Алиса Клима

Сухой овраг. Вера

© Клима А., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Глава 1

Ларионов сидел в натопленном кабинете за обтянутым зеленым сукном рабочим столом, задумчиво глядя поверх стакана остывшего чая в мельхиоровом подстаканнике. Подле стакана примостилось блюдце с двумя огромными кривыми кусками грубого сахара, напоминавшего нафталин. Переполненная окурками серебряная пепельница внушительных размеров занимала привычное место с левой стороны. Ларионов предпочитал держать папиросу в левой руке, когда читал или писал. За три года работы начальником небольшого – в две с половиной тысячи с лишним человек – лагпункта все ему опостылело, наскучило. Даже еда, приготовленная заключенной – поварихой Валькой Комаровой – из продуктов, специально для него привезенных из самой Москвы, его не радовала, а наоборот, была противна – до того неестественной она казалась Ларионову в условиях лагеря, где все было гадко.

Всякий раз, когда Ларионов задавался этим неприятным и волнующим его вопросом – отчего ему все стало противно здесь? – он, словно сам боясь ответа, отталкивал от себя правду, стараясь забыться. И тогда он открывал свою инкрустированную слоновой костью флягу с армянским коньяком, отправленным таким же специальным заказом в лагпункт, и выпивал.

И в это позднее сумрачное холодное утро Ларионов, устремив неподвижный взгляд на первый снег за низким окном, достал из внутреннего кармана френча ту самую, некогда принадлежавшую белому офицеру трофейную флягу, подаренную ему, Ларионову, еще на Кавказе ротным Кобылиным. Привычным быстрым движением Ларионов запрокинул флягу и медленно сглотнул, прикрыв глаза от наступившего ненадолго облегчения. Коньяк приятно и равномерно разогрел горло и, расплывшись уютным теплом в груди и плечах, добежал до самых лодыжек. Слегка успокоившись, Ларионов с удовольствием раскурил папиросу и наконец окинул взглядом «дела» новичков.

Ларионов был не в духе с утра, так как прибывал обоз с новыми заключенными, и особенно неприятно было то, что среди них большинство были «политические», да еще и несколько старых или хворых женщин.

– Паздеев! – крикнул он, и из-за двери быстро появился молодой и растерянный сержант с винтовкой, косящим глазом и крупным алым ртом, какие обыкновенно бывают у очень белокожих и юных людей.

– Вызывали, товарищ майор? – спросил Паздеев, особенно тщательно выговаривая слова и при этом заметно грассируя.

Ларионов даже не взглянул на Паздеева, продолжив перебирать бумаги. В зубах его дымилась папироса, на лице читались следы долговременной усталости. В комнате висел дым.

– Позови-ка ко мне Кузьмича. Живо. Восемь уже – скоро обоз придет. Конвой накормить в столовой. И скажи Комаровой, чтобы обед наладила. К вечеру комиссия из Москвы изволит.

– Слушаюсь, – услужливо отчеканил Паздеев и исчез за дверью.

Через несколько минут дверь снова отворилась, и в кабинет Ларионова вошел мужичок лет шестидесяти в старой шинели, обросший и косматый, похожий на таежного егеря. Он снял папаху из овчины, но снял спокойно и неторопливо, как вежливый человек, а не холоп.

– Григорий Александрович, вызывали, что ли?

Ларионов оторвался от бумаг и немного повеселел.

– Входи, Макар Кузьмич, садись. Дело есть.

– Оно ясно, товарищ майор, вызывал бы. Чем могу служить? – спросил Кузьмич, и в глазах его вспыхнул озорной огонек, так как Кузьмич прекрасно знал, чего хотел от него Ларионов и почему был так мрачен в это утро.

Ларионов нахмурился.

– Снова присылают пятерых по пятьдесят восьмой. И старуху опять. Месяц назад только прислали двух – одна в дороге померла, помнишь? А Изольда на ладан дышит, черт бы побрал эту Баронессу. Так еще подсовывают.

Кузьмич налил чаю из самовара и присел на диван. Увидев сахар на столе Ларионова, он привстал.

– Правда твоя, батюшка, тяжко тебе с бабами этими… Да не тужи, подсобим. А сахарку-то все ж пожалуй мне.

Ларионов подтолкнул блюдце.

– Да ешь хоть весь. Только разберись с обозом, Макар Кузьмич, – добавил он негромко, словно стыдясь своей брезгливости. – И скажи Федосье и Балаян-Загурской, чтобы, сам знаешь, бабьи все дела уладили с ними – мытье, одежду, харчи… В первый барак к Загурской пусть расселяют – уголовников сегодня не привезут. А ежели мертвые будут, свезти к Прусту, чтобы как положено по уставу осмотрел, составил акты и сделал справки. И тогда уж пусть закапывают. И больных к нему же в лазарет. (Лекарств не дают, чего же желают?)

Кузьмич слушал внимательно, понимая Ларионова, который говорил холодно, но раздраженно, выдавая свое смятение.

– Впрочем, сам знаешь, что я тебе повторяю? – закончил он.

– Так точно, ваше высокоблагородие. – Кузьмич закашлялся и взял папаху, собираясь уходить. Называть Ларионова «высокоблагородием» было дозволено только ему, да и то не при всех. Кузьмич доверял Ларионову так же, как когда-то в юности своему полковому командиру, когда сам служил на Кавказе. – Так лейтенант Грязло́в, получается, кхм-кхм, будет принимать?

Ларионов нахмурился еще пуще.

– Пускай, – бросил он отрывисто.

– Так точно, Григорий Александрович. Можно идти? – Кузьмич встал, и половицы под его тяжелым мерным шагом заскрипели.

– Ступай, – сказал Ларионов, уже думая о чем-то другом.

Кузьмич вышел; за дверью мелькнуло любопытное лицо Паздеева (он как новичок был очень взволнован прибытием обоза со «свежими» заключенными и старался уловить все, что происходило с утра). Как только дверь за Кузьмичом закрылась, Ларионов нетерпеливо вынул флягу и быстро сделал еще пару глотков.

Он рад был, что не придется теперь идти принимать обоз, но противное чувство лишь усилилось. Ему было неловко оправдываться перед Кузьмичом, который явно в душе не одобрял, что Грязлов принимал обоз. Грязлов любил осматривать новых женщин и ждал «свеженьких», как голодный пес кость, чтобы приметить себе какую получше для утехи. Ларионов сам сожительствовал уже больше года с Анисьей – заключенной, осужденной за мошенничество в одном постоялом дворе в Твери, где она служила прежде горничной.

Анисья была красива редкой, дикой красотой. Она была статной и, как любил говорить Кузьмич, сочной женщиной, еще молодой, но смотрящей умудренно на жизнь темными, пленительными очами хищницы, знавшей толк в доставлении мужских удовольствий. Но хотя сам Ларионов «подживал» (по понятиям «блатных») с Анисьей, ему все же казалось, что в том, как хотел и выбирал женщин Грязлов, было что-то гадкое, внушающее отвращение. Впрочем, Ларионов настолько привык к тошнотворности их быта и повсеместной гадости, что мысли о Грязлове теперь лишь мельком пролетали в его голове. Он перестал даже удивляться, что погребение людей в его разумении стало «закапыванием» тел.

Ларионов был красивым молодым мужчиной тридцати четырех лет в чине майора – широкоплечий, высокий и темноволосый, с отличной выправкой. Его правильные, довольно крупные черты лица, прямой длинный нос, темные миндалевидные проницательные глаза производили неотразимое впечатление. Он уверенно двигался и спокойно произносил слова низким тягучим голосом (плодом не возраста, но опыта и природы), вызывая этим уважение равных и покорность подчиненных. Его несколько отстраненная и вальяжная, почти пренебрежительная манера держаться в сочетании с офицерским мундиром особенно нравилась женщинам, и он давно это понимал. Ларионов был немногословен и замкнут, но заключенные знали, что в редкие моменты, когда он искренне улыбался, в нем на мгновение проглядывало что-то совершенно отличное от его обыденного внешнего представления. Они также знали, что за спокойными повадками майора скрывался решительный темперамент, который никто не любил на себе испытывать.

Покойные родители его были людьми образованными: отец – земский врач, мать – учительница. Сам Ларионов не окончил школы, но писал грамотно из-за любви к чтению, а главное, он помнил где-то глубоко внутри любовь родителей к культуре, природе и людям. Ларионов считал себя ящиком, в который складывали все, что попадалось на жизненном пути, без разбора и его на то разрешения. Так, нес он в себе и багаж родителей, и то, что познал, воюя за советскую власть, и то, что увидел в лагере. Неудовольствие его и раздражительность происходили оттого, что он не мог примирить в себе все эти знания и решить, что он хотел бы сохранить, а от чего избавиться раз и навсегда.

Когда три года назад Ларионова направили в Западную Сибирь начальником лагпункта в Маслянинском районе, он все еще чувствовал себя причастным к армии. Почти всю сознательную жизнь Ларионов провел в походах и боях: в четырнадцать лет, в восемнадцатом году, он сиротой примкнул к красному обозу, покинув свою деревню близ Болдино на Пекше, и с тех пор не расставался с военной формой и оружием.

В лагере, уже будучи на службе НКВД, он заметил, как изменилась его жизнь. Ларионов долго не мог понять, как и что он должен чувствовать в этих бытовых условиях ИТЛ[1]. На поле боя он всегда знал, кто его враг – сначала белая армия, потом диверсанты. Они стреляли в него, а он в них, обе стороны стремились убить друг друга. В лагере же все эти люди, в особенности женщины, были безоружны; прискорбно одеты, вечно недоедали и дурно пахли – многие болели и умирали до окончания срока заключения; работали как батраки и не только не представляли угрозы для него, но, наоборот, нуждались в защите. Со временем Ларионов стал ощущать, что в лагере была куда более необходима борьба со вшами и клопами, чем с инакомыслием осужденных по пятьдесят восьмой статье УК СССР[2]. Все чаще душу Ларионова стесняли противоречивые мысли. Он уставал от них; такие мысли были еще хуже вшей и клопов: неистребимые, навязчивые, ядовитые.

С одной стороны, Ларионов был доволен судьбою – карьера его хоть и не слишком радовала, но все же продвигалась. Он вроде делал то, во что верил всегда (боролся за власть Советов); он был молод и здоров, полон сил; женщины его любили и довольно быстро, даже без усилий с его стороны, это выказывали. Здесь, в Сибири, несмотря на лагерные условия, у него была своя большая хата, еда и питье, подвозимые прямиком из Москвы, – то есть такие деликатесы, которые не всегда оказывались на столе даже у партийных лидеров Новосибирска; обслуживали его здесь под руководством бывшей заключенной Федосьи исправно; даже любовница у него здесь была – молодая, красивая и влюбленная, о чем только можно мечтать одинокому офицеру в глуши. С другой стороны, что-то подспудно и неизменно глодало его и выступало немым вопросом, которого он так страшился, не то чтобы ответить, даже выразить сам вопрос. Он был постоянно подавлен и угрюм без, казалось бы, явных на то причин.

Мысли Ларионова прервал стук в дверь. Не дожидаясь приказа, в комнату ввалились Кузьмич с Паздеевым, запыхавшись и толкаясь.

– Тут делы такие, – снимая папаху, быстро начал Кузьмич, – надо вам срочно идтить обоз встречать…

– В чем дело?

– Начальство! – возбужденно воскликнул Паздеев из-за плеча Кузьмича.

– Едут с обозом: вам надобно присутствие выказать, Григорий Александрович. А так-то это… всё мы подготовили, никаких подвохов! Федосья Вальке харчей велела наметать для гостей, – резюмировал ситуацию Кузьмич.

«Раньше прикатили». – Ларионов быстро встал и надел фуражку, лицо его было спокойное, безразличное, сухое, словно все его прежние мысли и сомнения вдруг исчезли под руководством многолетней муштры. Кузьмич и Паздеев закрыли за собой дверь. Ларионов сделал несколько глотков из фляги и, кинув беглый взгляд в зеркало с пятнистой амальгамой, поправил еще раз фуражку и вышел вслед за подчиненными.

Снег уже не летел, но было сыро и пасмурно. На плацу между домом Ларионова и первой линией бараков выстроился лагерный гарнизон. Рядом шеренгами стояли и заключенные, ожидавшие утренней переклички и принятия в свои ряды новых зэков. Для всех это было волнующее действо. Лагерные будни и тоска сделали прибытие новеньких каким-то особым событием. Ларионова пополнение лагеря узниками раздражало, но даже он втайне был рад хоть какому-то движению.

Ему, обласканному властью, не было нужды тревожиться из-за прибытия начальства. Напротив, Ларионов знал, что этот приезд может оказаться выгодным для лагеря. Он не стеснялся просить начальство о благах для своего лагпункта. Хотя в чем они состояли? Дополнительные лекарства, мыло, матрацы и прочее барахло, которого не хватало, хоть и значилось в приказах и нормативах. Впрочем, он знал, что надо было просить вдвое больше, чтобы получить половину от того, что необходимо.

Ларионов поравнялся с заместителем начальника лагпункта лейтенантом Кириллом Грязловым, вышагивавшим вдоль шеренг заключенных и бросавшим унизительные комментарии в адрес некоторых из них, часто получая исподтишка насмешливые реплики в ответ.

– Ну что, Киря, готов к приему принцесс-баронесс? – небрежно спросил он Грязлова, надевая перчатки.

Грязлов усмехнулся.

– Новая шинель, товарищ майор?

– Я не баба, Киря, меня глазами мерить не пристало. Строй ребят. Едут.

У ворот засуетились охранники, дозорный с вышки махнул, и ворота отворили. Впереди верхом ехали гости из Москвы – офицеры и сопровождающие, за ними шли пешие конвоиры; запряженный обоз с заключенными и тюками на трех телегах вкатился следом, за ними замыкающие – еще два конвоира. Ларионов и Грязлов быстрым шагом подошли к спешившимся офицерам, отдали честь, доложились и обменялись приветствиями. Затем офицеры стали обниматься с Ларионовым как старые друзья.

Кузьмич поспешил к обозам, за ним сержанты Паздеев и Касымов и начальник ВОХР[3] лейтенант Фролов.

Фролов приказал Паздееву тащить тюки и нагрузил его сверх нормы, а потом подставил ногу, чтобы Паздеев споткнулся и упал. Начальство заметило неловкость Паздеева, Грязлов же, увидав, что начальством было это примечено, тут же подбежал к Паздееву и ударил его прикладом по спине так, что тот снова упал под тяжестью тюков.

Ларионов бросил сухой взгляд на Паздеева.

– Что, на гауптвахте давно не был, сержант?

Главный офицер, шедший рядом с Ларионовым, взял его под руку. Это был полковник НКВД Туманов, знакомый Ларионова еще с Гражданской войны, успешный и доверенный человек с Лубянки.

– Ладно тебе, Гриша, потом всех построишь. Расскажи лучше, как ты. Уж сто лет не виделись с тех пор, как последний раз ты был в Москве. Вот, решил сюрпризом!

Ларионов улыбнулся впервые за весь день.

– Сам знаешь, Андрей Михалыч, хлопотно мне отсюда вырваться посреди года, да и вы покоя не даете – все везете мне новых. Вот все ваши сюрпризы.

Туманов прищурился и потоптался на месте, словно конь под Буденным, как любила приговаривать Федосья.

– Эх, не меняешься ты, Григорий Александрович! – Он хлопнул Ларионова по плечу. – А вот время меняется, Гриша.

Ларионов окинул быстрым взглядом вновь прибывших заключенных, которых конвой строил впереди колонны старых, смиренно изнывавших уже час на холоде: стоял октябрь, но по утрам и вечерами было, по обыкновению, морозно и сыро.

– Ладно, делай обход и принимай, а потом потолкуем за обедом, – сказал Туманов, и Ларионов кивнул Грязлову, ожидавшему команду.

– Равняйсь! Смирно!

Все, кроме новых женщин, подтянулись.

– Это и к вам относится, контра! – рявкнул Грязлов.

Шеренга из десяти женщин заколыхалась. Туманов и Ларионов, пока шла перекличка, медленно шагали вдоль построения гарнизона, затем перекинулись на заключенных: Ларионов чуть впереди, за ним Туманов, внимательно разглядывающий женщин в линялых ватниках и косынках. Сразу за полковником, словно прилипнув к нему, следовал Грязлов. Он неотрывно следил за выражением лица Туманова, пытаясь угадать мысли и намерения большого человека из Москвы.

Почти в центре шеренги Туманов заприметил статную девушку с ямочкой на щеке, тоже одетую в телогрейку и косынку, непринужденно и весело притоптывающую валенками, нагло, но дружелюбно ему улыбаясь. Брови Туманова поползли вверх, словно он не мог поверить, что среди всех этих несчастных, серых уголовниц и контры могла очутиться такая птица. Грязлов поспешно шепнул ему что-то, после чего Туманов затрясся от смеха, как добронравный и, по былым временам, развратный старик, и окликнул Ларионова:

– А ты молодец, Григорий Александрович! Ох, молодец!

Ларионов усмехнулся, но даже не посмотрел на Анисью, не сводившую с него глаз, а потом обратился к Грязлову:

– Ну, кто там у нас сегодня?

– Вот, товарищ майор, – сказал Грязлов, приближаясь к шеренге с новенькими, – вся контра построена.

Ларионов поморщился. Затем, даже не глядя в лица новым подопечным, взял список у Кузьмича и бегло окинул его взглядом. «Все те же имена: простые русские, вот и татарка тут затесалась. Конечно, и еврейку снова привезли», – думал Ларионов, глядя на лист бумаги, который означал для него лишь новые хлопоты.

– Все живехонькие, – тихо промолвил Кузьмич, – но Рахович… старуху, в лазарет бы…

– Так, – начал Ларионов, – граждане заключенные, будем знакомиться. Обращаться ко мне надлежит «гражданин майор», а зовут меня Ларионов Григорий Александрович…

Ларионов запнулся. Он увидел ноги новеньких. На одной из них, стоявшей с краю тоненькой, постоянно кашляющей девушке, были прохудившиеся сапоги – из них торчали тощие лодыжки; рядом устало переминалась кривоногая старуха Рахович в войлочных ботах, а икры ее были обмотаны тряпьем, собранным в поездах; тут же возле нее, поддерживая старуху под локоть, стояла девушка в туфлях на некогда изящных каблучках, стоптанных на этапе, но все еще выдававших благородное происхождение их обладательницы. Ее худые ноги утонули в трикотажных чулках линялого терракотового цвета, видимо, отданных ей кем-то из сострадания либо содранных с трупа в поезде. Ларионов поднял взгляд на девушку в изящных туфлях. Лицо ее было опущено, но он увидел, как напряженно смотрит она на его хромовые сапоги: хрустящие, новые, вычищенные утром денщиком. Ему стало не по себе от ее пристального взгляда на эти его сапоги. Волосы закрывали почти все ее лицо, ниспадая на него по бокам темными сбившимися, засаленными прядями, нос казался длинным и острым из-за худобы и разлетающихся к вискам широких бровей, неестественно черных на ее бледной коже с землистым оттенком.

Ларионов бросил взгляд на список, стараясь угадать имя девушки.

– Биссер Инесса, – начал он, взглядывая каждый раз на ответное: «Это я».

– Отвечать просто – я, – оборвал Грязлов.

– Урманова Забута.

– Я!

«Вот она, Забута – татарка, луноликая и белая, с косами до пояса, а Грязлов слюной истекает, – неслось в голове у Ларионова. – Не видать тебе татарина ближайшие пять лет, а то и больше».

– Рябова Наталья.

– Я…

– Рахович Бася.

– Есть. Она плохо слышит и больна.

– Молча-ать! – рявкнул Грязлов.

– Не смейте грубить.

А это что? Ларионов очнулся. Что это была за реплика?

– Шаг вперед! – послышался голос Грязлова.

Ларионов почувствовал, что это была она. Он еще в ее взгляде на его сапоги почувствовал ненависть к нему, к этому лагерю, ко всем, кто тут есть. Вперед шагнула девушка в изящной обуви, все так же не отрывая от земли взгляда.

– Имя? – слышался все тот же гнусавый голос Грязлова. – Алекса́ндрова Ирина? Черт! Даже имя записать не могут нормально.

«Вот! – пронеслось в голове Ларионова. – Простое имя, словно день – ясный и чистый».

