Энтони Бёрджесс

Человек из Назарета

Лиане

ό ούν ό Θεός

δυνεζευξεν,

άνθρωπος μή

χωριζέτω [1].

Anthony Burgess

MAN OF NAZARETH

© International Anthony Burgess Foundation, 1979

© Перевод. В. Миловидов, 2022

© Издание на русском языке AST Publishers, 2024

Книга I

Глава 1

Много раз я собственными глазами видел, как казнят преступников, а потому описать способ, которым это делают в наши дни, для меня не составит особого труда. Хотя, для начала и исключительно из вежливости, я представлюсь читателю, с которым нам предстоит пройти бок о бок весьма долгую дорогу, причем в любую погоду – и в хорошую, и в ненастную.

Итак, я – Азор, сын Садока. По-гречески меня кличут по-разному: я и Псил, что означает Длинный (хотя я чуть ниже среднего роста), я и Лепт, то есть Тощий, хотя на самом деле склонен к полноте. Кто-то зовет меня Макарием, подразумевая, помимо прочего, мою якобы удачливость. Чем я занят? Пишу и рассказываю истории, перевожу для чиновников бумаги (я знаю латинский, греческий и арамейский), составляю на заказ письма и жалобы. Дружен я и с математикой, отчего богатый и весьма ненадежный, когда речь идет об оплате моих услуг, винный торговец Акатарт нанимает меня проверять и вести счета.

Теперь же я перейду к рассказу о распятии – в его истинном, физическом, так сказать, обличии.

Первым делом палачи подвергают осужденного бичеванию, после чего заставляют тащить на себе горизонтальный брус креста, на котором его впоследствии распнут. Тащить приходится от мастерской к самому месту казни. Там уже ждет своего часа брус вертикальный, закрепленный в земле прочно, словно дерево. Ладони, а иногда запястья преступника пронзают гвоздями, пришпиливая его таким образом к горизонтальному брусу, который затем поднимают и прикрепляют к вертикальной опоре на высоте от десяти до двенадцати футов[2]. Тут же палач одним-единственным гвоздем прибивает к вертикальной стойке ступни осужденного. Иногда, правда, чтобы страдальцу было на что опереться, на уровне чуть ниже его обнаженных ягодиц устраивают либо дополнительную перекладину, либо вбивают клин. После этого берут выбеленную дощечку, где на имеющих хождение в нашей провинции трех языках – арамейском, латинском и греческом – написано имя подвергаемого казни, а также кратко изложена суть его провинности. Раньше табличку устанавливали на самую макушку креста; теперь же, чтобы каждый интересующийся мог прочесть этот незамысловатый некролог, ее чаще прибивают внизу, у ног несчастного. Смерть, как правило, наступает вследствие удушья или отказа сердечной мышцы, но в некоторых случаях, когда осужденный выказывает излишнюю живучесть, охранники либо ломают распятому ноги металлическим прутом, что ускоряет его кончину, либо пронзают его бок копьем.

Наверное, следует добавить, что с осужденного предварительно сдирают всю одежду, и на кресте он висит абсолютно голым, что делает наказание не только жестоким, но и исключительно позорным.

Должно также сказать, что со временем некоторые нюансы казни стали зависеть от степени изобретательности офицера, которому поручалось ее осуществить. Правда, это имело место лишь в Иудее, которая находилась под прямым правлением римлян, в отличие от Галилеи, где был свой царь, пусть и не вполне свободный в своих решениях, но влиявший на то, как тамошнее правосудие распорядится судьбой преступника. Так, в Иудее на месте казни выкапывали узкое, но длинное, до шести футов, углубление, куда вставлялось некое подобие прочного деревянного ящика, открытого с обоих торцов – в этот паз и загоняли нижний конец вертикального бруса, который держался там очень прочно. А это означало, что преступник теперь должен был тащить на себе к месту казни не только горизонтальную часть креста, но весь крест целиком, что выматывало его в гораздо большей степени, и смерть наступала быстрее. Кроме того, это нововведение ускоряло и сам процесс – преступника клали на крест, и три палача, искушенные в деле распятия, одновременно принимались за дело – двое приколачивали ладони или запястья, а один, как правило самый сильный, занимался ногами, в чем ему иногда помогал мальчик, удерживавший ноги осужденного. В едином ритме закончив приколачивание стонущей от боли жертвы, палачи подхватывали крест и, подбадривая себя веселым гиканьем, вставляли его основание в деревянный паз, где тот стоял исключительно твердо и надежно, и лишь иногда, словно мачта корабля, поскрипывал и слегка раскачивался на сильном ветру, обвевавшем гору распятия.

Мне совсем не по душе этот способ расправы над государственными преступниками, и я совершенно согласен с Цицероном, который полагает данную форму наказания ужасной и недостойной цивилизованного общества. Но, справедливости ради, я просто обязан снять с римлян часто звучащее в их адрес обвинение, будто бы это они изобрели распятие и всячески поддерживают традицию его использования в качестве способа казни. Персы, правители империи Селевкидов, карфагеняне и даже евреи задолго до прихода римлян в Левантприбегали к распятию, расправляясь с религиозными и политическими отщепенцами, а также с ворами, пиратами и беглыми рабами. Рассказывают, что Дарий, царь Персии, подверг этой казни три тысячи своих врагов, живших в Вавилоне, а менее чем за два века до событий, о которых я собираюсь поведать, сирийский правитель Антиох Четвертый Эпифан подверг бичеванию и распятию неисчислимое множество выступавших против него евреев, причем сделал это в самом святом городе, Иерусалиме. А в Иудее, за восемьдесят восемь лет до рождения Иисуса, плотника и искусного проповедника, царь и первосвященник Александр Яннай расправился с восставшими против него фарисеями, использовав для их казни три тысячи гвоздей и две тысячи деревянных балок.

Тот, кому доводилось видеть эту казнь, кто слышал стоны умирающего, видел его сочащуюся кровью наготу, неизбежно задумывался о мере добра и зла, на которых зиждется наш мир, и, понимая, что должен осуждать преступление, за которое воздается распинаемому, и быть на стороне палачей, не мог не сочувствовать несчастному, ставшему жертвой того, что именуется справедливостью. Да, он совершил преступление, и, если бы не стал орудием зла, то, как добрый и порядочный гражданин, ходил бы сейчас по улицам, смеялся с приятелями в таверне, играл бы с детишками или, может быть, привел бы их к кресту, на котором мучился осужденный, и они вместе, из чистого любопытства, разбирали бы надпись на табличке с именем жертвы и названием преступления, которое совершил распятый. Но, с другой стороны, зло, совершенное умирающим, для него самого оборачивалось добром, иначе не стал бы он вполне сознательно рисковать собственной жизнью, обрекая себя на мучительную смерть. И, наконец, зло, учиненное палачами, было, в свою очередь, чревато добром, ибо ради чего, как не ради счастья и благополучия общества, ради его безопасности и благоденствия, совершали они свое кровавое деяние?

В мои цели не входит размышлять о добре и зле, о том, кто в этом мире прав и кто не прав, – нет у меня ни склонности, ни умений думать о таких материях. И все-таки я позволю себе заявить: наш мир и наше существование в нем покоятся на этих двух основаниях, и они, с одной стороны, находятся в неразрешимом противоречии друг с другом, а с другой, само это противоречие есть основа стабильности всего живущего в этом мире и даже всего созданного людьми. И я никогда не встречал человека, который смог бы оспорить эту мысль. Более того, некоторые философы, что живут в странах, где заканчиваются и начинаются маршруты наших верблюжьих караванов, видят в этом противоречии форму любви, подобной взаимной любви мужчины и женщины, и даже бог, как они его понимают, может быть богом только тогда, когда у него есть противник – только тогда бог обретает некое разумное равновесие, которое позволяет ему внимать молитвам страждущих. Это равновесие мы видим и в наших собственных телах, и оно обеспечивается гармонией между правым и левым, хотя некоторые и склонны утверждать, что это – не гармония, а скорее битва, а наше счастье и благополучие есть случайный результат временного перемирия в войне, которая никогда не закончится. В сфере мысли, как она утвердилась, по крайней мере, в наших средиземноморских землях, двойственно-противоречивая природа всего существующего перевыражена в терминах непрекращающейся борьбы между добром и злом, хотя сущность каждой из сторон конфликта осознать невозможно, ибо, как в случае с понятиями «правое» и «левое», а также «верх» и «низ», одно может быть понято лишь при наличии и с учетом того, что представляет собой его противоположность.

Пьяный человек не знает, где право, а где лево; чувство равновесия у него утрачено, он ежеминутно готов упасть, и вот – падает! Но временами, как уверяют некоторые, опьянение охватывает всю вселенную духа. Равновесие, установившееся между добром и злом, рушится, и, если некоторые из живущих с горечью и страхом ожидают конца времен, иные с радостью в сердце уповают на скорый приход новой эры. Первые уверены в скорой гибели человечества, вторые же надеются, что совсем скоро оно расправит крылья и взлетит, подобно птице или ангелу. Рвется связь времен. Несчастное человечество ищет знаков и предзнаменований, невесть откуда являются пророки, и все говорят о проклятии Вечности и скором пришествии Царства справедливости. А поскольку грань, отделяющая религию от политики, тонка и прозрачна, хаос вторгается и в земные законы. Фанатики, бунтовщики и убийцы уже не прячутся в тени; они смело выходят из укрытий и вершат свои темные дела – тут-то у палачей и прибавляется работы!

Именно таким было время, о котором я буду повествовать. Начало же моего рассказа относится к семьсот пятнадцатому году со дня основания великого Рима, а страной, где произошли события, о которых я поведаю, был Израиль – имя, одновременно означающее и царство духа, и обиталище тела (хотя истинное значение этого имени, как ни странно, связано с богоборчеством). Израиль представлял собой наиболее удаленную провинцию Римской империи, и звали ее римляне Палестиной. В самом начале периода, о котором пойдет речь, они правили в Палестине не сами, но через назначенного ими «царя».

Уж если я назвал себя рассказчиком историй, то самое время мне, отказавшись от пустых абстракций, которыми я вас до этого пичкал, соткать из слов живые фигуры – пусть они двигаются, говорят, носят свои одежды… Но для начала дам я себе волю и ударю, так сказать, по струнам своей арфы, чтобы нарисовать маленькую предварительную сценку – перед тем, как обратить ваши взоры к вещам более важным и серьезным.

И вот представьте – вы в одной из иерусалимских таверн, чьи стены и потолок увиты виноградом, совсем недалеко от места, где обычно проводят казни; сидите и слушаете, что говорит декурион по имени Секст, мелкая пешка среди офицеров римской армии. Он хорошо знает местную жизнь и местный язык и часто сопровождает приехавших из столицы империи знатных римлян в их прогулках по Иерусалиму. Сейчас он сидит за грубым столом, поверхность которого заляпана винными пятнами, и, несмотря на то что его примитивная натура полна презрения к иностранцам, он достаточно дружелюбен, а потому, заказав целый мех вина, угощает сидящих вокруг молчаливых бедных евреев, которые, потягивая из кружек, сидят и слушают его речи. Лицо и тело Секста покрыты изрядным количеством шрамов, полученных им, как видно, и в боях, и по тавернам, в пьяных драках, а его претензии на статус ветерана подтверждает единственный целый глаз – левый.

– Так вот, – говорит он, постоянно вставляя в свою речь местные словечки, а то и греческие, – наши солдаты стоят от кан до шам, то есть отсюда и дотуда.

Для убедительности он мокрым от вина пальцем рисует на крышке стола карту и продолжает:

– Вот от этой горячей вонючей кучи навоза – не то что меня достает жара, я ее легко переношу… Но эта вонь! Терпеть не могу вони… Ничего личного! А если кто и обижается, то я за него не дам и миски цветной капусты, этого вашего крувита… Так вот, мои маленькие йедидим [3], если от вашей кучи навоза идти туда, через Францию и Испанию, на самый край нашего грязного шатияха, то есть материка, то вы попадаете в Британию. Так она называется. Я везде побывал. И там, и там, и здесь. Римский орел раскинул свои крылья так далеко, что скоро, глядишь, треснет посередке…

Секст делает паузу, оглядывая сидящих, и продолжает:

– Да, жарко у вас. Хотя жару я переношу легко. А вот в Британии вы бы отморозили себе причинное место. Голые ублюдки, все в синей краске с головы до… Спасибо, счастье мое, сколько мы тебе должны? Так вот, эти ублюдки совсем нечувствительны к крио, то есть к холоду. Конечно, все зависит от воспитания, но мне больше по душе ваша вонючая братия… Никого не хочу обидеть, а за того, кто обиделся, я не дам и ломтика полусгнившего илтита, то есть лосося.

Секст обводит взглядом притихших евреев и вдруг взрывается:

– Эй! Ты что это, плевать вздумал? Плевать на стол и вредно, и глупо. Есть особый горшок, в него и плюй! А если ты не просто плюнул, а что-то имел в виду, когда плевал, то послушай внимательно! Шамах! Послушай! Слышишь топот за стеной? Это наши солдаты. Они повсюду, и, сколько ни плюй, они здесь останутся навсегда! Сколько ни плюй, ни тебе, ни другим вонючим евреям не сбить пыли, что мы поднимаем своими ногами в вашем грязном еврейском мире, в вашем мелухлах яхуди… Кто тут у вас царь? Я спрашиваю, кто тут у вас мелех. Ирод Великий? Так он же араб – что с той, что с другой стороны. Но он и еврей. А еще – друг императора Августа, которого я однажды видел собственными глазами, да будь он благословен… Хотя он же – бог, вот пусть сам себя и благословляет.

Секст сделал секундную паузу и провозгласил:

– Теперь вам все понятно, мои маленькие еврейские друзья? Держите свои плевки при себе. Мы пришли, мы здесь, и мы никогда не уйдем. Per omnia saecula saeculorum. Во веки веков и превыше всего…

А теперь я готов перенестись с вами в Каллирое, город, где царь Ирод Великий выстроил себе бани над целебными горячими источниками.

Глава 2

Ироду в тот момент шел семьдесят третий год. Тучный, с громадным животом, подверженный неистовым приступам бешенства, он стал виновником смерти многих, в том числе людей близких – мы бы сказали, если бы речь шла не о царе, дорогих. Ноги его никак не могли согреться, а боль в икрах едва не заставляла лезть на стенку – так он страдал. В те минуты, что я описываю, у него в гостях был прибывший из Рима Луций Метелл Педикул, и, после того как гость и хозяин насладились горячей баней, их провели в баню потогонную, где служитель мягким скребком принялся сгонять с их тел пот, смешавшийся с целебным маслом. Раб принес вино. Метелл принял кубок и заявил, что должен объявить царю нечто, и что, объявляя это, он желает выказать максимальное почтение к хозяину и его дому.

– Какое почтение, Метелл, между теми, кто сидит нагишом? Посмотри на мое брюхо. Хотя лучше не смотри. Именно там, в своем преклонном уже возрасте, я веду главные войны, хотя у меня есть и прочие поля сражений.

Взяв в рот немного принесенного вина, он выплюнул его на стоящего рядом раба и сказал:

– Ослиная моча. Принеси фалернского! – И, повернувшись к Метеллу, спросил: – Так что там у нас с почтением?

– Император говорит, – начал гость, – что великому правителю не к лицу превращать свою личную жизнь в публичное действо. Особенно в землях, основу существования которых составляет мораль! Прошу меня извинить, но именно это я был обязан передать.

– Показуха и лицемерие! – ухмыльнулся Ирод. – Мойте ручки перед едой, держите горшки и жаровни в чистоте! Все это идет от фарисеев! Грязные свиньи. Мораль не имеет никакого отношения к заботам правления. Кстати, это я узнал именно от римлян.

– Император Август, – мягко продолжал между тем Метелл, – использовал бы здесь слово цинизм. Он верит в добродетель не только жены кесаря, но и самого кесаря.

Почти бегом вбежали рабы с кувшинами фалернского. Ирод сделал несколько глотков, после чего сказал:

– Прошу тебя, Метелл, рассказать мне за обедом все, что ты знаешь о добродетели. Здесь же я должен заявить: у правителя нет иных забот, кроме забот управления. А начинаются они в семье. Император Август лишен удовольствия иметь свору сыновей и дочерей, которые только и мечтают, как бы половчее сорвать с него корону. Конечно, пришлось кое-кого и утихомирить. Но я люблю кровь не больше, чем император Август. Все, что мне нужно, – это мир и покой.

Они перешли во фригидарий, зал более прохладный. Метелл немного поплавал в бассейне, пока Ирод, тяжело отдуваясь, сидел и, поглощая виноград ягоду за ягодой, плевался косточками в стоящего сбоку от него раба. После этого, насухо вытертые, умащенные дорогими маслами и одетые в широкие тоги, хозяин и гость перешли в зал для приемов, где их прихода ожидало юное население сераля, принадлежащего царю, неподвижное, словно мебель. Чертыхаясь и прихрамывая, Ирод сел на место. Внесли кувшины с вином, фрукты, сдобренные специями колбаски, вертела с птичьей мелочью, оливки, корнишоны, поджаренный хлеб с сыром и прочие деликатесы, способствующие разжиганию аппетита.

Устроившись поудобнее, Метелл спросил:

– А что, палестинцы все так же больны своей историей? Их трудно убедить в том, что история, как и весь остальной известный нам мир, есть лишь одна из провинций Римской империи.

– Как я завидую твоим зубам, Метелл, – проговорил Ирод, с восхищением глядя на гостя. – Какие они сильные и красивые! Это ужасно, когда начинаешь терять зубы. – Сказав это, он обратил внимание на одну из женщин сераля: – А это что? – показал он на большой синяк, украшавший ее бедро. – Опять дрались? Вы дождетесь, что я принесу большой бич и отделаю вас всех, маленькие злобные сучки!

– Исаак, – задумчиво произнес Метелл. – Авраам. Моисей… Язык сломаешь, произнося эти имена.

– Пророки появились раньше римлян, – сказал Ирод. – Стоит об этом помнить. Царь Соломон, чей храм я перестраиваю, был уже немолод, когда Ромул и Рем еще сосали свою волчицу.

– Мы, римляне, не против местных религий, – покачал головой Метелл, – пока они не начинают конфликтовать с нашей верой в божественное происхождение императора. А жрецы этих религий обыкновенно оказываются весьма полезными для римского государства. Они ведь, как и мы, стремятся к жизни размеренной и спокойной.

– Обожествление императора не имеет никакого отношения к истинной религии, – проговорил Ирод, глядя с прищуром на крохотного жареного воробья, которого разделывал своими жирными пальцами.

– Ты говорил о пророках, – уточнил Метелл. – И до нас доходят эти разговоры. Расскажите-ка мне о пророках, ваше величество!

– Пророки… – ухмыльнулся Ирод. – Пророк – это человек, который предсказывает явление бога во всей его мощи и ярости. Он уверяет, что бог уничтожит грешников, и, если они не хотят этого, им следует перестать грешить. Пророк напоминает грешникам, что такое грех. Обличает их, клянет, требует прекратить и все такое прочее…

– А бог для них – это какое-нибудь бородатое, плохо промытое племенное божество?

– Да не стоит все это принимать всерьез, господин мой Метелл, – покачал головой Ирод. – И ты прекрасно это знаешь. От пророков – никакого вреда. В Палестине они всегда водились. Сами были святыми, а потому требовали святости и от других. Не бей свою жену. Не ешь свинину. Держи ногти чистыми. Никакого вреда, никакой опасности для римлян, если это именно то, о чем ты думаешь.

– Тогда чем пророк будет отличаться от того, кого называют мессией?

– Мессия? – задумчиво переспросил Ирод, глядя с прищуром на ягодичные мышцы двенадцатилетней девушки, которую для него отыскали в пригороде Дамаска. – Мессия очень сильно отличается от пророка. Во-первых, пророков существовало множество. Мессия же пока не появлялся – ни один. И не появится. Это всего лишь сон, не более того, господин мой.

Метелл пожелал узнать, что это за сон.

– Дурной сон, – ответил Ирод. – Примерно такой. Является человек – неизвестно откуда. Проповедует как пророк. Грехи там, раскаяние и прочие вещи. Но у него есть, так сказать, доказательства принадлежности к царскому роду. У него в жилах течет царская кровь, и он может это подтвердить. Как и любой из священников, он толкует Священное Писание, но придает ему совершенно новый смысл. Выворачивает наизнанку, так сказать. Что-то добавляет от себя, чтобы слова Писания стали другими, впрочем – не слишком изменились. Кто-то видит, как он ест свинину, что совершенно противоречит еврейским законам, но он потом появляется с каким-нибудь никому не известным древним текстом, скажем, от пророка Нахшона, сына Аминадава, где сказано, что свинину можно есть в период, когда у кузнечиков мор, если ветер дует с запада, а тамариск расцвел раньше времени. А еще он говорит, что пора строить новое царство, и народ ему верит, а потому следует за ним, чтобы разрушить старое.

– И как происходит разрушение, ваше величество? – спросил Метелл. – Откуда он берет армию?

– А его армия уже здесь, – покачал головой Ирод. – И не надо никого искать. Это – народ. Он забывает старые связи, предает старых правителей. Слепо верит в новое… А не заняться ли нам обедом? И как бы хотел развлечься господин мой Метелл? У нас здесь не хуже, чем в Риме. Могу предложить борьбу обнаженных девушек с очень длинными ногтями. Или, может, петушиные бои? Это будет потише, чем борьба, поскольку мы вырезали петухам голосовые связки, и они теперь дерутся молча.

– Спасибо! – отрицательно покачал головой Метелл. – А что, много нынче разговоров о приходе мессии?

– Не больше, чем обычно, – ответил Ирод. – Но и не меньше. Ожидание мессии – часть еврейского образа жизни. Семейное развлечение. Если мать семейства понесла, все ждут: родится мальчик, станет мессией; родится девочка – будет матерью будущего мессии. Поэтому семьи у евреев такие крепкие. Есть чем заняться.

– А если семья крепка, то крепко и государство, – кивнул Метелл.

– Дурные сны – невеликая плата за то, что мы имеем, – сказал Ирод и, подняв руку, пальцы которой были украшены тяжелыми кольцами, подал сигнал главному музыканту, тощему сирийцу с длинной бородой, и тот направил свой оркестр, звенящий цимбалами, флейтами, трубами и единственной, но громкой свирелью, в пиршественный зал.

Ироду же помогли взгромоздиться на носилки.

– Меня отнесут, – проговорил он. – И все из-за этой чертовой боли в икрах. Нет совершенства в мире – только отболели зубы, как заболели ноги! Это и называется старостью. Может, тебе тоже носилки? Или пройдешься пешком?

Метелл отрицательно мотнул головой:

– Пешком. Только пешком.

И они отправились. Обед был, как вы можете предположить, весьма обильным, и накрыт всего на двоих, хотя прислуживали обедающим человек двадцать под присмотром юного, но умелого мажордома в золоченых одеждах, который незаметно хлопал в ладоши, когда требовалось принести свежие салфетки, прохладной воды или подать новую порцию заливных телячьих мозгов для знатного гостя, прибывшего из самого Рима. Сами представьте, какие блюда могли бы подаваться на этом царственном банкете, и будьте уверены – все они были там, и подносили их, склонившись низко, обнаженные юные рабы с оливковыми телами. Ирод ел немного, хотя обильно потел; по рукам его и ногам пробегала судорога, он тяжело вздыхал, ругался и тяжелой ладонью, увешанной золотом, бил подававшего еду раба, который, как царю показалось, слишком громко дышал. Метелл украдкой наблюдал за ним. В этом и состояла его миссия – понять, насколько здоров или нездоров царь и как долго он еще сможет прожить. Ирод уверенно правил в Палестине, но после его смерти страна могла впасть в хаос, и римляне не могли допустить беспорядков в самой восточной части своей империи.

Этим вечером видения прошлого вдруг явились Ироду Великому: те, кого по его приказу убили, предстали перед ним, и среди них – его первая и любимая жена, Дорис, смерть которой была горькой необходимостью. Все эти тени прошлого неслышно двигались вокруг, шелестели в кустарнике, окаймлявшем террасу, выглядывали из-за стола и тут же растворялись в воздухе, стоило царю бросить внимательный взор в их сторону. А кто-то из них пел, и столь отчетливо, что Ирод легко распознавал голоса и, повернувшись к источнику пения, вдруг тяжело вздыхал и издавал стон. Через силу улыбнувшись Метеллу, Ирод извиняющимся тоном сообщил, что чувствует себя скверно, что завтра будет все хорошо, что его врачи – отменные тупицы, достойные только плетки… Метелл улыбался в ответ, ел, но почти ничего не говорил. Похоже, не стоило терзать царя разговорами о пророках и мессии. Это вредно для здоровья.

Глава 3

Рассказывают, что на десятый день месяца тишрей, во время великого праздника Йом-Кипур, который также зовут Шаббат Шаббатон, или Полный Шаббат, произошло нечто, от чего Захария потерял дар речи. Это был день отпущения и взаимного прощения грехов – ведь для того, чтобы заслужить прощение от Бога, ты и сам обязан простить всех, кто согрешил против тебя, причем сделать это от чистого сердца. И в этот день забывают о еде и питье, о плотских страстях, и каждый житель Израиля надевает новую кожаную обувь и пахнет сладко миром благовонным. Захария успел состариться, долгие годы служил он Богу, и в день, о котором я повествую, ему надлежало, к гордости и радости жены Елизаветы, которая была с ним одного возраста, исполнять в Храме Иерусалимском обязанности первосвященника. И вот, в полном облачении, он, слыша отдаленную музыку, подходит к Дому Всевышнего и оборачивается туда, где жена его Елизавета сидит с прочими дочерями Израиля, и он улыбается ей, а Елизавета отвечает ему улыбкой. Были они старыми и, к их горю, бездетными, но жизнь свою долгую прожили в любви и согласии.

И вначале в жертву принесли агнца, после чего, поскольку это был единственный день в году, когда первосвященнику дозволялось делать это, Захария прошел за занавесь, отделявшую Святая Святых Храма от его внешних покоев, и окропил священный огонь жертвенной кровью, добавив в нее щепоть благовоний. Когда же он совершал это под пение прихожан и священников, доносящееся из-за занавеси, то, к немалому своему удивлению, увидел вдруг возле алтаря юношу в простых одеждах – столь белых, что белизной своей они затмевали белизну одеяний первосвященника. Молодой человек был золотоволос, а кожа на его лице выглядела гладкой и чистой. С какой-то, как показалось Захарии, беспечной наглостью он чистил ногти маленькой заостренной палочкой, глядя на них с неким недоумением, словно только что получил ногти в пользование и пока не знает, как ими распоряжаться. Разгневанный, за малым не брызжа слюной, Захария шагнул к юноше, невольно разбрызгивая кровь из чаши, и заговорил:

– Кто ты? Что это? Как ты сюда попал? Кто пустил?

На эти слова первосвященника юноша отвечал спокойно на чистом наречии Священного Писания, и речь его звучала не просто правильно, а слишком правильно – так, словно был он иностранцем, который в совершенстве овладел чужим языком:

– Захария, священник Храма, разве не желал ты иметь сына от чресел своих? Ты и жена твоя Елизавета – разве не молили вы всю жизнь Господа, чтобы подарил он вам чадо? Теперь-то, наверное, вы уже смирились и ни о чем более не просите! Жена твоя слишком стара, и семя твое усохло.

Старик почувствовал, что сердце его вот-вот остановится.

– Да это же… – начал было он, – это же…

– Фокус? – улыбнулся юноша. – Фокус и обман? Ничего подобного, Захария. Не бойся. Поставь чашу, у тебя трясутся руки, и ты разбрызгиваешь кровь. Мне не нравится этот варварский обычай приносить в жертву животных – это жестоко, но со временем вы найдете более чистый способ выказывать свое почтение Господу. Теперь же внимай мне, друг мой! Твои молитвы были услышаны, и жена твоя, Елизавета, которой уже поздно иметь детей, все-таки понесет и родит тебе сына. Ты должен назвать его Иоанном – ты слышишь меня? Иоанном[4]! Сердце твое возрадуется, он же будет велик перед лицом Господа. Власть плоти будет неведома ему, ибо с самого рождения будет он преисполнен Святого Духа и многих сыновей и дочерей Израиля обратит в сторону их Бога и подготовит путь для того, чтобы явился нам Господь во славе своей. Ты понимаешь меня? Понимаешь то, что говорю тебе?

– Мне не понять этого, – простонал Захария. – Ты лжешь. Слова твои – слова дьявола. Изыди, Сатана! В день искупления всех грехов сам отец греха явился в Храм, чтобы искушать меня. Прочь с глаз моих! Своим присутствием ты оскверняешь трон Всевышнего.

Юноша был не столько разозлен, сколько смущен словами первосвященника. Отбросив палочку, которой он чистил ногти, юноша погрозил пальцем Захарии и проговорил:

– Послушай меня! Имя мое – Гавриил. Я – архангел, и место мое – у престола Господня. Я послан сообщить тебе благую весть, и я сделал это. Ты же не имеешь никакого права называть меня Сатаной и сомневаться в моей правдивости, ибо устами моими движет Господь. А потому ждет тебя наказание: немота поразит тебя – вплоть до того дня, когда свершится воля Бога. Ты не поверил моим словам, так будь же и ты нем как рыба. И знай, глупый старик, в должное время сбудутся мои слова!

Захария попытался что-то сказать, но из его уст вырвалось лишь невнятное бормотание. Юноша же, архангел, кивнул с довольной улыбкой, но без злобы, после чего стал растворяться в воздухе на глазах задыхающегося от волнения священника. Как потом рассказывал Захария, последним, что исчезло перед его взором, были аккуратно вычищенные ногти архангела. Первосвященник почувствовал, что сердце его вот-вот остановится, а потому, отчаянно хватаясь за занавесь, вышел из внутренних покоев Храма наружу, к людям, и увидел волнение и крайнюю озабоченность в их глазах. Напрасно пытался он хоть что-то сказать – только мычание вырывалось из его рта. Священники окружили его, и он поспешил жестами показать, что с ним случилось, – даже, к стыду своему, стал размахивать руками, словно крыльями, и показывать рост явившегося ему юноши-архангела.

– Видение? – вопрошали священники, хмурясь. – В чем же его смысл и суть?

Ответом им было лишь мычание.

Захарию вывели из Храма, и снаружи, под колоннадой, он увидел жену свою, Елизавету, которая ждала его. Елизавета отметила в глазах Захарии неизбывную радость, которая боролась со страхом, и поняла, в чем ее причина. Ей, как женщине, мир истины и реальности был гораздо ближе, чем большинству мужчин. И ей совсем не показалось невероятным то, что в священном месте, куда даже первосвященнику закрыт доступ во все дни, кроме этого, единственного дня в году, либо сам Господь, либо его посланник говорил с ее мужем и вселил радость в его сердце. И Елизавета понимала причину этой радости. Потому что этому могла быть лишь одна причина. Она прошептала на ухо Захарии заветное слово, и он, промычав нечто нечленораздельное, закивал. Елизавета же повела его домой, вслед за ними устремились и прочие из тех, кто был в Храме, а какие-то сирийские солдаты в римских доспехах, попавшиеся им навстречу, начали смеяться и жестами показывать – эти еврейские ублюдки опять напились в своем так называемом храме.

Как только добрались они до своего жилища, Захария принялся не торопясь, ровными аккуратными буквами, записывать все, что с ним произошло за занавесью в алтарном помещении Храма. Елизавета прочитала записанное, кивнула и заговорила:

– Не будет ли греха на мне, если не поверю написанному? Блаженна я перед женами, ибо все надеются, но не ко всем приходит. Но зачем Господь избрал женщину, которой уже не время рожать? Он мог бы взять и девственницу! Воистину, Бог наш – веселого нрава, и, веселясь, он указал на меня! Я думаю, должно нам ожидать скорого прихода Мессии, ибо читала я в Писании, что дева понесет младенца и он явится в мир. Нам же дано иное – от нас пойдет не Мессия, а провозвестник его, предтеча. И правда твоя и архангела – имя ему будет Иоанн. Как хорошо, что успел ты записать то, что видел, и ничего не забыл. Я же стану слушать себя, и, как только явятся знаки того, что я понесла, то скроюсь я от посторонних глаз. И все эти девять месяцев стану я говорить за нас двоих. О, не нужно об этом писать!

И они радостно и с любовью протянули друг другу руки свои.

Обряд искупления на празднике Полного Шаббата обычно заканчивался следующим образом: брали козла отпущения, нагружали его всеми грехами, которые к этому времени накопились в душах людей, подводили к скалистому обрыву, находившемуся недалеко от Иерусалима, и сталкивали вниз. Козел летел с обрыва и разбивался о камни, заканчивая жизнь в боли и мучениях. Козлу давали имя Азазель, и имя это принадлежало демону, жившему в пустыне, о чем сказано в шестнадцатой главе Книги Левит. Римляне, задолго до времен, о которых я рассказываю, также использовали невинное существо как средство освобождения от грехов, хотя в их случае это был человек, а не животное. Перед римлянами стояла проблема – кого выбрать? Когда же речь шла о животном, такой проблемы не возникало. Но в день, когда Захарии явилось видение, избранный для жертвоприношения козел сбежал. Его охраняли в саду Иерусалимского Храма двое слуг и, когда, привлеченные шумом, доносящимся от Храма, они отправились посмотреть, что происходит, козел перегрыз веревку, которой был привязан, и исчез. Пришлось искать другого козла.

Глава 4

Теперь же движемся мы на север Иудеи, в провинцию Ха-Галиль, или Галилею, но не в северную ее часть, украшенную горными пиками и ущельями, а в Нижнюю Галилею, где горы не столь высоки и где стоит город Назарет. Здесь, в Назарете, жил крепкий еще мужчина средних лет, не отмеченный ни чувством юмора, ни особо развитым воображением, но, вне всякого сомнения, добрый человек, которого звали Иосиф. Был он плотником. Среди полезных и красивых вещей, которые Иосиф создавал, были деревянные плуги, и некоторые из них, как говорят люди, используются по сей день, но, как правило, он изготавливал все, о чем ни попроси, – стол, табурет, шкаф, аналой, хомут, трость. Умел он сделать даже шкатулку для украшений и прочих драгоценностей со встроенным в крышку тайным запором, секрет изготовления которого он выведал у какого-то персидского мастера. В те времена, о которых я рассказываю, имел он двух юных учеников, которых звали Иаков и Иоанн. И вот однажды Иаков, утомленный пилой и тесалом, заявил, что более всего на свете хотел бы стать великим царем или каким-нибудь иным знатным человеком и целыми днями ничего не делать, а лишь есть медовые леденцы да запивать их шербетом из драгоценного кубка, на что Иосиф, повернувшись к нему, сказал:

– Ну что ж, подобным образом ведут себя новые цари, вроде Ирода Великого. Ничего не делают, а только наливаются жиром, да так, что неспособны уже предаться главному для себя развлечению – бить плеткой рабов. Но истинные цари Израиля были не таковы. Они владели ремеслом, работали так же, как работаем мы, а то и больше. Для вас же все это пока игра, но вы научитесь, дайте лишь время! Разве царь Давид не пас овец? А я? Я ведь из рода Давидова, но я горжусь тем, что я – плотник. И вам, юноши, надлежит со временем научиться этой гордости. Руки ваши затвердеют – не то что мягкие и пухлые ручонки знати! Они познают все породы дерева и способы, которыми можно придать дереву любые формы. И думать забудьте, мои мальчики, о вещах, которые кому-то покажутся приятными, – о том, чтобы, жеманно пощелкивая холеными пальчиками, что-нибудь покупать и продавать в галантерейных лавках Иерусалима, пропахших нежным мылом. Нет более приятного запаха, чем запах кедрового дерева! Вот в чем суть истинной жизни, и вам нужно об этом знать – так же хорошо, как об этом знаю я.

Сказав это, Иосиф извлек из шкафа аккуратно обработанные куски дерева с заранее выпиленными шипами и пазами, чтобы показать юношам, как плотники скрепляют доски в единое сложное целое, и долго наставлял их – как расклинивать дерево, врезать шип, как делать рифленый стык. Отлично, мальчики, бормотал учитель. А здесь нужно совсем по-другому, здесь – врубка шипом в гнезде, тупица! Вот, теперь хорошо!

В мастерской, освещенной через открытую дверь, потемнело, и Иосиф, прищурившись, посмотрел на темную фигуру, возникшую в дверном проеме.

– А, госпожа моя, Анна! – произнес он приветливым голосом. – Ты хорошо выглядишь. И чувствуешь себя хорошо, верно?

– Увы, ты ошибаешься, Иосиф, – проговорила посетительница. – И ты в этом убедишься. Могу я оторвать тебя от дел?

– Значит, ты пришла ко мне не как заказчик?

– Нет, – ответила Анна. – Причина совсем иного рода.

Иосиф повернулся к ученикам и сказал:

– Могу я доверить вам эту работу? Нужно очень аккуратно обстругать вот эти доски. Очень аккуратно, без особого нажима.

После чего провел посетительницу в маленькие покои позади мастерской, крайне простые по убранству и отлично приспособленные для жизни немолодого холостяка: спальня, крохотная гостиная и выход во двор, где под дровяным навесом устроили кухню. Налив в чашу немного вина и протянув его Анне, Иосиф внимательно посмотрел на гостью. Та сильно похудела и выглядела старше своих лет. Недавно она овдовела.

– Твой муж был хорошим человеком, – сказал Иосиф.

– Иоаким, – кивнула Анна, – лучший из людей. И на похоронах говорили чистую правду: маленький, но драгоценный бриллиант дома Давидова.

– Хотел бы я, чтобы такое сказали и на моих похоронах, – сказал Иосиф. – И о тебе, конечно. Но тебе до этого еще далеко.

Плотник иногда может быть вполне учтивым.

– Не так уж и далеко, – покачала головой Анна, и, внимательно посмотрев на ее бледное лицо, прорезанное морщинами страдания, Иосиф в душе своей не мог не согласиться. – Болезнь моя совсем меня измучила. Иоакима она уже свела в могилу, и вскоре я последую за ним. Поэтому я и пришла. Дело касается моей дочери.

– Ты хочешь, чтобы я стал ее опекуном? – спросил Иосиф.

– Нет, – отрицательно покачала головой Анна. – Я хочу, чтобы ты стал ее мужем.

– Позволь налить тебе еще вина, – предложил после небольшой паузы Иосиф.

Он налил немного вина в чашу, которую держала в своих ладонях гостья. Налил и себе, после чего сказал:

– Ты же хорошо знаешь, что я неспособен быть мужем. Ничьим. Когда эта мастерская еще принадлежала моему отцу, я был ранен. Постыдная рана, но из-за этой раны я не могу иметь дела с женщиной – как мужчина, если так можно выразиться.

– Я слышала об этом, – кивнула Анна, – но никогда не верила. Конечно, я замечала, что у тебя нет желания общаться с женщинами, но я просто думала, что ты не хочешь к ним прикасаться.

– И тем не менее ты просишь меня жениться на твоей дочери.

– Да, потому что скоро она останется совсем одна, и что у нее будет за будущее без мужской защиты? А муж даст лучшую защиту – и перед людьми, и перед законом. И пусть тебя не слишком тревожит то, о чем ты мне рассказал. Это для нее не имеет ровным счетом никакого значения, потому что она дала клятву хранить свою девственность.

– Сколько ей лет? – спросил Иосиф. – Тринадцать? Четырнадцать? Вряд ли столь юное создание достаточно хорошо знает свое сердце!

– Она знает свое, и очень хорошо. Девственность – это то, что мило Господу нашему.

– Когда-то я был полон огня, – проговорил Иосиф, – но теперь он потух. Огонь – опасная вещь. Жаркому огню я предпочитаю холодный свет. В нем – Господня благодать, говорю я себе. А теперь представь: тринадцатилетняя девочка. Огонь в ней еще даже не загорался. А что она скажет о милой Господу девственности, когда огонь забушует в ее крови?

– Ей четырнадцать, – сказала Анна, – а скоро будет и пятнадцать. И мы долго говорили с ней об этом. Она понимает, что это такое – отказаться от надежд, связанных с жизнью плоти. Эти надежды питают почти все женщины Иудеи, но – не она. Она готова отказаться даже от детей, избраны они Богом или нет. Она – хорошая, скромная девушка. Отличная хозяйка, проворная и умелая. А тебе в доме нужна женщина, если судить по твоей одежде.

– Это старая куртка, я надеваю ее в мастерской.

– И тем не менее нельзя ходить в таком рванье. А кто готовит тебе еду?

– Утром я ставлю тушиться мясо с овощами, и к обеду его можно есть.

– Она умеет готовить кое-что и получше тушеного мяса, – покачала головой Анна.

– А мне оно нравится, – возразил Иосиф, – хотя и не всегда. – Он посмотрел на Анну и, в очередной раз прокрутив в уме то, что она сказала, произнес: – Итак, не женщина, а девочка. То есть ты предлагаешь мне приемную дочь.

– Нет! – твердо возразила Анна. – Именно жену. Причем с приданым. Главное – она получит защиту, которую может дать только брак. Конечно, кто-то скажет – странный брак. Но у нас в Галилее много таких союзов. И будет еще больше, пока земля полнится слухами о конце света и приходе Небесного Царства. В обычном браке рождаются дети, но нужны ли дети сейчас, в конце времен?

– Не верю я в эти разговоры, – сказал Иосиф, почесав подбородок, покрытый жестким волосом. – Люди поболтают и бросят. Я был еще ребенком, когда об этом говорили на каждом углу. И что? Чем все кончилось? Посходили с ума от страха – и все!

Он помолчал, обдумывая происходящее.

– Итак, ты предлагаешь мне жену, – заключил он. – Любовь без страсти. Брак, освященный не детьми, но чистотой… Ну что ж, можешь считать меня женихом. Хотя в таком браке это будет длиться вечно.

– Приходи к нам вечером, – сказала Анна. – Она приготовит тебе обед.

– А ты уверена, что она разобралась со своим сердцем? – спросил Иосиф. – И действительно хочет того, о чем ты говоришь?

– О да, хочет, – ответила Анна.

Девушку звали Мария, а точнее – Мириам, как сестру пророка Моисея. Была она хорошеньким созданием с нежным личиком и быстрыми движениями; иногда могла вспылить, хотя и не со зла. Жениховство Иосифа состояло в том, что вечерами, после работы, он приходил в дом Анны, которая уже не могла вставать с постели, и сидел возле нее, пока дочь либо шила или штопала, либо возилась на кухне. У них имелось двое слуг – старая Элисеба и вечно ворчащий Хецрон, который следил за огородом и делал, когда появлялось настроение, какую-нибудь мужскую работу по дому. Была еще ослица по кличке Малка и пес Шахор, посаженный за домом на цепь, – страшный любитель побрехать, а также множество кошек различного возраста и цвета. Однажды, незадолго до своей кончины, Анна сказала Иосифу:

– Этот дом – приданое моей Марии.

– Ты хочешь сказать, что я должен сюда переехать? Я об этом не думал.

– Не можешь же ты забрать ее в свою лачугу, заваленную стружками.

– Моя мать, отец и я, – начал было Иосиф, но вспомнил, что после смерти отца сам увеличил размеры мастерской, а жилые помещения сделал поменьше. Подумав, он кивнул: – Понимаю. Хотя люди и станут болтать всякое. Кстати, нет ли у Марии братьев или иных родственников-мужчин, которые стали бы требовать свою долю?

– Закон Моисея утверждает однозначно: собственность родителей переходит к дочери.

– Понятно, – кивнул Иосиф.

Мария в этот момент оторвалась от его старой рубахи, над которой трудилась с иголкой и ниткой, и дружески улыбнулась. Иосиф понимал, что стареет. Хотя был он еще силен и строен, но по утрам донимали его боли в ногах, волосы редели, а борода стала совсем седой. Юная Мария о жизни знала мало, а он совсем не мог научить ее чему-нибудь – за исключением, быть может, как строгать клинья или соединять пазы с шипами. Но это вряд ли могло ее заинтересовать.

Когда же Анна умирала, Мария, хоть и окруженная родственниками и слугами, в первый раз повернулась к Иосифу, ища успокоения в объятиях суженого. Она рыдала, что было естественно, а он, желая утешить ее в горе, осторожно обнял и прижал к груди с таким расчетом, чтобы она не видела сцену смерти – несмотря на то, что за полгода до этого она стояла у постели умирающего отца.

После похорон Мария стала хозяйкой в собственном доме, а Иосиф каждый вечер приходил к ней, и с ними сидела, словно дуэнья при Марии, старуха Элисеба. Иосиф приносил Марии подарки – как правило, изящно изготовленные шкатулки с секретными замками, она же пекла что-нибудь вкусное для него и его учеников. Отношения между ними были самыми дружескими, и ни одного сердитого слова не звучало в их комнате – разве что от Элисебы.

Глава 5

Однажды ясным солнечным днем Мария сидела в одиночестве в комнате и чесала шерсть. Она все еще носила траур, но это не мешало ей радоваться солнцу и свету. Пела она известную в Галилее песню о царе и девах, играющих у фонтана. В огороде пели птицы, а за домом лениво лаял Шахор. У ног Марии, изредка шевеля дранными в славных битвах ушами, мирно спал самый старый из живших в доме котов, Катсаф. Неожиданно он дернулся и проснулся, словно увидел то, что Марии было видеть не дано. Яростно шипя, кот в ужасе бросился вон из комнаты в огород и забрался там на самое высокое дерево.

– Глупый старый Катсаф, – всплеснула руками Мария. – Опять тебе что-то приснилось.

И тут она увидела.

Мария увидела юношу в белых одеждах, с коротко стриженными золотыми волосами и гладким лицом, который стоял перед ней, прислонившись к комоду, недавно изготовленному для нее Иосифом. Улыбнувшись, юноша произнес:

– Ангел Господа нашего приветствует тебя, Мария!

– Но как ты… Кто… – едва могла выговорить Мария. – Что это такое, и откуда ты…

Старый Шахор на заднем дворе бешено лаял.

– Как он шумит, – произнес юноша.

И лай тотчас же прекратился. Юноша же продолжил:

– Радуйся, благодатная. Господь с тобою, дитя!

– Кто ты? – спросила Мария, вся дрожа.

– Я архангел Гавриил, и место мое – у престола Господня. Не пугайся, благословенна ты между женами. Верь же тому, что может показаться невероятным: понесешь ты во чреве своем и произведешь на свет сына, коего наречешь Иисусом. И будет он велик среди людей, и звать его станут Сыном Всевышнего. И Господь отдаст ему трон Давидов, ибо, если он твоей крови, то и крови Давидовой. И будет он вечно царствовать в доме Иакова, и не будет конца его царствию. Отбрось свое недоверие – так же, как отбросила ты свой страх. Я – посланник истины Господней!

– Но, – проговорила Мария, – это невозможно! Я не знаю…

– Ты не знаешь, что есть мужчина, – подхватил архангел, – и ты поклялась, что вовек не узнаешь. Но для Святого Духа нет ничего невозможного. Святой Дух низойдет на тебя, и сила Всевышнего осенит тебя. В это ты веришь, Мария? Веришь ли ты?

– Я не могу даже подумать об этом, – пролепетала девушка.

– Послушай, Мария! – сказал Гавриил. – У тебя есть родственница, Елизавета, двоюродная сестра твоего отца. Она – жена священника Захарии. Они оба знают, но только один из них способен говорить о том, что ей предстоит. Хотя она уже стара и давно вышла из возраста деторождения, удалось ей понести сына. По принятым у вас подсчетам, она уже на шестом месяце. Видишь, нет ничего невозможного для Господа нашего. Узнай все сама. Отправляйся к ней. Она расскажет тебе о чуде, которое постигло ее, а ты расскажешь о своем. Но только ей, и никому более.

– Но, – нерешительно начала Мария, – я же должна рассказать…

– Рассказать плотнику? – спросил Гавриил. Он коснулся ладонью комода, после чего попытался качнуть его. Комод твердо стоял на своих ножках. – Всему свое время. И нет нужды торопиться.

Затем он взглянул на огород, где Катсаф, спрыгнув с дерева, пробирался по траве, широко раскрытыми глазами глядя на архангела. Вероятно, подумала потом Мария, архангел источал запах валерьяны или иной какой травы, милой котам и кошкам, потому что Катсаф приблизился и принялся обнюхивать незнакомца. Раздалось страстное урчание, и кот стал тереться о ноги архангела, жмурясь от удовольствия и задрав хвост.

Гавриил же улыбнулся Марии и произнес:

– Не останется у Бога бессильным никакое слово!

Мария, до этого момента не смевшая даже пошевелиться, встала и сказала:

– Вот я, стою перед тобой. – А потом: – И вот я, преклоняю колена.

Но Гавриил запротестовал:

– Ты не должна кланяться передо мной. Это мне, твоему вестнику и слуге, надлежит склониться пред тобой.

На этот раз запротестовала Мария.

– Хорошо, – с улыбкой произнес Гавриил. – Никто из нас никому не станет кланяться.

Но, похоже было, он ждал, когда Мария скажет свое последнее слово, ибо стоял, наблюдая, как, обуянный восторгом, вьется у его ног Катсаф.

Мария же нашла слова и проговорила:

– Смотри на меня! Вот я, перед тобой, раба Господня, и да будет мне по слову твоему!

Гавриил улыбнулся. Вновь залаяла собака – знак того, что гость собирается покинуть Марию. Мгновением позже он уже исчез, а Катсаф, который до этого терся о ноги гостя, потерял равновесие и неуклюже завалился на бок, продолжая тем не менее довольно урчать, и это его урчание убеждало Марию в том, что произошедшее с нею было не сном.

Вечером, когда пришел Иосиф, чтобы поесть баранины, приготовленной с луком на вертеле, а после этого фруктов, она сказала, что должна отправиться в Иудею, чтобы навестить там свою родственницу, Елизавету. Мария рассказала о своем сне, в котором Елизавета призывала ее (такой сон она и вправду видела, несколько лет назад, и тогда Мария к Елизавете не отправилась). Может быть, в снах и не было ничего особенного, но ведь Писание (хотя она и знала его плоховато) говорит совсем противоположное, верно? Но так или иначе сон вполне мог быть ей напоминанием о ее обязательствах перед родственниками, особенно ввиду предстоящей свадьбы. Она должна позвать на свадьбу и саму Елизавету, и мужа ее, Захарию.

– Я должен отправиться с тобой, – сказал Иосиф, – и быть тебе защитой. Считай, что я настаиваю на этом.

Мария же напомнила Иосифу, что, поскольку они еще не женаты, настаивать он не имеет права. Он должен остаться и работать у себя в мастерской – он же плотник (она воочию увидела, как губы Гавриила произносят это слово, и едва не вскрикнула). Она же, взяв с собой Хецрона, отправится в Иудею. Живет Елизавета в пригороде Иерусалима. Поедет же Мария на ослице, а Хецрон пойдет рядом с ней, пешком. Путь недальний, и отправятся они с караваном, что выходит в ближайший Йом-Ришон, то есть в ближайшее воскресенье. Хорошо, но только пусть она гостит там не слишком долго, а то он начнет волноваться.

И вот она отправилась на юг, радуясь ясной весенней погоде, и пришла в дом Захарии, который не слишком изменился со времен ее детства – разве что тогда деревья были большие… Но она немало удивилась, когда жующий что-то слуга вышел из ворот и сказал ей:

– Моя хозяйка нездорова и не хочет никого видеть.

– То есть, – отозвалась Мария с твердостью в голосе, которой раньше у нее не было, – ты хочешь сказать, что тебя отвлекли от обеда и ты не расположен выполнять свои обязанности?

– Таков приказ. Никого не пускать.

– Скажи ей: приехала Мария, дочь Иоакима из Назарета, что в Галилее.

– Она не принимает!

– Довольно с меня! – резко проговорила Мария. – С дороги!

И с решительностью, о существовании которой и не подозревала, она проследовала мимо слуги, и тот, разом проглотив все, что жевал, оторопело отошел в сторону, пропустив Марию в дом.

В передней никого не было, но Мария позвала, и вскоре из-за занавески выглянула Елизавета. Радостно улыбнувшись Марии, она вышла навстречу ей с распростертыми объятиями. Мария заметила, что одежды на Елизавете гораздо свободнее, чем обычно носят женщины ее возраста.

– Я знаю, что у тебя под одеждами, – сказала Мария. – Значит, это правда! Будь же благословен Господь наш!

– Но откуда ты знаешь? – спросила Елизавета. – Кто тебе сказал?

– Ангел Господень, – ответила Мария таким тоном, словно встречаться с ангелами для нее было обычным делом. – Но он сообщил мне еще об одной вещи. Не менее чудесной.

– Нет! – возразила Елизавета. – Более чудесной! Гораздо более чудесной!

Она сразу же поняла суть этой более чудесной вещи, и не только она, но и ребенок, живущий в чреве ее, ибо взыграл он в своем убежище, словно от великой радости. Елизавета возложила ладони на живот свой и легонько прижала, словно испугалась, что ребенок вырвется на свободу с возгласом аллилуйя на устах.

– Вот где истинное чудо! – провозгласила Елизавета. – Блаженна ты среди жен, и блаженно дитя, что понесешь ты в чреве своем. И на меня пало благословение Божье, ибо мать Господа нашего явилась мне. Благословенно и мое дитя, ибо надлежит ему приготовить мир к явлению Бога.

Считается, что именно в эти дни, когда гостила Мария у Елизаветы, сложила она песню, что была одновременно и молитвой. Однажды утром, когда кормила она цыплят, слова явились ей:

– Душа моя прониклась величием Господа моего, и возрадовалась я, провидя Спасителя, ибо бросил он благосклонный взор на самую скромную из рабынь своих. И узнала я от него, что благословенной буду я в чреде поколений, и сила его и слава снизойдут на меня [5].

И замолчала Мария, словно ей требовалось время, чтобы сердцем своим принять то, что было дано ей. Слова же ее записал Захария, который за время своей немоты стал изрядным писателем, и занес молитву Марии на табличку, которую позже, всю в пыли, нашли в доме его, когда ни его, ни жены его уже не было в живых. Мария же два дня спустя продолжила, поглаживая одного из двух осликов, пасущихся за домом на свежей траве:

– Да святится имя его! И милость его прольется на поколения тех, кто страшится его. Руки его – это руки, полные мощи. Он рассеял гордых в сердце своем, низложил сильных с престолов их и вознес смиренных. Насытил он алчущих, а богатых отпустил с ничем.

И уже через несколько дней, собирая цветы, завершила она свою песнь-молитву:

– И принесет он свободу Израилю, и выполнит обещание свое, данное отцам народа нашего, и будет вечно милостив к семени Авраамову. Аллилуйя! Аллилуйя!

Захария, хоть и был поражен немотой, здоровьем отличался отменным и аппетита не терял. Однажды за обедом он принял самое деятельное участие в разговоре, который его жена вела с родственницей своей, – кивал, хмыкал и посвистывал всякий раз, когда разговаривавшие ждали от него поддержки.

– Думаешь, он поверит? – спросила Елизавета, проглотив изрядную порцию жареной рыбы.

– Поверит! Ведь и к нему явится ангел Господень.

Захария, услышав эти слова, скорчил гримасу ужаса, показывая, какого страха он натерпелся, когда встретился с архангелом.

– Все свершится в свое время и по воле Господа, – проговорила Елизавета. – Сначала ему предстоит пройти испытание сомнениями. Однако наш Господь – большой шутник, если устроил так, что и его сын, и тот, кто должен провозвестить его приход, зачаты там, где зачатие невозможно. И родятся эти дети не из похоти, не из страстных объятий, но из чрева, не знающего мужского семени, и чрева, давно иссохшего. Я думаю, Захария, тебе следует это именно так записать.

Муж ее кивнул – раз, другой, третий, после чего издал гортанный звук, словно собирался заговорить. Но это, увы, была лишь рыбная кость, застрявшая у него в горле.

Похлопав Захарию по спине, Елизавета спросила:

– А что твой Иосиф? Способен он понять пути Господа нашего?

– Он – хороший человек, и почти святой. Но он – простой плотник, а не пророк или поэт.

– Он знает, зачем ты здесь?

– Я сказала ему, что ищу твоего благословения перед свадьбой. В конце концов, ты – моя ближайшая родственница. И я предупредила Иосифа, что некоторое время поживу у тебя.

– Да, – согласилась Елизавета. – Осталось совсем немного. И хорошо, что ты будешь со мной, когда все произойдет. А когда ты отправишься домой, новости побегут, опережая тебя, и твой Иосиф будет готов к тому, чтобы поверить в то, что ты ему расскажешь.

– Готов, да не вполне, – покачала головой Мария. – Наверняка и разочарование испытает, и в ярость впадет. Но я буду молить ангелов Господних, чтобы…

– Чтобы что, дитя мое?

– Чтобы ярость и разочарование его были недолгими.

А Захария все кивал и кивал.

Впрочем, новость о том, что Елизавета носит под сердцем дитя, уже достигла Назарета. Однажды утром, занимаясь перед дверями своей мастерской шлифовкой воловьего ярма, Иосиф разговаривал об этом c неким Иоафамом, средних лет булочником, который известен был своим скептическим складом ума.

– Немало глупостей приносят в Назарет караваны из Айн-Карема, – сказал булочник.

– Но не меньше и правды, – отозвался Иосиф. – И вот что я тебе скажу. Мне кажется, Мария знала об этом.

– Но каким образом? – спросил стоящий рядом другой человек, по имени Исмаил. – Увидела это во сне?

– А почему бы и нет? Мы много чего узнаем из снов.

– И все-таки это какое-то безумие, – не унимался Иоафам. – Это что, та Елизавета, которая замужем за этим, как его – немым священником?

– Ну да, – ответил Иосиф. – Троюродная сестра Марии.

– Все равно не верится, – ухмыльнулся Иоафам. – Как будто Господь у них на побегушках. Раз – и священник онемел! Другой раз – и вот вам, он уже папаша!

– Нет никакой гарантии того, что будет сын, – сказал Исмаил. – Они, наверное, ходят, раздувшись от важности – вот как Господь к нам милостив. А потом раз – и дочка!

– Вряд ли Господь станет заморачиваться из-за дочки, – предположил Иоафам. – И все-таки, каким образом он сообщил эту новость священнику? А тот – своей жене? Ведь он же немой.

– Она умеет читать, – ответил Иосиф. – Я это точно знаю. Он наверняка все записал, а она прочитала. У них очень дружная семья. И не бедная. И, кстати, они родня царю. Далекая, но – родня.

– Это ни о чем не говорит, – покачал головой Иоафам.

И, секунду помолчав, спросил:

– И когда же ты нас пригласишь на свадьбу?

– Еще не скоро, – отозвался плотник. – Мы только что обручились.

– Только что обручились, – с нарочитой важностью произнес Иоафам, – а зазноба твоя уже укатила.

– Поосторожнее, – предупредил Иосиф, взвешивая на руке отполированное ярмо. – Поосторожнее, Иоафам. Всему есть пределы.

Исмаил, старик со впалой грудью, принялся кашлять.

Иоафам и здесь нашел, к чему привязаться.

– Вот оно, напоминание о том, что все мы смертны. Как это говорится? «Помни, несчастный! Кашель – это звук пилы, разрушающей древо твоей жизни»…

– Что-то я не помню такого стиха в Писании, – откашлявшись, проговорил Исмаил.

– Это я только что придумал. Я – пророк Иоафам.

И, ухмыльнувшись в последний раз, булочник повернулся и пошел на противоположную сторону улицы, к своим противням.

Глава 6

Когда же Елизавете пришло время родить, повивальных бабок явилось гораздо больше, чем было необходимо. Сошлись и съехались они со всей округи, и каждой страшно хотелось принять участие в столь необычных родинах, или хотя бы быть рядом, чтобы увидеть то, что всякий здравомыслящий человек посчитал бы невозможным, невероятным и, строго говоря, нереальным. Конечно, такого рода случаи могли быть описаны в книгах, но повивальные бабки, как правило, книг не читают. Конечно, что-то подобное мог в своих книжках вычитать Захария, священник, но он оставался нем и, как знали бабки, уже начинал впадать в старческое слабоумие. Тем не менее все признаки того, что Елизавета готовится родить, были налицо – большой живот ее судорожно напрягался, она обливалась потом, когда схватки накрывали ее, – такое не изобразишь, не притворишься.

А затем, довольно легко, Елизавета разрешилась мальчиком. Крепким и таким большим, какого бабки никогда еще не видели. Когда малышу обрезали пуповину, связывавшую его с матерью, и, как положено, пару раз шлепнули по мягкому месту, он взглянул на свет Божий и басовито завопил.

Мне кажется, в этом месте я должен сделать важное уточнение – несмотря на то, что говорят легенды, во множестве ходившие уже после его смерти, ребенок этот не выглядел великаном. Сколько мы слышали историй про огромную, размером с бычью, голову, которую хранили в винной бочке, настолько тяжелую, что требовалось двое, а то и трое крепких мужчин, чтобы поднять ее (такие истории в ходу в Галлии). Но где сейчас находится эта голова – никто не знает. Нет, ребенок оказался крупным, и он вырос в мужчину, рост и стать которого сильно отличались от того, к чему мы привыкли в Израиле, где мужчины не славятся особыми размерами. Но Голиафом он не был. Не был он, давайте уж будем честными, и Самсоном. Похожие истории ходят о его родственнике, Иисусе-плотнике, которого некоторые тоже называют великаном, и, думаю, какая-то правда в том есть – только, может быть, в той части этих историй, которые относятся к взрослой жизни Иисуса. Впрочем, не станем забегать вперед слишком далеко. Что же касается нынешнего новорожденного, то мальчик оказался крупным и горластым, и, когда пришел день обрезания, он горестными воплями оплакал утрату своей крайней плоти – так, словно для него это была самая ценная вещь в мире. Священник же, который своим присутствием освящал обряд, провозгласил:

– Сие дитя предает часть плоти своей Богу семени Авраамова во имя союза с ним, равно как и часть крови своей. И да будет наречен он, как и отец его – Захарией.

Сам же Захария сильно возбудился при словах священника, и тогда Елизавета сказала:

– Нет! Имя ему – Иоанн.

Удивлению собравшихся не было предела, но священник, преодолев недоумение, посмотрел на Захарию, который взволнованно размахивал руками и натужно силился что-то произнести, и задал все-таки свой вопрос:

– Иоанн? Но разве в твоей семье и семье твоего мужа кто-то носит подобное имя? Если нет, то мы не можем назвать это дитя Иоанном.

– Когда мужу моему было видение в храме, именно это имя услышал он из уст архангела – Иоанн!

– Мы должны услышать слово, произнесенное отцом, – произнес священник, – но уста отца запечатаны!

Захария же, взволнованно жестикулируя и мыча, потребовал, чтобы принесли ему глиняные таблички и стилус, что Елизавета и сделала. Легенды рассказывают, что, как только младенец услышал собственное имя, то сразу же радостно завопил, хотя и нет у нас особых оснований верить в точность рассказываемого – с чего бы это Господу понадобилось заставлять его вопить, если в тот же момент уста Захарии отверзлись и он ясно и четко произнес:

– Зовут его Иоанн!

И вновь изумились собравшиеся, а некоторые пали на колени. Захария же, словно желая выговориться за все эти девять месяцев вынужденной немоты, стал велеречивым, как пророк. Младенец закричал снова, но отец, приказав ему замолчать, заговорил. Слова его лились гладко и торжественно, фразы звучали ясно и четко, словно Захария репетировал их все время, пока был нем.

И говорил Захария так:

– Благословен Господь наш, Бог Израилев, что посетил народ свой и принес избавление ему; и воздвиг рог спасенья нам в дому Давида, слуги своего…

Иоанн же все это время вопил так, словно дудел совсем в другой рог. Мать принялась качать и успокаивать сына, но тот только пуще раскричался. Захария же, уже не обращая внимания, продолжал:

– И возвестил Господь устами бывших от века святых пророков своих, что спасет нас от врагов наших, от руки всех ненавидящих нас, что сотворит милость народу своему, который станет служить ему без страха, в святости и правде перед ним до скончания дней своих.

Многим показалось, что Захария излишне многословен, но единственным протестующим оказался маленький Иоанн, который вновь завопил, после чего и священник, явно решивший не уступать младенцу в громкости, добавил звука:

– А ты, дитя мое, чей голос станет еще громче, как скоро ты обратишь свои силы к служению Господу нашему…

Многие улыбнулись этим словам, но не Захария.

– … и наречешься ты, дитя, пророком Всевышнего, ибо явишься первым пред лицом Господа приготовить пути ему, дать уразуметь народу его спасение в прощении грехов их, по милосердию Бога нашего…

Говорят, что последние слова свои, высказанные по поводу столь чудесного события, Захария уже не столько произносил, сколько пел, и действительно было что-то от песни в речи, что изрекал он своим ясным чистым голосом:

– …который посетил нас свыше, дабы просветить сидящих во тьме и тени смертной и направить ноги наши на путь мира и жизни вечной.

Закончив, Захария склонил голову в молитве. Младенцу же дали грудь.

Мария, возвращаясь с караваном в Назарет, не могла забыть эту фразу, «…посетил нас свыше», и она звенела в ее голове, словно колокольчик, подвешенный под шеей головного верблюда. Да, и ее посетят свыше, как и обещал архангел, но кто этому поверит? Гораздо больше веры было бы ей, если бы напали на нее лихие люди с большой дороги или солдаты, марширующие из Дамаска. Все бы поверили, и Иосиф бы поверил. А так? Чтобы Господь посетил ее и взял силой? Разве это не богохульство?

Вернувшись домой, Мария тихо сидела с Катсафом на коленях, двумя пальцами поглаживая кота под мордочкой. Кот урчал от удовольствия, Иосиф же говорил:

– Хитрости безмерной была твоя мать, знала, где найти самого доверчивого человека, самого большого дурака во всем Назарете!

Он топтался вокруг стола, который заканчивал, стонал и сжимал свои слабые кулаки. Мария же терпеливо ждала. Когда Иосиф устанет стенать, можно будет ему все объяснить.

– То, что случилось с Елизаветой, – чистая правда. Поезжай и посмотри сам.

– Я не сомневаюсь в том, что это правда. И я не об этом говорю. Я говорю о том, что это чудо вы используете, чтобы прикрыть… чтобы прикрыть… Но у меня нет никакого права гневаться. Я просто рад, что все понял вовремя. Теперь я пойду к ребе Хомеру и все отменю… да, отменю. Слава Богу, что я все узнал.

– Ты ничего не узнал, – покачала головой Мария. – Пройдет немного времени, и ты все увидишь собственными глазами. Пока же ты должен верить тому, что говорю тебе я. Сам ты ничего не узнал.

– Почему я должен тебе верить? – воскликнул Иосиф. – По-твоему, мужчина должен верить любой, самой дикой сказке, которую неверная женщина расскажет ему, чтобы прикрыть то, что была ему неверна? Прости меня, но я должен это сказать: не очень-то весело жить под одной крышей с ребенком, зачатым в грязи. Но есть еще такая вещь, как мужская честь…

– Еще мгновение, и ты назовешь себя рогоносцем, – смело заявила Мария, усмехнувшись.

– Ну уж нет, – отозвался Иосиф. – Оставим это женатым. Слава Богу, но сон закончился. Я отправляюсь в свою мастерскую, к моим верным ученикам.

– Верным? Это Иаков-то верный? Ворует у тебя дерево и инструменты, делает игрушки и за твоей спиной продает их детям!

– Как и всякая другая женщина, ты уводишь разговор в сторону. Но меня это не касается. Ты мне не жена. Я холостой, но не дурак!

– А ведь ты говорил о любви, – сказала Мария, – и делал это совсем недавно. Неужели от любви можно так легко отказаться? А ведь любовь – это надолго, если не навечно, а любовь и доверие всегда идут рука об руку. Ты говорил мне, что любишь Бога, хотя никогда его не видел. Вот где любовь и вера сливаются воедино. Почему же сейчас все не так?

– Потому что… – начал Иосиф, – потому что верить в Бога проще, чем верить…

Но Марию было трудно переспорить.

– Ты обручен с женщиной, которая станет…

– Не смей! – почти закричал Иосиф. – Не святотатствуй!

И, мгновение спустя, уже спокойнее (она же еще девочка, и девочка в беде – откуда ей знать значение этого слова – святотатство?), он произнес:

– Ни один мужчина в это не поверит.

– Но ты – не просто мужчина, – парировала Мария. – И я – не просто женщина. Мы избраны, и ты в этом убедишься. Жаль только, что Богу придется тратить на это свои драгоценные силы.

Иосиф пробормотал что-то невнятное, махнул рукой, еще раз обошел вокруг стола, который делал для Марии, для них двоих.

– Иди с миром, Иосиф, – сказала Мария. – Пусть горечь уляжется в твоей душе. Ты мне не веришь? Ну и пусть. Завтра ты вернешься ко мне и заговоришь по-другому. Я тебе обещаю.

– Ты обещаешь? Ты?

– Я имею право давать обещания.

С болью во взоре Иосиф глянул на Марию. Тело его словно свело судорогой, и он вышел. Мария же продолжала, улыбаясь, гладить кота, который урчал так, словно у него вот-вот разорвется сердце.

Той ночью Иосиф так и не смог заснуть. Он ворочался на своей постели, время от времени издавая глухой стон – да, он был глубоко уязвлен, но одновременно его терзало необъяснимое чувство вины. Он буквально воочию видел, как взбешенная толпа преследует Марию, забрасывает ее камнями, а она, рыдая и прикрывая ладонями вспухший живот, пытается убежать. Насколько закон позволяет сочувствие грешнику? С другой стороны, можно ли ее винить в том, что произошло? Если бы тогда, в молодости, тяжелые железные тиски не упали ему на низ живота и не повредили неизлечимо его мужское достоинство, он не стал бы тем, чем стал. Сейчас уже мало кто помнит о несчастии, произошедшем с ним, а если бы он стал заново рассказывать эту историю, вряд ли бы ему поверили. Раньше никто не подозревал о подлинных причинах его холодности с женщинами – Иосиф открыто примкнул к секте, которая настаивала на том, что истинное бытие человека есть бытие в духе, и демонстративно отвергала плотскую жизнь – даже есть и посещать отхожее место у них было принято со стонами ужаса и отвращения. Теперь же, если бы он принял ребенка, которого Мария понесла от незнакомого мужчины, в чем она, как видно, нисколько не раскаивалась а, напротив, даже гордилась этим обстоятельством, соседи, вероятно, отнеслись бы к этому с пониманием, – он бы повел себя как вполне нормальный мужчина. Дело в том, что хотя секта, в которой он состоял, и не была запрещена духовными властями, но члены ее почитались свихнувшимися. Любой здравомыслящий человек понимает, что вкусно поесть – это приятно, а периодический визит в отхожее место – это путь к здоровой жизни.

Но, Господи, как с этим жить? Это предательство, это бесчестие, скрывающееся под маской лицемерия! Хитрость, которая, впрочем, и не будет особой хитростью, если подумать. Так может ли он оттолкнуть Марию, бросить ее на растерзание толпе, вооруженной камнями? И Иосиф сделал то, чего обычно не делал, – он достал из шкафа кувшин с вином и, приложившись, долго пил. Ему хотелось спать. Вино было крепким. Иосиф надеялся, что вино отправит его в сон достаточно глубокий, чтобы там, во сне, разрешились все его ужасные сомнения и все в теперешней жизни стало бы для него ясным и определенным. И он уснул, и решение пришло.

– Иосиф! Иосиф!

– Кто меня зовет? Кто ты?

– Посланник Господа. Слушай меня, Иосиф!

– Позволь мне тебя увидеть! Я слышал слишком много всякой чепухи по поводу посланников Господа, равно как и по поводу того, что можно произвести на свет дитя без физического соития. Выйди и покажи себя!

– Нет, Иосиф! Достаточно и того, что ты слышишь меня. Слушай и верь мне.

– Почему я должен верить? Меня и так просят верить в то, во что верить нельзя, потому что, если я буду в это верить, из плотника я превращусь в последнего дурака. Конечно, я уже дурак, но не настолько, чтобы верить тому, кто говорит, будто он ангел Господень. Покажись или проваливай!

– Я не уйду, пока ты не поверишь мне, а ты поверишь, как только прокричит петух и наступит утро. Но я не собираюсь являться тебе во плоти – ты лишь грубый плотник и недостоин лицезреть меня. Поэтому – просто слушай. Я буду говорить медленно и понятно.

– Ну что ж, говори, а я послушаю.

– Хорошо. Я буду говорить об обрученной с тобой Марии, дочери Анны и Иоакима, из города Назарета, что в Галилее.

– Я слушаю…

Свадьба получилась веселой, может быть, даже нарочито веселой. Неожиданно пошел дождь, в чем кто-то увидел доброе предзнаменование, а потому угощение отнесли в дом, и пир с вином, жареной бараниной и сластями развернулся уже под крышей. Парочка сплетников шепталась в уголке: Мария могла бы выбрать себе жениха и помоложе, не этого старца с холодной кровью. Кто-то, как это бывает на любой свадьбе, шептал кому-то на ухо, что она просто должна была выйти замуж. Бен-они и Калеб, пожилые и пользующиеся уважением галилеяне, не скрывая, восхищались домом и даже поглаживали его стены.

– Должно быть, затраты произведены немалые. Какое у нее приданое?

– Дом. Теперь он в ее собственности.

– А это нормально? Разве в семье не осталось мужчин?

– Прекрати! Неужели я должен объяснять тебе закон Моисея? Женщины тоже имеют право на наследство.

– Несовершеннолетние?

– Теперь это дом Иосифа.

– Все равно странно. Невеста забирает жениха в свой дом. Какой-то матриархат получается. Так делают гои.

– Теперь это дом Иосифа. Ничего другого сказать не могу.

Среди гостей были и члены той секты, к которой когда-то примыкал Иосиф и которая выступала за духовную чистоту – теперь они неловко ежились под белыми одеждами и с негодованием вздымали свои чистые руки, когда им предлагали мяса или вина. Один из сектантов, которого звали просто Глава Братства, словно носить обычное человеческое имя уже означало запачкать себя, с ноткой разочарования в голосе разговаривал с невестой. Невеста же говорила:

– Я же объяснила, почему никогда не смогу с вами согласиться. Мне кажется, в своем стремлении к чистоте вы зашли слишком далеко.

– Разве можно в этом зайти слишком далеко? – иронически усмехнулся один из братьев, известный под именем Утренний Свет.

– Я хорошо знаю то, о чем вы спорите, – вступил в разговор Иосиф. – Да, Господь есть сама чистота, чистый дух. Но Господь создал человека из плоти и крови. И нельзя отрицать плоть. Человеку, после дневных трудов, необходимы тарелка мяса и чаша вина.

– Ты говоришь так, как говорят солдаты. Еще немного, и ты скажешь, – здесь говорящий содрогнулся, – что после вина и мяса человеку потребуется женщина.

– Мужчина не всегда нуждается в женщине в этом смысле – как и женщина в мужчине. Но они могут нуждаться в другом – в духовной связи.

– Духовный муж? Духовная жена? Может быть, еще и духовные роды?

– Прости меня, – ответил Иосиф, – но я должен поговорить c другими гостями, не столь уважаемыми, как вы.

И он отправился к группе бедно одетых гостей, которые весело смеялись, с удовольствием лакомясь едой и вином.

Глава же Братства сказал Утреннему Свету:

– Нельзя забывать, кто он есть. Простой плотник. Весьма низкое занятие.

И эта парочка покинула свадьбу, о чем никто не пожалел.

Не уверен, что ты поверишь всему, о чем я уже рассказал. Тем более маловероятным тебе покажется то, о чем я только собираюсь рассказать. Но, поверишь ты мне или нет (и веришь ли ты вообще в чудеса), я должен заявить, что Иосиф и Мария жили счастливо, и жили в ожидании великого чуда. Однажды вечером, за ужином, Иосиф сказал:

– Утром я виделся с ребе Хомером. Он опять об этом говорил.

– О чем? Об Иоанне? Елизавете? Захарии?

– Да, как всегда. Утверждал, что Иоанн никак не может быть Мессией. И цитировал Писание. Странно. Я всегда считал, что Писание это… просто Писание. Никогда не думал, что в этой книге написано про то, что случилось. Или что случится. Пророчество, одним словом…

– И что еще он сказал? – спросила Мария, постукивая черенком ножа по столу. Иосиф, неловко орудуя ножом, положил на тарелки тушеного мяса.

– Я всегда держу язык за зубами, когда речь идет об этом пророчестве – ну, про деву и ее ребенка. Но ребе сегодня утром настаивал, что мать этого ребенка будет девственницей.

– Вот как?

– И, ты знаешь, от его слов меня бросило в дрожь. А потом там кое-кто стал кричать, что это – чепуха. Это был, как всегда, Иоафам. И еще кое-кто. Это невозможно, кричали они. Бог всегда являет свою волю через привычные вещи. Если может, конечно. Нечто создает, а потом оставляет как есть и больше не вмешивается. А здесь, с Захарией и Елизаветой, все пошло не так. Он нарушил привычный порядок. Разве может понести и родить женщина, давно вышедшая из детородного возраста? Значит, это всем нам предупреждение. Знамение то есть. А потом Господу приходит в голову еще более странная идея – а пусть-ка родит девственница! Одной слишком поздно рожать, другой – слишком рано. Не просто молодая девушка, сказал ребе Хомер, а молодая девушка, которая ни разу… Я, вообще-то, держал язык за зубами, и меня даже бросило в дрожь, но этот Иоафам, он, как всегда, был остер на язык, и он с ходу сочинил фразу, как две капли воды похожую на стих из Писания – про дерево, дрожащее под топором. Понятно, это он пошутил.

– Продолжай, – проговорила Мария.

Она была вдвойне голодна, ибо кормить ей приходилось сразу двоих. Она отрезала себе еще хлеба и обмакнула его в соус.

– А потом Хомер открыл книгу и своим заскорузлым, в чешуе, пальцем рыбного торговца, постукал по тому месту, в котором сказано, где будет рожден Мессия. И ребе сказал, что тот будет рожден в Вифлееме. Он ведь из дома Давидова, а Вифлеем – это город Давида. Тут у меня сердце и упало. Ведь там, в книге было написано: «…и ты, Вифлеем, ничем не меньше прочих городов Иудиных, ибо из тебя произойдет Вождь…» Я видел! Но Вифлеем – это ведь не город. Это – какой-то грязный поселок под Иерусалимом. И что, Мессия должен родиться именно там?

Мария прожевала и проглотила.

– Так «из Вифлеема» или «в Вифлееме»? – спросила она. – Должно быть «из Вифлеема». Именно так. Ибо родится он здесь, в этом доме, в Назарете, в Галилее. Но происходит он из Вифлеема.

– Ребе говорил, в Вифлееме. Никто об этом и не спорил, потому что никому не было интересно. А потом мы все пошли работать.

– И ты ничего не сказал? И знака не подал?

– Конечно, нет! Чтобы меня объявили сумасшедшим? Или обманутым? В них же веры ни на кончик пальца. Возьми того же Иоафама. Он верит только в то, что раньше было плохо, и так будет всегда, если только не хуже. Нет, я держал язык за зубами. Ты же тоже никуда не выходишь! Мне не нужно притворяться немым, как Захарии. Но ребе точно говорил «в Вифлееме». И ногтем сделал отметину в книге. Кстати, этот нож нужно наточить. В Вифлееме.

– Нет! Из Вифлеема. Он будет рожден в своем доме, там, где явился мне архангел Гавриил. Бог волю свою являет через обычный порядок вещей. Мессия родится в Назарете.

– Но ребе сказал…

– «Из Вифлеема», – покачала головой Мария. – Передай мне хлеб. Почему этот стол качается? Раньше он не качался.

– Ты его, верно, сдвинула. Пол здесь неровный. Стол стоял твердо, когда я его поставил.

– Только что с ним было все в порядке.

– Должно быть, ты сдвинула его, не заметив. Ты стала тяжелой. – Он улыбнулся. – Тяжелая девочка!

Глава 7

Вечером того же самого дня, когда в Назарете ребе Хомер своим благоуханным пальцем рыбного торговца тыкал в книжку с записью пророчества, это пророчество начало понемногу сбываться во дворце Ирода Великого. Царь, на этот раз совсем больной и весь раздутый, принимал двоих высших сановников из Рима. Одним из них был уже знакомый нам Луций Метелл Педикул, сопровождал же его Публий Сенций Назон. Оба приехали в Иудею по делам, не требующим отлагательства. Сенций несколько хрипловатым голосом говорил:

– Несмотря на то что Палестина юридически не зависит от империи, божественный Август рассматривает ее как возможный источник налогов. И, как я уже сказал за обедом, перед началом сборов налогов необходимо организовать перепись населения.

– Мне это не нравится, – отвечал Ирод, потягивая из кубка какой-то вонючий отвар – пузырь газов, укрывшийся в желудке, за грудной костью, никак не хотел подниматься и выходить. – Мы – независимое от Рима царство. Как может Август что-то требовать от нас, если он нам ничего не дает?

– Напротив, – покачал головой Метелл. – Божественный Август дает Палестине очень многое. Прежде всего, ты находишься под защитой римского оружия. Тебя охраняют сливки сирийской армии.

– Под защитой от кого? Мне нужна защита только от моей семейки. Август ведь считает меня своим другом. И я – надежный друг. Чтобы охранять восточный фланг империи, мне совсем не нужны сирийцы.

Газ с еще большей силой уперся изнутри в его грудину. Римляне дружелюбно посмотрели на царя, который всем обликом своим являл картину боли, но не протеста. Они отлично понимали, что Ирод очень адекватно оценивает свое место в империи – большой телом маленький царек. Римляне ждали.

– Перепись, – задумчиво протянул Ирод. – На моей территории, но проводить ее будут ваши чиновники. Они вызовут изрядное подозрение и, не исключено, враждебное к себе отношение. Кто-то дал Августу не лучший совет.

– Мы находимся здесь, – хрипло проговорил Сенций, – чтобы выполнить данный нам приказ – только и всего. И этот приказ – не повод для досужего обсуждения. – И, помолчав, добавил: – Ваше величество…

Наконец газовый пузырь поднялся по пищеводу и вышел, заставив заколебаться огонь стоящего неподалеку факела.

– Вот так-то получше будет, – удовлетворенно кивнул Ирод, после чего продолжил: – Наверное, мне самому следует отправиться в Рим. Божественному Августу необходимо кое-что сообщить. Если ему нужен мир на этих территориях…

– Боюсь, что у нас просто нет времени, – сказал Метелл. – Что касается меня, я не понимаю причин беспокойства вашего величества. Наши войска всегда вас защитят.

– Вы не понимаете кое-что очень важное, – покачал головой Ирод. – Тот способ, которым вы предлагаете провести перепись, полностью противоречит местным обычаям.

– Каким образом? – поинтересовался Сенций.

– Согласен, – кивнул головой Метелл. – Досточтимый консул плохо осведомлен относительно обычаев, которые имеет в виду ваше величество. Нужно знать эту страну. Все дело в месте проживания. Когда речь идет о таком важном официальном мероприятии, как перепись, необходимо понимать, что каждый палестинец…

– Лучше скажем – каждый израильтянин, – вмешался Ирод.

– Каждый человек, живущий в этой стране, ощущает свою принадлежность не к месту, где он живет, но к месту, откуда пошла его семья. Его племя. Могу я сказать «племя»?

– Можешь, – кивнул Ирод. – Почти так оно и есть.

– И перепись предполагает, что каждый житель этой территории должен вернуться туда, откуда он родом, чтобы своим присутствием почтить место, которое ныне превратилось в простую кучу вонючего навоза.

– Ты очень точно подбираешь слова, господин мой, – ухмыльнулся Ирод.

– Мне дали очень показательный пример, – сказал Метелл. – Скажем, есть племя Давида, легендарного племенного вождя, царя, как они его называют. Для этого племени родовым гнездом является Вифлеем… – Метелл оборотился к Сенцию, пытаясь объяснить: – Ну, это та свалка на юге Иерусалима, которую мы проезжали.

– Закрывая платочками свои деликатные носы, как я полагаю, – ухмыльнулся Ирод.

Сенций же опять захрипел (и хрипами он был обязан, вероятно, физиологической неспособности разделить потоки воздуха, которые, с одной стороны, шли через нос, а с другой, через рот – беда, с которой разбираться должен ученый врач, а не простой рассказчик историй, каковым являюсь я):

– Примут ли ваши подданные перепись, если провести ее в согласии с вашими традициями?

– Самим провести перепись? – задумчиво переспросил Ирод. – Это будет удар по нашему хозяйству. Забитые дороги…

– Вы сами проведете перепись, ваше величество, – вторгся в разговор Метелл, – но в наших интересах.

– Я думаю, у меня есть решение, – сказал Сенций. – Нужно объявить это праздником. Национальным днем воссоединения племен. Люди из всех племен возвращаются…

– К тем кучам навоза, из которых они когда-то вылезли, – усмехнулся Ирод.

– Пусть испытают радость воссоединения, – кивнул Метелл. – Выпьют, закусят, вспомнят старые времена. Что же до переписи…

– Перепись пройдет почти автоматически, – проговорил Сенций, и хрипота едва не помешала ему договорить. – Автоматическая перепись.

– Греческое слово, господин консул, – покачал головой Ирод. – А когда я слышу греческие слова, то ощущаю опасность.

О переписи, которую предстояло провести в дни между декабрьскими идами и январскими календами, народ должен был узнать из бодрого письма, составленного вечно ворчащим в таких случаях Иерусалимским Синедрионом. Письмо отправят в каждый город местным религиозным лидерам, те прочитают его людям в синагогах, и, таким образом, все мероприятие окажется как бы санкционированным свыше, что было совсем нелишним, если учесть то, что инициатива сбора налогов исходила от Августа, существа божественного. После того как ребе Хомер прочитал письмо своей пастве и отпустил ее с миром, уже за стенами синагоги люди принялись горячо обсуждать происходящее.

– Это просто уловка! – кричал Иоафам. – Они хотят заставить нас платить больше налогов. А что мы имеем за это с римлян?

Бен-они обратился к Иосифу:

– Ты ведь из племени Давидова, верно? И тебе придется тащиться в Вифлеем, так? Да еще и жену оставить одну, в ее-то положении.

Назарет знал о положении Марии и был рад за Иосифа – беременность жены снимала с мужа подозрения в том, что как мужчина он – никто. Сам же Иосиф с трудом воспринимал то, что говорили вокруг, – настолько потряс его тот факт, что сбывается пророчество.

– Справедливо ли это? – не унимался Бен-они. – Ты считаешь это справедливым?

Исмаил сказал, что женщины тоже должны ехать, но Бен-они его не слушал.

– А что, если мы откажемся? – кипятился Иоафам. – Что будет, если мы откажемся?

– Приказ есть приказ, а долг есть долг, – медленно проговорил Иосиф. – Сейчас мы ничего не решим. Если почувствуем, что налоги несправедливы, тогда и придет время говорить.

Маленький вертлявый человечек по имени Исаак сказал:

– Знаете старую поговорку – «Коготок увяз – всей птичке пропасть»?

Вмешался в разговор еще один человек:

– А у нас есть выбор? Какой смысл обо всем этом говорить? А потом – вы же знаете: кто всех громче кричит, быстрее всех сдается.

– Я никуда не поеду, – заявил Иоафам, и все посмотрели на него. – Что, мне нечем заняться? Работы полон рот. Хлеб нужно печь.

– Так кто же станет его есть, если все уедут? – спросил Бен-они.

– Не поеду, – упрямо сказал Иоафам, и все посмотрели на него.

