь справится с незнакомыми ощущениями, которые овладели им после разговора с девушкой. Всё было не так, как обычно, но ему это нравилось.

5.

Столбов с утра собрал урядников, чтобы объявить своим подчиненным повестку дня:

– Разрешение на проведение допросов от генерала Бестужева-Рюмина мною получено. Нужно опросить всех, кто был рядом с цехом в это время, кто проходил, кто что-то видел. Нельзя упустить ни одной крупицы информации. Нужно закончить дело как можно быстрее. Если дознание показывает, что человек может быть причастен, сразу передаем его судебному следователю для проведения следственных процессов. Им тоже поступило указание. Не берем на себя лишней работы. Наша приоритетная задача – найти ружья.

– Можно вопрос?

– Давай, Петренко, – согласился пристав.

– То есть, мы ищем ружья, а не вора?

– Нет, мы ищем и то, и другое, но ружья – в приоритете. Во-первых, они не должны исчезнуть. Во-вторых, завод должен продолжить испытания с ними. Изготовление новых образцов занимает время. Ясно? Трегубов, ты спишь или мечтаешь? Останешься, расскажешь мне про дело Олениной. У остальных есть вопросы? Нет? Тогда быстро на завод к штабс-капитану Мосину и начинайте допросы. Старший Сивцев, Трегубов вас догонит.

Полицейские стали собираться, обсуждая между собой, как именно будут проводить допросы.

– Стойте! – вдруг вспомнил пристав. – Ещё возьмите у Белошейкина описание на Александра Листова, он же Саша Лист. Особые приметы: шрам на левой стороне лица, со лба на щеку.

– Кто таков этот Лист? – спросил Семенов.

– Сбежал с каторги, по слухам, был причастен к делу «Червонных валетов», но тогда на него ничего не нашли. На каторгу поехал позже за вооруженное ограбление, – пояснил Столбов. – Если заметите его, то ничего не предпринимать, а сообщить мне. Брать будем как всегда осторожно, мне в городе побоище не нужно. Понятно?

– Кто такие «Червонные валеты»? – спросил Трегубов.

– Так, раз понятно, давайте на завод, – повторил Столбов и повернулся к оставшемуся Трегубову. – «Червонные валеты» – это большая шайка, состоявшая из многих, на первый взгляд, приличных людей, которые занимались мошенничеством, грабежом и убийствами по всей стране, помогая друг другу. В том числе, работали, если можно так выразиться, и у нас в Туле. Несколько лет назад был громкий процесс над ними, но многие ушли от наказания по разным причинам. Кого-то не нашли, кому-то вину не смогли доказать. Но это дело прошлое, а нам нужно заниматься настоящим. Садись, не стой столбом, что там с Олениной?

– Вдова каждую неделю меняла завещание, то одним родным отпишет состояние, то другим. При этом они все об этом знали. Она всегда, по словам нотариуса, сообщала им содержание нового завещания.

– Интересное развлечение, – прокомментировал Илья Петрович. – Могу представить себе отношения в этой семье. И кто из родственников в текущем, последнем варианте?

– В последнее завещание она вставила всех, кого только можно, включая незаконного сына своего мужа и лакея Павлика. Вы его видели в тот раз в доме.

– Его то почему? – удивился Столбов.

– Пока не знаю, – ответил Трегубов, – но выясню.

– Уж постарайся. Получается, наступил момент, когда убийство стало выгодно любому из родственников, – сказал Илья Петрович.

– Любому или всем, – добавил Иван. – Вдруг они сговорились меж собой, решили не ждать следующего раза?

– Ну как они могли сговориться в такой ситуации?! – возразил Столбов. – Это тебе не книжные романы, твоего… как там его… забыл уже. Это жизнь. Уверен, они много расскажут друг про друга в такой ситуации. Твоё дело это всё записать и сделать выводы.

– Принимаем версию, что это убийство и допрашиваем наследников?

– Интуиция мне говорит, что это убийство. Неестественная смерть и завещание, по которому выгода распределяется на нескольких подозреваемых, а не указывает на кого-то конкретно, – не выглядят совпадением. Как мы с тобой видим, здесь прослеживается очевидная логика. Возможно, один из них решил поправить свои дела за счёт наследства, узнав, что под подозрение теперь попадут все. Дело будет непростое. Придется тебе всех тщательно опросить, прежде чем мы сузим круг подозреваемых. Необходимо выяснить, кто и где находился в вечер убийства из списка наследников. Будем отталкиваться от этого. Начни прямо сегодня. А потом езжай, пожалуйста, на завод. Там сейчас достаточно людей, но я хочу, чтобы ты на всякий случай был в курсе происходящего. Хорошо?

Первым Иван решил посетить Клинского. Резона на это у молодого урядника было два: первый – это надежда на то, что ветеран войны и офицер быстро и правдиво введет Трегубова в курс дела, чтобы остальные допросы прошли уже проще. Вторым резоном был адрес: далеко ехать было не нужно, отставной капитан жил аккурат между полицейским управлением и квартирой Трегубова. Именно поэтому после разговора с приставом Иван отправился пешком к Клинскому, предварительно с опаской поглядев на серое небо, где начали сгущаться темно серые тучи, чтобы затем пролиться на Тулу холодным осенним дождём. Однако Иван подумал, что пара часов до этого момента у него в запасе ещё есть.

Яков Николаевич, потрепанный жизнью мужчина среднего возраста, на счастье урядника, оказался дома. Домом отставному военному служила комната в мансарде двухэтажного сруба. Она была крайне маленькой. Итак небольшое, пространство уменьшалось углом крыши, служившей потолком. Маленькое окошко, через которое проникал свет, располагалось на уровне ног. Жильцы первого этажа объяснили полицейскому, что к господину Клинскому ведёт специально построенная внешняя лестница, расположенная с торца дома.

– Присаживайтесь, – пригласил Трегубова капитан в отставке, когда тот, пригнувшись, вошёл в комнату.

Иван уселся на один из трех стульев, стоявших у заставленного грязной посудой стола, и оценивающе посмотрел на хозяина, пристроившегося напротив. Даже в тусклом свете было заметно, что старый мундир офицера сильно потерт и местами проеден молью. Правая рука по локоть отсутствовала, вниз свисал пустой рукав. Яков Николаевич поймал взгляд урядника.

– Турецкая сабля, – пояснил он. – Вы по поводу смерти Аннушки?

– Анны Андреевны Олениной. Вы её двоюродный брат, верно?

– Верно. А почему полиция заинтересовалась её смертью? Мне сказали, что она неудачно упала с лестницы.

– Мы рассматриваем все варианты, прежде чем закрыть дело или передать в суд, – пояснил Иван. – Скажите, Вы знали, что Вы – один из наследников, согласно её завещанию?

– Может и так, а может и нет, – сказал Яков Николаевич. – Аня меняла завещания по несколько раз в месяц. Иногда я там был, иногда – нет. Какая, собственно, разница?

– Вы есть в текущем завещании, и, уверяю Вас, получите большую сумму, – заявил Трегубов, демонстративно обводя взглядом убогое помещение.

– Что, не нравится награда его Императорского величества за честную службу? – спросил Клинский, по-своему понявший этот взгляд. – Что касается денег Аннушки, я давно перестал о них думать.

– Почему? – спросил Иван.

– Не думал, что они достанутся мне, у неё же есть сын. Вы разве не знаете? А в эти её игры с завещанием пусть другие играют.

– Но деньги Вам нужны, это же видно, – уже напрямую сказал Иван.

– А кому они не нужны? – вздохнул Яков Николаевич. – Деньги Аннушки – это не про меня, это деньги её мужа, которые должны были перейти к сыну. А у меня… У меня есть невеста.

– Некая Хлопова?

– Да, Татьяна Ивановна, вдова. А Вы откуда знаете? – удивился Клинский.

– Павел сказал.

– Павлик, – презрительно фыркнул Яков Николаевич.

– Да. Вы знаете, что Анна Андреевна оставила и ему часть наследства?

– Ничуть не удивлён, – ответил однорукий офицер.

– А почему?

– Это у кого-нибудь другого спросите, уверен, Вас с удовольствием просветят.

– Хорошо, а в каких Вы были отношениях с покойной сестрой?

– Ни в каких, – ответил Клинский.

– То есть? Поясните, пожалуйста, – попросил Трегубов.

– Ну какие могут быть с ней отношения, скажите на милость? Ей нравилось унижать людей, поэтому её все и не любили.

– Все её не любили? И Вы?

– Я её знал с детства. Привык, знаете ли. Как-то зашли к ней с Татьяной Ивановной… грхм, с тех пор больше не заходим.

– Понятно. То есть все не любили Вашу сестру из-за характера, и Вы с ней не общались в последнее время. Я Вас правильно понял?

– Примерно так.

– Хорошо. Скажите, пожалуйста, где Вы были вечером и ночью с воскресенья на понедельник.

– Где был? А прямо здесь и был, – пожал плечами отставной капитан, – в своей кровати. Вот она, видите?

– И кто-то Вас видел, что Вы были здесь?

– Господи, помилуй, что за вопросы? Аннушку что, убили? И Вы подозреваете меня?!

– Я Вам уже отвечал, Яков Николаевич, мы проверяем все возможные варианты, чтобы принять решение. Так всё-таки?

– Я спал ночью. Один. Спал и во сне ни с кем не встречался тоже.

Трегубов вернулся и взял лошадь, чтобы поехать на завод. От отставного офицера он узнал меньше, чем рассчитывал. Вернее, почти ничего нового. Только подтвердилось, что его покойная сестра с детства имела вздорный характер. Иван снова бросил взгляд наверх. Тучи набухли и тяжело висели уже прямо над крышами города, но дождь по-прежнему не начинался. Иван надеялся, что всё-таки успеет на завод до него. Первые капли упали, когда Трегубов был на мосту. Он отвлекся на мальчишек, которые внизу запускали кораблик, выточенный из цельного куска коры какого-то дерева. Они запускали его, но течение Упы в этом месте вновь и вновь прибивало его к берегу. Полицейский остановился и задумался, смотрел на неспешное течение темных вод, пока не заметил круги от первых капель дождя на речной глади. Количество кругов на воде стало стремительно расти. Трегубов повернул и пришпорил лошадь, и тут небеса разверзлись.

– Господи! – изумленно проговорил Семёнов, когда дверь открылась и в помещение, громко хлюпая при каждом движении, зашел Трегубов. – Стой там. Дальше не ходи. Пусть вода стечёт. Ты как водяной! На кой ты поперся сюда в такой дождь?

– Когда я выехал, его ещё не было, – оправдывался Иван, рассматривая быстро растущую вокруг сапог лужу.

Он стоял в шинели, которая потяжелела от воды раз в десять и не мог понять, что ему делать дальше.

– Вам нужно переодеться, Ваше благородие, не ровен час, заболеете, – сказал рабочий, сидящий напротив Семёнова.

– А у тебя, Игнат, есть во что его переодеть? – спросил Семёнов.

– Найдём что-нибудь, не шибко нарядное, конечно, но сухое, – отозвался Игнат, – если вопросов ко мне более нету.

– Вопросов более нету, неси сухое, – подтвердил полицейский.

– Что тут у вас? – спросил Иван, снимая с себя мокрую шинель. Мундир на спине тоже промок насквозь.

– У нас – не знаю: Петренко и Сивцев в другой комнате ведут дознание, а у меня ничего. Полный ноль. Никто ничего не видел, если бы и видел, то сказал, руки оторвать тому паразиту, кто стащил образцы. Как-то так.

Вернулся Игнат и принес латаный, но чистый и сухой, кафтан. Трегубов снял мокрый мундир и переоделся.

– И что мне теперь тут до ночи сохнуть? – спросил он Семёнова.

– Так можете забрать кафтан, – ответил за Семёнова Игнат, – завтра возвернёте, дождик уже кончается.

– Спасибо, Игнат, – поблагодарил Иван.

– Не за что. Бывайте и не болейте.

Игнат вышел, а Семёнов посмотрел на Ивана и хмыкнул:

– Кафтан идёт тебе, Трегубов. Может, останешься здесь поработать, ну её, полицию-то?

– Ага, размечтался! Так просто тебе от меня не избавиться. Значит, говоришь, день впустую?

– Совсем ничего, – уже серьёзно ответил Семёнов. – Может, у ребят что-то есть.

Дверь снова открылась и вошли, легкие на помине, Сивцев с Петренко.

– Мать честная, цирк приехал! – воскликнул последний, увидев Трегубова в кафтане.

– Ага, только, поди, у вас билетов то нет, – отшутился Иван. – Лучше скажите, какой результат. Нашли что-нибудь?

– Ничего, – ответил Сивцев, покачав головой и показав пачку исписанных листов, – хотя столько народу опросили! Даже и не знал, что тут столько работает.

– Не представляю, как тут найти эти три ружья, – вступил в разговор Петренко, – это как иголку в стоге сена.

– Петрович будет недоволен, – Сивцев высказал вслух то, о чём все подумали, – начальство на него давит, а у нас никаких результатов нет и не предвидится.

– Мы даже не понимаем, кому нужны эти недоделанные винтовки, – поддержал товарищей Семёнов.

– Кому-то всё же оказались нужны, – возразил Иван. – Придётся искать, пока не найдём.

6.

– Здравствуйте, Наталья Алексеевна, – Иван внезапно появился из-за спины учительницы.

– Ой, господи, как Вы меня напугали! – женщина с удивлением смотрела на Трегубова.

– Почему?

– В гражданской одежде Вас не узнать. Такой солидный господин, – улыбнулась женщина, сконфузив полицейского.

– Попал сегодня под дождь, – стал оправдываться Иван. – Всё промокло. Не хотите прогуляться до реки?

– Почему бы и нет? Да, сегодня был просто потоп после обеда. Зато сейчас так свежо дышится! Вы не заболеете? – участливо спросила Наталья Алексеевна.

– Надеюсь, нет. Удалось быстро переодеться. Скажите, пожалуйста, а что Вы преподаете?

– Разве сестра Вам не говорила?

– Нет, она редко рассказывает про гимназию, хотя, быть может, это у меня нет времени её слушать.

– Я преподаю историю.

– Историю? Это необычно. Я слышал, что женщины в гимназии – это, в основном, надзирательницы и преподавательницы русского языка.

– Всё меняется, – ответила учительница, неторопливо переступая по мостовой. – Женщин всё больше и больше среди преподавателей. И наша новая начальница, Елизавета Аристоновна, хочет набирать в гимназию, по возможности, женщин и на другие науки, например, на физику.

– На физику? Скажете тоже! Где же взять таких? – удивился Иван.

– А что, – Наталья Алексеевна бросила взгляд на полицейского, – считаете, что женщина не справится?

– Нет, – замялся Трегубов, – но обычно науками занимаются мужчины, а женщины воспитанием.

– Всё изменится и очень скоро, вот увидите! Еще недавно и гимназий не было, а сейчас открываются одна за другой, в том числе, женские. Женщины получают доступ в университеты. Хорошо, что наша начальница это тоже понимает, это так приятно.

– Что же, не вижу в этом ничего дурного, даже наоборот, – улыбнулся Иван, – прогресс. Рад за Вас и Елизавету Аристоновну. Она тоже из Москвы, как и Вы?

– Нет – нет, она из Крапивенского уезда. Её отец – статский советник и мировой судья в уезде.

– Вот как! Как и граф Толстой.

– Неужели? Вот не знала.

Молодые люди неторопливо шли по Киевской улице, навстречу им попадались другие парочки и одинокие гуляющие. Погода улучшилась, и многие жители центра города, по обыкновению, вышли прогуляться, посмотреть знакомых и показать себя.

– Значит, в гимназии грядут перемены? – продолжал расспрашивать Трегубов. – Вы говорили, ищут новых преподавателей.

– Да, Елизавета Аристоновна активно взялась за дело, и я надеюсь, что у нас многое изменится к лучшему.

– Но Вы говорили, что могут и Вас поменять?

– Не хотелось бы, мне очень нравится город, – учительница посмотрела на Трегубова, – я уже привыкла к нему. Нравится гимназия и те перемены, которые в ней происходят. Давайте пойдём к дому, я устала, и уже поздно. А как дела у вас, в полиции? Ловите жуликов?