– И что вот с такими прикажете делать? – ухмыльнулся Грязлов, глядя на Туманова. – Григорий Александрович, товарищ майор, в изолятор эту девку?

– Да ладно тебе, товарищ Грязлов, – бросил небрежно и шутливо Туманов. – Девушка в туфельках таких нежных, разве ей место в изоляторе? Вот смотрю я когда на таких хрупких девушек и женщин, даже, честное слово, старух каких-то!.. изумляюсь каждый раз – как же их, таких, угораздило-то в черные дела влезть. Им бы учиться да работать честно на благо нашей Отчизны, а они все – то украсть, то обманным путем что-то присвоить, а то еще хуже, – вознес пухлый палец к небу Туманов, – зло задумать против народа советского…

Ларионов слушал Туманова, но не мог отделаться от неприятного ощущения, которое все нарастало в нем и постепенно становилось и вовсе невыносимым, когда медленно, пока Туманов говорил, она вдруг подняла глаза и на него, Ларионова, смотрела – молча, недолго, но пристально и неподвижно, а потом так же медленно опустила взгляд. Ларионов ощутил смятение, и это его обозлило. Только не смятение! Смятению не должно быть места в его душе. Он все понимал и знал. К чему эта дерзкая девчонка безмолвно упрекнула его, бросила вызов его укладу и тому, чем жили и Туманов, и Грязлов, и многие – все – люди вокруг? Она была в его власти, так что же, она не знала об этом?! Ларионов почувствовал, как кровь прилила к его лицу и сердцу.

– Все верно, – вдруг резко сказал он. – Фролов, в изолятор на три дня гражданку Александрову.

По рядам осужденных пролетел озадаченный гул. Некоторые прикрыли рот руками от неожиданности. Они знали своего Ларионова уже давно, некоторые три года, и он не славился жестокостью, хотя был сух и строг. Федосья издалека изумленно смотрела на Ларионова и на Туманова, который теперь казался немного растерянным.

– А теперь прошу откушать завтраку, – вмешался, покашливая, Кузьмич.

– Да уж пора, – сказал нерешительно Туманов. – А то что-то зябко стало.

– А со строем-то что? – спросил робко Паздеев вслед уходящему в сторону избы начальству.

– А-а… – Туманов махнул рукой. – Командуй – вольно.

– Вольно! – послышался голос Грязлова. – Разойдись по баракам.

– А заключенной Александровой-то валенки выдать? – снова робко спросил Паздеев из-за плеча Ларионова. – Туфли все же у нее, м-м-м, не по погоде.

Ларионов не повернулся. Грязлов сверкнул глазами.

– Мало тебе прикладом досталось?! Фролов пусть ее в изолятор сведет, а вы остальных – в первый. Федосья и Загурская разберутся.

Фролов подтолкнул Александрову вперед рукояткой винтовки по направлению к изолятору. Паздеев смотрел некоторое время ей вслед, особенно как каблучки ее оставляли следы на тонком слое снега на плацу, но вышагивали ровно. Паздеев угадал решимость в этой ровной походке человека, измученного этапом. Измученного, но все еще несломленного.

Кузьмич похлопал Паздеева по плечу.

– Что-то, Дениска, хозяину шлея сегодня под хвост попала. Анисья, что ли, не в радость стала.

– Да что вы про Анисью все, – вдруг раздраженно пробурчал Паздеев. – Разве дело в ней, дед Макар? И кто она вообще такая?

Кузьмич прищурился и усмехнулся в усы.

– Красивая. Да ты не боись, тухли я ей заменить сам прикажу. Федосья валенки снесет. – Кузьмич наклонил голову к Паздееву: – Что, пришлась тебе, что ли, эта худосочная девка?

Паздеев встрепенулся.

– Да вы что, дед Макар?! Я…

– Да будя тебе, я ж шуткую. Эх, дурак ты, Дениска. Все одно – еще соплячник, а туда же – филонсофствовать. Пойду в избу, там уж накрыли все к ихнему приезду. А вон и Федосья спешит. Сейчас и меня хватятся. А ты, давай, сторожи. Салажка… – Кузьмич махнул по-отцовски рукой и вперевалку направился к избе.

* * *

– Ну, показывай свои хоромы. – Туманов вошел в избу и скинул шинель, подхваченную тут же Касымовым. – А изба горячая, отменная. Как и барышня!

Туманов рассмеялся, а Ларионов неожиданно для себя самого вздрогнул.

– Кто же? – спросил он поспешно и угрюмо.

– Да ты, брат, что-то не в духе сегодня, смотрю, – сказал Туманов, похлопывая Ларионова по спине. – Я когда обход делал… правда ли, что та смуглянка, глаза с поволокой, твоя пассия нынешняя?

Ларионов передернулся.

– Да ты, брат, что – захворал?! – не выдержал Туманов.

Федосья переглянулась с Валькой-кухаркой с растрепанными за день волосами цвета потемневшего лисьего хвоста и толкнула ее своим избыточным бедром.

– Прошу к столу, откушать завтраку, – поспешно бросилась навстречу гостям Валька.

Вслед за Тумановым, Ларионовым и Грязловым вошли еще три офицера, сопровождавшие Туманова, потом показался Кузьмич. Федосья всех пригласила в просторную кухню, служившую заодно и столовой, и гостиной, где посередине под абажуром был готов уже широкий сосновый табльдот, накрытый белой свежей скатертью и уставленный разными блюдами с закусками.

– Ох, и голоден же я! – воскликнул Туманов, потирая руки. – А мы не с пустыми руками, однако. Сафонов, давай коробки, выкладывай.

Офицер с рыжими усами вносил коробки одну за другой и ставил их на буфет и на пол.

– Девушки, раз-гру-жай! – весело сказал он, и Федосья с Валькой бросились доставать московские гостинцы.

Там была и коробка с бутылками – коньяки армянские, какие любил Ларионов, а особенно один из заграницы, CAMUS, который Туманов называл «Самус», – и консервы, и сыры, и колбасы, и банки с икрой, и лукум, и цитрусовые цукаты, и марципаны, и миндаль с сушеными абрикосами и черносливом.

После завтрака Туманов по уставу делал обход лагеря. Они долго сидели в администрации, поверхностно и нехотя ковыряясь в бумагах лагпункта под незримым руководством расконвоированной заключенной Жанны Рокотянской – юной стенографистки, которая в силу своей работы знала и помнила больше любого наместника НКВД. Затем Туманов пространно обсуждал дела третьего отдела с его начальником – капитаном Губиной, от которой он с трудом спасся, сославшись на сильную головную боль. Обед вынуждены были пропустить, и день незаметно переплавился в вечер.

Члены комиссии вернулись в избу Ларионова, где бессменные Федосья и Валька Комарова уже налаживали ужин.

– Только уважь, – обняв Ларионова, сказал Туманов, – пригласи и дам к застолью. Мы и так уж намаялись с этим обозом и зловонными этапными, да и твои высушили мне весь мозг – хочется приятного общества, Гриша. Чтобы и сладостями угостить дам, и послушать их речь, и спеть вместе, и танго можно… Давно не щупал приятных форм, понимаешь. В Москве не до того, и жеманные там бабы – до тошноты!

Туманов и офицеры захохотали. Ларионов насмешливо улыбался, ясно понимая желание Туманова.

– Только, Гриша, – сказал Туманов заговорщически, – прошу покорно самых соблазнительных и веселых барышень позвать, чтобы сгладить этот инцендент на построении, понимаешь. Как-то нехорошо вышло… И, брат, уважь любопытство – позови и куропаточку свою волоокую!

Офицеры снова засмеялись. Ларионов бросил взгляд на Федосью, та кивнула и быстро исчезла в сенях.

Спустя полчаса, когда офицеры, словно куда-то опаздывая, выпили несколько тостов и закусили, Федосья вернулась, а за ней выступали девушки. Впереди – Анисья, уже не в серых телогрейке и косынке, а в шелковом платье, чулках и шали через одно плечо; губы ее горели от алой помады, темные кудри у висков были подобраны вверх, а остальные ниспадали по плечам – шла, потряхивая серьгами, которые Ларионов ей привез этим летом из Москвы. За ней – еще три девушки-заключенные, одетые скромнее, но тоже уже не так, как днем на построении. Анисья прямиком прошла к Туманову и подала ему пальчики с аккуратным маникюром, кокетливо оглядывая его пастозное лицо. Туманов поцеловал ей руку, словно и не было меж ними той пропасти, что ощущалась сегодня на плацу, когда одни были по ту, а другие по сю сторону закона. Все они теперь оказались заключены в одну душную комнату, в общее пространство застолья, забытья и похоти.

Анисья уселась между Тумановым и Ларионовым; по другую сторону от Туманова расположилась рыжеволосая и конопатая, но красивая лицом девушка. Она представилась как Анджелина (Ларионов знал ее послужной список, некогда шокировавший его: то была проститутка и воровка из Ленинграда Ангелина Добронрав, она же Джакелла Марлизон, она же Ангу Вандербилд, она же Джени Джолджоли, урожденная Евгения Акулич из Калужской области, которая в лагере сожительствовала с «администрацией»). Вторая девушка села рядом с Сафоновым и назвалась Надеждой Семеновной (Ларионов знал ее как осужденную за фарцовку краденого на московских рынках, а также за проституцию). Сам он однажды, напившись еще в начале своего пребывания в лагере, вызвал ее в свой дом и переспал с нею. Третья подсела к офицеру Нагибину, молодому еще человеку, у которого только проросли жидкие усики, и представилась Раисой (Ларионов знал, что она чистила с любовником квартиры в Сокольниках, за что и была приговорена к пяти годам исправительных работ; и работа эта заключалась в том, чтобы услаждать старших в Охре). Ларионову было смешно смотреть на этих принцесс зоны: проституток, воровок и мошенниц, охмуряющих офицеров НКВД, – было в этом что-то адское, зловещее, неизбежное и в то же время смешное и досадное.

Посреди веселья и банкета Туманов нагнулся к Ларионову, который мало ел и много пил весь вечер:

– А Анисья хороша, слов нет! Но скажи мне, Гриша, отчего ни одной «полит»?

Ларионов сказался хмурым.

– Они не любят сотрудничать, – ответил он сухо.

– Так это же должно быть еще интереснее! Плохо проводите перековку классового врага, товарищ майор, – захохотал Туманов. – А Анисья-то тебя как облизывает и обхаживает. Повезло ж тебе.

Ларионов бросил взгляд на любовницу, танцевавшую с Сафоновым. Сколько раз он видел ее такою – подвыпившей, блестящей своей яркой, кричащей красотой, соблазнительной и развратной, готовой все с ним делать ночь напролет – выполнять любые его прихоти и терпеть пьяный угар и брань, его равнодушие и скотство. Он знал ее тело – оно было красиво, совершенно и молодо, как извивалось оно в его руках и просило еще ласк. И наутро он просыпался, весь измазанный ее помадой и пропитавшийся ее запахом. И сегодня ночью она снова останется в его доме. И половица скрипнет за дверью его спальни, когда Федосья, погасив везде свет, соберется в барак, проходя мимо его комнаты, откуда будут слышны бесстыдные стоны и звуки прелюбодеяния его с Анисьей. Он будет пьян, и она будет блестеть в ночи от страсти к нему. Что ж в этом было дурного? Ведь всем от этого было хорошо. Тогда что же в этом плохого? Что? Отчего в трезвом уме Ларионов был настолько всем недоволен и его раздражало все, что он видел и слышал? Даже его любовница!

Ларионов смотрел на ноги Анисьи в новых лаковых туфлях «мэри-джейн», пока та плясала с Сафоновым, и не мог отделаться от мыслей о тех, других ногах, стоявших на плацу, особенно от ее стоптанных туфелек и старушечьих чулок, спущенных, прохудившихся и выцветших от времени и отвратительных гигиенических сложностей этапа. Ларионов теперь представлял не только ее туфли, но и этот ее страшный взгляд сквозь него. Отчего она выбрала его? Отчего не на Туманова смотрела так, не на Грязлова?! Зачем он?

Ларионов налил в стакан водки и быстро его осушил. К черту все эти мысли – напиться и забыться с Анисьей! Вот оно. Она – Александрова – пусть сидит в изоляторе, пусть узнает с первого дня, что он теперь ее хозяин, он тут – все. Ларионов налил еще. Поднося стакан к губам, он поймал на себе взгляд Федосьи, которая тут же засуетилась и начала греметь бутылками у буфета. «Что еще ей в голову взбрело?» – насторожился Ларионов. Он странным образом не мог избавиться от волнения в груди, которое охватило его сегодня на плацу. Не три, а пять дней надо ей дать в изоляторе – и точка.

Анисья смотрела на Ларионова, он же равнодушно пил, иногда мрачно поглядывая на веселящегося Туманова.

– Ты что ж, голубчик мой, совсем невесел? – Анисья подошла к Ларионову и обвила его шею руками, склоняясь близко к лицу. – Аль не люба я тебе сегодня?

Ларионов смотрел ей в декольте, туда, где вздымалась ее грудь, дыша на него жаром, точно кузнечные мехи.

– Ступай, Анисья, попляши еще. Мне надо обмолвиться словом с Тумановым, а потом разойдемся, и ты останешься, – сухо сказал он, высвобождаясь из-под ее рук.

Анисья поцеловала его в губы, грубо и страстно, не ожидая ответа.

– Ох, и люблю ж я тебя, Гриша!

Она пустилась в пляс еще порывистее и веселее, смеясь и сверкая, как подвески в ее ушах, а Ларионов неловко вытер салфеткой рот. Федосья смеялась в углу, подталкивая Вальку:

– Ай, Анисьюшка, давай, наподдай жару!

– Ой, Анисья, хмурится что-то твой хозяин, – хохотала Валька.

Федосья пихнула ее в бок.

– Молчи уж, и так сегодня гроза была, как бы чего не накликать.

– А что такого? – Валька закинула в рот лукум. – Ой, сладкий какой – страсть! Чайку бы хлебнуть.

– Григорий-то, вон, чернее тучи. Отродясь его таким не видала.

– Начальство, одно слово, – с полным ртом промолвила Валька и забрала самовар. – Пойду, что ли, еще поставлю – все не напьются начальники. А то и надрызгаются, не ровен час, да дрыхнуть изволят.

Ларионов налил себе и Туманову, который все не мог отдышаться от бойкого танца и потел, как старый морж.

– Эх, Гриша, уважил старика! Такие Минервы, понимаешь, я словно заново родился. Такие Олимпиады, понимаешь! А Анисья – красавица! Ей-богу, ты, брат, не прогадал. Как юная куропаточка. Давай завтра баньку натопим, а после тронемся. Не могу уехать от тебя, не попарившись. Заодно и грехи смоем, Гриша!

– Отчего ж не затопить. Дело есть у меня к тебе, Андрей Михалыч, – сказал Ларионов, доливая в стакан себе и Туманову.

– Ой, до дела ли нам сейчас, с Минервами-то?..

– Дело такое, что не требует отлагательства.

– Ну, говори, коли припекло.

– Андрей Михалыч, мне нужны лекарства для больницы. В «мамкином» отделении тоже нет медикаментов, а женщины рожают в год по двадцать. Носить им тут трудно, а рожают – кто приезжает в положении, а кто и тут тяжелеет. Сложно очень обустроить детские покои. С той зимы уже три младенца умерло. Помоги чем можешь.

Туманов молчал, медленно оглядывая Ларионова.

– Гриша, говорю я тебе, что ты не меняешься. Все такой же романтик.

Ларионов смотрел на Туманова с горькой усмешкой.

– Что ж я, для себя прошу?

– Так лучше бы для себя, Гриша! – не выдержал Туманов. – Для кого просишь? Для воровок, убийц, предателей?!

Ларионов строго молчал, смотря сквозь Туманова и почему-то сейчас представляя взгляд Александровой в сумерках на плацу. Туманов сконфузился.

– Брось, Гриша! Ты мне близок, мы с тобой в Гражданку во как были! Но время, Гриша, время-то какое нынче на дворе. Это тут они хвосты расфуфырили, а там кровью в подвалах харкали!

Ларионов раскурил папиросу и слушал Туманова, прищуриваясь от дыма.

– Знаешь что, Андрей Михалыч…

– Ну что, отец мой? – протянул устало Туманов.

– Бабы эти – мои подопечные, на меня их жизни повесили. Ежели б их хотели уничтожить, то поставили бы к стенке. А так, поскольку их сюда определили и у каждой свой срок, я за них отвечаю. Лекарства нам нужны для них и для детей, про мужиков я уже не говорю, а этим надо. И безотлагательно.

Туманов долго всматривался в лицо Ларионова.

– Эх, Гриша, красивый ты, здоровый, молодой мужик. Начальство тебя уважает, бабы прохода не дают – что ж ты хочешь?

– Со следующей поставкой.

Туманов медленно захохотал, так, словно он был на сцене, – отрывисто и нарочито.

– Уговорил! Измором взял, подлец! Но учти – только за Минерв. Со следующей поставкой не обещаю, а к январю, думаю, поможем. – Туманов нагнулся близко к Ларионову: – Гарем твой мне по душе пришелся. Где же я теперь могу уединиться?

Ларионов посмотрел пристально на Кузьмича, казалось, кемарившего в углу, который тут же подскочил и пригласил Туманова и других осмотреть опочивальни. Туманову дали комнату в избе, Сафонова определили в бане, а молодой офицер Нагибин, уже окончательно пьяный, был устроен на диване в кабинете Ларионова. Федосья поставила рядом ведро на случай, если того ночью стошнит.

К двум часам утра все затихло, только Фараон надрывался: лаял у бани, почуяв чужих. Потом Кузьмич накричал на него по-свойски, и Фараон улегся. Ларионов лежал в тишине своей спальни, на груди его почивала Анисья. Ларионов никак не мог заснуть: ему было жарко и неспокойно.

Высвободившись из-под руки Анисьи, он набросил медвежий тулуп и, раскурив папиросу, вышел на крыльцо. Мороз для октября схватился крепкий для этих краев, но тулуп и выпитое за ужином не давали ему почувствовать холод. Он постоял с минуту, резко сошел с крыльца и зашагал через плац, а потом мимо главного (как его прозвали на зоне) барака № 1 – в бараке в темноте еще гудели голоса. Потом он зашел в здание, где находился штрафной изолятор. Охрана подскочила, но Ларионов приказал им сидеть, а сам прошел внутрь. Заглядывал он в окошко каждой камеры. В третьей камере он увидел Александрову. Она сидела на нарах в телогрейке, поджав ноги, и смотрела перед собой, даже не повернувшись на скрип окошка. На полу возле нар стояли валенки. Ларионов закрыл заслонку и, приказав надзирателю заставить Александрову обуться, вернулся в дом. Долго он еще лежал в теплой постели без сна. Ларионова мучило странное неясное предчувствие – настолько странное, что он не мог понять, хорошее или дурное он предчувствовал.

«А ведь сегодня воскресенье», – подумал Ларионов. Заснул он только к утру.

Глава 2

В тот вечер, еще до ужина у Ларионова, в первом бараке, куда поместили новеньких, до поверки не стихала жизнь. Клавка Сердючко, домушница, отбывавшая не первый срок, командовала в бараке; она была в авторитете у малокалиберных уголовников и решала все вопросы в своей вотчине согласно ею определенной, Клавкиной философии и законам зоны. Начальник третьего отдела лагпункта капитан Любовь Степановна Губина, которую заключенные прозвали за глаза Губа или «мама Люба», пришла проверить, выдали ли новым зэкам униформу и сменную одежду, вонявшую сыростью и дешевым мылом, завернутым в нее, и по паре валенок, которые теперь распределяла дневальная барака Анна Ивановна Балаян-Загурская – благодушная, но грозная хранительница порядка.

– Федосья и Балаян при делах, – сказала Губина сухо. – Клавдия, займись ими, что ли. Воняют больно.

Инесса Павловна Биссер, в прошлой жизни преподавательница музыки в консерватории в Москве, еврейка лет сорока пяти, статная и высоко несшая свою аккуратную голову с вьющимися волосами темно-рыжего цвета, остриженными до скул, оставила на нарах старуху Изольду Каплан, которую народ прозвал Баронессой, и выступила перед капитаном Губиной:

– А отчего ж не затопить баню или душ не предоставить? – спросила она мягким спокойным голосом, который так любили ее ученики. – Мы на этапе натерпелись таких лишений…

Губина хмыкнула.

