АНОНИМYС

Каирский дебют. Записки из синей тетради

© текст АНОНИМYС

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

Пролог. Генерал Воронцов

Отставной генерал-майор КГБ Сергей Сергеевич Воронцов с самого утра безбожно хандрил. Впрочем, по внешним признакам догадаться об этом было трудно, как невозможно бывает догадаться о том, что хандрит черепаха – ну, разве что она втянет голову в панцирь, да и это может значить, что угодно, например, то, что она просто решила впасть в спячку.

Сергея Сергеевича трудно было назвать черепахой, однако в силу возраста и привычки он почти постоянно находился внутри своего панциря. Таким образом, определить его настроение на глаз было почти невозможно. Сделать это могли только очень близкие люди, но таковых у Воронцова практически не осталось, если не считать старшего следователя СК Ореста Волина и немногих бывших сослуживцев. Правда, сослуживцев можно было тоже не считать, потому что в живых не осталось почти никого: одни умерли от старости, другие – от иных, тоже вполне прозаических причин, потому что, хотя работники органов – люди не совсем обычные, но, в сущности, ничто человеческое им не чуждо. Говоря совсем просто, сослуживцев у генерала поубавилось из-за неумолимого хода времени, которое не разбирает звания и должности, а косит всех, не глядя на погоны.

Единственным по-настоящему близким человеком была для Воронцова Танечка, Татьяна Алексеевна Троицкая, которая, впрочем, даже не стала его женой. Несмотря на искреннюю с его стороны любовь, Танечка предпочла ему актера. Дело давнее, конечно, нет уже больше на свете ни того актера, ни самой Танечки, и давным-давно генерал простил ее, и его тоже простил. И если подкатывало иногда к горлу, то не злость это была и не обида, а тоска, смертная тоска, что жизнь, хоть и длинная, и яркая даже, а все равно вильнула хвостом, как лиса, да и прошла мимо. Воронцов так и не женился, и детей не завел, потому что прожить всю жизнь бок о бок с одной женщиной мог он, только если женщиной этой стала бы Танечка, ну, или такая же, как она. Но таких больше не было в целом свете, вот и остался он бобылем, и единственный, кто немного скрашивал его старость, был внук Танечки, Орест Витальевич Волин, о котором уже говорилось несколько выше по течению.

Конечно, Волин не был генералу родственником в буквальном смысле, но генерал наблюдал за ним с младых ногтей, а это в глазах Воронцова значило, пожалуй, не меньше, чем если бы он был его собственным внуком.

Волин да еще муза истории Клио – вот кто поддерживал Сергея Сергеевича в его постоянной битве со временем. Помимо того, что Воронцов носил генеральские погоны, он по совместительству сделался еще и историком спецслужб. При этом наука история неожиданно для Воронцова такое возымела на него влияние, что с каждым годом генерала в нем оставалось все меньше, а историка – все больше.

Конечно, он был человек трезвый и понимал, что история никакой пользы человечеству не приносит – хотя бы потому, что никто не извлекает из нее никаких уроков. В этом смысле математика гораздо полезнее, потому что человек, вооруженный последними достижениями математики, всегда может обсчитать и обжулить другого, который в математике не смыслит ни уха ни рыла. Если приглядеться, то полезнее истории были почти все остальные науки, даже наука лингвистика. Опытный лингвист всегда переспорит оппонента, а нет, так хотя бы эффектно пошлет его в такую даль, в которую самостоятельно, без направляющих указаний, пожалуй, что и не доберешься никогда.

Могло показаться, что историей генерал занимается просто из чистой любви к науке, пусть даже и совершенно бесполезной. На самом деле это было не совсем так. Помимо чисто научного интереса Воронцов имел тут также интерес практический.

Дело в том, что Сергей Сергеевич ввиду его возраста, сам был, если можно так выразиться, частью истории – если не древней, то, по крайней мере, новейшей. Так уж сложилась биография, что Воронцов служил и в разведке, и контрразведке, и повидал он за свою жизнь немало разного и всякого. Не боясь преувеличений, можно сказать, что мимо него не прошло ни одно мало-мальски значимое событие второй половины двадцатого века. Понятно, что в глубине души лелеял он надежду поделиться не только ходом этих самых событий, но и собственным научным взглядом на причины и следствия всего происходящего, для чего втихомолку, втайне от всего света, писал собственные мемуары. В мемуары эти должны были войти такие главы как «Генерал Воронцов и итоги Второй Мировой», «Генерал Воронцов и полет человека в космос», «Генерал Воронцов и авария на Чернобыльской АЭС», «Генерал Воронцов и кэмп-дэвидский сговор», и многое другое. И хотя почти во всех вышеуказанных событиях Сергей Сергеевич принимал некоторое участие, однако всех деталей случившегося, разумеется, знать он не мог – особенно если дело касалось пресловутой мировой закулисы, которая на то и закулиса, чтобы прятаться от людей и до последнего не выдавать своих постыдных тайн. И вот тут-то ему на помощь и должна была прийти наука история, которую он с большим прилежанием изучал – в первую очередь, конечно, ту ее часть, которая касалась истории спецслужб.

Немного смущала генерала совпадение его славного имени с именем другого офицера КГБ, майора Сергея Яковлевича Воронцова, который, движимый личной неприязнью ко всему советскому, перешел на сторону ЦРУ. Генералу была неприятна мысль о том, что при публикации воспоминаний одного Воронцова могут перепутать с другим, и мемуары Сергея Сергеевича начнут публично сжигать ветераны движения «Наши» и другие советские патриоты, который немало у нас осталось после развала СССР. Впрочем, генерал успокаивал себя мыслью о том, что все-таки перепутать двух Воронцовых довольно сложно. Во-первых, наш Сергей Сергеевич был целым генералом, а второй Воронцов – всего только майором. Во-вторых, генерал Воронцов родился лет на пятнадцать раньше майора Воронцова. И, наконец, майор Воронцов не мог написать никаких мемуаров, поскольку был осужден за предательство и расстрелян в самый разгар перестройки, в 1986 году, а генерал Воронцов был жив, здоров, получал большую пенсию, какую платят людям из спецслужб, и собирался напрягать Пенсионный фонд России своим существованием еще какое-то количество лет.

Учтя все вышесказанное, Сергей Сергеевич успокоился и продолжал писать свои мемуары. С каждым годом мемуары эти разрастались и становились все интереснее. В сущности, уже сейчас можно было выпустить несколько готовых томов, однако Сергей Сергеевич не торопился. Он полагал, что еще не время говорить всю правду, но оно, безусловно настанет – и довольно скоро. Воронцов искренне надеялся увидеть свой труд опубликованным до того, как его в царство Аида призовет перевозчик мертвых Харон.

Большим подспорьем в его работе стали для генерала дневники действительного статского советника Загорского, первую часть которых случайно обнаружил старший следователь Волин, а вторую привезла из Франции его девушка Ирэн Белью, для друзей – просто Иришка. Мемуары, правда, оказались зашифрованы, но с этой проблемой Воронцов справился легко, а позже научил дешифровке и Волина – чтобы не тратить времени, которого, вероятно, оставалось ему не так уж и много.

Читая мемуары Загорского, Сергей Сергеевич учился у разведчика старой школы, как из груды фактов отбирать необходимый материал, как художественно его организовывать и максимально ярко доносить идею до читателя. Тут Загорскому не было равных и даже, по мнению генерала, соперничать с ним не мог ни Конан-Дойль, ни Агата Кристи, ни даже сам Юлиан Семенов.

От многомудрых литературоведческих размышлений генерала отвлек телефонный звонок. На экране высветился волинский номер.

– Слушаю, – сказал Воронцов, беря трубку.

– Сергей Сергеевич, у меня для вас сюрприз, – голос у старшего следователя был веселый. – Я тут наконец расшифровал новую порцию дневников Загорского.

– И чего там? – оживился генерал.

– Кое-что новенькое, – отвечал Волин. – Эта тетрадь особенная! Она не похожа на те, что были раньше.

– Не томи, рассказывай, – проворчал Воронцов.

– Нет, – засмеялся старший следователь. – Такое в двух словах не расскажешь, такое надо читать. Уже послал вам расшифровку на почту, так ловите и распечатывайте.

– Мерси, – коротко отвечал генерал, вешая трубку.

Он открыл компьютер, вошел в почту, сбросил файл от Волина в папку «Загорский», по вечной своей недоверчивой привычке на всякий случай проверил антивирусом, и лишь затем открыл и отправил на печать. Сам же после небольшого размышления двинул на кухню – заваривать чай.

Когда спустя десять минут он вернулся, неся в руках поднос с чайником, чашкой, заварочными пакетиками и своим любимым печеньем, на принтере уже лежала стопка распечатанных листов формата А4. Воронцов установил поднос на журнальном столике, заварил себе чаю, потер ладони, то ли радуясь предстоящему чтению, то ли просто разогревая замерзшие руки, опустился в кресло, взял первый лист в руки и усмехнулся.

Волин был начинающим дешифратором, но при этом опыт работы в силовых структурах был у него большой. Иными словами, к любой бумажной работе он относился с максимальным тщанием и аккуратностью, потому что в его службе аккуратность в бумагах была делом едва ли не более важным, чем само следствие. Например, раскрыл ты сложнейшее преступление, а суд не принимает его к рассмотрению, потому что оформил ты его не должным образом.

Так же тщательно подошел Волин к оформлению расшифрованных им дневников Загорского. Титульный лист торжественно гласил: «Нестор Загорский. Тетрадь № 16». Далее, однако, шел вовсе не текст действительного статского советника, как можно было ожидать, а некоторые технические детали, важные с точки зрения старшего следователя.

Опись, созданная Волиным, выглядела следующим образом.

«Тетрадь в синей обложке, похожа на общую – ученическую, 36 листов. Листы внутри тетради – пожелтевшие от времени, ветхие, в относительной сохранности. В двух местах целостность листов нарушена, в связи с чем пришлось проводить работу по восстановлению текста. Почерк разборчивый, каллиграфический. Цвет чернил черный. Текст зашифрован. Стенография по системе Штольце-Шрея, с использованием правил нотной записи Терне.

Форма повествования: дневниковые заметки, разделенные на шесть неравных частей. Жанры: мемуары разведчика, воспоминания следователя. Повествование захватывает большой временной отрезок – от 1883 по 1925 год. По ряду факторов можно определить, что все части писались примерно в одно время, скорее всего, не раньше осени 1925 года».

– Не знал, что Орест Витальевич у нас такой педант, – шутливо проворчал генерал себе под нос. – Не следователь, а буквоед. Аккуратист. Канцелярская крыса.

И, отпив чаю из белой фарфоровой чашки, принялся за чтение.

Побег из Каира

История эта, по некотором размышлении вполне подходящая под разряд занятных и даже любопытных, случилась в тысяча восемьсот… Впрочем, неважно, когда именно она случилась, тут можно обойтись известной формулой пролетарских остряков – случилась в одна тысяча восемьсот мохнатом году. Год этот, при всей его мохнатости, не настолько далек, чтобы оказаться совершенно забытым, и более того, до сих пор живы некоторые свидетели сего происшествия, в случае необходимости готовые подтвердить его подлинность, и без того, надо сказать, вполне достоверную.

Все нижеописанное произошло в Каире, столице Египта, славном своими пирамидами, а равно и их законными хозяевами – почившими в египетском бозе фараонами.

Солнечным декабрьским днем по главной улице Каира Аль-Муиз, иностранцами называемой просто Муски, неторопливо шел молодой человек высокого роста и худощавого телосложения, с любопытством озирая средневековые достопримечательности, которыми так славится главная улица египетской столицы. Мечети, медресе, жилые дома, фонтаны и крикливые торговцы в живописных длинных белых рубахах и пестрых головных платках-ку́фиях, торгующие, чем придется, от питьевой воды до весьма подлинных папирусов времен Аменхотепа Четвертого, воспевающих бога солнечного диска Атона, которого некоторые считают единым Богом египтян, как Саваофа иногда считают единым Богом иудеев и христиан – так вот, все это и многое другое составляло особенный аромат здешних кварталов, аромат, соблазнительный даже для местных жителей, не говоря уже о праздных иностранцах. Зимой в Египте сравнительно прохладно, и столбик термометра редко поднимается выше пятнадцати градусов по Реомюру[1], а сейчас и вовсе было утро, и потому поверх голубой сорочки на юноше была накинута болотного цвета студенческая тужурка, вполне способная уберечь своего хозяина от особенно злых порывов утреннего ветра.

Молодой человек был брюнет, и при особенно богатом воображении даже мог быть принят за местного жителя, однако имел тонкие черты лица, что иногда встречается среди турок, но почти никогда – среди арабов. Так или иначе, брюнет этот не был ни турком, ни, подавно, арабом. Молодой человек был русский подданный, и звали его Нестор Загорский или, точнее, Нестор Васильевич Загорский, как он иногда рекомендовался, что называется, ад капта́ндум респе́ктум[2], для пущего уважения, которого иной раз так не хватает юношам, только-только вступающим в самостоятельную жизнь.

Нестор Васильевич Загорский был студентом Московского университета, куда он поступил после того, как, по примеру многих дворянских недорослей, закончил кадетский корпус. Вследствие всего вышеперечисленного в худощавой, но крепкой его фигуре отражалась военная выправка, а в лице – присущая студиозусам интеллигентность. В Каир, впрочем, попал он не по университетским делам, а по личным, о которых без крайней необходимости предпочитал не распространяться.

Прогуливаясь по улице Муски и бросая острые взгляды по сторонам, молодой человек заметил по левой стороне променада ювелирный магазин господина Рахмани́ или, попросту, лавку, торгующую драгоценностями. Лавка эта выходила из ряда других домов, стоящих вдоль Муски, но выходила не вперед, а напротив, как бы немного отступала от улицы назад. Правду сказать, для лавки она была слишком велика и роскошна, за большими светлыми окнами ее зазывно сияли брильянты, изумруды, рубины и иные сокровища, а также массивные изделия из золота, без которого, как известно, многие жители арабского Востока и Индии жизни себе не мыслят и предпочитают лучше лежать мертвыми, но с ног до головы в золоте, чем жить в достойной бедности. Часто случается, что даже самый неимущий египтянин в складках своего рубища хранит каплю-другую застывшего золота, а уж люди состоятельные стараются украсить жизнь благородными металлами и драгоценностями так, что иной раз роскошь эта назойливо шибает в глаза, как где-нибудь в Китае прямо на улице шибает в нос чесночным и перечным духом.

Загорский был русским человеком, несмотря на молодость, имел тонкий вкус и драгоценностями не особенно интересовался; во всяком случае, не мечтал иметь их в собственности и уж подавно – носить на себе пудами, вроде того, как какой-нибудь верблюд, нагруженный жадным хозяином, безропотно тащит свою поклажу через пустыню жизни. Однако именно благодаря своей молодости был он крайне любопытен до всего нового и необычного, и, попав в иную культуру, старался узнать о ней как можно больше. Поскольку драгоценности, безусловно, составляют значительную часть жизни египтянина, постольку наш студент не мог пройти мимо ювелирного магазина, не заглянув внутрь и не поинтересовавшись, как именно там все обстоит.

Толкнув тяжелую, обитую железом дверь, молодой человек оказался в просторном зале, разделенном надвое. Правая часть от входа со всей очевидностью предназначалась для покупателей, левая же – для управителей ювелирной лавки. Части эти разделялись витринами, в которых выложены были кольца, перстни, цепочки, диадемы, часы и прочие украшения, в большинстве своем сделанные из золота и инкрустированные драгоценными камнями. За витриной стояло светло-коричневое ореховое бюро, за ним восседал приказчик в белоснежной арабской рубахе и такой же куфии, по правую сторону от него сиял сталью массивный несгораемый шкаф, в котором, очевидно, сохранялись наиболее ценные из здешних товаров.

При появлении в магазине Загорского приказчик, господин Валид, метнул быстрый взгляд в сторону нового посетителя. Взгляд этот сопровождался привычной сладкой улыбкой, которую годами вырабатывают в себе всякого рода барышники и коммерсанты, хорошо понимающие, что товар высокого качества обеспечивает в торговле только половину успеха, вторую же половину дает льстивое и приятное клиенту обхождение. Впрочем, в данном случае улыбка была лишней и быстро погасла; приказчик с первого взгляда понял, что перед ним человек небогатый, хоть и иностранец, так что усердствовать нет никакой нужды: самое большее, что можно такому всучить – недорогую серебряную цепочку, да и то, может быть, придется долго торговаться, чтобы не войти в убыток. Приказчик снова уставился в свой гроссбух, а студент, окинув помещение беглым взглядом, принялся рассматривать украшения в витрине.

Спустя минуту входная дверь снова стукнула, и в лавку зашел еще один посетитель. По виду это был турок или грек, однако одетый на европейский лад. Усы подковой, небольшая черная бородка, мечтательный взгляд – более всего он походил на султана Абдул-Меджида Первого, но, очевидно, никак не мог быть таковым, поскольку указанный султан за некоторое время до описываемых событий перешел в полное и безусловное распоряжение райских гурий. В руке султанский двойник держал увесистую трость, которой небрежно поигрывал. Судя по всему, он не владел местным наречием, потому что заговорил с приказчиком не на египетском диалекте, чего можно было ожидать, а по-французски. Видя, что имеет дело с солидным покупателем, господин Валид сделал самое любезное выражение лица и немедленно тоже перешел на французский язык.

Обменявшись с приказчиком коротким, на европейский лад, бонжуром, новый гость не подошел сразу к прилавку с драгоценностями, а стал несколько нетерпеливо оглядывать торговый зал. Казалось, он что-то ищет. Приказчик, человек очень опытный, немедленно понял, что нужно клиенту. Как цирковой фокусник вытаскивает из пустоты ни в чем не повинного голубя, так господин Валид выкатил из какого-то укромного уголка небольшое, но весьма удобное кожаное кресло и поставил его прямо перед прилавком, чтобы покупателю можно было осматривать украшения, не вставая из кресла. Двойник Абдул-Меджида, однако, почему-то не пожелал садиться. Знаком он попросил передвинуть кресло правее и вглубь зала, к дальней от двери стене.

– Но там далеко от витрины, вы ничего не увидите, – пытался возражать приказчик.

– Ничего, – отвечал Абдул-Меджид, – я попрошу вас поднести мне украшения.

– Но там мало света, вам будет трудно их рассмотреть, – приказчик все еще пытался настаивать, но клиент сделал повелительный жест, ясно дававший понять, что он сам знает, где ему удобно, а где нет.

Льстиво улыбаясь, приказчик отволок кресло туда, куда хотелось взыскательному клиенту и тот немедленно в него уселся. Усаживался он несколько неуклюже и даже выронил свою тяжелую трость с костяным набалдашником в виде шара – та, подскочив на каменном полу, издала громкий и весьма характерный звук.

Загорский поднял голову от драгоценностей, которые разглядывал, и внимательно посмотрел на трость, лежавшую на полу, а потом и на самого ее владельца.

Тем временем тот, как ни в чем не бывало, подхватил свою трость и издали уставился на прилавок. Приказчик, угодливо улыбаясь, объявил, что на прилавках выложены не все их товары, и, если господин желает чего-то особенного, ему стоит только сказать.

– Да, – кивнул клиент, – я желаю. Я бы хотел купить часы.

– «Лонжин», «Патек Филипп», «Картье», «Омега», «Вулкан»?.. – приказчик выпаливал названия, одним глазом глядя на покупателя, а другим – куда-то внутрь себя, как будто где-то в желудке у него имелся полный список всех часовых предприятий от Средневековья и до наших дней. – Инкрустация перламутром, платиной, драгоценными камнями – все, что вам будет угодно!

– Принесите все, что у вас есть, я буду выбирать, – важно заявил Абдул-Меджид.

Приказчик отправился к прилавку за часами, клиент же тем временем, придя в хорошее настроение, стал что-то напевать себе под нос и в такт пению постукивать тростью об пол. Загорский поморщился – покупатель явно не отличался хорошим музыкальным слухом, да и голос у него был противный, как у козла.

Перебрав некоторое количество золотых часов, двойник Абдул-Меджида потыкал пальцем в небольшой золотой брегет, самый простой из всего, что было ему предложено.

– Прекрасный выбор! – воскликнул приказчик и с ловкостью иллюзиониста упаковал часы.

Расплачиваясь с господином Валидом, покупатель замешкался, как бы не зная, какой рукой подавать деньги, и снова выронил палку, которая с тем же гулким звуком повалилась на каменный пол. Стоявший сбоку от него юноша, не скрываясь, хмыкнул довольно громко. Абдул-Меджид недовольно покосился на него, однако увидев, что это совсем еще молодой человек, решил, вероятно, не тратить на него ни времени, ни слов.

Расплатившись, покупатель вместе со своей тростью покинул магазин. Провожая его, господин Валид безостановочно кланялся ему вслед, так что последний поклон пришелся даже не в филейную часть клиента, как предыдущие, а в закрывшуюся за ним дверь. После этого продавец повернулся к Загорскому и посмотрел на него выжидательно.

– Что-нибудь выбрали? – спросил он по-французски.

Загорский только улыбнулся в ответ и продолжал изучать прилавок. Приказчик пожал плечами и направился к своему бюро.

– Скажите, – тоже по-французски проговорил юноша, не поднимая глаз от драгоценных камней, которыми он уже некоторое время любовался без всяких поползновений купить, – много ли у вас сейчас в лавке товара?

Приказчик подозрительно прищурился: вопрос явно не пришелся ему по душе.

– А вам-то какое дело? – процедил он, по всегдашней местной привычке легко переходя от низкопоклонства к высокомерию.

– Мне – никакого, – отвечал Загорский. – Но вам, вероятно, интересно будет узнать, что вас очень скоро ограбят. Если не сегодня ночью, то, по меньшей мере, в ближайшие дни.

Не успел он договорить, как приказчик выхватил из ящика бюро многозарядный пистолет-эспиньоль и наставил его на юношу.

– Ну-ну, – сказал он угрожающе, – одно движение – и я нафарширую вас свинцом.

Молодой человек поднял брови. Он, конечно, сказал, что лавку ограбят, но не утверждал, что грабителем будет он сам.

– Хватит болтать! – грубо велел ему приказчик. – Руки вверх и повернитесь ко мне спиной.

– Хорошо-хорошо, – отвечал ему Загорский, поднимая руки и поворачиваясь, – только ради всего святого, не стреляйте мне в спину. Это моя любимая тужурка, если вы ее испортите, я буду безутешен.

Приказчик, не опуская пистолета, подошел к нему сзади и быстро обхлопал с ног до головы. Никакого оружия он, однако, не нашел, отчего физиономия его выразила сложную смесь удивления и разочарования.

– Как же вы собирались меня грабить – неужели голыми руками? – спросил он.

– Я не собирался вас грабить, я лишь хотел предупредить… – начал было юноша, но приказчик сильно толкнул его в спину по направлению к двери. Загорский оглянулся назад с изумлением, лицо его потемнело от возмущения, он, кажется, хотел что-то сказать, но приказчик ему не позволил.

– Вон отсюда! – проревел тот. – И чтобы духу вашего здесь не было. Появитесь снова – сдам в полицию.

Загорский пожал плечами, толкнул тяжелую дверь и вышел наружу.

– И мой вам совет: не вздумайте даже пытаться сюда залезть, – вдогонку ему бросил египтянин. – Двери у нас крепкие, а ночью здесь дежурит охрана.

Студент только головой покачал и беспечно двинулся прочь, как будто совершенно забыв о только что случившемся неприятном происшествии.

* * *

История эта произошла в среду, а в ночь с пятницы на субботу ювелирная лавка господина Рахмани была ограблена дочиста. Грабителей не смутил даже благословенный Пророком день пятницы, от которого грех воровства, и без того наказуемый отрубанием правой руки, становился в два раза ужаснее.

При этом само ограбление имело вид мистический и почти волшебный, словно организовали его не люди из плоти и крови, а потерявшие всякий стыд ифриты[3].

Утром в субботу приказчик Валид, как и положено, явился в лавку, перед которой прямо на улице на вытертом коврике всю ночь проспал старый верный сторож-нубиец, служивший господину Рахмани много лет, а до того работавший еще у его отца. Снаружи все обстояло как обычно, и никак невозможно было догадаться, что лавка уже ограблена. Господин Валид, как и положено, отпер двери, сторож поднял железные жалюзи на окнах, и они вошли в лавку, как проделывали уже на протяжении многих лет.

Приказчик привычно уселся за свое бюро, готовясь вытащить учетные книги, как вдруг заметил, что дверца несгораемого шкафа, где хранились наиболее ценные украшения, приоткрыта. Сердце его упало в пятки, а по спине потек холодный пот. Не веря своим глазам, он подошел к шкафу и распахнул дверцу настежь. Несгораемый шкаф был пуст.

– Бурхануддин! – закричал приказчик нечеловеческим голосом, каким на его месте закричал бы не только правоверный, но и йаху́д[4] и даже последний кяфи́р[5]. – Бурхануддин!

Нубиец опрометью ворвался с улицы в лавку. Увидев открытый шкаф, старый негр буквально окаменел.

– Кого ты впустил в магазин? – дрожащим голосом возопил господин Валид. – Отвечай, с кем ты спелся, старый мерзавец?!

Однако нубиец, который от ужаса из черного стал серым, только еле слышно лепетал что-то в свое оправдание, говоря, что он всю ночь сторожил на своем коврике перед дверью, и мимо него не прошмыгнула бы и самая злокозненная мышь.

Прибывшего на место хозяина лавки господина Рахмани едва не хватил удар, когда он понял, какие убытки понес его магазин. Была вызвана полиция, которая приступила к нубийцу, не без оснований полагая, что сторож либо что-нибудь слышал, либо просто вошел в сговор с грабителями. Однако Бурхануддин не мог сообщить ничего нового, и лишь повторял раз за разом, что мимо него не прошмыгнула бы даже проклятая мышь, не говоря уже о более крупном животном вроде грабителя.

При этих словах полицейскому, который вел расследование, все сделалось ясно, и он велел отправить нубийца в участок. Тут следует заметить, что, как и положено в мусульманской стране, отношение в Египте к ворам было самым неблагоприятным. Неудивительно, что стражи порядка обычно не сдерживали своей неприязни, если им в руки попадался вор или грабитель. Вероятнее всего, несчастного Бурхануддина немедленно посадили бы в тюрьму, где пытками и допросами рано или поздно выбили бы из него признание в воровстве, однако, на счастье, в самый последний момент господин Валид припомнил, что за пару дней до ограбления в их магазине появился удивительный иностранец, который, по словам приказчика, угрожал им грабежом.

Кинулись искать иностранца и довольно скоро обнаружили его по описанию. К счастью, он жил в двух шагах от ограбленного магазина, в недорогой гостинице, расположившейся в переулках недалеко от площади Эзбеки. Это оказался русский студент по имени Нестор Загорский. Самое удивительное, что он чувствовал себя совершенно спокойно и даже не пытался скрыться.

– А, – сказал он, открыв дверь номера и увидев суровые физиономии стражей порядка, – значит, все-таки обокрали?

Понятно, что от таких слов подозрения в его адрес только усилились. Его взяли под стражу и повлекли прямо в кабинет главного полицейского Каира, чье звание «господин директор» примерно соответствовало французскому префекту. Здесь его немедленно опознал приказчик, господин Валид.

– Это он! – закричал он по-французски, подскакивая к Загорскому и тыча в него пальцем так неистово, что, кажется, еще немного – и выколол бы ему глаз. – Я узнаю его – это он!

Скованный наручниками, молодой человек, однако, не потерял хладнокровия.

– Разумеется, я – это я, – пожал он плечами. – Иначе, полагаю, и быть не может.

– Вы слышали?! Все слышали? – от негодования голос приказчика дал изрядного петуха. – Он сам признался! Он признался, что это он ограбил наш магазин!

Загорский покачал головой: ни в чем подобном он не признавался, он лишь подтвердил, что является самим собою. О чем, впрочем, уважаемые господа вполне могли бы догадаться и сами.

Господин директор, которого звали Саад Сидки, также по-французски осведомился, с какой целью господин студент явился в Каир? Загорский отвечал, что цели эти сугубо личные и никакого касательства к полиции не имеют. Полицейский начальник кивнул понимающе и спросил, верно ли, что несколько дней назад, явившись в ювелирную лавку достопочтенного Рахмани, господин Загорский угрожал ее ограбить?

Господин Загорский категорически отверг это утверждение. Он не угрожал, он лишь предположил, что лавку могут обворовать.

– Ну, хорошо, вы не грабили лавку почтенного Рахмани, – вкрадчиво заметил господин Сидки. – В таком случае вы, верно, пришли купить там что-нибудь?

– Нет, – покачал головой молодой человек, – я ничего не собирался покупать.

– Зачем же, в таком случае, вы туда явились?

– Из любопытства, – отвечал Загорский. – Мне стало интересно, что такое особенное продается в этой лавке.

– Он издевается, – почтенный господин Валид забегал по просторному кабинету главного полицейского, как обезьяна, – он издевается над нами! Ограбил – и теперь издевается! Да покарает его Аллах, да пожрет его кишки самый смрадный из дьяволов!

Юноша в ответ на это сдержанно заметил, что, насколько ему известно, такого наказания нет ни в кодексе законов Хаммурапи, ни в шариате, ни в уголовном кодексе Османской империи, под протекторатом которой находится Египет.

Саад Сидки поднялся из-за стола и торжественно объявил Загорскому, что тот признан главным подозреваемым по делу об ограблении ювелирного магазина, так что полиция вынуждена его арестовать. Что же касается наказания для него, то судьи подыщут что-нибудь не столь экзотическое, как поедание грешника демонами.

– Так вы отправляете меня в тюрьму? – удивился молодой человек.

– Вы чрезвычайно догадливы, мой русский друг, – подчеркнуто учтиво отвечал господин директор. – Тюрьмы у нас суровые, так что рекомендую вам немедленно во всем сознаться и вернуть украденное. В противном случае вы пожалеете о своем упрямстве.

Молодой человек удивленно поднял брови.

– Вы, может быть, и руки захотите мне отрубить? – осведомился он.

– Вы не мусульманин, так что рук мы вам отрубать не будем, но в тюрьме вы останетесь до конца своих дней, это я вам обещаю, – проговорил полицейский начальник.

Он щелкнул пальцами, и вошедший в кабинет дюжий капрал вывел Загорского в коридор.

Очень скоро тот был доставлен в тюремную камеру-одиночку. Сырая, холодная, с влажными стенами и черной плесенью на них, камера произвела на него самое неблагоприятное впечатление. На темной прогнившей лавке, белесые и прозрачные, словно водяные капли, сидели несколько мокриц. Однако особенное впечатление на узника произвел крупный черный таракан, необыкновенно вальяжно пересекший камеру и скрывшийся в какой-то щели у самого пола.

– Сидеть всю жизнь в таком месте? – в раздумье переспросил сам себя Загорский. – Нет, господа, увольте, подобное времяпрепровождение в мои планы не входит.

Он подошел к двери и сильно застучал в нее кулаком. Спустя полминуты окошко в двери приоткрылось, и в него заглянули глаз и ус тюремщика.

– Мне нужно к господину Сидки, – по-французски сказал арестованный.

Глаз в окошке, не мигая, смотрел на него с поистине тараканьим терпением.

– Мне нужно к главному начальнику, – повторил узник. – Я хочу кое-что ему сказать…

Однако никакой реакции от тюремного надзирателя так и не воспоследовало. Загорский хлопнул себя по лбу. Ну, конечно, простой тюремщик наверняка не понимает по-французски. С грехом пополам удалось объясниться по-английски.

– Мастер Сидки? – переспросил тюремщик.

– Да, да, мастер Сидки, – закивал Загорский. – Веди к нему, мне есть, что ему сказать.

– Сознаться? – строго спросил надзиратель.

Молодой человек махнул рукой: пусть будет сознаться, главное, отведи.

В скором времени Загорского доставили обратно в кабинет полицейского начальника. Тот выглядел чрезвычайно довольным. Теперь они находились тут вдвоем, без посторонних, что побудило хозяина кабинета встать из-за стола, подойти к юноше, который был гостеприимно усажен на деревянный стул, и потрепать его по плечу.

– Ну, – сказал он весело, – я вижу, вы взялись за ум.

– Вы не оставили мне другого выбора, – отвечал арестованный.

Саад Сидки приятно улыбнулся и осведомился, где же господин Загорский спрятал украденные им драгоценности.

– Этого я пока еще не знаю, – отвечал тот, – но обещаю, что узнаю очень скоро.

Господин директор вытаращил на него глаза: как прикажете это понимать? Молодой человек отвечал, что намерен сам расследовать это преступление, найти грабителей и, таким образом, отвести от себя всякие подозрения.

Саад Сидки побагровел от возмущения.

– Я полагал, что вы – разумный юноша, – заговорил он с необыкновенной обидой, удивительной в столь значительном чиновнике, – а вы, кажется, взялись морочить мне голову? В таком случае я вынужден вернуть вас обратно в камеру.

И он взял со стола колокольчик, которым, по обстоятельствам, призывал секретаря или конвойного.

– Постойте, – удивился Загорский, – неужели вы не хотите узнать, кто ограбил магазин?

Полицейский начальник отвечал, что ему это не нужно, он и так знает виновника всего происшествия – это не кто иной, как сам Загорский. Разумеется, он никого не сможет найти, однако, судя по всему, надеется заморочить голову ему, Сааду Сидки, и тянуть время, пока его сообщники, если таковые у него имеются, не переправятся благополучно в безопасное место со всем награбленным.

– Так зачем же, в таком случае, вы велели меня к вам привести? – с недоумением спросил Загорский.

– Я подумал, что в вас проснулся здравый смысл, вы решили во всем сознаться и вернуть украденное, чтобы облегчить свою участь, – отвечал полицейский.

Молодой человек в ответ только руками развел: но как же он может сознаться в том, чего даже не совершал? Никак, согласился господин Сидки, однако он прекрасно может сознаться в том, что сделал, то есть в ограблении ювелирной лавки.

– А если я не сознаюсь? – с неожиданным интересом полюбопытствовал юноша.

В таком случае его отправят в самую ужасную камеру – с дырками, через которые как к себе домой заходят гигантские крысы-людоеды.

– Я читал разных натуралистов, включая Линнея, Дарвина и Кювье, – улыбнулся Загорский, – но ни один из них не упоминал о гигантских крысах-людоедах. За вычетом, пожалуй, большой капибары. Но она, во-первых, не является людоедом, во-вторых, хотя и относится к грызунам, но все-таки не совсем крыса.

– Вы не верите в огромных крыс? – с неожиданной злостью прошипел господин Сидки. – Что ж, скоро вам представится возможность познакомиться с ними лично!

Глаза его метали молнии, нос навис надо ртом, как клюв какой-то хищной птицы. Несколько мгновений арестованный изучал его исказившееся лицо, потом примирительно поднял руки.

– Хорошо, – сказал он, – хорошо. Я сознаюсь в этом ужасном преступлении.

Лицо хозяина кабинета немедленно подобрело, и он снова заулыбался.

– Я сразу понял, что вы не такой дурак, чтобы портить себе жизнь из-за каких-то там драгоценностей, – сказал он со всем добродушием, на которое только способен полицейский начальник.

– Однако, – продолжал Загорский, – вам придется отвезти меня на место происшествия, я ведь должен показать, как именно я провернул ограбление. У нас в России это называется следственный эксперимент.

Секунду-другую господин Сидки глядел на него испытующе, потом хитро улыбнулся и погрозил пальцем. Вероятно, господин Загорский надеется сбежать во время этого самого следственного эксперимента. Но египетская полиция не так проста. Его повезут в наручниках в сопровождении двух крепких конвойных, так что сбежать он не сможет ни при каких обстоятельствах.

Загорский, однако, уверил, что он и не думает сбегать, его задача состоит только в том, чтобы установить истину и благодаря этому облегчить свою участь.

* * *

Спустя примерно час полицейский начальник и арестованный в сопровождении двух конвойных заходили в лавку достопочтенного Рахмани. Там их уже ждал сам хозяин магазина и приказчик Валид – оба взволнованные донельзя.

Войдя внутрь, Загорский попросил запереть двери в магазин изнутри, чтобы случайные зеваки не помешали их эксперименту. Приказчик немедленно исполнил его просьбу.

– Прекрасно, – сказал Загорский, который уже внимательно осматривал помещение и, кажется, остался доволен результатами своего осмотра. – Так я и думал с самого начала. Эта лавка почти так же неприступна, как средневековая крепость. Однако у всякой крепости есть своя ахиллесова пята.

– О чем он говорит? – с недоумением спросил хозяин лавки у полицейского начальника.

Тот только плечами пожал: он что-то слышал о загадочной русской душе, возможно, таким замысловатым образом русские признаются в совершенных преступлениях. Загорский между тем как-то незаметно перешел на русский язык, как будто не хотел, чтобы ход его рассуждений раньше времени постигли полицейские.

– Будем рассуждать логически, – негромко говорил сам себе молодой человек. – В закрытое со всех сторон помещение есть только два пути – сверху или снизу. Однако потолок тут деревянный, и он ни в одном месте не поврежден. Кроме того, лезть через крышу слишком опасно – воров наверняка бы заметили, если не тогда, когда они влезали, то по крайней мере в тот момент, когда они вылезали отсюда. Следовательно, вероятнее всего, в помещение они проникли снизу. Эту версию подтверждают и мои недавние наблюдения…

Он подошел к витрине, которая блистала сейчас первозданной пустотой. Постоял секунду, потом повернулся к витрине спиной и сделал два шага от нее в центр магазина, потом шагнул налево и сделал еще несколько шагов, почти уткнувшись в стену.

– Именно здесь стояло его кресло, и именно здесь уронил свою трость, – сказал молодой человек. – Сначала один раз, а потом и второй. А между падениями все время постукивал ею об пол. Значит, искать следует тут.

Тут он повернулся к Сааду Сидки и попросил снять с него наручники.

– Зачем это? – спросил тот с подозрением.

– Мне надо приподнять одну из плит пола.

– Вы спрятали драгоценности под полом?

– Да, – нетерпеливо кивнул арестованный и протянул к конвойному руки в кандалах.

Тот было загремел ключами, однако начальник его остановил.

– Вы хитры, как лис, – сказал он. – Только попробуй снять с вас кандалы, вы немедленно ускользнете. Нет уж, пусть плитой займется конвойный. Покажите, какую именно надо поднять.

Загорский кивнул на каменную плиту прямо перед собой. Дюжий конвойный по имени Аман подцепил плиту саблей, висевшей у него в ножнах, и поднял стоймя. Под плитой открылась темная, казавшаяся бездонной дыра.

– Шайтан! – воскликнул приказчик в испуге. – Похоже, она ведет прямо в ад.

Все невольно попятились назад. Все, кроме Загорского. Воспользовавшись всеобщим замешательством, он быстро шагнул вперед и провалился прямо в дыру. Державший каменную плиту конвойный от неожиданности уронил ее, та, загремев, упала на пол и закрыла проход.

– Проклятье! – закричал Сидки. – Он сбежал! Поднимайте плиту, ловите его!

Конвойные бросились поднимать плиту. Но от волнения руки у них дрожали, и они никак не могли это сделать.

– Скорее, скорее, безрукие! – торопил их начальник.

В конце концов плиту все-таки подняли, и все стали вглядываться в темный провал, надеясь увидеть там притаившегося беглеца. К несчастью, в непроглядной тьме не было видно ни зги.

– Фонарь, – застонал Сидки, – дайте фонарь!

Однако фонаря ни у кого не было. Защелкали спички, слабые огоньки затрепетали над черной пастью провала.

– Кажется, это лаз, – неуверенно проговорил приказчик. – Он ушел по подземному ходу.

Полицейский начальник так на него посмотрел, что тот стушевался и спрятался за господина Рахмани. Сидки, впрочем, уже забыл о его существовании и смотрел теперь только на конвойных.

– Аман, Карим! Вниз – и поймайте мне этого ифрита! – велел он.

Конвойные неуверенно затоптались на месте, им страшно было спускаться в непроглядную черную тьму.

– Живо! – рявкнул Сидки. – Или, клянусь Аллахом, отправлю вас за решетку вместо него!

Поддерживая друг друга и негромко сетуя на судьбу, полицейские неловко спустились в подземный ход. Спустя несколько секунд из темноты донесся обиженный голос Амана:

– Здесь темно, ничего не видно…

– Так зажгите спички, идиоты!

Конвойные снова зачиркали спичками, и теперь слабое желтое свечение немного рассеивало тьму. Аман и Карим жалобно глядели снизу вверх, опасаясь идти вперед.

– Стойте, – вдруг крикнул приказчик, сообразив что-то, – я дам вам свечу!

Он подбежал к своему бюро, вытащил оттуда свечу и сунул вниз, конвойным. Те зажгли свечу и, не дожидаясь больше понуканий, отправились по подземному ходу вперед, в темноту, где, возможно, ждал их свирепый и страшный, как Иблис, враг.

– Не бойтесь его, он в кандалах! – вслед конвойным крикнул начальник.

На это достопочтенный Рахмани хмуро заметил, что такой ловкий шайтан наверняка уже нашел способ избавиться от кандалов.

– Неважно, – устало произнес господин Сидки. – Мы потеряли слишком много времени, он наверняка уже ушел.

Вид у него был мрачный: как он мог попасться на удочку этого русского, как мог позволить ему сбежать? Сначала тот использовал подземный ход, чтобы ограбить лавку, а затем – чтобы скрыться самому. Поистине, он не видал раньше столь хитрого и дерзкого грабителя. Такой, скорее всего, не остановится на одной лавке, он пойдет грабить все магазины в Египте… А виноват будет он, Саад Сидки!

В этот миг кто-то решительно постучал с улицы. Все трое вздрогнули и посмотрели на дверь.

– Магазин закрыт, – придя в себя, скрипучим голосом объявил Рахмани.

Однако в дверь снова постучали, а потом знакомый голос объявил по-французски:

– Господа, это я, Загорский. Прошу вас, откройте, у меня для вас интересные новости…

Почтенный Рахмани только рот открыл от неожиданности. Приказчик, путаясь руками в карманах, уже тащил наружу ключ от замка. Не в силах ждать, полицейский начальник рванул у него ключ из рук, сам отпер замок и распахнул дверь настежь.

Слух их не обманул – перед ними стоял только что сбежавший от них Загорский. Рукав его тужурки был вымазан землей, однако вид он имел довольный.

– Что это значит? – осипшим голосом спросил его Сидки. – Почему вы вернулись? Почему не убежали?

– А зачем бы мне бежать? – с безмятежным видом отвечал молодой человек. – Тем более, как уже говорилось, я ни в чем не виноват. И к тому же я открыл преступление, которое так вас беспокоило. Впрочем, если вам не интересно, я готов с вами распрощаться и пойти по своим делам.

– Нам интересно, – прорычал Сидки, вцепляясь в него железной хваткой, словно краб. – Валид, стул нашему русскому гостю!

Валид немедленно приволок стул и поставил его позади молодого человека. Тот не без удовольствия в него уселся.

– Кстати, господа, вот ваши наручники, – он вынул из кармана и протянул наручники главному полицейскому. – Я бы на вашем месте подумал над улучшением конструкции, они снимаются за одну минуту без всякого ключа.

Сидки уставил на Загорского тигриный взор.

– Говорите! – прорычал он.

Молодой человек обвел взглядом присутствующих, выдержал эффектную паузу и приступил к рассказу.

Итак, он действительно был в лавке господина Рахмани в среду. Приказчик должен помнить, что почти одновременно с ним в магазин зашел некий господин с усами и бородой, ужасно похожий на султана Абдул-Меджида Первого. Загорскому сразу показалось, что он ведет себя странно. Он даже не подошел к витрине, глядел издали, да и глядел-то не так на товар, как по сторонам.

– Он словно бы разглядывал обстановку, – уточнил Загорский. – Но зачем ему обстановка, он же не в мебельный магазин пришел… Это показалось мне любопытным, и я стал исподтишка наблюдать за ним. Он так и не подошел к витрине, но потребовал себе кресло. Господин Валид поставил ему кресло рядом с витриной, но тот почему-то попросил, чтобы кресло поставили вот сюда, ближе к дальней стене. Приказчик сказал, что там ему будет неудобно разглядывать украшения, не говоря уже о том, что там просто темно и мало что видно. Но Абдул-Меджид настаивал. Это мне тоже показалось странным. Садясь в кресло, он уронил свою трость. Трость была тяжелая, и звук от удара раздался громкий.

Конечно, заметил Загорский, делать далеко идущие выводы по такому ничтожному поводу было бы неразумно. И он продолжал наблюдать. Сидя в кресле и ожидая товара, клиент постоянно постукивал своей тростью по полу, что-то напевая при этом. Загорского удивило, что ритм пения и ритм постукивания не совпадали, и тогда он стал прислушиваться к постукиванию. Каково же было его удивление, когда он разобрал, что бессмысленные с виду звуки представляют собой азбуку Морзе. Раз за разом Абдул-Меджид выстукивал по полу следующие сигналы: точка, точка, тире, точка, тире, точка, точка, точка. Согласно международному коду это соответствовало латинским литерам «I», «C», «I». Вместе составилось французское слово «иси», «здесь». Это, конечно, тоже могло быть случайным совпадением, но когда совпадений какое-то количество, стоит уже задуматься о закономерности.

Наконец загадочный покупатель ткнул пальцем в самые дешевые часы, забрал их и ушел. Но самым странным оказалось, что он снова уронил свою трость, и случилось это в том же самом месте, что и в первый раз, буквально на той же самой плите. Из всего увиденного сделалось совершенно ясно, что означенный господин приходил вовсе не за часами, покупал он их для отвода глаз.

– А для чего же он явился? – нетерпеливо спросил Сидки.

Загорский пожал плечами, ответ очевиден: чтобы уронить свою трость.

– Что это за ответ такой?! – разъярился главный полицейский. – Человек приходит в ювелирную лавку, чтобы бросаться тростями? Вы над нами издеваетесь?

Русский студент, однако, был вполне серьезен. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что это сигнал. Ему сразу стало ясно, что магазин собираются обокрасть.

– Ничего не понимаю, – робко вмешался господин Рахмани. – Пусть даже это сигнал, но кому он его подавал, и почему вы решили, что это сигнал к ограблению?

– Очень просто, – Загорский получал явное удовольствие, демонстрируя ход своих рассуждений. – В ювелирной лавке много дорогого товара. Естественно, вы, господин Рахмани, позаботились о его сохранности. Магазин хорошо укреплен и находится под постоянным наблюдением. В него нельзя войти незамеченным ни через дверь, ни через окна, ни даже через крышу. Единственный путь, которым можно сюда попасть – это через пол.

– И для этого они прокопали подземный ход? – спросил приказчик.

Загорский кивнул: именно.

– Но зачем было бросать трость?

Молодой человек улыбнулся. Грабителям надо было не просто прокопать подземный ход, но прокопать его так, чтобы выход оказался точно под магазином. И более того: надо было, чтобы выход не пришелся под мебель или несгораемый шкаф – попасть в магазин стало было сложнее. Поднять пол, когда на нем стоит мебель, гораздо труднее. Это во-первых. А во-вторых, мебель бы начала падать, поднялся бы шум, который наверняка услышал бы охранник, карауливший у порога, и все дело бы сорвалось.

– А почему мошенник сел у дальней стены? – полюбопытствовал господин Валид.

– И это понятно, – отвечал Загорский. – В магазин нужно было влезать как можно дальше от двери, чтобы не услышал охранник. Поэтому он выбрал столь удаленное место. Кроме того, надо было сделать так, чтобы им не помешала никакая случайность. Мало ли кто, в конце концов, может уронить в магазине что-то тяжелое. Поэтому Абдул-Меджид не только ронял трость, но и постукивал ею, при помощи азбуки Морзе указывая нужное место, куда подводить подземный ход.

– Но если вы все это сразу поняли, почему же не предупредили приказчика? – воскликнул Рахмани.

Загорский только руками развел.

– Я предупредил. Но меня не стали слушать.

Хозяин лавки бросил на господина Валида такой взгляд, что тот побледнел. С минуту все мрачно молчали, один Загорский хранил безмятежный вид. Даже появление из дыры Амана и Карима, которые вернулись назад, с ног до головы перемазанные землей, не нарушило всеобщего молчания.

– А откуда копали подземный ход? – спросил, наконец, Саад Сидки.

– Это самый простой вопрос, который не требует никакой дедукции, – отвечал Загорский. – Хотя бы потому, что я, словно Тесей, прошел по всему лабиринту до самого конца. Однако в конце, примерно в ста ярдах отсюда, меня ждало не прибежище Минотавра, а что-то вроде сарая, внутри которого я обнаружил две кирки и две лопаты, а также несколько больших мешков из под кофе, снаружи и внутри испачканных землей. К сараю этому примыкает ветхое строение, в котором я нашел несколько старых ковров, большой котел для кипячения воды и каменную ступку для растирания зерен. Из чего я делаю вывод, что ход ведет в какую-то кофейню. Точнее сказать, из кофейни – в лавку господина Рахмани.

Приказчик, сидевший тихо, вдруг встрепенулся и закивал. Именно так, пару месяцев назад кто-то арендовал стоявший неподалеку деревянный домик и сарайчик рядом с ним. После этого в сарае устроили кофейный склад, а в стоявшем рядом домике – кофейню. Вот, правда, заведение успехом не пользовалось: кофий в нем был плохой, а цены – несуразно высокие.

– Само собой, – кивнул молодой человек. – Ведь задача хозяев состояла не в том, чтобы приваживать клиентов, а в том, чтобы их отвадить. Но тут есть еще один нюанс – кофий был не просто плохой, он был греческий.

– Из чего это следует? – заинтересовался Саад Сидки.

– Я обнаружил в кофейне небольшой мешок с цикорием, – отвечал Загорский. – А это греческий рецепт, цикорий добавляют в кофий для смягчения вкуса, ну, и для удешевления напитка тоже. Из этого можно сделать вывод, что снимали помещение греки, что сразу сужает количество подозреваемых. Чем же они там занимались? Ответ прост. Днем они делали вид, что торгуют кофием, ночью – рыли подземный ход. Таким образом, картина похищения становится совершенно ясной.

Все закивали, только главный полицейский по-прежнему хмурился.

– Минутку, – сказал он подозрительно. – Все это звучит хорошо, но когда копаешь подземный ход, надо куда-то девать землю, которую выкопал. Куда грабители девали землю? Ни на складе, ни тем более, в самой кофейне такое количество грунта не поместилось бы, да и прятать его там негде. На улицу землю тоже не вывалишь, это было бы сразу видно. Вскоре после ограбления мои люди обошли весь квартал и не обнаружили ничего подозрительного.

Загорский согласился: совершенно верно. Похитители, конечно, понимали, что выкопанный грунт надо куда-то девать. Поэтому они и организовали его тайный вывоз.

– Но как?

– У меня не было времени на детальный осмотр, но я обнаружил, что рядом с кофейней, в тех местах, где земля не вымощена камнями, остались глубокие колеи от колес. Видимо, к кофейне регулярно подъезжали и отъезжали от нее тяжело груженые телеги.

– Там был товар для кофейни? – предположил Рахмани. – Кофий, сахар, сладости?

Загорский покачал головой. Там не было товара, телеги были пустые, но пустоту, которая там была, маскировали под товар. Скорее всего, в телегах привозили к складу и кофейне мешки из-под кофия. Так же, как и почтенный господин Рахмани, все вокруг думали, что внутри товар, в частности, предназначенный к продаже кофий, который позже развезут по другим кофейням и магазинам Каира. На самом же деле мешки были пустые. По ночам в них засыпали землю и отправляли куда подальше, вероятнее всего, за город. Во всяком случае, будь Загорский на месте похитителей, он бы именно так и сделал.

Господин Валид снова закивал: так оно и было, к кофейне по вечерам подъезжали телеги, а наутро их уже не оказывалось.

– И еще, – сказал Загорский, – судя по количеству лопат и кирок, в ограблении участвовали как минимум четыре человека.

– Вы так подробно это рассказываете, как будто сами во всем участвовали, – Саад Сидки снова глядел на молодого человека с подозрением.

– Да ведь картина совершенно очевидна, – удивился Загорский. – Небольшое умственное усилие – и все становится ясно, как день.

– В таком случае сделайте еще одно усилие и скажите, кто именно обокрал лавку господина Рахмани? Как зовут этих людей, и где их можно найти? – в голосе главного полицейского звучало раздражение.

Молодой человек улыбнулся: не слишком ли многого от него хотят? Он не господь Бог, и даже не профессиональный сыщик. Он раскрыл механизм преступления, а где и как искать грабителей – это уже забота господина Сидки и его подчиненных.

– Впрочем, – добавил он, хмурясь, – боюсь, найти этих самых греков вам будет крайне затруднительно. Скорее всего, они уже разделились и покинули Египет по одному. Может быть даже, они сумели вывезти все драгоценности за границу или, по крайней мере, надежно их спрятали. Одним словом, я бы не очень рассчитывал на то, что грабителей удастся найти и вернуть украденное. Надеюсь, однако, что товары в лавке господина Рахмани были застрахованы, и он получит компенсацию.

И Загорский посмотрел на хозяина магазина. Тот, однако, повел себя крайне странно. Достопочтенный Рахмани воздел руки к небу, закричал: «Горе мне, горе!», и, как безумный, стал разрывать на себе одежды и царапать ногтями свое ухоженное лицо. С большим трудом удалось его успокоить, после чего он рассказал о причинах такого отчаяния.

Оказывается, товар в лавке действительно был застрахован. Но не весь. За несколько дней до кражи в магазин поступила еще одна партия брильянтов, причем крупных и дорогих. Всю партию заказал некий паша, чьего имени до поры до времени господин Рахмани не хотел бы называть, храня приватность этого вельможи.

– И как велика была партия? – полюбопытствовал Загорский.

– На миллион франков, – отвечал Рахмани и принялся снова царапать полное смуглое лицо своими ухоженными ногтями.

– Одну секунду, – остановил его Загорский. – Скажите, зачем вдруг паше понадобилось столько дорогих бриллиантов?

Господин Рахмани отвечал, что сын паши женится, а бриллианты нужны для праздничного убора его невесты. При покупке клиент собирался ограничиться тремястами тысячами франков, но Рахмани, как это водится, решил заказать камней на миллион, чтобы у паши был выбор. И вот теперь у него ни камней, ни денег!

– Мне очень жаль, господин Рахмани, – Загорский смотрел на огорченного египтянина с искренним сочувствием. – Надеюсь, Аллах так или иначе возместит вам понесенный ущерб.

С этими слова он кивнул приказчику, вежливо поклонился Сааду Сидки и направился к двери.

– Стойте! – сказал начальник полиции ему вслед. – Куда это вы?

Молодой человек остановился и посмотрел на того с некоторым удивлением.

– У меня есть кое-какие дела, которые надо успеть сделать до отъезда, – отвечал он.

– Ах вот как, до отъезда, – голос Саада Сидки звучал как-то странно. – В таком случае позвольте сказать, что никакого отъезда не будет. Я запрещаю вам покидать Каир впредь до особого распоряжения.

Загорский поднял брови: что это значит? Это значит, отвечал полицейский, что подозрения с молодого человека не сняты. Он по-прежнему обвиняется в краже брильянтов из магазина достопочтенного Рахмани.

– Что за чепуха? – кажется, самообладание изменило Загорскому. – Мы только что убедились, что брильянты украли греки, устроившие тут неподалеку кофейню!

– Да, убедились, – лицо Саада Сидки осветилось несколько людоедской улыбкой. – Однако, судя по вашей резвости, вы вполне могли быть их сообщником.

Кажется, впервые за все время Загорский занервничал, это было видно по его лицу. Если бы он был их сообщником, разве бы он вернулся назад после того, как сбежал отсюда?

– У вас не было выбора, – вкрадчиво отвечал глава полиции. – Я отдал бы распоряжение, и вас попросту не выпустили бы за границу. Так что вам пришлось сделать вид, что вы честный человек и вернуться. На самом же деле…

Улыбка сползла с его лица, и он продолжал суровым голосом.

– На самом же деле никто подозрений с вас не снимал. И вы будете содержаться под стражей до тех пор, пока не отыщутся истинные похитители.

Отповедь эта, кажется, удивила даже господина Рахмани и его приказчика. Но молодой человек, очевидно, уже овладел собой.

– Почтенный Саад Сидки, – сказал он безмятежным голосом, поднимаясь со стула, – могу ли я поговорить с вами с глазу на глаз?

Понимающая улыбка скользнула по лицу полицейского. Разумеется, они могут поговорить с глазу на глаз, почему бы и нет?

Они направились к выходу из магазина. Нижние чины было двинулись следом, но Саад Сидки сделал им знак, и те отстали. Спустя несколько секунд дверь за ними закрылась.

– Какой интересный молодой человек, – заметил почтенный Рахмани, кажется, совершенно забывший, что он только что был охвачен отчаянием, словно стог сена огнем.

Приказчик, господин Валид, лишь почтительно наклонил голову, беспрекословно соглашаясь с мнением хозяина.

Тем временем интересный молодой человек, стоя на оживленной улице, продолжал весьма неприятную беседу с главой каирской полиции.

– Вы сказали «истинные похитители», – сказал Загорский. – Следовательно, вы понимаете, что настоящий грабитель – вовсе не я?

Саад Сидки только поморщился. Неважно, что он считает, и неважно, что он говорит. Важно, что в ближайшее время господин Загорский будет сидеть в тюрьме.

– Но это незаконно! – возвысил голос молодой человек.

Полицейский только руками развел: это Восток, здесь свои законы. Если господин Загорский хочет, он может пожаловаться в посольство. А, впрочем, никакого российского посольства в Египте пока еще нет, и молодой человек, пожалуй, успеет состариться в тюрьме, пока оно появится.

– Кирку́люс витио́зус, – негромко пробормотал себе под нос Загорский.

Саад Сидки навострил уши. Что такое? Что это значит? Это какое-то изощренное русское ругательство?