Как и ожидалось, когда пришло время отправляться в родные места, Иоафам был среди первых, кто появился за границами Назарета – там, откуда в южную сторону уходил караван. Тем, кто решил его послушать, он, естественно, заявил, что просто собирается выразить свой протест на самом высоком уровне. Стояла отличная погода, не слишком жаркая, небо голубело над головами, и все собравшиеся были оживлены, если не сказать, воодушевлены, ибо для людей, тянущих унылую лямку будничных забот, любые изменения кажутся праздником. Под шеями верблюдов позвякивали колокольчики, ревели ослы, нагруженные нехитрым багажом, бегали, играя, дети. Вожак каравана размахивал своим посохом, покрикивая на верблюдов, чтобы не разбредались. Ребе бубнил молитву путешественника:

– Будь благословен вечный Бог, царь земли и неба, в чьи руки предаем мы заботу о нашей безопасности…

Мария, которой со всей нежностью помогал Иосиф, тяжело поднялась на спину нанятой ослицы (Малка умерла, как и Хецрон). Элисеба, служанка, работавшая еще у Анны, не знала наверняка, к какому племени принадлежит, но настаивала, что родом она как раз из Назарета. Она решила остаться дома, присматривать за хозяйством и животными. Если негодяи, затеявшие перепись, захотят ее найти, они знают, где ее искать. Женщины, знавшие Марию близко, шептались по ее поводу:

– Вернется из Вифлеема на несколько фунтов легче.

– Если судить по ее виду, то будет девочка. Я никогда не ошибаюсь.

– Лиха беда начало, моя милая.

Рог протрубил, все бросились к своим верблюдам, и южный караван двинулся в сторону границы, отделявшей Галилею от остального Израиля. К концу дня, когда солнце садилось за горизонт по левую от них руку, усталые путники, направляющиеся в Вифлеем, запели песню, которую много лет назад сочинил уже давно умерший пастух, Натан. Из слов песни можно было понять, что поющие причисляют себя к потомкам Давида, ставшего царем пастуха, и просят своего прародителя о помощи и покровительстве. Пели они нечто вроде такого:

Будь славен, Давидов дом!

Мы все спасемся в нем!

Царем стал пастух простой,

Покрыв себя славой земной.

Давид, Израиля царь,

Живет среди нас, как встарь.

Остановившись на привал, люди вознесли Богу благодарственные молитвы, прося благополучного исхода путешествия, защиты от воров, разбойников и прочих лихих людей, а также от болезней и злобных духов, шастающих по ночам. Вдоль дороги разожгли костры. Иосиф и Мария отпустили ослицу попастись в придорожной траве, а сами сели отужинать сыром с сушеным хлебом, который запивали вином напополам с водой.

– Как ты, девочка моя? – спросил Иосиф.

– Все хорошо, только трудно двигаться, – ответила Мария.

– Осталось немного. Еще пара дней, и мы – в Иерусалиме.

– Скоро и ему предстоит явиться. Но ты не беспокойся, все будет хорошо.

На что Иосиф, взяв в свои жилистые плотницкие руки маленькую ладонь Марии и закрыв глаза, чтобы лучше вспомнить слова книги, сказал:

– «…и ты, Вифлеем, ничем не меньше прочих городов Иудиных, ибо из тебя произойдет Вождь, пастырь твоих народов, Израиль…» А ты говорила, что Писание лжет. А вот как оно выходит! Еще одна шутка Господа нашего. Исполнится пророчество. Но не сам Господь, и не Гавриил его исполняют, а римляне, по воле которых едем мы в Вифлеем.

– Господь может быть кем угодно, – отозвалась Мария. – Даже императором Августом.

– А не поспать ли тебе? – поинтересовался Иосиф.

– Ложись ты, – ответила его жена. – А я еще посижу, посмотрю на картинки, что рисует огонь.

Иосиф нежно поцеловал жену, после чего завернулся в шерстяную накидку и заснул. Мария же смотрела на узоры, которые рисовал перед ней огонь, и они не приносили ей радости, а одна картинка даже заставила ее замереть от страха, и боль пронзила ей живот, словно удар меча.

Глава 8

А теперь вы услышите историю о трех мудрецах, которых еще называют магами, волхвами или астрологами. Кстати, помимо всего прочего, мудрецы эти были царями небольших стран, до которых пока не дотянулась рука Римской империи. Эти мудрецы и отправились в Вифлеем, узнав по изменившейся карте небес, что вскоре должен появиться на свет, если уже не появился, великий спаситель, он же мессия и государь – государь царства души. Вы узнаете также, что в древние времена было вполне обычным делом, если царь занимался астрологией, а астролог правил государством. Знание того, как устроены небеса, что для несведущего ума автоматически означало власть над ними, в этих маленьких царствах считалось для правителя не менее, а то и более важным качеством, чем Соломоново умение разрешать сложные споры или же способность сокрушать великанов, которой обладал Давид. Царственные волхвы, умевшие гадать по звездам, знали, почему зима сменяет осень, а весна – зиму, а эти знания были крайне важны для человека, живущего от земли, ибо земля давала урожай, а наличие урожая означало жизнь.

Один из таких царей (или магов), носивший по традиции имя Валтасара, правил на небольшой территории, населенной берберами. Теперь представьте себе этого чернокожего правителя: умный, молодой, красивый, мужественный, он сидит в тронном зале, освещенном факелами, пропитанными бараньим жиром, и, потягивая вино из серебряного кубка, говорит со своими министрами.

– Вот вам два слова – это римские слова, и они противоречат друг другу. Это слова защита и экспансия. Сколько еще продержатся маленькие царства? Нам уже предлагают защиту, хотя пока и непонятно от кого – от какой-то угрозы с востока. И кем мы будем, если примем это предложение? Провинцией, округом Римской империи. Как долго мы сможем держаться за границами этой стальной семьи?

– Новая философия, – проговорил первый министр, – внушает нам представление об идеальной империи – империи, где все граждане являются в равной степени свободными, независимо от национальности и цвета кожи.

– От цвета кожи… – задумчиво повторил Валтасар. В те времена было принято считать, что некоторые цвета лучше других, и черный цвет кожи означал либо злобный характер, либо глупость, а иногда – и то и другое одновременно. – Мы должны принять покровительство Рима, но сделать это не в силу своей слабости. Нет, для нас это будет желанный выбор, который может совершить даже сильный, если он руководствуется рассудком. Но что нам может дать Рим?

– Законы, – отозвался второй министр, который когда-то изучал юриспруденцию. – Силу своего оружия. Атлетическую философию, в основе которой лежит понятие физического совершенства. Культуру аскетического самоотречения. Честь. Воинскую доблесть. Порядок. Главным образом – порядок.

– А что еще?

– Поэзию. Ораторское искусство. У них много книг.

– Но мало воображения, – покачал головой Валтасар. – Всю свою литературу, как мне говорили, они украли у греков. Римляне обещают нам безопасность под защитой величайшей в мире армии и флота. Они проложили замечательные дороги, которые ведут в никуда. Или, если быть точным, из Рима в никуда и из никуда – в Рим. А как у них обстоит дело с верой? Наша религия умирает, это так. Мало поклоняться солнцу. Но, по крайней мере, жизнь солнца – это неразрешимая тайна, и к тому же солнце – источник всего, что есть на земле. Римляне же, как мне объясняли, поклоняются голове человека, изображенной на серебряной монете.

– Как бы вы, ваше величество, ни старались унизить Рим, нам придется стать частью их империи, как, рано или поздно, и всему оставшемуся миру. Выбора у нас нет.

– Выбор есть всегда, – покачал головой царь. – Должна быть и альтернатива мертвой римской стали. Что, например, вы знаете об Израиле? Читали ли вы их книги?

– Народ Израиля находится в еще худшем положении, чем мы. Мы только ждем римлян, израильтяне уже находятся под их властью. Царь Ирод правит от имени империи, они платят налоги в римскую казну, как это делают все колонии. Когда-то они были рабами Египта, потом вавилонян. Теперь они снова рабы. Вся их история – это история унижения. Вся их поэзия – это поэзия рабов.

– И тем не менее, – проговорил Валтасар, – если римляне живут тем, что уже свершилось, израильтяне живут надеждой на будущее. Они пишут и поют об империи воображения, о царстве справедливости более человечной, чем та, которую могут предложить законы Рима. Они говорят о приходе нового вождя, который будет не от мира сего, но от царства духа…

– Никакое царство духа, – перебил царя первый министр, – не победит царство стали и камня.

– А что, если дух зажжет сердца порабощенных? – воскликнул Валтасар. – И они сбросят ярмо рабства? С израильтянами такое уже было – во времена Моисея, который освободил их из египетского плена. А что, если дух войдет в сердца поработителей и сделает их мягче и гуманнее?

– Пройдет немало времени, прежде чем это произойдет, – сказал второй министр, а первый – кивнул.

– Но уже есть знаки того, что приход их нового царя не за горами, что его час настал.

– Знаки, ваше величество?

– Именно! И вы прекрасно знаете об этих знаках, хотя и считаете, что это – мое дело. Кстати, пора бы уже освободить царя от этих забот – определять по звездам время посева и время жатвы…

– Но это – обязанность царя, ваше величество.

– Мне надоело быть звездочетом. Если я царь, то моя забота – то, что происходит вокруг меня, а не над моей головой.

– Вы говорили про знаки, господин мой, – напомнил царю второй министр.

– Простите меня, я отвлекся, – сказал царь. – На основе расчетов я определил время и место. Не буду утруждать вас деталями, но важные сведения я получил, исследуя ритмы вселенной. И сделал это не только я, есть и иные сведущие. И нас много. Если вы, господа мои, взглянете на восточную часть небосклона, на ту часть небес, что мы именуем Логовом Рыси, вы увидите новую звезду. Хотя что я говорю! Вряд ли вы что-либо увидите без особой подготовки – ведь вам все звезды кажутся одинаковыми, их количество ежечасно может как увеличиваться, так и уменьшаться, а вы ничего и не заметите. Поэтому поверьте мне на слово: к множеству звезд, сияющих на небосклоне, добавлена еще одна звезда.

– Все это чрезвычайно интересно, – сказал первый министр, – для искусного астронома, каковым, несомненно, являетесь вы, ваше величество. Что же касается меня, то я едва ли…

– Если вы думаете, господа мои, – громко произнес царь, – что звезды – это холодные безразличные сгустки вещества, не имеющие никакого отношения к жизни человека, то вы ошибаетесь. Звезда – это вам не римский воин, стоящий в карауле. Нет, рождение новой звезды связано с важными изменениями как на небе, так и на земле. Небеса и земля вместе должны хорошенько потрудиться. История чревата чудесами, и мне назначено увидеть их.

– И в какую сторону станет смотреть ваше величество? – спросил второй министр.

Валтасар улыбнулся и просто сказал:

– Я буду следовать за звездой.

Предполагаю, что в то же самое время совершенно сходные решения были приняты еще двумя такими же царями, магами и астрологами, которые так же, как и Валтасар, беседовали со своими министрами. О том, каким образом и где сошлись их маршруты, я расскажу позже. Пока же, предваряя их появление в Вифлееме, мы отправимся туда сами.

Представьте себе теперь шум и гам, который производит в городе прибывший под вечер караван: вопят потерявшиеся дети, дети же, которые еще не потерялись, рискуют каждую секунду попасть под верблюда; в толпе шныряют воры, продавцы кебаба и шербета заламывают немыслимые цены; прибывшие переворачивают повозки, а те, кто не имеет в городе родственников, отчаянно ищут, где бы преклонить голову на ночь. У Марии тем временем начались схватки, Иосиф же все еще не нашел места для ночлега. Он продрался через толпу состоятельных путешественников со слугами и обширным багажом, которые входили в ворота единственного в городе постоялого двора, и наконец нашел его хозяина, который с самым подобострастным видом приветствовал приехавших:

– Ваши комнаты готовы, господин мой…

– Ужин подадут, как только вы будете готовы, ваша милость…

Иосиф подошел и рассказал о своей беде, но хозяин, презрительно поджав губы, бросил только:

– Ничего не могу сделать, друг мой. Все занято.

Иосиф же, достав кожаный мешочек, где хранил деньги, пообещал заплатить вдвойне, но хозяин постоялого двора, бегло заглянув, покачал головой:

– Увы, ничем не могу помочь.

И тут же, склонившись перед очередным гостем, проговорил приветливо:

– Добрый вечер, ваша милость! Мальчик вас проводит в вашу комнату…

В отчаянии Иосиф вернулся к жене, которая сидела у обочины рядом с их баулами и ослицей.

– Ничего нет, – развел он руками. – Ничего…

И в это время полная женщина, работавшая на постоялом дворе, сильная, как бык, а потому с легкостью таскавшая взад и вперед багаж приезжих, увидела Марию и ласково проговорила:

– Бедная девочка! Ищете ночлега? В этом городе вы ничего не найдете, уверяю вас. Хозяин, на которого я работаю, берет вчетверо больше против того, что гости платят ему обычно, когда Вифлеем никого особенно не интересует. Но за этим полем есть скотный двор, и там, в стойле, стоит вол, который не причинит вреда ни вам, ни вашей ослице. Может, там не слишком удобно, но зато сухо, чисто и тепло. И достаточно свежей соломы. Еcли получится, я приду помочь. У моей замужней сестры шестеро, все живы, и с каждым я ей помогала. Идите здесь, мимо отхожего места, можно отвернуться, моя хорошая, и побыстрее. Если кто-то будет шуметь, скажите, что вас послала Анастасия. Большое имя для большой девушки. Анастасия – помните!

– Я запомню! – пообещал Иосиф.

И он повел Марию туда, куда направила их Анастасия. Не знаю, насколько можно верить историям о том, что произошло с хозяином постоялого двора и с Анастасией через много лет, в том числе и после их смерти. Но наше страстное желание убедиться в том, что зло наказано, а добро вознаграждено, заставляет многих из нас легко поверить в то, что хозяин постоялого двора погиб, когда огонь, лет через двадцать после описываемой истории, охватил его дом, а призрак этого человека еще долгие годы спустя появлялся в январские календы на месте, где стоял его дом, и зазывно кричал: Сдаются комнаты для приезжих, чистые светлые комнаты, недорого… Анастасия же, как говорят те же легенды, в возрасте тридцати семи лет вышла замуж за слепого, но богатого человека и жила в большом доме с множеством слуг. А еще говорится в легендах, что Анастасия является добрым женщинам, испытывающим предродовые муки, в образе улыбающегося лунного лика, и, шепча ласковые слова, приносит облегчение. Правда, в наши дни и в нашей части мира добрых женщин все меньше и меньше.

Теперь же обратим наш взор на пастухов, что пасли свои стада в поле, на краю которого стоял и постоялый двор, и скотный двор. Иосиф, ослица и Мария с ношей под сердцем тем временем обосновались, назовем это так, в стойле. Иосифу удалось втридорога купить несколько ломтиков холодной баранины, хлеба и сладких маринованных фруктов. Мария немного поела, время от времени издавая стон, в то время как Иосиф сидел рядом, покусывая ногти. Уже наступила ночь, и единственным источником света у них была лампада с бараньим жиром, чей коптящий фитиль Иосиф время от времени ощипывал трясущимися пальцами. Огня на лучине Иосиф принес из кухни постоялого двора, где его обругали и велели убираться. Пастухи же тем временем стояли в поле под куполом огромного холодного неба и ждали.

Пора дать им имена. Путь зовут их Адам, Абель и Енох (последнего арабы еще величают Идрисом) – древние имена, вполне соответствующие их занятию. Закутавшись в шерстяные плащи, вполглаза наблюдая за своими подопечными, они сидели под звездами, и Адам произнес:

– Он откашливает все это зараз и выплевывает. Только так у него и получается. А проглотить – никак, что-то в желудке такое, что не пускает, гонит назад. И плюет на пол – целая лужа.

– А в тот раз он заплатил? – спросил Абель. – Ну, то есть не в тот, а в тот?

– Заплатил? – ухмыльнулся Енох. – Ты что, не знаешь, с кем имеешь дело? Из него и монетки не вытянешь. Помнишь тот раз, Адам, когда мы с тобой… То есть вру – не с тобой, а с этим, как там его звали? Так вот, он выкатил бурдюк красного и говорит – плачу за всех, а потом, когда оставались последние капли, свалил, и пришлось нам скидываться…

– Жмот, каких мало, – кивнул Адам. – Дай ему пригоршню воды – ни капли не расплескает… – И, посмотрев на небо, сказал: – Звезды сегодня какие-то особенно яркие. Мой старик говорил – они как книга, и по ним можно читать. И никогда не уставал смотреть на небо. Если, конечно, не появлялись облака. Видите новую звезду? Мне кажется, никогда ее тут не было…

Теперь я должен взять паузу и задать вопрос относительно содержания этой пастушеской идиллии, которую, как мне кажется, нельзя признать вполне убедительной. Каким образом простые пастухи, несведущие в астрономии, смогли разглядеть новую звезду, что оказалось под силу лишь трем царственным астрологам, для которых смотреть на небо было, что называется, профессией? Я думаю, ответ на этот вопрос состоит в следующем: эти трое пастухов каждую ночь почти не отрываясь смотрели на вполне определенный сегмент небосклона, а именно на то его место, где торчала вверх печная труба постоялого двора. Понятно, что за долгие месяцы, а может, и годы наблюдений в их памяти отложилась определенная конфигурация находящихся там небесных тел, и появление нового звездного объекта не могло не привлечь их внимания. Добавьте к этому то обстоятельство, что звезды являют собой некое подобие небесного стада, а у пастухов есть врожденная способность отмечать малейшие изменения в облике пушистых созвездий, которые они пасут, а потому у нас есть все основания поверить, что Адам, Абель и Енох действительно заметили над трубой постоялого двора новую звезду.

– Какая здоровая! – сказал Абель и, через несколько секунд заметив, как кто-то к ним приближается, хмыкнул: – Только заговори о дьяволе – он тут как тут. Наш старый жмот явился.

– Да нет! – возразил Енох. – Он не так ходит. Это кто-то незнакомый. Может, накостыляем ему да поживимся? Богатеньких нынче много понаехало.

Но незнакомец оказался подле пастухов гораздо быстрее, чем те ожидали, исходя из расстояния и неспешной походки чужака. Это же был Гавриил, в человеческом облике и белых одеждах.

Он произнес радостно:

– Какая звездная ночь!

И сел на землю рядом с пастухами.

– Мы только что об этом говорили, – осторожно выбирая слова, сказал Абель. – А эта звезда так прямо и уселась на «Вертоград».

– Вертоград?

– Ну да! Так постоялый двор называется. Но ты-то, верно, про это и не знаешь. Приезжий.

Адам внимательно посмотрел на свежее, почти мальчишеское лицо незнакомца, его сильную шею и могучие плечи. Нет, с этим чужаком им не справиться!

– Издалека приехал? – осведомился он.

– Все зависит от того, как понимать слово «издалека». Есть разные способы оценивать, далеко или близко от тебя находится то, о чем ты говоришь. – А затем, не сделав и малейшей паузы, Гавриил спросил: – А вы кто? Что за люди?

– Ну и вопросы ты задаешь! – спросил Енох нарочито грубо. – Не видишь, что ли? Пастухи! А вот те, поросшие шерстью, – овцы. Если дать такой под зад ногой, говорит «беее…». Слыхал про таких?

Адам же вторгся в разговор:

– Уж коли мы тут все стали вопросы задавать, скажи – сам-то ты кто такой?

– Твой вопрос потруднее, чем мой, – весело ответил Гавриил. – Можете называть меня посланником. Я – аггелос, если, конечно, вы умеете по-гречески.

– По-гречески? – переспросил Абель. – Вот уж не стал бы доверять тамошним ублюдкам! Моя сестра связалась с таким однажды. Ничего хорошего не вышло.

– А он не бедный, – сказал Енох, разглядывая незнакомца. – Что это за шерсть такая? Абель! Ну-ка, пощупай! Какая ткань!

– Пастухи, – задумчиво проговорил Гавриил. – Говорят, Израиль – это стадо без пастыря. Вы в это верите?

– Ты не римлянин? – спросил Енох с подозрением.

– Нет, не римлянин, – покачал головой Гавриил. – Я – один из вас, до некоторой степени. А если я расскажу, о чем говорит эта звезда, что вы мне ответите? Если она говорит о том, что ныне родился великий пастырь? Что вы мне на это скажете?

– Ты говоришь, посланник, – начал Адам. – А на кой черт нам нужны всякие посланники?

– И что у тебя за послание такое? – спросил Енох.

И в этот момент Гавриил почувствовал болезненные судороги там, где у него ничего не было – в животе; ибо являлся он бестелесной сущностью, но и он получил послание, которое, улыбнувшись, тут же передал пастухам.

А совсем недалеко от того места, где сидели пастухи, послание во плоти пробивало себе путь в мир – если под миром иметь в виду стойло с ослицей и волом, чье ухо Иосиф автоматически трепал, наблюдая за Анастасией. А та, благослови ее Господь, занималась делом, мягко приговаривая:

– Не торопись, моя девочка, не торопись. Держись покрепче за этот половик. Потерпи, скоро все кончится. – И, глянув на Иосифа, резко сказала: – А ты что стоишь и ничего не делаешь? Заварил кашу, так хоть воды принеси, да почище. Вот тебе ведро, колодец за рябиной. Топай!

И Иосиф затопал к колодцу.

Пастухи слушали, широко открыв рты.

– Вы – самые первые, – сказал им Гавриил. – Первые! Вы понимаете? Будет что рассказать внукам! Что вы были самыми первыми!

– У меня внуков не будет, – покачал головой Енох. – Потому что я решил не жениться.

– Но почему мы? – спросил Адам.

– А почему бы и нет? – ответил Гавриил вопросом на вопрос. – Он же пришел к вам.

Он встал в лучах света, которые, казалось, источал сам. Голова его была высоко поднята, над его развевающимися власами сиял голубой Арктур. Пастухи почувствовали, что не имеют права сидеть, а потому вскочили и сгрудились подле архангела, таращась на звезду. И Гавриил заговорил, да так, что пастухам показалось, будто они слышат звук трубы:

– Слава Господу, царящему на небесах, и да будет мир людям, населяющим землю. Свершилось! Поклонитесь тому, кто явился в мир, чтобы спасти его!

Пастухи взглянули на трубу, на которую верхом уселась новая звезда, и, как ни странно, валящий вверх дым не заслонял ее.

Енох спросил:

– Может, нужно что-то с собой взять? Подарок?

– Возьмем ягненка, – предложил Абель.

– У него уже достаточно животных, – сказал Гавриил.

Между тем новорожденный, тепло завернутый в лоскутные покрывала, громко вопил в стойле. Крупный мальчик, крепкого телосложения – хотя и не было у него, как расскажут впоследствии легенды, ни золотистых волос, ни молочно-белых зубов. Анастасия, отирая руки о старую, но чистую тряпку, сказала:

– У меня там работа есть в судомойне. Как сделаю, вернусь проведать. – И, посмотрев на младенца, улыбнулась: – Какой пухлый малыш! – После чего обратилась к Иосифу: – А тебе пора подумать и об имени.

– Об этом мы уже подумали, – ответил тот.

Покидая стойло, Анастасия столкнулась с пастухами, которые пытались робко протиснуться внутрь.

– А вы это куда? – спросила она. – Там вам не место. Ну-ка, назад. Не видите, что происходит?

– За этим и пришли, госпожа! – сказал Адам. – Нам велели прийти.

Анастасия не поняла, а потому повернулась к Иосифу, который тут был главный, и тот кивнул. Пастухи ринулись вперед, и каждый оттеснял другого, чтобы оказаться первым.

– Велели прийти? – спросил Иосиф.

– Именно, господин! Тот, который то ли посланник, то ли засланник. Мы его встретили в поле, но нам здесь долго нельзя, у нас там овцы, а охотников до чужого добра немало.

Енох тем временем подошел к младенцу.

– Какой пухленький! – сказал он Марии. – Вы себя хорошо чувствуете?

Мария улыбнулась.

Старина Адам первым преклонил колена. Адамово яблоко его судорожно дергалось от волнения, ему бы промочить горло, выпить адамова пива, то есть – воды; какое во времена первого Адама было пиво? Другие пастухи, взволнованные, последовали его примеру. Наконец, встал на колени и Иосиф. Откуда-то доносилась музыка – то ли с небес текли божественные мелодии: «Свят! Свят! Свят!», то ли пьяные песни долетали из ближайшего трактира – я не знаю, но все легенды единодушно утверждают – музыка была.

Мы же должны поговорить еще об одном чудесном совпадении – о трех караванах, которые привели в Вифлеем с трех разных сторон троих волхвов, троих царей-астрологов. Было бы слишком утомительным рассказывать обо всех перипетиях их путешествия через пустыню; сообщу лишь, что на протяжении всего пути все трое – совершенно независимо друг от друга – переживали чистую и ничем не замутненную радость от предстоящей встречи с откровением или, если пользоваться более специальным словом, от епифании, иначе – богоявления. Три путешественника встретились и провели пару ночей в караван-сарае, где Валтасар познакомился с Мельхиором и Гаспаром, царями более светлокожими, чем он сам, но все-таки достаточно смуглыми. Трем царям было о чем поговорить. Караван-сарай располагался недалеко от восточных ворот Иерусалима, и не вызвало удивления то, что о прибытии в столицу Израиля сразу троих чужеземных царей тут же доложили Ироду Великому. Все три монарха чувствовали себя несколько неуютно оттого, что их приезд не остался незамеченным, что им придется нанести визит местному правителю, который был значительно более могущественным, чем они, да еще и пользовался дружеским расположением Римской империи. Ведь требовалось каким-то образом объяснить причину своего приезда, вызванного желанием увидеть нового вождя страны, который вот-вот должен родиться на его территории, если уже не родился. Вряд ли Ирод будет счастлив, узнав об этом событии.

Валтасар же был гораздо более обеспокоен, чем Гаспар и Мельхиор, ибо ему только что доложили о печальном событии, случившемся неподалеку от караван-сарая. Двое из его слуг отправились за водой. Заглянув в колодец, они увидели в нем отражение большой звезды, но, когда они подняли глаза, чтобы посмотреть на саму звезду, сияющую на небосклоне, четверо вооруженных людей напали на них. Слуги закричали, но тут же были оглушены дубинками. Для одного удар оказался смертельным, и его тело сбросили в колодец, потревожив отражение звезды. Другого же, живого, но потерявшего сознание, привязали к лошади и умчали в ночь.

За ужином цари стали обсуждать свои дальнейшие планы. Гаспар сказал:

– Мы знаем только приблизительное место. Точнее определить трудно, но я уже отправил двоих людей на разведку.

– За нами следят, я в этом совершенно уверен, – покачал головой Мельхиор. – У Ирода отлично организована охрана границ. Наверное, нам следует открыться.

– А как мы объясним цель нашего прибытия? – мрачно спросил Валтасар. – Что делают в его стране тайно прибывшие цари трех маленьких государств?

И в этот момент отодвинулась занавесь, закрывавшая вход в шатер, и в проеме появился человек.

– К нам гость, – сказал Мельхиор. – И это – хорошо. По крайней мере, теперь решать будем не мы.

И действительно, перед ними стоял офицер-сириец, говоривший на семитском диалекте, который был вполне понятен царям. Офицер приветливо отсалютовал и улыбнулся. С улицы раздался звон доспехов – там стояли сопровождавшие его воины.

– Прошу меня извинить… Как мне к вам обращаться? Ваши величества?

– Я так понял, что вы знаете, с кем имеете дело, – сказал Мельхиор.

– Да, – кивнул офицер. – Знает и царь Ирод. Он приглашает вас посетить его дворец. Царь очень рад тому, что вы приехали к нам в гости. Для вас приготовлены покои… – офицер окинул взглядом убранство шатра, – более соответствующие вашему статусу.

Прибывшие цари иронически переглянулись, после чего встали с пыльного ковра и вышли, даже не взглянув на офицера, который освободил проход, придержав занавесь.

Глава 9

Ожидая приезда гостей, Ирод пытался узнать причину их визита в окрестности Иерусалима. В строении, где располагался сераль, находился глубокий холодный подвал, и Ирод сидел там с кубком вина в руке, закутавшись и наблюдая за процедурой дознания. В штате у него была пара заплечных дел мастеров, оба – берберы, настолько безразличные ко всему на свете, что не считали зазорным крошить кости своим соотечественникам. Жертвой же их стал тот самый слуга Валтасара, которого охрана Ирода похитила у колодца, освещенного новой звездой. За спиной Ирода стоял человек, которого царь называл своим советником по религиозным делам – что-то вроде священника, но в обычной одежде. Священников Ирод недолюбливал; даже если они просто молчали, в их глазах он видел осуждение тому образу жизни, который вел, и степень этого осуждения не могли смягчить даже работы по перестройке Храма Соломона, что он вел.

Пленник вопил, роняя на пол капли крови, пота и слез, а Ирод приказывал:

– Сломай ему пальцы и на другой руке.

– Нет! Нет! Не-е-ет! – кричал слуга Валтасара.

– Очень хорошо, – сказал Ирод, отпив вина и облизнув губы. – Повтори точь-в-точь то, что они сказали.

– Они сказали… что они… что они последуют… за звездой… восходящей звездой… место… место…

– Рождение нового пророка, так? Ты уверен, что они говорили о пророке?

– Да, пророке…

– Сломай ему большой палец, – сказал Ирод палачу.

– Не-е-ет! Не о пророке!

– Не о пророке? А о ком? О Мессии? Спасителе? Новом правителе Израиля?

– Один из них называл его вроде ристос. А другие – мешия. О, нет, нет, нет! Я не могу!

– Христос, – проговорил Ирод. – Мессия. Помазанник. Царь. – И, обратившись к советнику, сказал: – Нашел, где это?

– Да, ваше величество. Прочитать?

– Конечно, прочитать, идиот!

– Читаю, ваше величество: «…и ты, Вифлеем, земля Иудина…»

– Значит, Вифлеем! – прорычал Ирод сквозь зубы.

– «…ничем не меньше воеводств Иудиных, ибо из тебя произойдет Вождь, который упасет народ мой, Израиля…»

– Понятно, – кивнул Ирод и, осушив кубок, швырнул его в палача – того, который был подороднее. Кубок ударился о плиты пола с металлическим стуком и откатился в угол. – А этого лучше убить, а то вернется к своему хозяину весь переломанный. Пусть вообще не возвращается.

– Убить, ваше величество? – переспросил бербер. – Но каким образом?

– Каким тебе больше нравится. Можешь быстро, можешь медленно. Все – по твоему усмотрению. Мы всегда сможем сказать, что он убежал. Или его ударили в пьяной драке ножом… Итак, Вифлеем… Действуй, я хочу это видеть. Но сперва подай мне кубок и принеси вина. – И, повернувшись к советнику, велел: – А ты перечитай это место еще раз.

Кусок из Писания прочитали, на этот раз громче. Жертва пытки громко стонал. Он уже умирал, когда пришел слуга и сообщил, что гости прибыли.

– Накрывайте ужин, – сказал Ирод. – Я скоро буду.

– Да, ваше величество!

Когда Ирод не торопясь вкатился в гостиную, гости уже ждали его за накрытым ужином, хотя к пище не притрагивались, а катали шарики из хлеба, крутили в руках серебряные кубки и почти ничего не говорили друг другу, за исключением дежурных слов восхищения внутренним убранством дворца. У стен недвижимо стояла охрана, ничем не отличавшаяся от мебели. Ирод был пьян, но скорее не от вина, а от собственной жестокости. Тем не менее он выказывал дружелюбие, расспрашивал царей об их путешествии, о состоянии хозяйства в их маленьких государствах, а к главному вопросу перешел только тогда, когда слуги вкатили тележки с вертелами с насаженной на них жареной птицей.

– Занятия астрономией, да? Расположение звезд в небе моего царства? Отсюда лучше видно, так? Очень интересно. Вы бы заранее мне написали! Я мог бы предоставить в ваше распоряжение самое лучшее, самое последнее римское оборудование. И тем не менее добро пожаловать! Надеюсь, вам понравятся комнаты, которые я для вас приготовил. Астрономия… астрология… А где вы проводите линию? Где кончается одно и начинается другое? Кстати, у нас есть и собственные звездочеты. И эта новая звезда… Нечто сверхъестественное, верно? Так вот, и они ее заметили! И у нас тоже есть люди, которые читают еврейские пророческие книги. И там сказано: если вы хотите увидеть нового вождя народа Израилева… А почему вы смотрите так удивленно друг на друга, ваши величества? Разве только вы трое знаете о связи астрономических явлений с делами земными и небесными? Так вот, если хотите увидеть вождя, отправляйтесь в Вифлеем. Это, кстати, маленький пригород южного Иерусалима. Как его называют римляне, навозная куча, но ведь именно на навозных кучах петухи кукарекают на рассвете! Поэтому вот что я скажу вам, ваши величества: отправляйтесь в Вифлеем, с моего благословения. Ведь именно судьба, всей своей сверхъестественной силой, избрала вас, чтобы найти его. Найдите его и приведите сюда. И я склонюсь перед ним и буду ему поклоняться. Но только отсюда, с трона. Мой трон станет его троном, верно?

– Привести сюда, ты говоришь?

– Именно! – кивнул Ирод. – Конечно, сажать его на трон рановато, лучше пока оставить его с его матерью, где бы они ни находились, но увидеть его – это мое главное желание. К тому же, как вы видите, я слишком стар и не могу пойти к нему сам. Поэтому приведите его ко мне. Отправляйтесь в Вифлеем, благословенные волхвы, которым, по неизъяснимой воле Господа нашего, был дан знак свыше. Отправляйтесь и доставьте радость народу Израиля, который так долго ждал благих вестей! – И произнеся эту выспреннюю тираду, Ирод моментально переключился на более практический язык: – Я дам вам вооруженное сопровождение.

– У нас есть вооруженный эскорт, ваше величество, – сказал Мельхиор, – но мы благодарны за предложение. Ну что ж, мы сразу и отправимся, как бы поздно ни было. И приведем его… – Мельхиор помолчал секунду и закончил фразу: – К его народу.

– Я дам вам вооруженное сопровождение.

– О, ваше величество! – заговорил Гаспар. – Спасибо за все – и за предложение, и за гостеприимство. Но мы вполне справимся теми силами, которые есть у нас троих. Мы не хотим быть неблагодарными, но…

– Я дам вам вооруженное сопровождение.

Этот разговор происходил вечером дня, когда Иосиф и Мария носили младенца к ребе, чтобы тот провел обряд обрезания. Теперь вы понимаете, насколько медлительными были волхвы, пожелавшие увидеть благословенное место появления мессии на свет. Обрезание провели не в Храме Соломона, как говорится в большинстве легенд, а в маленькой синагоге в Вифлееме. Ребе отхватил младенцу крайнюю плоть, и тот негодующе завопил.

– Отныне вступает он в семью Израиля, – проговорил ребе. Заглянув в книгу, он продолжил: – И нарекается именем… – И посмотрел на Иосифа.

– Иисус, – сказал Иосиф.

– Иисус, сын Иосифа, так?

Сын Иосифа? Иосиф колебался несколько мгновений, после чего кивнул:

– Так. Сын Иосифа.

Ребе удовлетворенно хмыкнул и проговорил:

– Да пребудет с вами благословение Господне. Боль скоро пройдет.

Когда же Святое Семейство (именно так принято называть семью Иосифа и Марии) покидало синагогу, старый трясущийся человек, почти слепой, подошел к ним и, так сказать, нюхом своим определил, кто они. Слабо вскрикнув, он упал на колени и заговорил. Мария с Иосифом думали, что услышат нечленораздельное бормотание, но старик произносил слова со страстью, ясно и четко:

– О, ныне отпускаешь ты раба твоего, Господи, с миром, по слову твоему, потому что видели очи мои спасение твое, которое ты приготовил перед лицом всех народов, свет к просвещению язычников и славу народа твоего Израиля. – После этого он поднялся с колен и, внимательно посмотрев на Иосифа, Марию и младенца, сказал: – Слава Господу, ибо видели его очи мои. Вы смотрите на меня так, словно я безумен. Но ведь недаром знание, полученное от Господа, именуют безумием. Я – Симеон, человек, который долго ждал прихода Спасителя. И я вижу дитя, что лежит на падение и на восстание многих в Израиле и в предмет пререканий… – Здесь Мария задрожала, Симеон же продолжал, глядя на нее: – И тебе самой меч пройдет сквозь сердце. Да, сердце.

Мария же, прижав плачущего младенца к груди, отпрянула к Иосифу, который обнял ее за плечи.

– А теперь я могу умереть, – продолжал Симеон, – и умереть с радостью в сердце, оттого, что очи мои видели его. Отпусти же ты раба твоего, Господи, с миром, по слову твоему. По слову твоему…

Иосиф робко благословил старца от имени сына. Да, от имени сына, должно нам так говорить, а ребе лишь печально покачал головой, глядя на толковника и книжника Симеона, после чего Святое Семейство вернулось в стойло, которое они начали уже воспринимать как свой дом.

Тем временем приспешники Ирода вели тихую, но напряженную беседу с людьми, которые занимались переписью, и офицер-сириец, глядя в глаза одному из них, лысому тощему чиновнику, негромко проговорил:

– Нам нужны все имена. Даже имена новорожденных.

– Даже новорожденных?

– Да. И, если откровенно, именно новорожденными мы и интересуемся.

– Любую вашу просьбу, – начал чиновник, – относящуюся к процедуре и результатам переписи, мы готовы исполнить со всем возможным тщанием.

Офицер ухмыльнулся и, не глядя на чиновника, произнес, четко выговаривая слова:

– Никаких просьб. Только приказы. Приказываю вам передавать нам все интересующие нас сведения.

– О, понимаю! Приказы. И вас интересуют дети, особенно – новорожденные. Я понимаю.

Уже после полуночи Иосиф проснулся от скрипа двери, ведущей в стойло. Мария и младенец продолжали спать. В стойле, потрескивая, горела лампада, заправленная бараньим жиром, но теперь внутренность стойла озарилась более мощным светом, идущим снаружи. Раздался извиняющийся голос и звон металла. Иосиф вскочил и набросил плащ. Мария проснулась, ребенок же не шелохнулся. В дверях стоял крупный темнокожий мужчина – ему и принадлежал извиняющийся голос. Увидев родителей и младенца, мужчина сказал:

– Вы должны понять меру нашего удивления, вы, святая женщина, и вы, мужчина, на коем почиет благословение Господне! Мы не ждали, что найдем вас в таком месте. Но теперь мы осознаем справедливость данного выбора. Ни в каком ином месте мы и не могли вас найти. Только так: не в славе и почестях, а в самом униженном и самом скромном положении. Ведь все грехи, весь ужас мира станут его ношей.

Вслед за первым говорящим в дверях появился второй, за ним виднелся третий. Иосиф разглядел их в неверном свете лампады – оба, всего вероятнее, принадлежали к сильным мира сего, аристократы, иностранцы. Правда, не израильтяне, а скорее язычники. Темнокожий обратился к Марии:

– Тебе же меч пройдет через самое сердце.

Мария в ужасе задрожала. Второй вошедший достал из-под накидки небольшие свертки:

– Примите наши дары! Их нельзя разглядеть в темноте вашего жилища, но у вас будет время разглядеть их во время странствий.

– Странствий? – воскликнул Иосиф. – Каких странствий?

– Здесь золото, – продолжал ночной гость, – подарок, достойный царственной особы; здесь и ладан как атрибут божества, а также мирра, горчайшая из трав, – она горечью насытит чашу, которую он призван будет испить.

– Так что за странствия?

– Именно! Странствия! – повторил темнокожий незнакомец. – Мы не только принесли вам наши дары. Мы должны вас предостеречь. Вам надлежит немедленно покинуть Вифлеем. Уезжайте из Палестины. Как можно быстрее покиньте царство Ирода. Царь знает о рождении нового правителя, нового пастыря народа Израилева, и не успокоится, пока не убьет его…

– Неужели все свершится так быстро? – простонала Мария. – Чаша! Горечь страданий!

– Египет. Отправляйтесь в Египет, в Газу, что на юго-западе, держитесь побережья. Вам нужны деньги?

– Деньги нам всегда нужны, – вздохнул Иосиф. – Но вы сказали, что здесь есть золото.

– Дождитесь, пока на улицах станет тихо, и уезжайте. Это не навсегда. Дни Ирода сочтены.

Глаза Иосифа и Марии широко раскрылись в свете скудной лампады, когда они увидели, как три царственные фигуры склонились перед их спящим младенцем в благоговейном поклоне, после чего встали и вышли, забрав с собой фонарь. Снаружи ни один из царей-волхвов не унизил себя до разговора с офицерами, которых послал сопровождать их царь Ирод. И только один из слуг Мельхиора, обратившись к офицеру-сирийцу, сказал:

– Не тот. Да и мог ли он здесь оказаться, в вонючем стойле, полном воловьего дерьма? Мой господин приказывает нам продолжать поиски, хотя боится, что мы так ничего и не найдем. Мир долго ждал мессию, но, вероятно, придется подождать еще. Передайте царю Ироду, что их величества возвращаются в свои владения.

Офицер пожал плечами и, устало махнув рукой, направил своих людей по темной дороге прочь, к Иерусалиму. Когда же улица совсем затихла, Святое Семейство выскользнуло из стойла и направилось в противоположную сторону. Мария со спящим младенцем на руках сидела на ослице, Иосиф, держа в руках поводья, опасливо озирался по сторонам. Неожиданно ребенок проснулся и горько заплакал, и Мария принялась успокаивать его. Звезда все еще сияла над самой трубой постоялого двора. Оставив ее за спиной, странники вышли на дорогу, ведущую к Хеврону, откуда, уже утром, свернули на запад, в сторону Газы.

Тем временем во дворце Ирода офицер-сириец давал царю отчет о своей безуспешной попытке найти младенца. Царь, взбешенный, ходил взад и вперед по зале; он выпил гораздо больше обычного, но все равно был трезв как стеклышко. Размахнувшись, он с силой ударил серебряным кубком по голове офицера, попав в самое темя. Кровь хлынула несчастному на лицо. Не шевелясь, он глядел на царя, и только дрожь выдавала ужас, им овладевший.

– Обманули! Как последнего дурака! Идиот. Ты недостоин носить звание… – И Ирод, уцепившись пальцами за офицерские знаки отличия, с силой рванул. – Обвели вокруг пальца! А теперь они уже за границей, за пределами моей власти. Но ребенок! Ребенок по-прежнему здесь, я уверен!

– Какой ребенок, ваше величество? – спросил офицер. – Мы видели всех новорожденных.

– Всех? А теперь пойдите и убейте их. Мальчиков. Всех до одного! Нет, и девочек тоже. Слишком долго придется разбираться, где кто. Чтобы было наверняка. Убейте всех, в возрасте до года. Нет! До двух лет! Эти чертовы шарлатаны могли и ошибиться в расчетах. Пусть лучше пострадает сотня невинных, чем один виновный уйдет от расплаты!

– Виновный, ваше величество? – переспросил офицер. – Ребенок – и уже виновный?

– Именно! Он повинен в том, что его предназначение – занять трон этой страны! Узурпация престола – вот в чем его преступление. Бери всех своих людей. Пусть возьмут мечи. Мечи должны быть острыми. И – в Вифлеем! Бейте, колите, режьте!

Ирод был безумен. Но и приказы безумного царя надлежит исполнять. Некоторые из солдат отказались убивать младенцев, и их тут же пронзили мечами.

– Спокойнее, приятель, – сказал сержант солдату, который, убив своего товарища, согнулся в три погибели – его рвало. – Ничего страшного. Это всего лишь маленькие куски бессмысленного мяса. Хлопни красненького – и вперед!

И свершилось все, реченное через пророка Иеремию. И слышался глас в Раме, плач и рыдание, и вопль великий. И Рахиль плакала о детях своих и не хотела утешиться, ибо не было их в живых. И долго ходили легенды о маленьких разрубленных костях, которые взмыли в воздух и принялись чуть слышно стучать в райские ворота, но их не услышали; и сказывали эти легенды те, кто помнил крики жалобные и звон мечей. Такова была первая плата, что заплатил Израиль за право иметь нового пастыря для людей своих.

Книга II

Глава 1

Прошел год или чуть более того. Однажды днем Иосиф мастерил какое-то особенно сложное соединение панелей, забивая шип в паз с помощью легкого молотка. Нанявший его человек, хмыкая одновременно и раздраженно, и одобрительно, сказал:

– Сколько раз мне говорить тебе, что это – не по-египетски? Сделано прекрасно, спору нет, но заказчик за это не скажет тебе спасибо. Парочка длинных гвоздей не помешала бы.

– Так мы это делаем в Галилее.

– Так ты это делал в Галилее. Все, забудь Галилею. С Галилеей покончено.

– Не буду же я переучиваться, верно? – нахмурился Иосиф.

– По правде говоря, – сказал его собеседник, – именно так это делал мой дед, живший в Дамаске. – Подумав мгновение, он продолжал: – Иммигранты. Весь Египет – сплошные иммигранты. Египтяне так ничего и не научились делать сами. Сначала это были иммигранты-рабы, потом – свободные люди, но тоже иммигранты. И во что превратился Египет? В кусок грязи, посреди которого торчат памятники рабам, и в пустыню, заваленную древним мусором. Римляне, греки, сирийцы. А теперь еще и израильтяне.

– Ко мне это не относится. Как только в Палестине поменяется власть, я вернусь домой, в Галилею.

– Поменяется власть? Никогда там власть не поменяется. Там же римляне, приятель. Куда бы ты ни поехал – они там тут как тут. – Он подумал и сказал: – У меня есть для тебя предложение.

– Никаких предложений, – покачал головой Иосиф.

– Хочешь стать моим компаньоном, а?

– У меня нет денег, чтобы вложиться в общее дело.

– У тебя есть твои руки, а это – не меньшая ценность, чем деньги.

– Я скоро уеду.

– Никуда ты не уедешь. Я же вижу – это место тебе нравится все больше и больше. Особенно по вечерам.

С момента приезда в Египет Святое Семейство сменило уже четыре места, и это стало пятым. По натуре своей Иосиф был человеком, стремящимся к оседлой жизни. Что ему требовалось? Работа да более-менее спокойное существование. Но ему дали понять, что у царя Ирода длинные руки. Иначе зачем бы здесь, на постоялых дворах, время от времени появлялись римляне с какими-то непонятными разговорами и странными вопросами: а есть ли здесь приезжие из Палестины? И Иосиф понимал – нельзя успокаиваться, как бы ни хотелось ему покоя. Ведь царь Ирод никак не желал умирать; он бесновался, тиранил свое окружение, был страшно болен, но – продолжал жить, как говорили, назло своим сыновьям. Поэтому Иосиф, Мария и их ребенок оставались в Египте, меняя города и деревни и двигаясь все дальше от границ Палестины в сторону Большого Горького озера.

– Нет! Я уезжаю, – упрямо повторил Иосиф.

– Останешься и будешь моим компаньоном, если поймешь, насколько для тебя это выгодно. Город же растет, а работы будет все больше и больше. И денег.

Вернувшись в дом, где они снимали угол и где в собственности у них не было даже чайника (иметь собственность опасно, ибо она ограничивает твою свободу, в том числе и свободу передвижения), Иосиф сказал жене:

– Он просит остаться. Соглашаться?

– Остаться? – переспросила Мария, подняв взгляд от штопки одежды. – Ты думаешь, я знаю наше будущее? Увы, ничего я не знаю. Знаю только, что оставаться нам нельзя.

А жаль! Местечко выглядело приветливо и уютно. По улице гуляли запахи горячего масла и чеснока, детишки играли возле колодца, невидимый женский голос пел грустную песню о несостоявшейся любви. Воздух был свеж, а ветер – прян. У ног родителей маленький Иисус играл с деревянными чурбачками, которые отец принес из мастерской, и успел построить из них целый город. Рос Иисус крепким малышом и обещал стать высоким и сильным мужчиной. Особых талантов, которые мог бы иметь сын Господа, у него не было. Он не изготавливал птичек из глины и не оживлял их, отправляя в полет. Похоже, Иисус слышал некие голоса, которые, казалось, доносились невесть откуда, но лишь из-за острого слуха, дающего возможность реагировать на звуки задолго до того, как их слышали прочие люди. Видел он и египетских магов, смотрел серьезно на то, что они делают, но не удивлялся. А маги и фокусники путешествовали по городам и весям, устраивая свои представления на открытом воздухе и собирая монеты после того, как представление заканчивалось. Одним из самых популярных фокусов было превращение веревки в змею – фокус, известный еще со времен Моисея. Змею накачивали зельем, вызывавшим глубокий сон и затвердевание всех мышц, держали за голову, и она действительно ничем не отличалась внешне от веревки, после чего ее бросали на землю, где она, выйдя из транса, принималась извиваться, как это и положено змее. Видел он и то, как египетские врачеватели внушением лечили страждущих и слепых, одновременно накладывая на больное место руки или смазывая его собственной слюной. Впрочем, Иисуса все эти чудеса не очень интересовали. Он рано научился говорить, и говорил разумно и серьезно, редко улыбаясь. Иногда он обращал взоры свои на родителей и смотрел так, словно задавал вопрос: а кто вы такие и что здесь делаете? Если он и нес в себе полученное от Бога знание, то ни с кем не делился, а держал при себе.

– Он знает, что мы уезжаем, – сказала Мария.

Знал ли Иисус об этом в действительности или не знал, но этим вечером или, точнее, утром следующего дня ветерок принес с востока новость о смерти Ирода – смерти громогласной, живописной, которую умирающий царь разыграл как театральную постановку. Приведшие к этому обстоятельства состояли в его попытке самоубийства, которой от Ирода не ожидал никто, и прежде всего он сам. Страдая от боли и депрессии, урча на весь зал огромным животом и не чувствуя ног, Ирод лежал на кушетке и вдруг, неожиданно, чему он сам немало удивился, попросил слугу:

– Яблоко принеси! Хочу яблока.

Слуга убежал и через несколько мгновений вернулся с яблоком, очищенным и порезанным на дольки.

– Да нет, идиот! – проскрипел царь, ударив слугу по руке, впрочем, несильно. – Яблоко с красной кожурой и нож, чтобы его почистить.

Слуга вновь убежал и вскоре вернулся с до блеска отполированным яблоком и стальным ножом на серебряной тарелке. Ирод, взяв нож, попробовал большим пальцем острие, после чего, как я уже сказал, к своему собственному удивлению, вонзил нож себе в брюхо. Показалась кровь, еще какая-то маслянистая жидкость, воздух наполнил запах гниющего мяса, словно сдобренного травами. Ирод лежал с закрытыми глазами, тяжело дыша и сатанински улыбаясь.

– Дело сделано, – стонал он.

Но дело было сделано не до конца. Прибежали слуги, министры. Все плакали, женщины в гареме в голос выли. Явились врачи и стали удрученно покачивать головами. Но Ирод все еще оставался жив.

Архелай, наследник престола, в это время сидел в тюрьме. До этого отец его постоянно и по каждому поводу вопил об измене, предательстве, о нитях заговора, которые сын якобы плетет против отца, и однажды, после того как Архелай оскорбил Ирода за обеденным столом, царь, не сумев дотянуться до сына с кулаками, рассвирепел и, громкими криками вызвав стражу, приказал ей посадить наследника за решетку. Архелай же, услышав разносящиеся по дворцу вопли «умер… умер…», спросил начальника охраны, правда ли это. Начальник убежал, после чего, вернувшись, сообщил наследнику, что царь действительно умирает и расстанется с жизнью еще, вероятно, до утра. Архелай потребовал, чтобы начальник охраны выпустил его из-за решетки.

– Но по чьему приказу, господин мой? – поинтересовался смущенный начальник.

– По моему, – ответил Архелай. – Я – наследник престола, и очень скоро ты станешь именовать меня «ваше величество».

Начальник вставил большой ключ в замочную скважину, и через пять минут Архелай уже смело входил в спальню отца, где перевязанный монарх, стеная, лежал с закрытыми глазами в окружении врачей и министров. Неведомый инстинкт заставил царя открыть глаза ровно в тот момент, когда Архелай вошел. Увидев сына, Ирод возопил с прежней энергией:

– Кто тебя выпустил? Кто освободил эту свинью, этого заговорщика? Ну что же, господин, сейчас ты присоединишься к тем, кого я уже отправил на тот свет!

С этими словами Ирод выхватил меч из ножен, висящих на поясе у стоявшего ближе всех министра, с неожиданной резвостью и энергией бросился к сыну, чтобы вонзить в него клинок, но лишь разодрал тому правый рукав. Потом Ирод рухнул на пол, с грохотом потянув за собой утварь, стоявшую на столах, и, покатившись, принялся биться в конвульсиях, вздымая к небесам кулаки. Наконец, дернувшись несколько раз, он затих, исторгнув из мочевого пузыря и кишечника их содержимое. Как чуть позже скажут врачи, умер царь от разрыва сердца.

Итак, Ирод Великий был мертв. Архелай вышел вперед и, хотя на его губах застыла ухмылка, он изо всех сил старался придать себе царственный вид.

– Отныне я ваш монарх, – громко проговорил он, обратившись к присутствующим. – Выполним же свой долг по отношению к усопшему.

И тотчас же десяток рабов унесли тело Ирода, после чего наследник престола повернулся к первому министру:

– А вы объявите народу, что отныне им правит царь Архелай.

– Не имею права, мой господин, – твердо сказал первый министр. – Мы должны посоветоваться с Римом.

– С каким еще Римом? – возмутился Архелай. – Рим не имеет к этому никакого отношения. Немедленно сделайте то, что я приказал.

– Конечно, я объявлю о смерти их величества царя Ирода Великого. Но более чем это я ничего не имею права делать до консультаций с Римом. Я обязан, по распоряжению усопшего монарха, сделанному им при жизни, передать власть в руки регентского совета, члены которого уже назначены, где вы и ваши братья должны исполнять обязанности сопредседателей.

Архелай готовился взреветь от ярости, но то была бессильная ярость.

Действительно, с Римом следовало считаться, но мы должны вернуться в те времена, когда сам божественный Август собственноручно разработал план передачи власти наследникам Ирода, смерти которого ждали со дня на день. Об этом плане Август и сообщил на специальном совещании, которое провел в своих покоях. Советник по делам Леванта, Сатурнин, встал тогда во весь свой могучий рост и проговорил:

– Я совершенно согласен с вашим императорским величеством относительно незначительного стратегического потенциала Палестины, особенно на нынешнем этапе нашей истории, но тем не менее я рекомендовал бы передать всю власть в провинции непосредственно великому Риму.

– Пустая трата ресурсов, Сатурнин, – отрицательно покачал головой Август. – У наших легионов есть более достойные занятия, чем возня с этими склочными евреями. Не станем вмешиваться. Евреи могут ненавидеть семью Ирода, но они принадлежат одной с ними вере и живут на одной земле. Конечно, Иродиады – тираны, но местные все равно предпочтут их тиранию нашему эффективному и справедливому правлению. Мы для них – чужаки, и этим все сказано.

– А кого из Иродиадов имеет в виду ваше божественное величество? – спросил Сатурнин.

– Никто из них не наделен достаточными способностями, чтобы править всей территорией Палестины, – ответил Август. – К тому же, если посадить кого-то одного, он долго не протянет. Братья прикончат. Нет, Сатурнин, у меня идея получше. Валерий! Принеси-ка карту.

Валерий, скорый на действия секретарь императора, моментально принес требуемое. Разложив карту перед Августом на мраморном столе, он закрепил ее углы мраморными пресс-папье.

– Смотрите. Вот что я предлагаю, Сатурнин, – сказал Август, склонившись над картой. – Поделить Палестину на четыре части. Правильный термин – тетрархия, четверовластие. У нас будет четыре тетрарха, и в каждом течет кровь Ирода, которого нам так не хватает.

– Согласен, ваше императорское величество! Именно так – не хватает.

– Он сохранял порядок, он любил римлян, он понимал евреев. Но давайте решать. Филиппу отходят Итурея и Трахонитида. Звучит, кстати, как название болезни. Ирод Антипатр получает Галилею, Лизаний – Авилинею, а Иудея… Иудея отправляется к Архелаю. Знаете Архелая?

– К сожалению, знаю. Вечно ухмыляется. Очень ненадежен. Итак, он получает Иудею.

– Временно, Сатурнин, временно. Вот – главное для них слово.

– Итак, Палестинская тетрархия! Звучит впечатляюще.

Иосиф узнал о смерти Ирода через две недели после кончины царя. Небольшой караван, состоящий из верблюдов и ослов, прибыл в Египет из Иудеи, и Иосиф поспешил на постоялый двор, чтобы поговорить с приезжими. Один из них, как и все путешественники, сильно преувеличивал и украшал свою историю живописными деталями.

– Лопнул как лягушка, которую надули через зад. Пузо взорвалось, и дворец почти смыло тем, что оттуда вылилось. И дворец, и сад пришлось закрыть, пока слуги там все вычищали и окуривали тимьяном, да майораном, да прочими травами. Говорят, вонь идет даже от могилы.

– И кто теперь правит? – спросил Иосиф, который пока боялся дать волю радости, естественной при мысли о возможном окончании добровольной ссылки. Нет, он переживал более сложные чувства: страх расставания с тем, с чем он так хорошо освоился, страх неизвестности, хотя неизвестность эта относилась к тому, что когда-то было ему очень хорошо знакомо, а именно – к родным местам.

– Все царство разрезали на четыре куска, как пирог. Один из братьев сидит в Иерусалиме, другой в Трахонитиде… Звучит как название болезни, верно? Еще один – в Галилее…

– А кто в Галилее?

– Ирод. Ирод Антипатр, что означает, что он – полная противоположность папаше. Тихий и спокойный. Еще ребенок, а потому вокруг него – регенты. Римляне. Так или иначе, он царь Галилеи, Ирод. Знаешь это место?

– Знаю, – кивнул Иосиф.

– Вот куда лучше не соваться, – сказал второй путешественник, – так это в Иерусалим. Там правит совсем сумасшедший. Любитель огня и крови.

Что правда, то правда! Архелай, кроме прочих ошибок, совершил очень большую глупость, заявив, что он более велик, чем Бог, ибо Бог – лишь идея, живущая в голове людей, а он, Архелай, живое существо из плоти и крови. Правление Архелая, как настаивал он сам, не должно основываться на таких обветшавших древностях, как закон Моисея. Что же касается Храма Соломона, который отреставрировал его отец, Ирод Великий, то это вообще, как заявил тетрарх, слишком дорогое удовольствие. За одним актом тирании последовали другие. Вначале пыткам был подвергнут, а потом без суда казнен слепой старик, который, совершенно не нарочно, плюнул на сандалию капитана царской гвардии. Затем Архелай потребовал в наложницы четырнадцатилетнюю девушку-невесту, которую увидел из окна своего паланкина, когда его проносили мимо брачной процессии, направлявшейся в храм. Толпа пыталась забросать солдат Архелая камнями, но те ответили ударами мечей и дротиков, в результате чего погибло немало мужчин, женщин и детей. Убийства и неправый суд стали обычным делом в Иерусалиме в то время, когда Мария, Иосиф и ребенок медленно пересекали пустыню по пути домой.

Однажды вечером, отдыхая под пальмой, Иосиф сказал:

– Странное все-таки существо человек. Мне хочется назад, в Египет. Особенно вечерами, как сейчас. Помнишь, что говорили евреи, когда Моисей вел их к свободе?

– Я не знаю Писания, – покачала головой Мария. – Толком ничего не читала. Да и слушать не любила.

– А они говорили: «Где лук, где чеснок и черемша, которые в Египте у нас были в избытке»? Вот о чем они думали – о луке и чесноке, а не о свободе. И когда я думаю о том, что ждет нас в Назарете, с каждым шагом, который приближает нас к дому, мне становится все беспокойнее. Сплетни. Насмешки. Может быть, страх. Там все давно стало известно.

– Единственное, о чем там стало известно, так это о безумном царе и нашем счастливом спасении. И они еще не готовы…

– Поверить?

– Именно. Они примут нас за простую семью, которая просто сбежала в Египет, а потом вернулась. Семью с ребенком, который ничем не отличается от всех прочих детей.

Но, похоже, этот тихий серьезный ребенок с острым взглядом внимательно прислушивался к тому, что происходило в Иерусалиме, в двухстах милях от Назарета. Там, в столице Иудеи, кавалерия и пехота Двенадцатого римского легиона восстанавливали порядок в провинции, которую раздирали последствия тиранического правления одного из Иродиадов.

В Риме же Сатурнин как можно почтительнее говорил божественному Августу, что всегда считал Архелая человеком капризным и непредсказуемым, неспособным управлять даже четвертой частью провинции. Август соглашался, уверяя собеседника, что у возникшей проблемы есть лишь одно решение.

– Вы полагаете, что Иудея должна перейти под прямое правление Рима, ваше императорское величество?

– Увы, но я принимаю это решение исключительно против собственной воли. Мне претит любое распыление ресурсов, а Двенадцатый легион мы могли бы более успешно использовать в другом месте. Что до правления, то пусть наш наместник присматривает за Иудеей из Кесарии, издалека – так его не станут отвлекать мелочи. Время от времени нужно будет, естественно, показать нашу силу и в Иерусалиме. Как мы делаем сейчас. А этот Архелай – глупец. В семье, как говорят, не без урода! Я всегда так говорил, и никто не сможет этого отрицать.

– Совершенно верно, ваше императорское величество! – проговорил Сатурнин тактично. – Вы знаете евреев, как никто другой.

– Но я знаю, что и ты знаешь их, и не хуже меня. Будет ли с их стороны сопротивление, станут ли они бунтовать? Ожидать ли нам всплеска того, что я бы назвал фанатическим национализмом?

– Все в руках наместника, ваше императорское величие!

– Прокуратора, Сатурнин. Прокуратора. Иудея – не такая уж важная провинция, чтобы отправлять туда наместника. Нужно выбрать, кого туда послать. Валерий! Принеси список.

Список был принесен.

Возвращения Святого Семейства в Назарете ждали. Когда Иосиф с семьей вернулся, робкий и измотанный дорогой, их встретили громкими приветствиями и объятиями, причем ребе Хомер вознес к небесам прочувствованную молитву:

– Слава Господу, ибо потерянные нашлись, а павшие восстали из мертвых.

В последнем, как Иосиф решил, ребе зашел слишком далеко. Что касается всего остального, то, как говорится, могло быть и хуже. Элисеба, сгорбленная и вечно жалующаяся на жизнь, но все еще достаточно энергичная, в отсутствие хозяев поддерживала дом в порядке, а потому там пахло жильем, а не могильной плесенью и пылью. Иаков и Иоанн продолжали работать в мастерской, причем Иаков успел рассказать всем, что дело принадлежит ему, и на вполне законных основаниях, поскольку перед своим отъездом в Вифлеем Иосиф позвал его в дом и сказал:

– Если я умру в этом путешествии, мастерская переходит к тебе с условием, что ты позаботишься о моих родных. Если умрем мы все, тогда мастерская – твоя без всяких условий.

– А как я узнаю, что вы умерли? – поинтересовался Иаков, но ответа не получил.

Иосиф и его семья отсутствовали слишком долго, из чего Иаков сделал вывод, что все они умерли.

Но Иосиф вернулся и, поразмыслив, все устроил как надо. Иаков уехал из Назарета и начал собственное дело, и все понимали, откуда у него взялись на это деньги, хотя Иосиф об этом не обмолвился ни словом. Сам же он решил на первое время обходиться одним помощником, пока, со временем, в семье не подрастет и второй.

И здесь перед рассказчиком этой истории встает проблема – что делать с тем периодом – и немалым, почти в тридцать лет, – жизни Иисуса, который он провел в Назарете после возвращения Святого Семейства на родину. Ведь в следующий раз он появится перед нами, в славе и силе своей, уже далеко не молодым, а оставить без должного внимания эти тихие и спокойные годы, по истечении которых он придет к людям как проповедник и искупитель их грехов – значит, лишить моих пытливых читателей возможности как можно скорее удовлетворить свой законный интерес. Поэтому я очень бегло перечислю факты, относящиеся к жизни Иисуса до момента его крещения, причем сама скудость этих фактов поспособствует темпам изложения, хотя рассказчик сталкивается с еще одной трудностью – необходимо как-то рассказать и о жизни Иоанна – до того момента, как он стал пророком и Крестителем. Поистине нелегка ты, жизнь рассказчика историй!

Иисус рос здоровым и спокойным ребенком, и в семь лет был крупнее и развитее многих десятилеток, которые проживали в Назарете по соседству. Несмотря на свой мирный нрав, он мог, не задумываясь, дать отпор любому обидчику, даже если тот превосходил его возрастом и размерами. Мускулы у него были твердыми, и он совсем не напоминал сына Бога – во всяком случае, явно не нуждался в защите со стороны Небесного Отца: он же не настолько хил и тщедушен, чтобы полагаться на его помощь в мальчишеских потасовках! Отсутствием аппетита, по крайней мере до четырнадцати лет, Иисус не страдал, и особенно любил есть рыбу. Если бы в доме водилось побольше баранины, он бы ее тоже любил. Во всяком случае, когда мать готовила тушеное мясо, он редко удерживался от того, чтобы попросить добавки. Мясо же он предпочитал хорошо посоленным и сдобренным травами. А вообще, в еде он слегка отступал от закона и не видел ничего зазорного в том, чтобы запить мясо хорошей кружкой козьего молока.

– Это запрещено, сын мой, – говорил Иосиф. – Я говорил тебе об этом много раз.

– Я знаю, – отвечал Иисус, – но не знаю почему.

– Это в Книге Левит. Запрет наложен еще Моисеем. Речь идет о телесном здоровье и святости души. И нечего спорить!

– Но почему?

– Нельзя все время говорить «почему»!

Это было несправедливо – он редко спрашивал «почему». В школе он освоил доктрины Моисея и катехизис. Особенно много Иисус знал о числах.

– Кто знает, что означает число «четыре»? Ну, Иисус, что такое «четыре»?

– «Четыре» – это Матери: Сара, Ребекка, Лия и Рахиль. «Три» – это патриархи: Авраам, Исаак и Иаков. «Два» – это скрижали Завета. «Один» – это Господь, который создал Небеса и Землю.

– Хороший мальчик!

Пришел день, когда ребе Хомер собрал мальчиков и сказал:

– Итак, буквы вы выучили. Пришло время увидеть, что получается, когда мы соединяем буквы в слова. Смотрите: перед вами один из псалмов благословенного царя Давида.

И он передал мальчикам свиток, который они приняли с должным почтением. Иисус, к удивлению ребе, без запинки прочитал его, и с хорошей скоростью:

– Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться, он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего…

– Очень хороший мальчик!

Говорят также, хотя мы не обязаны этому верить, что Иосиф и сам давал своему приемному сыну уроки, в качестве учебных пособий используя дерево и инструменты плотника.

– Хоть я и не ребе, но тоже могу тебя кое-чему научить, – говорил он. – Не самому ремеслу, а, так сказать, его смыслу, тому, как оно выглядит в глазах Господа нашего. Когда мы берем линейку, чтобы провести на доске прямую линию, мы чертим линию правильного поведения. Но правильное поведение – это еще не все. Видишь этот новый плуг, который я только что изготовил? Он предназначен для того, чтобы взрывать прямые борозды, которые примут в себя зерно будущего урожая. Это добродетельная скромная жизнь – голова опущена к земле, мускулы влекут человека вперед. Но человек обязан время от времени отрывать взгляд от земли. Видишь эту лестницу? О такой лестнице наш великий предок Адам даже мечтать не мог. Зато дети его, с Божьей помощью, научились мастерить лестницы, и теперь мы можем влезать на вершины деревьев и собирать высоко висящие плоды, видеть птичьи яйца, уютно лежащие в гнездах, а также снимать с верхней полки святые книги и читать их, стряхнув собравшуюся на обложке пыль. По лестнице мы поднимаемся шаг за шагом – как в музыке. Нижняя ступенька – это наши чувства: мы ощущаем запахи, вкус, тепло и холод. Затем идет ступенька, на которой располагается способность говорить и понимать речь; этим мы отличаемся от животных. Выше – наши мысли, а еще выше – умение представить то, чего никогда не было и не будет, то есть воображение. Дальше – умение внутренним зрением проникнуть в суть вещей и, наконец, на самом верху – действительность, которая есть не что иное как близость к Богу.

В десять лет Иисус уже заработал себе прозвище Плотник (марангос по-гречески). Ему нравилась и тяжелая работа, и работа полегче: с одинаковым удовольствием он и пилил, и шлифовал остро пахнущие доски. Он был несколько небрежен в измерениях и более полагался на глаз, чем на линейку, но, когда ему исполнилось четырнадцать, он мог изготовить плуг не хуже, чем те, что мастерил его приемный отец (которого он, естественно, называл отцом), и это было кстати, потому что сам Иосиф с годами медленно слабел и уже не мог много работать. В четырнадцать лет Иисус стал настоящим мужчиной не только в смысле совершенства в избранной профессии – он стал бар-мицва, то есть достиг религиозного совершеннолетия и стал полноправным членом своей общины.

Ребе Хомер, уже совсем состарившийся, не без труда напутствовал мальчиков, ставших настоящими мужчинами:

– Приближается Песах! Готовьтесь, ибо предстоит вам в первый раз отправиться в Иерусалим и лицезреть славу Господа нашего в его великом Храме.

Последние слова ребе утонули в топоте копыт и лязге металла – мимо синагоги прогрохотал отряд вооруженных воинов-римлян. Хомер по-быстрому свернул обряд инициации, поскольку все собравшиеся в храме отвлеклись и смотрели в сторону дверей, наскоро благословил мальчиков и вышел на улицу. За ним последовали все остальные из тех, кто находился в синагоге. Жмурясь от солнечного света, откашливаясь и выплевывая поднятую лошадьми пыль, Иисус и его приятели увидели римских легионеров, галопирующих вдоль главной и единственной в городе улицы.

Увидел их и Иоафам, причем в непосредственной близи от своей булочной. Римлянин-сержант и двое его солдат спешились и вошли в лавочку Иоафама, даже не поздоровавшись.

– Здесь мы возьмем хлеба, – сказал сержант своим подчиненным. – Настоящего еврейского хлеба. Не бойтесь, поноса не будет.

– В чем дело? – спросил хозяин лавочки. – Что вы хотите?

Сержант плохо говорил по-арамейски.

– Это называть реквизиция, – сказал он. – Армия нужно кормить. От Дамаска до Иерусалима далеко.

– Вы в Назарете, в Галилее, – произнес Иоафам. – Это не римская территория.

– Вот как? Мы можем спорить об этом за хороший вино. Времени нет. Вино есть? Хороший вино? Нет. Тогда спасибо хлеб.

Молодой человек из местных по имени Нахум подошел и стал ругаться на выходящих из лавочки римлян.

– Будьте вы прокляты! Бог Израиля, который для всего мира является богом, да поразит вас. Римские кости сгниют в нашей земле. Проклятые римские отбросы!

И он плюнул на землю, прямо под ноги сержанта.

– Ничего не понял, – вполне дружелюбно сказал нагруженный буханками хлеба римский солдат. – Но звучит угрожающе.

– Плевок красноречивее любых слов, – сказал его сослуживец.

– Оставьте его, не обращайте внимания, – посоветовал сержант, у которого за плечами было двадцать лет службы. – Таких много в Иерусалиме. Их называют зелотами. Чокнутые ублюдки.

И, вежливо кивнув Иоафаму, он повел своих людей к лошадям. Булочник угрюмо ухмыльнулся и спросил Нахума:

– Хочешь подраться? Без толку. Эти римляне повсюду. А царство Израиля – все равно что пыль на ветру.

Но ветер унес прочь пыль, поднятую римскими легионерами. Умолк звук лошадиных копыт, солдаты ускакали в сторону Иерусалима. Похоже, там в них великая нужда – Рим боится смуты в провинциях империи, ибо великий император готовится отойти в мир иной.

Август умирал. Он лежал на смертном одре, окруженный врачами, сенаторами, консулами, теми, кого считал своими друзьями, а также друзьями Тиберия, которому завещал властвовать в Риме. Тиберий, естественно, тоже присутствовал. Кроме прочих, был здесь и прокуратор Иудеи, оказавшийся в этот момент в отпуске. Наконец Август, слабо хрипя западающей гортанью, несколько по-актерски произнес свои последние слова:

Ei de ti

Echoi kalos, to paignio dote kroton

Kai pantes emas meta charas propempsate.

Сатурнин понял слова умирающего и кивнул, после чего покачал головой. Тиберий громко прошептал:

– Что он сказал?

– Это по-гречески.

– Я знаю. Но что это означает?

– «Комедия жизни закончена. Если нам понравилось, мы должны поаплодировать уходящему актеру».

– Он что, считает, что мы действительно должны аплодировать?

Тиберий был не самым сообразительным из людей.

– Он и на смертном одре шутит, – сказал он, не вполне уверенный в уместности сказанного.

И вообще, во время правления Тиберия всякий сомневался в уместности того, что он делал или говорил. Единственное, в чем можно было быть уверенным, так это в том, что Август действительно уходил. Император вздохнул и затих. Врач внимательно посмотрел на него и, протянув руку, прикрыл глаза того, кого при жизни называли божеством. Все повернулись к Тиберию, и все произнесли:

– Приветствуем тебя, император Тиберий!

Приветствие сопровождалось салютом, хотя души многих салютующих соскользнули в пятки. Тиберий самодовольно ухмыльнулся и принялся благодарить присутствующих – сначала слишком тихо, а под конец слишком громко.

Вскоре после этого Тиберий был коронован, а изображение его ухмыляющейся физиономии размножили и распространили по всей империи. По распоряжению прокуратора Иудеи, который с Тиберием ладил лучше, чем с Августом, оно появилось и в Иерусалиме. Никто особенно не переживал, когда эта обрамленная полными щеками ухмылка появилась на стенах общественных учреждений или в тавернах (где появился особый вид спорта – кто точнее плюнет Тиберию в глаз), но когда парадный портрет императора решили внести в храмы, чтобы напомнить евреям, кто у них настоящий бог, жители Иерусалима, естественно, возмутились. В городе существовала то ли секта, то ли партия людей, которые истово верили, что народ Израиля обязан сбросить с себя римское иго. Настоящие фанатики, они тайно собирались, чтобы читать Священное Писание, освежать в памяти былые века унижения и напоминать друг другу, что именно Бог завещал им разорвать цепи рабства. Звали этих людей зелотами, то есть ревнителями, ибо ревностно заботились они о чистоте веры, и именно зелоты, под предводительством некоего Аббаса, напали на римлян, когда те попытались внести изображение Тиберия в Святая Святых Иерусалимского Храма, и дрались с ними. Впрочем, безуспешно. Многие были арестованы, многие казнены. Прокуратор Иудеи по имени Понтий Пилат сидел тогда в колоннаде дворца Ирода Великого, и преступников по одному приводили на его суд. Парочка палачей с остро отточенными, сверкающими в солнечных лучах топорами стояла рядом и ухмылялась – точно так, как ухмылялся на своих изображениях их божественный работодатель, император великого Рима.

Сурово обращался прокуратор к обвиняемым, вопрошая:

– Когда же вы, евреи, поймете наконец, кто вы такие на самом деле? Когда дойдет до вас, что персона императора действительно божественна, а порча его изображения есть святотатство?

Коренастый Аббас, мясник по роду занятий, отвечал Пилату:

– Мы не можем принять и никогда не примем то, что ты говоришь, господин мой прокуратор. Это римляне совершают сотрясающее небеса святотатство, когда вносят в обитель Всевышнего образ правителя, дни которого исчислены, а жизнь скоротечна. Кто мы такие? Мы – народ, избранный Богом. А вы, римляне, – грязные язычники и захватчики, осквернители святого города, а ваше правление – источник бед и всяческих мерзостей.

– Не смей так говорить! – воскликнул Пилат, дрожа от ужаса и негодования. Он был еще слишком молод и пока не научился вести себя с инакомыслящими местными. – Ты громоздишь одно преступление на другое!

– А ты не можешь громоздить одну смерть на другую! – усмехнулся Аббас. – Умираем мы лишь один только раз.

Ярость слепила Пилату глаза.

– За работу! – приказал он палачам. – Я достаточно наслушался!

Но, к его удивлению, евреи, руководимые Аббасом, громко запели патриотический гимн, а потом, по его сигналу, разом упали на колени и, обнажив шеи, подставили их под удар топора. Пилат опешил. Почти подбежав к месту, где на коленях стоял Аббас, он вскричал, отделяя слово от слова долгой паузой:

– Ты что, хочешь умереть?

– Лучше умереть, чем согласиться на позор святотатства. Да, умереть! А ты, Понтий Пилат, скоро станешь прокуратором кладбища.

И он вновь совершенно спокойно склонил голову. В сознании Пилата вдруг забилось, стало пульсировать слово «милосердие», но все, что он успел сделать, так это закричать:

– Казнь откладывается! Отправить их назад, в тюрьму.

И, обратившись к своему помощнику, Луцию Вителлию Флавикому, пробормотал:

– Мне бы посоветоваться.

– С кем, господин мой?

– В том-то и проблема, Вителлий. Мне нужны исключительно мир и покой.

– И, конечно, некая мера популярности, – предположил помощник, взглянув на евреев, которые шли к тюрьме, распевая на ходу – про Сион и любовь к ним Бога.

– А если мы просто казним этого Аббаса, а остальных отпустим? – предположил Пилат. – Император Тиберий милосерден и добр к своим народам. А?

– Точно! Отрубите голову Аббасу, и дело с концом.

И Аббас был казнен – без всяких труб. Остальных же отпустили, строго предупредив о недопустимости бунта. Правда, и попытки протащить в Святая Святых Иерусалимского Храма пухлые щечки и ухмылку Тиберия римляне оставили. Сын Аббаса, восемнадцатилетний юноша, подумывал о восстании, но, в конце концов, решил, что время ударить по императорской власти еще не подошло. К тому же нужен был по-настоящему сильный вождь, желательно хороший ритор, обладающий к тому же тем, что в те времена называли харизмой.

Иерусалим, куда на празднование Песах Иисус отправился с родителями, ехавшими вместе с большой компанией жителей Назарета, пребывал в относительном покое, хотя повсюду в городе и виднелись голоногие римские легионеры. Впервые юноша увидел Иерусалим с холма – омытый солнечным светом, город лежал перед ним, и белые пятна домов перемежались с землисто-навозными полосами и плешинами улиц и дворов горожан. Все прибывшие из Назарета, по приказу ребе Хомера, пали на колени и запели псалом Давидов, начинающийся словами «Возрадовался я, когда сказали мне: пойдем в дом Господень». Увидев святой город, юноша отнюдь не воспылал к нему любовью, как можно было бы ожидать. Ведь город – это прежде всего люди, а Иисус даже не надеялся, что жители Иерусалима поразят его какими-то особыми качествами. Нет, они представляли собой обычное быдло с единственным желанием обчистить карманы прибывших на празднование Песах паломников, и ничем они не отличались от жителей других городов, которых Иисус никогда не видел, но о которых слышал, – жителей Рима, Александрии…

По улицам шныряли люди, вид которых не вызывал доверия. Заискивающе улыбаясь, они вызывались проводить приезжих к могилам великих пророков, при этом потирали ладони в предвкушении платы за экскурсию. Повсюду на улицах шатались подвыпившие римские солдаты, а на углах стояли жрицы любви. От их похотливых улыбок, вида пышных грудей кровь в Иисусе едва не закипела. В темных аллеях, никого не стесняясь, обнимались; повсюду шныряли полуодетые грабители, чья кожа блестела от масла, коим они смазывали свои тела, чтобы легче ускользать от преследователей. Грабители хватались за кошельки, рвали из рук сумки и убегали. Это был город, состоявший, главным образом, из рук – рук, которые делали деньги, гладили уличных девок по пышным плечам, наносили удары ножом в драках у городских таверен. А в Храме руки священника пронзали верещащее жертвенное животное, и вы видели эти руки – окрашенные густой кровью козла или полупрозрачной кровью голубей, руки, вымазанные внутренностями ягненка, руки, ловко снимающие с него белую шкурку и раскладывающие вычищенную тушку, словно жертвенное знамя, на деревянной решетке жертвенника.

И чьи-то руки остановили Марию во дворе Храма – узловатые, коричневые, в синюшных пятнах руки старой женщины.

– Елизавета!

– А ты совсем не изменилась. Ни на день не постарела. Божье благословение цветет в тебе, святая женщина. А это…

– А это – он.

– Иоанн где-то поблизости, отошел по своим делам. Ну что ж, поужинаем вместе. А мальчики-то почти одного роста. Да благословит их бог! Отец должен гордиться таким сыном. О, мой бедный Захария…

Они ужинали в верхних покоях дома. Иисус и Иоанн осторожно разглядывали друг друга, пока ребе произносил ритуальные слова:

– Се опресноки, испеченные в спешке, подобные тем, что отцы наши ели в ночь накануне Исхода из Египта. Се травы горькие, коими надлежит сдобрить нам мясо агнца. А се – жареная плоть агнца, чья кровь окрасила косяки и перекладины дверей наших предков, дабы Ангел Смерти, проходя по улицам, не тронул и волоса на голове их первородных. Да напомнят нам о горечи ссылки на чужбине и опресноки, и горечь трав, и мясо агнца, запеченное на углях…

Иоанн и Иисус, оба рослые и сильные, бродили по освещенным пасхальными лампами улицам праздничного Иерусалима, нисколько не страшась ни подвыпивших горожан, ни сирийских солдат, которые, смеясь, показывали на них пальцами: яхуди, яхуди [6]…

– Что ты делаешь?

– Работаю в мастерской. Пилю, строгаю. Книги читаю.

– Я читаю все время. Собираюсь стать священником, как мой отец.

– Ты веришь в отцов?

– Что значит «верить в отцов»?

– В то, что наши отцы – это наши отцы. У нас один отец, и он – источник всей жизни. А те, кого мы называем отцами, есть лишь его орудия. Из чего проистекает жизненная сила семени? Не от людей, а единственно от Создателя.

– Ты говоришь странные вещи.

– Боюсь, что это так.

– Почему «боюсь»?

– Боюсь, мои речи станут еще более странными. Но не сейчас.

– Ты веришь этим историям – ну, тем, что рассказывают о тебе и обо мне?

– Куда бы мы ни пришли, двигаться мы должны не торопясь.

– А вы уже и пришли! – раздался девичий голос, и из темноты дверного проема в доме, мимо которого они проходили, показалась фигура.

– Я говорил слишком громко.

– Нас двое, а комната одна, – произнесла девушка. – Не будете возражать?

Большеглазая, в свободно облегающей ее тело одежде, пахнущая сандаловым деревом, она вопросительно смотрела на Иисуса.

– Мы просим простить нас, – галантно произнес Иисус, – как бы ни тронуло нас ваше любезное приглашение, сколь бы ни были очаровательны вы в своей юности и красоте, но мы спешим на давно намеченную встречу и, к сожалению, уже опаздываем.

– Как мило! – с восхищением в голосе произнесла девушка. – Какие приятные слова ты говоришь. Ну что ж, дорогой, иди, хотя нам и страшно жаль.

И, похлопав Иисуса чуть ниже спины, она чмокнула и слегка присвистнула, как это делают, когда общаются с лошадьми. Иисус ласково улыбнулся.

– Тебе следовало бы дать ей отповедь, отчитать ее, – сказал Иоанн, как только они отошли от веселого дома. – Она ведь живет в грехе. Отвратительная профессия!

– Ты мог бы и сам отчитать ее, если считаешь, что это необходимо.

– Я выказал ей свое отношение взглядом и выражением лица. К сожалению, она отвлеклась на твои галантные речи.

– Да, конечно, она живет в грехе, – задумчиво произнес Иисус. – Торгует телом, которое есть Храм Господень, и заставляет мужчин использовать семя свое для удовольствия, а не для того, чтобы рос и множился народ Израиля. По сути, она зарабатывает тем, что поощряет нас к совершению греха, за который понес наказание Онан из Пятикнижья. Да, страшный грех!

– И тем не менее ты улыбаешься.

– Мне понравилась эта девушка. В ней нет той искусственности, той напыщенности и высокомерия, которых так много в так называемых «уважаемых» людях. Вот где настоящий грех! Фарисеи и саддукеи, которые только себя считают святыми праведниками, мне глубоко противны. Грешник, по-моему, гораздо более интересен, чем праведник.

– Совсем уж странные речи!

– Если нас с тобой в будущем ждет большая серьезная работа, то мы должны делать ее именно среди грешников. А потому нужно уже сейчас научиться испытывать к ним симпатию.

– Испытывать симпатию к грешнику значит испытывать симпатию к греху, – хмуро произнес Иоанн.

– Вовсе нет! – возразил Иисус. – Разве, когда мы ухаживаем за больным и лелеем его, мы лелеем его болезнь? Кстати, почему я говорю о симпатии? Любовь – вот правильное слово.

Идя днем мимо холма, на котором в Иерусалиме обычно происходили казни и который напоминал собой лысый человеческий череп, Иоанн с Иисусом увидели то, о чем не пожелали бы даже услышать, а именно – сцену бичевания двух преступников, которых чуть позже должны были распять. Преступники вопили от боли. Как объяснил глазевший на это зрелище, стоя в толпе, толстый купец, явно удовлетворенный тем, что правосудие должно совершиться, а закон – восторжествовать, казни подлежали воры.

Дрожа от ярости, Иисус сказал Иоанну:

– Да, в законе Моисея сказано: «не укради»! Но я готов стать жертвой вора и даже благословить его, лишь бы его не приговаривали к жестокой смерти на кресте. Не укради! А почему? Чтобы избежать распятия. Посмотри на всю эту толпу! Посмотри, сколько самодовольства и самоуважения на этих толстых физиономиях.

Громкие слова Иисуса стали привлекать внимание. На него стали поглядывать с любопытством – надо же, совсем еще юнец, а голос – как у мужчины!

– Идем отсюда! – сказал Иоанн.

Иисус, которого по-прежнему сотрясала ярость, не стал сопротивляться.

Когда Песах закончился и паломникам пришло время покидать Иерусалим, Иосиф и Мария долго не могли дождаться сына.

– Он где-то в середине каравана, – сказал главный погонщик, кивнув в сторону формирующейся колонны верблюдов и ослов. – Вся молодежь там. Поют свои новые песенки, что подцепили в Иерусалиме, да на кинноре бренчат. Скоро заявится.

Но Иисуса все не было.

– Подожди нас, – сказал Иосиф караванщику. – Мы пойдем искать.

– Как только солнце опустится вон на те башни, мы уходим, – сказал тот. – Ждать никого не станем.

Иосиф с Марией в волнении отправились на поиски сына. Мало ли что могло случиться! Воры, драчливые сирийские солдаты, прочие опасности!

Иисус же тем временем отправился в Храм Соломона, зная, что там уже не услышит ни звона монет, ни воркования голубей, ни блеяния агнцев – всего этого шума и гама, который заполняет внутренность Храма во время службы и жертвоприношений. Он стоял в ближнем дворике, но не один, за ним наблюдали сидевшие на башне вооруженные охранники – с тех пор как местные ополчились на изображение Тиберия, за Храмом стали усиленно смотреть. Иисус выбросил их из поля зрения, как из ушей – их плохой арамейский, на котором они пытались шутить с ним:

– Мало-мало опоздать, евреи?

Иисус стоял в ближнем дворике Храма, и, сосредоточившись, сделал так, что присутствие Бога и его сияние затмило собой сияние солнца. Мы бы сказали, Иисус впал в транс. В это время мимо проходил один из самых почтенных ученых раввинов Храма. Увидев Иисуса, он подошел к нему и приветливо спросил:

– Что ты делаешь здесь один, сын мой?

– Я не один, – ответил юноша с улыбкой. – Со мною Бог.

– Устами младенцев… – процитировал раввин.

– Я не младенец и не сосунок, ваше преподобие, – отпарировал Иисус, – хотя, насколько я понимаю, это одно и то же. Нет, моя вера говорит мне, что я – мужчина.

Подошел еще один раввин и, не обращая внимания на юношу, стал говорить коллеге, что, дескать, приходил такой-то и такой-то и говорил, что то-то и то-то было сделано со всем возможным тщанием.

– Прекрасно, прекрасно, – сказал первый раввин. – Работает, как муравей, молодец. Пойди к муравью, ленивец, посмотри на действия его и будь мудрым. Ну что, мальчик мой, видишь? – Раввин вновь обратился к Иисусу. – В Священном Писании есть слова на любой случай жизни.

Иисус улыбнулся.

– Притчи Соломоновы скорее разумны, чем святы. Разве не должны мы видеть различие между разумными советами делового человека, относящимися к обыденной жизни, и истинно святыми текстами, которые поднимают нас над миром обыденности?