– Вам тут не во́ды, и вы не дамочка какая-нибудь, – резко оборвала она Инессу Павловну, – а заключенная. Все еще думаете, вам кофию в постель подадут утром?

Заключенные засмеялись, Клавка слезла с нар и обошла Инессу Павловну.

– Да уж, точно, смердят, как псины. Видать, хорошо вас намурыжили.

Инесса Павловна смотрела прямо на Губину, будто не замечая слов и действий Сердючки.

– Так что ж с процедурами?

– У нас по заказу баню не топят, – небрежно ответила Губина. – День потерпите – не помрете. Не боись, Биссер, завтра вас определят, кто куда работать пойдет, там так нахрячетесь за день, что и баню не захотите.

Тонкая девушка в прохудившихся сапогах оживилась и перестала кашлять.

– А доктора можно будет завтра позвать? – спросила она обреченно и робко.

– Рябова? – спросила Губина все тем же бесстрастным голосом.

– Да, Рябова Наташа.

– Видно будет. Как начальство прикажет. Завтра на разводе майор Ларионов всех распределит. Одно что сегодня вам дали отоспаться…[4]

– А Рахович? – быстро спросила Инесса Биссер. – Она очень слаба, ей тоже нужен врач.

– Это Бася, что ли? – с усмешкой спросила Губина. – Ее велено в лазарет свезти.

– Как замечательно, – оживилась Инесса Павловна. – А что же с Ириной Александровой? Она совсем плохо одета.

Губина снова хмыкнула и вышла.

– А ты что, музыкантша, значит? – спросила Клавка. – Я музыку страсть как люблю! И на чем же ты бренчать умеешь?

Инесса Павловна невозмутимо смотрела на Сердючку.

– Я играю на фортепиано, любезная.

– Важно. Уважаю я таких людей, которые могут ручками работать. Стало быть, коллеги мы с тобой, Инесса Пална.

Инесса Биссер недоумевающе посмотрела на Клаву, сохраняя прохладную сдержанность.

– Я ведь тоже руками работаю, профессия у меня такая – ручная.

Заключенные загоготали.

Вдруг Инесса Павловна улыбнулась. Разве могла она еще год назад, в тридцать шестом, отдыхая с мужем Львом Ильичом в Кисловодске, одетая в широкополую шляпу с лентой, легкий сарафан, который так нравился Леве, предположить, что их жизни так страшно изменятся; что Льва осудят и сошлют отдельно от нее в Томск, а ее отправят сюда, в лагпункт у Новосибирска, и определят в этот барак с уголовниками и проститутками, и что Клавдия Сердючко, воровка, назовет ее своей коллегой. Этому теперь можно было только позабавиться, иначе горе не даст ей выжить, чтобы однажды встретиться с Левой.

– А что, майор Ларионов такой деспот? – спросила тихо Наташа Рябова, которой на этапе становилось все хуже.

С верхней над ней нары свесилась Саша, работавшая лагерной медсестрой.

– Да нет, что ты. Ларионов – мужик нормальный, мы его все любим, особенно некоторые.

По бараку пробежал смех. С нар из дальнего угла вальяжно сползла Анисья.

– Что ты тут треплешь? – сказала она с улыбкой. – Все завидуете, что я с ним живу.

Сердючка фыркнула и забралась на свою вагонку.

– Шалавам завидовать! – громко сказала она.

– Дура, змея подколодная! – закричала на нее Анисья, и лицо ее сделалось злым, некрасивым, как лисья мордочка, когда та щетинится. – От зависти зеленеешь! Все злобой исходишь, что меня любит майор, а ты с Охрой перепихиваешься.

Сердючка соскочила с вагонки и пошла грудью на Анисью.

– Ну что, в собачник захотела? Давай, бей! Сейчас туда же отправишься, куда эту гордячку упекли! – кричала Анисья.

– Что? – вдруг проснулась Баронесса. – Пироги напекли?

– Да лежите вы, бабуся. Туда же… – испуганно прошептала Рябова.

– Ну-ка! – послышалось громогласное Балаян-Загурской.

В барак ворвался холодный воздух, на пороге показалась озабоченная и раскрасневшаяся Федосья.

– Тихо вам, клушки! Анисья, Гелька, Надька и Райка, ну-ка собирайтесь – начальство вызывает. Ужин у них.

Федосья уселась на край вагонки и пыхтела.

– День сегодня тяжелый: Александрыч что-то не в духе совсем, и девку закрыл в изолятор ни за что ни про что.

Анисья приготовила зеркало и яркую помаду.

– Нечего было выпячиваться, тоже мне – заступница.

– Тут не в ней дело, – подсела к ним бригадирша Варвара, – тут что-то с Ларионовым. Вот дела! Он на нее не на шутку рассерчал.

Анисья подкручивала волосы у висков и усмехалась. Клавка сердито смотрела на Анисью поверх нар.

– Дело простое, – вдруг сказала она, поджимая губы и не сводя глаз с Анисьи. – Понравилась она ему.

Анисья оторвалась от зеркала и повернулась к бабам. Все молчали, удивленные неожиданной провокацией Сердючки. Анисья пустилась смеяться, заливисто и нарочито, открывая свои безупречные влажные зубки.

– Отродясь такой глупости не слыхала! Ты уж от злобы не найдешь, что поумнее сочинить. Было бы еще на что глядеть – а то глаза одни торчат и спесь. Да скоро тут майор с нее спесь собьет – посидит недельку в ШИЗО, как шелковая станет. Увидите!

Федосья отхлебнула чая из граненого стакана на шатающемся столике. Бригадирша Варвара, уже шестой год работавшая на делянке, покачала головой со знанием дела.

– Не скажи, Анисья. Вот была одна тут, Алена, помнишь, Федосья? Так она меньше Александровой была, худая – в чем дух держался, – а как на делянке у меня работала. Померла она, правда, быстро: силы иссякли, чахоточная она была.

Наташа Рябова вздрогнула. Инесса Павловна взяла ее за руку. Анисья накрасила лицо, прихорошилась и с подругами вместе собралась уходить.

– Идем, Федосья, пусть сочиняют. А мы – дамы важные, нам начальство столы накрывает, ручки целует, одаривает с ног до головы. А тем, кто «нравится», – парашу в изоляторе мыть.

Девушки засмеялись и вышли. Клава плюнула в их сторону с нар.

– Все шлендры.

– А сама-то что? – протянула, закуривая папиросу, Варвара-бригадирша. – Все мы, бабы, мужниными хотим быть. Нам, бабам, что греха таить, что им, кабелям, тоже надо этого дела. Да и дерьмо вывозить за всеми да на делянке здоровье гробить – не всяк захочет и сможет, верно?

– Я без понта, Варя. Грех за мной тоже водится – хожу я к мужикам, бывает. А что? Я живая! У меня на воле муж есть.

Бабы захихикали.

– Вот те крест, есть! – обиделась Клавка. – Да только он далече – у него досюда точно не достанет, а мне охото.

Бабы бросились визжать.

– И то верно, – прищурилась бригадирша.

– Только я не шкура какая, – продолжала Клава, перехватив папиросу у бригадирши и затягиваясь со сноровкой и удовольствием. – Я любовью не прикрываюсь, не жеманничаю. Надо для удовольствия, так Клавка – пожалуйста, а холопствовать и нос задирать, как Анисья – не по мне. Придумала тоже – любовь с майором крутить. Да что он про любовь знает? Он же мусор. Все они супостаты! Народу вон мрет сколько по тюрьмам да зонам.

Инесса Павловна внимательно слушала бабий разговор, протирая свои изящные очки, привезенные Левушкой из парижской командировки.

– А позвольте спросить у вас, Клавдия, – вдруг вторглась в их разговор она. – Отчего ж тогда майор Ларионов не деспот?

Клава насупилась, то ли думая, что в вопросе Инессы был подвох, то ли сама сомневаясь в своих чувствах к Ларионову и к жизни в лагпункте вообще.

– Я вот как думаю, Инесса Павловна, – сказала Клавка серьезно, почувствовав гордость от того, что ученая особа заинтересовалась ее мнением, – Ларионов и правда мужик неплохой: красив собой, умный такой; бывает, и пошутит, и не приказывает бить или истязать заключенных. Но иногда враз меняется, как будто звереет. Вот и сегодня на плацу мог ведь Александрову простить, а он взял и кинул ее в изолятор. Вот я и думаю, каков бы тут ни был человек, убить нас у любого из них рука подымется. А мужики вообще все гады. Как соблазнить – и вином угостят, и в ресторацию сводить даже могут, а как поматросят – грязь ты под ногами у них, пустое, значит, место.

Инесса Павловна пожала плечами и с доброй улыбкой смотрела на Клавку.

– Вы заблуждаетесь, мне кажется, насчет всех. Разве дело в том, кто я – мужчина или женщина? Я в конце концов к душе своей обращусь, в ней и ответы все. А душа не имеет ни пола, ни цвета, ни положения.

– Вот правда ваша! – воскликнула Сашка. – Мне мать тоже всегда говорила – не смотри на одежду и чины, гляди в душу.

– А вон их душа-то вся, – лениво потянулась бригадирша, – с Анисьей да начальством водку хлыщут, а девка в изоляторе загибается, чай уж замерзла напрочь. Чахоткой заболеет, как есть, и помрет ненароком до Нового года.

Рябова снова вздрогнула. Старуха Баронесса открыла глаза.

– Я, спрашиваешь, какого года? Так я уж сама не помню, касатка.

– Молчи, глухая тетеря, – пробурчала Клавка.

– Что ж ты так грубо, она же нездорова, – тихо сказала Лариса Ломакина, политзаключенная, прибывшая недавно с обозом с мертвой старухой.

Дверь снова распахнулась, и в барак забежала субтильная, энергичная девушка двадцати лет, а на вид – пятнадцати.

– Мороз – страсть! – защебетала она громко и очень быстро. Суетливо она распаковала какой-то сверток и достала оттуда консервы и хлеб. – Эх, девчата, налетай! Наначки вам…

Женщины все вмиг слетелись к столику. Клава спрыгнула на пол и сделала всем знак угомониться.

– Что повскакивали?! Пусти козла в огород. Сама же, знаете, распределю все.

– А в избе что творится! – продолжала тараторить Курочкина. – Григорий Александрович чернее тучи сидит, а Аниська-то отплясывает, хвостом машет, вот так: туда-сюда, туда-сюда, а Надька пьяная какая! Свалилась под стол: ноги в разные стороны, чулки наружу, на нее охламон из Москвы навалился – тоже пьянющий… Но Анисья…

Она кинулась выхаживать вдоль прохода между нарами, передразнивая Анисью. Бригадирша лягнула ее слегка под зад.

– Полька, кончай трещать. Показывай, чего притаранила. А ты, Клавка, утихни. Мы и сами – с усами.

Полька Курочкина, дочь расстрелянного генерала РККА, прибывшая весной, знала все, что происходило сейчас в лагпункте, – она была уже «своя». Женщины начали распределять, кому, что и когда причитается. Новеньким ничего не перепало, так как им еще предстояло пройти проверку на зоне. Однако именно они и были самые голодные. Клавка, растроганная тем, что Инесса Павловна была «музыкантшей», решила поделиться с ней ломтем буханки, вынесенной с кухни Ларионова при пособничестве Федосьи и Вальки Комаровой и с молчаливого согласия Кузьмича.

Инесса Павловна была счастлива таким благодеянием, но лица кашляющей Наташи Рябовой и кряхтящей Баронессы вызывали в ней такую жалость и негодование, что она разделила кусок между ними и сама легла на нары, чтобы не думать о еде. Это было даже несложно. Скверный запах распространялся отовсюду: запах грязных тел, гадкого мыла, прогорклой махорки и нищеты – запах, который был незнаком Инессе Павловне прежде, до тюрьмы и этапа.

Клавка зарычала и отломила Инессе другой кусок.

– И вот меня на кухню теть Федосья пустила, а там такое! Начальство привезло всяких вкусностей из самой Москвы. Все на стол собрано, остальное в амбар упрятано. И нам чудес перепало! – стрекотала Полька, выкладывая шпроты на краюшку хлеба, жадно облизывая пальцы. – Ой! Домом пахнет, Новым годом. Мама шпроты на стол на Новый год ставила… А там гулянка надолго у Григорий Саныча. Федосья пригрозила, чтобы спать все легли. Поверку Ларионов отменил. Как пить дать завтра шмонать будут…

Полька окинула взглядом лежащих ничком новеньких.

– Вы угощайтесь! – попросила она.

– Раз такая добрая, свое отдавай, – буркнула Клавка.

– Да мне не жаль. Ведь голодные совсем они.

Полька быстро распределила свои хлеб и шпроты, потом отдала Наташе Рябовой шоколад.

– Мама мне всегда от кашля шоколад давала! Бери, будет хорошо. Я сама по этапу шла, я знаю, как тяжело…

– Умолкни ты уже, – строго сказала Клавка. – Ладно, вот что. Пусть все жрать садятся.

Новенькие молча окружили стол, и все стали есть в тишине. В других углах на нарах заключенные тоже ели, молча, иногда бренчали банки и кружки, иногда кто-то ронял фразу.

– Да вы не трухайте, – сказала Клавка, облизывая пальцы и обращая эти слова новеньким. – Завтра распределят, там видно будет. Ларионов правда мужик не злобный. Всякое бывает, работа у него тоже нервная. Рябову на делянку он не пошлет, а вот Урманову может.

– А что меня? – недовольно спросила Забута.

– Сильная ты, здоровая. Вон – румянец во всю щеку. Видать, жрать у вас есть что в Татарии.

– Я из Тамбовской губернии, – сказала Забута строго.

– Ишь, не зря про вашу сестру бытуют слухи, что вы строптивы, – засмеялась Варвара-бригадирша, и вместе с ней, уже как по привычке, все женщины, сидевшие в проходе, синхронно задрали ноги, чтобы по нему могли совершить свой вечерний молитвенный моцион мать Вероника и мать Ефимия – две местные монахини.

Забута отпила суррогатный чай из алюминиевой кружки Курочкиной и промолчала.

Инесса Павловна думала, как странно, что эти непонятные ей люди так скоро стали частью ее жизни. И никто не спрашивал, кто и почему здесь оказался. Она понимала, что все это еще много раз будет обсуждаться, но все это не так теперь стало важно, как то, что́ каждый из них принес в этот мир за колючей проволокой. Происхождение и прошлая жизнь теперь ценны были только пригодными для выживания знаниями и качествами, но еще важнее были их душевные, человеческие силы, которые могли быть и у этой воровки-рецидивистки, и у больной Рябовой, и у юной Курочкиной, и у нее самой, дочери известного русского музыканта, жены хорошего хирурга, осужденного властью, которую он спасал. Их звания и заслуги теперь не имели важности в лагпункте, где каждый был за себя, где нужно было заново определять свое место и положение, а может, и искать свое истинное предназначение.

Только после двенадцати разговоры пошли на убыль.

– А здорово все-таки сегодня Александрова оборвала Грязлова, – тихо сказала Курочкина. – Я заметила, что Денису это понравилось.

– Паздееву, что ли? – усмехнулась бригадирша. – Слабак. А ты что, глаз на него положила? Растяпа. Лучше уж Ванька Федотов, тот хоть видный. А этот – вожжа и сопляк. Дрыщ!

– Глупая ты, тетя Варя! – заворчала Полька. – Нужен он больно! Да и охранник он, что мне в нем?

– Ишь наблюдательная! – захихикала Клавка, покуривая перед сном самокрутку. – Может, еще что заметила, как Ларионов наш Александрову взглядом буравил?

– Да что ты все трындишь! – шикнула бригадирша. – Сочиняешь, чтобы Анисью позлить. Делать тебе нечего.

– А вот и нечего, – заулыбалась Клавка и откинулась на соломенную подушку, глядя в закопченный потолок. – Что вы понимаете в людях, только и знаете – лес валить. А я психически личность вижу.

Бабы захихикали.

– А что? В моей работе психология на первом месте. Надо понять, что за птица этот или тот человек: стоит его потрошить или он – кукляк, фуфырится. Я фраеров сразу просекаю. Уж я-то знаю, будь здоров, когда у мужика глаз горит.

– Да на эту ль? – качала головой бригадирша. – Анисья-то вон – павлин, что против нее эта пичуга? Коль тебе надобно Анисью довести, тогда ясно. А так все это пустое, сама знаешь.

– Любовь – это печальная и таинственная вещь, – задумчиво произнесла Клавка. – Болезнь… Черт с ними и с Анисьей. А все же завелась сегодня, смерть! Заарканила она Ларионова, падлюка. Подола перед ним задирала, чулками щеголяла, а мужику-то много, что ль, надо? Тем более в тоске такой – хоть запей, хоть заблуди.

– Тихо вам! – не выдержала Забута. – Одно – болтаете весь час!

– Ишь! – засмеялись бабы. – С норовом тоже.

– Слышьте? Фараон брешет, – приподнялась Клавка. – Все падаль чует.

Как успокоился пес, к двум все заснули. Инесса Павловна не спала. Не думала она, что этот первый страшный день в лагере пройдет так обыденно. Ей стало казаться, что уже давно она здесь, бесконечно давно; что все ей уже знакомы, что иначе уже невозможно. Было очень страшно за Ирину в ШИЗО.

Глава 3

Лагпункт располагался в двухстах тридцати километрах от Новосибирска. Лесоповал был его главным промыслом. В начале тридцатых посреди леса вырубили площадь гектаров в десять, обнесли колючей проволокой и построили бараки для заключенных, потом бараки пристраивались. После того как сожгли деревянный изолятор, пригнали мужиков, вольнонаемных из деревни в двадцати километрах от лагпункта, которую все звали Сухой овраг, и они построили здание под изолятор из самана[5]. Поскольку деревня была далеко от лагпункта и заключенные неоднократно устраивали побеги, в Новосибирске было принято решение построить жилье для начальника, которым теперь был Ларионов, в самой зоне. Потом появились баня на холме и бани для зэков, пристройки для администрации и Охры, казарма, оружейный склад, пищеблок, где готовили для зоны и ближних делянок, и маленький медпункт с пятью койками, где теперь работала медсестра Сашка. Серьезно больных Сашка сплавляла в Сухой овраг, в больницу, построенную после долгих битв Ларионова с начальством.

Прежде, когда возили в Новосибирск, некоторые умирали по дороге, особенно зимой. Ларионов уговорил начальство через Туманова открыть стационар в Сухом овраге и отправил туда своего заключенного врача-немца Пруста и с ним медсестру Марту, литовку, – оба расконвоированные. В больнице дежурила Охра.

Электричество в лагпункт обещали провести уже который год, и Ларионов писал бесконечные жалобы и рапорты. Год назад наконец начали что-то предпринимать, но так и не довели кабель от Сухого оврага до лагпункта. В лагпункте работали дизельные генераторы, от которых было шумно и дымно. Приходилось их использовать по надобности, так как они потребляли много солярки и тарахтели. Генераторы в основном питали самые важные объекты, включая дом Ларионова, фонари и прожектора на основных дозорных вышках при въезде в лагпункт. Без острой необходимости их отключали и использовали масляные лампы и керосинки; в бараках топили самодельные буржуйки, от которых тоже шел хоть какой-то свет.

Не выделяли лагпункту и транспорт, и приходилось передвигаться на телегах и санях, а также одиночных лошадях. Ларионов все же смог получить прошлой зимой один грузовик, который уже летом утопил в болотистой канаве пьяный шофер лесобазы Пузенко вместе с новыми матрацами и постельным бельем для лагпункта, сам чудом спасшийся с Божьей помощью и матом. Грузовик извлекли тяговыми силами и отремонтировали. Однако он периодически глох в самый неподходящий момент, и заключенные смеялись, что только отборный мат Пузенко каким-то неведомым образом заставлял колымагу завестись.

Изба Ларионова стояла слева от ворот, в правой стороне на холме – баня для начальства. Напротив дома Ларионова через плац был самый большой и удобный женский барак, где вчера разместились новенькие, рядом с баней внизу кургана – изолятор, а за ним столовая и мойка для заключенных. По левую сторону от ворот, метрах в двухстах от дома Ларионова, на небольшом пригорке располагалась политчасть – убогая библиотека и небольшой недостроенный актовый зал. Дальше, влево от ворот, вперед и за большим женским бараком шли в глубь зоны остальные бараки – еще десять женских и семнадцать мужских; в самой глубине зоны располагалась конюшня и маленькая беседка, сооруженная по приказу прежнего начальника для своей жены.