– Не только, – ответил Иван. – Много всего. И воры, и убийцы есть, к сожалению, всего понемногу.

– Вам нравится? Не каждый сможет заниматься таким делом.

– Я пока новичок, но, да, мне нравится. Я вижу, что помогаю людям. У меня тоже хороший начальник, у него многому можно научиться. Тяжело? Тяжело, но интересно: как будто попал в произведения Эдгара По. Вы читали?

– Нет, не приходилось, – призналась Наталья Алексеевна. – Мы сейчас в гимназии из иностранной литературы читаем Майн Рида.

– Майн Рид мне тоже нравится, – обрадовался Иван. – А что Вы сами любите?

– Мне очень нравится Гоголь, у него очень необычные рассказы и истории. И пьесы. Они не пустые, как у многих. На поверхности кажется комедия, но в ней сокрыт глубокий смысл. Как начинка в пироге, кажется, что пирог и так хорош, но самое главное находится внутри, вторым слоем. Знаете пьесу «Ревизор»?

– Признаться, я слышал про эту пьесу, но, к своему стыду, не читал.

– Прочитайте обязательно, как прочтете – обсудим.

– Хорошо, – обрадовался Иван, – прямо завтра и начну. У Белошейкина, наверняка, есть.

– Кто это?

– Наш писарь, завзятый книголюб.

– Вот мы и пришли, – сказала Наталья Алексеевна. Благодарю Вас за вечер, за то, что проводили.

– Ну что Вы? – покраснел в темноте Иван, – это Вам спасибо. Могу ли я встретить Вас завтра?

– А это будет не слишком?..

– Извините, я подумал, Вам интересно со мной, – замялся полицейский.

– Мне, конечно же, интересно, – учительница посмотрела в глаза Ивану, – но не могу же я отнимать Вас каждый вечер у Софьи. Тем более, что на завтра у меня уже были планы.

– Знаете что, – решился Иван, – а в воскресенье? Я приглашен на обед к другу, за город. Не хотите составить мне компанию?

Молодая женщина задумалась и пристально посмотрела на Трегубова.

– Я Вас отвезу, пообедаем, и привезу назад. Михаил – мой старинный друг из гимназии. На обеде будут ещё соседи, помещики, – для убедительности сказал Иван.

– Я подумаю, – ответила Наталья Алексеевна. – Дам Вам ответ до воскресенья.

С утра, как, впрочем, и прошлым вечером, все мысли Трегубова были заняты молодой учительницей. Вдова Оленина и ружья штабс-капитана практически без сопротивления были вытеснены на задворки сознания Ивана, где и затихли до поры до времени. Полицейский шел на службу и вёл вымышленный диалог с милой его сердцу Натальей Алексеевной про планируемую поездку к Торотынскому. Пребывая в мечтах, он немного задержался перед дверью, когда оттуда выскочил Петренко и влетел прямо в опешившего Ивана.

– Трегубов, разуй глаза! Ты где вообще был? Петрович тебя ищет! А мы снова на завод.

Иван постучал и вошёл к Столбову. Пристав стоял и рассеяно смотрел в окно.

– А, Ваня, – повернулся он к вошедшему уряднику, – проходи, садись.

– По заводу ничего нового? – спросил Иван.

– Ничего, – вздохнул Илья Петрович, – никто не знает, куда делись эти злополучные винтовки. А я не могу понять: зачем их взяли? Это ключевой вопрос, но ничего не идёт в голову. Как там по делу Олениной? Есть новости?

– Пока тоже ничего. Вчера опросил только одного родственника, двоюродного брата. Ничего нового не узнал. Сегодня хочу опросить родственников покойного мужа Олениной, сестру и незаконнорожденного сына. Если у нас убийство, то они более вероятные подозреваемые, чем родная сестра и сын.

– Степень родства ничего не значит, – сказал Столбов, – убийцей может оказаться кто угодно. Продолжай заниматься Олениной, но не забывай и про завод. Будь в курсе дел там, пожалуйста.

Выйдя от пристава, Трегубов увидел Белошейкина и вспомнил про Гоголя. Он подошёл к писарю и спросил:

– Скажи, пожалуйста, нет ли у тебя почитать пьесы Гоголя «Ревизор»?

Против обыкновения, писарь прервался и внимательно посмотрел на Ивана.

– Появилась тяга к литературе? – спросил он. – Она оказывает на тебя положительное влияние.

– Кто – она? – не понял Трегубов.

– Твоя учительница.

– Какая ещё учительница? – вспыхнул Иван.

– Та, с фотокарточки. Да брось смущаться, Трегубов, уже все знают, у нас небольшой город, не столица, Антонов вчера вас видел.

– Так есть у тебя «Ревизор» или нет? – напряженно переспросил Иван.

– Есть, конечно, есть. С удовольствием принесу тебе почитать. Буду только рад, если здесь, помимо меня, появится ещё один образованный человек.

Василий Михайлович Борисов, внебрачный сын Оленина, жил в небольшом собственном доме в Заречье. Стук Трегубова в его дверь прервал глубокий сон, посредством которого у Василия должно было бы к полудню наступить состояние трезвости. Но, поскольку благотворный для здоровья, сон был прерван неожиданным появлением полицейского, этот высокий мужчина около сорока лет, со всклокоченной русой бородой, пребывал в плохом настроении. Его мутило, а голова несколько кружилась. Вследствие таких процессов он иногда терял концентрацию на теме своей беседы с Трегубовым.

– Так, чем Вы занимаетесь, Василий Михайлович? – спрашивал полицейский, оглядывая небогатую обстановку и безуспешно пытаясь определить, чего вокруг больше: старых самоваров или пустых бутылей.

– Сплю, – коротко ответил Василий.

– Нет, я имею ввиду не сейчас, а вообще, чем занимаетесь в жизни?

– В жизни? – переспросил Василий, обдумывая, что из его богатого жизненного опыта могло заинтересовать полицию.

– Чем зарабатываете на жизнь? – уточнил Трегубов.

– А, так бы и сказали, – сразу расслабился мужчина. – Так… Самовары чищу, чиню, продаю.

– И как успехи?

– Какие успехи? – Василий внимательно посмотрел на полицейского, пытаясь сквозь начинающуюся головную боль понять, что от него хотят.

– Хороший доход приносит?

– Доход? Да какой тут доход! Но на хлеб хватает, – ответил мужчина, тоже оглядев пустые бутылки вокруг.

– Вы знаете что Анна Андреевна умерла?

– Да, мне сказали, – подтвердил собеседник Трегубова.

– А знаете, что она Вам оставила часть наследства?

– Да что Вы говорите такое! – улыбка расползлась по лицу Василия. – И много?

– Это Вам скажет нотариус, я не уполномочен. Какие у Вас были отношения с покойной?

– С Анной Андреевной?

– Да, с ней.

– Не было у меня с ней никаких отношений, – пожал плечами Василий.

– А зачем Вы намедни приходили к ней?

– Я приходил?!

– Да, Вы.

Василий Андреевич глубоко задумался и почесал шею под бородой.

– Предполагаю, чтобы занять денег, – сказал он.

– И каков был результат?

– Результат? – не понял мужчина.

– Ну, дала она Вам взаймы или нет?

– Думаю, что нет, – после некоторого раздумья сказал Василий, – но точно сказать не могу.

– Почему?

– Плохо помню. Что-то с памятью у меня иногда бывает.

– Ясно, – вздохнул Трегубов. – А где были в ночь с воскресенья на понедельник помните?

– С воскресенья на понедельник? – глазки Василия напряженно забегали туда-сюда.

– Именно. С воскресенья на понедельник.

– Нет, не помню, – через минуту борьбы с собственной памятью сдался мужчина. – Так давно это уже было.

– Ну да, – тяжело вздохнул Иван, – почти целая неделя прошла.

– Вот, видите, – облегченно сказал Василий.

– Хорошо, последний вопрос.

– Давайте, слушаю.

– Почему Анна Андреевна включила в последнее завещание Павла Миронова?

– Павла Миронова? А кто это? – наморщил лоб Василий.

Вера Сергеевна Оленина, сухонькая дама лет тридцати пяти, снимала меблированные комнаты недалеко от центра города. Она молча открыла дверь Трегубову и, поджав нитки бледных губ, проводила его в гостиную.

– Присаживайтесь, молодой человек. Чаю? – спросила она, уставившись бесцветными глазами на урядника.

Тон заданного вопроса подразумевал только один вариант ответа:

– Нет, спасибо.

Трегубов оценивающе обвёл глазами комнату. Здесь тоже не чувствовалось достатка, но было очень опрятно, практически стерильно чисто, в отличие от дома Василия. В дальнем углу комнаты располагался иконостас из нескольких икон. На столе – перестиранная множество раз, но не имеющая видимых изъянов, скатерть.

– Чем обязана посещению? – спросила Вера Сергеевна.

– Вы, конечно, уже знаете, что Анна Андреевна умерла? – спросил Иван, усиленно стараясь не разглядывать огромную, практически соразмерную носу, поросшую черными волосами, бородавку, вольготно расположившуюся на щеке женщины.

– Естественно, – бесстрастно ответила Вера Сергеевна, усаживаясь за стол напротив урядника.

– Вы знаете, что она оставила Вам наследство?

– Да, – коротко ответила женщина, продолжая сверлить взглядом Ивана.

– А какие у Вас были отношения с покойной?

– С такими особами ни одна приличная и уважающая себя женщина не будет поддерживать никаких отношений, – холодно заявила Вера Сергеевна.

– С какими «с такими»? – уточнил Иван.

– С такими! Вы меня прекрасно поняли, молодой человек.

– Не очень, если быть честным, – сказал урядник. – Вы знаете Павла Миронова?

– Конечно. Это жиголо Анны Андреевны.

– Жиголо?

– Конечно. Это все знают: он её любовник, – напряженные губы хозяйки вытянулись в практически невидимую черту.

– Теперь понятно, почему она ему оставила деньги.

– Эта особа оставила деньги моего брата, своему любовнику?! – возмутилась Вера Сергеевна.

– Э – э… да Вы, я смотрю, не любили Анну Андреевну.

– Нет, не любила. Это грех так говорить, но я рада, что больше её не увижу.

– Скажите, где Вы были ночью с воскресенья на понедельник?

– Где может быть одинокая, честная и праведная женщина ночью? – практически прошипела хозяйка. – Только у себя в постели.

Иван хотел было спросить, кто это может подтвердить, но вовремя спохватился.

– Итак, в воскресенье Вы были дома с…

– Семи вечера. Значит, её убили, – сделала вывод Вера Сергеевна. – Ну, что же, поделом, Бог наказал распутницу. Наверное, этот жиголо и убил?

– Почему Вы так думаете? – оживился полицейский.

Иван приготовился записывать, предвкушая сведения от Веры Сергеевны, которые позволят ему заполучить первого реального подозреваемого.

– Но Вы же сами про него спросили? И сказали, что он получит наследство.

– Да, сказал, – разочарованно ответил урядник. – А что Вы можете сказать про остальных родственников Анны Андреевны? Что думаете про капитана Клинского?

– Мямля, представитель того же порочного рода, что и Анна Андреевна.

– А сестра Анны Андреевны?

– Варвара? Она с муженьком спит и видит, как поживиться деньгами моего покойного брата! Вся их алчная семейка живет за его счёт, после того как Анна свела его в могилу.

– Что значит «свела в могилу»? – заинтересовался Иван.

– Довела до смерти.

– В каком смысле?

– Своим стервозным характером, прости меня, Господи.

– Понятно, понятно, – Иван сделал себе пометки. – Не знаете, где я могу найти сына Анны Андреевны, Александра?

– Конечно, знаю.

– Где же?

– В борделе. Как говорится, яблочко от яблони недалеко падает.

7.

Варвару Андреевну Вешкину Трегубов застал на пороге дома. Несмотря на ранее утро, она уже собиралась уходить.

– Из полиции? – уточнила молодая красивая женщина с ярко голубыми глазами. А что случилось?

– Варвара Андреевна, я по поводу смерти Вашей сестры.

– А не могли бы мы поговорить позже? Я собиралась на рынок.

– Я Вас долго не задержу. Всего несколько вопросов.

– Хорошо, проходите, – после минутного колебания согласилась она.

Женщина открыла дверь и впустила урядника в прихожую. Иван вошел и подождал, когда женщина закроет дверь и снимет пальто.

– Снимайте шинель, я сделаю чаю, раз уж придётся задержаться. И постарайтесь не наследить, – Вешкина с неодобрением посмотрела на сапоги полицейского.

Она провела его в светлую, с двумя окнами, столовую, в которой стоял небольшой столик, окруженный четырьмя стульями.

– Кухарка придёт только в обед, мы Вас не ждали, так что не обессудьте. Да, Вы садитесь, пока я приготовлю чай.

– Николай Сергеевич отсутствует? – Иван спросил про её мужа, присаживаясь.

– Да, повёз сукно в Курск, в понедельник только вернётся, – сказала, занятая самоваром, женщина.

– Он продаёт сукно? Как идут дела?

– Плохо идут! Ворьё в Курске склад обчистило. Куда только смотрит полиция! – Варвара Андреевна метнула косой взгляд на урядника. – Хорошо, что была страховка, но пришлось новую партию закупать.

– Сожалею.

– Сожалеет он… Как будто бы полиции есть какое дело до наших бед!

– Ваша сестра оставила Вам большое наследство, наверное, хватит поправить дела, – Трегубов пропустил ремарку Варвары Андреевны про полицию мимо ушей.

– А Вы чужие деньги не считайте. Да, оставила. Хоть какая-то польза, – женщина поставила на стол две чашки. – Сейчас уже вода нагреется.

– Вы что же, не ладили между собой?

Варвара Андреевна повернулась к Трегубову и сложила на груди руки:

– А как с ней ладить то? Вышла замуж за денежный мешок и хоть как бы помогла родной кровинушке! Так нет, всё эти выкрутасы: «Этот мне нравится, а эта – нет, вычеркну её из завещания». Разве ж это по-человечески, скажите?

– Наверное, нет. Она так со всеми?

– Со всеми. Брат – инвалид жениться собирается, попросил денег в долг на свадьбу, и знаете, что она сказала?

– Нет.

– «Твоя Хлопова – богатая вдова, вот пусть и оплачивает». Куда это годится?

– Да. Странно, – проговорил Иван.

– Странно? Просто стерва она, и всегда такой была. А Вы что пришли? Что узнать хотите?

– Варвара Андреевна, мы полагаем, что мог быть злой умысел.

– Убили её что ли? – удивленно спросила хозяйка, присев на стул.

– Есть подозрения, вот и выясняем детали происшествия, – ответил урядник. – Скажите, пожалуйста, Вы где были в ночь с воскресенья на понедельник?

– Так дома ночевали с Николаем Сергеевичем. А Вы, что же, нас подозреваете? – зло нахмурилась женщина.

– Нет, просто выясняю, может кто чего видел или знает.

– Осторожно кипяток, – сказала хозяйка, наливая чай, – так я ничего не знаю, почитай неделю не виделись. Последний раз была у неё, когда пьяный Васька приходил денег просить.

– Вы про Василия, сына её мужа?

– Про него, пропойцу окаянного.

– И что же, дала ему денег Анна Андреевна? – поинтересовался полицейский.

– Нет, конечно. У неё снега зимой не допросишься. Так и ушел восвояси опохмеляться.

– Получатся, что никто особенно не любил Анну Андреевну…

– За что же её любить? Я же говорю: как змея была, даром что сестра родная.

– Почему же она в последнее завещание всех родных внесла? – спросил Трегубов.

– А мне почем знать! Встала не с той ноги и внесла. У неё то одно на уме, то другое. Я её давно знаю, попривыкла.

– Вот и Яков Николаевич то же самое сказал.

– Не мудрено, он от неё натерпелся. Хотя сам виноват, не самостоятельный. Как со службы ушёл, так и не нашёл чем заняться. Другой бы хоть попробовал что, а этот всё со своей рукой на жалость давит. Мол, за Отчизну пострадал, а вы тут мещане бессовестные.

– Какие у Анны Андреевны были взаимоотношения с Верой Олениной, сестрой её мужа?

– С это старой девой? Да терпеть друг друга не могли. Эта уродина сушеная всех нас ненавидит.

– Ну, что Вы так? – смутился Иван, осторожно отпивая глоток из кружки.