– Это латынь, – отвечал Загорский. – Я оказался в порочном кругу. Я хотел помочь приказчику ювелирной лавки, и за это меня посадили в тюрьму. Я вышел из нее, чтобы помочь вам, и вот вы снова хотите меня туда засадить. Если бы я чуть похуже разбирался в людях, я бы, вероятно, подумал, что вы сами – сообщник похитителей. И хотите меня упечь в тюрьму, чтобы отвести удар от подлинных грабителей.

Саад Сидки улыбнулся необыкновенно приятно: но он ведь так не думает? Загорский покачал головой: нет, он так не думает.

– А что вы думаете? – полюбопытствовал каирский префект.

– Я думаю, что вам по какой-то причине неприятно заниматься этим делом. Однако раскрыть его все-таки нужно, и вы хотите, чтобы это сделал я. Верно?

Саад Сидки усмехнулся: господин Загорский так еще молод, и в то же время так проницателен.

– Вы в какой-то степени правы, мне некогда лично заниматься этим делом, – сказал он веско. – Однако если вы раскроете это преступление, в моей благодарности можете не сомневаться.

– Представляю, что это будет за благодарность, – усмехнулся молодой человек. – В лучшем случае вы просто отпустите меня на все четыре стороны.

– А вам этого мало? – удивился полицейский.

Загорский подумал совсем чуть-чуть и сказал, что, пожалуй, вполне достаточно. Он готов взяться за это дело и довести его до конца, каким бы сложным оно ни казалось. Для начала ему надо подробно опросить почтенного Рахмани и приказчика, господина Валида.

– Что ж, вернемся назад, в магазин, – предложил Саад Сидки, однако собеседник его застыл на месте и возвращаться в лавку, кажется, вовсе не торопился.

Полицейский посмотрел на него с некоторым удивлением.

– Послушайте, господин префект, – с легкой досадой заговорил молодой человек, – мне эти ваши магазины и брильянты надоели хуже горькой редьки. Я по вашей милости с утра ничего не ел и страшно голоден. Давайте зайдем в какую-нибудь харчевню, а то я, того и гляди, грохнусь в голодный обморок.

Саад Сидки кивнул понимающе: голодный обморок не украсит даже правоверного, не говоря уже о русском кяфире.

Спустя каких-то десять минут вся компания, исключая, разумеется, конвойных Амана и Карима, сидела в кофейне «Эль-Фишави». Особенностью заведения были старинные зеркала, развешанные по стенам. Казалось, зеркала эти готовы поглотить каждого, кто входит в кофейню, но на деле выходило наоборот: благодаря им видимое пространство увеличивалось, и заведение казалось гораздо больше, чем было на самом деле.

Народу в кофейне было много, но едва только обслуга узнала господина директора полиции, как тут же нашелся свободный столик в укромном уголке, где никто не смог бы побеспокоить почтенных гостей и, тем более, ненароком подслушать их разговор.

Загорский, Саад Сидки, достопочтенный Рахмани и приказчик Валид расселись за столом. Принесли кофий и сахлаб – сладкий молочный кисель с орешками. Загорский отхлебнул сахлаба и поморщился: нельзя ли что-нибудь поплотнее – какой-нибудь кебаб или что-то в этом роде?

По едва заметному знаку главного полицейского специально для русского гостя принесли кебаб, в который тот впился своими молодыми крепкими зубами. Спутники его вежливо ждали, пока Загорский насытится.

– Ну вот, – сказал он спустя пять минут, – теперь можно начинать. Итак, господин Рахмани, паша заказал вам товара на триста тысяч, вы же привезли на миллион, чтобы у него была возможность выбрать. Что было дальше?

Удивленный Рахмани только руками развел. О том, что было дальше, господин Загорский и сам прекрасно знает: его ограбили.

– Нет-нет, я не об этом. Когда ваш паша должен явиться за брильянтами?

Рахмани задумался на секунду, что-то высчитывая в голове, потом с удивлением сказал, что клиент должен был прийти сегодня с утра, но почему-то не пришел.

– И почему же? – спросил молодой человек.

– Вероятно, потому, что незачем было. Бриллианты ведь украли.

– Думаете, он знал об этом?

Рахмани наморщил лоб. Ему трудно сказать. Газеты о краже, само собой, написать еще не успели, но слухи опережают любые газеты. Он мог случайно узнать и потому не прийти…

– Звучит неубедительно, – пожал плечами Загорский. – Даже если бы он как-то случайно узнал о краже, бриллианты все равно были ему нужны. Он должен был хотя бы прислать посыльного и узнать об их судьбе. Точно ли все украдено, или что-то осталось… Кстати сказать, он внес задаток за брильянты?

– Да, он внес, – кивнул Рахмани, и поморщился как от зубной боли, – Аллах всемилостивый, теперь еще и задаток возвращать!

Молодой человек на миг задумался: казалось, известие о задатке его удивило. Однако лицо его тут же просветлело.

– Ну, конечно, – сказал он. – Паша внес задаток и тем самым отвел от себя всяческие подозрения. Хотя на самом деле он ничем не рисковал: если сделка не состоится, задаток-то все равно ему вернут.

Египтяне переглянулись.

– Я не понимаю, что вы хотите сказать… – неуверенно начал господин Рахмани.

– Нет ничего проще, – Загорский отпил кофию и замер, как бы пробуя его на языке. – Да, так нет ничего проще. Воры влезли в магазин в тот момент, когда в нем появилась партия новых брильянтов, предназначенных для паши, точнее, для невесты его сына. Кстати, как все-таки звать этого вашего пашу?

Египтяне снова переглянулись. Ответил на вопрос почему-то Саад Сидки.

– Его зовут Ибрагим-паша.

– Прекрасно. Так вот, воры взломали магазин именно в тот момент, когда туда доставили брильянты для Ибрагима-паши. Этим самым они многократно увеличили свой куш. Однако о том, что новая партия брильянтов прибудет в магазин в этот день, знали только три человека: почтенный Рахмани, господин Валид и сам Ибрагим-паша. Господин Рахмани едва ли стал бы входить в сговор с грабителями и воровать брильянты сам у себя, тем более – незастрахованные. Может быть, магазин ограбил господин Валид?

И Загорский посмотрел на приказчика, который при этих словах сделался багровым, как помидор. Он открыл рот, но из него послышалось только сипение.

– Нет-нет, это невозможно, – упредил его Рахмани. – Валид служит у меня много лет, если бы он хотел меня ограбить, то сделал бы это давным-давно, а не ждал сегодняшнего дня.

Обелённый таким замысловатым образом приказчик поглядел на хозяина с благодарностью и, слегка наклонив голову, приложил руку к сердцу.

– Таким образом, остается только один подозреваемый – сам Ибрагим-паша, – подытожил Загорский. – Он замыслил это предприятие и нашел исполнителей. Когда подкоп был почти готов, сиятельный злоумышленник, желая увеличить куш, заказал у почтенного Рахмани дорогие украшения, а когда их доставили, попросту ограбил магазин. И доказательством всему вышесказанному служит тот факт, что после кражи он так и не явился за брильянтами. Хотя, не сомневаюсь, очень скоро потребует свой задаток назад.

При этих словах лица почтенного Рахмани и господина Валида как-то скислились. Саад Сидки, однако, смотрел на молодого человека с веселым интересом.

– Ход мысли впечатляет, – сказал он. – Однако, к сожалению, вывод неверен.

– Почему? – полюбопытствовал Загорский. – Вы не верите, что столь влиятельная фигура, как Ибрагим-паша, мог пойти на преступление?

Префект отвечал, что он, конечно, не верит в такое, но дело даже не в этом. Дело в том, что Ибрагим-паша не явился за брильянтами по совершенно иной причине. Ему было не до брильянтов, потому что… Тут Саад Сидки сделал небольшую эффектную паузу и через пару секунд закончил, словно хлыстом ударил, – потому что свадьба его сына расстроилась.

– О! – воскликнул Рахмани.

Господин Валид тоже не смог сдержать своего удивления. Загорский, однако, и бровью не повел.

– Судя по вашему виду, господа, об отмене свадьбы вы ничего не знали, – заметил он. – Насколько я могу судить, в газетах об этом пока тоже ничего не писали. Вопрос: откуда столь интимное дело известно господину Сааду Сидки?

Саад Сидки только плечами пожал. Он – директор полиции, его работа состоит в том, чтобы все знать. Загорский, однако, заметил, что при этих словах Рахмани отвел глаза в сторону. Несколько секунд молодой человек смотрел прямо на префекта, потом поднял руку, подзывая официанта. Вместо официанта, однако, подошел сам хозяин заведения и услужливо склонился к Загорскому.

– Скажите, почтенный, вы говорите по-французски? – спросил русский гость.

– Разумеется, мсье, – отвечал хозяин по-французски.

– Известен ли вам Ибрагим-паша?

Лицо египтянина расплылось в почтительной улыбке. Кто же не знает Ибрагима-пашу? Это очень видный и уважаемый человек.

– А как звучит его полное имя?

Сад Сидки метнул на ресторатора предупреждающий взгляд, но было поздно.

– Полное имя паши – Ибрагим Сидки Мухаммед Аль-Айат, – отвечал египтянин.

– Благодарю вас, и не смею больше задерживать, – улыбнулся Загорский.

Поклонившись еще раз, хозяин кофейни отошел прочь. Загорский выразительно посмотрел на Саада Сидки – на лице полицейского отразилась досада. Он повернулся к Рахмани и Валиду, что-то сказал им по-арабски, после чего те быстро откланялись и покинули заведение.

Загорский проводил их равнодушным взглядом, потом повернулся к господину префекту.

– Ибрагим Сидки, – проговорил он. – Интересно, случайно ли совпадение с вашей фамилией или…

– Хотелось бы знать, как вы догадались, – грубовато перебил его главный полицейский.

Загорский улыбнулся. Это совсем не сложно. Во-первых, они уже выяснили, что господин директор не горит желанием лично заниматься этим делом, однако заинтересован в том, чтобы его раскрыли. Во-вторых, он явно выгораживает Ибрагима-пашу, хотя они, опять же, выяснили, что префект не намерен покрывать преступников. И, в-третьих, он знает о семье Ибрагима-паши нечто такое, что могут знать только самые близкие люди. Поэтому Загорский и предположил, что господин директор – родственник паши. Эту его теорию подтвердил сначала хозяин кофейни, а потом и сам Саад Сидки.

Главный полицейский коротко кивнул. Господин Загорский лишний раз доказал свою проницательность. И он, Саад Сидки, лишний раз убедился в том, что правильно поступил, решив привлечь к расследованию их русского гостя. Осталась самая малость – установить, кто организовал ограбление и вернуть назад брильянты. И тогда господин студент с чистой совестью отправится домой, в далекую заснеженную Россию.

Выслушав господина директора, Загорский усмехнулся, с минуту думал, глядя куда-то в потолок, потом перевел глаза на собеседника.

– Есть у меня одна мысль, – сказал он. – Но чтобы ее воплотить, потребуется ваша помощь.

– Все, что пожелаете, – отвечал Саад Сидки.

* * *

Магазин господина Блюма с простым, но недвусмысленным названием «Дьяма́н»[6] был не самым блестящим и даже не самым крупным из ювелирных магазинов Марселя, но, пожалуй, самым известным в городе. Известность эту снискали ему широкие взгляды приказчиков и самого хозяина, Леона Блюма. Здесь не только можно было купить любую вещь, от дешевого серебряного колечка до брильянтовой диадемы, которой не побрезговала бы украситься сама королева Виктория, но и продать или заложить под щадящий процент любое почти ювелирное изделие. При этом никаких документов от собственников не требовалось, и никто не удивлялся и не устраивал некрасивых допросов, когда какой-нибудь пропойца, по виду простой моряк, вдруг приносил на продажу необыкновенной красоты рубиновые сережки или изумрудное колье. В конце концов, Великая французская революция случилась уже давно, и лозунг «Свобода, равенство, братство» был вполне усвоен обществом. И если бабушка какого-нибудь барона оставляла ему в наследство драгоценностей на сто тысяч, почему такая же щедрая бабушка не могла быть и у французского моряка, или рабочего, или уж сами решайте, у кого?

Именно поэтому в магазине мсье Блюма появлялись как вполне почтенные персоны, так и несколько двусмысленные фигуры, которым, казалось, совершенно нечего было делать в подобном заведении. Большое помещение, ярко освещенное в центре, имело, однако, множество достаточно темных углов, в которых регулярно совершались таинственные и, чего греха таить, не вполне законные сделки. Однако, как уже где-то было сказано, кто сам без греха, пусть кинет в грешников драгоценный камень.

У дверей заведения входящих встречали расторопные приказчики в черных брюках, черных жилетках и белоснежных сорочках, и, наметанным глазом определив характер и потребности клиента, вели либо под сияющие люстры на правую сторону зала, либо отводили в сумрачную левую часть, где никто не мог не только рассмотреть их, но даже и услышать, о чем они говорят.

Когда в дверь вошла прилично одетая молодая блондинка в шляпке фиалкового цвета и с такой же фиалковой вуалью на лице, одетая в элегантное прогулочное платье с контрастным поясом и пышными рукавами, казалось бы, ее должны были отвести к солидным клиентам под сверкающие люстры. Однако ничего подобного не произошло: ближайший приказчик встретил ее с обворожительной улыбкой на лице и безошибочно определил в ней человека, которого следует вести во тьму, налево. Что и было проделано незамедлительно.

Для начала, как и положено, приказчик представился барышне. Его звали Анри. Это был молодой брюнет с улиточными усиками, набриолиненную прическу его рассекал прямой пробор, под рукавами белой сорочки перекатывались крепкие мускулы.

– Сударыня, – сказал Анри, услужливо наклоняясь к барышне через прилавок, – чем могу служить?

Та смотрела на него несколько секунд, а потом вдруг неожиданно заплакала. Усики приказчика даже не шелохнулись, он глядел на барышню с выражением бесконечного терпения на загорелом лице. Она, впрочем, перестала плакать так же внезапно, как и начала.

– Вам нехорошо? – участливо осведомился приказчик.

– Да, – сдавленно отвечала девушка, лица ее нельзя было разглядеть под вуалью, – мне очень плохо. Со мной случилась трагедия.

Молодой человек в жилетке немедленно состроил сочувственную физиономию.

– Я, видите ли, должна была выйти замуж, – продолжала блондинка. – Но свадьба моя… она… она расстроилась!

И она снова зарыдала, негромко, но чрезвычайно жалобно. Учтивый приказчик предложил ей носовой платок, но она лишь махнула ручкой и вытащила из изящной смарагдовой сумочки свой собственный. Осторожно утерев слезы – так, чтобы не размазать тушь, – она спрятала платок и голосом гораздо более деловым сказала, что ее зовут мадемуазель Мари, и что, раз ей не суждено пойти под венец, она хотела бы продать приготовленные ей на случай свадьбы украшения. Сама она не из Марселя, но магазин господина Блюма ей рекомендовали знающие люди.

– Прекрасно, – кивнул приказчик, – вас не обманули. Репутация нашего торгового дома заслужена нами целиком и полностью.

И он выжидательно уставился на мадемуазель Мари.

Та приоткрыла сумочку и, сунув внутрь руку, вытащила крупный брильянт. В неярком свете левой половины зала он сиял необыкновенно загадочно, словно был не просто брильянтом, а упавшей с неба звездой.

– О! – воскликнул приказчик. – Если судить по размеру, камень не рядовой. Позвольте, я взгляну поподробнее.

Он подкрутил фитиль в лампе, стоявшей на витрине, так что вокруг них стало гораздо светлее, положил брильянт на бархатную салфетку, вооружился лупой и стал внимательно разглядывать камень. Брильянт оказался не только крупным, но и чистой воды.

– Неплохо, очень неплохо, – подытожил свое исследование мсье Анри. – Так вы хотите продать его или заложить?

– Да, – сказала барышня, но тут же поправилась. – То есть нет. Я не хочу его закладывать, я хочу продать. И не только его.

– Имеются ли у вас подобные брильянты еще? – ей показалось, что он спросил с каким-то веселым удивлением.

Она подтвердила, что имеются. Есть такие же, и даже крупнее.

– Сколько же у вас всего таких камней? – приказчик глядел на нее очень внимательно.

– Двадцать… или даже чуть больше, – как-то неуверенно отвечала мадемуазель Мари.

– И они все при вас?

– Да. Все они при мне.

Приказчик бросил быстрый взгляд в глубину зала.

– Но… – сказал он негромко, – как же вы не боитесь ходить одна с камнями такой ценности?

Сквозь вуаль было видно, как улыбнулась барышня. У нее есть охрана. Она оставила ее за дверями заведения, но, случись чего, ее люди по первому зову придут ей на помощь. Приказчик заверил ее, что необходимости в этом не возникнет: их заведение прекрасно охраняется.

В этот миг он бросил случайный взгляд за спину барышни, и лицо его переменилось. За спиной мадемуазель Мари маячил сгорбленный, дурно одетый старик. Впрочем, приказчики папаши Блюма видели и не такое, здесь привыкли не доверять первому впечатлению, однако странно было, что старец шатается по магазину совершенно неприкаянный.

– Что вам угодно, любезнейший? – белозубая улыбка приказчика чуть не ослепила старика и он, кажется, не успел даже разглядеть лежащий на бархатной салфетке брильянт, который был немедленно накрыт носовым платком.

– Имею, – прохрипел старик, лицо которого частично находилось в тени, видна была только острая и кривая, как дьявольский рог, седая борода, – имею предложить вашему заведению приличный гешефт…

– Одно мгновение!

Приказчик щелкнул пальцами, от двери к нему поспешил охранник и быстро увел старика, который недовольно хрипел что-то себе под нос.

Барышня проводила старика глазами, потом повернулась к мсье Анри.

– Итак, что вы скажете о моем предложении?

Приказчик ослепительно улыбнулся. Предложение весьма заманчивое. Однако это весьма серьезное дело, и сам он не полномочен его решать, он должен доложить хозяину, мсье Блюму.

– Так доложите, – велела она, нетерпеливо топнув ножкой.

Анри отправился докладывать мсье Блюму. Он отсутствовал минут пятнадцать, так что барышня стала нервно поглядывать в сторону выхода. Когда она почти совсем уже потеряла терпение и собиралась уйти, приказчик возвратился в сопровождении хозяина магазина. Леон Блюм оказался невысоким коренастым стариком лет шестидесяти с широкой седеющей бородой и быстрыми, как мыши, глазами.

Блюм осмотрел камни, принесенные барышней, с одного взгляда оценил качество и выразил желание приобрести их все – если, разумеется, они сойдутся в цене с прекрасной мадемуазель. Мадемуазель Мари не стала слишком дорожиться, и они довольно быстро ударили по рукам. Хозяин магазина был явно доволен, а барышня так и просто не скрывала своей радости. Однако тут же выяснилась небольшая загвоздка. Все дело в том, что у мсье Блюма не было сейчас на руках такого количества наличности. Он предложил выписать чек, но барышня непременно хотела наличных.

– В таком случае, – сказал мсье Блюм, проницательно поглядывая на мадемуазель Мари из-под нависших бровей, – приходите со своими камнями завтра. Сейчас уже вечер, но завтра к утру у меня на руках будет требуемая сумма.

На том и порешили.

* * *

На следующее утро, часов около десяти, мадемуазель Мари, теперь уже в платье оливкового цвета и в шляпке, подобранной в тон ему, решительно переступила порог магазина «Дьяман». Сквозь светло-зеленую вуаль лицо ее различалось гораздо лучше, чем накануне, и стало ясно, что девушка – совершенно очаровательна.

Прямо на пороге барышню встретил молодой приказчик – тоже брюнет, хоть и не такой атлетически сложенный, как вчерашний, и без усиков, но весьма интересный. Он поклонился ей приветливо и в то же время с достоинством.

– Мадемуазель Мари, – в голосе его не было вопроса, он, кажется, сразу и без всяких сомнений распознал гостью, – вас ждут.

И повел ее в привычную уже левую часть магазина, где в дальнем сумеречном углу видна была небольшая дверь.

– А где мсье Анри? – спросила она, придерживая свою смарагдовую сумочку маленькой ручкой – ей вдруг почему-то сделалось очень тревожно, и захотелось оказаться на улице, где ждала ее надежная охрана.

Новый приказчик отвечал, что мсье Анри будет позже, но это ничего, он им не нужен, потому что ею займется сам мсье Блюм. Эти слова немного успокоили барышню, и в дверь она нырнула весьма решительно. За ней последовал и приказчик.

За дверью был небольшой темноватый коридорчик в три шага, в конце его – еще одна дверь. Мадемуазель Мари оглянулась на провожатого. Тот улыбнулся ей, но в полутьме улыбка эта почему-то показалась ей зловещей.

– Куда вы меня ведете? – пробормотала она. – Я не хочу…

– Не волнуйтесь, – отвечал он решительно, – мсье Блюм ждет вас у себя в кабинете.

И, открыв дверь, почти втолкнул барышню внутрь.

Кабинет мсье Блюма оказался обставлен довольно скупо. Светло-коричневый дубовый стол у окна, которое сейчас закрывали железные жалюзи, за столом – кожаное кресло в тон столу, на столе – терракотовый гроссбух, чернильный прибор, выкрашенное в золотой цвет пресс-папье и счеты. С другой стороны стола стоял стул с резной спинкой, у левой стены возвышался несгораемый шкаф, у правой – небольшой плюшевый диванчик для отдыха. На диване, составив ноги вместе, словно школьник, сидел сам хозяин магазина Леон Блюм. Он глядел на вошедших снизу вверх, запрокинув голову, широкая седеющая борода его смотрела почти параллельно полу.

– Здравствуйте, мсье Блюм, – проговорила несколько сбитая с толку мадемуазель Мари.

– Здравствуйте, мадемуазель, – закивал хозяин, при этом глаза его, быстрые как мыши, все время бегали по сторонам, так что разглядеть их было никак нельзя.

После этого он неожиданно ловко для человека уже немолодого вскочил с дивана и чмокнул руку барышне. Приказчик, стоявший за спиной мадемуазель Мари, улыбнулся как-то криво.

– Итак, наше дело, – проговорила гостья, решительно беря инициативу в свои руки.

– Да, да, дело, – снова закивал хозяин, и снова он не глядел на барышню, и снова глаза его бегали. Но все-таки он, кажется, наконец овладел собой и проговорил каким-то просительным тоном. – Я, к сожалению, вынужден уйти, но наш с вами договор исполнит мой работник.

И он вытянул шею вперед, как бы указывая бородой на приказчика, все еще стоявшего за спиной барышни. После этого случилось неожиданное: не говоря больше ни слова, Блюм опрометью кинулся к двери и выбежал вон. Приказчик немедленно закрыл за ним дверь. В руке у него блеснул ключ, и он два раза повернул его в замке.

– Что происходит? – изумленно проговорила Мари, голос ее задрожал то ли от страха, то ли от возбуждения.

– Нам нужно поговорить, – отвечал приказчик, указывая ей на диван, откуда только что позорно дезертировал мсье Блюм, а сам сел в кресло хозяина, прямо за дубовый стол.

– Говорить? О чем нам с вами говорить? – барышня, кажется, овладела собой, голос ее больше не дрожал.

– Я прошу вас присесть, воспитание не позволяет мне сидеть в присутствии дамы… – начал было приказчик, но она прервала его.

– Если так, тогда встаньте. И, к слову сказать, вы не представились.

Он поднялся и слегка поклонившись, произнес:

– Нестор Загорский, к вашим услугам.

Несколько секунд она глядела на него молча, потом неожиданно усмехнулась.

– Судя по имени, вы русский. Но что вы делаете в Марселе? Или вы перепутали ваш русский Ледовитый океан с нашим Средиземным морем?

Он улыбнулся и покачал головой: нет, он ничего не перепутал. И, кстати, не могла бы мадемуазель Мари снять вуаль, а то у него странное впечатление, что он участвует в комедии дель арте…[7]

– Если кто и ломает здесь комедию, так это вы, – сурово отвечала она. – Сию же секунду откройте дверь и выпустите меня наружу.

Загорский покачал головой и с явным сожалением развел руками. Увы, он не может. Все дело в том, что он здесь по заданию директора полиции Каира господина Саада Сидки.

Услышав это, она вздрогнула.

– Ага, – сказал он, – вижу, это имя вам знакомо. Что ж, тем проще нам будет найти общий язык.

Она пожала плечами. Какое дело полиции Каира до скромной французской гражданки?

– До скромной французской гражданки – никакого, – отвечал он. – Зато полиция интересуется некой Элиз Леско, до недавнего времени – невестой сына Ибрагима-паши. Невестой, которая самым неожиданным образом сбежала из-под венца.

– В таком случае, какое дело полиции до семейных неприятностей Ибрагима-паши? – от лица ее, полускрытого вуалью, вяло сейчас ледяным холодом.

– Семейные неприятности тут не при чем, – отвечал Загорский. – Полицию интересуют брильянты, украденные из магазина достопочтенного Рахмани. Брильянты эти были заказаны для вашей свадьбы с сыном Ибрагима-паши, Анваром Сидки. Однако, как вы, конечно, знаете, они не понадобились, поскольку свадьба расстроилась.

Мадемуазель Мари – она же Элиз Леско – усмехнулась и присела, наконец, на диван, крепко держась за свою смарагдовую сумочку.

– Тот факт, что я передумала вступать в брак с Анваром – это мое личное дело, – сказала она гневно. – И я не могу за это преследоваться ни по каким законам – ни по египетским, ни, тем более, по французским.

Загорский с сожалением развел руками. Кажется, мадемуазель Мари не слишком внимательно его слушала. Или, может быть, он сам не слишком ясно выразился. Все дело в том, что ее подозревают в краже брильянтов на миллион франков. Точнее сказать, подозревали. Потому что, если заглянуть в ее сумочку, там как раз обнаружатся эти самые украденные брильянты. И подозрение, таким образом, станет непреложным фактом.

– Это не те брильянты, – быстро сказала Мари.

– А где те? – так же быстро спросил молодой человек.

Некоторое время она молча глядела на него сквозь вуаль, потом сказала с досадой:

– Вот дьявол, откуда вы только взялись на мою голову?!

Загорский улыбнулся. Сказать по чести, в число подозреваемых пропавшая невеста попала последней. Среди подозреваемых был негр-нубиец, приказчик Валид, даже сам хозяин магазина достопочтенный Рахмани. И в самом деле, согласитесь, большой соблазн – украсть камни у себя самого, а потом получить за них миллионную страховку. Вот только оказалось, что Рахмани не успел застраховать камни а, следовательно, никакой выгоды, кроме убытков, от всей этой истории не получил.

Загорский заподозрил даже Ибрагима-пашу, который так удачно заказал большую партию брильянтов, что они попали в магазин незадолго до того, как его ограбили, а потом не пришел за ними. Однако оказалось, что Ибрагим-паша не пришел за брильянтами только потому, что свадьба его сына расстроилась и брильянты были уже не нужны. Таким образом, чтобы отыскать похитителей, осталось выяснить, по чьей именно вине расстроилась свадьба…

– Кстати, – перебил сам себя Загорский, – вот чего я не могу понять. Если вы – охотница за деньгами, почему бы вам было просто не выйти замуж за Анвара Сидки? Не сомневаюсь, что он окружил бы вас необыкновенной роскошью, вы бы не знали отказа ни в чем.

– Почему я не вышла замуж? – она в негодовании сдернула шляпку вместе с вуалью, золотые волосы рассыпались у нее по плечам, в зеленых глазах плескался яростный огонь. – Как, по-вашему, выглядит замужество в Египте, особенно, если речь идет о человеке столь богатом, как Анвар Сидки?

– Вы имеете в виду… – начал было Загорский.

– Я имею в виду, что это не западная свадьба. Египет – это мусульманский Восток, и девушка, выйдя замуж, попадает не в семью жениха, а в гарем, где полно таких же, с позволения сказать, счастливых избранниц. Да ни одна уважающая себя европейская женщина не пошла бы на такое.

Загорский понятливо кивнул: уважающая себя женщина вместо этого решила провернуть крупную аферу и ограбить ювелирный магазин. Обидно видеть, что такая красивая девушка встала на кривую стезю воровства.

– Боже мой, – засмеялась она, – красивая девушка! Уж не собираетесь ли вы сделать мне предложение прямо тут?

И так улыбнулась молодому человеку, что тот покраснел.

– Нет, – сказал он с легкой досадой, – я здесь не за этим.

Смех ее оборвался, она глядела серьезно. Ну, раз уж разговор у них пошел такой откровенный, пусть хотя бы объяснит, как он ее выследил. После того, как мадемуазель Мари сбежала от сына паши, она была очень осторожна, но ни разу не заметила никакой слежки.

Загорский кивнул: это было совсем непросто, ведь ее окружали сообщники, однако ему это удалось. Он в юности играл в домашнем театре и приобрел некоторые навыки перевоплощения. У него был целый набор образов, которые он регулярно менял, чтобы не вызвать ее подозрения.

– Постойте, – сказала она, как будто что-то вспоминая, – значит, чопорный англичанин на пароходе из Суэца – это вы?

Загорский наклонил голову, и в глазах его зажегся озорной огонь.

– И тощая монахиня-бенедиктинка в гостинице рядом со мной – тоже вы?

Загорский кивнул.

– Это я, – подтвердил он. – И даже вчерашний сумасшедший старик в ювелирном магазине, предлагавший приказчику изрядный гешефт – это тоже я.

Она всплеснула руками, глядя на него с искренним восхищением.

– У вас настоящий талант, вам надо играть на театре!

Загорский, слегка смутившись, отвечал, что у него несколько иные планы на жизнь. Но, впрочем, это сейчас неважно. Насколько он знает, мадемуазель Мари еще не успела продать ни один из украденных камней. Так что сейчас он бы хотел, чтобы она в присутствии французской полиции передала ему под опись все похищенные в магазине господина Рахмани драгоценные камни.

Барышня смотрела на него с удивлением. Неужели он это серьезно? Он не только предлагает ей отдать все брильянты, но и самой сдаться правосудию? Да понимает ли он, чем это чревато для нее? Ее посадят в тюрьму на много лет, на волю она выйдет уже старухой.

Загорский кивнул. Он все продумал: они оформят явку с повинной. Приговор в этом случае не будет слишком суров, возможно, она даже отделается условным сроком.

Мадемуазель Мари только головой покачала.

– Вы не знаете египетских законов. Ни о каком снисхождении не может быть и речи.

– А если вас будут судить во Франции?

– Все равно. Чего ради мне менять богатую и свободную жизнь на тюремную камеру с мышами и тараканами? Только затем, чтобы какой-то мальчишка из далекой России потешил свое самолюбие? Нет, никогда.

Видно было, что Загорский изумился.

– Но что же вы намерены в таком случае делать? – спросил он.

– Все очень просто, – отвечала она. – Вы останетесь здесь, а я уйду. И никто меня не удержит.

Рука ее скользнула в сумочку и в следующую секунду показалась наружу. Теперь она сжимала маленький короткоствольный револьвер, который глядел прямо на Загорского.

– О, – сказал тот с любопытством, – кажется, это «Уэбли» номер 2, знаменитый «бульдог». Это ведь новинка, о ней писали в газетах. Позвольте, я взгляну…

И он, привстав с кресла, с горящими, как у мальчишки, глазами, потянулся к револьверу.

– Сидеть! – негромко велела она, и стволом указала ему обратно на кресло.

– Ах, да, – спохватился Загорский, – я совсем забыл.

Он опустился в кресло и нахмурился, не глядя на Мари. Похоже, он о чем-то напряженно думал. Однако она не намерена была ждать, пока он до чего-то додумается.

– Ключи! – сказала она.

Он кивнул рассеянно. Да, конечно, ключи. Вот только с ключами загвоздка. Ведь если он отдаст ей ключи, она наверняка попытается сбежать.

– Не попытаюсь, а сбегу, – сказала мадемуазель, сурово нахмурившись, от чего, кажется, сделалась еще более очаровательной.

Он печально покачал головой. Нет, не сбежит, а именно попытается. Все дело в том, что на улице ее ждет наряд полиции – об этом побеспокоился он, Загорский. Полицейские уже взяли ее сообщников и ждут только окончания их разговора, чтобы арестовать мадемуазель Мари. Она попытается уйти, они начнут стрельбу и, вне всякого сомнения, убьют ее.

– Откуда здесь полиция, вы блефуете, – сказала она неуверенно.

Он только руками развел: нельзя же быть такой недоверчивой! Саад Сидки временно назначил его комиссаром каирской полиции с соответствующими полномочиями. А как бы иначе он убедил старика Блюма уступить им его собственный кабинет?

– Так что мне делать? – вскричала она в отчаянии. – Я не пойду в тюрьму! Там крысы, тараканы, там жестокое обращение! Я лучше умру! Здесь и сейчас… Потому что я ни в чем не виновата! Это все Деметриос! Он заморочил мне голову, он заставил меня ввязаться в эту мерзкую затею! Они воспользовались мной и теперь хотят от меня избавиться…

– Давайте-ка по порядку, – перебил ее Загорский. – Кто такой Деметриос и как вас заставили участвовать в ограблении?

Из дальнейшего невнятного рассказа барышни, перемежаемого всхлипами и слезами выяснилось следующее. Некий греческий красавец – тот самый, похожий на Абдул-Меджида – познакомился с мадемуазель Мари в Париже. Она была бедной модисткой, а он показался ей очень состоятельным, так красиво ухаживал за ней, был так галантен и так красив, что она не устояла и влюбилась в него без памяти. И тогда он уговорил ее – да, да, уговорил, и она даже не помнит, как это было, это был какой-то гипноз, он уговорил ее поехать в Каир, самый волшебный город на свете, как говорил Деметриос. А там ее познакомили с Анваром Сидки, и он стал за ней ухаживать, а Деметриос сказал, что надо сделать вид, будто Анвар ей нравится и она готова ответить на его ухаживания, потому что отец Анвара – такой влиятельный человек, что в противном случае их просто не выпустят из Египта, а бросят в страшный местный зиндан.

– И вы поверили? – с упреком спросил Загорский.

Она заплакала. Все это время она как будто находилась под гипнозом, она лишена была своей воли. Деметриос обещал, что все будет хорошо, что проявленная ей благосклонность к Анвару ничего не значит, но позволит им выиграть время и подготовить бегство. И она сделала вид, что ей приятны ухаживания Анвара Сидки, но не уступала его домогательствам окончательно, говоря, что воспитание не позволяет ей иметь дело с мужчинами, кроме как через законный брак. И тогда он, распаленный, предложил ей замужество, а она, по совету Деметриоса, дала свое согласие.

– Это ничего не значит, – убеждал ее возлюбленный, – пока вас не сочетали браком, всегда можно отказаться от слова.

О том, что она стала пешкой в бесчестной воровской игре, Мари догадалась только после того, как они с Деметриосом покинули Египет. Пока они плыли на корабле, он попросил ее помочь продать драгоценности. Он говорил, что это его фамильные украшения, но девушке продавать их удобнее, это не вызовет подозрений. Однако по дороге к Марселю в порту Мессины на корабль доставили свежие газеты, и она прочитала, что в Каире была ограблена ювелирная лавка господина Рахмани. Ущерб оказался огромным, что-то около миллиона франков. Еще в газете писалось, что из лавки были украдены брильянты, заказанные Ибрагимом-пашой для свадьбы своего сына Анвара Сидки. Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы увязать все события вместе. Сердце у нее упало: она стала соучастницей банального ограбления. Впрочем, если подумать, не такого уж банального. Что делать? Попытаться бежать в ближайшем же порту? Однако она уже заприметила на корабле соглядатая, который издалека присматривал за ней. Очевидно, это был один из сообщников Деметриоса. Если она себя откроет, неизвестно, что сделают с ней эти бандиты.

Не подавая вида, что она обо всем знает и никак не обнаруживая своего страха перед Деметриосом, она продолжала вести себя как ни в чем ни бывало. Однажды вечером она притворилась спящей, а когда Деметриос вышел из каюты, она незаметно последовала за ним на вторую палубу, и ей удалось услышать разговор бандитов между собой. Среди сообщников был один араб, а потому разговор шел по-французски. Благодаря этому она все поняла. Сообщники уговаривали Деметриоса разделаться с ней поскорее, поскольку Мари – единственная ниточка, по которой их могут обнаружить полицейские ищейки. Деметриос, однако, отвечал, что пока они не сбыли ворованное с рук, девушка им нужна как прикрытие. А дальше будет видно…

– И вам не пришло в голову обратиться к капитану корабля? – спросил Загорский недоверчиво.

– Конечно, я думала об этом, – сказала Мари. – Но я была так напугана, мою волю совершенно парализовало. Да и не было у меня никаких доказательств, только слова. Это значило, что до прибытия в порт их никто не стал бы арестовывать, а за это время они бы легко избавились от меня…

– И вот вы прибыли в Марсель, – сказал он.

Она кивнула. Да, они прибыли в Марсель. Деметриос и сообщники все время ее сопровождали, хотя и держались на некотором расстоянии, боясь, что при продаже брильянтов могут заподозрить Мари, а вместе с ней и их.

– На что же вы надеялись? – Загорский глядел на нее с удивлением. – На то, что вы продадите брильянты, и вас оставят в покое?

Она покачала головой и посмотрела на него снизу вверх. В глазах ее стояли слезы.

– Нет, – проговорила она дрогнувшим голосом. – Я надеялась продать брильянты и попросить кого-нибудь из приказчиков или даже самого Леона Блюма вывести меня отсюда черным ходом.

– Однако на вашем пути встал я, и смешал вам все планы, – невесело усмехнулся Загорский. – Впрочем, может быть, это не так уж и плохо. Во всяком случае, у вас сейчас гораздо больше шансов сохранить свою жизнь, чем до нашего знакомства.

Она печально улыбнулась. Жизнь – может быть, но не свободу. Если она скажет, что поучаствовала в ограблении, сама об этом не зная, ей вряд ли поверят, уж слишком многое в этой истории зависело от нее.

– Вы правы, – сказал он, – риск слишком велик. Мне надо немного подумать.

Она умолкла, пораженная его хладнокровием. Впрочем, думал он совсем недолго. Спустя каких-нибудь полминуты он поднял голову и улыбнулся ей. Улыбка его была такой светлой и обаятельной, что она не выдержала и улыбнулась в ответ, хотя и довольно сердито.

– Ну? – сказала она. – Что же вы надумали?

– Увы, – отвечал он, – ничего оригинального. Впрочем, здесь оригинальное и не требуется. Вся штука в том, что полиция охотится не за вами, а за брильянтами. И если брильянты вернутся в целости и сохранности, остальное уже никого не будет интересовать. Так вот, я полагаю, что мне нет никакого резона вас ловить, главное – получить брильянты. И если вы мне их оставите, я вас отпущу на все четыре стороны – тем более, что я в вашу историю поверил.

– А что вы скажете полиции?

– Скажу, что вы перехитрили меня и сбежали. А полиции достанутся ваши сообщники. Или, может быть, вы надеялись спасти от тюрьмы этого вашего Деметриоса?

– Не на что я не надеялась, – отвечала она сердито, – этот мерзавец играл моей судьбой, моей свободой и жизнью! Он использовал меня втемную, после чего собирался отправить на тот свет.

– Отлично, – сказал Загорский, – будем считать, что мы пришли к соглашению.

Мадемуазель Мари кивнула.

– В таком случае, каков порядок действий?

– Во-первых, – сказал он, – уберите револьвер.

Она заколебалась, глядя на него. Загорский улыбнулся ей, и она неожиданно заметила, какие удивительные у него глаза – не голубые, не черные, не карие, а какие-то смешанные, каре-зеленые.

– Не бойтесь, – сказал он, – я не воспользуюсь силой.

Они помедлила секунду, но все-таки спрятала револьвер в сумочку.

– Прекрасно, – кивнул он, – теперь брильянты.

Она вытащила из сумочки увесистый мешочек из красного бархата и передала ему.

– Тут все? – спросил он.

– Все, – сказала она и почему-то отвела глаза.

– Хорошо, – сказал молодой человек, – верю вам на слово.

Она топнула ножкой и, что-то чуть слышно бормоча, с досадой сунула руку в сумочку. Вытащила еще один мешочек, поменьше и, не глядя на Загорского, сунула его ему в руки.

– Благодарю, – сказал он. – Я бы с удовольствием оставил их вам, но когда их недосчитаются, решат, что их украл я.

– Ах, довольно, – отмахнулась она, – уговор есть уговор.

– И, наконец, сам побег, – он вытащил ключи из кармана и протянул ей.

Она посмотрела на него с удивлением. Он же сам говорил, что если она попытается выйти, ее задержит полиция. Он кивнул.

– Это если только вы попытаетесь выйти через дверь. Но эти ключи открывают жалюзи на окнах. Вы откроете их, спрыгнете на землю – тут совсем невысоко – и отправитесь, куда вам только захочется.

– А вы? Они же спросят, почему вы меня отпустили?

Загорский пожал плечами.

– Скажу, что вы угрожали мне пистолетом.

Она поморщилась. Нет, этого недостаточно, это неубедительно, это только слова. Нужно что-нибудь вещественное. Предположим, она ударила его пистолетом, он потерял сознание и упал на пол. А она забрала ключи и сбежала.

Загорский неожиданно засмеялся.

– Понимаю, – сказал он, улыбаясь, – я сорвал вам все планы, и вам очень хочется дать мне по физиономии.

– Физиономия здесь не при чем, – неожиданно отвечала она, – я буду бить по затылку.

– Идет, – сказал Загорский. – Только бейте не очень сильно, вскользь – не хочу сделаться инвалидом.

Они открыли и подняли жалюзи, потом Загорский повернулся к ней в профиль, чтобы удобнее было его бить. Несколько секунд она молча смотрела на него.

– Жалко, – сказала она наконец.

– Не жалейте, – отвечал он, – если ударите правильно, будет лишь небольшая ссадина и шишка, которая быстро заживет.

Она покачала головой.

– Я не о том. Жаль, что мы с вами не встретились раньше и при других обстоятельствах.

Он молчал, не глядя на нее. Наконец она вздохнула.

– Ладно, – сказала она, – закрывайте глаза.

Он послушно зажмурился и стал ждать удара. Секунды текли, однако удара все не было. Вместо удара он вдруг почувствовал на щеке слабое трепетание бабочкиных крыльев – это был поцелуй, которого меньше всего ждал он сейчас.

Затем раздался легкий шорох, и когда Загорский открыл глаза, кабинет был уже пуст, только открытое окно зияло, как путь в неведомые миры.

– Вот черт, – вздохнул Загорский. – Видимо, придется бить себя самому…

Британский оборотень

Городок Вильгельмсгафен, расположившийся на северо-западе Германии, а, точнее сказать, приткнувшийся к военному порту у Северного моря, выглядел поселением настолько незначительным и унылым, что вернее всего казалось называть его городишком – и то было бы много чести. Весь смысл здешнего существования, кажется, только и состоял в обслуживании военного порта, а люди, жившие тут, представлялись неким малозначимым приложением к могучим броненосцам и крейсерам, чьи вздымавшиеся вверх трубы несколько разнообразили унылый северный пейзаж, придавая ему выражение значительное и даже почти сказочное.

Как пишут в бульварных романах, климат в городке оставлял желать лучшего – проще говоря, был вполне собачьим. Вялое прохладное лето и какая-то брюзгливая, недоношенная зима наводили уныние на туземцев, из чего сами собой следовали попойки, ссоры, чрезмерные мордобития и прочие эксцессы, не вполне сочетающиеся с цивилизованным образом жизни, которым традиционно и не без оснований гордилась Германия.

Когда же в городе начинались дожди, жизнь в нем скукоживалась до минимума, а сам Вильгельмсгафен, казалось, просто растекался в небольшую серую лужу на благонамеренной бюргерской физиономии второго рейха. Тогда границы между самим городом и предместьями совершенно стирались, как стирались они между распростершимися вокруг полями и лесами.

Как раз на границе предместий и города, несколько на отшибе от остальных, стояла вполне ординарная для этих мест двухэтажная дача, окруженная яблоневым садом. Неподалеку от забора, огородившего дачу и сад, мок сейчас под дождем некий господин чуть моложе средних лет. Дождь вкупе с ночной темнотой, которая обступала его со всех сторон, делали мокрого господина почти невидимым для постороннего глаза, в то время как сам он видел все и, более того, с особенным вниманием вглядывался в дом, рядом с которым стоял.

Судя по всему, интерес его был неслучайным – иначе зачем бы покрываться влагой и упревать на темной улице, вместо того, чтобы отправиться домой, тяпнуть стаканчик шнапса и, забравшись в теплую кровать, смотреть сны, которые пошлет ему заботливый Морфей? И в самом деле, означенный господин наблюдал за домом не первую неделю и знал, что несмотря на скромные размеры дачи, здесь жило некоторое количество людей – или по крайней мере, они регулярно тут появлялись. Мужчины и женщины, исчезавшие в недрах дома, судя по их виду, относились к обеспеченной публике – об этом, в частности, свидетельствовали их элегантные наряды и украшения, вроде золотых часов и дорогих перстней на пальцах.

Из тех, кто появлялся в доме, стоило отметить одного мужчину и его спутницу, совсем юную даму – похоже, они были постоянными насельниками дачи и проводили там не только дни, но и ночи. Однако прямо сейчас дом стоял пустой: некоторое время назад две фигуры, мужская и женская, облачившись в дождевики, прошли через сад и вышли на улицу.

Проводив парочку взглядом, мокнущий человек некоторое время из осторожности выжидал, не обращая внимания на дождь, который стекал по нему ручьями. Затем он быстро подошел к калитке, вытащил из кармана плаща кусачки для разрезания колючей проволоки, вырезал часть ограждения и благополучно пробрался в сад. С крыши дома лились такие потоки, как будто на нее мочились горные тролли, ставни на окнах были наглухо закрыты, изнутри не проникало малейшего лучика света, и все здание казалось совершенно необитаемым. Если бы незваный гость не видел своими глазами, как совсем недавно изнутри вышли люди, он бы дал голову на отсечение, что дача пустует по меньшей мере в течение месяца. Эта странная заброшенность безусловно жилого дома пугала и настораживала. Вероятно, именно поэтому он сейчас топтался в тени большой яблони, не решаясь взломать замок парадного входа и войти внутрь, чего, очевидно, очень ему хотелось.

В конце концов неизвестный искатель приключений обошел дом с тыла, и тут ему улыбнулась удача. Окно, располагавшееся под самой крышей, было не только не защищено ставнями, но и полуоткрыто: вероятно, оно вело на чердак, и хозяева, уходя, попросту забыли его закрыть. Оставалась самая малость – добраться до этого окна. На счастье, рядом с домом стояла хозяйственная постройка, что-то вроде старого сарая, а уже с крыши сарая вполне можно было влезть в окно. Сарай, впрочем, тоже был довольно высоким, но эту задачку незваный гость решил легко.

Вплотную к сараю стояла большая деревянная бочка для сбора воды. Пришелец, поднатужившись, опрокинул эту бочку, и, когда вода вылилась на землю, и без того мокрую, как во время всемирного потопа, бочка была поставлена на попа, а человек в дождевике ловко залез на нее и встал ногами на крепкое дно. Затянув ремень своего дождевика, он уцепился пальцами за выступ в стене и довольно ловко подтянул себя вверх. Спустя полминуты он оказался уже на крыше сарая – отсюда до раскрытого окна было совсем недалеко. К счастью, дождь поутих, и неизвестный теперь не рисковал соскользнуть со стены и, упав на землю, сломать себе шею.

Спустя минуту господин в дождевике через окно влез в дом – внутри царила кромешная тьма. Незваный гость сунул руку в карман, вытащил оттуда электрический фонарь и нажал на пружину. На мгновение луч света осветил белую стену – и тут же снова стало темно: любитель приключений получил сокрушительный удар по затылку и без чувств повалился на пол.

Теперь в полной тишине слышна была только льющаяся с крыши вода, да раздавались снаружи чьи-то далекие мерные шаги. Если бы пришелец сейчас вдруг очнулся и выглянул из окна, он увидел бы, как в дальнем конце улицы в форменном плаще с высоко поднятым воротником идет под дождем полицейский. Но неизвестный лежал в беспамятстве, выглянуть никуда не мог, и страж порядка прошел мимо, глубоко засунув руки в карманы и ежась от затекающих за шиворот капель.

Когда господин в дождевике пришел, наконец, в себя, в комнате, которую он ошибочно посчитал чердаком, было довольно светло. По углам вздрагивали тени от стоящей на комоде керосиновой лампы, сам же он, как стало ясно, лежал на полу в помещении, более всего похожем на спальню молодой женщины.

Слегка повернув голову набок, он увидел в трех шагах от себя мягкое кресло, в котором, забросив ногу на ногу, сидела эта самая женщина – молодая, почти юная, весьма интересная собой и к тому же в атласном бордовом платье. У хозяйки спальни были каштановые, постриженные в каре волосы и голубые глаза, высокие скулы и маленький рот – красный то ли от губной помады, то ли просто по молодости лет.

Неизвестный рванулся было, надеясь встать с пола, но не смог: пока он лежал в обмороке, руки и ноги ему надежно связали. Но еще больше напугало его то, что голубоглазая барышня держала в своих маленьких руках его бумажник, извлеченный из бокового кармана дождевика. Более того – она не только держала бумажник, но и внимательнейшим образом рассматривала его содержимое.

– Вы, господин Глаус, весьма недурно вышли на этом фото, от оригинала не отличить, – внезапно сказала она, не глядя на лежащего у ее ног человека. – Однако полицейский мундир идет вам больше, чем этот насквозь промокший дождевик. Я вас заприметила еще несколько дней назад, когда вы шныряли возле дома. Как вы понимаете, окно я гостеприимно открыла по той же причине – хотелось узнать, как далеко пойдет ваше любопытство. И гостеприимство мое было вознаграждено – мне посчастливилось лично ударить вас по голове этой бронзовой пепельницей, когда вы вломились в мою спальню. И вот теперь вы лежите передо мной, связанный и напуганный, и скажу откровенно, вам есть чего бояться. Вы, конечно, спросите, почему я просто не вывалила вас из окна наружу как мешок с требухой, чтобы вы свалились вниз, сломали руки и ноги и отбили себе все потроха? На это я отвечу просто: всему свое время.

Дослушав эту весьма суровую тираду, Глаус приподнял голову и с отчаянием в голосе пробормотал:

– Не губите… Клянусь Богом, я ни в чем не виноват.

– Кто здесь виноват, а кто нет, решаю я, – прервала его хозяйка комнаты. – А вы, если хотите остаться живым, будьте любезны, ответьте на мои вопросы. Но только отвечать придется честно, ничего не утаивая – иначе за вашу жизнь я не дам и ломаного гроша.

– Конечно, фройлен, – жарко заговорил он, – конечно, мне нечего таить, я все скажу, как на духу.

Голубоглазая хозяйка, кажется, пропустила последнюю фразу мимо ушей и сейчас снова вглядывалась в его удостоверение. Итак, из документов господина Глауса видно, что он – вахмистр городской полиции. Однако она ни разу не слышала, чтобы местные полицейские лазили ночью по чужим квартирам. Следовательно, его кто-то подослал. Вопрос – кто и зачем?

– Никто меня подсылал, – с дрожью в голосе отвечал Глаус. – Клянусь всем, чем хотите, никто!

– Для чего же вы здесь?

Полицейский принял покаянный вид. Он всего только хотел чем-нибудь поживиться в доме у госпожи. Вот до чего довела его треклятая нужда и маленькое жалованье!

– Если вы на меня донесете, я погиб, – бормотал он, пряча глаза от пристального взгляда девушки, который жег его, как огнем. – Отпустите меня, ради Бога, я вам даю слово сделаться честным человеком…

Барышня задумчиво покачала на руке его бумажник, словно взвешивая.

– Выходит, я должна поверить, что вы – простой грабитель, и больше ничего, – проговорила она, скептически улыбаясь. – И вы забрались сюда совершенно случайно, без всякой предварительной подготовки?

Он забормотал, что он, конечно, следил за домом, видел, что оттуда выходит солидные люди, и решил, что здесь наверняка есть, чем поживиться. Но он теперь очень раскаивается, и никогда больше не позволит себе нарушать закон, и вообще, он…

– Тихо, – вдруг сказала она, прижимая палец к губам, – тихо!

Глаус умолк и спустя мгновение услышал, как на нижнем этаже хлопнула входная дверь и раздался мужской голос, видимо, окликавший хозяйку. Она поглядела на него и нахмурилась.

– Проклятье, – сказала барышня, – он ревнив, как сто мавров. Если он обнаружит вас здесь, у меня…

С этим словами, она быстро поднялась, схватила с комода нож и подошла к Глаусу. Тот завозился, как жук-навозник, которого перевернули на спину, и он не в силах встать на ноги, открыл рот, чтобы закричать, однако барышня не позволила ему позвать на помощь. Два быстрых удара – и она перерезала ему путы: сначала на щиколотках, потом на запястьях.

– Благодарю, – зашептал он, но она прижала горячую ладонь к его рту.

– Бегите! – негромко сказала она. – Бегите тем же путем, что и пришли, и не дай вам Бог попасться ему на глаза.

Просить Глауса дважды не было нужды. С ловкостью дрессированной макаки вылез он в окно, спустился на крышу сарая, там спрыгнул на мокрую землю и, оскальзываясь и спотыкаясь, побежал через сад так, как будто его гнала стая демонов. Достигнув забора, вахмистр перевалился через ограду и помчался прочь. Удирал он, не оборачиваясь, и потому не увидел, как из парадного входа дачи выбежал какой-то высокий мужчина и устремился следом за ним. Неизвестный несся легко и бесшумно, а ночь надежно укрывала его спасительной тенью, так что даже если бы Глаус вдруг обернулся, то едва ли разглядел преследователя. Как ни странно, тот вовсе не спешил догнать беглеца, а лишь старался по возможности не отстать от него.

Пробежав метров пятьсот, незадачливый полицейский запыхался и остановился перевести дух, прислонясь спиною к дереву. Его преследователь, увидев, что Глаус встал, также прекратил свой бег и укрылся за кустами.

В дальнем конце дороги показалась какая-то темная фигура. Спустя полминуты уже можно было ясно различить ее очертания а, когда человек прошел под фонарем, стало видно, что это полицейский в полной форме. Когда он подошел поближе к дереву, у которого отдыхал Глаус, тот тихонько свистнул. Страж закона оглянулся по сторонам, и никого не увидев на темной улице, быстро подошел к Глаусу. В темноте лицо его расплывалось, разглядеть его было никак нельзя, разве только подойти вплотную.

– Что с тобой, Герхард? – спросил новоприбывший. – Ты промчался мимо, как черт.

– Это потому что за мной черти гнались, – глухо отвечал Глаус.

– Откуда здесь черти, – усмехнулся полицейский, – ты же знаешь, наш околоток отлично охраняется.

Герхард, однако, поглядел на собеседника со злобой и заявил, что ему не до шуток. После чего в двух словах пересказал, что случилось с ним в спальне голубоглазой незнакомки. Они так увлеклись разговором, что не увидели, как преследователь Глауса незаметно проскользнул за деревянным забором и очутился за деревом, возле которого стояли оба собеседника. Теперь он мог слышать каждое сказанное ими слово.

Из дальнейшего разговора стало ясно, что Глаус и подошедший к нему полицейский, которого звали Бруно Енике, растратили доверенную им кассу, а назавтра как раз предстояла ревизия. Теперь незадачливые стражи порядка пытались отыскать деньги, чтобы восполнить убыток – не мытьем, так катаньем, не честным способом, так воровством. Судя по всему, грабежами и жульничеством промышляли они не в первый раз, и, поскольку с дачей голубоглазой барышни номер у них не вышел, а отступать было некуда, они решили вломиться в контору пивоваренного завода.

Это предприятие удалось им гораздо лучше, и ночью они все-таки обогатились примерно на тысячу марок. Налет этот местная полиция посчитала необъяснимым и редким по дерзости, и трудно раскрываемым к тому же, поскольку грабители не оставили никаких следов и действовали так аккуратно, как если бы сами были полицейскими.

Через день после ограбления, вечером, Глаус и Енике, одетые в форму, патрулировали окрестности дачи, которую безуспешно пытался ограбить Глаус. Подходя к злосчастному дому, Глаус непроизвольно ускорил шаг, стремясь поскорее пройти мимо. Однако в тот миг, когда полицейские почти миновали его, из дома вышел высокий худощавый мужчина в коричневом твидовом костюме. На вид ему было лет пятьдесят. Окликнув патруль, он самым вежливым образом пригласил господ полицейских заглянуть к нему в гости.

От вежливости этой Глаус побледнел, а Енике, бросив на незнакомца быстрый взгляд, выступил вперед и спросил официальным тоном, что ему угодно. Тот отвечал, что хотел бы сделать заявление.

Глаус побледнел еще больше – на его счастье, в вечерних сумерках это было незаметно. Енике же, нахмурившись, стал уточнять у твидового господина, какого рода заявление собирается он сделать.

– Я хотел бы заявить на взломщиков, которые очистили кассу пивоваренного завода, – спокойно отвечал незнакомец. – Об этой истории писали в газетах.

– Какое вам дело до взломщиков? – удивился Енике, который выглядел совершенно спокойным. – Вы знакомы с ними лично?

– Это лишнее, – улыбнулся твидовый господин, – достаточно того, что я знаю их имена и фамилии.

Глаус при этих словах как-то тихо и безвольно пошел в сторону, оставив своего напарника одного разбираться в крайне неприятной для них ситуации.

– Точно ли вы уверены, что знаете их? – строго спросил Енике, пытаясь припугнуть не в меру болтливого свидетеля. – Вы понимаете, что вам грозит, если слова ваши окажутся клеветой?

– Мои слова не окажутся клеветой – не так ли, господин Глаус?

Глаус, который к тому моменту отошел уже на десяток метров, вздрогнул и повернул к мужчине исказившееся от страха лицо. Казалось, он хочет что-то сказать и даже открыл рот, но так ничего и не произнес.