Ларионов был в затруднительном положении, потому что в его лагпункте вместе содержались не только и женщины, и мужчины, но и уголовники, и политзаключенные.

Подвох такого положения состоял в том, что политзаключенные, особенно в мужских бараках, постоянно притеснялись уголовниками. Целый год понадобился Ларионову после своего назначения, чтобы понять, как управлять этими отношениями. Женщины и мужчины сожительствовали, рождались дети, которых Ларионов разместил с мамками в отдельном бараке, прозванном бараком-SOS. Но год назад ГУЛАГ выдало распоряжение: по достижении детьми возраста четырех лет распределять их по детским домам. ГУЛАГ требовало держать детей отдельно от матерей, а Ларионов тихо сопротивлялся.

Его терзала неизбежность и искусственность разлучения матерей и детей. Каждый день он видел мамок с детьми, которых вскоре он будет вынужден у них отнять и отдать в приют. Ларионов с утра твердо решил, что в бане должен будет уговорить Туманова выбить в центре разрешение оставить детей с матерями хотя бы до школьного возраста (он знал, что не сможет держать их тут до бесконечности). Как человек, хоть и плохо, но помнивший с нежностью мать и ее тепло, Ларионов подспудно пытался продлить эту самую важную в жизни каждого человека близость. Но как уговорить Туманова? Туманов и так согласился помочь вчера с лекарствами.

Все это думал Ларионов, одеваясь утром для построения и развода. Заключенные отправлялись каждый на свою работу: «придурки» оставались в лагпункте, остальные – на делянку. Новенькие будут тоже распределены… Ларионов с раздражением думал, куда распределять этих ни на что непригодных новичков. Он знал, что на делянке из вновь прибывших выживут немногие, сначала начнут болеть, потом скатятся до доходяг. Но в лагпункте делать было нечего. В нем и так работало слишком много людей.

Ларионов оделся, пристегнул портупею и подошел к потемневшему от разрушившейся местами амальгамы зеркалу. Он знал, что женщинам нравилось его лицо – холеное, выбритое, надменное и самоуверенное, с неприступным и ничего не выражавшим взглядом поверх них. С тех пор как жизнь в лагпункте начала разъедать его душу, он стал чувствовать, что единственное развлечение тут было – женщины. Он не был груб, но после стольких женщин, павших неприлично скоро жертвой его чар, в нем появились к ним пренебрежение и равнодушие. Он решил, что красивые, привлекательные и доступные для постели женщины обычно глупы, пусты и развратны, а разумные, приличные женщины на зоне не привлекали его мужского внимания, да и ввязываться с ними в отношения было муторно и небезопасно, так как они по обыкновению были политзаключенными.

Только раз в жизни, как с печалью однажды понял Ларионов, он ощутил искреннюю радость – не похоть, не интерес для ума, а радость, переполнившую его так, что он не знал, что с этим делать и даже испугался этого восторга, незнакомого прежде его одинокой душе. Это было в лето, когда он возвращался в Москву из Туркестана в поезде с Женей Подушкиным – студентом-медиком, с которым Ларионов познакомился и сблизился в Ташкенте…

Ларионов был ранен в Туркестане несколько раз и после последнего ранения направлен из госпиталя Ташкента домой в РСФСР в увольнение. Женя Подушкин приезжал на практику в госпиталь благодаря хлопотам одного профессора, семью которого Подушкин знал по Москве. Там, в госпитале, они повстречались и подружились, особенно после того, как Ларионов оказался единственным, разрешившим Подушкину осмотреть рану: все остальные красноармейцы отнеслись к Подушкину, как и подобает относиться к практиканту – с недоверием; высмеивали очкарика, называли «лопухом» и «чудиком». Ларионову стало жаль Подушкина, чье лицо неизменно источало заботу, которой так не хватало Ларионову. Сам того не осознавая, он тянулся к таким людям, как Женя, – открытым, честным и чистым.

Оказавшись вместе в поезде, Подушкин опекал все еще не вполне окрепшего Ларионова, который прежде не бывал в Москве. Подушкин был добр к нему и предложил остановиться у него и навестить с ним семью профессора. Он сообщил тогда Ларионову, что у профессора прекрасные дочери – Кира и Вера, и сын – его друг Алеша, студент, надежда советской биологии. Женя с восторгом говорил о своих московских друзьях, и эти восторг, желание говорить о ком-то столь долго были привлекательны для Ларионова, привыкшего к военной жизни с ее сухостью, отсутствием настоящих привязанностей и семьи; частыми сменами мест, смертями, лишениями и внутренним одиночеством в бесконечно сменяющейся толпе.

Женя Подушкин привлекал Ларионова молодостью и невинностью. Ларионову нравилось, как Подушкин восхищенно смотрел на него, такого высокого, сильного, рожденного революцией человека в форме, у которого было боевое ранение. А он – Подушкин – был гражданский и гораздо моложе; к тому же, в чем был совершенно убежден Ларионов, не знавший еще женщин.

Как это бывает свойственно многим молодым людям, Ларионов видел себя героем в седле, неотразимым для женщин и обязанным покровительствовать более слабым и молодым. Он чувствовал определенное превосходство над гражданскими, происходившее больше не от чванливости, а от желания проявить себя. Как юные красивые девушки непременно считают, что все молодые люди хотят обязательно на них жениться, так все привлекательные и самостоятельные молодые люди непременно считают, что все женщины вокруг должны быть сражены их обаянием и мужественностью. В случае с Подушкиным Ларионов тоже испытывал превосходство, но при этом относил его не к гордыне, а к ответственности.

Ларионов не хотел признаваться себе, но всю дорогу волновался и ощущал трепет при мыслях о Москве. Он часто выходил курить в тамбур, выглядывая в форточку. Ему казалось, что воздух Москвы был особенным, ни на что не похожим, но почему-то очень родным. У него даже образовался в горле ком от накатившей за свою Родину гордости.

Поезд медленно катил к вокзалу, и люди в вагонах стали суетиться, радостно говорить на повышенных и возбужденных тонах, тащить тюки и скарб. Как это было замечательно – попасть в Москву!

На вокзале Ларионова и Подушкина встречал Алеша – стройный юноша с длинной шеей, раскосыми любопытными глазами, широкой улыбкой и в кепке. Он долго тряс руку Ларионову и с добротой в голосе говорил, как много слышал о нем из письма Жени, которое тот прислал из Средней Азии, и что непременно сейчас же вся семья ждет Ларионова у них дома на Сретенском бульваре, 6/1.

Ларионов смущенно объяснил, что ему необходимо попасть в штаб РККА и только после этого он сможет приехать к семье профессора. Подушкин вызвался сопровождать Ларионова, чтобы тот потом не растерялся в Москве. Ларионов подумал, что и впрямь будет удобнее появиться в доме профессора в сопровождении Подушкина, и охотно согласился взять его с собой.

Ларионов никогда не видел настоящих старорежимных аристократов, кем он почему-то считал профессорскую семью. Он был уверен, что они любят жеманничать, хоть и встали на сторону советской власти, что они олицетворение цинизма, снобизма и мещанства – слова, смысл которых Ларионов не очень понимал, но знал из лекций, что эти качества были чужды настоящим советским гражданам. Поэтому Ларионову было любопытно увидеть их жизнь, послушать, о чем и как они говорят. Ларионов предвидел, что его охватит тоска от их праздных разговоров, и сразу предупредил Подушкина, что долго он гостить не сможет. Подушкин уверил Ларионова, что при первом же его пожелании они уйдут ночевать к нему, Подушкину.

По дороге из штаба Ларионов попросил Подушкина показать, где можно купить цветов и конфет женщинам.

– Алина Аркадьевна, – не переставая объяснял Подушкин, – жена Дмитрия Анатольевича, очень любит розы. Она восхитительно поет и непременно захочет спеть для нас, дружище. И Кира тоже любит розы, она вообще любит все красивое и изысканное. Кира очень похожа на Алину Аркадьевну: спокойная и благоразумная. Их домработница, Степанида, съедает весь шоколад в доме, а потом говорит, что это не она…

– А кто? – спросил Ларионов рассеянно, расплачиваясь с цветочницей.

Подушкин засуетился и стал протирать очки. Ларионов заглянул ему в лицо с насмешкой.

– Женя, ей-богу, ты что-то совсем растерялся.

– Вера… Но, впрочем, так и должно быть. Вере еще полагается любить сладкое.

Ларионов с пониманием ухмыльнулся.

– Так вот кого ты ждешь?

– Брось! – краснея и насупившись, пробормотал Подушкин. – Мы же друзья… просто Вера необыкновенная… понимаешь… как объяснить?.. В ней жизни много, и она так этим все озаряет вокруг… Но это все не то…

Ларионов взял Подушкина за плечо, едва сдерживая улыбку.

– Так что же, давай Вере тоже купим роз – я вовсе забыл про младшую сестричку.

Подушкин стремительно вскинул голову.

– Что ты! Да Вера и не любит розы. Она любит полевые цветы. Она любит простоту. Вера совсем не похожа на Алину Аркадьевну и Киру.

Ларионов вздохнул.

– Ну, вряд ли мы здесь найдем полевые цветы, но я кое-что надумал для твоей подружки.

Ларионов попросил Подушкина отвести его в ювелирный магазин и купил там маленькую брошь – веточку с крошечными бутонами, раскрашенными цветной глазурью.

Подушкин настаивал, чтобы купить самому, очень обижался на Ларионова и корил его за излишества. Но тот просто отшучивался и приказал Подушкину слушать его на основании того, что он старше и офицер, и у него есть деньги, а Подушкин – бедный студент.

Он протянул коробочку Подушкину.

– Держи, подаришь девчонке. Смелей.

Подушкин снова покраснел и замотал головой.

– Нет, нет, Гриша, я не смогу. Как можно! Я знаю, ей понравится, но лучше уж ты. Ты такой смелый, и тебе до нее нет дела. Вера мне лишь друг…

Ларионов сунул коробочку в карман галифе и потрепал Подушкина по шевелюре.

– Значит, просто друг?

К трем часам дня они уже спешили к друзьям Подушкина. Подушкин нервничал, что время обеда уже прошло, а они все еще не добрались. Ларионов купил папиросы и нашел какую-то машину, чтобы поскорее добраться до Сретенского бульвара.

А на Сретенском бульваре, как в муравейнике, бурлила жизнь, и все томились в предвкушении появления нового человека, о котором говорили Дмитрий Анатольевич и Алеша, впрочем как и подобает дому, в котором располагалось Главное артиллерийское управление РККА и Народный комиссариат просвещения. Дмитрий Анатольевич шутил, что артиллерийские снаряды палят по просвещенным воробьям.

Здесь любили гостей: старых друзей, новых людей. Среди вхожих в дом не было военных, и поэтому появление Ларионова было для них так же волнительно, как для Ларионова столкновение с «буржуями». Уже пришел Краснопольский, давний приятель семьи, занимавшийся снабжением в тылу, и играл с Дмитрием Анатольевичем в шахматы в гостиной. Алина Аркадьевна суетилась и мешала домовой помощнице Степаниде сервировать стол. Она все время проходила мимо зеркала в коридоре, поправляла букли и брала определенные ноты, словно готовясь к важному выступлению.

– Милочка, ты хоть охладила лимонад? – спрашивала она Степаниду.

Степанида проносилась мимо с подносом и бурчала:

– Уже пятый раз спрашиваете, Аркадьевна.

– Не фонтанируй. Или опять шоколада объелась?

Алина Аркадьевна знала, что Степанида всегда ворчала, когда чувствовала свою вину.

– Иди посиди с нами, Алина, оставь Стешу. Скоро мальчики придут, она с тобой не успевает, – звал из гостиной Дмитрий Анатольевич, не отрываясь от шахматной доски. – Кстати, Миша не сможет зайти. У него какой-то аврал в «Гудке». Он вчера рассказывал снова про свои виде́ния, связанные с Азазель…

– Что мне с вами, Митя? Вы же только думаете о ферзях да турах, а нам надо прилично сервировать и партитуру освежить. И вот всегда так, всегда. Уже мальчики скоро придут, а у Стеши ничего не готово. Кира, Надя вы сделали будуарные процедуры?! – Под будуарными процедурами Алина Аркадьевна разумела туалет и гардероб.

Кира и Надя, одноклассница Киры, выглянули из комнаты Киры.

– Конечно, мама, – спокойно и дружелюбно сказала Кира.

– А где Вера?

– Мама, никто никогда не знает, где Вера, – так же спокойно сказала Кира, без осуждения, а просто объясняя.

– Силы небесные! Моя чертовка, – покачала головой Алина Аркадьевна и улыбнулась. – А Алеша? Где Алеша? Алеша! Вот парочка: куда-то опять подевались…

– Вы даете Верочке столько свободы, – заметил Краснопольский, медленно передвигая своими крепкими короткими пальцами фигуру по доске.

Дмитрий Анатольевич выглядел счастливым.

– Верочка – моя последняя дочка. Младшим детям всегда позволяют дольше озорничать. Она всегда имеет свое мнение, так что же тут дурного? Я бы переживал, если бы у моей дочери его не было. Вера крепко стоит на ногах, в ней есть убежденность молодой правоты. Она – любимица Миши…

Краснопольский приподнял короткие мохнатые брови.

– Да, безусловно, Вера – милая барышня. Но она лишена прагматизма. Другое дело – Кирочка. Как мудра, как степенна, как выдержанна, хоть и не намного старше сестры.

Дмитрий Анатольевич знал, что Краснопольскому нравилась Кира, и тот ждал, чтобы попросить ее руки, когда Кира окончит через год школу. Дмитрий Анатольевич считал, что Кира подходит Краснопольскому с его уверенностью и рационализмом, но всегда был душой на стороне Веры и Алеши, подтрунивавшими над Краснопольским и Кирой. Кира была настолько степенна для своих лет, что странным образом Дмитрий Анатольевич не считал предосудительным видеть парой Киру и Краснопольского, при том что тому было уже далеко за тридцать.

– Вот, хотел показать вам абонемент, Дмитрий Анатольевич, – вспомнил Краснопольский, вытаскивая плотную бумагу из кармана пиджака. – Абонемент на спектакли. В пятницу…

Дверь в прихожую отворилась, и порыв сквозняка, возникший стремительно, как эти двое молодых людей – Алеша и Вера, – ворвался в комнату и вырвал абонемент из рук Краснопольского. Алеша и Вера вбежали в гостиную, перекрикивая друг друга и хохоча.

– Папа! – Вера бросилась к отцу и расцеловала его. – Как великолепно, папа! Мы с Алешей решили подарить этому Ларионову Тютчева!

– Вера настояла! Я хотел томик с Русланом и Людмилой, но Вера не дала.

– Мой абонемент…

– Он наверняка не раз читал Руслана и Людмилу, Алеша! – не переставала Вера. – Как же иначе?! Так Тютчев очень мил, правда, папа, правда?

Дмитрий Анатольевич усадил Веру на колени.

– Что вы ищете, Леонид Самойлович? – удивилась Вера.

– Свой абонемент, – смеясь, сказал Дмитрий Анатольевич.

– Алеша, сюда! – Вера соскочила с рук отца и увлекла Алешу к себе в комнату.

– Верочка, Алеша, ну как такое допустимо? – взволнованно всплеснула руками Алина Аркадьевна. – Мальчики вот-вот приедут, а вы еще не переоделись. Вера, надень платье, дорогая. Как же можно со двора приходить так поздно и такой неубранной, когда к нам гости? И Женя приедет, а его так долго не было, и он так много тебе писал!

Вера поморщила нос.

– Так Женя и его Ларионов пусть видят меня такой, как есть.

– Нет, своенравная и упрямая. Иди же скорее помойся да надень платье, и непременно в горошек, оно тебе очень идет!

Вера и Алеша, смеясь, забежали в комнату. Вера положила томик Тютчева на стол и задумалась.

– Послушай, Алеша, – сказала она тихо. – Скажи мне про твоего Ларионова. Кто он?

– Вера, он – комбриг и…

– Нет, ты скажи, он добрый? Если он добрый, я смогу его полюбить.

Алеша подошел к Вере и взял ее за руки.

– Какая же ты милая и умная, моя Вера. А Ларионов отличный. Я же видел его глаза. Он – храбрый и хороший. Наш человек, Вера, вот что я тебе скажу!

Вера запрыгнула на диван с ногами.

– Как отлично!

– Только не приставай к нему и не пугай Женьку. Он краснеет от твоих насмешек.

Вера зарылась в подушки и засмеялась.

– Женька такой славный, Алеша, ты же знаешь, что я люблю его. Он – милый, хороший друг. Только потешный!

– Верочка, ты еще будешь гордиться мной и Женькой. Из него выйдет настоящий врач! Папа его научит. Нашей молодой стране нужны хорошие врачи!

Вера спрыгнула с дивана.

– Иди уже, Алешка, мне надо переодеться! Глупо, а надо, чтобы мама не расстраивалась. А вот мыться некогда…

– Стеша! – послышалось из-за двери. – Поди скорее открывай, в дверь звонят, или ты опять шоколад ешь?! Боже мой! Где моя «Анна на шее»? Я забыла надеть кулон, который мне подарил Дмитрий Анатольевич. Он должен быть непременно к этому платью. Стеша! Быстрее! Да нет, кулон же сначала. Алеша, ты открой, я не могу носить это платье без кулона… Митя, Леонид Самойлович, Кира, Надя, уже гости пришли, где же все?.. Вера-то, Вера, помылась? Переоделась?.. Кто-нибудь мне застегнет кулон?!

Дверь отворили, и Подушкин с букетом и коробкой шоколада для Алины Аркадьевны стремительно и вместе с тем робко шагнул в квартиру. Все тут же засуетились, стали обнимать Подушкина, говорили одновременно, громко и очень радостно. Подушкин вручил Алине Аркадьевне букет и шоколад Степаниде, но Алина Аркадьевна тут же отдала Степаниде розы и взяла коробку шоколада, чтобы отнести на стол, посмотрев на нее укоризненно.

– Цветы, цветы ставь! – щебетала она. – Вы, конечно, Григорий Ларионов? Как прекрасно, что Алеша и Подушкин вас украли для нас!

Ларионов вошел спокойно и смело, ощутив мгновенно, как огромная волна энергии захлестнула его и поглотила целиком. Ему казалось, что он очутился на льдинке в бушующем открытом океане, где были свои правила, своя стихия – неизвестные ему, но очень приятные. Ощущение волнения в предвкушении Москвы не оставляло его. Он видел биение сердца столицы, выраженное в ритме жизни этой незнакомой семьи.

Из своей комнаты вышла Кира, за ней Надя. Обе девушки чинно, но улыбаясь, проследовали в прихожую, где все толпились и обнимали Подушкина, объясняли что-то Ларионову про свои отношения и пироги, и Степаниду, и работу в опере, и лимонад, в который Степанида забыла бросить мяту, и как много они слышали всего хорошего о Ларионове.

Ларионов не мог не заметить красоты Киры. Она была похожа на мать: статная, с тонкими чертами лица и аккуратно уложенными на затылке волосами; немного вздернутым носом и узкими, но приятно оформленными губами; чуть смуглая, с мягким спокойным взглядом и уверенностью в своей красоте и достоинствах. Ларионов вручил ей букет чайных роз, и Кира посмотрела на него и кивнула, немного волнуясь, но именно настолько, насколько до́лжно для первой встречи с незнакомым молодым человеком.

– Что же ты не предупредил, что дам больше? – улыбнулся Ларионов. – Теперь пойду за мороженым.

Надя смутилась, покраснела и торопливо взяла букет у Киры, чтобы поставить в вазу. Ларионов, не слушая уговоров, мигом надел фуражку и стремительно исчез за дверью.

Подушкин был счастлив и весел и все оглядывался в поисках Веры.

– Нет, он такой – Гриша. Сейчас пока не найдет мороженого, не вернется, – мямлил растерянно Подушкин.