– А что? Я правду говорю. Мне скрывать нечего! Относится к нам, как к попрошайкам уличным. Считала, что Аня захомутала её братца ради денег.

– Это не так?

– Этого я сказать не могу, не знаю, что он в ней нашёл. Но мужчины странные бывают, иногда им как раз стерву и подавай.

– Скажите, а Вы знаете, где можно найти Александра Михайловича, сына Анны Андреевны?

– Племянника? Так он, поди, как обычно в Москве с дружками кутит. Непутёвый. Разругались они с матерью в прошлом месяце. Но здесь я согласна с ней: нечего такому денег давать, давно пора было уже его образумить. Избаловали совсем!

– То есть, он тоже просил денег, но не получил?

– В этот раз – да. Аня, наконец, набралась храбрости и отказала. Сказала ему, что пока дело себе не найдёт, ничего не получит.

– А он?

– А он осерчал, накричал на неё и укатил в Москву.

– Получается, Вы не знаете, где его можно найти?

– Не знаю и знать не хочу! Думаю, как прознает про наследство, сам появится.

– Жаль. А вот что Вы думаете, почему она Павлу Миронову деньги оставила?

– Павлику?

– Да.

– И много оставила?

– Две тысячи, – поколебавшись, ответил Трегубов.

–Матерь Божья! – удивилась Варвара Андреевна.

– Так всё же?

– Вот кобель он, этот Павлик! Ни одной юбки не пропустит! Значит, что-то было у них с Аней, – злобно проговорила Варвара Андреевна.

– Понятно. Спасибо, Варвара Андреевна! У меня всё, не буду Вас задерживать.

– Так Вы и мне ответьте, только честно: сама упала или убили её?

– Мы подозреваем, что её столкнули.

– Вот ужас то… И кто же это сделал?

– Пока неизвестно.

После проведенных допросов просветления у Ивана не наступило. Да, все не любили Анну Андреевну, но никто не выглядел как преступник. Когда Трегубов вошёл к Столбову, Илья Петрович сидел в прострации над разбросанными по столу листами бумаги. Иван понял, что это допросы мастеров и рабочих с завода.

– Ничего? – спросил он.

– Ничего, – покачал головой пристав. – Садись, Трегубов. Давно такого не было. Если бы хоть какая версия… Зачем украли эти ружья? Ну, зачем и кому это надо? Что-то мы упускаем. Не могу даже понять, с какой стороны подступиться, кого искать… Что там у тебя по Олениной?

– Сына найти не смог, говорят, что он кутила, всё время в Москве с друзьями. А остальные… Остальные родственники, упомянутые в завещании, друг друга ненавидят и сходятся только в одном.

– В чём же?

– Больше, чем друг друга, не любили саму покойную Оленину. Характер у неё был ужасный, со слов всех опрошенных. И все находятся в денежной нужде, в той или иной степени, ждут наследство. Двоюродный брат, инвалид войны, живёт на чердаке, нет денег на женитьбу. Родная сестра с мужем испытывают трудности в своей торговле сукном. Сестра мужа не любит их, потому что считает, что деньги Оленина Анна Андреевна получила незаслуженно, завидует. Сын Оленина от крестьянки – пьяница, вечно без денег.

– Получается, все были заинтересованы в смерти Анны Андреевны?

– Да, у всех есть мотив.

– Я бы сказал, что именно она, написав новое завещание, дала всем мотив для преступления, – сказал пристав.

– Точно!

– Но зачем она это сделала? Предыдущие завещания никогда не включали всех родственников, – Столбов посмотрел на урядника.

– Не уверен, но думаю, чтобы включить в него Павлика.

– Лакея?

– Да, – ответил Иван, – и, по совместительству, как я понял, своего любовника.

– Вот как?!

– Да, а остальных включила, чтобы это не так бросалось в глаза.

– Ага, вполне возможно. Молодец, Трегубов!

– Я так думаю, что если бы в завещании был только он, то родственники бы закатили скандал. А так… никто даже не обратил внимание на его появление. Все рады тому, что они сами теперь наследуют немало.

– Кто-то конкретный уже есть на подозрении? – спросил пристав.

– Как ни странно, пока нет. Все ненавидели Анну Андреевну, но так, чтобы кто-то был похож на убийцу…

– Молод ты ещё, Ваня, плохо людей знаешь, – перебил урядника пристав. – Проверил, что они все делали во время смерти Олениной?

– Все спали у себя дома, ночь же была. Как проверишь?

– Да, и у тебя негусто. Пока все под подозрением, никого нельзя исключать, – задумчиво произнёс Столбов. – Эх, топчемся на месте. А мне на следующей неделе губернатору докладывать, будь оно неладно. Вот что я думаю, Ваня…

– Что?

– Устал я уже, пойду домой, а ты, давай, садись и просмотри всё свежим взглядом, может, чего заметишь, что я пропустил.

– Но, Илья Петрович! – Трегубов с ужасом посмотрел на ворох бумаг.

– Давай – давай, завтра воскресенье, завтра и отдохнешь.

Поздно вечером, когда Иван вернулся домой, в его голове было перемешано множество имён людей, работавших на оружейном заводе, которые что-то относили, приносили, проходили мимо, поэтому он не сразу обратил внимание на необычно молчаливую сестру.

– Что-то случилось? – спросил он Софью.

– Ничего, – буркнула та в ответ.

– Нет, ну я же вижу что-то случилось. В гимназии?

Девочка внезапно села на стул и разревелась. Иван от такого опешил и не сразу нашелся, что сказать.

– Софья, ну что такое, скажи? – он встал и подошёл обнять сестру.

– Ты, ты, – начала девочка, захлебываясь слезами, – собрался жениться на этой училке! А меня… меня что, бросишь или сдашь в пансион?!

Ивана как холодной водой окатило. Он обнял сестру и начал её успокаивать, приговаривая:

– Ну, что за глупости ты себе вообразила? Вовсе я и не собираюсь…

– Я вас видела, – навзрыд продолжала Софья.

– Да что ты, что ты себе вообразила? Это не так, я ей просто вернул сумочку. И не собираюсь я жениться.

– Правда? – Софья посмотрела заплаканными глазами на брата.

– Конечно, правда.

– Значит, ты меня не бросишь и будешь со мной?

– Конечно!

– Давай тогда завтра вместе погуляем, сходим куда-нибудь?

– Послушай, – начал Иван, – завтра я не могу, я уже обещал.

– Ей обещал?! – догадалась Софья.

– Ну, послушай меня…

Девочка вскочила и бросилась в свою комнату. Дверь за ней с громким стуком захлопнулась.

– Софья!

8.

Утром Ивану так и не удалось переговорить с сестрой, та заперлась у себя в комнате и не выходила. Он был весьма огорчен этим поведением Софьи, но пока не понимал, что ему предпринять. Нужно было ехать на обед к Торотынскому. Чтобы отвезти и привезти Наталью Алексеевну, пришлось взять в аренду экипаж. Это было дорого, но куда деваться…

– Вы уже начали читать «Ревизора»? – спросила Трегубова Наталья Алексеевна, когда они выехали из города.

– Нет, к сожалению. Много дел на службе было, – рассеяно ответил Иван, всё утро пребывавший в непростых думах о сестре.

– Эх, ну как же так, Вы же обещали!

– Я уже взял книгу и обязательно прочитаю, а Вы пока можете мне сказать, на что обратить внимание.

– Нет, я так не поступлю, иначе Вам будет неинтересно читать. Лучше наоборот: я Вас заинтригую, – улыбнулась учительница. – Сюжет строится на человеке, Хлестакове, которого все принимают за другого, понимаете, и он начинает этим пользоваться.

– Хорошо, – улыбнулся в ответ Трегубов. – Вернемся, и сегодня вечером непременно начну.

Навстречу молодым людям попалась подвода с крестьянской семьей. Управлял ею мужчина в годах, а внутри на простой соломе расположились его жена и пара сыновей подростков. При приближении экипажа телега съела с дороги, пропуская его, а крестьянин с сыновьями сняли шапки, приветствуя пассажиров.

– Сколько уже лет прошло, как отменили крепостничество, – недовольно сказала Наталья Алексеевна, – а рабство настолько въелось в наш народ, что ничем не выведешь.

– Мне кажется, Вы преувеличиваете, – возразил Трегубов, – это просто дело привычки.

– Ничего я не преувеличиваю! – горячо ответила девушка. – Как можно было свой же русский народ довести до такого скотского состояния? Мне просто стыдно!

– Вы прямо как Коля Канарейкин, – невольно вырвалось у Ивана.

– Кто такой этот Коля Канарейкин?

– Это мой товарищ по гимназии, он сейчас в Москве учится, его тоже всё время волнуют вопросы равенства и права крестьян, народа.

– А Вас что, не волнуют?! – Наталья Алексеевна повернулась к Ивану.

– Э – э, ну, да, волнуют, но я в первую очередь думаю о службе, – не ожидавший такого напора со стороны девушки, промямлил Трегубов.

– О службе?! Так Вы и служить должны им, людям, а не всяким там манекенам, увешанным орденами.

– Я и служу, – неуверенно пробормотал урядник, пытаясь сгладить столь бурную реакцию своей новой знакомой.

– Ладно, простите меня. Вы не виноваты, зря я так на Вас напала, – смягчила тон девушка, – меня просто задевает, когда я вижу, что людей лишили чувства собственного достоинства.

Стал накрапывать небольшой дождик, и Трегубов подумал, как хорошо, что он взял экипаж, иначе бы Наталья Алексеевна промокла, пока они ехали в «Родники».

В имении их встретил Степан Игнатьевич. Он радостно приветствовал Трегубова:

– Иван Иванович, здравствуйте, давненько у нас не были! Проходите, проходите в дом, барин Вас уже заждались!

При слове «барин», Наталья Алексеевна бросила многозначительный взгляд на Ивана, но тот сделал вид, что ничего не заметил. В гостиной все были уже в сборе и ждали только Трегубова, который приехал последним. Навстречу Ивану вышел Михаил Торотынский, который с удивлением посмотрел на спутницу своего друга.

– Ваня, я не знал, что ты будешь не один. Но будешь прощён, если представишь нам эту прекрасную незнакомку, – проговорил он, улыбаясь.

– Конечно. Это Наталья Алексеевна, она преподает историю в гимназии, где учится Софья. Наталья Алексеевна, это мой давнишний друг и товарищ по гимназии Михаил Алексеевич Торотынский.

– Позвольте, я представлю Вам остальных гостей, – сказал Михаил. – Александр Францевич Рар.

– Земский врач, – слегка наклонил голову, как всегда безукоризненно одетый, Александр Францевич.

– Это наш уважаемый сосед, Шляпников Василий Иванович, – продолжал Михаил.

– Василий Иванович, как Ваша супруга? – Трегубов вспомнил, что при его последней встрече с помещиком ей нездоровилось.

– Ах, всё ещё хворает, доктор прописал ей постельный режим.

– Ничего страшного, – прокомментировал доктор, – но, как говорится, береженого Бог бережет.

– И Иосиф Григорьевич Сошко, директор сахарного завода.

– Сахарный завод, это так забавно звучит, – сделала словесный реверанс Наталья Алексеевна.

– Скорее, сладко, – поправил её Михаил. – Но прошу за стол. Пётр, помогите даме.

Подросток кинулся вперед и выдвинул из-за стола стул, чтобы девушке было удобнее усаживаться.

Когда гости закончили с первым блюдом и приступили к жаркому из утки, взял слово хозяин дома:

– Дамы и господа, чтобы не ходить вокруг да около, я хочу Вам сообщить причину, по которой вас здесь собрал, – он секунду собирался с мыслями и продолжил. – Я решил не открывать второй завод, как планировал… гм, как планировала Людмила Павловна. Вместо этого я еду путешествовать, а имением остается управлять Иосиф Григорьевич. Прошу любить и жаловать, как говорится.

Для всех, кроме Трегубова и, естественно, Сошко, заявление Торотынского прозвучало, как гром среди ясного неба.

– Постойте, – застыл с приборами в руках Шляпников, – как же так! И куда же Вы собираетесь? В столицу?

– Дальше, Василий Иванович, дальше, – улыбнулся Михаил, – в Америку.

– В Америку?! – ещё больше поразился помещик. – Но, простите моё любопытство, что же Вы там будете делать?

– Пока не знаю, на месте будет видно. Осмотрюсь и решу.

– Может, это и правильно, – заметил Александр Францевич. – Какие Ваши годы! Посмотреть мир – это даст много пищи для ума. О таком можно только мечтать!

– И надолго Вы хотите уехать в путешествие? – продолжал интересоваться Шляпников.

– Пока не знаю, – пожал плечами хозяин имения, – на несколько лет, а может, навсегда.

– Вот тебе и на! А почему Вам на Родине то не по нраву?

– Всё по нраву, но я хочу найти что-то своё. Нельзя прожить жизнь и ничего не сделать самому. Всё, что вокруг меня сейчас, оставили мне другие люди. Думаю, что мне нужно найти что-то своё, собственное призвание.

– Эх, молодежь, баламуты, ну что за времена! – посетовал Шляпников. – На Родине всё приходит в упадок, а вы на заграницы смотрите.

– А я поддерживаю, – заявила Наталья Алексеевна. – Всё вокруг меняется – весь мир, – и быть этому свидетелем, а ещё лучше – участвовать, гораздо интереснее, чем прозябать всю жизнь в старом помещичьем доме.

– Прозябать? Вона как Вы выразились, сударыня! Так всё здесь и держится только на нас, прозябающих, и на наших традициях. А Вам только всё менять! Ну что же в этом хорошего? Мир меняется? Вон мужиков распустили, и что? Стало лучше? Полный хаос и безобразия.

– Вы сгущаете краски, Василий Иванович, – возразил Шляпникову Иосиф Григорьевич. – Мы с Вами это уже обсуждали. Мужики, которых, как Вы говорите, распустили, пришли работать на фабрики и заводы. Нет никакого хаоса и безобразия. Достойно работают и живут с каждым годом лучше.

– Нет хаоса, говорите? – начал горячиться и краснеть Шляпников, – а подождите чуток, и будет. Вы думаете, это я такой плохой: помещик – угнетатель крестьян. Теперь Вы тоже, Иосиф Григорьевич, – угнетатель. Эти бомбисты, которые раньше боролись за освобождение крестьян, теперь решили взяться за Ваших рабочих. «Освобождение труда»! Слыхали про такое? Это сейчас вместо «Народной воли». Теперь они хотят не только крестьян от земли освободить, но и Ваших рабочих на заводе от труда! А Вы говорите «нет хаоса». А всё почему? А потому, что молодежь не ценит традиции, всё их по заграницам тянет.

– Вы сами себе противоречите, Василий Иванович, – вступился за директора завода земский врач. – Была та «Народная Воля» – и нет её, также и это «Освобождение труда» сгинет.

– Ой ли, Александр Францевич! Ой ли! Может и сгинет, да появится ещё что-то новое, похлеще старого! Вот увидите!

– Господа, не будем спорить в наш последний обед в этом доме, – примирительно заявил Михаил.

– Хорошо, хорошо, – согласился Шляпников и сменил тему разговора, постепенно успокаиваясь. – Кстати, я намедни читал, что этот Ваш присяжный поверенный, Плевако, выиграл дело князя Грузинского. Вот тоже довели супостаты благородного человека до убийства. Хорошо, что адвокат знающий попался.

– Да, я тоже читал, – подтвердил Иван Францевич, – гениальная речь защиты.

– Гениальная или нет, не мне судить, – сказал Василий Иванович, – главное, что всё по справедливости разрешилось. А у Вас я, Иван Францевич, хотел поинтересоваться: что там за история с Толстым и Смидовичем приключилась? Вы, наверное, должны знать.

– Думаю, ничего страшного – столкнулись два гордеца, – вздохнул земский врач, – Вы же знаете: у Викентия Игнатьевича репутация лучшего детского врача, ну, и Лев Николаевич, недолго думая, приехал именно к нему ночью в Тулу, чтобы увезти с собой. А тот говорит, мол, я Вам не уездный врач, никуда ездить не обязан по ночам.

– И что же?

– Так и не поехал. Теперь обижены друг на друга.