– Хорошо, – деловито сказал Енике, вытаскивая из-за борта своего мундира записную книжку и карандаш. – Итак, кто, по-вашему, совершил ограбление на пивоваренном заводе?

Мужчина улыбнулся неожиданно обаятельно, а затем проговорил очень отчетливо и громко.

– Это дерзкое преступление совершили вахмистр местной полиции Герхард Глаус и его сообщник, вахмистр Бруно Енике.

Казалось, что Глаус буквально окаменел. Рука Енике, в которой сжимал он записную книжку, опустилась сама собой. Впрочем, Енике еще сделал последнюю попытку не выдать себя.

– Видели ли вы этих господ в лицо? – спросил он внезапно охрипшим голосом.

– Я вижу их прямо сейчас, – отвечал мужчина весело.

Енике вздрогнул, и рука его непроизвольно потянулась к кобуре. Заметив это, его собеседник предупреждающе поднял руку.

– Господа, не будем спешить. Одно дело – воровство и грабежи, и совсем другое – убийство. Можно перебить полмира и все равно сесть в тюрьму. А у меня для вас есть совершено другое, куда более интересное предложение. Прошу за мной.

С этими словами он решительно повернулся и пошел к даче, видимо, ни секунды не сомневаясь, что оба полицейских последуют за ним. Так оно и вышло.

Пройдя через сад, мужчина в твидовом костюме решительно толкнул дверь и исчез внутри дома. За ним, секунду поколебавшись, вошли Енике и дрожавший от страха Глаус. Бедняге казалось, что высокий господин, который так решительно их остановил, очень может быть тем самым Отеллой, из-за которого голубоглазая девушка вытолкнула его из своей спальни через окно, так и не выяснив, точно ли он влез в дом как воришка или его все-таки подослали. Впрочем, все это было неважно, Глаус и без того напугался до полусмерти.

Пройдя через прихожую, хозяин дома и оба полицейских оказались в большой, хорошо обставленной гостиной. В дальнем углу, справа от камина, в покойном кожаном кресле с книжкой в руках сидела та самая голубоглазая девушка, которая двумя днями ранее едва не проломила голову бедному Герхарду Глаусу. Она бросила на вошедших быстрый взгляд, но ничем не показала, что один из полицейских ей знаком – во всяком случае, в лице ее ничего не дрогнуло.

На улице стояла холодная влажная погода, и в камине тлели угли, распространяя по комнате тихое спокойное тепло. Гостеприимный хозяин пододвинул для гостей кресла, пригласил присесть, разлил пива по стаканам и даже предложил им сигары. Пальцы у Глауса слегка дрожали, но Енике закурил свою сигару совершенно свободно, после чего с некоторым вызовом отхлебнул пива и уставился на господина в твидовом костюме.

– Браво, – сказал тот, слегка улыбаясь, – мне нравятся люди умные и решительные, одним словом, такие, как вы, господа. Прежде, чем перейти к делу, позвольте представиться. Я – инженер Петерсен, эта барышня – моя племянница Ника Шульц.

«Ну, конечно, племянница, – ехидно подумал про себя Глаус. – То-то она так боится твоей ревности!»

Однако Енике больше заинтересовали не родственные отношения хозяев дома, а имя хозяйки.

– Ника? – переспросил он чуть удивленно.

– Да, Ника, – кивнул инженер. – Так зовут древнегреческую богиню победы. И, уверяю вас, моя племянница вполне заслужила это имя.

При этих словах госпожа Шульц кинула на Глауса быстрый лукавый взгляд, и тот почувствовал, как заныл его затылок, еще не отошедший после давешнего удара пепельницей.

– Вам не нужно нас бояться, – продолжал между тем Петерсен. – Мы тут ненадолго, буквально через пару недель покинем ваш прекрасный город. Но до этого нам предстоит кое-что сделать. Вам нравится пиво или, может быть, вы предпочли бы вино?

– Мы предпочли бы перейти прямо к делу, – угрюмо проговорил Енике.

Инженер понимающе кивнул: без сомнения, дело прежде всего. Так вот, как они, конечно, помнят, господин Глаус недавно пытался обокрасть их дом. Фройлен Шульц, однако, не позволила ему это сделать, и, подвергнув небольшой экзекуции, выгнала вон. Движимый естественным любопытством, Петерсен тогда же отправился следом за господином вахмистром. Он спрятался за деревом и слышал весь разговор, который вели между собой Енике и Глаус. Таким образом, ему известно обо всех кражах и грабежах, в которых они имели неосторожность замарать руки.

– Того, что я знаю, достаточно, чтобы упрятать вас в тюрьму на очень долгий срок, – заметил инженер в заключение.

При этих словах Глаус, который и без того сидел в кресле ни жив ни мертв, закрыл лицо дрожащими руками. Однако Енике не собирался сдаваться так просто. Он затушил сигару, поднялся с кресла, и, чеканя слова, заявил прямо в лицо Петерсену.

– Все, что вы сейчас сказали – собачий бред от первого до последнего слова. Во-первых, у вас нет никаких свидетелей нашего разговора, только ваше слово против нашего.

– А во-вторых? – с улыбкой полюбопытствовал инженер.

– Во-вторых, и в-главных, вы просто неверно нас поняли. Да, мы говорили о грабежах и взломах, но не потому, что сами в них участвовали, а потому, что мы полицейские. И как полицейские мы обязаны все такие случаи расследовать и ловить преступников. А попытки обвинить нас – это просто клевета. Вы уже прямо сейчас подпадаете под статью об оскорблении полиции, а если мы направим дело в суд…

Тут Петерсен прервал его и сказал, что совершенно не нужно ходить так далеко. В доме, который они снимают, есть телефон, и он прямо сейчас может вызвать уголовную полицию. Конечно, его показания могут выглядеть недостаточно убедительными для местных стражей порядка, однако у него есть кое-какие дополнительные аргументы.

Сказав так, инженер вытащил из кармана своего пиджака фотографическую карточку и показал ее шокированным полицейским. Это был снимок двора, в котором располагалась взломанная контора пивоваренного завода. Хотя снимок был сделан ночью, но как раз в этот момент из-за туч вышла полная луна, и ясно осветила две фигуры: одну в штатском, а другую в полицейской форме. Опознать эти фигуры можно было без труда – это были Енике и Глаус, при этом Глаус вылезал из окна конторы, а Енике помогал ему.

Изобличительная фотокарточка сломала даже сопротивление Енике. Несколько секунд он разглядывал ее, словно не веря глазам, потом в бешенстве разорвал на мелкие кусочки.

– Как вы, однако, неосторожны, – попенял ему Петерсен. – Впрочем, это ничего, негативы у меня есть, так что я напечатаю еще. Если хотите, даже подарю вам парочку на память. Вам будет приятно разглядывать эти фотографии, сидя в тюрьме и вспоминая прежние времена, когда вы так беззаботно проказничали вдвоем.

Енике, побледнев, повалился обратно в кресло. Теперь он с ужасом смотрел на таинственного инженера, который стоял над ним, загадочно улыбаясь…

* * *

Оба вахмистра покинули дачу только под утро. В кармане у каждого лежало по пять тысяч марок, кроме того, им дали клятвенное обещание, что никто никогда не узнает об их криминальных шалостях. За это они должны были выполнить одно поручение, последствия которого не были ясны для них самих.

На следующий день вечером в местном ресторане «Бирхаус» за одним столиком оказались вахмистр Бруно Енике, родная сестра его жены Хильда и старинный приятель вахмистра, старший сигнальщик крейсера «Фон дер Танн» Конрад Элерс. Сигнальщик был не только другом Енике, но и женихом его свояченицы Хильды. Эти новоявленные ромео и джульетта уже давно бы поженились, но, увы, свадьбе мешала бедность, которая так часто преследует счастливых влюбленных.

В ресторане Енике удивил не только Элерса, но и Хильду. Он, не глядя на цены, заказал закусок и вин в таком количестве, что хватило бы, надо думать, на целый взвод.

– Откуда деньги? Премию, что ли, ты получил? – осведомился старший сигнальщик, голодными глазами глядя на изобильный стол.

– Лучше, – со смехом отвечал ему Енике, – гораздо лучше. Да тебе-то что за дело до моих денег, все равно я за все плачу, а ты знай себе закусывай.

Дважды Элерса просить не пришлось, и они с невестой так навалились на еду и выпивку, что издали их вполне можно было принять за пару молочных поросят. Спустя полчаса сигнальщик принялся громко и очень противно распевать немецкие народные песни, которые пел почему-то все на один, довольно заунывный мотив, схожий с тем, как в темную ночь, очнувшись от сна, воет в хлеву корова. Енике, впрочем, это совершенно не смущало, и он громко хлопал в ладоши и всячески поддерживал приятеля в его вокальных экзерсисах. Потом вдруг внезапно остановил Элерса и сказал:

– Что же ты, братец, морочишь голову девушке, а замуж не берешь? – и он подмигнул свояченице, которая стыдливо отвела глаза.

Элерс стал было объяснять, что он бы хоть прямо сейчас с дорогой душой, да вот денег нет.

– Деньги найдутся, – прервал его вахмистр и немедля сунул в карман приятелю билет достоинством в тысячу марок.

Тот заморгал от удивления глазами, но Енике упредил все расспросы, сказав, что сестра жены ему ближе всех родственников, вместе взятых, и для ее совместного с Элерсом счастья он ничего не пожалеет и снимет с себя не то, что последнюю рубашку, но даже и кожу. Впрочем, для этого пока нет никакой необходимости, а тысячный билет, который получил Элерс – это только первый взнос в их с Хильдой грядущее благоденствие.

– Женись, Конрад, как можно скорее, и счастье тебя не минует, – несколько угрожающе, как показалось сигнальщику, проговорил Енике, и тут же поднял бокал за будущих молодоженов.

С этого дня вахмистр каждый божий день по вечерам, а в выходные и прямо с полудня, водил сигнальщика по разным злачным местам, где они напивались если не до совершенно свинского состояния, то близко к тому. При сих достославных кутежах неизменно присутствовал и второй приятель Енике – вахмистр Герхард Глаус.

Ободренный обещаниями Енике и полученной уже от него тысячей марок, Элерс пустился во все тяжкие. По его указанию невеста сняла им хорошую квартиру и накупила туда разной мебели. В какой-то момент, однако, подсчитав расходы, старший сигнальщик с ужасом понял, что оказался в долгах, как в шелках, а если говорить точно, должен разным магазинам уже по меньшей мере три тысячи марок.

Главное, невозможно было понять, как это Хильда, девушка всегда скромная и рассудительная, могла наделать таких долгов. Целую ночь старший сигнальщик не спал, думая, откуда же взять деньги, а на следующий день во время очередной попойки пожаловался Енике и Глаусу на неожиданные и пугающие обстоятельства.

Вахмистр Енике в ответ только рукой махнул беспечно:

– Не беспокойся, дружище! Я только что получил наследство, так что все твои долги уплачу из своего кармана.

Услышав такое, Элерс от умиления пустил скупую матросскую слезу и пытался в порыве дружеских чувств облобызать Енике, в чем, однако, не достиг успеха, потому что тот очень ловко уворачивался от поцелуев, говоря, что не время лить слезы, а напротив, следует радоваться, что все так удачно сложилось.

– Я же говорил тебе, – продолжал вахмистр, – мне дороже всего на свете счастье Хильды и моего старого друга.

Правда, тут же выяснилось, что прямо сейчас наличных у Енике нет, но это ничего – долг уплатит тот, кто распоряжается сейчас его наследством.

После этого обнадеживающего разговора старший сигнальщик вернулся на корабль пьяным вдребезги и совершенно счастливым.

И, действительно, на следующий же день вахмистр принес Элерсу три тысячи на уплату долга, попросив только подписать некую бумагу – якобы для человека, который сейчас распоряжается наследством Енике. Дрожащей от беспрерывного пьянства рукой старший сигнальщик вывел на листе свою подпись и немедленно об этом забыл.

После уплаты всех долгов настало время матримониальных радостей. Свадьбу с Хильдой назначили через два месяца после приснопамятного подписания таинственной бумаги, а Элерс тем временем окончательно обжился в новой квартире. Он уже мечтал о том, как славно они заживут в Хильдой в их семейном гнездышке, как разведут там детишек – маленьких сигнальщиков, – когда в один далеко не прекрасный вечер в дверь квартиры раздался решительный стук.

Старший сигнальщик открыл дверь и обнаружил на пороге высокого элегантного господина, ему совершенно незнакомого. Господин представился инженером Петерсеном, предъявил подписанный Элерсом вексель, чей срок истекал уже назавтра, и потребовал немедленно уплатить три тысячи марок, которые были ему выданы согласно векселю.

Появление Петерсена произвело на Элерса эффект разорвавшейся бомбы, сигнальщик напрягал все имеющиеся в его распоряжении мозги, но никак не мог понять, что происходит, и как же это такое вообще могло случиться? Инженер между тем объяснил ему, что если к сроку Элерс не отдаст указанную сумму, все его имущество будет описано судебными приставами.

– Но Бруно говорил мне, что это ничего не значит, что это только так… – бормотал напуганный Элерс.

Петерсен пожал плечами: плевать он хотел на всех на свете бруно, вексель был им куплен у одного знакомого, и теперь настало время по нему платить. После этих слов старший сигнальщик пришел в отчаяние; он хватался за голову и причитал так громко, что даже суровый Петерсен в конце концов его пожалел.

– Довольно вам реветь, любезный, – проговорил он голосом куда более мягким, чем в начале разговора. – Я добрый человек и меньше всего я хотел бы ломать вам жизнь. Однако мне нужны эти деньги, и нужны прямо сейчас. Так что если вы не сможете заплатить, мне придется наложить арест не только на ваше имущество, но и на ваше матросское жалованье.

Эта угроза показалась сигнальщику особенно страшной. Он почему-то испытывал необыкновенный стыд, когда думал, что вся эта история станет известна на крейсере, и о ней начнут говорить его товарищи и командиры.

– Что ж, – проговорил он убитым голосом, – видно, остается мне только одно – головой в петлю.

Инженер посмотрел на него внимательно и совершенно неожиданно погрозил ему пальцем, все равно как школьный учитель расшалившемуся ребенку.

– Вот это уже глупости, – сказал он решительно. – Нет такой ситуации, из которой нельзя найти выход, а прыжок в петлю уж никак нельзя назвать таковым. Давайте-ка подумаем, что можно предпринять в нашем случае.

Элерс воззрился на него с превеликой надеждой – теперь Петерсен казался ему не исчадием ада, а, напротив, ангелом-хранителем, который, вероятно, что-то придумает, чтобы спасти старшего сигнальщика. И точно, он как в воду смотрел: не прошло и минуты, как лицо инженера просветлело.

– Вот что, – начал тот задумчиво, как будто все еще соображая, куда бы повернуть все дело. – Есть у меня один приятель, тоже, как и я, инженер. Правда, я инженер всего только хороший, а вот он – поистине гениальный. И гений этот нынче занят разработкой плана нового военного судна, который он намерен представить немецкому правительству. Сейчас перед ним стоят два главных вопроса – волновое сопротивление будущего судна и упрощение системы судовой сигнализации. Разумеется, если бы он был военным инженером, он бы мог решить этот вопрос самостоятельно, но вся беда в том, что он – человек гражданский. Таким образом, он уперся в тупик, который не позволяет ему закончить работу и сконструировать свой корабль, который, я уверен, сделает Германию истинной владычицей морей и в случае неизбежной войны позволит нам господствовать не только на суше, но и на море. К сожалению, у моего друга нет сведений, которые бы позволили ему сравнить свой проект с тем, что уже есть у нашего флота. Но если бы ему удалось хотя бы в течение получаса рассмотреть чертеж современного военного корабля, скажем, вашего крейсера, да еще взглянуть на одну из сигнальных книг военного флота, он бы непременно понял, что в его изобретении хорошо, а что еще требуется доработать.

Услышав такое, старший сигнальщик похолодел от ужаса: как же это возможно – отдать чертежи новейшего крейсера, не говоря уже о сигнальной книге? Ведь это шпионаж и разглашение военной тайны, за подобными секретами вражеская разведка годами гоняется!

– Ну, разумеется, – улыбнулся Петерсен. – Но дело-то в том, что мы их не вражеской разведке покажем, а немецкому патриоту, который на этой основе создаст новое, более совершенное оружие.

– Так вы, значит, желаете, чтобы я за три тысячи голову под топор подставил? – безнадежно спросил Элерс.

– Ну, а за сколько бы вы хотели? – деловито осведомился инженер.

Элерс только головой замотал: ни за сколько бы он не хотел, глаза бы его не глядели на господина Петерсена с его дьявольскими соблазнами.

– Что ж, – сказал инженер сухо, поднимаясь со стула, – на нет и суда нет. Ждите, господин Элерс, к себе в гости судебного исполнителя.

С этими словами он вышел вон, оставив старшего сигнальщика в полном одиночестве терзаться сомнениями и страхом.

Неподалеку от дома Элерса в сгущающихся сумерках инженера ждала голубоглазая барышня, которую он представил Енике и Глаусу как Нику Шульц. При виде фройлен Шульц лицо инженера неуловимым образом изменилось, сделалось озабоченным и почти печальным. Барышня оглянулась по сторонам, увидела, что вокруг никого нет, и вдруг заговорила на чистом русском языке.

– Как наши дела, Нестор Васильевич? – спросила она негромко.

– Дела – как сажа бела, – хмуро отвечал ей Петерсен, которого, как только что выяснилось, звали почему-то Нестор Васильевич. – Во-первых, я просил тебя не говорить по-русски, во всяком случае, за пределами дома…

– Надоел мне этот немецкий хуже горькой редьки, – пожаловалась фройлен Шульц. – Все время шипишь, как змея, и ощущение такое, как будто во рту камни ворочаешь.

– Ощущение глупое и несправедливое, – отрезал инженер. – Немецкий язык – один из красивейших европейских языков, это язык романтической поэзии, язык Шиллера и Гёте…

– Уверена, что Шиллер и Гёте разговаривали иначе, – перебила его Ника, пользуясь привилегией всех барышень перебивать самые патетические речи, когда им только вздумается. – Если бы Гёте услышал, как говорит вахмистр Глаус, он бы открестился от своего немецкого происхождения. Забавно, что мы поначалу приняли этого дурака за контрразведчика, который следит за нами. Более того, мы устроили засаду в доме, выследили Глауса, подслушали его разговор с Енике – а в итоге они оба оказались самими собой, то есть вороватыми полицейскими болванами.

– И, тем не менее, слежка за этими, как ты говоришь, болванами оказалась очень к месту, – отвечал Петерсен. – Нам удалось их завербовать, а через них выйти на сигнальщика.

– Кстати, что там с сигнальщиком? – полюбопытствовала Ника. – Не поддается увещеваниям?

Петерсен, а, точнее сказать, действительный статский советник Загорский только рукой махнул. Сигнальщик все равно долго не выдержит, не сегодня-завтра согласится на все их условия – надо только проявить некоторую последовательность. Чего-чего, а этого добра у него хватит на десятерых.

* * *

Обещание свое инженер Петерсен сдержал: на следующий же день в дом к Элерсу явились судебные приставы и принялись описывать имущество. До смерти перепуганный сигнальщик кинулся к вахмистру Енике: в конце концов, это он втравил его в историю с женитьбой, это он обещал ему помочь и уплатить все долги из собственных денег.

Енике для успокоения налил приятелю шнапса и отвечал, что он-то свое обещание сдержал, а вот Конрад повел себя не как бравый матрос, а как последний дурак. Этот инженер Петерсен, может, не просто инженер, может, он из дворян, может, он барон какой-нибудь, а чистая публика, известно, не любит пренебрежения. Надо было разговаривать с ним учтиво, вежливо.

– Да ведь я и говорил учтиво! – закричал выведенный из себя сигнальщик и опрокинул в рот целый стакан шнапса. – Я говорил вежливо, а знаешь ли, что он мне на это ответил?

И Элерс рассказал Енике о предложении инженера.

– И ты, значит, не согласился помочь немецкому патриоту? – с осуждением спросил вахмистр. – Эх, брат, не знал, что ты такой!

В конце концов, видя, что может потерять имущество, лишиться службы, и даже остаться без приятеля, Элерс снова махнул шнапса и сказал, что готов на все условия Петерсена, вот только пусть ему дадут еще три тысячи марок.

– Три тысячи марок ему, – усмехнулся вахмистр. – Да этот инженер – человек приезжий. Может, он уже уехал прочь, а ты со своим согласием и вовсе опоздал… Может, ему это все уже и не нужно, а тебе лишь бы деньги подавай.

Сигнальщик отвечал заплетающимся языком, что не мог инженер уехать, ему же еще три тысячи с него, Элерса, получать. Но если все так, как говорите Енике – то и черт с ним, он согласен снизить цену за свои услуги до двух тысяч на все про все. Все же дело хорошее, патриотическое…

– А если патриотическое, то мог бы все сделать и вовсе бесплатно, – попрекнул его вахмистр.

– Согласен бесплатно, – несколько бессвязно отвечал сигнальщик, уже успевший принять на грудь, – бесплатно согласен. Но только пусть мне сначала вернут вексель и заплатят мои законные две тысячи марок. И тогда буду бесплатно.

Тем не менее, Енике обещал отыскать загадочного инженера и устроить все дело – разумеется, только из симпатии к Элерсу и его невесте Хильде, которая, как ни крути, все же приходится ему, Енике, близкой родственницей. С этими словами он покинул совершенно опьяневшего Элерса и отправился прямым ходом в дом Петерсена-Загорского.

– Две тысячи ему? – переспросил Загорский задумчиво. – Что ж, будут ему две тысячи. Однако прежде пусть принесет чертежи и сигнальную книгу.

Уже назавтра к вечеру сигнальщик, сопровождаемый заботливым вахмистром Енике, отправился к Петерсену. При себе Элерс имел добытые им на службе чертежи крейсера «Фон дер Танн» и сигнальную книгу.

Загорский взял и то, и другое и отнес на второй этаж, где, по его словам, сейчас находился его гениальный приятель-инженер. Однако уже минут через пятнадцать он возвратил и чертежи, и сигнальную книгу полуживому от страха Элерсу, сказав, что в чертежах его друг не нашел ничего для себя нового. Однако же уговор есть уговор: он уничтожает вексель и отдает сигнальщику две тысячи марок.

Вот так благополучно для сигнальщика завершилась вся эта история: он и долг заплатил, и денег заработал.

– Как видишь, предателем быть выгоднее, чем честным человеком, – заметил Загорский тем же вечером, когда они с Никой уселись у камина и действительный статский советник не торопясь раскурил сигару. – Однако тут есть одна деталь. Предатель, становясь на этот скользкий путь, лишается одной очень важной вещи…

– Чего же? – спросила Ника. Она сидела в кресле, укрывшись шерстяным пледом, глаза ее загадочно горели. – Чего он лишается – бессмертия души?

– Насчет бессмертия души – не знаю, не скажу, – покачал головой действительный статский советник. – Но точно знаю, что он лишается чистой совести, а, следовательно, душевного спокойствия. Предательство – это, если хочешь, дыра в человеке, с которой он никогда не может чувствовать себя в безопасности. Впрочем, все это лирика, и наши дела здесь еще не закончены.

Действительный статский советник говорил правду – система сигнализации и чертежи новейшего крейсера были лишь небольшой частью той работы, которую им еще предстояло произвести. Однако очень скоро благодаря роковой случайности дела повернули в совершенно неожиданное русло.

* * *

Спустя несколько дней после описанных событий эмиссар сыскной полиции Кёльна господин Шлоссер ехал в Париж скорым поездом. Французская столица при всем ее очаровании интересовала его не сама по себе – по его сведениям, именно туда совсем недавно направился один чрезвычайно хитроумный похититель бриллиантов, которого Шлоссер разыскивал уже не первый месяц. В этот раз, кажется, ниточка, ведущая к вору, оказалась более крепкой, чем раньше, и сыщик наконец-то мог рассчитывать на успех.

Выйдя утром из своего купе, чтобы позавтракать в вагоне-ресторане, Шлоссер столкнулся в коридоре с весьма оригинальным господином, который стоял у окна и любовался проносящимся мимо пейзажем. Шлоссер вспомнил этого человека: в прошлые выходные тот уже ездил этим поездом и тогда уже произвел на сыщика странное впечатление. Внешность его удивительным образом не соответствовала его новому дорогому костюму – огрубелое лицо и заскорузлые руки составляли резкий диссонанс с шелковым бельем и дорогим пиджаком из мериносовой шерсти. В Шлоссере взыграл профессиональный интерес: он отправился следом за странным незнакомцем в вагон-ресторан и продолжал исподтишка за ним наблюдать. Тот взял лучшие блюда и самое дорогое вино, однако, при этом, как выяснилось, толком не владел ножом и вилкой. Очевидно было, что какой-то деревенщина или, по крайней мере, человек очень простой, внезапно стал обладателем солидного состояния. А поскольку люди бедные становятся обладателями больших денег честным путем только в бульварных романах, а в действительности, как правило, речь идет о каких-то махинациях, Шлоссер, движимый профессиональным любопытством, решил приглядеться к загадочному господину повнимательнее.

Во время проверки документов на границе заинтригованный сыщик устроился за спиной незнакомца и сумел прочитать через его плечо, что имеет дело с господином Герхардом Глаусом, вахмистром из Вильгельмсгафена. Это несколько озадачило агента – простые вахмистры обычно не пользуются первым классом в экспрессах, и не носят дорогих костюмов. Шлоссер решил при случае навести справки в вильгельмсгафенской полиции относительно вахмистра Глауса, а покуда, прибыв в Париж, занялся своими делами.

Надо сказать, тут судьба ему улыбнулась. Похититель бриллиантов был благополучно пойман и водворен в тюрьму. Шлоссер решил отметить это дело вместе со своим французским коллегой, помогавшем ему в розыске, и они отправились в фешенебельный ресторан «Ля Тур д'Аржан»[8]. Здесь прямо в вестибюле неожиданно для себя сыщик нос к носу столкнулся с тем самым вахмистром Глаусом, который нежно прощался с хорошенькой черноволосой барышней. Затем Глаус вышел из ресторана, а барышня отправилась в зал.

Очень скоро стало ясно, что черноволосая Ивонн – профессионалка, девушка из дансинга, развлекающая богатых посетителей. Воспользовавшись этим, Шлоссер попросил французского коллегу пригласить ее к ним за столик и принялся расспрашивать. Расчет оказался верным: девушки такого рода обычно много болтают в надежде произвести на гостей приятное впечатление и заработать побольше денег. Вот и хорошенькая Ивонн довольно быстро рассказала все о вахмистре Глаусе, подлинного имени которого, впрочем, она даже не знала.

Судя по ее словам, это был настоящий богач. В Париж он приезжал уже во второй раз и все время швырял деньгами направо и налево. Девушка все щебетала, а Шлоссер внимательно слушал, с одной стороны, стараясь не проявлять чрезмерного интереса, чтобы не вызвать у Ивонн подозрений, а с другой – надеясь на то, что в конце концов барышня доберется до чего-то по-настоящему важного. К счастью, ему сопутствовала удача и в ожиданиях своих он не был обманут.

– В первый раз, когда мы познакомились, он сказал, что влюбился и все для меня сделает, – щебетала барышня. – А потом вдруг взял и уехал и даже колечка мне не подарил…

– Куда уехал? – небрежно спросил Шлоссер.

– Обратно, к себе домой, – простодушно отвечала девушка. – Ему телеграмма пришла вечером, что надо уезжать. Он с этой телеграммой кинулся меня искать. Сказал, не мог уехать, не попрощавшись. Пришел ко мне и… одним словом, уехал только утром.

– А что было в телеграмме, вы не знаете?

– Да нет, я же чужих телеграмм не читаю, зачем мне это?

Шлоссер переглянулся с коллегой и тяжело вздохнул: кажется, здесь им искать больше нечего. Барышня не посмотрела, что в телеграмме, а Глаус, вероятно, увез ее с собой.

– Не увез, – внезапно возразила Ивонн, – ничего он не увез. Он ее у меня дома забыл, она за зеркалом лежит.

Шлоссер изумился: как – дома? Оказывается, Глаус пришел к ней домой прямо с этой телеграммой, а забрать потом забыл, так вот с тех пор она и лежит у нее за зеркалом. А Ивонн сама только что про нее вспомнила… Подумаешь, какая-то телеграмма! А вот если взять, сколько он на нее денег потратил, так другим господам никогда и не дотянуться…

И она кокетливо посмотрела на Шлоссера. Тот, однако, менее всего сейчас был склонен к кокетству и флирту.

– А нельзя ли взглянуть на эту телеграмму? – спросил он.

Ивонн посмотрела на него с упреком: как же можно показывать чужие телеграммы, она даже сама ее не смотрела, а тут – совершенно посторонний мужчина!

Сыщик пытался ее уговаривать, но барышня проявила неожиданную непреклонность. В этот момент кто-то пригласил ее на танец, и Шлоссер остался один на один с коллегой.

– Слушай, Франсуа, – проговорил немец, – мне кровь из носу нужно увидеть эту телеграмму. Я еще не знаю, что там, но нюх говорит мне, что там может быть что-то важное.

– Ничего нет проще, – хмельным голосом отвечал Франсуа. – С тебя – бутылка коньяка и платишь по счету.

Шлоссер согласно закивал: он не возражает, хоть две бутылки.

– Смотри, как я сейчас ее соблазню, – проговорил Франсуа, подворачивая обшлага пиджака, как будто собирался душить Ивонн, а не соблазнять ее. – Смотри и учись…

Соблазнение, впрочем, выглядело довольно странно. Когда барышня вернулась к ним за столик, Франсуа сунул руку в карман штанов и жестом циркового фокусника вынул оттуда свой значок. Поняв, что сидит за одним столиком с агентом полиции, Ивонн впала в какую-то кататонию – не могла говорить и только хлопала ресницами.

В себя она пришла только после того, как Франсуа объяснил ей, что никто не собирается волочь ее в кутузку, от нее нужно лишь показать им телеграмму, которую получил влюбленный в нее немец и которая лежит теперь у нее за зеркалом. Ломаться перед полицией Ивонн не решилась и без колебаний отдала телеграмму Шлоссеру.

Однако, вопреки ожиданиям, телеграмма ничего не прояснила. В ней было только два слова: «Немедленно возвращайся». И подпись: «Петерсен».

Вернувшись домой, Шлоссер явился к начальству, чтобы доложить о своей парижской поездке и успешной поимке грабителя. Между делом он упомянул о забавном казусе – вильгельмсгафенском вахмистре, который раз в неделю ездит в Париж в вагоне первого класса, ухаживает за танцовщицами и швыряет деньги налево и направо.

Совершенно неожиданно начальник сыскной полиции очень заинтересовался всей этой историей и попросил Шлоссера показать ему телеграмму. Он бросил на нее быстрый взгляд и подскочил на стуле, как ужаленный.

– Тысяча чертей! – закричал он. – Вы сами не понимаете, что вы мне принесли!

Детектив смотрел на него с изумлением: он действительно не понимал, что привело начальника в такое возбуждение.

Оказалось, недавно всем учреждениям политической и криминальной полиции разослали предписание, в котором требовалось обратить особое внимание на работу иностранных разведок в Германии. К тому моменту стало известно, что шпионам удалось выведать сверхсекретные сведения германского военного флота и, судя по косвенным признакам, происходило это как раз в Вильгельмсгафене. Там орудовал человек, называвший себя Петерсеном, предположительно – очень опытный и удачливый британский агент, который специализировался на морской разведке.

Начальник полиции немедленно командировал Шлоссера в Берлин, чтобы тот рассказал высшему полицейскому руководству все, что ему известно о Герхарде Глаусе. Из Берлина детектив вернулся с приказом, который предписывал немедленно отправить в Вильгельмсгафен целую группу сыщиков. Была надежда еще застать там Петерсена и уж, во всяком случае, следовало арестовать предателя Глауса.

Прибыв в город, агенты быстро выяснили, что Глаус находится в постоянном тесном контакте с вахмистром Енике и старшим сигнальщиком крейсера «Фон дер Танн» Элерсом. Было также установлено, что все трое свободно распоряжаются крупными суммами, которых по своему положению и служебному содержанию не должны были бы иметь в наличии. В частности, квартира Элерса была обставлена с роскошью, удивительной для простого матроса. На подобную обстановку сигнальщик должен был потратить несколько тысяч марок.

Кельнские сыщики установили круглосуточную слежку за всей троицей. Слежка эта, разумеется, держалась в строжайшей тайне от местной полиции. Оказалось, что вахмистры Енике и Глаус чуть ли не ежедневно посещают некую дачу. Установив этот факт, шеф бригады сыщиков Шлоссер вознамерился нанести решительный удар по шпионской сети.

На следующий же день прямо на рассвете Енике и Глаус были вытащены из своих постелей, арестованы и посажены в одиночные камеры. Чуть позже на крейсере был задержан старший сигнальщик Элерс. Это, очевидно, и стало роковой ошибкой сыщиков. Матроса следовало бы арестовать дома, тихо и так, чтобы никто не знал о самом факте ареста. Однако Элерс, словно что-то почуяв, несколько дней в увольнение не уходил, дома не появлялся и ночевал прямо на корабле, вместе с товарищами по команде. Это, конечно, от ареста его не спасло, однако сделало сам арест достоянием общественности.

О грядущем аресте Шлоссер сообщил капитану крейсера и старшему помощнику, которые должны были поспособствовать задержанию подчиненного и сохранению всей истории в тайне. Однако, увидев незнакомых людей, Элерс все понял: не дожидаясь, пока его возьмут за жабры, он кинулся к борту и прыгнул в море. Довольно скоро, однако, его оттуда выудили обозленные детективы, изрядно помяв во время этого богоугодного предприятия. Так или иначе, соблюсти тайну не удалось, и тогда по требованию Шлоссера старпом объявил команде, что Элерса взяли за воровство. Тем не менее, слухи все равно начали расходиться во все стороны, как круги по воде после того, как туда сбросят предателя.

Шлоссер был опытным агентом и понимал, что полицейские Глаус и Енике ничего не признают и будут отпираться до последнего. Поэтому он отложил их допрос и вплотную взялся за Элерса. Применяя во время разговора метод кнута и пряника, детектив очень быстро добился от сигнальщика признательных показаний. Не прошло и часа, как Шлоссер знал всю историю с чертежами и с сигнальной книгой. Кроме того, по словам Элерса, Енике достал Петерсену чертежи укреплений гавани, а Глаус – планы водоснабжения города. Но и это, как заявил старший сигнальщик, было далеко не все, просто вахмистры не посвящали его во все детали своей шпионской деятельности.

Теперь, когда стало ясно, что на даче живет именно английский шпион Петерсен, Шлоссер начал действовать еще решительнее. Его люди окружили дачу и взяли ее под наблюдение. Кроме того, пару сыщиков Шлоссер поместил в небольшую заброшенную виллу, находившуюся от дома Петерсена в каких-нибудь ста метрах – это обеспечивало круглосуточный присмотр за домом.

К удивлению детективов, несколько дней никто не входил в дом и не выходил оттуда. Шлоссер решил провести рекогносцировку. Одного из агентов переодели водопроводчиком, и он отправился с визитом в дом. Там, однако, оказалась только прислуга – немолодая усталая женщина, которая отвела его в кухню и оставила там одного. Пока агент находился в доме, он не заметил там ничего подозрительного и покинул его в некотором недоумении.

Спустя недолгое время домработница тоже вышла из дома и направилась прочь. За ней тут же отправился хвост, однако какой-то пьяница на автомобиле, выскочивший словно из-под земли, едва не задавил сыщика, следившего за женщиной. Пока тот поднимался с мостовой и отряхивался, прислуга исчезла из поля зрения; обратно в дом она так и не вернулась.

Судя по всему, узнав об аресте сигнальщика, Петерсен понял, что полиция явилась по его душу. Шлоссер ломал голову, откуда инженер мог узнать об аресте так быстро? Скорее всего, ему сказала невеста Элерса, с которой Петерсен тоже был знаком. А раз так, это могло означать одно – британец уже покинул не только дом, но и Германию. А это, в свою очередь, значило, что вся операция, которой руководил Шлоссер, сорвана. Нет, разумеется, шпионскую сеть удалось обезвредить, но вот главного шпиона поймать так и не удалось. И это следовало расценивать, как безусловный провал группы Шлоссера: Петерсен, или как там его на самом деле звали, оказался человеком на удивление удачливым.

Теперь нужно было снимать оцепление и отправляться с докладом к начальству. Судя по всему, именно так детектив и поступил. Вся бригада сыщиков, уже не прячась, снялась с места и уехала в сторону города. Так, во всяком случае, могло показаться стороннему наблюдателю.

В действительности же уехали не все. Три человека во главе со старым опытным детективом Ульрихом Фишером остались в той самой заброшенной вилле, ближайшей к дому Петерсена. Они продолжали наблюдение за объектом, и при этом оставались невидимыми для посторонних. Интуиция подсказывала Шлоссеру, что Петерсен закончил тут не все дела и еще вернется…

* * *

– Нестор Васильевич, вы шутите? – Ника глядела на Загорского с изумлением, они сейчас сидели в небольшом кафе на окраине Вильгельмсгафена и говорили хоть и по-немецки, но очень тихо. – Мы чудом ускользнули от врага, а вы хотите вернуться и сунуть голову в пасть дракону?

Действительный статский советник отвечал, что чудо тут совершенно не при чем. Им помогло разумное планирование и прекрасный актерский дар самой фройлен Шульц. Двадцатилетней юнице изобразить домработницу сорока пяти лет не так-то просто, а она с этим справилась совершенно блестяще.

– После того, как я изображала Никанора у Саввы Морозова, изобразить бойкую старушку для меня – раз плюнуть, – в голосе Ники звучало некоторое бахвальство. – Хотя, признаться, когда я поняла, что осталась в доме одна, а полицейские обложили меня со всех сторон, я несколько перенервничала.

– Но вела ты себя при этом безупречно, – улыбнулся Загорский. – Благодаря твоему хладнокровию мы вышли сухими из воды. Шпики следили за тобой, а я снаружи следил за ними. В результате мне удалось выяснить их диспозицию и предпринять кое-какие шаги.

Ника кивнула, польщенная, но вдруг спохватилась и поглядела на Загорского с упреком.

– Вы что – зубы мне заговариваете, ваше превосходительство?

– Да, – признался Загорский, – заговариваю. Но, кажется, безуспешно.

– Совершенно безуспешно! – решительно заявила барышня. – Говорите, то хотите, но обратно в дом я вас не пущу. Вы же не можете войти туда прямо на глазах у немецких сыщиков?!

Действительный статский советник пожал плечами: он, конечно, не может, но должен. В доме остались кое-какие бумаги и все их оборудование, без которого они как без рук. Ника отвечала, что новое оборудование они все равно достанут, и ради него совершенно не нужно так рисковать.

Загорский, однако, держался другого мнения.

– Слишком много времени будет потеряно, – заметил он. – Это во-первых. Во-вторых, очень скоро немецкая полиция потеряет терпение и попросту вломится в дом. То, что она там обнаружит, может натолкнуть ее на мысль, что в данном случае она имеет дело вовсе не с английским шпионом, а, страшно сказать, с русским разведчиком. А мне бы этого очень не хотелось, равно, как и нашим дипломатам в Берлине. Обострение отношений с кайзером Николаю Второму сейчас совершенно ни к чему. Поэтому мы заберемся в дом и оставим безусловные улики того, что там работал британец.

– Но как же вы думаете пробраться внутрь, если за дачей следят? – спросила Ника, поняв, что уговаривать шефа совершенно бесполезно. – Мы могли бы сделать это по подземному ходу, но он ведет в заброшенную виллу, где, как назло, засели люди Шлоссера. Таким образом, оба входа для нас закрыты.

Загорский улыбнулся. Как ни странно, дело это не такое сложное, как может показаться. Просто не надо прятаться, нужно войти в дом совершенно открыто.

– Но даже если мы войдем, мы же назад не выйдем! Нас просто арестуют прямо у дверей.

– Еще как выйдем, – отвечал Загорский, – уж мне можешь поверить.

Несколько секунд Ника смотрела на него, в лице ее выразился ужас, смешанный с восхищением.

– Если бы я вас не знала, решила бы, что вы прямо сейчас, у меня на глазах, сошли с ума…

Действительный статский советник засмеялся.

– Ну, поскольку ты меня знаешь, то должна понимать, что с ума я сошел не прямо сейчас, а гораздо раньше.

Она лишь невесело улыбнулась в ответ. Затем за столиком воцарилось молчание: каждый думал о чем-то своем.

– Как вообще пришла вам в голову идея искать дом с подземным ходом? – неожиданно спросила барышня.

– Ну, во-первых, это давало нам дополнительные гарантии безопасности, – отвечал Нестор Васильевич. – Гораздо спокойнее делать свое дело, зная, что ты в любой можешь сбежать прямо из-под носа у врагов. Эта мысль пришла мне в голову, когда я вспомнил одну давнюю историю. Я был совсем молод и расследовал удивительное по своей наглости и запутанности ограбление ювелирного магазина. Дело было в Каире, грабители прорыли подземный ход и благодаря этому не только украли драгоценностей на миллион, но и благополучно ускользнули от полиции. Я, правда, все-таки добрался до них, но сама идея с подземным ходом показалась мне интересной.

– Ну, а если бы в Вильгельмсгафене не нашлось дома с подземным ходом? – полюбопытствовала Ника.

Загорский улыбнулся.

– Это совершенно невозможно, – отвечал он. – Вильгельмсгафен – это морской порт. Где порт, там всегда контрабандисты, а где контрабандисты – там непременно будут скрытые пути доставки товара, в том числе и подземные ходы.

Он посмотрел на часы.

– Который час? – спросила Ника.

– Вечер, – отвечал он, поднимаясь из-за столика. – Сгущаются сумерки. Самое время для реализации нашего безнадежного предприятия.

Ника, однако, осталась сидеть за столом. Он посмотрел на нее с легкой укоризной. «Ну, что еще?» – читалось в его глазах. Она ответила ему взглядом прямым и решительным.

– Если нас попытаются взять, мы будем отбиваться?

– Ну, конечно, будем, – улыбнулся Загорский. – Не могу же я лишить тебя удовольствия пристрелить десяток-другой шпиков.

Несмотря на плохое настроение, она засмеялась. Десяток-другой? Его превосходительство преувеличивает ее кровожадность.

– Ладно, не десяток, – отвечал он несколько нетерпеливо. – Парочка-другая шпиков тебя удовлетворит?

– Вполне, – сказала она, тоже поднимаясь из-за стола.

Спустя примерно полчаса к даче инженера Петерсена подъехал автомобиль с открытым верхом и, потушив фары, остановился у калитки. Несмотря на сгустившуюся темноту, дежурившие в заброшенной вилле агенты рассмотрели, что машину покинули две фигуры – мужская и женская. Пройдя через сад, они открыли дверь ключом и скрылись в доме.

– Что делать будем? – спросил у Фишера его подчиненный, агент Циммерман.

Тот размышлял не более секунды. Шпионов двое, их – трое. Следовательно, брать их опасно. Нужна помощь. Сейчас Циммерман добежит до автомата и телефонирует Шлоссеру – пусть шлет подмогу.

– А если они за это время выйдут и уедут?

– Не уедут, – отвечал Фишер и посмотрел на второго подчиненного. – Ганс проколет им шины. А пешком они далеко не уйдут.

Маленький Ганс кивнул, подошел к двери и растворился во тьме. Фишер отправился следом за ним – телефонировать начальству о том, что птичка оказалась в клетке. Дверца в мышеловке захлопнулась, судьба инженера Петерсена и его «племянницы» была решена.

Спустя четверть часа полтора десятка человек окружили дачу. Сидевший в саду Фишер жестами показал, что те, кого они ищут, по-прежнему внутри.

По сигналу Шлоссера в дом вошли сразу со всех сторон. Несколько агентов во главе с детективом отмычкой вскрыли парадную дверь, другая группа проникла с черного хода. Кроме того, у каждого окна дежурило по агенту – на тот случай, если шпионы попытаются прорваться наружу.

Шлоссер со своими парнями быстро обшарил первый этаж – там не было ни единой души. Держа пистолеты наготове, агенты взбежали по лестнице на второй этаж. Все двери там были распахнуты, комнаты пусты. И лишь одна дверь оказалась заперта на ключ. Впрочем, запертой она оставалась не более полуминуты, и была выбита сокрушительными ударами крепких ног.

Глазам детективов открылось помещение, похожее на фотолабораторию. Здесь имелось несколько столов, с потолка спускались сильные электрические лампы, там и сям видны были следы химических реактивов. При этом во всей комнате не нашлось ни одного клочка бумаги, ни одного плана или карты. Единственным вещественным доказательством британского шпионажа стал портсигар Петерсена с дарственной надписью от Королевского яхт-клуба на Темзе, который тот впопыхах обронил, удирая из дома.

Шлоссер был в бешенстве.

– Они все унесли, – сказал он, играя желваками. – Все до последней бумажки! Как мы теперь узнаем, что за сведения оказались в руках у Петерсена? Как мы поймем, какие наши планы под ударом, а какие в безопасности? Что нам менять, к чему готовиться? Мы совершили глупость, надо было сразу обыскать дом, а не ждать возвращения шпионов. Они опередили нас.

Стоявший рядом Фишер осторожно покачал головой. Они видели, как шпионы вошли в дом, но не видели, как они оттуда вышли. Преступники не могли просто раствориться в воздухе или улететь, забравшись на крышу. Надо прочесать каждый сантиметр. Они должны быть где-то в доме. Может быть, не все еще потеряно…

В следующие десять минут полицейские перевернули вверх дном всю дачу. Пару человек Шлоссер все-таки отрядил на крышу, сам же отправился исследовать погреб.

В погребе было сухо и холодно. Когда-то, вероятно, здесь хранились вина, теперь он был пуст.

– Ключ ко всей истории здесь, в погребе, – сказал Фишер.

Шлоссер посмотрел на него вопросительно: почему он так думает?

– Пыль, – отвечал Фишер. – В подполе ничего не хранят, здесь должна была скопиться пыль, а ее нет. Точнее сказать, ее нет в этом месте.

И он указал на пустой винный шкаф, где когда-то устанавливали бутылки. Пыли там, действительно, не было. Более того, сам шкаф был немного отодвинут от стены. Когда сыщики взялись за него, выяснилось, что за ним скрывается отверстие чуть ниже человеческого роста – это было начало подземного хода.

Сыщики нырнули в него и включив фонари, пошли вперед. Подземный ход, сырой и темный, вывел их в ту самую заброшенную виллу, из которой они совсем недавно наблюдали за дачей инженера Петерсена.

– Они были у нас в руках, – пробурчал Шлоссер, откидывая в сторону несколько половиц и выбираясь наверх. – Если бы мы оставили здесь пару человек с револьверами, они бы не вышли из подземного хода. Но мы забрали всех, чтобы штурмовать дом. Ульрих, ты понимаешь, что случилось?

– Еще бы, – хмуро отвечал Фишер. – Они знали, что мы следим за дачей, однако совершенно не беспокоились этим – они ведь могли в любой момент попасть туда незамеченными, использовав подземный ход. Однако, когда мы установили наблюдение из брошенной виллы, путь к даче оказался для них отрезан. В виллу они войти не могли, в дом через сад – тоже. То есть могли, но их тут же бы засекли и наружу уже не выпустили. Но, очевидно, здесь оставалось что-то очень для них важное, они не могли сбежать просто так. И тогда они предприняли дьявольский отвлекающий маневр. Они, не скрываясь, вошли в дом. Петерсен рассчитал все точно, он понимал что наш маленький отряд, который наблюдал за домом из виллы, не решится напасть на них без поддержки. Пока ты собирал людей, у них было некоторое время, чтобы взять все нужное и уйти.

– Но куда им было уйти? – перебил его Шлоссер. – В саду их уже ждали мы, в вилле, куда вел подземный ход, тоже были наши люди.

– Были, – кивнул Фишер. – До того момента, как мы не решили собрать все силы и атаковать дом. В результате мы освободили виллу. Они спокойно проникли в нее через подземный ход и вышли через двери, пока мы стерегли их у дачи. На это и была ставка Петерсена. Хитрая, дьявольская ставка.

– Да, – сказал Шлоссер задумчиво. – В чем, в чем, а в хитрости ему не откажешь. Хотел бы я поглядеть в глаза этому английскому лису.

– Поглядишь еще, – проворчал Фишер. – Что-то мне подсказывает, что это – не последняя ваша встреча…

Последний танец агента Аш–21

Небольшой городок Виттель, а, точнее сказать, коммуна на северо-востоке Франции, ничем, пожалуй, не выделялась среди множества французских городишек и коммун, если не считать прекрасного госпиталя, в котором лечились не только французы, но и союзники их по Антанте – англичане и русские, попадавшие сюда прямо с поля боя.

Среди раненых, находившихся сейчас в госпитале, был и штабс-капитан Русского экспедиционного корпуса Вадим Маслов. Ему сильно не повезло – во время боя его ранило в левый глаз, и врачи боролись за то, чтобы сохранить молодому офицеру зрение.

Сейчас штабс-капитан Маслов, прикрытый теплым стеганым одеялом, лежал на кровати в палате на двух человек. Левый глаз его был закрыт черной повязкой, что придавало ему необыкновенно романтический вид – хоть сейчас пиши с него картину. Впрочем, дело, разумеется, было вовсе не в повязке и даже не во внешности Маслова – симпатичной, но и не более того: все молодые штаб-капитаны кажутся симпатичными, если только они от рождения не какие-нибудь квазимоды. Особенную романтичность всей картине придавало присутствие рядом с Масловым очень красивой, изящно одетой дамы. Впрочем, тут слово «красивая» подходит не вполне, точнее был бы эпитет – экзотическая. Конечно, экзотичность экзотичности рознь, бывают такие экзотические цветки, что на них не сядет ни одна пчела. Но эта женщина была не из того ряда – она была и экзотична, и очаровательна одновременно.

Впрочем, чтобы не тратить попусту слов, скажем только, что рядом с капитаном Масловым сидела знаменитая танцовщица Маргарета Гертруда Зелле, более известная как Мата Хари. И хотя ей уже исполнилось сорок, но слава ее по-прежнему не увядала. Популярность этой женщины можно было сравнить только с популярностью британской королевы Виктории, в честь которой весь девятнадцатый век получил имя викторианского. Но королева Виктория, во-первых, к тому времени давно почила в бозе, во-вторых, она никогда так не оголяла живота и не принимала таких выразительных поз, какими славилась экзотическая танцовщица. Таким образом, в глазах современников Мата Хари обгоняла даже королеву Викторию. И вот эта блистательная женщина сейчас сидела на простом деревянном стуле у постели простого русского штабс-капитана и держала его за руку, с нежностью глядя на него из-под вуали.

Вуаль, разумеется, можно было бы снять, но Гертруде казалось, что под вуалью она смотрится загадочнее, очаровательнее и, главное, моложе. Сорокалетняя дива, которая, по словам одного ее поклонника, маркиза де Монтессака, могла очаровать любое существо на планете, включая парниковый огурец, немного стеснялась своего возраста – ведь ее юному возлюбленному было всего двадцать три.

Возлюбленный капризничал. Ему, по меткому выражению его соотечественника, русского писателя Чехова, хотелось то ли чаю выпить, то ли повеситься. Штабс-капитану, разумеется, льстило, что такая знаменитая и яркая женщина влюблена в него, как кошка и готова для него на любые жертвы, но, воля ваша, новый глаз взамен утерянного она ему вставить не могла. Это раздражало штабс-капитана, он глядел на влюбленную женщину косо, и не только потому, что окривел, но и по причине скверного настроения.

– Жизнь моя кончена, – говорил он ей, и голос у него трепетал, как будто на постели раскинулся не боевой офицер, а умирающий лебедь. – Я ослепну, стану инвалидом, буду побираться на паперти Христа ради…

При этих словах на глазах у танцовщицы появлялись слезы, видимые даже из-под вуали, она нежно сжимала ослабшую руку своего возлюбленного и говорила, что любит его больше жизни, что она спасет его, она отобьет его у самой смерти, не говоря уже о прочем. О деньгах ему и вовсе не стоит беспокоиться, она достанет любые деньги – лишь бы им было хорошо вместе.

Тут молодой офицер, не чуждый драматическим жестам, немного задумался и внезапно выдал перл в духе героев того самого Чехова, о котором речь уже шла выше.

– Без тебя, – сказал он несколько напыщенно, – без тебя мне не нужны никакие деньги. А с тобой мне нужны все деньги мира.

Окажись перед ним сейчас дама чуть более здравая, она бы наверняка насторожилась, услышав такое заявление. Но кто и когда требовал здравомыслия от влюбленной женщины?

Стоит заметить, что разговор о деньгах возник не на пустом месте. Сам капитан говорил, что в последнее время он сильно поиздержался и даже сравнивал себя с паровозной мышью. По его твердому убеждению, этот мифический зверь был даже беднее всем известной церковной мыши. Но это, в конце концов, было понятно и естественно – даже в лучшие свои дни штабс-капитаны русской армии не могли похвастаться особенной зажиточностью, вследствие чего имели похвальную привычку жениться на молодых особах с богатым приданым. Удивительным казалось, что денег нет и у самой Маты Хари. То есть это, конечно, не следует понимать в том смысле, что у нее не было денег на обед в ресторане или, скажем, на новое платье. Однако у нее не было тех денег, к которым она привыкла, и это ее сильно стесняло.

Чтобы добыть деньги на роскошную жизнь для себя и своего возлюбленного, который грозил остаться одноглазым, как капитан Сильвер, знаменитой танцовщице нужно было организовать ангажемент. А это, как ни странно, сделать было не так просто. Во-первых, потому что сезон уже был в самом разгаре, во-вторых, потому что антрепренеры нынче в гораздо меньшей степени уважали возраст и былые заслуги танцовщиц, чем наглую и лезущую повсюду юность. Строго говоря, Гертруда сама была виновата – совсем недавно она отказалась от всех предложений, чтобы денно и нощно ухаживать за отважным русским офицером, который безраздельно владел теперь ее сердцем. Это был, безусловно, героический поступок, по мнению некоторых, не уступающий героизму солдат на поле боя. Однако всякий героический поступок, как известно, имеет свои отрицательные последствия. И вот последствия эти явственно обрисовались на горизонте…

В таких невеселых мыслях Мата Хари покинула госпиталь и после недолгого размышления направилась в Париж – искать новых возможностей. Однако не успела она толком обжиться в отеле и подумать, к кому из многочисленных почитателей обратиться за помощью, как в номер к ней явились два симпатичных молодых человека, оказавшиеся агентами французской контрразведки. Молодые люди очень вежливо, но при этом тоном, не допускающим возражений, пригласили танцовщицу последовать за ними в их контрразведочное бюро, к некоему капитану Ладу, который, как они заявили, заведовал вопросами иностранного шпионажа.

Служебный кабинет капитана Ладу оказался меньше, чем полагалось по его должности – может быть, потому, что должность его была меньше, чем сказали агенты. Впрочем, сам капитан Жорж Ладу производил впечатление несколько избыточное: полный, в пенсне, которое неспособно было прикрыть танцующих чертиков в глазах, с пышными усами и ртом сластолюбца. От такого человека и к тому же француза можно было ожидать некоторой галантности, однако ничего похожего – капитан даже не встал со своего кресла при появлении знаменитой танцовщицы.

Он лишь смерил ее ледяным взглядом и проговорил.

– Госпожа Зелле…

– Зовите меня просто Гертруда, – перебила она его.

Щека у Ладу нервически дернулась, но он овладел собой и продолжал:

– Госпожа Зелле, вы должны немедленно покинуть пределы Франции.

Гертруда, однако, лишь очаровательно улыбнулась в ответ и нежным голосом спросила, почему же это она должна ни с того, ни с сего уехать из Франции, которую считает своей второй родиной.

– Второй родиной? – хмыкнул он. – А какая же у вас первая?

Гертруда отвечала, что первых много, а вторая – одна. И она так высоко ее ценит и любит, что совершенно не намерена ни с того ни с сего покидать ее из-за капризов какого-то бюрократа.

Он усмехнулся, но посмотрел на нее с некоторым интересом. Она, кажется, пытается его оскорбить? О нет, она не пытается, да это и невозможно – его оскорбила сама природа, когда он появился на свет. Только человек с весьма ограниченными умственными способностями способен сидя вести разговор, когда перед ним стоит дама.

– Вы можете сесть, но разговор наш не займет много времени, – сказал он, слегка нахмурясь.

– Благодарю, – сказала танцовщица, чрезвычайно изящно опускаясь на стул. – Как говорит один мой русский знакомый, с худой овцы хоть шерсти клок.

– Кстати, о ваших знакомствах, – сказал капитан несколько брюзгливо. – Вы внушаете подозрение союзным правительствам. У нас есть все основания думать, что вы занимаетесь шпионажем. Именно по этой причине я предлагаю вам немедленно выехать на вашу первую родину, в Голландию… Точнее сказать, на одну из первых, как вы сами только что заявили. Более того, вы не должны возвращаться во Францию в ближайшее время.

В лице госпожи Зелле не дрогнул ни единый мускул. Господин Ладу, очевидно, шутит. Неужели он всерьез полагает, что она шпионит для своего русского друга?

– Ваш русский друг тут вовсе не при чем – отрезал Ладу. – Во-первых, русские – наши союзники, во-вторых, он глуп, как пробка. Но вы-то женщина умная и должны понимать, что мы, как говорят ваши русские, высоко сидим, далеко глядим. Мимо нас не прошли ни ваш интерес к важным персонам, имеющим доступ к государственной тайне, ни ваши тесные связи с военными летчиками Франции.