– Похоже, ты внимательно читаешь Писание, – сказал раввин. – А еще и думаешь над тем, что читаешь. Но прими мой совет, малыш: старайся думать не слишком много. Думать значит разделять, сравнивать, возводить в категории, а со словом Божьим так поступать нельзя. Нельзя говорить: вот это относится к обыденной жизни, а это – свято. Ты закончишь тем, что откажешься поглощать Священное Писание целиком и полностью, а это уже – ересь.

– Это собаки поглощают целиком, – возразил Иисус. – Человек же разжевывает то, что ест, и выплевывает то, что недостойно поедания. Мне кажется, Соломон бы со мною согласился.

Ни один из ученых раввинов не был оскорблен дерзостью юноши, ибо Иисус проговорил это с самым почтительным выражением лица, сопровождая слова дружелюбной улыбкой. Кроме того, даже не желая этого, они восхитились зрелостью мысли в столь юном, хоть и крупном, создании, у которого не имелось даже намека на бороду, а взгляд сиял детской невинностью. Тем временем подошел еще один мудрец, суровый и неулыбчивый, и задал совершенно дурацкий вопрос:

– Что ты здесь делаешь, юноша?

– Ищу мудрости, ищу святости, греюсь от присутствия Господа в его доме.

– Откуда ты? Если судить по манере говорить, ты из Галилеи.

– Как и все люди, я принадлежу двум местам, и больше мне нечего сказать. Мой смертный прах принадлежит земле, а дух – Богу. Так говорил Экклезиаст.

Первый раввин, улыбнувшись, произнес:

– Голос говорит: возвещай! И сказал: что мне возвещать? Можешь продолжить?

И тут же Иисус продолжил, с улыбкой глядя на третьего раввина:

– Всякая плоть – трава, и вся красота ее – как цвет полевой.

– Откуда это? – спросил суровый раввин.

– Книга пророка Исайи, глава одиннадцатая, – ответил Иисус. – Но не менее важно, досточтимые учителя, подумать и о том, что идет несколькими стихами раньше. Ведь, как сказано у пророка, всякий дол да наполнится, и всякая гора и холм да понизятся, кривизны выпрямятся и неровные пути сделаются гладкими. Время подходит, досточтимые учителя.

И досточтимые учителя вдруг почувствовали, что не они, а их учат! Не слишком приятное открытие! Но именно здесь Иисус, купающийся в тепле и свете, исходящих от Святая Святых, понял, в чем его предназначение. Но понял он также и то, что осуществится оно еще не скоро.

Иосиф же и Мария наконец нашли его, услышав, как он декламирует в компании из четырех или пяти ученых раввинов строки восемьдесят девятого псалма Давидова: Да явится на рабах Твоих дело Твое и на сынах их слава Твоя.

– Зачем ты поступаешь так с нами, сын наш? – спросил Иосиф печально и, обратившись к раввинам, продолжил: – Простите нас, досточтимые учителя, но мы искали его повсюду. Разве можно было так поступать? Мы опоздали к каравану, который должен доставить нас до Назарета. Твоя мать проплакала все это время.

Иисус удивленно нахмурился и посмотрел на родителей так, будто видел их в первый раз.

– Но вы же знали, – начал он, – вы не могли не знать, где я буду. Где мне еще быть, как не в доме моего отца?

Это было не вполне справедливо, поскольку Иисус за все время паломничества появился в Храме в первый раз. И тем не менее Иосиф не обиделся, а только сказал:

– Идем, сын мой. Мы еще можем успеть догнать караван.

Но сделать они этого не успели, несмотря на то что, непрестанно погоняя свою ослицу, шли быстро. Когда же они отошли от Иерусалима миль на двадцать, на них напали грабители, несмотря на то что взять что-нибудь у Иосифа и его семьи, за исключением ослицы, им было нечего. Но, увидев странно крупного подростка, который, сжимая кулаки и напрягая мускулы, тем не менее улыбался и не демонстрировал и тени страха, грабители отпустили их с миром, проводив словами:

– Иди с миром, нищета. Были бы вы богаты, несдобровали бы.

И то, что произошло, я вполне мог бы назвать чудом.

Глава 2

Иисусу приходилось работать все больше и больше по мере того, как его приемный отец становился все более старым и слабым и дни напролет предпочитал проводить на скамейке перед мастерской, сплетничая, рассказывая о своих хворях и болях таким же, как он, старикам. Принимать заказы, выполнять их и вести денежные дела он почти полностью передоверил приемному сыну и помощнику. Теперь делами они занимались вдвоем, поскольку бывший ученик Иосифа, Иоанн, последовав примеру Иакова, уехал, женился и открыл свою мастерскую. Несмотря на то что работа отнимала много сил, Иисус находил время прохладными вечерами участвовать в обычных юношеских забавах; боролся, бегал наперегонки, кидался камнями на дальность и, пусть это никого не шокирует, учился ухаживать за местными темноглазыми красотками и даже пел им весьма фривольные песенки, аккомпанируя себе на кинноре:

Слаще инжира вкус твоих губ,

Жемчугом ровным зубки сверкают.

Что за сокровища бедра скрывают,

Твой женишок, коль не будет он глуп,

В брачную ночь непременно узнает.

Конечно, эти ухаживания не подразумевали ничего серьезного. То была просто игра, и все вокруг это знали. Но все также знали, что со временем ухажер оставит дом своих родителей, заведет семью и будет жить отдельно.

Однажды утром Иосиф позвал Иисуса к своей постели и сказал:

– Мне кажется, сегодня я не встану. Думаю, придется полежать.

– Ты заболел?

– Режет в левом боку и отпускает только тогда, когда лежу.

– Могу я помочь?

Отец понимал, что Иисус имеет в виду – в Египте Иосиф узнал много разных способов облегчить боль: как массировать и поглаживать доставляющее страдания место, какими травяными настоями лечить хворь, заведшуюся внутри. Всем этим секретам он обучил и сына. Иисус же был не только хорошим учеником, но и сам, вполне самостоятельно, овладевал искусством врачевания – мог устранить неподатливость суставов, облегчить головную боль, а то и зубную (если трижды написать заклинание kera kera fantoloth на кусочке дерева, потом дерево сжечь, а золу приложить к больному зубу). Правда, был еще один, совершенно замечательный случай, когда некий старик вдруг ослеп от горя – жена его умерла, а из письма, присланного двоюродным братом из Иерусалима, несчастный узнал, что единственный его сын пошел по кривой дорожке и попал в тюрьму. Иисус же, использовав только свою слюну, поглаживания, успокаивающие слова и, главное, уверенный тон, убедил старика, что он не ослеп, а просто на время, из-за пережитых неприятностей, потерял способность видеть. Старик через недолгое время действительно прозрел и вознес слова благодарности Богу, а об Иисусе, к великому смущению своего исцелителя, стал везде рассказывать как о великом чудотворце.

– Не думаю, что ты сможешь мне чем-нибудь помочь, – сказал Иосиф. – Мне много лет, и все идет своим чередом. Жить дальше у меня нет никакого желания. Я сделал в этом мире свою часть работы и могу уйти. Мне кажется, Бог не оставил меня своей любовью, ибо оказал мне величайшую честь. Был некий старик по имени Симеон… Не помню, говорил ли я о нем.

– Не раз.

– Да, и память меня оставила. Я хорошо помню дни своего детства, но совсем забыл то, что происходило в зрелости и в те дни, когда силы начали меня оставлять. Мне повезло больше, чем Симеону: он узрел лишь приход Спасителя. Я же не только смотрел, как он становится мужчиной, но и способствовал этому как отец. Жалею лишь, что не увижу самого спасения.

– Все произойдет, и в должное время, нужно лишь верить и готовиться. Главное – это победить неверие в людях. Но пока я должен стать совсем взрослым. А сейчас пора за работу. По-моему, мы опоздали с открытием мастерской.

Иисус положил прохладную ладонь на лоб Иосифа и сказал:

– Отдыхай.

После этого разговора Иосиф прожил еще месяца два. С постели он уже почти не вставал и только дважды на дню, поддерживаемый Марией или сыном или ими двоими одновременно, ходил по нужде, что с каждым разом становилось все более болезненной процедурой.

Наконец, однажды утром он произнес:

– Сегодня.

– Хочешь, чтобы ребе пришел и помолился? – спросил Иисус.

– Он может помолиться и над мертвым. А ты – закрой мастерскую. Хотя, как я помню, у нас есть заказ от крестьянина, у которого три акра земли около… Совсем забыл место.

– Я давно уже исполнил этот заказ. Пойду запру мастерскую.

Местные жители поняли, что означают закрытые двери мастерской, а потому весь день к умирающему Иосифу приходили люди. Но свои последние слова тот произнес уже ближе к ночи.

– Береги мать, – сказал Иосиф Иисусу. – На ней почило благословение Господне.

– Я знаю, – отозвался Иисус. – А ты был лучшим из отцов, в земном понимании этого слова. С тобой – любовь твоего сына, она есть и пребудет, ибо любовь есть сущность нашего Небесного Отца, и таковой она останется навсегда, а потому и любящий, и любимый будут жить вечно.

Иосиф мало что понимал из сказанного сыном, а Иисус произносил некоторые слова по памяти, вспоминая тот момент, когда они возникли в его уме во дворике Храма, где солнце порученного ему великого дела ударило лучами из глубины Святая Святых: …ибо отходит человек в вечный дом свой, и готовы окружить его по улице плакальщицы; – доколе не порвалась серебряная цепочка, и не разорвалась золотая повязка, и не разбился кувшин у источника, и не обрушилось колесо над колодезем. И возвратится прах в землю, чем он и был; а дух возвратится к Богу, который дал его…

Отец мало что слышал из того, что произносил сын. Слабой рукой он коснулся одежд жены своей, которая, как он знал, стояла по правую сторону от его постели. Мария обхватила ладонь мужа своими ладонями и заплакала. Иисус, с сухими глазами, стоял по другую сторону постели и смотрел на отца. Иосиф умер перед рассветом, когда закричал первый петух. Его близкие ощущали смертельную усталость и тем не менее не только распорядились о похоронах, но еще со слабыми улыбками на изможденных лицах принимали соболезнования. С того момента Иисус и Мария некоторое время жили вдвоем.

Но недолго. Иисус время от времени смотрел на Марию, которая еще сохранила молодость и цветение красоты.

– Не думаешь ли ты еще раз вступить в брак?

– В обычный земной брак? С детьми не от Бога, а от земного мужчины?

– Все дети от Бога, мама. Мужчина – лишь инструмент Творца. Так пойдешь замуж?

– Если предложат, я подумаю. Может, соглашусь, а может, и нет. Все будет зависеть от настроения. Ты считаешь меня легкомысленной? Капризной?

– Думаю, женские капризы близки и понятны Богу. Говорят, что Господь создал Землю и отдал ее человеку, как раз повинуясь капризу.

В те дни Иисус частенько использовал это слово – «говорят». Он штудировал не только Книгу Моисея, Книгу Царств и Книгу Судей Израилевых. Мария знала, что ее сын неистово сражался с греческими и латинскими текстами, подолгу беседовал с заезжими греками и членами свит значительных людей из Иерусалима и даже Рима, которые приезжали к Ироду Антипатру. Знал он римских поэтов и даже одного поэта Древней Греции. И хотя языческие верования тоже интересовали Иисуса, им он не выказывал особой симпатии. Так, он внимательно изучал отрицавшую важность плоти аскетическую религию, возникшую в окрестностях Мертвого моря. Он изучил ее досконально, но сам отрицать важность плоти не стал. Плоть для человека крайне важна, сказал он.

– Ты спрашиваешь, не выйти ли мне замуж, – сказала как-то Мария. – А сам-то ты когда-нибудь женишься?

Иисус вспыхнул.

– Я думал об этом, – проговорил он. – А тебе не будет неприятно, если в доме – кроме тебя – будет еще одна женщина? Я, понятно, не имею в виду нашу старую Элисебу.

– Все зависит от женщины. Ты имеешь в виду какую-то конкретную девушку?

– Ту девушку из Каны.

– А, это та, которую зовут Дикла – финиковая пальма? Высокая молчаливая девушка?

– Это всего лишь прозвище. А зовут ее Сарой.

– Недоброе предзнаменование, скажу я тебе. Но тебя, наверное, интересуют больше дети, чем женская любовь, верно? Потому что… – Мария с трудом подыскивала слова. – Ты знаешь, как ты появился на свет, так? Ты веришь в это?

– Конечно, верю. А потому и говорю – у всех нас один отец, и если у меня будут дети, какой-то особой любви они не получат. Я же буду пастырем более обширного стада – всего Израиля.

– Ты говоришь как юноша, но не мужчина. Не знаю, стоит ли тебе жениться. Твой брат Иоанн и не думает о браке.

– У Иоанна другая цель. Он готовит пути, я же должен сказать и показать, куда они ведут. Правда, я и сам пока этого не знаю. Но должен узнать. А для этого я обязан изучить человеческую жизнь, и во всех ее проявлениях.

– То есть брак для тебя – обязанность, а не союз двух людей, основанный на привязанности. И стать отцом в браке для тебя – не главное?

Иисус покачал головой и сказал:

– Сколько раз я тебе говорил, что все мы произошли от нашего Небесного Отца!

– Мне не нравится твой тон, сын мой. Нельзя так говорить с матерью. Надеюсь, что нам, женщинам, ты все-таки отдашь право на материнство, и Небесный Отец не станет возражать, чтобы мы участвовали в этом плотью своей. Я не стану настаивать на том, чтобы сын мой мне выказывал какое-то особое уважение, хотя ты и мог бы это делать.

– Прости меня, мама, – произнес Иисус и поцеловал Марию.

– Так, значит, ты все-таки решил жениться? – спросила мать.

Иисус кивнул с самым серьезным видом, словно брак для него действительно был суровой обязанностью, а не воротами в то, что большинством людей считается счастьем и радостью.

Брак, должен я сообщить своим читателям, совершился в Кане Галилейской, а сама свадьба проходила в саду постоялого двора, который принадлежал Натану, отцу невесты. Саре исполнилось пятнадцать, и она на пять лет была моложе своего жениха. Хорошенькая, хотя, не в пример прочим девам Израиля, ростом высокая и стройная, она могла бы воспеваться в гимнах как пальма, в отличие от прочих юных израильтянок, для описания которых больше подошла бы метафора куста, хотя бы и горящего (никого не хочу обидеть). Ростом жених и невеста подходили друг другу, ибо Иисус был выше большинства сынов Галилеи – три с половиной локтя, а также отличался широкой грудью и развитыми мускулами. Хотя особо упоминать это здесь и не обязательно, но его успеху проповедника – в качестве телесной основы этого свойства – способствовал громкий голос, которым он пользовался во всей его мощи, когда нужно. Но, как правило, говорил он негромко, хотя, может быть, и излишне быстро – слова слетали с его уст так, словно он давно их продумал и теперь лишь озвучивал то, что уже укоренилось в его душе. Таким образом, жених и невеста, одетые просто, но чисто, были весьма милой парой; стоя в саду, они выслушивали тосты в свою честь и принимали поздравления, иногда сдобренные изрядной долей вполне добродушных непристойностей.

Случилось так, что одним из гостей на свадьбе (хотя ни семья жениха, ни семья невесты его не приглашали) оказался тот самый старик, которого Иисус спас от слепоты, использовав нехитрую магию внушения. В своих ритуальных тостах этот старик поведал гостям, среди которых был, естественно, и Натан, о том, насколько повезло Саре, что она выходит замуж именно за Иисуса, поскольку он хороший работник, умеет обращаться с деньгами, а кроме того, изумительно владеет искусством врачевания. Дальше – больше! Старик, разговорившись, принялся уверять гостей, что, помимо лекарского искусства, жених способен и на иные чудесные вещи: так, он сам видел, как Иисус зажег кучу деревянных стружек, просто-напросто призвав себе на помощь всю силу солнца, а от другого человека старик слышал, что молодой человек, возвращаясь как-то из мастерской под проливным дождем, добрался до дома совершенно сухим.

– Совершенно сухим, – повторил один из гостей. – Именно таким я себя сейчас и чувствую. Ну совершенно сухим! – И, обратившись к Натану, сказал: – Наполни-ка мой кубок, друг Натан! Ибо я испытываю жажду, и чтобы залить ее, нужно столько вина, сколько можно купить не меньше чем на десять сестерциев, как их называют римляне.

Не случайно говорят: сапожник без сапог, а потому ничего удивительного не было в том, что у Натана, хозяина постоялого двора, вино закончилось гораздо раньше, чем это предполагалось. Солнце стояло еще высоко, гости все прибывали (хотя некоторые из подходивших совсем не были приглашенными – так уж водится, что на свадьбу заходят и совсем случайные люди, которые семье невесты говорят, что они родственники жениха, а родственникам жениха – что они из семьи невесты), а бурдюки Натана уже опустели. Натан не рассчитал – новые бурдюки с вином должны были доставить на следующий день, а он думал, что на сегодня вина вполне должно хватить. Не будь он хозяином постоялого двора, он бы подстраховался, а так он просто понадеялся на свою деловую сметку – и прогорел. Поняв, что за столом вина уже нет, как нет его и в погребах Натана, один из гостей, страстный любитель выпить, воскликнул, указывая на Иисуса:

– А пусть-ка он покажет какой-нибудь из своих египетских фокусов. Пусть-ка превратит воду в вино!

– Да запросто! – сказал бывший слепой. – Бьюсь об заклад, что ему проще превратить воду в вино, чем нам – превратить вино обратно в воду!

Конечно, старичок-шутничок хотел прежде всего повеселить гостей своей грубоватой шуткой, и тауматургические способности жениха ему были не так интересны. И тем не менее кто-то из подвыпивших гостей, явно из зависти к молодому, красивому и умному жениху (очень часто, когда мы пребываем в состоянии подпития, наши самые убогие качества, которые обычно мы скрываем, выносит на поверхность – как выносит на поверхность воды дохлую рыбу или протухшее яйцо) принялся кричать:

– А ну-ка, счастливчик Иисус! Преврати-ка нам воду в вино!

– Что они там кричат? – спросил Иисус, наклонившись к матери.

Мария, не большая мастерица выпить, глупо улыбнулась сыну губами, влажными от только что пригубленного вина, и ответила:

– Хотят, чтобы ты совершил чудо – превратил воду в вино.

Иисус нахмурился.

– И кто им только сказал? Кто тут распространяет обо мне всякие истории?

– Наверное, догадываются, кто ты есть таков на самом деле.

В разговор вмешалась Сара:

– Я говорила отцу, что вина не хватит, а он не слушал.

– Ну что ж, – сказал Иисус. – Раз вина нет, то и праздник закончился. Можно расходиться по домам.

– Постой! – проговорила Мария. – Ты же можешь это сделать. Прошу тебя! Ради меня, сделай!

Иисус недоверчиво посмотрел на мать:

– Ты это серьезно? Ты что, хватила лишнего?

Тем временем компания молодых людей, которым вино давно и сильно ударило в голову, с веселым гоготом, ведро за ведром, принялась наполнять водой пустой бурдюк из-под вина.

Один из них повернулся к Иисусу:

– У нас все готово для твоих египетских трюков.

Здесь я должен упомянуть следующее обстоятельство: Иисуса частенько называли египтянином, памятуя о египетском путешествии, которое он совершил в младенчестве.

– Ну-ка, Иисус-египтянин! Покажи нам свои фокусы!

Иисус посмотрел на мать, и на этот раз глаза его слегка увлажнились. Да, это был не самый счастливый день в ее жизни – она ведь должна принять в дом женщину, с которой едва знакома, да еще не только передать ей роль хозяйки, но и, по сути, отдать сына, которым Мария не могла не гордиться. От расстройства чувств Мария ничего не ела, а потому та малая толика вина, что она выпила, и подкосила ее.

– Ты же знаешь, что время мое еще не пришло, – сказал Иисус.

Слова сына вернули Марии ясность ума. Она вспыхнула.

Изобразив на лице улыбку, Иисус подошел к наполненному водой бурдюку и возложил на него руки. Гости затихли. Местный фокусник собирался устроить представление. Голосом громким и мощным, который могли бы услышать и пять тысяч человек, а не только те пятьдесят, что собрались за свадебным столом, он провозгласил:

– Взгляните, друзья! Здесь, в этом бурдюке – вода! Чистая, свежая, прохладная, только что из колодца. А теперь смотрите: я совершаю тайное движение, один только щелчок пальцами, произношу волшебное слово – и вот оно! Вода стала вином! Ну-ка, ощутите аромат!

Он опустил ладонь в бурдюк и выхватил оттуда пригоршню жидкости, которая серебристыми каплями стала стекать на землю.

Иисус попробовал жидкость губами.

– А какой вкус! Подходите! Пейте, хватит на всех! Только…

Он предостерегающе поднял палец.

– Хочу только предупредить! Природа этого чуда такова, что вкусом вина смогут насладиться лишь праведники, кто не замешан в грехе скупости, сплетни, разврата, прелюбодеяния и святотатства. Для грешников же вода останется водой. И только чистые душой и телом насладятся рубиновым цветом и тонким букетом моего вина, которое греки могли бы по праву назвать нектаром. Лишь безгрешные, отведав из этого бурдюка, услышат небесные колокола и ангельское пение. Ну же, подходите, пробуйте! И пусть это первым сделает наш хозяин и мой тесть, Натан.

Гости подтолкнули Натана вперед, он зачерпнул жидкости из бурдюка и выпил, после чего сказал:

– Никогда в жизни не пил я такого вина! Случись мне иметь такое вино в моей таверне, я бы озолотился. Взгляните на его алый цвет!

Все восторженно закричали – кроме жены Натана, потому что она знала, что за грешки водятся за ее мужем, охочим до юных грудей и крепких девичьих задков.

Справедливости ради следует сказать, что большинство восприняло это как шутку, как игру и некое свадебное развлечение, а потому все бросились к бурдюку и принялись дегустировать его содержимое, нахваливая вкус и аромат напитка. Один только глупый молодой человек возопил:

– Да это же вода!

Все прочие с хохотом принялись дубасить его по спине и плечам, объявив прелюбодеем, развратником, сплетником и скупцом одновременно, чему тот, кстати, несказанно обрадовался.

Был там еще один человек, о котором мне рассказывали, что имя его Рихав, хотя я и отказываюсь в это верить; и вот этот человек выразился весьма красноречиво.

– В высшей степени необычно! – начал он. – Как правило, на пирах вначале подают вино получше и повкуснее, а к концу – попроще. Делается так оттого, что к концу застолья язык уже не столь чувствителен, а голова – ясна. Но на вашем пиру, о, лучший из хозяев, к концу было припасено и лучшее из существующих вин, и именно за это наша вам благодарность и уважение! Небесные оттенки и искрящаяся прохлада этого напитка не имеют равных, а само оно, словно серебряная монета, ласкает небо. Ваше чудесное вино приподнимает дух и проясняет ум.

Он продолжал в том же духе, и трудно было понять, серьезно он говорит или шутит.

Это так называемое чудо и вошло в анналы, после чего об Иисусе стали распространяться слухи, будто он любую жидкость способен превратить в вино. Но некоторые помнят и истинную историю и называют воду «вином Каны Галилейской». Кстати, с той свадьбы все ушли трезвыми.

Так Иисус-плотник стал женатым человеком. Мы можем предположить, что он не чурался телесных радостей, как и многие из нас, вступивших в блаженный союз с лицом противоположного пола, хотя, не сомневаюсь, иногда и страдал от женской глупости, капризов и болтовни. Так же, как все прочие женатые люди, вынужденные жить под одной крышей с женой и матерью, он бывал невольным свидетелем их стычек: мой сын любит, чтобы было так; может, он и твой сын, но он еще и мой муж… мне не кажется, что это постирано как надо; это постирано как надо, просто нужно было научить сына не разбрасывать выстиранную одежду по пыльному полу… еще бы пол был не пыльный, когда кое-кто так и не научился обращаться с веником…

Одним словом, все шло наилучшим образом.

Сара, названная так в честь жены Авраама, страдавшей, как известно, от бесплодия, сама бесплодной не была, хотя, дважды зачав, выносить детей так и не сумела. Мария много думала о значении этой двойной неудачи, но ни с кем своими мыслями не делилась, размышляя, а стоит ли вообще будущему Мессии заводить сыновей и дочерей – так, словно он самый что ни на есть обычный человек? Сомневалась она и в уместности брака, в который вступил ее сын, а подчас посещали ее и нехорошие предчувствия относительно будущего семьи Иисуса. Однажды утром, в тот самый момент, когда во дворе закричал петух, Мария увидела во сне Сару, тающую как воск у плиты, на которой та готовила ужин. Мария опознала свою кухню, в кухне стояла Сара с ложкой, которой помешивала в горшке с тушеным мясом; потом Мария увидела, как рука невестки стала вдруг бело-восковой, и эта белизна распространилась на все тело Сары, которое стало истончаться, оседать и, под конец, слилось в лужицу расплавленного воска. Воск тут же превратился в пар и, подхваченный ветром, унесся прочь. Аппетитно булькающий горшок стоял на плите, но рядом с ним никого не было. Тут же появился Иисус и спросил: где Сара? Нет Сары, нет Сары, ответила Мария. Нет Сары? Я так и думал. Но кто же тогда приготовил еду?

Мария проснулась, дрожа. Сара к тому моменту уже встала и готовила мужу похлебку на завтрак, негромко с ним переговариваясь. Невестка была вполне телесна, и лишь через пять лет сон Марии стал явью.

Смерть Сары, хорошей жены, но, увы, неудачливой матери – это не то событие, которое мне хотелось бы вспоминать, но хороший рассказчик обязан помнить и рассказывать не только о веселом, но и о грустном, если оно произошло в жизни и имеет отношение к его повествованию. Когда Иисус с матерью и женой отправились в очередной раз в Иерусалим на Песах, в городе происходили весьма драматические события. Какие-то сирийские солдаты самым наглым образом принялись мочиться на стену Храма на виду у нескольких членов радикальной секты зелотов. Те набросились на сирийцев, которые быстро вызвали подкрепление и с его помощью отогнали противника. Прокуратор не стал обращать внимания на предупреждение о возможных беспорядках в городе и не издал, в чем, собственно, и заключалась одна из его обязанностей, специального приказа о защите Храма, равно как не наказал осквернителей местной святыни, которые с самыми гнусными ухмылками признали, что совершили святотатство. Во время своей шестой после женитьбы поездки в Иерусалим Иисус увидел в городе, особенно вблизи Храма, усиленные отряды охраны, которые, впрочем, находились там, чтобы защищать воинов империи от местных жителей, недовольных скотским поведением солдат.

На один из дней праздника в переднем портике Храма назначили проповедь, во время которой один из ученых раввинов должен был рассказать женам и матерям об их обязанностях по отношению к живущему в семье мужчине (а не наоборот, к сожалению!), снабдив свои аргументы примерами из Священного Писания. Как оказалось, это совсем не просто сделать, поскольку раввин столкнулся с сотней пышущих энергией и независимостью евреек (с горящими кустами, как я описывал их ранее), которые отнюдь не желали во всем безропотно подчиняться мужьям и сыновьям – эти яростные матроны с легкостью и радостью разбили все ученые построения почтенного раввина-книжника аргументами здравого смысла и житейского опыта. Женщины покинули проповедь в страшном возбуждении; раввин же, застыв с самым возмущенным видом и воздетыми горе´ руками, долго еще размышлял о горестной судьбе дочерей Евы, которые выросли, не питая никакого почтения к старшим. О женщины, женщины! Однажды одна из вас уже обрекла нас всех на страдания, когда поддалась соблазну и вкусила запретного яблочка! Все повторяется в этом отнюдь не лучшем из миров!

Женщины же, покинувшие проповедь, наткнулись на происходившую на улице безобразную сцену – несколько подвыпивших сирийских солдат издевались над старым, ошалевшим от тычков и затрещин евреем, которого они тягали за бороду и пейсы. Женщины бросились соотечественнику на выручку, пустив в ход, помимо своего единственного оружия – зубов и ногтей, – плевки и отборные ругательства. Сирийцы ругательств не понимали, а потому приняли нападение женщин за шутку и стали шутить в ответ: поцелуй, дескать, меня, моя красотка, да покажи, что у тебя между ножек – вдруг там совсем не то, что у наших сирийских девок! Но боевая фаланга возбужденных ненавистью женщин – это страшная и опасная сила, и вот уже первый сириец с разбитым в кровь лицом и разорванной униформой вырвался из кутерьмы с криками «убивают!», привлекая внимание охранников, которые бросились на шум с дубинками наготове. Первое, что попалось им на глаза, это плотная стена мужчин, которые с удовольствием глазели, как женщины разбираются с сирийскими солдатами. Самих женщин за спинами видно не было, а потому охрана накинулась на мужчин. Те же, спасаясь от нападавших, бросились вперед и в суете опрокинули нескольких представительниц лучшей и большей половины человечества. Сара, участвовавшая в расправе с сирийцами, несмотря на то что была высокой и сильной женщиной, упала, запутавшись в подоле, и попала под ноги толпе убегавших от охранников мужчин. Как ни кричала она, те ее затоптали.

Сара стала одной из пяти еврейских женщин, погибших в тот день. Мария, которая также хотела пойти в Храм на проповедь, по воле Провидения (и я использую это слово здесь вполне сознательно) осталась дома, ибо поразила ее страшная головная боль, парализовавшая члены и заставившая лечь в постель и жалобно стонать. Иисус был совсем не рад тому, что отпускал жену в Храм без сопровождения, но, поскольку с постоялого двора, где они остановились, на проповедь направлялось изрядное количество представительниц прекрасного пола, которые легко смогли бы защитить себя и друг друга от любых неприятностей со стороны шнырявшей по Иерусалиму солдатни, он решил остаться с матерью и заняться ее лечением. Случилось так, что головная боль у Марии прошла в тот самый момент, когда Сара погибала под ногами убегающих от солдат зевак, но не стоит слишком серьезно принимать эти совпадения и строить на них какие-то опасные выводы. Само собой разумеется, что Иисус, узнав о смерти Сары, сначала впал в горе, а потом разозлился – настолько, как нам сказали, что попытался добиться приема у прокуратора. В этот раз прокуратор его не принял, хотя потом, и наша история подойдет к этому моменту, встретиться им удастся. Он попытался пожаловаться и начальнику городской охраны, но от него просто отмахнулись, как от назойливого еврейского зануды. То, что его жена погибла в боли и муках буквально в нескольких шагах от Храма Всевышнего в святом городе, было для Иисуса свидетельством того, насколько погряз в грехе мир. Он разозлился на Бога – так, как злятся на отцов сыновья, если им отказывают в должных проявлениях отцовской любви. Привожу слова Иисуса, а также то, как отвечал бы отец, если бы отец действительно отвечал:

– Моя возлюбленная похищена у меня в цвете своей юности. Ты, который ведает все, что было, есть и будет, прекрасно знал об этом. Почему же ты позволил этому случиться? Почему, черт побери, не предотвратил?

– Не ругайся, сын мой, хотя проклятья и способны облегчить горе. Я дал человеку свободную волю, дал право делать выбор между добром и злом. Если бы они были неспособны выбрать зло, они были бы неспособны и выбрать добро. Но если бы они неизменно шли путями добра, они бы все еще пребывали в Эдеме. Но не существует Эдема для человека, коль скоро Адам и Ева, опираясь на данную Богом свободную волю, решили отказаться от Эдема для себя и своих потомков.

– Но ты, всезнающий и всеведущий, ты же знал, что сделают эти люди! Ты знал, что они совершат зло. А если так и их действия предопределены, то о какой свободе выбора может идти речь? Или же, в противном случае, ты сам являешься источником зла, а потому я не могу называть тебя Богом справедливым.

– Зови меня Богом любящим. Но не спрашивай почему, ибо я не стану объяснять тебе свои мысли и чувства. Чтобы сделать человека поистине свободным, а степень его свободы есть мера моей к нему любви, я тоже совершил свой выбор: я сделал так, что мне стали неизвестны последствия деяний человеческих. Я сам это выбрал, помни! Я сознательно отказался от всеведения. Но, как только деяние совершено, я, так сказать, вспоминаю все, что знаю о последствиях этого деяния. Иными словами, во имя человека я отказался от совершенства.

– То есть ради человека, – покачал головой Иисус, – ты сам стал человеком.

– Ты попал в самую точку. А теперь, хотя это и слишком малое утешение в твоем горе, возьми Писание и прочитай Книгу Иова.

В те времена в Иерусалиме не было кладбища для приезжих, поскольку, как официально объявили, в городской казне для подобной услуги просто не хватало денег. Но некоторые знатные горожане быстро откликнулись на просьбу предоставить часть своих площадей на местном кладбище для бедных женщин, которых все считали чем-то вроде мучениц (а значит, они уже в земной жизни испытали то, что испытывают души в потустороннем мире – муки – и чему свидетельницей была Богородица). Жара и расстояние не позволили бы перевезти тела в целости и сохранности в родные города, а потому некоторые из несчастных нашли упокоение в могилах по соседству с совершенно чужими людьми. Но почему же чужими? Разве Израиль не представляет собой единую страждущую семью? Синедрион, или Высший религиозный совет, и словом не обмолвился об этом жутком событии, хотя и послал на церемонию похорон какого-то своего священника – из незначительных. На этой же церемонии в избытке сияла и сталь римского оружия – из целей безопасности и порядка. Молитву произносил ученый раввин из Храма – тот самый, что приглашал женщин на проповедь, и он совершенно открыто лил слезы. Иисус, чья голова и плечи возвышались над толпой, стоял с сухими глазами и суровым выражением на лице, и те, кто смотрел на него, видели, как он сжимает кулаки.

Итак, все пять лет, прошедшие со смерти Сары до того момента, когда Иисус взялся за главное дело своей жизни, он пребывал в роли вдовца. О новом браке он даже не думал, много работал в мастерской, все силы вполне сознательно посвящая искусству своего ремесла, а вечера проводил с матерью. Они почти не говорили о том, что было в их жизни, а потом ушло, хотя призрак Сары некоторое время посещал дом, ворошил кухонную утварь и заставлял кота, который, конечно же, видел его, от страха топорщить шерсть на загривке. Вскоре мирно во сне скончалась и Элисеба, и ее призрак присоединился к призраку Сары. Впрочем, со временем призраки исчезли, и Сара не являлась Иисусу даже во сне. Он похудел, поскольку мало ел и много читал. Но вот настала пора, когда он вновь смог говорить о Саре, хотя и с нотками печали в голосе. К этому моменту худоба его исчезла, и Иисус вошел в пору настоящей мужской силы и красоты.

Как-то он заговорил, обратившись к матери, и в голосе его звучала благодарность:

– Три вида любви, которые я познал, – заявил он, – должны научить меня еще одному, высшему виду – любви ко всем существам, созданным Богом, – и к тем, кто питает к человеку любовь и симпатию, и к тем, кто ему враждебен. Думаю, более всего для понимания этого мне дала любовь, которую мужчина чувствует к своей жене. Ибо родительская любовь есть любовь безмерная и безграничная, любовь же супружеская предполагает умение держать себя в узде – не выходить из себя, не встречать упреком слова упрека, избегать острых углов. Супружеская любовь немыслима без благодарности, которую супруг выражает супруге за доставленную радость любви и дружбы. Хотя мы и произносим клятву любви и верности, мы не обязаны ей следовать. Но именно любовь мы и выбираем. Я буду учить любви как следствию свободного выбора, и в ней мы обретем главное оружие против зла. И, как мне кажется, пришла моя пора, и я должен готовиться.

– Значит, ты покинешь меня? – спросила Мария. – А как же тогда твоя мастерская?

– Ах да, мастерская! – проговорил Иисус, вспомнив о своей работе. – Ко мне приходил сегодня один молодой человек. Он из Газы, зовут его Ефраим, и он ищет работу. Он, конечно, не Самсон, но хорошо сложен и силен, потому что раньше работал каменотесом, шлифовал каменные плиты для дорог. А кроме того, он знает плотницкое дело и знаком с инструментами. Ему лет двадцать, и, как мне кажется, он человек честный. По-моему, он приходится дальним родственником Иоафаму, булочнику, хотя тот и говорит, что на его белые булки и так много родственников, желающих получить их бесплатно. Ефраим ночует нынче у Иоафама. Иоафам – добрый человек, один из избранных Богом.

– Ты думаешь?

– Именно. Да, язык у него остер, зато душа мягкая, а под налетом грубости – чистое золото. Он так легко раним, что просто вынужден укрыть свою душу и сердце жесткой скорлупой – как улитка! Я поработаю с этим молодым человеком месяцев шесть, посмотрю, чего он стоит. А тебе придется самой войти в дело, научиться вести счета, распоряжаться деньгами.

На это Мария только вздохнула.

– Замуж мне, как видно, уже не выйти. Никого не вижу вокруг, за кого можно было бы пойти.

– Подождем, посмотрим, как все пойдет, – сказал Иисус. – То, что я предлагаю, – лучший вариант. И не нужно слишком много думать о будущем. Прошел день – и хорошо! И обещаю, голодать ты не станешь.

– Шесть месяцев, говоришь? Так ты все-таки думаешь о будущем? И оно тебя беспокоит?

На этот вопрос Иисус не ответил. Вместо этого он произнес:

– Иоанн уже начал свой труд. Готовит пути.

Глава 3

А теперь настало время поговорить об Иоанне, который призван был готовить пути для пришествия Мессии. Вырос Иоанн, как и Иисус, сильным и высоким; чтением наполнил он ум свой, отточив его и сделав быстрым и живым в спорах и беседах. Вскоре стало очевидным, что роль священника ему не подходит – по крайней мере, в том виде, в котором тогда понимали и определяли суть этой роли. Ритуальная, внешняя сторона религии его немало раздражала, и он никак не мог найти общего языка ни с фарисеями, ни с саддукеями. Жил он один в доме, который когда-то принадлежал его отцу, потом – его овдовевшей матери. Ел мало, вина не пил, много молился и просил Господа наставить его на путь истинный. Свет явился Иоанну, когда, по тогдашним представлениям, он уже давно вошел в пору зрелости. Было ему видение, в котором он узрел самого себя, узрел таким, каким должен стать: лишенным дома и всяческой собственности, даже одежды, приличной жителю города; утратившим всякое место среди людей, диким, поросшим спутанными власами, в пустыне, где размышлял, беседовал с Богом, питался тем, что даровала природа – медом из дупла, где селились пчелы, кузнечиками, зажаренными на быстром ночном огне, водой из хрустального источника или проворной горной реки. Воды реки Иордан представлялись ему в этом видении как странный образ спасения. Люди – мужчины и женщины – должны были омыть себя от греховности своей – с тем чтобы стать достойными встречи с Мессией. А чтобы очиститься от греха, нужно погрузиться в воды священной реки. И тогда, вспоминая прохладу прилипших к телу мокрых одежд и холод речной воды, они уже никогда не забудут ни дня освобождения от власти греха, ни своего торжественного обещания впредь жить жизнью праведной и безгрешной.

Мы используем слово крещение для описания двух вещей: либо погружаем тело в святую воду, либо окропляем его водой. В этот момент, момент соприкосновения плоти со святой водой, и происходит очищение души. В греческом языке есть слово баптисма, которое означает окунаю или полное погружение, и от этого слова пошло наименование баптизм, означающее сообщество, члены которого совершают обряд крещения по вере; священник же их именуется баптистом. Слово же сакраментальный, или сакральный, слово латинское, которое относится к торжественной воинской присяге, в обряде крещения приобретает совершенно иной смысл. Ибо в обряде крещения само погружение в воду или просто окропление есть событие наиважнейшее, в то время как сама клятва, будь она произнесена вслух или про себя, публично или в узком кругу единоверцев, в этой новой форме религии имеет не столь важное значение.

Существуют религии, как, например, та, что исповедуют люди, живущие на берегах Мертвого моря, утверждающие, будто земные формы и сама плоть человеческая есть нечто ничтожное и не стоящее внимания по сравнению с духом. Есть и иные верования, обосновывающие почти дьявольский характер материи, с которой божественный дух ведет ожесточенную и ни на минуту не прекращающуюся борьбу. Иоанн же, а вслед за ним и Иисус полагали, что и душа, с одной стороны, и плоть человеческая, с другой, есть в равной степени продукты творческой деятельности Всевышнего. И вино, и хлеб, и вода, и кровь – все в равной степени несет на себе признаки святости, и уж если сам Господь не погнушался явиться миру в человеческой плоти, то и Святой Дух, это связующее звено между сознанием Бога и воплощенным Словом, особо не переживал оттого, что ему придется стать обычным голубем, главные заботы которого, как правило, сводятся к поеданию крошек да воркованию с хорошенькими голубицами на крышах наших домов. Но я немного отвлекаюсь.

Иоанн несколько раз перечитал фрагмент из Книги пророка Исайи, уловил его провидческий смысл и понял, что он сам и есть та таинственная личность, что скрыто представлена в строках Писания. И именно этот пассаж из священной книги имел в виду Иисус, когда в споре с учеными раввинами из Храма в Иерусалиме совсем забыл о том, что разыскивают его отец и мать и что караван его отправляется домой, в Назарет:

Утешайте, утешайте народ Мой, говорит Бог ваш; говорите к сердцу Иерусалима и возвещайте ему, что исполнилось время борьбы его, что за неправды его сделано удовлетворение, ибо он от руки Господней принял вдвое за все грехи свои.

Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте в степи стези Богу нашему; всякий дол да наполнится, и всякая гора и холм да понизятся, кривизны выпрямятся, и неровные пути сделаются гладкими; и явится слава Господня, и узрит всякая плоть спасение Божие; ибо уста Господни изрекли это.

Поначалу Иоанн воспринял сигнал слишком буквально – удалился в пустыню и принялся оглашать ее просторы воплями: «Покайтесь, ибо грядет Господь наш!», причем борода и волосы его действительно стали отрастать и спутываться, сам он стал тощим и грязным, а желудок немилосердно болел, терзаемый скудной пищей, что его хозяин собирал по кустам и деревьям. И тем не менее настал момент, когда желудок Иоанна уменьшился и притерпелся к той провизии, что давала пустыня, а тело, прикрытое лишь двумя дурно пахнущими козлиными шкурами, подсохло и окрепло. Поначалу он страдал от кашля и насморка, что подарили ему холодные ночи под открытым небом и дожди, от которых он не искал укрытия, расхаживая под струями и призывая всех покаяться. Правда, вокруг было пусто и каяться некому. Но постепенно Иоанн обжился в пустыне, и часто, вооруженный суковатой палкой, которая служила ему одновременно и посохом, и жезлом, достойным истинного пророка, появлялся на окраине какой-нибудь деревни и, веселя жителей диким видом и очевидно безумными речами, призывал всех покаяться и совершить обряд крещения в водах Иордана, чтобы смыть с себя грехи и подготовиться к новой жизни. Старики в деревнях смеялись, молодежь бросалась камнями, собаки лаяли и норовили укусить. Иоанн уходил из деревни, и долго еще слышался его грустный зов:

– Покайтесь, ибо грядет Господь!

Но, как мы хорошо знаем, отвергали Иоанна не все. Тот, кто помнил, что новоиспеченный пророк рожден на свет самым чудесным образом, верил, что он и есть давно обещанный Мессия. Нечасто, но такие находились. Иные, которым были близки исповедуемые зелотами тайные надежды и которые жили не только в Иерусалиме, но и в иных городах Палестины, видели в нем исполненного харизмы вождя, который поднимет народ Израиля на восстание и поможет ему сбросить тиранию римлян. Не вызывало удивления, что Иоанн мало-помалу привлек к себе все взгляды, особенно после того, как начал проводить обряд крещения на берегах Иордана. Многие сомневались и вопрошали: что, этот тощий, одетый в лохмотья сумасшедший с горящими глазами и есть долгожданный Мессия? И мы будем верить его невнятным речам, слетающим с запекшихся уст? Но разве в Писании сказано, в каком обличье явится Мессия? Или он будет толстым, облаченным в яркие одежды фарисеем? Послушаем, что он говорит.

– Это, – говорил Иоанн стоящей на берегу небольшой группе людей, – называется крещение. Церемония очень простая. Вы должны очистить душу от греха, а знаком того, что душа ваша чиста, будет чистота вашего тела, которое вы омоете в реке. Вы можете сказать: а разве вода обязательна? И я скажу – да, потому что мы очень хорошо запоминаем ритуал, но забываем то, что произносят уста. Идите за мной, идите в воду.

– А что потом? – спросил один из стоящих на берегу. – Что будет после того, как мы совершим омовение и покаемся?

– Вы будете готовы к встрече с тем, кто грядет вслед за мной и кто введет вас в новое царство.

Царство! Ничего себе словечко! И как его понимать? Как метафору, говорящую о царстве духа, или же в буквальном смысле, как новую форму государства, со всем тем, что при этом подразумевается – восстание против римлян и учреждение новой, священной монархии? С самого начала во всю эту историю с миссией Иисуса вкралась некая двусмысленность, которая могла увести простачков, даже обладающих политическим складом ума, в ненужную сторону.

– Что же это за новое царство? – спрашивали Иоанна.

– В этом царстве будет все, чего нет в империи кесаря. Любовь, а не страх. Не будет ни рабства, ни тирании, ни стяжателей, ни богачей, нажившихся на неправедном. Это будет царство свободных душ, и править ими будет сам Бог.

Опасные слова. Желающие покаяться становились в очередь, и с каждым днем очередь все росла.

– Совершаю крещение сие от имени Всевышнего, – произносил над каждым Иоанн. – Да очистит святая вода тебя от желания грешить в будущем и смоет все грехи прошлого.

Но кто-то скажет, если ты очищаешься от желания совершать зло, ты одновременно очищаешься и от желания творить добро! Непростые слова, непростая теория. И тут, конечно, нужен толкователь – тот, кто все разложит по полочкам.

Как мы грешим?

– Я жульничал. Недовесил товару, когда работал в лавке…

– Я украл пять талантов у соседа и все свалил на его сына…

– Я позарился на соседку, хотя ничего и не сделал, чтобы добиться ее расположения…

– Я часто кричал на свою жену, да успокой Господь ее душу, и несколько раз бил…

– В прошлом году я пропустил Песах…

– Совершил я грех Онана…

И так целый день. Исповедовать и отпускать грехи. А потом – холодная ночь в пещере. На рассвете же – завтрак из жаренной на костре саранчи, запитый водой из Иордана. И вновь – выслушивать грешников, крестить, наставлять на путь истинный, пророчествовать о том, что грядет тот, кто грядет…

– Я ненавидел свою невестку и рассказывал сыну лживые истории о ее неверности…

– Я ел запрещенную пищу и запивал ее козьим молоком…

– Я совершила грех прелюбодеяния. А ночью, полная ненависти к храпящему рядом мужу, лежала и думала, как бы мне согрешить еще и еще…

Однажды Иоанн обратился к огромной толпе, в которой, помимо жаждущих очиститься от греха и приобщиться к новой жизни, оказалось много сомневающихся, а еще и тех, кто вечно искал повода побрюзжать, и проповеди Иоанна в этом смысле были поводом отменным. Виднелись в толпе и фарисеи, а также явные шпионы, которых власти иерусалимские подослали, чтобы спровоцировать пророка на преступные речи.

– Чего вы ждете от меня? – воскликнул Иоанн. – Чтобы я провозгласил конец царства чужаков в нашем святом городе? Объявил освобождение Иерусалима от того, что кто-то называет римскими путами? Не это обещано нам! Не об этом станет проповедовать тот, кто грядет. Ибо путы, от которых страдает человек, созданы им самим.

Из толпы раздался голос фарисея:

– Зачем нам нужна новая вера? Разве вера наших отцов плоха?

– Слышу голос фарисея! – вскричал Иоанн. – Да, среди вас много фарисеев, которым довольно мыть руки перед едой – в этом вся их вера! Много среди вас и саддукеев, для которых величие Господне – в богатстве, что они стяжали! И вам, фарисеи, и вам, саддукеи, я говорю: вы – порожденье ехидны!

И только эхо разнесло по округе: идны, идны…

Опасные слова. Самый верный путь нажить врагов.

– Ехидны! Ехидны! – продолжал между тем Иоанн. – Если идете вы ко мне, сотворите же достойный плод покаяния. И не думайте говорить в себе: отец у нас Авраам, ибо говорю вам, что Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму. Уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь. Бойтесь секиры, что срубит вас и бросит в огонь.

Иоанн продолжал говорить в таком же духе, и во время проповеди его подошли к нему с обеих сторон два офицера Синедриона и вежливо предложили пройти с ними в местный суд, где собрались раввины из местных синагог, которым страшно хотелось допросить новоявленного пророка. Глаза их широко открылись, когда они увидели Иоанна, который держался скромно, но всем видом своим давал понять, как ему хочется побыстрее разделаться с допросом и вернуться к своим проповедям и крестящимся. Перед раввинами стоял высокий худой человек в драной верблюжьей шкуре (козьи шкуры давно истлели и пришли в негодность), лохматый и неухоженный. Раввины подавили улыбки на своих физиономиях, и их председатель приступил к допросу, отмахиваясь от мух отделанным слоновой костью веером (римский подарок, предположительно из Египта).

– Итак, господин мой, – начал председательствующий, – сообщи нам, как тебя звать.

– Сначала я скажу, как меня нельзя звать, – отозвался Иоанн. – Нельзя звать меня Мессией. Мессия лишь грядет.

– Выходит, что ты – Илия-пророк, вновь вернувшийся к нам?

– Я – не Илия!

– Так кто же ты?

– Я – глас вопиющего в пустыне. Я явился, чтобы спрямить пути Господни. Но я – не Илия! Я – его слово, воплощенное в дело.

– Кто дал тебе разрешение на совершение ритуала, который ты именуешь крещением?

– Тот, кто грядет вслед за мною. Я крещу вас в воде в покаяние, но идущий за мною сильнее меня; я не достоин понести обувь его; он будет крестить вас Духом Святым и огнем; лопата его в руке его, и он очистит гумно свое и соберет пшеницу свою в житницу, а солому сожжет огнем неугасимым.

– Ты имеешь в виду Мессию?

Иоанн не сказал ничего, лишь склонил голову.

– Подожди нас снаружи. Мы должны обсудить то, что услышали.

Иоанн вышел во внешний придел, раввины принялись совещаться.

– Ничего опасного, – сказал один. – Обычный сумасшедший.

– Он говорит страшные вещи, – заявил другой. – Хочет разрушить дом веры, его фундамент, его камни и опоры. А еще болтает о лицемерии, об омовении рук и о прочих подобных вещах. И кто такие, скажите, эти его ехидны и мерзость перед ликом Господним?

– Мы все об этом слышали, – кивнул третий. – Но есть ли здесь признаки ереси?

– Ереси? – переспросил председательствующий, взмахнув веером. – Ересь очень трудно доказать. Тем более что он – священник и вряд ли сознательно станет проповедовать еретические вещи. Не можем мы осуждать его и за его внешность. Внешность пророка. Нет, он, конечно, является источником беспокойства. Но не в религиозных вопросах.

– Тогда – в гражданских?

– Возможно, потенциально. Он уже много чего наговорил, хотя и старательно обобщал факты, допустим – о нарушении законов, регулирующих брак.

– А, так вы имеете в виду…

– Именно это я и имею в виду. Оставим все это гражданским властям.

– Тогда нужно позвать его и сказать, что он свободен?

– Я думаю, он уже ушел.

Случилось так, что мать Иоанна, Елизавета, состояла в родстве с семьей Ирода Великого, будучи троюродной сестрой первой жены царя, Дорис, которую, к сожалению, тому пришлось заставить замолчать. Иоанн, еще мальчиком, встречался в Иерусалиме с сыном Ирода и Дорис, Иродом Антипатром, и с чувством тошноты вспоминал, как потенциальный тетрарх закармливал его засахаренными фруктами и сладко-липким шербетом. Теперь они были уже взрослыми мужчинами, один – большебрюхим царем, правда только на четверть (а если точнее – на треть), любителем женской плоти, другой – суровым тощим пророком, проповедующим пришествие Мессии. Когда же Иоанн узнал о греховном желании Ирода Антипатра жениться на жене своего еще живого брата Филиппа, тетрарха Итуреи, его, проповедника воды и раскаяния, вновь стала душить тошнота, поскольку старые воспоминания слились с отвращением, которое поднялось в нем при получении этого известия.

Правда, справедливости ради, нужно сказать, что идея выйти за Ирода Антипатра пришла в голову, скорее, самой жене Филиппа, Иродиаде, к ужасу как раввинов, так и простых израильтян, свято почитавших закон, данный Моисеем. Ей захотелось стать супругой Ирода потому, что скуповатый Филипп не смог утолить ее жажду властвовать, как, собственно, и иные формы жажды, удовлетворение коих происходит в постели. Филипп ничего не имел против бегства жены и сквозь пальцы смотрел на совершаемый ею грех, потому что был рад избавиться от нее и надеялся, что его слабовольный и охочий до радостей плоти брат (вполне безобидный; не тиран, хотя и не слишком разумный и умеренный правитель) по причине полной беззаботности своей даст ей все, что она пожелает, – власть в провинции, голос в совете, возможность удовлетворить свою природную жестокость, что, кстати, послужит отличной заменой недостатка плотских удовольствий, в доставлении которых женщине Ирод Антипатр был еще менее квалифицирован, чем его брат (а брачная постель, как известно, – это рынок, и если у тебя нет одного товара, ты за ту же цену можешь предложить другой).

Мне немного не по себе оттого, что я вынужден рассказывать о брачных привычках и предпочтениях как царствующих особ, так и их подданных. Ирод Антипатр в молодости изрядно поистаскался и порастратил свою способность к наслаждению обычными радостями жизни, а потому в зрелые годы, чтобы получить удовольствие от любви, ему приходилось прибегать к самым фантастическим ухищрениям, которые только способно было предложить ему его изощренное воображение. Иродиада, которой Филипп совершенно неожиданно для себя сделал дочь, названную впоследствии Саломеей, поначалу не осознала, увлеченная открывшимися для нее возможностями наслаждаться властью, что главное, что привлекало Ирода в законном с нею браке, это возможность инцест приправить инцестом. Ибо в своем странствии по царству Эроса он достиг уже таких окраин, что единственное, что могло его возбуждать, была юная плоть, принадлежавшая существам обоих полов, а плоть Саломеи, хоть и женская, была, безусловно, юна.

Нет, Ирод Антипатр не требовал немедленного соития – он уже неторопливо и обстоятельно входил в состояние полной импотенции. Но видеть юное тело обнаженным, полуобнаженным, медленно освобождающимся от одежд, да еще желательно – изгибающимся, тяжело и страстно дышащим, имитирующим движения, принятые в акте любви, – все это заставляло отдельные члены (точнее – один член) тетрарха слегка набухать, и если в этот день боги – не имеющие никаких родственных связей с Богом Израиля – улыбались Ироду, то все заканчивалось вялой поллюцией. Как я уже сказал, мне неловко излагать такого рода обстоятельства – не менее чем моему читателю о них слышать; но я также говорил, что моя обязанность рассказчика заставляет меня не опускать в повествовании и самых грубых житейских подробностей – исключительно и только ради правды.

Иродиада была красивой женщиной, но красота ее превзошла саму себя во время кровосмесительной брачной церемонии, когда, одетая в наряд невесты, с видом самым соблазнительным, во главе процессии она шла рука об руку со своим мужем-тетрархом. Оба они были облачены в одеяния из шелка и парчи, украшенные мириадами сияющих драгоценных камней. Оркестр из флейт, труб, барабанов и цимбал играл торжественные мелодии, а юные девы бросали цветы на дорогу, по которой шла отвратительная пара. Загипнотизированные роскошью процессии, подданные царя Ирода стояли по сторонам дороги и приветствовали новобрачных, причем многие делали это вполне искренне. А над толпой возвышался лохматой головой и обвислыми плечами некто с суровым взглядом, который при прохождении пары воскликнул:

– Ирод! Царь Ирод! Ирод Антипатр!

Солдаты попытались затолкать говорящего в толпу, подальше от глаз тетрарха, но лохматый, похоже, не собирался уступать, желая немедленно обратиться к тетрарху. Ирод же сказал своей невесте:

– Это мой дальний родственник, дорогая. Я слышал, что Иоанн, сын Захарии, стал чем-то вроде пророка, но никак не ожидал встретить его здесь. – И, обратившись к солдатам, приказал: – Пропустите его.

А когда тот вышел из толпы, спросил:

– Ты ведь Иоанн, верно? Чудесное дитя бесплодного старческого лона. Я ведь не ошибся? Мне не нравится, как ты оделся на мою свадьбу, но, видно, делать нечего. Говори!

– Ирод, царь Галилеи! – заговорил Иоанн. – В святых скрижалях закона сказано, что мужчина не имеет права брать за себя жену своего здравствующего брата. Царица Иродиада, твоя жена…

– Да, я знаю, знаю, – недовольным тоном перебил его Ирод. – Она жена моего брата Филиппа. И что? Будешь упрекать меня, жужжать мне в уши своими обвинениями, профессиональный святой? Дай-ка я лучше скажу тебе кое-что на ухо! – Иоанн наклонился, и Ирод произнес ему в ухо: – Что бы ты ни говорил, но я ее сегодня поимею!

Иродиада не слышала слов мужа. Лицо ее пылало гневом, драгоценные камни зло звенели на одежде. Иоанн отпрянул и возопил так, что слышно было всем:

– Ваш царь – страшный грешник! Женщина же, которую он называет своей женой, погрязла в прелюбодеянии. И всякий, кто откажется осудить эту греховную пару, сам будет объявлен грешником!

Солдаты хотели было схватить Иоанна и препроводить его в тюрьму, но Ирод остановил их и, ухмыльнувшись, сказал:

– Все, что ты говоришь, очень интересно! Но вряд ли такие речи уместны во время столь радостного события. Нет, нет, капитан! Отпустите его! Мы будем милосердны в день нашего бракосочетания.

И Иоанна отпустили. Он размашисто зашагал сквозь расступающуюся толпу, не переставая кричать:

– Грех! Страшный грех!

Но люди, которые просто не желали слышать о чем-то неприятном в столь радостный день (более того, напоминание о кровосмешении придавало некую греховную остроту событию бракосочетания, отчего дым факелов, поднимающийся к небесам, многим казался более пряным, чем на самом деле), толкали несущегося на них Иоанна, щипали его, смеялись в лицо. Но были и те, кто не участвовал в общем веселье, кто сурово смотрел на яркую сцену разврата, но они, в отличие от Иоанна, молчали – видимо, из скромности. Лишь один, ухватив Иоанна за руку, спросил пророка:

– Скажи, только быстро: если монарх живет в грехе, имеет ли он право управлять народом?

– Если ты хочешь, чтобы я что-то сказал о политике, ты будешь разочарован. Я борюсь с грехом, и если вижу грешника, призываю его покаяться – и не больше того!

– Но разве ты не тот, о ком сказано, что он прогонит чужеземца с престола и объединит нас под крылом Господа нашего?

– Я – не он. Я лишь предтеча, недостойный его славы и величия. А вам я говорю: очиститесь от греха! Покайтесь! Пусть омоют вас воды новой жизни! Креститесь именем грядущего спасителя.

– Нет, ты тот, кого мы ждем. Мы понимаем, тебе приходится скрываться. Но скажи: когда придет время собирать урожай?

– Ты говоришь загадками. Пропусти меня.

На берегу Иордана, как легко можно представить, собрались несметные толпы. Во дворце Ирода Антипатра, что вообразить не менее легко, царица Иродиада весь оставшийся день рвала и метала, восклицая:

– Это измена! Государственное преступление!

– Согласен, моя дорогая, – проговорил Ирод, возлежащий, без обуви, на длинном ложе, весь в мягких подушках. Рядом, держа наготове поднос со сластями, стояла служанка-эфиопка. – Пусть это будет называться государственной изменой, если говорить правду – это изменять государству и царю. Но какое чудесное ожерелье у нашей маленькой Саломеи! А какая прелестная шейка!

Саломея же, не по годам развитая маленькая кокетка двенадцати с половиной лет, все еще в праздничных нарядах, с плечами цвета свежего меда и кожей, кажущейся такой теплой от сияния изумрудного ожерелья, сидела у ног тетрарха (а ноги болели все меньше и меньше) и думала о своей мамаше как о страшной зануде, а о приемном отце – как об очаровательном душке, чьи изысканные комплименты заставляли ее чувствовать себя настоящей женщиной.

– Это государственная измена! – не унималась Иродиада. – Я требую его ареста.

– Требуешь? Это сильное слово, любовь моя. Но давай рассмотрим это дельце спокойно, как и подобает царствующим особам. Ведь ты, маленькая царевна… – Он обратился к Саломее: – … ты, маленькая царевна, наверняка считаешь, что во всем можно разобраться спокойно, так? Именно так ты и считаешь, наша сладкая птичка.

И, вновь взглянув на Иродиаду, Ирод продолжил:

– Сегодня, моя царица, мы участвовали в церемонии, на которой произнесли некие торжественные обещания. Любить друг друга, заботиться друг о друге, даровать друг другу то, что эвфемистически именуют телесными радостями, и так далее.

– Саломея! – обернулась к дочери Иродиада. – Выйди. Иди покорми павлинов.

– Ты считаешь, она слишком юна, чтобы понимать суть священных обрядов? Знать о том, что во время таинства бракосочетания говорят друг другу муж и жена? Ты не права! Мне кажется, царевна обязана знать и понимать действительно существенные, важные вещи – независимо от возраста.

– Выйди, Саломея!

– Но мама!

– Выйди, дитя мое!

Дитя надулось, нехотя встало с подушек и медленно пошло, дерзко покачивая бедрами, обтянутыми сияющим шелком.

– Очаровательна! Очаровательна! – проговорил Антипатр с ленивой улыбкой на устах. После этого он обратился к своей невесте: – Как я понимаю, брак со мной тебе нужен совсем не для того, чтобы радовать свою плоть.

– Существуют не только удовольствия, но и обязанности.

– Но если мы будем думать об обязанностях, а не удовольствиях, наш брак станет пустой формальностью, фантомом, туманом. Забавно: мне говорят, что я великий грешник, хотя грехом-то здесь и близко не пахнет.

– Ты глуп, – сказала Иродиада. – Вместо того чтобы открыть глаза на реальные проблемы своего правления, ты озабочен всевозможными мистическими глупостями – самим… самим нарушителем спокойствия.

– Может быть, это у меня в крови, моя драгоценная. Истинная реальность, которая лежит по ту сторону ее грубого воплощения, – вот что меня всегда интересовало.

– Все это хорошо, но пока ты тут занимаешься своей идиотской метафизикой, в Галилее начнутся беспорядки, и все – из-за этого пугала. Меня они попытаются прикончить, тебя лишат трона, а потом придут римляне и установят, как в Иудее, прямое правление. Да, в твоей крови что-то есть, только это – не кровь твоего отца.

– Да нет, отец ведь тоже был мистик. Только мистик, верящий в приход Мессии, мог устроить это жуткое избиение младенцев. Прикончить, ты говоришь? Меня они точно не прикончат, если я покаюсь и отправлю тебя назад, к брату Филиппу. Помни об этом, любовь моя. А пока пусть Иоанн вопит себе про грех и покаяние. Для людей это – бесплатное представление, театр. Вряд ли кто-нибудь, наслушавшись его бреда, станет делать что-либо серьезное и опасное для нас.

– Я требую его ареста. Я требую, чтобы он был наказан за государственную измену.

– Требую, требую… Вечно вы всего требуете! Давай договоримся о компромиссе, любовь моя. Я склоняюсь к тому, чтобы позвать Иоанна во дворец. Пусть живет здесь. Пусть ходит по всем залам, в саду, везде. Но как только он появится у ворот, чтобы покинуть нас, его будет ждать стража с острыми кинжалами.

– Пусть. Во дворце, в тюрьме – все равно. А потом, когда толпа позабудет о нем, с ним можно будет – без всякой суеты – поступить так, как поступают с наглым слугой…

– Любишь убивать, госпожа моя? Какая же ты у нас кровожадная! И как тебе это идет! Красавица-невеста, мечтающая о кровавой казни! Блеск! А теперь послушай, что я скажу. – И он, резко сменив тон, заговорил с неожиданной жесткостью: – Я буду делать все так, как решу сам. От своего отца я узнал, что убийства не решают ничего. Сам он, убийца из убийц, на смертном одре понял, что кровь, которую он пролил, добра ему не принесла. Он умирал, а перед ним шла череда призраков тех людей, которых он либо приказал уничтожить, либо убил сам. Их были тысячи, и все они проходили мимо него и печально качали головой. Видишь ли, если ты начал убивать, ты уже не понимаешь, когда следует остановиться. В конечном счете, ты убьешь всех. Но я не хочу править кучей сухих костей. Поэтому мы не станем совершать необдуманных действий. Завтра поутру я пошлю за ним людей и в самой любезной манере приглашу его во дворец. Конечно, он мне откажет, но тогда его приведут силой, хотя и сделают это максимально вежливо.

– И ты бросишь его в тюрьму!

– Не все сразу, дорогая. А теперь – покинь меня. Я от тебя устал.

Иродиада злобно ухмыльнулась.

– Тогда, если пожелаешь, я пришлю тебе Саломею. От нее ты, похоже, не устаешь.

– У нас с Саломеей есть одно общее качество – мы с нею чисты и невинны, хотя ты, может, и увидишь в наших отношениях нечто фривольное. Но пусть она останется там, где есть. Я не хочу ее видеть. Я никого не хочу видеть. Я собираюсь поразмышлять о сущностях, которые лежат по ту сторону фантасмагорических теней, что мы именуем нашим миром. А позднее, может быть, мы и поболтаем с Саломеей о разных пустяках.

– Если ты только тронешь этого ребенка… Если ты тронешь его хотя бы пальцем!

– Кровь, кровь, кровь… Опять ты про кровь! Оставь меня! – проговорил Ирод. – Это царский приказ.

Вокруг Иоанна теперь сложилась некая группа людей, которые, несмотря на то что он всячески отрицал это, считали его тем самым, обещанным вождем, который, возглавив армию зелотов, прогонит римлян и объединит народ Израиля вокруг святого трона. Они требовали, чтобы Иоанн наконец сбросил с себя маску (странная метафора для человека, у которого физиономии практически не было видно из-за спутанных волос) и показал свое истинное лицо. Но среди окружения Иоанна имелись и те, кто верил каждому его слову, кто ждал Мессию и полагал, что изменения к лучшему должны произойти не во внешнем по отношению к человеку пространстве, а во внутреннем мире самого человека. Один из таких людей – его звали Филипп – как-то предупредил Иоанна:

– Они не забудут и не простят. Особенно эта женщина. Твоя миссия под угрозой. Что будет, если они придут и захватят тебя?

Иоанн несколько раз кивнул. Он сидел у входа в пещеру с Филиппом и еще одним из своих последователей, по имени Андрей. Перед ними горел костер, и они только что закончили трапезу, основным блюдом которой на этот раз была не жареная саранча, а вареная рыба и хлеб. Где достал их Филипп, узнавать мы не станем.

Глядя на огонь, Иоанн сказал:

– Я ожидаю двух событий, которые могут произойти в любой день. Первое – явится тот, за кем вы обязаны последовать, поскольку, как вы сказали, мое время – на исходе. Он должен быть крещен, и он об этом знает. Но он также знает, что должен оказаться здесь, пока за мной не пришли вооруженные люди от грешника Ирода. И все это может случиться в любой день. Возможно, даже завтра.

Истинными были слова пророка. На следующий день, с утра, когда туман еще не рассеялся над Иорданом, а небо затянуло тучами, у реки выстроилась длинная очередь желающих принять крещение. Перед Иоанном стояла женщина и бормотала:

– Мне приснилось, что я совершаю грех прелюбодеяния с мужем моей дочери, и этот сон был так же ужасен, как и сам грех. А еще я оскорбила своего соседа на городском рынке…

Иоанн ласково улыбнулся и подвел женщину к воде, которая, отражая на своей глади серые клубящиеся облака, цветом напоминала поверхность воинского щита. Затем пророк поднял взгляд и на противоположном берегу увидел Иисуса. Тот снял сандалии и вошел в воду. Иордан в этом месте был неглубок. Иисус, не глядя на Иоанна и виду не подав, что они знакомы, перешел реку, добрался до конца очереди, скрестил руки на груди и, опустив глаза долу, принялся ждать, когда настанет его черед креститься.

– Я стирала в субботу, – каялась очередная женщина. – А еще я заставила свою дочь в этот же день собирать хворост для плиты. Ты меня слушаешь?

Но Иоанн смотрел мимо нее.

– Да, я слышу тебя, – проговорил, наконец, он. – Ты хотела сказать что-то еще?

– Да. Мне очень жаль, что я так поступила.

И Иоанн крестил ее в водах Иордана.

То, что произошло потом, было, как я боюсь, подано в многократно искаженном суевериями виде, что толпе обычно нравится больше, чем правда. Говорят, будто бы Иисус глянул на небеса и увидел белого голубя, которого преследовали стервятники. Голубь спустился, завис над головой Иисуса на высоте в пять локтей, а стервятники, словно испугавшись чего-то, моментально улетели. Солнечный луч внезапно пробил окно в густой облачности, и по всей местности распространилось сияние. Очередь Иисуса тем временем подошла. Перед ним оставался лишь один из желавших принять крещение, беззубый старик, который с самым суровым видом исповедовался:

– Я воровал, господин мой. Я лгал и блудил.

– Что-нибудь еще? – спросил рассеянно Иоанн.

– А разве этого мало?

Иоанн крестил старика. Тот поднял голову, с которой стекала вода, открыл рот, и в этот момент по округе разнеслись слова:

– Сей есть сын мой возлюбленный, и в нем мое благоволение!

– Что? – переспросил Иоанн старика. – Что ты сказал?

– Я сказал, что все это длилось недолго.

И вот сошлись они – Иоанн и Иисус, приветливо улыбаясь друг другу.

– Мне надобно креститься от тебя, – покачал головой Иоанн, – а не тебе от меня.

– И тем не менее, – отозвался Иисус, – сделаем все, как должно. Начинай.

И Иоанн крестил его, а потом попытался встать перед Иисусом на колени, но вода была глубока, и у него почти ничего не вышло. Увидев это, Иисус быстро, но нежно обнял Иоанна, поднял его с колен, а затем отправился через реку на другой берег, туда, где лежали его сандалии.

Позади него какая-то старуха, глядя ему в спину, сказала, обращаясь к стоящему рядом с ней старику:

– Важный, видно, человек.

– Но он же не покаялся и не исповедовался, – сказал старик. – Ты заметила?

– Еще бы, – отозвалась старуха. – Так уж у них заведено. Важный господин.

Иоанн, кивнув, подозвал Филиппа и Андрея. Разбрызгивая воду ногами, они подбежали.

– Все начнется в Назарете, – сказал он. – Запомните – Назарет.

– Это он?

– Он вернется в Назарет. Там-то все и начнется.

– Мы должны последовать за ним?

– Вы увидите его в Назарете.

На следующий день Иоанн проповедовал на площади в небольшом поселке возле реки. И он сказал:

– Есть ли такая необходимость в водном крещении, спросите вы. И я отвечу – да, потому что тогда внутри нас свершается нечто, чего раньше никогда не было: душа ищет и находит то, что располагается вне каждого из нас, ибо есть в нас душа, но есть и дух, связующий души.

Тогда кто-то из небольшой толпы слушателей спросил:

– А Ирод-тетрарх уже принял крещение?

– Мое самое горячее желание состоит в том, чтобы он показал в этом пример своим подданным, – ответил Иоанн. – Но, увы, он погряз в грехе и, похоже, получает от этого удовольствие. Каждый день молю я Господа, чтобы он вразумил царя и наставил его на путь смирения и покаяния.

– Ты хочешь сказать, что он должен прогнать свою жену? – продолжал вопрошающий.

– Именно! Всем нам должно следовать закону Моисея.

– А нет ли признаков государственной измены в том, что ты говоришь?

– Единственной формой измены в мире духа является нарушение закона, данного нам Господом.

– А разве царь не стоит над законом?

– Вы слышали мои слова, – покачал головой Иоанн. – Ни один человек не может быть выше закона.

– Иоанн, сын Захарии, – сказал тогда его собеседник, – ты обязан пойти к царю со мной и моими двумя спутниками. Вот они.

И он показал на двоих завернувшихся в плащи людей, стоящих рядом с ним.

– Мы живем во дворце, и у нас есть приказ пригласить тебя к царю, чтобы ты поговорил с ним.

– Но благословенные воды Иордана, увы, не потекут в царский дворец, – сказал Иоанн. – Передайте Ироду, что Иоанн Предтеча ждет его, и когда царь придет к водам Иордана, покается и, будучи крещен, очистится от греха, светлая радость овладеет землей и небесами.

– У меня нет таких полномочий, – сказал человек и, сбросив плащ, оказался в кольчуге и с мечом, какие обычно носит городская охрана. Его спутники последовали примеру своего командира.

Большинство собравшихся, не питавших особой любви к властям, стали быстро расходиться.

– Если ты не пойдешь добровольно, – продолжал между тем офицер, – мы должны будем применить силу, хотя у нас приказ – не причинять тебе вреда. – Он откашлялся и провозгласил: – Ты обвиняешь царя нашего, Ирода Антипатра, в совершении преступлений, в коих он не может быть признан виновным по праву своего рождения и статуса, а потому…

– Ни слова более! – прервал говорящего Иоанн. – Все понятно: я арестован.

И солдаты увели его.

Но отвели они Иоанна не к царю, а в дворцовую тюрьму и поместили в глубокий каменный мешок, сырой и темный. Сверху мешка находился люк, прикрытый железной решеткой, приподняв которую солдаты сбросили пророка вниз, на скользкий и влажный пол, по которому тяжело прыгали жабы. Скупой свет проникал в камеру Иоанна лишь через эту решетку, которая была частью прохода, что вел из солдатских казарм на улицу. По нему постоянно ходили солдаты, грохоча сандалиями по крышке узилища пророка. Через люк Иоанну бросали хлеб и кости – трое охранников поднимали решетку, а четвертый швырял вниз еду через открывшуюся щель. Стражники были достаточно милосердны, спуская в темницу Иоанна кувшин с водой, привязав предварительно к его горлышку веревку, но часть воды, расплескиваясь, пропадала. Удовлетворять низшие телесные потребности Иоанну приходилось в дальнем конце своей темницы, где он забрасывал продукты жизнедеятельности соломой, пучки которой солдаты, если не забывали, сбрасывали вниз. Но, несмотря на тяготы заточения, Иоанн до самого конца не отказался от своей миссии. Снизу, из каменного мешка, доносился его громоподобный голос, достигавший и улицы, примыкавшей к казарме:

– Покайтесь! Креститесь Духом Святым. Уже явился в наш мир Христос – тот, чьей обуви я недостоин развязать ремень. Он очистит вас от прошлых и будущих грехов. Покайтесь, ибо грядет Царствие Небесное!

Последователи Иоанна, а также досужие любопытные, которые постоянно менялись у входа в казармы, целыми днями стояли и слушали пророка. И хотя охрана периодически разгоняла толпу, люди собирались вновь. Солдаты, сидящие в казарме, издевательски гоготали над словами пророка и пытались заглушить его проповедь либо звоном мечей, либо топотом пляски, которую они исполняли прямо на решетке, либо грязными солдатскими песнями, которые они пели нестройным хором, но голос пророка поднимался над этим шумом, оставаясь ясным и мощным. В самом дворце происходящего слышно не было, но Иродиада думала о том, что происходит, и днем и ночью.

– Чернь по-прежнему там, – говорила она Ироду. – Их все больше и больше, и солдаты не могут их прогнать. С ним пора кончать.

– Успокойся, жемчужина моего сердца! Скоро Иоанн окончательно охрипнет и замолчит. А ты, во имя всего святого, займи свою голову чем-нибудь другим. Например, вышивкой.

– Тогда я сама прикажу его казнить. Какой из тебя царь? Ты даже хуже своего брата, четверовластник!

– Послушай, любовь моя! – сказал Ирод ледяным тоном. – Приказы в этом дворце отдаю я, и только я. Иоанна я отпущу. Не сейчас, а потом, когда возникнет необходимость проявить царскую милость. На мой день рождения, например. Но Иоанн не будет убит. Тебе понятно, сокровище моей души?

– Мне понятно только то, что ты – глупец и слабак.

– О, до чего мне все это надоело! – пробормотал царь, вставая из-за стола, за которым он читал трактат Френозия о союзе и борьбе Плоти и Духа. Отложив пергамент, на котором остались следы его липких пальцев, Ирод подошел к Иродиаде и наотмашь нанес ей пощечину: – Вот тебе!

– Глупец, негодяй и трус! – прошипела царица и выбежала из зала.

– Добавь еще, что я не исполняю супружеских обязанностей, и вообще – импотент! – прокричал он ей вслед. – Идиотка!

Саломея, совсем еще юная девушка, которая нашла дворцовую жизнь (если только ей не удавалось отхлестать плеткой какого-нибудь нерадивого слугу) унылой и скучной, решила, привлеченная криками пророка, пробраться к его темнице и разведать, что там и как. Восхищенная, с широко раскрытыми глазами, она слушала, как пророк гудел из своего подземелья, призывая всех покаяться, ибо грядет тот, кто, сложив плевелы в связки, сожжет их.

Солдаты отговаривали Саломею приближаться к узилищу Иоанна.

– Держитесь от него подальше, ваше высочество, – говорили они. – Мы просим нас извинить, но лучше вам уйти, здесь вам не место. От него одни болезни и вши. Он грязный и голый, ваше высочество, и вам не пристало видеть такое.

– Голый?

– Ну да, олоферн болтается и все такое…

– Олоферн? Это тот, которому Юдифь голову отрезала?

– Ну да… То есть, точно, голова там есть, но это – не то… Одним словом, лучше бы вам не видеть, ваше высочество!

Это шуршащее шелковое одеяние, плотно облегающее тело, эта юбка, поднимающаяся чуть выше колена, эти, наконец, маленькие коленки и вся она – такая пухленькая аппетитная штучка! Ни один мужчина не… Но – нет! Она – царевна, и нужно сдерживаться. Хотя, как и всякая девушка, оформившаяся чуть раньше, чем нужно, она знала гораздо больше, чем казалось. Ее тело было более осведомлено, чем ее мозг, так сказать.

– Держитесь от него подальше, ваше высочество, вот вам наш совет…

Тем не менее время от времени, несмотря на предупреждения, Саломея ночью покидала свою спальню и направлялась к месту заточения пророка. Солдаты в этот поздний час уже не так пеклись о дисциплине, а большинство из них просто спало, да и сам пророк, забывшись беспокойным сном, лежал в глубине своей темницы. Хотя, сидя на решетке, укрывавшей каменный мешок, Саломея почти ничего не видела в тусклом свете коридорной лампы, она чувствовала скрытое волнение. А иногда она ложилась ничком на холодные ржавые прутья, и пророк, вдруг проснувшись, видел ее обтянутую шелком маленькую грудь, прижавшуюся к решетке, и все ее тело, распластанное так, словно она плыла в невидимой реке. Они молча смотрели друг на друга, ничего не говоря. Олоферн. Что они имели в виду?

В Назарете тем временем Иисус готовился к тому, чтобы начать свой главный труд. Как-то, возвращаясь из мастерской и чувствуя себя довольным оттого, что передал ее в надежные руки, способные обеспечить его матери достойный доход, он встретил Иоафама, который сказал:

– Такая замечательная мастерская, а ты оставляешь ее какой-то деревенщине. Я хорошо знаю его семью. Добра от него не жди.

– Но ты ведь присмотришь за ним, так?

– В оба глаза. Буду считать каждый завиток стружки. Его семейке нельзя доверять, а твоя мать – очень непрактичная женщина. Я же ее обсчитывал все эти годы, а она и не замечала!

– Ты на себя наговариваешь, Иоафам, – усмехнулся Иисус. – Я должен сделать то, что должен сделать.

– Пойдешь вслед за Иоанном Крестителем, как они его называют?

– Можешь и ты его так звать. Да, пойду.

– В тюрьму и на смерть?

– Если нужно будет – да!

Иоафам глубоко вздохнул.

– Ты сошел с ума, – сказал он. – Как, собственно, и весь мир. Этой земле нужны уважаемые люди, которые занимаются делом, которые понимают, насколько плохи времена, и прикладывают все усилия, чтобы они стали лучше. Ты же идешь бродяжничать! Хорошо, что отец твой не дожил до этих времен. По крайней мере, ему не придется тебя стыдиться. Нет, это все-таки сумасшествие.

Иисус лишь улыбнулся в ответ на эти слова.

Дома, за столом, он заявил матери:

– Сорок дней и сорок ночей.

– Но зачем? Зачем?

Резкими движениями, словно сердясь на что-то, Мария положила на тарелку сына еще тушеного мяса с соусом и подвинула к нему кусок хлеба из булочной Иоафама.

– Ешь! Ешь как можно больше, дитя мое. – И повторила: – Зачем?

– Я должен испытать свой дух – насколько я способен противостоять злу. Насколько я буду силен – когда силы мои будут уже на исходе.

– В пустыне? Но в пустыне нет зла. Зло творит человек, и ты это знаешь не хуже, чем я. Ты убьешь себя, и это будет единственное зло, которое ты найдешь в пустыне. Ты умрешь, высохнешь, и твоя плоть будет съедена стервятниками.

– Думаю, этого не будет. Я силен. Ты кормила меня почти тридцать лет. Я найду воду и стану ее пить.

– Где ты найдешь ее там, в пустыне?

– Зло… – сказал Иисус, подумав. – В тебе, мама, зла нет, но в себе я иногда слышу рычащие голоса демонов. В мире существует два вида зла. Один – на совести человека, он сам создает это зло. Другой вид зла – это то, что человеку внушает Сатана. Я должен вызвать на бой отца всего зла и победить его. Он будет соблазнять меня, попытается обручить свои желания с моими желаниями, чтобы уничтожить меня. Но я выстою. А затем, по прошествии сорока дней и ночей, я отправлюсь на битву со злом, которое творит человек.

Он помолчал и, подчищая уже пустую тарелку куском хлеба, закончил:

– Ну, естественно, и со злом, исходящим от Сатаны, потому что первое неотделимо от второго.

И, пережевывая хлеб, он произнес, не очень отчетливо:

– Ты не должна волноваться.

– Я не должна что?

Иисус проглотил и произнес:

– Волноваться!

Ночью Иисус спал глубоко и спокойно и проснулся с первыми петухами. Только начинало рассветать, и было еще холодно. Стараясь не разбудить мать, он взял большой мех с чистой холодной водой из колодца и вышел на улицу. Край неба алел. Не медля ни минуты, Иисус двинулся на восток, в самое сердце пустыни, а вослед ему, словно боевой клич Сатаны, несся крик петухов.

Книга III

Глава 1

Через десять дней Иисус нашел чистый родник и, припав к нему, увидел в свете солнечных лучей изможденное, осунувшееся лицо, которое принялось, как и он, пить воду, только с другой стороны поверхности. Иисус улыбнулся, и отражение тоже улыбнулось – грустно и устало.

Формы, лица и голоса, которые являлись ему в беспокойных снах и в дневных видениях, были, как он прекрасно понимал, детищами его собственных фантазий. И только один голос, голос матери, едва не заставил его вернуться в состояние, которое Иоафам назвал бы здравомыслием.

– Я заболела, сын мой, – говорила мать, – и некому присмотреть за мной. Возвращайся, и как можно скорее. Слава Богу, что я могу говорить с тобой на таком расстоянии и ты слышишь меня! Я мучаюсь от боли в правом боку – словно меч пронзил меня. Я едва держусь. О, возвращайся поскорее!

Стоял ясный день, и голос, как понял Иисус, исходил не из его собственной головы, а откуда-то со стороны – от скопления разбитых камней, перемешанных с выбеленными солнцем костями мертвых птиц.

– Нет, мама, я не могу. Ты же знаешь…

– Меч пронзил мое сердце, сынок. Пророчество, слышанное мною в Вифлееме, сбывается. Возвращайся к своей маме. Я поправлюсь, и мы вновь счастливо заживем вместе.

– Ты считаешь, что я должен забыть о своем призвании и жить так, как живет большинство людей?

– О, дорогой, мы поговорим об этом, когда я выздоровею. У тебя есть обязательства и перед матерью. Боль невыносима. Я попрошу жену Иоафама приготовить тебе тушеной баранины с травами. А в его лавке – такой вкусный хлеб! Ты голоден, ты болен. Если ты умрешь в пустыне, я этого не переживу.

Иисус горько усмехнулся.

– Наконец-то ты появился, – сказал он. – Ты скрываешься за голосом моей матери, но я носом чувствую твое присутствие. Поди прочь, отец греха!

– Сынок! Ты говоришь несуразные вещи, ты сошел с ума! Я твоя мать, я люблю тебя, и мне так больно!

– Я закрою уши, чтобы не слышать тебя! Ты хорошо подражаешь голосу моей матери, но там, где у нее падающая интонация, у тебя – восходящая! Болтай, если хочешь, но это – пустая болтовня!

Наступила полная тишина. А затем, через час, послышался пронзительный, исполненный муки крик:

– Спаси меня, сынок! Так больно! Я не могу терпеть эту боль!

– Нет! Домой я не вернусь!

– Ты, ищущий зло, не видишь, что зло полонило твое собственное сердце! Ты – злой, жестокий мальчик! О, как мне больно! Эта боль – словно огонь!

Иисус колебался. Крик боли казался столь искренним, что он содрогнулся и посмотрел на запад, в сторону дома. Мать больна. Он – тоже болен. Здесь, в пустыне, действительно нет зла. Зло – среди людей, и именно там он должен сразиться с ним в полную силу. К тому же уже кружатся над ним стервятники – один, другой, третий. Они всегда знают, где ждет их хороший кусок подвяленного мяса, прикрытый грязными лохмотьями. Они прорвут их изогнутыми клювами, примутся отдирать сухие куски плоти, продираться внутрь, чтобы там, на глубине, добраться до еще влажных внутренностей.

– О, слава Богу, ты возвращаешься! Мне так нужны твои исцеляющие боль ладони, твой успокаивающий голос.

– Нет! – воскликнул Иисус и принялся молиться вслух. – Отец Небесный! Дай мне силы не слышать голос врага рода человеческого!

– О, сынок! Ты болен, ты сошел с ума!

– Сошел с ума? – воскликнул Иисус. – Это – не голос моей матери. Да, похож, но не вполне. Ты мог бы постараться получше, отец греха!

И тут Иисус услышал, из того же скопления камней, гортанный смешок.

– Мать твоя в наших руках, – послышался незнакомый мужской голос. – Она больна и слаба, и мы уж ее не выпустим из своих когтей. Хороший сын, просто чудесный сын!

Иисус облегченно вздохнул.

– Наконец-то, – сказал он. – Выходишь из укрытия? И скоро ли я тебя увижу? В каком, интересно, обличье? Светоносного архангела, прекраснейшего во всем воинстве небесном?

И воцарилась тишина. И длилась она так долго, что Иисус уже потерял счет дням. За это время он ушел далеко от точки своего первого свидания с Сатаной – но не потому, что хотел быть подальше от нечистого места; все места одинаково чисты и нечисты. Но здесь все напоминало ему о том, что он едва не поддался соблазну. Как-то на закате Иисус отдыхал у камня, который очертаниями напоминал гнилой собачий зуб. Неожиданно неровная поверхность камня словно расплавилась, и на ней проявилось лицо с длинным носом и рваным ртом. Зрачки светились, словно в них поселились светлячки.

Иисус заговорил первым:

– Почему бы тебе не явиться в своем собственном обличье?

– Еще чего! – отозвался голос интонациями и тембром самого Иисуса. – В образе светоносного Люцифера, прекраснейшего из всех ангелов?

И тут голос Сатаны изменился, а слова стали падать на каменистый песок пустыни, словно выпущенные римскими легионерами копья:

– Ангел, но, увы, падший! Падший, как это написано в ваших книгах. Кстати, ты, вероятно, знаешь, что эта история прямо противоречит тому, что было на самом деле. Пал не я, а Бог. Кстати, как ты меня воспринимаешь – как видение, спровоцированное муками пустых кишок?