– Действительно, ничего страшного, помирятся, – уверенно сказал Шляпников. – Ну а Вы, молодой человек, как Вам в Туле? Вас же перевели в Тулу из уезда? Вы то в Америку не собираетесь?

– Всё хорошо, Василий Иванович, вникаю, учусь у старших, – ответил Трегубов. – Много нового, конечно. Сейчас, например, ведём дознание в инструментальном цеху оружейного завода у штабс-капитана Мосина, очень интересное место, должен заметить.

– Что на этот раз натворил этот господин? – спросил Шляпников, отправляя в рот кусочек жареной утки.

– Что может натворить штабс-капитан? – удивился Иван. – Он весьма благородного вида человек, знающий инженер, конструирует новое оружие.

– Ну вот, говорите, учитесь, а сами ничего то не знаете. Офицер… Позор армии, а не офицер! Кабы не заступничество Бестужева-Рюмина – не знаю уж чем он ему угодил – сидел бы в тюрьме, где ему самое и место.

– Позвольте, Василий Иванович, мы с Вами об одном и том же Мосине говорим? Сергее Ивановиче?

– О нём самом, – Василий Иванович вытер губы краем салфетки и продолжил. – Вы же знаете Арсеньевых, Александр Францевич?

– Каких именно? – уточнил доктор.

– Николая Владимировича?

– Да, встречался. Говорят, он сейчас в основном в столице живет?

– Правильно, а в имение взял отца Мосина, приютил, можно сказать. И чем же отблагодарил сынок за это, знаете?

– Нет, чем же? – спросил земский врач.

– Совратил жену Арсеньева, Тургеневу Варвару Николаевну, а она – мать двоих детей.

– Не может быть! Что Вы такое говорите! – воскликнул Трегубов. – Это неправда. Сергей Иванович – благородный человек.

– Благородный, думаете? Так и это ещё не всё: он вознамерился застрелить её мужа, чтобы добиться совместной жизни с любовницей.

– Что Вы такое говорите, Василий Иванович! Неужели такое возможно? – поразился Рар.

– В январе прямо в дворянском собрании вызвал Арсеньева на дуэль.

– И что было дальше? – спросил земский врач.

– Николай Владимирович не стал стреляться, а рассказал всё начальству Мосина, и тот получил несколько суток ареста.

– Боже мой!

– Но и это ещё не конец, – продолжал помещик. – Поехал ваш штабс-капитан этим летом в Петербург к Арсеньеву – то ли договориться полюбовно дать жене развод, то ли снова на дуэль вызвать. Кто знает? И тут, должен признаться, Арсеньев сам повел себя под стать этому Мосину. Представляете, решил продать ему свою жену за пятьдесят тысяч рублей! Развод в обмен на деньги. Вот времена и нравы! Сплошное безобразие!

За столом воцарилось молчание, которое нарушила Наталья Алексеевна:

– Какой ужас Вы рассказали! Как можно продавать свою жену, женщину, мать своих детей! Даже во время крепостничества помещики не торговали своими семьями, а тут… Может, права была эта Варвара Николаевна, что выбрала офицера, который за любовь на дуэли драться готов, а не этого Арсеньева, который её как лошадь продавал?!

– Вы слишком юны и наивны, сударыня, – сказал Шляпников.

– И чем всё закончилось? – спросил Александр Францевич.

– А как всегда – ничем. Откуда, спрашивается, у штабс-капитана может быть пятьдесят тысяч? – ответил помещик. – Ниоткуда! Поэтому Арсеньев в столице, его жена и штабс-капитан здесь, в Туле.

После рассказа Шляпникова беседа уже не клеилась, и гости один за другим стали расходитЬся.

– Миша, скажи, пожалуйста, – спросил перед отъездом друга Иван, – у тебя же дрова на зиму заготовлены?

– Да, – удивился вопросу Торотынский.

– Можешь попросить Игнатьевича нарубить несколько на щепки?

– Да, я его сейчас попрошу, он тебе телегу в город привезёт.

– Мне не нужна телега, нужно немного щепок.

– Хорошо, как скажешь.

Уже на обратном пути Наталья Алексеевна посетовала:

– Этот Шляпников – прямо как персонаж Гоголя из «Мертвых душ», такой циничный и неприятный.

– Вы заблуждаетесь, – ответил Иван, – они с женой – хорошие люди. Просто не все одинаково готовы к переменам, некоторым нужно больше времени. Перемены их пугают. И помимо прочего, Василий Иванович – любитель поспорить, неважно с кем и о чём, но очень темпераментно.

– Хорошо, пусть так, Вы его лучше знаете. А вот Ваш друг мне понравился.

– Михаил?

– Да. Это так интересно – уехать посмотреть другие страны и континенты! Но для этого, конечно, нужны деньги, на учительские не получится далеко уехать.

– Однако, я слышал, что в гимназии неплохо платят, гораздо лучше, чем в полиции, например. А Михаил едет не столько из любопытства, сколько из желания забыться, получить новые впечатления.

– Да, платят неплохо – обучение же платное, – и за дополнительные уроки нам доплачивают отдельно. Но это отнюдь не значит, что можно отправиться в кругосветное путешествие. Значит, Михаил бежит от воспоминаний? Что это – несчастная любовь? – поинтересовалась Наталья Алексеевна.

– Я бы назвал это семейной трагедией, – ответил Иван.

– Кто-то упоминал на обеде суд, – вспомнила девушка.

– Да, был суд над его матерью, которая отравила его отца.

– Какой ужас! Мне бы на его месте тоже хотелось бы забыть такое.

Смеркалось, когда конный экипаж въехал в мерцающий вечерними огнями город. Иван спросил свою спутницу:

– Мы увидимся завтра вечером?

– Я Вам ещё не надоела? – улыбнулась Наталья Алексеевна.

– Что Вы такое говорите! – горячо воскликнул Трегубов. – Наоборот!

– Хорошо, – ответила молодая учительница. – Только не завтра, завтра у меня дополнительные уроки. Может быть, во вторник?

– Давайте во вторник, – согласился Иван.

Когда Иван отъехал от дома, где жила учительница, он вспомнил, что предстоит разговор с сестрой. Как сказать ей то, что Наталья Алексеевна ему нравится, чтобы она не ревновала? «Может, стоит их познакомить?» – подумал Иван, сидя в арендованном экипаже. Под его ногами лежали нарубленные Степаном Игнатьевичем щепки.

9.

В понедельник утром Иван появился на службе раньше всех. С сестрой ему так и не удалось нормально переговорить: Софья продолжала дуться. В полиции Трегубов сразу прошёл в кабинет пристава и сел за документы по делу на заводе. У него появилась идея, но нужно было сделать всё быстро, так как на вторую половину дня у него уже были планы. Урядник настолько погрузился в чтение, что не заметил, как пришёл Столбов.

– Трегубов, доброе утро! Ты что, не уходил домой?

– Доброе утро, Илья Петрович, – ответил Иван, вставая. – Уходил, конечно, но появилась одна идея.

– Сиди, сиди, я найду себе место.

– Я решил представить все допросы в виде рисунка, потому что голова кружится от такого количества людей и их действий. Вот смотрите: это цех, это вход, вот эти крестики с фамилиями – это люди, стрелочки – в каком направлении они шли.

– Интересно, и что это нам даёт? – спросил пристав.

– Это даёт возможность отсеять тех, кто был рядом с цехом в другое время, и тех, кто друг друга видел потом без винтовок. Таким образом, мы сузим круг до нескольких человек, а в идеале – до одного. Дальше уже целенаправленно займёмся ими. Сейчас же в таком количестве информации очень сложно строить какие-то предположения.

– Молодец, Трегубов, продолжай!

– Но здесь не вся информация. Кое-что упущено, по некоторым опрошенным непонятно откуда и куда они шли, а по кому-то – в какое время. Я составлю список вопросов и нужно будет ещё раз провести допросы на месте.

– Это пожалуйста, – обрадовался Столбов. – Главное, что мы сдвинулись! А по Олениной у тебя нет таких же светлых идей?

– Идей нет, но появился вопрос.

– Что за вопрос?

– Я тут вчера навещал Михаила в «Родниках» и вспомнил, что Павел говорил, что ночевал у матери в деревне. Помните?

– Конечно, помню, я читал его допрос. И в чём тут может быть вопрос?

– Я посмотрел на карте: эта деревня в двадцати верстах от Тулы. У Павла нет своего коня, он приехал из имения в экипаже с хозяйкой. Конечно, он мог у кого-то взять его на день, но всё равно далеко. А пешком то вообще сколько идти!

– Ты хочешь сказать, что он нас обманул, не был у матери и оставался в городе?

– Именно!

– Трегубов, ты сегодня просто кладезь мудрости! Вот что значит хорошо отдохнуть с другом в воскресенье! Пойду попрошу привезти этого Павлика сюда. Наконец, появился подозреваемый! Две тысячи – это большие деньги для кого угодно, а для лакея – тем более.

– И Анна Андреевна погибла сразу, как только внесла его в завещание.

– Берём его на допрос. А ты давай, давай, пиши вопросы по заводу. Не нужно откладывать. Меня в любой момент могут вызвать доложить о результатах.

Пристав вышел, а Иван снова погрузился в чтение. Он просматривал бумагу за бумагой, периодически внося комментарии на отдельный листок. Через три часа, когда Трегубов закончил с вопросами, он вышел и спросил писаря:

– А где Илья Петрович?

– Уехал с Семеновым и Петренко, ищут Миронова, – ответил Белошейкин, не отрываясь от писанины.

– Понятно, – сказал Иван, задумавшись. – Слушай, передай ему, пожалуйста, вот этот список для новых допросов по делу о пропавших винтовках, когда вернётся.

– А ты куда собрался?

– Есть одно дело, которое я должен сделать.

Вечером Иван вернулся домой весь грязный, сапоги были сплошь покрыты глиной, полы шинели пропитались водой и отвисли.

– Где это ты валялся? – удивилась, увидев его, Софья.

– Служба такая – где только лазить не приходится. Послушай, ты давеча предлагала сходить куда-нибудь.

– И что? – девочка подозрительно посмотрела на брата.

– Я тут афишу видел… Представляешь, какое совпадение! Только я начал читать «Ревизор», а тут к нам на гастроли из Москвы приезжает театр с этой постановкой.

– Театр! – глаза Софьи радостно заблестели. – Давай пойдём, конечно, я очень хочу!

– Вот и славно! Приглашу пойти с нами Наталью Алексеевну – она Гоголя любит, – познакомлю вас. Что скажешь?

Ответом Ивану стала громко хлопнувшая дверь в комнату, куда с изменившимся от отчаяния лицом снова убежала его сестра.

– Софья!

10.

Ночью Иван очень плохо спал, он ворочался с боку на бок, засыпал, просыпался и думал. Утром, когда пришла пора идти на службу, ничего не изменилось: тревожные мысли одолевали Трегубова. Он ломал себе голову: с какой стороны подойти, чтобы исправить возникшую ситуацию, и никак не мог придумать. Ему очень нравилась Наталья Алексеевна, нравилось её милое лицо, выразительные глаза, очаровательная улыбка. Он хотел проводить с ней больше времени, хотя ещё и не признался сам себе, что влюблен. Но также он прекрасно понимал сестру. Понимал, что остался у неё один. Сначала они потеряли мать, потом отца – Иван хорошо представлял её чувства и опасения. Но не мог же он отказаться от встреч с молодой учительницей. Ради чего? Он же не перестанет из-за этих встреч любить сестру и заботиться о ней. Но как объяснить подростку, что вопрос «или одна, или другая» здесь не стоит?

– Трегубов, где ты вчера пропадал? Тебя никто не мог найти. – Встретил его упрёком пристав.

– Я же оставил список Белошейкину, разве он не передал?

– Передал, передал и переписал ещё, чтобы он был у каждого. Сейчас снова поедем в гости к штабс-капитану Мосину. Но я думал, ты захочешь присутствовать при допросе Павла Миронова.

– Его уже допросили?

– Да, – ответил Столбов.

– И что он сказал?

– Ты оказался прав: он не ездил ночевать к матери.

– Он был дома с Олениной? – спросил Трегубов.

– Дома, но у бывшей Олениной, – усмехнулся Столбов.

– Я не понимаю, – растерялся Иван.

– Он долго отпирался, но когда ему сказали, что он у нас главный кандидат на каторжные работы, то во всём признался.

– В чём же?

– Он провёл ночь у сестры Анны Андреевны, у Варвары Андреевны. Каков пострел! От одной сестры к другой, стоило только её мужу в Курск уехать.

– Не может быть! Варвара Андреевна, она… Она же при мне обозвала его кобелем!

– Вот именно, когда узнала от тебя, что он любовник её сестры.

Трегубов не знал, что на такое ответить. Он и представить себе не мог, насколько проворным мог оказаться Павлик. А Вешкина, которая показалась ему такой строгой хозяйкой, солидной женщиной, купчихой!

– Такие страсти кипят у нас в городе, – сказал Столбов, превратно истолковав молчание Ивана. – Но тебе нужно к ней ещё раз съездить, чтобы убедиться, что Миронов не соврал нам снова.

– Там, поди уж, муж вернулся, – задумчиво проговорил урядник.

– А ты аккуратно, чтобы без скандала и членовредительства, – дал совет пристав.

– Хорошо, как скажете. Но получается, что у нас опять нет подозреваемого.

– Получается, что да. Ладно, Миронова и Оленину откладываем на завтра, сейчас все на завод.

На Тульском императорском оружейном заводе полиция чувствовала себя уже как дома. Однако, судя по всему, как раз это не очень устраивало руководство предприятия и, в частности, начальника цеха, вокруг которого было больше всего суеты. Трегубов видел, как штабс-капитан, который постоянно был в каких-то делах, нашел время и отозвал в сторону Столбова. За несколько месяцев Иван научился хорошо считывать мимику своего начальника. Поэтому он видел, что разговор с Мосиным не доставляет никакого удовольствия приставу. Кроме того, Илья Петрович даже оправдывался. Урядник не слышал, что они говорят, но, конечно, понимал, что действия полиции сильно мешают и отвлекают множество людей, что в итоге сказывается на общей организации производства. Недовольство Сергея Ивановича также могло быть вызвано тем, что допросы на заводе идут уже несколько дней, а видимых результатов нет.

Пока Столбов беседовал с Мосиным, Иван, зная историю, рассказанную Шляпниковым, по-новому взглянул и на штабс-капитана.

«Нет, такой цельный и деятельный человек, с честным лицом и открыто высказывающий всё, что он думает, не может быть подлецом, – подумал Трегубов. – Наталья Алексеевна права: похоже, тут именно страстная любовь, такая, как её описывают авторы романов».

Тем временем разговор закончился, Мосина отвлёк кто-то из мастеров и пристав, воспользовавшись случаем, он быстро ретировался.

– Трегубов, ну, что у нас? – спросил он урядника. – Видишь, господин штабс-капитан уже нервничает.

– Мы закончили, Илья Петрович. Сейчас ребята соберутся, и мы уедем отсюда.

– Надеюсь, Ваня, ты меня не подведешь, – озабоченно сказал Столбов уряднику. – Если мы снова всей нашей ордой сюда нагрянем, боюсь, мне скандала не избежать.

В полиции пристав снова освободил свой кабинет для Ивана, предварительно спросив:

– Помощь не нужна? Может, Белошейкин тебе поможет?

– Нет, Илья Петрович, лучше я один. Здесь нужна аккуратность, если кто отвлекать будет – могу ошибиться. А в нашем случае это недопустимо.

– Хорошо, ты прав. Продолжай, работай, – пристав тихонько закрыл дверь, оставив Трегубова одного.

Иван продолжил заполнять свою схему новыми данными. Он рисовал крестики с подписанными фамилиями на схеме завода и стрелки направления их движения. Через некоторое время его схема приобрела такой вид, будто бы он стремился нарисовать гнездо некой птицы. Весь лист был исчерчен стрелочками. Урядник перестал понимать, что он сам только что нарисовал. Иван вздохнул и задумался. Что же делать? Он не мог подвести Илью Петровича. Но в этих каракулях уже ничего невозможно понять. Его идея не работает. «Хотя, – поразмыслил Трегубов, – если сделать несколько рисунков расположения людей через временные промежутки, то можно избавиться от этих сплетающихся в гнездо линий». Он отложил нарисованную схему и с удвоенной энергией начал рисовать несколько новых, постоянно сверяясь с записями допросов.