– Военные летчики – очаровательные мужчины, – улыбнулась танцовщица. – Для беззащитной женщины так естественно тянуться к храбрым офицерам…

– Довольно, – перебил ее Ладу, и пенсне его сверкнуло закаленной сталью. – Вы работаете на немецкую разведку, и значит, являетесь вражеским агентом. Скажите спасибо, что мы всего только высылаем вас, а не отправили под суд.

– Это было бы нелегко, – госпожа Зелле снова улыбнулась.

– Да, у вас много влиятельных защитников, – неожиданно согласился капитан. – Но не сомневайтесь, если будет надо, мы до вас доберемся. Пока же я повторяю: вы должны немедленно покинуть республику, и в ближайшие годы вы здесь не появитесь, уж мы об этом позаботимся.

С полминуты, наверное, Гертруда молча глядела на капитана Ладу.

– Это жестоко, – сказала она тихо. – Как говорят боксеры, это удар ниже пояса. Вы намерены разлучить меня с человеком, которого я люблю больше жизни.

– Нет, – отрезал контрразведчик, – я только хочу обезопасить Францию. Ту самую Францию, которую вы называли своей второй родиной и которую так отвратительно предали немецкому командованию.

Лицо собеседницы дрогнуло под вуалью. Казалось, оно сейчас рассыплется и кусочки уже никогда не собрать. Впрочем, танцовщица быстро овладела собой.

– Хорошо, – сказала она. – Хорошо. Скажите, чего вы от меня хотите?

Губы под усами капитана Ладу неожиданно разъехались в сладкую улыбку. Чего они хотят? Да, собственно, ничего. Но лично он, капитан, был бы очень рад, если бы Гертруда вспомнила о страданиях своей второй родины – а именно Франции, истекающей кровью в этой ужасной войне…

* * *

Милая молодая женщина лет двадцати пяти, голубоглазая и с каштановыми волосами, собранными в пучок, сидела на скамейке в небольшом парке в самом сердце Швейцарии, в Лозанне, и вслух читала газету.

– «Как стало известно накануне, две крупных французских субмарины-истребителя, крейсировавшие в Средиземном море, внезапно изменили курс и, сопровождаемые двумя меньшими подводными лодками, объединенными силами обрушились на две германские подводные лодки, стоявшие на якорях у Марокканского побережья. Немецкие подлодки оказались совершенно не готовы к бою, и при посредстве морских мин были потоплены вместе с экипажем. Предполагается, что виновником катастрофы стал какой-то шпион, выдавший местонахождение немецких субмарин…»

Девушка прервалась и взглянула на молодого человека, в величайшей задумчивости сидевшего рядом с ней на скамейке.

– Рауль, ты меня не слушаешь? – спросила она. – Успехи французского оружия тебя не интересуют?

Молодой человек через силу улыбнулся, выбираясь из-под груды собственных размышлений.

– Нет-нет, дорогая Ханна, – сказал он, – на свете существуют только две вещи, которые меня интересуют по-настоящему: это ты и победы французского оружия.

– В таком случае почему ты меня не слушаешь? – спросила она.

– Я думаю, – отвечал он, – я все время думаю. И, знаешь ли, о чем я думаю?

Она дернула плечиком.

– Ну, разумеется, знаю, – сказала Ханна, состроив гримаску, – ты думаешь о том, что после ранения тебя уже не возьмут на фронт, в действующую армию. Ты думаешь о том, что на тебя, французского аристократа, теперь все будут смотреть осуждающе, и твоя честь, честь графа де Шайни, потерпит ущерб. Не так ли?

Он невесело улыбнулся. Ну, это угадать было несложно, он, кажется, сам ей говорил об этом не раз. Но знает ли она, о чем он думает в связи со всеми этими печальными обстоятельствами?

– Ну, уж наверное не о самоубийстве, – хмыкнула она. – Не верю, чтобы человек, которого я полюбила за ум и сильный характер, стал бы заниматься такими глупостями.

– Ну, а о чем же, по-твоему, я думаю прямо сейчас? – спросил он, несколько сбитый с толку ее интонацией.

– И это не бином Ньютона, – отвечала Ханна. – Ты патриот Франции, и ты думаешь, как тебе принести пользу своей родине в сложившихся трудных обстоятельствах.

Граф смотрел на нее со все возрастающим любопытством. И что же, по ее мнению, он надумал? Ханна немного помолчала, и потом начала говорить медленно и значительно.

– Во имя своей великой родины, во имя дорогих тебе идеалов, во имя патриотизма ты готов на все, ты готов даже погибнуть. Однако жизнь – это меньшее, что ты можешь отдать за Францию. Разумнее и полезнее будет жить для нее…

– Да, да, – нетерпеливо заговорил граф, – я все это понимаю. Вопрос не в этом, вопрос в том, чем именно мне заняться.

– Шпионажем, – неожиданно просто отвечала Ханна. – Точнее сказать, разведкой.

Де Шайни заморгал глазами: то есть – разведкой? В чью пользу?

– В пользу Франции, конечно, дурачок ты эдакий, – отвечала она с нежностью. – Ты умен, ловок, хорошо образован, у тебя широкий кругозор. К тому же в тебе есть обаяние подлинного аристократа. Из тебя выйдет великий шпион. Ведь об этом ты думал, не так ли?

Граф засмеялся. Он не уверен, что думал буквально об этом, но после слов Ханны ему кажется, что это наилучший род деятельности для французского патриота во время войны, раз уж он не может сложить свою голову на поле боя. Впрочем, если он пойдет в разведчики, что будет делать она? Ханна отвечала, что она его невеста и будет рядом с ним всюду, куда бы он ни пошел.

– То есть ты тоже хочешь работать на разведку? – изумился он.

– По рождению я немка, однако люблю Францию не меньше тебя, – отвечала она. – Это во-первых…

– А во-вторых?

– Во-вторых, любая женщина – прирожденная актриса, а, значит, прирожденная шпионка. Женщина так хитра и ловка, что может обмануть не только любого мужчину, но даже и себя самое. А это именно то, что требуется любому шпиону.

Он кивнул, как ей показалось, с некоторым облегчением. Значит, решено! Завтра же они отправляются в Париж, к его знакомому, капитану Ладу. А сейчас… Тут Рауль вдруг умолк и как-то странно замялся.

– Что сейчас? – она устремила на него проницательный взгляд, в котором, как показалось графу, на миг отразилось какое-то насмешливое лукавство. – Чего бы ты хотел?

– Завтра вечером в театре «Одеон» танцует Мата Хари, – сказал он, пряча глаза. – Сегодня мы выезжаем в Париж, я хочу повести тебя на ее выступление.

– Ну, разумеется, – засмеялась она, но в голосе ее графу почудилась ревность. – Ты, как и все остальные, конечно, без ума от нее… И будь у тебя возможность, ты бы не задумываясь обменял свою маленькую пташку на эту жар-птицу.

– Перестань, – поморщился он. – Просто она действительно замечательно танцует. Кроме того, в последнее время она выступает очень редко. Может быть, сейчас меня завалят работой и я уже не увижу ее очень долго. А ведь согласись, она великая танцовщица.

Ханна взяла его руку и прижалась к ней щекой.

– Милый, – сказала она очень серьезно, – ты не должен смущаться, и не должен спрашивать у меня разрешения. Я не собираюсь ни в чем тебя ограничивать. Что же касается Маты Хари, она действительно незаурядная танцовщица, и я с удовольствием пойду на нее поглядеть…

* * *

Париж уже давно не видел танцев Маты Хари. Именно поэтому нынешним вечером «Одеон» был полон. Партер, ложи и галерка так были набиты людьми, что, казалось, яблоку негде упасть. Граф де Шайни и его невеста сидели в ложе второго яруса, откуда им была прекрасно видна почти вся сцена, пока, правда, закрытая красным занавесом.

Раздался третий звонок, шум в зале стих. Свет в зале стал медленно гаснуть, и так же медленно стал подниматься вверх занавес. В центре сцены стал виден золотой круг, освещенный театральными софитами. В центре круга, опустив голову вниз, стояла женщина. Она была одета очень свободно, даже вызывающе. На ней была полупрозрачная кремовая кисейная юбка с широким изумрудным поясом, украшенном светлыми металлическими пайетками, сквозь длинный разрез выглядывала соблазнительной формы смуглая ножка. Выше пояса на танцовщице красовался только белый лиф, усыпанный темными жемчужинами и полудрагоценными камнями, и браслеты на запястьях. Лицо ее прикрывала зеленая полумаска, из под которой видны были только чарующие черные глаза.

Казалось, это не человек, а соблазнительная статуя, которая замерла навеки и никогда не двинется с места. Однако тут из оркестровой ямы раздался суховатый голос ситара, зазвенели литавры, защелкали кастаньеты, повела длинную, соблазнительную мелодию флейта.

Мата Хари вздрогнула, подняла руки к лицу, на миг закрыла его – и в следующее мгновение они стали расходиться в стороны: казалось, прямо на сцене медленно расцветает удивительной красоты экзотический цветок. Танцовщица качнула бедрами и стала медленно вращаться вокруг себя. Потом она вскинула руки вверх и тело ее заходило волной, словно не женщина это была, а морская змея, вертикально всплывающая к поверхности моря.

Замерев на миг, она вдруг опустила руки прямо к животу. Зал замер. Постояв так секунду, она повернулась спиной к публике и, продолжая качать бедрами, расстегнула застежку на поясе – юбка ее раскрылась, как раскрывается навстречу гурману устрица. Зал охнул, ожидая, что юбка упадет. Но она каким-то чудом задержалась на бедрах, и спустя несколько секунд пояс снова защелкнулся, а Мата Хари завертелась в безумном танце, словно собираясь оторваться от земли и взлететь вверх…

– Мата Хари? – озадаченно переспросил капитан Ладу. – Не знал, что она до сих пор танцует.

– О, она танцует, и еще как, – отвечал граф де Шайни и несколько виновато посмотрел на невесту. Ханна лишь загадочно улыбнулась.

Они все втроем сидели в отдельном кабинете небольшого ресторанчика на Монмартре, на столе перед ними стояла бутылка шампанского и свежезапеченные мидии.

Своей невесте Рауль представил капитана Ладу как главу Пятого бюро французской разведки.

– О, нет-нет! – капитан выставил перед собой пухлые ладони, как бы защищаясь от несправедливых обвинений. – Наш друг граф де Шайни забросил меня на самый Олимп, а я – всего лишь командую отделом централизации разведки. Впрочем, это не так важно: если мы придем к соглашению, иметь дело вы будете именно со мной.

Капитан Ладу произносил тосты за дружбу и победу Франции и союзников, окунал усы в бокал с шампанским, а сам между тем пристально следил за Ханной Виттиг, словно пытаясь понять, с кем же в действительности он имеет дело.

Та, безусловно, чувствовала, что, несмотря на непринужденную атмосферу, она сдает сейчас экзамен – возможно, самый главный в жизни, – и вела себя свободно и естественно, как и положено светской барышне. Капитан, в частности, спрашивал, где росла Ханна, где она училась, при каких обстоятельствах познакомилась с графом и так далее. И хотя отвечала мадемуазель Виттиг толково и подробно, но, кажется, экзаменом Ладу остался доволен не вполне.

На лице у него неожиданно установилась задумчивая гримаса, он скорбно покачал головой.

– Что с тобой, Жорж? – удивился де Шайни, которого предыдущая беседа привела в совершенно благодушное настроение. – Случилось что-то нехорошее?

– Нет-нет, – отвечал капитан, однако выражение лица его не оставляло сомнений, что нехорошее, если и не случилось пока, то всенепременно случится в ближайшее время. – Нет-нет, все почти в порядке. Но есть одна закавыка…

Ханна подобралась, граф посмотрел на разведчика с удивлением: какая еще закавыка, о чем он.?

– Насколько я могу судить, – заговорил Ладу, – вы, мадемуазель, хотите, как и ваш жених, стать штатным сотрудником французской разведки?

– Формальный статус мне безразличен, – быстро отвечала Ханна, – для меня главное – само дело.

– Даже если вы будете работать на нас вне штата, вы все равно станете носителем некоторых наших тайн, – заметил капитан.

– Вероятно, – осторожно отвечала Ханна, – но разве остальные ваши агенты не знают военных тайн Франции?

Ладу как-то туманно отвечал, что остальные агенты – это совсем другое дело. Ханна удивилась: что это значит? Ее не хотят брать, потому что она женщина?

– Вовсе нет, – с досадой отвечал капитан, – не всем повезло родиться мужчинами. Однако вы – немка по рождению, и мы должны быть уверены…

– Я целиком и полностью ручаюсь за свою невесту, – перебил его де Шайни. – Целиком и полностью. Она еще больший патриот Франции, чем я.

Капитан поморщился: видно было, что безоглядный энтузиазм графа ему не по душе.

– Испробуйте меня в деле, – спокойно и твердо сказала мадемуазель Виттиг. – Чем, в конце концов, вы рискуете? Просто дайте мне какое-нибудь задание – и вы увидите, на что я способна.

Ладу кисло заметил, что речь сейчас не о способностях мадемуазель, в которых он нисколько не сомневается, а в ее… Но, впрочем, Бог с ним, в конце концов, попробовать можно. Другое дело, что он категорически не понимает, какое дело можно поручить столь юной особе…

– Например, разоблачить немецкого агента Аш–21, – сказала Ханна.

Капитан поглядел на нее настороженно: откуда она знает про Аш–21?

– Услышала разговор двух немцев в отеле в Лозанне, в соседнем номере, – отвечала Ханна. – Правда, они говорили очень тихо, но у меня острый слух.

Капитан кивнул: да, слух у женщин острый и это еще один аргумент в ее пользу. А что еще удалось ей услышать?

– Насколько я поняла, речь шла о сведениях, касающихся сверхсекретных перемещений французских войск, которые удалось добыть агенту Аш–21. Вообще, судя по всему, этот агент – чрезвычайно удачлив и действует крайне эффективно.

Ладу только головой покачал и, никак не комментируя это заявление, спросил только, видела ли она этих немцев, и может ли описать их приметы?

– Могу, – отвечала Ханна.

Ладу кивнул и сказал, что это и будет ее первым заданием. Мадемуазель Виттиг только усмехнулась в ответ. Ей нужно четверть часа, чтобы составить подробный словесный портрет обоих, а дальше чем ей заняться?

– А чем бы вы хотели заняться? – вкрадчиво спросил капитан.

– Я уже говорила: я хочу разоблачить агента Аш–21, – отвечала Ханна.

Ладу улыбнулся в усы – если мадемуазель Виттиг разоблачит его, ей поставят памятник в центре Парижа на деньги французского правительства.

– Он так опасен? – осведомился граф де Шайни.

– Чрезвычайно, – вздохнул капитан. – Он действует в Париже, и благодаря ему немецкой разведке передаются очень важные сведения. Поймать мы его пока не можем, хотя очень стараемся.

– Но какие-то подозрения у вас есть?

Несколько секунд капитан чрезвычайно внимательно глядел на мадемуазель Виттиг, потом перевел взгляд на графа.

– Рауль, ты нашел себе поистине выдающуюся подругу, – заметил он. – Я бы на ее месте бросил тебя, не дожидаясь женитьбы и поискал пару себе под стать.

Граф неуверенно усмехнулся, не зная, как реагировать на столь рискованную шутку, Ханна же лишь нахмурилась.

– Прошу вас, капитан, не говорите глупостей, – нетерпеливо сказал она. – Итак, кого вы подозреваете?

Капитан прищурился, разглядывая мадемуазель Виттиг.

– Что ж, попробуем пойти ва-банк, – проговорил он задумчиво. – В крайнем случае, если все дело сорвется, я хотя бы буду знать, кого отдать под расстрел…

– Слишком много лирических отступлений, – усмехнулась Ханна, – ближе к делу.

Капитан побарабанил пальцами по столу и объявил, что они подозревают, что агент Аш–21 – это некая «мадемуазель Доктор». Затем он рассказал, какие именно сведения утекали через этого агента.

Ханна думала не больше минуты, и затем объявила, что шпионом непременно должен быть двойной агент или, как его иногда еще называют, двойник.

– Почему вы так считаете? – оживился капитан.

Мадемуазель Виттиг объяснила, почему. Характер сведений, которые он передавал, указывает на глубокое погружение не просто в военные тайны, но в тайны французской разведки. А это значит, что он работает и на французов тоже.

Ладу нахмурился. Это очень маловероятно. Это почти невозможно. Впрочем… Он посмотрел на часы и развел руками. Однако они засиделись. Ему очень жаль, но у него сейчас здесь назначена встреча с еще одним человеком. Вероятно, им придется распрощаться. Что же касается идеи мадемуазель Виттиг касательно поимки агента Аш–21, то в этом деле он дает ей полный карт-бланш.

– Как сказано в Писании: ловите – и обрящете, – улыбнулся он, вставая из-за стола, и церемонно поцеловал барышне руку. Потом кивнул графу, и тот вместе с невестой вышел из кабинета.

Когда они направлялись к выходу, мимо них быстрым шагом прошла дама в вуали.

– Какой знакомый силуэт, – сказал граф де Шайни, оборачиваясь на женщину.

Ханна тоже бросила взгляд ей вслед и усмехнулась: этот силуэт они видели не далее как вчера на сцене театра «Одеон» – это же Мата Хари.

– Не может быть! – изумился граф. – Неужели и она работает на Ладу?

– Сейчас увидим, – Ханна снова обернулась назад. Они успели заметить, как загадочная дама прошла прямо в кабинет, где, очевидно, ждал ее капитан.

– Мата Хари – разведчица? – покачал головой де Шайни. – Никогда бы не подумал.

– А я бы удивилась, когда бы не так, – отвечала ему невеста. – Сам подумай, ведь это идеальное прикрытие. Гастроли по всей Европе, знакомства с аристократией и высшим командованием: кому и быть разведчицей, как не госпоже Зелле? Вот, кстати сказать, тебе и первый кандидат в двойные агенты.

Граф неуверенно покачал головой и сказал, что Ханна просто завидует Мате Хари.

– Я завидую? – удивилась барышня. – Кому? Богатой куртизанке, вынужденной оголять свои уже не юные прелести перед развратными мальчишками и слюнявыми стариками? Позволь сказать, милый, что ты совсем меня не знаешь!

И она решительно двинулась к выходу из ресторана. Смущенный граф поспешил за ней следом.

* * *

Тем же вечером Мата Хари сидела в своем фешенебельном номере в отеле «Сэйнт Джеймс Пари»[9]. Знаменитая танцовщица пребывала в чрезвычайно дурном настроении, притом причину этого настроения она никак не могла понять. Казалось бы, все было прекрасно, Ладу дал ей очередное задание. К тому же она выпросила пару дней, чтобы успеть съездить в Виттель, проведать своего возлюбленного, штабс-капитана Маслова. Однако час назад Ладу телефонировал ей в отель и попросил отложить выполнение задания на некоторое время. При этих словах ее почему-то обдало неприятным холодком.

– На какое время? – переспросила она.

– Вплоть до особого распоряжения, – сухо отвечал Ладу и повесил трубку.

Растерянно постояв несколько секунд, она тоже положила трубку на рычаг и повалилась в мягчайшие белые кресла. С некоторых пор она полюбила этот цвет, и хотела, чтобы не только в доме у нее, но и в гостиничных номерах диваны, кресла и все, что только возможно, было белоснежным.

Некоторое время Мата Хари сидела в кресле, прикрыв глаза, и думала. Думы ее были невеселые и спутанные. Она пыталась понять, чем вызвано столь резкое изменение планов, и почему голос у капитана Ладу звучал так сухо: не заподозрил ли он что-то или, не дай Бог, не узнал ли чего-нибудь такого, чего ему знать совершенно не следовало?

По зрелом размышлении она решила, что ничего конкретного знать он не может, в противном случае не завел бы даже разговора о новом задании. Возможно, это всего лишь подозрения, может быть, даже ревность к ее русскому избраннику. И в самом деле, кто бы не возревновал на его месте? Рядом с ним – самая яркая женщина столетия, она фактически его подчиненная, а сделать ее своей любовницей у него руки коротки. Вот он и треплет ей нервы, таким сложным путем пытаясь выразить свое неудовольствие.

Наплевать! Уже завтра она увидит Вадима, будет держать его за руку, будет целовать его, будет говорить с ним, обонять запах его волос – и все будет просто замечательно. И, может быть, даже хорошо, что задание отложили – тем больше времени она проведет с возлюбленным.

Внезапно танцовщицу от ее мыслей отвлекли какие-то беспорядочные звуки: взволнованный голос, падение чего-то тяжелого, всхлипы, крики «помогите!» Весь этот шум доносился из коридора. Она велела своей горничной Мишель выглянуть из номера и узнать, что там происходит.

Очень скоро горничная вернулась и сообщила, что на их этаже несколькими номерами дальше совсем молодая девушка пыталась покончить жизнь самоубийством.

– Вот как! И каковы же причины? – осведомилась Мата Хари.

– Вероятно, несчастная любовь, – отвечала Мишель.

При этих словах глаза танцовщицы затуманились: сейчас она, как никто, могла понять драматический настрой самоубийцы. Ее собственная любовь тоже была не слишком-то счастливой. Вадим лишь позволял себя любить, но сам, кажется, не мог воспламениться по-настоящему… И это неудивительно – вокруг столько молодых медсестер, а мужчины уж так устроены, что молодая девушка в их глазах легко побивает самую знаменитую, но увы, не такую уже юную красавицу. Нет, разумеется, из тщеславия или ради денег они вполне могут пойти на такой союз, но насколько долгосрочным он будет? Мишель сказала, что девушка эта – совсем молода, но сердце женщины всегда одинаково, и оно не может снести измены или простого пренебрежения.

– Она жива? – спросила Мата Хари, и в голосе ее против воли зазвучало волнение.

Мишель кивнула: к счастью, веревка оборвалась, и бедняжка осталась жить. Сейчас ее уложили в постель и послали за доктором.

– Как она себя чувствует? – спросила танцовщица, не глядя на горничную.

Чувствует она себя не очень хорошо – все время выкрикивает в беспамятстве имя графа де Шайни.

– Граф де Шайни? – удивилась Мата Хари.

Граф был ей известен, до начала Великой войны он принадлежал к числу ее почитателей. Потом он отправился на фронт, по слухам, был ранен, потом следы его потерялись. Любопытно, что же связывает эту несчастную юную птичку и графа?

– Мне нужно с ней поговорить, – решила танцовщица. – Я знаю сердце женщины, никакой доктор тут не поможет – только откровенная беседа с глазу на глаз.

И Гертруда, быстро сменив домашнее платье на вечерний туалет, во всем великолепии своего очарования отправилась в номер неудачливой самоубийцы. Он располагался через три двери от нее, ближе к лестнице.

В номере, который никак не мог соперничать по роскоши с ее собственным, она обнаружила лежащую в постели девушку лет, вероятно, двадцати с небольшим. Это было почти эфирное существо с каштановыми волосами и голубыми глазами. Глаза эти расширились и сделались почти круглыми, когда она увидела, кто вошел к ней в комнату.

– Здравствуйте, моя милая, – ласково сказала Мата Хари, присаживаясь на стул рядом с ней.

Барышня заморгала ресницами – и танцовщица не без ревности заметила, что ресницы эти длинные и пушистые, причем, кажется, не благодаря макияжу, а по самой природе.

– Не может быть, – проговорила та слабым голосом. – Это вы?

Мата Хари только улыбнулась в ответ на такую непосредственность и осведомилась, как себя чувствует юное создание? Та отвечала, что сейчас гораздо лучше… Гостья успела разглядеть на длинной нежной шее красный след от веревки и содрогнулась: еще немного, и вместо чудесного юного существа здесь лежал бы обезображенный труп. С ним, конечно, едва ли вышел бы столь же доверительный разговор, как она планировала.

Она повернулась к коридорному, который топтался на пороге комнаты, не зная, как ему поступить, и беспрекословным тоном велела покинуть комнату. Тот, помявшись, отвечал, что они ждут врача.

– Вот когда врач явится, пусть зайдет, а пока вам тут делать нечего, – и она нахмурила брови.

Коридорный, хоть и совсем молодой, был все-таки мужчиной, и, как все почти мужчины, не мог противиться воле Маты Хари. Спустя мгновение он вышагнул в коридор, дверь за ним закрылась, и танцовщица осталась в комнате наедине с бедной барышней, которая все продолжала глядеть на нее с каким-то необыкновенным восторгом в глазах.

– Ой, что же это я, – вдруг спохватилась она, – разлеглась тут перед вами – ведь это просто неприлично!

И она сделала слабую попытку подняться, которая, однако, немедленно была пресечена гостьей.

– Лежите, – сказала та строго, – вам сейчас нужен покой.

Хозяйка номера вынуждена была подчиниться и снова опустилась на кровать, по-прежнему пожирая знаменитую танцовщицу глазами. Та в ответ мягко улыбнулась ей.

– Итак, мое имя вы знаете, – сказала она, – а как зовут вас?

Неудавшуюся самоубийцу звали Ханна Виттиг.

– Судя по имени, вы немка, – сказала собеседница.

– Я родилась в Лозанне, – отвечала та, – мой отец был швейцарец, а мать – голландка.

Глаза у гостьи вспыхнули: голландка? Как это интересно, ее мать тоже была голландкой. У них, оказывается, много общего!

– Как вы можете так говорить, – горячо воскликнула мадемуазель Виттиг, – как вы можете сравнивать нас?! Вы – мой давний кумир, я не стою и одного вашего ногтя!

– Вы – милое и очаровательное дитя, – прервала ее Мата Хари. – Более того, вам суждено блестящее будущее! Я немного изучала физиогномику и понимаю знаки, которые небеса оставляют во внешности человека. Вы еще совсем юны, но в вас уже проявлен незаурядный ум и характер. Что же привело такую девушку к попытке свести счеты с жизнью?

Вопрос был слишком прямым, и барышня задохнулась от волнения. На глазах ее показались слезы; одна слезинка быстро скользнула по щеке, добралась до подбородка, и теперь сияла там, как маленький бриллиант.

– Несчастная любовь, – наконец с трудом выговорила она.

С минуту гостья глядела на бедняжку с необыкновенным сочувствием.

– Он что же, изменил вам? – спросила она.

– Он… он… я не знаю, – и девушка посмотрела на танцовщицу совершенно детским беззащитным взглядом. – Я ни в чем не уверена, я могу только подозревать… Но подозрения эти разрывают мне душу.

И она заплакала, уже не скрываясь. Гертруде пришлось вытащить носовой платочек и промокнуть ей глаза, совершенно как ребенку. Это простое действие напомнило ей о ее собственной дочери, с которой она не виделась много лет и которой сейчас было почти столько же, сколько этой малышке.

Явился доктор – осмотреть пострадавшую, – но Мата Хари выгнала оторопевшего эскулапа вон, заявив, что две женщины уж как-нибудь обойдутся без докторов.

– Расскажите мне все, – сказала она, возвращаясь к Ханне, – может быть, я смогу дать вам толковый совет. Все же я живу на свете немного дольше вас… – тут она печально улыбнулась, – и опыт имею тоже несколько больший.

– О, мадам! – с жаром воскликнула девушка. – Вы – мой идеал, я и мечтать не могла, чтобы вы, мадам…

От избытка чувств она запуталась в словах и не смогла закончить фразу.

– Зови меня просто – Гертруда, – прервала ее гостья.

Тут, однако, явился администратор и сказал, что раз барышня Виттиг чувствует себя сносно и не нуждается в докторе, они просят ее немедленно покинуть их гостиницу. Соседство с самоубийцами нервирует постояльцев, а это, в свою очередь, может дурно сказаться на репутации гостиницы.

Ханна заморгала глазами, готовая снова заплакать, но Гертруда решительно заявила, что мадемуазель Виттиг перебирается к ней в номер в качестве гостьи. На это администратор не посмел возражать и быстро испарился.

Собравшись на скорую руку, мадемуазель Виттиг переместилась в номер к Гертруде. Здесь танцовщица самолично обработала кремом шею барышни, пострадавшую от веревки. Затем они уселись на мягчайшем диване, и бедная Ханна Виттиг рассказала своей новой подруге все, что та хотела знать.

В частности, она рассказала о том, что с графом де Шайни познакомилась в госпитале – он лежал там после ранения, а она в качестве сестры милосердия ухаживала за ранеными офицерами. Ханна влюбилась в графа с первого взгляда, и он ответил ей взаимностью. Теперь они с ним помолвлены – и в этом, как ни странно, заключена значительная доля ее печали. Она любит графа, и он, наверное, должен бы любить ее – а иначе зачем ему было бы готовиться к свадьбе с ней?

Гертруда покачала головой. Мужчины устроены не так, как женщины – они часто женятся вовсе не по любви, а по каким-то другим причинам: из-за денег, тщеславия, просто чтобы прикрыть развратный образ жизни наличием законной супруги. Впрочем, женщины в этом смысле им не сильно уступают.

Пока мадемуазель Виттиг слушала эту патетическую речь, на глазах ее снова выступили слезы.

– И тем не менее, и ты, и я можем ошибаться, – заметив это, быстро прервала себя Гертруда. – Что именно тебя беспокоит в поведении жениха?

Ханну беспокоило, что граф – аристократ, в то время, как она – всего лишь мещанка, пусть и с хорошим приданым. Он вращается в высшем обществе, где много великосветских красавиц, с которыми такая простушка, как она, никак не может соперничать. Она боится, что, став женой графа, будет вечно сидеть дома одна, без всяких радостей и развлечений, а граф между тем будет вести привычный ему веселый образ жизни.

– Говорил ли он о своем уважении к тебе? – внезапно прервала ее Мата Хари.

Ханна заморгала глазами: а почему Гертруда спрашивает?

– Потому что это плохой знак, – отвечала та. – Если мужчина говорит своей избраннице об уважении, значит, он ее не любит. И более того, скорее всего, он ей не верен.

– Вы полагаете, жену нельзя уважать? – удивилась мадемуазель Виттиг.

Собеседница отвечала, что уважать жену, конечно, можно и должно. Вот только когда вместо слов любви муж говорит ей об уважении – дело плохо. Эти слова обычно используются мужчинами, чтобы выгородить себя хотя бы в собственных глазах: да, он жену не любит и ходит от нее налево, но он ее уважает.

– Вы знаете, есть одна женщина, о которой граф всегда говорит с восхищением, – как будто без всякой связи с предыдущими речами вдруг сказала Ханна. – Он говорит, что не знает ей равно по красоте и очарованию. Он говорит, что нет в целом свете мужчины, который может устоять перед ее красотой и искусством.

Мата Хари подняла брови.

– Это интересно. Если мы ее знаем, мы сможем понять, почему она вызывает такое восхищение и, может быть, ты сможешь занять в его глазах ее место. Кто эта женщина?

– Это вы, Гертруда, – просто отвечала Ханна.

Танцовщица не смогла сдержать лукавую улыбку.

– Вот как, – сказала она, смеясь. – Ну, эту женщину мы знаем неплохо, и, думаю, легко разберемся, что именно в ней нравится графу, и как нам быть дальше.

За окнами сгустилась темнота, на улице выл ветер, в окно барабанил проливной дождь, а в номере было тепло и уютно, и горел только ночник, и все это так располагало к откровенной беседе, что они проговорили до самого рассвета…

* * *

Когда мадемуазель Виттиг поделилась с женихом своими подозрениями относительно Маты Хари, тот подумал, что ослышался.

– Ты с ума сошла, милая, – сказал он с превеликим осуждением. – Этого просто не может быть. Чтобы такая женщина, звезда, этуаль, затмевающая всех себе подобных, танцовщица с европейской, а то и с мировой славой стала шпионить против Франции в пользу Германии?!

– Ну, шпионит же она против Германии в пользу Франции, – парировала Ханна.

– Но это нормально, в этом проявляется ее патриотизм, – развел руками граф.

– Какой еще патриотизм, она голландка! – хмыкнула мадемуазель Виттиг. – Но это, конечно, не главное. Главное в ней то, что она куртизанка. При этом продается она не только отдельным мужчинам, но и целым государствам.

– Ханна, это грубо, – поморщился де Шайни.

– Зато справедливо, – отрезала его невеста.

– Ты просто ревнуешь, – сказал граф несколько самодовольно.

Она пожала плечами. Ревнует? К кому? К публичной женщине, фиглярке, немолодой уже танцовщице, к тому же шпионке? Он, определенно, переутомился на службе, ему надо немного отдохнуть. Впрочем, своими разговорами он подсказал ей недурную идею. Ей надо срочно встретиться с капитаном Ладу.

Однако, прежде чем повидаться с Ладу, Ханна Виттиг встретилась еще с одним человеком. По виду это был совершенный мелкий чиновник – лысоватый, полноватый, с остреньким носом и в несуразных, криво сидящих очках.

Разговор проходил прямо на улице, точнее сказать, на бульваре Распай, благо погода с утра стояла сухая и безветренная. Они сидели на противоположных концах скамьи и перебрасывались фразами, почти не глядя друг на друга. Редкие прохожие, идущие по бульвару, казалось, даже не замечали их.

– Как дела у его превосходительства? – негромко спросила Ханна.

– Без изменений, – отвечал чиновник.

Барышня закусила губу и сидела так с минуту, ничего не говоря. Собеседник поглядел на нее вопросительно: неужели мадемуазель вызвала его только затем, чтобы осведомиться о здоровье его превосходительства?

– Нет, – отвечала та, – не только. Я, кажется, нашла способ нейтрализовать Аш–21.

Серенькие глазки чиновника блеснули за стеклами очков внезапным огнем.

– Прекрасно, – сказал он, – прекрасно.

– Ничего прекрасного, – сурово возразила мадемуазель Виттиг. – Если мы пойдем до конца, ее ждет виселица.

Собеседник развел ручками: на войне как на войне, не они решают судьбы человечества.

– Человечества – нет, но судьбы отдельных людей решаем именно мы… – хмуро проговорила Ханна.

Чиновник поглядел на нее с интересом: неужели ей так понравилась эта дама?

– Понравилась или нет – это неважно, – отвечала та. – Впрочем, вы не женщина, вам не понять.

С полминуты оба молчали, потом заговорил чиновник.

– Аш–21 – это чрезвычайно опасный для нас агент, – внушительно сказал он.

Ханна вскинулась: чем же она для них опасна? Она ведь шпионит против Франции, а не против них.

– Да, но она шпионит против Франции в пользу Германии, – возразил человек в очках. – При этом Франция – наш союзник, а Германия – наш противник. Обезвредив ее, мы обезопасим не Францию или Британию, а в первую очередь себя. И мы не можем расплываться в кисель, когда отечество наше изнемогает в этой чудовищной войне. К тому же у вашей протеже руки по локоть в крови. Вспомните хотя бы историю с немецкими подводными лодками, местонахождение которых она выдала французам. Обе субмарины были взорваны вместе с экипажами – разве это не подлость с ее стороны?

– Ладно, – перебила его мадемуазель Виттиг, вставая со скамейки, – хватит с нас разговоров, изопьем и эту чашу до дна.

– Ваше здоровье, – усмехнувшись, сказал ей в спину серый человек.

Она обернулась к нему, сверкнула синими очами, кажется, готова была произнести что-то решительное, непоправимое. Но справилась с собой и только тихо проговорила:

– Прав был его превосходительство: разведка – подлое дело.

– Контрразведка еще подлее, – пожал плечами ее визави.

Но она уже не слушала, уже уходила прочь по бульвару решительным шагом. Некоторое время он глядел ей вслед с непонятным выражением на лице, потом поднялся и пошел в противоположную сторону.

* * *

С самого утра Гертруда пребывала в каком-то смутном оцепенении. От капитана Ладу не поступало никаких указаний, деньги, полученные за прошлые поручения, подходили к концу. Если дело так пойдет дальше, ей придется съехать из гостиницы, а жаль – здесь было очень удобно.

Ее сейчас не развлекали даже визиты поклонников: со временем они становились все более короткими и скупыми. Скупыми становились и сами поклонники – если ранее ее засыпали деньгами и дорогими подарками, теперь дело ограничивалось цветами, которые вяли и сохли в своих корзинах.

Еще при начале карьеры знакомый дипломат, человек немолодой и умудренный жизнью, как-то сказал ей:

– Не верьте никому, не надейтесь на мужчин, ни, подавно, на женщин. В будущем, если придется делать выбор между любовью и деньгами, помните: лучшие друзья девушек – бриллианты. Перефразируя известную пословицу, скажу: не имей сто друзей, а имей сто камней – разумеется, драгоценных. Только они не изменят вам и будут сиять путеводной звездой на горизонте. В конце концов, в трудные времена их можно будет попросту заложить или продать, и за них дадут гораздо большую цену, чем за любого, самого лучшего друга.

Это наставление она запомнила хорошо, вот только не всегда удавалось ему следовать. Тем более, сейчас, когда лучшие друзья девушек появлялись на ее горизонте так нечасто. Может быть, потому, что она уже не совсем девушка или, точнее, совсем не девушка?

Но что же ей делать, скажите? Ей нужно как-то жить, а от поклонников в лучшем случае дождешься только каких-то глупых букетов или коробки конфект. Они, поклонники, чтобы не оскорбить ее, не дают ей денег – боятся, что это будет выглядеть просто как купля-продажа. И вот она сидит почти совершенно на бобах и гадает, куда ей броситься. Дело не только в роскошном образе жизни, к которому она привыкла: в конце-концов, она знавала и худшие времена. Однако ее любимый, штабс-капитан Маслов, так юн и так падок на развлечения, и ему так нравится шикарная жизнь, которая требует денег и еще раз денег.

Как прекрасно было бы получить новое задание вроде того, с подводными лодками. Ей дали за это столько денег, что можно было купить квартиру в центре Парижа. Но, как всегда, деньги ушли на что-то очень срочное, очень нужное, на что-то такое, что утекает между пальцами. И вот теперь их нет. А она есть. И есть русский штабс-капитан, которого она любит больше жизни. И все это требует денег.

Тут она остановилась, потому что поняла, что попала в заколдованный круг и без конца думает об одном и том же.

А, может быть, нужно сделать какой-то оригинальный ход? Может быть, снова начать работать с немцами? Собственно, она и не разрывала с ними связи, они ведь не знают, что Мата Хари – двойной агент. Она просто временно ушла на покой. А теперь снова вернется и разведает для Германии нечто такое, что ее просто осыплют золотом, которого ей хватит до конца жизни. Вот только что бы такого разведать?

В дверь отрывисто постучали. Гертруда отпустила горничную до вечера, так что пришлось идти открывать самой.

На пороге стояла Ханна Виттиг. Но боже мой, как она выглядела! Мата Хари поначалу подумала, что та попала под дождь. Встрепанные волосы, мокрое лицо, открытый рот… На улице и в самом деле накрапывал небольшой дождик, но дело было не в этом. Только спустя пару секунд танцовщица поняла, что гостья не залита водой, а просто заплакана.

Не говоря ни слова, она втащила Ханну в номер и закрыла за ней дверь.

– Что случилось? – спросила она, не тратя время на приветствия.

Губы у мадемуазель Виттиг дрожали, она не могла вымолвить ни слова.

– Сядь, – повелительно сказала Гертруда, налила в стакан воды из хрустального графина и подала Ханне.

Та, не отрываясь, выпила целый стакан и попросила еще. Выпила и второй, и только после этого стала потихоньку приходить в себя.

– Ну? – сказала танцовщица, от нетерпения притоптывая ножкой.

– Гертруда, он – шпион, – хрипло пробормотала Виттиг.

– Кто – шпион? – не поняла Мата Хари.

– Мой жених Рауль, граф де Шайни – шпион, – трагическим шепотом проговорила Ханна.

Лицо у Гертруды не изменилось, только глаза на миг вспыхнули странным светом. Вот, значит, как? Впрочем, если подумать, в этом нет ничего удивительного. Идет война, и многие патриотически настроенные граждане стараются помочь Франции, чем только можно…

– Да ты не слушаешь меня! – закричала Ханна. – Он – немецкий шпион!

Несколько секунд Мата Хари молчала, как громом пораженная, потом опустила глаза в пол.

– Из чего же ты это заключила? – спросила она негромко.

Ханна отвечала, что сегодня утром, когда она была в гостях у Рауля, к ним явился неизвестный ей господин. Граф немедленно уединился с гостем, оставив невесту изнемогать от любопытства. Совершенно случайно, проходя мимо комнаты, где они сидели, она услышала обрывки их разговора. Слышно было плохо, но кое-что она разобрала. Речь шла о каких-то фортификациях и перемещении войск к линии фронта…

– Но почему же ты решила, что он непременно шпион? – перебила ее Мата Хари. – Во время войны многие мужчины обсуждают ход военных действий. В этом разговоре, может быть, не было ничего секретного.

Мадемуазель Виттиг только головой покачала. Почему, в таком случае, они уединились, да и не просто уединились, а заперли дверь изнутри? Это первое. А второе – они говорили по-немецки. К счастью, немецкий – ее родной язык, и она поняла, что разговор шел о каком-то письме, которое должен написать ее жених, и которое гость должен будет доставить в Бельгию, а оттуда его переправят в Германию.

– Но это тоже ничего не доказывает… – начала было Гертруда, но Ханна прервала ее.

– Это письмо у меня, – сказала она, порывисто открывая сумочку и вытаскивая незапечатанный конверт. – И оно шифрованное!

Мата Хари остолбенело глядела на желтый прямоугольник, который сжимала в руке барышня. На нем нет адреса, но есть имя адресата. Это значит, письмо будет лежать на почте до востребования, пока его не заберет тот, кому оно предназначено. Неужели всемогущий Господь услышал ее молитвы? Только надо вести себя осторожно, чтобы не спугнуть удачу.

– Но каким образом письмо очутилось у тебя, да еще и незапечатанное? – спросила она.

Оказывается, проводив неизвестного господина, Рауль сел, как она теперь понимает, за написание и шифровку письма. За этим занятием он провел около часа, но внезапно зазвонил телефон и его куда-то срочно вызвали. Недописанное письмо он запер в ящике стола, но Ханна знает, где Рауль прячет ключ. Не в силах сдержаться, она открыла ящик и вытащила письмо. Заглянула внутрь и ужаснулась, поняв, что ее любимый Рауль работает на вражескую разведку. Не зная, как поступить, она схватила письмо и примчалась к своей единственной подруге за советом – что ей теперь делать?

Она умолкла. Синие глаза ее глядели на подругу с какой-то детской надеждой. Мата Хари молчала, но мысль ее лихорадочно работала. Неважно, чей шпион граф де Шайни – немецкий или французский. Важно, что в письме этом, очевидно, содержатся секретные сведения, которые можно выгодно продать немцам и тем решить свои материальные проблемы. Письмо шифрованное, но это нестрашно, глава немецкой разведки полковник Николаи сумеет его дешифровать. Однако прежде следует забрать письмо у Ханны…

Гертруда ослепительно улыбнулась подруге.

– Во-первых, – сказала она, – мы женщины. Мы живем не умом, а сердцем. Наша родина – это не место, где мы родились или живем, наша родина – человек, которого мы любим. Ты ведь любишь Рауля?

– Больше жизни! – воскликнула мадемуазель Виттиг.

Гертруда кивнула – я так и думала. Но что это значит на практике?

– Не знаю, – растерянно проговорила Ханна.

А это значит, что ей должно быть совершенно все равно, шпион ли ее Рауль, и какой именно державе он служит. Однако она права в том смысле, что, если повести себя неосторожно, это может навлечь беду на ее жениха. Поэтому тут все надо как следует обдумать, прежде, чем что-то решить… А пока они будут думать, это самое письмо пусть-ка лучше полежит у нее, Гертруды.

– Зачем? – удивилась Ханна.

– Чтобы ты или граф не наделали глупостей, – объяснила Гертруда.

И протянула руку за письмом. Однако мадемуазель Виттиг так и сидела, не двигаясь, словно вдруг окаменела.

– Что с тобой? – вкрадчиво спросила Мата Хари. – Будь добра, дай мне письмо.

– Нет, – сказала гостья. – Нельзя.

Гертруда поглядела на нее с изумлением: что значит – нельзя? Почему?

– Сама подумай, – отвечала барышня, умоляюще глядя на подругу. – Через несколько часов Рауль вернется, обнаружит, что письмо пропало, поднимется шум. Что я ему скажу?

Мата Хари только отмахнулась:

– Ах, Боже мой, какая разница?! Ну, скажешь, что решила убраться у него на столе и в задумчивости выбросила письмо. Ничего страшного, напишет другое.

– Нет-нет, – отвечала Ханна. – Во-первых, письмо было не на столе, а в столе. Во-вторых, он все равно начнет его искать, устроит форменный допрос. Представь себе, что такое выбросить шифрованное письмо! А если его найдут, если отнесут в полицию?!

Мата Хари несколько секунд молча глядела на подругу. Она права, тысячу раз права! У нее просто закружилась голова от открывшихся перспектив, она обо всем забыла. Даже удивительно, что девчонка показала такой здравый смысл и такое хладнокровие. Но как же, в таком случае, заполучить в руки вожделенное письмо?

Думала она совсем недолго.

– Милая, – сказала она ласково, – что у тебя с лицом?

Ханна Виттиг всполошилась: а что у нее с лицом? Она выхватила из сумочки зеркальце и уставилась в него. Оттуда на нее глядела взволнованная, заплаканная и перемазанная тушью мордашка.

– Боже мой, – сказала она, – это не я, это какой-то урод. Мне надо умыться и привести себя в порядок. Могу я воспользоваться твоей ванной?

– Конечно, – отвечала Мата Хари. – И знаешь что? Прими горячий душ, ты вымокла под дождем, ты можешь простыть и захворать… Я дам тебе халат.

– Гертруда, ты чудо, – воскликнула Ханна и, сунув письмо в сумочку, умчалась в ванную.

Мата Хари дождалась, когда в ванной зашумит вода, выхватила из сумочки конверт, из него – лист бумаги и стала быстро переписывать оттуда группы цифр в свой блокнот… Вода в ванной шумела, ручка стремительно неслась по бумаге.

* * *

Осень 1917 года выдалась в Париже сухой и прохладной. Деревья на бульваре Распай стали желтыми. Некоторые уже совершенно облетели, и стояли голыми, на других листья еще держались из последних сил, как будто не желали уступать приближающейся зиме.

Скамейки на бульваре стояли пустые, кроме одной, ближе к Сент-Оноре. На ней сидел серенький человек, похожий то ли на крысу, то ли на мелкого чиновника – лысоватый, полноватый, с остреньким носом и в несуразных очках. Такого не видно в толпе, глаз проскальзывает по нему, не зацепившись. Человек, похоже был в прекрасном настроении: он шевелил ноздрями, с наслаждением вдыхая осенний воздух Парижа, и кажется, мурлыкал себе под нос какую-то песню.

Если бы сейчас по бульвару прошел какой-нибудь русский художник, которых хватало в эти годы в Париже, он, без сомнения, разобрал бы в невнятных звуках мелодию популярного романса Молчанова и Девитте, равно любимого босяцким писателем Горьким и оперным певцом Шаляпиным.

– «Не для меня-а придет весна-а-а, не для меня Буг разолье-о-тся-а… – мурлыкал странный субъект. – И сердце радостно забье-о-отся в восторге чувств не для меня…»

Трагическая интонация песни приходила в странный конфликт с довольным видом крысоподобного господина. Но, впрочем, если отвлечься от физиономии исполнителя, можно сказать, что каким-то удивительным образом песня передавала разлитое в воздухе настроение осеннего увядания и грусти.

Какая-то дама в простом сером пальто и такой же шляпке подошла и уселась на ту же скамейку, хоть и на некотором удалении от человека в очках. Появись здесь сейчас граф де Шайни, он вряд ли узнал бы в ней свою невесту Ханну Виттиг. Лицо ее было желтого пергаментного цвета, скулы заострились, глаза потемнели – казалось, она в одночасье постарела на добрый десяток лет.

Серый человек покосился на нее и оборвал пение.

– Поздравляю, фройлен Виттиг, – сказал он. – Операция проведена блестяще и дошла до логического конца. Вы нейтрализовали самого опасного шпиона в Европе. Аш–21 больше не будет вставлять палки в колеса союзникам.

– Кого это теперь волнует, – после паузы проговорила Ханна. – Государь отрекся, Временное правительство бессильно, Россия на краю пропасти.

– А тут вы не правы, – отвечал собеседник. – Что бы там ни случилось, Россия останется Россией и пребудет ею всегда. А, следовательно, всегда пребудут ее стратегические интересы, которые мы поставлены защищать. Кто бы ни оказался у власти в России – монархисты, Временное правительство, эсеры, кадеты, большевики – они будут защищать священную землю нашей родины. И нашу роль в этом деле никак нельзя переоценить. Мы глаза и уши нашей отчизны, мы пригодимся любой власти, лишь бы жила Россия.

– Ее убили, – перебила его Ханна. – Расстреляли по обвинению в шпионаже.

Серый человек отвечал, что это неудивительно: агент Аш–21, она же Мата Хари, она же Маргарета Гертруда Зелле на самом деле была шпионкой. Если им изменит фортуна, их точно так же поставят к расстрельному столбу, как и Мату Хари.

Но Ханна его не слушала.

– Знаете, что она сказала в последний миг? – глаза ее невидяще глядели перед собой. – Перед тем, как ее расстреляли? Она сказала: это невозможно! Понимаете? Невозможно. И все же это случилось… И случилось это из-за меня. Да, она шпионка, она актриса, она куртизанка, но в первую очередь она женщина! Несчастная женщина, первенец которой умер во младенчестве, женщина, которая много лет не видела своей единственной дочери… Женщина, которая в сорок лет полюбила молодого офицера, которая бросила к его ногам свою жизнь, а он… он не ответил ей взаимностью. Знаете ли вы, что такое быть влюбленной, когда тебе не отвечают взаимностью? Не говорите, вы не можете этого знать. Но это ужасная катастрофа, это обессмысливает самую жизнь женщины…

Она умолкла, словно обессилев в одно мгновение.

– Кстати, о любви, – деловито сказал серый человек, выждав самую малость. – Вы очень понравились капитану Ладу, он и дальше готов иметь с вами дело.

Он в первый раз посмотрела на него, в глазах ее было удивление.

– Но я собиралась уехать, – пробормотала она.

Он только руками развел. Увы, придется потерпеть. Ей удалось проникнуть в самое сердце французской контрразведки. Французы, конечно, наши союзники, но неплохо бы иметь осведомителя и в стане союзников. Это удваивает возможности русской разведки, а, может быть даже, возводит их в степень. Так что пока она остается работать во Франции…

Она покачала головой, очевидно, мысль эта была для нее тяжела.

– Ну, хорошо, – сказала она наконец, – если я все-таки останусь, что мне делать с графом де Шайни? Он ведь собирается на мне жениться!

– И прекрасно! – воскликнул человек в очках. – Мужчина он интересный, к тому же аристократ. Отличная партия, выходите за него замуж.

Она вспыхнула. Какого черта! Во-первых, она не собирается выходить замуж, во-вторых, граф будет все время путаться под ногами. Очень трудно быть шпионкой и скрывать это от собственного мужа.

– Вам не придется это скрывать, – сказал собеседник.

Он вытащил платок, протер очки, снова водрузил их на свой длинный, почти крысиный нос.

– Не придется, – повторил он почти печально. – Все дело в том, что граф – смертельно болен. Он не протянет и нескольких месяцев.

Она посмотрела на него с подозрением: откуда он это знает?

– Сведения совершенно точные, – отвечал он. – Таким образом, вы станете сначала женой графа де Шайни, а очень скоро – и его законной вдовой. Это откроет вам путь в высшее общество – а это, согласитесь, мечта любого разведчика.

Она посмотрела на него с отвращением.

– Как же вы все мне осточертели со своей разведкой и своими интригами! – процедила она сквозь зубы. – Видеть вас не желаю.

С этими словами она поднялась со скамейки и пошла прочь. В сгорбившейся ее фигурке виделось что-то тоскливое, сиротское, ее сейчас было нестерпимо жаль.

– Мадемуазель Виттиг, – окликнул он ее.

Она не остановилась и даже не оглянулась. Он поднялся и пошел следом.

– Ханна, подождите, – но она по-прежнему, не останавливаясь, шла вперед.

Он нагнал ее, придержал за рукав и сказал совсем тихо по-русски.

– Ника, у меня есть для вас новости…

Она зябко поежилась.

– Подите вы с вашими новостями, – сказала она, не оборачиваясь, но руку все-таки не выдернула.

Так они стояли несколько секунд: она глядела вперед, а он уперся взглядом ей в спину.

– Почему же вы не спрашиваете про самочувствие его превосходительства? – спросил он так же негромко.

Она махнула рукой: что спрашивать, ответ ей известен. Уже три года все без изменений…

И вдруг, словно что-то почувствовав, она рывком повернулась к нему, глядела на него неотрывно, просто поедала его глазами.

– Да, – сказал он, – Загорский пришел в себя.

Чуть заметная улыбка тронула его губы, и он перестал был серым, и крысообразным, и невыносимым, и весь озарился каким-то внутренним светом.

Она ахнула, задохнулась, порывисто обняла его, потом оттолкнула:

– Негодный! Зачем же вы сказали только сейчас?!

– Я сам только сегодня узнал, – отвечал он, смеясь.

– Спасибо, спасибо! – воскликнула она, снова обняла его и расцеловала в обе щеки.

Теперь ее было не узнать: пять минут назад это была отчаявшаяся, потухшая женщина, а если бы это юное счастливое создание увидел бы сейчас граф де Шайни, он, вероятно, влюбился бы в нее заново.

Вдруг она повернулась и бросилась прочь.

– Куда вы? – вслед ей крикнул он.

– Телефонировать в Москву, – на бегу бросила она. – Мне нужно с ним поговорить!

Она убегала вдаль, а он все смотрел ей вслед и качал головой. Подумать только, что с человеком делает любовь…

Полковнику никто не пишет

Офицер австрийского генерального штаба майор Альбер Редль вышел из здания Эвиденцбюро[10] и привычно огляделся по сторонам. Ухоженное лицо и руки, победительный взгляд, бравые усы – сразу было видно, что Редль следит за собой, такие мужчины умеют нравиться женщинам. Сегодня он засиделся на службе над бумагами, над Веной уже сгустилась тьма. Впрочем, было по-летнему тепло, на улицах слабо благоухали азалии – все располагало к прогулкам, особенно, если учесть, что весь день Редль провел в душном кабинете. Майор посчитал, что не будет ничего дурного, если он прогуляется до дома пешком.

Он отпустил служебное авто и неторопливо двинулся по улице, скудно освещенной газовыми фонарями. Столица Австро-Венгрии, по мнению майора, была алмазом среди европейских столиц, однако в начале XX века назвать ее совершенно безопасной было никак нельзя. Аферисты, уличные воришки, грабители и прочая шантрапа при дневном свете предпочитала прятаться в темных углах, или уж, по крайности, не показывать себя во всей красе, но с наступлением ночи вся эта сомнительная публика выбиралась на поверхность, и плохо освещенные улицы обретали неприятную криминальную ухмылку.

Именно по этой причине добрые бюргеры, равно как и всякого рода пролетарии, предпочитали добираться до дома до наступления темноты. Аристократическая же и вообще чистая публика беспокоилась этим меньше, но только потому, что ездила в экипажах или на моторах, которые, несмотря на вонючесть исторгаемых ими бензиновых паров, представлялись средством передвижения не только комфортным, но и вполне безопасным.

Однако майор Редль презрел все эти условности и шел теперь по темной улице пешком, похоже, ничуть не боясь за свою драгоценную жизнь. Объяснялось это легко: майор не был какой-то тыловой крысой, он был кадровым офицером, и к тому же человеком неробкого десятка. Кроме того, у майора имелся новейший самозарядный «люгер», при этом стрелком он был весьма умелым.

Именно поэтому майор двигался по слабо освещенным улицам так беспечно. И если, как известно, лучшие друзья девушек – это бриллианты, то лучшие друзья настоящих мужчин, безусловно, пистолеты. А майор был настоящим, стопроцентным мужчиной, и если бы кто-то усомнился в этом хотя бы на секунду, этому наглецу пришлось бы очень туго.

Но увы, в мире нет справедливости, и рядом со счастливчиками, у которых при себе всегда имеется оружие, прозябают неудачники, не видевшие никакого оружия в глаза, отчего утлую лодку их жизни все время бросает из стороны в сторону и вынуждены они рассчитывать не на твердую руку и верный глаз, а исключительно на милость судьбы-индейки.

От размышления об этих высоких материях Редля отвлекла какая-то возня в ближнем к нему закоулке. Оттуда раздавался какой-то писк и тяжелое медвежье дыхание. Майор глянул в конец переулка: там тяжело и страшно шевелилась темнота.

Секунду майор колебался, однако потом здраво рассудил, что есть вещи, которые его не касаются и двинулся дальше. Но тут из переулка раздался отвратительный стон и оттуда выкатилось тяжелое слово: «Укусила!» Сразу после этого без всякой паузы окрестности завибрировали от женского крика:

– Помогите! На помощь!

Конечно, если бы майор был просто здравомыслящим человеком, он бы, без сомнения, и тут придумал, почему ему не следует соваться не в свое дело. Мало ли, кто там ходит по переулкам и кричит: «помогите!», неужели же сразу бросаться по первому зову? А вдруг это ловушка, вдруг вас просто заманивают туда, где вас ограбят и убьют, и где никто вам не поможет?

Но очевидно, Альбер Редль был недостаточно здравомыслящим. Иначе чем объяснить, что он сделал несколько шагов вглубь закоулка и зычно произнес:

– Эй! Что там происходит?!

Темнота обернулась на голос и стала ощупывать майора глазами. Она делала это так страшно, что даже бравому офицеру стало не по себе. И, если бы не верный люгер, который он вытащил из кобуры и который послушно лег ему в ладонь, возможно, майор даже отступил бы. Но пистолет придавал ему уверенности, и он повторил:

– Что там случилось?

– Иди своей дорогой, пока жив, – проревела темнота хриплым прокуренным голосом.