– Вовсе нет, – покачал головой Иисус. – Я ждал тебя. В конце концов, мне льстит то, что я нахожусь в обществе зла в его начальных и завершающих формах.

– Завершающих? Ты веришь в завершение? Веришь в то, что мое бытие подойдет к концу и я с душераздирающими стонами растворюсь в небытии, уступив кому-то свою победу?

– Ты отлично понимаешь, о чем я говорю. Я говорю о зле, которое существовало до того, как сам человек познал зло. Я говорю о последнем враге человека, о гнили, которая лежит в сердце всего сущего.

– Да ты у нас изрядный оратор, как я погляжу! Но, прошу тебя, не говори о гнили. Ты думаешь, если зло смердит, то добро пахнет розовыми лепестками? Скоро ты заявишь, что Бог хорош так же, как вкус граната. Опасайся слов! В жизни есть вещи, более значительные, чем слова. Мир, любовь. И то и другое вполне обходится без слов.

– Странно слышать от тебя это слово – любовь!

– А почему странно? Совокупление мужчины и женщины, их тела, ерзающие друг по другу, медоносные ручьи извергающегося семени и последние судорожные крики совокупляющихся – все это мои заботы!

– Я произнес слово любовь!

– Я сказал его первым, малыш! Адам, между прочим, познал свою жену. Знание! Знание – вот что важно. А какой из плодов с древа познания самый сочный? Ну-ка, взгляни!

И Иисус увидел – увидел себя с Сарой, живой, в постели. Он работает как мощный насос – лицо бессмысленное, губы приоткрыты, а рот все шире и шире, и вот уже он кричит, а семя тугой струей бьет и наполняет Сару – так паводок наполняет иссохшее русло реки.

– Все это, – сказал Иисус, покачав головой, – есть освященное высшим авторитетом средство умножения количества человеческих душ.

– Да никакие души вы не умножаете! То есть, я совсем не хочу сказать, что вы не стараетесь! Напротив! Только толку мало. И запомни: любовь печется совсем не о человеческих душах. Главная ее забота – она сама.

– Такова уж цель Бога. Бог есть созидание, и мысль Бога – в нем самом.

Сатана усмехнулся.

– Ну а если мы уберем оттуда Бога? – спросил он. – Кто туда войдет? Ваш покорный слуга, вот кто!

– Слуга, который отказывается служить? – усмехнулся на этот раз Иисус.

– Ты все понимаешь буквально. Как это все убого! И у тебя совсем нет чувства юмора. А вот я, напротив, обожаю смех. Смотри и слушай!

И пустыня ожила огнями. Юные девы, и пухлые и, напротив, стройные, сбросив одежды, со всей страстью отдавались козлоподобным существам, чьи поросшие густой шерстью лапы судорожно сжимали их трепещущие от вожделения, влажные от пота бедра.

– Удовольствие, – произнес Сатана. – И никаких тебе разговоров о добре и зле. Кстати, довольно унылые и убогие словечки! А, между прочим, твоя плоть реагирует на то, что ты видишь. Ты же, в конце концов, человеческое существо. А теперь представь: ты сейчас станешь одним из них, сольешься с этой толпой – ты, такой большой и совсем без одежды. И что, ты будешь сейчас заниматься умножением количества человеческих душ, населяющих царство Господне? А когда ты тайно мечтал о тех фокусах, которые тебе хотелось бы проделать в постели с Сарой, но стеснялся предложить ей это, – ты что, тоже думал о душах? А ты вспомнишь о них, когда из тебя будет бить фонтан семени? Вряд ли! Но стоит ли волноваться? Ты же никому не причинишь вреда! Посмотри, как вы оба могли бы быть счастливы – ты и вон та женщина. А может быть, и та или эта! Слышишь? Они смеются, им хорошо! А ты что им хочешь предложить вместо этого? Мрачное, серое, унылое говно!

– Будь любезен, прекрати этот детский спектакль! Ты мог бы устроить что-нибудь посерьезнее. Соблазнять так соблазнять!

Невидимые силы зла послушно рассеяли видение. Теперь Иисуса окружал лишь холод ночи. Он хотел было устроиться на ночь в расщелине скалы, но дрожь не позволяла ему заснуть. С немалым облегчением он увидел, как к нему приближается, раскачиваясь, горящая лампа, которую, как оказалось чуть позже, нес сквозь темноту пожилой, чисто выбритый, абсолютно лысый человек в белых одеждах.

– Вот два ночных странника и встретились, – сказал незнакомец. – Слава Богу, что помог мне встретить человека, с кем можно скоротать ночь и не сойти с ума от стужи и ужасных видений, вызванных голодом. Издалека идешь?

Произнося эти слова, незнакомец ловко соорудил костер из собранных вокруг веток, нашел, посветив лампой, пару горстей соломы, а из складок одежды достал кремень и кресало.

– Сам-то я издалека, – сказал он. – С греческих островов.

Иисус сидел молча, наблюдая за бритым.

– А ты не хочешь узнать, что я делаю в Палестине?

– Не хочу.

– Ну вот, ты наконец и заговорил. Как ты находишь мой арамейский?

Огонь разгорелся, и незнакомец положил сверху костерка еще веток.

– Это – не лучший инструмент для проникновения в сердце истины, – продолжал он. – Я имею в виду – ваш, арамейский язык. Такие слова, как Бог, закон, у вас есть, как и в еврейском, но их значение замутнено предрассудками и условностями, в плену которых находится ваше племя. Ты успеваешь следовать за моей мыслью? Или я говорю слишком быстро? Или здесь не место для таких разговоров?

– Ты знаешь, кто я? – спросил Иисус.

– Какой нам смысл называть себя? Только взглянув на тебя да на твое место обитания, я понял, что ты – какой-нибудь святой отшельник, удалившийся в пустыню, чтобы размышлять о Боге, а еще о мере добра и зла в этом мире. Так?

– Оставь меня! – произнес Иисус. – Будь добр, затопчи костер и разведи его где-нибудь подальше. Может быть, ты и грек. Но то, что ты отец всякой лжи, мне ясно как день!

Лысый усмехнулся.

– Слишком большая честь для меня. Если бы я знал, что такое ложь, я бы знал, что такое истина. А я – не знаю. Значит, я отец того, что именуется незнанием. Может быть, ты знаешь, что есть истина? А может, это Бог, если он, конечно, существует, послал меня сюда, к тебе. И тогда, вооружившись истиной, я вернусь домой, в Грецию, чтобы посеять зубы дракона, если ты, конечно, понимаешь, что я имею в виду. Но неужели ты не можешь уделить мне хотя бы час, чтобы поговорить?

– Но ведь сказано в Писании…

– О, нет, прошу тебя! – грек отмахнулся от слов Иисуса. – Священная писанина евреев – это не те книги, на которых я вырос. Откровение, подтверждение, опровержение, обоснование… Ваши туманные тексты для меня – пустой звук. Признаюсь тебе: я явился сюда, чтобы просветить свой разум. Может, я пришел не туда? Ты молчишь. Наверное, боишься острой бритвы рассудка. Предпочитаешь унылое жонглирование цитатами? Все это не для меня, мой друг. И даже если предположить, хотя это вдвойне абсурдно, что я – отец лжи, разум всегда останется разумом. Разум, логика существуют независимо от Бога и дьявола. И тот и другой станут тебя соблазнять, уговаривать или, напротив, угрожать, понуждать – к разуму все это не имеет никакого отношения. Он выше и добра, и зла, и лжи, и истины.

– И что же ты хочешь узнать? – спросил Иисус.

– Уже хорошо! – удовлетворенно кивнул лысый. – А знать я хочу вот что: нуждается ли наш мир и – шире – Вселенная в наличии зла? Иногда и ты наверняка произносишь такие слова, как необходимое зло. Сказанное походя очень часто несет в себе глубокие истины. Так необходимо ли зло?

– Добро, воплощенное в Боге, сиянием своим оттеняет наличие зла в этом мире. А если его созданиям дан дар свободного выбора, то, наряду с добром, должно быть нечто, что можно было бы выбрать в качестве его противоположности.

– То есть зло – необходимо!

– Совсем нет! Это следствие существования свободной воли. Необходима только она.

– Какой же все-таки сумбур царит в твоей голове, когда в руках твоих нет этих ваших священных книг!

– Никакого сумбура! Грек ты или же отец лжи – неважно! Бог оставляет за человеком право выбора – идти или не идти стезею добра. Если человек не выбирает добро, он выбирает нечто иное. Но это – необязательно зло! Хотя вмешательство дьявола чаще всего заставляет его выбрать именно его.

– И что, Бог недостаточно силен, чтобы избавить этот мир от зла?

– Сначала Бог должен уничтожить способность человека к свободному выбору. А на это он никогда не пойдет.

– Ты говоришь так, словно ты с Богом накоротке.

– Бог – во мне. А я – в Боге.

– Может быть, ты сам и есть Бог?

– Я происхожу от Бога и принадлежу Богу. Бог же бестелесен.

– Происходишь от Бога? Ты утверждаешь, что состоишь с ним в особых отношениях? Может быть, ты – его сын?

Иисус промолчал.

– Странная химера, если ты понимаешь это словечко, – сказал лысый. – Плоть, рожденная чистым духом.

Несмотря на тепло, идущее от огня, Иисуса стало потряхивать. Грек это быстро заметил.

– Очень человеческая плоть, – сказал он.

– Да, плоть, – продолжил Иисус, все еще дрожа. – Рожденная женщиной, но не от мужчины, а от духа, от божественной субстанции, которая есть Бог-отец. Он должен явиться в мир, но его присутствие в мире осуществится через меня, Мессию.

– Его присутствие должно осуществиться, – улыбнулся грек и вдруг стал расплываться и таять как сальная свеча. – Иными словами, сейчас ты проходишь испытание в пустыне. И если пройдешь, станешь Мессией маленькой нации, к которой никто не питает особого уважения. А между тем за границами Палестины лежит огромный и разнообразный мир.

Грек помедлил мгновение и задал очередной вопрос:

– А как твои недомытые соплеменники с рабской психологией и диалектом, на котором можно говорить лишь с ослами, но не с разумными людьми, поймут, что ты – воплощение Бога? Ты скажешь – через слово Божие. А как эти недомытые узнают, что это именно Божье слово? Никак. Остается одно: ты должен делать что-то такое, что заставит их от удивления раскрыть рты. Допустим, превращать воду в вино, излечивать от истерической слепоты или паралича. Ты хоть знаешь это слово – истерическая? Один у тебя путь – показывать фокусы, а не произносить слово Божие, чем бы оно ни было. Любите друг друга, дети мои. Любите Бога, которого вы никогда не видели. Перестаньте грешить, или вашу задницу поджарят на большом костре. Всю эту чепуху разные люди говорили много-много раз. Тебе же предстоит сдобрить это жаркое соусом фокусов и чудес, если ты, конечно, знаешь это слово. А вообще, ты мне отвратителен!

Сальный рот расплылся и сполз на сальный подбородок. Лампа тоже стала расплываться. Сальный пузырь, который еще секунду назад был отцом лжи, стек в костер, тот затрещал и тут же потух. Раздался смех – он шел от луны, поднимающейся над горизонтом.

День шел за днем, но Сатана никак не проявлял себя. Но однажды, едва не теряя сознание от голода, Иисус обошел стоявший на его пути огромный валун и наткнулся на стол, заставленный яствами. Здесь было все, что может явиться человеку в голодных фантазиях: теплая ячменная вода, золотистый крем, вместо вина – сок винограда, отварные цыплята в еще пузырящемся бульоне. Иисус отшатнулся от обильного стола и подошел к затхлой лужице, в которой танцевала полная луна.

И лужица сказала ему:

– Мессия пришел? Царь? А почему в лохмотьях?

Иисус отпил из лужи и, вздохнув, проговорил:

– Ты же знаешь, я не ищу царствия земного.

– Тогда покинь землю, – сказал стол и стал растворяться в воздухе. – Умри. И ищи царства себе в других краях.

– Все свершится в сроки, намеченные Господом.

– А ты ведь голоден, верно? Как и прочие создания, сделанные из праха. Мучаешься голодом, и желудок твой завязывается узлом, верно? Но сын Бога должен быть выше этого. Так ты сын Бога или ты не сын Бога?

Сын Бога? А что означает эта фраза? Иисус с неосознанной тоской понаблюдал, как растворилось и исчезло с глаз блюдо с кремом. Сын Бога! В чем тут дело? Он стоял на краю лужицы, медленно проваливаясь в то, что очень походило на последний сон. Царство в иных краях. Он стряхнул с себя сон и услышал голос, идущий от кучи камней, верхние из которых были слегка тронуты нежно-розовыми лучами рассветного солнца.

– Если ты – сын Бога, то почему не превратишь эти камни в хлеб? Завтрак будет не слишком роскошным, но вполне себе приличным. Давай-ка, сотвори чудо!

– Ты же знаешь Писание: не хлебом единым жив человек, но всяким словом, исходящим из уст Божьих.

– Какая связь? Сплошной сумбур. Иди сюда. Сейчас будет тебе видение. Рассвет – самое время для видений.

Иисус повернул голову на голос и услышал скрип своих иссохших от голода сухожилий – так скрипят на ветру ветки сухого дерева. Увидел же он, что стоит на отвесном краю глубочайшей пропасти, а со стороны восходящего солнца звучал все тот же голос:

– Если ты сын Бога, прыгай. Я помню слова из псалма одного из твоих предшественников, из девяностого, как мне кажется.

– Ты хорошо знаешь Писание, – слабым голосом произнес Иисус.

– …ибо Ангелам Своим заповедает о тебе – охранять тебя на всех путях твоих: на руках понесут тебя, да не преткнешься о камень ногою твоею.

– Отлично прочитано, отец…

Фраза оказалась незаконченной, но слово лжи никак не хотело встать на место.

– Ну, давай! Прыгай! А внизу тебя подхватят ангелы, чтобы ты не сломал свою божественную шею.

Иисус покачал головой и сказал:

– В книге Второзакония сказано: не искушай Господа Бога своего.

– Восьмая глава, третий стих. Все верно!

Иисус отвернулся от солнца и увидел, что тропа ведет его на еще более крутую вершину. Далеко внизу лежал, купаясь в лучах утреннего солнца, Иерусалим. Стоящий рядом куст терновника заговорил:

– Это Иерусалим. Я обещал тебе видение, так? Святой город, как они его называют. Хотя это мог бы быть и Рим, и Афины, и Александрия. Какой-нибудь другой, еще не построенный город. Мы знаем, чего ты хочешь. Это – власть!

Иисус захотел уйти, чтобы не видеть Иерусалима, чьи башни, улицы и площади стали действительно, мерцая и расплываясь, меняться, превращая столицу Галилеи в какой-то совсем другой город, но путь его оказался заваленным грудой камней, один из которых, напоминающий оскаленный зазубренными зубами рот, заговорил:

– Возьмем, допустим, вот этот твой пост. Что ты тут делаешь, в пустыне? Проверяешь, насколько вынослива твоя плоть. Ибо власть твоя должна исходить от плоти, и плоть твоя должна править. Забудь всю эту чепуху про родственные связи с Богом. Ну, скажи: как комок плоти, кровь и нервные волокна могут стать отпрыском духа? А, вот ты уже и сомневаешься. Я это вижу по твоим глазам. Власть – это вещь реальная. Она, конечно, дается на время, но она есть дар солидный и надежный. Добейся власти и воплоти свои мечты. Но сперва добейся. Это для тебя нетрудно. Совсем нетрудно.

Новые силы поднялись в Иисусе. Он понимал, что время искушений подходит к концу, что скоро он сможет прервать свой пост и отправиться домой. Он перебрался через груду камней и увидел, что стоит посредине ровной местности, поросшей скупым кустарником. Единственный камень, оказавшийся перед ним, заговорил:

– А ну-ка, встань передо мной на колени! Простая формальность, дань вежливости. И все станет твоим – весь мир. Смотри.

И Иисус увидел: он сидит, коронованный, в золоте, среди мраморных колонн и волн тончайшего шелка, которые окутывают все вокруг. А дальше – толпы коленопреклоненных людей, его прославляющих. И ревут восторженно медные трубы.

– Иди! – предложил камень. – Это все твое.

– Ты меня по-настоящему утомил, – сказал Иисус. – Как сказано в книге Второзакония…

– В шестой главе, стих тринадцатый…

– Господа, Бога твоего, бойся, и Ему одному служи, и Его именем клянись…

Ответа не последовало, а камень лишь ухмыльнулся. С улыбкой повернувшись, Иисус увидел пасторальный пейзаж с купами оливковых деревьев и текущей поодаль рекой. Он подошел к воде и напился. Тут же стоял куст с большими черными ягодами. Иисус осторожно снял несколько ягод и принялся есть, обнаружив вдруг, что аппетита у него нет. Чуть в стороне паслось стадо овец, возглавляемое пастухом. Звучал колокольчик, играла свирель. Иисус сорвал еще несколько ягод, и вдруг почувствовал голод. Вскоре рот его наполнился слюной.

Глава 2

Говорят, что Иисус вернулся в Назарет утром в субботу, но не пошел домой, чтобы поесть и отдохнуть, а направился прямо в синагогу. Странный сын, необычный сын, как сказал Иоафам его матери, Марии. Если бы Иоафам знал, насколько он был прав!

В синагоге Иисус сел на скамью – худой, с широко раскрытыми глазами, среди паствы, которая смотрела на него со страхом и некой даже враждебностью. Все знали, что Иисус провел сорок дней в пустыне, и никому это не понравилось. Но ребе, испытывая неосознанный страх, причины которого он никак не мог себе объяснить, вынужден был тем не менее сказать Иисусу:

– Почитай нам из Писания!

Иисус встал и, подойдя к биме [7]из грубого дерева, повернулся к собравшимся. Высокий и худой (плоти на нем осталось мало, остального же было в избытке), но мускулистый, с горящими глазами, он стоял перед ними. Среди присутствующих он заметил двух молодых людей, которые наблюдали за ним без тени враждебности во взгляде. Иисус, как ему показалось, прежде не видал их лиц. Развернув свиток, он бесстрашно посмотрел на своих сограждан, глядевших на него с холодной отстраненностью, и заговорил:

– Книга пророка Исайи. Здесь сказано так: … Дух Господень на мне; ибо он помазал меня благовествовать нищим, и послал меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение, слепым прозрение, отпустить измученных на свободу, проповедовать Царствие Божие… – Свернув свиток, Иисус негромко произнес: – Ныне исполнилось сказанное в Писании и слышанное вами.

В синагоге воцарилась напряженная тишина, потом раздались шепот и вздохи. Иисус вернулся на свое место, но тут встал некий старик и воскликнул:

– Ты ведь сын Иосифа, плотника. Что ты имел в виду, утверждая, что исполнилось сказанное в Писании? И кто ты такой, чтобы говорить про слепых, которым якобы ты даруешь прозрение?

Приободренные речами старика, заговорили и другие. Он прав! Какой-то плотник берется толковать закон. Да кто он такой? Какое право он имеет благовествовать нищим? И пошли, и поехали! Иисус вновь встал и, увидев пену на губах стоявшего ближе всех к нему менялы, провозгласил:

– Позвольте напомнить вам древнее изречение. Несть пророка в своем отечестве! И дайте напомнить кое-что еще из того, что есть в Писании. Много было прокаженных в Израиле во времена пророка Елисея, и ни один из них не очистился – ни сыновья, ни дочери Израиля. И единственный, кто вылечился от проказы, это Нееман. Но он не израильтянин, а сириец.

Между тем ярость паствы росла и множилась. Ребе Хомер, в страшном беспокойстве, подошел к Иисусу и сказал:

– Замолчи! Это дом Господа нашего, и здесь не место склоке и скандалу. Уходи.

Иисус кивнул, глянул в сторону женского придела и увидел там свою мать. Кивнул ей сухо, словно малознакомому человеку, ничем не выразив ни сожаления, ни любви, и вышел, слыша за собой:

– Какое безобразие!

– Да это святотатство!

– Какой-то сын плотника! Корчит из себя пророка! Да кем он себя считает, ради всего святого?

Выйдя из синагоги и отойдя от нее на несколько шагов, Иисус остановился, оглянулся и принялся ждать. Два незнакомых ему молодых человека – те, что внимательно слушали его внутри, вышли и приблизились. Один был высок и смугл, а еще слегка прихрамывал. Другой – сложен более изящно.

Высокий сказал:

– Нам велели познакомиться с тобой. Я – Андрей, рыбак, но теперь я буду твоим спутником и последователем. А это – Филипп.

– Я занимаюсь менее полезным ремеслом. Точнее – занимался. Теперь ты дашь мне новое.

– И чем ты занимался? – спросил Иисус.

– Я сочинял и пел песни.

– И кто велел вам познакомиться со мной? – спросил Иисус.

Тем временем из синагоги появился ребе Хомер. Позади него, в некотором отдалении, виднелась пышущая яростью толпа прихожан.

– Они собираются изгнать тебя из города, – сказал ребе. – Уходи, и как можно быстрее. Мне очень жаль, что все вышло именно так.

Судя по виду ребе Хомера, он действительно сожалел, что его паства не проявила достаточно выдержки, такта и понимания, но считал, что Иисус и сам виноват, слишком поспешно попытавшись открыть перед ними двери, идти через которые Израиль еще не был готов.

– Нас послал Иоанн, – сказал Андрей. – Креститель и пророк.

Услышав слова Андрея, ребе еще больше опечалился. Все происходит так быстро в этом новом, малознакомом мире, а он так стар, и ему так хочется покоя! Он повернулся к приближающейся толпе и поднял слабые руки, чтобы остановить тех, кто желал бросить камень в Иисуса. И вот бросил один, потом другой, третий.

– Ты же видишь, – сказал Иисус, кивая в сторону толпы. – Для нас здесь работы нет.

Тем временем люди у синагоги кричали, отчаянно жестикулируя и швыряясь камнями. Он должен проваливать, грязный выскочка, и больше никогда не появляться в Назарете! Брошенный кем-то из толпы острый камень попал Филиппу в щеку, и тут же на его лице показалась кровь. Но Филипп только улыбнулся.

– Ну что ж, – сказал Иисус. – Нам пора уходить.

Но повернуться спиной к нападавшим и просто уйти он не мог. Обратившись лицом к толпе, он двинулся вперед, и многие ретировались, хотя остались и те, кто готов был швырять камни.

– Идем к озеру, – предложил Андрей. – Правильно? К озеру? В Капернаум. Там живет мой брат, Симон, и ты должен с ним встретиться.

– Да, идем в Капернаум, – кивнул Иисус. – А с братом твоим мы встретимся потом.

И они отправились. Андрей, прихрамывая, шел рядом с Иисусом. Филипп по просьбе Иисуса пел свои незамысловатые песенки:

Когда поют деревья про любовь?

Весной, когда в лощинах зацветает базилик?

Нет! Лишь тогда, когда Господень светлый лик

Нам явлен, мы любить готовы вновь.

Были там песенки про девушек, про удовольствия винопития. Мелодии отличались простотой, и пел их Филипп голосом приятным, хотя и не слишком сильным. Когда они, приветствуемые свежим ветром, дувшим с озера, прибыли в Капернаум, Иисус сказал:

– Идем в синагогу.

– Конечно, – кивнул Андрей.

В синагоге Иисуса приняли весьма дружелюбно. Местная паства не чуралась дискуссий и даже любила их. Люди слушали, задавали вопросы, сами брали слово. Если они соглашались с говорящим, то не скупились на слова одобрения. Да, люди в Капернауме отличались, и немало, от жителей Назарета.

Иисус говорил:

– Не думайте, что я явился разрушать закон или отвергать то, что говорили пророки. Явился я не уничтожать, но созидать. Заповеди Господа нашего, данные Моисею в древние времена, не должны навеки остаться мертвыми камнями, годными лишь на то, чтобы на них взирали с почтением те, кто неспособен думать и чувствовать.

– Мертвые камни? – вскричал маленький поджарый человечек, весь поросший густыми волосами. – Мертвые? Ты называешь скрижали Завета мертвыми камнями?

– Камень – это то, на чем записан закон, но сам закон жив – точно так же, как жива плоть, по которой струится кровь. Человек создан из плоти и крови, и он меняется, хотя и остается тем же самым человеком, верно?

Часть собравшихся кивала, другая часть задумчиво теребила бороды, словно давала этим понять, что соглашаться с говоруном было бы не совсем правильно.

Иисус же продолжал:

– Давайте, для примера, возьмем одну из заповедей. Допустим, не убий! Нам говорят: кто бы ни посягнул на жизнь другого человека, будет осужден. Я принимаю это. Мы все принимаем это. Но я прошу вас подумать вот над каким вопросом: а почему один человек убивает другого человека?

Хорошо сложенный юноша с волнистыми светлыми волосами тут же ответил:

– Из ненависти.

– Ты скор на ответ, – одобрительно кивнул ему Иисус, – и ты прав. И мы должны к старой заповеди добавить еще одну, которая покажется кому-то новой, хотя таковой она не будет, ибо на самом деле стара и хорошо известна. Нельзя одному человеку ненавидеть другого, ибо, ненавидя, ты в сердце своем убиваешь того, кого ненавидишь. А потому, если ненавидишь ты брата своего, если злишься ты на брата своего, будешь ты осужден Господом.

Пожилой человек, сидевший с самым благодушным видом, заявил:

– Ну, ты требуешь слишком много. Злость – вещь вполне естественная. Мы все время от времени злимся.

– Такова уж человеческая природа, – кивнул жилистый. – А с природой не поспоришь.

– Нам нужно научиться сдерживать злобу и ненависть – так же, как мы научились обходиться без убийства. Мы же никого не убиваем – потому что знаем о законе. И мы должны воздвигнуть в сердцах наших закон, по которому запрещено будет злиться и ненавидеть, ибо злость и ненависть сродни убийству. И я бы пошел еще дальше. Если говоришь брату своему: будь ты проклят, глупец, пусть тебе грозит адский огонь – это то же, как если бы ты взялся за нож.

Собравшиеся на разные голоса протестовали. Ну, это ты махнул! Что же, теперь вообще ничего уже нельзя? Да все это в человеческой природе! Десять раз на дню я ему говорю: да ты глупец! И что дальше?

Иисус же посмотрел на собравшихся с улыбкой и сказал:

– Похоже, я несколько преувеличиваю. Но все, о чем я хотел сказать, так это о том, что мы все нуждаемся в любви. Человек, не знающий любви, несет адский огонь в самом сердце своем. Разве это не так?

– Да, что-то в этом есть! Может, он и преувеличивает, но, конечно, что-то тут кроется! – Молодой человек с вьющимися волосами широко улыбался.

– Конечно, есть! – воскликнул Иисус. – И не кое-что, а все! Все, что нужно человеку и людям, с которыми он живет бок о бок. Важно не то, что мир видит и о чем он судит. Важно то, что внутри. И ад, и суд – все в сердце человеческом, равно как и в Царствии Небесном, ибо и любовь, и ненависть несем мы в сердце своем.

Дождавшись, когда утихнет гул одобрения, Иисус продолжил:

– А теперь возьмем иную заповедь: не прелюбодействуй! Что следует из нее?

Как легко предположить, слова Иисуса вызвали ухмылки и смешки – заповедь выполнялась не слишком легко, да и говорить о ней вслух было непросто. Даже по лицу Андрея пробежала легкая смущенная улыбка. Человек средних лет с большим, хотя и красиво сформированным ртом сказал:

– Если идти твоей дорожкой, то из этой заповеди следует: коли ты чувствуешь страсть беззаконную к жене ближнего своего, ты уже совершаешь прелюбодеяние в сердце своем. Ну а если ты видишь красивую женщину на улице? Страсть может тобою овладеть, верно? Ведь именно такими создал нас Господь. Но ведь мы же не знаем, замужем эта женщина или нет! То есть совершенно естественное чувство ты объявляешь грехом. Конечно, страсть может принести вред, но только тогда, когда ты ей подчиняешься и делаешь что-то дурное. Но не сама по себе. Так что ты говоришь чепуху.

Иисус дружелюбно улыбался. Андрей и Филипп смотрели на него и удивлялись: если бы здесь был Иоанн, он бы разразился по-настоящему гневной отповедью по адресу тех, кто оправдывает грех. Но Иисус не таков!

– Да, – наконец сказал он. – Мы можем восхищаться женщиной, можем ощутить первые признаки приближающейся страсти, но будет несправедливо по отношению к нашим женам, если мы дадим ей волю, будем думать о ней, пестовать. А вы все еще не поняли общее направление моей мысли. Грех – не в физическом действии; грех – здесь!

И Иисус несколько раз ударил себя в грудь увесистым кулаком.

И тогда в дискуссию вновь вступил маленький жилистый человечек.

– Послушай, учитель! Но ведь удовольствие – не в том, что мы думаем о грехе, а в том, что мы грешим. А поскольку мысль о грехе столь же греховна, сколь греховен сам грех, я бы предпочел все-таки грешить, а не просто думать. По крайней мере, получу удовольствие!

Все засмеялись, Иисус же проговорил:

– Грех – не в удовольствии, хотя желание получить таковое, конечно, ведет к греху…

И тут у самых дверей синагоги раздался громкий хриплый голос:

– Уходи, Иисус! Оставь нас, ты нам не нужен!

Человек лет шестидесяти, почти полностью голый, весь в шрамах, с лоскутами кожи, свисающими с изуродованного тела, вполз в синагогу на коленях. Увидев Иисуса, он отпрянул, словно зверь при виде опасности. Многие из тех, кто собрался в синагоге, знали этого человека. Некоторые побледнели и поторопились покинуть храм, остальные прижались к стенам. У Иисуса по губам скользнула улыбка – он, похоже, узнал вползшего, хотя особой радости это ему не доставило.

– Мы знаем тебя, Иисус. Все знаем, все, кто здесь собрался. Раччаба голафох, сын бога-мясника, отправляйся к своим деревяшкам и оставь нас!

– Тихо! Замолчи! – воскликнул Иисус.

– Ублюдок! Достань свой длинный меч и вели его отсечь!

– Молчать! – поднял голос Иисус. – Я приказываю вам, нечистые духи преисподней – оставьте этого человека! Оставьте его!

Странные слова вырывались изо рта бесноватого, и казалось, что его рот состоит из множества ртов, искаженных идиотским весельем:

– Домуз чирос чанзин часирнгуруве…

И тут он стал биться в конвульсиях, припадая и подпрыгивая, отчего те люди, что стояли у стен, прижались к ним еще плотнее, словно хотели спрятаться внутри. Послышался протяжный стон и громкий треск – словно кто-то выпустил густое облако кишечных газов.

– Там есть дерево, снаружи, – сказал Иисус духам, покидающим тело бесноватого – спокойно, словно для него это было обычным делом. – Свейте себе там гнездышко.

И повернувшись к людям, которые склонились над телом старика, теперь мирно храпящего, проговорил:

– А его отнесите домой, в постель. К закату с ним будет все в порядке.

Затем, когда излеченного вынесли из синагоги, Иисус вновь вернулся к своим рассуждениям, словно ничего не произошло, хотя всем и показалось, что к теме прелюбодеяния он охладел.

– Слышали вы, как говорили в стародавние времена: око за око и зуб за зуб. А я говорю: не противься злому. И, буде кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую. Вы будете смеяться надо мной, но уверяю вас – в том, что я говорю, есть знание мира и человека. Когда вы ударяете другого, удовольствие, которое вы получаете, кроется не в самом ударе, а в освобождении от возбуждения, замешенного на злобе. Не было бы возбуждения, не было бы и удара. Вот где причина нашей жестокости! Чему я учу? Следите за своими чувствами, сдерживайте их – только и всего! Если на зло вы ответите не злом, а любовью, есть надежда, что мы сможем построить Царствие Божие на земле.

Некий дородный человек встал и, щурясь, посмотрел на Иисуса.

– Послушай! – сказал он. – Все это весьма опасно – в тебе есть сила, которую раньше никто из нас не видел.

– Я никого не хотел поразить демонстрацией силы, о которой ты говоришь, – скромно ответил Иисус. – Если и есть у меня силы, они исходят от…

– Но тогда мы должны принять за истину следующее: все, что ты говоришь и делаешь, делает и говорит через тебя тот, кто… Я думаю, все понимают, что я имею в виду.

– Вы не обязаны принимать за истину, – проговорил Иисус, – то, что отвергает ваше сердце. Но какое сердце отринет закон любви? Хотя любви научиться непросто. Сперва нужно изгнать из души своей демонов более злобных, чем те, что терзали нашего несчастного старика. Главным образом демонов привычки. Демонов бездумья. Демонов, которых мы называем природой человека. Любить непросто, но вы должны научиться этому.

– Должны? А почему именно должны?

– Я никого не принуждаю, никому не приказываю. Вам дана свобода выбора. Но если вы хотите войти в Царствие Небесное, вы должны пойти стезею любви. А если вы хотите, чтобы ад поселился в вашем сердце, продолжайте лелеять в нем демона привычки. Человек – свободное существо.

Глава 3

Хорошо сложенный молодой человек с вьющимися волосами присоединился к Иисусу по пути к берегу озера. Теперь их было четверо. Молодого человека, как он сам сказал, звали Иоанн.

– В моей семье все рыбаки, – сообщил он. – Андрей знает нас. Правда, меня послали учиться.

– Учиться – это все, на что ты способен, – сказал Андрей. – С сетями тебе управляться сложнее.

– И чему ты научился? – спросил Иисус.

– Что дважды два – четыре. Иногда. Что людей, если хочешь чего-то достичь в жизни, нужно бить по головам и отбрасывать в сторону. Что рождение есть начало смерти. Кстати, слова любовь я не нашел ни в одной из книг, которые читал.

Иисус улыбнулся, а Андрей, показав в сторону озера, сказал:

– А вот и Симон. Ты будешь ночевать в его доме.

Коренастый жилистый человек чинил сеть, перевязывая порванные нити. Ему помогал другой рыбак, лицом похожий на Иоанна, но с чертами более резкими, а кожей обветренной и загорелой. Да и выглядел он постарше, чем его юный брат.

Андрей, показав на рыбаков, сказал:

– Это Симон и Иаков. Иаков – брат Иоанна.

Потом, обратившись к рыбакам, сообщил, указав на Иисуса:

– А это – тот самый человек, о котором говорил Иоанн. Другой Иоанн, креститель.

Симон посмотрел на Иисуса довольно недружелюбно.

– Много нынче говорят о больших переменах, – сказал он. – А мне нужны не большие перемены, а большие уловы.

– Ну и как, ловится? – спросил Иисус.

– Хуже некуда, – отозвался Симон. – Сети приходят пустые, а тут и мытарь на подходе. Я ему говорю: возьми мою лодку, мои сети и сам лови подати, что я должен заплатить. Я живу тем, что ловлю в озере. Сейчас мне не везет. Рыбы нет. Я и говорю ему – отправляйся на озеро и вели рыбе, чтобы ловилась.

– Он всегда говорит только о податях, – покачал головой Иаков.

После чего, обратившись к брату, спросил:

– Ну а ты, Иоанн! Как дела? Достиг просветления? И решил вернуться на озеро, домой?

– Я поплыву с вами, – сказал Иоанн.

– Боюсь, нам остается только кататься. Рыбы-то нет! Что позавчера, что вчера! То же самое – и завтра!

– Можно и мне с вами? – спросил Иисус.

– Конечно, – иронично хмыкнул Симон. – Будешь проповедовать рыбам, рассказывать им про грядущие перемены. А они все соберутся у лодки и станут слушать.

У Симона лодка была достаточно большая, чтобы в нее, помимо хозяина, поместились еще Иисус да Андрей с Филиппом. Иаков позвал Иоанна в свою лодку, вдвое меньше. Занимался закат, они поплыли. Филипп запел:

Моя любовь умчалась за моря,

За сотни миль от берега родного,

Моя любовь оставила меня,

Забыв о прошлом – лучшем из былого.

И мне, увы, теперь до часа рокового

Гореть в костре любовного огня.

Однако Иаков и Иоанн грянули песню, более приближенную к земным делам, перекрыв приятный, но слабый голос Филиппа своим ревом:

Рыбка малая, рыбка большая,

Где поймать тебя, я не знаю!

Брошу я сети, брошу их вновь!

Дай мне, о Боже, приличный улов!

– Ничего себе голоса! – удивился Иисус.

– Они ураган переорут, – сообщил Симон. – Жаль, что Иоанн бросил рыбалку и решил заняться науками. Хотя, может, он и прав – нет будущего у ловца рыбы.

– Думаю, стать тебе нужно ловцом человеков.

– Как это? – поинтересовался Симон. – Я не вполне понимаю…

– Иаков и Иоанн! Сыновья грома! – обратился Иисус к братьям. – Нам понадобятся ваши луженые глотки, когда придет время.

Сыновья грома между тем продолжали греметь:

Корюшка, окунь, щука, лосось,

Ну-ка, спешите скорей в мои сети!

Сети поглубже, брат мой, забрось —

Выловим скоро всю рыбу на свете!

Когда они отплыли от берега ярдов на пятьдесят, Иисус сказал:

– А ну-ка, забросим!

– Да что толку! – усомнился Симон.

– Забрасывай! – повторил Иисус. – Смотри, рыба валит косяками.

– О Господи! – выдохнул Симон. – Не может быть!

Песни оборвались на полуслове. Иисус присоединился к рыбакам. Они принялись выбирать сети, битком набитые трепещущими и извивающимися рыбьими телами – серебристыми, черными, серыми, красными, золотистыми.

– Они нам опрокинут лодки! – воскликнул Симон, который, вероятно, и на самые счастливые события своей жизни реагировал брюзжанием. – По-моему, слишком много.

– Берите сколько нужно, – сказал Иисус.

– Ты кто такой? – спросил Симон укоризненно. – Как тебя, черт побери, звать?

– Сейчас не время для решения столь серьезных вопросов. Работаем!

– А я думаю, что знаю, кто ты, – сказал Симон. – Ты – это он. И я говорю: мы этого недостойны. Мы – обычные люди, ничто. Поэтому – уходи.

– Ты просишь меня покинуть вас в очень неподходящий момент, – покачал головой Иисус.

Их лодка тем временем, нагруженная уловом по самые уключины, стала черпать воду бортами и тонуть.

В тот вечер воздух в Капернауме пропитался запахом рыбы, которую жарили повсюду на масле с чесноком. На следующее утро все корзинщики сели за работу – во всем городе не хватило корзин, чтобы перенести в дома улов, часть которого все еще лежала на берегу. Двое из мастеров, Нахум и Малахия, были по убеждениям фарисеями, подозрительными ко всему новому. Они занимались плетением, а рядом, ожидая корзину, стояла женщина.

– Рыбу он ловит мастерски! – сказала она.

– Но кто он такой и чем занимается? – нахмурившись, спросил Нахум. – Мне это не нравится, поверь. Это против установленного порядка и отдает колдовством или чем похуже.

– Колдовство – это от дьявола, – сказал Малахия. – Мы слышали, как он изгнал бесов из того старика в синагоге. Так может делать только тот, кто с дьяволом на короткой ноге.

– Где он сейчас? – спросил Нахум у женщины.

– У Симона в доме, – ответила та. – Он там и ночевал. А еще вылечил мать Симона от лихорадки. Врачевать – это у него тоже неплохо получается.

Тем временем возле дома Симона собралась изрядная толпа. Слепые мужчины, бесплодные женщины, хромые дети, всяческие паралитики и эпилептики стучали, насколько были способны, в двери дома, а некая компания пыталась даже разобрать крышу, чтобы через нее спустить внутрь носилки, на которых лежал обездвиженный болезнью и возрастом глубокий старик, задорно поглядывавший по сторонам. Симон как мог оборонял свое жилище, отталкивая лестницу, по которой непрошеные гости пытались забраться на крышу.

– Что, по-вашему, человек не имеет права на крышу над головой, черт вас побери? – кричал Симон. – А ну, уносите этого вашего инвалида, пока я не унес его сам. О Господь всевышний! Куда деваться от этих евреев? Какая наглость!

– Он имеет право вылечиться! – кричал кто-то из родственников старика. – Не меньше чем вся эта толпа.

– А ну тащите его вниз! – не унимался Симон. – Пусть постоит в очереди, как все остальные. То есть полежит! И давайте-ка верните крышу на место!

Внутри дома Иисус, переходя от больного к больному, проповедовал:

– В старину говорили: возлюби своего соседа, а врага возненавидь. Я же говорю: возлюби врага своего и молись за тех, кто преследует тебя. Только так станем мы истинными детьми нашего Отца Небесного, ибо он повелевает дождю проливаться как на добрых, так и на злых, а солнцу восходить как над праведными, так и над неправедными.

Вокруг Иисуса крутилась мать Симона:

– Не хочешь ли вина, господин мой? Наверное, жажда мучит от всех этих разговоров? А пирожков? Смотри – испекла утром сама, собственными руками. И они совсем не трясутся, слава Господу!

И она обратилась ко всем, кто находился в комнате:

– А когда он вчера вечером вошел в мой дом, они тряслись от лихорадки. А теперь посмотрите! А ну-ка, верните крышу на место!

Она взглянула вверх и увидела, как через разобранную крышу вниз, в комнату, аккуратно спускают на носилках неподвижное тело.

– Головы берегите! – раздался голос, словно с небес.

Когда затих шум, вызванный появлением задорного старичка, Иисус продолжил:

– Хочу поделиться своими страхами. Боюсь, что многие явились ко мне – через дверь или каким-то иным, более замысловатым способом, – не для того, чтобы услышать слово мое, а чтобы излечиться или лицезреть чудеса. Увидеть, как с ноги исчезают мозоли, а обезноженные начинают ходить. Чему я должен быть благодарен за способность совершать такие чудеса, скажи мне, Иаков!

– Это – великая сила, – ответил Иаков. – Божья сила.

– Давайте лучше говорить о силе любви. Cовершенная любовь изгоняет страх. Но она же изгоняет зло – зло, которое укоренилось и в сердце человека, и в плоти его. – Иисус помолчал мгновение и воскликнул: – Любовь! Любовь! Все слышат это слово?

Но большинство собравшихся в комнате, включая только что излеченных, интересовал скорее крупный мужчина, которому путь в толпе прокладывали двое с дубинками. Человек был одет в дорогие одежды, поверх которых набросил отлично сшитый плащ из тонкой шерсти. Некоторые из толпы отпрянули в сторону, дав вошедшему и Иисусу внимательно посмотреть друг на друга. Нахум-корзинщик спросил:

– Пришел собрать подати? Тебе повезло. Мы здесь все как в бутылке с тонким горлышком. Никто не убежит.

Иисус же продолжал:

– И если любите любящих вас, какая вам за то благодарность? Ибо и грешники, и мытари любящих их любят.

Он улыбнулся вошедшему, глядя на него внимательно и пытаясь понять, кто стоит перед ним.

– Так кто я для тебя? – спросил незнакомец. – Мытарь или грешник?

– Ты и то и другое! – выпалил появившийся вслед за ним Симон. – Снимать с нищего последнюю рубашку – или это не грех? Уходи из моего дома! Я тебе ничего не должен.

– Я услышал, что кое-кто тут неожиданно разбогател, Симон! Вся рыба, что есть в озере, попалась в твои сети.

– Убирайся! – закричал Симон. – Я не позволю тебе и твоим костоломам забрать то, что у меня есть.

– То есть, – сказал мытарь, – мне нельзя видеть и вашего нового учителя? Этого пророка и мага? Я был бы рад встретиться с ним в синагоге, но мытарей в синагогу не пускают.

– Похоже, никто тебе не рад, – сказал Иисус. – Я не знаю, как тебя зовут, но мне понятно, насколько горестна твоя судьба.

– Зовут меня Левий, – отозвался мытарь. – А еще – Матфей. Меня по-разному зовут.

– А еще и обзывают, – сказал кто-то из толпы.

– Вот как? – покачал головой Иисус. – Но если, как вы говорите, он грешник, его должно привести к покаянию. А если враг, вы обязаны возлюбить его.

Эти слова Иисуса пробудили в толпе недовольный ропот, особенно в задних рядах, а кто-то даже громко и зло рассмеялся. Старик, которого спустили с крыши лежащим на носилках, теперь, совершенно здоровый, сел и жевал один из пирожков, испеченных хозяйкой, да еще и ронял крошки, с веселым удивлением глядя на происходящее.

– Значит, так? – проговорил Иисус, и ясно стало, что он сердится. – Не хотите? Тогда возьмите и убейте его, и покончим с этим. В вас ничто не проснулось – как были камнями, лежащими вдоль дороги, так ими и остались.

И тут кто-то из толпы неуверенно проговорил:

– Может быть, он добр к детям или к слугам. Мы не знаем. Знаем мы лишь то, что он – сборщик податей.

– Значит, вы ненавидите не его, а то, что он делает?

– Никто не любит платить подати – прокричал Симон. – Посмотри на него, на его цепных псов с дубинками. Не проси меня любить его, потому что я не буду.

– Полюбишь, Симон, – сказал Иисус. – И раньше, чем ты думаешь.

Левий Матфей между тем сказал:

– Я пришел к тебе и вызвал взрыв дурных чувств тогда, когда из ртов собравшихся должна раздаваться лишь – вам странно слышать это слово в моих устах – лишь благодарность! О учитель – если позволительно мне так звать тебя, – приди в мой дом. Да не осквернит тебя визит в жилище презренного сборщика податей!

Вновь поднялись ропот и шиканье, в которых отвращение слилось с негодованием.

Иисус же сказал:

– Ничто не может осквернить человека, если нет скверны в сердце его. Среди вас я вижу двоих фарисеев, по виду которых можно сказать, что они не согласны. Я приду в твое жилище, Матфей. Ты пригласишь меня на ужин?

– Приходи, сегодня же вечером.

– Приду, – сказал между тем Иисус. – Я не таков, как фарисеи. Они только и делают, что омывают руки свои и строго следят за тем, что входит в их утробу. О чистоте человека должно судить не по тому, что входит в него, а по тому, что от него исходит.

В углу кто-то бормотал: все это неприлично! Симон, Иаков и Филипп молчали, но чувствовали себя крайне неловко. Иоанн же улыбнулся и проговорил, обращаясь к Матфею:

– А не позовешь ли ты также и друга того, кого ты совершенно справедливо назвал учителем?

– Друг или друзья – добро пожаловать! Пусть приходят все! Пусть его друзья встретятся с моими друзьями!

Дом Симона между тем постепенно опустел. Слепые, ставшие зрячими, ушли без посторонней помощи, хромые излечились от хромоты и поспешно отправились по домам. Старик, которого спустили на носилках через крышу, одним махом поставил их в угол и сказал, что пришлет за ними ближе к ночи – у него дела в городе, и ему не до них.

Иисус же сказал Филиппу:

– Ты должен сочинить для нас песню.

– Песню?

– Именно. Песню с историей. И споешь нам ее сегодня вечером.

– В доме… – Филипп с сомнением во взгляде посмотрел на Иисуса.

– Нет, тебе не придется осквернять себя визитом в дом мытаря. Во всяком случае, пока. Ты будешь осваивать мои уроки постепенно. Искусство скверны сложностью не уступает искусству сочинительства. Не бойся, тебе не придется петь в доме сборщика податей.

Симон же проворчал:

– Я бы пошел, но как быть с соседями? К тому же я весь пропах рыбой и мне нечего надеть.

– Уже лучше, – с улыбкой кивнул Иисус. – Самодовольство улетучивается с небывалой скоростью.

Этим вечером, как Иисус и подозревал, почти весь Капернаум решил стать свидетелем того, как они, на пару с Иоанном, намывшись и причесавшись, отправились в шикарный с виду дом мытаря Левия Матфея. По углам люди шептались, но громких криков вроде «как неприлично!» и «скверна!» слышно не было, и устроившиеся на ночлег местные птички спали спокойно. Камнями тоже никто ни в кого не бросался – разве что кинули пару в двух хорошо известных местных блудниц да в мужеложца, который подвернулся под руку, прогуливаясь с парочкой своих ганимедов – друзей, кстати, Левия Матфея. Войдя в дом Матфея, Иисус по достоинству оценил вкус хозяина и красоту убранства и посетовал, что подобная роскошь считается неуместной в храмах. Еда была более чем изысканной, а вино из римских коллекций оказалось произведенным из лучшего винограда Кампаньи. Иоанн чувствовал себя неловко, не мог заставить себя поесть ни мяса, поскольку оно не получило благословения от ребе, ни свежих бобов, ни пурпурного винограда. Да еще, к неудовольствию своих ганимедов, мужеложец гладил его по руке, приговаривая:

– Какая нежная кожа! Какая изысканная прическа!

Иисус же чувствовал себя вполне в своей тарелке – гораздо свободнее, чем хозяин, который был и горд одновременно, и нервничал.

– Подати! – сказал Левий Матфей, лениво потягивая вино в самом конце ужина. – Подати нужно собирать. Ты согласен?

– Все зависит от того, как и на что тратятся взимаемые деньги, – сказал Иисус. – Государство не должно облагать народ податями, а потом тратить деньги так, как ему заблагорассудится. Деньги следует использовать на нужды того же народа – строить богадельни и лепрозории, и правительство не имеет права сказать: «Я вами управляю, а потому ваше имущество принадлежит мне». Народ может просто зашить себе карманы, спрятать кошельки и показать такому правительству кукиш.

– И тогда появятся солдаты, – сказал Левий Матфей, – и начнут грохотать оружием. Ирод, царь Галилеи, устанавливает объем и порядок сбора податей. Он – глава государства и располагает неоспоримым правом распоряжаться деньгами так, как считает нужным. Мы что, будем с ним спорить? Мы что, хотим, чтобы он принялся убивать наших жен и детей? Нет, подати – это естественная часть нашей жизни, а отсюда следует, что должны существовать люди, которые их собирают.

Иисус с улыбкой покачал головой.

– А представь себе, Матфей, что будет, если исчезнут мытари. Не будет сборщиков, не будет и податей. И тогда царю Ироду придется питаться простым хлебом и сыром, а не мозгами павлинов.

Увидев, как вытянулось лицо его собеседника, Иисус рассмеялся.

– Да нет, – сказал он, – я шучу. Сборщики податей будут существовать вечно. И никто ни в чем не может тебя упрекнуть. А скажи-ка мне, Матфей! Ты ведь неплохо и сам живешь, занимаясь этим ремеслом, верно?

– Ну, как тебе сказать, – произнес хозяин дома. – Это не самая почетная работа. Более того, тебя все ненавидят и унижают. Конечно, за это полагается особое вознаграждение.

– Собираешь себе сокровища на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут? Хорошо ли это?

– Кроме сокровищ на земле нет иных сокровищ!

– Ошибаешься, Матфей, – твердо сказал Иисус. – Есть! Собирай себе сокровища на небесах, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут. Но нельзя служить и Богу, и маммонеодновременно.

– На небесах? – покачал головой Матфей. – А что есть небеса? Что там, на небесах?

– Мир и свобода, что дарует нам Господь, – ответил Иисус. – С Богом, в Боге, у Бога. Мир в любви, свобода – тоже в любви. Собственность же есть ограничение свободы.

Допив вино, Иисус встал.

– Не прогуляться ли нам на свежем воздухе, Левий Матфей? – предложил он. – Только без твоей вооруженной охраны. Прогулка по вечерней прохладе – одно из сокровищ, что даруют именно небеса. И никто не наложит на него своих рук.

– Я бы предпочел остаться дома, – возразил мытарь.

– Странно! Ты богат, но позволить себе прогулку на свежем воздухе не можешь, – проговорил, иронически улыбаясь, Иисус. – Все могут, а ты нет. Богат, но счастья не имеешь, потому что не имеешь свободы. Ну что ж, оставайся со своими сокровищами на земле.

Матфей напряженно думал. Наконец он махнул рукой:

– Я иду с тобой.

И он подал знак своей вооруженной охране, чтобы та осталась в доме и хорошенько поела. Иисус же, сопровождаемый Иоанном и хозяином, вышел, и некоторое время они втроем стояли на огороженной лужайке, глядя поверх голов собравшихся перед домом людей – почти весь город пришел, чтобы на них поглазеть.

– Идем, – сказал Иисус. – Если рискнешь, мы можем даже обняться, чтобы любопытствующие убедились в силе нашей дружбы.

– А ты – рискнешь? Ты?

Они обнялись. В толпе раздался ропот, и, перекрывая его, Иисус громко и весело проговорил:

– Мы с моим другом Матфеем хорошо поужинали вместе. Еда была тяжеловата, но пусть уж страдает мой желудок, а не моя душа.

Стоящий в первых рядах Малахия, мастер по изготовлению корзин, проговорил с вызовом:

– Ты осквернил себя, и все воды мира тебя не очистят.

Иисус покачал головой.

– Если вы считаете Матфея грешником, – сказал он, – то мое место – с ним. Хорошему человеку я помочь не могу, он в моей помощи не нуждается. И пусть упивается своею добродетелью. Зато грешникам помочь я способен. В этом и есть моя цель – привлечь грешников к покаянию и очищению.

– Он позвал тебя в свой дом, – воскликнул Нахум, – и ты пошел.

– Это я попросил Матфея позвать меня. За ужином я рассказал Матфею одну маленькую притчу. У него еще не было времени подумать о ней и ее смысле. Это время придет ночью, когда он ляжет на свою прекрасную постель. Вы же услышите эту историю сейчас, ибо мой друг Филипп на ее основе сочинил песню. Пусть он нам ее споет.

– Песни… песни, – проворчал Малахия. – Сплошное святотатство.

– Не торопись выносить приговор, пока не услышишь, – парировал Иисус. – Пой, Филипп.

И Филипп запел своим чистым голосом:

Имел отец двоих сыновей,

И поровну он разделил наследство.

Ведь в равной мере любил он детей.

Но вот наконец закончилось детство.

О, блудный сын мой!

«Отец, отец! Пришла мне пора, —

Сказал младший сын, – получить мою долю».

И вышел он прямиком со двора,

И полной грудью хлебнул он воли.

О, блудный сын мой!

Хлебнул он вина и продажной любви,

Но кончилось то, что отец ему нажил.

И голод пришел в Палестину, увы!

Такое случалось уже не однажды.

О, блудный сын мой!

И вот он один, вдали от родных,

Пасет свиней, ест свиную похлебку,

В слезах вспоминает родных своих,

Один на один с судьбой нелегкой.

О, блудный сын мой!

«У них от яств ломится стол —

В сыте живут, незнакомы с тревогой,

А мне постелью служит пол

В свином хлеву на подстилке убогой».

О, блудный сын мой!

«Вернусь я к отцу, притащусь домой:

“Прости мне, отец, мой грех безрассудный,

Пусть будет тебе последним слугой

Несчастный сын твой, сын твой блудный!”»

О, блудный сын мой!

Домой он бросился со всех ног

Сквозь дождь и ветер и холод ненастья,

И вот показался родимый порог,

И старый отец рыдает от счастья:

О, блудный сын мой!

«Отец мой, нет хуже на свете меня,

У ног я сидеть твоих недостоин!»

Отец же сажает его у огня

И плащ дает – плащ отлично скроен!

О, блудный сын мой!

В честь сына устроил пир отец,

И стол от яств роскошных ломился.

«Я счастье нынче познал наконец —

Мой сын пропавший домой явился!»

О, блудный сын мой!

Но старший сын – он сердит на отца:

«Ведь я неизменно все эти годы

Трудился на пашне в поте лица,

С тобою я честно делил все невзгоды.

И я – не был блудный сын.

Меня же ты так никогда не встречал,

И пир не устраивал радостный, пышный.

Я слова тебе поперек не сказал,

А вышло, как будто не он, а я – лишний.

Ведь он же – блудный сын!»

«Мой сын, ты всегда был один со мной,

И все, что мое, твое отныне.

А брат твой вернулся к нам – живой,

Хоть думал я, сгинул он на чужбине.

Я счастлив его, живого, обнять.

И счастливо мы заживем опять.

Страданием он искупил свой грех,

Судьба его будет примером для всех!

Отныне – не блудный сын он!»

– Матфей! – сказал Иисус, когда песня закончилась. – Обещаю: я покажу тебе небеса. Может быть, тебя будут ненавидеть не меньше, чем ненавидят сейчас. Но будут и любить. Ты тоже явился домой – пропал, а потом вернулся.

Глава 4

У Иисуса было уже шесть учеников. Симон и остальные удивились тому, как изменился Матфей: тот уже не брился до синевы, как это делают римляне, а отпустил жиденькую бородку; из своих роскошных одежд он переоделся в простой хитон, перевязанный поясом. Он избавился от всего, что имел, и заодно от ненависти, которую к нему питали окружающие. И с прошлой жизнью Матфей расстался легко – со своим чиновничьим статусом, картинами, скульптурами… Симон больше Матфея ворчал: вот, дескать, ему, Симону, пришлось оставить лодку, сети и дом (хотя все это принадлежало не ему, а его матери). Бедняки, проживающие в Капернауме, неплохо поживились за счет имущества бывшего мытаря; присоединились к ним и бывшие слуги Матфея. Теперь в городе собралось гораздо больше нищих, чем было до этого; резко пошло вверх также количество больных, слепых и умирающих. Однажды утром, на восходе солнца, стоя с учениками на берегу озера, Иисус заметил приближающуюся к ним огромную толпу убогих и калек, которые все как один надеялись, что новый пророк избавит их от бедности и немощей телесных.

Иисус же печально покачал головой и сказал:

– Увы, я не могу этого сделать. Их слишком много. Кроме того, я явился не для того, чтобы лечить их больные тела. Нам нужно добраться до противоположного берега.

Неподалеку был паромщик на лодке, и они бросились туда. Неожиданно рядом с ними оказался красивый молодой человек, который появился так быстро, что едва не столкнулся с Иисусом.

– Позволь мне присоединиться к вам. Я хочу быть твоим последователем. Куда вы идете? И где я вас найду?

– Ты меня уже нашел, – ответил Иисус. – Видишь, мы торопимся к парому. Ты можешь последовать за мной прямо сейчас.

– Нет, сейчас я не могу, – печально сказал молодой человек. – Вчера умер мой отец, и я должен его похоронить. Это – мой сыновний долг, причем основной.

Иисус же на эти слова сказал сурово:

– Оставим мертвым хоронить своих мертвецов. Следуй за мной!

Говоря это, Иисус по мелкой воде шел к лодке паромщика, приподняв хитон. Войдя в лодку, он обернулся и вновь увидел молодого человека, который в отчаянии заламывал руки и вскоре был поглощен толпою страждущих, которые, бросившись в воду и увидев, что лодка с их целителем устремилась к другому берегу, издала единый вопль отчаяния.

Паромщик был стар и угрюм.

– Платите за переправу, – потребовал он. – Прямо сейчас. Вы ведь бежите от толпы, так? А один из вас – сборщик податей, верно? Я тебя узнал, ублюдок! Ты что, переоделся, чтобы легче проникать в дома людей? Я, дескать, пришел, чтобы попросить воды напиться. А сам: а ну-ка, платите подати! Ну-ка, доставай денежки. Все вы негодяи.

– Держи! – сказал Матфей. – Это все, что у меня есть.

И он протянул паромщику пару потертых монет.

– Я вам не доверяю, – покачал тот головой. – Не нравитесь вы мне.

– Успокойся, – сказал ему Иисус. – И делай свою работу.

– Я-то работаю, – сердито произнес паромщик. – И делаю полезное дело, не то что некоторые.

– Что ты все брюзжишь? – возмутился Симон. – От твоего брюзжания даже небо потемнело.

Небо действительно стали закрывать темные клубящиеся тучи. Подул сильный ветер.

– Похоже, будет буря, и сильная!

– От всего спасает молитва, – сказал Иисус. – Только нужно найти правильные слова.

– Ты что, – отозвался Иаков, – хочешь, чтобы мы прямо сейчас начали молиться?

Иисус не ответил и продолжил:

– Не следует молиться во весь голос, как это делают лицемеры в синагогах или на углах улиц, желающие показаться перед людьми. Молитесь в тишине и уединении, ибо Отец наш Небесный не глух.

– А какими словами молиться? – спросил Иоанн.

– Простыми словами просите то, что вам нужно…

Ветер крепчал, и Иисусу приходилось напрягать голос, чтобы перекрыть его вой.

Симон же сказал паромщику:

– Давай-ка я возьму второе весло.

Иисус же продолжал:

– Молитесь так: Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть Царство, и сила, и слава вовеки. Аминь. Как-то так! И слова эти, я думаю, согреют ваши уши. А посплю-ка я немного!

– Поспишь? – переспросил Андрей. – Когда на озере такая буря?

Иисус улегся на дно лодки и, улыбнувшись, сказал:

– Учитесь спать в любое время и в любой обстановке.

– Отдыхай, – проговорил Иоанн. – Мы тебя разбудим, если что.

– Конечно, разбудите, – отозвался Иисус и тотчас же забылся сном, который не смогли перебить ни ревущий ветер, ни бьющиеся о борт лодки волны.

– И что теперь? – стараясь перекричать ветер, спросил Иаков, крепко ухватившийся за борт лодки. – Что все это значит? Сидим тут, он спит, а мы и толком не знаем, во что влезли.

– Давай не все проблемы сразу, – проговорил Матфей. – Пока, как я понял, мы влезли в хорошую бурю.

Лодку между тем швыряло по волнам как игрушку. Молнии расчерчивали тучи своей причудливой вязью, а те отвечали им голосом грома. Из-за стены дождя не видно было ни зги.

– О, как я сглупил! – кричал в отчаянии лодочник. – На борту у меня – сам Иона!

– Прекрати пугаться сам и пугать остальных! – рявкнул на него Симон. – Не справляешься – освободи место для других. Мы с братом справимся. А ты иди и тоже поспи.

– Отец наш Небесный! – начал молиться Иаков. – Что ждет нас дальше?

Молитву подхватил Матфей:

– Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое… Но лучше, конечно, попозже, а не сейчас…

– И не введи нас во искушение… искушение… искушение… И избавь нас от лука…

И тут на Симона, произносившего слова молитвы, накатила волна, и он, заглотив хорошую порцию воды, замолчал.

– Нужно его разбудить, – предложил Иоанн. – Мы должны это сделать.

И он принялся трясти Иисуса за плечо, приговаривая:

– Учитель! Мы тонем! Проснись и спаси нас!

Иисус спокойно открыл глаза, потянулся, зевнул, глянул на кипящие вокруг воды и, кивнув, словно брату, молнии, прорезавшей небо, спросил:

– Ну и чего вы боитесь? В вас что, мало веры?

– Это в природе человека – бояться, когда вода наполняет лодку, – сказал Филипп, который, вычерпывая воду, держал в руке ведро. Лицо его было зеленым, Филиппа мутило.

– Разве я не говорил вам, сколь бессмысленно это словосочетание – человеческая природа? Не волнуйтесь, скоро буря исчерпает самое себя.

– Хороши же у тебя шуточки! – воскликнул дрожащий от ужаса лодочник. – Исчерпает! Как бы не так!

И вдруг он открыл рот от удивления: прямо над ними небо перерезала синяя чистая полоса.

– Да с нами отличный предсказатель погоды! – только и вымолвил Матфей.

Ветер стих, поверхность воды, словно ее полили маслом из огромных чанов, выровнялась. Воздух прояснился, и глазам путешественников открылись приветливые берега земли Гадаринской.

– Никогда ничего подобного не видел, – произнес лодочник, кивая на Иисуса. – Кто он? Волшебник? Великий фокусник?

Филипп только покачал головой – он уже отдал свой завтрак местным рыбам, но его по-прежнему мучила тошнота, и говорить он был не в состоянии.

– Мы спасены! – сказал Матфей.

– Никогда такого не видел, – не унимался лодочник.

На берегу было прохладно. Иисус и его спутники вышли на мокрый песок. Неподалеку виднелись ряды могильных камней.

– Значит, у них здесь еще и кладбище! – сказал Симон, оглядывая местность. – Веселенькое местечко.

– Вопрос, о котором никто из нас не подумал, – проговорил Матфей. – А где мы будем ночевать? И что будем есть? Тут только влажная земля да сырые ветки.

– Ну, ты-то с голоду не умрешь, – усмехнулся Андрей, хромая рядом с бывшим мытарем. – Жирку накопил на годы вперед, как верблюд.

– Лисицы имеют норы, а птицы небесные – гнезда, – сказал Иисус. – Я же… Идемте к деревьям. Под ними сухо. У кого есть кремень и кресало? А что до еды, то у Иоанна есть хлеб.

– Промокший, – сокрушенно проговорил Иоанн.

– Мы его высушим и даже поджарим на огне. Будет еще вкуснее. А в лесу наверняка водятся дикие свиньи. Если ли среди нас охотник?

– Свиньи? Увы, нам нельзя есть свинину, – покачал головой Симон.

– Вы что, скорее умрете, чем рискнете нарушить закон? Ну что ж, тогда просмотрим, что еще у нас есть. – Он посмотрел на водную гладь и, кивнув в сторону озера, сказал: – Есть же рыба!

– Точно! – согласился Иаков. – А я прихватил крючки и леску.

Через полчаса под деревьями весело потрескивал костер. Они разделись и сушили свою одежду, стыдливо опустив глаза и лишь изредка поглядывая друг на друга. Иисус по-прежнему оставался худым, хотя постепенно и набирал плоть. У Матфея, как и у всякого уважающего себя мытаря, круглилось небольшое брюшко. Кожа у Иоанна выглядела белой и бархатистой. Филипп был настолько тощ, что торчали ребра. На плотно сбитом теле Симона отчетливо проступали связки сухожилий. Иаков ростом не вышел, но имел отлично развитую мускулатуру. Андрей лег, вытянув ноги к костру, и оказалось, что его левая нога короче правой на палец.

Через час все сидели вокруг костра и ели жареную рыбу с тостами, запивая еду чистой водой из озера, которую зачерпнули в кожаный мешок, имевшийся у Симона.

– Вы видите, – сказал Иисус, – как немного нужно для поддержания жизни! И были ли вы когда-нибудь более счастливы, чем сейчас?

Вдруг Филипп вскрикнул и показал рукою в сторону. Совершенно голый человек, поросший длинными волосами, звенящий цепями, прицепленными к металлическому поясу, обвивавшему его талию, неожиданно выпрыгнул из-за ближайшего могильного камня.

Рот его раскрылся, и оттуда раздалось разноголосое рычание – словно внутри этого человека находилось сразу много сущностей и, разговаривая, они перебивали друг друга:

– Мы знаем… мы знаем… ты – Иисус… Иисус… Иисууууус, сын… простого плотника… ника. Но уууу… у тебя… есть нечеловеческая сила…

Филипп, Иоанн и Матфей, не шевелясь, сидели и во все глаза смотрели на голого, причем Филипп не мог сдержать рвущийся из глотки крик. Прочие из спутников Иисуса, спотыкаясь, бросились к деревьям и укрылись за их стволами.

– Пусть говорит один! – потребовал Иисус. – Если вы хотите что-то сказать, излагайте ясно и четко.

И, обратившись к огню, он помешал в нем палкой.

– У нас одно тело на всех, – раздался низкий, несколько приторный голос. – И мы только просим оставить нас в покое. Нам сообщили, что ты явился за нами. Не мучь нас. Должны же мы где-то жить, верно?

– Как имя твое?

– Нас много, и имя нам легион. Много… много… много…

Говорящего принялись перебивать другие голоса.

– Если ты… ты… выгонишь нас… мы… мы… найдем другие тела… и пострадают… пострадают… многие. Оставь нас в покое.

Иисус посмотрел на своих спутников, часть из которых замерла возле костра, а часть с опаской выглядывала из-за деревьев.

– Жаль, что мне придется поступить так, как я обязан поступить, – сказал он. – Звери имеют право наслаждаться невинностью, кою даровал им мой Небесный Отец. Но лучше уж пожертвовать зверьем, чем позволить нечистым духам осквернить человеческую душу.

И Иисус воскликнул громко и ясно:

– О, духи нечистые! Оставьте этого человека!

Лязгая цепями, одержимый упал в корчах на костер и принялся биться в судорогах. Рот его раскрылся и оттуда с несвязным ревом вырвались вместе с ветром голоса, причем поток воздуха был настолько силен, что разметал пламя костра, языки которого попали Андрею на край одежды. Андрей вскочил и принялся сбивать пламя. Тут же одержимый затих, вытянувшись на земле, и стало видно, насколько он изранен и избит. И вдруг, чуть поодаль, спутники Иисуса услышали звериный рев и писк – стадо диких свиней, клыки у которых словно светились внутренним светом, показалось из чащи и, бросившись вниз по склону холма к обрыву над озером, рухнуло в воду, подняв тучи брызг.

– Как мне жаль! – произнес Иисус, глядя вслед погибшему стаду зверья.

Матфей же тем временем укрыл голого страдальца своим плащом. Тот спал, постанывая, и через некоторое время проснулся совершенно здоровым. Из того, что с ним произошло, помнил он мало, причем урывками. Иисус и его спутники поняли, что на кладбище он оказался по воле соседей, которые прогнали его из города и пытались приковать к могильному камню цепями, которые, впрочем, он порвал. Первыми словами, которые он произнес после пробуждения, стали слова смущения и стыда – ему было неловко оттого, что он сидит голый, да еще и среди незнакомцев. Осмотрев себя, он удивился многочисленным шрамам и ранениям на своем теле, а также цепям. Он ничего не знал о том, что нечистые духи сделали его тело своим жилищем, но помнил, что имел жену и троих замечательных детишек. Как долго он пребывал в этом состоянии, вдали от дома и детей, он не знал.

– Ну что ж, – сказал Иисус, – поскольку ты говоришь о доме, мы тебя туда отведем. Если ты пойдешь один и станешь рассказывать, что был болен, но теперь излечился, мало кто тебе поверит. Ты же для своего города – козел отпущения, взявший на себя все грехи своих соседей. Конечно, без тебя они чувствуют себя в большей безопасности. Поэтому мы и пойдем с тобой – так они не причинят тебе вреда.

– Но кто ты такой, господин мой, и кто твои спутники? – спрашивал бывший одержимый.

– Мы исцеляем больные души и проповедуем новую веру, – ответил Иисус. – Это очень простая вера: возлюби ближнего своего как самого себя. Однако становится поздно. Наверное, в твоем городе мы найдем, где переночевать. Завтра же, если я найду слушателей, я скажу им важные вещи.

– Мой дом невелик, – сказал исцеленный, – но я легко отыщу место для ночлега всем вам. – И, посмотрев на Иисуса с благоговением, он спросил: – Это ты, господин мой, исцелил меня и прогнал духов зла?

– Идем, – проговорил Иисус, обращаясь к своим спутникам. – До города всего пара миль.

По-прежнему гремевший цепями бывший бесноватый, нуждавшийся в помощи кузнеца, чтобы освободиться от железа, встал и тоже оправился в город, держась возле Иисуса, подобно собаке.

Ночь еще не опустилась на город, когда вся компания вышла на его главную улицу, где горожане прогуливались, шли по делам, просто сидели перед фасадами своих домов. Попался им по пути и некий старейшина в расшитой шапочке, с палкой, который пил что-то снаружи таверны в компании таких же, как он, уважаемых горожан. И ни один из жителей города, похоже, не был рад видеть бывшего бесноватого, ни один не приветствовал его.

– Вы что, больше не хотите меня знать? – воскликнул тот, обращаясь к горожанам. – Да, я находился во власти демонов, теперь я это хорошо понимаю, но, слава Господу, нечисть покинула меня. Восславьте же того, что победил зло!

Старейшина обратился к Иисусу:

– Мы не очень привыкли к чужакам. Могу я спросить, кто ты?

– Думаю, я знаю это, – проговорил исцеленный. – Он – сын самого Всевышнего. Да будет он благословен в веках!

Старейшина только отмахнулся от слов исцеленного.

– Покинула, говоришь? – переспросил он. – Но как это получилось? Что он для этого сделал? Не участвовала ли в этом сама нечистая сила?

Иисус возмутился:

– Простота сродни глупости! Подумай! Может ли человек прибегнуть к содействию нечистой силы, чтобы победить ту же нечистую силу? Разве способен Вельзевул, повелитель мух, ополчиться на собственное войско? Теперь я вижу: где недостает ума, там вере не бывать! – И он плюнул на землю.

Другой уважаемый человек из местных, более рассудительный, сказал:

– Прости нас. Ты же видишь, мы не часто видим людей из других мест и предпочитаем, чтобы все текло по-старому. Что же до ночлега в нашем городе… Ну, я же уже сказал, что мы не особенно привыкли к чужакам.

– Вы можете остановиться в моем доме, – сказал бывший бесноватый, – и это – самое меньшее, что я могу для вас сделать.

– Нет! – твердо сказал Иисус. – Проведи сегодняшнюю ночь с теми, кого любишь. А с утра начинай служить во славу Царствия Небесного. Объяви всем и каждому, что для тебя сотворил Господь. И попытайся полюбить своих соседей. – И он холодно посмотрел на «соседей» исцеленного.

Эту ночь Иисус и его спутники провели за городом, под звездным небом, возле костра, который соорудил Иоанн. Иисус, справедливо полагая, что его спутникам и ученикам нужны время и возможность поближе познакомиться и сделать это в отсутствие учителя, решил лечь пораньше и подальше от костра. Иисус надеялся, что, знакомясь, ученики побольше расскажут и о самих себе.

И действительно: ученики разговорились. Симон, обращаясь к Матфею, сказал:

– Ты возьмешь на себя заботу о деньгах.

– Деньгах? – переспросил Матфей. – Каких деньгах? Мы же отказались от денег!

– Ну, нам же придется просить милостыню, – покачал головой Симон. – Без этого никак. Если мы будем есть лишь рыбу и ягоды, получим расстройство желудка. Нам нужен хлеб, причем каждый день – так ведь сказано в молитве? И, кроме того, будут те, кто последует за нами, и их тоже нужно будет кормить. А из чего мы станем давать милостыню для бедных?

– Мы сами бедные, – возразил Матфей.

– Увы, всегда будет кто-то, кто беднее нас, – сказал Симон. – Ты будешь нашим казначеем. Ты образован и сможешь вести счета.

– Иоанн тоже образован.

– Иоанн в денежных делах глуп.

– Эй, поосторожнее! – усмехнулся Иоанн. – Ты назвал меня глупцом. Хочешь в геенну огненную?

– Не нравится мне это, – покачал головой Матфей. – С деньгами возиться. Нервно и хлопотно. Но, видно, придется. Хорошо!

– Отлично! – кивнул Симон и, обратившись ко всем, проговорил:

– Ну что ж, пора подумать. Кто мы с вами? Бродяги и нищие, когда-то занимавшиеся делом. И что нас ждет в будущем?

– Я тоже думаю об этом иногда, – сказал Филипп. – Когда его с нами нет, как сейчас. А если, думаю я, нет никакого ада? И не дурак ли я, что ввязался во все это? То же самое произошло у меня с Иоанном – с другим Иоанном. Прошу прощения, Иоанн, я не о тебе. Я готов был поверить всему, что он говорил, и верил, пока он не отворачивался. А что, интересно, ждет нас в ближайшие тридцать-сорок лет?

– Не стоит думать о будущем, – сказал Андрей. – Живи сегодняшним днем. В этом есть смысл, верно?

– Да, – кивнул Филипп. – Но ведь каждый человек планирует свою жизнь. Скажем, планирует жениться. Построить дом, завести детей. А у нас все как-то неестественно. Мы ведь все тут холостые, верно? А он предполагает, что мы никогда не женимся, так? И никаких отношений с женщинами, верно?

– Я вдовец, – сказал Симон. – И я совсем не думаю о женитьбе.

– Он, кстати, тоже вдовец, – сказал Андрей, кивая в сторону, где лежал Иисус. – Вы об этом знали?

– Я не знал, – ответил Матфей. – Он тебе сам сказал?

– Нам сказал Иоанн, – ответил за Андрея Филипп. – Другой Иоанн. Креститель.

– Мне было и невдомек. Я думал, он дал обет безбрачия.

– Обет чего? – переспросил Симон. – Не знаю я этих мудреных слов.

– Учись! – наставительно проговорил Матфей. – Знания помогают лучше понять то, что живет у тебя в душе. Допустим, у слова любовь есть два значения, а нам известно лишь одно.

Воцарилось недолгое молчание. Наконец Симон сказал:

– Все это хорошо. Только боюсь, все это у нас ненадолго. На год, может быть, на два. Слишком уж он любит со всеми ссориться. С фарисеями, например. Теми, кого хлебом не корми, дай руки омыть. А они – большие люди и очень влиятельные. Представляете, что будет, если он придет в Иерусалим и станет на каждом углу говорить, что фарисеи – плохие люди? Да его там заживо съедят. Кстати, нас – тоже.

– А мы что, пойдем на Иерусалим? – спросил Иаков. – Я как-то об этом не подумал.

– Со временем узнаем, – успокоил его Андрей. – Не все сразу.

Вновь наступила тишина, настолько глубокая, что было слышно, как потрескивают угли в почти прогоревшем костре. Наконец Иоанн спросил – робко, обращаясь сразу ко всем:

– А что вы о нем думаете?

– Да тут все ясно! – уверенно ответил Симон. – Мы же все видели, на что он способен. Он из тех, кого называют сынами Божьими. Он – такой же, как Моисей, как царь Давид, как Самсон. И только полный дурак не последует за ним. А потом – ведь он не только что-то делает! Он еще и говорит, и говорит важные вещи.

Симон потянулся, поудобнее улегшись, и продолжил:

– Вообще, это настоящее приключение. И вам, молодежь, от него никакого вреда. А ну-ка, Иоанн, подбрось хвороста в костер, а то становится прохладно, и присмотри за ним. Потом мы с Матфеем подежурим пару часов, а затем – Андрей с Филиппом. Как это заведено у солдат. Места тут неспокойные, это я точно знаю. Всякие люди ходят.

На рассвете, когда Иоанн и Иаков сидели над умирающим костром и думали, не пора ли будить остальных, они увидели направляющегося к ним человека средних лет. Лицо того выглядело печальным, одет он был в плотный плащ, способный уберечь от утренней прохлады. Увидев Иоанна и Иакова, человек всплеснул руками, на мгновение запнулся в своем движении, после чего подошел и заговорил, глядя попеременно то на Иоанна, то на Иакова:

– Это ты, господин мой? Или ты?

– Тот, кого ты, вероятно, ищешь, еще спит, – сказал Иаков. – Но ты можешь сказать нам, что тебе от него нужно.

– Меня зовут Иаир, – отозвался мужчина. – И я начальник местной синагоги. Верно ли то, что он способен излечить болящего, а также изгнать бесов из человека? А воскресить из мертвых?

Иоанн и Иаков были ошеломлены – никогда в голову им не приходило, что мертвых можно воскрешать. Как им внушали с раннего детства, с мертвецами все просто: если уж умер, так умер, и назад хода нет! И вдруг они почувствовали, что сзади к ним кто-то подошел. Обернулись – Иисус, который, проснувшись, стоял над затухающим костром, обогревая руки. Согревшись, Иисус подошел к прибывшему и, словно знал его и ждал его прихода, спросил:

– Что произошло, Иаир?

– Это ты, господин мой? – спросил начальник синагоги. – Я слышал…

– Так в чем дело, Иаир?

– У меня есть дочь, двенадцати лет от роду. Она больна, умирает. Боюсь даже, что уже…

Слезы покатились по щекам Иаира.

– Это далеко? – спросил Иисус.

– Чуть меньше мили. Прямо на юг, по главной дороге. О, господин мой! Если бы ты только мог…

– Посмотрим. Может быть, надежда еще есть. Иоанн, Иаков! Позовите всех!

Действовать – вот чего хотелось Иисусу. Да, Симон прав – дел много, а времени мало!

Когда Иисус с учениками подходил к окруженному ухоженным садом прекрасному дому, где жил Иаир, Матфей шепнул Симону:

– Хорошо бы нам здесь позавтракать. Только не рыбой! Хороший кусок жареного мяса с только что испеченным хлебом – вот что мне надо!

– Похоже, ни у кого в доме нет настроения возиться с завтраком, – покачал головой Симон. – Посмотри на людей, которые тут собрались!

В саду перед домом стояли люди, объятые горем, – домочадцы, слуги Иаира. Повсеместный плач сопровождался звуками траурной музыки – флейта аккомпанировала барабану, мерно выбивавшему скорбный ритм. Домоправитель приблизился к Иаиру. Слезы катились по его полным щекам; заламывая руки, он почти кричал:

– Она уходит, господин мой! Помощь бесполезна!

Иисус поднял руку.

– Прекратите шум! – сказал он с особой твердостью в голосе. – Дитя не умерло. Оно просто спит.

Седобородый слуга в зеленом хитоне, вероятно, садовник, не побоялся подойти к Иисусу и сказал:

– Да кто ты такой, что являешься сюда со своими шутками? Мы ее видели, а ты – нет! Уходи!

– Как тебя зовут? – улыбнулся Иисус.

– А тебе какое дело? – огрызнулся садовник. – Убирайся отсюда!

– Это Фома, – сказал Иаир. – Но, прошу тебя, войдем в дом, и если ты скажешь… если она…

– Рад познакомиться, Фома, – с улыбкой произнес Иисус, совершив галантный поклон в сторону седобородого садовника, после чего поспешно прошел в дом вслед за Иаиром. У дверей спальни стояли, печально покачивая головами, двое врачей в черных плащах. Иисус миновал их и вошел в спальню, в воздухе которой запахи благовоний смешивались с острым запахом лекарства. На кровати лежала девочка – хорошенькая, бледная, неподвижная. Женщина, по виду мать девочки, бросилась к мужу и зарыдала. Иисус подошел к лежащей, взял ее за руку и произнес:

– Талифа куми! Встань, дитя мое!

Однако девочка встала не сразу. Открыв глаза, она обвела взглядом присутствующих, хмурясь и явно не понимая, где она и что с ней происходит.

– Ну, вставай! – повторил Иисус. – Этим глупым людям почудилось, будто ты умерла. Покажи-ка им, как ты встаешь и ходишь!

Девочка встала с постели, попыталась сделать шаг и упала, но не ушиблась, а только рассмеялась, потешаясь над собственной неуклюжестью. Она попыталась что-то сказать, но издала лишь слабые нечленораздельные звуки. Родители не знали, что им делать – упасть на колени в благодарственной молитве или же обнять свою воскресшую дочь. Так они и стояли, во все глаза глядя на происходящее и не шевелясь. Наконец, мать обняла дочь, а отец упал на колени и сделал попытку поцеловать край одежд Иисуса.

Тот же отстранился и, показав на девочку, сказал:

– Скорее всего, она голодна. Да тут все голодны, как мне кажется. Я-то уж точно голоден!

– Отлично сказано, – одобрительно прошептал Матфей.

Шум общей радости перекрывал голос Фомы:

– Говорил же я вам, что это просто забытье. Просто целительный сон. А теперь – посмотрите – она проснулась, и все хорошо!

Все радостно сели завтракать. Слуги подали холодную жареную баранину и говядину, вчерашний хлеб, фруктовый пирог, варенья и соленья, а также красное и белое вино. Фома, хотя и был садовником и хозяин его ни о чем не просил, вызвался прислуживать за столом, и теперь подавал еду, хмурясь в сторону Иисуса и глядя по-прежнему враждебно, хотя и с плохо скрываемым восхищением. Флейтист, худощавый молодой человек, мечтательными глазами похожий на Филиппа, играл веселые мелодии. Ожившая девочка взяла со стола немного хлеба с джемом и стакан козьего молока. Ее родители, решившие, что она беспомощна, пытались кормить ее с руки, но она оттолкнула их ладони и стала есть сама, одновременно задавая вопросы:

– В чем тут дело? Где я была? И что, собственно, происходит?

Филипп обратился к флейтисту:

– Прости меня, друг мой, ты назвал свое имя, но я тотчас забыл его.

– Фаддей, – отозвался музыкант.

– Да, Фаддей! А скажи-ка, Фаддей, знаешь ли ты песню, которая пришла как раз из ваших краев и которая называется «Кареглазая девушка у колодца»?

– Думаю, да, – кивнул юноша и сыграл кусочек мелодии. – Так?

– Именно!

Фаддей играл на своей флейте. Иисус тем временем подозвал Фому. Тот подошел хмурясь.

– Чего еще тебе надо? Они и так ради вас опустошили все кладовые.

Иисус покачал головой.

– Фома, – сказал он. – Ты должен пойти со мной. И, как мне кажется, ты об этом знаешь.

– Ничего такого я не знаю и не ведаю. Пойти с тобой? А куда, интересно? И у меня здесь, между прочим, всякие обязанности. Даже если бы я и захотел, просто так не уйдешь. Ты что, ничего не понимаешь?

– Твой хозяин, – сказал Иисус, – будет рад отдать мне тебя в качестве подарка.

– Смешно! Я что тебе, ягненок, чтобы меня дарить? Я – свободный независимый человек. Я знаю, что говорю, и никто мне не указ. И не нужно мне ни льстить, ни угрожать!

– Фома! Мне не слуга нужен, а друг!

– Вот как? Нужно подумать. Только не торопи. Я и сам могу все понять и оценить. Пойду пока. Тебе что-нибудь еще нужно? Все на столе…

И Фома отошел.

Когда же Иисус покидал дом Иаира, учеников у него было уже восемь человек, поскольку присоединился к нему не только флейтист, чему особенно радовался Филипп, но и Фома, который так объяснял свой уход:

– Вообще-то, я давно хотел уйти. Надоели мне эти флейтисты – то гудят, то завывают. Ну вот и ушел. И надо же такому случиться! И флейтист ушел со мной. Да уж, Господу нашему юмора не занимать! Смех, да и только. Хорошо хоть – когда он смеется, он не играет на флейте.

Матфей, казначей, получил от Иаира кожаный мешок с серебряными монетами. Хозяин готов уж был наполнить мешок золотом, но Матфей, покачав головой, сказал:

– Умеренность, господин мой. На день достанет – и ладно!

Они собирались нанять паромщика и вернуться на противоположный берег озера, но сперва Иисус говорил с огромной толпой, которая собралась на окраине города. Слава о нем как о целителе быстро распространялась, а потому толпа слушала внимательно. Он же громко произносил простые и понятные слова:

– Говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Жизнь не больше ли пищи, и тело – одежды? Посмотрите на полевые лилии, как они растут – не трудятся, не прядут. Но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них. Если же траву полевую, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так одевает, разве меньше он заботится о ваших нуждах? Итак, не печальтесь об одежде, питье и еде, потому что Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом. Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам. Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы.

Фому тем не менее не оставляли сомнения. Он говорил своим новым друзьям, что в речах Иисуса есть много чего хорошего, но кое-что ему, Фоме, непонятно.

– Допустим, Бог – он всех, дескать, накормит. А как же умирающие от голода, которых я в своей жизни немало повидал? Почему Бог для них ничего не сделал?

Глава 5

Иисус, сопровождаемый своими восемью учениками, под утро высадился на берегу неподалеку от Капернаума (лодочник, уже более приветливый, заметил, что число спутников Иисуса выросло вдвое), где его уже ждали два человека, в которых Андрей и Филипп узнали Иакова и Варфоломея, учеников Иоанна Крестителя. Иаков подошел к Иисусу и сказал:

– Господин мой! Ты знаешь, откуда я пришел!

– Он по-прежнему в тюрьме, верно? – спросил его Иисус. – И живой, так?

– Да, – кивнул Варфоломей. – В тюрьме, но силен и полон огня.

Варфоломей, которому перевалило за тридцать, отличался почтительностью. Во взгляде его давно поселилась озабоченность за судьбу учителя. Иаков же, двадцатилетний молодой человек, был всего на дюйм ниже ростом Иисуса, а речь его, даже в состоянии спокойствия и удовлетворения, отличалась особой агрессивностью.

– Он боится, что осталось ему недолго, – сказал Иаков. – А потому велел нам присоединиться к тебе.

– Итак, зовут тебя Иаков, – проговорил Иисус. – Но у нас уже есть один Иаков. Вот он друг. Как же мне звать тебя?