– Как он приятен и учтив! – радостно смеялась Алина Аркадьевна. – Скорее к столу, сейчас придет наш Ларионов, и мы начнем. Ах, как же ты возмужал и загорел, Женя! Моя мечта побывать на Востоке – в Ташкенте…

Все двинулись в столовую, где был изысканно сервирован широкий овальный стол. С большим вкусом и тщательностью Алина Аркадьевна украсила его хрусталем, фарфором, серебром, чудом сохранившимися после революции. Он был заставлен блюдами «для аперитиву на один зуб» (как говорила Степанида), рядом стоял столик на колесиках с напитками.

– Прошу всех выпить лимонаду, пока мы ждем наших Веру и Григория. Да где же Вера?! Вот беда!

Ларионов поднялся на этаж с мороженым и хотел уже открыть дверь. Но он ее захлопнул, уходя. Ларионов позвонил, поймав себя на том, что улыбается. Дверь открыла Степанида, и в этот момент в дальнем конце коридора из своей комнаты выскочила Вера. На ней было тонкое крепдешиновое кремовое платье в горошек, нежное и легкое, но Ларионов не мог быстро не заметить сбитых несуразных колен, торчавших из-под него, а главное, ее изумленного и распахнутого взгляда. Он словно требовал от него немедленного объяснения: «Кто ты? Зачем ты здесь? Тот ли, кого мы ждали так долго?»

Она была полновата и казалась грубовато скроенной. Ее лицо не было красиво, не отличалось, как у Киры, какими-то утонченностью и благородством и не источало спокойствия. Крупный прямой нос и выдающиеся скулы придавали лицу силу, а не прелесть. Но обрамленное остриженными до ушей темными волосами, оно приковывало внимание – особенно темные, чуть раскосые глаза, слишком проницательные, пытливые и беспокойные для ее возраста.

Ларионов сам не заметил, как замешкался. Но в то же мгновение она оживилась и, лукаво поглядывая на него, быстрым твердым шагом, каким ходят коренастые подростки, еще не заботящиеся об элегантности манер, подошла к нему.

– А вот и вы, – сказала Вера небрежно. – Я – Вера.

– Григорий… Александрович Ларионов, – представился Ларионов, неуверенный в том, как стоит этой девочке назвать его – Гриша и на «ты» или Григорий Александрович и на «вы».

Вера была в том неуютном для нее и окружавших ее мужчин возрасте, когда в ней все еще жила стремительная юность, любившая подвижные игры, но уже проглядывала барышня, понимавшая, пока интуитивно, что мужчина – не только лишь друг по дворовым играм, а тот, кто питает к женщине интерес иного вкуса (Вера не могла пока еще понять, какого, но знала, что это ее отчего-то смущало). Это неуклюжее внутреннее разногласие Вера прикрывала колкостями и небрежностью.

Ларионов протянул Вере мороженое и снял фуражку. Из столовой уже слышался настойчивый зов матери, и Вера кивнула в сторону банкета.

– Что же вы стоите? Мы вас очень ждали.

Как странно тогда почувствовал себя Ларионов. Его никогда и никто нигде не ждал. А эти незнакомые люди оказывали ему прием, как почетному гостю, ласкали и поощряли. Он засунул руку в карман галифе, нащупал коробочку с брошью для Веры и сжал ее, сам не зная, что делать, и не понимая своих сомнений. «Надо было Подушкину все же отдать», – подумал он с неожиданной досадой.

Ларионова посадили рядом с Кирой и Краснопольским слева и Алешей справа; напротив сидели Подушкин, Вера и Настя, а во главе стола по обе его стороны – хозяйка и хозяин. Место было и для Степаниды, но она не хотела пока присоединяться, а ухаживала за гостями, при этом постепенно переместив коробку с шоколадом со стола на буфет, а потом и на кухню.

– Вы так галантны, Григорий Александрович! – восхищалась Алина Аркадьевна. – Подумали и о цветах для меня и Кирочки, да каких роскошных, и Надю увидали – и тут же за мороженным, и шоколад… Ах, Стеша, ну плутовка! Вот – настоящий русский офицер.

– Советский, прошу заметить, – сказал, пережевывая пищу, Краснопольский и послал через Киру Ларионову дежурную улыбку.

Ларионов не знал, что подобало теперь делать и говорить, немного замешкался и блуждал взглядом по столу. Но тут он увидел Веру. Глаза ее были опущены, и она о чем-то усердно думала. Ему казалось, что она сейчас заплачет: так странно подрагивали ее ноздри и набухали по-детски губы. Ларионов ощутил, что у него выступила испарина, то ли оттого, что в гимнастерке было жарко, то ли от чего-то еще. Но он вытащил поспешно коробочку с брошью для Веры и, привстав, протянул ей.

– Вера, а это вам… от нас… с Женей… Подушкиным…

Вера вздрогнула и вскинула на него взгляд, снова полный вопросов; быстро взяла коробочку и тут же открыла ее.

– Боже! Верочка, что там за прелесть? – прощебетала Алина Аркадьевна.

– Верочка, покажи нам, дочка, – улыбался отец семейства. – Вы прямо – волшебник!

Но Вера вдруг выскочила из-за стола и исчезла за дверью. Ларионов не знал, что уже было и думать, а Подушкин горел, как примус, когда Вера вдруг, сияющая и румяная, со светящимися глазами, вошла, прижимая руку к левому плечу. Она отняла ладонь от груди, и все увидели приколотую брошь – веточку с разноцветной глазурью.

– Маленькие цветочки, мама! – произнесла она дрожащим от счастья тихим голосом. – Папа, ведь это же самое красивое на свете, что я видела!

Вера посмотрела на Ларионова, который не мог перевести дух от волны чувств, шедших в его сторону от этой девочки, словно оцепенев от неожиданности и силы ее порыва и натуры, и смотрел на нее напряженно и испытующе. Счастье в ее лучистых глазах сияло мягким светом – не было уже той насмешливой и колючей Веры. Была другая Вера – теплая и сверкающая от внимания, которого, она думала, ей не будет сегодня. Столько благодарности, как в тот день в глазах Веры, Ларионов больше никогда не видел во взгляде ни одного человека. Это была искренняя, нежная благодарность и женщины, и ребенка, находившегося в состоянии абсолютной благости, которое знают только дети и блаженные.

Вера вдруг снова стремительно исчезла за дверями. Ларионов ощущал неизведанное дотоле смущение от проявления чувств Веры. Многолетняя служба и война ожесточили его, и Ларионов сам не заметил, как чувства его стали притупляться и как он отвык от сложных душевных переживаний, теряясь теперь от их внезапного появления.

Вера влетела в свою комнату и схватила томик Тютчева. Она собралась уже бежать и дарить его Ларионову, но решила все же подписать. Корявым, небрежным почерком импульсивного и быстрого по натуре человека она нацарапала фонтен-плюмом: «Дорогому Григорию Александровичу на память о московских каникулах» – и забыла подписать, от кого. Ведь это и так было понятно, словно уже было написано до нее, в его душе.

Вера ринулась в столовую, где все уже шумно беседовали, звенели приборами и бокалами, и никого без внимания не оставляла Алина Аркадьевна. Как только замечала она, что Надя притихала, тотчас обращалась к ней, затем расспрашивала Подушкина о Ташкенте, звала Степаниду подать добавки и успевала ответить на любой вопрос; все что-то спрашивали у Ларионова, тот отвечал спокойно и сдержанно, много не говорил и ничего не ел. Вера сразу заметила его напряжение и была удивлена, что никто больше этого не видел.

Она тут же бросилась к нему и протянула томик Тютчева.

– Григорий Александрович, это – вам. Только обязательно откройте и прочтите подпись и непременно прочитайте потом все стихи – это чудо! Я обожаю вот это:

Небывалое доселе

Понял вещий наш народ,

И Дагмарина неделя

Перейдет из рода в род.

– Мы с Алешей так любим Тютчева! А вы?

Алина Аркадьевна украдкой переглянулась с Дмитрием Анатольевичем и немного загрустила. Ларионов поднялся и неуклюже взял томик и бормотал что-то в благодарность. Он открыл его и прочел послание Веры. Как странно было видеть эти слова: «Дорогому…» Трогательность и сила, которые он ощущал в Вере, придавали им особый смысл, в этих простых словах заложены были доброта и благодарность этой семьи (и Веры в особенности) ему. И Ларионов думал, что не так он был хорош на самом деле, а были они добры и любили всех, кто попадал в этот дом.

– А расскажите нам, Григорий Александрович, – вмешалась Алина Аркадьевна, чтобы сгладить смущение Ларионова, – как же вы, такой молодой еще, и уже и на Гражданской войне воевали, и так служите? Вера, поди, солнышко, присядь и поешь, ты вся измоталась.

Вера, румяная и веселая, прошла на свое место и смотрела на Ларионова с восхищением и ожиданием. Ларионов в обычной обстановке знал, что говорить в таких случаях, и ему было что рассказать о своих воинских приключениях. Но теперь все это вдруг показалось ему неуместным и ничтожным. Ему представлялось, что начни он теперь рассказывать о победах и фактах своей военной биографии (а что еще было в его жизни?), эти люди подумают, что он хвастается, выставляется. И особенно ему казалось, что Вера так подумает – ее острые глаза не отрывались от него все с тем же вопросом, желая знать, кто он на самом деле.

– Я не выбирал, – вдруг сказал он, сам удивляясь своей прямоте. – Я был еще мал, когда красные забрали меня в отряд. Теперь я комбриг.

Дмитрий Анатольевич внимательно смотрел на Ларионова, словно видел уже, как этого мальчика сажали на обоз и везли в никуда, отрывая от родной земли, от избы, где его рожала и кормила мать, напевая колыбельную и поглаживая по сонной головке.

– Но я вырос среди военных и не видел другого пути, и главным стало для меня со временем – отстоять нашу страну, помочь ей окрепнуть после Революции. Скоро все изменится – мы будем строить нашу новую жизнь на мирной земле, где кровь больше не прольется.

– Как отлично, как замечательно! – восклицала Вера, и Ларионов чувствовал ее поддержку и радость.

– Ваши искренняя вера и страстность прекрасны, – сказал Дмитрий Анатольевич, – но, боюсь, мой уважаемый юный друг, кровь всегда будет литься там, где есть люди. История человечества – это история борьбы за кусок пирога.

– Папа, так теперь все изменится в нашей стране! – возразил пылко Алеша. – Григорий так прав. Весь мир скоро поймет, что надо брать с нас пример. Раньше боролись богатые и бедные, а теперь, когда нет ни богатых, ни бедных, кому же и с кем бороться?

Краснопольский покашлял и снова перегнулся к Ларионову и Алексею.

– А сметанка-то нынче снова подорожала…

Вера поморщилась.

– Вечно вы о деньгах, разве Алеша о том?!

– А что? – спокойно заметила Кира, отрезая маленький аккуратный кусочек мяса на своей тарелке. – Об этом тоже ведь надо думать. Хозяйство надо вести с умом.

Алина Аркадьевна озабоченно смотрела на старшую дочь. Она любила всех своих детей, но в Кире всегда чувствовала что-то далекое от нее самой.

Алеша с горячностью махнул рукой.

– Вы спрашиваете, кому и с кем бороться теперь? Вот тут, Алексей, ты неправ, – сказал Ларионов серьезно. – У Революции еще много врагов. Не все, как вы и я, стали под наше знамя на стороне правды. Есть те, кто затаился, притворился, чтобы потом нам мешать. Поэтому мне еще долго служить. Мы и на красном Востоке еще не всех басмачей переловили…

Дмитрий Анатольевич смотрел на Ларионова долгим взглядом. Но он видел только искренность в лице молодого комбрига.

– Что ж, – сказал он протяжно, – предлагаю поднять бокалы за успехи молодежи на этом непростом поприще надежды. Только бы уцелели наши юные воины и телом, и душой.

Все зашевелились, и снова зазвенели бокалы.

– А у Гриши даже есть орден Красного Знамени! – радостно сказал Подушкин и поправил очки, не заметив, как пролил вино в тарелку.

– К чему ты это, Женя? – искренне возмутился Ларионов. – За наших павших братьев надо выпить. Вот – герои! Жизни не пожалели за наше дело. А что я? Я слегка ранен был – да и только. Служу, как все.

Ларионов протянул Дмитрию Анатольевичу стакан, чтобы тот туда, а не в стопку, налил водки, и стоя, не чокаясь, разом запрокинул весь.

Вера опустила глаза. «Как странно, – думала она, чувствуя, как кровь приливала к лицу, – он так прост, так не похож на нас и непривычен, но совсем не чужой и какой-то близкий совсем. И как-то мне нравится смотреть и слушать его, и как я верю во все его слова. И как он хорош отчего-то в этой форме. Но грустен. Кажется, всегда немного грустен, как и я. Отчего? И отчего мне так душно, словно тяжело дышать. Какой он странный, этот Ларионов».

– Алина, спой нам, голубушка, – попросил Дмитрий Анатольевич. – Григорий Александрович еще не слышал, как ты поешь. А она у меня артистка и чудесно поет.

– Правда, мама! Спой, только как я люблю! И про рябинку! – зазвенел голосок Веры.

– Это значит тихо, – засмеялась Алина Аркадьевна. – Кирочка, аккомпанируй мне, душенька.

Кира покорно встала из-за стола и прошла за рояль. Ее ровная красивая спина и длинная шея выстроились в одну линию. Она плавно и осторожно приподняла кисти рук и опустила на клавиши так же элегантно, как она делала все. Зазвучала музыка, и Алина Аркадьевна расположилась у инструмента, устремив взгляд вдаль, поверх публики, как она это делала на сцене.

Что стоишь, качаясь, тонкая рябина,

Головой склоняясь до самого тына?..

Ларионов смотрел на Киру: она была как выточенная из мрамора Каррары статуэтка, грациозная и изящная. Ее хрупкие пальцы перебирали клавиатуру, словно говоря каждым движением: «Мы знаем, как мы красивы, чего бы мы ни касались».

Он поднял глаза на Веру, и она в тот момент тоже посмотрела на него. Не Кира, а Вера с ее некрасивым, грубоватым лицом, опущенными плечами и растрепанными волосами жила сейчас этими музыкой и словами Сурикова, в которых она слышала свое, словно разговаривала со своей судьбой на ей только понятном языке чувств. И он, Ларионов, с удивлением для себя подумал, что именно ее, Веру, он понимает сейчас. Он не знал ее мыслей, но чувствовал ее настроение. Это были знакомые ему, сколько он себя помнил, одиночество и метание души. И хотя Ларионов осознавал, что Вера была неопытной девочкой, с которой ничего еще дурного в жизни и не успело приключиться, он словно видел опытность ее души, гораздо большую, чем у него, Киры, Алины Аркадьевны и у всех, кого он когда-либо знал. Он видел, что она не столько понимала этот мир умом, сколько чувствовала его.

Вера незаметно вышла на балкон. Алина Аркадьевна закончила петь, и все аплодировали и просили ее спеть еще. И она пела все громче и громче, забывая о том, что она не в зале филармонии, а в своей квартире на Сретенском.

Ларионов неожиданно для себя тоже направился на балкон, где стояла Вера, щурясь от света. Ларионов закурил и облокотился на перила балюстрады. Водка и необычность ситуации затуманили его разум; он чувствовал, что теряет контроль и начинает делать просто то, чего желает.

– Что же вы, Верочка, не дослушали мать? – спросил он мягко.

Вера посмотрела на него лукаво.

– Так дурно говорить, но мама неправильно поет эту песню. Она поет ее голосом, а надо сердцем.

– Может, вы сами напоете, как правильно, – попросил Ларионов немного нагловато, придерживаясь привычного тона общения с женщинами.

Вера вдруг стала серьезной.

– Не сейчас.

– А когда же? – спросил он улыбаясь.

– Однажды, в свое время, но не сейчас, – сказала она тихо, но решительно.

– Это оставляет мне надежду на то, что я когда-нибудь снова встречусь с вашей семьей, – сказал Ларионов учтиво, но при этом чувствуя, как сердце почему-то толкнулось в груди.

– Когда вам уезжать?

– В понедельник.

– Так скоро? – выпалила Вера и смутилась.

– Меня направляют обратно в Туркестан. Я сам попросил ускорить. Да и ранение было пустяковым.

– Тогда не спешите от нас. Оставайтесь с нами до отъезда. Вам будет нескучно. Вам скучно?

Ларионов не знал, что сказать или, скорее, как сказать, что ему не было скучно, а очень хорошо, что ему все непривычно, но не хочется уходить от них, что все было бы по-другому, если бы ее, Веры, тут не было.

– Значит, скучно, – выдохнула она.

– Почему же?

– Вы молчите. Так хорошо вам, Григорий Александрович? Хорошо? – Вера заглядывала ему в глаза, и Ларионов знал, что она и сама не подозревала, какой сильный был этот проникающий взгляд, полный интереса ко всему, на что она его обращала.

– Хорошо, – сказал он коротко.

Вера заулыбалась и побежала в комнату.

– Папа! А Григорий Александрович уезжает в понедельник!

Ларионов почувствовал, как у него застучало сердце, а он уже стал забывать о его существовании. Ларионов видел, что не может говорить с Верой так, как он это обычно делал, в силу ее собственной необычности, и это стало ему нравиться. Последний раз его сердце колотилось так сильно, когда он впервые увидел бой и как люди, с которыми он жил рядом, умирали, разорванные уродливо снарядами, с воткнутыми в шеи и грудь штыками.

– Так это замечательно! – послышался радостный голос Дмитрия Анатольевича. – Григорий Александрович, дорогой, идите к нам, – позвал он.

Ларионов вошел в комнату, засунув руки в карманы галифе, чтобы не выдавать волнения.

– Мы приглашаем вас к нам на дачу, – объявил Дмитрий Анатольевич.

– Непременно, и отговорок не принимаем! – воскликнула Алина Аркадьевна. – В воскресенье вечером вернемся, и поедете с богом. А дети и Подушкин проводят вас. У Мити отпуск: завтра утром выезжаем. Решено!

Она взяла Ларионова под руку.

– А какие там погоды сейчас стоят, Григорий Александрович. Поиграем в преферанс, пойдем на реку, сыграете с детьми в теннис – да там всего полно, а Стеша нам пироги напечет, если к тому времени не свалится от диатеза. Опять весь шоколад подмела.

– Это как-то правда неудобно, – пробормотал Ларионов, чувствуя радость, наполнявшую уже его душу.

– Что за вздор! – воскликнул Алеша. – Ты не представляешь, как мы рады! И Вера, и я, и Подушкин! Правда, Женька? А вещи будешь мои носить.

– А Степанида почистит форму, – добавила Вера, улыбаясь с дивана, где она сидела, поджав ноги. – Соглашайтесь.

Ларионов вздрогнул. Он уже знал, что поедет, даже если ему пришлось бы потом, в грязной форме и опоздав на свой поезд, перекладными добираться до Ташкента.

– Я буду рад, – тихо сказал он, потея.

– А сегодня остаешься у нас, – сказал Алеша и взял Ларионова за локоть. – И Подушкин останется. А после обеда пойдем гулять, покажем тебе нашу Москву! Ты не представляешь, как хороша она вечерами!

Подушкин улыбался. Мысль о том, что он тоже останется здесь и завтра поедет на три дня с любимыми друзьями за город, и там будут и Вера, и Алеша, и Ларионов, наполнила его радостью, и разморенный вином, не привыкший пить, он заснул на софе.

А к вечеру после чая вся молодежь отправилась бродить по Москве. Краснопольский тоже напросился. Он, несмотря на молодость, казался степенным старым бюрократом и словно не вписывался в компанию юности.

После бесконечных блужданий по улочкам пошли на Красную площадь. Вера бегала от одного объекта к другому, тащила за руку Ларионова и, словно пытаясь как можно больше объяснить, прыгала от темы к теме, сумбурно и передавая больше своих ощущений, чем фактов. Ларионов был увлечен энергией Веры. Кира и Надя все время старались поправить Веру. Кира была хорошо образованной и, как всегда, без упрека объясняла все правильно.

Но Ларионов поддавался обаянию Веры. Ему нравилось, что́ она говорила и как; нравилось видеть ее горящие, счастливые глаза; нравилось, как она хватала его за рукав или руку и тянула то в одну, то в другую сторону. Между ними стремительно установилась близость, которую он не мог ни понять, ни объяснить.