Но запугать Редля было непросто, и он сделал еще пару шагов вперед. Теперь он рассмотрел две больших коренастых тени у стены и еще одну – изящную, поменьше. Судя по всему, маленькая тень принадлежала женщине.

– А ну, – сказал майор, направляя пистолет в сторону коренастых, – отпустите ее.

Темнота молчала и лишь дышала хрипло. Сложно сказать, разглядели ли бандиты в темноте вороненый ствол люгера, но голос майора ясно говорил о его непреклонности. Однако, судя по всему, башибузуки не собирались так просто отпускать свою жертву.

– Иди, разберись, – глухо буркнула одна тень другой, которая побольше.

Вторая тень отлипла от стены и двинулась прямо на майора. Казалось, тень просто шла, но при этом двигалась она на удивление быстро. Пара секунд – и она была уже в трех шагах от майора. Его поразили размеры бандита: казалось, это был не человек, а медведь, ростом он был на голову выше Редля, и в два раза шире.

– Стоять, – сказал майор, наводя пистолет на врага, и предусмотрительно отступил на пару шагов назад.

Однако бандит продолжал надвигаться на него, хотя теперь и гораздо медленнее. Вероятно, майору пришлось бы применить свой люгер, и одним негодяем на свете стало бы меньше, но тут, на счастье, женщина, стоявшая у стены, рванулась из рук супостата и, обежав бандита, спряталась за спину Редля.

– Ну, вот и отлично, – холодно сказал майор. – Я полагаю, наш конфликт исчерпан…

– Исчерпан? – рявкнул гигант. – Я тебе покажу – исчерпан!

И он бросился на майора. Грянул выстрел, и враг замер на месте.

– В следующий раз, – сказал майор с улыбкой, которую, правда, трудно было разглядеть в темноте, – в следующий раз стрелять буду не вверх, а прямо между глаз.

Сказав так, он повернулся к врагам спиной и пошел прочь по переулку. За ним, пугливо оглядываясь, семенила спасенная им дама.

Когда они вышли на освещенное место, дама оказалась совсем еще молодой и очаровательной блондинкой.

– Спасибо, – проговорила она, все еще робко посматривая в сторону злополучного тупика. – Вы меня спасли!

– О чем вы, сударыня, – с улыбкой отвечал майор Редль, – то же самое на моем месте сделал бы любой другой.

– Только если у любого другого оказался бы пистолет, – возразила барышня и вздрогнула – из тупика вдруг выглянула зверообразная морда. – Господи, они не ушли. Они пойдут за мной, они до меня доберутся. Не могли бы вы проводить меня до дома? Это совсем недалеко, прошу вас, ради всего святого…

Майор заколебался, но она смотрела на него так умоляюще, что не один джентльмен бы не устоял. И сердце Редля тоже дрогнуло.

– Что ж, – сказал он галантно, – прошу!

Спустя каких-нибудь десять минут майор Редль уже рассматривал гнездышко фройлен Хельги, такое же чистенькое и очаровательное, как и сама его хозяйка. Фройлен сияла, на столе словно по волшебству возникла бутылка шампанского, вазочка с икрой, шоколадные конфеты. Майор и оглянуться не успел, как обнаружил себя сидящим на диване возле Хельги с бокалом в руке.

– Как зовут моего рыцаря? – очаровательно улыбаясь, спросила барышня.

– Майор Редль, – отвечал тот, слегка наклоняя голову, – Альбер Редль.

– А я Хельга, – щебетала она, наливая вино сначала ему, потом себе. – Это старинное древнескандинавское имя, оно переводится как «святая».

Тут фройлен Хельга взяла из вазочки шоколадную конфету и лукаво посмотрела на майора, который, кажется, все еще чувствовал себя несколько скованно.

– Я такая сладкоежка, – проговорила она, отправляя конфету в соблазнительно алый рот. – И ведь знаю, что это плохо, но не могу удержаться.

– Почему же это плохо? – вежливо удивился гость.

– Врачи считают, что от шоколада можно пополнеть.

Он только снисходительно усмехнулся: это все глупости. Полнеют от сладких коврижек и тортов, но никак не от шоколада. А, кроме того, многим нравятся пышные женщины…

Она просияла.

– Правда? А я ведь и сама довольно пышненькая, – и она обласкала майора взглядом.

Тот сделал вид, что не расслышал.

– Ой, ну, что же мы сидим! – воскликнула она. – Мы непременно прямо сейчас должны выпить! За моего героического спасителя! Если бы не вы, я уже лежала бы растерзанная и мертвая на камнях в том тупике…

Глаза у нее на миг расширились от ужаса, но тут же снова сузились, и она засмеялась переливчатым смехом.

– Выпьем за вас! – воскликнула она, поднимая бокал. – За подлинного рыцаря майора Альбера Редля.

Майор, суховато улыбнувшись, тоже поднял свой бокал.

– Стойте, – вдруг пронзительно закричала фройлен Хельга, – подождите!

От неожиданности майор вздрогнул, и вино плеснуло ему на штаны.

– Боже мой, что я наделала! – воскликнула барышня. – Я вам испортила брюки!

– Ничего страшного, – терпеливо отвечал майор, стряхивая с брюк капли вина.

Но барышня не успокаивалась. Как же ничего страшного? Нужно срочно их застирать, и тогда пятен не будет видно.

– Снимайте брюки! – скомандовала она. – Я их застираю и никто ничего не заметит.

Майор секунду смотрел на нее широко раскрытыми глазами, потом кисло улыбнулся.

– Фройлен Хельга, – сказал он, – давайте, наконец, выпьем этот бокал, пока вино в нем не испарилось…

Она ударила себя ладошкой по лбу. Конечно, она совсем забыла. Но только пить надо не так, как он хочет, а на брудершафт. Она покажет.

С этими словами барышня обвила его руку своей и отпила из своего бокала.

– А теперь самое главное, – сказала она, лукаво сощурившись.

И, прикрыв глаза, потянулась губами к майору…

* * *

Спустя десять минут в дверь фройлен Хельги вежливо, но настойчиво постучали. Дверь открылась почти сразу – на пороге стоял высокий черноволосый джентльмен в сером сюртуке и с непокрытой головой. Нос у него был горбатый и чуть искривленный, усы подковой опускались к решительному рту, подбородок был опушен круглой черной бородкой, которая немного странно гляделась на его чуть удлиненном лице. За спиной у джентльмена маячил человек в оливковом костюме и белоснежной сорочке с галстуком в тон костюму. Лицо у него было болезненно бледным, как у вампира.

Не сказав ни слова, джентльмен в сюртуке прошел мимо остолбеневшей фройлен Хельги и опустился в кресло напротив стола. Белолицый тоже молча опустился прямо на диван. Несколько секунд они, не говоря ни слова, смотрели на хозяйку квартиры.

– Ах, это вы, – сказала она, зябко натягивая на плечо свое небесно-синее платье. – Я думала, это Редль вернулся.

– Нет, не вернулся, – проговорил джентльмен в сюртуке, – и судя по всему, уже не вернется. И я бы очень хотел знать, что здесь у вас только что случилось.

Барышня улыбнулась ему чуть заискивающе.

– Послушайте, господин Ма… Ма…

– Матушкин, – подсказал собеседник.

– Да, Матушкин. Я вам все сейчас расскажу с самого начала.

Господин, называвший себя Матушкиным, пожал плечами. С самого начала, пожалуй, не стоит. Лучше с того момента, как майор вместе с ней вошел в квартиру. Потому что, если они все-таки вошли сюда, это значит, что до поры до времени все шло неплохо.

Фройлен Хельга кивнула.

– Да, сначала все было прекрасно, но вдруг он… – тут лицо ее перекосилось и исполнилось какой-то первобытной злобы. Теперь это была уже не девушка, а какая-то ведьма, мегера, казалось, одним своим видом способная превратить человека в соляной столп. – Этот майор Редль… Он мерзавец, негодяй, бесстыжая тварь! Мной еще никогда так не пренебрегали…

– Лиха беда начало, – неожиданно проговорил белолицый.

Впрочем, Хельга даже не обратила на него внимания. Хорошенькие губки ее извергали отвратительную брань, можно было подумать, что майор не спас ее от насильников, а, напротив, надругался над ней самым ужасным образом.

Гости не стали ждать, пока иссякнет этот фонтан оскорбительного красноречия. Слегка поморщившись, Матушкин перебил барышню и велел ей говорить по существу, не отвлекаясь на интеллектуальные и нравственные свойства майора Редля.

Если верить рассказу фройлен Хельги – а у нас нет никаких оснований ему не верить, – так вот, если верить ее словам, после того, как Редль спас барышню из рук насильников, он вел себя холодновато, но вполне предупредительно. Любезность его, однако, не заходила слишком далеко: он даже не согласился снять брюки после того, как она залила их шампанским. Но, кажется, больше всего его напугал поцелуй, точнее говоря, попытка поцелуя. Он шарахнулся от нее, как будто она не поцеловать его пыталась, а укусить…

– Простите, – перебил ее Матушкин, – вы сказали – «шарахнулся». Правильно ли я понимаю, что он уклонился от поцелуя?

– Ничего он не уклонился, – раздраженно отвечала Хельга, – а именно что шарахнулся. Отпрянул, как от акулы, как от ядовитой змеи.

Матушкин и его белолицый сопровождающий обменялись быстрым, как молния, взглядом.

– А потом? – спросил Матушкин. – Что было потом?

Потом он поднялся с дивана и, сказав, что ему нужно срочно идти, вышел из квартиры. Хотя она, Хельга, прикладывала все усилия, чтобы он этого не сделал. Но, судя по всему, единственный способ, которым можно было его остановить – это удар ножом в спину…

– Это было бы лишнее, – быстро проговорил гость.

Вот и она так подумала. Она решила, что господин Матушкин будет недоволен, если вместо клиента получит на руки окровавленный труп.

– Ну, одним словом, вы упустили майора, – заключил собеседник.

Хельга посмотрела на его ухоженное бородатое лицо с некоторым страхом. Вдруг ей показалось, что за бородой и усами прячет он что-то жестокое, что в орлином профиле его заключена какая-то угроза.

– Я не упустила, – сказала она и повторила, – я не упустила. Просто… С ним не справится ни одна женщина. Я думаю, что он… он импотент, он бессилен.

– Любопытная версия, – холодно кивнул Матушкин, – но не слишком правдоподобная. Что ж, фройлен Хельга, как ни жаль, но нам пора прощаться.

С этими словами он встал с кресла и направился к выходу. Барышня растерянно поглядела ему вслед. Но как же… Как же ее деньги? Она должна получить гонорар! Она рисковала, она была оскорблена и унижена пренебрежением этого майора. В конце концов, пока они не заплатят, она их просто не выпустит из дома!

Угроза эта в адрес двух взрослых мужчин со стороны слабой женщины прозвучала по меньшей мере забавно. Однако господин Матушкин, судя по всему, не посчитал ее таковой. Он молча повернулся на пороге и вперил взгляд прямо в лицо барышне. Во взгляде этом ровным счетом ничего не отражалось, но та почему-то попятилась.

– С вами рассчитается мой помощник, – сухо вымолвил гость и вышел вон из квартиры. Дверь за ним тихо прикрылась как бы сама собой.

Фройлен Хельга перевела испуганный взгляд на белолицего, который все еще неподвижно сидел на диване. Тот, как-то странно ухмыльнувшись, отчего лицо его, и без того страшное, перекосилось еще сильнее, опустил руку в боковой карман, в котором явно помещалось что-то увесистое.

Глаза ее вспыхнули ужасом. Она попятилась.

– Нет, – пробормотала она, продолжая пятиться, пока не коснулась спиной стены, – нет-нет-нет…

Спустя полминуты белолицый неслышно выскользнул из квартиры и стал быстро спускаться по лестнице. Добравшись до первого этажа, он пригладил свои черные волосы и только после этого вышел на улицу. Метрах в пятидесяти от подъезда его ждал Матушкин.

– Все в порядке? – спросил он.

Белолицый покачал головой.

– Ничего не в порядке, – сказал он угрюмо. – Где это видано – давать барышне сто крон за проваленное задание?

– А сколько же, по-твоему, надо было ей дать? – с неожиданным интересом осведомился Матушкин.

– Не больше десяти, – отвечал собеседник сварливо. – А вообще-то в таких случаях ненужных свидетелей убирают, это вы в любом детективе можете прочитать.

– Не самая смешная из твоих шуток, Ганцзалин, – слегка нахмурился тот, кто звал себя Матушкиным.

– Ну, пусть не убрать, – уступил Ганцзалин, – но за что сто крон? Мы с вами не можем так бросаться деньгами, это какое-то купечество.

Собеседник его неожиданно улыбнулся.

– Во-первых, мы не бросаемся деньгами, а разумно тратим их на агентурную работу, – сказал он. – Во-вторых, у нас был уговор с фройлен Хельгой, и в уговоре этом не было оговорено, что деньги выдаются ей в полном объеме только в случае успеха. Если даже шпионы не будут держать своего слова, тогда что устойчивого останется в этом мире?

– А в-третьих? – пробурчал Ганцзалин.

– В-третьих, – отвечал его господин, – обманутые женщины могут быть довольно мстительны. Если бы мы не заплатили ей, она вполне могла отправиться, например, в тайную полицию и донести на нас.

– И что бы она донесла? – хмыкнул Ганцзалин. – Что статский советник Загорский и его помощник, изменив внешность, пытались при ее посредстве завербовать офицера австрийского генерального штаба? Но ничего этого она не знает, она не знает даже наших имен, даже наших настоящих лиц она не видела…

Тут он с некоторым отвращением коснулся своего лица пальцами и стало ясно, что белый цвет – не его природный, а просто грим на лице.

– Это правда, – согласился статский советник. – Однако есть хорошая русская пословица, которую ты наверняка знаешь: не буди лиха, пока оно тихо. Это значит, что не нужно без необходимости идти против естественного хода дел. Нужно стараться сохранять гармонию с окружающим миром, даже если речь идет о падших женщинах. Может быть даже, с ними надо быть особенно аккуратными, потому что они не вольны в себе, и судьба обошлась с ними крайне жестоко. И уж во всяком случае, лучше быть щедрым, чем скупым. Мир так устроен, что он платит тебе сторицей. И если ты никому ничего не даешь, то и тебе самому ничего не достанется.

Ганцзалин все равно остался при своем мнении и пробурчал только, что господину всего пятьдесят, а говорит он, как трехсотлетний даос-отшельник. Загорский, впрочем, игнорировал слова помощника, сейчас его больше беспокоил майор Редль.

– История с Редлем говорит, что мы движемся не в том направлении, – заметил он задумчиво. – Ему не понравилась фройлен Хельга, а она очень эффектная барышня. О чем это говорит, по-твоему?

Помощник отвечал, что тут могут быть два варианта. Первый – ему не нравятся блондинки, и им придется искать теперь брюнетку или рыжую. Второй, более грустный – майор действительно бессилен, и искать нужно не барышню иной масти, а хорошего доктора.

Статский советник, однако, покачал головой. Неужели Ганцзалин не слышал, что сказала фройлен Хельга? Редль не просто уклонился от ее поцелуя – он шарахнулся. Даже если мужчине не нравятся блондинки – а таких мужчин сравнительно немного, особенно, если блондинки красивые, – так вот, если джентльмену не понравилась блондинка, он все равно не побежит от нее, как черт от ладана. Вообще, залучить мужчину в сети не так-то сложно: нужно лишь восхищаться им и непрерывно делать ему комплименты. Впрочем, этот метод годится и для женщин. Так вот, даже если женщина мужчине не очень нравится, или даже он бессилен, он все равно не будет грубо отталкивать ее от себя…

Внезапно статский советник умолк, устремив взгляд куда-то вдаль.

– Что там такое? – спросил китаец, который был не таким зорким, как его господин.

– Тс-с, – Загорский прижал палец к губам. – Похоже, там полицейский патруль.

Ганцзалин пожал плечами: ну и что, документы у них в порядке. На это статский советник отвечал, что он опять забыл пословицу – не буди лихо…

– А то оно проснется и убежит, – закончил помощник. – Что ж, раз так, пойдем отсюда. Но я никак не пойму, что нам делать дальше.

– Думать, – отвечал Загорский и решительным шагом пошел прочь.

Ганцзалин только головой покачал на столь загадочное утверждение, но беспрекословно двинулся следом.

* * *

Майор Редль, вооружившись биноклем, с любопытством разглядывал галерку. Верхние ряды явно волновались в предвкушении представления. Партер, впрочем, тоже шумел, как будто все эти люди пришли не в театр, а на китайский базар. Впрочем, по сути, видимо, так оно и было.

Накануне после полудня портье гостиницы, в которой Эвиденцбюро снимало майору номер, вручил ему конверт с приглашением на классическую китайскую оперу в театре некоего господина Ли. Опера называлась «Опьяненная Ян Гуйфэй». На белой с золотыми вкраплениями рисовой бумаге резвился карп, поверх которого каллиграфическим почерком выведены были красные буквы с приглашением драгоценному майору Альберу Редлю явиться завтра на представление в театр господина Ли.

Там, где под письмом обычно ставится дата, стояли загадочные слова «Двадцать четвертый день пятой луны тридцать девятого года Жэн Инь правления под девизом Гуансюй».

Возможно, человек более приземленный, чем майор, просто выбросил бы приглашение в корзину для бумаг. Однако у Редля оно вызвало некоторое любопытство. Китайцы всегда будоражили его воображение, он, как человек образованный, прозревал в этой культуре не просто мастерство прачечных, но древние мистерии и загадочные таинства.

И вот теперь он сидел в небольшом, человек на триста, зале и с интересом осматривал публику, гадая, кто же ходит на подобные представления в самом сердце Европы. Впрочем, окончательных выводов сделать ему не удалось, потому что запели трубы, грянули цимбалы, загрохотали барабаны, и на сцену, быстро семеня, вышла молодая женщина с лицом красивым и загадочным, в золотом с красным платье и большой лазоревой диадеме на голове.

Девушка приняла странную позу и запела голосом высоким и чуть дребезжащим, словно бы жестяным. В ней крылась какая-то многозначительность, какая-то удивительная тайна, и спустя несколько мгновений майор забыл обо всем. И пение, и представление показались ему совершенно необычными, никак не похожими на то, что считалось оперой в Европе.

– Не правда ли, красиво? – спросил его кто-то сбоку с сильным акцентом.

Майор покосился направо: рядом с ним сидел средних лет азиат, одетый в европейский оливковый костюм и глядел на сцену. Редль согласился, что девушка, действительно, очень красива.

– Не девушка, – поправил его азиат. – Это юноша. Это китайский театр, а у нас все роли исполняют мужчины.

Майор почему-то вздрогнул. Неужели господин…

– Ган, – подсказал китаец, по-прежнему глядя на сцену, где актеры исполняли какие-то совершенно акробатические номера.

Да. Неужели господин Ган хочет сказать, что роль Ян Гуйфэй исполняет мужчина?!

– Я не хочу этого сказать, – покачал головой китаец. – Просто так оно и есть на самом деле.

С минуту Редль ошеломленно молчал. Потом покачал головой.

– Удивительно, – проговорил он. – Просто удивительно.

Потом он снова посмотрел на сидевшего рядом китайца и откашлявшись, негромко сказал:

– Меня зовут Редль, Альбер Редль.

– Прекрасное имя, – не моргнув глазом, отвечал сосед.

Редль взглянул на китайца с интересом: похоже, ему достался оригинальный собеседник. Господин Ган, наверное, завсегдатай этого места и все тут знает?

– Наверное, – согласился Ган, подумав самую малость.

Майор почему-то откашлялся и заявил, что ему очень понравилось выступление. Как полагает господин Ган, мог бы он познакомиться с труппой, чтобы выразить актерам свое восхищение?

Ган только головой покачал: с труппой – нет, никак невозможно. При всем уважении к господину Редлю никто не станет собирать ради него всю труппу. Однако, продолжил он, вполне можно познакомиться с кем-нибудь из актеров. Ну, скажем, с тем, кто играл в пьесе роль Ян Гуйфэй.

– Ну, пусть так, – с легким разочарованием в голосе отвечал Редль.

Он, кажется, хотел спросить что-то еще, но Ган его упредил.

– Непременно познакомимся, – сказал он. – Но не сейчас. Сначала надо досмотреть представление.

Благополучно досмотрев представление, они пошли знакомиться с актером, игравшим главную роль. Точнее сказать, Ган оставил Редля в фойе и велел ждать, сказав, что он сам приведет молодого человека.

Когда спустя пятнадцать минут он появился в фойе, рядом с ним шел молодой китаец, одетый в серо-полосатый европейский костюм. Звали его Лян Сижу, и он был на удивление красив. Даже сейчас, без грима и женской одежды его вполне можно было спутать с девушкой.

Господин Ган представил их друг другу, и они отправились в ресторан, поскольку, как сказал Ган, соловья баснями не кормят. По его словам, истинным богом всякого китайца является хороший обед. Таким образом, лучшее место для любых бесед – это именно ресторан.

За ужином, который оплатил майор Редль, беседа шла о самых разных материях: о китайском театре, о культуре, философии, однако говорили в основном сам майор и господин Ган. Молодой актер молчал, но улыбался так загадочно и очаровательно, что у Редля почему-то томительно и сладко сжималось сердце…

* * *

– Вы шутите, – недоверчиво сказал Ганцзалин, когда Загорский поделился с ним своими соображениями.

– Мы с тобой заняты слишком серьезными делами, у нас нет времени на шутки, – отвечал ему статский советник. – Мы, конечно, можем попробовать познакомить майора Редля с брюнеткой или рыжей, но уверяю тебя, к их чарам он останется так же холоден, как и к фройлен Хельге. Все говорит о том, что бравый офицер Генерального штаба неравнодушен к мужчинам.

Загорский был прав. Разумеется, фройлен Хельга была не первой девушкой, строившей глазки бравому майору, но устойчивость его к женским чарам и нравственная непоколебимость были поистине удивительны.

– Непоколебимость? – удивился Ганцзалин. – Да это же разврат, к тому же – противоестественный!

Статский советник усмехнулся и посоветовал помощнику перестать строить из себя борца за нравственность. На его китайской родине к мужеложству относятся гораздо проще. А вот в европейских странах, действительно, за подобные игры предусмотрена уголовная ответственность – пусть и не слишком суровая. В Австрии, кажется, за это могут дать три месяца тюремного заключения. Однако дело даже не в заключении: после такого наказания осужденный едва ли сможет занимать высокие должности – тем более в армии. Статья о так называемом противоестественном разврате лишает осужденного по ней человека любых карьерных перспектив…

Ганцзалин предпочел не углубляться в эти софистические дебри, но снова вернулся к персоне майора Редля. Как им следует поступить, зная то, что они теперь о нем знают?

Статский советник пожал плечами.

– Придется тебе решать этот вопрос самому. Мне нужно срочно вернуться в Россию, но бросить начатое дело мы не можем, нам кровь из носу нужно завербовать офицера Генштаба. И Редль для этого – наилучшая кандидатура. Однако, как уже говорилось, я уезжаю, а на хозяйстве оставляю тебя. За время моего отсутствия ты должен не просто придумать план вербовки Редля, но и воплотить его в жизнь.

– А вы? – хмурясь, спросил помощник.

– Я, как всегда, появлюсь в решающий момент, – отвечал статский советник.

Следствием этого разговора стал ряд хитроумных действий, в результате которых Ганцзалин, майор Редль и молодой актер китайской оперы ужинали сейчас в старейшем венском ресторане «Грихенбайсль». Впрочем, устроить подобный ужин было не так просто, как кажется. Понятно, что ловить следовало на живца. Но кто выступит приманкой? Где искать человека из числа тех, кого сами китайцы называли «юношами сливочного масла»? Разумеется, в китайском борделе, которые обычно совмещались с курильнями, можно было найти мужчину любой ориентации и даже вовсе без таковой. Однако в массе своей это были люди совсем простые, примитивные и едва ли они могли вызвать интерес у майора Редля.

Второе место, где следовало искать нужного человека, представляла собой китайская опера. Именно там традиционно стиралась грань между мужчинами и женщинами – просто потому, что первые здесь представляли последних. Однако это, разумеется, вовсе не значило, что все актеры китайской оперы – содомиты. Опираться при этом на слухи было никак нельзя, нужна была полная уверенность. А для этого требовалось познакомиться с претендентом лично.

Лично следить за актерами с тем, чтобы выяснить их вкусы и пристрастия, разумеется, не было ни времени, ни возможностей. Однако Ганцзалин и не собирался этого делать. Он просто подкупил охранника, работавшего в театре господина Ли. Правда, тот тоже не мог ничего утверждать наверняка, однако указал, что один из молодых актеров – Лян Сижу – регулярно ходит в китайскую курильню или, как их еще называют, в «клуб». Рассудив, что развращенность разлагает всего человека, и один порок часто влечет за собой другой, Ганцзалин решил сосредоточить свое внимание именно на нем.

Он выследил Лян Сижу как раз в тот момент, когда тот после спектакля отправился в курильню – и незаметно последовал за ним. Благодаря своей китайской физиономии Ганцзалин довольно легко проник внутрь и, притворившись курильщиком опиума, за сравнительно небольшую плату получил металлическую курительную трубку, уже набитую дурманом, и спички.

Войдя в длинную, с низкими потолками, и едва освещенную керосиновой лампой комнату, Ганцзалин на миг замер на месте, озираясь по сторонам. Комната полна была каким-то бурым дымом, сквозь который с трудом различались простые деревянные лежанки, и люди на них, находившиеся в самых странных позах. Некоторые сидели, сгорбившись так сильно, что голова у них оказывалась почти что между поднятых коленей, у других головы, напротив, были запрокинуты назад, но они каким-то удивительным образом сохраняли равновесие, кто-то лежал на боку, кто-то – на спине, выронив из ослабшей руки потухшую трубку.

Ганцзалин полагал, что в курильне царит расслабленность и молчание, однако, к его удивлению, жизнь там шла довольно бойкая, хотя и явно выморочная. Были тут клиенты, которые лежали, закатив глаза в потолок, но были и те, кто жадно разглядывал своих соседей, и даже такие, кто беспрерывно почесывался – возможно, от одолевавших их насекомых. Одни молчали, другие что-то бормотали себе под нос, третьи переговаривались с соседями. К счастью, особенного внимания на Ганцзалина никто не обратил, а он медленно шел по проходу, стараясь разглядеть в дыму физиономии курильщиков и обнаружить среди них актера.

Наконец он разглядел его в самом дальнем от входа углу, по правую руку. Ганцзалину повезло: рядом с Лян Сижу никого не было, ближняя к нему лежанка пустовала. Ганцзалин деловито уселся на эту лежанку и скосился на соседа. Тот уже раскурил трубку и лежал на боку, глядя куда-то в пустоту. Бледное красивое лицо его лиловело в буром дыму, глаза были полуприкрыты.

– Здравствуй, красавчик, – сказал Ганцзалин по-китайски.

Юноша даже не шелохнулся, размеренно втягивая опиумный дым.

– Ты меня не слышишь? – вкрадчиво спросил Ганцзалин. – Я тут в первый раз, а ты?

Длинные ресницы соседа дрогнули, и он лениво поглядел на Ганцзалина. Видимо, тот был не в его вкусе, так что он снова молча закрыл глаза. Однако Ганцзалин не унимался. Он понимал, что постоянные вопросы отвлекают актера от наркотического блаженства, и рано или поздно выведут Лян Сижу из равновесия.

Так оно и случилось. Юноша пошевелил губами и до Ганцзалина донеслось:

– Я не говорю на гуаньхуа…[11]

Отлично, подумал Ганцзалин. Говорить на мандаринском диалекте, он, может, и не говорит, но явно кое-что понимает.

– Откуда ты? – спросил Ганцзалин.

– Сычуань, – слабо отвечал актер, в глубине души надеясь, что приставучий компатриот наконец оставит его в покое.

– И я тоже! – воскликнул Ганцзалин, переходя на сычуаньское наречие. – Как приятно встретить земляка вдали от родины!

Ресницы Лян Сижу дрогнули во второй раз, на этот раз он открыл глаза чуть пошире, и на губах его заиграла слабая улыбка. Ганцзалин же просто ликовал. В Китае земляки – это очень близкие люди, почти что родственники, один сычуанец всегда поможет другому…

* * *

С тех приснопамятных событий прошел почти месяц. Майор Редль сидел в своем кабинете над планом развертывания австро-венгерской армии, разрабатываемым его отделом на случай русско-австрийской войны.

Как ни странно, война эта виделась делом не таким уж фантастическим, как могло показаться. Да, в последние годы Россия больше интересовалась делами на ближнем Востоке. Там поднимался новый могущественный соперник – императорская Япония, с которой у Николая Второго возникли серьезные разногласия касательно влияния на Китай и Корею. Поговаривали даже о неизбежной войне России и страны Восходящего солнца. Казалось бы, при таком положении вещей Австрии не о чем беспокоиться, ее доминирование на Балканах должно было оставаться незыблемым. Это же как будто подтверждало и соглашение между Россией и Австро-Венгрией, достигнутое в 1897 году. Впрочем, соглашение это было весьма половинчатым, в нем говорилось лишь о сохранении статуса-кво, но по вопросам аннексии Боснии и Герцеговины, территориальном разграничении Балкан и черноморских проливах стороны так и не пришли к окончательному согласию. Кроме того, российская общественность соглашением этим была недовольна, считая, что оно выгодно только Австро-Венгрии. Это могло означать одно – рано или поздно соглашение будет разорвано, и на смену худому миру придет неизбежная война.

Вот к этой самой совсем не гипотетической войне и готовился сейчас майор Редль вместе со всем генеральным штабом. Правда, мысли его все время отвлекал его недавний разговор с Ляном Сижу. Тот был грустен во время их последней встречи.

– О чем ты думаешь? – спросил его майор.

Китаец с тоской смотрел куда-та в сторону, избегая встречаться с ним взглядом.

– Я думаю о том, что я для тебя лишь игрушка, просто мальчишка для утех, – сказал он наконец.

– Ничего подобного, – воспротивился Редль. – Я отношусь к тебе очень серьезно…

Неожиданно в дверь кабинета постучали.

– Войдите, – рассеянно сказал майор, не отрывая взгляда от плана.

Дверь открылась, и на пороге возник высокий черноволосый господин в синем костюме-тройке и с тростью в руке. Внешность вошедший имел весьма неординарную: нос с горбинкой, усы подковой и небольшая округлая бородка. Но наиболее любопытными казались глаза: ближе к зрачку карие, дальше – зеленые. Лицо его было незнакомо Редлю, во всяком случае, раньше в Эвиденцбюро он этого человека не встречал.

– Добрый день, господин майор, – сказал гость, после чего решительно прошел к столу Редля и уселся напротив него.

Такая бесцеремонность несколько удивила Редля.

– С кем имею удовольствие? – спросил он с легким недоумением.

– Я непременно отвечу на ваш вопрос, и сделаю это сразу после того, как вы отключите фонограф, который записывает разговоры, ведущиеся в этом кабинете…

Редль нахмурился. О том, что его кабинет снабжен записывающим устройством, знал крайне узкий круг лиц. Этот узкий круг лиц также знал, что каждый посетитель кабинета, не работавший в Эвиденцбюро, при входе в кабинет фотографируется в профиль и анфас благодаря двум висящим на стенах картинам, соединенным с фотокамерами. Кроме того, каждый посетитель, сам того не зная, оставлял отпечатки пальцев на сигарном ящике или коробке конфет, которые хозяин кабинета любезно предлагал гостю или гостье. Если вдруг посетитель не курил или дама, блюдя фигуру, отказывалась взять конфеты, майор, извинившись, выходил из кабинета по неотложному делу на пару минут. Посетителю, однако, видно было лежавшее на краю стола дело с надписью «совершенно секретно». В деле, впрочем, не было ничего секретного, это просто была очередная приманка для чрезмерно любопытных гостей. И, если посетитель не справлялся со своим любопытством и украдкой пододвигал к себе дело, отпечатки его оставались на обработанной специальным составом бумаге.

Кроме всего прочего, висел на стене и небольшой ящик, очень похожий на домашнюю аптечку. Ящик этот не вызывал ни у кого никаких подозрений: как известно, иметь в кабинете аптечки никому не возбраняется. Однако же внутри этого ящика помещалась слуховая трубка, которая вела к фонографу, и этот удивительный аппарат до мельчайших деталей запечатлевал все разговоры в кабинете.

Несколько секунд майор с величайшим подозрением разглядывал наглого посетителя. Если он знает про фонограф, что он может знать еще? Во всяком случае, никак не следовало идти у него на поводу…

– Мне кажется, вы не служите в Эвиденцбюро, – проговорил майор. – Кроме того, я вас к себе не приглашал. А раз так, позвольте узнать что вы здесь делаете и как вы вообще тут оказались?

– При нынешнем развитии печатного дела в Европе можно устроить себе любую бумагу, – отвечал загадочный гость. – Например, что вы являетесь папой Римским и по совместительству Далай-ламой. А уж о такой мелочи, как документы офицера генерального штаба и говорить нечего…

Майор поморщился.

– Ну, поскольку вы ни то, ни другое, ни третье, не будете ли вы так любезны назвать свое настоящее имя?

– Вы забыли выключить фонограф, – напомнил посетитель.

Майор пожал плечами. Похоже, незваный гость играет в какие-то странные игры. Что ж, в таком случае он вынужден будет взывать охрану, и разговор у них пойдет уже в совершенно другом тоне.

– Минутку, – сказал пришелец.

Несколько секунд он разглядывал Редля, потом внезапно улыбнулся.

– О чем ты думаешь? – проговорил он голосом, очень похожим на голос майора и тут же продолжил голосом более высоким, с явным китайским акцентом:

– Я думаю о том, что я для тебя лишь игрушка, просто мальчишка для утех.

– Ничего подобного… – снова заговорил гость голосом Редля. – Я отношусь к тебе очень серьезно.

– Замолчите! – закричал майор, вскакивая со стула и в неистовстве дернул ручку, выключающую фонограф. Лицо его сделалось красным, губы дрожали. – Кто вы такой, что вам тут надо?

– С этого и следовало начинать, – отвечал собеседник. – Итак, я – русский дипломат. Фамилия моя, ну, скажем, Матушкин, зовут Василием Ивановичем. Вы следите за моей мыслью, господин майор?

– За чем тут следить? – прохрипел Редль, с которого быстро сходила краска и который сделался теперь совершенно бледным. – Вы просто назвали свое имя.

– Я назвал не только имя, но и род занятий, и свое подданство, – возразил Матушкин. – Сопоставив это с началом нашего разговора, вы вполне можете догадаться, зачем я пришел.

Редль без сил опустился обратно в кресло.

– Вы пытаетесь меня завербовать… – негромко проговорил он.

– Не пытаюсь – я уже вас завербовал. Именно поэтому я и просил вас выключить фонограф. Я полагаю, никому нет дела до ваших – и наших – маленьких тайн.

Все же майор неплохо владел собой, и естественный цвет быстро вернулся на его лицо. С минуту он молча глядел на Матушкина, потом, откашлявшись, проговорил:

– У вас нет доказательств, что я… что мы…

Он умолк. Матушкин улыбнулся.

– Понимаю, – сказал он. – Слова китайского актера Ляна Сижу не будут приняты во внимание вашим начальством. Однако у меня есть более весомые аргументы. Взгляните на это…

И он вытащил из кармана и выложил на стол белый конверт.

– Что это? – с подозрением спросил Редль.

– Взгляните, – отвечал Матушкин. – Не знаю, понравится ли вам это, но наверняка покажется весьма убедительным.

Неверной рукой, изо всех сил стараясь скрыть обуревающий его страх, майор взял конверт. Когда он открыл его, на стол посыпались фотокарточки. Майор взглянул на верхнюю и сделался белым. После секундного оцепенения он судорожно собрал фотокарточки вместе и накрыл их ладонью, как будто боялся, что они вдруг улетучатся.

– А еще говорят, что фотография – не искусство, – заметил Матушкин. – Кажется, они произвели на вас большое впечатление.

Рука майора, по-прежнему закрывавшая фотокарточки, обмякла и лежала теперь совершенно бессильно.

– Но как? – сказал он. – Ведь мы виделись только у меня в номере…

– Дело несложной шпионской техники, – отвечал Матушкин. – Не буду посвящать вас во все детали, чтобы не показаться скучным. А сейчас, с вашего позволения, поговорим о деле.

Когда спустя три часа Матушкин, а, точнее сказать, статский советник Нестор Васильевич Загорский покинул, наконец, кабинет Редля, тот был завербован окончательно и бесповоротно.

* * *

Стоит заметить, что вербовка Редля была одной из самых больших предвоенных удач русской разведки.

Встает, конечно, вопрос, почему майор так испугался, почему он не приказал арестовать русского разведчика? Вероятно, ответ на этот вопрос так и останется тайной между Редлем и Загорским. Наверное, майор мог не поддаваться шантажу, он мог выйти в отставку, сделавшись неинтересным для русской разведки, мог пытаться зарабатывать на жизнь как-то иначе. Но по каким-то загадочным причинам он сделал иной выбор и стал предателем. Может быть, майор слишком боялся публичного разоблачения своих пристрастий. А, может быть, все дело было в жадности: нигде и никогда он не заработал бы столько денег, сколько давала ему русская разведка. Он, в свою очередь, добывал для нее все требуемые сведения.

В качестве офицера генерального штаба Редль имел доступ к планам австрийских крепостей, пограничных и полевых укреплений, и много чему еще. Одним из первых документов, которые он передал России, был совершенно секретный план развертывания частей австро-венгерской армии в случае войны. Получив этот документ на руки, русская армия при необходимости могла несколькими внезапными ударами дезорганизовать всю армию противника.

Разумеется, Редль очень рисковал. Спустя некоторое время после передачи русским плана ведения войны, один русский агент, тайно перешедший на сторону Австро-Венгрии и служивший в Варшавском осведомительном бюро, сообщил, что в руках у русского командования оказался план развертывания войск вероятного противника. Австрийский генеральный штаб был поражен этой вестью, как ударом грома. По иронии судьбы, разыскать предателя было поручено самому майору Редлю, который заведовал контр-разведочным отделом в Эвиденцбюро.

Тот понимал, что если не отыщет человека, на которого можно будет свалить вину за всю эту историю, то рано или поздно попадет под подозрение сам. Поэтому он крайне рьяно взялся за розыск. Он перемещался со скоростью молнии, допросил массу людей, производил обыски и подсылал филеров и, наконец, и вовсе исчез куда-то, оставив начальство в некотором недоумении.

Однако отсутствовал он недолго, а, появившись на службе вновь, доложил руководству Генерального штаба, что на подозрении у него три человека. Согласно его рапорту, в измене были виновны старший аудитор имперского воинского управления Гекайло, майор Риттер фон Венковский, служивший при окружном военном управлении в Станиславове, и личный адъютант командующего Лембергским военным округом капитан Ахт.

В доказательство своих слов Редль представил начальству фотографии, письма и различные документы, которые посылались анонимом на адрес гувернантки некоего русского офицера в Варшаве.

Первым взялись за Гекайло. Ревизия показала, что он подделал документы, чтобы покрыть растрату казенных денег. Незадачливый аудитор, однако, успел сбежать от следствия ни много ни мало в Бразилию. У него был русский паспорт на вымышленное имя и, прибыв в Латинскую Америку, он обратился за защитой к русскому консулу. Бразильской же полиции заявил, что никакого Гекайло он не знает. Однако бразильская полиция оказалась весьма дотошной и при обыске нашла в его чемодане австрийский мундир, который тот просто позабыл выбросить. Таким образом, он был изобличен и выдан австрийским властям по обвинению в растрате. Оказавшись в Вене, он сознался, что, действительно, шпионил в пользу России, однако категорически отрицал передачу русским плана развертывания австрийских войск в случае войны.

Офицеры Ахт и Венковский, будучи арестованными, долго запирались, и повинились в сотрудничестве с русскими только после того, как Редль предъявил им письма, которые они отправляли русской разведке.

Увидев изобличавшие его письма, капитан Ахт побледнел, как смерть и спросил только, откуда Редль их взял? Вопрос был не в бровь, а в глаз, потому что капитан точно знал, что письма эти доходили до русского военного командования и, перехватить по дороге их никак не могли. Из этого следовало, что письма либо украдены из русского генерального штаба, либо их выдала сама русская разведка. И в том, и в другом случае вставал вопрос: кем украдены или кому выданы? Ответ казался не таким уж сложным, и в обоих случаях на горизонте начинала маячить фигура самого майора Редля.

Нечто похожее случилось и на допросе Гекайло. Когда Редль пытался вытрясти из него признание в том, что это именно он передал русским планы развертывания войск, тот ответил буквально следующее: «Господин майор, как бы я мог добыть такие планы? Только человек из генерального штаба здесь, в Вене, мог их достать и потом продать русским».

И если Гекайло майор Редль допрашивал с глазу на глаз, то на допросе капитана Ахта, к несчастью, присутствовал глава Эвиденцбюро полковник Хордличка. Услышав вопрос капитана, полковник устремил на майора острый начальственный взгляд:

– В самом деле, Альбер, откуда у вас эти письма?

Почва заколебалась и стала уходить из-под ног Редля. Однако он очень ловко вывернулся, заявив, что у него есть свои осведомители, которые свели его с нужным человеком, и тот согласился передать имеющиеся у него письма и документы за тридцать тысяч крон. Судя по всему, Хордличка поверил майору, и тот как ни в чем не бывало продолжил расследование.

На самом деле, разумеется, никаких тридцати тысяч Редль никому не платил, а улики против Гекайло, Ахта и Венковского предоставил ему русский генеральный штаб – для того, чтобы он мог снять с себя подозрения и обвинить эту троицу. Они действительно сотрудничали с русской разведкой, однако были фигурами куда менее ценными, чем майор Редль. Ими пожертвовали, как жертвуют пешку в шахматах, чтобы спасти фигуру.

Взамен на эту услугу Редлю пришлось выдать русским одного крайне опасного австрийского шпиона, работавшего в Варшаве. Редль от имени Эвиденцбюро очень ловко заманил его в ловушку, и после короткого допроса шпиона повесили. Если бы Редля спросили, не жалко ли ему было выдавать на погибель всех этих людей, он, вероятно, только бы плечами пожал: на войне как на войне, одна-единственная жизнь дороже жизни всего человечества, если это ваша собственная жизнь.

Правда, в последний момент русские спохватились, что сдавать сразу трех агентов, чтобы вывести из-под удара одного Редля было непозволительной роскошью, и велели Редлю попытаться спасти хотя бы кого-то из них.

После этого Редль явился в камеру, где в ожидании своей судьбы сидел Венковский.

– Майор, – сказал он ему, – я пересмотрел свой взгляд на произошедшие события. Для меня стало совершенно ясно, что вы не имеете никакого отношения к краже плана развертывания австрийских войск.

– Я все время об этом говорил, – сказал майор, несколько удивленный тем, что Редль переменил свою позицию. – Но вы категорически не желали меня слушать.

– Я был неправ, – отвечал Редль. – Более того, мне кажется, что вы и вовсе не замешаны в истории со шпионажем. Вас оболгали ваши враги.

Несколько секунд Венковский молча смотрел на него. Потом во взгляде его мелькнуло что-то, похожее на понимание.

– Вот как… – сказал он раздумчиво. – А как же изобличающие меня письма?

– Фальшивка, – не задумываясь, отвечал Редль. – Провокация наших врагов.

Майор задумчиво почесал бровь.

– В таком случае, почему же я признался, что якобы был шпионом?

Редль объяснил, что Венковский не выдержал давления и шантажа со стороны его, Редля. Он считал свое положение безнадежным, а Редль обещал ему смягчение его судьбы в случае чистосердечного признания.

– Ваша идея не очень-то нравится мне, – подумав, отвечал Венковский. – Она выставляет меня трусом и ничтожеством, готовым за призрачное спасение оклеветать самого себя…

– А вам нравится идея быть расстрелянным за шпионаж? – вкрадчиво спросил Редль. – Ну, или, по крайности, загреметь в тюрьму на долгий срок?

Майор пожал плечами и согласился. В конце концов, лучше быть живым и на свободе, чем отбывать срок в тюрьме.

Такой же примерно разговор состоялся у Редля и с капитаном Ахтом. Единственным, кому он не предложил облегчить участь, оказался Гекайло, на которого, собственно, и должен был пасть карающий меч правосудия.

Впрочем, хитроумная эта операция провалилась, и ни Ахта, ни Венковского так и не удалось вывести из-под удара. Руководство русской разведки было сильно раздосадовано этим обстоятельством и стало предъявлять к Редлю повышенные требования. В конце концов дошло до того, что ему было предписано выдать фамилии всех действующих в России австрийских шпионов.

После этого на австрийскую разведывательную сеть в России обрушился ураган бедствий. Агентов преследовали неудачи, затем их начали попросту ловить, как деревенских куриц. Лучшие и самые опытные австрийские шпионы, долгие годы весьма успешно ведшие свою деятельность, оказались беспомощны, как дети, и были арестованы в кратчайшие сроки. Та же судьба ждала и тех, кого присылали им на замену. Причины этой катастрофы объяснить никак не удавалось – о ней знали лишь в русском генеральном штабе, ну, и, разумеется, сам майор Редль, довольно скоро дослужившийся до полковника.

* * *

Наступил 1913 год, дело определенно шло к войне. Надо сказать, что благодаря полковнику Редлю, который не только выдавал русским планы австрийского командования, но и чрезвычайно ловко дезориентировал Эвиденцбюро, представление о русской армии сложилось ложное: в действительности она была на 74 дивизии больше, чем полагали в Австрии и Германии.

Возможно, удачливый шпион продолжал бы свою деятельность и дальше, однако произошла роковая случайность. Согласно существующему порядку, всех офицеров генерального штаба время от времени командировали в строевую часть – так сказать, чтобы не теряли связи с действующей армией. В один прекрасный день в такую же командировку отрядили и полковника Редля – он был назначен начальником штаба Пражского армейского корпуса.

На время отсутствия Редля его обязанности в Эвиденцбюро должен был исполнять его заместитель, Максимилиан Ронге. В число новых обязанностей Ронге, в частности, входила и перлюстрация писем. Как-то раз в руки ему попали два подозрительных письма, оставленных на венском главпочтамте до востребования: когда их распечатали, из них выпали 600 и 800 крон. Странно было, во-первых, что такие большие суммы пересылались в простых конвертах, без франкирования[12], а, во-вторых, что, судя по штемпелю, они были посланы с русской границы, из Эйдткунена.

Решено было установить, кто придет за письмами. Письма вернули на почту и там же установили постоянный пост из двух сыщиков. Они сидели в комнате, смежной с конторой, где выдавалась почта. Дни шли за днями, а за письмами никто не приходил.

– Видно, получатель – человек богатый и в деньгах не особенно нуждается, – говорили между собой агенты, которые от скуки только и делали, что курили, играли в карты да вели пустые разговоры.

Как-то раз ближе к вечеру раздался условленный сигнал из почтового зала. Сыщики отложили карты и отправились в зал. Там их встретил почтовый чиновник и заявил, что человек, получивший оба письма, только что вышел из конторы. Чиновник, не отличавшийся большим умом, перепутал порядок действий: сначала он должен был давать сигнал, а уж потом оформлять выдачу писем – так, чтобы агенты успели появиться в зале до того, как получатель денег уйдет. Однако почтмейстер сделал все наоборот, и агенты поспели к шапочному разбору. Посулив дуралею тысячу чертей и увольнение, сыщики бросились вдогонку за таинственным получателем.

Выскочив на улицу, они увидели отъезжающее такси, увозившее человека, которого они так ждали. Поспеть за этим такси они не смогли, однако довольно скоро отыскали его по номеру. Испуганный шофер признался, что высадил своего пассажира возле кофейни «Шварценберг» на Рингштрассе. Агенты сели в это же самое такси и велели шоферу везти их к кофейне. По дороге один из агентов случайно нащупал футляр от перочинного ножа – он завалился за подушку сиденья. Таксист сказал, что футляр не его, и, судя по всему, потерял его именно тот самый человек, которого они ищут – как раз во время езды он обрезал ножом ногти. К несчастью, лица пассажира водитель не запомнил: тот был в темных очках и низко надвинутой шляпе.

Добравшись до кофейни, сыщики узнали, что неуловимый господин отправился в гостиницу «Кломзер». Они кинулись в гостиницу, и первым делом взяли в оборот швейцара. Но тот оказался совершенно бестолковым и никак не мог вспомнить, кто именно приезжал в гостиницу в течение последнего часа. Точно так же он ничего не мог сказать о человеке в низко надвинутой серой шляпе и черных очках – вероятно, тот, перед тем как войти в гостиницу, снял и шляпу, и очки.

Перелистав книгу постояльцев, агенты наткнулись на фамилию своего начальника полковника Редля, который, оказывается, уже вернулся из Праги в Вену и поселился в этом же отеле. Поначалу они хотели отправиться к нему в номер и доложить о подозрительном получателе, который вполне мог оказаться вражеским шпионом, а уж Редль был подлинным докой по части выслеживания и поимки этих самых шпионов. Пока агенты разговаривали между собой, один из них, по фамилии Финк, случайно сунул руку в карман и нащупал там тот самый кожаный футляр от ножа, который он нашел в такси.

Тут в голову Финку пришла отличная идея.

Он подозвал к себе швейцара и передал тому футляр, велев спрашивать каждого проходящего мимо постояльца, не он ли, случайно, потерял эту вещицу? Едва только Финк завершил свою инструкцию, как товарищ его, агент Лакнер, заметил, что по лестнице в полной военной форме спускается их шеф, полковник Редль. Он подал знак Финку, и оба вытянулись во фрунт. Глупый швейцар между тем уже двинулся прямо к полковнику с футляром в руке.

Финк пытался окликнуть не в меру рьяного служаку и остановить, потому что, разумеется, кто-кто, а начальник агентурного отделения Эвиденцбюро никак не мог быть связан с иностранными шпионами. Однако швейцар уже ничего не видел и не слышал, и, подойдя к полковнику, сунул ему под нос футляр:

– Не вы ли, господин полковник, изволили потерять эту замечательную вещь?

Погруженный в свои мысли Редль машинально взялся за карман, потом посмотрел на футляр и рассеянно кивнул:

– Да, это мое… Благодарю вас.

Сказавши так и взяв футляр, он немедленно вышел из вестибюля.

Финк и Лакнер, остолбенев, несколько секунд безмолвно смотрели друг на друга, после чего, не сговариваясь, бросились следом за шефом.

Внезапно полковник замедлил шаг: он вспомнил, где именно мог он обронить проклятый футляр. Редль обернулся назад и заметил вышедших следом за ним из гостиницы агентов, которые немедленно сделали вид, что он им совершенно не интересен. Полковник, правда, не знал их лично, но легко распознал в них филеров. Он похолодел: в чем причина такого странного интереса к его персоне?

Не замедляя шага, полковник решительно двинулся вперед, по дороге лихорадочно думая, где он мог совершить ошибку. Память услужливо подбросила ему совсем недавние обстоятельства: когда он садился в такси, почтовый чиновник и два каких-то человека выбежали из главпочтамта, он заметил их в зеркало заднего вида. Может быть, содержание двух конвертов, которые он получил, оказалось известно его заместителю Ронге, и тот решил пустить по следу агентов контрразведки? Черт побери, это очень и очень может быть! Ах, если бы не этот идиотский футляр, который он признал своим и тем самым указал на себя как на получателя писем с деньгами! Проклятая почта, уж лучше бы эти письма вовсе не дошли до него! Похоже, он подписал себе смертный приговор…

Больше всего на свете его подмывало оглянуться, чтобы понять, точно ли филеры по-прежнему идут за ним по пятам, но профессионал взял в нем верх. Нельзя поддаваться панике, даже в самой тяжелой ситуации нужно следовать привычному правилу. Есть еще крошечная надежда, что он ошибся, что охотятся не за ним…

Полковник нарочно прошел мимо магазина с большими зеркальными витринами и, слегка скосив глаза, увидел в отражении знакомых уже филеров. Итак, надежды нет, а это значит, что рассчитывать можно только на себя, на свою ловкость и хладнокровие. Возможно, если он доберется до машины, ему удастся покинуть Вену, затем доехать до границы и перейти ее в специальном, ему одному известном месте… Да, ему придется распрощаться со всем, чего он так долго добивался, но он хотя бы останется жив, жив и на свободе!

Редль зашел в первый же встреченный пассаж, не скрываясь, вытащил бумажник, вынул оттуда письма, которые могли бы его скомпрометировать, и, разорвав на клочки, бросил их прямо на чисто вымытый пол. Поведение, прямо скажем, неприличное, однако какие уж тут приличия, когда по пятам за тобой идет контрразведка… Пока агенты будут собирать клочки, он постарается воспользоваться минутной передышкой, чтобы ускользнуть от них.

Однако сыщики оказались тоже не лыком шиты, опыт у них был большой. Пока Лакнер, присев на корточки, торопливо собирал с пола бумажные обрывки, Финк уже откровенно сел на хвост Редлю.

Полковник, не задумываясь, отправился в длительное и по виду бесцельное путешествие по венским улицам. Он знал, что, как ни банально это прозвучит, залог неуловимости агента – постоянное движение. Причем под движением можно разуметь и самое простое перемещение в пространстве – оно тоже годится, если нет ничего другого. Пока ты идешь, обстоятельства меняются, на дороге попадаются разные люди и вещи, и любой человек, и любая почти вещь могут стать для разведчика спасением – если, конечно, ему выпадет счастливый случай. Но случай сам по себе не выпадает, его еще надо создать. И именно этим, то есть созданием счастливого случая и занимался сейчас полковник Редль, вышагивая по улицам Вены под неусыпным надзором агента Финка.

Конечно, можно было попробовать заманить Финка в безлюдное место и там убить. Впрочем, шансы на успех у него невелики – сыщики Эвиденцбюро вооружены и прекрасно обучены. Полковник не был уверен, что сумеет справиться в рукопашной с противником, который моложе его почти на двадцать лет. А если открыть стрельбу, то это немедленно привлечет зевак и на него бросятся все окрестные полицейские. Нет, если уж убивать, то бесшумно и наверняка, с гарантией, что потом он сможет покинуть империю. В противном случае судьбе полковника не позавидуешь. Предателей никто не любит, а предателя-убийцу и вовсе за человека не посчитают…

Может быть, все-таки прорваться к автомобилю и постараться уехать из Вены? Но в этом случае все дороги немедленно будут перекрыты, не говоря уже о границах. Можно, конечно, попробовать спрятаться где-нибудь в деревне на сеновале. Но сколько он там просидит? Скорее всего, его очень быстро обнаружат приметливые крестьяне и немедленно выдадут полиции.

Полковник кружил по городу, и не знал, что смертельное кольцо вокруг него уже начало неуклонно сжиматься. Пока Финк преследовал его по пятам, словно лис, идущий за зайцем, агент Лакнер телефонировал в Эвиденцбюро и сообщил Ронге, что письма взял не кто иной, как полковник Редль.

После секундного молчания Ронге осведомился, не сошел ли Лакнер с ума?

– Никак нет, господин майор, я в полном порядке, – браво отрапортовал сыщик. – Я видел это своими глазами. Я – и еще агент Финк, он сел на хвост полковнику. Если я сошел с ума, то вместе со мной сошел с ума и Финк, а это вряд ли – мозги у него крайне крепкие…

Положив трубку, Ронге отправил агента на почтамт – забрать расписку человека, который получил два подозрительных письма. Получив расписку, Ронге сравнил ее с почерком полковника Редля и пришел в ужас: почерк получателя оказался идентичен почерку полковника.

Тут в бюро явился и Лакнер и положил перед майором обрывки писем, которые разорвал полковник Редль, и которые аккуратно собрал агент. Сложив их и исследовав, Ронге пришел к выводу, что они совершенно неоспоримо свидетельствуют о причастности Редля к шпионажу в пользу противника. После этого он отправился с докладом к начальнику разведывательного бюро Августу Урбанскому и рассказал обо всех обстоятельствах дела.

Сказать, что Урбанский был потрясен, значило не сказать ничего. Во-первых, они, кажется, наконец отыскали того необыкновенно везучего шпиона, который уже много лет разваливал работу австрийской разведки и на этом поприще наделал столько гадостей, что, дай Урбанскому волю, он бы, кажется, лично расстрелял его из собственного револьвера. Во-вторых, человеком этим оказался не кто-нибудь, а сам полковник Редль. И, в-третьих, надо было решить, что делать дальше.

С этим вопросом Урбанский отправился к начальнику Генштаба генералу Конраду фон Хётцендорфу. Генерал, которого вытащили из-за дружеского ужина в «Гранд-отеле», был потрясен не меньше Урбанского. Было срочно организовано рабочее совещание в составе Ронге, Урбанского и Хётцендорфа.

Последний, придя в совершенное неистовство, рвал и метал. Свою позицию он выразил с предельной ясностью.

– Арестовать мерзавца, допросить и выяснить, как далеко зашло его предательство!

Указание было простым и ясным, вот только исполнить его оказалось не так-то просто. Венская полиция не подчинялась начальнику Генштаба и не могла арестовать полковника по его приказу. Для этого нужен был комендант города. Однако вечером в субботу, когда происходил разговор, найти коменданта оказалось крайне непросто.

Дело затруднялось еще и тем, что Хётцендорф искренне полагал, что нельзя выносить сор из избы – это может стать слишком серьезным ударом для Эвиденцбюро и для Генштаба в целом. Но если Редля арестует полиция, делу будет дан законный ход, начнется расследование и могут выплыть такие детали, от которых зашатается не только армия, но и государство в целом.

– Ходили слухи, что он еще и содомит? – с брезгливой гримасой осведомился генерал. – Представляю, что скажет по этому поводу его императорское величество Франц Иосиф.

Урбанский отвечал, что гомосексуализм Редля не доказан.

– Не доказан! – фыркнул Хётцендорф. – Держу пари, что его перевербовали именно по этой причине. Это больная мозоль, на которую всегда можно надавить.