– Меня иногда зовут Малыш Иаков, – заявил Иаков, нахмурясь. – Хотя, по-настоящему малыш – это тот, ваш Иаков.

– Малышом Иаковом будешь ты, – улыбнулся Иисус. – А что ты делал до того…

– До того, как встретил Иоанна? Боролся некоторое время на ярмарках. Сейчас стыжусь этого, но некоторое время работал у мытаря, выбивал деньги из должников.

Матфей понимающе кивнул.

– А вот Варфоломей у нас тут всех превзошел, – продолжил Маленький Иаков. – Образованный, умный.

Варфоломей пожал своими узкими плечами:

– Ничего подобного. Я, конечно, знаю кое-что о травах и настоях. Меня здесь зовут знахарем, и у меня получается лечить, но не такой уж я и известный. Да, перед тем как мы к вам присоединимся, если вы, конечно, нас возьмете к себе, мы должны снестись с Иоанном и сообщить ему о новостях.

– Ты имеешь в виду новости о Царствии? – переспросил Иисус. – Ну что ж, скажите ему, что слепые прозревают, прокаженные излечиваются, глухие обретают слух, мертвые восстают из посмертия, а бедняки обретают надежду. Скажите ему также, что имя его, что бы с ним ни случилось, будет звучать и в самых отдаленных уголках Царствия Божия. Нет среди людей, рожденных от смертной женщины, более великого человека, чем Иоанн Креститель. Скажите ему так. И возвращайтесь. Вы без труда меня здесь найдете.

– Учитель! – нахмурился Малыш Иаков. – Есть еще один вопрос.

Смущенно переступая с ноги на ногу, он продолжил:

– Когда древних пророков, которые вершили великие дела, бросали в темницы, к ним являлись ангелы и их освобождали. Можно ли сделать так… Ты понимаешь, что я имею в виду. И это – не только я. Мы с Варфоломеем беседуем об этом постоянно.

Иисус покачал головой:

– Нет. Он обязан нести свою ношу, как я понесу свою, когда придет время. Полная горечи чаша да не минует его, и в этом состоит залог величия Иоанна в Царствии Божьем. Идите и скажите ему, а потом возвращайтесь.

– Ты, конечно… Мы надеялись, что ты… – пробормотал Варфоломей.

– Он имеет в виду, что мы предполагали, будто силы небесные… – подхватил Малыш Иаков, глядя на Иисуса с таким выражением лица, как будто готов был его ударить.

– Вы его любите, – оборвал его Иисус, – а потому давайте не будем говорить ни о каких предположениях. Идите! Бог в помощь!

Но еще до того, как Малыш Иаков и Варфоломей смогли добраться до Иерусалима, Иоанна, совсем исхудавшего, грязного и больного, вытащили из его темницы. Сначала через люк, с которого отодвинули решетку, опустили лестницу, но заключенный, несмотря на крики охраны, смог едва только поднять руки и положить их на нижнюю ступеньку. Где мытьем, где катаньем Иоанна все-таки вытащили наружу и, окатив водой из ведра, дали вытереться старой мешковиной, после чего обрядили в дорогой плащ и повели, подгоняя дубинками и остриями копий, к сверкающему золотом и источающему ароматы дворцу, где его встретил старший офицер. Тот провел Иоанна в зал, где, погрузившись в глубокое кресло, перед медным столом, заставленным тарелками с деликатесами и кувшинами с вином и водой, сидел Ирод Антипатр. Иоанна поставили перед царем, и тот принялся разглядывать худого как смерть и грязного пленника, покрытого шрамами и синяками.

– Да, с тобой обращались не лучшим образом, – покачал головой Ирод. – Но все может измениться. Сядь! Поешь, выпей вина. Будь как дома, если сможешь. Не бойся, никто не собирается тебя казнить. Это – не виатикум. Да расслабься ты, Иоанн, черт бы тебя побрал! Мы же были друзьями!

Иоанн стоял молча, но глаза его горели.

– Чего ты хочешь, Иоанн? – спросил Ирод раздраженно. – Не можешь простить мне того, что я нарушил брачный закон? Но я как раз собираюсь раскаяться и все исправить. Тебе это должно понравиться.

– Новым грехом прикроешь старый? – спросил Иоанн. – Я знаю тебя, Ирод. Ты погряз в грехе и никогда не раскаешься.

– Да, ты меня знаешь, – кивнул Ирод. – Но и я знаю тебя! Были времена, когда мы ладили. Помнишь? В детстве. Мы же с тобой одной крови, Иоанн! Из одной семьи! И что, ты думаешь, я чувствовал, когда ты сидел и гнил там, в темнице, в темноте и холоде, а над тобой топотали и орали солдаты? Почему бы тебе не раскинуть умом, Иоанн? Почему бы не вспомнить то, кто ты есть на самом деле?

– И кто же я?

– Ты – человек, который может быть мне полезен.

Ирод протянул руку, взял со стола кубок вина, осушил его в три жадных глотка, после чего продолжил:

– В этом несчастном царстве для тебя есть работа. Хочешь власти? Будет у тебя власть – только не ломать, а строить…

– Строить царство разврата?

Ирод недовольно поморщился.

– Понимаю, – сказал он. – Частичная власть тебя не устраивает. Ты же проповедник, верно? Проповедуешь Царствие Божие. В тебе течет царская кровь, и толпа знает про это. Ты хочешь корону?

– Моя задача – подготовить пути тому, кто водрузит на чело свое корону. Но это – не та корона, которую изготовят золотых дел мастера и освятят священники.

– Опять ты со своей дешевой риторикой! Эти твои выверенные периоды, зловещие намеки! Ты что, имеешь в виду того нового проповедника, о котором все говорят? И что, он действительно хорош? Мне стоит его опасаться? А может, пригласить его сюда, во дворец, и пусть проповедует? Нам не хватает чего-нибудь новенького. Мы так устали от вина, от танцев, от похабных игр! Где он сейчас?

– Ты – старая лисица, Ирод! Хочешь заманить его в ловушку и обвинить в государственной измене? Не бойся! Никто не посягает на твой трон. Никто не собирается тебя свергать и стягивать с твоей головы корону. Сначала должен измениться человек, и только после этого – царства!

Ирод молчал, поигрывая кончиком свежеокрашенной бороды.

– Если я тебя освобожу, – наконец спросил он, – как ты распорядишься своей свободой?

– Я последую за тем, кому подготовил пути, – сказал Иоанн. – Но я знаю, что не получу свободу.

– Ты в этом уверен, Иоанн? – спросил Ирод. – Ты слишком во всем уверен, и в этом твоя беда. Так было в детстве. Ты слишком верил в то, что знаешь все названия цветов и все имена царей вавилонских. Ладно, возвращайся в свою темницу. Позвони-ка в этот гонг! Встать мне лень, а я хочу вызвать охрану.

– И когда ты меня казнишь?

– Никогда! Главным образом, чтобы позлить эту сучку, мою жену. Ты сгниешь заживо. Ну, позвони же в гонг! Тебе ближе, чем мне. Впрочем, не нужно! Не хочу одолжений от того, кто предпочитает гнить, а не жить в сытости и богатстве.

Ирод встал и раздраженно грохнул по гонгу медным скипетром. После этого вернулся к столу и взял с тарелки леденец. Посмотрел на Иоанна и спросил:

– Точно не хочешь чего-нибудь перед тем, как вернешься к своему хлебу и воде? Попробуй это! Такие нежные! Они из дикого меда и саранчи.

Иоанн молчал.

Явилась стража, возглавляемая капитаном. Иоанна увели. Все это время маленькая Саломея из тени тяжелых драпировок наблюдала за происходящим, широко открыв рот и глаза.

Когда царь в компании жены и приемной дочери сел за обеденный стол, есть он толком не смог, потому что своды зала оглашались громкими стенаниями Иродиады:

– Я не могу выйти из дворца! Из своего дворца! На каждом углу толпы стоят и кричат: прелюбодейка! Прелюбодейка! Я что, в тюрьме? Я царица Галилеи! Я требую, чтобы это прекратилось!

– Толпа, – отвечал царь Ирод, отправляя хороший ломоть баранины в свою царскую утробу, – в любом случае будет кричать. Сейчас – прелюбодейка, потом – убийца!

Саломея в ужасе смотрела на приемного отца.

– Что же ты ничего не ешь, крошка? – спросил, обращаясь к ней, царь.

– Когда он умрет, его быстро забудут, – сказала Иродиада. – У толпы – короткая память.

– Увы, моя дорогая! Твои кровожадные планы расходятся с тем, что я намерен сделать. Думаю его отпустить – как раз на свой день рождения. Обычное дело – царь демонстрирует небывалое милосердие. Тебе понравилось то, что я сказал, Саломея, солнце мое? Это, по-моему, называют парадоксом. А может, и софизмом!

– И тогда этот грязный пророк отправится в Иудею, там его крики о прелюбодеянии царя достигнут ушей Понтия Пилата, тот сообщит Тиберию, что тетрарх Ирод неспособен поддерживать в своей стране порядок, и император пришлет к нам войска! Ты этого хочешь? Убей его!

Ирод встал.

– Я потом поем этого мяса, холодным, перед сном. Сейчас же нет аппетита. Все, мне пора! У меня заседание совета.

– Или отправь его в Египет, – предложила Иродиада. – Там он не причинит нам вреда. Освободи его и отправь. На этих условиях я соглашусь на его освобождение.

– Какое же все-таки странное существо – женщина! Хотя кому я об этом говорю! Как быстро вы меняете тактику! Но я вижу тебя насквозь! Как только Иоанн выйдет за стены тюрьмы, с ним, конечно, произойдет несчастный случай. Это же гораздо лучше, чем казнь! Очень умно! Хотя есть люди и поумнее. Верно, Саломея?

– Это у тебя, господин мой, ум женщины, если ты, мужчина, так рассуждаешь о женском уме, – парировала Иродиада. – Я думаю не о несчастных случаях, а о том, как без особых хлопот избавиться от этого человека. Ты меня убедил – мертвый он тебе более опасен, чем живой. Согласна. Тогда отправь его в Египет, и я забуду о его существовании.

– Когда… И именно когда, а не если… Так вот, когда Иоанн покинет свою тюрьму, я отправлю его к границе в сопровождении надежной охраны. Я очень хорошо осведомлен о твоих одноглазых наемных убийцах с холодными кинжалами. И еще кое-что, любовь моя! Если во время, которое остается до дня моего рождения, несмотря на мои предупреждения, с Иоанном что-нибудь случится, я буду знать, кто в этом виноват, и наказание последует неотвратимо. Топор хорошо знает свое дело! Что, малышка Саломея? Сказано слишком сильно? Ничего, привыкай! А что ты подаришь мне на день рождения? Нет, пусть это будет сюрприз! А теперь, милые дамы, позвольте вас оставить!

Варфоломей и Малыш Иаков смогли добраться до столицы только тогда, когда барабаны и трубы уже гремели, возвещая о дне рождения тетрарха, а Иоанн, отмытый и против воли одетый в богатую тунику и плащ из гардероба самого тетрарха, стоял и щурился на солнце за стенами своей тюрьмы, окруженный вооруженной охраной, которая держала натиск толпы, желавшей прорваться к Крестителю. Иаков, не обращая внимания на сверкающие острия копий и мечи, подобрался как можно ближе и прокричал:

– Иоанн! Учитель! Мы пришли к тебе! Это мы – Варфоломей и Иаков!

Иоанн посмотрел в его сторону.

– Мы видели его, – продолжал кричать Малыш Иаков, – лицом к лицу! Работа идет, твои пророчества сбываются! Мы узнали об этом из его уст. И он благословляет тебя!

– Передай всем, всем моим друзьям и последователям, что они могут идти с ним! – отвечал Иоанн. – Я сделал свое дело, и теперь меня изгоняют из страны. Я ждал смерти, но изгнание – горше, чем смерть. Да благословит вас Господь!

И, окруженный плотным кольцом охраны, Иоанн пошел по улице – прочь из Иерусалима.

Теперь у Иисуса было восемь последователей – количество, которое неизбежно должно перейти в новое качество: ведь это уже не просто случайное собрание друзей, но некая организация, которой нужно обрести и определенную форму, и цель. Правда, ученики редко употребляли по отношению к своему учителю слово мессия или думали о той задаче, которая была перед ним обрисована в Писании и которую столь громогласно подтвердил Иоанн – спасти Израиль от власти греха и построить на его месте Царствие Божие. Они вдохновились доктриной своего учителя, но вынесли из нее самые простые вещи: что со злом нужно бороться, что хлеб насущный будет им дан ежедневно и без особых хлопот. Свою же роль они представляли весьма неопределенно – странствовать с учителем по Галилее и собирать на его проповеди людей в тех местах, до которых еще не дошла весть о его способностях целителя. Но очень скоро им пришлось не столько собирать людей, сколько удерживать на безопасном расстоянии толпы, жаждущие чуда, – философия Иисуса, его учение людям были интересны в гораздо меньшей степени. Правда, теперь, с приходом Малыша Иакова и Варфоломея, участие учеников в миссии Иисуса обрело новые формы. Малыш Иаков, в своей грубоватой манере бывшего ярмарочного борца, а Варфоломей – более тонко и квалифицированно – стали сами проповедовать особое место Иерусалима в деле спасения человечества.

Они говорили, что город скоро будет освобожден и от власти римлян, и от ига Синедриона, что Царствие Божие – это не поэтизм из песенок Филиппа, а вполне конкретная реальность, что Иисус – это действительно Мессия, Избранник, Христос (или Помазанник Божий), если слушателям уж так хотелось перейти на греческий, что вся эта современная история была изложена в книге Исайи и книгах прочих древних пророков, и все предсказанное должно свершиться, причем на протяжении не сорока-пятидесяти лет, а быстрее – месяцев за двадцать-тридцать. Симона, который как-то говорил, что на странствия и чудеса им отведено не так много времени, инстинкты не подвели, хотя он и полагал ошибочно, что точку в их миссии поставят фарисеи. Нет, фарисеев, оказывается, можно было поставить на место – их авторитету противостояло мощное общественное мнение, понемногу впитывавшее новую доктрину. Что же до роли римлян, то о ней в Писании не упоминалось ни словом. Римляне, как говорил Варфоломей, были временными оккупантами Израиля, мертвыми водорослями и плавником на берегах мощной реки под названием Израиль. Да и вера местного населения не попадала в круг их забот. Миссия Иисуса должна была, прежде всего, свершиться в сфере духа. А вот дела купли-продажи, строительства дорог, ремонта улиц, политика, розыск и наказание преступников, назначение налогов – все это находилось вне поля его деятельности.

Эти десять человек были связаны общей целью и чувством товарищества, но внутри группы сложились и более тесные союзы. Так, Фаддей и Филипп находили особое, тонкое удовольствие в гармонии голоса и флейты – нежному мечтательному темпераменту, конечно же, ближе высокое искусство, а не забой свиней! Симон и Матфей, один из которых страдал когда-то под непосильным бременем податей, а другой это бремя на него налагал, сошлись в общей, свойственной людям среднего возраста благословенной терпимости к человеческим слабостям. Фому притягивала эта парочка, но, если быть справедливым, истинных друзей у этого вечного пессимиста не имелось – был он неуживчив и даже вздорен: расстраивался и сходил на нет, если дождь, который он предсказал, ориентируясь на цвет утренних облаков, к вечеру из них так и не проливался. Словно в шутку, сдружились оба Иакова. Теперь они повсюду ходили вместе, что было очень удобно – если кто-то позовет одного, но отзовется другой, не требовалось извиняться – дескать, мне нужен совсем не ты! Варфоломей, человек несколько меланхоличного и вдумчивого склада, любил в свободное время собирать травы и испытывать их настои на своем желудке, который крепостью не отличался, а также мастерить разнообразные притирки для Фомы, чьи конечности болели от спанья на земле и утренних сквозняков, которые, словно кинжалы, пронзали его тело. С огнем Варфоломей был явно не в ладах, в отличие от Андрея, который назначил самого себя поваром и мастерски, в несколько мгновений, разжигал костер (Иоанн в достаточном количестве поставлял ему кремни и хворост).

Но иногда они ссорились, хотя и не сильно: допустим, Варфоломею требовался огонь для заварки его трав, а Андрей задумывал запечь на костре целую большую рыбину, обернутую листьями, и одного костра им явно не хватало. Главная трапеза обычно происходила на закате, и состояла она из рыбы, трав, оливок, фиг и хлеба – все это запивалось водой. Завтракали же обычно засушенным хлебом. Поскольку весь день они проводили на ногах, в дороге, то время от времени им попадались свободно растущие на кустах фрукты и ягоды. Можно было пожевать сорванный в поле колосок или сочный лист стоящего при дороге дерева. Иногда благодарные родственники людей, чьи недомогания Иисусу удавалось излечить, наделяли их на дорогу ломтями холодной баранины, хлебом, а то и мехом вина, а время от времени их привечали и за столом, где еду приносили и уносили хорошо вышколенные слуги.

Иоанн, обладавший голосом громким (и иногда его голос бывал востребован), но изящный и хрупкий телосложением, хотя и не был особо отмечен Иисусом, чаще других шел с ним бок о бок, приводил в порядок его одежду, старался развеселить в минуты печали и успокоить в моменты, когда гнев овладевал учителем. Правда, Иисус, скажем справедливости ради, никак не выказывал к Иоанну особого расположения. Хотя однажды ночью, во сне, он несколько раз громко позвал Иоанна, причем в голосе его звучали горечь и отчаяние. Проснулся не только Иоанн, но и прочие ученики, за исключением Малыша Иакова, который обычно спал как убитый, да Варфоломея, который вообще не спал, а потягивал холодный целебный настой, желая помочь своему желудку в его борьбе со змееголовом, которого Андрей поджарил им на ужин. Иоанн подошел к Иисусу, тронул его за рукав и сказал:

– Иоанн здесь, учитель! Что случилось?

Иисус взглянул на ученика так, словно видел его впервые в жизни, после чего глубоко вздохнул и сказал:

– Другой Иоанн, не ты. Ложитесь, я должен помолиться.

Глава 6

Стол, за которым восседал праздновавший свой день рождения тетрарх, ломился от роскошных яств. Были здесь языки жаворонков в коричном меду, павлиньи мозги, припущенные в мяте и шафране, мясо ягнят, прожаренное на горячих камнях до такой степени мягкости, что кусочек легко отделялся от целой части нежным движением пальцев, голуби, приготовленные в сиропе и яичном желтке, и все это подавалось на серебряных блюдах вместе с ароматными финиками, изюмом и айвой, с блинами, фруктовыми тортами и желе. Ирод, набивая желудок едой и запивая съеденное изысканными винами, глупо улыбался, глядя на глотателей огня, египетских борцов и танцоров-акробатов. Иродиада, как истинная царица, восседала по правую руку от него, а маленькая Саломея ластилась слева. Ирод был искренне тронут; по крайней мере, в чреслах его шевельнулась некая память о прошлой силе. Девушка была в шелках, и от нее исходил аромат арабских духов, которыми пользовалась ее мать.

Ирод сказал:

– Ты пугаешь меня своей красотой, дитя мое. Жаль, что день рождения только раз в году!

– А что, если я станцую для тебя танец, который ты уже давно просишь станцевать? – спросила Саломея.

– Ни один царь не пожелал бы большего, о, сводящая меня с ума чаровница! – отозвался Ирод. – Но ты ведь шутишь, не так ли?

– А что я за это получу? – продолжала Саломея.

Кое-кто из гостей фыркнул, а кто-то вполголоса сказал:

– Ох уж эти женщины! Никогда и ничего не делают бескорыстно.

И пролил несколько капель вина на свою голубую бороду.

– Все что угодно, но за кое-что, – ответил Саломее Ирод, пытаясь понять, что он все-таки сказал. – Все, что пожелаешь, дитя мое. В пределах разумного, конечно!

– Вы сказали все что угодно, ваше величество! – смеясь, проговорил один из гостей. – Мы это запомним.

– Музыка! – провозгласил Ирод. – Царевна танцует.

Оркестр состоял из трех флейт разной величины и тембра, заунывно гудящей волынки, шалмея, шести небольших колокольчиков разной высоты тона, большого и малого гонга, двенадцатиструнной арфы и пары кастаньет. Музыканты были на высоте – словно не импровизировали, а исполняли заранее отрепетированную мелодию, где переплетались две темы, в начале заявленные флейтами и подхваченные шалмеем и гонгами, а затем рассыпались на семь различных вариаций, исполненных разными комбинациями инструментов, причем с постепенным возрастанием темпа – так, что к концу композиции весь оркестр во всей своей мощи сливался в фантастическом по своей скорости финале. В самом начале импровизации, когда первая флейта лишь мягко наметила мелодию, Саломея встала и, слегка поигрывая бедрами и обнаженными руками, принялась просто покачиваться, как молодое деревце на ветру. Началась первая вариация, и вот она уже поплыла над полом пиршественного зала. Вариация подошла к финалу, и первое шелковое покрывало из семи мягко соскользнуло к ногам царевны.

– Понятно! – сказал голубобородый гость. – Остальное можно предсказать.

– Нечто подобное, – отозвался его сосед, – я видел в Александрии.

– Помолчите! – оборвал их Ирод.

От внимательно наблюдавшей Иродиады не ускользнуло то, как участилось дыхание тетрарха. В конце второй вариации Саломея сбросила и второе покрывало, обнажив ноги от колен до ступней, а также оголив часть живота, где слегка топорщился аккуратный пупок. Чтобы дать царевне время подготовиться к продолжению спектакля, гонги и барабаны в финале третьей вариации потянули свою партию чуть дольше, чем предполагалось, и теперь Саломея предстала перед Иродом обнаженной от бедер и ниже. В этот момент уже не только Иродиада, но и все присутствующие в зале повернулись к царю, в такт музыке переводя взгляд с танцовщицы на Ирода и обратно, наблюдая за тем, как он, почти задыхаясь, покрывается испариной, как глаза его, безумно сверкая, едва не вылезают из орбит, а оскаленный рот влажно блестит. В конце четвертой вариации девушка сбросила очередное шелковое покрывало; тонкая ткань, скрывавшаяся под ним, была, казалось, единственным укрытием для ее маленькой упругой груди со слегка топорщащимися сосками и темным мыском, который прятался в самом низу живота под легкими волнами шелка. В конце пятой вариации Ирод без сил забился в глубь своего кресла, в конце шестой он уже едва не терял сознание от овладевшего им экстаза. Саломея же прервала свой танец и, уставив на тетрарха огромные черные глаза, спросила, прерывисто дыша:

– Ты сказал – все что угодно, так?

– Именно, дитя мое! – ответил Ирод, не отводя взгляда от кроваво-красного рта Саломеи.

– Моя мать скажет, что мне нужно, – кивнула девушка и вернулась к танцу.

Последняя вариация длилась дольше, чем предыдущие, из-за изощренных мелизмов, на которые рассыпались партии флейт и шалмея. Саломея неподвижно застыла перед царем в провокационной позе, и теперь лишь один слой шелка скрывал ее тайны от взора Ирода. В этот момент Иродиада склонилась к мужу и что-то прошептала.

– Нет! Нет! – воскликнул он.

И тут же, почувствовав, как сладкий спазм ритмично сдавливает его чресла, застонал:

– О, да!

Последнее покрывало соскользнуло на пол. Ирод тяжело, прерывисто дышал, и звук его дыхания не могли заглушить раздавшиеся аплодисменты. Гости выкрикивали имя девушки. Ирод, переводя дыхание, присоединился к ним. Иродиада подошла к дочери, поцеловала и завернула ее влажное тело в алый плащ.

– Теперь я объясню, что я имел в виду, сказав да, – произнес Ирод.

Среди гостей поднялся ропот, впрочем, негромкий.

– Должен вам сообщить, что я освободил Иоанна в честь своего дня рождения. Как жест милосердия. И теперь он – свободный человек. И мне его не достать. – И, повернувшись к Иродиаде, которая, горя глазами, приблизилась к нему, сказал: – Вам, кстати, тоже. Умно, правда?

– Но ты же обещал! – воскликнула Иродиада. – Ты дал царское слово! Теперь все трубы и все барабаны должны возвестить, что слово царя – это пустой звук и Ирод не выполняет того, что обещает!

– Мое да было исключительно теоретическим, – проговорил Ирод уже спокойно. – И я от него не отказываюсь. Но превратить мое да в дело – это я оставляю тебе. Сделай это сама, если сможешь.

– Я уже подготовила царский указ. Дело лишь за подписью и печатью.

– И, я думаю, есть уже и всадники, а у одного в мешке припасен острый топор, так? Но ты знаешь, как бы быстро они ни скакали, они все равно опоздают.

Быстрому продвижению Иоанна к границам Галилеи препятствовали толпы местных жителей, которые выходили, чтобы поприветствовать пророка, а заодно и принять из его рук крещение. Конвой медленно тащился по залитой солнцем каменистой равнине, когда его капитан, который восхищался Иоанном гораздо больше, чем рисковал показать, заметил за спиной облако пыли, из которого вскоре вынырнул всадник на взмыленной лошади. Всадник поравнялся с конвоем и протянул капитану свиток, перевитый лентой. Капитан развернул свиток.

– Не может быть! – воскликнул он. – Это какая-то ошибка!

– Никакой ошибки! – заявил всадник. – Вот тебе и подпись, а вот и печать.

И, склонившись к седельной сумке, всадник достал и принялся разматывать сверток, в котором оказался сверкающий топор.

Увидев топор, Иоанн усмехнулся и, обратившись к конвойным, сказал:

– Вы, господа мои, удивлены больше, чем я. – И, повернувшись к человеку с топором, спросил: – Где нам удобнее будет провести казнь? Здесь, неподалеку, есть плоский камень – отличная плаха!

Усекновение головы Иоанна было произведено в три удара. Голова скатилась в пыль, губы ее разошлись – как бы для последнего слова, но никто его не услышал.

– У меня есть мешок, – сказал всадник. – Мы положим голову туда. Помогите мне, берите ее за волосы. Да, она тяжелее, чем казалось. Я не хочу являться к царю с руками в крови. Отлично! Спасибо!

И всадник устремился назад, к дворцу, оставив конвой один на один с обезглавленным телом. Что с ним делать? В конце концов было решено оставить его на съедение диким зверям и птицам, а самим возвращаться в Иерусалим, по пути придумав какие-нибудь объяснения для последователей Иоанна, которых они встретят по пути и которые, конечно же, будут интересоваться судьбой пророка. И конвой в молчании пошел назад, в город.

Когда задрапированное покрывалом серебряное блюдо внесли в пиршественный зал, кто-то из гостей весело провозгласил:

– Так мы продолжаем? Не знаю, как и быть! В вомиторий [8]поздновато – я уже начал переваривать!

Иродиада проследила, чтобы блюдо поставили в центр стола, и приказала слугам снять покрывало.

Саломея пронзительно закричала. Ирод замахал руками и простонал:

– Убрать это, немедленно!

Подскочил виночерпий и, подхватив блюдо, швырнул в огонь вместе с его содержимым. День рождения закончился.

Книга IV

Глава 1

Была в Израиле немалая группа людей, которые полагали себя последователями Иоанна, хотя сам пророк таковыми их не считал, ибо они совершенно неверно понимали его учение – как его суть, так и цели. Звались эти люди зелотами – оттого, вероятно, что зело ревниво желали Израилю освобождения от римского ига и по какой-то причине решили, что слова Иоанна о подготовке путей для того, кто идет за ним, а также сам обряд крещения направлены против государства. Поскольку царь Ирод и Галилея слились для них в одну сущность, гневные обвинения в прелюбодеянии, с которыми обрушивался Иоанн на царя и царицу, обрели для зелотов вполне политический смысл, но, как все политически мыслящие люди, они излишне упрощали дело, ибо мало понимали в том, что относится к личностным приоритетам человека, а также к человеческой природе как таковой.

Пятеро из этих зелотов стояли среди более умеренных последователей Иоанна в том самом месте, где голову пророка отделили от тела, а то, что осталось от последнего, они только что предали земле. Имена зелотов были Иоиль, Симон, Амос, Даниил и Саул. Занимались они ремеслом и торговлей, и, если бы им объяснили суть их взглядов, они немало бы удивились тому, что их желание превратить Израиль в свободную святую землю отдает фарисейством.

Иоиль зло проворчал:

– Его голова была отсечена, словно голова кролика, замотана в кровавый мешок и стала подарком для какой-то танцовщицы! Мы должны действовать. Что-то предпринять. Нужны какие-то действия.

Если в словах Иоиля и содержалась логика, то почти незаметная.

– Мы обязаны отомстить за смерть нашего вождя, – сказал Амос. – Но, чтобы отомстить за смерть вождя, мы должны иметь вождя!

– Политика не может быть основана на желании отомстить, – покачал головой Даниил. – Да и сам Иоанн не считал себя нашим вождем. Он говорил, что готовит пути для того, кто идет за ним.

– Убийство Ирода Антипатра станет нашей местью, – вновь проворчал Иоиль. – И здесь не нужно собирать военных советов. Идемте и сделаем это, пока люди в Галилее и за ее пределами чувствуют запах крови пророка Иоанна. Никто не станет защищать царя. Он настолько погряз в грехе, что его слуги совершают по десять омовений на дню, чтобы очиститься и смыть с кожи запах крови.

– Ну, убьем мы тетрарха, – сказал Даниил, – и кто в этом случае займет его место? А я скажу вам кто. Этот безликий тип, которого прислал сюда Тиберий. Прокуратор, как они его называют. И история Иудеи повторится с начала и до конца!

– Что бы мы ни сделали, этим мы объявим войну Римской империи.

– Ничего подобного, – отозвался Иоиль. – Не всей империи, а лишь сотне-другой римских солдат, которые зевают от скуки в этой забытой Богом провинции. Но кое в чем Симон прав. Если поднимется только Галилея, этого будет мало. Весь Израиль, все его провинции должны восстать против тирании.

– Значит, будут военные советы, – сказал Саул. – Арсеналы, стратегии, вожди. Восстанет великий Израиль. Новое царство свободы. Это будет великий союз людей, разорвавших цепи рабства. Во главе с Мессией.

И, с самым свирепым видом поклонившись могиле Иоанна, они двинулись к Мелаху, ближайшему городу. Утренний воздух был свеж, и они наслаждались его сладостью, особенно приятной после возни с разлагающимся телом, высохшей кровью и мухами.

Иоиль прервал молчание и спросил:

– А вы верите в то, что этот, второй, – действительно Мессия? Он же проповедует добро, любовь и все такое, но ни слова не говорит о цепях, которые нужно разорвать.

– И ты думаешь, что Иоанн… – начал было Саул, но печаль овладела им при упоминании имени пророка и, повернувшись к безымянному могильному холмику, он проговорил:

– Отдыхай с миром, Иоанн. Хотя кровь твоя и взывает к мести, пусть душа твоя пребывает в мире и покое.

После чего, повернувшись к спутникам, он продолжил:

– Так ты думаешь, что Иоанн ошибался?

– Он очень неясно выражался, хотя это, наверное, было правильно, – отозвался Иоиль. – Не хотел выдавать того, кто шел за ним следом. Ирод же – хитрая лиса, а его мстительная жена, с которой он живет в грехе…

Воцарилась тишина. Они постепенно приближались к городу. Наконец Симон сказал:

– А ты подойди к нему и спроси. Вреда не будет.

– Спи с миром, Иоанн! – повторил Саул, вновь охваченный приступом печали. – Спи, да не потревожит тебя шум битвы.

– Но битвы-то и нет, – покачал головой Иоиль. – По крайней мере, пока.

Тем временем Иисус проповедовал добро и любовь, но совсем не теми словами и не с той интонацией, которые, как правило, ассоциируются с этими понятиями. На центральной площади Нахаша он, обращаясь к скалящим зубы фарисеям, громогласно возвещал:

– Вы, фарисеи и книжники, омываете руки свои, а ушами своими не слышите. Но разве воск и земля способны заглушить голос рассудка? Малыш Иаков! Перестань хмуриться и сжимать кулаки. Ни силой, ни здравым смыслом их не победить. Но есть здесь и другие, слава Создателю, в которых не угас дух и которые не так связаны буквой закона. К этим я взываю: слушайте! Какая заповедь главнейшая из всех заповедей? Ответ известен всем, и даже фарисеям. Это – возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею и всем разумением твоим! Но, слушайте меня внимательно! К этой заповеди мы добавим кое-что еще, что диктуют нам природа и разум, ибо, если мы любим Создателя, мы обязаны возлюбить и созданное им. Поэтому вторая заповедь такова: возлюби ближнего твоего, как самого себя.

И был там среди скалящих зубы и ехидно хихикающих один молодой фарисей, которому совсем не казалось разумным смеяться над дородным проповедником и называть его глупцом. В проповеди Иисуса он нашел то, что греки называют логикой и здравым смыслом. И вопрос свой он задал не для того, чтобы поиздеваться над проповедником.

– А кого же мне считать ближним своим? – спросил он. – Ирода, царя Галилеи? Или Тиберия, императора великого Рима? А может, тех сирийцев, что ненавидят нас лютой ненавистью? Или жителей Самарии, которых не любим мы, потому что не принадлежат они к нашему племени и не верят в Бога истинного?

Звали молодого человека Иуда Искариот.

– Хороший вопрос и хорошо задан, – улыбнулся Иисус. – И ответ на первый взгляд напрашивается такой: это тот, кто близок мне по крови, по родству, по языку, по обычаям да по вере моей. Но истинный ответ ты услышишь в притче, хотя лучше будет, если эта притча явится твоему слуху в форме песни. Ты говорил о Самарии, жители которой нам чужие, поскольку не разделяют нашей веры. Лучшего примера нам не найти!

Иисус кивнул Филиппу, Фаддей сыграл вступление, и Филипп, подстроившись к мелодии, запел:

В столице жил купец один,

Он торговал повсюду честно,

Был слугам добрый господин,

Таких все любят, как известно.

Поехал раз на рынок он,

Повозка – полная товару.

Он вез его в Иерихон,

Но повстречал лихую пару.

Товар разграблен, кровь – рекой!

Лежит бедняга на дороге.

Он еле шевелит рукой

И от проезжих ждет подмоги.

Священник мимо проезжал,

Увидев – тот в крови измазан,

Поп ухмыльнулся и сказал:

«Всяк сам себя спасать обязан!»

А следом проезжал левит,

Что проповедует Писанье,

И видит – человек лежит,

В нем еле теплится дыханье.

Левит лишь голову склонил:

«Пришел тебе б я на подмогу,

Да нет ни времени, ни сил —

Все силы отдаю я Богу».

Стонал ограбленный купец.

Настолько сильно был он ранен,

Что думал – все, пришел конец!

Но мимо ехал самарянин.

Он раны бедному промыл,

Бальзамом обработал чисто,

Его потери оплатил

Он совершенно бескорыстно.

Так кто нам ближний – тот левит,

Что только в книгах видит Бога?

Иль пастырь – складно говорит,

Но не придет к нам на подмогу?

Всех ближе к человеку тот,

Кто ради ближнего живет.

– Что еще могу я сказать, – проговорил Иисус. – Конечно, не так красиво, как это сделал Филипп, но скажу: не судите человека по тому, к какому народу, сословию или вере он принадлежит. Судите его по тому, что у него в сердце. И, если сердцем своим он ожесточен против нас, склоните его на свою сторону силой любви. Да, любви! Вы можете смеяться…

И, действительно, в толпе оказалась парочка молодых недоумков, которая хихикала над словами Иисуса.

– Вы можете смеяться, – продолжал он между тем, – но я говорю вам вновь и вновь: любите врагов своих. Делайте добро тем, кто делает вам зло. Это непросто, но мы должны этому научиться. И помните: начало всякой любви – это умение прощать.

– Значит, – сказал Иуда Искариот, – если разбойник ограбит меня, я должен ему это простить? И если он перережет горло моему сыну, я тоже должен его простить? И должен его простить в том случае, если он вонзит свой кинжал в меня?

– Ты многому научился, и хорошо ведешь спор, – улыбнулся Иисус. – Но я скажу больше. Сначала спрошу: сколько раз я должен простить обидчику то, что он мне сделал? Вы скажете – до семи раз. Я же говорю: прощайте обидчику своему семьдесят раз по семь. И если не научитесь вы прощать обидчиков своих всем сердцем вашим, Небесный Отец ввергнет вас в муки адские и тьму кромешную.

Иисус говорил с мягкостью в голосе, которую его ученики сочли неподобающей. Иуда же Искариот сказал:

– Когда тебе это удобно, ты говоришь голосом старого закона.

Иисус же улыбнулся и проговорил:

– Я говорю языком, вам понятным. Слова же мои означают вот что: того, кто не научится любить, не полюбит и Отец наш Небесный. А это и будет для него и горчайшая из мук, и тьма кромешная.

Наивно было предполагать, что слова Иисуса что-то изменят в огрубевших сердцах фарисеев, но один человек, который не принадлежал к фарисеям, достаточно ловкий купец, еще и вполне довольный своими делами, одобрительно говорил о проповеднике из Назарета. Причем говорил он это в месте, которое сам Иисус счел бы вполне подходящим для разговоров о том, что он нес людям. Это был дурной славы дом в том же Нахаше, где Элиу, как звали этого человека, развлекался с красоткой из Магдалы по имени Мария. И вот, откинувшись на подушки, чтобы перевести дыхание, он сказал:

– Тут у тебя в городе завелся дружок.

– У меня нет никаких друзей, – ответила Мария.

– Это проповедник, которого зовут Иисус, – объяснил Элиу. – Он говорит о том, что нужно прощать грехи. Прощать разврат? Да, говорит он, прощайте. Грехи плоти ужасны, сказал кто-то из фарисеев. А он ему: грехи плоти – ничто по сравнению с грехом, который мы носим в душе своей. Тебе нравится то, что он говорит, киска?

– Мужчина всегда простит мужчину, – покачала головой Мария. – А вот грехи женской плоти – это совсем другое дело.

– У него все не так. Прелюбодеяние? Ничего страшного! Это не грех. Муж и жена – одна плоть. Фарисеям все это страшно не понравилось. Ворчали. А он кого хочешь удивит! С ним всегда так!

– Всегда? Ты что, часто его видишь?

– А его трудно не увидеть! – сказал Элиу, надевая халат. – Я же мотаюсь тут по делу. И по городам, и по деревням. И куда ни приедешь – он уже там. Сидит себе на площади, что-нибудь ест и пьет, а вокруг воры, грабители и, если простишь меня за это словечко, блудницы. И еще сборщики податей. А если кто-то начинает возмущаться, он всех посылает подальше. Праведники в нем, говорит он, не нуждаются. Он нужен грешникам. И ему нужны грешники. Так что, моя хорошая, этот человек – как раз для тебя. Он поможет тебе разом со всем покончить.

– Покончить с этим? – спросила Мария, обводя взглядом убогое убранство комнатки, в которой жила.

– Понимаю, что ты имеешь в виду, – кивнул Элиу и, похлопав себя по складкам халата, огляделся – не оставил ли он здесь чего лишнего.

Мария отвернулась.

– Ну, я пошел, – сказал Элиу. – Жена ждет. Муж и жена – одна плоть. Правда, не уверен, что мне это по душе.

– А у него есть жена? – спросила Мария.

– У него? Он пожертвовал жизнью плоти ради Царствия Небесного. Я же сказал – он кого хочешь способен удивить.

Он смачно поцеловал Марию и, уже выходя, спросил:

– На следующей неделе в это же время, хорошо?

Оставшись одна, Мария почувствовала, насколько она внутренне опустошена. Начался Шаббат. Придется подчиниться закону, данному Моисеем, и пока отказаться от работы – о чем бы ни просил этот толстячок.

В самый полдень Шаббата Иисус с учениками шел по пшеничному полю. Пшеница уже созрела, Иисус срывал колосья и, очистив зерно от чешуек, отправлял в рот. Ученики следовали его примеру. Перейдя поле, они вышли на дорогу, ведущую в Марад, и столкнулись с парочкой фарисеев в праздничных одеждах. Те стояли и хмурились, глядя на приближающегося Иисуса. Один из фарисеев, по имени Иезекиль, строго спросил:

– Ты что, потерял счет дням? Нынче же Шаббат! Ты рвешь колосья в великий праздник – точно так же, как это делали грешники, которых Моисей велел забросать камнями! Читайте Писание – все вы!

– Сами читайте Писание! – резко ответил фарисеям Иисус. – Что делал Давид, когда бывал голоден? Он входил в дом Божий и ел хлебы предложения, которых не должно было есть ни ему, ни бывшим с ним, а только одним священникам. И тем не менее Господь не поразил его за это. И помните, вы, змеи: не человек создан для субботы, а суббота для человека!

И пошел прочь, сопровождаемый учениками, и некоторые из них, не удержавшись, стали корчить рожи фарисеям, а Фома еще и изрек:

– Ну как, сплетники ученые, есть что ответить?

Иезекиль, который знал, что Иисус направляется в синагогу, мрачно посмотрел ему вослед.

– Вот именно на этом он и погорит, – сказал он. – На святотатстве. Придет в Иерусалим – там-то его и сожрут.

– Он направляется в Иерусалим?

– Говорят! Конечно, мы могли бы покончить с ним и здесь. Побили бы камнями как богохульника. Нам ведь не впервой.

– Свидетелей маловато. Эти, те, что с ним, против него не пойдут… Подожди! А как там Натан?

– А что Натан?

– Ну как что!

И Иезекиль склонился в три погибели, изображая горбуна.

– А, Натан… – понимающе протянул второй фарисей. – Понимаю, к чему ты клонишь…

Мария Магдалина пришла в Марад, в синагогу, чтобы послушать проповедь Иисуса. Укрывшись под покрывалом, она прошла в галерею для женщин и принялась слушать проповедника, который, кроме всего прочего, сказал:

– Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить. Мера за меру. И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?

Был там и Иуда Искариот, который одобрительно улыбался словам Иисуса. Между тем тот продолжал:

– Лицемер! Вынь прежде бревно из твоего глаза и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего. Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам. И если вы спросите, когда это будет, я отвечу: ныне!

В этот момент, очень удачно рассчитанный, в дверях синагоги появился горбун по имени Натан, подталкиваемый фарисеями, которых Иисус встретил у пшеничного поля.

– Хочу задать вопрос, учитель! – гнусаво прохрипел горбун.

Все повернулись, чтобы получше рассмотреть вошедшего. Большего урода представить было трудно. Согнут в три погибели, левая нога торчит из таза под таким углом, что невозможно ходить, правая рука раз и навсегда вздернута в римском салюте, нос покрыт огромными бородавками, а на правой щеке пухнет отвратительный жировик. Иисус же посмотрел на него без всякого сочувствия, ибо не было у этого калеки того, что обычный человек приобретает, когда сваливаются на него физические немощи, ясного и умудренного страданием взгляда, обнажающего чистоту души.

И сказал Иисус:

– Сегодня, как мне напомнили, Шаббат, и никто не имеет права работать. И врач закрывает свою лечебницу, и врачеватель бросает врачевать, пока не начнется неделя, законом отданная труду. Но я спрошу вас: а законно ли в Шаббат творить добро или же это незаконно? И вижу я, что ни один из фарисеев не собирается отвечать на мой вопрос. Тогда слушайте! Предположим, кто-то из вас имеет осла или быка, и тот в Шаббат упадет в колодец. Что же вы сделаете? Позволите животному утонуть? Нет! Ни один из вас даже не задумается, а бросится и его вытащит. Сколько же лучше человек осла или быка! И если вы в Шаббат избавляете от страданий животное, то тем более избавьте и человека!

Он повернулся к калеке и произнес:

– А тебе я говорю: выпрямись перед лицом Господа и Сына его! Очистись и будь здоров!

И Натан выпрямился, тело его разогнулось, ноги и руки задвигались, как им положено, жировик на щеке рассосался, и даже бородавки исчезли. Но он не был тому рад, как это ясно видел Иисус, ибо теперь никто не станет выражать ему сочувствия и подкармливать из жалости. Фарисеи же стояли озадаченные, и Иисус обрушился на них всею силой своего голоса:

– Вы, змеи ядовитые! Уже ищете, как получше оправдать свое желание меня уничтожить? Вы слушаете, да не слышите. Креститель Иоанн не ел и не пил, и вы утверждали, что в него вселился дьявол. Я же и ем, и пью, и вы объявляете меня обжорой и пьяницей. Вы видите творение Господне, но заботитесь лишь об омовении рук своих да о соблюдении Шаббата. Кто вы, книжники и фарисеи, как не гробы повапленные, что снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты? Змеи, порождения ехидны! Как убежите вы от осуждения в геенну? Господь шлет вам пророков, а вы бичуете их в своих синагогах и распинаете на крестах за городскими стенами. Как рады вы были, когда голову Иоанна отсекли от тела его, словно голову кролика! Да падет на вас кровь праведных от Авеля, убиенного Каином, до славного сына Захарии…

Сопровождаемый учениками, Иисус вышел из синагоги, а там, в пяти или шести ярдах от входа, с камнями в руках уже стояла толпа, подговоренная фарисеями и готовая дать выход своей злобе. И вот прилетел первый камень, но Малыш Иаков перехватил его на лету и швырнул обратно в толпу, по несчастливой случайности попав в грудь вновь излеченному Натану. Тот застонал.

– Не утруждай себя битвой с ними, – обратился Иисус к ученику. – Придет время жатвы, и зерна будут отделены от плевел. Никто не избегнет суда праведного.

Услышав слова Иисуса, фарисей Иезекиль воскликнул:

– И что же, мы, единственные, кто соблюдает закон, будем брошены в геенну, а блудницы и воры собраны в житницы?

И он указал пальцем на Марию Магдалину, которую, похоже, знал лучше, чем положено богобоязненному фарисею. И в то же время другой человек силой сдернул с Марии покрывало, за которым она прятала свое лицо.

– Их ты будешь собирать в житницы? – не унимался Иезекиль. – Эту грязь и тлен?

Мария не на шутку испугалась. Люди, враждебно настроенные по отношению к Иисусу, но опасающиеся открыто на него напасть, могли найти в ней более легкую добычу, причем женщины в толпе были еще враждебнее, чем мужчины. Но по кивку Иисуса Фаддей и Филипп подошли к Марии и отвели ее за спину учителя, под прикрытие его могучей фигуры. Иисус же сказал ей – громко, чтобы слышала толпа:

– Не бойся, дочь моя! Грехи плоти легко искупить. Но неугасим и свиреп огонь, что ждет грешившего в душе своей.

И, повернувшись, Иисус пошел прочь от толпы, которая так и не рискнула взяться за камни. Мария шла, близко прильнув к Иисусу, остальные последовали за учителем, хотя не все были довольны тем, что с ними теперь странствует блудница. Фома возмущался:

– Теперь нам назад дороги нет. Связаться с таким сбродом!

Симон соглашался с Фомой. Да, теперь уж их мало кто будет уважать. Опасное положение. Стали совсем как зелоты.

Молчали только оба Иакова, шедшие в арьергарде их маленького отряда.

Глава 2

Вечером они стали лагерем у небольшого ручья, и Мария Магдалина упросила Иисуса позволить ей остаться с ними. Иисус ласково разговаривал с ней, и Андрей, собиравший хворост для костра, слышал, как Иисус говорил:

– Не стоит плакать, дочь моя, только оттого, что фарисеи плюют тебе вслед.

– А сами приходят по ночам, – отвечала Мария, – с деньгами и со словами любви на устах.

– Не обращай внимания на то, что говорят тебе эти лицемеры, живущие во власти предрассудков и раздираемые ревностью. Ведь ты – прекраснейшая из дочерей Евы! И если ты хочешь плакать, то плачь по другому поводу. Нельзя вразнос торговать тем, что свято. Нельзя священные сосуды наполнять требухой и выставлять на прокорм собакам. Господу милы объятия любящих, хотя он и отводит очи свои, поскольку даже наш Небесный Отец не считает возможным вмешиваться в дела влюбленных. Но он плачет, когда объятия превращаются в предмет торга. Плачь же и ты.

Но Мария не стала плакать. Вместо этого она сказала:

– А говорят, ты не знаком с объятиями женщины. Это так?

– Кто так говорит, тот не прав, – улыбнулся Иисус. – С другой стороны, какая жена вынесет жизнь спутницы странствующего проповедника?

– Я знаю одну такую, – смело сказала Мария. – И трудности странствий ей вполне по плечу. К тому же одежда на тебе и твоих спутниках оборвалась и пришла в негодность, ее нужно стирать и чинить. А когда вы сами готовите рыбу, то большей частью оставляете ее непроваренной. Вам нужен кто-то, кто бы о вас заботился.

– Да благословит тебя Господь, дочь моя, – сказал Иисус. – Но то, что ты предлагаешь, невозможно. Что скажут люди? Мы знаем, что большинство из живущих глупы и недалеки. Но нам должно избегать некоторых поступков, которые помешали бы нам посеять и взрастить семена нового царства.

– Так мне нельзя с вами?

– Ты можешь следовать нашей дорогой, но не с нами. Мои спутники, в конце концов, мужчины. Каждый день они начинают и заканчивают молитвой. – Иисус улыбнулся и продолжил: – И нельзя вводить их в искушение.

Искушение. Это слово услышал подходивший к Иисусу и Марии Иуда Искариот. Он остановился и, спрятавшись за ствол дерева, стал слушать.

– А те деньги, что я скопила, – спросила Мария, – можно ли считать их грязными?

– Деньги не могут быть ни чистыми, ни грязными, – отозвался Иисус, – ибо не даны им совесть и разумение. И если ты хочешь отдать их бедным, то даже не сомневайся.

– Я не собиралась отдавать их бедным. У меня были другие…

И тут Мария, увидев за деревом край чьей-то одежды, воскликнула в беспокойстве:

– Кто-то нас подслушивает!

А когда Иуда Искариот вышел на открытое место, она, показав на него, проговорила:

– А вот и один из фарисеев, что проклинали меня днем…

– А ночью шептали слова любви? – продолжил Иуда. – Я думаю, не стоит меня звать фарисеем.

– Иди с миром, дочь моя, – сказал Иисус Марии, – мы скоро встретимся.

Мария поцеловала руку Иисуса и отошла, бросив на Иуду сердитый взгляд.

Иисус же, обратившись к нему, спросил:

– Ведь я не в первый раз слышу твой голос, верно?

– Могу я присесть? – спросил Иуда.

Он сел – чисто одетый, стройный, тридцати лет от роду человек с умным взглядом и речью выпускника хорошей иерусалимской школы.

– Голос, который ты слышишь сейчас, – сказал Иуда, – ты слышишь впервые. Я в этом уверен. Но я пришел сюда не задавать вопросы. Всю свою жизнь я и мои лицемерные братья были теми, кого ты назвал гробами повапленными (отличная фраза, да будет мне позволено так говорить), винил в том, что мы только и делаем, что омываем руки перед едой…

– Ничего плохого в этом нет, – перебил Иуду Искариота Иисус, – и, прошу тебя, не нужно избавляться от этой привычки – даже ради меня. Только стоит помнить: Господу не так важны мыло душистое и полотенце пушистое.

– Я использую эти слова в переносном смысле, и ты это понимаешь, – продолжал между тем Иуда Искариот. – Ты можешь обвинять меня в чем угодно. В том, что я вижу лишь форму, но не вижу сути, что скольжу по поверхности, что громко молюсь в синагоге, а в смысл молитвы не вникаю. Но теперь все по-другому. И я прошу – верь мне, меня более не удовлетворяет то, чем я жил раньше. Ты мне веришь?

– Охотно верю, – отозвался Иисус. – Главное, чтобы тебя не слишком удовлетворяло то, что ты отказался от того, что тебя до этого так удовлетворяло. А как добываешь ты хлеб насущный?

– Я служу государству. Читаю и пишу по-еврейски, по-гречески, на латыни. Перевожу бумаги. В нашей стране теперь много разных языков. Ты, верно, заметил, что у меня руки девы, не знакомые ни с плугом, ни с рыболовной сетью. И я не пахал и не ловил рыбу, как это делали твои ученики. Мой отец был богатым человеком, и он говорил: у сына моего никогда не будет на руках мозолей, а в волосах – строительной пыли. Мои деньги позволят ему стать ученым человеком. Так и получилось. Взгляни – перед тобой ученый человек. И ученый человек хочет служить тебе. Но сначала я должен смыть с себя то, что ко мне пристало за эти годы, и попросить прощения.

– Не мне прощать тебя, – сказал Иисус. – Прощает Отец наш Небесный. Но за что ты хочешь попросить прощения?

– Я хочу очиститься. Полностью и окончательно.

И Иуда передернул плечами – так, словно его раздражали одежды, силой наброшенные на его плечи.

– Если ты хочешь очиститься от былого лицемерия, черствости, от грехов тела и духа, то довольно и того, что ты сокрушаешься о прошлом своем в душе своей. Прощение тебе обеспечено, и будущее само о себе позаботится.

– Но у меня есть ощущение, что дело не только в моем личном прошлом.

– Ты имеешь в виду грех Адама? Считаешь себя грешным уже потому, что родился человеком? Все люди несут на себе печать первородного греха, но тяжесть этой ноши мы способны уменьшить, если будем любить друг друга и жить по справедливости.

– Но, будучи рожденным в грехе, я грешен и в будущем своем!

– По-моему, ты слишком себя терзаешь, – улыбнулся Иисус. – Пытаешься отвечать за всех фарисеев. Вот если бы и они так, как ты, беспокоились о грехах своих! Однако уже готов ужин. Хлеб подаяния и рыба, пойманная… Впрочем, идем, и за ужином ты познакомишься со своими новыми братьями.

Глава 3

Некоторые из молодых зелотов, возбужденные смертью Иоанна Крестителя и ставшие необычайно смелыми, решили подорвать силы Царства Галилейского, но все, на что их хватило, было избиение нескольких ничего не значащих чиновников да солдат. То есть, вместо того чтобы напасть на главного повара царской кухни, они напали на поварят. Зато, когда их вели в тюрьму, они очень громко кричали:

– Долой тиранию! Долой притеснения! Смерть убийцам пророка Иоанна, посланника свободы! Царь Ирод – тиран и жалкий лакей Римской империи! Восстань, Израиль!

Более зрелые и умудренные жизнью зелоты не могли одобрить такого поведения. На собрании в доме Иоиля хозяин задал вопрос:

– Кто, вообще, приказал исполнить это? Это же полный идиотизм!

Он имел в виду недавнюю провалившуюся попытку отравления вина, предназначенного для дворцовых слуг.

– Да никто и не приказывал, – отозвался Саул. – Там и приказывать-то некому. Все это, так сказать, спонтанная демонстрация протеста. Решили помахать кинжалами в темноте.

– В том-то и дело, что помахали на свету, – покачал головой Иоиль. – Этих идиотов тащили в тюрьму днем, у всех на глазах, а они еще и орали свою несусветную чушь.

– Терроризм, – медленно проговорил Симон, словно пробовал слово на вкус. – Медленное истощение сил противника.

Он сделал такое лицо, будто проглотил какую-то кислятину, и закончил:

– Да, идиотов не бывает мало.

– Ну что ж, – предложил Иоиль. – Нужно пойти прямо к нему и спросить.

– Всегда можешь рассчитывать на мой совет и помощь, – кивнул Симон.

– Как бы нам только продраться сквозь толпу! – сказал Саул.

– Да уж, – покачал головой Амос. – Это вам не глас вопиющего в пустыне. Он собирает толпы. Чары у него, что ли, какие?

– Да чудеса! – сказал Даниил. – На чудеса толпа идет, как мухи на мед. Египетские фокусы. Он же жил в Египте. Фокусы ему и помогают.

– Я поверю в чудеса, когда сам увижу, – отрезал Иоиль. – Нам же не нужны ни чудеса, ни фокусы. Наши правила: работа, правильное управление и контроль. И мы не можем ждать вечно. Амос, ты пойдешь к нему. И ты, Симон.

– А где его искать? – спросил Симон.

– Да где угодно. Где увидишь толпу – там и он. Время не ждет. Спросите у него.

Тем временем в чашеобразной долине, именуемой Некев, послушать Иисуса собралась огромная толпа. Со дна долины вверх поднимались пологие холмоподобные склоны, и Иисус собирался говорить с одного из них. Назывался этот холм Син, потому что формой своей он напоминал зуб. Количество собравшихся – в рассказах, передающих суть события, – разнится. Кто-то говорит о толпе в тысячу человек, а кто-то – всего о десятке. Одно истинно: для Иисуса не могло быть слишком большой аудитории, и его мощный голос, воздух для которого поставляли, словно могучие меха, его легкие, мог бы без особого напряжения долететь до самых отдаленных уголков страны, и услышал бы его каждый житель Израиля. Говорили, что его слышат даже глухие. Когда он поднимался на холм, за ним по пятам тащились многочисленные просители, которых оттесняли ученики, хотя и сам Иисус мог бы, если бы хотел, отогнать их, громогласно прикрикнув. Но он предпочитал не отгонять этих слепней, как называл просителей Фома, и время от времени останавливался, прислушивался к просьбе с видом либо сочувствующим, либо ироническим, после чего-либо давал совет, либо благословлял. На полпути же к вершине холма его догнал молодой человек, богато одетый, который, борясь с мускулистым Малышом Иаковом, прокричал:

– Учитель! Одно лишь слово!

– Ты не принадлежишь к народу Палестины, – повернулся к нему Иисус. – Здесь так не говорят. Откуда ты, сын мой?

– Я грек, – отвечал молодой человек. – Сын греческого купца.

– Вы видите, дети мои, – улыбнулся Иисус, повернувшись к ученикам, – что слово мое доходит и до язычников. И, вновь повернувшись к молодому греку, спросил:

– Так что ты хочешь от меня услышать?

– Учитель! Что должно сделать, чтобы сподобиться Царства?

Иисус ответил быстро, но с некой усталостью в голосе:

– Ты должен возлюбить Бога всеми силами души своей и своего сердца. Ты должен возлюбить ближнего своего как самого себя.

– Все это я пытаюсь делать, – сказал молодой человек. – Но что еще?

– Ты должен продать все, что имеешь: земли, дома, лошадей, золотые и серебряные украшения, свои роскошные одежды. А вырученные деньги отдать бедным.

Украшения на одеждах молодого человека сверкали на солнце. Видно было, как сильно раздирают его сомнения.

– Это легко говорить, – сказал он. – Очень легко… Но, ты не поймешь… Особенно это легко бедняку, который ничего не имеет.

– Сын мой, – сказал Иисус твердо. – Ты – грек. Позволь мне сказать тебе кое-что на твоем языке.

И Иисус произнес:

– Евкопотерон эстин камеллон диа трупематос рафидос ейселтейн и плоузион ейс тин басилейан тоу Теу.

Казалось, что молодого человека с силой ударили по лицу. Все ученики, за исключением Иуды Искариота, стояли в недоумении. Симон же спросил:

– Что ты сказал, учитель? Мы не понимаем эти иностранные языки.

– Переведи им, – сказал Иисус, обращаясь к Иуде Искариоту. – Все переведи.

Иуда перевел как смог.

– Легче… а камеллон – это веревка или верблюд, учитель? Я не вполне разобрал то, как ты произнес это слово.

Иисус же улыбнулся:

– Легче кое-чему пройти сквозь игольное ушко, – сказал он, – чем богатому войти в Царствие Небесное.

И дальше – в том же духе. Матфей стал беззастенчиво трясти своим мешком с мелочью перед носом молодого человека, слезы на лице которого сияли ярче украшений на его одеждах.

– Пожертвуй пару монет, господин мой, – говорил бывший мытарь, – для бедных.

Молодой человек, похоже, его не слышал.

На склоне холма стояла группа молодых финиковых деревьев, под которыми сидели три женщины. Одной из женщин оказалась Мария Магдалина, а двух других звали Рашель и Элисеба. Обе были не замужем, и вид имели самый строгий. Они принесли подарок для Иисуса – хитон, богатое одеяние, напоминающее одеяние священника, сотканное так искусно, что на нем не было швов.

– Господин наш! Мы сделали это для тебя. И мы боялись, что не успеем до твоего ухода в Иерусалим.

– Кто вам сказал, что я собираюсь в Иерусалим? – спросил Иисус.

– А разве это не так? – спросила Элисеба. – Ты же должен приобщить Иерусалим к славе Царствия Небесного! А это – подобающая случаю одежда. Взгляни – этот хитон без швов.

Подошел Фома и принялся пристально разглядывать хитон.

– Действительно, – сказал он, – швов нет. Вложено много труда. И стоит немалых денег.

– Да, – кивнула Элисеба. – В таком одеянии можно проповедовать Царствие Небесное.

– Священника священником делает не облачение, – сказал Иисус. – И тем не менее спасибо за вашу любовь и доброту! Должно быть, он дорого вам обошелся. Тонкая работа.

И Иисус пощупал ткань.

– Нам предложили хорошие деньги, – начала было Рашель, но запнулась, встретившись глазами с сердитым взглядом Марии Магдалины. – В конце концов, мы бедные женщины…

Все переглянулись. До такого они еще не доходили! Одеяние священника, сотканное на деньги падшей женщины! Это уже похоже на святотатство! Ну что ж, этого следовало ожидать.

Симон прервал общее молчание словами:

– Собралось множество народа, учитель! Лучше бы тебе выглядеть перед ними поприличнее. Старый хитон износился. Здесь – дыра, а здесь – еще одна. Если совсем порвется, будет нехорошо. Укройся за этим деревом и переоденься.

Иисус сдался уговорам и через мгновение показал ученикам образец соблюдения приличий.

– Слишком чистый, – кивнул Симон. – Но через пару дней все придет в норму. И в плечах узковат, как мне кажется. Но ничего – растянется.

Перед тем как обратиться к собравшейся толпе, Иисус говорил с учениками о том, что они не вполне поняли.

– Святые числа Господни, – произнес Иисус. – Каковы они? Некоторые говорят, это число три, некоторые – семь, а другие – десять. Но никто не говорит о цифре восемь, хотя именно эта цифра лежит в основании творения Господа. Во время творения влаги земной два духа воздуха стали единой сущностью и слились воедино в вечном танце восьмерки.

Ученики смотрели на Иисуса с непониманием, но глубоким почтением – даже Иуда Искариот и Иоанн, обладавшие немалыми познаниями.

– Не обращайте внимания, – сказал Иисус. – Забудьте то, что я сказал. Просто мне нужно ввести в свою проповедь число восемь.

При первых звуках мощного голоса, поднявшегося над долиной, зелоты Амос и Симон, последнего из которых для ясности мы так и станем называть – Симон-зелот, – одобрительно закивали. Да, человек с таким голосом не может не пользоваться уважением!

Иисус же произнес:

– Говорить же я буду о блаженных, о тех, кому принадлежит Царствие Небесное. А блаженные, подобно армии, составляют дружины, число которым – восемь. И дружина здесь – лучшее слово, поскольку напоминает о дружбе и братстве. Так вот: блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное. Блаженны плачущие, ибо они утешатся. Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю. Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся. Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут. Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят. Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими. Блаженны изгнанные за правду, ибо и их есть Царство Небесное. Блаженны вы, когда сильные мира сего будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить о вас и про вас. И это будет ложь, ибо, если вы принадлежите Царству, то всякое зло, направленное на вас, оборачивается ложью. Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах. И пророков гнали и преследовали, и на них клеветали…

Шум и ропот поднялись над долиной. Зелоты, стоявшие в толпе, одобрительно кивали. Как они понимали, Иисус только что говорил о пророке, с кем были все их мысли, и которого только что гнали, преследовали, которого оклеветали, а еще и убили.

– И убивали! – поднял голос один из зелотов. – Убили и голову отсекли как кролику.

– Возрадуйтесь, говорю я вам, – между тем сказал Иисус. – Ибо ваше есть Царствие Небесное.

Потом он говорил еще, но не слишком долго, ибо есть пределы тому, сколь много способен постичь неподготовленный ум, но ни разу во время всей его проповеди ни его голос не дрогнул, ни слова не застряли в горле. И, когда он говорил о награде, которую получат терпеливые и кроткие, никто и подумать не смел, что он говорит о собственной слабости и ее предлагает в качестве примера добродетели. Нет, никогда еще местные холмы не оглашались голосом столь звучным и громким! Никогда столь мощное тело не вздымало здесь к небесам руки свои – и могучие, и нежно любящие одновременно. Перед людьми стоял человек столь сильный, что он смог бы в один присест съесть овцу и, выйдя на поединок, победить свирепого льва – мощный, как Самсон, и тем не менее лишенный Самсоновой глупости, он проповедовал кротость и любовь.

В один из моментов проповеди своей он говорил:

– Я не хочу сказать, что вы обязаны, не задумываясь, сразу же изливать любовь свою на людей, любви недостойных. Нет, любовь – искусство, которым мужчины и женщины должны овладеть, как я в юности овладел ремеслом плотника. Любовь – это инструмент, с помощью которого мы шлифуем, делаем мягкими и способными к дружбе сердца врагов наших – как шлифует и полирует плотник поверхность суковатой шершавой доски. Злоба порождает только злобу. Если кто-то, по злобе своей, ударит вас в правую щеку, не торопитесь дать сдачи. Подставьте ему левую. Этим вы его озадачите и заставите задуматься. Он узнает от вас, как ему вести себя впредь, когда кто-то попытается напасть на него и нанести удар. Чем больше в мире любви, тем шире границы Царствия Небесного.

Иисус рассказывал истории, притчи, формулировал непростые вопросы и тут же на них отвечал, был и ласковым, и твердым. В конце проповеди ученики окружили его плотным кольцом, чтобы слушатели, понуждаемые к тому любовью, не смогли подобраться к учителю и оторвать на память хотя бы по лоскуту от его хитона. Зелоты не принадлежали ни к тем, кто кричал, ни к тем, кто порывался пробиться к Иисусу. Они терпеливо ждали.

Симон-зелот и Амос прождали целый день. Им требовалось узнать, где Иисус с учениками встанут лагерем на ночь, и они это узнали. Иисус со своими спутниками устроился в поросшей кустарником лощине неподалеку от маленькой речки под названием Бимхирут, рядом с деревенькой, которую все звали Мелучлах, хотя на самом деле у нее было совсем другое имя. Симон и Амос вышли к лагерю поздно вечером, когда вся компания ужинала рыбой, хлебом и оливками.

Симон сказал:

– Нас зовут зелотами. Я объясню, что значит это слово, а также расскажу о том, что мы пытаемся делать.

– Что мы должны делать, – поправил его Амос.

– Я знаю, – проговорил Иисус, губами освобождая рыбную кость от мяса.

Он покончил с едой и вытер пальцы о край нового хитона, после чего сказал:

– Вы хотите покончить с рабством, в котором держат народ Израиля продажные правители, изгнать чужеземца и построить сильное государство с небесным царем во главе.

– Отлично сказано, – одобрительно кивнул Симон-зелот. – Иного мы и не ожидали. Но есть одно уточнение: во главе с Мессией. А теперь скажи нам: ты – Мессия?

– Я проповедую Царство, – ответил Иисус. – Но я знаю, что это не то царство, о котором думаете вы и ваши последователи. Вы собираетесь добиться всего простым ударом топора. Вы желаете, чтобы за осенью моментально шла весна. Вам нужно все и сразу. Но не во власти человека торопить природу, и за посевом не сразу следует жатва. Нужно время.

– Ты выражаешься не слишком понятно, – сказал Амос.

Симон же возразил:

– Напротив! То, что он говорит, даже слишком понятно. Но, господин мой, ты ошибаешься: мы не собираемся все решать одним махом. Нам нужно время на подготовку, и…

– Послушайте! – перебил зелота Иисус. – Если я должен занять трон Израиля, то я, как это предполагается, должен сперва уничтожить своих врагов. Убить их, верно?

Его собеседники закивали.

– Но ведь я проповедую любовь к врагам. Разве можно одновременно и любить, и убивать? Вы можете сказать – ну, тогда победи врагов своих любовью! Но я по лицам вашим вижу, что вам совсем не хочется так говорить.

– Как мы поняли, – проговорил Симон-зелот, – когда ты говорил о любви к врагам, это было в переносном смысле. Разве не так?

– Да нет, – отозвался Иисус. – Я имел это в виду вполне буквально. Что же до победы над врагами с помощью любви, то это долгое и трудное дело. Все равно что выращивать дерево из семечка. Но давайте поговорим об этом позже, если вам будет интересно. Теперь же слушайте, что я думаю о природе земной власти. Земная власть есть земная власть, и здесь мало что зависит от человека. Допустим, вы свергаете тирана и сажаете на его место самого добропорядочного из людей. Но обязательно получится так, что этот добропорядочный человек сам станет тираном. Такова уж природа земной власти. Люди изменятся не потому, что изменится устройство государства. Изменения должны произойти в самом человеке.

– Люди не меняются, – возразил Симон-зелот. – Люди – это люди, верблюды – это верблюды, а собаки – собаки. И если верблюды и собаки созданы для того, чтобы быть рабами людей, то человек не может быть рабом другому человеку. Человек должен быть свободен.

– Ты прав, – отозвался Иисус. – Свободен! Но свободен от власти внутренних тиранов: похоти, ненависти, эгоизма. Люди меняются. Люди должны меняться. И я проповедую Царство свободы, которое есть Царство Небесное. Но позвольте мне вернуться к моему сравнению. Возьмем, к примеру, горчичное семечко, самое малое из всех семян. Посади его в землю. Придет время, когда семечко превратится в дерево, и птицы будут обитать в его ветвях. Горчичное семя – это мои слова, которыми я засеиваю души тех, кто приходит меня слушать. Частенько эти семена поедаются птицами, иногда они падают на каменистую землю, неспособную питать. Но другие попадают на ниву плодородную, пускают корни и прорастают. Но это не делается за ночь.

Симон – не тот, что был зелотом, а тот, что стал учеником Иисуса, – проговорил с нотой отчаяния в голосе:

– Так что же тогда получается, учитель! Что касается меня, то… я, правда, не думал… Но как нас учили верить… Мне кажется, пройдет целая жизнь, пока из семечка не прорастет дерево, так?

– И ты, Симон, – сказал Иисус, – мечтаешь о том, чтобы за посевом сразу же следовала жатва. Но разве я когда-нибудь говорил о земном царстве?

– Но если мы говорим о царстве, то в царстве всегда должен быть царь, верно? – проговорил Симон. – Я знаю, я простой человек, я мог что-то не так услышать и что-то не понять, но, как я думал, наше новое учение – о том, чтобы установить в Израиле… Что установить, Андрей?

– Царство праведников, – отозвался Андрей.

В разговор вмешался Малыш Иаков:

– Мой прошлый учитель, Иоанн, обвинял в грехах самого Ирода, правителя Галилеи. За это Ирод посадил его в тюрьму, а потом убил. Но мы же верим в царство праведников, которое заменит царство Ирода и царство кесаря, то есть империю. Именно с этим он и послал нас к тебе.

– Послал для того, чтобы я сколотил армию ищущих праведности, которая обрушится на врата земного царства, замешенного на грехе, начнет колотить в них и возопит: Долой с трона! Мы коронуем праведников, и именно они займут трон! Так?

– Да, что-то в таком духе, – медленно и веско проговорил Варфоломей. – Мы так и думали. Мы думали, что и крещение, и проповеди, и спешка, с которой он направлял нас к тебе… Ну, я не стал бы так прямо говорить о том, чтобы колотить в ворота и вопить…

– Послушайте! – резко оборвал его Иисус. – Вы еще более глухи, чем фарисеи! Сначала мы должны обрести праведность в самих себе, а в придачу к ней еще терпимость и способность к любви. Но семена прорастут не скоро, и учиться этому придется долго. Вот ты, Филипп! Ты же мечтаешь, когда не поешь свои песни, так? О чем ты мечтаешь?

– Я мечтаю, – ответил Филипп, – о том, о чем велел нам мечтать старый закон: Мессия сожжет зло, как огонь сжигает лес, а потом установит царство.

– Небесный Царь в Иерусалиме? – покачал головой Иисус. – Мечи и нагрудники, сверкающие на солнце? Воины Израиля? Нет, дети мои. То – лживые мечтания!

– Но разве, – сказал Амос, – не сказано в Писании: Сын дан нам; владычество на раменах Его? Видно, не твои рамена имел в виду Исайя, каким бы большим и сильным ты ни казался. Придется возвращаться с плохими новостями.

– Ты ведь Амос, верно? – спросил Иисус. – Нет! Возвращайся с добрыми новостями, Амос! Новостями о Царствии Небесном.

Увидев вокруг печальные лица, Иисус рассмеялся со всей искренностью.

– Поймите то, что я говорю вам, – сказал Он. – Я явился, чтобы начать проповедовать Царство Небесное. Только начать! А кто скажет, когда оно будет построено? Если бы я сказал, что должно пройти десять тысяч лет, прежде чем взрастет дерево, посаженное семечком, то я был бы страшно далек от истины. Но что такое десять тысяч лет для Господа нашего? Он может подождать, и я смогу подождать, когда придет момент осуществления… Что же до нашего времени и наших жизней, то путь наш лежит в Иерусалим, чей трон занят узурпатором и где фарисеи уродуют людские души, проповедуя закон Божий, извращенный их лицемерием и ложью. И запомните: в Иерусалиме некоторые будут слушать нас, но многие не станут, и если ждет нас победа, то, увы, не зазвучат в нашу честь трубы и кимвалы, а будет лишь страдание, унижение и смерть. Иного не будет. И теперь вы знаете то худшее, что нас ждет.

Все молчали, и никто не смел поднять на Иисуса своих глаз, за исключением Иоанна и Иуды Искариота.

– Впрочем, откуда вам знать, что худшее может произойти? – спросил Иисус. – Вы слишком невинны для подобного знания.

Первым заговорил Амос. Но произнес лишь разочарованное:

– Да, да, конечно. – И добавил: – Ты идешь, Симон?

Симон, тот, что был рыбаком и учеником Иисуса, встрепенулся, словно очнулся ото сна и спросил:

– Что такое? Почему я?

Потом опомнился, поняв, что к чему, и сказал:

– А, есть еще один Симон.

И этот, другой Симон, ответил Амосу:

– Чтобы передать всем нашим эту новость, достаточно и одного. Я приду позже. Слишком много всего на душе.

– У меня тоже, – кивнул Амос.

И, вставая с земли, поморщился, словно от боли:

– Да, горько все это.

Отвесил в сторону Иисуса легкий поклон и пошел прочь по дорожке, высвеченной лунным светом.

– Ну что ж, – весело сказал Иисус, – ты же видишь: дорога свободна, она освещена лунным светом и ведет в мир здравомыслия и покоя. Возвращайтесь к своим делам, заводите семьи и предавайтесь мечтам о человеке, который сокрушит тиранов, сидящих на троне, и зарежет Тиберия в ванне. Иди и сделай так. Человек должен быть свободен, как говорит другой Симон.

– Я не другой Симон, – сказал другой Симон. – Я – тот самый Симон.

– Человек по-настоящему свободен, – продолжал между тем Иисус. – Таковым его создал Господь. Свободен по собственному желанию избрать любую дорогу.

В разговор вступил Фома, который заявил:

– Все вы знаете, что я всегда во всем сомневаюсь. И не стесняюсь об этом говорить. Ну, во-первых, я сомневаюсь в этом нашем предприятии… А стоило ли вообще все это затевать? Хотя, с другой стороны, я многое узнал, это для меня хорошая школа, скажу без обиняков. Но еще я говорил, что человек имеет право в своей жизни совершить что-то очень важное. Или стать свидетелем чего-то важного. И мне совсем не хочется просто сидеть и смотреть, как там растет какое-то дерево. Что, у меня других дел нет?

– Отлично сказано, Фома, – кивнул Иисус. – И я обещаю: в твоей жизни это важное произойдет. Политики обрушатся на меня с ненавистью не меньшей, чем люди в синагогах. Любовь – опасное слово. Сперва оно возбуждает ненависть, и длится все это достаточно долго. И только потом она приносит плоды. Если ты останешься со мной, Фома, ты увидишь много интересного, хотя оставаться ты совсем не обязан.

– Я хотел сказать, – вступил в разговор Симон-рыбак, – что у тебя – тысячи последователей. Тысячи! Неужели все это будет впустую?

Фаддей, который открывал рот крайне редко, вдруг заговорил, и так, как от него никто не ждал:

– Мы могли бы поднять эти тысячи и пойти на Иерусалим. И мы силой заставили бы их установить царство праведников.

– Силой заставить кого-то стать праведником? – улыбнулся Иисус. – Это интересно. Я должен это запомнить. А пока, Фаддей, лучше сыграй нам что-нибудь на своей флейте.

Фаддей, у которого флейта лежала на коленях, взял ее и засунул куда-то в складки своего плаща. После этого посмотрел на Филиппа. Тот сидел, не шевелясь и уставившись на огонь костра. Костер между тем прогорал и готов был умереть, но никто не собирался подбрасывать в него новую порцию дров. Варфоломей гладил себя по животу, слегка вздрагивая. Матфей глубоко вздохнул, после чего потряс своим денежным мешком.

– У нас почти ничего нет, – сказал он. – Всего несколько серебряных монет. Вот, возьми.

И он передал мешок Иуде Искариоту.

– Тогда я стану казначеем для тех, кто останется со мной, – сказал Иуда Искариот. – Точнее, с ним.

– Матфей! – усмехнулся Иисус. – Да ты, я вижу, настоящий растратчик! Как тот блудный сын из песни Филиппа.

Матфей сидел чуть не плача.

Симон-зелот обвел взглядом всю компанию и воскликнул:

– Клянусь живым Богом Израиля, я с такими бойцами в бой не пошел бы! Как можно строить хоть какое-нибудь царство с людьми, которые так быстро во всем разочаровываются? Это что же у вас за союз, если вы так легко готовы бросить своего вождя?

– Мы не бросаем его! – покачал головой другой Симон. – Мы просто…

– Вы пока просто готовитесь сделать это, так? Мне, Симон, стыдно, что у нас с тобой одно имя. Я хочу вот что сказать: я и раньше встречал разных вождей. И все они произносили много громких слов и много чего обещали. Но ни один из них не был честным человеком. Каждый из них кричал: выберите меня своим вождем, и уже завтра наступит царство справедливости! Ваш же о чем говорит? Ничто быстро не происходит. Семена справедливости прорастут медленно, но обязательно прорастут. Какое право мы с вами имеем толковать о справедливости во всем мире, если в нас самих справедливости – ни на грош? Иисус говорит дело. Устами его глаголет Бог и истина. Если вы не пойдете за ним, то пойду я.

– У меня есть еще одно имя, – сказал другой Симон. – Это Петр. Так меня называл мой бедный отец. Тогда ты будешь Симон, а я – Петр.

И он вдруг принялся плакать.

– Отлично, – проговорил Иисус. – Я все это обдумаю.

– Верни мне мой мешок, – сказал Матфей Иуде Искариоту. – Не знаю, что на меня нашло!

– Нет, – покачал головой Иуда. – Я буду казначеем. Он помолчал и, обведя всех глазами, добавил: – Если мне, конечно, позволят.

– Ладно, будь им, – согласился Матфей. – В конце концов, я терпеть не могу иметь дела с деньгами.

– Мне так жаль, простите меня! – не унимался истекающий слезами Симон, ставший Петром.

– Ладно, жаль так жаль, – проговорил Симон-зелот. – А нет ли у вас, кстати, чего-нибудь поесть? Если предложите мне холодной рыбы и кусок хлеба, я не откажусь. С утра маковой росинки во рту не было.

Фома, который все время до этого молчал, крякнул и произнес:

– Когда я сказал, что, ну, дескать, мне есть чем заняться, я имел в виду, что, может, я мог бы уже продвигать эти дела – любовь и все такое прочее. Смотрите, нас теперь двенадцать, и можно подумать, ну, то есть пора бы уже по одному или по двое нам нести эти слова дальше, в народ. То есть, я хочу сказать, учитель, что нам хватит прятаться за твоей спиной, пока ты выращиваешь эти свои деревья, а мы только стоим и просто глазеем. Пора и нам заняться настоящим делом.

– Ты лжешь, Фома! – прорычал Малыш Иаков. – Ты просто хочешь соскочить. Я же вижу тебя насквозь. И все видят.

– А ты кто такой, чтобы называть меня лжецом? – возмутился Фома. – Хоть ты у нас тут самый большой, я таких, как ты, за завтраком парочку съем. И не подавлюсь.

– Вместо холодной рыбы, – вставил Симон-зелот.

– Лжет он или нет – неважно, – сказал Иисус. – Но говорит он дело. Пора вам идти в народ – в Галилее и даже за ее пределами – и нести благую весть.

Он улыбнулся, взглянув на Симона-зелота, который увлеченно поедал рыбу.

– Идите по четверкам. Потом разделитесь на пары, после чего пойдете уже по одному. Вам нужно научиться жить в одиночестве. Но быстро этого делать нельзя. Можете отправляться уже завтра. А почему бы и нет?

И он рассказал им, что делать и от чего нужно воздерживаться.

– Не нужно слишком увлекаться рассказом о чудесах, о волшебных излечениях, о прозревших слепых. Тот, кто не лицезрел чуда лично, всегда будет сомневаться. Зато семена правды прорастут в веках.

Петр, не глядя на Иисуса, пробормотал:

– Мне кажется, ты должен нам сказать, учитель, что у тебя на уме. Ты думаешь, наверное, что мы все уйдем, но вернемся не все, так? Но мы обязательно вернемся. И где нам тебя искать?

– Когда вы вернетесь, – ответил Иисус, – то легко сможете меня найти. Я продолжу проповедовать – молва и выведет вас на меня.

Он помолчал и продолжил:

– Если сила любви в вас не угаснет и приведет вас назад, знайте – любовь в вас жива. Ну что ж, пора нам укладываться, но перед тем как вы ляжете спать, я скажу вам кое-что еще. Проповедуйте просто. Те, кто вас будет слушать, – обычные люди. Рассказывайте им притчи, которым я вас научил. И, что важнее всего, учите их любить на примерах.

Волнение и страх еще долго не позволяли ученикам заснуть. Они лежали, слушая уханье сов и храп Симона-зелота, который во сне издавал звуки, подобные тем, что производит двуручная пила, вгрызающаяся в плоть ливанского кедра.

Глава 4

Нет особой нужды показывать вам, как работали ученики Иисуса. Достаточно сказать, что дело свое они знали. Так, Петр, проповедуя в городе Мататех, говорил собравшимся:

– Мне это видится следующим образом: дело не в евреях и не в римлянах. Не в сирийцах, не в самарянах и не в синезадых британцах, живущих в своей варварской Британии. Дело в самом человеке. Никто не сможет обустроить свою страну, пока не обустроит то, что у него есть внутри. Вам это понятно? Прежде всего, нужно прекратить ненавидеть друг друга. Ненавидеть римлян, ненавидеть собственную тещу, ненавидеть двоюродного брата жены. Нужно научиться терпеть друг друга, научиться любить.

Громкоголосый человек, стоявший в небольшой толпе возле рыбного рынка, спросил:

– Любить ублюдка, который готов переломать тебе ребра и отнять честно заработанные денежки? А как же справедливость? Если все станут любить друг друга, справедливости конец!

– Послушай, – отозвался Петр. – Я расскажу тебе историю. Жил некий человек, и засеял он целое поле пшеницы. А потом на него напал один из его врагов. Он был врагом хозяину поля, потому что задолжал ему денег и не отдавал. И он разбросал по всему полю сорняки – семена дикого щавеля, плевел и все такое прочее. И приходит к хозяину поля его работник, и говорит: как нам поступить? В поле сплошные сорняки, как мы будем убирать пшеницу? Нужно что-то делать! А хозяин говорит: не торопись, дождемся времени жатвы, и тогда легко отделим зерно от плевел. Зерно сложим в амбар, а сорняки сожжем. Нужно только подождать. Понимаешь ли ты смысл этой истории? До того дня, когда восторжествует справедливость, может пройти много времени, и нужно уметь ждать. Но этот день обязательно придет, и каждый получит то, что заслужил, – награду или наказание. И назовется этот день Судным днем. Но может ли человек утверждать, что способен судить по справедливости? Насколько вы доверяете тем ублюдкам, что нарекли себя судьями? Оставьте вершить справедливость Господу, который один знает об этом все. Никто из грешников не ускользнет от кары Господней, но каждый праведник будет вознагражден. Вы же любите друг друга, а заботу о справедливости оставьте Богу.

Варфоломей, владевший искусством врачевания, получил хороший прием в Тапуахе, Тахриме, Тамаре, Чуме и Эсколите. В последнем из названных городов, например, во время его проповеди по полу стал кататься, извиваясь, эпилептик. Варфоломей не растерялся и тотчас же, как начался припадок, велел:

– Суньте ему кусок дерева меж зубов. Так он не откусит себе язык. А теперь сядьте и подождите. Скоро все будет хорошо. Обязательно будет хорошо, увидите.

И все увидели. Варфоломей же сказал:

– Насколько же легко мы опознаем болезни тела! Потертости, пузыри, хромоту, судороги. Но те болезни, что укоренились в наших душах, распознать не так просто. А они есть, и единственное против них средство – это любовь. Если хотите, можете надо мной смеяться. Я не так опытен в лечении болезней, против которых не помогают ни микстуры, ни мази, а потому к вашему веселью я отнесусь с пониманием. Но я знаю то, чего не знают любители посмеяться. Любовь, и только любовь способна лечить душу. Это – непростое лекарство, и нужно научиться его готовить. Но мы должны попытаться это сделать. Например, нам нужно полюбить своих врагов. Но как? Представьте, что ваша левая рука вывихнута, покрыта ранами и волдырями, и вы места себе не находите от боли. Вы ее ненавидите. Вы ненавидите ее. Но ведь ваша рука – это часть вашего тела, часть вашей сущности. Насколько же искренна ваша ненависть? Вы же хотите вылечить руку, сделать так, чтобы она не болела, не причиняла вам страданий, верно? И, конечно же, вы никому не дадите ее отрезать. Так вот, человечество – это одно большое тело, а ваш враг – тот самый, что мучает вас, терзает, иссушает ненавистью, – он такая же часть этого тела, как и вы. Он с вами одной крови, одной плоти, одних мыслей. Он делает вам больно, да, но как вы можете его ненавидеть? Ведь он – это вы!

Иуда Искариот как учитель был не слишком популярен. Виною тому, как ни странно, его ученость, которая прорывалась наружу через мудреные слова, которые он иногда употреблял, в том, как он оценивал те или иные события и поступки, как тонко их анализировал. Тем не менее он нашел благодарных слушателей среди особой группы людей, живших в Моахе. Это были люди уважаемые, философского склада, озабоченные будущим Израиля, ненавидевшие иностранцев, – но совсем не так, как зелоты. Иуду Искариота пригласили в дом Иехоаша, весьма эрудированного книжника, который жил в огромном унаследованном поместье, приносившем изрядный доход. Там присутствовали еще замечательные господа того же толка: Иехорам, вывозивший вино из Италии и Греции, а также строитель Ахазия, который, как оказалось, знал еще отца Иуды Искариота.

Сидя с тонкой работы кубком, где рдело самое изысканное из всех итальянских сортов вино, глядя на садящееся за горизонт солнце и слушая потрескивание сверчков, Иуда Искариот говорил:

– Он именно тот, о ком говорится в Писании. У меня нет в этом никаких сомнений. А свидетельств я видел и слышал предостаточно.

– Чудеса? – спросил Ахазия, погладив свою пегую бороду.

– Чудеса – это лишь часть того, что он делает, причем не главная. Как он говорит, чудеса не могут быть надежным основанием веры, поскольку вера принадлежит вечности, а чудеса – истории, а потому суть их и форма могут быть легко искажены историком. Допустим, ты излечил человека от лихорадки, а твой восторженный хроникер преподнесет это так, будто ты поднял человека из мертвых. Идеи, доктрины – вот в чем его сила. И они гораздо важнее чудес. А еще огромный авторитет, исключительное спокойствие и уверенность в себе, терпение; ум, причем высочайшего качества. Но истинное свидетельство того, что это именно он, состоит в том, что он рожден властвовать, и тем не менее отказывается от завоевания власти.