Был уже поздний вечер, когда Трегубов удовлетворенно откинулся на стуле. Перед ним лежал лист с шестью фамилиями. Урядник встал, потянулся, чтобы расправить уставшую от сидения спину, и вышел из кабинета. В общем помещении оставался только дремавший за столом Белошейкина пристав.

– Что? – вскочил он на ноги, увидев Ивана.

Урядник положил на стол перед Столбовым лист бумаги с фамилиями. Первые две были Лебедевы: заснувший мастер Иван Прокофьевич и его племянник Пётр Семёнович.

– Я думаю, что Иван Прокофьевич спал недолго, максимум полчаса. Это следует, исходя из показаний остальных опрошенных. Поэтому мы сразу получаем ограниченный отрезок времени, в который могли пропасть винтовки.

– Так, продолжай, – Столбов смотрел на фамилии и внимательно слушал урядника.

– Из всех мастеров – рабочих, грузчиков и пожарных, кто с утра был или проходил в районе цеха, – я выделил ещё четверых, помимо Лебедевых. Тех, кто мог туда незаметно для остальных войти и выйти в это время. Это, конечно, не значит, что не могло быть кого-то седьмого и мы чего-то не упустили. Но если полагаться на собранную информацию, на то, что сейчас мы имеем, то только эти шестеро.

Трегубов замолчал на минуту, давая начальнику просмотреть фамилии на листе и осознать сделанный вывод, прежде чем сообщить важную деталь расследования.

– Есть ещё одно обстоятельство, что вытекает из наших допросов, – задумчиво продолжил Иван.

– Какое же? – Столбов оторвал взгляд от бумаги и посмотрел на Трегубова.

– Всех шестерых практически сразу видели за пределами цеха, как только они либо покинули его, как в случае с Лебедевыми, либо прошли мимо, оставаясь несколько минут вне поля зрения остальных свидетелей.

– Что ты хочешь этим сказать, не тяни?

– Никто не видел у них в руках винтовок, – многозначительно продолжил Трегубов.

– То есть, – Столбов даже привстал, – ты хочешь сказать, что они ещё там в цеху?

– Не уверен до конца, – пожал плечами урядник, – но по данным допросов и моим расчётам получается, что так. Если только их не забрали потом.

– Это было бы сложно, учитывая внимание заводской охраны к происшествию и частому присутствию полиции. Получается, если мы проведём обыск, то есть шанс их найти! – обрадовался Столбов.

– Только для этого нужно будет снова, как Вы сказали, нагрянуть всей ордой и остановить работу цеха.

Радостное выражение сразу спало с лица пристава, и на нём появилась озабоченность:

– Насколько ты уверен, что они там?

– Почти уверен. Мы кое-что упустили во время допросов, Илья Петрович, – сказал Иван.

– Что же?

– Мы не знаем, кто обыскивал цех, помимо самих Лебедевых, после пропажи винтовок.

– Ну, это исправимо! – воскликнул Илья Петрович. – Мы можем их завтра допросить. Племянник, очевидно, будет на заводе, а Иван Прокофьевич сейчас в тюремном замке, так мне сказал Мосин сегодня. Вот с утра и поезжай туда!

11.

Скрип отодвигаемого засова камеры пробежал мурашками по коже Трегубова. Из камеры неприятно дыхнул сырой холод. Печь ещё не топили. Ворох тряпок на нарах зашевелился, и от него отделилась худая, старческая фигура Ивана Прокофьевича.

– Иван Прокофьевич, здравствуйте, садитесь. Я ненадолго.

– Что? Нашли ружья?– с надеждой в голосе спросил старый мастер.

– Нет ещё, – ответил Иван.

Старик разочарованно осел на нары и опустил взгляд вниз. Он обреченно замолчал.

– Скажите, пожалуйста, Иван Прокофьевич, а кто проводил обыск в цеху, когда пропали ружья?

– Мы с Петром, – ответил старик, продолжая смотреть в пол.

– Только вы вдвоём и всё? – удивился Иван.

– Да, а больше и не надо – мы то каждый закуток знаем. Потом, конечно, пришли солдаты, но они что, только по верхам смотрели.

– То есть, Вы заснули, проснулись, а ружей нет? Потом пришёл Пётр, и Вы начали искать?

Мастер задумался, вспоминая происшествие, а потом медленно заговорил, посмотрев на полицейского:

– Не могу точно сказать. Очень напуган был, кода увидел, что ружья исчезли прямо из-под носа. Пётр, мне кажется, как раз в этот момент и подошёл, но я не уверен.

– А что потом? Вы вместе обыскали каждый угол?

– Да, он – одну часть цеха, я – другую. Ну, чтобы быстрее, понимаете?

– Да, понимаю. А что было дальше?

– Дальше? – старик снова опустил взгляд. – Дальше я сказал Петру, чтобы он оставался в цеху, а сам пошёл доложить. Потом пришёл с солдатами, они все ещё раз осмотрели. Чтобы убедиться. Потом пришёл Сергей Иванович, и меня посадили под замок на склад. Вот и всё.

– Я понял, спасибо, у меня тоже всё, – сказал Иван, уже поглощенный новыми версиями происшедшего.

– Вы их найдёте, винтовки? – спросил безнадежным тоном старый мастер.

– Думаю, да, – оптимистично ответил Трегубов, закрывая за собой дверь в камеру.

После посещения тюрьмы Иван сразу вернулся доложить о допросе Лебедева Столбову.

Пристав, не перебивая, выслушал доклад урядника и погрузился в раздумья. Трегубов тоже молчал, ожидая реакции своего начальника.

– С какой стороны ни зайди, получается, что это кто-то из Лебедевых: Иван Прокофьевич или его племянник, – заключил Илья Петрович.

– Или они вдвоем, – предложил Иван.

– Но зачем? Какой во всём этом смысл? Украсть ружья, которые сами делают, чтобы попасть в тюрьму? У них работа, которой завидуют многие. Таких льгот, как у работников на оружейном заводе мало. Где найдешь такую работу? Хороший заработок. Почёт, наконец. Зачем?

– Может, их заставил кто? – пожал плечами Иван.

– Может и так…Собирайся, едем на завод вдвоём.

Лицо штабс-капитана Мосина приобрело непередаваемое выражение, когда он снова увидел полицейских. Затем Сергей Иванович выдохнул и взял себя в руки.

– Добрый день, господа. Вы опять хотите сорвать мне работы, я уже начинаю жалеть, что Василий Николаевич привлёк вас. Тем более, что нет никаких результатов.

– Мне думается, что мы решили эту головоломку с ружьями, – сказал Столбов.

– Вы уверены? – удивился Мосин. – И кто же украл образцы?

– Мы считаем, что они не покидали территории завода и даже Вашего цеха, – пристав посмотрел на Трегубова.

– Это невозможно!

– Давайте вместе проверим? – предложил Столбов.

– Как?

– Предлагаю вместе с Вами допросить Петра Лебедева. Он же здесь сейчас? У Вас есть время?

– Да, он здесь, замещает Ивана Прокофьевича и достаточно успешно, на мой взгляд. И, конечно, у меня есть время, если мы, наконец, найдём винтовки.

– То есть, если Иван Прокофьевич останется в тюрьме, то мастером станет Пётр? – спросил Трегубов Мосина, а сам многозначительно посмотрел на пристава.

– Думаю, да, – ответил Сергей Иванович.

Мосин вышел и распорядился, чтобы к нему привели младшего Лебедева. Когда он вернулся, то предложил Столбову и Трегубову сесть на стулья рядом со своим столом, чтобы все они были лицом к двери, в которую скоро постучали. Сергей Иванович попросил войти вошедших.

– Дубов, останься пока за дверью, – приказал штабс-капитан солдату, который привёл Петра Лебедева. – Ну – с, Пётр Семёнович, у господ полицейских есть вопросы. Прошу отвечать на них подробно и честно.

Лебедев младший, мужчина лет сорока пяти с уже начавшей седеть бородой, испуганно оглядел сидящую троицу.

– Скажите, Пётр Семенович, – безапелляционно начал Столбов. – Зачем Вы взяли и спрятали ружья?

Лебедев вздрогнул, побледнел и в оцепенении уставился на пристава.

– Отпираться бесполезно, их прямо сейчас нашли, пока вели Вас сюда. Расскажите всё как на духу, и, может быть, Вам станет легче, – предложил Столбов. – Вы же не планировали это заранее, не хотели, чтобы кто-то пострадал, чтобы Иван Прокофьевич попал в тюрьму?

– Нет, не хотел, – срывающимся голосом ответил Пётр. – Это случайно всё вышло. Я пришёл утром, а Иван Прокофьевич спит. Смотрю, он уже закончил с винтовками. Ну, я их и взял почистить, протереть ветошью. Это моя обязанность. А тут он проснулся и как заголосит: «Где ружья, куда пропали, что теперь делать, меня на каторгу отправят…». Я, ей Богу, хотел поначалу сказать ему, мол, у меня они, но он мне слова вставить не давал! А потом, когда он про каторгу то сказал, тут меня чёрт и попутал.

– Вы решили, что если Ивана Прокофьевича не будет, то сами станете мастером?

– Верно, – нехотя признался племянник мастера. – Начали мы искать их, тут я и прикрыл получше винтовки ветошью, а потом, когда он пошел докладывать о пропаже, перепрятал под заготовки, туда, где вы их и нашли. Хотел потом получше припрятать, но всё время на глазах был.

– А скажите, – попросил Столбов, – неужели это всё, чтобы просто стать мастером? Вы понимали, что Ивана Прокофьевича могут не только с позором выгнать, но, действительно, отправить в тюрьму, где он сейчас и находится до завершения следствия? Он же Вас взял сюда, обучил всему, как к родному сыну относился, гордился, что Вы продолжите династию!

– Это непросто – стать мастером, – возразил Пётр. – Мастер в три раза больше получает. А у меня деток шестеро. Посмотрите, сколько мне лет, а я всё в помощниках, подмастерьях, а делать могу всё то же самое, а кое-что и получше. Иван Прокофьевич, ему вона сколько лет, а уходить и не собирался. Сколько мне ждать было ещё, десять лет или даже более?

– Но Вы бы могли делать что-то другое, – сказал Лебедеву пристав. – Я не очень разбираюсь в производстве, но, например, вместо затворов сверлить дула или украшать оружие художествами?

– Вы что, не понимаете? – удивился подмастерье. – На заводе династии, люди поколениями занимаются одним и тем же, одни семьи – затворами, другие – украшениями готовых ружей. Везде есть свои мастера и подмастерья, и все держаться за места, потому как лишних мест нету. Как накупили этих машин бесовских на завод, сколько мастеровых без работы осталось! Наверное, больше тысячи. Да и самой работы с окончанием турецкой войны всё меньше и меньше. А Вы говорите…Не гордости ради я пошёл на это. Что же теперь будет с моей семьей?!

Пётр сник, опустил голову и замолчал. Полицейские продолжали сидеть, осмысливая сказанное подмастерьем. Затянувшуюся паузу энергичным голосом прервал Мосин.

– Дубов! – громко позвал он. – Арестуйте этого человека!

– Ну, что же, господа, – обратился Сергей Иванович к полицейским после того, как вывели Лебедева, – признаться, что не быстро, но нашу проблему вы решили. За это благодарю вас от имени Василия Николаевича. И должен отметить, как вы ловко выведали, где спрятаны винтовки! Осталось их, конечно, ещё найти там.

– И выпустить Ивана Прокофьевича, – добавил Столбов. – Что касается благодарностей, то не надо. Лучшая благодарность, если Вы изобретения свои быстрее до ума доведете и не уступите нашим ретроградам. В Ваших руках не просто оружие, а жизни солдат.

– За это не волнуйтесь, Илья Петрович, сделаем винтовку не хуже заграничных, а то, может, и лучше.

Когда Столбов и Трегубов выехали с завода, пристав повернулся к уряднику и сказал ему прямо в глаза:

– Так держать, Трегубов! Учишься и растешь! Твоя заслуга – главная в раскрытии этого дела.

Нужно отметить, что такая похвала от начальника выпадала нечасто, возможно, даже в первый раз, поэтому молодой полицейский пребывал в гордом настроении и был доволен собой весь оставшийся вечер. Даже когда встретил Наталью Алексеевну, часть его мыслей осталась на службе, в то время как обычно в такие моменты они были полностью сосредоточены на молодой учительнице.

– Вы знаете, Наталья Алексеевна, тут такое совпадение: приезжает в Тулу на гастроли театр Корша из Москвы, и как раз «Ревизор» давать собираются. Не хотели бы Вы сходить со мной?

– Да что Вы говорите! Я читала про эту прошлогоднюю постановку в новом московском театре. Говорят, там применяют электрический свет, который меняется во время действия, происходящего на сцене. Пишут, очень эффектное и интересное зрелище. Конечно, я бы хотела это увидеть.

– Электрический свет? – удивился Трегубов. – Но не отвлекает ли такое яркое освещение от самой пьесы, от её содержания?

– А вот сходим и увидим, – улыбнулась девушка, – если, конечно, они смогут организовать своё выступление в Туле, так же, как в Москве. А кто играет Хлестакова, всё ещё Далматов? Вы знаете, что он серб на самом деле? Я его видела в Пушкинском театре в постановке «Гамлета».

– Прошу простить моё невежество, – ответил Иван, – но я не силён в знании театральных актёров, не обратил внимания.

– Ну, ничего, думаю, в любом случае, будет интересно.

– Да, жаль только Софья не увидит, – вырвалось у Ивана.

– Ваша сестра? А почему? Давайте возьмём её с нами. Хорошая комедия, будет познавательно для гимназистки.

– К сожалению, не получится. Она отказалась.

– Но почему?

– Ревнует, – решил быть искренним Трегубов.

– Ревнует?!

– Да, к Вам, Наталья Алексеевна.

– Да, что Вы! Может, тогда нам не нужно идти в театр, сходите с ней вдвоем. Прошу Вас!

– Ну уж нет, нельзя идти на поводу у её эгоизма, – сказал Иван. – Будет только хуже.

– Но что же делать? – искренне огорчилась Наталья Алексеевна.

– Я думаю, ничего не сделаешь, нужно просто подождать, пока она привыкнет.

– Вам, конечно, виднее, но…

– Значит, мы договорились? – поспешил сменить тему Иван. – Идём в воскресенье в театр!

12.

В среду с утра в сером небе над городом начали кружить редкие снежинки, которые сразу таяли, падая на землю или на шинель молодого урядника тульской полиции, который отправился вторично посетить Варвару Андреевну Вешкину, купчиху, сестру погибшей Олениной и, как стало известно, любовницу лакея Павла Миронова.

На счастье Трегубова произошло то, на что он не смел даже надеяться – мужа Варвары Андреевны не было дома, так что можно было избежать конфуза и скандала. Сама же купеческая жена выглядела уже не столь уверенной в себе и категоричной в своих суждениях, как ранее. Открыв дверь полицейскому, она первое время старалась избегать его взгляда и не пыталась поставить его в неудобное положение, как в прошлый раз, хотя сапоги урядника, действительно, оставляли на полу грязные следы.

– Вы мне давеча не сказали, что провели ночь, когда погибла Анна Андреевна, с Павлом Мироновым, – упрекнул Трегубов Варвару Андреевну.

– Незачем Вам это было знать, – Вешкина отвернулась от полицейского и отвечала, делая вид, что протирает от пыли лампу, стоявшую на комоде. – Зачем полицейскому такие подробности?

– В деле раскрытия причины смерти человека, а тем более Вашей сестры, любая информация крайне важна. Павел Вам рассказал о допросе в полиции?

– Да, явился тут, кобель окаянный, – в голосе Вешкиной послышалось презрение, – сказал, что выбора ему не дали: либо каторга, либо признание. А что теперь будет, если мой муж узнает? И надо же мне было с этим подлецом связаться! А он, оказывается, и Аню обхаживал!

– И что же Вы? – спросил Трегубов, проигнорировав жалобы купчихи.

Он вполне резонно считал, что Варвара Андреевна – взрослая женщина, которая сама должна думать о последствиях своих поступков, и ему совсем незачем было забивать свою голову проблемами её взаимоотношений с мужем. Ивану достаточно было своих домашних проблем.