Так или иначе, нельзя было предавать гласности ни предательство Редля, ни его пристрастие к мужчинам – по мнению начальника Генштаба, это бы роковым образом дискредитировало армию. Поэтому, с точки зрения генерала, наилучшим решением проблемы было бы самоубийство предателя. Однако кто вложит в его руки пистолет, и кто уговорит его покончить счеты с жизнью?

Пока судьбу Редля обсуждали в подсобном помещении «Гранд-отеля», сам полковник, весь день бродивший по городу, несколько успокоился. Раз его до сих пор не арестовали, значит, есть либо веские сомнения в его виновности, либо какие-то бюрократические препоны. Следовательно, у него имеется некоторый запас времени, и он может возвратиться в отель, где его ждет давний друг, главный прокурор Верховного кассационного суда Австро-Венгрии Виктор Поллак.

Несмотря на то, что полковник был явно не в своей тарелке, Поллак и Редль вместе отправились ужинать в «Ридхоф». Неизвестно, что именно сказал Редль Поллаку, однако спустя недолгое время прокурор позвонил прямо из ресторана шефу венской полиции Эдмунду фон Гайеру.

Поллак объяснил Гайеру, что полковнику Редлю нужно крайне срочно вернуться в Прагу. Однако у него есть опасение, что за ним охотятся наемные убийцы, нанятые иностранными шпионами, и ему нужны полицейские для охраны. Не мог бы начальник полиции дать ему кого-нибудь в качестве сопровождающего?

Это был тонкий ход со стороны Редля. Он понимал, что Генштаб и Эвиденцбюро попытаются его арестовать, однако им будет весьма затруднительно сделать это, если между ними встанет венская полиция.

Гайер отвечал, что на улице ночь и организовать что-то прямо сейчас будет уже трудно.

– Успокойте полковника, и скажите ему, чтобы он завтра же утром зашел ко мне, – сказал Гайер. – Я сделаю для него все, что в моих силах.

Это было не совсем то, что хотел Редль, но все-таки кое-что. Теперь, если он продержится до утра, и Гайер даст ему охрану, он спасен. Объятый какой-то лихорадкой, полковник простился с Поллаком, возвратился в отель и отправился к себе в номер. На часах – половина двенадцатого ночи, однако полковник, похоже, не собирается отходить ко сну. Он умывается и садится за письменный стол – писать какое-то письмо.

Спустя полчаса в номер вошли четыре офицера Эвиденцбюро во главе с генерал-майором Хёфером. Кроме него в номере оказались полковник Урбанский, майоры Ронге и Ворличек. Впрочем, кажется, майор Ронге вошел в номер чуть раньше остальных. Редль, увидев его, на миг окаменел.

– Все кончено? – спросил он одними губами.

Ронге молча наклонил голову. Тут появились и остальные офицеры. Некоторое время все молчали, поскольку всем и так все было ясно. План Редля не удался, вопрос – удастся ли план генерала Хётцендорфа?

Полковник, собравшись с силами, поднялся из-за стола. Увидев это, Ронге и Ворличек слегка напряглись. Редль в отчаянии, а это значит, от него можно было ждать чего угодно, даже нападения. Однако Редль был не вооружен и, кажется, не собирался сопротивляться.

– Я не спрашиваю, что вам угодно, господа, – негромко проговорил полковник. – Жизнь моя, кажется, подошла к логическому завершению.

– Прекрасная мысль, – отвечал Хёфер не без яда, – постарайтесь ее не забыть. А теперь вопрос: как долго вы работали на вражескую разведку и какие именно тайны вы выдали нашим врагам?

– Я, господа, не буду запираться, – проговорил Редль. – Однако мне сейчас очень тяжело. Я хотел бы остаться с глазу на глаз с моим заместителем, майором Ронге. Ему я готов ответить на все вопросы.

– А если нет? – прищурил глаз генерал Хёфер. – Если мы откажем вам в вашей просьбе?

– В таком случае я отказываюсь говорить. Вам придется везти меня в Эвиденцбюро и допрашивать по всей форме.

И полковник опустился на стул, всем своим видом демонстрируя железную решимость. Генерал бросил вопросительный взгляд на Ронге, тот чуть заметно кивнул.

– Хорошо, – сказал Хёфер. – Но имейте в виду, мы будем стоять прямо за дверью. И если вы попробуете выкинуть какой-нибудь фортель…

– Я не выкину, – устало проговорил Редль. – Я говорил вам, что уже попрощался с жизнью. А это – мое предсмертное письмо.

И он кивнул на лист писчей бумаги, лежавший на столе. Хёфер, Урбанский и Ворличек вышли из номера, оставив Редля один на один с Ронге.

Разговор с глазу на глаз оказался недолгим. Редль признался, что его завербовал некий российский дипломат и сказал, что среди наиболее важных сведений, которые он передал русским, был план развертывания австрийских войск в случае войны с Россией. Что же касается деталей его деятельности, о них Эвиденцбюро получит полную информацию, добравшись до его пражской квартиры. Там все – от его переписки до почтовых квитанций.

Затем он поднял глаза на Ронге и спросил дрогнувшим голосом:

– Как вы полагаете, майор, на что я могу рассчитывать?

Ронге несколько секунд колебался, потом сказал, что вопрос этот надо задать кому-то из вышестоящих офицеров. Полковник кивнул. Ронге открыл дверь, сказал что-то, чего не расслышал Редль, и в номер вошел Урбанский. Повинуясь его взгляду, Ронге вышел в коридор.

Редль повторил свой вопрос – на этот раз обращаясь к Урбанскому. Тот слегка нахмурился.

– Альбер, несмотря на все ваши преступления, вы были и остались храбрым офицером, – сказал он медленно и отчетливо. – Поэтому вы можете рассчитывать на то, что избежите публичного позора. Мы выполним вашу просьбу: дадим вам револьвер и оставим в номере одного.

Редль побледнел.

– Но я не просил давать мне револьвера, – сказал он почти умоляюще.

– Зачем же, в таком случае, писали вы предсмертное письмо? – парировал Урбанский.

Несколько секунд Редль смотрел на него с ужасом, потом глаза его потухли. Он опустил голову. Лицо его сделалось серым, это было уже лицо не живого человека, но мертвеца…

* * *

Петербургский дом Нестора Васильевича Загорского гудел, как улей. Прислуга беспорядочно носилась туда и сюда, один только старый дворецкий Артур Иванович Киршнер сохранял полное спокойствие.

Действительный статский советник вместе со своим верным Ганцзалином вернулся домой в семь утра, но, разумеется, не это было причиной всеобщего волнения – бывало, что они возвращались и раньше. Штука была в том, что вернулись они после многомесячного отсутствия, и теперь следовало ждать перемены ленивого распорядка, который установился в доме за последнее время.

И лишь Киршнер не бегал и не волновался. Он отлично понимал, что возвращение хозяина означает возврат к прежнему течению жизни, которое сам Артур Иванович считал единственно правильным.

И в самом деле, погудев и побегав, всё очень быстро успокоилось как бы само собой. Приняв ванну, действительный статский советник уселся завтракать в компании помощника.

По давней привычке во время завтрака он просматривал газеты. Это его обыкновение традиционно вызывало нарекания со стороны Ганцзалина, который считал, что чтение газет во время еды ведет к несварению, а в отдаленной перспективе – к катару желудка.

Нестор Васильевич в таких случаях иногда говорил, что отдаленная перспектива слишком далека, чтобы ей руководствоваться, иногда предпочитал промолчать, а иногда даже соглашался с помощником, однако привычек своих не менял. Вот и сейчас, отпивая из чашки горячий кофе, он быстро пробегал глазами газетные полосы, но вдруг замер и слегка нахмурился. Ганцзалин, отлично знавший хозяина, сделал стойку. Судя по всему, новости были неординарные. Он понял, что даже спрашивать Загорского ни о чем не нужно, тот через минуту расскажет все сам.

Так оно и вышло. Нестор Васильевич не стал пересказывать газетную заметку, а просто зачитал ее.

– «Наши иностранные корреспонденты сообщают, что в газете „Берлинер Цайтунг ам Миттаг“ 27 мая 1913 года вышла статья под названием „Начальник штаба – шпион?“» – начал он, но тут Ганцзалин его перебил.

– Я догадываюсь, о ком это…

– Не сомневаюсь в твоей сообразительности, – сухо отвечал действительный статский советник, – однако дослушай сначала.

Помощник кивнул и сделал чрезвычайно внимательное выражение лица. Загорский продолжил чтение.

– «О самоубийстве начальника штаба полковника Редля, покончившего с собою в одном венском отеле, здесь циркулируют весьма странные слухи…»

– Какого штаба? – удивился Ганцзалин. – Он же контрразведчик, о каком штабе речь?

– О штабе восьмого Пражского армейского корпуса, которого он являлся начальником – холодно отвечал Загорский. – Ты и дальше намерен меня перебивать на полуслове или все-таки дослушаешь до конца?

– Дослушаю, – не моргнув глазом, – отвечал китаец.

Действительный статский советник опустил глаза в газету и продолжил чтение:

– «О самоубийстве начальника штаба полковника Редля, покончившего с собою в одном венском отеле, здесь циркулируют весьма странные слухи. Эти слухи ставят самоубийство в непосредственную связь с недавно раскрытым делом шпионажа. Полковник Редль родом из весьма малосостоятельной семьи, но жил чрезвычайно широко. Застрелился он, как утверждают, вечером накануне того дня, когда должен был явиться в военное министерство, куда его вызывали. Он был заподозрен военным министром в участи в шпионаже и был в связи с преступными организациями, которые могли его толкнуть на предательство…»

Загорский умолк и молчал, как показалось помощнику, нестерпимо долго. Потом он встал из-за стола, подошел к окну, и настежь распахнул фрамугу. В столовую ворвался свежий, по-летнему теплый ветер, птичье щебетанье, городской шум…

– Самоубийство, значит, – действительный статский советник произнес эту фразу негромко, словно говорил самому себе.

Ганцзалин встал из-за стола, тоже подошел к окну. Некоторое время оба стояли, бездумно глядя на улицу, где сновала праздная публика, и барышни в шляпках с разноцветными зонтами радовали взгляд, словно райские птицы, невесть откуда взявшиеся в обычном березовом лесу.

– Он больше ничего этого не увидит, – наконец сказал действительный статский советник, – никогда.

Снова помолчали. Спустя минуту Ганцзалин все-таки решился раскрыть рот.

– Вам жаль его? – спросил он.

Действительный статский советник чуть помедлил.

– Полковник Редль был человек самовлюбленный, циничный и жадный, – сказал он. – Однако при этом он был человек умный и очень одаренный. И, главное, он был человек… Конечно, мне жаль его. Но к вполне естественному чувству жалости примешивается и горечь, и чувство вины, потому что мы с тобой имеем к этой смерти самое прямое отношение. Если бы мы его тогда не завербовали, возможно, он был бы жив до сих пор.

Ганцзалин на это отвечал, что у всех своя судьба, и что если бы не они завербовали Редля, его бы наверняка завербовал кто-то другой – может даже, это были бы противники России.

– Был бы предатель, а вербовщик найдется, – заключил он свою речь.

Загорский только головой покачал:

– Ты безжалостен, Ганцзалин.

Помощник кивнул: да, он безжалостен. Ему не жаль предателя, не жаль плохого и развращенного человека. И ведь его даже не убили, он сам покончил жизнь самоубийством.

– А можешь ли ты представить, какова была степень его отчаяния и одиночества, раз публичному суду он предпочел самоубийство? – спросил действительный статский советник. – Сейчас нет войны, и самое большее, чем он рисковал, это тюремный срок. Но он предпочел исчезнуть с лица земли, уйти навсегда.

Однако Ганцзалин был неумолим. Загорский вздохнул.

– Я не люблю читать проповедей, – сказал он, – но в этот раз придется.

Он закрыл фрамугу, отошел от окна и, не глядя на китайца, уселся за стол. Отпил кофе, поморщился, отставил кружку: кофе показался ему нестерпимо горьким.

– Итак, – сказал он, – закон доброты и сострадания, который проповедует в том числе и христианство, к сожалению, находит себе место далеко не в каждом сердце. Многие люди искренне не ощущают ни любви, ни сочувствия к ближнему своему – и это до некоторой степени естественно: в человеке еще слишком много от животного, от которого, вероятно, он когда-то произошел. Доктор Фрейд и вовсе полагает, что основными инстинктами человека являются стремление к продолжению рода, к убийству себе подобных и самоубийству. Предположим даже, что так оно и есть на самом деле. Предположим, что в сердце своем один человек не испытывает к другому ни любви, ни сострадания. Однако он по какой-то причине почитает за лучшее этого не говорить. Люди обычно не смеются на могиле погибшего и не радуются вслух чужой смерти. Почему? Потому что если они начнут себя так вести, человечество окажется разобщено. Никто никого не любит, никому не сочувствует и не имеет ни перед кем никаких обязательств. Представь на минутку, Ганцзалин, как бы выглядел такой мир, и как бы долго он продержался? Уверяю тебя, очень быстро человечество рухнуло бы в самоубийственный хаос. Поэтому, когда человеку изменяет сердце, которое по замыслу творца обязано любить, но почему-то любить не может, ему на помощь приходит ум…

Он прервался и посмотрел прямо в лицо Ганцзалину. Тот сидел нахмурясь, но не перебивал.

– Не что иное, как ум, говорит человеку с каменным сердцем: ты не можешь любить и сочувствовать – что ж, видно, таким создала тебя природа. Но ты, во всяком случае, не показывай этого другим, чтобы не оскорбить никого, и чтобы не настроить против себя других людей. На то и дан ум человеку, чтобы он не совершал слишком уж тяжелых ошибок. На то и существует ритуал-ли, или, по-нашему, правила приличия, чтобы люди рядом друг с другом жили, как люди, а не как дикие звери! Осталась только самая малость: понять это и по мере сил этому следовать.

Нестор Васильевич умолк, поднялся со стула и покинул столовую. Ганцзалин молча смотрел ему вслед.

Смертельные гастроли

По залитой теплым летним солнцем главной улице города Босолей, известного также, как Монте-Карло-Супериор, неторопливо шла компания из четырех мужчин. Возглавлял процессию моложавый пухлощекий человек с небольшими усиками и зачесанными наверх волосами. Рядом с ним следовал высокий худощавый господин лет, вероятно, сорока пяти или что-то вроде того – с седыми волосами, но с совершенно черными бровями; его, в свою очередь, подпирал сзади разбойного вида азиат. В кильватере всей компании двигался светловолосый голубоглазый молодой человек лет тридцати. Видно было, что молодой человек – жуир и бонвиван, однако в глазах его сейчас стояла неподдельная грусть. Причина этой грусти немедленно выяснилась из разговора пухлощекого и седовласого.

– Какая жалость, – восклицал пухлощекий, – что ты, Загорский, покидаешь нас в самый разгар сезона! А еще жальче, что с тобой уезжает прекраснейший Платон Николаевич, с которым ты только что меня познакомил, и уже увозишь назад, в Петербург, к холодным водам Невы! – Тут он одарил голубоглазого очаровательной улыбкой и снова отнесся к седовласому. – Ей же Богу, ты странный человек: уезжать по собственной воле из такого рая!

– В этом раю слишком много денег, – отвечал ему Загорский, – а когда денег слишком много, они начинают дурно пахнуть. Кроме того, Серж, я ведь не вольный художник вроде тебя, я все-таки на государевой службе и в себе не волен…

– А, пожалуй, ты и прав, – перебил его пухлощекий Серж, – прав, как всегда. Ведь если все время жить в раю, наверняка начнешь потихоньку превращаться в ангела. А ангелам совершенно недоступны телесные радости, а для чего мы тогда живем, как не для этих радостей?

Тут он внезапно понизил голос до полной интимности и спросил почти шепотом:

– Может быть, мне что-нибудь передать Лисицкой?

– Ничего не надо, – улыбнулся Загорский, – я уже все ей сказал.

В улыбке его, тем не менее, промелькнула какая-то печаль. Собеседник, однако, ее не заметил, а лишь погрозил действительному статскому советнику пальцем.

– И когда только ты успел, разбойник? Вот уж верно сказано: наш пострел везде поспел!

– Наш пострел везде попел, – пробурчал за спиной Загорского азиат, в котором при совсем небольшом усилии легко было узнать помощника Нестора Васильевича, китайца Ганцзалина.

Обменявшись с Загорским еще несколькими малозначащими фразами, Серж распрощался со всеми и быстро побежал по улице, легко, как воздушный шар, подскакивая на толстеньких ножках. Казалось, еще немного, и он окончательно оторвется от земли и воспарит, и, несомый легким ветром, полетит в теплом летнем воздухе над береговой линией, а затем – прямо над ослепительно синим морем, словно близкий родственник плывущих в небе белоснежных облаков.

– Дягилев – дитя муз, – заметил Загорский, провожая взглядом антрепренера.

– Незаконнорожденное дитя, – проворчал Ганцзалин.

Действительный статский советник взглянул на часы. Что ж, самое время им собираться в дорогу – скоро отходит поезд до Ниццы. Он уже телеграфировал тайному советнику о благополучном завершении дела, и о том, что русско-японский договор у них в руках. Еще немного, и они достигнут берегов Невы, и Платон Николаевич, наконец, попадет в отцовские объятия.

– В отцовские объятия, – не выдержал тут блондин, – в отцовские объятия… Вам угодно смеяться надо мной, господин Загорский? Да после того, что случилось, отец меня просто удушит в этих самых объятиях – и это еще будет лучший ход событий. Не исключено, что меня отправят в имение, на конюшню, и будут там сечь, как при крепостном праве секли мужиков… А, может быть, отец привяжет меня к аэростату, пролетит на нем над всем Санкт-Петербургом и после этого сбросит в канаву с крокодилами, которых специально для этой цели выпишут из Африки. Я бы, во всяком случае, на его месте именно так и сделал.

– Вы уж слишком мрачно смотрите на вещи, – с улыбкой заметил Нестор Васильевич. – Не думаю, что тайный советник дойдет до такого зверства. Хотя идея с крокодилами кажется мне оригинальной…

– Вам бы только смеяться, – с некоторой обидой заметил Платон Николаевич, – нет в вас никакого сочувствия к чужому горю.

Нестор Васильевич отвечал, что он, напротив, преисполнен сочувствия, и оно возрастет многократно после того, как молодой человек поймет всю гибельность своей любви к азартным играм.

– Да уж я понял, понял, – проворчал голубоглазый, – и любой бы на моем месте понял, я ведь, простите за грубость, мало что в ящик не сыграл.

– В таком случае, я обязуюсь замолвить за вас словечко перед Николаем Гавриловичем, – пообещал Загорский.

Он хотел прибавить что-то еще, но его перебил Ганцзалин.

– Что это там за толпа собралась?

Загорский повернул голову туда, куда указывал палец его не слишком воспитанного помощника, и, действительно, увидел скопление праздной публики возле здания банка «Лионский кредит». Банк, помимо прочего, известен был тем, что сюда помещались на хранение деньги, которые получало казино Монте-Карло.

Сейчас, впрочем, банк не работал, и несмотря на это, у дверей его волновалась толпа зевак.

– Я на разведку, – сказал Ганцзалин, и, не дожидаясь ответа хозяина, нырнул в людское море.

Загорский несколько недовольно поглядел на часы и заметил, что помощник его проявляет уж слишком большую самостоятельность. Что бы там ни случилось, это их не касается. Даже если над Монако прольется дождь из расплавленной меди, или оно целиком уйдет в морские воды, они все равно отправятся в Россию и доставят туда добытые с таким трудом документы.

Ганцзалин отсутствовал не более пяти минут. Вернувшись, он рассказал все, что ему удалось узнать. Оказывается, нынче ночью банк был ограблен. Злоумышленники распилили железную решетку, выставили стекло и через окно проникли в хранилище. Оттуда они забрались в особую защищенную камеру, где хранились деньги и выкрали всю наличность, общим счетом миллион триста тысяч франков. Любопытно, что охрана при этом не заметила ничего подозрительного, а, кроме того, в деле есть одна безусловно удивительная деталь.

– Какая же? – спросил Загорский.

– Говорят, что на месте преступления нашли мертвого грабителя.

Действительный статский советник хмыкнул: в самом деле, редкий случай. Налетчики забрали деньги, а взамен оставили тело сообщника?

Платон Николаевич предположил, что грабителя застрелила охрана.

– Охрана ничего не видела, – отвечал помощник.

Загорский пожал плечами. Если так, то, вероятно, просто сердечный приступ. Подобные случаи истории известны. Сообщники решили не возиться с телом и бросили его прямо на месте преступления.

– Э, нет, – донесся откуда-то сбоку скрипучий голос, – судя по всему, дело далеко не такое простое.

Действительный статский советник повернулся и увидел сидящего в инвалидной коляске древнего старца в шляпе канотье и с вислыми седыми усами.

– А, – сказал он, чуть заметно поморщившись, – мсье Бланше…

– К вашим услугам, – кивнул странный старик.

Ганцзалин, увидев, с кем разговаривает его господин, заворчал, словно раздосадованный пес.

– Он такой же Бланше, как я – папа Римский… – начал было он, но Нестор Васильевич остановил его коротким жестом.

– Где же ваша внучка? – спросил Загорский.

Мсье Бланше издал какой-то странный звук, нечто среднее между кашлем и смехом.

– Ушла, – проговорил он, – ушла в бессрочный отпуск. Теперь, как видите, приходится обходиться самому. Или надеяться на помощь добрых людей вроде вас и вашего верного Ганцзалина.

– Едва ли все так драматично, – заметил действительный статский советник. – Уверен, что где-то совсем рядом фланирует пара-другая телохранителей, которые в случае чего немедленно скрутят в бараний рог любого, самого доброго человека.

Мсье Бланше еще немного покашлял, потом сделался очень серьезным. Кстати о добрых людях, заметил он, не согласится ли господин Загорский помочь Обществу морских купален в одном деликатном деле?

Нестор Васильевич изумленно поднял бровь.

– Вы, мсье Бланше, совсем недавно пытались убить нас с Ганцзалином и едва не достигли успеха в этом сомнительном предприятии, а теперь просите о помощи?

– Во-первых, прошу не я, а Общество морских купален, коего я являюсь скромным представителем, – надтреснутым голосом сообщил Бланше. – Во-вторых, не будем педантами. Христос, как известно, велел прощать своих врагов. Тем более, недоразумение между нами не было схваткой врагов. Это, если хотите, была дипломатическая игра, в которой вы безусловно одержали верх и оттого, по моему мнению, не должны испытывать ни досады, ни гнева.

Если верить мсье Бланше, Общество морских купален по достоинству оценило детективный и организаторский талант Загорского и теперь хочет предложить ему работу.

– Никакой работы! Мы не работаем на жуликов и убийц! – решительно заявил Ганцзалин, однако Нестор Васильевич снова остановил его.

– Что за работа? – спросил он, внимательно глядя на старца.

Работа, как легко догадаться, касалась ночного ограбления банка.

– Что же, у вас недостаточно полиции, шпиков и детективов, чтобы отыскать грабителей? – прищурился действительный статский советник.

Бланше покачал головой: всего этого у них хватает, но, увы, этого недостаточно.

– Хватает, но недостаточно? – повторил действительный статский советник. – Это звучит парадоксом.

Собеседник улыбнулся. Господин Загорский, разумеется, читал Гегеля, и знает о законе перехода количества в качество. Так вот, в их случае этот закон не действует. Сотня битюгов не догонит одного рысака, сто дураков не обхитрят одного умного. Это во-первых. Во-вторых, они не уверены, что к делу не приложили руку жители Монако, начиная от работников банка и заканчивая полицейскими. Если это так, любые попытки найти грабителей обречены на провал. Именно поэтому Обществу морских купален нужен детектив со стороны. В идеале это должен быть детектив экстра-класса, которым, по счастливому совпадению, как раз и является господин Загорский. Безусловно, его работа будет щедро оплачена.

– Насколько щедро? – снова ввязался в разговор Ганцзалин.

Ну, скажем, десять процентов от того, что унесли грабители.

– Это выходит сто тридцать тысяч франков? – как-то странно прищурился китаец.

– В случае удачи мы готовы округлить сумму и довести ее до двухсот тысяч, – отвечал мсье Бланше. – Украдено почти полтора миллиона, и это приличные деньги даже для Общества морских купален. Однако дело не так в деньгах, как в принципе. Ограбление банка в Монте-Карло создает опасный прецедент. Если одним это удалось, почему бы не попробовать другим? Все преступники должны знать, что любая попытка украсть деньги у казино будет раскрыта, и воров безжалостно покарают.

– Безжалостно, вы говорите? – переспросил Нестор Васильевич.

Мсье Бланше примирительно поднял руки. Не следует понимать его слишком буквально. Когда он говорит «безжалостно», он имеет в виду лишь неотвратимость наказания. Которое, разумеется, будет целиком и полностью в рамках закона.

Несколько секунд действительный статский советник размышлял, потом покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Предложение, конечно, заманчивое, но, к сожалению, я должен отказаться. У меня, во-первых, хватает своих дел, во-вторых, дела эти требуют моего срочного присутствия на родине. Так что, господин Бланше, вынужден с вами проститься. Всех благ!

И он, повернувшись, пошел прочь.

– Всех благ, – важно повторил Ганцзалин и двинулся следом за хозяином.

За ними, пожав плечами, в некотором недоумении отправился и Платон Николаевич. Однако они не успели пройти и нескольких шагов, как вслед им раздался скрипучий голос мсье Бланше.

– Одну секунду, господин Загорский, – проговорил тот. – Мы ведь знаем, кто вы такой.

При этих словах действительный статский советник слегка нахмурился и остановился. Он повернулся и посмотрел прямо в лицо старику. Тот глядел на него застывшим, словно каменным взглядом. Затем, не торопясь, толкнул колеса своей коляски и медленно подъехал прямо к Загорскому.

– Мы знаем, кто вы такой, – повторил он почти шепотом.

Загорский неожиданно улыбнулся.

– Я своих профессий не скрываю, – сказал он. – Я дипломат и сыщик.

Мсье Бланше закивал: безусловно, он дипломат, он сыщик – да еще какой! Но кроме этого он ведь еще и международный шпион.

– Глупости, – засмеялся Нестор Васильевич. – Типичный взгляд обывателя: если дипломат, так непременно и шпион.

– Я не жду, что вы сознаетесь, да мне это и не нужно, – отвечал собеседник. – Но я вот что хотел сказать. Общество морских купален, которое я представляю, – чрезвычайно влиятельная корпорация. У нас есть связи почти во всех странах мира. Я полагаю, такому человеку, как вы, лучше дружить с такими, как мы. Мы можем быть очень полезны вам… Ну, или, напротив, принести массу неприятностей. Представьте на секунду, что мы не нашли общего языка. Что это значит на практике? Это значит, что в каждой стране, где бы вы ни появились, вам будут вставлять палки в колеса все, начиная от простого полицейского и заканчивая премьер-министром. Вы, конечно, можете использовать поддельные документы и даже грим. Но, во-первых, это не слишком удобно, во-вторых, при желании всегда можно установить подлинную личность человека. Установить – и сделать жизнь его нестерпимой.

Разговор этот, как уже говорилось, проходил на пониженных тонах, почти шепотом. Ганцзалин и Платон Николаевич хотели подойти поближе, чтобы понять, о чем идет речь, но действительный статский советник сделал им знак оставаться в некотором отдалении.

– Возможен и другой подход, – продолжал мсье Бланше. – Вы соглашаетесь нам помочь, что, естественно, накладывает на нас некоторые обязательства. И в критический момент – а такие возникают даже у самых ловких шпионов – так вот, в критический момент мы протягиваем вам руку помощи. Как вам такое предложение?

Размышлял Загорский недолго.

– Хорошо, – кивнул он, – вы меня убедили.

– Прекрасно, – обрадовался Бланше. – Что же касается гонорара, то, раз мы договорились в целом, не думаю, что для вас так уж важна цифра…

– Мой гонорар в этом деле – 250 тысяч франков, – перебил его Нестор Васильевич.

– Как скажете, – согласился мсье Бланше и тут же добавил с хитрой усмешкой. – Но только в случае, если вы найдете преступников и украденные ими деньги.

* * *

К месту происшествия действительного статского советника и его помощника сопровождал мсье Фавро́ – длинноносый долговязый лейтенант карабинеров, чьи нафабренные усики и напомаженные черные волосы наводили на мысль о том, что он больше интересуется своим успехом у дам, чем достижениями по службе. И хотя с Загорским они уже были шапочно знакомы, но, судя по несколько брюзгливому выражению лица лейтенанта, тот был явно недоволен тем, как развиваются события.

– Не понимаю, – говорил он, вышагивая, как журавль, чуть впереди Нестора Васильевича, – совершенно не могу понять, к чему здесь посторонние. Мсье, Бланше, разумеется, фигура чрезвычайно авторитетная, но вернее всего было бы доверить дело профессионалам, чтобы они в своем узком кругу…

– Осмотр трупа уже проводили? – перебил его Загорский.

Нафабренные усики лейтенанта раздраженно встопорщились. Именно за этим они в банк сейчас и идут – осмотреть подробно как труп, так и в целом место происшествия.

– Прекрасно, – сказал Нестор Васильевич и, пока они пробирались к банку сквозь толпу зевак, не вымолвил больше ни единого слова.

В подъезде их встретил полицейский агент. В двух словах он пересказал то, что уже и так было известно Загорскому и Ганцзалину. И, кроме того, добавил, что в три часа ночи в банк вошел контролер, мсье Юбер. Сказав охране пароль, он отправился в хранилище. Спустя некоторое время он вышел оттуда, сообщил охране, что все в порядке, и ушел.

Загорский поднял бровь.

– Любопытно… А когда обнаружили пропажу?

– В половине одиннадцатого утра. В это время обычно охрана приходит за деньгами, чтобы изъять их из банка и доставить в казино.

Агент проводил их к дверям хранилища, которое располагалось в цокольном этаже. Стоявший на пороге часовой отдал честь лейтенанту Фавро, после чего тот со своими спутниками беспрепятственно прошел внутрь.

Внутри, прямо перед стальными камерами, где хранились деньги, раскинув руки и ноги в стороны, неподвижно лежал человек в черном костюме. Не обращая внимания на труп, Загорский быстро осмотрел помещение и подошел к окну, в котором не было стекла, а защищавшие его решетки были распилены и отогнуты так, чтобы через них мог пролезть человек. Окинул прутья быстрым взглядом, пожал плечами.

– Что за фантазия – располагать деньги в помещении, где есть окно? В таком случае, проще было повесить возле хранилища табличку «добро пожаловать!», а рядом с ней – ключи от камеры.

На это язвительное замечание лейтенант несколько обиженно отвечал, что влезть в окно – это лишь малая часть дела. Надо было суметь отключить сигнализацию и вскрыть крайне сложные замки…

– Как видим, все это воры сделали без труда, – холодно отвечал Загорский.

Он подошел к окну поближе и ощупал отогнутые прутья решетки.

– Ага, – сказал он, – судя по всему, грабители были худощавого телосложения, поскольку отверстие невелико.

– Насколько худые? – полюбопытствовал Фавро.

– Это нетрудно узнать, – отвечал Нестор Васильевич и устремил взгляд на помощника.

Перехватив этот взгляд, Ганцзалин молча вышел вон из хранилища. Загорский же продолжал свой осмотр.

– Судя по всему, один из грабителей очень силен, – заметил он. – Рядовой человек такие решетки в жизни бы не разогнул…

– А вдвоем? – спросил Фавро. – Их ведь было по меньшей мере двое.

Но Загорский отрицательно покачал головой. Места на витой решетке до пересечения с поперечиной ровно столько, чтобы наложить на нее руки одного человека.

– А если руки одного человека поверх рук другого? – не уступал лейтенант.

– Учитывая приложенную силу, это было бы слишком больно, – отвечал Нестор Васильевич. – Тот, чьи руки оказались бы наверху, попросту сломал бы кисти напарника.

В окне показалась физиономия Ганцзалина. К удивлению лейтенанта, он молча и быстро полез сквозь изуродованную решетку прямо в хранилище. Спустя полминуты он стоял уже рядом с хозяином.

Действительный статский советник быстро осмотрел его и ткнул пальцем в бок помощнику. В одном месте сорочка Ганцзалина была чуть надорвана.

– Видите, – сказал он Фавро. – Мой помощник – человек худощавый и ловкий, однако и он, пролезая через решетку, слегка испортил свою сорочку. Следовательно, воры были примерно такой же комплекции, а, может быть, и еще субтильнее… Идем дальше.

Нестор Васильевич глянул на пол и поморщился: следы, разумеется, затоптали работники банка. Потом бегло осмотрел двери камеры и покачал головой. Судя по всему, работал медвежатник высочайшего класса. Он не только подобрал код к цифровому замку, но и взломал механические запоры, не оставив на них никаких следов, словно не отмычкой работал, а вскрывал их ключом.

– Откуда бы у него взялся ключ? – с недоумением спросил лейтенант Фавро.

Загорский, однако, пропустил этот вопрос мимо ушей. Осмотрев пустую камеру, и ничего не сказав, он, наконец, принялся за осмотр трупа.

– Покойный был убит тяжелым тупым предметом, – констатировал он. – Ударили сзади по затылку.

– Все ясно, – кивнул Фавро. – Напарник решил не делиться с ним награбленным – и убил. Затем сложил деньги в мешок, вылез в окно и был таков.

Загорский зачем-то поднял одну руку покойника и внимательно осмотрел ее. Затем проделал то же самое и со второй рукой. Потом перевернул покойника на бок и осмотрел также его спину.

– Ага, – сказал он. – Ни единой дырки. И даже зацепки никакой.

– Что вы имеете в виду? – осведомился лейтенант.

– Посмотрите на костюм покойника – вас ничего не смущает? – вместо ответа спросил действительный статский советник.

Фавро пожал плечами: костюм как костюм. Правда, черный, но в этом нет ничего удивительного, так легче оставаться невидимым под покровом ночной тьмы. А что необычного нашел в этом костюме господин Загорский?

– Во-первых, это не просто костюм, это фрачная пара, – отвечал Нестор Васильевич. – Где это вы видели, чтобы взломщик надевал фрак, отправляясь на дело? Это значит, что-либо он явился сюда прямо из казино, либо делал вид, что намерен туда отправиться.

– А что второе? – поинтересовался лейтенант, которого, кажется, доводы действительного статского советника не слишком-то убедили.

Загорский посмотрел на Ганцзалина.

– Фрак не по размеру, – важно сказал помощник. – Маловата кольчужка.

– Именно, – согласился Загорский. – И не то, чтобы маловата, а скорее тесна. И это вторая странность. Чего ради взломщик надел на себя не просто фрак, а фрак, который был ему тесен?

– Вы хотите сказать, что это не его фрак? – удивился Фавро.

– Блестящая мысль, лейтенант, – я и сам пришел именно к такому выводу. Нашу с вами догадку подтверждает еще и тот факт, что фрак этот нигде не порван, а это было бы совершенно невозможно, если бы убитый полез в нем через дырку в решетке.

Фавро посмотрел на собеседника с подозрением: господину Загорскому, кажется, угодно смеяться над ним? Однако действительный статский советник был совершенно серьезен.

– Итак, вы полагаете, что налетчики сначала поменялись одеждой, а потом один убил второго, – спросил лейтенант. – Но, помилуйте, какой же в этом смысл?

Нестор Васильевич улыбнулся и обратил внимание Фавро на переносицу покойного.

– Видите эти небольшие следы на носу? Такие следы оставляют очки. Однако где они? Следы есть, а очков нет.

Фавро засмеялся. Выходит, второй грабитель не только переодел первого, но и взял его очки. Чего ради? Чтобы его приняли за покойника?

– Позвольте сказать, лейтенант, что вы делаете безусловные успехи в сыскном деле, – с одобрением сказал Загорский.

С этими словами он коснулся пальцем лица убитого. Потом поднял и показал его Фавро. Палец жирно блестел.

– Это театральный грим. Откуда, по-вашему, а, главное, для чего взялся он на лице покойного?

Фавро поглядел на него с раздражением, ему надоели бесконечные загадки. Он бы предположил, что они имеют дело с актером, который явился в банк сразу после представления, даже не смыв грима.

– Не так глупо, как может показаться, – кивнул действительный статский советник. – Впрочем, прежде, чем делать далеко идущие предположения, смоем-ка для начала сам грим.

Загорский потребовал бутылочку растительного масла и полотенце. Все это было немедленно доставлено ему работниками банка. Макая полотенце в масло, Нестор Васильевич очистил покойнику лицо от грима. На коже стали видны небольшие порезы, какие возникают при торопливом и не слишком аккуратном бритье.

– Ну, вот, пожалуй, и последний штрих в этой незатейливой картине, – заметил Загорский. – Теперь мы можем утверждать совершенно точно, что ограбление случилось около трех часов ночи, как раз когда сюда заявился контролер.

Фавро посмотрел на него с изумлением. Из чего, интересно, господин Загорский сделал такой вывод?

– Элементарно, как говорит один мой знакомый сыщик. Позвольте, господа, представить вам контролера банка, мсье Юбера, – и действительный статский советник широким жестом указал на мертвеца, по-прежнему лежавшего на полу.

– Да вы с ума сошли, – брезгливо молвил лейтенант. – Какой это контролер, тот вышел и отправился домой. А это – грабитель, это же совершенно очевидно.

Нестор Васильевич не стал спорить, попросил только позвать кого-нибудь из работников банка, знакомых с мсье Юбером. Явился помощник директора банка, высокий сухой господин по фамилии Креспен.

– Знаком ли вам этот человек? – и действительный статский советник кивнул на мертвое тело.

Помощник директора с некоторым страхом отвечал, что, разумеется, нет, да и где бы он мог познакомиться с грабителем банков? Загорский улыбнулся и спросил, не напоминает ли Креспену этот злосчастный вор их контролера мсье Юбера?

Креспен переменился в лице. Некоторое время он вглядывался в мертвеца, потом несколько неуверенно заявил, что мсье Юбер носит бороду и очки, а у покойника нет ни того, ни другого…

– Ну, а если бы снять с Юбера очки и сбрить бороду? – настаивал действительный статский советник.

Креспен снова стал вглядываться в умершего. Вдруг лицо его перекосилось от ужаса, и он судорожно осенил себя крестным знамением.

– Господи, помилуй, – сказал он жалобно. – Господи, помилуй…

Спустя пять минут Фавро, Загорский и Ганцзалин покидали здание «Лионского кредита».

– Не понимаю, как вы догадались? – лейтенант смотрел на русского уже не так, как раньше, а как бы немного снизу вверх.

Действительный статский советник отвечал, что это проще пареной репы. На мертвеце, которого они приняли за грабителя, обнаружили фрак, который явно был ему тесен. Предположим, по каким-то соображениям он, идя на дело, надел тесную одежду. Но в таком случае, пролезая через маленькую дырку в решетке, он непременно бы его порвал. В действительности же фрак был без единой дырки. Второе – куда-то делись очки покойного. Возможно, очками этот человек пользовался только дома во время чтения и, идя на службу, оставлял их дома. Но в этом случае они не оставили бы на лице столь заметных следов. И, наконец, третье: кто и зачем нанес грим на лицо покойника? Когда он снял этот грим, выяснилось, что на лице остались следы опасной бритвы, как после поспешного и неаккуратного бритья. Если бы он брился сам, в таких ранках наверняка бы остались капельки засохшей крови. Однако ничего подобного они не обнаружили. Из этого вывод: мсье Юбера побрили уже после смерти. Из всего вышесказанного неопровержимо следует, что мертвец не был членом воровской шайки, его лишь пытались выдать за такового.

– Единственный человек, который проникал этой ночью в хранилище кроме грабителей, был контролер банка мсье Юбер, – продолжал Загорский. – Я предположил, что он застал грабителей врасплох, и те с перепугу убили его. После этого им следовало бы бежать. Однако дело их в банке было еще не закончено, им надо было вскрыть камеру с деньгами. Если бы контролер не вышел из хранилища спустя несколько минут после того, как зашел внутрь, охрана заподозрила бы неладное и подняла тревогу, воров могли поймать. И тогда они решают раздеть мсье Юбера, надеть его одежду на одного из грабителей, прилепить бороду, надеть очки, на скорую руку загримировать и выдать за контролера. Это было несложно: ночью в банке горят слабые лампочки, его никто не стал бы разглядывать слишком тщательно, да и охрана, видимо, почти не знала его в лицо. Вы же помните, что, по словам охраны, контролер вышел из хранилища, сказал, что все в порядке и покинул банк. Так вот, на самом деле вместо контролера вышел загримированный под него грабитель.

– А второй грабитель? – спросил Фавро.

– Второй остался с мертвым телом и должен был довершить начатое – то есть вскрыть камеру и вытащить деньги.

– Но зачем же ему понадобилось брить мертвеца? – с недоумением спросил лейтенант.

– Потому что мы, очевидно, имеем дело с весьма изобретательным взломщиком, – отвечал действительный статский советник. – И сейчас, господа, вы по достоинству оцените его выдумку. Тот, кто остался в хранилище, назовем его Икс, решил радикально изменить внешность покойного контролера, чтобы выдать его за своего сообщника – назовем его Игрек. Полиция должна была решить, что Икс убил Игрека из жадности, не желая делиться с ним награбленным. Очень скоро полиция обнаружила бы, что куда-то исчез контролер, мсье Юбер. Юбер посещал хранилище в ночь ограбления, но заявил охране, что все в порядке. А потом вдруг бесследно исчез. Какой напрашивается вывод?

– Юбер – сообщник грабителей, – сказал Ганцзалин.

– Именно, – кивнул Загорский. – Решив так, что сделали бы стражи закона? Вместо того, чтобы искать Икса, о котором не известно ровным счетом ничего, они взялись бы за поиски его так называемого сообщника, контролера Юбера, о котором они знают все и даже фотография которого наверняка есть в банке. Настоящие же грабители, то есть Икс и Игрек, выиграли бы время и получили возможность беспрепятственно уехать хоть на другой конец света.

Лейтенант Фавро вынужден был признать, что это весьма хитрая уловка.

– Постойте, – вдруг сказал он, – но ведь, чтобы выдать себя за Юбера, Игреку пришлось приклеить себе бороду. А откуда он мог ее взять посреди хранилища? У покойника, что ли, отстриг?

– Версия забавная, но не очень правдоподобная, – заметил Загорский. – Во-первых, при отстригании волос они бы стали короче. Во-вторых, наклеивать бороду по волоску – дело утомительное и очень долгое. Я склонен думать, что грабители, как это бывает у гастролирующих актеров, постоянно имеют при себе атрибуты для изменения внешности: бороды, усы и парики. Грубо говоря, если прохожий случайно заметит вылезающего из банковского хранилища рыжего бородача, то и полиция потом будет искать рыжего бородача. А он, придя домой, отклеит бороду, снимет парик и окажется гладко выбритым брюнетом. Мое предположение подтверждается и наличием у грабителей театрального грима, которым они загримировали покойника.

– Может, это на самом деле актеры? – сказал Ганцзалин. – Гастролирующая труппа бродячего театра, которая подрабатывает ограблением банков…

Нестор Васильевич пожал плечами и сказал, что сейчас нельзя исключать никакую версию. Его больше волнует другое. Наверняка грабители, прежде, чем пойти на дело, изучили распорядок ночной жизни банка. И наверняка они знали, что в определенное время в хранилище появляется контролер. Вопрос: почему они оказались там в одно время с контролером? Совершенно очевидно, что их застали врасплох. Они не ожидали, что мсье Юбер придет вовремя, но тот все-таки пришел. В результате все пошло не по плану, и им пришлось убить контролера. Вот это мне кажется странным. На что рассчитывали грабители и почему расчет их не оправдался?

– Полагаю, мы не сможем этого узнать, пока не поймаем грабителей, – заметил лейтенант после небольшой паузы.

– А я полагаю, что сможем, – решительно возразил действительный статский советник.

– Но каким же образом?!

Нестор Васильевич отвечал, что мсье Фавро очень скоро все сам увидит. А у него к господину лейтенанту будет одна небольшая просьба. Грабители похитили почти полтора миллиона франков. Наверняка там было много крупных ассигнаций, чьи номера традиционно переписываются в банке, прежде чем отправиться в хранилище. Похитители постараются как можно быстрее обменять ассигнации на купюры поменьше, чтобы не навлечь на себя подозрение. Так вот, пусть мсье Фавро попросит у директора «Лионского кредита» список всех номеров украденных банкнот и пусть этот список будет разослан телеграфом во все окрестные банки. Шансов не очень много, но все-таки пренебрегать ими не стоит.

– А вы? – спросил Фавро. – Чем собираетесь заняться вы?

– А мы пока допросим покойника, – отвечал Загорский, и они с помощником направились прочь, оставив полицейского в некотором замешательстве.

Впрочем, в замешательстве пребывал и Ганцзалин.

– Как это мы допросим покойника? – недоуменно спросил он, когда они отошли от лейтенанта на достаточное расстояние. – Или вы собираетесь вызвать его дух и допросить его посредством столоверчения?

– Собираюсь, – сказал Нестор Васильевич. – Но не посредством столоверчения, а через родственников или друзей. Наверняка они могут сообщить что-то полезное о последних днях господина Юбера. Исходя из этого и будем действовать.

* * *

Ни родственников, ни близких друзей у покойного не оказалось, однако сосед его, мсье Клеман, рассказал, что за несколько дней до их разговора Юбер познакомился с некоей мадемуазель Дюпре́, судя по рассказам Клемана, дамочкой весьма яркой и привлекательной. Она как-то раз даже заходила домой к Юберу, но мсье Клеман ее ни разу не видел и поэтому описать никак не сможет.

– Жаль, – с некоторым разочарованием сказал Загорский, – очень жаль. Ну, а что-нибудь еще он рассказывал про Дюпре?

Мсье Клеман задумался, некоторое время усердно хмурил куцые бровки, потом вспомнил, что, кажется, мадемуазель Дюпре – актриса какого-то провинциального театра.

– Ну что ж, твоя версия насчет того, что мы имеем дело не просто с грабителями, а с бандой актеров, обрастает подробностями и с каждой минутой становится все более убедительной, – заметил действительный статский советник Ганцзалину, когда они вышли из дома мсье Клемана. – Не думаю, что знакомство с мадемуазель Дюпре было случайным. Вероятно, суть всей истории состояла в том, чтобы с ее помощью отвлечь контролера от исполнения своих обязанностей.

– Каким образом? – спросил Ганцзалин, поднимая брови. – Каким образом женщина может отвлечь человека от выполнения его долга?

– У женщин на этот случай имеется множество уловок и хитростей, – отвечал Загорский. – Самая простая – снотворное, подсыпанное в бокал с вином.

Помощник заметил, что раз контролер все-таки явился в банк, следовательно, уловки и хитрости не сработали.

– Видимо, так, – кивнул Загорский. – И это тоже кажется мне странным. С одной стороны, необыкновенная хитрость, которую продемонстрировал Икс, загримировав контролера под грабителя, с другой – пошлая прямолинейность, с которой Юберу подсунули женщину. Очевидно, если бы его опоили, он, придя в себя, вспомнил бы про мадемуазель Дюпре – и это была бы ниточка, за которую ухватилась бы полиция… В четырнадцатом веке жил такой монах-францисканец, Уильям из Оккама. Так вот, он сформулировал постулат, называемый также бритвой Оккама. Постулат этот звучит так: «не следует умножать сущности без крайней необходимости».

– Что это значит? – заинтересованно спросил Ганцзалин.

– Если применить это к нашему случаю, можно назвать его принципом экономии усилий, – отвечал действительный статский советник. – Грубо говоря, если ты хочешь убить человека, не нужно бить его по голове пепельницей, потом резать ему горло ножом, затем стрелять в него из пистолета и, наконец, топить в ванне. Достаточно какого-нибудь одного способа. А в нашем случае бритва Оккама явно была нарушена грабителями. Я полагаю, они вполне могли обойтись без мадемуазель Дюпре, просто зашли бы в хранилище несколько раньше или несколько позже. Впрочем…

Тут Загорский задумался и покачал головой.

– Впрочем, – продолжал он, – может быть и такое, что контролер не приходит в банк ночью в одно и то же время, и график его появлений все время меняется.

– А зачем менять график? – не понял помощник. – В чем тут смысл?

– Смысл очень простой – застать врасплох.

– Кого застать?

– Кого угодно, начиная от охраны и кончая грабителями… На то он и контролер. Что же касается графика, этот вопрос нужно уточнить в банке. И если мы правы, тогда, действительно, налетчикам надо было каким-то образом обезвредить мсье Юбера.

– А еще может быть, что его с самого начала решили убить, чтобы пустить полицию по ложному следу, – заметил Ганцзалин. – И тогда мадемуазель все равно могла понадобиться – хотя бы для того, чтобы успеть предупредить Икса и Игрека, когда именно мсье Юбер направится в банк.

Нестор Васильевич кивнул: блестяще, Ганцзалин! Именно так оно все и было на самом деле. Конечно, можно предположить, что все случилось случайно, что у одного из грабителей была такая же борода, как и у контролера и благодаря этому им удалось обмануть охрану.

– Однако, – сказал Загорский, – последняя версия не выдерживает проверки. Все дело в том, что борода у покойного мсье Юбера имела особую форму. Такая борода называется «старый голландец», требует тщательного ухода и ее, по-первых, нельзя вырастить за пару недель, во-вторых, не у всякого мужчины она вырастет. Таким образом, грабители заранее принесли с собой фальшивую бороду, имевшую точно такую же форму, что и у контролера. Это значит, что они заранее готовились убить несчастного контролера. Впрочем, это не слишком облегчает наше расследование. Пока что у нас в руках только одна, и то очень слабая ниточка – некая провинциальная актриса мадемуазель Дюпре. Вот, правда, внешность ее нам тоже неизвестна.

– А также настоящее имя, – добавил Ганцзалин.

Загорский согласился, однако сказал, что в таких случаях имя аферистки, пусть и ненастоящее, обычно знает не только жертва, но и другие люди, например, портье в гостинице. Не будет же она каждому человеку представляться новым именем – это слишком обременительно. Скажем, для Юбера она Дюпре, в банке – Дюпо́н, а в гостинице – Дюра́н. Слишком много личностей в одном человеке – это опасно, это он может сказать, как опытный разведчик. Так можно самому запутаться и оказаться разоблаченным.

– Следовательно… – начал Ганцзалин.

– Следовательно, – продолжал Загорский, – я ищу госпожу Дюпре.

Помощник посмотрел на него с подозрением:

– Что значит «я ищу»? Почему не «мы»?

– Это значит, что ты берешь русско-японский договор, который мы с таким трудом вырвали у Общества морских купален, и отправляешься в Россию, – холодно отвечал действительный статский советник. – Следствие несколько затягивается, а я обещал патрону привезти документы как можно быстрее…

– Но я… – начал было Ганцзалин, однако хозяин не дал ему договорить.

– Это первое, – сказал он. – Второе – ты едешь обратно не один, а везешь с собой Платона Николаевича. Страсть к игре – это болезнь. И хотя сейчас у него некоторая ремиссия, но выздоровел он не до конца. Каждый час, что он проводит рядом с казино, грозит опасностью, что болезнь возвратится. Поэтому надо увезти его как можно скорее. Увезти и с рук на руки сдать отцу. Не знаю, как тайный советник будет вводить его в ум – может, просто выпорет, как мальчишку, а, может, на самом деле сбросит в ров с крокодилами, но наша совесть будет чиста.

По голосу и по лицу господина помощник понял, что спорить бесполезно.

– А вы? – только и спросил он уныло.

– А я, как уже говорилось, продолжу расследование и буду искать мадемуазель Дюпре…

* * *

Однако найти барышню Загорский не успел – от Фавро пришла неожиданная новость: в одном из банков Ниццы обнаружился человек, пытавшийся разменять пятисотфранковый казначейский билет. Номер этого билета совпадал с номерами банкнот, попавших в список украденных из «Лионского кредита». Незадачливого господина задержали и доставили прямо к лейтенанту Фавро. Теперь он сидел на стуле в его кабинете, скованный наручниками, и на лице его прочно укрепилось выражение оскорбленной добродетели.

Когда действительный статский советник вошел в кабинет, обрадованный лейтенант поднялся ему навстречу.

– Вот, полюбуйтесь, – сказал он не без самодовольства. – Этот господин называет себя Викто́р Ласса́ль. Он приехал из Парижа, и, судя по всему, именно он организовал ограбление нашего банка. Как видите, полиция Монте-Карло тоже кое на что способна. Осталось только выяснить, кто он – Икс или Игрек, где его напарник, и куда они спрятали украденные денежки.

Загорский обернулся к арестованному и внимательно его осмотрел. Перед ним сидел высокий шатен атлетического сложения тридцати пяти – сорока лет, с длинным породистым лицом, ямочкой на подбородке, ухоженными волосами, небольшими усиками, прямым длинным носом. Гневным взглядом он испепелял окружающую действительность, под действие этих лучей попал сейчас и сам Загорский. Несколько секунд они смотрели прямо в глаза друг другу, наконец Загорский нахмурился и отвел взгляд.

– Вы уже допросили его? – действительный статский советник говорил так, как будто Лассаля и вовсе не было в кабинете.

Фавро самодовольно усмехнулся. Разумеется, он уже начал допрос.

– И что же?

Само собой, преступник запирается и не хочет ни в чем признаваться.

– Я не преступник, – вдруг крайне сердито сказал Лассаль. У него оказался глубокий бархатистый голос, какой иногда бывает у оперных драматических баритонов. – Как вы смеете называть меня грабителем?! Это клевета, и вам придется за нее ответить – в том числе и перед Богом.

– Я отвечаю только перед вышестоящим начальством, – решительно заявил Фавро. – Не знаю, как в полиции Парижа, а у нас в штатном расписании никакого бога не обозначено.

Лассаль хотел что-то ответить, но Загорский ему не дал.

– Где деньги? – спросил он у Фавро.

Лейтенант протянул ему ассигнацию в пятьсот франков. По его словам, еще пять таких же банкнот было обнаружено у господина Лассаля при обыске. Все номера совпали со списком ассигнаций, украденных в банке «Лионский кредит».

– Откуда у вас эти деньги? – поинтересовался у Лассаля действительный статский советник.

Тот отвечал, что выиграл их в казино Монте-Карло.

– Когда?

– Вчера вечером.

Лейтенант Фавро даже на стуле подскочил от возбуждения.

– Бесстыжая ложь! – воскликнул он возмущенно. – Вчера вечером эти банкноты уже лежали в хранилище банка.

– Я не понимаю, о чем вы говорите… – начал было растерявшийся Лассаль, но Загорский снова его перебил.

– Итак, вы выиграли эти деньги в казино. Сколько всего вы вчера выиграли?

– Три тысячи франков.

– Удачный день.

– Да, я взял куш, – согласился Лассаль. – Такое бывает в казино, и в этом нет никакого преступления.

– Во что вы играли? В рулетку?

Оказалось, Лассаль играл в карты. Как уже говорилось, ему в этот вечер необыкновенно везло.

Загорский кивнул, лицо его было бесстрастным. Что делал господин Лассаль после выигрыша? По словам арестованного, после выигрыша он поужинал, пошел в номер и лег спать.

– А теперь ответьте на вопрос: где вы были сегодня около трех часов ночи?

На лице Лассаля на миг выразилось непонимание.

– Где был? – спросил он с запинкой. – Я же сказал вам, что был в номере.

– Это может кто-то подтвердить?

Арестованный пожал плечами, спросил с недоумением:

– Кто же это способен подтвердить?

– Кто угодно. Женщина, бывшая с вами, портье, коридорный в отеле…

Лассаль развел руками: нет, никакого алиби у него нет. Загорский наклонился к нему и сказал отчетливо:

– В таком случае молитесь, господин Лассаль, плохи ваши дела. У вас нет алиби, а все улики свидетельствуют против вас.

Лассаль взвился: да в чем, в конце-то концов, его обвиняют?

– А разве лейтенант Фавро вам не сказал? Вас обвиняют в ограблении банка «Лионский кредит». И, что еще хуже, вас обвиняют в убийстве контролера этого банка, господина Юбера.

– Но я никого не убивал! – воскликнул арестованный.

– А деньги?

– Я же говорил, я выиграл их в казино.

– Кто-то может это доказать?

– Ну, разумеется. Это видели все, кто стоял неподалеку.

– Все – это никто, – сурово отвечал Загорский. – Нужен хотя бы один конкретный человек, который может это подтвердить.

– Подтвердить? – Лассаль на секунду задумался, и закончил с торжеством в голосе. – Это может подтвердить хотя бы крупье, с которым я играл.

Загорский повернулся к Фавро.

– Лейтенант, снимите с него наручники.

Лицо у Фавро вытянулось.

– Что? – спросил он недоуменно.

– Снимите. С арестованного. Наручники. – Действительный статский советник говорил отчетливо, голосом, не допускающим возражений.

Лейтенант пожал плечами, вызвал конвойного и велел снять с Лассаля наручники. Освободившись, тот стал нервно растирать запястья. Загорский поднялся с места и велел ему следовать за ним.

– Ку… куда это вы?! – изумился лейтенант.

– В казино, – коротко отвечал Нестор Васильевич.

– Но зачем?

– Чтобы подтвердить алиби господина Лассаля… – Загорский секунду помедлил и закончил: – Или, напротив, окончательно его опровергнуть.

Фавро впал в панику. Но он не может просто так отпустить арестованного. А если тот сбежит?

– Он не сбежит. От меня еще никто не убегал.

Фавро нахмурился: нет, это совершенно невозможно. Риск слишком велик, а он, как глава расследования, несет слишком серьезную ответственность.

Нестор Васильевич пожал плечами: очень жаль. В таком случае, он вынужден будет побеспокоить мсье Бланше.