– Ты хочешь сказать, – уточнил худощавый, с острым взором, почти безбородый Иехоаш, – от завоевания власти, как это дело понимают зелоты: окровавленный вождь врывается во дворец со словами Писания на устах и свергает старого царя?

– Ну да! – отозвался Иуда. – Эти идиоты считают, что могут разрушить империю.

Иехорам, бывший родом из северной Галилеи, несколько растягивал слова, но звучало это совсем не противно. Он сказал:

– Я думаю, они даже не подозревают, что такая вещь, как империя, существует. Они думают, чтобы захватить власть, им нужно убить пару чиновников да сотню наемников.

– Но мы-то с вами понимаем, когда римская сила и власть придут в упадок, виновен в этом будет не Израиль. Упадок придет изнутри Римской империи. Но это произойдет не скоро. Пока же мы должны признать, что Римская империя существует и что разрушить ее и уничтожить пока не удастся никому. А нам нужен царь – один на весь Израиль. И этим царем должен быть именно Иисус.

– Но ты же говоришь, что он отказывается от власти, – сказал Ахазия.

– Я слышал, как он это делает, – кивнул Иуда. – Но власть ему предлагали зелоты, вот в чем дело. Если же власть ему предложит Высший религиозный совет Израиля, он не сможет отказаться. И как только совет поближе познакомится с его доктриной…

– И узнает о чудесах, которые он совершает, – вставил Ахазия.

– Кстати, его чудеса могут быть и аргументом в переговорах с Римом. Мы скажем: оставьте нас в покое, как вы это делали во времена Ирода Великого, ибо у нас есть царь неоспоримых достоинств, сын дома Давидова. Он проповедует любовь, он не знает слова враг и не питает недобрых чувств по отношению к кесарю. И со временем римляне смогут вывести из Израиля свои легионы.

– А как насчет сборщиков налогов? – ухмыльнулся Иехорам.

– Римлянам, – покачал головой Ахазия, – нужны гарнизоны в Израиле. Это же восточный фланг их империи.

– Я много читал про римлян, – сказал Иуда Искариот. – Они больше боятся угроз с севера, чем с востока. Все меняется. Государство, построенное на принципах любви и терпимости… Это было бы по-настоящему мирное, умиротворенное государство. А римляне могли бы держать свои легионы в Сирии. Израиль, или, как они его называют, Палестина, не станет им шипом в боку. Кстати, Израиль переживет империю. Ему незачем гибнуть вместе с ней. Суть учения Иисуса может быть выражена так: это единство Израиля под эгидой Нового закона, который не отменяет, но исполняет Старый закон, одновременно освобождаясь от его грубости, от его ненужных дурацких запретов, присущего ему страха женщины, дурацкого культа субботы.

– Всем, кому только мог, – сказал Ахазия, – ты сказал, что принадлежал к фарисеям. Это, кстати, становится ясно, как только ты начинаешь говорить. Ты ненавидишь и презираешь свое прошлое, причем яростно. Но если и ты, и все мы, здесь собравшиеся, свободны от присущего фарисеям лицемерия, мы не должны забывать, что в Верховном религиозном совете достаточно фарисеев.

– И садуккеев, которых тоже не так-то просто сдвинуть с места, – добавил Иехорам.

– Но они ведь тоже ждали Мессию, – сказал Иуда. – И вот, Мессия грядет. Причем есть знаки от Бога, не менее ясные, чем те, что были явлены фараону египетскому во времена Моисея. Как они могут отрицать эти знаки? Не смогут они отрицать и его учение, замешанное на идеях любви и терпимости.

– И что же, самаряне тоже станут частью народа Израилева? – спросил Иехоаш. – Израильтяне к этому пока не готовы.

– Готовы! Причем уже тысячи и тысячи! – горячо возразил Иуда. – И трон готов для того, кто будет царем среди священников и священником среди царей. Правда, он станет править не так, как это было при царях, исповедовавших Старый закон. Править в царстве любви будет сама любовь.

Иехоаш, ласково улыбаясь, покачал головой.

– Мне нравится твой юношеский идеализм, мой мальчик! – сказал он. – Меня восхищает твоя невинность. Но если ты последуешь моему совету и вновь перечитаешь свои книжки по истории, то увидишь, какую дурную роль невинность играет в нашем мире. Ну не может ягненок говорить, как нежно он любит волка и как им приятно находиться вместе. Волк все равно его сожрет.

– Но, – громко воскликнул Иуда Искариот, – у нас же есть Священное Писание, а там ясно сказано, что явится царь, который принесет нам мир. Неужели мы станем отрицать эту святую книгу и само слово Господа нашего?

Ахазия прокашлялся, после чего сказал:

– Если сказанное в Писании сбылось, в нем уже нет необходимости – оно сделало свою работу. И в некотором смысле оно перестает быть Священным Писанием. Но народ Израиля хлебом не корми – дай возможность поклоняться Писанию. Понимаете, о чем речь? Осуществление сказанного в Писании обязательно должно быть отнесено в будущее, в завтра. А завтра, как известно, никогда не наступит – как только оно наступает, оно превращается в сегодня.

– Предполагается, что мы должны ждать Мессию вечно, – сказал Иехорам, – но мы никогда его не дождемся. Это – официальная точка зрения. Синедриону вряд ли понравится идея живого, реального Мессии. Римляне наделили Синедрион правом осуществлять свою власть в духовной сфере, и вряд ли те откажутся от своих полномочий. Невинность – отличная вещь, но обязательно чреватая разочарованиями. Хотя, конечно, мы не хотели тебя разочаровывать.

– И когда начинается вся эта история с возведением на престол? – спросил Иехоаш.

– Как только мы закончим с проповедями и вернемся к нему, – ответил Иуда.

– Ну что ж, – покачал головой Ахазия, – надеюсь, что простой народ ты сможешь убедить. Со мной тебе не повезло.

Иуда Искариот посмотрел на него, пожал плечами, после чего улыбнулся, хотя и несколько криво. Допил вино и сказал:

– Он тебя убедит. В этом я уверен.

Тем временем у Иоанна в Назарете дела шли очень хорошо. Основным качеством этого привлекательного молодого человека была вежливая скромность, граничащая с застенчивостью. Его громкий голос странным образом сочетался с некой неуверенностью интонаций, сквозившей в речи, когда он произносил свои проповеди. Говорил же он следующее:

– Я знаю, что у вас есть работа. Кто-то обязан следить за овцами и коровами, кто-то – плести корзины, готовить еду; и с моей стороны было бы большой наглостью отвлекать вас от ваших дел больше, чем на то время, за которое ваши сердца ударят по сто раз подряд. Но позвольте мне передать вам послание моего учителя, такого же назарянина, как и вы. Суть его в следующем: мы должны научиться любить. Любить ближнего своего, любить даже врагов своих. И это послание исходит не от какого-нибудь безумного проповедника, которого отвергли все синагоги. Оно исходит от самого Господа, нашего Небесного Отца. Я вижу, кое-кто из собравшихся начинает роптать. Кое-кто помнит самого Иисуса, Иисуса из Назарета. Этот самый город был благословлен тем, что именно здесь зачали Мессию, хотя вы отвергли его и забросали камнями в самом начале его миссии. Меня, кстати, тоже забрасывали камнями. Но теперь все города Галилеи внимают его учению…

Мария, мать Иисуса, жила одна. Она была красива красотой взрослой, уже зрелой женщины, и многие к ней сватались, хотя она всех и отвергала. Теперь же она сидела перед домом и пряла свою пряжу, когда к ней подошел булочник Иоафам и сообщил, что некий Иоанн проповедует в городе от имени ее сына.

– Сам-то он не пришел, – сказал Иоафам. – Наверное, не уверен в том, какой прием ему здесь окажут. Поэтому и послал проповедовать вместо себя какого-то молодца невнятного.

Мария отложила пряжу.

– Где он? В синагоге?

– Нет, на окраине города.

Когда Мария добралась до места, где проповедовал Иоанн, она услышала его слова:

– Я не думаю, что если он вернется, то вы, назаряне, забросаете его камнями. Нет! Вы слишком много слышали о чудесах, что он совершил. Ибо семя набухает, а дерево растет, и мысль о Царствии Небесном наполняет многие сердца чистой радостью. Возлюбите Господа своего – об этом мне не нужно вам говорить. Но возлюбите и ближних своих, делайте добро ненавидящим вас – вот суть нового учения. Это непросто – любить тех, кто тебя ненавидит, но это – единственный путь к радости и блаженству.

Когда Мария подошла к толпе, люди расступились, чтобы дать ей проход, а сами вежливыми поклонами и жестами, совершенно нетипичными для жителей Назарета, дали понять Иоанну, сколь высоко они ценят его слова, после чего разошлись, чтобы дать возможность Марии поговорить с учеником ее сына. Когда же Иоанн и Мария остались одни, она спросила:

– Как он?

– Все хорошо, – ответил Иоанн. – Похудел, но сил не потерял. Загорел на солнце. И ты должна знать, сколько людей любит его, и как ценят они то, что он говорит.

– Но многие и ненавидят! – покачала головой Мария. – Я боюсь за него. Мы встретимся в Иерусалиме?

– Да, на Песах. И не бойся за него. У него есть двенадцать сильных друзей.

– И бесчисленное количество врагов, – сказала Мария.

И она пригласила его к себе домой – поесть и отдохнуть.

У меня нет никакого желания принимать на веру некоторые до сих пор ходящие слухи о том, что Иоанн, этот молодой и полный сил человек, был увлечен красотой матери своего учителя и начал со всей присущей ему скромностью за ней ухаживать. То, что об этом рассказывают, немыслимо! И чтобы навсегда покончить с этими скандальными сплетнями, перенесемся во дворец Ирода-тетрарха, где об Иисусе шла речь в царственной постели. В постели лежали царь и царица, разделенные тем, что можно назвать обоюдоострым мечом: со стороны Ирода – полное нежелание (а, может, и неспособность) исполнить супружеские обязанности, со стороны Иродиады – ненависть к мужу, от которого ей нужно лишь одно – власть.

Иродиада сказала:

– Какая нелепица! Теперь нам нужна защита от собственной стражи. Этот Иисус и эти его зелоты…

– Нет, моя дорогая! – возразил Ирод. – Ты все неправильно понимаешь. Зелоты – это одно, а Иисус – совсем другое, хотя они в один голос критикуют нас за то, что называют развратом, и также за инцест. Кстати, я действительно обязан отправить тебя назад к Филиппу, хотя и не уверен, что он тебя теперь узнает. Он вообще сейчас мало кого узнает. Пьет беспробудно. А жаль. У него были кое-какие способности правителя.

– Вернуться к Филиппу? – возмутилась Иродиада. – Вот уж нет! К тому же есть решение всех наших проблем. Иоанн говорил, что за ним идет этот, новый. А за этим никого нет! То есть на этот раз мы можем покончить с ними раз и навсегда.

– Еще один мешок с окровавленной головой? Никогда! Того, что произошло, я тебе никогда не прощу. Хотя, признаться, этим делом ты помогла мне обрести в определенных кругах репутацию сильного человека и правителя. Жизнь полна неожиданностей, моя дорогая. Что же касается этого Иисуса, довольно будет, если мы прогоним его из Галилеи в Иудею. Тогда он станет заботой римского прокуратора. Хотя, если подумать, зачем это нужно делать? Он же проповедует праведность и любовь, в том числе и к врагам. А ты, моя дорогая, которая, как никто, далека и от праведности, и от любви к кому бы то ни было…

– Что, мой господин?

– Не обращай внимания. Я думаю, нам нужно заполучить его сюда. Меня последнее время беспокоит вот эта шишка в паху. Мне очень жаль, что я говорю в твоем присутствии о таких интимных вещах, но мои врачи все как один только качают головами. А этот Иисус – он же лечит людей, верно? Слепые у него прозревают, хромые начинают бегать наперегонки. Нужно его пригласить. Пусть посмотрит мой пах и, если захочет, прочитает проповедь перед какой-нибудь маленькой компанией наших людей, только таких, которых его проповедь не сможет затронуть. Ну, например, перед тобой, моя дорогая. И пусть заодно сотворит какое-нибудь чудо. Как? Ты согласна?

И никто – ни Ирод, ни его супруга, ни охрана дворца – не знали, что ранним утром маленькая Саломея выскользнула на улицу и отправилась прочь, чтобы присоединиться к группе женщин, которые нашли пристанище в Цемере, небольшом торговом городке около Назарета. Женщины были последовательницами Иисуса, и среди них находилась Мария Магдалина, бывшая когда-то блудницей. Трудно найти слова, чтобы описать, какое потрясение пережила Саломея, когда осознала, какой страшный грех совершила, и теперь в ней шла напряженная работа. Она не знала, к чему это все приведет, но она прекрасно понимала, что танец перед Иродом был ее последним публичным выступлением в этом жанре.

Глава 5

Ученики вернулись усталые, но довольные. Найти Иисуса не составляло труда – достаточно было спросить, где здесь собирается самая большая толпа. Когда вернулся последний из учеников, Симон, бывший зелот (который боялся, что ему потребуется слишком много времени, чтобы подготовиться к миссии, но, как оказалось на деле, он справился со своей задачей гораздо лучше, чем предполагал), его ждали объятия учителя и его друзей (в городе под названием Йедид – название, которое, в общем-то, совсем необязательно и помнить). Матфей же предложил устроить совместный ужин с жареным мясом, свежим хлебом и оливками, а также вином, овощами и даже фруктами на десерт – в пиршестве такого рода не будет вреда, зато желудки учеников, немало претерпевшие в последнее время, будут вознаграждены. Все согласились, и пир был устроен в местном постоялом дворе. Ученики рассказывали о том, что они видели и с кем говорили, Иисус же слушал их с самым серьезным видом. Иоанн предполагал, что учитель примется его расспрашивать о Назарете, своем родном городе, и об оставшейся там матери, но Иисус молчал на этот счет, чем немало удивил ученика. Он задал всего один вопрос, который обратил сразу ко всем:

– Спрашивали ли обо мне мужчины и женщины, с которыми вы встречались?

– Твое имя было у всех на устах, – ответил Иаков.

– А как они меня называли?

– Кое-кто говорил, что ты – Иоанн Креститель, – сказал Варфоломей. – Они не верят, что Иоанн мертв.

– Многие знают, что он умер, – заявил Андрей, – но они думают, что он восстал из могилы, и что ты – это он. Но я их старался убедить, что это не так и что ты – это ты.

– Это хорошо, – кивнул Иисус. – Я – это я.

– А вообще, в восставших пророках не было недостатка, – проговорил Филипп. – Называли и Иезекиля, и Иеремию.

– А как называли меня вы, мои ученики? – поинтересовался Иисус.

Иуда Искариот приготовился ответить, но какое-то чувство остановило его, и он решил подождать. Тем временем заговорил Симон-Петр:

– Я называл тебя Мессией, Помазанником Божьим, Иисусом Христом. А еще – Сыном Бога Живого.

Иуда Искариот облегченно улыбнулся – слова были произнесены, и тут же, обратившись к нему, Иисус спросил:

– Иуда, сын мой! А что это означает – Сын Бога Живого?

– У нас пока нет для этого слов, учитель, – ответил Иуда Искариот. – И нам даже ума не хватает, чтобы полностью понять то, что мы должны понять, но, если ты простишь мою тупость, я все же попробую. Бог есть духовная субстанция, и он неспособен порождать телесные объекты так, как это делает человек. Но каким-то особым, чудесным способом он послал свою субстанцию в мир, и она материализовалась, будучи одновременно и Богом, и человеком. Мы можем говорить о Боге-Отце, но мы также можем говорить и о Боге-Сыне. И я вновь должен просить тебя простить меня…

– Тебе не за что просить прощения, – сказал Иисус. – Ты все отлично объяснил. И веришь в то, что говоришь. Но я хочу поговорить о Симоне, которого мы стали звать Петром. Не имея твоего дара, не будучи способным самые сложные мысли облекать в слова, он сразу же нащупал истину. Сын Бога Живого! Говоря так, ты, Симон-Петр, показал нам, что благословен ты среди людей, ибо не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец мой, сущий на небесах. И я говорю тебе: отныне ты – Петр, что значит камень, и на сем камне я создам Церковь мою, и сами врата ада не одолеют ее. И дам я тебе ключи от Царства Небесного. И говорю я тебе и всем вам, ученики мои, – Петр сказал истинную правду, и теперь вы ее знаете. Но ни одному человеку, кроме вас, нельзя знать про это, ибо не пришло еще время мое. Должен ли я сказать что-то еще?

Петр, ошеломленный произошедшим, словно онемел. Фома же спросил:

– А что это такое – церковь? Что ты имеешь в виду? Допустим, ты – Сын Бога. Но тогда ты должен спускаться из облаков со своими словами о ключах и вратах ада и все нам растолковывать. Пойми, я к тебе со всем уважением. Но, как я думаю, мы имеем право знать, кем это теперь стал Петр, то есть Симон. Конечно, со всем моим к нему уважением…

– Ты прав, Фома, – сказал Иисус, и, взяв в рот виноградину, раскусил ее и проглотил вместе с семенами. – Конечно же, я сын Бога, но я еще и человек, а потому, как все люди, в свое время исчезну из этого мира. Но мое учение должно остаться, и остаться навсегда. Поэтому необходимо создать группу людей, мужчин и женщин, которые поддерживали бы учение, которые проповедовали бы истину. И этим людям нужен вождь. Умирая, этот вождь должен передать обязанности своему преемнику. И так должно продолжаться вечно. Вы же понимаете, что слова со временем искажаются; невежество, глупость, а иногда и злой умысел уродуют, а порой и уничтожают то, что сказано. Вождь с его авторитетом и нужен для того, чтобы сказать: слово Божие означает то, а не это.

Он помолчал несколько мгновений, после чего продолжил:

– Все священники Старого Завета восходят к Аарону. Все священники Нового Завета пойдут от благословенного Петра. Но власть и авторитет нужны вождю церкви не только для того, чтобы гарантировать чистоту и незамутненность учения. Он наделяется правом благословлять и проклинать. Представьте себе: могут появиться люди, причем очень скоро, которые решат, что именно они владеют истиной. Почему бы им самим не возвести церковь и не начать проповедовать то, что они считают истиной, но что истиной не является? Тут-то и понадобятся авторитет и власть вождя истинной церкви, который подвергнет самозванцев проклятию. Церковь, как вы видите, есть лишь собрание людей, но неверно было бы говорить о разных церквях – так же, как неверно говорить о разных истинах, ибо истина одна, и это – Бог. Потому и церковь – одна, и церковь начинается с нас, с тех, кому мы передали истину, и с тех, кто нам верит. Церковь, которую мы основываем, скоро будет церковью Петра.

– Скоро, учитель? – спросил Петр. – И как скоро?

– Мы должны покинуть Галилею, – сказал Иисус. – Эта старая лисица Ирод плетет против меня нити заговора, а мне совсем не хочется сидеть в его грязной тюрьме и ждать, когда мне отсекут голову. Моя миссия – в ином. Мы отправимся в Иерусалим, прибудем туда за несколько дней до празднования Песах, и там, в Иерусалиме, я должен принять муки – правда, отличные от тех, которые мог бы мне предложить Ирод. Обрекут меня на эти муки священники и старейшины Храма.

Иисус вновь помедлил, словно собирался с мыслями, после чего продолжил:

– Теперь слушайте меня внимательно. Поскольку вы верите в то, что я – Сын Бога Живого, вас не должно особенно удивить и потрясти то, что я сейчас скажу. Даже ты, Фома, который ни во что не верит, должен воспринять это со всем доверием к моим словам. Так вот: я буду убит, и на третий день после того, как меня убьют, я восстану из мертвых. Но, чтобы восстать, я должен сперва умереть.

Петр, который, похоже, чересчур быстро почувствовал себя вождем, воскликнул:

– Этого не будет, учитель! Ты дал мне власть, и я использую ее, говоря: этого не произойдет! Мы не позволим!

И он, пытаясь заручиться поддержкой, посмотрел на прочих учеников. Иисус, казалось, впал в ярость. Вскочив из-за стола, он повернулся к ученикам спиной, после чего встал перед ними во весь свой немалый рост и воскликнул:

– Уж не бес ли вселился в вас?

После этого, отведя глаза и обращаясь словно к кому-то невидимому, воскликнул:

– Изыди, Сатана! В пустыне ты был скалой, а здесь превратился в камень, о который, как ты решил, я должен споткнуться, идя к своей цели, так? Не выйдет!

И, вновь обратившись к ученикам, Иисус проговорил:

– Вы думаете и говорите как люди, и говорите о людском. Я же говорю о Боговом, и так, как говорит Бог. То, что промыслено Богом, – свершится, и ни один человек не сможет встать на пути Божьего промысла.

Больше Иисус не сказал ни единого слова. Отвернувшись от учеников, он, казалось, дышал с немалым трудом. Петр открыл рот, чтобы что-то сказать, но, увидев предостерегающий взгляд Иуды Искариота, захлопнул его. Ученики выглядели так, будто их только что отхлестали плетью. Варфоломей морщился, будто у него вновь разыгрались желудочные боли. И они были более чем благодарны женщине, которая вошла в комнату, чтобы, как они полагали, убрать тарелки. Но почему в ее руках кувшин? Она принесла им еще вина? Но потом они узнали ее. Это возмутительно! Как она посмела? Падшая женщина – и где!

Но Иисус ласково улыбнулся вошедшей женщине, по возрасту, скорее, девушке, поцеловал ее в щеку и сказал:

– Да благословит тебя Господь! Я рад тебя видеть. – После чего, обратившись к Петру, он произнес: – Петр! Ты выглядишь так, будто тебя укусила змея. Что, твоя мать не одобрила бы того, что ты оказался в такой компании? – Затем, увидев озабоченное выражение на лице вошедшей, Иисус обратился к ней: – Не волнуйся, милая, мы просто шутим. И что ты принесла?

– Вот это! – сказала Мария Магдалина. – Я мечтала… – Она говорила так тихо, что слышал ее лишь Иисус: – Я мечтала слезами своими омыть твои ноги и высушить их своими волосами. А потом, во сне, мне явилось слово: миропомазанный. И что это значит, я не знаю.

Иоанн услышал произнесенное Марией Магдалиной слово и сказал по-гречески:

– Хо басилевс христос. Се царь миропомазанный.

– Есть прок от учености, – улыбнулся Иоанну Иисус.

И, повернувшись к Марии Магдалине, сказал:

– Итак, на деньги, которые ты заработала, ты купила миро, верно? Недешевое удовольствие!

Именно так все и было. Мария Магдалина сняла крышку с кувшина, и по комнате растекся божественный запах.

– Можешь пролить несколько капель мне на голову, – сказал Иисус. – Остальное же прибереги. Час еще придет.

Иуда Искариот улыбнулся, но горечь сквозила в его улыбке. Иисус заметил это и кивнул, словно понял, что у Иуды на уме.

– Прости, – сказал Искариот. – Мне пришла в голову мысль. Я думал, что деньги эти пойдут бедным. Впрочем, мысль как пришла, так и ушла…

– Если человек фарисей, то это навсегда! – с улыбкой произнес Иисус. – Ваши бедные от вас никуда не денутся. Сын же Человеческий пребудет с вами недолго.

И, прислушавшись к чему-то, чего другие из присутствующих не могли слышать, он сказал:

– Пора! Нас ждет Иудея!

Почти полная луна освещала дорогу, по которой направились в южную сторону Иисус и его двенадцать учеников. Ночь выдалась теплой. Ученики шли по двое и по трое; рядом с Иисусом шагал Иоанн. Позади, на некотором отдалении, шла группа женщин, среди которых была Саломея.

Сейчас мне, кстати, самое время сказать, что имя Петр, которое носил один из учеников Иисуса, на самом деле следует произносить как Петрос, и вы, конечно, можете удивиться – как это простой рыбак из Галилеи, который говорил на галилейском диалекте арамейского языка, мог получить второе имя с явно греческими корнями. Вообще-то, второе имя Симона было Кефа – имя вполне арамейское, но Иона, отец Симона-Петра, предпочел греческую форму, услышанную от заезжего торговца рыболовными принадлежностями, который знал по-гречески. Такие истории интересны, и они могут нам пригодиться. Вместе с историей о том, как наутро, после того как миропомазанный Иисус, сопровождаемый главой новой церкви, а также прочими учениками, отправился в Иудею, на постоялый двор заявились солдаты Ирода Антипатра, чтобы захватить его.

– Они уже, верно, пересекли границу, господин мой, – сказал владелец начальнику отряда.

Офицер потянул носом воздух в комнате, где ужинали Иисус и его спутники, и сказал:

– Запах как в комнате продажной женщины.

Но один из его воинов возразил:

– Нет. Это запах могилы. Они обмазывают этой мазью своих покойников, чтобы те сохраняли свежесть.

Вскоре Иисус со своими спутниками уже входил в городок под названием Вифания, где он, как утверждают все существующие на этот счет свидетельства, и совершил свое главное чудо – если не считать чуда самого последнего, которым и закончится наша история. Интересно здесь вот что: почему Иисус, который убеждал учеников как зеницу ока хранить тайну его божественного происхождения, здесь, в Вифании, в непосредственной близости от Иерусалима, столь открыто ее продемонстрировал? Может быть, эту странность нужно понимать как результат того, что Иисус, что называется, поднял забрало и уже вполне осознанно шел навстречу своей смерти, в которой Иуда Искариот играл столь роковую роль? Вполне вероятно, что именно тогда, наблюдая за чудом, свершаемым Иисусом, Иуда и задумал предательство, к которому его подтолкнула, как ни странно, его утонченная невинность.

В Вифании жили две женщины, Мария и Марта, которые вполне могли посоперничать в благочестии. Их любимый брат, Лазарь, двадцати четырех лет от роду, только что умер от лихорадки, с коей не смогли справиться лучшие местные врачи. Его поместили в фамильный склеп, нишу которого вырубили в огромной скале, и вход закрыли каменной плитой, сдвинуть которую с места могли бы человек пятнадцать – не меньше. Когда Мария и Марта, рыдая, явились к Иисусу с просьбой оживить их безвременно почившего брата, он не выказал особого желания ее исполнять. Мария, что вполне очевидно, принадлежала к фарисеям; была она чрезвычайно щепетильна в отношении детального соблюдения обрядов, на людях нарочито громко молилась, но особым умом не блистала. Марта же обладала характером мрачным; ее возмущало то, что Мария препоручила ей выполнение скучных обязанностей по дому и хозяйству. Благочестие ее было угрюмым; нищим же она подавала неизменно ворча. Тем не менее Иисус прошел к склепу, вполне удовлетворенный тем, что перед кладбищем собралась огромная толпа, которая, ожидая его прихода, живо обсуждала просьбу сестер и предвкушала то, как Иисус исполнит ее, невзирая на саму немыслимость предприятия.

Провожая его, Мария говорила:

– О, если бы ты пришел чуть раньше, господин мой! Наш бедный брат был бы жив! Но я знаю, стоит тебе о чем-либо попросить Господа, он исполнит твою просьбу.

– Запомните мои слова, – произнес Иисус громко – так, чтобы слышали все собравшиеся. – Я есть воскресение и жизнь. Тот, кто верит в меня, даже если и умрет, воскреснет вновь.

И, обратившись к начальнику над слугами, приказал:

– Отодвиньте плиту.

– Послушай, – сказал тот. – Я не хочу иметь с этим никакого дела. Там просто труп, и больше ничего. Причем он там пролежал неделю. И запах, и разложение – все это ужасно! Мне это не нравится.

– И тем не менее, – сказал Иисус, – отодвигайте.

Ворча, начальник кивнул своим людям, те, чертыхаясь и потея, отодвинули плиту. Иисус подошел к входу в склеп и позвал:

– Лазарь! Лазарь!

Большинство слуг, сгрудившихся вокруг Иисуса, готовы были броситься прочь, под защиту кипарисов, когда увидели, как лежащий в темноте склепа белый предмет начал дергаться. Раздался крик – это кричала дочь Иродиады, находившаяся здесь же, в толпе. Иисус позвал вновь:

– Лазарь! Выходи! Лазарь!

Но тело, лежавшее в склепе, только дергалось и извивалось.

– Разверните покровы! – приказал Иисус. – Освободите его!

Первой, бросившейся в склеп на помощь умершему и ныне воскресающему, была Марта. Она размотала ткань, закрывавшую голову, и под ней оказалось лицо молодого человека. Тот ошалело смотрел на сестру, моргая. Следом за Мартой в склеп вошли слуги, впрочем, без большой охоты. Они принялись освобождать руки и ноги Лазаря. Марта, обливаясь слезами, целовала брата.

Фома, внимательно наблюдая за происходящим, шепнул Иуде Искариоту:

– Он делает это уже второй раз. Первый раз это было в семье, где я работал. Там он поднял со смертного одра девочку. Талифа куми [9], сказал он тогда. Я запомнил его слова. Вообще-то, я думал, что она просто спит. Есть такой вид сна. Но здесь, конечно, не сон.

– Мне нужна лошадь, – сказал Иуда. – Я должен попасть в Иерусалим раньше вас, чтобы принести и распространить хорошие новости.

– Думаю, здешние люди дадут тебе не одну лошадь, а целый табун.

И, конечно же, Марфа и Мария устроили большой ужин для Иисуса и его спутников. Накормили, хотя и посадили за отдельным от мужчин столом пришедших с Иисусом женщин, среди которых была и бывшая блудница Мария Магдалина, и Саломея (придворная танцовщица, дочь царицы, теперь скрывшая свою молодость и красоту под рубищем), а также те самые женщины, которые соткали Иисусу богатый хитон без швов. За слугами, подававшими на стол, присматривала Марта, Мария же без перерыва возносила слова благодарности Богу и Его Сыну, что, впрочем, не мешало ей одновременно уминать огромные объемы еды. Лазарь, которого переодели в свежие одежды, все еще не пришедший в себя от удивления и по-прежнему моргавший, ел мало, зато пил много воды, словно временное состояние смерти его прилично обезводило. Фома допросил его, что называется, с пристрастием.

– Ты был мертвый, верно? И попал в другой мир, так? Ты что-нибудь помнишь? – спросил Фома.

– Это походило на глубокий сон, – ответил Лазарь, – а потом я услышал голос, который звал меня по имени, как будто в самое ухо. И я подумал – пора вставать. Но почему посреди ночи? Я хочу поспать еще. Потом словно гром загрохотал мне в уши, и мне пришлось встать.

– И ты не помнишь ни рая, ни ада, ни других умерших, которые, может быть, были рядом?

– Ничего не помню.

– Да, – задумчиво произнес Фома. – У Бога ничего не пропадает. Загадки продолжаются.

– Это был как бы сон, – повторил Лазарь. – А потом меня позвали по имени.

– Вот как? Интересно…

Иуда Искариот в течение некоторого времени пытался вспомнить имя человека, вместе с которым изучал в Иерусалиме греческий под началом очень хорошего преподавателя, но так и не вспомнил. Призванием этого человека было священничество; священником он в конце концов и стал. Возрастом он соответствовал Иуде, обладал острым умом, симпатизировал некоторым достаточно экзотическим формам отклонения от традиционных верований, которые в настоящее время назвали бы прогрессивными. Иуда надеялся, что вспомнит имя этого человека по пути в Иерусалим. И он должен отправиться туда немедленно, во имя чего даже отказываясь от очередной чаши вина.

Без особого труда Иуда Искариот получил лошадь. Это был серый жеребец под изысканным седлом, любимый конь Лазаря. Заканчивая этот эпизод своей истории, я должен рассказать, что говорят другие источники о жизни Лазаря после воскресения, иными словами – о его жизни после смерти. А они не сообщают ничего хорошего! Вел он – причем совсем недолго – достаточно дурной образ жизни, и погиб во время поножовщины в какой-то пьяной драке. Но это обстоятельство имеет лишь косвенное отношение к нашему повествованию – важен не факт его убийства, а возвращение его к жизни, чудо, которое совершил Иисус, – чудо воскресения. А уж если после своего чудесного возвращения с того света он пошел по кривой дорожке… Что ж, человек наделен свободной волей, и эта свобода гарантирована ему самим Всевышним.

Подъезжая к Иерусалиму, когда видна уже была гора Елеонская, Иуда Искариот вспомнил имя своего давнего однокашника. Как ни странно, начало имени подсказал его конь, который начал чихать: зззеееррр…, а конец – блеяние овцы, донесшееся из загона, мимо которого Иуда проезжал: аааа…

Конечно же, как он мог забыть! Его приятеля звали именно Зера! Молодой человек из хорошего рода, умный; священник, поднявшийся в своей карьере достаточно высоко и способный подняться еще выше, не замкнувшийся в осознании собственной важности, способный слушать и выслушать.

Въехав через ворота в город, Иуда направился к Храму, но замедлился в своем движении – улицы заполнились людьми и солдатами. Неподалеку он заметил парочку молодых священников, чью принадлежность к священнической профессии можно было определить по строгим, но очень дорогим плащам и широкополым шляпам, которым в этот ветреный день священникам приходилось придерживать, дабы не утратить присущего их сану достоинства. Иуда спросил их о месте жительства досточтимого отца Зеры, быстро получил нужный ответ и направился в квартал к югу от Храма и к северу от старого рынка.

Его попросили подождать на террасе, и он едва успел насладиться пением птиц и ароматом только что политых розовых кустов, как к нему вышел Зера – красивый, улыбающийся, как всегда аккуратно одетый. Конечно же, он помнил своего однокашника, и, протянув к нему для приветствия обе руки, Зера сказал:

– О, Иуда! Как давно мы не виделись!

– Очень давно! Как мне тебя теперь звать? Отец Зера?

– Неважно. Важно то, что я должен позвать слугу, чтобы принес нам вина.

Тратить время на долгие воспоминания они не стали, и Иуда очень быстро перешел к цели своего визита. Зера слушал его со всей серьезностью.

Наконец он сказал:

– Итак. Когда нам его ждать?

– В любой день. В любой момент, – ответил Иуда. – Я оставил его со всей компанией в Вифании, в доме Лазаря. Я особенно не распространялся о его последнем деянии. В конце концов, такие знаки нужны тем, кто без знаков просто не может. Нам же более важно само учение.

– Значит, ты полагаешь, что он – тот, о ком сказано в Писании.

– Я знаю, что это именно он.

– Чудеса! – задумчиво проговорил Зера. – Воскресение из мертвых. Ничего сложного, если исходить из того, что смерть есть форма сна. У нас, в Иерусалиме, таких чудес случается немало. Исцеление больных и немощных? Скажи такому погромче, что он здоров, и он встанет. Именно так утверждают скептики. Моя служба внушила мне изрядную долю подобного скептицизма. Что же касается его доктрины… Ну что ж, мы о ней наслышаны. У нас есть специальные люди, которые изучают разные группы верующих. Они много путешествуют и много знают об этом. Есть у нас отчет и о его учении. В нем много нового. Даже, я бы сказал, революционного. И тем не менее оно очень прочно связано со Старым Заветом. Даже, я бы сказал, оно вырастает из Старого Завета. Кстати, фарисеям непросто вступать в спор с тем, кто их бьет их же аргументами, взятыми из Священного Писания.

– Так ты его еще не слышал? Услышишь, и скоро. И увидишь. Он огромного роста, с мощными легкими и большими глазами. В нем, я бы сказал, надежда Израиля. Царь среди священников, священник среди царей. Синедрион примет его. Синедрион должен…

– Должен?

– Послушай, Зера! Отец Зера, то есть. Ты меня знаешь. Я не дурак…

– Конечно, не дурак, Иуда, – улыбнулся Зера. – Хотя излишне доверчивый. И слишком невинный…

– Если под словом невинный ты подразумеваешь способность уверовать в то, что… Отец Зера! Ты же знаешь Писание лучше, чем я. Там ведь ясно сказано о приходе Мессии. В это верил даже тот негодяй, который до этого правил Иудеей и уничтожил тогда всех малолетних детей в Вифлееме – настолько он боялся его прихода!

– Но ведь тогда же погиб и будущий Мессия, насколько нам известно.

– Теперь я понимаю, что ты имеешь в виду под скептицизмом, – улыбнулся Иуда Искариот. – И если скептицизм есть естественное следствие принятия священнического сана, я рад, что не сподобился этого, и это я говорю тебе, Зера, как старому другу.

– Ты говоришь, что хочешь верить?

– Я говорю, что не могу не верить, – сказал Иуда, и в голосе его зазвучали нотки ярости. Впрочем, он быстро смягчился и продолжил: – Я здесь, собственно, ни при чем. Важно, чтобы его принял Синедрион и нашел возможность представить римлянам.

Отец Зера медленно сложил перед собой ладони – палец к пальцу, так, что получилось некое подобие клетки, и в ней, казалось, были заключены слова, которые он искал. Затем он произнес, глядя в эту клетку:

– Итак, что мы имеем? Нового правителя, принадлежащего к дому Давидову, который сами римляне признали домом царской династии. Мы полностью доверяем этому новому правителю. Он проповедует терпимость и любовь, причем и в отношении римлян. Мы можем попросить кесаря вывести свои войска. У нас не будет более нужды в миротворческих легионах.

– Как ты хорошо все сформулировал!

– Я должен это сформулировать, чтобы убедить римлян убрать солдат, прокуратора и всех сборщиков податей.

Иуда Искариот глубоко вздохнул и спросил:

– Зера! Отец Зера! Но веришь ли ты в то, что Мессия, наконец, явился народу Израиля?

– Конечно, верю! Если бы я не верил, я был бы еретиком. Израиль всегда верил в явление Мессии и всегда будет верить.

– Понимаю. Верить в приход того, кто никогда не придет. Но ведь есть люди в Галилее, которые считают, что именно сейчас мы как никогда нуждаемся в Мессии, и Бог ответил нашему желанию. По всей Галилее я слышу такие разговоры. И он явился – он, нареченный Христос! Позволь ему, по меньшей мере, предстать перед святыми отцами Израиля!

– Конечно же, он предстанет! – сказал Зера. – Я обещаю.

– Понимаю.

– Тем не менее я должен с ним познакомиться поближе. Мы не имеем права полагаться на случай. Нынче так много лжепророков.

– Именно это он и говорит.

– Будь же ты благословен, Иуда! – сказал отец Зера, улыбаясь. – Приятно видеть человека, горящего надеждой. Таких совсем немного в наши дни.

– Не только надеждой, но и верой, – отозвался Иуда.

И, помолчав мгновение, он продолжил, при этом лицо его омрачилось:

– Могу я говорить совершенно открыто, отец Зера?

– Конечно! Иначе бы не стоило и приходить.

– Есть одна вещь, которая меня беспокоит, – начал Иуда. – Он постоянно говорит о своей скорой гибели, о врагах. Нужно каким-то образом избавить его от этих мрачных предчувствий. Думаю, Синедрион и святые отцы должны и могут это сделать. У него так много дел впереди!

– Синедриону это вполне по силам, – сказал Зера. – Не беспокойся ни о чем.

Тем временем Иисус с учениками добрался до Виффагии. Глядя на гору Елеонскую, он ласково трепал за уши терпеливо стоящую рядом с ним ослицу, чей юный отпрыск чуть поодаль щипал свежую травку.

Подошедший Фома с трудом сдерживался:

– У них мечи и копья, копья и мечи. И они нас поджидают, будь уверен!

– Нет, – покачал головой Иисус. – Ни сами начальники израильские, ни римляне не рискнут арестовать невинного. Во всяком случае, пока. Наоборот, они ждут меня, они хотят меня видеть и слышать. Предсказанное в Писании должно свершиться, царь должен войти в Иерусалим. Ты же помнишь эти слова из Исайи: Скажи дщери Сиона – царь грядет к тебе, смиренный и кроткий, сидящий на осле, на молодом осле, сыне ослиц… Как видишь, речь идет не о взрослом животном, на котором уже ездили люди, а о молодом, еще не знавшем ездока.

– От тебя ждут многого, – сказал Матфей, и в голосе его прозвучало сомнение.

– Увы, того, что они ждут, они не получат, – покачал головой Иисус. – По их мнению, я должен сорвать со стен римских орлов, изгнать чужака, сесть царем во дворце и править, как велит наш закон? Не будет этого. Будет совсем иное. Те, кто сейчас поет нам осанну, станут нас же забрасывать камнями. Идемте.

– Как мне кажется, – вмешался в разговор Симон-Петр, – этот осленок вряд ли выдержит вес одного из нас, не говоря уже о тебе.

– Сразу виден практически мыслящий человек, – сказал Иисус и улыбнулся. – Дело в том, чтобы исполнить сказанное в Писании. Достаточно будет пары чисто символических шагов, и ты сможешь отвести и ослицу, и ее потомство назад, к хозяину. Но, думаю, он, несмотря ни на что, потянет мой вес.

– Конечно, – кивнул Петр. – Я совсем забыл, с кем он имеет дело.

Книга V

Глава 1

Официального запрета на въезд Иисуса в Иерусалим не было. Римские легионеры, которые стояли рядом с небольшой толпой, встречавшей Иисуса у городских ворот, готовились столкнуться с толпой израильских бунтарей, которые набросятся на них и отсекут несколько римских голов, прежде чем будут обезглавлены сами. Иуда Искариот уже распространил весть о приходе Мессии, но постарался – для малопонятливых – сделать особый упор на его таланте врача, способного избавлять от болезней и даже поднимать из гроба. И римляне, и евреи были немало разочарованы, когда увидели громоздкую фигуру, с трудом поместившуюся на маленьком осленке, в сопровождении одиннадцати оборванцев в лохмотьях. Так это и есть Мессия, о котором в Галилее трубили на каждом углу?

Иисус спешился и передал ослика Иакову, который, подхватив за уздцы и ослика, и мать его, повел назад, к хозяину.

Иуда же провозгласил:

– Это он! Усыпьте его путь цветами, листьями пальмы и своими одеждами. И вознесите осанну сыну Давидову. Благословен грядущий во имя Господне!

Реакция была так себе. Дело, по всей видимости, заключалось в осле и лохмотьях.

Тогда Иуда завопил громче:

– Вы что, ослепли? Сбылось предзнаменование! Разве не читали вы у Исайи: Скажи дщери Сиона – царь грядет к тебе, смиренный и кроткий, сидящий на осле, на молодом осле, сыне ослиц…

Теперь толпа воодушевилась несколько больше. Раздалось нестройное «Осанна!». Какие-то мальчишки забрались на близко растущие пальмы и стали отламывать ветви, сбрасывая их вниз. Толпа между тем прибывала. Появились привлеченные осанной фарисеи, пожелавшие узнать, что происходит.

– Это новый пророк, – сказал кто-то. – Иисус из Назарета.

Фарисеев было четверо: Элифаз, Самуил, Иона и Эзра. Услышав, кто перед ними, они дружно ухмыльнулись, после чего нахмурили лбы и пробились в толпе вперед. Ученики, которым на флейте аккомпанировал Фаддей, пели. Вел мелодию песни Филипп.

– Благословен грядущий во имя Господне! Мир на небесах, слава Всевышнему! Пойте! Пойте!

Элифаз и его спутники решили помешать движению процессии. Услышав слова песни, Элифаз сказал:

– Это святотатство! Нельзя произносить такие слова!

Услышав сказанное, Иисус покачал головой:

– Сказываю вам, что если они умолкнут, то камни возопиют.

Всегда готовые к бесплатным развлечениям, жители Иерусалима все новыми партиями присоединялись к поющим осанну и шли за Иисусом, размахивая в воздухе пальмовыми ветками. Иуда звал прохожих присоединяться, и толпа росла.

– Я знаю еще песни! Могу спеть, – сказал фарисеям какой-то человек.

– Что? – переспросил Самуил. – Нам-то что?

– Смотрите, насколько вы ничтожны в глазах народа! Весь мир следует за ним.

– Вряд ли целый мир! – покачал головой Эзра.

– Подождем, – кивнул Элифаз. – Подождем и посмотрим.

В этот день Иисус и его ученики не проповедовали – пришлось отбиваться от больных, слепых и парализованных. Единственное, что успел сделать Иисус, так это обратиться к Иерусалиму со словами, которые мало кто понял. Вот они:

– О, Иерусалим! О, если бы ты хотя в сей твой день узнал, что служит к миру твоему! Но это сокрыто ныне от глаз твоих, ибо придут на тебя дни, когда враги твои обложат тебя окопами, и окружат тебя, и стеснят тебя отовсюду, и разорят тебя, и побьют детей твоих в тебе, и не оставят в тебе камня на камне за то, что ты не узнал времени посещения твоего.

И это было, как мы теперь все знаем, истинное пророчество.

Иуда Искариот распорядился с постоялым двором возле самой горы Елеонской, и Иисус с учениками поселились в комнатах с чистыми полами, с одеялами на постелях – по шесть и семь человек в комнате. Вечером они уселись за скудный ужин на открытом воздухе, глядя, как тонет город в наступающей темноте.

Иисус, обратившись к ученикам, сказал:

– Сколь велик этот город! И вашим сердцам придется не раз упасть, когда подумаете вы, сколь же много в этом мире огромных городов, куда надлежит вам войти с проповедью, когда придет ваше время. А вы будете одни. Но вера – великая вещь. Если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: перейди отсюда туда, и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас.

Ученики чувствовали себя усталыми и даже раздраженными. Фома тяжело покачал головой:

– То есть, если я верю в то, что гора может сама броситься в море, то она это и сделает? Вряд ли! Никто в это не поверит. Да и ты не поверишь – при всем моем уважении…

– Фома! – сказал Петр. – Ты опустошил целых три чаши вина. Оставь другим, приятель.

– Жажду! Погода такая!

– Хочешь пить? Пей воду, – проворчал Петр.

– Не ссорьтесь! – попросил Иуда Искариот. – Помните, гора Елеонская – это гора мира.

– Вот и хорошо! – произнес Иисус. – Пусть этот вечер закончится мирно, по крайней мере, для нас.

– Возможно, я что-то сказал невпопад, – произнес Фома. – Я и забыл, что ты говоришь с нами притчами, как ты их называешь.

– Завтра не будет никаких притч, Фома, – сказал Иисус. – И вообще, будет совсем мало слов. Ты все увидишь собственными глазами, Фома.

Работа началась рано утром следующего дня, и началась она в передних приделах Храма. Иисус с учениками стояли и разглядывали ряды торговцев, которые бойко продавали жертвенных голубей, сидевших тут же, в висящих рядами клетках. Голубей привязали за лапки, они стонали и ворковали; пол Храма и одежда торговцев были заляпаны свежим и уже засохшим голубиным пометом.

– Иуда! – спросил Иисус. – Достанет ли у нас денег, чтобы купить плетку?

– Плетку, учитель?

– Именно! Такую, какой охаживают норовистую лошадь или слишком злого мастифа. Купи, и поскорее! Быстрее!

– Похоже, он ищет себе и нам неприятностей¸ – негромко проговорил Малыш Иаков, обращаясь к своему тезке, тоже Иакову. – Только зачем?

Наконец, явился Иуда с превосходной ременной плетью с узелками на прочной деревянной ручке. Иисус взял ее и, ни слова не говоря, всеми своими силами обратил на плечи и спины торговцев голубями; ученикам же жестами приказал открывать клетки и, перерезая веревки, отпускать голубей. Торговцы поначалу принялись громко возмущаться:

– Мы продаем жертвенных голубей! Какого черта? Кто ты такой?

Но потом, когда им уже порядком досталось, они могли лишь выть от боли. Освобожденные голуби порхали повсюду, усаживались на стены и ворковали, возбужденные беспорядком, воцарившимся в Храме. Иисус прервался, чтобы перевести дух и с новыми силами взяться за особо яростно сопротивлявшегося торговца, у которого в руках была палка, и в этот момент к нему подбежал служитель.

– Ты тот самый Иисус из Назарета, о котором все говорят? – спросил он.

– Какое значение имеет то, как меня зовут? – воскликнул Иисус, охаживая плеткой торговца с палкой, который сначала яростно ругался, а потом просто заорал от боли и выбежал вон.

Тем временем подошли священники.

– Какое право имеет человек делать то, что противно Господу? – все еще пребывая в ярости, обратился к ним Иисус. – Как можно так осквернять Храм? Храм – дом молитвы, а вы разрешили здесь торговлю голубями!

– Голуби нужны для принесения в жертву, – ответил за всех один из подошедших. – А тебе лучше все это прекратить.

Это был не слишком настойчивый отпор. Вероятно, этот священник и сам сомневался, правильно ли это – разрешать торговлю в Храме и превращать его в птичий рынок.

– Я только начал, – парировал Иисус.

И он вместе с учениками бросился в следующий придел, где продавались более крупные жертвенные животные. Иисус хлестал не только продающих, но и покупателей, а ученики отвязывали овец и волов и выгоняли их из Храма на улицу. Животные мычали и блеяли, добавляя шума к всеобщей суматохе.

Некий фарисей, оказавшийся поблизости, возопил:

– Это святотатство! Святотатство!

– Истину говоришь, сын мой! – отозвался Иисус, продолжая работать плеткой.

Расправившись с торговцами скотом, он перешел на ряды менял. В ту пору в Иудее ходили монеты, которые чеканил Рим и на которых изображалась голова Тиберия, а также его титулы. Но эти монеты не разрешалось использовать в Храме, поскольку римляне были язычниками, а, кроме того, в религиозных делах запрещалось употреблять деньги, оскверненные светским оборотом. Поэтому в Храме ошивалось несколько менял, которые конвертировали римские динарии в деньги Храма и неплохо на этом зарабатывали. Иисус и его ученики слышали, как один из менял говорил кому-то в присущей данной профессии презрительной манере:

– У меня и моего партнера монопольное право на обмен динариев на деньги Храма. Мне наплевать, что они тебе говорят, друг мой. Обменять свои деньги ты сможешь только у меня.

А другой, стоявший неподалеку и заламывавший огромный процент, цедил сквозь зубы:

– Платишь тридцать за сотню, в динариях императора Тиберия, до начала праздника Песах. Понял?

А куда было деваться?

Ученики Иисуса принялись опрокидывать стоящие вдоль стен столы. Зазвенели на каменном полу золотые и серебряные монеты. Иисус же, полосуя плеткой спины и менял, и их клиентов, громогласно возвещал:

– Сказано пророками: Мой дом всегда будет домом молитвы, пока вы не превратите его в воровской притон! Но я поправлю пророков! Убирайтесь! Пошли прочь!

После этого, предоставив ученикам право выбрасывать ругающихся менял из Храма, в чем особенно преуспел Малыш Иаков, он, переводя дыхание, обратился к Иуде Искариоту:

– Как там сказано в псалмах царя Давида?

– Ревность по доме Твоем снедает меня… – не задумываясь, процитировал Иуда, и Иисус кивнул. Затем оба они обратили внимание на молодого священника, который стоял у главных врат Храма. Иуда узнал его – это был Зера. Зера долго и внимательно смотрел на Иисуса, не подавая виду, что знаком с его спутником, после чего вышел.

Иуда проводил его взглядом и, обратившись к учителю, проговорил:

– Мне кажется, нам не следует слишком восстанавливать против себя власти. Нам понадобится их…

И он, не успев выговорить слово поддержка, которое собирался произнести, застыл, ошеломленный полным отвращения взглядом, которым окинул его Иисус.

Он отпрянул, столкнувшись с Филиппом и Фаддеем, которые только что закончили последний раунд кулачных боев с менялами, и пробормотал:

– О, учитель! Я вижу, что был не прав. Как же я был не прав!..

И, заикаясь, принялся умолять Иисуса простить его, одновременно ругая себя за свою неумелость и глупость.

Никаких официальных мер к Иисусу за разгон торговцев и менял принято не было. Последним разрешили торговать в приделах Храма, но официального покровительства Храм им не оказывал. Новость о том, что случилось в Храме, быстро разлетелась по Иерусалиму, и на свою первую проповедь, которую Иисус провел у главного портика, он собрал огромную толпу, часть которой, впрочем, явилась, главным образом, чтобы посмотреть, как он будет лупить кого-нибудь еще. Другую часть в большей степени привлекла слава Иисуса как целителя и чудотворца, и Иисус удовлетворил эту часть аудитории после того, как ученики, рассортировав тех, кто подлежал исцелению, подвели и поднесли к нему самых тяжелых, оставив те случаи, что полегче, на потом. Совершив чудеса, Иисус уже готов был начать проповедь, как матери принялись подносить к нему младенцев, чтобы он благословил их, и с гордостью демонстрировали ему первые навыки связной речи, которыми овладели их чада.

– Ну-ка, скажи ему что-нибудь! – просила мать болтающее ручками и ножками дитя.

– Га-га-га… гы-гы-гы… – послушно изрекал младенец.

– Скажи что-нибудь сыну Давида!

– Гу-гу-гу… ге-ге-ге… – сообщал ребенок.

Элифаз с прочими фарисеями присутствовал здесь же. Они ловили каждое слово Иисуса, внимательно следили за всем, что происходит.

– Как далеко он зайдет в своем святотатстве? – всплеснув руками, воскликнул Элифаз. – У него уже дети изрекают богопротивное!

Иисус, как всегда, был скор на ответ, правда, на этот раз в его словах прозвучали не сарказм, а горечь и сочувствие:

– Как жаль, что вы не читали Писание. Там же сказано: …из уст младенцев и грудных детей Ты устроил хвалу, ради врагов Твоих, дабы сделать безмолвным врага и мстителя…

А потом, обратившись к детям, провозгласил:

– Будьте благословенны, маленькие мои.

– Скажи это, скажи.

– Осанна сыну Давида! – произнесла девочка лет шести, явно наученная матерью, тут же в восторге кинувшейся обнимать свое дитя, которое, правда, никакого воодушевления от этого не испытывало. Иисус нахмурился и заговорил:

– Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей шкуре, а внутри суть волки хищные. По плодам их узнаете их. Собирают ли с терновника виноград или с репейника смоквы? Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые. Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые. А что вы делаете с плохими деревьями? Всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь. Обещания лжепророков – от веры они или же от политики – ничего не стоят. По плодам их узнаете их.

Дождавшись, когда Иисус сделает паузу, Элифаз проговорил:

– А скажи-ка нам, велеречивый обличитель, чьей властью ты произносишь то, что произносишь? Кто или что за тобой стоит?

– Вас хлебом не корми, дай только волю поговорить о власти. Но скажите мне, чьей властью крестил Иоанн Креститель? Властью Бога или властью людей?

– Властью л… – начал было говорить Эзра, но Элифаз закрыл ему ладонью рот.

– Ты что, хочешь, чтобы люди нас разорвали? – прошипел он.

– Кто-то сказал властью людей? Или я ослышался? Но если не властью людей, тогда – властью небес, верно? Но позвольте я задам вам вопрос: почему же вы ему не поверили?

Элифаз проворчал что-то невразумительное, а Эзра сказал:

– Мы не знаем.

– Чего и следовало ожидать, – усмехнулся Иисус. – Итак, вы ничего не можете мне сказать. Но и я вам ничего не скажу. А расскажу я вам притчу, послушайте! – Иисус помедлил мгновение и начал: – У одного человека было два сына; и он, подойдя к первому, сказал: «Сын! Пойди сегодня работай в винограднике моем». Но тот сказал в ответ: «Не хочу». Но после, раскаявшись, пошел работать в винограднике. И подойдя к другому сыну, отец сказал то же самое. Этот же сын ответил: «Иду, отец мой, и с радостью!» А сам и не пошел. А теперь скажите мне – который из двух сыновей исполнил волю отца?

– Ответ, – произнес зевающим тоном один из священников, – вполне очевиден.

– Отлично! Но что означает эта притча? А вот что. Вы почитаете себя благочестивыми людьми, и вы всегда говорите да Господу, но вы не исполняете его волю. Воры, блудницы и мытари могут сказать Господу нет, но кто знает, что они делают, чтобы исполнить волю Господню? И я говорю вам, священники и фарисеи: мытари и блудницы вперед вас идут в Царство Божие, ибо пришел к вам Иоанн путем праведности, и вы не поверили ему, а мытари и блудницы поверили ему; вы же, и видев это, не раскаялись после, чтобы поверить ему, предпочтя закоснеть в неверии. Вы и сейчас не верите. По плодам вашим узнаем вас.

На этом проповедь оборвалась. Священники и фарисеи либо сердито ворчали, либо изображали на своих физиономиях безразличие к тому, что происходило, а потому защиты от них Иисусу не потребовалось. Зато простой народ громко приветствовал его криками: «Учитель! Господин наш!..» Люди, окружив Иисуса, протягивали к нему свои изможденные руки, показывали на иссушенные раком груди, пустые глазницы. Сейчас ему была больше нужна защита от друзей, чем от врагов. И когда он отправился в комнату для омовений, присоединенную к зданию Храма, чтобы ответить на призыв своего тела, следовавшего законам природы, он встретил там троих людей, которые пожелали быть ему не просто друзьями, а братьями, отчего сердце его упало.

– Могу я представить тебе Иовава и Арама? – обратился к Иисусу один из них. – Меня же зовут точно так же, как и тебя, господин мой. Иисусом.

– Имя не такое и редкое, – проговорил Иисус.

– Можешь звать меня Варавва, что означает сын своего отца. Я же буду звать тебя учитель.

– Варавва. Сын нашего общего отца. Отец у нас тоже общий.

– Мы знали о твоем приходе, – сказал Варавва. – Один из твоих людей, тот, что прискакал на лошади, сообщил нам эту новость.

– Добрый человек, – проговорил Иисус с некоторым сожалением.

– Он сказал, что ты рожден, чтобы править, но не желаешь принимать правление. И мы это понимаем. Сначала нужно всех подготовить. Наступает Песах, учитель. Что прикажешь нам делать?

– Любить Бога и любить людей, – ответил Иисус. – Вы же слышали, что я говорил.

– Конечно, конечно, – принялся уверять его Варавва. – Мы все отлично слышали. Ты просишь народ Израиля вспомнить своего Бога и слиться в объятиях братской любви, а еще уверить врагов, что их тоже любят или, по крайней мере, терпят. Но когда начнется настоящая работа?

– Да! – несколько грубовато вмешался Иовав, хотя это мог быть и Арам. – Когда же все начнется?

Иисус вздохнул.

– Боюсь, настоящие новости от ваших братьев из Галилеи до вас так и не дошли, – сказал он. – Я проповедую Царство Небесное.

– Которое мы готовы сейчас же утвердить, – сказал Арам, глядя на Иовава. – На месте царства кесаря. Разве ты не тот, о приходе которого нам было обещано?

– Я именно тот, о пришествии которого пророчествовал Иоанн Креститель.

– В кого мы верили, – покачал головой Варавва, – когда фарисеи и саддукеи плевали на него. Теперь же, как он и предсказывал, сильные мира сего будут ниспровергнуты, а слабые воцарятся.

– Все случится так, как было сказано им, – проговорил не то Арам, не то Иовав. – И тобой. Ты обязан развернуть знамя Мессии.

– Вы неверно поняли его пророчество, – покачал головой Иисус, – а также суть моей миссии. Я должен вас оставить. Миссия моя еще не завершена, а времени у меня мало.

– Мы тебя не понимаем, – сказал Варавва. – Ты говоришь загадками. Если ты думаешь, что мы – вражеские шпионы, то ты ошибаешься. Мы высказались достаточно ясно. И от тебя мы требуем ясности. Думаю, мы имеем на это право.

Но Иисус вернулся в портик Храма, где его ждали ученики, и вместе они покинули его пределы. Варавва и его друзья, увы, не смогли подойти к Иисусу, окруженному плотным кольцом учеников, но держались поближе, все еще пребывая в недоумении. Да, загадки…

– Неверно поняли суть миссии? – спросил, обращаясь сам к себе, Варавва.

Но в голосе его уже не слышалось недоумения, потому что к Иисусу приблизился римский центурион в полном боевом вооружении.

Увидев римлянина, ученики прикрыли собой учителя, но центурион мягко спросил:

– Господин мой! Могу ли я попросить тебя об одной милости?

– Господин? – переспросил Иисус. – Разве я господин тебе?

– Именно! Ведь ты пришел от того, кто выше нас! – просто объяснил центурион. – Конечно, ты очень занят, но у меня к тебе нижайшая просьба! Есть у меня в доме слуга. Он живет у меня уже много лет, он такой заботливый и добрый – он мне скорее сын, а не слуга. И он заболел. Сильно заболел. Я боюсь, что он умирает. И я прошу тебя, господин мой, сжалься над ним и надо мной…

– Вы слышите? – воскликнул Иисус, обращаясь к толпе. – Друзья, ученики! Вы слышите? Почему я всем нужен? Не потому, что несу слово истины, а исключительно оттого, что подаю знаки и творю чудеса. А еще потому, что видят во мне знамя свободы народа Израилева.

И он сердито посмотрел в сторону Вараввы и его друзей.

– И тем не менее, – сказал он, обращаясь к центуриону, – я пойду в твой дом. То, что я делал для неблагодарных евреев, я сделаю и для неблагодарных римлян, чтобы никто не сказал, что я предпочитаю одних другим. Веди!

– Но, господин мой, – прервал его центурион, – мне не нужны знаки и чудеса. И я недостоин того, чтобы ты посетил мой дом. Но я знаю – стоит тебе произнести слово, и слуга мой будет здоров. Видишь ли, господин мой, я подчиняюсь своим начальникам. Но и в моем подчинении есть люди, целая сотня. И если я говорю кому-то из них сделай то-то и то-то или пойди туда-то, он сделает или пойдет. И мне не нужно смотреть и проверять. В слове – сила. Одного слова достаточно.

Центурион, который, вероятно, уже давно служил в израильском легионе, по-арамейски говорил хорошо, хотя и с долей некоторой италийской резкости. Иисус, явно чувствуя удовольствие от того, как рождаются в его гортани слова, произнес то же самое, что сказал центурион, но на латыни: satis est ut verbum detur, после чего, возвысив голос, обратился к толпе:

– Вы слышите этого человека, этого офицера римского гарнизона? Увы, ни у кого в Израиле не видел я столь сильной веры, как у этого человека! И от этого горько мне, ибо считают израильтяне, что по крови их и рождению они принадлежат к богом избранному народу. Да, они увидят Авраама, Исаака и Иакова, а также всех прочих пророков Господа нашего, которые считаются и пророками нашей крови и нации, сидящими в Царстве Небесном. Но они также увидят, что рядом с пророками Израиля сидят в Царстве Небесном и иные – со всего света, со всех четырех сторон горизонта. И те, кто считает, что Царство Небесное принадлежит им исключительно по праву крови и рождения, будут ввергнуты во тьму вечную. И будет там, я обещаю, и много слез, и скрежет зубовный. А те, кто придут последними, станут первыми. А первые – нужно ли мне об этом говорить? – будут последними.

И, обратив на стоящего рядом центуриона взгляд, полный любви, Иисус сказал:

– Иди домой. Вера твоя спасла твоего слугу.

Не сомневаясь, что все так и произошло, как сказал Иисус, центурион хотел преклонить колени, но Иисус поднял его. И мера благодарности, которая читалась на лице римского офицера, была более чем уравновешена ненавистью на физиономиях фарисеев и злой озадаченностью на лицах Вараввы и прочих зелотов.

Глава 2

Как и следовало ожидать, именно фарисеи, выведенные из себя тем, что делал и говорил Иисус, решили добиться официального осуждения новоявленного пророка, после чего погубить его, и орудием своим положили сделать Высший религиозный совет Израиля. Элифаз, Самуил, Иона и Эзра были членами совета, а потому имели возможность свободно говорить со священниками, хотя, может быть, и не самыми авторитетными. Степень их близости была столь высока, что, когда Элифаз пригласил на ужин к себе в дом двоих священников из Совета, а именно Хаггая и Хаббакука, то вел себя с ними весьма покровительственно, а они и не обижались – тем более что были заняты, прокапывая глубокие траншеи в горах деликатесов, которые в доме Элифаза подали к ужину слуги (жареная форель, тушеные сладкие коренья, жареная телятина, фрукты и терпкие греческие вина). После ужина Элифаз сказал:

– Совет обязан собраться по этому поводу, и как можно скорее. Всякие задержки будут только поощрять его, этого улыбчивого говоруна, а также толпу неотесанных оборванцев, которая его сопровождает. Если бить, то бить прямо сейчас.

И он посмотрел на Хаббакука и Хаггая, которые с самыми дружескими улыбками выглядывали из-за гор снеди.

– Если мы станем собирать Совет по поводу какого-то странствующего проповедника, – сказал Хаббакук, – не решат ли люди, что мы неспособны справиться с ним самостоятельно?

– Я думаю, для начала можно ограничиться выражением частного порицания, – проговорил Хаггай. – И обосновать его заботой о морали и общественном порядке.

– Каждый человек, – сказал Эзра, – имеет право защищать свое человеческое достоинство и авторитет. У меня был ученик, который изрекал шуточки по поводу овец в волчьих шкурах. Я от него избавился, а теперь он открыто смеется надо мной на улице. Кричит, что я – гроб повапленный… Этот молодой…

Элифаз широко зевнул, чтобы подавить смех, который едва не вырвался из его нутра – в сравнении Эзры с выбеленным гробом что-то было! Победив смех, Элифаз со всей серьезностью сказал:

– И это не пустяки. Он смеется над верой наших предков. Что скажете, достопочтенные отцы?

– И как далеко вы готовы пойти? – спросил Хаггай.

– До конца, – ответил Эзра.

– Удалите его из Иерусалима, – предложил более умеренный Самуил. – И его, и толпу его нищих последователей. Напугайте его. Подловите на святотатстве. Напомните о наказании, которое его за это ожидает.

– О, он очень аккуратно избегает того, что можно оценить как святотатство, – сказал Хаббакук.

– Ну да! – с негодованием покачал головой Эзра. – Все, что он делает, так это оскорбляет тех, кто выше его по положению.

– А разве это не святотатство, – вступил в разговор Элифаз, – утверждать, будто блудница вступит в Царство Небесное прежде священника из Храма?

– К сожалению, нет, – покачал головой Хаггай. – Увы, но это так. Я думаю, нельзя ли в его речах найти что-нибудь, направленное против гражданских властей?

– Здесь он тоже крайне осторожен, – хмыкнул Хаббакук.

– Этот центурион, – сказал Иона, – теперь на всех углах станет рассказывать, что у Рима среди евреев есть, по меньшей мере, один друг.

– А давайте-ка заставим его сделать выбор между Богом и кесарем, а? – предложил Хаббакук. – Обязательно на чем-то и попадется!

– Не вижу, как это все сработает, – усомнился Элифаз.

– Нет, это мы сделаем потом, – с жаром отреагировал Хаггай. – А пока попробуем кое-что попроще.

Тем, что попроще, оказалась публичная демонстрация благочестия, активное участие в которой принял Эзра. Он занимался импортом муки, имел много наемных рабочих и знал, что жена одного из этих рабочих путалась с приятным на вид молодым человеком, торговавшим лампами из кованого железа. За эти лампы, кстати, торговец мастерам-изготовителям недоплачивал. Женщину звали Тирза (имя ее мужа можно и не называть!), и вот ее-то Эзра, пока муж был на работе, с помощью Элифаза и Ионы и при моральной поддержке Хаббакука и Хаггая выволок за волосы из дома и потащил на площадь перед Храмом, чтобы там подвергнуть публичному осуждению за прелюбодеяние и побитию камнями. Фарисеи специально выбрали время, когда Иисус с учениками находятся поблизости. Так и теперь ученики обедали в близлежащей таверне, а сам их учитель сидел на площади в тени смоковницы и тонкой палочкой писал что-то или рисовал на пыльной земле (дождя не было уже больше десяти дней). Кто-то говорит, что он рисовал большую рыбу, а над ней писал свое имя по-гречески. Но это к делу не относится. Эзра между тем, таща за волосы вопящую Тирзу, кричал так, чтобы слышал Иисус:

– Братья израильтяне! Как сказано в Завете, данном Моисею Господом, прелюбодеяние есть преступление. Прелюбодеяние – смертный грех, и перед вами – грешница, которую застали в момент совершения греха.

– В самый момент? – переспросил некто, у которого явно потекли слюнки.

– Почти! – уточнил Эзра. – Чуть позже. Тот, кто участвовал с ней в грехе прелюбодеяния, не так виновен, как сама грешница, поскольку, как сказано в Писании, именно через женщину грешит мужчина. Так было в Эдеме. Так и у нас. Побейте ее камнями!

Эзра отпустил волосы Тирзы, но она не могла убежать, окруженная плотным кольцом тех, кто хотел бросать в нее камни. Иисус же, как и ожидалось, встал и воскликнул:

– Остановитесь!

И они с готовностью остановились, надеясь на бесплатное развлечение. Иисус же провозгласил громко и отчетливо:

– Есть ли здесь кто-нибудь без греха? Хоть кто-нибудь? Если есть, пусть он и бросит первый камень. Чего же вы ждете, благочестивые фарисеи?

И, подняв женщину с колен, сказал ей:

– Ступай с миром. Только более не греши.

И Тирза убежала, хотя и ненадолго – позже она присоединилась к последовательницам Иисуса – бывшей блуднице, царевне, двум ткачихам и прочим женщинам, которые стали называть себя дочерями Иисуса.

Тем временем Элифаз воскликнул:

– Да кто ты такой, чтобы попирать законы Моисея?

А его приятели добавили:

– Вот именно! Кто ты? Богохульник, нарушитель заповедей.

– Ведь сказано в Законе, что прелюбодеяние – это преступление. И тяжелое преступление! Жена, совершившая грех прелюбодеяния, да будет, как последняя грязь, выброшена на гноище, и падет на нее гнев праведников! А ты – богохульник, поднявший руку на наш закон, грешник в одежде проповедника, гроб повапленный!

– Моисей, – начал Иисус негромко, – ради того, чтобы среди израильтян воцарились мир и порядок, вынужден был уступить их жестокосердию и предписал вам и вашим предкам именно так поступать с неверными женами. Но это не было изначальным намерением Господа. Ибо, как написано, Бог сделал людей мужчинами и женщинами, и велел жене прилепиться к мужу своему и стать с ним единой плотью. Как может человек разделять то, что бог создал единым?

Он так и не поднял голоса, когда священник Хаггай задал вопрос, который они задумали задать ему со священником Хаббакуком.

– Иисус из Назарета, – начал Хаггай, – мы все знаем, что ты говоришь только правду и проповедуешь истину, причем невзирая на лица, ибо Господь, если я могу произнести это, не впадая в грех святотатства, создал людей равными. Но есть одна вещь, которая смущает меня, и, как я думаю, ты просветишь меня на ее счет. Мы, дети веры, полагаем, что все в этом мире принадлежит Господу. Законно ли при этом отдавать должное кесарю?

Иисус спокойно посмотрел на улыбающихся священников, на узкоглазых фарисеев, на римских солдат, сидящих на сторожевой башне, возвышающейся над Храмом, на Варавву и его друзей, и вдруг повисшую тишину ожидания разорвал его мощный голос:

– Лицемеры и глупцы! Вы хотите выставить меня предателем и государственным преступником? А ну-ка, покажите мне монету с изображением Тиберия! Покажите, и я дам вам ответ на ваш вопрос.

Простой римский солдат бросил монетку, а Малыш Иаков ловко поймал ее своими огромными ладонями и передал Иисусу. Иисус поднял монетку над головой, чтобы она поймала солнечный луч и сверкнула отраженным светом.

– Кто здесь изображен, и каково имя этого человека?

– Кесарь! Император Тиберий. Это имя кесаря. Кесарь.

– Отлично! – воскликнул Иисус. – Тогда кесарю вы отдаете то, что принадлежит кесарю, а Богу – то, что принадлежит Богу. Богу – Богово, кесарю – кесарево!

И он передал монетку Иуде Искариоту, казначею. Маленькая, но – польза.

Большинство верят в то, что именно тогда все возмущенно и одновременно возопили – и фарисей Элифаз, и зелот Варавва. Элифаз кричал:

– Хватайте его! Чего вы ждете? Он совершил преступление против закона и порядка! Он – лучший друг грешников, воров и блудниц! Об этом мы слышали из его собственных уст. Забросайте его камнями! Вышвырните его из нашего святого города!

– Сам убирайся из города, гроб повапленный! – сказал кто-то из толпы. И это было чувство, которое владело многими. Само словосочетание гроб повапленный становилось все известней в народе, и люди даже пели песню (говорят, что сочинил ее Филипп, но тому нет надежных свидетельств), где говорилось:

Я – повапленный гроб,

У меня – медный лоб,

С виду я золотой,

Но внутри весь гнилой.

Кричал и Варавва, причем, как рассказывали очевидцы, он требовал:

– Убейте его! Чего вы ждете? Он – друг кесаря, он лижет сандалии римлянам, для них он показывает свои египетские фокусы. Враг свободы, извратитель правды! Побейте его камнями!

И он вместе с несколькими своими друзьями начал швырять в Иисуса куски камня, которые оба Иакова ловко перехватывали на лету и швыряли назад. Иисус остановил их, сказав:

– Ничего не нужно делать. Учитесь у фарисеев.

Элифаз с друзьями между тем быстро покидали сцену. Римская охрана, которая вначале просто стояла по краям площади, теперь, когда полетели первые камни, двинулась к центру. Камень, брошенный в Иисуса и его учеников не то Иовавом, не то Арамом, угодил в левую щеку охранника, и сирийские солдаты принялись избивать ни в чем не повинных зевак, стоявших по краям площади. Варавва попытался усмирить маленьких сухощавых сирийцев, но из ближайших казарм, поднятое по тревоге, уже бежало подкрепление. Солдат-римлянин поднял штандарт, символизирующий римский мир, и в этот момент в него ударил камень. Солдат перехватил древко штандарта, чтобы действовать им как оружием, но штандарт вырвали из его рук. Древко сломалось и упало в пыль.

Варавву, Арама и Иовава задержали без проблем. Варавва не сопротивлялся, всю свою злость приберегая для Иисуса.

– Предатель! – прошипел он в сторону Иисуса. – Ты предал меня в руки…

И тут же получил удар в лицо от декуриона. Тот, щурясь, посмотрел на солнце, потом на Иисуса и его друзей, которые стояли, спокойно сложив руки на груди.

– Этот? – спросил декурион у одного из своих солдат, кивая в сторону Иисуса.

– Да нет! Этот говорит: люби врагов своих. Проще сказать, чем сделать.

Глава 3

– Еще рано, – сказал Иисус. – Вполне можете еще поспать.

Над горой Елеонской постепенно светало. Судя по всему, их ждал еще один жаркий день. Иисус знал, когда погода переменится. Но это было не сегодня. Петр сказал:

– Мы слышали, как ты встал, учитель. А кое-кому из нас не спится.

Рядом с Петром стоял Андрей. От постоялого двора шли Матфей и Фома. Почти все ученики научились, словно звери, моментально просыпаться и вставать, за исключением Малыша Иакова, которого, чтобы поднять с постели, требовалось было толкать и пинать.

– И, кроме того, мы давно хотели тебя кое о чем расспросить, а времени не было.

– О чем же? – спросил Иисус.

– Ты говоришь, что тебя от нас заберут, – сказал Андрей. – Но когда и кто это сделает?

– Заберут скоро, – ответил Иисус. – И в этом будут повинны все и каждый. У кого-то будет меч, у кого-то – нет. Но разница здесь невелика.

Иоанн, оставшийся на постоялом дворе, громко призывал друзей. Причем его зычный голос никак не соответствовал его изящной внешности:

– Эй! Куда вы? Тут же свежее козье молоко и свежий хлеб!

– Но ты, кроме того, говорил, – продолжил Петр, не обращая внимания на призывы Иоанна, – что вернешься. То есть тебя заберут, а потом освободят, так?

– Нет, Петр, – покачал головой Иисус. – Если я и получу освобождение, то только от своего Небесного Отца. Здесь же, на земле, меня заберут, будут пытать и убьют. Но я вернусь.

Петр и Андрей обдумывали сказанное Иисусом, пережевывая хлеб и запивая его козьим молоком из пущенного по кругу кувшина. Над Иерусалимом вставал очередной жаркий день.

– А что будет для нас знаком? – спросил Петр.

– Через три дня, – отозвался Иисус, – я восстану из мертвых. Меня похоронят в склепе, как Лазаря. И, как Лазарь, я выйду из своего склепа. Живым. Но пробуду я с вами совсем недолго, после чего исчезну. Для кого-то я останусь воспоминанием, для кого-то – детской сказкой. Для тех, чья вера истинна, я стану реальностью. Но я вернусь в мир, когда этот мир подойдет к своему концу.

– И когда это будет? – спросил Варфоломей.

– Через тысячу лет… Может, через миллион… Какое это имеет значение? Ритмы времени – не для марширующих римских легионов, а для танцующих детей. Люди – это только люди. Для моего Небесного Отца время – это ничто. Он создал ритмы времени, чтобы мир мог танцевать. Но у конца времен будут свои приметы. Их и сейчас уже видно. Это – война и неумолчные разговоры про войну, это народ, который восстает против другого народа. Это голод и землетрясения. Люди, исполнившись ненависти друг к другу, станут предавать и обрекать ближних своих на смерть. Редкое и уникальное станет банальным и пошлым, а любовь в большинстве сердец замрет.

– Это может произойти уже сейчас, – произнес Иуда Искариот.

Иисус ничего не сказал на слова Иуды.

– Этого не будет, – заявил он чуть позже, – до тех пор, пока Священное Писание не дойдет до всех уголков этого мира. В любой форме. От любого имени. И весь мир должен слышать его. Он может принять его или отвергнуть. И только тогда наступит конец света. Солнце потемнеет на небесах, и свет луны истощится, а звезды упадут с небосклона, и сотрясутся небеса. Только тогда, верхом на облаках, явится Сын Человеческий во всей славе и силе.

Тоненький голос пастушеской свирели, донесшийся из долины, казалось, насмехался над мрачной картиной, нарисованной Иисусом.

– И он, – продолжил Иисус, с мягкой улыбкой на лице глядящий, как, повинуясь звукам свирели, стадо отправилось на пастбище, – он отделит агнцев от козлищ, и тем народам, что сядут от него по правую руку, он скажет: Идите вы, благословленные моим Отцом, и владейте Царством, уготованным вам с начала мира. Ибо как возлюбили вы братьев своих, так возлюбили вы и меня. А потом обратится он к народам, коих поместит по левую от себя руку, и провозгласит: А вы подите прочь, проклятые, в огонь вечный, неугасимый, ибо алкал я… Ну а дальше ты знаешь, Петр.

– И вы не дали мне есть, – подхватил ученик, – жаждал, и вы не напоили меня…

– Был наг, и не одели меня, – продолжил Иоанн.

– А потом они скажут, – произнес Иисус, – Господи! когда мы видели тебя алчущим, или жаждущим, или странником, или нагим, или больным, или в темнице, и не послужили тебе? А он ответит: Истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали мне.

Увидев стоящего рядом Иуду Искариота, Иисус обратился к нему:

– Ну-ка, продолжи, возлюбленный сын мой!

И Иуда проговорил:

– И пойдут сии в муку вечную, а праведники в жизнь вечную.

Замолчал и через мгновение повторил:

– Жизнь вечную…

Воцарилась долгая тишина. Но Фома прервал ее, вздохнув и отломив ломоть хлеба. Шумно пережевывая и глотая хлеб, он спросил в своей обычной грубоватой манере:

– Так что, между смертью грешника и судом может пройти много лет? Целый миллион?

– Миллион лет – это ничто, – сказал Иисус. – Когда мы входим в дом смерти, время остается за его порогом. Что же до суда, то ни душе грешника, ни душе праведника не придется ждать слишком долго. Можно даже сказать, что Царство Небесное уже с нами, как и рай, а также ад!

На гору между тем поднималась группа детей в сопровождении женщин – их матерей. Петр заворчал:

– Чтобы увидеть тебя, им следует идти в Храм. Мы должны отдохнуть, хотя бы часок. Я отправлю их.

– Нет, Петр! – возразил Иисус. – Пусть подойдут. Ибо им принадлежит Царство Небесное. И вам истинно говорю: если не обратитесь и не будете как дети, не обретете вновь невинность детскую, не войдете в Царство Небесное.

Он встал и пошел встретить детей.

Варфоломей между тем спросил Иуду Искариота:

– А ты обретешь вновь невинность детскую?

– Попытаюсь, – ответил тот. – Это трудно, но я попробую.

В самом городе, возле тюрьмы, где в подвале на грязной соломе лежали Варавва, Иоахав и Арам, сгрудилась толпа тех, кто считал, что мир сразу станет лучше, если поменять правителя.

– Варавва! – кричали они. – Иисус Варавва! Свободу Варавве! Свободу Израилю! Долой оккупантов! Долой тирана!

Кричали они громко, но опасности не представляли, поскольку были безоружными. Небольшой отряд солдат, охранявших тюрьму, без труда оттеснил протестующих, но, поскольку последним заняться было нечем, они вновь возвращались и голосили:

– Свободу Варавве! Свободу Израилю!

Квинт, дежурный тюремщик, принес заключенным черного хлеба и воды.

– Чувствуешь себя героем? – спросил он Варавву. – Твои друзья хотят, чтобы тебя освободили. Чтобы ты снова взялся убивать.

– Мы никого не убиваем.

– Вы просто не пробовали. В вас горит патриотизм, а тут до крови один шаг. Впрочем, осталось вам недолго.

– Вряд ли суд над нами будет справедливым, – произнес не то Арам, не то Иовав. – И никогда не был. Можно обойтись и без суда.

– Суд? – переспросил Квинт. – Я и не говорил о суде. Вина очевидная и не требующая доказывания в суде, как мне передали. Я имел в виду казнь.

– И когда? – спросил Варавва?

– Как только его превосходительство прокуратор вернется из Кесарии. На этот ваш праздник Песах, или Псах, или как вы там его еще называете… И уж тогда вас и пришпилят к вашим крестикам – коленки вместе, ручки по сторонам, а в каждой – по гвоздику. Тук-тук-тук… И оттуда, сверху, вам откроется замечательный вид. Жаль, что вы очень скоро потеряете к нему интерес.

Снаружи донеслись свист и крики толпы. Кто-то кричал:

– Убейте его!

– Однако, – произнес Квинт, – вы, евреи, народ переменчивый.

Он подошел к узкой щели подвального окна.

– Только что требовали вас освободить, а теперь хотят совсем другого… Впрочем, это не про вас. Там кто-то еще. Они к нему повернулись.

Этим другим был Иисус, на которого пытались наброситься самые яростные и оборванные из зелотов. Их спины обрабатывали дубинками и плетками римские легионеры, а они вопили, показывая на Иисуса:

– Предатель! Ты спелся с римлянами!

– Любить своих врагов? А ну, давай, полюби меня, ублюдок!

И в Иисуса полетел первый камень.

– Добрые римляне и добрые самаритяне! А ну-ка, поцелуй их в зад!

Иисус, сопровождаемый учениками, спокойно, не торопясь направился к Храму. Фома, склонившись к уху Матфея, проговорил:

– Не нужно было этого делать – лечить того центуриона.

– То был его слуга.

– Да какая разница! Теперь эту историю обсуждают на каждом углу. И мы теперь – друзья римлян. А у нас впереди еще столько работы! Столько людей еще не слышали его проповедей!

Пока Иисус проповедовал в Храме, в его заднем приделе, просто, но богато убранном, собралась избранная часть Высшего религиозного совета. В помещении с мраморными стенами стоял тщательно полированный стол из ливанского кедра, формой напоминающий лошадиное копыто. Члены совета размещались на стульях, сконструированных в форме небольших тронов, не очень удобных. Кроме членов совета, в зале находились и приглашенные, среди них – Элифаз и священники. Наконец, с десятиминутным опозданием, служитель провозгласил:

– Его преосвященство Каиафа, первосвященник Храма.

Все встали. Каиафа был человеком внушительной наружности, с крупным носом. Хорошо начитанный на трех языках, он говорил тихо и спокойно, отличался хорошими манерами и носил простую белоснежную мантию. Войдя, он улыбнулся и сказал:

– Садитесь. Прошу вас, садитесь. Примите мои извинения за опоздание. Горячее время, как вы понимаете. Приближается великий праздник.

Он подошел к столу и сел на свободное место во главе, на самой вершине сгиба лошадиного копыта.

– Это, как вы догадались, экстренное заседание. И мне очень жаль, что оно будет коротким – слишком много дел, связанных с празднованием Песах. Но у нас есть проблема, по которой необходимо принять решение. Мы должны дать оценку… миссии, так сказать, этого – как его? Пророка? Проповедника?

– Его называют по-всякому, ваше преосвященство, – сказал Хаггай. – Но нас больше волнует не то, как его зовут, а то, что он делает.

– В том, что он делает, – проговорил Каиафа, – много полезного. Прогнал из Храма этих шумных торговцев голубями и скотом. Это хорошо. Мы и сами думали это сделать, но помешала лень.

Он с прищуром посмотрел на священника, который, как некоторым было известно, неплохо зарабатывал на разрешениях, которые давал торговцам.

– Он проповедует добродетель, а также, как я слышал, достоинство бедности.

И он вновь пристально посмотрел на торговавшего местами священника, который даже не покраснел.

– Но, кроме того, – смело выступил вперед Элифаз, – он клевещет на состоятельных людей, облыжно обвиняя их во всевозможных грехах; он говорит о том, что люди уважаемые лицемерят, что для него блудницы и убийцы более добродетельны, чем сами священники Храма.

– Понятно, – проговорил Каиафа. – Язык у него остер.

– Да, он радикал, – проговорил Никодим, человек преклонных лет и благородной внешности. – Но он смотрит в корень вещей. И лично я ничего не имею против самых острых языков, если они говорят правду.

– Я не тороплюсь с оценками, Никодим, – сказал Каиафа. – Мой ум открыт, но я хотел бы знать больше.

– Он отрицает, – взял слово Хаббакук, – некоторые положения Закона, данного Моисею. Взял на себя смелость отрицать развод и, одновременно, частично оправдывает прелюбодеяние. Единственный грех, с его точки зрения – это неспособность и нежелание любить. Он – апостол любви, сказал бы я.

И Хаббакук иронически улыбнулся.

Сам же первосвященник хранил серьезность.

– Я бы назвал это моралью, поставленной с ног на голову, – проговорил Хаггай.

– Как бы вы это ни называли, в том, что говорит этот человек, нет ничего нового. Нечто подобное проповедовал Иоанн, которого так неосторожно казнил Ирод Галилейский. Да и до Иоанна были люди подобного склада. Будут и потом. Это закономерно – периодически появляется кто-то, кто призывает к простоте, требует восстановления справедливости.

– А это значит – восстает против установленных порядков, – вторгся со своим словом Самуил.

– Ничего! – нетерпеливо проговорил Каиафа. – Установленные порядки позаботятся о себе сами.

– Но мы должны, – сказал Элифас, – иметь в виду два вида порядка. Римляне не притесняют нашу веру. Но одобряют ли они ее?

– Римляне, – покачал головой Каиафа, – вообще не религиозны, и это печально. Но именно это и делает их терпимыми. Наша религия их скорее веселит и развлекает.

– При всем моем к вам уважении, ваше преосвященство, – проговорил Хаббакук, – боюсь, вы не уловили того, что подразумевал наш друг Элифаз. Суть вот в чем. Наша вера – это национальная вера. Израиль – это и народ, и религия. Зелоты, при всем том, что они постоянно доставляют нам проблемы, когда заводят свою волынку про освобождение Израиля, исходят, в общем-то, из нашего Священного Писания. Чего они хотят? Чтобы Бог Израиля правил народом Израиля. Римлянам это не нравится, но в качестве альтернативы им нечего предложить, кроме собственной религии.

– Верно, – сказал Каиафа. – Только что это за религия? Поклонение кесарю и всему их языческому пантеону – Юпитеру, Марсу, Венере… Это даже не религия! Так, набор обветшавших мифов, годных разве что для поэтов.

– Если мне будет позволено раскрыть то, что подразумевает наш друг отец Хаббакук, – сказал Хаггай, – то речь идет о следующем. Религия, которую проповедует этот Иисус, это не национальная религия. Его слушают сирийцы, и даже римляне! А тут он провел фокус с исцелением какого-то слуги в доме римского центуриона, и сочувствующие назвали это чудом. Суть, ваше преосвященство, состоит в том, что даже в руках зелотов эта религия не может стать оружием. Это не религия Израиля. Это – религия для всех людей!