Ларионов осознавал юность Веры, но вместе с тем он видел в ней женщину, которую она еще не видела в себе сама. Это были пока лишь очертания будущей женщины, но ему нравилось то, что он наблюдал. Ее страстность, доброта и чистота заставляли его испытывать чувства, неведомые прежде. Она неустанно сообщала ему свое доверие. Он видел, что ей не было дела до его внешности, но при этом было дело до того, что и как он говорил и делал. Ларионов знал, что она еще не понимала о мужчинах того, что знал о них он, будучи сам мужчиной и живя среди них, но он замечал, что ее безоговорочное доверие делало его другим. Он следил за тем, что говорит, думал о том, что вызовут в ней его действия, и это было ему непривычно. Больше всего он удивлялся, как эта юная особа смогла сделать его таким так скоро и естественно.

Гуляя по Москве, Вера отмечала, что Ларионов и Алеша везде платили, а чаще Ларионов, который всякий раз просил слушать его. При этом Краснопольский делал вид, что его траты не касаются. Вера презирала жадность, и ей Краснопольский этим особенно стал неприятен. Подушкин был бедный, и она знала, что он щедр и добр, просто забавен своей рассеянностью. Ей вдруг стало лестно от мысли, что Ларионов видел, что она нравилась Подушкину. Вера улавливала в Ларионове силу, которая ее привлекала, и теплоту, которую, как ей казалось, он скрывал нарочно от всех.

На Москве-реке друзья сели на «трамвайчик»[6], отходящий от Каменного моста и шедший до ЗИЛа – то есть до Дорогомиловского моста, – и Вера радостно носилась между людьми, потому что ей хотелось быть со всеми и везде сразу.

– Вот так я хочу всю жизнь лететь вперед, чтобы ветер в лицо! – кричала она Ларионову.

– Оставь Григория Александровича в покое, – вежливо молвила Кира. – Ты весь вечер не умолкаешь. Он уже устал от тебя.

Ларионов заметил, как Вера резко изменилась, сникла в мгновение и тут же посмотрела на него, словно спрашивая его подтверждения, доверяя только его мнению, а не Киры.

– Я рад этому, Кира, – сказал он коротко, но Вере этого было достаточно, чтобы снова одарить его благодарной улыбкой.

– Вы терпеливы и добры, – ответила Кира.

– Я и впрямь рад, – подчеркнул он, почувствовав иронию.

В ту ночь улеглись поздно, и всем долго еще не спалось.

Алина Аркадьевна думала, как быстро этот чужой человек сблизился с ее детьми и, по всей видимости, он был добр; что муж ее прекрасный и гостеприимный человек; что Алеша такой горячий и как страшно за мужчин в этом мире, где всегда войны; что Кира уже так выросла и стала девушкой на выданье и что такой молодой человек, как Ларионов, оказался бы гораздо лучшей партией для Киры, чем Краснопольский с его вечными калькуляциями, ранними залысинами и козлиной бородой; что Вера тоже повзрослела на глазах, и так рано развилась, и слишком чувствительна, и как страшно, что это может обречь ее на страдания. Она вспомнила арию Аиды, немного всплакнула и, ощутив радость оттого, что у нее бесподобная семья и хорошие друзья у ее детей, уснула рядом с мужем.

Дмитрий Анатольевич думал о словах Ларионова об истреблении врагов. Судьба людей в России снова вставала под удар. Его охватили тревога. Но вера в милосердие молодых, таких как Ларионов, Алеша, Подушкин, вселяла в него надежду и наконец погрузила в сон.

Подушкин думал о счастливых днях на даче с Верой и о том, как правильно было привезти этого любезного Ларионова в дом друзей.

Кира думала, кто бы ей подошел больше – Краснопольский с его солидным доходом и благоразумием или Ларионов с его опасной службой, но молодостью, отменной выправкой и обаянием. Она никогда не ставила перед собой задачи выйти замуж, но всегда должна была точно знать, кто есть кто, и сообразно этому обращаться с людьми. Рассудив правильно, она решила, что не стоит сбрасывать Ларионова со счетов. Его успехи в карьере военного и красота при достаточной скромности манер казались ей неоспоримыми плюсами, которые стоило рассматривать. Кира не понимала, как следует влюблять мужчин, но знала, как надо вести себя подобающим образом, чтобы дать интересующемуся ею мужчине понять, что она – завидная партия для любого.

Алеша делал записи в дневнике. Он думал о сегодняшнем разговоре за обедом о свободе и войне. И хотя он, как молодой и горячий человек, соглашался с Ларионовым, в душе его мучили сомнения и вопросы. Он не знал, что и Ларионова они мучили все больше и что он вытеснял из себя все эти сомнения силой, но видимые противоречия отпускали его ненадолго. В дневнике в ту ночь Алеша записал, помимо прочего:

«Отец считает, что мы обречены на вечную борьбу, что даже теперь, когда восстановилась справедливость в отношениях между классами, войны будут продолжаться и люди непримиримы. Мой друг прав – Советская страна еще не встала полностью на ноги, есть враги. Но разве можно истреблять? Ведь это наши люди. Нужно действовать иными, добрыми путями – образовывать и учить людей, показать им красоту новой жизни, а не колоть штыком. Зло лишь породит бо́льшую ненависть, и зло – путь к разрушению и разобщению. Честными примерами и воспитанием можно добиваться лучших результатов.

Возможно, мы еще не все продумали, чтобы избежать горьких ошибок? Возможно, нам надо осмотреться и спросить: кто мы и зачем? И каждый должен спросить себя: кто я и зачем? Очевидно, среди нас еще нет должного единства и понимания того, к чему мы идем. А в это время жизнь все течет, и как будто мы становимся заложниками этого течения: не можем решить, куда хотим плыть сами, кто-то делает это за нас.

Мрачные мысли не пугают меня. Это всего лишь размышления во имя поиска истины. Светлое чувство – моя Вера! Эта душенька такая добрая и славная, что если бы не она, я бы, пожалуй, разуверился в гуманности всего земного».

Вера лежала в кровати, но не могла уснуть: вскакивала все время и будила Надю, спавшую в ее комнате, прислушивалась к звукам в доме и потом подбегала к открытому окну и вдыхала воздух, очарованная неожиданно теплой московской ночью и своим новым другом, а самое главное, жизнью. Она не могла думать о чем-то одном. Ее мысли были не так важны, как ее состояние. Вера была счастлива, и она была уверена, что только счастье ожидает ее впереди и все люди в этом мире всегда будут любить ее потому, что она их тоже любит. Вера не думала о будущем, о Ларионове, о цепи вероятностей впереди. Она была в восторженном состоянии, ощущая энергию в каждой клетке своего тела. И надо было что-то делать с этой силой.

Вера взяла листок бумаги и принялась быстро писать.

– Вера, что же это такое? – стонала сонная Надя. – Отчего ты все время вертишься и не спишь?

Вера забралась на кровать с листом бумаги и прошептала, стоя в длинной ночной сорочке с всклокоченными волосами.

– Ты не злись, Надя. Что же спать?! Я слышала, что во сне проходит полжизни человека. А ты послушай вот что!

Мне никогда теперь не будет одиноко,

Пока я знаю, что ты ходишь по земле.

Ты – человек прохожий, мимолетный.

Но, как ни странно, будешь жить во мне.

За то, что мы теперь – родные души,

За то, что свет живет в твоей груди.

Ты только свою веру не разруши,

Ты только навсегда не уходи.

Не уходи за те пределы,

Откуда письма больше не идут.

Ты возвращайся просто, смело

Туда, где смирно счастья ждут.

Не думай обо мне в своей дороге,

Я не хочу тебе мешать в пути.

Платком махать не буду на пороге,

Ты только навсегда не уходи!

Не буду встреч искать нарочных,

А буду жить своей судьбой.

Но где-то между станций придорожных

Однажды, знаю, встретимся с тобой.

– Вера, Женя знает, что ты его любишь? Ты должна ему это отдать, – промычала Надя.

Вера упала лицом в подушку, и Надя не могла понять, смеется Вера или плачет. Она перелезла к ней в постель, окончательно проснувшись.

– Вера, ради Бога, что ты? Ты хохочешь?.. Нет – плачешь!

Надя подняла лицо Веры: из глаз ее лились ручьем слезы.

– Как можно, Вера?! Разве ты сомневаешься в чувствах Женьки? Что же ты плачешь? Какая глупость, Верочка!

Вера слабо улыбалась сквозь слезы, обнимая лицо Нади ладонями.

– Надя, ты ничего не понимаешь. Я плачу от счастья.

– А он знает? – спросила озабоченно Надя.

Вера медленно закивала, глядя сквозь Надю. Слезы теперь уже прекратились, и на лице ее был покой человека, уверенного в своем будущем и предназначении на земле, и тайно мерцала тихая радость от знания, которое она уже теперь носила в себе.

Ларионов тоже не спал. Он смотрел на Алешу, что-то усердно писавшего, и прислушивался к шорохам в комнате Веры и Нади за стеной. Ларионов лежал на спине, и лицо его менялось. То было оно озадаченным, то улыбалось, то мрачнело, то изображало детское блаженство. Алеша повернулся к Ларионову.

– Гриша, я спать тебе мешаю.

– И не думай, мне не заснуть, – промолвил Ларионов, а потом спохватился.

– А что? – спросил, улыбаясь, Алеша. – Из-за Верочки?

Ларионов вздрогнул и снова почувствовал, как сердце ухнуло вниз и заколотилось.

– О чем ты? – спросил он, тяжело дыша.

Алеша повернулся к нему.

– Вера заболтала тебя, затаскала по городу, голова, наверное, кругом идет.

Ларионов перевел дух.

– Может, и так, – вымолвил он. – Пора спать.

Алеша погасил свет и улегся на кушетку напротив кровати, где лежал Ларионов. Он отдал Ларионову свою кровать и ни за что не хотел меняться.

– И как, понравилась она тебе? – вкрадчиво и ласково спросил Алеша спустя несколько минут.

– Кто?! – вздрогнул Ларионов, как от удара двухсот двадцати вольт в грудь.

– Как кто? – повернулся к нему Алеша и расплылся в улыбке. – Москва-а…

Ларионов молчал какое-то время.

– Лучше не могло и мечтаться, – сказал он тихо и счастливо.

В ту ночь не спала и Степанида. Она объелась шоколада и не могла заснуть. Думала Степанида о сладостях, которые любила больше всего на свете, представляя, что если бы все было сделано из шоколада, она была бы абсолютно довольна жизнью.

Глава 4

Утром Алина Аркадьевна и Степанида принялись будить всех заранее. Завтрак уже был готов. Решено было ехать в десять утра. Ларионова в комнате не было. Степанида нашла записку у изголовья Алеши, где Ларионов черкнул, что вернется к десяти.

Сонные девушки бродили по квартире. Вера, бодрая и готовая уже ехать, торопливо завтракала и все время смотрела на часы.

– Верочка, – погладила ее по голове Алина Аркадьевна, – неужели ты вычистила зубы, помылась и причесалась?

– Угу, – энергично заталкивая в рот ватрушку, промычала Вера.

– Надо было Подушкину раньше приехать, чтобы ты вспомнила о том, что ты – девушка. И оделась прилично…

Вскоре появился Краснопольский и сообщил, что организованные им машины уже поданы к дому. Все собирались торопливо и так же шумно и беспорядочно, как готовились накануне к приезду гостей. Алина Аркадьевна, как обычно, думала, что все зависит только от ее организации, и всем мешала. А между тем наиболее активной и полезной была Вера. Она все помнила, знала, где что лежит, делала все быстро и весело. К десяти все-таки собрались и понесли вещи в машины. Три черных праворульных «НАМИ-1» с брезентовыми крышами стояли у подъезда и вытаращенными фарами смотрели на загружавшихся людей.

Ларионов пришел к половине одиннадцатого с какими-то свертками и извинился за опоздание. Попутно Вера встретила во дворе подругу Машу и пригласила на дачу и ее. Родители девочки согласились, и теперь еще и Маша ехала с ними. Только к одиннадцати все распределились по машинам и тронулись. Краснопольский сказал, что провиант уже загружен, и Вера подумала, что он не мог это купить сам, поскольку был скуп. Неужели все это давало государство?

Алеша, Ларионов, Вера и Маша ехали в одной машине; во второй – Дмитрий Анатольевич, Алина Аркадьевна, Степанида и Подушкин; и в третьей – Краснопольский, Кира, Надя и Гор – шашлычных дел мастер из Армении, приглашенный Краснопольскиим.

– Что же там в свертках? – не унималась Вера.

– Пустяки, откроете на даче, – таинственно улыбался Ларионов.

– О! До дачи еще час!

– Вы крайне нетерпеливы, – веселился Ларионов.

– А вы крайне упрямы! – кривлялась Вера.

– Вера, замолчи! – сетовал Алеша. – Ты не должна так обращаться с Григорием Александровичем! Он вдвое старше тебя.

Ларионов и Вера весело переглядывались. Она заставляла его играть в «камень-ножницы-бумага», и они смеялись, вызывая недоумение Маши, знавшей в Вере с малых лет лишь дворовую забияку. Вере нравилось выигрывать, а Ларионов, казалось, был не против проигрывать. В какой-то момент возникла неловкая пауза: когда Ларионов в очередной раз проиграл Вере, та спонтанно, как все, что она делала, быстро схватила и поцеловала его руку.

Ларионов почувствовал, как его бросило в жар. Но непринужденность, с которой Вера продолжала тут же болтать со всеми, понемногу его успокоила. Он был рад, что они ехали в машине и никто не мог заметить ни того, что сделала Вера, ни того, как колотилось его сердце. То, что делала Вера, то, какою она была, оказалось пронизано такой искренностью и страстью, что не могло не вызывать притяжения.

Ларионов начал ощущать, что он все больше устремляется к ней душой. Он боялся признаться себе, но Вера была первой девушкой, которая пробуждала в нем всепоглощающий интерес к своей натуре. Она не была красивой: из-за невысокого роста и лишнего веса в ней даже была какая-то нелепость, но ее глаза – живые, мерцающие, жадные до жизни – влекли Ларионова в какой-то другой мир, где ему становилось хорошо. Беспокойно, но хорошо.

Еще вчера Ларионов подъезжал на поезде к Москве и знал себя и чего желает в жизни, и желания эти были просты. Но теперь, глядя на эту семью, весело разбирающую вещи, приводившую дачу в порядок, людей, постоянно обнимавшихся и добрых друг к другу и окружающим, Ларионов чувствовал, что ничего не знал – ни о своих желаниях, ни о себе самом. Ларионов, вместо того чтобы чувствовать уверенность, ощущал зыбкость, слабость и растерянность, которые он скрывал за сдержанностью и молчаливостью.

Он видел теперь другую жизнь и испытывал подспудный страх. Ему трудно было определить и понять этот страх, но чем больше Ларионов старался не формулировать его причины, тем яснее понимал, что главная причина его страха была в том, что он потерял покой в душе. Как любому человеку и в особенности мужчине, Ларионову предстояло решить для себя важный вопрос существования на короткой дистанции бытия – жить в покое и не знать душевных смятений, но проживать унылую жизнь, или отдаться порывам души и жить неспокойной, но истинной жизнью: с любопытством и поиском, ожиданиями и потерями, но бесконечными открытиями и смыслами.

Еще страшнее было ему сформулировать причину своего волнения. И снова: чем больше Ларионов уклонялся от осмысления, тем яснее проступала в его сознании мысль – ему было слишком хорошо с Верой. Ему было тяжело выносить эту мысль, потому что мешала другая. Он не мог понять, как воспринимать ее в своей жизни. С одной стороны, он говорил себе, что Вера – лишь случайная встреча, сестра его друга, юная девушка; с другой – чувствовал, что ему хочется постоянно находиться в поле ее сияния, но это присутствие и участие в жизни друг друга могло потребовать объяснений.

Ларионов слишком привык в своей прежней жизни к ясности во всем, и возникшие сомнения и вопросы сбивали его с толку и вызывали страхи неизвестной природы. Он с малых лет познал грубую мужскую действительность, ему приходилось перенимать стиль жизни своих однополчан – простых солдат. Не то чтобы они все вели развратную жизнь, на это не было и времени, но все же не знали и привязанностей, а женщины играли эпизодические и весьма конкретные роли – любовниц на несколько дней, а то и на одну ночь. Его взаимоотношения с женщинами сводились либо к деловым, либо к плотским. Вера же была кем-то иным – с ней его не связывали ни деятельность, ни постель, и все же он чувствовал близость, которую прежде не ощущал ни с одной из своих любовниц. Если с подругами Ларионов испытывал похоть, рядом с Верой он чувствовал волнение в груди и радость, которые никогда не ощущал с любовницами. Ее Ларионову хотелось видеть и слушать, оберегать и потакать ее капризам, дарить радость и исполнять ее желания. И чувство счастья постоянно боролось в нем со страхом неизвестности.

Но было еще одно, что мешало ему сориентироваться, – Ларионов не знал, что ему следует делать в этой ситуации, как повести себя, как поступать, чтобы эта зарождающаяся дружба продолжалась. Он привык к смене декораций и не знал, как поддерживать постоянство отношений.

Ларионов давно не вспоминал уже свой первый опыт с женщиной. Но почему-то вспомнил теперь. И, что было удивительно, испытывал некоторый стыд, думая об этом вблизи Веры. Возможно, было это оттого, что в этом первом взрослом опыте не оказалось ничего из того, что он чувствовал теперь.

Он помнил тот странный день, когда ротный на стоянке в казачьем хуторе в день шестнадцатилетия Ларионова подозвал его в избе на разговор. Ротный был краснолицый, немного тучный усатый пьяница лет сорока, любивший вкусно поесть и повеселиться. Ларионов удивлялся, как Кобылину удавалось быть таким проворным и неустрашимым в бою. На привалах он был ленив и смешлив, много матерился и любил поучать молодых бойцов жизни.

– Поди сюда, Ларионов, – поманил его пальцем Кобылин, уже довольно пьяный, но все еще осознанный.

Ларионов бросил чистить сапоги Кобылина и подошел к столу, на котором были разбросаны остатки обеда, крошки, грязная посуда и опустевшие пузыри из-под первака и медовухи. Вокруг роились мухи. Было жарко и хотелось спать.

– Ты с бабой хоть раз был? – спросил Кобылин серьезно.

Ларионов почему-то не понял его вопроса и напрягся. Кобылин хмыкнул, поняв, что Ларионов с бабой никогда не был.

– Хочешь? – спросил он.

– Не знаю, – ответил Ларионов, чувствуя от чего-то нарастающее смущение и неловкость от этого разговора.

– Девки-то нравятся тебе? – немного небрежно и весело спросил Кобылин, шевеля на полу голыми пальцами отекших ног.

– Да так… – покраснел Ларионов, не вполне понимая, чего хотел от него добиться Кобылин. – Иногда вижу симпатичных…

– Иногда вижу симпатичных, – передразнил его, веселясь, Кобылин. – Говори внятно!

– Так, чтоб сильно потянуло – не было, – вспыхнул Ларионов от упреков ротного.

– Когда сильно потянет, жениться приспичит. Не про то толкую, – улыбнулся Кобылин, а потом рявкнул, стукнув кулаком по столу: – Ты мужиком-то стать хочешь?!

Ларионов начинал терять терпение и чувствовал раздражение от дерзости и глупости Кобылина.

– Чего хотите-то, ротный?! – не выдержал он.

– Ишь! – Кобылин мотнул головой и усмехнулся в усы. – Характер-то у тебя задиристый. Но тебе надо бабу попробовать. Надо тебя по-мужицки окрестить. Боем давно крещен, теперь пора пришла бабой! Засиделся ты…

Ларионов молчал, поджав губы, и нетерпеливо раздувал ноздри.

– Запомни, Гришка, две вещи! – сказал Кобылин и налил себе и Ларионову по чекушке медовухи. – Баба первая должна быть опытная и сочная – такая сразу научит, что бабам нравится в мужике. И – второе! Если не хочешь оставить в каждом уезде по наследнику, никогда не позволяй бабе кое-что делать и сам не прозевай. Это для жены прибереги…

Ларионов впервые заинтересовался разговором.

– И что же это? – спросил он, багровея.

Кобылин принялся хохотать.

– Я знал, что ты способный не только в верховой езде! – Кобылин продолжал добродушно трястись, еще пуще краснея. – А вот что – тому тебя и обучит опытная баба. Потому как опытная баба обучит не только тому, что надо, а и тому, что никогда не надо, – заключил Кобылин, подняв указательный палец.