– Но при чем тут мсье Бланше?! – возопил несчастный Фавро. – Конечно, он великий человек, и он член правления Общества морских купален, но лейтенант карабинеров тут я, и я решаю, какие принимать меры…

– Вот это все вы сейчас и расскажете лично господину Бланше, – и действительный статский советник, не спрашивая позволения, решительно снял трубку с телефонного аппарата, стоявшего на столе у лейтенанта.

– Стойте! – в ужасе закричал Фавро, хватая Загорского за руку. – Я согласен, согласен! Но вы должны дать расписку, что забираете арестованного под свою ответственность…

Загорский кивнул и, знаком показав Лассалю следовать за ним, направился к выходу.

– А расписка? – воскликнул Фавро.

– Я напишу ее сразу, как только мы вернемся назад, – любезно отвечал Загорский, после чего дверь за ним и Лассалем немедленно закрылась.

У Загорского были свои основания для того, чтобы поверить арестованному, и он готов был к тому, что крупье подтвердит его алиби хотя бы частично. Однако в казино их обоих ожидал удивительный сюрприз. Крупье, которого по просьбе Загорского отыскал администратор, заявил, что помнит этого господина, однако вчера вечером за его столом он не выиграл три тысячи, а, наоборот, проиграл.

На Лассаля было страшно смотреть. Поначалу он только рот раскрыл, слушая слова крупье, однако очень быстро пришел в бешенство.

– Мерзавец, – взревел он, – поганый лжец, я задушу тебя!

Очень вероятно, что он исполнил бы свою угрозу, когда бы действительный статский советник не применил к нему прием, в тайцзи-цюань известный, как связывание рук. Администратор, мсье Дюбуа, немедленно вызвал охрану, и Загорского решительно попросили покинуть заведение. Что он немедленно и сделал, захватив с собой и Лассаля.

Даже оказавшись на площади перед казино, Лассаль все еще продолжал бушевать.

– Негодяи! – кричал он. – Скоты! Трусливые паразиты!

Тут, однако, мимо них прошла барышня в таком платье, что подозреваемый сбился с патетической ноты и проводил ее восхищенным взглядом. Впрочем, он довольно быстро опомнился и повернулся к Загорскому.

– На чем я остановился? – спросил он.

– Вы остановились на трусливых паразитах, – любезно отвечал действительный статский советник, – однако предлагаю оставить эту тему. Скажите, мсье Лассаль, вы не голодны?

Лассаль заморгал глазами и с некоторым удивлением отвечал, что он, действительно, голоден как волк.

– Отлично, – сказал Загорский, – я бы тоже не прочь перекусить. Давайте зайдем в кафе, закусим и заодно поговорим.

Спустя пару минут они уже сидели на веранде «Кафе де Пари» и Загорский, глядя в меню, диктовал предупредительному официанту названия блюд. Лассаль тем временем развлекался, разглядывая проходивших мимо дам и барышень. После того, как заказ был принят, и гарсон удалился, действительный статский советник поднял взгляд от меню на Лассаля.

– Вы, очевидно, приезжаете в Монако не в первый раз, – проговорил он.

Лассаль кивнул: да, он уже бывал в Монте-Карло.

– Скажите, а раньше у вас возникали какие-то недоразумения с казино?

Лассаль удивился: а откуда это известно господину Загорскому?

– Отвечайте на вопрос, – не слишком вежливо велел действительный статский советник.

Лассаль откашлялся: было видно, что рассказывать об этом ему не хочется, но выбор у него небольшой.

– Слушайте, Загорский, – сказал он неожиданно, – неужели вы тоже думаете, что это я ограбил банк и убил этого несчастного контролера?

Действительный статский советник отвечал, что он так не думает. Но, чтобы убедить в этом Фавро, им обоим придется постараться. Поэтому пускай Виктор – он ведь не возражает, если его будут звать по имени? – так вот, пускай Виктор отвечает на все его вопросы ясно, подробно и без утайки. Итак, какого рода непонимание возникло у него с казино?

– Совершенно дурацкое непонимание, – проговорил Лассаль неохотно. – Притом без всякого повода с моей стороны. Когда я был тут в прошлый раз, мне недвусмысленно дали понять, что в Монте-Карло, да и в Монако вообще я – персона нон-грата, и лучше мне здесь не появляться.

Загорский слегка улыбнулся. Мсье Лассаль, судя по всему, этому предупреждению не внял.

– С какой стати? – вскинулся Лассаль. – Я не жулик, не шулер, никого не обманывал, мы живем в свободной стране – почему мне нельзя сюда приезжать?

– Это, может быть, вы живете в свободной стране, – заметил Нестор Васильевич, – а здешняя публика живет в княжестве Монако. Здесь законы устанавливает казино, и те, кто им владеют. И вот сейчас я хочу понять, чем и кому вы так насолили тут, что вам выписали черную метку?

Лассаль побледнел: какую еще черную метку, о чем он?

– По-вашему, обвинение в ограблении казино и убийстве контролера – это не черная метка, а рождественский подарок? – осведомился Загорский, при этом вид у него сделался крайне серьезным. – Если бы не я, вы давно бы уже сидели в тюремной камере, откуда вышли бы в лучшем случае к концу жизни. Если бы вышли, конечно. Вам пытаются инкриминировать умышленное убийство, а уголовный кодекс Франции предусматривает за такое преступление смертную казнь. Вот потому я и хочу понять, что здесь происходит. И вы мне в этом поможете, потому что в противном случае… – и Загорский чрезвычайно выразительно скрестил пальцы, изобразив решетку.

Лассаль покорно кивнул.

– Я расскажу все без утайки. Спрашивайте.

* * *

Городок Босолей, расположившийся так близко от Монте-Карло, что приезжий не мог бы отличить, где кончается первый и начинается второе, покрыла теплая вечерняя тьма. Тьму эту несколько рассеивали неяркие уличные фонари и горящие электрическим светом окна отелей. В один из таких отелей с загадочным названием «Де Слав» вошла очаровательная молодая брюнетка среднего роста в длинном синем платье, синей шляпке и с синей же сумочкой в руках. Портье, стоявший у стойки, скроил почтительную физиономию и поклонился, однако, когда барышня стала подниматься по лестнице и уже не могла его видеть, улыбнулся вслед весьма двусмысленно.

Брюнетка поднялась на третий этаж, прошла по гостиничному коридору до самого конца, открыла дверь в номер и вошла внутрь.

Она уже нащупала на стене выключатель, как вдруг замерла, так и не повернув его. Безошибочная женская интуиция подсказала ей, что в номере кто-то есть. Барышня замерла на пороге, судорожно вглядываясь в темноту.

– Кто здесь? – спросила она внезапно охрипшим голосом, прижимая к себе сумочку, которую некоторые психологи не без оснований полагают квинтэссенцией женской личности, а сами женщины иногда рассматривают как своего рода волшебный колодец, откуда в одно мгновение можно извлечь все, что угодно, начиная от помады и заканчивая маленьким дамским пистолетом, который бьет в сердце так же безошибочно, как и женские глазки.

Не получив ответа на свой вопрос, барышня зачем-то задала его снова.

– Кто здесь? – повторила она громче, как будто тот, кто сейчас затаился в темноте, страдал тугоухостью.

Такое поведение, конечно, у людей здравых способно вызвать только усмешку. Если во тьме затаился преступник, он затаился там не случайно, затаился потому, что не хочет быть узнанным, и спрашивать у него, кто он такой, дело совершенно бессмысленное и даже, воля ваша, просто дурацкое.

В таких случаях, если вы барышня робкая, правильнее всего выскочить из номера в коридор и начать кричать во весь голос, обращаясь за помощью к окружающим. Некоторые полагают, что в таких случаях лучше всего кричать «Пожар!», поскольку огненное бедствие касается всех абсолютно и должно взволновать самую равнодушную аудиторию. Впрочем, опыт подсказывает, что и просто крик «Помогите!» оказывается вполне достаточным, чтобы на него отозвался какой-нибудь случайный Дон-Кихот, который выглянет из своего номера только затем, чтобы получить пулю в лоб от случайного грабителя.

Барышни решительные, наоборот, предпочитают смотреть в лицо опасности. Они выхватывают из сумочки оружие, включают свет и выводят врага на чистую воду – в том случае, разумеется, если у них есть в запасе заряженный револьвер, а не одна только пилочка для ногтей.

Очевидно, наша брюнетка еще не решила толком, к какому типу барышень следует ее отнести, поэтому медлила. Впрочем, оцепенение ее продолжалось недолго, потому что из темноты раздался приятный мужской баритон:

– Прошу вас, Мони́к, заходите и будьте как дома…

Брюнетка, которую невидимый гость как раз и называл Моник, решительно щелкнула выключателем. Прямо посреди комнаты на мягком кресле кофейного цвета сидел Нестор Васильевич Загорский.

– Господи, Загорский! – воскликнула Моник, всплеснув руками и закрывая за собой дверь. – Только тебя здесь не хватало.

– Меня здесь действительно не хватало, – отвечал Нестор Васильевич, – однако теперь я здесь, и, смею надеяться, своим появлением очень быстро восстановлю мировую гармонию.

– Что тебе надо? – без обиняков спросила у него Моник.

– Я ищу одну девушку, – отвечал Загорский. – Судя по всему, она профессионалка. А ты здесь давно и наверняка знаешь всех здешних барышень.

Хозяйка номера дернула плечиком и отвечала, что вопрос звучит оскорбительно – никакие барышни ее не интересуют.

– Я думаю, тебе интересно будет узнать, что я помирился с Обществом морских купален и действую сейчас по их поручению, – многозначительно продолжал действительный статский советник. – И, если ты поможешь мне, ты поможешь истинным хозяевам города. А если не поможешь – встанешь у них поперек дороги. А они этого очень не любят.

Моник топнула ножкой.

– Вот черт, – сказала она. – Как ты вообще меня нашел?

Но Загорский не посчитал нужным отвечать на этот вопрос, справедливо сочтя, что к делу он не имеет никакого отношения. Впрочем, найти Моник не составляло никакого труда: когда они виделись последний раз, она тоже жила в «Де Слав».

– Барышню, которая меня интересует, зовут мадемуазель Дюпре, – продолжал действительный статский советник. – Правда, я не уверен, что это ее настоящее имя.

Услышав фамилию Дюпре, Моник вздрогнула.

– Ага, – сказал Загорский, – похоже, ты ее знаешь…

Моник безразлично пожала плечами: с чего он взял? Фамилию эту она слышит впервые…

– Лжешь, – сказал Загорский, который внимательно за ней наблюдал. – Ты явно что-то слышала про мадемуазель Дюпре.

На лице у Моник установилось выражение оскорбленной добродетели. Как он смеет обвинять ее во лжи?! Ее, которая никогда никому не лгала…

– Вот как? – удивился Загорский.

Да, она никогда никому не лгала. Ну, если не считать совсем уж раннего детства… Может быть, пару раз в юности… Ну, и еще несколько незначительных случаев, уже во взрослом возрасте. А так – никогда и никому.

– И все-таки сейчас ты соврала, – уверенно сказал действительный статский советник.

На губах ее заиграла презрительная улыбка: с какой стати он решил, что она врет?

Все очень просто, отвечал Загорский. Пока разговор не дошел до мадемуазель Дюпре, она вела себя естественно. Услышав это имя, она начала играть. Хорошо играть, он не спорит, любая женщина вообще – прирожденная актриса. Но все же игру от естественного поведения он как-нибудь да отличит.

– Ерунда, – сказала Моник. – Женщина играет не только, когда лжет.

– А когда еще? – заинтересовался Загорский.

Она пожала плечами: когда угодно. Когда она чувствует себя неважно, или наоборот, слишком хорошо. Когда у нее меняется настроение. Когда ей кто-то понравился, или, напротив, вызвал неприязнь…

– Ну, все это к нашему случаю не подходит, – прервал ее действительный статский советник. – Меня ты знаешь неплохо, так что вдруг понравиться тебе, или даже не понравиться я не мог. Судя по тому, что ты не кинула в меня стулом, настроение твое тоже не менялось, и ты отлично держишь себя в руках. Таким образом остается одно – мадемуазель Дюпре тебе известна.

Моник уперла руки в боки и проговорила с вызовом:

– Да, известна – и что дальше? Зачем ты ее ищешь? Она сучка, и ничего хорошего ждать от нее не приходится.

Нестор Васильевич развеселился: кажется, она его ревнует?

– С какой стати? – удивление Моник казалось очень натуральным. – Ты меня смертельно оскорбил, отказавшись брать в жены и везти в свою заснеженную Россию к веселой и роскошной жизни.

– Судя по всему, у тебя и здесь жизнь вполне приличная, – заметил Загорский, оглядывая номер.

Она махнула рукой: все это временно, сегодня есть – завтра нет.

– Ну, так что, познакомишь ты меня с мадемуазель Дюпре? – В глазах Загорского играли веселые чертики.

– Старый селадон, – сказала она с досадой. – Сладострастник. Бесстыдник. Эротоман!

И швырнула в него сумочкой.

– Я рад, что мы договорились, – кивнул действительный статский советник.

Она нахмурила брови.

– Но уже темно, – голос Моник звучал почти жалобно. – Неужели мы пойдем куда-то посреди ночи, как какие-то воры? Да нам просто никто не откроет двери.

Загорский, однако, ее успокоил, сказав, что ночью они, разумеется, никуда не пойдут.

– Прекрасно, – обрадовалась барышня. – В таком случае позволь с тобой попрощаться до утра.

И она настежь открыла дверь номера, недвусмысленно намекая на то, что ему пора уходить.

Однако того, что сделал после этого Загорский, она, очевидно, никак не ожидала. Действительный статский советник легко подхватил тяжеленное кресло, на котором сидел, поднес его к двери, затем закрыл дверь на щеколду, кресло установил перед дверью и сам уселся в него, отрезав таким образом для мадемуазель Моник путь к бегству.

– Что это значит? – спросила она ошеломленно.

– Это значит, что я намерен провести ночь в твоей очаровательной компании, – отвечал Нестор Васильевич. – Догадываюсь, что многие мужчины заплатили бы за такое удовольствие хорошие деньги, но надеюсь, что, учитывая наше знакомство, ты с меня ничего не потребуешь…

Она засмеялась. Ах, вот оно что! Ну, так почему же он сразу не сказал? И, кокетливо стрельнув глазками, барышня начала развязывать поясок на платье.

– Нет-нет, – сказал Загорский решительно, – я не собираюсь даже прикасаться к тебе. С того момента, как ты убежала в прошлый раз, нас связывают исключительно деловые отношения.

Она пожала плечами. Что, в таком случае, собирается он делать в ее номере всю ночь?

– Сторожить тебя, – коротко отвечал Нестор Васильевич. – Я помню твою манеру исчезать в самый неподходящий момент. Но сейчас ставки слишком высоки, так что придется тебе потерпеть мое присутствие. Впрочем, я тебя не обременю. Здесь очень удобные кресла, я проведу в них время до утра с большим комфортом.

Моник с досадой отвернулась от него и подошла к окну, за которым стояла бархатная и теплая приморская ночь. Несколько секунд она молча вглядывалась в темноту.

– Не советую, – неожиданно сказал Загорский. – До земли метров восемь-девять. Если прыгнешь, переломаешь свои стройные ножки и хорошенькие ручки. Поверь, я буду безутешен.

Она повернулась к нему, по глазам ее ничего нельзя было прочесть.

– Ладно, – сказала она устало. – Считай, что ты победил. Давай спать.

* * *

На следующее утро праздные гуляки, фланирующие по улицам Босолея в ожидании часа, когда откроется казино, могли увидеть весьма примечательную парочку. Высокий седовласый господин с совершенно черными бровями сопровождал эффектную брюнетку в палевом платье и с таким же зонтиком. Они не торопясь спускались к морю по крутым улочкам Верхнего Монте-Карло.

– Загорский, куда мы идем? – с какой-то тревогой спросила брюнетка. – Дюпре живет не тут.

– Не волнуйся, Моник, до Дюпре мы еще доберемся. Однако мне надо сделать одно важное дело…

И седовласый крепко подхватил под руку свою спутницу – вероятно, чтобы она как-нибудь случайно не споткнулась на спуске. Очень скоро они оказались на первой линии, откуда беспрепятственно видна была голубая морская гладь. Отвлеченная видом моря, которое, по справедливому замечанию знатоков, не надоедает никогда, Моник очнулась лишь в тот момент, когда они оказались перед воротами роскошного особняка, который несколько напоминал княжеский дворец, но был меньше размерами и не такой помпезный.

Перед воротами особняка их ждал высокий, атлетический сложенный шатен лет тридцати пяти. Моник метнула на него быстрый взгляд и тут же потупила глаза.

– Позвольте, дорогая мадемуазель Жамэ, представить вам моего друга Виктора Лассаля, – несколько церемонно проговорил Загорский.

Моник кивнула, не глядя на Лассаля, тот натянуто улыбнулся и тоже безразлично отвел глаза.

– Прошу вас следовать за мной, – вид у действительного статского советника был совершенно невозмутимый.

Они миновали ворота и оказались в небольшом экзотическом парке, который окружал дом со всех сторон. Когда они подошли к двери, перед ними, словно из-под земли, вырос внушительный привратник.

– Будьте любезны, доложите мсье Бланше, что его желает видеть господин Загорский по безотлагательному делу.

Привратник наклонил голову и скрылся в недрах особняка.

– Оригинальная манера встречать гостей, – заметил Лассаль, по-прежнему избегая встречаться взглядом с мадемуазель Моник. – Нас даже не пригласили в дом.

Нестор Васильевич отвечал, что их непременно пригласят, на этот счет можно даже не сомневаться. И действительно, не прошло и пары минут, как двери раскрылись и появился дворецкий. С любезной улыбкой он пригласил их в дом.

Внутри дом казался еще более роскошным, чем снаружи.

– Чей это особняк? – поинтересовался Лассаля, пока они шли по дому следом за дворецким.

– Дом принадлежит Камилю Блану, мэру Босолея и по совместительству – председателю Общества морских купален, – отвечал Загорский. – Однако нам нужен не он, а некий Фабрис Бланше. Это чрезвычайно важная фигура здесь, по своему влиянию он уступает только князю Монако, хотя некоторые полагают, что на самом деле князь Монако находится у него на посылках.

Наконец их ввели в просторный бордовый зал с высокими потолками, с которых хрустальными водопадами нисходили массивные сияющие люстры. Полукруглый потолок был изукрашен бело-голубой мозаикой, на стенах висели картины, в которых человек, хоть сколько-нибудь сведущий в живописи, легко мог узнать творения мастеров эпохи Возрождения.

Дворецкий удалился, оставив их одних. Однако в одиночестве они пребывали недолго. Раздался сухой кашель, и в зал в инвалидном кресле въехал чрезвычайно старый джентльмен с седыми, как снег, вислыми усами. Кресло толкал тот самый дворецкий, который только что вел их по дому.

– Ты свободен, Дидье, – велел джентльмен дворецкому, после чего медленно обвел гостей выцветшими до белизны водянистыми глазами. Взгляд его остановился на Загорском, и что-то похожее на улыбку мелькнуло в его усах.

– Господин Загорский, – проговорил он с каким-то особенным удовольствием, словно не к человеку обращался, а пробовал сладкую пышку. – Я вижу, вы времени зря не теряете. Вы нашли похитителей?

– Да, нашел, – отвечал Загорский. – Однако, если позволите, я сначала представлю вам своих друзей. Мадемуазель Моник Жамэ. Мсье Виктор Лассаль.

– Рад, очень рад, – проскрипел старец, но глаза его по-прежнему рассматривали только Загорского, будто кто-то приклеил его взгляд к физиономии русского гостя невидимым клеем.

– С вашего позволения, мы присядем, – сказал Загорский, и, не дожидаясь разрешения, сел на большой черный диван у стены. Лассаль и Моник расположились в креслах по обе стороны от дивана.

– Итак, господин Загорский? – старец все еще не отрывал зорких, как у ястреба, глаз от действительного статского советника. – Кто же, по-вашему, ограбил банк?

Нестор Васильевич помолчал; он сейчас не менее тщательно изучал физиономию собеседника, потом вдруг улыбнулся и сказал:

– Говоря откровенно, я не потратил на это дело слишком уж много времени, однако довольно много думал о нем. Не буду мучить вас ожиданием и скажу, что похитители до сих пор в Монте-Карло…

Тут он неожиданно прервался. Хозяин дома глядел на него, не моргая и, казалось, весь обратился в слух.

– У вас, случайно, нет сигары? – спросил Загорский.

– Я не курю, – отвечал Бланше несколько раздраженно: было видно, что он изнемогает от нетерпения.

Загорский кивнул. Он тоже не курит, но разговор лучше всего идет под сигару или за бутылкой вина. Впрочем, ему известно, что мсье Бланше – человек экономный и просто так сигарами не разбрасывается, не говоря уже о вине. Таким образом, рассказ пойдет как есть, без всякого аккомпанемента.

Бланше поморщился.

– Ну же, господин Загорский, ближе к делу. Довольно пустой болтовни!

– Ваши слова для меня – закон, – улыбнулся Нестор Васильевич. – Насколько я знаю, никто из вас не был на месте происшествия, поэтому вкратце перескажу вам ход своего расследования. Итак, с самого начала вся история показалась мне несколько странной. Начнем с того, что умерший прямо во время ограбления и оставленный на месте преступления взломщик – большая редкость. Я стал изучать покойника и понял, что он вовсе не тот, за кого его пытались выдать. Во-первых, на нем была слишком тесная одежда. Во-вторых, он был человеком полным и, пролезая в узкий проход, сделанный грабителями в решетке, которой забрано окно, непременно должен был разорвать костюм. В-третьих, у него куда-то исчезли очки с переносицы. И, наконец, выяснилось, что он был побрит, причем побрит после смерти и вдобавок намазан гримом, чтобы скрыть следы бритья. Согласитесь, все это, вместе взятое, выглядит нагромождением несуразиц, если считать, что покойник действительно был грабителем. Однако все становится на свои места, если предположить, что это был банковский контролер мсье Юбер, которого бандиты пытались выдать за своего сообщника. Именно для этого его переодели и изменили его внешность. При этом сами грабители благополучно скрылись с места происшествия.

– А зачем им выдавать контролера за сообщника? – заинтересовался Лассаль.

– Затем, что полиция не знала, как выглядят бандиты. Но после исчезновения контролера непременно решила бы, что он с грабителями заодно. А искать контролера, внешность которого хорошо известна, гораздо проще, чем безымянных грабителей. Разумеется, никакого контролера полиция бы не нашла, но потратила бы на это кучу времени и окончательно упустила бы грабителей.

– Ловко, – восхитился Лассаль.

– Была еще одна вещь, которая смутила меня во всей этой истории: почему грабители отправились в банк около трех часов ночи, хотя наверняка знали, что примерно в это время в хранилище может появиться контролер? Чего ради подвергаться такому риску? Я предположил, что грабители устроили все так, чтобы контролер не смог явиться в эту ночь в банк, после чего со спокойной душой отправились на дело. Но он все-таки явился. Свет на эти обстоятельства могли бы пролить либо грабители, либо сам контролер. Но грабителей еще надо было поймать, и тогда я решил допросить контролера. Увы, воскрешать людей, чтобы подвергнуть их допросу, я не умею. Однако за покойника могут говорить люди, окружавшие его. Я расспросил соседа мсье Юбера, и тот сказал, что незадолго до ограбления контролер познакомился с некой мадемуазель Дюпре, кажется, бывшей актрисой. Эти сведения совпали с моими предположениями относительно того, что мы имеем дело не просто с бандитами, но с шайкой гастролирующих артистов. А кто еще, скажите на милость, берет с собой на дело накладную бороду, опасную бритву и театральный грим?

Действительный статский советник сделал небольшую паузу, как будто ждал, что кто-то оспорит его версию. Однако все молчали, и потому он продолжил.

– Итак, господа, стало ясно, что я на верном пути. Очевидно, мадемуазель Дюпре должна была отвлечь контролера на то время, пока ее сообщники грабили хранилище. Проще всего это было сделать, подсыпав контролеру снотворное. Встает вопрос: почему она не справилась со столь простой задачей и почему контролер все-таки явился в банк?

– И почему же? – с интересом спросил мсье Бланше.

– Чтобы ответить на этот вопрос, я и начал поиски мадемуазель Дюпре, – невозмутимо продолжал Загорский. – Как вдруг лейтенант Фавро сообщает мне, что в одном из банков Ниццы объявился человек, желавший разменять крупный банковский билет на купюры более мелкие. Он предъявил кассиру ассигнацию и, судя по ее номеру, она была украдена из хранилища «Лионского кредита». Как вы уже, наверное, догадались, этим господином оказался уже знакомый вам мсье Лассаль.

– Прекрасно, – потер руки старик. – Значит, он и есть грабитель? Неплохо бы надеть на него наручники, пока не убежал.

– Минутку терпения, – отвечал действительный статский советник, – дойдем и до наручников.

По словам Загорского, на допросе в полиции Лассаль всячески отпирался и не желал признавать, что он и есть грабитель, хотя у него нашли сразу несколько украденных ассигнаций. Однако он заявил, что купюры эти не украл, а напротив, выиграл в казино.

– И вы ему поверили? – прищурился Бланше.

Уголовный сыск редко зиждется на вере и неверии, отвечал Загорский. Уголовный сыск – это в первую очередь факты. А имеющиеся факты все были против Лассаля. Однако действительный статский советник знал, что залогом успеха является добросовестная проверка всех версий, в том числе и версии подозреваемого. Они с Лассалем отправились в казино, где крупье заявил, что Лассаль накануне не выиграл три тысячи франков, а напротив, проиграл. Тем самым, казалось, линия защиты Лассаля была совершенно разрушена.

– Однако имелась все-таки одна деталь, которая указывала на то, что наш друг не виновен, – продолжал Нестор Васильевич. – После того, как грабители отпилили и отогнули решетки на окнах, образовалось сравнительно небольшое отверстие, вполне достаточное, чтобы пролезть худощавому человеку чуть ниже среднего роста. Как видите, мсье Лассаль – мужчина видный, высокий и атлетически сложенный. Даже если бы он и пролез сквозь решетку, что маловероятно, он, во-первых, изорвал бы на себе одежду, во-вторых, следы от прутьев остались бы у него на теле. Я взял на себя смелость попросить его оголить руки и торс – и никаких царапин и синяков не обнаружил. Таким образом, очевидные улики, изобличающие мсье Лассаля, вошли в противоречие с вещами не столь очевидными, о которых я только что рассказал. Разумеется, любой полицейский служака решил бы, что надо следовать очевидному. Однако я по опыту знал, что очевидное – не всегда истинное. И поэтому я дал Лассалю еще один шанс оправдаться. Я обратил внимание на то, что он по поведению – типичный дамский угодник…

При этих словах, Лассаль, кажется, слегка смутился и отвел глаза.

– Сам он, как видите, мужчина нерядовой внешности, – продолжал Загорский. – Такой наверняка должен пользоваться успехом у женщин, которых здесь пруд пруди. Это значит, что он едва ли коротал дни и ночи в полном одиночестве. Я предположил, что он говорит правду насчет того, что выиграл деньги в казино, а вовсе не украл их…

– А крупье? – перебил его Бланше. – Крупье же сказал, что он проигрался в тот день!

Действительный статский советник отвечал, что крупье мог и ошибиться. Перед ним за смену проходит множество людей, и он мог просто перепутать.

– Перепутать, – скривился Бланше. – Крупье, конечно, мог перепутать, но факты, о которых вы говорили столь патетически, факты указывают на Лассаля.

– Какие же именно? – с интересом спросил Нестор Васильевич.

– Это же очевидно, – проговорил старик. – Даже если Лассаль выиграл в казино, с ним не могли расплатиться этими купюрами, потому что к тому времени они уже лежали в хранилище банка.

Загорский кивнул. Да, он тоже обратил на это внимание. И это стало еще одной из тайн этого крайне запутанного дела.

– Тем не менее, я все-таки решил дать шанс господину Лассалю и спросил его, нет ли человека, который может подтвердить его алиби. Я был почти уверен, что человек такой есть, и это женщина. Кто еще мог бы увести игрока из казино в тот момент, когда ему пошла карта? Такой волшебной способностью обладают только дочери Евы. Эта моя гипотеза, кстати сказать, объясняла, почему контролер Юбер все-таки явился в банк – мадемуазель Дюпре не могла в тот момент им заниматься, поскольку была с Лассалем. Для грабителей гораздо важнее оказалось увести Лассаля из людного места, чтобы никто не смог подтвердить его алиби.

– Но в таком случае грабители рисковали быть обнаруженными контролером, – возразил мсье Бланше. – Они ведь не знали точно, когда явится мсье Юбер. Насколько мне известно, график появления в банке у него постоянно меняется – именно для того, чтобы появление его было внезапным.

– Все верно, кроме одного: благодаря мадемуазель Дюпре они точно знали, когда контролер явится в хранилище. Более того, они его ждали.

– Но зачем?! – воскликнул Лассаль.

– Чтобы убить, – холодно отвечал действительный статский советник. – Убийство с самого начала входило в их планы…

– И в чем же смысл такого убийства? – осведомился старец.

– До этого мы еще дойдем. Итак, я спросил мсье Лассаля, может ли кто-то подтвердить его алиби? Увы, наш друг оказался настоящим джентльменом и не пожелал впутывать в это дело женщину, с которой он провел ночь. Тем не менее, я был почти уверен, что это и есть мадемуазель Дюпре. Оставалась самая малость – узнать, кто она такая.

Загорский смотрел теперь только на старика, однако от внимания его не укрылось, что Лассаль и Моник вдруг обменялись быстрыми взглядами.

– Но имя наверняка вымышленное, – заметил Бланше.

– Разумеется, – кивнул Загорский. – Однако я полагал, что под ним она представлялась не только покойному Юберу. Наверняка под фамилией Дюпре ее знало еще какое-то количество людей. Если брать за образец деятельность шпионов, во время выполнения задания у них обычно есть некая главная личина, имя и род занятий, под которым они выступают, так называемая легенда. Один и тот же человек обычно не представляется в бильярдном клубе под именем, скажем, Жозеф, в москательной лавке – Арман, а в гостинице – Франсуа. Согласитесь, это может вызвать удивление окружающих. Поэтому во время выполнения задания для всех посторонних он одно и то же лицо. Я полагал, что примерно так же обстоит дело с и мадемуазель Дюпре. Можно было, конечно, пойти по всем гостиницам Монако, спрашивая, не здесь ли остановилась некая Дюпре, но это заняло бы слишком много времени. И тут я вспомнил, что у меня есть добрая знакомая, мадемуазель Моник Жамэ, которая всех тут знает. Во всяком случае, всех женщин, которые бы могли меня интересовать. Оказалось, что я прав, они действительно знакомы. Тогда я попросил Моник представить меня этой милой барышне, и она любезно согласилась.

– Вот как? – сказал Бланше, наводя на Моник свои бесцветные глаза. – Это очень интересно.

– Да, – кивнул Загорский. – Более того, прямо от вас мы собирались отправиться к этой замечательной женщине.

– Да, – быстро сказала Моник, – мы собирались. Однако…

Теперь уже все присутствующие смотрели прямо на нее.

– Однако, – продолжала та, – мадемуазель Дюпре уехала из Монако еще вчера утром. Я совершенно забыла тебе об этом сказать…

– Ах вот как, – затуманился Загорский. – Это несколько усложняет дело. Впрочем, не очень сильно. Открою вам маленький секрет: я все-таки опросил гостиничных портье. Но, разумеется, сделал это не сам, а с помощью нанятых мною мальчишек-рассыльных. Мне сказочно повезло: в гостинице «Эрмитаж» моему рассыльному описали внешность мадемуазель Дюпре, которая недолгое время снимала у них номер…

– Прощу прощения, господа, – Моник легко, словно бабочка, вспорхнула с кресла. – Увы, у меня срочные дела, и я вынуждена вас покинуть…

– А я все же попросил бы вас остаться, – не повышая голоса, сказал действительный статский советник. – В противном случае мне придется применить силу.

Все ждали, что строптивая барышня возмутится, однако Моник, как подкошенная, упала обратно в кресло и закрыла глаза. Загорский же продолжал, как ни в чем не бывало.

– Представьте себе, господа, мое удивление, когда в описании загадочной мадемуазель Дюпре я узнал свою добрую знакомую Моник Жамэ. Ту самую, которая сейчас украшает собой наше изысканное общество.

Бланше крякнул, Лассаль поднял брови, Загорский улыбнулся.

Да, да, все обстояло именно так. Однако понятно, что он не мог просто взять и сходу обвинить барышню в преступлении. Действительный статский советник решил проверить свою догадку и явился к мадемуазель Жамэ прямо в ее номер, который она снимала в гостинице «Де Слав». Как уже говорилось, он попросил ее познакомить его с Дюпре. Та согласилась. Однако он уже знал, кто такая Дюпре и потому на всякий случай остался в номере у Моник, чтобы она не сбежала. Он даже загородил креслом дверь ее комнаты, и сам сел в это кресло. Но, увы, он совершенно забыл, что в номере есть окна. Точнее сказать, он не забыл, но номер располагался на третьем этаже, довольно высоко над землей. Прыгать оттуда было смерти подобно, и он посчитал, что Моник никогда на такое не решится.

Он был прав, Моник не стала прыгать из окна. Однако, дождавшись, пока он уснет в своем кресле, она связала простыни и спустилась сначала на балкон второго этажа, а потом и на землю.

– Конечно, такой подвиг не по плечу обычной барышне, однако мадемуазель Моник в ранней юности работала цирковой артисткой, и специальностью ее были гимнастические трюки, – продолжал Нестор Васильевич. – Поэтому для нее вылезти из окна не составило никакой трудности. К несчастью, у меня очень чуткий сон, и просыпаюсь я буквально от каждого звука. Пока Моник спускалась по простыням, я с комфортом сошел по лестнице и, скрытый ночною тьмой, проследил, куда направится наша милая беглянка.

– Мерзавец, – обессиленно выдохнула мадемуазель Жамэ, – подлый соглядатай!

Однако действительный статский советник даже бровью не повел.

– Нужно ли говорить, что Моник привела меня прямым ходом к дому, где жили ее сообщники? Она, очевидно, хотела посоветоваться с ними, что ей делать дальше. У меня не очень хороший слух, но даже из того, что я услышал, стало ясно, что они решили меня убить. Если до этого момента меня и мучили некоторые угрызения совести, то теперь я был совершенно свободен в своих действиях.

Загорский обратился к полицейскому патрулю, показал значок, который на время расследования выдал ему лейтенант Фавро, и велел арестовать грабителей и доставить их в участок, где они до самого утра ждали бы появления лейтенанта. Сам же он без промедления последовал за Моник. Та вернулась в гостиницу, и с присущей ей ловкостью забралась по простыням обратно на третий этаж. Он же до этого успел подняться по лестнице, зайти в номер и притвориться спящим. В эту ночь Моник не спала, она ждала появления своих сообщников, которые должны были убить не в меру любопытного русского. Однако те уже сидели в полиции и убить никого не могли при всем желании.

– Ближе к рассвету, – продолжал Загорский, – отчаявшаяся Моник сама решила лишить меня жизни. Увы! Я, как назло, проснулся и потом уже никак не мог уснуть, ворочался в своем кресле до самого рассвета. С наступлением утра мы собрались, и я привел ее прямо к вам.

С минуту, наверное, Бланше молчал. Потом произнес скрипуче.

– Что ж, господин Загорский, вы прекрасно поработали. Осталось теперь только допросить эту мадемуазель и ее сообщников и узнать, куда они спрятали деньги…

Однако действительный статский советник только головой покачал.

– В этом деле, – сказал он, – осталось еще много неясного. Например, какую роль во всей истории играет господин Лассаль.

Мужественное лицо Лассаля побледнело.

– Роль? Какую еще роль? – переспросил он недоуменно.

– Я полагаю, ключевую, – доброжелательно отвечал Загорский, чем привел беднягу в необыкновенное смятение.

Услышав это, мсье Бланше радостно потер руки. Выходит, Лассаль все-таки как-то связан с похитителями?

Действительный статский советник кивнул. Конечно, связан, в этом не может быть никаких сомнений. Однако связан он не с исполнителями, а с организатором преступления.

– Каким организатором? – забормотал Лассаль. – Ей же Богу, ничего не знаю ни о каких организаторах.

Загорский спорить не стал. Это правда, Виктор ничего не знает об организаторе похищения, и, тем не менее, он с ним тесно связан. Тут нахмурился уже сам Бланше и заметил, что господину Загорскому угодно говорить загадками.

– Угодно, – отвечал действительный статский советник, – однако прошу вас набраться терпения, скоро все станет совершенно ясно.

И, действительно, очень скоро все прояснилось. Когда Загорский работал над делом, ему никак не давала покоя одна деталь, которую верно подметил мсье Бланше. Если верить Лассалю – а не верить ему теперь нет никаких оснований – то вечером он выиграл в казино три тысячи франков. Деньги эти ему выдали крупными ассигнациями, которые, согласно спискам банка «Лионский кредит», к тому моменту уже лежали в хранилище, а чуть позже были украдены оттуда сомнительными знакомыми мадемуазель Жамэ.

Моник, услышав такое, сверкнула глазами на Загорского, но не сказала ни слова. Нестор Васильевич же продолжал, как ни в чем не бывало. Сам трюк с банкнотами оказался не особенно сложным: совершенно не обязательно было выносить злосчастные ассигнации из банка и нести их в казино, достаточно было просто подделать последнюю страницу описи и вписать туда номера нужных купюр. Кто же подделал опись? Круг лиц, имевших такую возможность, очевидно, не слишком широк. Можно было бы провести расследование и постараться это выяснить. Однако у Загорского были основания полагать, что человек, подделавший опись, не признается в этом даже под страхом смертной казни.

– Почему же? – спросил Бланше.

– Потому что за спиной его стоят чрезвычайно влиятельные люди, способные одним щелчком пальцев уничтожить несчастного. Или, наоборот, спасти от любого преследования – по обстоятельствам.

– Если верить вам, тут действует целая сицилийская мафия, – усмехнулся Бланше.

– Мафия не мафия, но я бы не решился встать на дороге у таких людей, – отвечал Загорский. – Меня с самого начала удивила необыкновенная легкость, с которой был взломано хранилище. Воры прошли через многочисленные охранные системы, как нож сквозь масло. И это при том, что они были не профессиональными взломщиками, а профессиональными актерами.

– Это вы вывели из того, что они носили с собой грим и прочие театральные аксессуары вроде бород и париков?

– Таково было мое первоначальное предположение, – отвечал Загорский. – И оно подтвердилось, когда я подслушивал разговор мадемуазель Жамэ с ее сообщниками. Они сказали то, о чем я и раньше догадывался: все дело было обустроено заранее, все препоны устранены, грабителям оставалось только войти в банк и забрать деньги, попутно убив несчастного контролера.

– Но если они просто актеры, как они решились на убийство? – в недоумении спросил Лассаль.

– Деньги способны менять человека, большие деньги могут поменять его кардинально, – заметил действительный статский советник. – Миллион триста тысяч – это огромные деньги, это соблазн, перед которым мало кто устоит. В результате простые актеры стали грабителями и убийцами, способными прервать жизнь ни в чем не повинного человека.

– Но вы говорили, что их кто-то патронировал, кто-то направлял их, – сказал Лассаль.

Загорский кивнул: именно так. Его поразило, с каким упорством все факты складывались против несчастного Виктора, как будто всей историей руководила чья-то невидимая, но могущественная и злонамеренная рука. Ему стало любопытно, кто этот демиург и почему он стремится уничтожить обычного, в общем-то, человека.

– Я подробно расспросил Лассаля о его прошлых появлениях в Монте-Карло, – продолжал Нестор Васильевич. – Оказалось, что в предыдущий приезд его предупредили о нежелательности нахождения в Монако. Сначала я подумал, что он шулер, который обманывал казино, и, когда он не внял предупреждению, его решили наказать столь необычным и странным образом. Однако Виктор отверг мои подозрения.

– То есть как это – отверг? – сварливо поинтересовался Бланше.

– Буквально. Сказал, что он не шулер, а честный человек.

– И вы ему поверили? – изумился старик.

– Разумеется, поверил, – не моргнув глазом, отвечал Загорский. – Наука о поведении человека дает возможность с высокой точностью определить, когда он врет, а когда говорит правду.

Мсье Бланше закряхтел. Если все так, почему тогда просто не спрашивать у людей, не совершили ли они того или иного преступления? Ведь наука, о которой толкует Загорский, сразу определит, говорят они правду или лгут.

– Разумеется, не все так просто, – отвечал действительный статский советник. – Впрочем, скоро вы поймете, что, поверив мсье Лассалю, я оказался прав. Итак, я продолжил его расспрашивать. Среди того, о чем мне поведал наш друг, мой особенный интерес вызвал один эпизод. Как-то раз на берегу моря он встретил старца в инвалидной коляске. Самого старца он толком не разглядел, однако его очень привлекла девушка, которая толкала коляску этого старца. Поскольку, как уже говорилось, Виктор по самой сути своей бонвиван и жуир, он увлекся девушкой и стал ее обхаживать…

– Боже мой, – вдруг проговорил Лассаль, с ужасом устремляя глаза на Бланше, – я, кажется, вспомнил. Я узнал…

Старик отвечал ему взглядом, исполненным нечеловеческой злобы.

Загорский усмехнулся и продолжал.

– Образ старца в коляске, сопровождаемого девушкой, был хорошо знаком и мне самому. Правда, как выяснилось, я видел уже другую девушку, ее звали Женевьев. Ту же, которой увлекся мсье Лассаль, звали Катрин. Виктору понравилась Катрин, он стал за ней ухаживать и, что греха таить, в конце концов соблазнил. Это аттестует его не с лучшей стороны, но ужас был не в том, что он соблазнил пусть молодую, но все-таки совершеннолетнюю барышню. Ужас был в том, что барышня эта принадлежала сидящему перед нами мсье Бланше.

– Что значит – принадлежала? – вскинулся Лассаль. – Мы, слава Богу, в свободной стране, а не в Африке какой-нибудь.

– Насчет свободной страны я вам уже все объяснил, – перебил его действительный статский советник. – В этой свободной стране правит не суд, и даже не князь Монако, а Общество морских купален, а точнее, его почетный председатель, наш добрый друг Фабрис Бланше. На самом деле его зовут несколько иначе, но эта тайна, которую я поклялся не разглашать. Все дело в том, что мсье Бланше, несмотря на свою видимую дряхлость, вполне еще бодрый мужчина. Он принимает особенный эликсир молодости и благодаря ему очень неплохо себя чувствует для своих лет. И даже, представьте себе, способен увлекаться барышнями. Так вот, Катрин не просто толкала его коляску, она была его любовницей. И эту самую любовницу вдруг из-под самого носа уводит у него молодой красивый донжуан. Уводит, несмотря на все деньги и все влияние Фабриса Бланше. Своим наглым поступком Лассаль оскорбил Бланше, унизил его, при том, что тот – самый влиятельный человек на этом пятачке земли. Поставьте себя на место мсье председателя – что бы вы сделали с соперником, не имея физической возможности сойтись с ним в равном честном поединке?

Загорский умолк и обвел присутствующих внимательным взглядом.

– Вы, разумеется, этого не знаете. Зато это знаю я. За то недолгое время, что я знаю мсье Бланше, я неплохо изучил его характер.

– Ошибаетесь! – каркнул старец.

Загорский пожал плечами.

– Может быть, и так. Не буду вдаваться в подробности, скажу только, что господин председатель решил отомстить. Правда, поначалу он поступил благородно – просто послал уведомление Лассалю с тем, чтобы тот больше не появлялся в Монако. Но наш друг Виктор оказался человеком неосторожным и уведомлением этим опрометчиво пренебрег. Более того, приехав сюда в очередной раз, он взялся за поиски мадемуазель Катрин, которая в прошлый раз неожиданно куда-то исчезла. Этого Бланше стерпеть не смог и стал готовить месть, которая как известно, такое блюдо, которое лучше подавать холодным. Конечно, он мог просто подослать к Виктору убийцу, но этого ему показалось мало. Он хотел, чтобы Лассаль терзался и мучился, как терзался из-за него он, Бланше, но только мучения эти были бы как можно более долгими. И тогда он разработал операцию, которая должна была выставить Лассаля бандитом и убийцей и привести его на скамью подсудимых. Через своего секретаря он нанял двух артистов-гастролеров и мадемуазель Жамэ, которая, не зная, на кого работает, уже выполняла для него некоторые деликатные поручения. Наш дорогой мсье Бланше разработал всю операцию, а в качестве вознаграждения трое исполнителей должны были получить те самые миллион триста тысяч, которые они взяли в хранилище… Таким образом, господа, вы имеете удовольствие лицезреть перед собой подлинного создателя всей этой пьесы – мсье Фабриса Бланше.

Лицо старика, до того неподвижное, как камень, внезапно дернулось.

– Вы с ума сошли, господин Загорский, – как-то брезгливо вымолвил он.

– Ничуть ни бывало, – отвечал действительный статский советник. – Если вы дослушаете меня, вам станет ясно, что версия эта совершенно неопровержима.

Бланше откинулся на кресле, глядел на Загорского, как на некое диковинное насекомое.

– Вы хотите сказать, что я сам себя обокрал? – спросил он.

– Ну, не то, чтобы сами себя – вы обокрали банк «Лионский кредит», – уточнил Загорский. – Даже если бы денег не нашли, ваш ущерб покрыла бы страховка.

Правый глаз у старика стал как-то странно подергиваться, а рука потянулась к потайной кнопке, вделанной в ручку его кресла.

– Не стоит, – сказал действительный статский советник, вытаскивая из кармана небольшой браунинг и направляя его прямо в лицо господину председателю. – Я знаю, вам очень хочется, чтобы явились ваши люди и всадили мне в лоб хорошую порцию свинца, но у меня другие планы. Будьте гостеприимным хозяином и дослушайте меня до конца. Может быть, в столь кардинальных мерах и не будет необходимости.

Вялая, в старческих пигментных пятнах рука мсье Бланше опустилась как бы сама собой.

– Возможно, вся операция удалась бы безупречно, если бы расследование доверили лейтенанту Фавро, – продолжал действительный статский советник. – Этот добросовестный служака пошел бы самым простым путем и, не мудрствуя лукаво, засадил бы Лассаля за решетку. Однако мсье Бланше подвела его мстительность. Незадолго до этого у нас с ним, как он говорит, была дипломатическая дуэль, в которой ваш покорный слуга одержал верх и разрушил все его хитроумные замыслы. И тогда этот почтенный старец решил покуражиться надо мной. Он решил, что будет забавно, если он руками одного своего врага уничтожит другого. Он сделал вид, что забыл наши распри, заявил, что для него история с ограблением чрезвычайно важна и, польстив моему самолюбию, попросил именно меня взяться за ее расследование. При этом в качестве гонорара обещал совершенно несусветную сумму. Это тоже меня сразу насторожило. Однако я от природы азартен и по некотором размышлении решил сделать вид, что попался на его удочку. Учитывая неоспоримые доказательства против Лассаля, я просто должен был посадить его на скамью подсудимых. Но я знал, что собой представляет Бланше, и сразу заподозрил тут нечистую игру. Говоря судейским языком, я с самого начала глядел на эту историю предвзято. И именно эта предвзятость, как ни странно, помогла мне раскрыть преступление. Итак, дамы и господа, считаю совершенно очевидным, что организатор преступления – всем нам хорошо известный Фабрис Бланше.

С минуту царило тягостное молчание.

– Вы никогда этого не докажете, – наконец промолвил старик. – Во всем Монако нет полицейского, который возьмет меня под стражу. Да и во всей Франции тоже. А если даже такой дурак найдется, я выйду из тюрьмы на следующий же день…

– О, в этом я не сомневаюсь, – отвечал Загорский. – Я ведь не льстил вам, когда говорил, что вы – самый влиятельный человек в Монако. Как известно, для любого стража закона общее правило звучит так: преступник должен понести неотвратимое наказание. Увы, в данном случае это невозможно, и вы это знаете лучше кого бы то ни было.

– Тогда на что вы рассчитываете? – спросил старик. – И почему вы думаете, что я выпущу вас отсюда живыми?

– Я рассчитываю на вашу рассудительность, – проговорил Загорский. – Вы, конечно, захотите убить всех присутствующих, не исключая и мадемуазель Моник. Однако имейте в виду следующее. Сегодня утром я отослал письмо своему помощнику Ганцзалину, в котором пересказал всю эту историю. Ганцзалина вы знаете: если я не появлюсь на горизонте в ближайшие пару дней, он предаст все дело огласке. Это будет общеевропейский скандал. Страшно не то, что такого рода скандал подорвет ваш личный авторитет – о существовании Фабриса Бланше знает весьма ограниченное число людей. Однако этот скандал может открыть ваше инкогнито, он может уничтожить реноме Общества морских купален, а, значит, и все дивное коммерческое предприятие, известное под именем казино Монте-Карло.

Старец глядел на Загорского, не моргая.

– Поэтому, – продолжал действительный статский советник, – я предлагаю вам следующий порядок действий. Вы отпускаете меня, мсье Лассаля и Моник на все четыре стороны живыми и здоровыми, а мы взамен клятвенно обещаем вам не появляться в этой обители прокаженных, которую принято звать Монте-Карло, и никогда не говорить о том, что мы узнали сегодня в этом доме. Что же касается убийства несчастного контролера и ограбления банка, тут, я уверен, вы как-нибудь разберетесь сами, без нашего участия.

Несколько секунд Бланше молча разглядывал действительного статского советника.

– Что ж, – сказал он, – по рукам. Одного я не пойму: зачем вам Моник, она ведь хотела вас убить?

Загорский засмеялся.

– Во-первых, она меня все-таки не убила. Во-вторых, я полагаю, что это был всего лишь секундный порыв, если хотите, жест отчаяния. Женщины – существа увлекающиеся, и потому им можно простить даже то, что нельзя простить мужчинам. Во всяком случае, лично я готов простить мадемуазель Жамэ такую малость, как желание убить меня. Тем более, я совершенно уверен, что она это не со зла. Как говорят в подобных обстоятельствах американцы, ничего личного – просто бизнес…

Мадемуазель Доктор

Прежде, чем приступить к следующей истории, я хотел бы сделать небольшое предварение. К событиям, описанным ниже, я имею самое косвенное отношение, точнее сказать, не имею никакого. Однако они показались мне настолько интересными, что я все-таки включил их в свой дневник.

В один ненастный осенний вечер 1925 года за окнами стояла хмурая мокрая тьма, а мы с Ганцзалином согревались зеленым чаем и играли в китайские шахматы сянци́. Дело происходило в доме Гребенщикова на Никитском бульваре, в нашей дворницкой, которую выделили Ганцзалину после революции как истопнику.

Надо сказать, что благодаря своему опыту в европейских шахматах – у меня как-никак первая категория – обычно я Ганцзалина обыгрываю. Однако правила сянци несколько отличаются от правил привычных нам европейских шахмат, и этим пользуется мой хитроумный помощник. Так, рассчитывая варианты, я иногда забываю, что фигура, называемая советником, в отличие от нашего ферзя является не сильнейшей, а слабейшей фигурой на доске и может перемещаться только в пределах крепости и только по диагонали, а китайская пешка, перейдя реку, может ходить не только вперед, но и вбок.

В этот раз, впрочем, я вел игру сосредоточенно и довольно скоро загнал Ганцзалина в угол.

– Шах, – сказал я, – шах и мат! Ты проиграл.

Однако упрямый китаец стал мне перечить.

– Шах – признаю, – сказал он. – Шах, но далеко не мат.

– Как же не мат, негодяй? – спросил я его. – Уйти тебе некуда, съесть мою ладью ты не можешь, и защититься тебе тоже никак нельзя.

– А вот и нет, – заспорил Ганцзалин. – Вы недооцениваете китайские шахматы. Уж как-нибудь я найду, чем защититься… Дайте только подумать минутку, я еще сам вам мат поставлю.

Обещанного мата, однако, он поставить не успел: в нашу обшарпанную дверь, которую Ганцзалин все стремится покрасить, а я все не разрешаю, потому что это должно ясно указывать непрошеным гостям, что за такой обшарпанностью живут не какие-то там эксплуататоры, а самые благонамеренные пролетарии – так вот, в нашу дверь раздался осторожный, но весьма продолжительный стук. Точнее было бы даже сказать, что невидимый пока посетитель не стучится, а попросту скребется в дверь.

– Кто там? – спросил я, недоумевая, кто это в такое время так настойчиво добивается нашего с Ганцзалином внимания.

– Откройте, Нестор Васильевич, – голос из-за двери тоже шел негромкий и какой-то опасливый. – Это я.

Согласитесь, подобная аттестация не выглядит слишком уж содержательной. В одной только Российской Федерации подобным образом могут представиться, по меньшей мере, миллионов сто, исключая грудных младенцев и шизофреников, которые часто и не без основания полагают, что в их мозгу свила гнездо целая компания личностей, не имеющих прописки и регистрации в государственных органах. Правда, тот факт, что неизвестный пока пришелец звал меня по имени-отчеству, выглядел обнадеживающе, так что, пожалуй, все-таки стоило поглядеть, кто это так нахально скребется к нам в столь неурочный час.

Я кивнул Ганцзалину, и он занял место за дверью, предварительно, правда, смешав фигуры. Тем самым, вероятно, он надеялся отменить мой выигрыш. Жульничество его, однако, было совершенно напрасным: я отлично помнил не только конечную позицию, но и все ходы в партии и при желании легко мог их воспроизвести. Сейчас, впрочем, мне было не до того. Я поднялся с кресла и, держа руку в кармане халата, где лежала моя безотказная «беретта», открыл дверь. На пороге, скудно освещаемый электрической лампочкой, стоял среднего роста человек, лицо которого скрывалось в тени.

– Прошу, – сказал я, распахивая дверь так, чтобы прикрыть стоявшего у стены Ганцзалина, и отступая на шаг в комнату.

Помедлив самую малость, незнакомец все-таки вступил в наше скромное жилище. Темно-русые, чуть тронутые сединой волосы, густые, поднимающиеся к вискам брови, серые глаза, прямой нос, чувственный рот, решительный подбородок – похоже, в свое время этот человек разбил немало женских сердец.

– Не узнаете? – спросил он и несколько хищно улыбнулся, обнажив верхние клыки.

И тут я вспомнил его, вспомнил именно по этой хищной улыбке, от которой, я знал, бросало в дрожь не только простых обывателей, но и нижних чинов русского разведочного управления.

– Капитан Кибрик, – сказал я.

Он кивнул. Именно так, вот только не капитан уже, а подполковник. Впрочем, сейчас это неважно.

– Вы не представляете, как я рад, что вы дома, дорогой Нестор Васильевич, – сказал Кибрик, быстрым взглядом окидывая наше скромное жилище. – В гостиницу мне соваться нельзя, а на улице холод собачий, недолго и простудиться.

– Ганцзалин, – сказал я, – прими у подполковника пальто.

Помощник мой бесшумно выступил из-за двери и помог гостю раздеться. Кибрик бросил на него заинтересованный взгляд.

– Это и есть ваш легендарный китаец?

– Да, – сказал я. – Позвольте, господа, представить вас друг другу: подполковник Кибрик – мой помощник и друг Ганцзалин.

– Очень, очень рад, – и Кибрик крепко пожал руку Ганцзалину.

Я предложил подполковнику кресло, сам уселся на диван, и, пока помощник мой наливал гостю чай, рассмотрел его как следует. Капитана я не видел с 1912 года и за это время, конечно, мог он дослужиться не только до подполковника, но даже и до генерала. Впрочем, после революции все старые звания приобрели некоторую условность: проще говоря, к званию теперь обычно прибавляется уничижительный эпитет «бывший». Бывший государь император, бывший князь, бывший генерал, а где-то в газетных статьях, по-моему, фигурировал даже бывший петух. За что большевики разжаловали бедную птицу, мне неизвестно – кажется, их вивисекторы решили поменять ему пол, чего, разумеется, несчастный петух не выдержал и из мученика науки стал ординарной начинкой для супа.

Сейчас передо мной сидел несколько постаревший и погрузневший, хотя по-прежнему привлекательный и ловкий человек. Это было немного странно, потому что, насколько я помнил, он покинул Россию вместе с Деникиным.

– Именно так, – кивнул подполковник.

– Как бы там ни было, я рад вас видеть после многолетней разлуки и по такому случаю предлагаю выпить за встречу, – сказал я.

По счастью, новая экономическая политика открыла перед людьми большие возможности – особенно, если сравнивать с военным коммунизмом. Люди в СССР давно уже не жили на одном горохе и гнилой селедке. У меня тоже был некоторый запас качественных продуктов, в том числе шустовский коньяк, итальянские сардины, английский бекон, форелевая икра, свежий белый хлеб и отличное масло.

Все это я предложил нашему ночному гостю.

– Это просто Лукуллов пир, – восхитился тот и, вооружившись вилкой, немедленно погрузил ее в коробку с сардинами.

Мы выпили одну рюмку, вторую, третью – признаюсь, сколько именно, я не считал. Осоловевший от коньяка и от еды Кибрик расспрашивал меня, как мне живется при новой власти – вполне, надо сказать, благодушно. Я отвечал, что живется мне по-разному, впрочем, дело не во мне. Гораздо интереснее было бы узнать, что привело в страну победившей революции белогвардейского офицера и, главное, как он меня отыскал?

– Отыскать вас было нетрудно, ваш адрес мне дал Феликс Юсупов, – отвечал Кибрик, опрокидывая рюмку с коньяком и увлеченно подцепляя вилкой сардину.

Я слегка поморщился. Признаться, в приступе сентиментальности я действительно дал князю свой адрес, но вовсе не затем, чтобы он присылал ко мне в гости белогвардейских офицеров.

– И зачем же, если не секрет, вы явились в Советскую Россию? – спросил я, пытаясь понять, нужно ли мне опасаться последствий этого неожиданного визита.

– Извините, сказать вам этого я не могу, – отвечал подполковник, ни на минуту не прерывая жевания.