– Что я?! – взяла паузу Вешкина, на мгновение перестав тереть начищенную до блеска лампу. – Я ему сказала, чтобы он убирался из дома моей сестры, поскольку теперь это мой дом, и я собираюсь туда переехать.

– Что он ответил на это?

– Сначала упал в ноги, начал клясться в любви. Но я не уступила. Один раз дурочку сваляла – хватит.

– То есть, Вы его уволили, и он ушел? – уточнил Иван.

– Не сразу, – Варвара Андреевна, наконец, задумчиво повернулась к уряднику, – не сразу. Сначала попугать меня решил. Говорил, если выгоню, он к мужу пойдёт и все ему расскажет.

– И что же Вы?

– А я ему говорю, что если узнают, что он с предыдущей хозяйкой безобразничал, то его никуда не возьмут больше в приличную семью на работу. А ещё говорю, уверен ли он, что муж мой, горячий человек по натуре, не застрелит его после такой новости. Тогда-то он и ушёл уже. Молча.

– А как Вы думаете, он расскажет?

– Не знаю. Всё равно мне! Не жить же с ним дальше под одной крышей, – зло ответила купчиха. – Пусть катится далече!

После допроса Вешкиной Иван вернулся в полицию, где его размышления над человеческими страстями были бесцеремонно прерваны набросившимся на него писарем.

– Так, Трегубов, ты сдавал деньги?

– Сдавал, – недовольно ответил Иван.

– Подожди.

Белошейкин заглянул в свои записи и разочаровано проговорил:

– Сдавал. А если что не по нраву, в следующий раз сам собирай.

– Илья Петрович у себя?

– Да, – ответил писарь, продолжая изучать свой список. – Кого же тут нет? Ага! Семенова. А ещё кого…

Но Иван уже не слушал, он постучался и вошёл к Столбову. Пристав был занят чтением какой-то бумаги.

– А, Трегубов, садись!

– Я был у сестры Олениной, – сразу начал Иван, – она подтверждает, что провела ночь с Мироновым. Говорит, что уволила его.

– Это уже не так важно, – сказал Столбов и посмотрел на урядника.

– Как это – не важно? – удивился Трегубов.

– А вот посмотри, – ответил пристав, протягивая ему бумагу, которую изучал минутой ранее.

– И что мне тут смотреть? – спросил Иван, взяв исписанный лист.

– Это отчёт. Приходил Филимонов, принёс отчет, извинялся, что так долго, – не было времени. Но дело не в этом, а в том, что он пишет. А пишет он, что по его разумению смерть Олениной наступила в первой половине дня в то воскресенье.

– Как так «в первой половине»? – Трегубов начал искать в документе место о времени смерти.

– А вот так, Ваня! Получается, что нам всё нужно начинать заново.

– Но, подождите, этот Филипп из соседнего дома… Он же видел Анну Андреевну живой, он ей письмо отдал!

– То, которое не нашли потом? Может, это не она была? А может, он всё придумал с письмом?

– Но…

– Что «но»? У тебя, Трегубов, кому больше доверия? Этому Филиппу или Филимонову?

Иван замолчал. Пристав был прав. Нужно всё заново перепроверить, всё не сходится. Да и письмо ещё это…

– Хорошо, Илья Петрович. Я тогда возьму завтра ребят, и мы снова всех проверим, кто где был.

– Каких ребят? Никого нет. Будешь делом один заниматься, Ваня.

– Как никого нет, а где же все? – удивился Трегубов. – Мы же на заводе закончили, ружья нашли.

– Всё жандармы, будь они не ладны. Вынь да положи им срочно этого беглого каторжника Листова, – вздохнул пристав. – Давят на меня. Все в городе ищут его. Только в Туле ли он сам, вот это большой вопрос! Ты, кстати, взял описание его внешности у Белошейкина?

– Взял, взял. Можете хоть Сивцева мне на утро выделить?

– Зачем он тебе? – поинтересовался Столбов.

– Помните, мы с ним в то воскресенье, в день смерти Олениной, ещё ребёночка замерзшего в реке нашли? – спросил Иван.

– Ну и что?

– Как – что? Хочу найти того, кто такое злодейство учинил!

– Трегубов, послушай меня, у крестьян к младенцам, особенно к незаконнорожденным, отношение почти как к скоту. То лишний рот родился, то на работу в дом с ребенком не берут, то во грехе каком зачали. Их каждый год сотнями убивают! Закапывают во дворе, топят в реке или даже в навозных кучах. Это никакой полиции не хватит, чтобы всех найти, и никакой тюрьмы, чтобы всех посадить!

– А я, Илья Петрович, про всех и не говорю, – Иван твердо смотрел в глаза пристава. – Я хочу найти именно того, кто ту душу детскую загубил.

Пристав откинулся на стуле:

– Ну хорошо, допустим. Но как ты его найдешь, преступника, или, скорее, преступницу? Почти всегда – это мать ребёнка. Что, не знал об этом? – спросил Столбов побледневшего урядника. – Это ужасно, согласен. Но пойми, ни ты один, ни мы с тобой, не сможем это поменять. Нужно, чтобы у людей сама жизнь изменилась, чтобы они, как городские, как благородные семьи стали ценить свои жизни и жизни своих детей. Это не под силу полиции. Это не наша задача, наконец!

– И что же, – возразил Иван, – теперь опустить руки и ничего не делать? Пусть топят? Пусть закапывают?

– Вот упрямец, – устало проговорил пристав. – Как ты найдёшь – то её?

– Я нашёл место, откуда, возможно, этот ребёнок, – ответил Иван.

– Это как же? – удивился Столбов.

– Взял деревянные щепки, пронумеровал их и стал запускать выше по течению из разных мест, отмечая на карте. Примерно в том месте, где мы нашли ребенка, я нашел две своих щепки – течением их снесло на берег. Обе примерно из одного и того же места на берегу Упы. Может, это ничего и не значит, но мы можем поехать завтра с Сивцевым с утра и разузнать, не пропал ли у кого-нибудь младенец.

Пристав завороженно смотрел на Ивана. Он не мог себе сейчас сказать, что именно его больше удивляет в Трегубове: нестандартный подход к решению задачи, как и в деле на оружейном заводе, и настойчивость, с которой молодой человек хотел добиться правды и справедливости, или его наивное желание своими действиями изменить этот мир.

– Хорошо, согласен, – ответил обезоруженный Столбов. – Бери Сивцева. Но только до обеда!

Выйдя от своего начальника, Трегубов глубоко вздохнул. Он отстоял своё мнение, и Столбов поручил ему довести дело Олениной до конца самостоятельно. Появилось чувство ответственности за поиск убийц ребёнка и Анны Андреевны, но это чувство его не пугало. Совсем наоборот, Иван спокойно принял вызов своим возможностям. Найти решение без присмотра Ильи Петровича и более опытных товарищей, – он должен доказать, что это ему по силам.

«Начать нужно с Филимонова», – подумал урядник.

Тот оказался у себя в аптеке и отпускал медлительной женщине какие-то микстуры. Он взглянул на Трегубова, одновременно давая понять, что заметил его, и что тот должен подождать.

– Иван, – спросил Филимонов, когда женщина вышла на улицу, – что-то непонятно в отчёте? Там, собственно, ничего нового я не писал, чего бы ты не знал.

– Скажи, ты уверен, что смерть наступила в первой половине дня?

– Да, уверен. Тело было не на улице, а всё время в тёплом помещении с более – менее стабильной температурой, поэтому прогноз можно сделать достаточно точно. Что именно тебя смущает?

– Есть свидетель, который утверждает, что видел покойную вечером в воскресенье.

– Это невозможно, – возразил аптекарь. – Я вообще склоняюсь к тому, что смерть наступила утром в воскресенье. Обед – это самый крайний срок, но склонен считать, что это было утро.

– Спасибо, – Трегубов задумчиво поблагодарил Филимонова и вышел на улицу.

Осенний воздух освежил лицо и мысли. Получается, что ему нужно проверить заново всех наследников Олениной. Кто где был и что делал? Также оставался открытым вопрос, было ли письмо тем вечером. Урядник решил навестить Филиппа.

– Сейчас – сейчас, я позову барыню, – пробормотал тот, открыв Трегубову дверь.

– Мне не нужна барыня, я, собственно, к Вам, – сказал Иван.

– Ко мне? – удивился старый слуга.

– Скажите, Вы уверены, что отнесли письмо в дом Олениной, Вы не могли перепутать дом?

– Я уже немолод, но с памятью у меня проблем нет. Пойдемте, – они вышли на улицу, и Филипп указал на дом Анны Андреевны, – вон туда я отнёс письмо. Да и барыня Вам же сказала, кому оно было адресовано.

– А саму Оленину Вы хорошо рассмотрели? Это точно была она?

– В отличие от памяти глаза меня уже подводят. Вижу я не очень хорошо, да и темно уже было. Поэтому я особенно то не засматривался. Только кому ещё быть в доме у Анны Андреевны, как не ей самой?

– Ну да, ну да. Но лицо то Вы разглядели?

– Говорю же: темно было, и вижу я уже плохо, особенно в темноте. Нет, пожалуй, лица не разглядел, но по одежде это была она. А что, мог быть кто-то другой? Я не той письмо в руки отдал?

– Не знаю пока, пытаюсь понять. Спасибо.

Трегубов вышел на улицу и посмотрел на дом Олениных. Вечером, в то злополучное воскресенье в доме была женщина. Но кто бы это мог быть? Варвара Андреевна была в это время с Павликом. Оставалась Вера Сергеевна. Может, это была сестра покойного Оленина? Получается, что она была вечером в доме, когда её невестка была уже мертва и получила это таинственное письмо. Что же в нём было, и что Вера Оленина делала в доме в это время? Если, конечно, это была она. Иван помнил, что подтвердить, где была Вера Оленина вечером некому.

Повторные допросы Трегубов решил снова начать с Якова Николаевича, потому что это был небольшой крюк, чтобы потом пойти домой. Однорукий отставник опять был дома и встретил урядника с газетой в руках. Иван отметил про себя, что и Вера, и Варвара относились к нему, как к бездельнику.

– Извините, Яков Николаевич, – сказал он Клинскому, – но мне поручили опросить всех родственников Анны Андреевны, где кто был в то воскресенье.

– Зачем это? – удивился Клинский. – Это ж просто пустая трата времени! Какой толк Вам от этого?

– Это уж позвольте решать нам, – возразил ему урядник.

– Ну, хорошо. Утром я спал, – воскресенье всё-таки, – сказал Яков Николаевич таким тоном, будто бы в остальные дни недели он спозаранку вставал на работу. – Потом привел себя в порядок и пошёл навестить Татьяну Ивановну.

– Хлопову?

– Ну да!

– Что дальше?

– Дальше мы у неё и пообедали. Потом отдохнули в приятной беседе и вышли прогуляться.

– Где гуляли?

– Где? Да где сейчас гулять то можно в такую погоду? На Миллионной, да на Посольской, кажется.

– Что потом?

– Ничего особенного. Проводил Татьяну Ивановну и пошёл к себе.

– Это в каком часу было? – спросил Иван.

– Не помню, но как раз смеркаться стало. Мы и гуляли то, чтобы до темноты.

– И потом пошли домой? Больше ни с кем не встречались и никого не видели?

– Не встречался. А вот видеть то видел.

– С кем вы виделись? – уточнил Трегубов, готовясь записать.

– Нет, я же сказал, что я видел Веру Сергеевну, а она меня не видела. Я и не стал к ней подходить. Зачем портить себе впечатление от хорошего дня?

– Где Вы её встретили, помните?

– Как раз на перекрестке, рядом с домом Аннушки, в том направлении она и шла тогда.

– Значит, я правильно всё понимаю, что, когда стало смеркаться, Вы расстались с госпожой Хлоповой и пошли домой, встретив по дороге Веру Сергеевну Оленину, направляющуюся в сторону дома Анны Андреевны?

– Абсолютно правильно, – подтвердил Яков Николаевич.

«Завтра нужно обязательно навестить Веру Сергеевну», – подумал Трегубов.

Дома Иван решил откровенно поговорить с сестрой, но та, сославшись на большое количество не выученных уроков, наотрез отказалась разговаривать.

– Ужин на столе под полотенцем, наверное, ещё тёплый, – сказала Софья, – а я пошла заниматься.

Трегубов проводил сестру взглядом и вздохнул: оставалось только ждать.

13.

В полиции с утра было шумно и весело. Трегубов уже и не помнил, когда был такой переполох. Все смеялись и шутили, кроме писаря, который, не обращая внимания на шум, с кислой физиономией строчил какой-то документ.

– Что случилось? – спросил Иван.

– Вчера, благодаря Белошейкину, взяли Листова в трактире, – ответил Петренко.

– Поздравляю! А чего же он тогда такой недовольный сидит?

– Ну, это целая история! – воскликнул Петренко. – Белошейкин зашёл в трактир и сразу опознал Листова.

– Это понятно, – поддакнул Трегубов, – сколько раз описание переписывал.

–

Так вот, зашёл, узнал и испугался. Встал напротив стола каторжника, смотрит на него и ни с места, что твой столб. Стоит и пялится. Ну, Лист, очевидно, смекнул, что его узнали и схватился за нож – терять то уже нечего. Белошейкина тут отпустило, и он юркнул под стол. Спрятался. Лист за ним с ножом, тут мужики в трактире его за руки и прихватили. Кто-то городовых вызвал, те уже и связали Листа.

– А что смешного то тут? – удивился Иван.

– Так Семёнов рассказывал, со слов городовых, как они полчаса потом уговаривали писаря из-под стола вылезти, а он им не верил, что Листа арестовали и опасность миновала. И так рассказывал, что просто обхохочешься! – сказал Петренко. – Ну, ты знаешь, он умеет.

В этот момент Белошейкин метнул на них быстрый взгляд, и Трегубов понял, что тот прекрасно слышит разговор урядников.

– Ну да, обхохочешься просто. Белошейкин что, должен ловить преступников? Он всего лишь писарь, Семёнов сам то где был тогда?

– Ты чего, Трегубов, белены объелся? – обиделся на реакцию Ивана Петренко.

– Ладно, всё нормально.

– Иван, – к ним подошёл Сивцев, – Петрович сказал, мы с тобой едем искать, кто ребенка в реку выкинул, говорит, у тебя мысли есть.

– Да, есть. Только надо колыбель взять.

– Зачем?

– Поможет при поисках.

Заречье и Чулково просто утопали в осенней грязи. Особенно это контрастировало с центром Тулы, который недавно проехали конные полицейские. К седлу Ивана была привязана колыбель, в которой река выбросила на берег мертвого младенца.

У самого берега в небольших заводях речную воду за ночь уже пытался сковать лёд. Дело неумолимо шло к зиме.

– Сколько денег тратит управа на строительство шоссе, а в самом городе только на центральных улицах по осени передвигаться можно, – посетовал Сивцев.

– А откуда у Вас всегда информация о том, что происходит в управе и городской думе, Алексей Владимирович?

– Да дочка моя там подрабатывает.

Трегубов признался себе, что, к своему стыду, ничего не знает о семье старшего товарища. Не знал, что у того есть дочка и вообще есть семья.

– Зря мы всё это затеяли, – тем временем сказал Сивцев, осматриваясь по сторонам.

– Что – зря, Алексей Владимирович? – не понял Иван.

– Ну, поиски эти.

– Почему же? – спросил Трегубов.

– Если даже найдем мы эту девку, то что дальше? Небось, она сама ребенок ещё. Родила без мужика. Это ж и позор, и с ребенком никто замуж не возьмет, и в прислугу тоже не возьмут. И что толку такую арестовывать?

– Что же, по Вашему, можно просто так убить своего ребенка и потом продолжать жить как ни в чем не бывало? А потом, может, ещё одного так же? – горячо возразил Алексею Владимировичу Трегубов.

– Не знаю, – спокойно сказал Сивцев. – Но раз уж поехали, едем. Вам с Петровичем виднее.

Скоро они подъехали к группе бедных лачуг, расположившихся напротив того места на берегу, откуда, по предположению Ивана, пустили в реку колыбель. Когда они подъехали к первому дому, то увидели, что к околице подошел старик с длинной, чуть не до пояса, седой бородой. На его голове была драная шапка.