– И, если мне будет позволено дополнить, – сказал Иона, – в таком виде она не противоречит политике кесаря. Эта религия, сказал бы я, не имеет политического наполнения. Для римлян она не представляет никакой опасности. Скорее – наоборот!

– Но она представляет опасность для нашей национальной религии! – воскликнул Элифаз. – И, если подумать, весьма значительную!

– Странно, – проговорил Каиафа. – Все вы говорите об этом так, словно это какая-то новая религия, хотя на устах у этого Иисуса – именно наше Священное Писание. В каком смысле она новая? Если нам удастся понять, в чем состоит ее новизна, мы сможем узнать, где там кроется факт святотатства.

– Когда та или иная вещь становится новой? – задал вопрос Никодим. – Только минуту назад мы говорили о радикализме. Корни нашей веры уходят в глубину веков. А он призывает вернуться к корням. Наша вера – это не совсем то, что было во времена Моисея. Но мы же не называем ее новой, так? Если бы мы рискнули сделать это, нам бы пришлось согласиться с тем, что она святотатственна! Но мы – не рискуем, мы боимся!

– Послушайте! – вновь вступил в разговор Хаббакук, – Иисус берет Священное Писание, но подходит к нему как фанатик, все доводит до крайности. А это – ересь! Зачем нам нужны священники? Зачем нужны святые отцы? Как раз чтобы избежать фанатизма, чтобы почтенные в своей разумности люди излагали Священное Писание так, как его и следует излагать – в терминах возможного.

– В терминах удобного, – вступил Никодим, – целесообразного и достойного уважения.

– Именно так! – кивнул головой Хаггай. – В конце концов, это есть жизнь!

– Послушайте, ваше преосвященство, и вы, высокое собрание! – обратился к членам Синедриона Элифаз. – То, что проповедует Иисус, есть угроза нашей религии. Можем ли мы пассивно смотреть на это?

– Угроза нашему самоуважению, – с иронической усмешкой сказал Каиафа. – Нашему самодовольству. Да, очень опасный человек. И что же вы предлагаете с ним сделать?

– Все, что делают в таких случаях, – резко сказал Иона. – Пора с ним кончать.

– Слово смерть кажется вам слишком радикальным? – спросил Никодим, так же, как и Каиафа, не скрывающий иронии.

– Как ни крути, – сказал Хаггай, – для нашей традиционной веры это вопрос жизни и смерти. Если его учение победит, а мы должны помнить, что оно еще подкреплено фокусами, которые народ с готовностью именует чудесами, то римляне могут с радостью принять его как единственную религию в Израиле.

– А оно может таковым стать? – недоверчиво спросил Каиафа.

– А почему нет? – проговорил Хаббакук. – Это же религия нищих, больных, убогих. Разве этого недостаточно? Зелоты ненавидят эту религию, но зелоты – это громогласное меньшинство. Кроме того, всех их скоро обезвредят. Но к чему приведет утверждение нового учения? Римляне заявят, что наша традиционная религия подрывает единство римского мира. А потому этот Иисус должен умереть. Мне не по себе, когда я произношу это слово. Но что мы можем предложить как альтернативу? Отправить его проповедовать за пределы страны? Посадить в тюрьму? Даже в этом случае мы не избавимся от его последователей. То же самое было с Иоанном. И что в результате? Восстания, бунты? Римляне введут дополнительные войска и в конце концов полностью поработят Израиль.

– Вам плохо понятен истинный смысл происходящего, – улыбаясь, сказал Каиафа. – Разве вы не знаете выражения: лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб? Вижу, что не знаете. Раз в тысячу лет такое случается – является человек, которого приносят в жертву во имя всех людей. Невинный человек, совершенно безгрешный, наделенный всеми мыслимыми и немыслимыми добродетелями, который тем не менее взваливает на себе бремя всех грехов человечества. Он-то и становится этой жертвой. Вы меня понимаете?

И тут в разговор вступил член Синедриона, который до этого не участвовал в общем обсуждении, а сидел, погрузившись в собственные думы и глядя неотрывно на полированную поверхность стола.

– Люди приносят в жертву животное, но не человека, – сказал он.

Каиафа улыбнулся.

– А я все ждал, когда наконец заговорит отец Зера. Вы меня отлично поняли и напомнили нам о тех пределах, до которых простирается наша власть. Только римляне могут приговаривать к смертной казни. Иными словами, нам еще предстоит убедить их взять в свои руки жертвенный нож.

– Надеюсь, вы меня извините, ваше преосвященство, и вы, достопочтенные отцы, – проговорил Никодим, вставая со своего места, – но мне не кажется, что я смогу быть в чем-то полезен…

– Вы крайне полезны, – перебил его Каиафа, – во время всех наших заседаний. Своей мудростью, пониманием, зрелыми плодами опыта, обретенными в течение долгой жизни.

– Спасибо! – сказал Никодим, уже стоя. – Так что, если вы позволите…

– Так мы все уже расходимся, – проговорил первосвященник. – Должен объявить, что заседание завершено, на время, естественно. Так много дел в других местах! И так мало мы можем сделать здесь, с учетом того, насколько ограничена наша власть, – я вынужден повториться. Наверное, нам следует подольше понаблюдать за происходящим и встретиться уже после праздника.

И Каиафа встал.

– Но, ваше преосвященство, – сказал Элифаз, вставая, – мы должны действовать до того, как начнутся празднества. Представьте себе: город заполнят паломники! Сколько возможностей для организации беспорядков, для святотатства. Даже для всеобщего бунта!

– О, прошу! Не стоит. Потом, – отмахнулся от него Каиафа и, обратившись ко всем членам Синедриона, сказал: – Всех благодарю за участие. А вас, отец Зера, я попрошу остаться. На несколько минут, по другим делам.

Но других дел в этот день не было. Каиафа и Зера, не торопясь, вышли из зала. Зера сказал:

– Есть сфера, где святотатство и государственную измену можно отождествить. Как мы знаем, римляне частенько используют обвинение в святотатстве как приложение к государственной измене. Скажи что-нибудь против императора, и, оказывается, ты оскорбляешь Бога. Мы же должны сделать так, что наше обвинение в святотатстве можно было бы отождествить с их представлениями о государственной измене. Вы следуете за моей мыслью, ваше преосвященство?

– Да, да! Продолжайте!

– Но в чем состоит крайняя форма святотатства? Меня бросает в дрожь от самой мысли об этой форме.

Но никакой дрожи, и ни в одной части тела, Зера не продемонстрировал.

– Состоит она в том, – сказал он, – чтобы присвоить себе имя, которым Господь назвал себя Моисею в Книге Исхода: Я есмь, что я есмь.

– Если он это и говорил, то не перед толпами народа, – сказал Каиафа.

– А перед своими учениками и последователями? Один из них, кстати, приезжал ко мне. В высшей степени восторженный и энергичный молодой человек. Мы друг друга знаем со школьных лет. Вместе учили греческий. Похоже, он вполне серьезно полагает, что я… как это он говорит? Прогрессивный элемент иерархии… Вот как!

– Святая простота! – грустно улыбнулся Каиафа.

– Он с восторгом рассказывал мне о чудесах, говорил что-то о царе Иудейском, о том, что новая вера преобразует Израиль. Хороший человек!

– Невинный – это главное!

– По правде говоря, вряд ли мы можем обвинять Иисуса в том, что надумали себе его последователи.

– Вот если бы, – размышляя про себя, проговорил Каиафа, – этот конкретный последователь Иисуса смог при свидетелях заявить, что Иисус произносил эти святотатственные слова…

И затем, словно преисполненный отвращения к самому себе и делу, которым он был вынужден заниматься, первосвященник зябко повел плечами:

– Мы ставим ловушки, капканы… Ведем себя совершенно неподобающим образом! А вдруг мы придаем всему этому слишком большое значение, Зера? Может быть, пламя угаснет само собой, а? А может, кто-то другой, а не мы? Насколько мне известно, и фарисеи, и зелоты пытались забросать его камнями.

– Камни – это пустяки! С ним двенадцать сильных мужчин, которые тоже умеют швыряться камнями. А если бы какой-нибудь зелот подобрался к нему с ножом…

– Понимаю, – кивнул Каиафа. – У него сильные защитники.

И, минуту помедлив, он спросил Зеру:

– А как вам моя идея насчет жертвы искупления?

– Попали в самую точку. Ну а теперь, – вздохнул Зера, – пора приниматься за работу. Времени крайне мало.

Действительно, праздник Песах должен был вот-вот начаться, и весь город наводнили благочестивые паломники. Когда в Иерусалим собирался прибыть караван из Назарета, Иисус, сопровождаемый Петром, Иоанном, Иудой Искариотом и двумя Иаковами, отправился его встречать. Мария, мать Иисуса, устала с дороги, но ее зрелая красота и достоинство были несравненны. С ней приехали ребе Хомер и булочник Иоафам. Последний, как всегда, неодобрительно хмыкнул и уставился на Иисуса.

– Мы же проведем праздник вместе, верно? – с надеждой в голосе спросила Мария.

– Увы, вряд ли! – отозвался Иисус. – Должно быть, ты думаешь обо мне как о курице с выводком, за которыми следует присматривать? Но мне даже в городе нельзя оставаться слишком долго. У меня так много врагов!

– Конечно! – проворчал Иоафам. – Я знал, что ты наживешь себе врагов. Разве я так не говорил? И ничего в этом странного! Бросить дом, достойную работу, а потом еще и наплевать на все, что в этом мире есть приличного и нормального!

– Не следует так говорить, Иоафам, – проговорил ребе. – Законы нужно время от времени менять, и дано это совсем немногим – тем, кто избран самим Богом. А кто любит изменения? Нет большего врага для людей, чем тот, кто меняет законы!

– Золотые слова, – усмехнулся иронически Иоафам. – Запиши это себе…

И, обратившись уже к Иисусу, сказал:

– Ну что ж, Иисус! Ты сделал себе имя. Но это – не то имя, которое хотел бы носить каждый богобоязненный человек.

Иисус печально улыбнулся, и в этот момент к ним подошли двое мужчин, чьи мускулы были развиты тяжелым трудом, а по лицам разлито выражение негодования. Один из них сделал шаг вперед и произнес:

– Ты отбросил нас на десятки лет назад. Ты предал наше общее дело. Предал Иоанна. Я бы плюнул тебе в лицо, если бы не эта женщина. Достаточно будет, если ты будешь проклят Богом, предатель!

Иисус поднял руку для благословения, и в этот момент вперед вышли оба Иакова, настроенные весьма решительно.

– Нет, нет! – сказал Иисус, обратившись к ним. – Оставьте этих людей в покое.

И, повернувшись, он пошел с земляками, искать им место для постоя.

Все это время в стороне, наблюдая за происходящим, стоял Никодим. После того, как Иисус удалился, он обратился к Иуде Искариоту.

– Прости, что беспокою тебя, – сказал Никодим. – Никто из вас меня не знает, но я знаю и вас, и то, какое великое дело вы делаете. Но, к сожалению, вслух об этом я говорить не в состоянии. И мне кажется, вам всем следует позаботиться о собственной безопасности. Даже постоялый двор на Елеонской горе не защищен от… непрошеных гостей. Иначе – от ваших врагов.

– Я понимаю, – кивнул Иуда Искариот. – Наше местоположение известно.

– Известно, – согласился Никодим. – Причем очень многим. У вас уже были, скажем… гости?

– Да. Матери с детьми, – ответил Иуда. – Но никаких врагов. Кстати, завтра мы оттуда выезжаем. На праздник Песах цены ужасно растут, и мы не можем себе позволить столько, сколько заломил наш хозяин. Это какой-то неприкрытый грабеж!

– Кстати, меня зовут Никодим. И я был бы счастлив, если бы вы поселились у меня. Совершенно бесплатно. У меня есть сад с небольшим летним домиком над ручьем Керит. Сад называется Гефсиманский.

– Гефсиманский?

– Не так громко! Посторонних там не бывает. Там высокие стены, большие ворота и крепкие замки. Вот тебе ключ. Только не выпускай его из рук. Вокруг столько воров!

– Ключ вряд ли будет полезен вору, если он не знает…

– Именно так, – кивнул Никодим. – И отнеситесь серьезно к тому, что я сказал про врагов! Очень серьезно!

– Спасибо огромное! – проговорил Иуда Искариот. – Даже не знаю, как тебя…

– Благодарностью мне будет ваша безопасность, – кивнул Никодим. – Забудь мое имя. Оно не имеет никакого значения. И будьте благословенны.

– Будь и ты стократно благословен!

Глава 4

Случилось так, что Мария, мать Иисуса, нашла себе помещение на постоялом дворе, и это помещение представляло собой длинную комнату с земляным полом, мешками с соломой в качестве постелей и колодцем во дворе. И оказалось, что здесь уже живут и Мария Магдалина, и Саломея, и те две мастерицы, что соткали Иисусу хитон без единого шва. Таким образом, две Марии встретились, и младшая многое услышала о ранней жизни Иисуса, а также о великом чуде его рождения. На Саломею история о том, что мы назвали бы партеногенезом, произвела не очень большое впечатление – девушка жила замкнутой жизнью, была не очень образованна, а потому не способна отличить обыденное от сверхъестественного. А одновременно и нервничала, и скучала, поскольку в Иерусалиме делать было нечего, кроме как наблюдать за тем, что происходит в Храме, да как народ слушает слова нового Закона. К тому же деньги Марии Магдалины почти закончились, а приличных способов достать они еще не знали. Саломея, в ее юной неискушенности, предложила потанцевать в тавернах, но Мария, пользуясь правом старшей, запретила ей и думать об этом. Марию, кстати, весьма беспокоила беспечность обеих – с тех пор как царевна Галилеи покинула дом своей матери без разрешения царя и ее бегство должно было, вне всякого сомнения, расцениваться как событие государственной важности, нельзя было исключить, что солдаты тетрарха, по поручению царицы, могли уже разыскивать девушку по всему Иерусалиму, а сам царь Ирод Антипатр уже обратился к прокуратору Иудеи с просьбой оказать помощь в поисках беглянки. Но молодая Мария возразила старшей:

– Вся их мощь и сила не имеют никакого значения! Бедное дитя стало невольной причиной страшного преступления – убийства великого пророка. И она правильно сделала, что покинула свою преступную мать и своего, как я слышала, слабовольного и развратного отчима. Она стала мне сестрой, и поскольку ей нужна еще и мать, прошу тебя, прими ее как собственную дочь.

Мария вздохнула и проговорила:

– Я сделаю это с великой радостью. Но существуют еще закон и права законной матери – какой бы преступной она ни была. А кроме того, у людей во власти есть и силы, и средства. Я предвижу немалые трудности!

– Трудности и беды будут всегда, – покачала головой Мария Магдалина. – А потому женщины, которые следуют за Иисусом, перед их лицом должны сплотиться и стать единой армией. Ради этого мы следуем за ним, а потому – пусть наша армия растет день ото дня! Мы, конечно же, столкнемся с трудностями и бедами, но разве мы – не его дочери? И разве наша сила не укрепляется его духом?

Мать Иисуса кивнула, хотя дурные опасения ее и не оставили. Неужели единственная задача ее сына – накликать на себя как можно больше бед? Он нарывается на них словно нарочно: объявил, что отправляется на ужин к этому центуриону, Сексту, после чего некоторые из зелотов принялись открыто ему угрожать, называя лизоблюдом (если не похуже!), другом врагов и римским евреем, после чего попытались забросать камнями. А он все равно пошел – лакомился римскими кушаньями, цитировал римских поэтов… Назад, в их новое жилище, Иисуса сопровождала дюжина его спутников, которые единодушно ворчали, поругивая его за твердолобость и глупость, которые навлекали на него только проблемы, но одновременно радовались оттого, что он более не собирался проповедовать в Храме, а намеревался пока оставаться в саду или летнем домике. Там он станет беседовать со своими учениками, проповедовать и ожидать некоего мистического события, наступление которого он предвосхищал странными, непонятными словами: когда меня заберут и когда я буду убит.

Как раз накануне первого дня праздника Песах Иуду Искариота, который просил милостыню для бедных в переднем приделе Храма, окликнул отец Зера. Протянув Иуде серебряную монету, Зера сказал:

– Идем со мной. Есть важное дело. Как твой учитель? Он в безопасности?

– Слава Богу, с ним все в порядке. Все дни праздника он собирается провести вдали от людей. После же праздника у нас новые планы.

– В самом деле, слава Богу! А сейчас мы должны пойти ко мне в дом. С тобой должен увидеться кое-кто очень важный.

В доме Зеры их ждал действительно очень важный человек в сером плаще с капюшоном, откинутым назад. Когда Иуда Искариот услышал его имя, он тотчас же упал на колени в надежде на благословение.

– Поднимись, сын мой, – сказал высокий гость. – Ты не нуждаешься в моем благословении, ибо все, что окружает тебя, благословенно.

И, обратившись к хозяину дома, сказал:

– Зера! Мы могли бы выпить немного вина.

Вино было принесено. Они втроем сели за простой стол в просто обставленной комнате без всяких украшений, где повсюду лежали свитки, написанные на трех языках. Пригубив вина, Каиафа сказал:

– Я хотел бы побольше услышать из того, что он говорит о смерти. Расскажи нам, что ты знаешь, сын мой.

– Он постоянно о ней говорит, – ответил Иуда. – Но перед этим обычно речь идет о том, что его отвергнут – священники из Храма, фарисеи и саддукеи, зелоты, и даже простые люди, которых он излечивает от разных болезней.

Отпив вина, сухого фалернского, Иуда продолжил:

– Отвергнут, а потом он умрет. Он говорит об этом постоянно.

– Наконец-то луч света проник в Израиль, – пробормотал Каиафа. – И этот луч должен погаснуть! Понимает ли он, насколько он нам здесь нужен?

– Да он просто одержим этой идеей! Говорит, что предсказанное в Писании должно исполниться. Что Сын Человеческий должен быть принесен в жертву во искупление всех грехов мира.

Каиафа обменялся взглядами с Зерой, и последний кивнул.

– Жертва! – сказал Каиафа. – Последняя жертва! Так он называет себя Сыном Человеческим? Или Сыном Бога?

– И тем и другим, – ответил Иуда Искариот. – Он говорит о своем Небесном Отце, и никогда – о земном. Похоже, он не верит в то, что у него такой был. Есть же, и вы это знаете, ваше преосвященство, некое пророчество о непорочном зачатии.

– И что он говорит о том, что случится после его – не дай Бог – смерти?

– Говорит, что восстанет из мертвых. Уже после того, как будет похоронен. Ради того, чтобы свершилось предсказанное в Писании.

– То, что я сейчас скажу, ужасно, – вступил в разговор отец Зера. – И я надеюсь, ты никогда не повторишь это за пределами моего дома. Ибо я уверен, что мы должны избавить твоего учителя от того, чтобы своей смертью он исполнил то, что предсказано в Писании. Предсказание не должно сбыться! Ибо, вне всякого сомнения, он есть тот, кто прислан дать нам истинный свет.

И отец Зера молитвенно вскинул руки.

– Значит, он говорит, что его скоро возьмут, – проговорил Каиафа, – после чего… Я даже этого слова не могу произнести!

– Он постоянно говорит о врагах. Они повсюду, – сказал Иуда Искариот. – В этом весь ужас.

– Мне кажется, выход лишь один – его следует передать в руки друзей, – произнес Каиафа. – Тех друзей, кто сможет его защитить. Прости мне, сын мой, что я усомнился в возможностях твоих и твоих собратьев. Я знаю, вера и достоинство в вас сильны, но вера и достоинство не всегда способны защитить от камня, петли или кинжала.

– Но скажите мне, ваше преосвященство, – попросил Иуда Искариот, – каким образом помогут ему его новые друзья? Что они смогут сделать?

– Его нужно спрятать по-настоящему надежно, – сказал Зера. – И, как я думаю, его преосвященство имеет в виду свою виллу на севере. Там ваш учитель сможет забыть о врагах и посвятить свое время той работе, которую он призван совершить, – просвещать тех, кто заботится о чистоте нашей веры, чтобы те не спеша начинали проводить в жизнь Новый Закон. Израиль ждал его так долго!

– Причем, – вновь заговорил Каиафа, – мы должны сделать это даже в том случае, если сам он будет против. Да, это неприятно. Но скажи, сын мой, есть ли у нас другой выход?

– Я нисколько не возражаю, – отозвался Иуда Искариот, – но, боюсь, многие из его учеников не согласятся с вашим планом.

– У нас есть собственная вооруженная охрана, – сказал Зера. – Поначалу римляне протестовали, но потом согласились. Храм нужно охранять, а мы не можем позволить это делать язычникам. Наш вооруженный эскорт обеспечит полную безопасность твоего учителя, и я возьму это дело на себя. У него так много врагов!

– Самый главный его враг – это он сам, – сказал Иуда, и его собеседники с самым суровым видом кивнули.

– Где его можно будет найти? – спросил Зера.

– Мы живем в Гефсиманском саду, в летнем домике, – ответил Иуда. – Там высокие каменные стены и железные ворота. Вы можете прийти поздно ночью, и я вам открою.

– Наша благодарность, как и благодарность всего Израиля, да пребудет с тобой! – произнес Каиафа.

– Это я должен быть вам благодарен! – отозвался Иуда. – Так когда вас ждать?

– Будет правильно, чтобы не нарушать торжественности, присущей празднику Песах, – сказал Каиафа, – исполнить это дело сразу после того, как мы отпразднуем освобождение Израиля из египетского плена. В ночь после Дня Юпитера, если воспользоваться языческим календарем, который навязали нам римляне. И будь благословен, сын мой!

Иисус и его двенадцать учеников уселись за праздничный ужин на постоялом дворе, который находился в нескольких сотнях метров от Гефсиманского сада. Ужин заранее организовал и оплатил Матфей, и на стол подали целого жареного ягненка с цикорием, опресноки и большой кувшин вина – тот ужин, за которым сидели израильтяне, когда Ангел Смерти прошелся по Египту, уничтожая египетских первенцев, – ужин на скорую руку, с горькими травами. Все ученики, за исключением Иуды Искариота, ели от души; Иисус же едва притронулся к пище, на что ему попенял сидящий рядом Иоанн.

Иисус же ответил на это:

– Слишком много всего на душе у меня, Иоанн, и смущена она.

Затем он откашлялся и обратился ко всем, сидящим за столом:

– Послушайте меня, дети мои. Всеми своими делами, всеми своими словами и поступками я стремился к тому, чтобы осуществить пророчества, данные нам в Священном Писании. Но пророчества часто сбываются и сами, независимо от нашей воли. И мы стоим лицом к лицу с пророчеством, горечь которого не сравнится с горечью цикория, коим приправлена наша трапеза. Ибо сказано в Писании: тот, кто ест мой хлеб, поднимет на меня руку свою. Я стану жертвой предательства и буду предан врагам моим – одним из вас, сидящих здесь со мною за одним столом.

Рты перестали жевать и раскрылись от удивления. Вино потекло с уголков губ и залило скатерть. Кто-то хрипло вздохнул, словно горло его перехватило, и он едва смог набрать воздуха в легкие. Матфей подавился хлебом, закашлявшись, едва не задохнулся, но его спас Фома, хлопнувший по спине бывшего мытаря широкой ладонью.

– Одним из вас, я сказал! Одним!

Ученики принялись обеспокоенно разглядывать друг друга. Петр сказал:

– Я говорю за всех нас, учитель! Никто, ни один из нас даже во сне не мог бы себе представить, что он тебя предаст. Были времена, и давно, когда речь об этом шла. И вел такие речи именно я. Но все это – в далеком прошлом! Но, может быть, ты думаешь, что в ком-то из твоих учеников поселилось зло, и помимо его собственной воли? Что дьявол проник в душу одного из нас с тем, чтобы свершилось пророчество, данное в Писании? Должен честно сказать, что мне порядком надоели эти разговоры о том, что какое-то пророчество должно сбыться.

– Вам нужно лишь подождать, – сказал Иисус. – Все, что должно произойти, произойдет, и скоро.

Все стали говорить разом, невнятно и перекрикивая друг друга. Еда была забыта. Иоанн склонился к Иисусу и тихо произнес:

– Я должен знать, кто это. Я должен. Скажи мне, учитель, если ты действительно любишь меня.

– Я не назову его имени, – ответил Иисус. – Только ты будешь знать то, что я сейчас скажу. Но я запрещаю использовать то, что узнаешь. Он – это тот из вас, кто станет окунать хлеб свой в сок жареного ягненка после того, как это сделаю я.

И, обратившись ко всем, сидящим за столом, он заговорил, перекрывая шум общего разговора:

– Ибо примет смерть Сын Человеческий, как это сказано о нем, и постигнет горе того, кто предаст его. Но посмотрим на это с другой стороны. Ведь смерть Сына Человеческого станет последней жертвой, совершаемой во крови и плоти, и послужит она освобождению рода человеческого от всех его грехов. И вы просто обязаны понять природу этой жертвы. Это необходимая жертва, ибо Бог-Отец желает смерти своего собственного сына, который является его, Бога-Отца, субстанцией и сущностью, чтобы такой ценой вернуть человечеству божественную чистоту, которую оно утратило, встав на стезю греха. И плата должна быть великой, ибо велика тяжесть человеческих грехов, и предвечный должен уравновесить ее поистине веской монетой. Жертва эта запомнится на века – как на века запомнилась история нашего исхода из Египта. Но она не только запомнится – ее нужно будет приносить вновь и вновь, каждый день, во имя непрекращающегося возрождения человечества. Ибо грех, который человек совершает по своей плоти и крови, грех, который он унаследовал от праотца своего, Адама, не может быть прощен единовременным покаянием – раз и навсегда. Поскольку грешит человек ежедневно, ежедневным должно быть и искупление. И сейчас я научу вас, как приносить эту жертву ежедневно – не просто для того, чтобы помнить, но, чтобы каждый раз, вновь и вновь, совершать этот обряд.

Иисус достал из корзины половину хлеба и произнес:

– Благодарю Отца за этот благословенный дар его. Теперь, разломив хлеб, каждому я отдаю его часть.

Иисус отломил от хлеба несколько кусков – по числу сидящих за столом – и передал по кругу. Малыш Иаков по нерасторопности своей выронил кусок из своих неуклюжих рук и, быстро подняв его с полу, принялся обдувать и обтирать о рукав. Прочие ученики недоуменно смотрели на свои куски хлеба. То, что Иисус произнес далее, ввергло их в еще большее недоумение. Иисус сказал:

– Ешьте. Это – тело мое. Ешьте.

Кое-кто из учеников, будучи явно не в состоянии справиться с шоком, некоторое время держал хлеб в нескольких дюймах от отверстого рта (вечно у него всякие сюрпризы!).

– Ешьте! – приказал Иисус.

И они отправили хлеб в рот.

– Это тело мое, как я сказал, – продолжил Иисус. – И вы, которым я передаю власть мою, и те люди, которым власть передадите вы, должны делать это каждый день, до конца времен, во искупление грехов человека. Внешне это просто хлеб, но по сути, которая открывается в момент, когда вы произносите молитву, это тело мое, это мое существо.

Он замолчал, и в наступившей мертвой тишине слышно было, как булькает вино, которое Иисус наливал из кувшина в большую чашу.

– А теперь, – сказал он, – я беру эту чашу с вином, благословенный дар нашего Отца, и передаю каждому из вас. Пейте. На вкус и на запах это просто вино – отличное изысканное вино; в нем играет свет, как и подобает, если в чаше у вас этот божественный напиток. Но по сути – это моя кровь, кровь Нового Завета, кровь, которую я пролью за многих, во оставление их грехов, прошлых и будущих. Пейте!

Чаша пошла по кругу, и каждый отпил из нее совсем по чуть-чуть, так что к сидящему рядом с Иисусом Иоанну она дошла достаточно полной.

– Допей, Иоанн! – приказал Иисус, после чего вновь обратился ко всем.

– Когда вы останетесь одни и будете проповедовать Слово Божие, – сказал он, – пусть эти хлеб и вино, кои есть кровь и плоть моя, воспримут все те, кто в меня верит. Я сказал одни, но знайте – вы никогда не останетесь одни, и я всегда пребуду с вами, и не только духом своим, но – во плоти и крови, в этих двух благословенных ипостасях, – до конца времен. И каждый день я буду приносим в жертву, и каждый день воскресну.

И он замолчал, словно усталость поразила его. Но тут, в своей обычной грубоватой манере, заговорил Фома:

– То, что я никак не пойму во всех этих делах с твоей кровью и плотью, если мне, конечно, позволят так сказать, так это… это… Ну, во-первых, не будем говорить о смерти – пока ты с нами, ты не умрешь…

– Фома! Фома! – предостерегающе произнес Петр.

– Ладно, пусть Сатана проваливает и меня не искушает, – покачал головой Фома. – Но давайте на минуту забудем о смерти. Ты заставляешь нас есть твою плоть и пить твою кровь. Но так делают звери – убивают, а потом едят плоть и пьют кровь. А мы же – не звери! Мы – люди! Не нравится мне все это!

– Отлично, Фома! – проговорил Иисус. – Твоя смелость говорит сама за себя. Скажу тогда по-другому. Жертва – это разрушение. Когда вы едите хлеб и пьете вино, вы их уничтожаете. Но, уничтожая их, вы питаете свое тело. Правда, кусочек хлеба и глоток вина – слишком небольшая плата за грехи человечества. Поэтому их следует преобразовать в некое тело, более ценное, чем хлеб и вино. В мое тело. И через эти формы я пребуду с вами – не зыбкий дух, не ускользающая мысль, но нечто и твердое, и текучее, нечто телесно ощутимое.

Голос Иисуса окреп и вознесся под своды комнаты.

– Эти хлеб и вино – не просто напоминание, не просто знак и символ. В этих формах я пребуду в человечестве. Простые формы ежедневной жизни – вино и хлеб! Что может быть лучше?

И вновь наступила тишина, хотя и более комфортная.

– Да… – протянул Фома, покачав головой.

– Ну как, ты удовлетворен, сын мой? – быстро и негромко спросил Иисус Иуду Искариота.

Иуда улыбнулся, кто-то засмеялся, и все принялись за жареного ягненка. Тот уже остыл, что не помешало ученикам затеять шутливую ссору по поводу того, кому следует обглодать кости. Петр, обратившись к Иуде, сказал:

– Ты так и не закончил со своим хлебом! Конечно, сухой в горло не полезет!

Он потянулся и взял хлеб из руки Иуды, после чего, одновременно с Иисусом, который делал то же самое, обмакнул его в соке жареного ягненка. Иоанн замер, пораженный. Иисус предупреждающе на него посмотрел – не показывай вида. Иуда принял хлеб из рук Петра и отправил в рот.

– Так-то лучше, мой мальчик, – ласково проговорил Петр, с удовольствием наблюдая за Иудой. – Главное, как говорится, вовремя подкрепиться. А то уж у тебя и ребра видны.

Иисус вновь наклонился к Иоанну.

– Ты видел? Ты видел, Иоанн?

И, вновь обратившись ко всем, он продолжил:

– Я стал вином и хлебом – плодами земли, которая принадлежит Господу нашему. Я стал жертвой Нового Завета. Но не думайте, что убьют меня они – другие! Вы все участвуете в убиении Сына Человеческого!

И вновь воцарилась полная тишина, и все перестали жевать.

– И хотя я говорил только об одном, – закончил он, – в предательстве участвует каждый из вас.

– А вот на это я уже не пойду, – громко вмешался Петр. – Я с тобой пойду до самого конца. И если тебе суждено умереть, то и я…

– Нет! – воскликнул Иисус. – Ты – живой камень, лежащий в основании церкви, союза верующих и следующих слову Нового Завета. И тем не менее, Петр, ты – простой человек, слабый и полный греховных мыслей. Знай, и будь к этому готов – тебе предстоит отречься от меня. И ты это увидишь.

– Нет! Пытки, смерть – не будет этого. И я не совершу того, о чем ты говоришь. Никакого отречения!

– Три раза отречешься, Петр! Помяни мое слово. Трижды, пока не прокричит утренний петух, ты сделаешь это. Запомни мои слова!

– Нет! Никогда! Никогда! Нет!

Петр был потрясен. Когда вся компания покидала постоялый двор, Иуда оставил на скатерти, среди крошек и винных пятен, маленькую монетку для девушки, которая их обслуживала. Петр шел в конце, замыкая шествие, направлявшееся к ручью Керит. По мостику они перешли ручей и двинулись к высоким стенам, окружавшим Гефсиманский сад. Петр молчал, в то время как ученики распевали праздничный гимн:

Господней волей был нам дан

Благословенный Ханаан!

Врагов Господь поверг во прах!

Да будет славен он в веках!

Аллилуйя! Аллилуйя!

Да будет славен он в веках!

Печаль на лицах поющих странным образом контрастировала с радостными словами и торжественно-приподнятой мелодией гимна. Когда они подошли к воротам сада, Иуда из складок хитона достал ключ и вставил его в замочную скважину. Ключ со скрежетом провернулся в тронутом ржавчиной замке, Иисус с учениками вошли, и только Петр медлил снаружи.

– Как-то мне нехорошо, – пожаловался он Иуде. – Столько всего на душе! Не могу…

Но Иуда положил руку на широкое плечо бывшего рыбака и подтолкнул внутрь. Ученики сели вокруг Иисуса на залитую лунным светом травяную площадку перед домиком, и учитель сказал:

– Грядет час, когда вы оставите меня и будете рассеяны, и каждый окажется сам по себе, в одиночестве. Ибо сказано в Писании: поражу пастыря, и рассеются овцы стада его. Но по воскресении моем встречу я вас там, где встретил впервые, – в Галилее. Ждите, и я вернусь. И вновь сядем рука об руку и станем пировать.

– Я умру с тобой, учитель! – воскликнул Петр. – Умру с тобой!

– Трижды, – напомнил ему Иисус. – Не успеет прокричать петух.

И, обратившись к Иуде, он произнес:

– И у тебя, сын мой, есть важное дело.

– Нет у меня иных дел, учитель, кроме как охранять ворота. Да и зачем их охранять – они и сами по себе есть надежная охрана.

– Душа моя полна печали, – проговорил Иисус таким спокойным тоном, что ученики задрожали, несмотря на то что ночь выдалась исключительно жаркая. – Конец близится. Не покидайте меня! Будьте со мной, пока я молюсь.

И, отойдя к небольшому фонтану, воды которого недавно иссякли, он опустился на колени и положил локти на край его чаши, предавшись молчаливой молитве. Впрочем, Иоанну, который ближе всех находился к учителю, почудилось, что он слышит слова:

– Отец! Отец! Если это возможно, да минует меня чаша сия, исполненная горечи. Ибо плоть моя – плоть человеческая и страшится боли. Во мне – присущая любому человеку слабость, и слабость эта взывает ко мне: поддайся и испроси прощения у того, кого ты сам обязан прощать…

Он замолчал, а потом, взглянув на небеса исполненным боли взором, проговорил:

– Впрочем, да будет на все воля Твоя!

Фаддей, который дальше всех находился от Иисуса, заметил в лунном свете, как пот крупными каплями выступил на лбу учителя, и пот этот был цвета вина.

Но молился Иисус долго, и луна уже двинулась к краю неба, и ученики его, измученные волнением и грузом тяжелых мыслей, заснули, разнеженные теплой ночью и тишиной, которую нарушало лишь стрекотанье мелких насекомых. И лишь Иуда не спал, лежа на траве у ворот и вслушиваясь в темноту. И услышал Иуда слова учителя, скорее печальные, чем сердитые, и обращенные к ученикам:

– Или не могли вы лишь один час бодрствовать со мною? Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение: дух бодр, плоть же немощна.

И, когда он с горечью в голосе повторил последние слова, Иуде показалось, что обращается Иисус к самому себе.

Подойдя к Петру, Иисус легонько толкнул его спящее тело. Петр тут же проснулся, вскочил со сжатыми кулаками и, увидев своих спящих однокашников, принялся расталкивать их.

Иисус же сказал:

– Вот, приблизился час, и Сын Человеческий предается в руки грешников.

Иуда Искариот услышал эти слова, но не ухватил их смысла, так как неожиданно радость, перемешанная с чувством вины, охватила его – раздались шаги многих людей, приближающихся со стороны моста к воротам сада, и, глядя через щель в стене, в свете лампы Иуда увидел лицо священника Зеры, который улыбался одновременно и печально, и обреченно: работа есть работа, и ее, с Божьей помощью, должно сделать! Иуда повернул ключ в ржавом замке, ворота открылись, Зера вошел и вложил нечто в руки Иуды Искариота.

Что это? Небольшой мешок из телячьей кожи.

– Сначала это, – сказал Зера и, освободив проход, впустил в сад восьмерых воинов с обнаженными мечами.

– Это? – удивился Иуда, рассматривая в темноте мешок. Похоже, в мешке были деньги.

– Так это ты! – хрипло прокричал Петр и бросился на Иуду. Но Иисус остановил его.

– Прекратить сопротивление! – воскликнул он. – Я приказываю.

– Да, – проговорил Зера, огладывая сад. – Безопасное местечко.

И, помедлив, произнес:

– Итак, пусть тот, кто должен это сделать, произнесет то, что нужно.

И тотчас Иуда Искариот подошел к Иисусу и, подавляя подступившие слезы, проговорил:

– Пророчества не всегда сбываются, учитель! Впереди тебя ждет большая работа и долгий путь. Ровной тебе дороги!

И он поцеловал Иисуса в щеку, закончив:

– Ты спасен! Я сделал то, что должен был сделать.

Когда же стража плотным кольцом окружила Иисуса, Иуда восхитился – насколько слаженно и умело работают воины! С такой охраной учитель может не бояться ничего с начала и до самого конца своего путешествия на север.

Но затем раздался властный голос Зеры, который объявил:

– Иисус из Назарета! Ты арестован по обвинению в святотатстве! Обвинение представил твой ученик, которому было должным образом заплачено за представленные свидетельства.

– Заплачено? – воскликнул со стоном Иуда, сжимая кожаный мешок, в котором отчетливо зазвенели монеты.

И, повернувшись к Иисусу, Иуда забормотал:

– Учитель, я не… Заплачено… Мне не… за что…

И, громко закричав, он отшвырнул от себя мешок, словно тот был полон огня. Ударившись о чашу фонтана, мешок развязался, и из него высыпались серебряные монеты. Иуда принялся топтать их ногами.

– В высшей степени изящный способ совершить предательство, – проговорил Зера, обратившись к Иисусу. – Ты ведь проповедовал добродетели, как я слышал, и одной из них, главной, была невинность! Так? Ну что ж, у тебя был отличный ученик. Кстати, это мой бывший однокашник – вместе учили греческий. Он горазд учиться! Усвоил твои уроки! Святая невинность и святая простота! Надеялся увидеть спасение мира!

И, повернувшись к стоящему неподвижно Иуде, он рявкнул:

– Ну, друг мой! Теперь беги!

И, взвыв, словно был он не человек, а дикий зверь, бросился Иуда Искариот бежать по саду, вдоль его стен, падая и вновь поднимаясь. Вернувшись к тому месту, с которого начался его бег, Иуда прокричал нечто невнятное в лицо Иисусу, после чего бросился в ворота и, нелепо взмахивая руками, понесся к мосту через ручей, и только дикие крики его разносились по округе.

– Быстро бегает, – проговорил мрачно Петр.

Неожиданно Малыш Иаков вырвал меч у одного из стражников, но Петр выхватил у него оружие и ударил обезоруженного стражника по голове. Удар пришелся по уху; ухо отлетело, и хлынула кровь. Петр вновь замахнулся, но Иисус жестом остановил его.

– Прекрати! – приказал он. – Возврати меч твой в место его, ибо все, взявшие меч, мечом погибнут. Или ты думаешь, что я не могу теперь умолить Отца моего и он не представит мне более нежели двенадцать легионов Ангелов? Но как же тогда сбудется Писание, если ты будешь так себя вести?

– Вот ты и открылся! – произнес Зера. – Твой ученик сообщил нам правду.

– Так что, – обратился к нему Иисус, – вы пришли забрать меня за то, что я якобы задумал измену? Ну что ж, пусть так и будет. Идем!

– Об измене мы поговорим позже, – ответил Зера. – Это будет наш следующий шаг. Что же касается тех, кто следовал за тобой и являлся соучастником преступления…

Он посмотрел на учеников, которые переводили взгляды со священника на Иисуса и обратно, очень хорошо понимая, что мечи в руках стражи остры и беспощадны. Они ждали, что скажет Иисус.

– Ну что ж, – проговорил он, – да сбудется то, что предначертано.

И, обратившись к ученикам, воскликнул:

– Оставьте меня! Бегите! Все кончено!

И ученики бросились прочь из сада – все, за исключением Иоанна.

– Иоанн! Я приказываю! – крикнул ему Иисус.

– Я думаю, его мы тоже задержим, – проговорил Зера и кивнул начальнику стражи. Тот бросился к Иоанну и схватил того за одежды. Иоанн отчаянно рванулся, оставил одежды в руках охранника и, обнаженный, выбежал из сада, громко крича.

– Ну что ж, пора и в путь, – сказал Зера. – К дому первосвященника!

Знаком он дал понять стражникам, чтобы они вели Иисуса, и тут же вспомнил о деньгах, раскиданных возле фонтана. Обратившись к одному из стражников, он приказал:

– Собери деньги и сложи в мешок. Пересчитай. Должно быть ровно тридцать монет.

Путь к дому Каиафы был неблизким, и конвой довольно долго шел по улицам уснувшего города. Долго пришлось и ждать во внутреннем дворике дома. Наконец Зера провел арестованного внутрь и отпустил стражу.

Ночь отступала, задул холодный ветер. Старик-слуга, вставший раньше всех, принялся разводить огонь на железной решетке в центре внутреннего дворика. Один из охранников помог ему с растопкой и дровами. Вскоре огонь занялся, и старик, прищурившись и заслонившись рукой от дыма, сказал:

– Ну, вот и огонь! А тебя куда носило?

– Арестовывали Иисуса. Того, который проповедник, а не того, который Варавва.

– И что? Были проблемы?

– Небольшая потасовка, а одному из наших ухо отрубили. Впрочем, пустяки! Много шума из ничего!

– А что за шум?

– Да все там кричали. Один бегал по всему саду, как зверь, и выл. Ну, мы этого увели сюда. А остальные разбежались. Так что – никаких проблем!

– Да, огонь! – покачал головой старик.

Позевывая, появились другие слуги. Парочка хихикающих служанок подошла к огню. Одна из них повернулась к решетке спиной и на мгновение задрала юбку над огнем.

– Слушай-ка, – резко сказал ей стражник, – ты что, забыла, где находишься?

– Ничего страшного, – ухмыльнулась служанка. – Ты что, думаешь, у его преосвященства задница никогда не мерзнет? Еще как мерзнет!

– А ты что, видела его задницу? – усмехнулся стражник.

– Ну и грязный же у тебя язык! – возмутилась служанка и тут же расхохоталась.

– Принеси-ка еще дровишек, – обратился старик к охраннику. – Пусть пожарче горит.

Между тем во внутренний дворик зашел человек в сильно поношенном плаще, с капюшоном, надвинутым на голову. Видимо, он сильно замерз, потому что потирал посиневшие руки и весь дрожал. Человек озирался вокруг, словно ждал кого-то, кто еще не пришел, но явно готовился прийти.

– Эй, подходи, приятель, – сказал незнакомцу старик. – Погрейся, пока хорошо горит. Надо бы дровишек подбросить, чтобы пожарче было.

– И так тепло! – отозвался человек в плаще.

– Ну, тогда располагайся, – пригласил его старик.

– Я, пожалуй, пойду, – проговорил между тем стражник. – Время завтракать. Всем – привет! И помните: если вам нужно побольше дров…

И, топая ногами, он вышел со двора.

Одна из служанок подошла к незнакомцу в капюшоне.

– Да ты весь трясешься! – проговорила она и, взяв в свои ладони его руки, принялась потирать. – Ничего страшного! Услуга бесплатная!

И она рассмеялась.

Подошла другая, пригляделась.

– Слушай-ка! – сказала она. – А я ведь тебя видела! Подожди-ка! Сейчас припомню! Ну, конечно, видела – с этим, с Иисусом!

– С кем? – переспросил тот, что в капюшоне. – Не знаю такого! Нет, я, конечно, видел его, но не знаком!

– Тогда скажи, откуда ты? – спросил старик. – Судя по говору, ты не местный.

– Откуда? Да я уже и не помню, откуда. Нынче здесь, завтра там. Какой хороший костер! Теперь мне гораздо теплее.

– Подожди! – не унималась между тем служанка. – Я точно знаю, что это ты. И ты был с ним вместе, когда в вас стали бросать камни.

– Да не был я с ним!

– Этот Иисус – из Назарета, – сказал старик. – А Назарет – в Галилее.

– Неужели?

– Именно! И не пытайся меня обмануть! Ты сам – из Галилеи. Только в Галилее так гнусавят. Мне ли этого не знать? У меня жена оттуда.

– Да никогда я там не был!

Старик внимательно посмотрел на человека в капюшоне и сказал:

– Если ты был с ним тогда, как говорит эта девушка, ты должен быть с ним и сейчас, здесь. Ты ведь знаешь, что его взяли, так? Конечно, знаешь!

Человек в капюшоне замотал головой.

– Я пришел, чтобы встретиться с человеком, который должен мне деньги, – сказал он. – Хотя, похоже, он не придет.

Старик, не отрываясь, смотрел под капюшон.

– Что, дым глаза ест? – спросил он. – Есть люди, у которых от дыма слезы текут.

Но человек в капюшоне уже бежал прочь, спотыкаясь и вновь обретая равновесие. Когда он выбежал из дворика, старик сказал:

– Плакал, вы видели? Пришел, говорит, чтобы получить деньги. Догадываетесь, за что? Есть для этого хорошее слово. Есть люди, которые мать родную готовы продать!

Глава 5

О том, что произошло с Иудой Искариотом, мне доподлинно неизвестно. Я могу лишь свести воедино несколько легенд о последних минутах его существования, но то, что у меня получится, будет скорее некой фантасмагорией, а не трезвым и спокойным отчетом о фактах и действительных событиях; а я все-таки надеюсь, что пишу именно подобный отчет. Так, рассказывают, что Иуда в предрассветные часы как безумный бегал по городу в поисках лавочки, где можно купить веревку, а когда он таковую нашел, то оказалось, что у него нет денег, и он завыл как собака. На его вой из лавочки вышел мальчик, который стал хлопать себя руками по бедрам, словно это были крылья, и кукарекать. Иуда бросился прочь по освещенной аллее, но здесь столкнулся еще с одним чудом: родители говорили что-то успокаивающее маленькой девочке, своей дочери, а ту обильно рвало извивающимися червями, которые к тому же разговаривали.

– Я тоже умею говорить по-гречески! – закричал Иуда и бросился прочь, чтобы на соседней улице столкнуться с беззубым смеющимся стариком, который торговал картинками с его, Иуды, изображением – нарисован был костер, на котором, извиваясь всем телом, поджаривался предатель Иисуса. С громким криком Иуда отскочил от беззубого, а тот раскатисто рассмеялся. Наконец на перекрестке Иуда набежал на молодого человека, у которого с локтя свисало несколько мотков разных веревок. Торговец кричал:

– Веревки! Отличные веревки! Из конопли, пеньки! Лучший товар!

– Веревку! – потребовал Иуда, едва переводя дыхание. – Только заплатить нечем!

– Отдашь мне свой пустой мешок и то, что на тебе, – и одежду, и сандалии. Там, куда ты собрался, они тебе не понадобятся. А собрался ты, если судить по твоему виду, в сады Эдема. Вот тебе веревка. Раздевайся!

И обнаженный Иуда, с веревкой через плечо, бросился прочь из города. Но вдруг на дороге его оказался маленький котенок, который жалобно мяукал над своей пораненной лапкой. Иуда поднял несчастное создание, погладил и сказал:

– Как я мог? Как я мог? Лижи свою ранку, и скоро тебе будет лучше.

И, опустив мяукающего котенка на землю, он побежал дальше.

Наконец он оказался в лесу и смог выбрать подходящее дерево, которое с тех пор называют деревом Иуды. Забравшись на дерево в поисках ветви покрепче, он нашел гнездо с пятью маленькими птенцами, которые, при его приближении, раскрыли свои клювики, словно это были трубы. Ветка, на которой располагалось гнездо, показалась Иуде подходящей, а потому он перенес гнездо на ветку повыше, после чего привязал веревку к ветке и сделал на другом конце петлю. И, производя эти действия, он, не переставая, бормотал:

– Да, я отлично говорю по-гречески. Каи элабон триаконта аргуира, теен тимеен тоу тетимеменон, хон этимеесанто апо хуион Израэль, каиэдокан аута ейс тон агронтоу керамеос, кафа сунетазен мои Куриос [10]. – И добавил: – Чтобы сбылось предсказание.

И, набросив петлю на шею, он соскользнул с ветки под оглушающие крики воронья.

Книга VI

Глава 1

Иисуса ввели в переднюю дома первосвященника Каиафы и оставили одного. Это была большая пустая комната с мраморным полом и двумя резными креслами в римском стиле, но, поскольку сесть ему не предложили, он остался стоять. Однако в одиночестве он оставался недолго – вскоре в комнату вошел Элифаз, сопровождаемый другими фарисеями, и сразу же начал оскорблять Иисуса и насмехаться над ним.

– Ну что, непросто тебе будет теперь издеваться над теми, кто тебя выше и лучше? А ну-ка, расскажи-ка нам теперь про гробы повапленные, про порожденья ехидны да про то, что нельзя мыть руки перед едой. Ты – грязь и тлен!

И Элифаз плюнул в лицо Иисуса, но, поскольку Иисус был много выше фарисея, плевок попал ему на грудь, на чистый хитон, отмытый Иоанном как раз накануне их последнего ужина. Иисус взглянул на плевок, но не стал его стирать, а только посмотрел, улыбаясь, на Элифаза и его спутников. Элифаза просто скрутило от ярости.

– Зубоскал! Шутник! Скоро ты перестанешь шутить и зубоскалить! Уже не будешь смотреть свысока! Грязь и тлен!

Он ударил ногой по голени Иисуса, но сделал больно, скорее, своему большому пальцу, чем крепкой плоти задержанного. Сморщившись от боли, он воскликнул:

– Завяжите глаза этой свинье!

Эзра, который стоял поодаль, вытащил из рукава кусок ткани, который носил с собой, чтобы отирать пот (он страшно потел), и, поскольку росту он был немалого, завязал Иисусу глаза. Иисус рассмеялся и сказал:

– Вы, как я вижу, думаете, что я приму участие в ваших детских играх. Никогда не предполагал, что в глупости можно быть таким настойчивым и упорным. Забавно! Продолжайте, делайте что хотите!

Элифазу, чтобы нанести весьма слабый шлепок по щеке Иисуса, пришлось подпрыгнуть.

Он прошипел:

– Ну, теперь покажи, какой ты умный!

Другие последовали примеру Элифаза и принялись наносить удары, и исключением стал только Иона, который с сомнением проговорил:

– Не думаю, что мы ведем себя достойно…

Элифаз между тем не унимался.

– Ну, пророк! – шипел он. – Пророчествуй, кто ударит тебя следующим, грязь!

Он изготовился вновь ударить Иисуса, но тот, сдернув с лица повязку, бросил ее на пол, после чего схватил Элифаза одной рукой за ворот, без всякого усилия, словно ребенка, поднял перед собой и сказал:

– Ну-ка, попробуй плюнуть теперь. Плевать-то лучше сверху вниз, чем снизу вверх.

Элифаз, не в силах освободиться, яростно извивался. Иисус отпустил его, и тот упал на пол. Тотчас же прочие фарисеи набросились на Иисуса, стараясь ударить побольнее, а тот стоял, с улыбкой глядя на них и не сопротивляясь. Затем открылась дверь из внутренних покоев, и вошел Зера. Холодно посмотрев на Элифаза и его друзей, он проговорил:

– Это неприлично!

– Согласен! – проговорил Иисус. – Прошу меня простить. Как я полагаю, момент у нас торжественный.

Элифаз зарычал от ярости.

– Все собрались и ждут тебя, – проговорил Зера. – Следуй за мной.

И он жестом указал на арку, которая вела в пустой гулкий коридор, в котором висел застарелый запах черствого хлеба. Мимо них скользнул какой-то человек с деревянными восковыми табличками – наверное, секретарь. Секретарь при приближении Зеры зевнул, но, когда увидел Иисуса, высоченного и мускулистого, то так и застыл с открытым ртом.

– Это здесь, – проговорил Зера и, открыв дверь, кивнул Иисусу:

– Проходи.

– Негоже преступнику входить прежде священника Храма Соломонова, – проговорил с улыбкой Иисус.

Зера мгновение смотрел на него с каменным выражением лица, после чего прошел в дверь. Иисус последовал за ним.

В большой комнате за длинным простым столом сидело около дюжины защитников веры – из служителей культа и из мирян. Когда Иисус вошел, один из священников только что справился с длинным зевком.

– Слишком ранний час, – проговорил Иисус. – Прошу простить, что из-за меня вас вытащили из постели.

– Заключенный, – резко сказал Зера, занимая свое место за столом, – должен говорить только тогда, когда к нему обращаются.

Слуга отворил дверь, и в комнату вошел Каиафа. Собравшиеся встали. Мантия на первосвященнике была не первой свежести – потертая и местами даже грязная.

– Предвижу церемониальную перемену облачений, – проговорил Иисус.

– Заключенному позволительно говорить только тогда, когда к нему обращаются, – резко повторил Зера и посмотрел на Каиафу, который сел в центре стола. Кивнув, первосвященник сказал:

– Можно начинать, я полагаю.

Посмотрев на Иисуса, он произнес:

– Ты Иисус из Назарета. Так?

Иисус не ответил.

– Отвечай! Тебя зовут так?

Иисус молчал.

– Заключенный ведет себя вызывающе и делает это совершенно намеренно, – пояснил Зера.

– Ты не отрицаешь, что зовут тебя именно так, – продолжал Каиафа. – Но ты еще зовешься Мессией. Если ты считаешь себя Мессией, то должен подтвердить это.

– Если я скажу это, ты же не поверишь, – ответил Иисус. – Так какой смысл говорить?

– К первосвященнику следует обращаться «ваше преосвященство», – сказал Зера.

– Какой смысл, твое преосвященство, говорить об этом? – повторил Иисус.

– Это не ответ, – сказал Каиафа. – Но у тебя будет время ответить. А теперь скажи, в чем сущность учения, которое ты со своими учениками распространял здесь, в Иудее?

– Тебе не нужно об этом спрашивать, твое преосвященство, – ответил Иисус. – Я открыто говорил об этом со всеми, кто хотел слушать. Я учил в синагогах, на улицах, в Храме. Я не делал из этого никакой тайны. Если ты хочешь знать, чему я учил, спроси тех, кто меня слушал.

Зера и Каиафа молча переглянулись. Со своего места вскочил Хаггай, и, ткнув пальцем в сторону Иисуса, вопросительно посмотрел на первосвященника. Каиафа кивнул.

– Заключенный должен знать, – почти прокричал Хаггай, – что мы располагаем подписанными и скрепленными клятвой свидетельствами его преступных речей. Вот вам пример. Так, он говорил, что может в три дня разрушить Храм и вновь отстроить его. Было это?

Иисус посмотрел на Хаггая, но не ответил. Тот пожал плечами.

Каиафа же сказал:

– И все же я возвращаюсь к своему вопросу. Считаешь ли ты себя Мессией? Считаешь ли ты себя (о, святотатственные слова!) Сыном Всевышнего?

– То, что я делаю, я делаю именем своего отца, твое преосвященство, – отозвался Иисус, – и будет моим ответом.

– Именем своего отца! – воскликнул Каиафа. – Это ли не святотатство?

– Теперь, твое преосвященство, ты должен церемониально разорвать на себе одежды, – усмехнулся Иисус.

Каиафа, совершенно не озадаченный словами Иисуса, вскочил и действительно картинно разорвал мантию на груди, на мгновение продемонстрировав собравшимся поросший волосами сосок.

– Итак! – воскликнул он, обращаясь к сидящим за столом. – Каким будет наш приговор?

– Конечно же, повинен смерти! – произнес Зера и, сделав паузу, продолжил: – Но подобного рода приговоры не входят в нашу компетенцию. Единственное, на что мы способны в этих условиях, если это удовлетворит ваше преосвященство, так это на вынесение нашего суждения относительно святотатства. Наша компетенция – расследование, но не суд. Как следственная инстанция, мы установили, что преступник виновен в святотатстве. Святотатство же, если перевести это в терминологию светского суда, есть государственная измена. Есть ли возражения?

Он посмотрел на собравшихся. Возражений, естественно, не было.

Но тут заговорил Иисус:

– При всем моем уважении к высокому суду, должен заявить, что такого рода выводы не входят в вашу компетенцию. В древнем Израиле, где светские законы и законы веры существовали неразделенно, любое противозаконное деяние было одновременно и преступлением против Всевышнего. А преступление против Всевышнего, как следовало из закона, данного Моисеем, должно караться смертью. Сегодня же светские и религиозные законы разделены, и светские власти ограничены в своей компетенции исключительно светской сферой. Они расследуют и преследуют преступления, совершаемые только против государства и человека, но не против веры. Вы имеете право отторгнуть меня от сообщества верующих, подвергнуть изгнанию, но не можете конвертировать преступление против веры в преступление против государства.

Он помолчал и продолжил:

– Я говорю это исключительно ради того, чтобы вы знали, о чем идет речь. Понятно, кроме тех махинаций, к которым вы прибегаете, у вас нет ничего, но, поскольку сила на вашей стороне, то и сопротивляться бесполезно. Но тем среди вас, кто не понимает, что происходит, я считаю нужным процедурные вопросы все-таки объяснить.

– Мне кажется, суд демонстрирует излишнюю снисходительность к заключенному, – сказал Зера. – И все-таки вновь обращаюсь к нему: что еще он может сказать относительно нашего приговора?

– Как вы и предполагаете, я скажу вещь совершенно ужасную, – ответил Иисус. – Совсем скоро увидите вы, как разверзнутся небеса и ангелы Господа нашего снизойдут к воскресшему Сыну Человеческому, который вознесется и станет судить – но законом Божьим, а не человеческим!

– Правила суда, – произнес Каиафа, вставая, – состоят в том, чтобы мы передали твое дело прокуратору Иудеи, представителю Римской империи, в чьей компетенции состоит дело вынесения окончательного приговора и исполнения наказания. Отец Хаггай! Соблаговолите вызвать храмовую охрану!

Хаггай кивнул и поднялся. Проходя мимо Иисуса, он бросил:

– Дерзость! Никогда не имели дело с такой оскорбительной дерзостью.

И он поднял руку, чтобы ударить Иисуса. Тот же перехватил занесенную руку и потянул ее вниз – так же легко, как если бы это была рука маленькой девочки. И произнес, обратившись к суду, который уже перестал быть судом, ибо члены Синедриона повставали со своих мест и намеревались покинуть комнату, причем многие надеялись, что вернутся в постель и продолжат разбираться с утренними снами:

– При всем моем уважении к высокому собранию, не могу не сказать, что ту процедуру, которую вы прописали, исполнить будет не так легко, как вы думаете. Аргументация проста: человек, утверждающий, что он является Мессией, утверждает, таким образом, что он – царь Израиля. Но царь Израиля, который происходит из народа Израиля, автоматически противопоставляет себя власти кесаря. Мессия – Христос – Басилевс – Царь. Такова ваша логика. Но я никогда не претендовал на земное царство. Я говорил лишь о Царстве Небесном, которое не является ни царством Израиля, ни царством кесаря. Я не скажу более ничего, но прошу вас запомнить мои слова.

Все это время Хаггай безуспешно пытался освободиться от железной хватки Иисуса, который, казалось, и забыл об извивающемся у его ног священнике. Наконец Иисус отпустил Хаггая и словно погрузился в лицезрение тех картин, которые возникли перед его внутренним взором. Зера, углубившись в чтение какого-то свитка, тоже выглядел безучастным к происходящему. Все ждали стражу, которую наконец привел Хаггай, – четверых воинов с обнаженными мечами.

– Теперь ты узнаешь, как обходится Понтий Пилат с теми, кто пытается дерзить, – прошипел Хаггай, держась, однако, в стороне.

На рассвете представители римской власти (правда, сам Понтий Пилат в Иерусалиме пока отсутствовал, но должен был в считаные часы прибыть из Кесарии) официально объявили о том, что казнь через распятие троих преступников назначена на вечер пятницы. И сама казнь, и захоронение тел казненных должны были состояться на закате, так как римская администрация, как оговаривалось особо, уважала местные законы и, в частности, чтила святость субботы, наступающей непосредственно после праздника Песах. Преступниками, коих надлежало казнить, были Иисус, прозванный Вараввой, а также его подельники Иовав и Арам. Глашатаи прокричали о предстоящей казни на рассвете, а потом повторяли это известие еще несколько раз в течение всего утра, и зелоты страшно разозлились. Когда Иисуса провели во дворец прокуратора, который ранее был дворцом Ирода Великого, собравшаяся толпа зелотов провожала его криками:

– Предатель! Это ты отдал наших друзей в руки врага!

Кто-то из толпы бросил камень, который угодил в шею священнику Хаггаю, и тому пришлось взывать к римским легионерам с просьбой о защите. Римляне же страшно радовались возможности лишний раз поупражняться на спинах зарвавшихся евреев и принялись наносить удары налево и направо плоской стороной своих мечей.

Утро было заполнено множеством дел. Деньги, отвергнутые Иудой Искариотом, надлежало вернуть в казну Храма, но казначей запротестовал, говоря о том, что это и противозаконно, и вообще святотатственно – держать вместе с храмовыми деньгами деньги, которыми оплачена чья-то кровь, «кровавые деньги», как было сказано. И тогда некий молодой, но сообразительный служащий казначейства, пораскинув мозгами, предложил, как можно реализовать эту предоставленную небесами возможность (казначей долго размышлял над словами молодца), и вернулся к давней проблеме, которую ни светские, ни религиозные власти не могли решить – организации кладбища для прибывающих на Песах паломников, которые по тем или иным причинам решили умереть в Иерусалиме, вдали от дома родного. А для этого следовало какие-нибудь частные владения превратить в общественные, и молодой деятель знал одного ремесленника, у которого было горшечное производство, расположенное на изрядном по площади участке: этот горшечник, по счастливому совпадению, давно мечтал закрыть производство и развязаться со своей собственностью. Молодой служащий и взялся устроить это дело: внести задаток, составить передаточные документы и полностью оплатить покупку за счет денег, от коих отказался Иуда.

– Большое иерусалимское кладбище для гостей города! – провозгласил молодой человек, глядя в глаза горшечника. – Неплохое название, верно? Благородное.

– Ладно, давай! – отозвался горшечник. – За все – тридцатка. Я слышал сплетни по поводу денег. Казначей не берет назад «кровавые деньги».

– Кровавые, не кровавые… Какая разница? Деньги есть деньги. На эти деньги мы совершаем дело благотворительности. Никто же не станет спрашивать, кто и от чего умер, верно? Поставь-ка здесь свой крестик!

Поскольку за деньгами Иуды так и тянулась кровавая дорожка, участок, на котором устроили кладбище, стали называть Кровавым полем. Хотите знать, кто был здесь первым покойником? Об этом никто не спрашивал, хотя все всё понимали, и маленькие котята играли на безымянной могиле.

Дел в то утро хватало. Понтий Пилат, которому порядком надоели крики зелотов, сопровождавшие его на всем пути следования, приехал во дворец злым и голодным. Во время завтрака, состоявшего из хлеба, меда и легкого белого вина, помощник Пилата, Квинтиллий, коротко изложил суть предстоящих дел. Пилат, внешне хмурый человек средних лет; характером был мягче, чем выглядел, и давно подумывал об отставке со службы, которая ему изрядно надоела. Квинтиллий обладал умом, хитростью и честолюбием.

Помощник говорил:

– По мелким правонарушениям, не предполагающим смертную казнь, у меня все. Что до троих преступников, которых должно казнить сегодня, то это три еврея, публично выражавшие недовольство…

– Этот Иисус Варавва среди них? Его чертово имя я только и слышал по пути сюда. Один из этих еврейских патриотов, так? И что с ним?

– Именно его я держу в уме как кандидата на помилование. Некоторые влиятельные горожане утверждают, что подобный акт милосердия будет нам выгоден. Прочих можно казнить, а Варавву – отпустить.

– Выгоден? Нам не нужна выгода от этих евреев, Квинтиллий! А из милосердия каши не сваришь, особенно в Риме. Распять всех троих, чтобы прочим патриотам было неповадно!

– Ваше превосходительство, – не отставал Квинтиллий, – нынче праздник Песах. Город вот-вот лопнет от паломников. Иисус Варавва здесь – очень популярная фигура. Нам его освобождение обойдется дешевле, чем усмирение недовольных – если после его казни начнутся беспорядки. Между прочим, чувство принадлежности к нации здесь растет, особенно на праздник. Сейчас. Похоже, все помнят, что составляли когда-то единый народ, были порабощены египтянами, но потом благополучно вернулись домой. Это произошло давно, но осталось в памяти.

– Да уж! – покачал головой Пилат, отпивая из чаши с вином. – Национальная вера и маленький местный божок. Когда только они повзрослеют?

– Хороший вопрос, ваше превосходительство.

– А в чем состоит его преступление? – спросил Пилат. – Я имею в виду этого Варавву.

– Сокрушил римский штандарт. Был, кстати, в крайне возбужденном состоянии, в которое пришел после слов их популярного проповедника, которого зовут Иисус из Назарета. Странное совпадение, правда? И того и другого зовут Иисусом. Правда, здесь это распространенное имя. Вариант имени Иешуа. Там еще одно совпадение: Иисус из Назарета тоже арестован. То есть не вполне арестован – арестовали не римляне.

– Если арестовали не мы, то и ареста не было.

– А вы помните, ваше превосходительство, что мы решили поощрять местных в их стремлении поддерживать римский порядок? Против этого Иисуса из Назарета выдвинуты серьезные обвинения. Есть свидетели, которые утверждают, что он совершил акт государственной измены.

– Он что, кричал «долой кесаря»?

– Нет, – покачал головой Квинтиллий. – Утверждал, что сам является законным правителем этой территории.

Римляне посмотрели друг на друга, после чего Пилат, смазав кусок хлеба медом, отправил его в рот и, двигая челюстями, спросил:

– Сумасшедший, что ли?

– Сумасшедший или нет, ваше превосходительство, но Синедрион очень настойчиво говорит о государственной измене. Они настаивают на том, чтобы совершился справедливый суд.

– Настаивают? Видится мне, что они пытаются избавиться от этого проповедника совсем по другим причинам, чем якобы государственная измена. Скользкий это народец, евреи. Но, так или иначе, раньше чем через месяц я не могу устроить суд.

– Но первосвященник настаивает на немедленном суде и казни!

– Это кто? Каиафа? Каиафа взывает к римскому правосудию?

– Он просит сделать все сегодня. Прямо сейчас. Он считает, что подписать смертный приговор вы должны сегодня утром, ваше превосходительство, когда познакомитесь с неопровержимыми доказательствами вины преступника Иисуса.

– Они что, все сошли с ума?

– Там, во дворе, ждут два священника, и с ними Иисус. Они связали ему руки – боятся, что убежит.

Квинтиллий усмехнулся. Пилат вздохнул и сказал:

– Позови их сюда. Я сам посмотрю, в чем там дело.

– Никаких проблем, в том, чтобы их позвать, – сказал Квинтиллий. – Но, похоже, вы забыли, что нечисты и вы, и ваш дворец – как утверждает их религия. Они говорят, что будут осквернены, если войдут во дворец язычника.

И Квинтиллий вновь усмехнулся.

– Чертовы евреи! – покачал головой Пилат. – Ладно. Скажи им, что я выйду, но только через час. Мне нужно помыться с дороги… Нечист! Надо же!

Присутствие Иисуса, которого во внутреннем дворике дворца прокуратора охраняла храмовая стража и парочка священников, привлекло внимание толпы, в которой мелькали люди самой разной наружности и интересов. Дворик с трех сторон окружала невысокая каменная ограда, вдоль которой росли низкорослые деревья. В самом же дворике, по всему его периметру, стояли римские легионеры из личной охраны прокуратора, в сверкающих шлемах и с мечами наготове. Толпа за оградой кричала и вздымала сжатые кулаки, но для охраны эти люди не представляли проблемы, потому что в основном ссорились между собой. На горстку последователей Иисуса наседали зелоты, и поскольку самыми рьяными защитниками Мессии были женщины, то в потасовке ощутимый урон несла только одна из сторон. Римляне не без удовольствия смотрели на дерущихся между собой евреев, и один из них, кивая на толпу, сказал другому:

– Видел вон ту девку?

– Которую? Что помоложе?

– Нет, ту, что постарше. Я ее имел, хотя и не здесь. Причем прямо на службе, не снимая шлема. Этот Иисус подобрал себе правильную компанию. Гулящие девки, ворье. Дрянной народец, как ни посмотри, эти евреи.

И, подойдя к ограде, он позвал:

– Эй, красотка! Как насчет того, чтобы поиграть?

Но Мария Магдалина, а также Мария, мать Иисуса, и Саломея, дочь Иродиады, равно как и прочие дщери Мессии, очень скоро поняли, что дела их плохи, а потому начали пробиваться через толпу – прочь, подальше от драки. Ученики же словно растворились – кто из страха, кто из предусмотрительности, а кто из желания не вступать в конфликт с законом. События прошедшей ночи разметали их по разным местам, и никто не знал, где кого искать.

Наконец в сопровождении помощника появился Понтий Пилат. Зера отпустил храмовую стражу, поскольку нужды в ней больше не было, и прокуратор приказал привести преступника и сопровождавших его священников в небольшую беседку, стоящую на заднем дворике дворца.

Усевшись на каменную садовую скамейку, Пилат сказал:

– Меня не слишком интересуют какие-либо нарушения ваших религиозных установлений. Мои заботы – чисто светские. Я же вижу священников, приведших человека со связанными руками, в сопровождении храмовой охраны. Вряд ли здесь есть что-то важное для меня. Охрану отослали – это хорошо. Теперь я бы хотел, чтобы нас оставили и священнослужители – я не хочу иметь дела с вашей религией. И тогда мы с моим помощником подвергнем его допросу, но только в пределах нашей компетенции. И, пожалуйста, развяжите ему руки. Это вы их связали, как я полагаю, но я, в отличие от вас, его не боюсь.

Священники пожали плечами, и Хаггай развязал узел веревки, которой были связаны руки Иисуса.

Зера сказал:

– Мы понимаем, ваше превосходительство, как далеко простирается римская юрисдикция, или, если быть более точным, насколько и чем она ограничена. Но мы явились сюда с обвинением по исключительно светскому делу. Этот человек пытается извратить представления наших людей относительно взаимоотношений Бога и государства.

– Прошу вас, даже не упоминайте Бога, то есть вашего бога. Я не хочу иметь с ним никакого дела.

– Могу ли я сказать, ваше превосходительство, что он был замешан в организации массового недовольства? У нас имеются письменные свидетельства, подписанные и опечатанные.

– Уверен, что они у вас есть, – недовольно проговорил Пилат. – Что еще?

– Ваше превосходительство, он утверждает, что он – Христос, помазанник Божий.

– Я понимаю по-гречески.

– Но слово помазанник относится к царю! Оно предполагает царский статус того, кого величают помазанником! Этот Иисус вошел в Израиль как самоназначенный, самопомазанный, самокоронованный царь Израиля!

– Мой помощник говорит, что он въехал в город верхом на осле.

– А это, ваше превосходительство, было актом намеренного святотатства по отношению к Священному Писанию.

– Мне нет никакого дела до вашей религии, – отмахнулся Пилат. – Как и до того, что вы называете святотатством.

– Даже святотатством по отношению к религии Рима?

– Само наличие евреев есть святотатство по отношению к Риму. Вы никак не хотите признать божественное происхождение императора. И почему мы только терпим это? Как это глупо с нашей стороны!

– Но разве появление царя-самозванца не является угрозой для римского владычества?

– С каким почтением ты произносишь эти слова, римское владычество! А сам ненавидишь римлян не меньше, чем эти плохо промытые патриоты, что вопят на улице. Но тебе нужен мир и покой. А что для тебя мир и покой? Все очень просто – это твое особое положение, которое предполагает и изрядное богатство, и маленькую виллу на побережье. Давайте не будем лицемерить, ваши преподобия, или как вас там называют… Насколько я понимаю, этот человек никого не подговаривал сбросить власть представителей кесаря, а вместо них усадить на трон человека на осле. У меня нет причин вызывать из Кесарии дополнительные легионы и увеличивать количество охраны в публичных местах. И мне некогда разбираться с тем, что вы называете святотатством. Кроме ваших суеверий, у меня масса других неотложных дел.

Все это время Иисус молча стоял, лишь слегка поводя руками, словно вслушивался в некую звучавшую в нем внутреннюю музыку. Пилат взглянул на него и не увидел в его глазах никакого безумия – только силу.

Зера же сказал:

– Ваше превосходительство! Я должен высказаться напрямую. Будь мы независимым народом, мы смогли бы, в соответствии с законом Моисея, приговорить этого человека к казни по обвинению в святотатстве. Иисус объявил себя Сыном Бога. Для римских властей это пустой звук, но дети Израиля видят в этом покушение на святость верховного Божества. Такого рода преступление заслуживает смерти. Но поскольку мы не свободны, то не имеем права предавать преступника смерти. Именно поэтому мы здесь.

– По крайней мере, честно, – покачал головой Пилат. – Мое мнение вам неинтересно, я вам нужен лишь как орудие казни.

– Мы бы не стали формулировать это столь… прямолинейно, – проговорил Хаггай.

– Конечно, – сказал Пилат. – Думаю, что, если я откажу вам в вашей просьбе, вы, рано или поздно, взвалите на меня вину за то, что я вверг Иудею в смуту и неурядицы.

Он подумал мгновение и продолжил:

– Ну что ж, наверное, я должен поговорить с этим человеком.

И, обратившись к Иисусу, Пилат спросил:

– Будешь говорить со мной?

Иисус не ответил. Зера извлек из складок плаща свиток.

– Нет нужды продолжать, ваше превосходительство. У нас заготовлен документ, содержащий все основания для казни. Вам нужно лишь…

– Подписать? – спросил Пилат. – Нет. Сначала я должен во всем разобраться сам.

И он обратился к Иисусу, говоря так, будто общается с равным:

– Не смутит ли вас, господин мой, необходимость войти в дом язычника? Мы же не наделены той чистотой, что вас достойна!

Проговорив это, Пилат вдруг удивился – с чего это он обращается к преступнику в столь почтительном тоне? И уже более строго сказал:

– Мой помощник проводит тебя в мои покои.

Встав, Пилат отправился во дворец.

Глава 2

Пилат полулежал на жесткой кушетке. Солнечный свет втекал через высокие окна, небо безжалостного синего цвета говорило о наступлении самого засушливого месяца года, но над северным горизонтом зависло тоненькое облачко.

Иисус неподвижно стоял перед прокуратором. Пилат сказал:

– Даже стоя я вынужден смотреть на тебя снизу вверх. Это непорядок. Почему бы тебе не сесть?

– Не будет ли это неприлично?

– Царь евреев, – проговорил Пилат. – Неужели ты в самом деле считаешь себя царем евреев?

– Если я и царь, – сказал Иисус, – то царство мое не от мира сего. И, если бы это было не так, сейчас бы шла битва, имеющая целью освободить меня.

– Не от мира сего… – задумчиво проговорил Пилат. – Но даже в этом случае твои враги не ошибаются, говоря, что ты называешь себя царем.

– Все это не имеет отношения к делу, – покачал головой Иисус. – Я пришел в этот мир с единственной целью – проповедовать истину. И те, кого интересует истина, прислушаются к моему голосу.

– А что есть истина? Она тоже не имеет отношения к твоему делу. Ты знаешь, что священники хотят твоей смерти? И только в моей власти решить – достоин ты свободы или же распятия.

– Границы твоей власти, – отозвался Иисус, и Пилату почудилось в его тоне некое сочувствие, даже жалость, – очерчены людьми, которые тебя ею наделили. И все равно будут разговоры о враге еврейской веры, враждебной кесарю.

– Да, – согласился Пилат. – Это я знаю.

Начали они свой разговор по-арамейски, которым Пилат владел достаточно свободно, хотя и без понимания нюансов. Но когда он впервые упомянул слово царь, то инстинктивно перешел на латынь: Credis te esseregem verum Iudaeorum? – Неужели ты в самом деле считаешь себя царем иудейским? Столь же легко на латынь переключился и Иисус: Hoc scio – Это я знаю…

– Это я знаю, – повторил Пилат.

После этого он проговорил:

– Что же мне с тобой делать? На мой взгляд, никакого преступления против Римской империи ты не совершал. Что ты думаешь по поводу Рима?

– Людьми нужно управлять, – пожав плечами, сказал Иисус. – Мне кажется, это правильно, если будут существовать царство кесаря – кем бы этот кесарь ни был – и царство духа, и оба эти царства не должны пересекаться. Ведь если это будет единое царство, душу будут постоянно отвлекать заботами телесного мира, а телесный мир станет врываться в мир души. Кроме того, слово, которое я проповедую, предназначено не только для евреев, но и для всех народов вообще. И римляне слушали меня так же внимательно, как и евреи.

– В твоей – как ты ее называешь?.. – проговорил Пилат, – в твоей миссии есть нечто имперское. Я бы назвал это универсализмом. И я понимаю, почему еврейские священники воспринимают тебя как угрозу. Но также вижу, почему – если подойти к твоему делу справедливо и разумно, я не могу поддержать их требование. Поэтому я тебя отпускаю. Ты свободен.

– Ты не можешь меня освободить, – покачал головой Иисус. – И ты это знаешь. Hoc scis.

– Я должен поступить несправедливо?

– Ты должен управлять.

Пилат глубоко вздохнул.

– Ну что ж, пошли к священникам.

Он встал.

– Ты очень высокий, – проговорил прокуратор, не глядя на Иисуса. – И очень сильный. Сын богов, как сказал поэт Цинна. Или сын Бога, как выразил бы это какой-нибудь рьяный монотеист. Мне кажется, им доставит немалое удовольствие наблюдать, как такое тело будет исходить кровью и умирать. Прости – безвкусица с моей стороны. Ну что ж, выйдем вместе.

Зера и Хаггай, к которым во дворике присоединились другие священники и фарисеи, совсем не обрадовались, когда Иисус и Пилат вышли вместе, бок о бок и без охраны, причем фигура прокуратора как-то даже затерялась рядом с фигурой обвиняемого. И священники очень разозлились, когда Пилат произнес:

– Вы привели ко мне человека, которого обвинили в том, что он извращает основы вашей веры и развращает людей. Я же не нашел в его действиях ничего преступного. Он говорит очень разумные вещи, и, кстати, на очень хорошем латинском. Утверждать, что он повинен смерти – нелепость.

К группе подошел Квинтиллий с таким занятым видом, что можно было предположить, что он только что давал детальные инструкции какому-то непонятливому секретарю.

– Квинтиллий! – обратился к нему Пилат. – Ты говорил о милосердии. О возможности помилования. Должен ли я продемонстрировать милосердие?

– Это черта истинного правителя, ваше превосходительство.

– А что по этому поводу думают их преподобия? – спросил прокуратор.

Зера, закусив губу, мгновение подумал и сказал:

– Милосердие – это замечательно! Я думаю, это будет прекрасно воспринято всеми, если в нынешние святые дни вы помилуете человека нашей расы, приговоренного к смерти. Но у вас есть выбор!

– Никакого выбора! – резко ответил прокуратор. – Один приговорен на основании обвинения в организации массового недовольства властями. Другой даже не был осужден.

– О, нет, ваше превосходительство! Он был осужден – вне всякого сомнения! Как я сказал, у вас есть выбор. И вы можете передать право выбора народу. Decet audire vocem populi.

– Если ты имеешь в виду эту орущую толпу патриотов, то мне не кажется, что они в полной мере представляют волю народа. Я отказываюсь от права выбора. Вы одобряете мое желание быть милосердным? Ну что ж, вы должны будете вдвойне одобрить акт двойного милосердия.

Пилат подошел к стенке, огораживающей дворик и, возвысив голос, почти прокричал:

– Вы только что требовали освобождения одного из своих соотечественников – некоего Иисуса Вараввы, приговоренного к распятию по обвинению в организации массового недовольства.

Услышав имя Вараввы, толпа завопила. Пилат поднял руку.

– Во времена, подобные нынешним, а эти времена вы именуете святыми, милосердие способно главенствовать над законом. Поэтому я приказываю освободить этого человека из-под стражи и отпустить.

В толпе поднялись радостные крики.

Едва не сорвав голос, Пилат прокричал, перекрывая восторженные вопли толпы:

– Тихо! Есть еще один Иисус, известный как Иисус из Назарета, которого прислали ко мне, чтобы я осудил и приговорил его. Я расследовал его дело и не нашел за ним никакой вины. Желаете ли вы, чтобы я освободил и его? Напоминаю вам, он ни в чем не повинен. Законов Рима он не нарушал.

Напрасно Пилат упомянул законы Рима. Этим он лишь подогрел жажду крови, овладевшую толпой. Крики с просьбой освободить невиновного были заглушены ревом зелотов, к которым присоединились фарисеи – на минуту эти давние враги, объединенные общим желанием мести, стали союзниками. Пилат резко повернулся спиной к толпе и внимательно посмотрел на маленькую группу, стоящую во дворике. Иисус стоял не двигаясь. Пилат подошел к самодовольно ухмыляющимся священникам и проговорил:

– Я пришел к решению, каковых еще не бывало во все время моей службы. Вы можете сказать, что я решил не принимать никакого решения. Я объявляю себя непричастным к тому, что невинного подвергнут казни. Пусть на ваши головы падет кровь его!

– То есть, ваше превосходительство, – сказал Квинтиллий неожиданно дерзким тоном, – вы полагаете себя официально отсутствующим, так?

Квинтиллий стоял, как отметил про себя Пилат, слишком близко к иудейским священникам. Даже помощник прокуратора в этом случае обязан соблюдать определенную дистанцию. Неожиданно Пилат вспомнил, что Квинтиллий вел несколько более роскошную жизнь, чем позволяло вознаграждение, которое он получал из казны. Щиплет местных – обычная шутка в колониях, которую, впрочем, можно понимать и как обвинение.

– И в этом случае вы поручаете мне подписать смертный приговор вместо вас, верно?

Пилат промолчал. И в это мгновение он увидел мальчика-слугу, который нес через колоннаду дворца большую чашу с водой.

– Эй! – позвал его Пилат. – Неси воду сюда.

Испугавшись угрожающего тона в голосе прокуратора, мальчик, расплескивая воду и открыв рот, подбежал.

– Закрой рот! – приказал Пилат. – И поливай мне на руки! Быстрее!

Мальчик повиновался, и, омыв руки, прокуратор отослал его прочь, после чего, повернувшись к священникам и фарисеям, всплеснул руками и окропил их одежды стекающей с его ладоней водой.

– Никакой крови! – воскликнул он. – Абсолютно чистые руки!

И бросился прочь со скоростью, явно неподобающей властительному представителю империи, не глядя ни на кого, и в первую очередь на Иисуса.

Священники и фарисеи проводили Пилата взглядом. Квинтиллий улыбнулся и сказал:

– Если вас волнует законная сторона дела, то приговор на троих преступников уже подписан. Иисус туда включен – к счастью, без этого… как вы его называете…

– Отчества или прозвища, – ответил Зера. – Наш Небесный Отец распорядился всем самым лучшим образом. А мы помним наших друзей, господин помощник прокуратора.

Когда ключ повернулся в замке двери, сидевшие в темнице Варавва, Арам и Иовав встревоженно вскочили. Квинт, стражник, вошел и, усмехнувшись, посмотрел на них.

– Еще рано, – сказал Иовав. – Я точно знаю, что рано. Солнце еще достаточно высоко.

– И нам еще не дали поесть! – воскликнул Арам. – Нам обещали хороший обед. Такие уж правила. А эти римляне хотят нас обмануть.

Квинт вновь ухмыльнулся и, ткнув пальцем в Варавву, произнес:

– Ты! На выход.

– Я? Первый? – поднял глаза Варавва. – Ну что ж, идем. Лишний час жизни в этой вонючей крысиной норе? Обойдусь. По крайней мере, выпью хорошего вина.

– Обойдешься без вина. Или купишь себе сам, ублюдок. У меня приказ тебя освободить. Что до остальных, то все остается по-старому. Ничего не понимаю. Где эти евреи, там обязательно безумие! Ну, давай, свинья! На выход. А то наподдам!

Варавва лениво встал, словно ему абсолютно наплевать, оправдали его или нет. Иовав же замахал руками и завопил:

– Да это ошибка! Мы ничего не сделали. Он был главный, а не мы. Мы просто шли за ним и делали то, что он говорил. Я хочу посмотреть приказ! Там ошибка, это точно!

– Никакой ошибки, приятель, – сказал Квинт, уже более дружелюбно. – Вы, двое, выйдете попозже. Но совсем в другую сторону.

Помолчав мгновение, он продолжил:

– Вы будете участвовать в веселом вечернем представлении, на которое сойдется праздничная публика. И у вас будет хорошая компания. Увидите.

Арам плюнул на Варавву.

– Ты продался этим римлянам, я уверен! – прохрипел он.

– Скорее, он нас продал! – зарычал Иовав.

И вдвоем они бросились на Варавву. Квинту пришлось позвать второго охранника, чтобы развести плюющихся и царапающихся противников по углам.

– Господь справедлив, друзья мои, – сказал, отдуваясь, Варавва. – Хотя римляне этого и не знают. Помните об этом. И не беспокойтесь – я продолжу наше общее дело.

В темницу вошли еще двое охранников.

– Грязный предатель! Свинья! Римский прихвостень! – осыпали Варавву ругательствами его бывшие сокамерники. Но он весело помахал им на прощанье рукой, по-прежнему ничем не выдавая своего удивления. Его соратников, друзей и единомышленников удерживали ухмыляющиеся охранники, он же выходил на свободу.

Дальше все пошло как по накатанному и очень быстро. Квинтиллий поручил специально нанятому для этого дела писцу подготовить таблички, и на них на трех языках описать характер преступлений, совершенных распятыми. Эти таблички прибьют к подножью крестов. Правда, Квинтиллий немало возмутился, когда ему принесли предназначенную для Иисуса табличку из выбеленного дерева. Там на латыни, греческом и арамейском было начертано: Иисус из Назарета, царь иудейский.

– Разве я приказал написать это? – возмутился помощник прокуратора. – Его преступление состояло в том, что он выдавал себя за царя. А вы пишете, что он действительно царь. Переписать! А то евреи обрушатся на всех нас горным камнепадом.

– При всем моем к вам уважении, – ответил кривоногий писец, от которого пахло самыми изысканными благовониями, – но я не смогу этого сделать. Их превосходительство видел, как мы пишем эти таблички. Он спросил, что мы собираемся написать, и велел сделать именно так, как мы сделали. Он даже помог нам с арамейским. Тарабарский язык.

– Его превосходительство прокуратор? Это немыслимо!

– Он говорил, что это кое-кого оскорбит, – продолжал писец, – но, как он утверждал, пришло время кое-кого оскорбить. И еще. Если кто-то станет жаловаться, сказал он, пусть знают, что текст составил он сам. А если он что-нибудь написал, то он – написал!

– Да падет кровь на его голову! – негромко проговорил Квинтиллий.

– Что, господин мой? – переспросил писец.

– Забери таблички и передай офицеру, который отвечает за организацию казни.

– Хорошо, – кивнул писец.

Иисуса передали римским легионерам. Обычно распятию предшествовало бичевание, и, если приговоренным был еврей, сирийцы или римляне избивали его с особой радостью и удовольствием. Приведя Иисуса на грязный двор своей казармы, они стащили с осужденного хитон, заставили обнять высокий каменный столб, заляпанный высохшей кровью, и связали руки.