– И не нужно, – я пожал плечами, – не бином Ньютона. Адрес вам дал Юсупов, следовательно, вы действуете в его интересах. А какой может быть интерес у князя в СССР? Только его имущество: картины, драгоценности и все прочее, что он вынужден был оставить здесь, когда бежал от большевиков. Вы собираетесь ограбить музей, в который советская власть превратила дом Юсупова, не так ли?

Кибрик перестал жевать.

– Вы страшный человек, – сказал он, – с вами рядом просто опасно находиться.

Я отвечал, что по-настоящему страшный человек – это мой Ганцзалин, я же – всего лишь человек наблюдательный.

– В советской России музеи охраняются из рук вон плохо, – добавил я, – так что у вашей миссии хорошие перспективы. Впрочем, ваши дела меня интересуют мало: чем бы вы ни занимались, оставьте вашу тайну при себе. Что касается меня, я отошел от дел и не воюю ни за большевиков, ни против них.

Мы выпили еще немного, и захмелевший Кибрик вдруг спросил меня, слышал ли я историю некоей мадемуазель Доктёр?

– Что-то припоминаю, – сказал я осторожно, – однако не очень точно. Я ведь три года пролежал в беспамятстве, и почти вся Великая война прошла мимо меня.

– Да, я знаю, – кивнул он. – Скажу по чести, в эти тяжелые годы нам очень не хватало вашего мастерства и вашей сметки. Как знать, если бы вы были тогда здоровы, может быть, переворот бы и не удался, государь не отрекся бы от престола, и Россия была бы спасена…

– Ну, вы уж слишком преувеличиваете мои скромные возможности, – засмеялся я. – Так что там случилось с мадемуазель Доктёр?

После небольшой паузы Кибрик снова опрокинул рюмку коньяку, задумчиво и странно улыбнулся и начал свой рассказ.

* * *

«Анна-Мария Лессер была очаровательной юной блондинкой, которая родилась и жила в Берлине, на Тиргартенштрассе. Ей не исполнилось и шестнадцати, когда ее встретил блестящий гвардейский офицер Карл фон Винанки. Встретил и полюбил без памяти, и она его полюбила так, как женщина не любила мужчину со времен Ромео и Джульетты.

Вскоре у влюбленной пары родился ребенок – что называется, запретный плод любви несчастной. Однако младенцу крайне не повезло: на свет он появился мертвым. Отец Анны-Марии, узнав о внебрачной беременности и о смерти дитяти, выгнал дочку из дома. К чести Карла надо сказать, что он не отказался от своей любви и принял фройлен Лессер, как была, без всякого приданого.

Однако тут молодых людей настигла, как сказали бы древние греки, тяжкая длань завистливых богов. Впрочем, может быть, ничего подобного древние греки бы и не сказали, и на богов тут возвели напраслину, но факт остается фактом: если верить Винанки, отцовское имение перестало приносить доход и влюбленные оказались на бобах. Конечно, у Карла было офицерское жалованье, но, учитывая долги, которые он наделал, это была капля в море. Кредиторы донимали его и днем, и ночью – впору было в петлю лезть. Однако Винанки не мог позволить себе такой роскоши: на руках у него была Анна-Мария, фактически совсем еще ребенок, совершенно, по его мнению, не приспособленный к жизни.

В полном отчаянии Карл обратился к своему другу, служившему в немецком генеральном штабе. Тот обещал помочь и помог: свел с одним высокопоставленным офицером, которого представил просто как „его превосходительство“. Тот направил Винанки к некоему господину Маттезиусу. Официально контора Маттезиуса торговала автомобильными запчастями, но это было лишь прикрытие; на самом деле Маттезиус возглавлял крупный шпионский центр.

Внешне Маттезиус никак не походил на шпиона: это был микроскопический худой человечек с бачками на острых скулах и взглядом настолько пронизывающим, что у людей от него начинались желудочные позывы.

Глава шпионского бюро вкратце обрисовал Карлу фон Винанки финансовые и карьерные перспективы агентурной службы, после чего тот, не долго думая, согласился на него работать. Маттезиус дал молодому офицеру пару небольших пробных заданий, которые тот с блеском выполнил.

Пришло время для операций более серьезных. Маттезиус должен был командировать Карла сначала в Нидерланды, а затем во Францию. Но Винанки не решался оставить Анну-Марию одну: из-за смерти ребенка и расставания с семьей она находилась в тяжелейшем миноре…»

– Тяжелейшем миноре? – переспросил я у Кибрика.

– Да, – повторил тот несколько самодовольно. – Это выражение я вычитал у одного модного литератора, теперь все так пишут.

– Знаете, – сказал я, – не стоит слишком уж увлекаться художественностью. Это мешает восприятию. Пусть рассказ ваш будет лаконичным и информативным, как военный рапорт.

Подполковник кивнул, как мне показалось, несколько обиженно, и продолжил.

«Тяжелое состояние фройлен Лессер, по мнению Винанки, могло привести возлюбленную к болезни и даже, возможно, к смерти. Поэтому он решил взять Анну-Марию с собой в предстоящую командировку. Разумеется, он не мог нормально работать, скрывая от возлюбленной истинный характер своих занятий. Поэтому Карлу пришлось рассказать ей о своей новой службе – разумеется, он сделал это с разрешения Маттезиуса.

Во время поездки во Францию выяснилось, что Анна-Мария болтает по-французски, как прирожденная парижанка. Кроме того, у нее обнаружился особый талант: она так говорила с крестьянами, кондукторами и чиновниками, что те, сами того не замечая, выбалтывали ей не только личные тайны, но и служебные секреты.

В поездке Винанки изображал естествоиспытателя, за спиной у него висел вещмешок с ботаническими книгами и гербарием. Его юная жена тем временем делала безобидные карандашные наброски окружающих красот.

Как-то раз они расположились на ночлег на деревенском постоялом дворе. Посреди ночи Анна-Мария вдруг проснулась и разбудила Карла. Дрожа, она говорила, что их преследуют, что им срочно надо убираться отсюда.

Винанки поверил своей юной возлюбленной и, не дожидаясь рассвета, они бежали с постоялого двора. Автомобилем они добрались в Шарлевиль, а оттуда уже взяли билеты до Кельна. Собственно говоря, к этому моменту задача их была выполнена: в подкладке жилета Винанки зашил стопку мелко исписанных листов, где текст сопровождался схемами и рисунками.

Дальше все развивалось как в кошмарном сне – тягуче и страшно…

Вот в ожидании поезда они с Карлом стоят на перроне. Мимо них идет толпа пассажиров. И вдруг фройлен Лессер видит человека в безупречном сером костюме. Этого человека за последнюю неделю она видела уже не один раз. Три дня назад он был одет лесничим, а вчера она заметила его в городском костюме во дворе постоялого двора, где они ночевали. Подозрительный субъект в сером вертит головой по сторонам, очевидно, пытаясь отыскать кого-то в толпе.

– Кого-то? – нервно смеется Анна-Мария. – Он ищет нас, Карл, ищет, чтобы арестовать и погубить.

Вскоре к жуткому человеку присоединяются несколько полицейских агентов…

Кажется, песенка влюбленных шпионов спета. Однако благодаря ловкости Анны-Марии им удается спрятаться за тележкой носильщика, доверху нагруженной чемоданами и баулами. Так под прикрытием тележки с вещами они покидают вокзал. Затем нанимают ландо, едут за город, в ближайшей деревушке рассчитываются с кучером, идут до следующей деревни пешком, там берут новый экипаж, затем останавливают попутный автомобиль. Так, с бесконечными пересадками, они добираются до Шарлеруа, а оттуда на поезде – до Кельна. Германская граница позади, они спасены.

Но тут случается ужасная трагедия, которая переворачивает всю жизнь фройлен Лессер. Карл внезапно говорит ей, что с утра его преследует сильная боль в животе. Анна-Мария везет его в больницу, где становится ясно, что у него гнойное воспаление слепой кишки, врачами именуемое перитонитом. Во время операции несчастный Карл умирает.

После смерти возлюбленного девушка готова наложить на себя руки, но вспоминает, что Карл говорил ей, что если с ним что-то случится, нужно сообщить об этом некоему Маттезиусу, чье бюро расположено в Берлине на Бюловштрассе и доставить ему сделанные ими записи. Анна-Мария отправляется в Берлин.

Она находит бюро Маттезиуса на Бюловштрассе, передает ему страницы, исписанные рукой Винанки. Маттезиус начинает просматривать бумаги, и с каждой минутой хмурится все больше. Ему далеко не все ясно в почерке Карла, к тому же тот использует условные знаки, которых не понимает Маттезиус. К счастью, Анна-Мария отлично разбирает его почерк и смысл всех значков, она знает все обстоятельства, при которых записи были сделаны, и с ее помощью глава шпионского бюро, наконец, во всем разбирается. Совместная работа не проходит впустую: Маттезиус восхищен острым и быстрым умом барышни и ее необыкновенной наблюдательностью.

На следующий день между ними происходит важный разговор. Маттезиус интересуется, каковы планы барышни на будущее. Фройлен Лессер мрачно говорит, что ее ближайшие планы – покончить с собой. Маттезиус качает головой: едва ли ее покойный друг хотел бы такого конца для своей возлюбленной.

– Но что же мне делать? – в отчаянии спрашивает девушка. – Днем и ночью передо мной его лицо – бледное, перекошенное от боли. Я хочу не видеть его – и не могу.

– Я дам вам работу, которая поможет вам забыться, – говорит Маттезиус решительно.

Она внимательно смотрит на него. Кажется, в этом маленьком человечке есть что-то особенное. Что ж, как говорится, попытка не пытка. Она согласна.

* * *

Осенью студентка факультета живописи из Генуи по имени Анна-Мария Лессер приезжает в небольшую деревушку во французских Вогезах. Согласно ее швейцарскому паспорту, ей шестнадцать лет. У нее длинные светлые косы и худенькая, изящная фигурка. Она бродит по горам, фотографируя окрестности, железнодорожные чиновники угощают ее чаем и сладостями и рассказывают о своей тяжелой работе и о новых дорогах.

Однажды совершенно случайно в окрестностях пансионата, где она живет, Анна-Мария встречает капитана французской армии: неподалеку как раз идут военные маневры. Слово за слово – капитан увлекается девушкой. Она мила и наивна как дитя. Она говорит, что никогда еще не видела настоящих пушек. Ну, разве можно отказать в такой малости этому очаровательному ребенку?

Капитан ведет барышню на укрепления. Она фотографирует капитана и его подчиненных с разных ракурсов и в самых героических позах. При этом в кадр совершенно случайно попадают и окружающие укрепления, и вооружение французских войск.

Анна-Мария видит, как подчиненные капитана роют почву, и спрашивает, что такое они делают. Тот, смеясь, говорит, что солдаты закапываются в землю – такая нынче военная мода.

Спустя два дня фройлен Лессер тайно уезжает из пансионата. Поначалу она берет билет до Швейцарии, но по дороге пересаживается в берлинский поезд.

Маттезиус слушает ее доклад с изумлением: вероятно, из-за сильных переживаний она сошла с ума. Да и кто поверит, что французская артиллерия зарывается в окопы? Это бессмыслица, нелепость, чушь собачья.

Тогда она показывает ему фотографии, которые сделала на маневрах. Теперь глава шпионского бюро поражен до глубины души. То, что он видит перед собой – настоящее открытие. Пока немецкая артиллерия работает практически без прикрытия, французы закапываются в землю едва ли не по самое дуло. Это просто невероятно.

– Гениально, – говорит Маттезиус. – А теперь, прошу вас, отдыхайте и набирайтесь сил…»

Тут я не выдержал и снова перебил Кибрика.

– Прошу прощения, подполковник, но откуда вам известны такие детали их разговора?

Подполковник хитро улыбнулся.

– Не спешите, ваше превосходительство, скоро вы все поймете сами.

И эта новая Шахерезада с явным удовольствием продолжила свой рассказ.

«Хотя глава шпионского бюро предложил ей отдохнуть, фройлен Лессер в силу своего характера не могла долго находиться в бездействии. Не прошло и трех дней, как она явилась перед светлые очи начальства и потребовала себе новое задание.

Теперь она – штатный агент германской разведки, и ей присваивают индивидуальный номер: „194 W“.

Весной 1914 года ее направляют в Бельгию, в городок Сан-Себастьян, около которого находится селение Беверлоо и огромный лагерь бельгийских войск. По паспорту она теперь – француженка, по роду занятий – художница. Благодаря ее юности, красоте и очарованию бельгийские офицеры просто вьются вокруг нее, как мухи вокруг варенья. Она же выделяет среди прочих молодого лейтенанта Рене Остена. Юная художница совершенно вскружила ему голову. По ее словам, до наступления лета она собирается копировать картины в музеях Брюсселя. Они вместе ходят на выставки и беседуют, беседуют. Ее отец был французским офицером, и она знает, как несокрушима французская армия и какое у нее победоносное вооружение. Несколько задетый лейтенант сообщает ей, что и бельгийцам есть, чем напугать врага.

Анна-Мария пишет этюды маслом и отсылает их в Берлин. С виду этюды выглядят совершенно безобидно: лошадь у водопоя, старая мельница, лесная дорога. Однако Маттезиус, к которому они приходят по почте, обходится с ними совершенно варварски: он просто снимает верхний слой краски и находит под ним то, что его интересует гораздо больше самих картин, а именно – подробные сведения и схемы, касающиеся расположения и вооружения бельгийских войск.

Как-то раз Анна-Мария просит лейтенанта Остена показать ей окрестности. Влюбленный офицер берет короткий отпуск, они садятся в автомобиль и колесят по всему плацдарму Беверлоо. Они объезжают форты, крепости, спускаются в казематы, куда лейтенант как офицер получает доступ вместе со своей спутницей.

В одной из таких поездок у машины глохнет мотор. Пока лейтенант его чинит, барышня вынимает карандаш и записную книжку, отрывает листок, что-то пишет на нем. Налетевший ветер вырывает из ее рук листок и несет его прочь. Галантный Остен бросается за ним.

– Стойте, Рене! – кричит Лессер. – Не нужно! Там нет ничего важного!

Но лейтенант не слушает ее и продолжает бежать за листком, который капризный ветер то бросает к земле, то поднимает ввысь. Не в силах сдержать волнения, Анна-Мария бежит следом за Остеном. В конце концов листок падает в придорожную канаву, прямо за кусты. Лейтенант прыгает за ним и куда-то исчезает. С минуту его не видно, затем он вылезает и разводит руками: листок унесло ветром неизвестно куда, он так и не смог его обнаружить.

Они возвращаются к автомобилю, садятся и катят дальше, мимо проносятся поля и перелески. Лессер искоса поглядывает на лейтенанта: почему он вдруг умолк? Он в самом деле как-то странно напряжен или это ей только кажется? Действительно ли Рене не нашел листок или все-таки нашел и обнаружил, что на нем записаны все сведения о фортах, которые они недавно посетили, включая сюда калибр орудий и их дальнобойность?

Тем временем на горизонте возникает небольшая деревушка. На перекрестке дорог видна фигура полевого жандарма. Метров за двадцать до него лейтенант останавливает машину, выходит из нее и идет прямо к жандарму.

Анна-Мария, не дожидаясь дальнейшего развития событий, перебирается на место водителя и выжимает педаль газа. Авто с ужасным ревом проносится мимо жандарма и Остена. Опыта в вождении машины у нее никакого, она знает только то, что успела подсмотреть, сидя на пассажирском сиденье. В конце концов она не справляется с управлением и на ближайшем же повороте, у опушки леса, автомобиль задевает дерево. Его разворачивает, Анна-Мари успевает выскочить из него, а автомобиль медленно падает в канаву и, перевернувшись, взрывается там.

Опаленная взрывом, мадемуазель Лессер бежит в лес. Тропинка приводит ее к каналу, вдоль которого дрейфует моторный баркас. На борту его курит трубку хозяин, старый голландец. Барышня машет ему с берега изо всех сил, но он то ли не понимает ее жестов, то ли просто игнорирует их. Тогда Анна-Мария начинает решительно снимать с себя платье. У старого моряка выпадает изо рта трубка.

Лессер тем временем завязывает платье узлом на спине и прыгает в воду. Спустя несколько минут она уже взбирается на борт баркаса. Жена голландца, случайно вышедшая на палубу, видит мокрую обнаженную девушку, которая, словно черт из преисподней, лезет в их баркас под ошалелыми взорами ее мужа.

– Совсем стыд потеряли! – кричит она. – Нигде от этих шлюх не спрятаться!

И, схватив багор, начинает спихивать мокрую чертовку обратно в воду, из которой та вылезла.

Положение критическое. Если Лессер сейчас сбросят с баркаса, она либо утонет в канале, обессиленная борьбой, либо ее на берегу схватит бельгийская полиция, которую уже поднял на ее поиски лейтенант Остен.

– Три тысячи франков! – кричит барышня. – Спасите меня, и они ваши!

Тут уже хозяин баркаса и его супружница вместе начинают тащить Анну-Марию на борт. Оказавшись на палубе, она уточняет условия сделки. Она контрабандистка, за ней гонятся пограничники. Хозяин баркаса получит три тысячи, если тайно перевезет ее через бельгийско-голландскую границу. А пока она вручает ему тысячу франков задатка – пусть и немного намокших, но не утративших своей покупательной способности.

Ее прячут в трюме и перевозят через границу. Она спасена!

* * *

Во время очередной операции в Милане Анна-Мария знакомится с одним итальянским ювелиром по имени Микеле. Это красивый и элегантный мужчина в северо-итальянском духе, с серыми глазами и темно-русыми волосами. Она сходится с ним и впервые за долгий срок не думает о том, что из него надо выпытывать какие-то сведения. Ей, кажется, что впервые после смерти Винанке она пусть недолго, но все-таки чувствует себя счастливой.

Великая война застает ее во Франции. Фройлен Лессер в очередной раз сменила не только паспорт, но и внешность. Теперь она – бельгийская сестра милосердия; она сильно повзрослела и носит очки, что делает ее похожей на доктора. Именно из-за этих очков она получает среди французов прозвище мадемуазель Доктёр.

Ей нужно ехать в Бельгию, чтобы попасть в полевой лазарет. Однако уехать в Брюссель невозможно: как это обычно бывает во время войны, вокзал забит, билеты штатским не продаются. Тогда Анна-Мария направляется в транспортное отделение парижского гарнизона, где очаровывает дежурного офицера и получает место в курьерском автомобиле Париж – Брюссель. Ее спутниками оказываются переодетые в штатское офицеры французского генерального штаба. Из разговора с ними становится ясно, что в случае опасности бельгийская армия будет действовать совместно с французской. Это крайне важная новость.

В Брюсселе она ужинает с одним из своих попутчиков, майором генерального штаба, и узнает о плане бельгийского наступления – как в общих чертах, так и некоторые технические детали.

С началом войны прямая телеграфная связь между Парижем и Берлином прервана. Поэтому, чтобы вовремя сообщить добытые сведения, ей придется самой возвращаться во Францию. С трудом отвязавшись от майора, который, кажется, начал что-то подозревать, мадемуазель Доктёр словно бы растворяется в благоуханном бельгийском воздухе. Спустя недолгое время на бельгийско-германской границе немцы хватают крестьянку, непонятным образом миновавшую пограничные заслоны бельгийцев. На ней грубая домотканая юбка, головной платок, шерстяные чулки, но ее выдают изящные туфли, которые случайно замечает пограничник под длинной юбкой. Во время личного обыска при мнимой крестьянке находят множество листков с тайнописью. Немецкий лейтенант понимает, что перед ним – крайне опасная шпионка, которую следует допросить и расстрелять.

– Идиот, – кричит крестьянка, срывая с себя платок. – Конечно, я шпионка, но не вражеская, а наша!

Лейтенант будит командира, которому задержанная сообщает свой номер и шифр. В Берлин летит телеграмма, и спустя час в приграничной деревушке появляется автомобиль с офицером генерального штаба. Через полчаса Маттезиус уже разговаривает по прямой линии с мадемуазель Доктёр, которая сообщает ему секретные сведения о планах и перемещениях врага.

Благодаря добытым Анной-Марией сведениям немцы одерживают несколько важных побед. Помимо всего прочего, в их руки легко, почти без боя, переходит крепость Моттих.

С началом войны бюро Маттезиуса чрезвычайно разрастается. Теперь оно занимает старинный особняк в несколько этажей, куда сходятся все нити германского шпионажа. На первом и втором этажах сидят офицеры разведки в форме и штатском, на третьем – администрация Маттезиуса и его главной помощницы Анны-Марии Лессер. Отсюда исходят прямые предписания немецким войскам, основанные на самых последних и проверенных шпионских сведениях. Лессер безвылазно работает в бюро, за исключением короткой поездки в Англию – там было арестовано сразу два десятка немецких агентов и требовалось снова наладить шпионскую сеть, с чем она справилась превосходнейшим образом.

* * *

В конце 1916 года, когда решается вопрос наступления на Верден, внезапно прерывается связь с парижским агентом Маттезиуса, неким мсье Писаром. Писар этот давно и продуктивно работает на германскую разведку, у него масса информаторов по всей Франции, он умеет достать очень важные сведения, и исчезновение его ставит Маттезиуса в крайне неудобное положение.

Мадемуазель Доктёр отправляется в Париж, чтобы выяснить судьбу парижского агента. Здесь ее ждет трагическое известие – Писар погиб, фирма его закрыта. Официальная версия случившегося такова. Писара призвали в действующую французскую армию, нервы его не выдержали, и он застрелился. Не исключено, однако, что его деятельность была раскрыта французской контрразведкой, его пытались арестовать, и он, понимая, что ничего хорошего его не ждет, пустил себе пулю в лоб. Так или иначе, но Анне-Марии нужно заново сколачивать агентурную сеть в тылу врага. Она вспоминает, что в самом начале войны в бюро Маттезиуса явился некий Константин Кудоянис, греческий подданный и торговец фруктами. Он жил в Париже и предлагал немецкой разведке свои услуги, а именно – сбор разнообразных сведений для Германии. В тот момент в Париже еще работал Писар, и предложение это Маттезиуса не заинтересовало. Однако сейчас, на безрыбье, и Кудоянис становился рыбой.

Она явилась к греку по его парижскому адресу и подробно проинструктировала Кудояниса относительно дальнейших действий. Логично было бы предположить, что после этого она немедленно вернется в Берлин – но нет. Тут, во Франции, у нее есть еще дело: она познакомилась с одним французским офицером, который, по ее сведениям, служит в контрразведке. Анна-Мария очаровала и его, и он стал еще одним, и очень важным источником информации.

Как-то вечером, слегка захмелев, он в шутку сказал ей, что она похожа на одну чрезвычайно опасную немецкую шпионку, известную под именем мадемуазель Доктёр. Вот только очков у нее нет.

– В таком случае, арестуй меня и сдай полиции, – засмеялась Анна-Мария. – Кстати сказать, откуда ты знаешь эту мадемуазель?

Офицер, разумеется, не знал ее, но видел на фотографии – правда очень плохой, сделанной в сумерках. Кроме всего прочего, кавалер Анны-Марии рассказал, что два немецких агента, работавших на Францию, утверждали, что вышеуказанная шпионка сейчас находится в Париже.

На следующий день в газетах появилось сообщение, что за поимку немецкой шпионки по кличке „мадемуазель Доктёр“ обещают полмиллиона франков наличными. Фотографии в газете не было, но подробно описывалась наружность шпионки, особенно подчеркивались высокие скулы. Анна-Мария Лессер, однако, была к этому готова и уже успела сменить прическу и внешний вид в целом. Высокие скулы она замаскировала, особенным образом наложив тональный крем, и двинулась прямиком к своему агенту Кудоянису.

При встрече она потребовала, чтобы он отправил свою невесту, молодую танцовщицу, в кабаре портового города Бордо. Там как раз нужна была артистка ее жанра. Теперь в Бордо, куда постоянно прибывают суда, в том числе и военные, у них будет свой агент. Услышав такое, Кудоянис на миг онемел.

– Танцовщица в портовом кабаре? – переспросил он, не веря своим ушам. – Вы понимаете, что это немногим лучше простой проститутки? Ведь ее будет домогаться, кто ни попадя.

– Прекрасно, – не моргнув глазом, отвечала Лессер. – Чем популярнее женщина, тем легче ей работать агентом и тем больше сведений мы добудем.

Кудоянис, конечно, мог сказать, что мадемуазель Доктёр судит по себе, и то, что легко дается прожженной шпионке, на которой клейма негде ставить, совершенно невозможно для невинной девушки. Он мог это сказать, но удержался. Кудоянис испытывал какой-то странный, почти мистический ужас перед этой женщиной – такой, бывает, испытывают некоторые люди перед ядовитыми змеями. Он не мог представить себе, что находятся мужчины, готовые лечь с ней в постель, какой бы хорошенькой она ни казалась. Он скорее бы разделил ложе с гадюкой или коброй, чем прикоснулся к мадемуазель Доктёр. По его ощущению, она леденила и уничтожала все, к чему прикасалась.

Однако приказ есть приказ, и на следующее утро у Кудояниса состоялся чрезвычайно тяжелый разговор с его невестой. Пришлось открыть ей род своих занятий, потому что она совершенно не понимала, почему из Парижа, где ей так хорошо, она должна ехать в какой-то Бордо, да еще и танцевать там в портовом кабаке. Узнав, какая участь ей приготовлена, она пришла в ужас и залилась слезами.

– Никогда! – восклицала она, и тушь на ее хорошеньких глазках плыла и пачкала ей ресницы и щеки. – Меня там обесчестят, меня убьют! Я лучше брошусь в Сену, чем поеду в этот ваш Бордо!

Кудоянис надеялся, что, немного успокоившись, его невеста посмотрит на дело трезво и все-таки согласится – тем более, что ее ждало приличное денежное вознаграждение.

– Франсуаза, – говорил он, – умоляю тебя: подумай немного и не торопись с ответом…

– Я подумала, – отвечала Франсуаза. – И вот что я тебе скажу: или я, или она. Выбирай!

С минуту Кудоянис хмуро глядел на нее, потом кивнул.

– Ладно, – сказал он. – Любовь есть любовь, а дело есть дело. И если ты настаиваешь, я выберу.

Прозвучало это так мрачно, что бедная Франсуаза задрожала от страха.

В тот же вечер, явившись на встречу с Анной-Марией, ее возлюбленный, французский офицер рассказал ей, что к ним в контрразведку пришел человек, который заявил, что видел „мадемуазель Доктёр“, узнал ее по описанию в газете и готов рассказать, где ее искать.

– И что это за человек? – небрежно спросила Анна-Мария, отставляя бокал с шампанским в сторону.

Кавалер ее пожал плечами: какой-то грек, фамилию он не запомнил, что-то, заканчивающееся на „янис“. К слову сказать, он требует сто тысяч задатка.

– Какие же они наглые, эти греки, – засмеялась Лессер и, словно кошечка, потерлась о его руку…

В тот же вечер в квартиру Кудояниса явился посыльный с письмом от госпожи Лессер. Она просила его немедленно прийти в кафе, где они обычно назначали конспиративные встречи.

Кудоянис быстро оделся и отправился к кафе. Однако по дороге его нагнал автомобиль. На улице было темно, фонари не горели, так что он не сразу понял, что в автомобиле сидит сама мадемуазель Доктёр. Притормозив на миг и посадив грека в машину, она передала ему конверт, сказав, что завтра в десять утра в маленькой гостинице на Монмартре его будет ждать агент из Берлина. Кудоянис должен передать агенту письмо, не вскрывая его, взамен агент даст ему пятьдесят тысяч франков и инструкции, как действовать дальше. После этого Анна-Мария высадила грека из машины и пропала в неосвещенных переулках.

С утра в бюро французской контрразведки приходит письмо с припиской на конверте: „Срочно! Совершенно секретно!“ В письме, отпечатанном на пишущей машинке, говорится, что Константин Кудоянис, проживающий по такому-то адресу – германский агент. Сообщает об этом французский патриот, не называющий своего имени, так как боится мести со стороны немцев. Если они хотят захватить шпиона с поличным, им следует явиться завтра к десяти утра в гостиницу на Монмартре. Туда придет и Кудоянис, при нем будет письмо с важными военными сведениями, которые он должен передать германскому агенту. По словам анонима, невеста Кудояниса тоже знает, чем он занимается и даже сама собиралась ехать в Бордо, чтобы шпионить в пользу немцев.

– Ехать в Бордо, чтобы шпионить в пользу немцев? – переспросил Кудоянис, когда его доставили во французскую контрразведку. – Так я вам вот что скажу: я знаю, кто это письмо написал. Это сделала немецкая шпионка, мадемуазель Доктёр. Только она знала про Бордо, потому что сама решила отправить туда Франсуазу.

Однако ему не поверили, посчитали его слова фантастическими выдумками, приговорили к смертной казни и привели приговор в исполнение.

* * *

Мадемуазель Лессер тем временем берется за новое дело. Она решила проникнуть в самое сердце французской контрразведки. Но как это сделать? Говорят, что все гениальное – просто. Но простота – лишь половина гениальности. Другая половина – неожиданность.

Анна-Мария превращается в деревенскую девушку. Теперь у нее огненно-рыжие волосы, лицо туповатое, бессмысленное, одета она в серую блузку и неряшливую юбку, на ногах – заштопанные чулки. Узнать в этом примитивном существе изящную мадемуазель Доктёр совершенно невозможно.

Она отправляется в бюро, где подыскивают прислугу для богатых домов. Согласно бумагам, она родом из Нормандии, „прилежна, честна и незлобива“. Господа, у которых она до этого служила прислугой в Тулоне, уехали в Англию. В бюро ей предлагают несколько мест, но все они ее не устраивают. Она говорит, что попробует разыскать что-то сама, а если не получится, снова придет в бюро.

У нее получается найти работу уборщицы. Вот только место, где она наводит чистоту, не совсем обычное: это замаскированное Центральное бюро французской контрразведки. В конторе на первом этаже сидят офицеры в штатском, в меблированных комнатах на втором и третьем этажах селятся агенты, прибывающие из разных концов Европы.

Анна-Мария в образе простой деревенской девки выносит окурки, подметает полы, моет лестницы, чистит ковры. Самая тяжелая работа – по ночам, все девушки проклинают ее. Но Анна-Мария – самая бедная из всех, она согласна выполнять эту работу за небольшую доплату.

По ночам, когда все уходят, в бюро на первом этаже остаются только два унтер-офицера. По воскресеньям вместо двух часовых дежурит только один. Оставшись с девушкой наедине, он пытается заигрывать с ней. Внезапно та отзывается, смеется в ответ на его сальные шутки, потом говорит, что приготовила ему сюрприз, вот только он должен закрыть глаза и не подглядывать. Унтер, предвкушая что-то особенное, послушно закрывает глаза. Она подходит к нему сзади и прижимает к носу и рту какую-то липкую, сладко пахнущую салфетку. Унтер хочет вырваться, но тело не слушается его, и он теряет сознание.

Утром военные рассылают срочное сообщение на все пограничные пункты. Из центрального контрразведывательного бюро ночью исчезли все документы, касающиеся французских агентов не только в Германии, но и в нейтральных странах. Судя по всему, их похитила рыжая уборщица, которая бесследно исчезла ночью, усыпив охранника.

Охрана границы усилена, но это не помогает. К вечеру в Париж приходит донесение, что на франко-швейцарской границе были убиты три пограничника и солдат из охранения. Убила ли их та самая рыжая уборщица или кто-то еще, так и остается тайной…

* * *

Анна-Мария продолжает работать в немецком разведывательном бюро в Берлине. Однако в поведении ее проявляются вопиющие странности. Она изнурена, мысли у нее путаются, слова кажутся навязчивым бредом, при этом она почти ничего не ест. Маттезиус пытается понять, что случилось с его лучшим агентом. Правда ошеломляет его – Лессер оказывается морфинисткой со стажем, зависимость ее дошла уже до той степени, когда она перестала владеть собой.

Маттезиус мобилизует лучших врачей, те разводят руками: можно попробовать вытащить ее из наркотической ямы, но дело зашло слишком далеко, никакой гарантии нет. Тем не менее, они пытаются вернуть ей человеческий облик. Как ни удивительно, им это удается. Точнее удается это не им, а, скорее, самой мадемуазель Доктёр – благодаря ее необыкновенной воле и умению подчинить все главной цели.

В 1918 году западный фронт стран Антанты оказывается прорван. Германия и союзники ожидают контрудара. Но невозможно понять главное – где именно он будет нанесет. Приходящие от агентов из Франции сведения слишком путаны и разрозненны.

И тогда в дело снова вступает Анна-Мария Лессер. Она решает добраться до французских войск с тыла, чтобы узнать все на месте.

– Я запрещаю вам! – в ярости кричит Маттезиус. – Это слишком рискованно. И вы не готовы к такой операции.

– Если вы запретите мне, я нарушу приказ и все равно поеду, – устало говорит Анна-Мария.

Шеф смотрит ей в глаза и понимает, что удержать ее невозможно никакими средствами.

Для начала мадемуазель Доктёр неведомыми путями пробирается в Барселону. Здесь она выдает себя за представительницу южноамериканского Красного Креста. Собрав группу испанок, она организует поездку по полевым лазаретам французского фронта.

Составлена целая автомобильная колонна. Продукты, белье, медикаменты размещены в грузовиках, в легковых автомобилях едут сам делегатки Красного Креста общим числом восемь человек. Путь колонны проходит вдоль западного фронта, совсем рядом с линией фронта. Красный Крест передвигается от одного пункта к другому, от одного переполненного лазарета до другого. Здесь помощь представительниц Красного Креста принимают как манну небесную.

Каждую ночь Лессер уединяется и записывает все, что видела и слышала, все, что может пригодиться для победы над противником.

На обратном пути они заезжают в маленький полевой лазарет, расположенный неподалеку от реки Марны. Лазарет этот сами врачи и медсестры зовут „Сердцем святой Марии“. Сегодня он переполнен, сюда доставили много раненых, пострадавших при внезапной атаке немецких войск. Представительницы Красного Креста берутся за дело. Анна-Мария помогает укладывать в кровати тех, кому только что сделали операцию. Их много, очень много, для них установлено в лазарете больше ста коек.

Вот из операционной санитары несут двух офицеров. Один из них – французский капитан Генерального штаба, раненый шрапнелью в голову, второй – бельгийский саперный офицер, у него пулевое ранение в ногу. Старшая медсестра занимается французским капитаном, Анна-Мария берет на себя заботу о бельгийце. Ранение у него сравнительно легкое, чувствует он себя недурно и просит дать ему сигарету, достав ее из кармана его мундира.

Однако в тот момент, когда Лессер зажигает спичку, он всматривается в ее лицо, бледнеет и вдруг кричит:

– Вестовой! Санитары! Живо сюда, здесь немецкая шпионка!

Анна-Мария даже не меняется в лице.

– Вы бредите, милый, – говорит она ласково. – Здесь нет немецких шпионов.

– Вы, вы шпионка! – кричит лейтенант. – Арестовать ее!

Лессер закусывает губу. Она тоже узнала раненого офицера. Это Рене Остен, тот самый бельгийский лейтенант, с которым она флиртовала в Брюсселе, который разоблачил ее, и от которого она бежала на борту голландского баркаса.

Ах, с каким удовольствием сейчас она всадила бы в него пулю или хотя бы ударила кулаком в висок, чтобы он наконец заткнулся! Но на нее смотрят десятки удивленных, настороженных и испуганных глаз, она не имеет права сорваться, ее единственное спасение – это полное хладнокровие. И она продолжает ворковать, как сирена, гипнотизировать, уговаривать дергающегося, неистовствующего лейтенанта. Но силы ее подорваны, чары ее не действуют, и лейтенант уже не смотрит на нее, не слушает, а только кричит:

– Я знаю ее! Она уже сбегала от меня! Это немецкая шпионка, это мадемуазель Доктёр!

Услышав это, капитан генерального штаба, лежащий на соседней кровати, вздрагивает и поворачивает к нему голову.

– Если это и впрямь она, – говорит он, – у нас сегодня знатный улов.

И велит двум военным врачам, вошедшим в палатку, задержать Анну-Марию. Те решительно идут к ней, она лишь кротко улыбается, смотрит на них глазами загнанной лани. Врачи топчутся на месте, им как-то совестно применять силу к женщине. А что, если это ошибка, что, если лейтенант перепутал?

Но капитан гораздо менее сентиментален.

– Взять, – командует он, и врачи послушно подступают к барышне.

Не переставая улыбаться, Лессер наклоняется, мгновенно выхватывает из капитанской шинели револьвер и стреляет в воздух. Врачи отшатываются в сторону, медсестры кричат, поднимается переполох. Воспользовавшись неразберихой, Анна-Мария выбегает их палатки и бросается к автомобилю, одному из двух, на которых она вместе со своими товарками перемещалась вдоль линии фронта. Увы, на ее пути возникают двое солдат из охранения, а выскочившие из палатки врачи кричат ей вслед:

– Схватить! Арестовать!

Солдаты скидывают с плеча винтовки, направляют их на бегущую прямо к ним барышню. Она, словно заяц, делает петлю и резко меняет направление, бежит к забору, который окружает госпиталь. Там, за забором, лес, а, значит, спасение! Забор не очень высокий, примерно в человеческий рост, но как его преодолеть, когда сзади на тебя глядят сквозь прицел винтовки?

Однако Лессер не останавливается даже на краткий миг. На ходу она срывает белый халат, опирается руками о верх забора и, взвившись в воздух, сильным рывком перебрасывает себя на другую сторону. Она падает на землю, но тут же вскакивает и с необыкновенной резвостью бросается к лесу. В нее начинают стрелять, но она уже в лесу, среди деревьев и пули, пущенные наугад, не достигают цели.

Однако до спасения еще далеко, она слышит, как по пятам несется погоня. Подстегиваемая морфием, который приняла незадолго до этого, она мчится сквозь лес, ветви хлещут ее по лицу, оставляя глубокие царапины, но она ничего не чувствует, и бежит, словно дикое животное. Но вот лесок кончается, впереди шоссе и открытое пространство. Там, впереди, зона боевых действий, там грохочут пушки и посвистывают шальные пули, там сражаются войска французов и немцев, бежать дальше – смерти подобно.

Она останавливается и оглядывается назад: погоня немного поотстала, но не прекратилась – она слышит, как ломаются ветки под натиском бегущих за ней следом солдат.

Она поворачивается и поднимает револьвер. Пяти оставшихся патронов вполне должно хватит на двух преследователей. А если их больше? Если к двум первым присоединились и другие? Их больше, они с винтовками, а у нее только пять патронов. Впереди пушки, позади погоня, выхода нет, ее час настал…

Внезапно она опускает пистолет и опрометью бросается вон из леса – прямо туда, где гремит канонада. Если бы ее сейчас увидел Маттезиус, он бы решил, что она сошла с ума. Лессер бежит прямо через лужайку, изрытую воронками от гранат и снарядов, попадает в другой лесок, за ним встают холмы. Если выбраться на них сейчас, она будет видна преследователям, как на ладони.

Анна-Мария прячется за деревом. Спустя минуту мимо нее не слишком уверенно пробегают двое солдат с винтовками. Может быть, они пробегут дальше, и она спасется? Но нет. Увидев лысые холмы, они останавливаются и глядят по сторонам.

– Она где-то здесь, – говорит первый. – Надо прочесывать лес.

– Позовем остальных, так надежнее, – отвечает ему второй.

Являются еще два солдата. Все вместе начинают прочесывать лес. Винтовки мешают им и они забрасывают их на спину – все, кроме одного. В какой-то момент они выстраиваются в линию – очень удобный ракурс.

Беглянка поднимает пистолет и выходит из-за дерева. Первым она стреляет в того, у кого в руках винтовка. Тот падает навзничь, не успев поднять оружия. Остальные не успевают даже снять с плеча винтовки. Один за другим раздаются еще три выстрела. Последнюю пулю она приберегла для себя – если появятся еще враги…

Канонада стихает. На Марну спускается ночь, ее замутившиеся от порохового дыма воды понемногу успокаиваются. Внезапно на холме появляется маленькая фигурка. На фигурке – форма французского солдата, на голове – военное кэпи, прикрывающее лицо. Фигурка эта поднимается на гребень холма и, прежде чем спуститься, оборачивается на миг и смотрит вниз, в лесок, где сверкают огни фонарей, слышны команды и собачий лай – обозленные французы ищут неуловимую мадемуазель Доктёр.

Внезапно раздается выстрел – кто-то из французов заметил фигурку на склоне холма. Фигурка, качнувшись, исчезает из виду…

* * *

Капитан Шульц, рано утром вышедший на проверку немецких постов вместе со своим вестовым, немолодым капралом Кохом, слышит какой-то странный шум, доносящийся из леса. Кажется, что по лесу идет какой-то сильно пьяный человек: ноги у него заплетаются, он что-то бормочет себе под нос. Капитан вместе с капралом прячутся за дерево и видят, как из лесу, покачиваясь и цепляясь за деревья, выходит маленький французский солдат.

– Хальт! – кричит капитан. – Хенде хох![13]

Солдат останавливается, стоит, покачиваясь, но рук не поднимает.

– Руки вверх! – снова кричит капитан Шульц, не выходя из укрытия.

Внезапно вражеский солдат, качнувшись, сам по себе, без видимых причин падает на землю. Капитан замирает в недоумении. Что это значит? Хитрая уловка врага или…

Приказав Коху держать врага на прицеле, и подняв револьвер, он осторожно подходит к лежащему неподвижно телу, настороженно рассматривает его. Солдат совсем маленький, и шинель ему не по росту. Она прострелена и запачкана кровью – видимо, солдатик ранен. Капитан поднимает глаза выше и видит нежное девичье лицо – очаровательное, но очень бледное.

– Девчонка, – говорит подошедший капрал. – Жалко, убили. Красивая была.

– Почему она в форме? – недоумевает капитан. – Как перешла через линию фронта?

– Теперь уж не ответит, – говорит Кох.

Щульц хочет что-то сказать, но внезапно вздрагивает: мертвые глаза девчонки смотрят прямо на него. Но как же это – ведь только что глаза были закрыты?

– У покойников всегда так, – говорит капрал. – После смерти мышцы расслабляются, и глаза открываются. Надо монетки положить…

Капитан и без Коха знает все про расслабление мышц у покойников, но этот случай кажется ему каким-то особым. Эти мертвые глаза так странно смотрят, в них как будто мерцает потусторонний огонек. Или, может быть, они не совсем мертвые?

Губы барышни вздрагивают и что-то шепчут. Капитан наклоняется к ней вплотную, чтобы услышать, возможно, последние ее слова.

– Я агент… немецкой разведки, – говорит она еле слышно. – Мой номер – 194 дубль В. Доставьте меня в штаб.

И без сил закрывает глаза. Спустя полчаса она уже лежит в лазарете. Врачи осматривают ее – на ней ни царапины: очевидно, испачканную кровью шинель она сняла с убитого француза. Но почему же она так слаба?

Спустя еще час является майор генерального штаба. Он внимательно смотрит на бледную, как смерть женщину с ледяными руками. Она совсем слаба, и, кажется, не может даже говорить – как прикажете иметь с ней дело?

– Морфию, – шепчет та, не открывая глаз, – дайте морфию…

После небольшого совещания с врачами майор приказывает исполнить ее просьбу. Морфий оказывает на барышню волшебное действие: щеки ее розовеют, глаза открываются. Спустя недолгое время она уже может сесть на постели.

– Майор, – говорит она голосом, привыкшим повелевать. – Мне срочно нужно в штаб дивизии.

– Вы еще совсем слабы, – возражает майор нерешительно. – Перенесете ли вы дорогу? Может быть, вам немного отдохнуть?

Она нетерпеливо отмахивается: чепуха, она полна сил. К тому же дело не терпит отлагательств.

Ее одевают и везут в штаб дивизии. По пути она окончательно приходит в себя. Глядя на эту энергичную даму, даже представить трудно, что еще несколько часов назад она находилась между жизнью и смертью.

Однако еще удивительнее то, что она рассказывает в штабе дивизии. По ее словам, французская армия вот-вот получит могучее подкрепление, состоящее сплошь из свежих полков и дивизий, и к тому же прекрасно вооруженных. Кроме того, в резерве у французов имеются американские части, еще даже не вступавшие в бой.

На штабных картах Анна-Мари чертит свой путь вдоль линии фронта, отмечая все передвижения вражеских войск. Исходя из этого она точно определяет место, откуда враг нанесет решающий удар. Офицеры смотрят на все это с недоверием: их полевая разведка докладывала совсем о другом. Однако майор генерального штаба знает, что перед ним мадемуазель Доктёр – лучшая и самая надежная немецкая шпионка, и что ее сведения всегда точны.

На аэроплане ее перебрасывают в штаб армии, и здесь она вкратце повторяет свои выкладки для высшего командования. Спустя короткое время отсюда начинают рассылаться нижестоящим командирам новые и самые подробные приказы…»

* * *

Подполковник Кибрик внезапно умолк и смотрел теперь куда-то в стену над моей головой, словно тщетно пытался что-то разглядеть в трепещущей полутьме. Мы с Ганцзалином терпеливо ждали. Однако Кибрик упорно молчал, и я, наконец, все-таки решился прервать затянувшееся молчание.

– Что же было дальше? – спросил я негромко.

Кибрик вздрогнул, приходя в себя.

– Дальше… – проговорил он с каким-то недоумением в голосе. – Дальше не было ничего. Точнее сказать, фройлен Лессер вернулась в Берлин, в бюро Маттезиуса, но больше уже не участвовала ни в одной операции. Последнее дело оказалось роковым для нее, она больше не могла работать. Новые инъекции кокаина и морфия почти не давали результата. Целыми днями она ничего не говорила, только сидела и тупо смотрела в стену.

– Ее пытались спасти? – спросил я.

Подполковник кивнул: пытались. Маттезиус делал все возможное и невозможное, но, очевидно, силы ее кончились. Она не могла больше работать и, кажется, не хотела даже жить. Маленький человек с острыми скулами тайком плакал у двери ее кабинета: он так и не решился признаться ей в своем чувстве, а теперь было поздно. И поздно было даже спасать ее: несмотря на все свое могущество, здесь он был бессилен.

Впрочем, Маттезиус не сдался. Он отыскал ее итальянского возлюбленного Микеле Кастильоне, но даже его приезд не пробудил Анну-Марию от спячки.

– Это я, Микеле, – говорил ей тот, осторожно касаясь ее руки – бледной, недвижной. – Взгляни на меня, Анна-Мария.

Она долго не отвечала ему, потом вдруг взглянула, но вместо любви на лице ее отобразился страх и отвращение.

– Она безумна, – с горечью сказал Микеле, – ее не спасти.

Ее перевезли в маленький домик в Целендорфе и, поскольку родственников у нее не осталось, передали на попечение специально нанятым врачам. Но с каждым днем ей становилось только хуже. И тогда Маттезиус принял нелегкое решение: он отправил мадемуазель Доктёр в Швейцарию, в живописную долину, где возвышаются неприступные, как у средневекового замка, стены частной клиники для душевнобольных. Почти все время она просто сидит и смотрит на пляску языков пламени в камине. Иногда по ночам, когда поднимается сильный ветер, она впадает в буйство и начинает отчаянно кричать, бросая в темноту какие-то имена. Если прислушаться, может показаться, что она предупреждает кого-то по имени Кудоянис, чтобы не ходил в маленькую гостиницу на Монмартре, что она плачет у могилы капитан Винанки, и что проклинает своего итальянского возлюбленного Микеле…

Кибрик снова умолк.

– Итальянского возлюбленного? – переспросил я. И тут словно молния меня озарила и все, наконец, встало на свои места. – Вот, оказывается, в чем дело! Я-то все думал, к чему вы мне все это рассказываете. А вас, похоже, мучает совесть.

Кибрик повернулся ко мне. С правой стороны его лицо было освещено огнем печки, с левой утопало во тьме. Он сейчас был похож на какого-то дьявольского шута, вылезшего прямиком из преисподней.

– Мучает совесть? – переспросил он хрипло. – Что вы хотите этим сказать?

Я пожал плечами: это же так очевидно. Капитан Кибрик во время войны был агентом русской разведки в Италии. Появляющийся в его рассказе таинственный итальянский возлюбленный Микеле Кастильоне, которого почему-то возненавидела Лессер, оказывается русским разведчиком Михаилом Ивановичем Кибриком. Вопрос, разумеется, не в том, почему Анна-Мария его полюбила – он и сейчас интересный мужчина, способный увлечь любую. Вопрос в том, почему она его возненавидела. Что он сделал такого, что она, даже запутавшись в тенетах безумия, не хотела его простить? Какую подлость он совершил по отношению к бедной женщине?

Кибрик не выдержал и вскочив с кресла, шагнул ко мне, наклонился прямо к лицу:

– Какую подлость совершил?! – вскричал он. – Никакой подлости я не совершал, но лишь выполнил свой долг!

– Интересно было бы послушать, – отвечал я.

– Я вам скажу, – быстро, словно в лихорадке, заговорил подполковник. – Жених Анны-Марии, Карл фон Винанке, был русским агентом. Мы завербовали его незадолго до того, как он познакомился с фройлен Лессер. Он должен был быть двойным агентом, работать одновременно на нас и на немецкую разведку. Однако проклятая случайность смешала все планы. Гнойное воспаление аппендикса убило его, оставив невесту соломенной вдовой…

На миг Кибрик умолк, словно собираясь с мыслями, затем продолжал. Разумеется, он познакомился с Лессер не случайно. Русская разведка следила за ней после смерти Винанки. Когда стало ясно, что она – подающий надежды агент, было решено попробовать завербовать и ее. Кибрик познакомился с ней и очаровал Лессер. Она находилась в тяжелейшем состоянии после смерти Винанки, ей так нужна была помощь и поддержка. И эту поддержку ей оказал капитан Кибрик, которого она знала как итальянца Микеле Кастильоне.

Однако Лессер оказалась гораздо более крепким орешком, чем рассчитывали в русской разведке. Кибрик крайне осторожно пытался ее прощупать, но она ни разу ни словом не обмолвилась о своей тайной работе. Более того, она оказалась фанатичной патриоткой Германии. Когда стало ясно, что перевербовать ее попросту невозможно, пришлось отступить на шаг и задуматься о том, как поступить с ней дальше. Все дело в том, что такой агент, как Анна-Мария на службе у немецкой разведки мог принести огромный ущерб Антанте в целом и России в частности. При этом, как уже говорилось, завербовать ее не представлялось возможным.

Что было делать? Попробовать убить? Но это было опасно. Разумеется, русская разведка опасалась не итальянской полиции, а немецкой контрразведки, которая наверняка начала бы расследовать ее внезапную смерть и вышла бы на некоего Микеле Кастильоне, с которым она была близка. А там недолго было и до разоблачения, которое нанесло бы ущерб всей русской разведочной сети в Европе.

– Кроме того, я не хотел убивать близкую мне женщину, пусть даже и вражеского агента, – вдруг перебил сам себя Кибрик.

– Ну да, мы это уже поняли, – поморщился я.

– И передо мной встал вопрос: как обезвредить столь опасного агента? – продолжал Кибрик, не обращая внимания на мой тон. – Это был тяжелый, почти нерешаемый вопрос. Но я нашел способ…

– Я догадываюсь, что вы придумали, – перебил я его. – Судя по тому, как закончилась ее жизнь, вы решили приохотить ее к кокаину и морфию. Расчет был простой. Она станет зависимой, воля ее будет подавлена, и вы сможете ею управлять. А если это не выгорит, то все равно, наркотики сожгут ее в кратчайшие сроки, она потеряет над собой всякую власть и перестанет быть опасной для русской разведки. План действенный, не спорю, хотя и несколько бесчеловечный. К несчастью для вас, она оказалась крепким орешком, и держалась на удивление долго.

– Вы осуждаете меня? – глухо проговорил Кибрик.

– Это неважно, – сухо отвечал я. – Для суда над вами есть иные инстанции. Вы не захотели убивать близкую вам женщину, зато вы сломали ей жизнь.

Кибрик рухнул обратно в кресло и спрятал лицо в ладонях. Так он сидел некоторое время, потом выговорил еле слышно:

– Она была врагом… Я должен был ее остановить.

– Да, – неожиданно сказал Ганцзалин. – И вы сделали это самым безопасным для себя и самым подлым способом.

Кибрик молчал. Я поднялся, подошел к окну и отдернул занавеску. Наш этаж был полуподвальным, и мостовая находилась прямо на уровне моих глаз. Но даже так к нам проникли слабые лучи хмурого осеннего рассвета.

– Ночь кончилась, светает, – сказал я задумчиво. – Много лет я наблюдаю рассвет, и всякий раз он символизирует надежду на то, что все так или иначе выправится, что все будет хорошо. Однако чем старше я становлюсь, тем меньше надежды остается у человечества. И сейчас, мне кажется, мы уже почти не отличаем ночь ото дня, а надежду от отчаяния.

С минуту я молчал, потом сказал, стараясь, чтобы голос мой не звучал слишком враждебно.

– Господин подполковник, на улице утро. Я обещал вам дать приют на ночь, и я свое обещание исполнил. Даю вам слово, что никому не скажу о вашем визите и – не смею больше вас задерживать.

Кибрик молча поднялся с кресла, надел свое пальто, поднял воротник и, не прощаясь, вышел вон из дворницкой.

– Надо проветрить, – сказал Ганцзалин, – здесь слишком душно.

Он открыл форточку, смотрел на то, как по мокрому асфальту прыгают воробьи.

– Учение Будды дает бодхисаттве десять тысяч искусных способов спасти человека и человечество, – проговорил Ганцзалин негромко. – Но иногда этих способов недостаточно. Иногда никого спасти нельзя.

Он умолк, опечаленный. Я увидел, как воробей попал в лужу и стал недовольно отряхиваться от холодной мокрой воды, на миг превратившись в трепещущий шарик. Я невольно улыбнулся и повернулся к помощнику.

– Да, – проговорил я. – Бывает, конечно, и такое, что спасти человечество никак невозможно. Однако, на мой взгляд, попробовать все-таки стоит.

Ганцзалин немного помолчал, потом кивнул головой.

– И мы попробуем, – сказал он, – попробуем непременно.

Эпилог. Старший следователь Волин

Генерал Воронцов отложил последний лист дневника в сторону, однако тут внезапно выяснилось, что он вовсе не последний. Под ним обнаружился еще один листок, с припиской Волина.

«Вот, дорогой Сергей Сергеевич, – писал старший следователь, – изволите видеть, я постепенно становлюсь настоящим дешифровщиком, литературным редактором и по совместительству – реставратором текста. Между прочим, в данном случае это оказалось гораздо труднее, чем можно предположить. Как я уже написал в предварении, в нескольких местах страницы рукописи повреждены, говоря человеческим языком, там дырки. Учитывая, что весь текст – сплошная тайнопись, восстанавливать эти места было совсем непросто, но, кажется, я все-таки справился. Был, конечно, соблазн написать какую-нибудь отсебятину, но это было бы чистым хулиганством, а я, как ни крути, во-первых, слуга закона, во-вторых, человек добросовестный.

Говоря откровенно, меня во всех этих историях в первую очередь поразил трагизм существования. Очевидно, что это не сказка и не притча, где ангелы с белыми крыльями сражаются против хвостатых и рогатых демонов, это реальная жизнь, где одни люди противостоят другим. И в тех, и в других есть хорошее и плохое, и те, и другие по-своему умны и талантливы. И все, что их в данном случае разделяет, так это то, что одни – скажем, немцы или австрийцы, а другие – русские или французы. Встает резонный вопрос: на чьей тогда стороне правда, где искать справедливости?»

Воронцов хмуро улыбнулся уголком рта, отложил в стопку и последний лист. Посмотрел на фарфоровую чашку, на дне которой желтел недопитый улун, на пустую вазочку для печенья.

– Как бывший работник Комитета и человек, причастный к государственным тайнам, заявляю тебе, Орест Витальевич, что правда, как и справедливость, безусловно, на нашей стороне, – проговорил он в пустоту. – Однако как частное лицо скажу, что нет на этом свете ни справедливости, ни правды. Зато, как говорил Пушкин, есть покой и воля. И чем раньше ты это поймешь, тем дольше и счастливее будет твоя жизнь.

Сказав так, он откинулся на спинку кресла и смежил веки. В комнате воцарилась совершенная тишина, слышно было только, как на кухне, прямо на стене, одиноко тикают старинные механические часы с кукушкой…

Примечания

Примечания

1

15 градусов по Реомюру – примерно 20 градусов по Цельсию.

2

Аd captandum respectum (лат.) – для снискания уважения.

3

Ифриты – в арабском фольклоре так обычно зовутся злые и мятежные джинны.

4

Йахуд, яхуд (араб.) – этим словом в Коране Мухаммед обозначает иудеев.

5

Кяфир или кафир (араб.) – атеист, язычник, шире – иноверец.

6

Diamant (фр.) – бриллиант.

7

Commedia dell'arte (ит.) – вид итальянского народного театра с участием актёров, одетых в маски.

8

La Tour d'Argent (фр.) – «Серебряная башня», старейший ресторан Парижа.

9

Saint James Paris (фр.)

10

Эвиденцбюро – управление военной разведки Австро-Венгрии.

11

Гуаньхуа (кит.) – язык чиновников или официальная речь, историческое объединение диалектов севера и юго-запада Китая. Гуаньхуа на Западе больше известен под именем мандаринского диалекта.

12

Франкирование – специальная маркировка на конверте, указывающая на сумму почтового сбора. Это, в свою очередь, означает, что за предоставляемый класс услуг был оплачен соответствующий тариф.

13

– Halt! Hände hoch! (нем.) – Стой! Руки вверх!

Content

АНОНИМYС
Каирский дебют. Записки из синей тетради

Пролог. Генерал Воронцов

Побег из Каира

Британский оборотень

Последний танец агента Аш–21

Полковнику никто не пишет

Смертельные гастроли

Мадемуазель Доктор

Эпилог. Старший следователь Волин

Примечания