Ларионов сглотнул от волнения и стоял, опустив глаза.

– Ну что, Ларионов, – лукаво спросил Кобылин, – хочешь мужиком стать?

Ларионов немного помолчал и потом смущенно кивнул зачем-то, тут же снова покрывшись пятнами от стыда и волнения. Ему было стыдно не только за этот личный разговор, но и за то, что он не мог отказать Кобылину в этой глупой и странной затее. Он знал уже, что Кобылин и бойцы презирают слабаков и трусов.

– Тут рядом хутор есть, – сказал плутовато Кобылин, и глаза его от прищура утонули в безнадежных уже мешочках. – Там есть одна охочая до любви – Нюрой зовут. Я вчера заезжал к ней. Женщина она немолодая, но хороша донельзя: полная, мягкая и красивая… Я тебя к ней сегодня свезу.

Ларионов вспыхнул, сердце его барабанило в груди.

– Поквартируемся у нее дня три, а потом двинемся на юг по приказу. – Кобылин зевнул. – Три дня тебе для затравки хватит. А войдешь во вкус – держитесь, станицы!

Кобылин стал снова громко хохотать и хлопнул Ларионова со всей силой своей могучей лапы. Ларионов изобразил подобие улыбки, не вполне представляя, что его ждет и зачем все это задумал Кобылин.

Тот, словно читая мысли юноши, сдвинул брови и, пошевелив усами, сказал:

– Жизнь у нас, у вояк, тяжелая, Гришка. И часто недолгая, – добавил он немного устало. – Надо брать от нее все, что дает хоть какое-то наслаждение и разрядку мужской плоти. Хомутай мысль, пока я живой.

К вечеру они с отрядом уехали на хутор Нюры, где и пробыли обещанные три дня. Ларионов не мог понять, как это произошло, но с тех пор его жизнь и отношение к жизни и женщинам изменились безвозвратно. И второго, о чем не сказал ему Кобылин, но в чем просветила Нюра, он придерживался потом с каждой без исключения женщиной.

Ларионов не мог понять, почему тот случай всплыл в его памяти именно теперь, спустя восемь лет, но отчаянно багровел, вспоминая свой прежний опыт интимной жизни, глядя на восторженную и полную ласки Веру, которая брала его за руку и смотрела на него с доверием и нежностью.

* * *

Дача находилась в поселке Клязьма в километре от одноименной реки, окруженная хвойными лесами, затонами и болотами с запада, где раскинулись богатые пойменные луга, а река расширялась, образуя живописные бухты.

Дачная жизнь закрутилась быстро.

Все время было много смеха и казусов. Ларионов привез горы шоколада, чем вызвал полное расположение Степаниды, которая сразу вызвалась чистить его форму, но вещи Алеши оказались малы на фигуру Ларионова, поэтому вызвали Емельяна – молодого, рослого крестьянина из ближней деревушки, который принес ему штаны и рубаху. Ларионов выглядел непривычно в штатском, а Вера смеялась и убеждала его, что ему все шло.

Гор учил молодых людей делать шашлыки и говорил с сильным акцентом. Вера нарисовала золой усы, надела фуражку Ларионова набок, как казак, и передразнивала за его спиной манеры Гора, приподнимая бровь и жестикулируя, как это делают жители Кавказа, непрерывно меняя комбинации пальцами, а Гор не мог понять, отчего все смеются и недовольно озирался. Он очень обижался, потому что приготовление хоровац[7] было занятием серьезным для любого кавказца. Гор поднимал брови и говорил с придыханием: «А слюшяй, я нэ понэмаю, што все врэмя смэешься? Я нэ Чарли Чаплин, э…» И когда он произносил эти слова, Вера сзади копировала его выражение лица и движения, этим вызывая еще больший смех молодежи и досаду у Гора. Ларионов ловил себя на мысли, что не может оторвать от Веры глаз. А Вере нравилось, что Ларионов следил за ней – смотрел на нее радостно и нежно и был явно увлечен. И хотя они не оставались наедине, оба постоянно ощущали какую-то незамеченную всеми остальными связь.

Алина Аркадьевна, Кира и Надя раскидывали пасьянс на веранде, и Алина Аркадьевна, как все матери, даже будучи погруженными в собственное занятие, всегда видят все, что происходит с их детьми, время от времени занималась воспитанием: «Вера! Перестань хулиганить и мешать Гору!»

Маша загорала, а Дмитрий Анатольевич и Краснопольский играли в нарды, привезенные из Ташкента, и Дмитрий Анатольевич радовался, как ребенок, всякий раз, когда выигрывал, и в этот момент сильно был похож с Верой и Алешей.

Потом молодежь пошла на Клязьму, и Ларионов, отказавшись купаться в нижнем белье, плавал в Емелькиных штанах. Емелька тоже пошел с ними на реку и потом надел мокрые штаны, а свои отдал Ларионову.

– Чтобы сухо вам было, – сказал он, едва не добавив «барин».

Ларионов видел, что в то время как все девушки – и Кира, и Надя, и Маша – осторожно входили в воду и плавали, Вера прыгала с мальчишками с вышки, брызгалась, ныряла, постоянно выскакивала на берег. Пока он стоял еще на берегу в Емелькиных штанах и без рубахи, Вера подбежала к нему и в порыве обхватила его с возгласом: «Какая вода холодная, Григорий Александрович! Пойдемте к нам!» – даже не подразумевая, что она при этом оставалась для него молодой девушкой, а он для нее мужчиной, делая это от радости и возбуждения впечатлительной и ласковой натуры. Так она вела себя и с Алешей, которого любила. А для Веры только это имело значение. Она еще совсем не задумывалась о законах природы и делала все порывисто, доверяя лишь своему сердцу, видя мир по-своему, как полагается невинному существу.

Ларионов понимал это, но все же ощущал сумбур от такого поведения Веры, прежде всего оттого, что он, уже как взрослый и опытный мужчина, об этих законах знал и его природа реагировала на действия Веры без ее ведома и на то согласия.

Кира и Надя выбрались на берег и загорали, пока Вера и Маша резвились с деревенскими ребятами в воде. Ларионов, не без желания порисоваться, прыгнул с самой верхней вышки, чем вызвал восторг Веры, чего ему и хотелось. Она тут же вызвалась повторить его трюк, несмотря на доводы Подушкина, Алеши и Маши. Когда Вера взобралась на верхотуру, ей почудилось необычайно высоко, но она не хотела спускаться из упрямства и гордости.

– Гриша, друг, иди, спасай сестренку, – попросил Алеша. – Тебя она послушает.

Ларионов взобрался на вышку к Вере.

– Вера, спускайтесь, для вас это еще слишком высоко, – попросил он спокойно, протянув руку.

– Я не хочу бояться, Григорий Александрович, никогда не хочу, – ответила Вера, и он видел в ней решимость.

– Я горжусь вами, Верочка, – сказал Ларионов.

Она подошла к нему и взяла его за руки.

– Вы поможете мне?

Ларионов чувствовал, как сам теряет страх, когда держит ее руки и смотрит в ее глубокие раскосые глаза.

– Конечно. Только прошу, не прыгайте на голову, – сказал он, улыбаясь.

Внизу никто не понимал, что происходило на вышке. Кира с Надей смотрели вверх из-под ладоней, загородившись от солнца.

– Вера, немедленно спускайся! Я все расскажу маме! – крикнула Кира.

– Кажется, он держит ее за руки, – сказала Надя. – А как тебе Григорий Александрович?

Кира улыбнулась, правда, как всегда, ровно.

– Он очень мил и хорош собой, не правда ли? Учтив и сдержан, и, кажется, ужасно устал от Веры, – подытожила Кира спокойно и без осуждения.

– Да, я заметила, – так же спокойно согласилась Надя. – Вера совсем бесконтрольна. Ты думаешь, она влюблена в Подушкина?

– Возможно, но достается Ларионову, – усмехнулась Кира. – Надо с ней поговорить.

– Смотри, она подошла к краю, и Ларионов с ней!

Через мгновение Ларионов прыгнул, и Вера, не раздумывая, вслед за ним, но не на «головку», а на «солдатика». Когда Вера вынырнула, она бросилась и обняла Ларионова за шею, следом – Подушкина и Алешу. Маша сослалась на усталость и решила вернуться на дачу, чувствуя, что Вера не может уделять внимание никому, кроме Ларионова.

Кира закричала с берега:

– Вера, пойди немедленно сюда! Сейчас же, Вера!

Вера выбежала на берег и, смеясь, опустилась на коленки рядом с девочками, елозя на песке, как задорный песик.

– Как отлично! Как здорово! Ну что же теперь ворчать, Кира! Я ведь уже прыгнула. Таки прыгнула!

– Я не для этого тебя позвала, – спокойно сказала Кира. – Вера, сядь и слушай, иначе я все расскажу маме, и она этого не одобрит.

Вера удивленно подняла брови, все еще смеясь. Кира и Надя сели спиной к реке, а Вера лицом, так что ее было хорошо видно с воды.

– Вера, – начала с расстановкой Кира, – мы заметили, и это мнение не только мое, но и Нади, а значит, и другие могут это увидеть, что ты ведешь себя несдержанно. Мы все тебя любим и знаем, что ты активная, но ты переходишь границы.

– Я просто прыгнула с вышки, – возразила Вера, собираясь убежать, но Кира была полна решимости и схватила Веру за руку.

– Сядь, Вера. И речь не о вышке, хотя и это было очень опасно и неблагоразумно, как и все, что ты делаешь.

– А о чем? – Вере не терпелось вернуться к Ларионову.

– О Григории Александровиче.

Вера почувствовала, как у нее стало темнеть перед глазами.

– Так что же? – спросила она холодно. – Говори.

– Вера, – невозмутимо продолжала Кира, – он – друг Алеши, Подушкина, наш гость, а главное – взрослый, чужой мужчина.

Вера задрожала, словно ей вдруг стало холодно.

– Чужой?! – повторила она, сдвинув брови.

– Боже, Вера! – Кира была в недоумении. – Конечно.

– Нет! – воскликнула Вера. – Ты ничего не понимаешь! Что за вздор?! Он не чужой. Мы просто узнали его вчера, но он не чужой! Не чужой! Какие пустяки ты говоришь, Кира!

С воды было видно, что Вера раздосадована. Алеша смеялся и говорил Подушкину и Ларионову, что Вере достается «за смелость прыгнуть с вышки», но Ларионов чувствовал, что Вере достается за смелость быть такой, какой она была, то есть не такой, какими были все остальные женщины.

– Вера, не будь ребенком, – возразила тихо Кира. – Я хочу сказать, что он – не один из твоих ребяческих друзей. Он – взрослый, намного старше тебя, и ты едва знаешь его.

– И что же?! – нетерпеливо огрызнулась Вера.

– А то, что это неприлично – обнимать его, как ты это делаешь, – строго сказала Кира. – Хотя я знаю, что это твоя непосредственность… Вера!

Кира не успела договорить, как Вера схватила платье, вскочила и бросилась бежать в купальном костюме вверх по реке в направлении Звягинских болот.

– Вера! – закричал Алеша и метнулся на берег к Кире. – Кира! Что ты ей наговорила?!

– То и сказала, что надо вести себя подобающим образом, – медленно ответила Кира, не понимая, что, собственно, вызывало такую реакцию Веры – ведь она говорила правильные вещи и вовсе не хотела обидеть Веру, а пеклась о ее чести.

– Какой ты сухарь, Кира! – бросил Алеша и побежал вслед за Верой.

Теперь заплакала Кира. Плакала она не оттого, что почувствовала вину, а потому, что Алеша так несправедливо назвал ее «сухарем». Подушкин и Ларионов подошли к ним. Ларионов смотрел серьезно на Киру, Подушкин улыбался и поправлял очки.

– А что, собственно, произошло? – спросил он нежно.

– Спросите у этих двоих! – бросила Кира, имея в виду Веру и Алешу, при этом красиво повернув голову к Ларионову.

– Гриша, пойдем их искать, – сразу предложил Подушкин.

– Я думаю, нам стоит вернуться в дом, – сухо ответил Ларионов, все еще пристально глядя на Киру.

Алеша нашел Веру в их старом месте. Это была маленькая заводь рядом с домиком лодочника. Алеша и Вера проводили здесь много времени в детстве, разговаривая о разном и важном. Лодочник, когда был сильно пьян и добр, давал им лодку, и они катались по реке, шли до пойменных лугов вверх по течению и там лежали в траве и смотрели в небо, мечтая и фантазируя о будущей жизни.

– Вера! – бросился он к ней. – Что она тебе наговорила?!

Вера молча смотрела на воду, и лицо ее было спокойно вопреки ожиданиям Алеши, даже счастливо. Алеша, усевшись рядом на брусчатый понтон на сваях, улыбался.

– Верочка, ты – чудо, – сказал он ласково. – Ты уже не сердишься на Киру?

Вера смотрела на Алешу нежно, с любовью, как смотрят матери на сыновей: взгляд ее никогда еще не был так мягок, так глубок. Алеша подумал, что Вера вдруг повзрослела. Угловатость и резкие черты лица ее смягчились.

– Нет, – тихо сказала Вера. – Мы просто разные с Кирой, но я люблю ее. И тебя люблю, Алеша, и всех люблю, потому что жалею.

– Жалеешь?

– Да, – вздохнула тихо Вера. – Люди ведь не знают, что главное – любить и жить только этим. Им кажется, что столько всего разного надо делать и жить ради этих целей. А жить надо, мне кажется, только ради любви! А когда любишь – жалеешь. Вот так! – Она сжала кулаки перед собой. – До последней капли, а не скупо, словно боишься отдать больше положенного или что отдашь больше, чем получишь.

На Алешу нахлынули слезы радости.

– Верочка, я все это понимаю, так понимаю! Только женщина видит все иначе, чем мужчина. Миссия женщины – любить, а миссия мужчины – бороться.

Вера иронично подняла бровь.

– Женщина тоже умеет бороться. Только мы это делаем через любовь. Подумай, Алеша, что может быть сильнее любви?! Она способна самое страшное, уродливое, гадкое превратить в светлое.

Алеша задумался.

– Правда. Я тоже вчера к этому пришел. Нельзя насилием изменить мир к лучшему. Только доброта способна созидать. А доброта – и есть любовь. – Алеша посмотрел пристально на Веру. – Как может моя младшая сестричка уже владеть такой мудростью?

Вера засмеялась.

– Алеша, какой мудростью?! Только вот тут, – Вера прижала руку к груди, – тут все мне ясно почему-то. А вот словами не высказать.

Алеша взял руку Веры и прижал к своей груди.

– Какая же ты хорошая, Верочка, какая родная.

Некоторое время они молчали.

– Вера, ты знаешь, что Подушкин влюблен в тебя? – спросил Алеша.

Вера словно очнулась. Она не могла понять, как теперь можно говорить о Жене. Разве он, Алеша, такой близкий ей, мог не знать самого главного о ней? Но Вера теперь понимала о людях больше, чем прежде, и тем сильнее она их жалела. Она знала, что между ней и Алешей теперь все будет не так, как прежде, как и между ней и всем миром. Что-то переменилось навсегда.

– Пойдем домой, Алеша. – Вера наклонила голову, словно соглашаясь со слабостями Алеши и всех мужчин. – Теперь все будет хорошо.

Они вернулись к ужину. Все собрались уже в застекленной столовой за большим круглым столом. Только Ларионов курил на открытой веранде, и Емелька сидел на крыльце и лузгал семечки. Издалека еще Вера заметила суровый вид Ларионова. «Он все знает обо мне! Он волновался. Как Кира могла сказать, что он чужой?!» – подумала она с радостью.

Ларионов всматривался в лицо Веры, и по тому, как они весело болтали с Алешей, он понял, что Вера оправилась от ссоры. Алеша быстро вбежал по крыльцу прямиком в столовую, где уже что-то оживленно и громко всем рассказывала Алина Аркадьевна.

Вера остановилась на нижней ступеньке и весело смотрела на Ларионова. Ларионов внимательно изучал ее. Глаза его, темные, всегда немного напряженные, всматривались в нее, без стеснения, без смущения. Жар бросился ей в лицо, и застучало сердце.

«Что же это?» – растерянно подумала Вера. Он смотрел на нее сверху вниз, и Вера вдруг почувствовала, какой он большой, сильный, другой, не такой, как Алеша, Подушкин или даже Краснопольский. «Вот что хотела сказать Кира! – вдруг поняла она. – Он – мужчина». Но Вера тут же отбросила эту мысль. Ларионов казался ей теплым и добрым, и она была уверена, что сестра все преувеличивает и Ларионов знает ее и себя куда лучше, чем думала Кира с ее пуританскими манерами и пристрастностью. «Мама ведь ничего не сказала мне за эти дни, – уверила себя Вера. – Она бы обязательно сказала, если бы подумала, что я неправа в своих действиях или словах».

– Григорий Александрович, – начала Вера непринужденно и кокетливо, – почему вы тут один?

Ларионов улыбнулся уголком губ, прищуриваясь от дыма.

– Я ждал вас.

Вера почувствовала слабость в ногах, и лицо ее тут же потеряло притворную улыбку и стало сосредоточенным. Вера всеми клеточками тела в эту минуту ощутила, как тянет ее всецело к этому человеку. Она начинала даже дрожать от силы этой тяги, от ее абсолютной силы, которой не хотелось противостоять, а которой хотелось подчиняться.

– Зачем? – спросила она тихо, оглядывая каждую черточку его лица.

Ларионов вытащил из кармана сложенную бумажку и протянул Вере.

– Я нашел это на песке и подумал, что это принадлежит вам, – сказал он, и глаза его странно блестели.

– Отчего же мне? – спросила Вера, дрожа от ужаса.

– Оттого, что я, не зная, что там, развернул и увидел ваш почерк. Ведь вы подписали мне книгу, и я его сразу узнал. Простите, что не сдержался и дочитал. Я не смог остановиться. Никто больше этого не видел.

Вера тоже сразу узнала бумажку. Это были стихи, которые она показывала Наде ночью. Вера покрылась пурпурными пятнами, но посмотрела прямо на Ларионова.

– Это… стихи… для… Жени, – задыхаясь от стыда, протараторила она и быстро прошла в дом.

Там (Ларионов видел через стекла веранды) Вера решительно подошла к Подушкину и отозвала его в сторону. Он смотрел на нее поверх очков и слушал. Вера что-то быстро и смущенно говорила ему, а потом сунула в руку сложенную бумажку и присела за стол. Подушкин, затаив дыхание, читал, поправляя очки, и листок дрожал в его руках, и Ларионов чувствовал, как толкается его собственное сердце. Сквозь курчавый рисунок тюля было видно Веру – бледную, тихую, серьезную, чуть не плачущую. И никто больше, казалось Ларионову, не замечал ее состояния. Он вошел на веранду следом, ощущая нарастающее напряжение в воздухе.

– Верочка, ты здорова ли, душенька? – спросила осторожно Алина Аркадьевна.

Кира нагнулась к матери и что-то ей прошептала, кивая в сторону Подушкина. Алина Аркадьевна заулыбалась и взглянула на Подушкина, чье лицо теперь выражало нечеловеческие страдания и восторг одновременно. Вера казалась Ларионову несчастной. Плечи ее были опущены, брови слегка приподняты у переносицы домиком, губы сомкнуты, а ноздри раздувались, сообщая готовность заплакать.

На веранду выплыла Степанида с парным пирогом, довольная и счастливая. Алина Аркадьевна заметила следы шоколада в уголках ее губ и с укором, но весело, посмотрела на Ларионова.

– Степанида, – подмигнул всем Дмитрий Анатольевич, – а ты замуж хочешь?

– А чего ж не хотеть, – промолвила Степанида, стыдливо хихикая.

– А шоколад любишь?

– Люблю, – промычала Степанида.

– А что лучше – замуж или шоколад? – весело спросил Дмитрий Анатольевич.

Степанида почувствовала подвох, опустила уголки губ и схватилась за грудь. Словно мечась в сомнениях, она раскачивалась и с выдохом вымолвила:

– За что вы мучаете меня, батюшка! Не могу я жить без него, страсть как люблю.

– Кого?! – в один голос закричали все.

Степанида подняла глаза.

– Шоколад, – выдохнула она и уплыла в кухню под веселый смех детворы.

Степанида потом носила другие блюда и постоянно оказывала особое внимание Ларионову, на что тот лукаво улыбался.