– Крупный, ублюдок, – усмехнулся легионер, командовавший расправой. – Совсем не похож на еврея. Что ты все по одному боку лупишь? Ну-ка, поддай-ка по правой заднице!

– Сделаем, сержант!

– Смотри! Целый кусок кожи белый. Работать не умеешь? Ну-ка, Фидо! Дай-ка нам свежего мясца!

Бичевание продолжалось.

– Что ж он не орет-то? – недоумевал сержант. – Должен же орать. Иначе на кой нам это бичевание?

– Да он и не будет, сержант! – сказал легионер с бичом. – Ты правду сказал, крупный, не прошибешь.

Подошел офицер, распоряжавшийся казнью.

– Довольно, – сказал он. – Оденьте его.

– Да мы только начали! Другие тоже хотят. У него там еще много мест нетронутых.

– Довольно, я сказал. Это приказ, сержант.

Подошел, ухмыляясь, сирийский солдат, осторожно держащий в руках венок, сплетенный из терновника.

– Что это у тебя? – спросил офицер.

– Ну, он же говорит, что он царь! – ответил сириец. – Это же оскорбление для императора! Нужно его тогда короновать.

– Хорошо, – кивнул офицер. – Только побыстрее. Мы и так опаздываем.

Сириец и несколько легионеров подошли к Иисусу и, встав на цыпочки, водрузили на его голову терновый венец.

– Нужно ему еще в руку дать… эту штуку, как ее?

– Скипетр, сержант?

– Точно. Дайте ему хлыст. Вряд ли он кого-то им огреет. Эти евреи не такие уж и смельчаки.

Набросив на плечи Иисуса красную солдатскую накидку, они вложили в его руку хлыст. Кровь показалась из-под венца и тонкими струйками потекла по лицу Иисуса. Начались игры. Солдаты приседали перед Иисусом, кланялись ему, почтительно прижимая руки к груди и одновременно широко ухмыляясь:

– Приветствуем тебя, царь еврейский!

– Держите выше свою царственную задницу, ваше святое еврейское величество!

– Терпеть не могу этих ублюдков! – сказал сержант, обращаясь к офицеру.

– Довольно с него, – ответил офицер. – Пора двигаться.

С Иисуса содрали накидку, после чего нанесли последний удар – в пах. Натянули хитон, на котором тут же проступила кровь, и вырвали из рук хлыст.

– Венец разрешите оставить? – спросил сержант, показывая на голову Иисуса.

– Оставляй. И – вперед!

Иисуса повели прочь от сирийских казарм к плотницкой мастерской, где работал старик, делавший кресты для распятия. Помогал ему мальчик, внук. Старик посмотрел на Иисуса так, как делает портной, на глазок определяя размер клиента.

– Какой крупный! – проговорил он с сомнением в голосе, обращаясь к офицеру. – И ему нужен этот, из новых?

– Цельный, ты хочешь сказать?

– Я с самого начала говорил, что это плохая идея. К тому же я не знал, что он такой большой!

Во дворе мастерской лежали и стояли уже готовые поперечные балки крестов, которые нужно только прикрепить к заранее установленному вертикальному столбу. Но там был еще один, на этот раз цельный, крест, части которого соединялись скрытыми пазами и шипами. Правда, его не доделали – гвозди вбили лишь наполовину.

– Отличное дерево, – сказал старик-плотник Иисусу, которого солдаты подвели к кресту. – И много работы. Жаль, что заляпают кровью. Но тут уж ничего не поделаешь, такова жизнь. Ты думаешь, дотащишь?

Он сочувственно посмотрел на Иисуса.

– Да ты и так уже весь в крови. Что это у тебя на голове?

Но Иисус, казалось, не слушал старика. Подойдя к кресту, он погладил его и втянул запах дерева.

– Кедр! – проговорил он и, обратившись к старику, спросил:

– Ты был плотником?

– Почему «был»? Я и сейчас плотник, дружок. Посмотри, какая работа! Отпилено как надо, отличная шлифовка. Стыд и позор, что такое дерево пойдет на то дело, для которого тебя пригнали сюда. Никто ведь и слова не скажет о работе. Да еще и гвозди эти уродливые! Ну и что, что я плотник? Меня и уважать нельзя, что ли? На каждое ремесло есть свои люди, а кто не понимает – пусть заткнется!

– Я тоже был плотником, – сказал Иисус. – И скажу я тебе вот что: пазы и шипы нужно бы еще пошлифовать. Рано гвозди вогнал.

– Ты прав, – сказал старик. – Хотя, скажу я, мало кто на это обращает внимание.

– Бог обращает внимание, – отозвался Иисус. – За хорошую работу хвалит, за плохую – наказывает.

– Прекрати! – вмешался офицер, обращаясь к Иисусу. – Ты уже себе наговорил, дальше некуда. Бери-ка на спину эту штуковину и вперед. Путь неблизкий.

Иисус наклонился, чтобы поднять крест, и капли крови упали на дерево. Старик удрученно вздохнул.

– Да, вес немалый, – сказал он. – Даже для тебя. Нужно найти точку равновесия.

– Центр тяжести, – кивнул Иисус. – Я знаю.

Он взвалил крест на спину и поморщился – дерево пришло в соприкосновение с его истерзанным плечом. Он нашел центр тяжести. Крест, утвердившийся на плече, качнулся и застыл. Иисус знал – тягчайшую боль принесет поднятая рука, которой он придерживал крест, а не сам его вес.

– Отличная работа, – сказал старик, обращаясь к офицеру. – Теперь, когда его подняли, это видно еще лучше. Все будете довольны.

И он повернулся к мальчику-помощнику.

– Ну, а мы можем на сегодня закрываться. Vale! Шалом! Andio! Всем – пока!

Холм, на котором проводили казни, из-за своего внешнего вида назывался Лысой горой, и лежал, как лежит и сейчас, прямо за городскими стенами, на юго-запад от центра Иерусалима.

Офицер сказал, обращаясь к Иисусу:

– Пройти будет непросто. Болит? Ничего, скоро все кончится. Хотя, конечно, не так и скоро.

И они пошли. Один из солдат, чтобы задать темп движению, ритмично бил в изготовленный где-то на Востоке маленький барабан. Другой нес под мышкой табличку с описанием преступления осужденного на казнь. Рядом шел солдат с бичом, готовый обрушить его на приговоренного, если тот замешкается или упадет. Иисус, двигавшийся впереди процессии, старался сохранять темп и, главное, держать голову высоко, но крест давил слишком сильно. Уже на подходе к главной улице города, ведущей с востока на запад, они услышали шум громадной толпы, хлопки и шлепки, которые издают мечи, если ударить ими плашмя по спине, а также отрывистые приказы офицеров, командующих оцеплением. Толпа собралась, как оказалось, не ради Иисуса, а чтобы выразить свои чувства по поводу неизбежной смерти парочки зелотов, которые протащились по своему смертному пути, неся на своих плечах перекладины от крестов, за четверть часа до Иисуса.

Толпа – странное животное, которое, вне всякого сомнения, наделено некоей душой, весьма отличной от душ людей, которые ее составляют. Ее ярость по поводу предстоящей казни Арама и Иовава была изрядно смягчена фактом помилования Вараввы, который красовался в первых рядах толпы – все его приветствовали и поздравляли. Когда появился Иисус, многих разозлило то, что написано на табличке, но никто не мог точно сказать, сам ли Иисус высказывал претензии на престол Израиля, или же этими надписями римляне глумились над местным населением и его религиозными вождями. Иисус выглядел гораздо более могучим, чем он был на самом деле, – колоссальная, спокойная фигура, нагруженная нечеловеческой ношей. Никто из толпы никогда не видел креста такого размера – тем более что все любители поглазеть на казни давно привыкли к тому, что приговоренный тащил лишь перекладину, а вертикальный столб уже ждал его на Лысой горе. Крест же, который нес Иисус, заставил толпу застыть в недоуменном благоговении. Шум затих, и над наступившей тишиной вознесся женский плач. Люди шептали один другому: здесь, среди толпы, находится мать осужденного – вон та красивая женщина благородной наружности, с каким достоинством держится, смотри… Поднялся сочувственный ропот, и молодой офицер, командовавший солдатами, которым предстояло провести казнь, почувствовал, как покрывается гусиной кожей – инстинктивно он понимал, что этот ропот куда опаснее, чем самые громкие крики, проклятья и швыряние камнями. Занервничав, он полоснул Иисуса бичом. Тот повернулся к офицеру, причем вместе с крестом.

– Давай побыстрее, – сказал офицер. – Мне это не нравится не меньше, чем тебе.

Иисус же, повернувшись к толпе, проговорил своим ясным громким голосом, обращаясь к женщинам:

– Дщери иерусалимские! Не плачьте обо мне, но плачьте о себе и о детях ваших, ибо приходят дни, в которые скажут: блаженны неплодные, и утробы неродившие, и сосцы непитавшие! Тогда начнут говорить горам: падите на нас! и холмам: покройте нас! Ибо если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет?

Довольно загадочные слова, явно имевшие отношение не к тому, что происходило, а к тому, чему лишь предстояло осуществиться. И слова эти казались тем более ужасными, что животное беспокойство, которое начинало чувствоваться в толпе, усиливалось явной сменой погоды: в небе сгущались тучи, а ветер поменял направление. Явно надвигалась гроза, которая должна была положить конец засухе. Офицер нервно подтолкнул Иисуса рукояткой хлыста, а тот – не потому, что ослаб, а исключительно оттого, что под ноги ему попался большой камень, – покачнулся и едва не упал, уронив свою ношу. Не успел он перевести дух, как рядом раздался мужской голос:

– Римские законы? Римская справедливость? Да плевать я хотел на вашу римскую справедливость!

– Кто это сказал? – резко спросил с каждой минутой все больше нервничающий офицер. – Где он?

– Здесь! Вот он!

Пара воинов из оцепления выхватила из толпы человека – худого, немолодого, но явно бесстрашного, ибо он действительно плевался в сторону римских солдат.

– Хочешь сам попробовать римскую справедливость? – спросил один из солдат. – А ну-ка, возьми эту штуковину и понеси сам! Бери и неси!

Мог ли этот с виду слабосильный человечек понести чудовищную ношу, которую тащил на себе Иисус? Конечно нет! Само предположение, что он способен сделать что-то подобное, показалось бы нелепым. Но он сделал это! Да, он не прошел и шага, он упал на дорогу, придавленный крестом, но дружный крик, поднявшийся из толпы, дал понять всем, и в первую очередь римлянам, как народ ненавидит римскую тиранию! Никто не смог бы выразить словами то, что происходит, но это было гораздо важнее и глубже, чем самые яростные бунты зелотов.

Когда человек упал под тяжестью креста в третий раз, Иисус поднял его с земли и спросил:

– Как зовут тебя?

– Симон, – ответил тот. – Я из Кирены. Пришел на праздник Песах. Никогда не думал, что пойду на такое дело.

– Будь же благословен, Симон! Избегай зла в сердце своем. Люби врагов своих.

После этих слов Иисуса чувства, которые испытывала толпа, стали столь сложными и противоречивыми, что вынести их стало почти невозможно. Низкий гул, тот ропот, который поднялся над этим тысячеголовым существом, поразил римлян – ничего подобного они никогда не слышали. И вдруг солдат, которому было поручено бить в барабан, с ненавистью отбросил свой инструмент и воскликнул по-иберийски:

– Больше не могу! Бейте меня! Можете повесить, но я больше не могу!

Он взвыл. Другие солдаты увели барабанщика прочь. Иисус же, обратившись к толпе в наступившей тишине, произнес:

– Пусть все свершится, как намечено. Не вмешивайтесь. Молитесь. И умейте прощать, как прощает наш Небесный Отец.

Теперь на Лысую гору Иисуса провожали лишь отчаянно нервничающие солдаты да многотысячная толпа. Сюда, к месту казни, прислали значительное подкрепление, так как гарнизонное начальство уведомили о странном поведении людей, и, за исключением тех, кто должен был привести приговор в исполнение, никого не пропускали через плотный кордон, установленный на почтительном расстоянии от места распятия. Друзей Вараввы уже зафиксировали на поперечных брусьях их крестов, и теперь они вопили и стонали, вызывая всеобщее сочувствие.

Способ, к которому прибегли их палачи, состоял в следующем. Преступника бросали на землю, и два тяжелых воина удерживали его в непристойной позе Марса Расслабленного, в то время как палач привязывал его запястья к перекладине креста. Затем наступал черед гвоздей. Гвозди вбивали в запястье, при этом слышался негромкий хруст ломающихся костей, и обильно текла кровь. Половина дела, таким образом, бывала сделана. После этого преступника толчками и ударами бича поднимали на ноги и заставляли, спотыкаясь и стеная, идти к вертикальной балке креста, которая высилась подобно дереву и к которой была приставлена лестница. Преступника разворачивали спиной к лестнице и понуждали, пятясь и неся на плечах горизонтальную перекладину, подниматься по ее ступенькам. Помогал ему при этом профессиональный палач. Лестница имелась только одна, а потому, если осужденных было несколько, прочим приходилось ждать своей очереди.

И так, с распростертыми руками, испытывая неимоверную боль в кровоточащих запястьях, пронзенных гвоздями, преступник всеми клетками истерзанного тела ощущал, как поперечную перекладину загоняют в паз, вырезанный в вертикальном столбе, после чего лестницу убирали, и он оставался висеть. Затем совершалось последнее действие, более сложное и деликатное, чем думают те, кто не слишком осведомлен в деле распятия. Ноги распинаемого складывали вместе, поместив одну перед другой, и прибивали к основанию креста одним длинным гвоздем. При этом один человек удерживал ноги, другой орудовал молотком. Для профессионала вбить гвоздь как надо одним ударом было делом пустяшным, зато второй, который помогал ему, боясь, что гвоздь ненароком может прошить ему руку, а то и две, часто выпускал ноги осужденного, и они болтались в воздухе, судорожно дергаясь.

С Иовавом и Арамом проблем не возникло. Их крики могли разорвать и самое суровое сердце, но доставшиеся им палачи отлично знали свое дело. Преступники, о чем слушателю излишне напоминать, были совершенно голыми. Чтобы пришпиленные тела не провисали, в вертикальные столбы на уровне паха вбивали деревянные клинья, и со стороны казалось, что у каждого из несчастных по два фаллоса – один свой собственный и другой – деревянный. Эта картинка вызвала некое подобие ухмылки на лицах палачей, но отпускать шуточки, особенно скабрезные, в этот день им не хотелось – надвигалась гроза, а совершать распятие в проливной дождь – удовольствие ниже среднего.

Поднимаясь на холм, Иисус ускорил шаг, словно человек, завидевший близкий дом, отчего офицеру и солдатам пришлось тоже наподдать, чтобы не отстать. Поднявшись на вершину, римляне совсем запыхались, чего нельзя было сказать о самом Иисусе, который, добравшись до места предстоящего распятия, сбросил крест на землю и с глубокой печалью посмотрел на уже распятых зелотов, издававших тяжкие стоны. Смерть наступала иногда быстро, а иногда и запаздывала, а умирал осужденный, как правило, не от потери крови, а от удушья – сама поза распятого препятствовала нормальному дыханию и полноценной вентиляции легких. Стаи мух уже жужжали вокруг кровоточащих ран висящих на крестах мучеников – благословенные создания Господни, они занимались своими простыми делами и не ведали о свойственной человеку греховной жестокости и отчаянных попытках найти ей место в своей моральной и социальной жизни.

Между крестами, на которых мучились Арам и Иовав, Иисус увидел обрамленный кирпичом и уходящий вертикально в землю канал, предназначенный для основания его собственного креста. Посмотрев вниз, туда, где застыла в ожидании толпа, он отчетливо различил свою мать, а рядом с ней – старого булочника Иоафама, который сокрушенно качал головой, словно укорял Иисуса за то, что тот так поспешил со своим последним появлением на публике. Иисус едва заметно улыбнулся.

Палач же между тем заметил, кивнув на крест, лежащий у его ног:

– Есть же люди, которые любят, чтобы все было по-новому. Мне эта мысль не кажется слишком умной. Хотя придется попробовать.

– Ну что ж, – проговорил Иисус. – Тогда не будем откладывать!

– Давай. А то вроде гроза идет…

Иисус сбросил хитон, который отвечающий за проведение казни офицер перебросил себе через плечо. Римляне смотрели на тело Иисуса с немым восторгом – его рост, могучие плечи и мышцы. Красоту и мощь этого тела не обезобразили даже багровые следы от бича. Один из воинов сокрушенно покачал головой – такая, дескать, красота погибает!

– Так пойдет? – спросил Иисус, ложась на крест как на постель и раскинув руки по обе стороны горизонтальной перекладины.

– Нормально, – ответил палач, не очень бойко говоривший на арамейском. Это был потрепанный жизнью человек, давно переслуживший свой срок службы.

– Если будешь лежать смирно, мы по-быстрому приколотим планку для ног. Другие обычно вертятся и сопротивляются.

Планку прибили в два удара.

– Ну что ж, – сказал палач. – Начнем, пожалуй, с ног.

И посмотрел на Иисуса, словно ждал от того одобрения.

Огромный гвоздь прошил осужденному обе ступни и вошел в планку. Иисус издал крик боли и посмотрел вниз – идет ли кровь.

– Я не хотел кричать, – пробормотал он. – Я собирался…

И потерял сознание, хотя в следующее мгновение уже очнулся.

– Так уж устроен человек, – рассудительно произнес палач. – Все кричат. Если бы все это проделывали со мной, я бы тоже кричал.

Он внимательно посмотрел на уже сделанное и сказал:

– Теперь, если будешь лежать спокойно и не дергать руками, сможем обойтись без веревок. Пара гвоздей – бах-бах – и готово. Много времени не займем, я обещаю.

Два гвоздя пронзили запястья Иисуса, и пальцы его судорожно потянулись к шляпкам гвоздей, словно ища спасения.

– А вот этой деревянной штуковины в паху нет, – сокрушенно проговорил помощник палача. – Не люблю я эти новшества.

– Ну что ж делать! – покачал головой палач. – Провиснет так провиснет. А теперь – самое сложное…

Он подождал, пока помощник прибьет к ножной планке табличку с именем осужденного и описанием его преступления, и сказал:

– Веревки.

Потребовалось десять человек, чтобы вставить нагруженный крест в устроенный в земле паз. Сначала нижнюю часть креста нужно было подтащить к пазу, после чего поставить отвесно – так, что он соскользнул в паз, с глухим стуком ухнул вниз, утвердившись на кирпичном основании, и замер – лишь слегка дрожа на ветру, который вдруг задул с яростной силой. Поднять крест вертикально оказалось сложнее всего. Для этого использовались две веревки, переброшенные через две стороны поперечной балки, и сила десяти солдат. Но как только основание креста вошло в паз, все проблемы были сняты. Крест утвердился в стоячем положении, могучее тело осужденного с нелепой короной из терновника, которую никто не удосужился снять, осело и стало кровоточить.

Палач и его помощник с гордостью посмотрели на результаты своего труда.

– И все-таки лучше было бы, если бы мы делали все по старинке, – проговорил палач. – Не очень хорошо получилось.

Глава 3

Арам умер быстро и, вероятно, от сердечной недостаточности. Иовав же прожил достаточно долго для того, чтобы успеть отказаться от своего желания до конца жизни оставаться зелотом.

Перед смертью Арам обвинил в своей смерти Иисуса.

– Это из-за тебя мы здесь, ублюдок! – прохрипел он. – Царь? Сын Бога? Тогда спаси себя, а заодно и нас.

– Вы спасены, – отозвался Иисус, – хотя и не так, как об этом думает мир.

Иовав же сказал, обращаясь к нему:

– В чем ты ошибался? Что плохого ты сделал или сказал? Ничего. Все, что ты делал или говорил, было добро и истина. Помни обо мне, думай обо мне. Я не такой уж и плохой. Я делал все, чтобы свершилось царство истины и добра. Конечно, по-своему…

– Ты пребудешь со мной! – уверил его Иисус.

Арам издал горлом клокочущий звук, после чего голова его повисла.

– Кончено! – проговорил Иовав. – Он сделал все, что мог.

Смерть Арама не слишком заинтересовала солдат, которые формировали внутренний круг оцепления, непосредственно возле места распятия.

– Один готов, – сказал Кварт.

Солдаты бросали кости – кому достанется хитон Иисуса, который презрительно бросил им офицер, думавший теперь о доброй чаше вина и об отдыхе. Выиграл Кварт. Положив хитон себе на колени, он произнес:

– Когда приеду домой и обзаведусь детьми, скажу им: дети мои, мне досталась эта одежонка, когда я служил императору в Палестине. Она принадлежала царю евреев. Большой был человек. Высоченный.

И они все как один посмотрели в высоту. Иисус, как им показалось, произнес какое-то слово.

– Что-то типа дипса. Дипса, – проговорил Руфо. – Он что, сказал, что хочет пить?

– Дай ему немного вина из той чаши, – сказал Метелл.

– Да там уже почти уксус.

– Он и не заметит. Окуни что-нибудь в чашу и подними на копье.

– Да вон – обмакни край хитона.

– Ну уж нет, – возразил Кварт. – Это вам не просто тряпка. Тут их священники носят. Она хороших денег стоит. Ценная вещь.

– Когда бросали кости, ты жульничал, – сказал Метелл.

Кварт пожал плечами, Руфо вздохнул:

– Выхода нет.

Он взял окровавленный хитон Иисуса, обмакнул его край в вино и, нацепив на кончик копья, поднял к лицу осужденного.

Тот отстранился.

– Больше у нас ничего нет, приятель, – сказал Руфо. – Так что прости.

Иисус вновь заговорил.

– Что он сказал?

– Елли… Какое-то елли. Сперва один язык, потом другой. Почему они не могут говорить, как все нормальные люди – на латыни?

Священники Зера, Хаггай и Хаббакук имели право входа за линию оцепления во время казни, чтобы умирающий еврей смог услышать их молитвы. Они тоже услышали слова Иисуса.

– Илию зовет, – сказал Хаггай. – Хочет, чтобы тот его спас.

– Да нет, – возразил Зера. – Читает псалом. Спрашивает Господа, почему тот его покинул. Даже здесь у него на устах одно только Писание.

– И здесь святотатствует, – покачал головой Хаббакук. – И, обращаясь к висящему на кресте, выкрикнул – Если ты тот, за кого себя выдаешь, почему не сойдешь с креста?

– Так нельзя! – с укором сказал Зера. И посмотрел на Иисуса, покачал головой: – Других спасал, а себя не может.

– Да сгинут все святотатцы! – сказал Хаггай.

И они вновь услышали: Иисус просил своего Небесного Отца спасти невинных.

– Недолго осталось, – проговорил Зера. – Дышит с трудом. – И, подумав, сказал: – Хочет, чтобы отец его спас. Одного желания мало. Ну что ж, пошли.

Мария, мать Иисуса, Мария Магдалина и Саломея, дочь Иродиады, стояли перед внутренним оцеплением. Их не пускали. Декурион качал головой:

– Невозможно! Женщинам здесь не место!

– Я его мать!

– Доказательства есть?

И тогда в разговор вступила Саломея. Ее изрядно поношенная простая одежда не могла скрыть того, что называется царской кровью, а также врожденным величием и достоинством. Бросив на декуриона взгляд, который могла бросить лишь внучка Ирода Великого, она проговорила:

– Прекратите болтать! Я – дочь тетрарха Филиппа и приемная дочь царя Галилеи. Немедленно пропустите нас!

Но один из солдат узнал Марию Магдалину, ткнул в нее пальцем и сказал:

– А это – одна из блудниц, что приехали сюда на Песах. Я ее знаю! Поди прочь!

– Да как ты смеешь! – возмутилась Саломея. – Она – сестра мне!

– Прекрати, Деций, – обратился к солдату декурион. – Нам лишние проблемы не нужны. Это же царевна из Галилеи.

– Простите, – смягчившись, проговорил Деций. – Всякий может ошибиться. Проходите…

Теперь все трое стояли у подножия креста, рыдая. Иисус посмотрел на них, но ничего не сказал – дыхание его ослабевало. Помочь ему было невозможно.

Только двое из учеников Иисуса появились из своих укрытий: малыш Иаков и Иоанн. К счастью, у подножия Лысой горы они встретили центуриона, слугу которого излечил Иисус. Сперва он их не узнал, но потом они осторожно приподняли капюшоны, и центурион опознал Иакова по его запоминающейся внешности ярмарочного борца.

– Верьте мне, – сказал он ученикам Иисуса, – я не имею к этому никакого отношения. И мне так стыдно! Завтра заканчивается мой срок, и я…

– Мы можем к нему подняться? – спросил Иоанн.

Теперь рядом со стоящими женщинами были мужчины, которые могли их обнять и поддержать. Иисус сказал наконец:

– Мать, взгляни на сына своего…

И закричал, словно надорвался в нем некий орган. И, как будто крик Иисуса был сигналом для небес, тотчас же хлынул дождь и прогрохотал отдаленный гром.

– Началось, – пробормотал Иовав и умер.

Дождь обратился в ливень. Иисус последним усилием попытался освободить руки – гвозди подались, послышался скрип древесины. Но полностью вытащить гвозди Иисусу не удалось. И, подняв слабеющую голову к небесам, он произнес:

– Отец! В руки Твои предаю я дух свой. Все кончено.

Голова Иисуса упала на грудь. Он умер.

Из всех легенд, сложенных о последних минутах жизни Иисуса, есть несколько, в которые очень трудно поверить человеку разумному. Дождь с молнией и громом, который положил конец долгой засухе, должен был пролиться в любом случае – как это происходило каждый год примерно в это самое время, хотя у некоторых и сложилось впечатление, что вызванное небесной влагой пробуждение природы и смерть Иисуса на кресте связаны между собой как следствие и причина. Впрочем, ничего более не произошло – ни землетрясений, ни обрушения домов… Хотя нечто и случилось, а именно: в Храме Соломона разорвалась сверху донизу завеса, отделявшая Святая Святых от остального помещения. Случилось так, что служившему там старому священнику явился ангел, и он, от неожиданности потеряв равновесие, ухватился за завесу, которая, не выдержав его тяжести, разорвалась напополам. Когда же священник обрел дар речи, он поведал, что ему являлся архангел Гавриил, сообщивший, что престарелая жена священника родит вскорости сына, которому суждено стать светом Израиля. Сбылось ли это предсказание, история умалчивает.

Легенда, при самом воспоминании о которой я заливаюсь краской с головы до пят (хотя я и намекал на то, что нечто подобное могло произойти), касается Марии, матери Иисуса, и Иоанна, его любимого ученика. Говорилось в легенде, что Мария была так опечалена, что Иоанн предложил ей отправиться в летний домик в Гефсиманском саду, где вновь забил высохший некогда фонтан и где он утешал ее всю ночь напролет. Хотя вечером и прошел дождь, ночка выдалась по-настоящему жаркая. Говорят, легенду эту распространяют противники веры, но печально и то, что многие верующие в нее тоже верят.

Наконец, рассказывая о том, что произошло непосредственно после смерти Иисуса, я должен, как более или менее вероятную, изложить легенду о копье, которое пронзило его бок и исторгло из его нутра потоки крови и воды. Я думаю, что это не что иное, как шифрованный рассказ о последовавшей в момент смерти копьеподобной эрекции, причем сообщение о крови и воде намекает на третью жидкость, в которой кровь и вода присутствуют как составляющие. В конце концов, он же был не только сыном Бога, но и, как сам неоднократно говорил, Сыном Человеческим.

Глава 4

Пилат смотрел на дождь, когда вошел секретарь и доложил, что прокуратора желает видеть первосвященник Каиафа, оставшийся в приемной.

– И он не боится осквернить себя? – спросил Пилат.

– Напротив, господин мой, – ответил секретарь. – Он очень хочет говорить с вами.

– Введи его!

– Ваше превосходительство! – начал Каиафа, усаживаясь в кресло. – Я пришел, чтобы от имени Синедриона выразить вам нашу благодарность. Благодарим вас за… за сотрудничество.

– Я не сотрудничал, ваше преосвященство. Как вы помните, я умыл руки, чтобы не иметь к этому делу никакого отношения. Теперь мне жаль, что в моих действиях было так много предусмотрительности и так мало отваги.

Каиафа внимательно выслушал то, что Пилат сказал на своем достаточно бледном арамейском, после чего проговорил по-латыни, с обилием всевозможных языковых тонкостей и замысловатостей:

– Вы говорите это с достойной всяческой похвалы искренностью. А вы не хуже меня понимаете, что обязанности правителя мало чем отличаются от обязанностей священника. Нас посадили на наши места, чтобы мы препятствовали разнообразным попыткам нарушения установленного порядка, какими бы эти попытки ни были – открытыми, тайными, слабыми или сильными. Вся моя жизнь подчинена принципу предусмотрительности. А отвагу оставим мертвецам.

– А скажите мне, ваше всеосуждающее преосвященство: ваш приговор был следствием вашей предусмотрительности перед лицом ненависти и фанатизма, или же в его основании лежало нечто личное?

– Вы используете слова слишком сильные. Все проще: мои соратники увидели в том, что происходит, угрозу традиционной вере. Мои представления всегда состояли в следующем: если традиционные верования вполне самодостаточны и сильны, им не страшны никакие еретики, которые пытаются возбудить толпу на безумства. Но, увы, светский аспект этой истории был таков, что…

– Что вы побоялись, будто великий Рим сместит вас и ваших соратников и сделает официальной религию, где никому не нужно будет кричать Слушай меня, великий Израиль?

– Это действительно можно принять как одно из объяснений, – согласился первосвященник. – Что касается осуждения преступника, то мною двигало чувство ответственности. Хотя мои личные причины не совпадали с мотивами моих соратников.

– Каким бы он ни был, царь евреев мертв.

Каиафа помолчал и сказал:

– А ведь это сущая правда, что в нем текла кровь Давида. Она присутствует в обеих ветвях этой семьи. Конечно, это может выглядеть как преувеличение, но почему бы нам не говорить о царственной жертве, принесенной во искупление грехов человечества? Это нормально, когда один погибает за всех. И чем выше статус жертвы, тем она весомее.

Несколько раз вздохнув, Пилат проговорил:

– Мы – грубая раса. Римляне строят хорошие дороги и могут создать приличную армию, но наши интеллектуальные достижения не так уж и высоки. Философию мы оставили греческим рабам. Теологически же мы далеко отстаем от вас, иудеев. Так что скажите мне, ваше преосвященство, что означает эта фраза – Сын Бога?

– Сын Бога, – повторил задумчиво Каиафа. – Сыновья Бога. Всевышний – наш общий отец, а посему мы все сыновья Бога. Но говорить, что есть какой-то особый Сын Бога как физическое воплощение духа (ибо Бог есть духовная субстанция), – это, конечно, очень по-варварски.

– Но вы ведь утверждаете, что для Бога нет ничего невозможного. Почему бы не допустить, что божество, являющееся духовной сущностью, явилось нам в физической форме?

– Ваше превосходительство! – снисходительно улыбнулся первосвященник. – Вы воспитаны в представлениях, в соответствии с которыми боги способны сходить на землю в виде временных физических форм – быка, лебедя, павлина, золотого дождя…

– О, прекратите! – покачал головой Пилат. – Вы издеваетесь над нами…

– Позвольте мне сказать лишь одно: если Богу будет угодно создать некую новую сущность своей самости, заключающую всю целостность его духовного бытия в физическом объекте, то сделает он это с единственной целью – пожертвовать собою во имя себя же. И сделает он это для того, чтобы полностью уничтожить греховность, от которой страдает человечество. А грех – это нечто гораздо более ужасное, чем то, что представляет себе грешник.

– И что же такое грех?

– О, это не простое нарушение правил принятия пищи, – сказал Каиафа несколько раздраженно. – Не прелюбодеяние, не воровство. Это – по большей части не осознаваемое самим грешником глумление создания, в данном случае человека, над величием, всевластием и всемогуществом создателя, то есть – Бога. Может быть, аналогия покажется неуместной и даже нелепой, но представьте себе, как кого-то тошнит на незапятнанный, сияющий чистотой снежный покров, и снег при этом вопиет в неразрешимом отчаянии и отвращении. Конечно, сравнение нелепое, но нелепость – неотъемлемая часть таинственного. А есть и еще нечто таинственное, не поддающееся человеческому разумению: если то, что я утверждаю, истинно, то Бог любит свое создание, человека, любовью, доставляющей ему неизбывные, тягостные страдания.

– Я простой римлянин, – проговорил Пилат с плохо скрываемой ненавистью к собеседнику и замолчал. Его выводило из себя то, как этот еврей обходился с простым и понятным латинским языком – терзал его и выворачивал наизнанку, действуя точно так, как действуют некоторые новые поэты александрийской школы, наворачивая словеса на словеса как снежный ком. Это было невыносимо. Западной простоте и суровости всегда претила изысканность и мягкость Востока.

– Если это так или могло бы быть так, – продолжил тем не менее прокуратор, – то можем ли мы считать, что жертва принесена, а вы являетесь исполнителем ритуала жертвоприношения?

– Это не так, – отрицательно покачал головой Каиафа. – Более того, Писание не дает мне права столь вольно размышлять по поводу того, что пока непостижимо. Что касается фигуры Мессии – как ее понимают люди Израиля, – то это совершенно иное понятие. Время Мессии еще не настало.

– Но ведь язычникам, не иудеям…

– Иноверцам?

– Иноверцам ведь можно верить в непостижимое?

– Иноверцам можно верить во что угодно. Но, ваше превосходительство, – проговорил первосвященник, – я занял и так слишком много вашего драгоценного времени. А ведь я пришел с очень простой просьбой. Сегодня Йом Шиши, или, по-вашему, день Венеры, день любви. Шаббат начинается на закате солнца. А во время святого праздника Песах Шаббат – это особо торжественный день. Члены Синедриона в этой связи просят вашего позволения не омрачать праздник и приказать солдатам снять с крестов тела казненных евреев.

– Будете уходить, поговорите с моим помощником. Он все устроит. А что сделают с телами?

– Зелоты похоронят зелотов. Что до третьего, то у нас есть кладбище для приезжих. Там уже лежит один самоубийца без имени. Теперь к нему присоединится самоубийца с именем.

– Самоубийца? – удивился Пилат. – Иисус – самоубийца?

– Я использую этот термин более свободно, чем это принято, – отозвался первосвященник. – Но ведь он настойчиво и планомерно шел навстречу собственной смерти. Так?

Пилат не ответил. Подумав, он сказал:

– Для третьего уже приготовлена усыпальница. Ко мне приходил влиятельный представитель вашего народа и вашей веры. Ко мне, а не к вам, заметьте! Пришел и сказал, что позаботится о достойном царя Израиля захоронении. Отважный человек. А может быть, он видит дальше, чем мы с вами?

– Как его имя?

– Он предпочел остаться неизвестным. А Рим, как известно, защищает евреев от самих евреев. Что же мы видим? Разлом, нарушение былого единства. Я бы на вашем месте, ваше преосвященство, более внимательно вглядывался в будущее.

– Я просто хотел бы узнать, – проговорил Каиафа, – местонахождение склепа. Вы же помните, он говорил о том, что воскреснет на третий день, что может разрушить Храм и за три дня вновь его построить. Кому-то увиделась в этом достаточно прозрачная аллегория. Такого рода прогнозы способны породить новые опасные суеверия. Многие боятся, что последователи Иисуса похитят его тело, а потом заявят, что он воскрес. Можно ли организовать охрану гробницы?

– Не вижу к тому никаких препятствий.

– Нам бы хотелось, чтобы охранниками были незаинтересованные люди. Если это будут наши люди, то сподвижники Иисуса заявят, будто он поднялся из гроба, но проклятые фарисеи и священники скрывают это. Поэтому я был бы искренне благодарен, если бы…

– Хорошо! Я дам вам охрану из римлян, – сказал Пилат.

Помолчав, он вновь заговорил, глядя первосвященнику в глаза:

– Не понимаю, что вы за люди, ваше преосвященство! Сначала, увидев мертвеца, вы потираете руки от удовольствия, а потом оказывается, что вид мертвого тела оскорбляет вашу чувствитель…

Секретарь почти подбежал к Пилату с сообщением на покрытой воском табличке. Пилат молча просмотрел текст. После этого он с горькой усмешкой взглянул на поднимающегося из кресла первосвященника и сказал:

– Иисус Варавва – преступник, которого мы помиловали, – только что убил римского центуриона. Ну что ж, крест ждет его. Прощайте, ваше преосвященство!

Каиафа с самым озабоченным видом торопливо поклонился и вышел.

Глава 5

– Иосифом меня зовут, – сказал человек, обращаясь к Марии. – И вам это имя должно быть знакомо, да благослови вас Господь. Моя семья из Арифамеи, но мы всегда хотели быть похороненными в святом городе. Поэтому купили место и построили усыпальницу. Большую. Теперь она в вашем распоряжении. Да, печальные времена! Но не будем плакать. Каждый должен делать то, что должен делать. Прочная усыпальница, большая, встроена в скалу. Нужны только носилки да тележка, чтобы привезти его. Покрывало, масло, миро – все это я вам дам. Мы его забальзамируем, как и положено в его…

– У меня есть миро, – сказала стоящая поодаль Мария Магдалина и показала кувшин. – Часть я потратила на его…

– Ты тоже из его семьи? – спросил Иосиф.

– Я была блудницей, – ответила Мария Магдалина, – и торговала своим телом. Деньги, что я скопила, я израсходовала на эту священную жидкость. Тебя оскорбляет это?

– Уверен, – ответил Иосиф с грустной усмешкой, – что его это не оскорбляло.

Дождь прекратился. От земли и влажной травы исходило благоуханье – даже на самой Лысой горе. Голубело вечернее небо, покрытое белыми облаками. Истерзанные тела распятых являли собой печальное зрелище. Снять с крестов попутчиков Иисуса в его последнем земном путешествии было несложно, хотя в подобных случаях всегда возникала трудность с гвоздем, которым ноги прибивали к дереву. Вытащить его бывало сложно, но палачи считали для себя совершенно неприемлемым предложенный кем-то простой способ – взять и просто разрезать ноги ножом. Нет, настоящий палач, палач-профессионал, а не жалкий ремесленник, так никогда не поступит.

Снятых с креста патриотов унесли их плачущие соратники и их женщины. Снятие с креста Иисуса заняло гораздо больше времени, и у некоторых представителей традиционных верований возникло ощущение, что до заката им не справиться. Недюжинная сила, которую Иисус продемонстрировал на самом пороге смерти, позволила достаточно быстро освободить его руки, но нужно было поддерживать тело в вертикальном положении, а тут понадобились и сильные руки, и крепкие веревки, и лестница. Чтобы вытащить нижний гвоздь, потребовались последовательные усилия троих человек, которые, извлекая железо из дерева и плоти человеческой, сломали пару клещей. Мария все это время стояла отвернувшись от чертыхающихся и потеющих мастеров и только вскрикнула непроизвольно, когда услышала звук падения. Да, Малыш Иаков и Иоанн были достаточно сильны и мускулисты, и римляне уважительно выделяли их среди низкорослых евреев, но даже этим двум силачам недоставало сил справиться с немалым весом истерзанного и покрытого засохшей кровью тела, которое грохнулось оземь. Впрочем, в том, что ученики выронили останки учителя, неуважения не было никакого – они сделали все, на что способны, а без веревок и лебедки такую работу выполнить не под силу и дюжине рослых мужчин. Затем умершего на носилках перенесли к подножию холма, где уже ждала присланная Иосифом тележка, запряженная быками, – на ней Иисуса должны были перевезти в фамильную усыпальницу семьи из Арифамеи.

Ученики Иисуса и женщины, сопровождавшие умершего, немало удивились, когда возле усыпальницы увидели священников, а также небольшой отряд римских воинов и двух офицеров, один из которых, младший, был командиром отряда, а другой, старший, явился, чтобы присутствовать на захоронении в качестве официального представителя римской власти. Иосиф Арифамейский благоразумно покинул место захоронения на своей тележке, но его слуга незамедлительно прибыл с покрывалами и бальзамическими средствами. Вскоре завернутое и обработанное ароматическими веществами тело Иисуса было готово к погребению, но путь в усыпальницу преграждал камень – столь огромный, что ученики не смогли его сдвинуть. Римляне же ворчали, что это не их дело – толкать камни. И тогда Зера (а кто же еще?), присутствовавший здесь же, воспользовавшись собственным кошельком, заплатил солдатам, и вскоре изрядно вспотевшие и ругающие Израиль на чем свет солдаты сдвинули камень, заслонявший вход в склеп. Тело Иисуса было внесено внутрь, положено на каменное ложе, после чего вход вновь закрыли тем же чудовищных размеров и веса камнем.

– Ну вот, – удовлетворенно кивнул Зера. – Могу сказать, все кончено.

– Это ты так можешь сказать, – с самым свирепым видом проговорил Малыш Иаков.

– А ты, – сказал, обратившись к нему, Зера, – думаешь, я полагаю, о каком-то хитром жульничестве? Так знай: эти солдаты станут охранять склеп день и ночь, а потому у всех у вас не будет никакой возможности его открыть. Я же, вместе с другими священниками, буду постоянно навещать это место. Так что повторяю: все кончено!

Женщины вернулись на постоялый двор. Малыш Иаков и Иоанн пошли пешком по дороге в Вифлеем к месту, где нашли укрытие и, к стыду своему, как многие говорили, залегли «на дно» остальные ученики Иисуса. Впрочем, поступили они так скорее из благоразумия, чем из страха. Ученики вполне могли бы остаться в летнем домике Гефсиманского сада, но никто (хотя, конечно, вы помните, что я говорил несколькими страницами ранее) не пожелал туда возвращаться. Добрый Никодим понимал, что это некогда благословенное местечко превратилось для них, как, собственно, и для него, в место горя и предательства, а потому предложил ученикам Иисуса временно укрыться на старой ферме, которую до этого долгое время пытался продать. Когда начался Шаббат, все оставшиеся вместе девять учеников сидели за столом, мрачно покусывая костяшки пальцев и едва притрагиваясь к лежащему на столе черному хлебу. Они страшно беспокоились о Малыше Иакове, а также Иоанне. Запах их собственных тел был им ненавистен. Фаддей вдруг извлек несколько звуков из своей флейты.

Матфей едва не зарычал:

– Заткнись со своей музыкой!

Фаддей извинился, вытряхнул слюну из инструмента и пояснил:

– Эту мелодию я играл на похоронах одной девушки, которую он… Ну, вы помните! Кстати, играть на флейте в Шаббат не запрещено. Это не работа.

– Вопрос вот в чем, – проговорил Матфей. – Что мы будем делать?

– Как бы там ни было, – отозвался Варфоломей, – до конца Шаббата делать все равно ничего нельзя.

– Он хочет сказать, – пояснил Иаков, – что мы будем делать, если… если все это неправда и он… Ну, вы понимаете!

– Он сделает это! – воскликнул Петр. – Вы что, разучились верить?

– Нам следовало всем пойти туда, – сказал Симон. – А не только Иоанну и Малышу Иакову. Странно только, почему другой Иаков здесь. Вы же с ним одно целое – куда ты, туда и он. Хотя, конечно, так было до всех этих серьезных событий!

– Я был болен, – мрачно заявил Иаков. – Все же видели. Желудок скрутило так, что я двинуться не мог.

– Пора бы им вернуться, – сказал Фома. – Если их, конечно, не…

– Мы бы услышали, – отозвался Петр. – Даже здесь. Одна из женщин, наверное, могла бы нам сообщить.

– Женщины не прятались, – проговорил Филипп. – Оставались до самого конца.

– А ты сочини про все это песню, – резко проговорил Матфей. – И пусть главным словом в ней станет предусмотрительность. Наша цель – сохранить и пронести слово учителя дальше. Не дай Бог, нас убьют, и кто же тогда сделает это за нас? Для трусости всегда найдутся оправдания. Но трусость – она и есть трусость. Я иду в город. Кто со мной?

– В Шаббат запрещены любые путешествия, – сказал Фаддей.

– Нас это никогда не останавливало, – возразил Андрей.

– Все сделано как надо, – сказал Матфей. – О нем позаботился один из верующих. Забрал тело и устроил похороны.

– Да, он похоронен, – кивнул Петр. – Должен был, во всяком случае. Только один Бог знает где.

Андрей откашлялся и проговорил:

– Мы поступили – хуже некуда.

– Это я поступил хуже некуда! – горестно воскликнул Петр. – О Господи, прости меня!

– Хватит уже! – выпалил Фома. – Довольно, наслушались!

– Мы все поступили не лучшим образом, – сказал Варфоломей. – Но он знал, как мы себя поведем! С самого начала знал!

– Что нам следует сделать, – сказал Филипп, – так это подождать, пока нам будут даны указания. То есть подождать Йом-Ришон, первого воскресенья. Делать что-то в Шаббат нет никакого смысла.

– Но где, в конце концов, эта парочка? – воскликнул Петр. – Какого черта с ними могло случиться?

Наконец, прямо перед тем как наступила полночь, явились усталые и измотанные Иоанн и Малыш Иаков. Последовали объятия, полились слезы, были вознесены слова благодарности небесам. Прибывшие рассказали свою историю. Прочие выслушали ее молча, не перебивая. Наконец Иоанн сказал:

– Есть ли что-нибудь поесть? Мы умираем с голода.

– Вода и немного черствого хлеба, – отозвался Иаков.

– Там, снаружи, бегают два цыпленка-заморыша, – сказал Малыш Иаков. – А здесь, как я вижу, есть ржавый котел. Можно сделать тушеного цыпленка.

– А как же Шаббат? – спросил Петр. – А закон, данный Моисеем?

И тут Иоанн возвысил голос, мощь которого столь резко контрастировала с видом его ладно скроенного, но не очень крупного тела:

– Нет, вы недостойны Царства Божьего! Как же вы быстро все забываете! Не человек был создан для субботы, но суббота для человека! Стоило ему покинуть нас, и – все? Вы уже не чувствуете себя христианами? Неужели ни у кого недостает смелости и силы воли?

– Что это за словечко ты сейчас произнес? – поинтересовался Варфоломей. – Похоже на латынь.

– Само вылетело, – отозвался Иоанн. – Должны же мы как-то себя называть! Ну и кто пойдет придушить этих цыплят?

– Я их приготовлю, – предложил Малыш Иаков. – А уж по части удушить – здесь Матфею равных нет!

До учеников постепенно начинало доходить, что жизнь их потекла по совершенно новому руслу. Правда, Фома, покусывая найденную невесть где косточку, сказал:

– Да, видно, привыкнем жить одни, самостоятельно, мы не сразу. Итак, это будет наш первый ужин без него.

– Мы пока не одни, – отрицательно покачал головой Малыш Иаков. – Вы увидите.

– Да-да, конечно, увидим. И поверим. Верить стоит лишь в то, что видишь.

Глава 6

Петухи громко возвестили наступление воскресного утра. Петр не обратил на крикливых птиц никакого внимания. После того как весь Шаббат ученики Иисуса грешили, собирая хворост, стирая одежду и готовя тщедушных цыплят, на прошлом можно было ставить крест. Как сказал Фаддей, которого нельзя назвать великим мыслителем, глупцом станет тот, кто будет утверждать, будто день начинается на заходе солнца. Закатом день кончается. А начинается день на рассвете.

День начался. Его начало возвестили петухи. Кто пойдет к усыпальнице Иисуса? Никто не хотел быть разочарованным, а потому никто и не собирался. В конце концов, в Иерусалим отправились Малыш Иаков и Иоанн. Когда они добрались до склепа, там находились Мария, мать Иисуса, Мария Магдалина, а также Зера и два других священника (их имена – Хаббакук и Хаггай). Поодаль стояла римская стража. Младшая Мария обернулась к подходившим христианам, ученикам Иисуса. В голосе ее прозвучала надежда:

– Мы просили их, просили! Даже умоляли. А они говорят – нет!

– А почему, собственно, «нет»? – резко спросил Малыш Иаков. – Вы что, боитесь наших или его фокусов?

– Если человека положили в усыпальницу, – ответил Зера, – тревожить его нельзя. Живые должны оставить его наедине со смертным сном – таков обычай!

– Обычай – не закон! – парировал Малыш Иаков. – Разве закон запрещает матери сказать последнее прости своему ребенку?

– К тому же, – вступила в разговор Мария Магдалина, – мы должны положить то, что я принесла! Смотрите: травы, благовония. Вот они!

– У вас хватало времени и до этого, – вмешался офицер, командир римской стражи. – Почему же вы не позаботились заранее?

– А раньше было то, что называется Шаббат, – резко ответил Малыш Иаков. – Не слыхали о таком? В этот день никто не может ничего купить или продать. И вообще делать что-нибудь, похожее на работу.

– То, что ты говоришь, похоже на дерзость.

– Никакой дерзости, – покачал головой Малыш Иаков. – Дело обстоит так: перед вами – семья человека, который сейчас лежит в склепе. Он был распят римлянами. Вы это помните? А римлянам его передала вот эта троица, которая стоит перед вами в столь замечательных тюрбанах…

– Я не думаю, – сказал Хаббакук тоном, в котором, как он считал, должна звучать спокойная угроза, – что мы долго станем мириться с такими речами.

– Не нравится? – все больше заводился Малыш Иаков. – А давайте устроим еще одно судилище и убьем на кресте еще парочку преступников? – Он решительно посмотрел на притихших священников и сказал: – Сейчас я открою усыпальницу.

– Ты не сможешь сделать этого! – сказал младший офицер. – Ты и сам знаешь, что тебе это не по силам.

– Вы хотите меня остановить?

– Ну, как тебе сказать, – протянул младший офицер и, обменявшись взглядами с старшим по званию, посмотрел на Зеру.

Тот пожал плечами.

– Мы тебе поможем, – вступил в разговор один из охранников.

– А тебе лучше дождаться приказа, – сказал младший офицер.

– Откроем, – решил старший офицер. – Мы довольно наслышались про всякие фокусы. Так давайте посмотрим, что они имели в виду.

Он вновь посмотрел на Зеру, и тот так же безучастно, как и раньше, пожал плечами.

Солдаты вместе с Малышом Иаковом взялись за камень, и тот странно легко сошел со своего места – никто даже не вспотел и не успел выругаться.

Зера же проговорил, обращаясь к Малышу Иакову:

– Вы все еще на что-то надеетесь, так? Даже верите. Но внутри – только мертвое тело, и больше ничего. То есть это – конец!

Он сделал шаг ко входу усыпальницы, полагая, что ему, как священнику, пристало войти первым. Но Малыш Иаков остановил его:

– Не тебе входить первым, приятель.

И жестом пригласил пройти первой Марию, мать Иисуса, после чего двинулся внутрь и сам.

Войдя, они закрыли глаза, после чего открыли их вновь и стали пристально вглядываться перед собой, стараясь привыкнуть к темноте. Присмотревшись, они вдруг увидели: тела нет. Тела, которое, обернув в смертные покрывала, оставили здесь, в усыпальнице не оказалось. Пахло маслом и благовониями, но, кроме этого, ничто из того, что находилось в склепе, не говорило о том, что здесь был кто-то похоронен. Мария стояла, вслушиваясь в темноту. Малыш Иаков жестом подозвал Марию Магдалину и Иоанна и сказал:

– Если мы здесь ничего не нашли, значит…

– Тихо! – прошептала Мария. – Голос. Я узнала его.

Все принялись вслушиваться. Наконец Иоанн покачал головой, а Мария сказала:

– Я знаю этот голос. Вот что он говорит: Зачем вы, глупцы, ищете живого среди мертвых? Иисус воскрес. Скажите его ученикам, что он – на пути в Галилею. Там он с ними и встретится.

Малыш Иаков удовлетворенно мотнул головой, после чего улыбнулся римским воинам и сказал:

– Если желаете, заходите! Все! Добро пожаловать! А потом мы поговорим о фокусах и фокусниках.

Священники с побелевшими как мел лицами некоторое время молчали и смотрели друг на друга. Пустая усыпальница. Никого и ничего, за исключением запаха трав и благовоний. Охранники заглянули внутрь и быстро вышли, ошеломленные увиденным и изрядно перепуганные.

Старший офицер спросил:

– Вы уверены? Вы совершенно уверены? Должно быть, тело похитили, пока я отдыхал положенные мне два часа. Так?

– Никак нет! – отвечали воины. – Не произошло ровным счетом ничего! Клянемся Геркулесом, Кастором и Поллуксом и…

– То есть вы всю ночь оставались здесь и шагу не сделали прочь, так?

– Именно! У нас был строгий приказ. Никто сюда не приходил и ничего не делал. Клянемся Минервой, Венерой и прочими богами.

– Тогда кто отодвигал камень? Его же отодвигали – дважды!

Последние слова офицера повисли в молчании. Он внимательно рассматривал лица воинов.

– Не нравится мне это, – наконец проговорил он. – Наверняка кто-то из вас решил развлечься и придумал эту игру.

– Послушайте, – сказал покрытый шрамами ветеран-воин. – У нас был приказ. И с нами все время находились эти еврейские священники. Посмотрите на них – не очень-то они годятся для таких игр!

– Да, – задумчиво проговорил старший офицер, – Вот оно – необъяснимое. Тайна и чудо!

– Нам нужно поговорить, – сказал Зера, кивком отзывая его в сторону.

– Понятно! Есть объяснение, так? – отозвался офицер, и оба отошли к большому фиговому дереву; когда-то оно было изуродовано молнией и почти не давало тени.

– Я думаю, вы согласитесь, – начал Зера, – что нам в городе не нужны разные досужие разговоры.

– Я бы и сам не без удовольствия поболтал об этих делах на досуге, господин мой. Но если серьезно, то, я думаю, вы правы. Не стоит поощрять суеверия.

– Именно так! И произошедшему есть лишь одно объяснение. Его последователи тайно пришли ночью, отодвинули камень, вынесли тело, а камень поставили на место.

– Но зачем ставить на место камень? Когда из конюшни воруют лошадь, то дверь…

– Чтобы отвести подозрения. Чтобы выиграть время. Если бы камень оказался в стороне, их бы начали преследовать сразу, в момент обнаружения пропажи. Вы меня понимаете?

– Секундочку, ваше преподобие, – покачал головой офицер, который не принадлежал к самым сообразительным офицерам римского контингента в Иудее. – Никто не приходил. Постовые стояли с обеих сторон склепа. Нет, господин мой! На это я пойти не могу, не сердитесь.

– На ваших постовых напали. Напали в темноте. Подобрались незаметно. Двенадцать человек. Нет, одиннадцать, очень сильных. Подобрались и оглушили.

– Теперь я понимаю, – покачал головой офицер, поглаживая подбородок, поросший утренней щетиной. – Это будет стоить кое-каких денег.

– Пусть даже больших денег, – отозвался Зера. – Очень больших! Но, как мне кажется, казна Храма выдержит эти расходы. Естественно, необходимо подписать пакт о неразглашении, внести туда предупреждение о наказании за распространение слухов, а также прочие условия, гарантирующие…

– Можем начать прямо сейчас, – сказал офицер, с усмешкой на физиономии повернувшись к Малышу Иакову и Иоанну. – Предлагаю бой. Парочка моих людей против вас двоих. Потом, конечно, мы их арестуем – за сопротивление римским воинам. Остальные пусть уходят, но этих двоих…

– Не стоит слишком все усложнять, – покачал головой Зера. – Они и так уходят. Не думаю, что они принесут много хлопот.

И оба они, священник и старший офицер, представитель римской власти, некоторое время смотрели вслед четверке, которая уходила, все еще пораженная увиденным, с тем чтобы чуть позже почувствовать прилив счастья и неземной радости.

– У всех нас есть свои обязанности, господин мой, – сказал священнику офицер. – И одна из них – защитить людей от безрассудных суеверий.

Сказав это, он выпрямился и начальственно посмотрел на солдат.

– Отлично, – кивнул Зера. – Я поговорю с вашими солдатами.

Глава 7

– Лошади? – переспросил Петр. – Всадники? Точно! Это за нами. Что будем делать? Драться или сдадимся? Как все это некстати!

– Смотри! С ними женщина, – проговорил, прищурившись, Фаддей. – Точнее, девушка. Послушайте! Это же та самая девушка…

Восемь всадников-мужчин и одна всадница-девушка въехали во двор фермы. Четверо мужчин помогли девушке спешиться. Она была в красном, волосы ее свободно стекали по плечам. Приехавшие с девушкой люди с неудовольствием рассматривали неухоженную ферму – горы неубранного навоза, одинокого старого петуха, способного издавать настолько жалкую пародию на кукареканье, что даже Петр его игнорировал, гниющие доски, предназначенные для забора, который никогда не будет построен, грязь и сорняки…

– Вы меня узнаете, я думаю, – сказала девушка, входя в дом. – Я была одной из женщин, которые следовали за ним. Меня вернули домой. Но теперь и я вернулась к вам – с добрыми вестями.

– Мы же не слишком тесно общались, – сказал Петр. – Женщины жили отдельно от мужчин. Таков порядок.

– Я – царевна Саломея, дочь тетрарха Филиппа, приемная дочь тетрарха Ирода. Прокуратор Иудеи приказал мне вернуться домой, в Галилею, во дворец. Но и он возвращается в Галилею!

– Я поверю только тогда, когда увижу, – сказал недоверчиво Фома. – А эти люди не собираются нас хватать и тащить в тюрьму?

– Нет, – ответила Саломея. – Но вам лучше покинуть Иудею. Так он сказал.

– Он? – нахмурился Малыш Иаков. – Что ты имеешь в виду? Он!

– Я видела его, – сказала Саломея.

– Видела?

Ученики Иисуса вежливо улыбались, пожимали плечами. Ох уж эти женщины! Вечные фантазии, видения… Чуть что – и они готовы поверить во что угодно!

– Можете мне не верить, – проговорила Саломея. – Но он пришел ко мне на постоялый двор – туда, где мы ночевали. Пришел утром. Как раз за час до того, как меня забрали к прокуратору. Я не спала. У меня возникло чувство, что…

– Предчувствие, – подсказал Варфоломей, устало глядя на девушку.

– Я не знаю этого слова. Но это был он – его лицо, его голос. А еще руки и ноги – на них остались раны от… Ну, как тогда, когда они его снимали.

– Ты уверена?

Саломея кивнула.

– Мне кажется, я поняла, – сказала она. – Эта новость должна была прийти к вам от его матери, но она уже отправилась в Назарет. Или от моей сестры, как я ее называю, – той, что когда-то звалась блудницей, а потом короновала его на царство. Но она пришла к вам от меня, от той, что танцевала перед своим приемным отцом ради награды, которой жаждала ее мать. Той, что закончила свой танец обнаженной, а потом получила голову пророка на блюде и видела, как ее швырнули в огонь.

– Так это была ты, – покачал головой Симон. – Ты…

– Если вы мне не верите, – не унималась Саломея. – Или не хотите верить, отправляйтесь назад, в Галилею. Начинайте снова рыбачить, или что вы там делали?

– Мы не все из Галилеи, – сказал Фома. – Я жил по другую сторону моря, в стране Гадаринской. Оттуда же и Фаддей.

– Больше того, что я сказала, я сказать не могу, – сказала царевна. – Он появился передо мной в тот момент, когда запели петухи, и сказал, что кто-то должен отправиться к вам и…

– И сказать, чтобы мы шли в Галилею. Так? Он сказал, в какое место в Галилее?

– Нет. Но куда бы в Галилее вы ни пришли, он будет там.

– Ну что ж, – сказал Филипп без особого энтузиазма. – Тогда нам следует идти в Галилею.

– Я направляюсь туда же, – сказала Саломея. – Вам я сообщила то, что должна была сообщить. И хочу вам пожелать… Как мы это говорим? Да спасет вас Иисус? Да пребудет с вами Господь?

– И то и другое к месту, – отозвался Матфей с глубокой серьезностью в голосе. – И спасибо тебе! Мы все благодарны тебе, сестра! Ты для нас именно сестра – мы все это знаем.

– Я рада! – произнесла Саломея, улыбнулась и приветственно махнула рукой, прощаясь так, как девушка прощается с друзьями. Потом повернулась, подошла к своей лошади, забралась в седло с помощью своих подоспевших спутников и кивком приказала кавалькаде двигаться в путь.

Ученики Иисуса дождались, пока топот копыт не стихнет в утреннем воздухе, после чего Петр повернулся к своим братьям и сказал:

– Идем в Галилею.

– Все вместе? – спросил Фома. – Власти могут нас схватить. Одиннадцать человек, все как один гнусавят по-галилейски.

– Какие власти?

– И те и другие, – ответил Фома. – Никому из них не доверяю. Задержат нас за то, что проповедуем ложную доктрину, следовали за ложным пророком.

Замолчал. И, подумав несколько мгновений, заговорил вновь:

– Итак, это была именно она. Та самая девушка. Бедное дитя, сколько ей пришлось пережить! Двое из величайших пророков пали жертвой предательства и погибли на ее глазах.

– Но один из них восстал! – воскликнул Малыш Иаков, с трудом сдерживая мощь своего голоса. – Сколько раз мне говорить о том, что мы видели в Иерусалиме? А теперь и она сказала, что видела его – как меня и вас. С ранами на руках и ногах. Неужели вы не можете в это поверить?

– Когда я поверю, я тебе скажу, – проговорил Фома с нотками ярости в голосе. – Больше нас никто не обманет и не предаст. Помяните мои слова, сейчас появится множество самозванцев, которые станут выдавать себя за Иисуса. Вы еще скажете мне спасибо за то, что я нынче сомневаюсь – так ты вроде это назвал, Варфоломей. И, как я думаю, сам Иисус был бы рад, что я к вам пришел, – должен же быть хотя бы один человек, кто не верит всему на слово! И я говорю: я поверю только тогда, когда увижу эти раны на ногах и руках. Вблизи и на свету, а не издалека и в темноте. Я поверю только тогда, когда запущу свои пальцы в эти чертовы раны. Говорю вам – нынче время быть осторожными.

Ученики погрузились в молчание. Размышляли. Фаддей, слушая Фому, одобрительно кивал.

Наконец, Петр сказал:

– Давайте не все сразу, братья. Во что нам верить, а во что нет, решим потом. Сейчас нужно поговорить о том, как нам выдвигаться. Фома прав – лучше отправиться небольшими группами. По двое или по трое. Встречаемся в Капернауме. В нашем доме. Так, Андрей? Фома и Матфей пойдут первыми. Нет нужды говорить об осторожности. Наденьте капюшоны. С незнакомцами не говорите.

– Нам теперь все – незнакомцы, – сказал Матфей.

– Именно поэтому и нужно быть осторожными. И нам понадобятся деньги. Если, конечно, они у нас есть.

– Есть немного, – сказал Иоанн, который стал теперь кем-то вроде казначея.

Неожиданно для самого себя Петр изобразил правой рукой нечто, похожее на жест благословения: рука идет сверху вниз, затем слева направо – фигура, состоящая из четырех точек, рожденных тремя движениями. Тайна, нечто непостижимое. Святое!

– Да пребудут с вами Господь и его благословенный Сын! И душа, которая принадлежит им обоим!

Удалившись от Иерусалима на шестьдесят фурлонгов (или на три раза по двадцать, как многие стали теперь говорить), радуясь тому, что они вновь, как и в древние времена, могут считать, пользуясь двадцатками как единицей меры, Фома, хромая и опираясь на палку, срезанную с оливы, сказал Матфею, который шел, весь красный от напряжения (давал о себе знать жирок, который бывший мытарь так и не успел спустить):

– Не думаю, чтобы кто-то стал нас преследовать. Думаю, мы в безопасности.

– Уверен?

– Я не говорил уверен. Я сказал думаю. Глупо быть в чем-либо уверенным.

Они протащились еще шагов двадцать. Птицы пели те же песни, что и во времена творения, когда мир еще не знал ни грехопадения, ни пророков, ни искупления. Удаленное от нашего мира на дистанцию многих и многих фурлонгов, солнце, этот гигантский огненный шар, все так же послушно, невзирая на свою свирепую натуру, летало по кругу вокруг Земли.

– Вера – замечательное слово, скажу я тебе, и у меня веры не меньше, чем у тебя. Но Господь дал нам глаза и уши. И пальцы. Скажи мне: вон, луна висит на небе! И, думаешь, я тебе поверю?

– И ты веришь в то, что никто за нами не идет?

– Ну, можно сказать и так.

– Надеюсь, – произнес голос, – вы позволите мне пойти с вами? Мы идем одной дорогой.

– Это невозможно, – ответил Фома, в страхе обернувшись. – Откуда ты здесь взялся? Изыди, Сатана, или как там тебя?

Лицо подошедшего, из-за глубокого капюшона, находилось в тени, ноги его были обуты в кожу, а руки спрятаны в длинных рукавах плаща.

– Ты из Иерусалима? – спросил Матфей.

– Да, из Иерусалима. Мы можем поговорить? Вы что-то обсуждали, когда я к вам присоединился. О чем шла речь?

– Присоединился? – недоверчиво спросил Фома. – Но откуда ты появился? А, понял! Ты прятался вон там, за тем деревом!

Незнакомец дружелюбно усмехнулся.

– Если ты идешь из Иерусалима, то готов обсуждать лишь одну вещь, – сказал Матфей.

– Осторожнее, Мат! – предупреждающим тоном произнес Фома.

– И что это за вещь? – спросил незнакомец.

– Иисуса из Назарета, его историю и его…

– Мат! Ради Христа! Будь осторожен! – выпалил Фома и понял, что готов откусить себе язык.

– Ради Христа, – повторил незнакомец. – Вы говорите как римляне. Не все, но некоторые. Я слышал как-то – они бросали кости и клялись именем Юпитера, Юноны, Меркурия. А некоторые, которые считают себя самыми умными, клянутся именем Христа. Кто это? Новый бог?

– Христос? – переспросил Матфей. – Это Иисус из Назарета.

– Вот как? И кто же он? Что делал, где был?

– Где ты сам был все эти годы? – проворчал Фома, забывший об осторожности. – Тут человек ниспослан самим Господом… Это они говорят, не я…

Осторожность вернулась к Фоме.

– Он был убит, потом похоронен, – продолжал Матфей, – а на третий день, как он сам сказал, должен был воскреснуть. Это и случилось, как некоторые говорят, хотя наверняка сказать никто не может.

– Ниспослан Господом, – повторил слова Матфея незнакомец. – Но если он ниспослан Господом, почему же никто не может сказать наверняка? Если он сказал, что может воскреснуть вновь, то, значит, он воскрес. Мне кажется, вы – глупые люди, несведущие в Священном Писании.

– Послушай! – возмутился Фома и кулаки его сжались. – Мы, может быть, и не ученые книжники, но мы и не дураки. И никто не имеет права нас так называть, тем более ты. Ты же даже боишься свое лицо открыть! Это не мы глупцы, а ты. Ты же не знаешь самих основ греческой логики, если не понимаешь, что послан Господом и говорят, что был послан Господом – это не одно и то же!

– Мы знаем Писание, – кивнул Матфей, – и мы верим в Писание.

– Верите в то, что пророчество осуществится – пророчество, относящееся к явлению Сына Господня?

– Конечно, верим.

– И верите, что пророчество осуществилось?

– Послушай! – сказал Фома и остановился перед незнакомцем, заставив и того остановиться. – Кем бы ты ни был, я скажу тебе очень простую вещь. Я поверю, когда увижу его стоящим передо мной на дороге. Видеть, и только потом верить – таково мое правило. И когда потрогаю его раны своими пятью пальцами, тем более что мои пять пальцев – всегда со мной.

– Если ты хочешь, Фома, ты можешь потрогать их и десятью пальцами, – сказал незнакомец. – Но для этого тебе придется бросить свою палку.

– Но откуда тебе известно мое имя? Кто тебе сказал?

И тут Фома все увидел и опустился на колени.

– Встань, Фома! Встань, Матфей! Благословенны те, кто верит, не видя. Но это не про тебя, Фома. Где твои пальцы? Трогай!

Глава 8

Несколькими неделями позже, поздним вечером, одиннадцать учеников Христа сидели за столом в верхней комнате постоялого двора недалеко от Галилейского озера. Слуга, дерзкого вида молодой человек с небольшой деревянной пластиной, которую он зажал между острыми зубами и время от времени движением языка заставлял вибрировать (не то игрушка, не то примитивный музыкальный инструмент), спросил:

– Подавать?

– Холодный или горячий? – спросил Симон.

– Подам горячим, а каким вы будете его есть – это уже ваше дело.

– Подавай, – сказал Петр. – И нам нужна еще одна тарелка и еще одна чаша.

– Кто-то придет еще?

– Пока не знаем, – отозвался Фома. – Но, думаем, что придет.

– Тогда вам лучше оставить для него место, – сказал слуга и отправился на кухню, чтобы принести кувшин вина и корзину с хлебом.

Ученики же, сидевшие на скамье возле стены, принялись сдвигаться, не будучи уверенными в том, с какой стороны стола было бы лучше освободить место.

– Он может сесть рядом с тобой, – обратился Фома к Иоанну. – Как в прежние времена.

– Да, все похоже на то, как было тогда, – кивнул Андрей. – Целый месяц прошел. А кажется – годы!

– Нас сейчас одиннадцать, – сказал Петр. – И мы будем ждать.

– Думаю, он сам выберет место, – проговорил Матфей. – А вдруг он приведет кого-нибудь еще?

– Думаю, теперь мы сами можем решить, где кому место, – сказал Петр.

– Ты будешь решать, – ухмыльнулся Варфоломей, глядя на Петра. – Мы что, теперь должны звать тебя господин наш?

Петр сердито сверкнул глазами.

– Нет, – отозвался он. – Зовите меня как обычно, Петр. Просто Петр. – И, повернувшись к Филиппу, сказал: – Послушай, Филипп. Вспомни-ка еще раз свой сон. Я стал немного похожим на Фому, никому не доверяю. Раньше мы были более доверчивы. Что он сказал? Когда придет? В какой день, в какой час?

– Я уже говорил, – отозвался Филипп. – И мне надоело повторять. Он спел песенку.

– Спой еще раз, – попросил Фаддей.

– Пусть споет, – согласился Фома. – Только без твоей флейты.

И Филипп просто прочитал слова песни – простым, обыденным тоном:

В поздний час,

В последний час

Сидите, ешьте свою еду,

И в этот час, последний час

Я к вам в последний раз приду.

– В последний час – что это такое? – спросил Матфей. – Все эти сны похожи один на другой. Ничего не понятно, как и в прошлые времена, когда там присутствовал Иосиф и все такое…

– Последний ужин, – отозвался Симон. – Это ясно. Но то был не последний ужин.

– Как раз последний, – сказал Андрей. – Если мы не увидим его снова.

– А вы уверены, что это был он? – спросил Петр, посмотрев сначала на Фому, а потом на Матфея, сидевшего от него по другую руку.

– Он, кто же еще! – проговорил Матфей, а Фома негодующе фыркнул.

– И он просто взял, да и исчез?

– Как птица. Повернулся и – раз! И готово! Так, Фома?

– Так это все-таки он? – настаивал Петр.

– Слушай! – проговорил Фома. – Ты меня знаешь. Я всегда был – этим, как его…

Он обернулся к Варфоломею.

– Скептиком, – подсказал тот.

– Я трогал его раны, – сказал Фома. – Конечно, потом он стал мне впаривать, что лучше, дескать, верить, когда не видишь. Правда, у меня на этот счет свое мнение, хотя здесь у меня сомнений нет. Верно, Мат?

– Что я не могу понять, так это вот что. Если он шел в Галилею, то почему не пошел с нами?

– Может, ему требовалось повидать других, – предположил Симон. – Мы же не единственные в мире, верно?

Наступила долгая тишина. Слышно было, как внизу, на кухне, кто-то грохочет металлической посудой, на кого-то ругается повар.

Фаддей сказал:

– Говорят, его мать приходила на это новое кладбище для приезжих, разыскивала тело, хотела забрать. Опоздала. Хотя теперь на камне есть надпись. Только имя – и все.

– Чье? – спросил Андрей.

– Не догадываешься, что ли? – сердито спросил Симон. – Того, кто мог быть с нами. Хотя неким образом он среди нас – как раз потому, что его нет, если ты понимаешь, что я имею в виду. Бедняга. Так я его никогда и не пойму. В нем не таилось зла. По натуре он не был негодяем.

– Невинность, – сказал Петр, – иногда есть форма предательства.

Так родился первый из афоризмов, изреченных Петром. Все посмотрели на него с уважением.

– Кто-то все равно должен был это сделать, – продолжил Петр. – Всем нам, остальным, просто повезло.

Он полностью вытеснил из своей памяти воспоминания о своем отречении – главным образом притчей о двоих сыновьях, один из которых сказал нет, но сделал, а другой сказал да, но предпочел ничего не делать.

В дверях появился слуга с дымящимся блюдом.

– Отличная жареная рыба, пойманная как раз сегодня.

– Ешьте свою еду? Так это было? – сказал Симон.

– Это самое общее определение. Рыба же тоже еда.

– Там, внизу, еще один, только что пришел, – сказал слуга, ставя блюдо на стол. – Похоже, это тот, кого вы ждете. Высокий, в плаще. Если это он, будете есть горячим.

Слуга вышел. Послышались его торопливые шаги вниз по лестнице; навстречу же ему, вверх, шел кто-то другой, неторопливо меряя шаг. Ученики посмотрели друг на друга. Матфей издал горлом странный клокочущий звук. Затем, один за другим, в полном замешательстве они принялись вставать из-за стола, что особенно трудно было сделать тем, кто сидел у стены, к которой стол придвинули слишком близко. Вошел высокий, крепко сбитый человек, в плаще, с надвинутым капюшоном. Ученики замерли.

Человек отбросил капюшон назад и улыбнулся.

Это был Иисус. Раны на руках заживали хорошо. Более-менее неплохо соображал только Иоанн. Он с силой отодвинул стол, отчего одна из металлических тарелок соскользнула на пол, где принялась вертеться и весело петь своим металлическим голосом. Покрутившись, она замерла. Иоанн бросился в объятия Иисуса. Тот, улыбаясь, несколько раз похлопал его по спине, после чего посмотрел на стол.

– О, озерная рыба! – сказал он. – Отлично! Давайте поедим.

И они сели за стол. Только Иисус ел от души, остальные едва притронулись к еде. Как тут можно просто сидеть и есть? Человек умер, человек лежал в могиле. Где был он сам, где находилась его сущность, где странствовал его дух в течение целого дня, пока его мертвое тело лежало в усыпальнице? Ни один из учеников не рискнул спросить. Иисус же весело разговаривал.

– Полностью исполнены, – говорил он. – Пророчества. Даже относительно жребия. Римские солдаты бросали кости, кому достанется моя одежда.

Сейчас Иисус облачился в совсем другую одежду. Где он ее взял? Купил? Или кто-то дал? Единственным человеком с деньгами, которого ученики знали, была Мария Магдалина, бывшая блудница. А где она, кстати? И виделся ли Иисус с матерью? А если нет, то повидается ли? Множество вопросов ученики хотели бы задать воскресшему учителю, но ни один из них не рискнул.

Иисус же между тем продолжал:

– Как это в Писании? Делят ризы мои между собою и об одежде моей бросают жребий? Жаль! Нет с нами того, кто сказал бы: учитель, это двадцать первый псалом Давида.

Все почувствовали себя страшно неловко, за исключением, естественно, Иисуса.

– И все, что случится впредь, с того момента, когда я оставлю вас, – предсказано! Проповедь покаяния, искупление грехов – моим именем, по всему миру, начиная с Иерусалима.

– Когда ты покинешь нас, учитель? – спросил Петр. – И куда направишься?

– Куда? – переспросил Иисус, пережевывая кусок хлеба. – Вероятно, туда, откуда пришел. Когда? Пока не спрашивайте. Признаюсь, мне нравится то, что я вновь обрел плоть и могу жить в земном теле. Но куда и когда я отправлюсь, когда вас покину? Не знаю. Моя миссия почти закончена, а ваша – начинается. То, что люди обязаны узнать, передадут им обычные люди, такие же как они, незнакомые с воскресением, что называется, изнутри, как я. Правда, вы должны знать, что я буду пребывать на Земле, хотя и не с вами непосредственно – в том смысле, о котором я говорил перед своей смертью.

– Перед своей смертью… – начал Петр, и ему показалось, что его собственные слова ударили его в челюсть. – Ты умер, и теперь ты вернулся. Трудно постигнуть такое.

Он поежился. Иисус же хлопнул Петра по спине, словно тот подавился рыбной костью.

– Трудно постигнуть, – повторил Иисус слова Петра. – Умирать – это больно. Но смерть – это ничто. Запомните это: смерти нет! Что я говорил и делал перед тем, как отправился умирать? Хлеб и вино. Дары Господа и слово, столь же осязаемое, как эти дары. Теперь слово это принадлежит вам, равно как власть и слава. Но вам же достаются и страдания, и боль! Путь, как вы уже видели, не будет простым.

И тут же природа резво вторглась в речи Иисуса – недалеко от постоялого двора в ночной тиши раздался отчаянный крик какой-то дикой птицы, пойманной ночным хищником.

– Начнете в Иерусалиме, – продолжил Иисус. – Но слово мое предназначено не только Израилю. Вы полетите по свету, как летят семена, подхваченные осенним ветром, в другие города, в другие земли. На греческие острова и в Эфиопию, в приморские земли, которые римляне считают своими. Вы придете в Рим, ибо слово мое обращено ко всем людям.

– Когда мы должны начать? – спросил Петр.

– Завтра, – ответил Иисус. – А если хотите, уже сегодня. Мне мало есть что добавить. Любите людей, но и опасайтесь их, ибо они предадут вас и подведут под бичевание, и ради меня вам придется предстать перед сильными мира сего и принять суд и казнь за проповедь любви. Но пусть не будет в вас страха, когда призовут вас свидетельствовать в пользу Сына Человеческого, ибо не вы сами, а ваш Небесный Отец станет двигать вашими устами. Вас станут ненавидеть – из-за того, что понесете вы слово мое. Но тот, кто вынесет все до конца, будет спасен. И слово мое победит всех врагов и всех неверующих. Идите и ищите себе сторонников во всех странах, крестите их во имя Отца, Сына и Святого Духа, которое объединяет нас и делает единым целым. И помните: я всегда с вами – и ныне, и присно, и во веки веков!

Наступила тишина. Затем на лестнице послышались шаги слуги. Вот и сам он встал, поигрывая во рту своей деревянной пластинкой.

– Все в порядке? – спросил он. – Может, еще вина? Кто платит за ужин?

– Я, конечно! – улыбнувшись, произнес Иисус.

Глава 9

Итак, я заканчиваю свое повествование. События, которые я описал, равно как и характеры, очерченные мною, принадлежат прошлому. Есть опасность, что все это станет мифом, где сам Иисус вырастет еще на один локоть и превратится в гиганта, а Иуда Искариот предстанет примитивным охотником за тридцатью сребрениками. Вскоре, в чем у меня нет никаких сомнений, появятся, так сказать, официальные версии и истории Иисуса, и той вести, что он явил миру. Эти версии примутся защищать уважаемые люди, чей авторитет будет покоиться исключительно на их собственном о самих себе мнении, но именно эти люди станут навязывать верующим официальные варианты мифа – вплоть до его мельчайших деталей. Моя история не претендует на то, чтобы считаться священным текстом, но я совсем не хочу, чтобы вы видели в ней некое намеренное искажение действительности. Хотя я не являюсь христианином, я полагаю, что Иисус из Назарета был великим человеком, а жизнь его вполне достойна того, чтобы ее описал незаинтересованный рассказчик, каковым может быть только неверующий. Когда я говорю о себе нехристианин и неверующий, я имею в виду то, что я не очень озабочен истинностью фактов божественного происхождения Иисуса, непорочного зачатия, воскресения и так называемых чудес, которые он совершил. По плодам их узнаете, кто они, говорил Иисус. Так и я. Меня интересуют плоды, причем не как раскрашенные игрушки, поданные на деревянном блюде, а как некая пригодная для еды субстанция, полная густого питательного сока.

Некоторые из нас утверждают, что Создатель соорудил нашу Вселенную из спортивного интереса и развлекается, обеспечивая ее существование. Если это так, а я склонен согласиться с данной точкой зрения, то жизнь человеческая есть всего-навсего игра – в том смысле, что мы не способны отвечать за ее поддержание, всецело передоверив это природе, а сами занимаемся в это время пустяками, которые, если не налагаем на себя руки от скуки, считаем чем-то исключительно важным. Человек строит жилища, заботится о собственном теле, выращивает плоды, семена для которых ему предоставляет природа, слушает музыку, читает книги. Иногда развлечения человека принимают характер кроваво-тиранический, и тогда он называет их политикой и искусством управления, решая, что в его обязанности входит обеспечение безмерного расширения того, что он называет Государством. Кстати, именем последнего поддерживается основанный на социальных предрассудках жесткий порядок в обществе, которое, в принципе, не должно быть слишком уж строгой конструкцией. Но, увы, такова уж природа человека как социального животного, что он может существовать лишь тогда, когда исполняет некие обязанности по отношению к другим – к этому его и принуждает государство.

Иисус из Назарета проповедовал важность обязанностей, и он прояснил содержание последних в слове любовь – любовь как ahavah или agape, но не как amor. Во всех языках любовь – слово-предатель, и ему необычайно трудно дать определение, но Иисус своими притчами и личным примером показал, какое значение он в него вкладывает. Он говорил о невозможном – о любви к врагам; но невозможность и немыслимость подобной любви становится относительной, если понимать ее в терминах лудических или игровых – тех, что я применил к факту создания мира и обеспечения его существования. Обязанность – это тоже поле игры – игры, в которую чертовски трудно, но, в принципе, можно играть. Игра в терпимость, игра в подставление другой щеки, игра в преодоление нашего естественного отвращения к покрытой пятнами проказы или оспой коже, которую мы осыпаем любящими поцелуями. Ты побеждаешь в этой игре и получаешь приз, и призом этим становится Царство Небесное. Царство это населено мужчинами и женщинами, которые вполне овладели навыками этой игры и хотят в ней совершенствоваться. В любой момент вы узнаете этих людей – по плодам их. И игра делает жизнь необычайно интересной. Почему же существует такое множество людей, которые не хотят играть в эту игру, и, более того, с непропорциональной вине мерой суровости преследуют тех, кто хочет?

Это потому, что они принимают жизнь слишком всерьез. Иисус и его ученики таковыми не были. Одного только Матфея пришлось спасать от серьезного отношения к жизни, что же до остальных… Эти люди не имели никакой собственности, а потому им претила всякая серьезность, убивающая аромат и красоту бытия. Собственность, само стремление к собственности опасно – тот, кто мечтает о владении миром, о создании всемирной империи, есть безумец, и безумие его приняло самую опасную форму, имя этой формы безумия – серьезность. Когда ты чем-то владеешь, тебе неизбежно приходится за это драться. Возможно, это и спасает тебя от скуки. Но борьба оказывает разрушительное воздействие и на тебя, и на твоего врага; она утомительна и, что бывает часто, заканчивается потерей того, за что дерешься. Лучше уж не владеть империей, а играть в нее!

Я мог бы многое об этом рассказать, но я не являюсь специалистом по философии морали (иными словами, судьей в игре, имя которой – поведение человека в обществе). Я могу говорить лишь о своей жизни да о том удовлетворении, которое получаю, совершенствуя свои навыки терпимости, воздержанности и любви. Конечно, нужно, прежде чем любить других, научиться любить самого себя (иначе в чем будет состоять лудическая ценность любви к соседу, равной любви к самому себе?), хотя природу этой любви трудновато объяснять фарисеям и саддукеям. Эта любовь не требует действия, она состоит в сосредоточенности на сущности – люби себя как существо, созданное (я пытался обойти это слово, но, увы, не удалось) совершенно замечательным образом и не менее чудесным образом поддерживаемое в его целостности и форме. Если это достаточно хорошо для Бога (как сказали бы христиане), то хорошо и для тебя.

Несмотря на явление людям Иисуса, проповедовавшего доктрину любви, а также усердную работу его учеников (каждый из которых был самым лудическим способом предан смерти людьми серьезными), нельзя сказать, что Царство Небесное, которое он обещал как награду за обретение умения любить, в конце концов победило и вытеснило царство серьезности, которое мы с полным на то основанием можем назвать царством кесаря. Вспомните только, что произошло после его смерти (я имею в виду его зафиксированную в анналах смерть на кресте, а не ту смерть, которая последовала вслед за его возвращением в жизнь, – факт, который я вряд ли смогу принять). Римляне под предводительством Авла Плавтия вторглись в Британию. Каратака, британского вождя, в цепях привезли в Рим в качестве раба. Боудикка подняла восстание, которое жестоко подавили. Саула, принявшего имя Павел, подвергли казни за проповедь любви. Рим стал жертвой пожара, вину за который возложили на христиан. Палестинские евреи наконец восстали против римского правления, но бунтовщиков разгромил безжалостный Тит. Восстал и Бар-Кохба (чье первое имя, как говорили, было Иисус), но это восстание привело лишь к рассеянию евреев. Иисус из Назарета ясно видел, что все произойдет именно так, и он умолял людей уподобиться в легкомыслии полевым лилиям и попытаться (к сожалению, сами лилии на это не способны) поиграть в игру терпимости и бескорыстной щедрости.

Со временем, вероятно, все люди смогут войти в Царство Небесное, которое, таким образом, окажется по соседству от царства кесаря, и тогда само имя кесаря, а также его лавровый венец станут предметом детских игр. Но, строго говоря, я сомневаюсь в том, что это произойдет, как сомневался и Иисус, – иначе зачем ему было надо так часто говорить о сборе урожая и сожжении сорняков? Тем не менее Иисус настаивал, что Бог не слишком печется о времени, и из этого можно вывести, что его вообще мало волнуют количественные параметры различных объектов и что размеры – это не самое важное в Царствии Небесном.

Итак, я расстаюсь с вами, мои читатели, и прошу придирчивых не слишком корить меня за мои прегрешения против изящной словесности – целью моей было лишь только рассказать простую историю. Настроенных ко мне враждебно я призываю полюбить меня – так же, как я пытаюсь любить их. Тому, кто со временем захочет перевести мои хроники на язык, отличный от моего, я советую ориентироваться на дух, а не на букву сего повествования. И, наконец, говорю всем и каждому: совершенствуйте не покладая рук свое умение любить; не забывайте, что любовь – это великая игра. И тогда вас ждет встреча со мной и с Ним в Царстве Небесном. Schalom. Ila al-laqaa. Andi’o. Kwaheri. Прощайте!

Примечания

1

Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает (греч.). Мф. 19:6. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. ред.

2

Римский фут равен примерно 0,29 метра.

3

Йедидим – друзья (евр.).

4

Иоанн – «Бог милостив» (евр.).

5

В своем романе «Человек из Назарета» Э. Бёрджесс опирается на тексты Священного Писания – не только канонические, но и апокрифы. Но, вводя материалы Библии и Евангелия в свой текст, он дает не столько их точное, следующее канону изложение (как это представлено, допустим, в Библии короля Якова), но предлагает свою, художественную интерпретацию священных текстов, подчас далеко отходящую от «буквы» Писания. Русский перевод, в целом ориентируясь на дух и букву синодального перевода, в соответствующих местах также, повинуясь воле писателя, отклоняется от евангелического канона. – Примеч. пер.

6

Яхуди – т. е. евреи, последователи иудаизма.

7

Бима – специальный стол для публичного чтения свитка Торы.

8

Существует миф, что у римлян была специальная комната – вомиторий, где желающие могли избавиться от излишков пищи, чтобы продолжать наполнять опустевший желудок новыми блюдами.

9

Талифа куми – «Девица, встань!» Сирийское выражение, употребленное в Евангелии от Марка.

10

И взяли тридцать сребреников, цену оцененного, которого оценили сыны Израиля, и дали их за землю горшечника, как сказал мне Господь (Мф. 27:9—10).

Content

Энтони Бёрджесс
Человек из Назарета

Книга I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Книга II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Книга III

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Книга IV

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Книга V

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Книга VI

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Примечания