– Доброе утро, отец, – приветствовал его Сивцев.

– Какой я тебе отец! – недовольно отозвался старик. – Зачем пожаловали? Арестовать кого?

– Поймали воришку, – сказал Иван, показывая колыбель, – украл колыбель в каком-то из этих домов, в каком – не помнит, но, говорит, сначала ребеночка вынул.

– Это что ж, полиция теперь краденые колыбели возвращает? – удивился дед.

– Возвращает, – подтвердил Сивцев, – если найдём, кому вернуть. У кого тут маленький ребёнок?

– Так, кажись, это Машка, – старик почесал грязными скрюченными пальцами свою шапку. – Через два дома, дальше.

– Спасибо, – поблагодарил Сивцев и полицейские поехали дальше.

Калитка в сгнившем деревянном заборе, окружавшем дом, на который им указал старик, была открыта. Сивцев чертыхнулся и слез с коня в грязную жижу. Он прошёл в калитку.

– Эй, хозяева, есть кто дома? – крикнул он. Через пару минут появилась чернявая молодуха лет пятнадцати с грудничком на руках.

– Чего надо? – спросила она неприветливо.

Сивцев повторил историю, рассказанную Иваном, про украденную колыбель.

– Колыбель не помешала бы, но не наша, – ответила молодая мать. – Может, Ольгина.

– Ольгина?

– Да. Последний дом по улице. Тоже недавно родила.

– Спасибо, – ответил Сивцев, залезая на лошадь и вставляя в стремена сапоги, облепленные многослойной грязью.

Последний дом по улице смотрелся чуть лучше остальных, но не намного. По крайней мере, забор, похоже, недавно обновляли. На этот раз в грязь спустился Трегубов. Он подошёл к калитке и откинул небольшой засов, чтобы открыть её. Из дома появилась высокая голубоглазая девушка с соломенного цвета волосами, заплетенными в длинную толстую косу. На голове был небрежно повязан платок. За подол платья цеплялся мальчик лет трех в грязной, оборванной одежде.

– Заблудились? – шепеляво спросила она.

Иван подошёл в этот момент ближе и понял, что верхние передние зубы у молодой женщины отсутствуют, что и было причиной шепелявости, а вокруг глаз переливались желто фиолетовые разводы, свидетельствующие о том, что совсем недавно там находились синяки.

– Нет, мы приехали к Вам, если Вы – Ольга? – спросил Иван.

– Что Вам нужно от моей жены? – из избы вышел мужчина, чуть старше девушки, на руках он держал ещё одного ребенка от года до двух.

– Мы ищем хозяев колыбели, – сказал Иван, указывая на свою лошадь.

Мужчина посмотрел в том направлении, затем резко бросил ребенка и резво пробежал мимо Ивана в открытую калитку. Теперь чертыхнулся Иван, развернулся и бросился вдогонку. Но можно было не спешить: опытный Сивцев пустил коня наперерез и умело сбил его корпусом беглеца. Мужчина растянулся в грязи. Алексей Владимирович спрыгнул с коня и приказал беглецу оставаться на месте. Тут подоспел Иван, и они связали мужчине руки.

– За что? Я же не убил его! Просто выкинул! Он же живой был! За что? – раздраженно спрашивал он полицейских.

Из калитки выбежала жена мужчины, упала на колени прямо в грязь, и заголосила, пуская слезы из глаз:

– Люди добрые, что ж это деется то, за что кормильца забирают!

Из дома напротив показался мужик, похожий на арестованного полицейскими, только лет на десять старше.

– Эй, ироды! – крикнул он. – Что с братом делаете?

– Прошу Вас, уйдите, пожалуйста, – сказал ему Иван, ставя с Сивцевым на ноги свою добычу.

Но брат арестованного не послушался и двинулся вперед, в сторону полицейских. Сивцев оставил пойманного ими мужика и сделал шаг навстречу его брату. Он многозначительно положил руку на рукоять шашки.

– А ну, живо в дом! А то тоже с нами поедешь, – жестко приказал он.

Брат задержанного, пятясь, ретировался в дом. Иван залез на коня с веревкой, которая тянулась от связанных рук пленника, и подождал Сивцева. Затем они медленно поехали прочь от дома, рядом с которым на коленях в грязи продолжала голосить женщина без верхних зубов. Пленник шёл за ними, с хлюпаньем вынимая ноги из налипавшей на них грязи.

– Я же говорил, что арестовать приехали, – пробормотал бородатый старик, продолжавший стоять у околицы.

Допрос задержанного занял совсем немного времени. Мужчину звали Лукьян. Он не отпирался, даже считал, что был в своём праве.

– Меня год не было! Ходил на заработки, всегда так делаю. Потом месяц другой отдохну и опять работать. Кто-то же должен всех кормить!

– А что с женой то? Синяки, зубов не хватает, – спросил Иван.

– А это я, как вертаюсь, то сразу ставлю её на свое место. Ставлю на вид, что нельзя по сторонам смотреть, чтобы мужа чтила, уважала и ждала.

– И что, помогло? – иронично спросил Сивцев.

– Нет, – обиженно заявил Лукьян, теребя бородку. – Пришёл – а у неё малец. Да ещё не знает от кого, потаскуха! Это она должна была всё сделать! Как все делают в таком случае. Но говорит: «Не смогла, такой маленький». Ну, пришлось самому. Только я не бандит, не душегуб какой! Я же его не убивал! Просто выбросил. Думаю, мало ли, подберёт кто. За что меня забрали? Пусть тот, кто её обрюхатил и заботится! Я, что ли, должен ублюдка кормить?! У меня своих двое.

Трегубов выехал к Вере Сергеевне. На душе скребли кошки. Он никак не мог отойти от утренних приключений. Обыденность зла просто потрясала его. Приехал с заработков, избил жену просто так, чтобы показать, кто сильнее. «Она должна была сама убить ублюдка, так все делают, – вспомнил он. – Неужели так и делают? Неужели прав Столбов, который говорит, что младенцев убивают повсеместно, как скот? Зачем тогда они вообще заводят детей, – дивился Трегубов. – Наверное, не думают об этом. А зачем тогда растят? Одних убивают, а других растят? Зачем? Где здесь логика? – вздохнул Иван. – Как будто бы в стране живёт два разных народа, – подумал он. – У каждого своё восприятие жизни, свои правила и свое понимание ценности этой жизни». Он вспомнил слова Натальи Алексеевны: «Как можно было свой же русский народ довести до такого скотского состояния?». Это что же получается: что один из этих двух, живущих в стране, народов виноват в том, что второй народ превратился в скот? И он сам, и Столбов, и Наталья Алексеевна относится к первому народу, а Лукьян и его жена Ольга – ко второму. «Нет, стоп, Трегубов, – сам себе сказал Иван и встряхнул головой. – Так и до крамолы можно додуматься». Он не виноват в том, что Лукьян убил младенца. И Наталья Алексеевна не может быть виновата. Виноват Лукьян, потому, что вот он такой, какой есть. Одним словом – подонок. Теперь, благодаря Ивану, он отправится в тюрьму, а жена его будет избавлена от побоев. На этом урядник слегка успокоился и понял, что уже приехал к Вере Сергеевне.

– Опять Вы?! – недовольно пробурчала женщина, увидев на пороге полицейского. – Ну, что ещё?

– Вера Сергеевна, позволите войти? – спросил Трегубов. – Осталось несколько вопросов.

– Входите, раз пришли, – Оленина посторонилась и пропустила урядника.

– Вспомните, пожалуйста, что Вы делали в то воскресенье, и встречали ли Вы кого-нибудь из родственников Анны Андреевны.

– Зачем мне с ними встречаться? – вопросом на вопрос ответила женщина.

– Я не знаю, может, случайно. Якова Николаевича, например, не видели?

– Нет, не видела. По воскресеньям я хожу в церковь, как любой уважающий себя человек, а эти безбожники в церковь не ходят. Поэтому встретить я их не могла.

– А вот Яков Николаевич Вас видел.

– Неужели тоже решил о душе подумать? – искренне удивилась женщина.

– Про душевное состояние отставного капитана мне ничего не известно. Но встретил он Вас не в церкви, а у дома Анны Андреевны.

– У дома моего брата, Вы хотели сказать!

– Хорошо, у дома Вашего брата, – согласился Трегубов. – Не скажете, что Вы там делали? Не заходили ли к Анне Андреевне в гости?

– Я? Вот ещё! Что я там забыла?! – возмущено ответила Вера Сергеевна.

– Этого я не знаю. Предполагаю, чтобы обсудить новое завещание.

– Нужно мне больно.

– То есть, в дом Вы не заходили? – спросил Иван.

– Нет, Боже упаси!

– И никакое письмо Вам никто не передавал?

– Какое ещё письмо, куда Вы клоните, молодой человек?

– Просто спрашиваю. Значит, Вы с утра были в церкви, а потом пошли домой?

– Да, так и было. У Вас ещё есть вопросы?

– Почти всё, Вера Сергеевна, последний: кто-то видел Вас после посещения церкви?

– Нет, и я вижу куда Вы клоните. Ваши подозрения крайне оскорбительны и беспочвенны. Если у Вас всё, то прошу тотчас покинуть мой дом.

Трегубов подчинился и вышел. После повторных бесед с родственниками погибшей Олениной ясности не прибавилось. «Кто мог скинуть вниз Анну Андреевну? Неужели всё-таки она сама? Получила письмо и прыгнула. Хотя нет, весьма странный способ покончить с собой, прыгнув головой вниз на пол собственной гостиной», – Иван задумался. Как учил его Илья Петрович, он попытался поставить себя на место преступника. Допустим ему срочно нужны деньги, и он узнаёт, что Оленина внесла его в завещание. Какие действия он предпринял бы, чтобы убить её, будучи преступником? Он бы подготовился и придумал способ. Способ скинуть с лестницы жертву никак не казался ему обдуманным решением. «Может, это получилось случайно? – подумал урядник. – Кроме того, кто мог это сделать? Нужно изрядное усилие, чтобы перекинуть даже такую небольшую женщину через ограждение второго этажа. Клинский? Нет, у капитана одна рука, ему было бы затруднительно. В первой половине дня он был – а Филимонов утверждает, что женщина погибла именно в первой половине дня, – Яков Николаевич был с Хлоповой. Это, конечно, нуждается в проверке».

Самой подозрительной Трегубову казалась Вера Сергеевна, которая не скрывала своей неприязни к жене покойного брата. Иван представил, как она приходит к Анне Андреевне высказать претензии по новому завещанию. Слово за слово, сестра Оленина хватает его вдову и в ярости перекидывает ноги через ограждение. Но она говорит, что была в церкви. Там множество людей должны были её видеть. Уряднику не хотелось идти в церковь с расспросами. Но всё же придётся это сделать, чтобы убедиться в том, что женщина сказала ему правду.

Оставался ещё сын Анны Андреевны. Мог ли он приехать в воскресенье и снова попросить денег? Мог. Могла ли мать ему снова отказать? Могла. Достаточно ли у него сил, чтобы в гневе выкинуть женщину со второго этажа? Трегубов предположил, что достаточно.

Может ли сын убить мать, пусть и в припадке ярости? Ещё полгода назад Иван ответил бы, что это невозможно. Но, прослужив несколько месяцев в полиции, он успел насмотреться на человеческие пороки. Один случай с младенцем чего стоил. «В людях, оказывается, очень много зла, – подумал Трегубов и вздохнул, – зла ненужного и бытового, которое обычно скрыто за благопристойным видом обычного обывателя и которое выплескивается неожиданно для него самого и его окружающих. Будет полезно завтра обсудить все вопросы с Ильей Петровичем, может, он что подскажет», – подумал урядник.

14.

– Итак, Вера Сергеевна была в церкви, а капитан – у невесты, в то время, когда, как считает Филимонов, умерла Оленина? – уточнил Столбов.

– Именно так. Варвару Андреевну утром не один раз видели соседи, – подтвердил Трегубов.

– А что наш любвеобильный лакей?

– О нём я не подумал! – демонстративно хлопнул себя по лбу Иван.

– Обязательно проверь, вдруг он в сговоре с этой… Варварой Андреевной, сестрой, – предположил пристав.

– Да нет, не думаю.

– А ты не думай, а проверяй. Что ты знаешь об их отношениях? Только то, что они сами нам сказали. Причем, первый раз оба соврали.

– Я думаю на Веру Сергеевну. Она, действительно, с утра была в церкви, но с обеда никто её не видел. Она ненавидела Оленину и не скрывает этого. То есть, у неё был мотив, а Филимонов мог и ошибиться немного, – высказался Иван.

– Слишком очевидно, – задумчиво протянул пристав, – хотя, кто знает. И эта история с письмом… Думаю, что разгадка в этом. Как только узнаем, что это за письмо, и кто его взял – поймем в чём дело.

– Вечером в доме была женщина, и я склонен думать на Веру Сергеевну, она была рядом в то же самое время.

В это время дверь в кабинет пристава распахнулась, и в неё вихрем ворвался молодой человек в модном сером костюме. Позади него маячил испуганный Белошейкин:

– Я ему говорил, что у Вас совещание, но он оттолкнул меня.

– Кто Вы, сударь, и по какому праву врываетесь сюда? – строго спросил Столбов.

– Я Александр Оленин! Мне сказали, что Вы занимаетесь делом о смерти моей матери! Это так?

– Так. Садитесь, – сказал пристав и сделал знак писарю выйти, закрыв дверь.

Трегубову пришлось уступить своё место молодому человеку, он встал и пристроился у стены, облокотившись плечом на шкаф с документами.

– Итак, что Вы хотите от меня? – спросил Столбов, пристально глядя на сына погибшей вдовы.

– Я хочу знать: правда ли, что мою матушку убили?

– Мы так полагаем, – ответил пристав.

– И кто же такое сделал?!

– Пока не известно, но на подозрении все наследники, прописанные в последнем завещании. Вот Вы где были в тот день?

– Я? Вы что же, на меня думаете?! Да я был в Москве! Только сегодня приехал и застал тётку в своем доме!

– Это могут подтвердить?

– Да кто угодно, сто человек! Мои друзья! – вскричал Оленин.

– Ну, хорошо, хорошо, успокойтесь. А Вы сами что думаете?

– Я не знаю, что и думать! Я думаю сейчас о том, почему в дом заселилась тётка.

– Она что говорит?

– Она говорит, что она будет моим опекуном, и я не получу денег до своей свадьбы. Что это такое, скажите на милость? Я совершеннолетний!

– Это не ко мне, – четко ответил Столбов. – Вы уже были у нотариуса?

– Ещё нет.

– Вот к нему и ступайте, он Вам всё и разъяснит. Я не специалист по завещаниям.

Молодой человек внезапно вскочил на ноги и развернулся.

– Куда же Вы? – удивился Столбов.

– К нотариусу! Вы же сами меня туда направили!

– Подождите, сначала зайдите к писарю. Вы его видели только – что. Оставьте ему имена и адреса Ваших друзей из Москвы, которые могут подтвердить, что Вы там были в момент смерти Вашей матери. Где Вы сами будете жить?

– Пока не знаю, но дома, наверное.

– Попрошу Вас до понедельника не покидать Тулу, к Вам могут быть вопросы.

– Хорошо, – согласился молодой Оленин и вышел.

На этом поток гостей не кончился: в открытую дверь протиснулся и опустился на стул неряшливо одетый судебный следователь Истомин.

– Уф, ну и денёк, Илья Петрович.

– И Вам доброго дня, что Вас привело ко мне?

– Забираю документы по вашему детоубийце. Слышал, Вы поймали Листова? Поздравляю!

– Да, поймали. Завтра его заберут московские жандармы на допрос, – ответил Столбов.

– А что со смертью вдовы? – поинтересовался Истомин.

– Пока ничего, работаем.

– То есть, подозреваемых нет? – сделал вывод Истомин. – Может, это несчастный случай и пора закрывать дело?

– Это уж как получится.

– Помилуйте, Илья Петрович, у нас и так дел невпроворот, времени совершенно не хватает, а Вы мне ещё одно хотите подсунуть. Может, несчастный случай?

– Я же сказал: разберемся, и я Вас сразу же уведомлю, что это.

– Ну, как знаете, – вздохнул Истомин и медленно поднялся, ни разу не взглянув за это время на Трегубова, – мне пора.

– Что ты думаешь? – спросил Столбов урядника, когда судебный следователь вышел.

– Про Истомина?

– Нет, с ним всё понятно – меньше дел, меньше работы. Ему только таких, как Лукьян подавай, которые сами во всем признаются, а если мы найдём подозреваемых по делу Олениной, то сразу работы прибавится. Я про молодого Оленина спрашивал. Что ты думаешь?

– Думаю, он здесь ни при чем, особенно, если подтвердится что был в Москве. Однако, мне кажется, он больше опечален тем, что наследство опять от него уплывает, чем смертью матери.

– Я о том же подумал, – сказал пристав. – Ладно, Трегубов, у меня сегодня ещё много дел. Давай, разберись с Олениной сам. Займись Павликом.

– Да, конечно, Илья Петрович.

Но проще было пообещать, чем сделать. Найти лакея в большом городе Трегубов не смог. Он заехал в дом Олениной и обнаружил там Варвару Андреевну, как и сообщил им утром Александр Оленин. Купчиха уже вовсю хозяйничала. Грузчики разгружали какие-то тюки из стоявшей у входа телеги и заносили в дом. Вешкина указывала им, что куда относить. На вопрос о Павле она ответила, что тот утром забрал свои пожитки и убыл в неизвестном ей направлении. Больше ничего о нём слышать она не хочет. Сына покойной вдовы в доме тоже не было. «Наверное, действительно, у нотариуса», – подумал Иван.

Вечером, после безуспешных поисков Павла, Трегубов встретился с Натальей Алексеевной. Они решили прогуляться по центру, поскольку в связи с поразившей город слякотью, безобидно гулять можно было только по мощеным улицам.

– Как у Вас дела на службе? – поинтересовалась учительница.

– Голова кругом, – честно признался урядник. – Очень запутанное дело, никак мне не дается, а моё начальство хочет, чтобы я его довёл до конца сам.

– Но это же хорошо? Значит, в Вас верят и доверяют.

– Да, но…

– Трегубов, это ты? Точно ты! – воскликнул встретившийся им на пути Канарейкин.

Тут Николай заметил Наталью Алексеевну, и его лицо под светом фонаря приобрело несколько ошарашенный вид.

– Наталья Алексеевна, преподаватель из женской гимназии, – представил он девушку другу.

– А это мой гимназический товарищ, Николай Канарейкин. Помните, я говорил о нём?

– Как же, конечно, помню, – улыбнулась учительница, – студент из Москвы. Очень приятно познакомиться.

– Мне тоже, – ответил Николай, переводя взгляд с Трегубова на его спутницу.

– Мне твоя матушка говорила, что ты приедешь, приглашала в гости, но я ждал тебя только в субботу.

– Удалось уехать пораньше, – сказал Николай. – А в гости заходи, вернее, заходите вместе. Приглашаю Вас тоже, Наталья Алексеевна.

– Благодарю.

– Слушай, – вдруг вспомнил Канарейкин, – получил тут письмо от Мишки. Это что, шутка или он, действительно, собрался в Америку?

– Действительно, собрался, – подтвердил Иван.

– Но зачем, что он там будет делать?

Иван хотел ответить, как вдруг на противоположной стороне улицы заметил Павла, – тот неторопливо шёл с какой-то дамой под ручку. Кто эта женщина, Трегубов со спины не узнал. Парочка тем временем начала удаляться. Трегубов посмотрел сначала на учительницу, потом на Канарейкина.

– Извините, Наталья Алексеевна, – сказал он, – подождите минутку.

Трегубов схватил Николая за рукав, оттащил в сторону и быстро зашептал:

– Смотри, видишь ту пару? Можешь проследить, куда пойдут? Мне очень по службе надо! Я не могу сейчас бросить Наталью Алексеевну.

– Я тебе кто, соглядатай? – возмутился Канарейкин. – Ты сам говорил, что вы только для вида записали меня в осведомители.

– Коля, это не в службу, а в дружбу, – Иван посмотрел в глаза друга. – Я бы сам, но, понимаешь, ситуация…

– Ладно, – проговорил Николай, – помогу. До свидания, Наталья Алексеевна. Был рад знакомству, обязательно заходите к нам в гости, – громко сказал Канарейкин и отправился вслед за Павлом.

– Секреты? – спросила учительница Трегубова.

– Да какие секреты! Просто сказал ему, что сейчас мне неловко разговаривать с ним, попросил отложить обсуждение новостей до следующей встречи, – соврал Иван, раздумывающий в это время, с кем он видел Павлика. Неужели они с Варварой Андреевной водят его за нос?

Прогулка не заладилась, поскольку в мыслях Трегубов постоянно был с Карейкиным: так ему хотелось узнать, с кем он видел лакея. Они продолжали беседу, но Иван отвечал девушке несколько рассеянно.

Та заметила его состояние и списала на усталость от службы, поэтому решила пойти домой. Трегубов попрощался и, весь в думах о расследовании, тоже направился спать.

15.

Утром у здания полиции Трегубова ждал Канарейкин. Увидев его, Иван заторопился узнать новости.

– Здравствуй, Коля. Что скажешь?

– Проводил я вчера твою парочку.

– Не томи, говори, куда.

– До Верхне-Дворянской, там они в теньке поцеловались, и женщина вошла в один из домов. Кажется, это дом Олениных, но не уверен.

– А что мужчина, не вошёл? – удивился Трегубов.

– Нет. С мужчиной не всё так хорошо вышло, – ответил Николай. – Я пошёл за ним, но в районе Квасниковской потерял из виду. Может, он меня заметил.

– Эх, – разочарованно выдохнул Иван.

– Извини, знаешь ли, не ходил на полицейские курсы по слежке, – обиженно отозвался Канарейкин.

– Прости, ты очень помог, спасибо, – сказал Трегубов товарищу. – Значит, говоришь, поцеловались в теньке и разошлись…

Трегубов задумался. О чём говорило такое поведение лакея? Они продолжают встречаться с Вешкиной? Почему Павел не зашел в дом? Приехал её муж? Раздумья урядника прервал Николай.

– Слушай, а эта твоя Наталья Алексеевна, она же не просто учительница? – лукаво спросил Канарейкин.

– Ты о чём? – сначала не понял, отвлеченный от размышлений, Иван.

– Это серьезно у тебя?

– А, ты про это, – покраснел Трегубов, – думаю, что да.

– Хм, вот не ожидал! Ну, жду в гости, приходите, – улыбнулся он. – Пойду тогда?

– Да, придём. Спасибо за приглашение, – рассеяно проговорил Иван. Он снова погрузился в размышления над тем, что вчера видел его друг.

Через несколько минут он стучался в дверь к Столбову.

– Скажите, Илья Петрович, Вы никуда не собираетесь?

– Пока нет, а что за пожар?

– Мне кажется, что я знаю, кто скинул Оленину.

– Неужели? И кто же? – с неподдельным интересом спросил пристав.

– Пока не могу сказать, нужно кое-что проверить. Но на всякий случай будьте готовы через час, возможно, поедем произвести арест.

– Хорошо, я подожду.

Трегубов вернулся через два часа и с довольным выражением лица пригласил пристава пройтись до Верхне-Дворянской.

– Ты мне скажешь, наконец, в чём дело, или нет? – раздраженно спросил Илья Петрович.

– Извините, я просто продолжаю продумывать ситуацию. У меня нет всех доказательств, и многое будет зависеть от нашего поведения во время ареста.

– Главное, что есть подозреваемый. Он же есть?

– Есть.

– Тогда арестуем, а доказательства для суда пусть Истомин добывает.

– Я бы хотел довести дело до конца сам.

– Хорошо, дерзай, – пожал плечами пристав.

Дверь дома вдовы была открыта, только в этот раз грузчики что-то выносили. Полицейские посторонились, пропустив их на улицу, и вошли в дом. Иван громко постучал в открытую дверь. На стук обернулись две женщины, стоявшие в гостиной, покрытой дорогим ковром.

– Что Вы здесь делаете, господа? – удивилась Варвара Андреевна.

– Пришли произвести арест убийцы Вашей сестры, Анны Андреевны Олениной, – нарочито громко сказал Трегубов.

– Здесь, в этом доме? – поразилась женщина.

– Да, именно в этом доме. А Вы что делаете в этом доме алчных безбожников? Так же Вы говорили? – жестко спросил Иван.

– Я пришла обсудить детали завещания, – пробормотала испуганная внезапным появлением полиции Вера Сергеевна.

– Но Вы говорили про убийцу, – нахмурившись напомнила Варвара Андреевна. – Где же он?

– Она, вы хотели сказать, – поправил Трегубов прямо. – Она прямо здесь. Не правда ли, Ульяна? – Трегубов повернулся к горничной, застывшей в дверях гостиной с подносом, на котором стояли две чашки.

Девушка стояла бледная, как мел, и слушала диалог полицейских с новой хозяйкой дома. Когда Трегубов обернулся к ней, поднос медленно выпал из рук, и чашки с чаем, соскользнув с него, мягко упали на дорогой ковер. Все удивленно смотрели на горничную.

– Я не виновата, – воскликнула та, всплеснув руками. – Я защищалась! Это она на меня напала, приревновала! Увидела, как Павел вышел из моей комнаты утром, дождалась, что он уйдет, ворвалась и стала охаживать меня по лицу своим китайским веером. Я выскочила из комнаты, закрывая лицо руками. Тогда она догнала, схватила меня за волосы и потащила к лестнице, хотела спустить с неё вниз. Я вцепилась в заграждение, она навалилась мне на спину и стала отцеплять руки, я оттолкнула её спиной, и она перелетела через ограду и прямо головой вниз…

Когда вечером Трегубов сидел в кабинете пристава, тот сказал своему подопечному довольным тоном:

– Ну и театр ты устроил у Олениных, Ваня, ей Богу!

– У меня был расчёт на неожиданность, нужно же было помочь господину Истомину с признанием, – улыбнулся урядник.

– Молодец, даже я бы лучше не смог! Как ты понял, что это она?

– Я давно стал размышлять, что преступление не похоже на умышленное, скорее, похоже на преступление в момент ярости или спора. Конечно, мы изначально упустили из виду Ульяну, потому что сконцентрировались на именах в новом завещании, куда попал и Павел Миронов.

– Да уж, просто талант по женской части, этот Павлик, – заметил Столбов.

– Ульяна на допросе сказала, что Павел её любит, а с хозяйкой ему приходилось иметь отношения, чтобы она его не оставила без работы, – сказал Иван. – И она терпела ради него.

– Ох, эти женщины! Продолжай.

– Когда Вы намедни сказали найти Павла, я его случайно встретил на улице с женщиной и попросил Колю Канарейкина проследить за ними.

– Наш агент нам продолжает помогать, – улыбнулся Столбов.

– Когда Николай сказал, что женщина вошла в дом Олениных, я, честно говоря, сначала подумал, что это Варвара Андреевна. Потом подумал: а почему Павел не вошел? Почему они поцеловались на прощание в сторонке? Тогда-то я и вспомнил, что кроме Олениной в доме была ещё одна женщина. А когда вспомнил её, то на ум пришла внешность Ульяны: темные волосы и светлые глаза. Стало понятно, почему подслеповатый Филипп, слуга из соседнего дома, вполне мог их спутать, – у них и фигуры схожи.

– Это она написала письмо, чтобы сбить нас, чтобы мы думали, что Оленина была ещё жива вечером? – спросил пристав.

– Да. Ульяна была уже у сестры в то время, но, как выяснилось, выходила прогуляться. За это время можно дойти до Верхне-Дворянской и вернуться. Хорошо, что она не знала, что время смерти может установить врач. Но мы то каковы! Горничная почти провела нас! Спасибо Филимонову. Так вот, как только я понял, что это может быть Ульяна, я вспомнил, что перепроверил всех, после того как поступил отчет аптекаря, кроме неё. Я не поленился и сходил к её сестре. Выяснилось, что Ульяна появилась у них только в районе обеда, а вечером выходила прогуляться. Всё встало на свои места, как и мотив. Признаться, я подумал тогда, что они умышленно убили хозяйку с Павлом, чтобы получить две тысячи рублей.

– А сейчас как думаешь?

– Думаю, было, как она нам рассказала.

– Почему?

– В её рассказ очень хорошо укладываются характеры Анны Андреевны и Павла.

– Молодец, Трегубов! Отличная работа! Не перестаешь меня радовать. Хоть и привязался я к тебе, советую тебе подумать кое о чём, – пристав серьёзно посмотрел на Трегубова.

– О чём же?

– Нечего тебе здесь прозябать и заниматься вот этим всем. У тебя упорство, светлый ум и гимназия. Если у тебя останутся деньги от продажи имения, езжай в Москву, поступай в университет и учись на судебного следователя или адвоката. Я даже не говорю сейчас про жалование. Ты сможешь настоящими интересными делами заниматься. Не губи свой талант здесь. Ну, что здесь? Станешь приставом лет через десять и так и будешь то утопленников доставать, то трактирные ссоры расследовать. Зачем? Конечно, нужно три года отслужить, но это можно обойти. Попрошу Тришатного, он тебе рекомендацию напишет. После того, как мы нашли винтовки, он нам благоволит, – улыбнулся Столбов. – И сестре твоей в Москве будет лучше.

– Я подумаю, Илья Петрович. Спасибо Вам за совет. Правда, я не хотел бы в ближайшее время из Тулы уезжать.

– Ах, эта любовь…

– А Вы откуда знаете? – вспыхнул Иван.

– Да все знают! Думай, Трегубов. Времени у тебя много. Думай, что хочешь от жизни, не плыви по течению.

16.

Иван и Наталья Алексеевна шли по вечерней Туле. Фонари силой электричества вырывали у темноты частички улиц, а под ногами кое-где ещё попадались последние желтые листья этого года. У молодых людей было хорошее настроение. Они предвкушали спектакль московского театра. А пока шли по дороге, Трегубов в красках рассказывал о последнем расследовании.

– … И, представляете, она переоделась в платье хозяйки, чтобы получить письмо, которое сама же и написала. И она добилась результата, сбила нас с толку!

– Господи, неужели такое происходит в этом городе? Прямо, как пьеса! А какие запутанные отношения с этим Павлом! – поразилась девушка.

Рядом раздался женский крик. Трегубов резко обернулся и по привычке положил руку на место, где должна быть кобура, только кобуры не было. Он был в гражданской одежде. Прямо в нескольких метрах от них, в темному углу возле дома, два мужика грабили женщину. Жертва снова в ужасе закричала.

– Подождите, – сказал Наталье Алексеевне Иван и сделал пару шагов.

– Полиция! – выкрикнул он. – Отпустите её!

Но мужики продолжали выламывать женщине руки, загородив её своими спинами.

– Я позову на помощь? – испуганно спросила учительница.

– Я быстро, – Иван решительно зашагал вперёд.

Мужчины отпустили женщину, и та поднялась на ноги. Она улыбнулась в тусклом свете уличных фонарей, который отразился от её зубов. Даже в их скудном свете Иван смог заметить, что верхних зубов у женщины не было.

– Ольга?! – вспомнил Трегубов. – Но откуда…

Мужики крепко схватили Ивана под руки. Он оглядел их и узнал в одном брата Лукьяна.

– Что, забрал нашего кормильца? Доволен собой? – прошипела в лицо Трегубову вплотную прижавшаяся Ольга. – Получай за это!

Она ударила его в живот. Иван ощутил сначала резкую, а потом тупую боль. Он услышал, как Наталья Алексеевна закричала: «На помощь, помогите кто-нибудь!». Мужики отпустили Трегубова, и он увидел три убегающие фигуры. Иван развернулся, чтобы подойти к учительнице и успокоить её, но внезапно его ноги подогнулись, и он упал на колени. Это вызвало сильную боль в животе. Иван положил руку на больное место и почувствовал что-то липкое. Он поднял руку, пытаясь рассмотреть, что это.

– Кровь! – в ужасе воскликнула наклонившаяся к нему Наталья Алексеевна.

Иван посмотрел на её красивое, испуганное лицо, упал на бок и провалился во тьму.

Content

Роман Елиава
Тульский детектив III. Пропавшие винтовки

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

13.

14.

15.

16.