– Подкупили вы Степаниду, Григорий Александрович! – хохотал Краснопольский. – А вы, однако, знаток человеческих душ! А вот скажите, Григорий Александрович, – продолжал Краснопольский, багровевший от выпитого коньяка, – не скучно вам служить? Ведь это все время какие-то переходы, какие-то лишения, смерти наконец.

Ларионов достаточно много выпил, но казался трезвым и смотрел на Краснопольского в упор. Он, как всегда, мало ел.

– Смерть не может быть скучна, – медленно произнес он. – В отличие от жизни. Смерть вообще не имеет смысла – только запах и цвет. По крайней мере, там, где проходит моя жизнь – в бою, где смерть повсюду, – сразу видно, кто есть кто.

Дмитрий Анатольевич снова внимательно слушал Ларионова. Вера чувствовала, что он нравился отцу, несмотря на некоторую категоричность.

Краснопольский стушевался и принялся жадно есть, пожимая несогласно плечами, но безмолвствуя. Ларионов пристально смотрел на Веру, не стесняясь, что это могли заметить. При этом он прилично пил.

Алина Аркадьевна решила, что пора ей было снова вмешаться.

– Григорий Александрович, дорогой, отчего вы совсем не едите? Испробуйте кулебяку. Кирочка приготовила сама. Она чудесная хозяйка, в ней столько талантов.

– Да, Кира – чудо: и умна, и красива, и надежна во всем, – сопя и шамкая, вторил Краснопольский.

– Мама, – смутилась Кира. – Да, я люблю хозяйство и знаю, как вести.

– Такой нэвэста, как Кира-джан, каждый на Кавказе толко мэчтал бы имэть! – подтвердил Гор, которому непреодолимо нравились славянские женщины.

Ларионов слушал и смотрел затуманенными от алкоголя глазами на Веру. Что ему было до Киры! В его висках стучали стихи Веры. Алина Аркадьевна перегибалась через Киру и поглядывала на Веру – бледную, вперившуюся в тарелку с нетронутой едой, не вполне понимая происходящее, но, как мать, чувствовавшая сердцем, что что-то упустила за эти два дня. «Бедняжка, – подумала она, – неужели так влюблена в несчастного Подушкина? А что же Ларионов? С ним-то что? И пьет так много, и не ест. Надо что-то делать».

– Кирочка, спой нам, – ринулась спасать положение Алина Аркадьевна. – Стеша, принеси гитару Алеши. Да побыстрее!

Степанида прибежала с гитарой и хотела уже отдать Кире, но Ларионов вдруг вмешался:

– Вы позволите мне, Кира Дмитриевна? – спросил он вежливо, но так, что не оставлял возможности отказать ему.

Степанида, не дожидаясь, отдала гитару Ларионову, а Алина Аркадьевна чувствовала, что происходит что-то за пределами ее контроля и что этот человек был гораздо более решительный, чем она прежде о нем понимала. Вера не отрываясь смотрела на Ларионова. Он отодвинулся от стола, и Степанида с готовностью подставила низкий табурет под левую ногу Ларионова. Он осторожно настроил гитару и стал перебирать струны. Вера почему-то почувствовала неописуемое смущение. Она, хоть и слышала голос Ларионова, когда он говорил, не понимала, каким он будет, если тот запоет. Она встала и подошла к комоду, налила себе воды из графина и медленно пила, стоя спиной к столу, при этом ловя каждый шорох.

– Эти стихи я прочел случайно, но не мог их не запомнить, – тихо произнес Ларионов, перебирая струны.

Вера почувствовала, как у нее холодеют конечности.

– И хоть они посвящались какому-то другому человеку, я думаю, это самое прекрасное, что я когда-либо читал, хоть читал я не так уж много, – продолжал он.

– А музыка? – радостно спросила Алина Аркадьевна. – Вы ее сами сочинили? Мы и не думали, что в вас столько талантов!

– Нет, – усмехнулся Ларионов. – Вы обо мне слишком хорошего мнения. Я – бездарен, и музыка не моя. Мелодию я помню откуда-то из детства.

Вера чувствовала, как дрожал стакан в ее руке и как всю ее стали сотрясать удары сердца. И Ларионов запел. Это были ее стихи, написанные, в сущности, для него. Он, должно быть, десятки раз прочел их, если выучил наизусть! И он знал, что мысли ее были о нем – теперь только о нем…

Ларионов пел тихо, нежно, и Вере казалось, что она всегда знала и любила его голос. Ларионов, не стесняясь, смотрел на Веру, как и Подушкин. Он поправлял очки и морщился, понимая о Вере и Ларионове что-то, что не могло уложиться в его голове. Слезы потекли по его щекам.

Алина Аркадьевна прижимала шаль к груди и смотрела на этого большого, мужественного, совершенно самостоятельного в свои двадцать четыре года молодого мужчину, который излучал какую-то незаурядную энергию, но она не могла ни подумать, ни поверить, что эта энергия хоть как-то направлялась на ее маленькую, смешную Веру, с ее лохматыми волосами, спущенными гольфами и сбитыми коленками; на ее малютку, которая еще недавно была похожа на мальчишку из будущих гайдаровских зарисовок[8]; на ее младшую дочурку, которая только начала превращаться в девушку; носившую все еще алый галстук и забывавшую чистить зубы и ботинки.

Дмитрий Анатольевич никогда особо не вникал в таинства женских душ и дел, но даже он уловил горячую волну, которая исходила от Ларионова и заряжала воздух вокруг чувственностью. Видел он и перемены в дочери. Ее напряжение невозможно было не заметить.

Когда Ларионов сделал последние аккорды, Вера упала в обморок. Женщины подняли шум, Подушкин прыскал на Веру воду из графина, Степанида влила ей в рот коньяка, и Вера пришла в себя очень быстро. Она тут же встала, оправилась и, нежно отодвинув мать, быстро пошла к себе на верхний этаж.

– Верочка, с тобой пойти?! – кричала Алина Аркадьевна растерянно вдогонку.

– Нет, со мной все хорошо, – услышала она спокойный голос дочери с лестницы. – Я вернусь и поем.

– Характер, однако, – процедил Краснопольский.

В это время Ларионов вышел вон из дома. Он шел быстро в сумерках, чувствуя свою вину, сам не зная за что. Чувствовал он и досаду, оттого что дал волю чувствам. Он не мог понять, что с ним творилось, и это пугало его. Но очевидно было то, что, что бы с ним ни происходило, это было так или иначе связано с Верой. За ним стремительно вышел Подушкин, бежал, спотыкаясь оттого, что был почти слеп в сумеречном свете. Алеша окликнул Подушкина, но тот только махнул рукой.

– Ах, оставь, Алеша! Нам надо… прошу, не ходи… прошу, иди в дом…

– Нет, я решительно ничего не понимаю! – не могла успокоиться Алина Аркадьевна.

Дмитрий Анатольевич засмеялся.

– Алина, наши дети выросли. У них начинается собственная жизнь.

Алина Аркадьевна терла виски и махала рукой.

– Ради бога, Митя. Вера-то, Вера какова! И сколько страстности…

Кира, Надя и Маша переглядывались.

Ларионов остановился, растирая лоб и лицо. Это была темная улица, и только дальний свет из окон домов дачников служил маяками.

Подушкин наконец нагнал Ларионова. Ларионов подошел к бочке, стоявшей у чьей-то калитки, и умылся, а потом засунул голову под воду и долго не вынимал ее. Было слышно только пение сверчков и лягушек в канавке.

– Чего тебе? – спросил он, вынырнув, опираясь о края бочки. Вода стекала с его густой макушки.

Подушкин был грустен и молчал.

– Скажи мне, – вдруг начал он робко, но решительно, – зачем?

– Я не знаю, – промолвил устало Ларионов.

– Зачем, Гриша? За что?

Ларионов со всей силы ударил по воде.

– Я не знаю! – вскричал он. – Что ты хочешь услышать? Я сам себе не могу ответить на этот вопрос! Я словно с ума сошел…

Подушкин затрясся.

– Вера – всё для меня, – тихо говорил он.

Ларионов глубоко вздохнул.

– Гриша, ты ведь тут ненадолго… Она – хрупкая душа. Ты не смотри, что она сильная. Душа ее как у бабочки крылышки: легко ранить, легко погубить. Ты скоро уедешь, а Вера будет страдать. Ее нельзя погубить из любопытства…

У Ларионова ходили желваки. Он вдруг ударил Подушкина, так что тот упал и потерял очки.

– Ты – дурак, – сказал Ларионов спокойно, грубо сплюнув в сторону.

Потом он нашел очки Подушкина и отдал ему, протянув руку.

– Послушай меня, Женя, – промолвил он, помогая Подушкину подняться с земли, – и запомни. Я сам вздернулся бы, если бы хоть в мыслях причинил Вере боль. Ты прав – я уеду, и не скоро, а сейчас же, и больше, скорее всего, не увижу ее. Но ты ничего не знаешь о любви. Ты хочешь знать только о своей любви. А что ты знаешь о ней? Что знаешь о ее чувствах и мыслях? Что ты знаешь о ее мечтах? И веришь, я тоже не знаю.

Подушкин отчаянно и несогласно мотал головой.

Ларионов ушел, не понимая, как теперь быть. Он, несмотря на то что наговорил Подушкину, чувствовал свою вину и перед Верой, и перед ее семьей, и перед Подушкиным. Ему было гадко на душе оттого, что Подушкин был прав – он, Ларионов, поддался внезапному искушению, не подумав о судьбе Веры, о ее покое. Он твердо решил, что уедет, но вместе с тем хотел попросить у всех прощения, а главное, у самой Веры.

Ларионов был совершенно уверен, что не достоин счастья. С ним не могло происходить того, что случалось с обычными людьми, потому что он не понимал, для чего пришел в этот мир. Он считал, что должен уехать, но вместе с тем Ларионову было не по себе от мысли, что он может завтра не увидеть Веру, как и послезавтра, как и всю свою оставшуюся жизнь. В этом было что-то неправильное, недоброе, безбожное.

Он вернулся в дом и, собравшись духом, вошел на веранду. Прежде чем Алина Аркадьевна начала трещать, Ларионов посмотрел на Дмитрия Анатольевича как хозяина дома и спокойно сказал:

– Я не смогу всего объяснить, но прошу меня извинить.

Внезапно Алина Аркадьевна бросилась к нему и стала обнимать, чего Ларионов никак не ожидал.

– Какой вздор! – воскликнула она. – Что за абсурд! Дети стали слишком экзальтированны. Эти подростковые интриги, эмоции! Но вы же – взрослый человек. Вам не стоит брать все это в голову! Верочка еще безотчетна. Все эти переписки с Подушкиным, разлука, отрочество… Она так чувствительна и не ест толком ничего, как и вы! Так вы все у меня тут в обморок попадаете.

Ларионов был серьезен, несмотря на тон и слова Алины Аркадьевны.

– Алина права, – сказал ласково Дмитрий Анатольевич. – Вера не должна так распускать себя. Что бы ни было у нее на душе, кто бы ни был у нее в душе, она не должна терять голову.

– В прямом смысле слова, – добавил Краснопольский и засмеялся: он любил каламбуры и считал, что говорит всегда умно и смешно.

– И все же лучше мне уехать, – сказал раздосадовано, но уже не так решительно, Ларионов.

Дмитрий Анатольевич, улыбаясь, подошел к Ларионову и положил ему руку на плечо.

– Мой друг, мне кажется, это будет поспешным решением и расстроит Веру и остальных окончательно.

Глаза их встретились, и Ларионов вдруг почувствовал поддержку этого взрослого и мудрого человека, как будто услышал напутствие отца, которого он почти не помнил, но в ком так нуждался до сих пор.

Дмитрий Анатольевич одобрительно закивал:

– Идите к ней, послушайте меня, поговорите и позовите вниз. Пора пить чай. А Алеша разыщет нашего Дон Кихота.

Ларионов все еще колебался, но уже чувствовал, что снова обмяк.

– И немедленно переоденьтесь, вы схватите простуду, – добавил Дмитрий Анатольевич и вышел на крыльцо.

Алина Аркадьевна погрузилась в пасьянс, и Ларионов вдруг понял, что эти ласковые и добрые люди приняли его. Это было необычное и волнующее чувство. Он страшно желал и одновременно боялся увидеться теперь с Верой.

Глава 5

Ларионов поднялся на второй этаж и долго стоял перед дверью в ее комнату, потом решился и постучал.

– Входите, – сказала она устало, но спокойно.

Но как только он вошел, Вера переменилась. Она вдруг бросилась к нему и взяла за руки.

– Простите меня! – вдруг залепетала она. – Григорий Александрович, я очень глупа! Вы сердитесь? И Подушкин сердится! Вы ненавидите меня теперь?

Ларионов не знал, как быть. Он волновался и терялся перед ней.

– Как можно ненавидеть вас, Верочка! – промолвил он немного измученно. Она так смотрела на него, что он снова начал краснеть от мысли, что не может не стремиться к ней. – Это я должен просить прощения. Я повел себя как дурак.

– Нет, молчите, – вдруг прошептала она, прикрыв ладошкой его губы. – Слушайте, что я скажу теперь.

Она затаила дыхание, а Ларионов чувствовал, что сам близок к потере сознания.

– Мне хорошо с вами, Григорий Александрович, – сказала она, проникая внутрь его существа своими влажными глазами.

Ларионов чувствовал, что почва таяла под ногами.

– Вера, я знаю, – сказал он, стараясь вернуть благоразумие. – Мне тоже. И очень…

Вера вдруг улыбнулась ему открытой и широкой улыбкой, той самой благодарной улыбкой, которой она его уже одаривала. И Ларионов подумал, что, наверное, Алина Аркадьевна была права – Вера была еще мало осознанной в чувствах. И самое для обоих опасное было то, что она не понимала степени его теперешнего искушения.

– Вера, – сказал Ларионов нежно, но потом запнулся от волнения и оттого, что не верил сам, что способен говорить о таком с ней.

– Скажите, я хочу, чтобы вы сказали!

Ларионов поперхнулся и вздохнул.

– Сядьте и выслушайте меня, только не перебивайте. Вы слишком нетерпеливы, хотя и мне терпение стало изменять за эти дни, – сказал он с усмешкой.

Вера не уловила его иронии, но она готова была делать все, что скажет Ларионов. Вера уселась на кровати с ногами, поджав их по-турецки, а Ларионов рядом с ней на краю.

– Вера… Вера, я никогда не чувствовал себя так глупо и беспомощно, – вдруг признался он. – Только выслушайте до конца… Ваша семья – благородная, прекрасная. Я никогда не знал таких отношений прежде, и для меня счастье и покой вашей семьи – превыше всего.

Он видел, как Вера стала волноваться. Что-то не то было в его словах – не то, чего она подспудно ждала. Ларионов и сам это чувствовал, потому что он тоже хотел бы сказать вовсе не это. Но он продолжал.

– Я не такой, как вы меня рисуете. Я не такой хороший и благородный. Я воевал, и на войне я убивал людей – много людей, таких как я, своих – русских, потому что они были по ту сторону, а я по эту, и уйду служить опять, и опять буду убивать, убивать…

Вера почувствовала нестерпимую жалость к этому человеку, который не понимал, как на самом деле он хорош и благороден. Она была уверена, что все мужчины пребывают в заблуждении. Их жажда отстаивать свои интересы, убивая, и была главным заблуждением!

Она придвинулась к нему и взяла его за руку, и Ларионов вдруг почувствовал все ее тепло, ее милосердие, которых он никогда не знал. Он прежде никому не говорил о сокровенном, о своих муках. И как такое могло приключиться, что исповедовался он этой девочке в ее спальне, в доме ее родителей?

– Вера, нас разделяет слишком многое, чтобы я мог даже предположить возможность видеть вас, – наконец вымолвил он, искренне веря в то, что говорил.

– Что же это, Григорий Александрович? – спросила Вера, разглядывая его руку с проступающими уже венами и мелкими шрамами.

Ларионов чувствовал, что начинает терять нить того, что пытается донести до Веры. Она вновь уводила его за собой, отметая своей силой его вымученные убеждения. Она вовлекала его в орбиту человеческой любви.

– Вера… Верочка, я старше вас, и намного. Через пару дней я ухожу снова служить. Так предначертано. Будут идти годы, пока вы будете взрослеть. В вашей жизни появятся новые люди. Это неизбежно.

Вера смотрела на него расширенными глазами.

– Григорий Александрович, вы говорите пустяки! Вы разве сами не знаете этого? Вы разве не знаете меня? Смотрите на меня! Смотрите!

Она заглянула в его лицо. Он был несчастен. Но, глядя в ее глаза, Ларионов не мог отделаться от мысли, что хочет верить всем ее увещеваниям про их истинное положение. Это было нелепо, но он находил крайне сложным ей противостоять.

– Я не должен был приезжать сюда, – вымолвил он с досадой.

– Но почему?! Ведь вам хорошо со мной! И мне, мне хорошо с вами рядом! Почему? Почему?! Ответьте!

Ларионов сжал ее запястье.

– Потому что я не умею быть счастливым и не смогу тебя сделать счастливой! Я не знаю, кто я, Вера! Не знаю, зачем я живу и делаю то, что делаю. Кем такой ничтожный человек может стать для тебя? Я сам не знаю, куда и зачем иду, как же я смогу вести за собой девушку с такой… такой душой? Я не смогу столько ждать! – вдруг, раздосадованный вконец, выпалил он.

Вера глотала каждое его слово и понимала, что чем больше слышит его, тем больше начинает понимать и любить его, и тем больше росло ее убеждение, что Ларионов заблуждается. Именно он сможет сделать ее счастливой.

– Не молчите, – тихо добавил он, переводя дух. – Когда вы смотрите так на меня, я чувствую себя беспомощным мальчишкой.

Вера никогда не была на таком близком расстоянии с мужчиной не из ее семьи, который бы еще и нравился ей и которому, как она чувствовала, нравилась она. Вера вдруг ощутила странное волнение и слабость во всем теле. Родной, но вместе с тем неузнанный, новый мужской запах, шедший от Ларионова, странно действовал на нее. Она не понимала своих ощущений, но следовала за ними с доверием.

Вера приблизилась к Ларионову так, что их глаза почти растворялись друг в друге: медленно, но уверенно, уже не дрожа как тростинка, а чувствуя совсем другое волнение, прежде не испытанное.

– Поцелуйте меня, – вдруг прошептала она: ее беспокойные глаза переходили с его губ на глаза, на нос, на лоб, снова на рот, словно стараясь вобрать его всего. – Я хочу поцеловать вас.

На секунду ей показалось, что на лице его изобразилось страдание и даже физическая боль, но уже в следующее мгновение она ощутила прикосновение его губ к своим – поначалу робкое, нежное, как крылышки бабочки, а потом нарастающее и более глубокое, как накаты волн. Вере показалось, что она снова теряет сознание, но в этот момент он крепко сжал ее в своих объятиях, умело и достаточно сильно, чтобы не дать ей рухнуть. Она чувствовала, как он держит ее затылок, а второй рукой сжимает одежду между лопаток. И она почувствовала, что начала тоже все сильнее отвечать ему поцелуем и сжимать его рубаху на спине.

– Вера! – Его вдруг отбросило от нее. Он вскочил и отошел к окну, шатаясь и поправляя сорочку поверх галифе.

Вера дернулась к нему, но он остановил ее.

– Сидите на месте! – приказал он. – Мне надо остыть.

Он долго стоял к ней боком у окна, а она не могла понять, что с ним творится.

– Это безумие… – прошептал он. – И знаете, что самое страшное?

Ларионов развернулся к ней, держа руки в карманах.

– Что? – спросила она недоуменно, но мягко и глухо, и он, как мужчина, уже видел то, что проснулось в ней. Невозможно было спутать ни с чем взгляд пробужденной женщины.

Ларионов растер лицо рукой.

– Что я желаю этого и не хочу останавливаться. Даже не это, – добавил он, глядя на нее нежно, – а то, что я счастлив с вами.

– Так не останавливайтесь! – воскликнула она.

– Вера, – оборвал ее Ларионов. – Этого больше не должно повторяться.

– Но отчего же? – спросила она капризно.

Ларионов казался очень раздосадованным.

– Оттого, что я – обычный человек! И может случиться непоправимое, чего я никогда себе не прощу.

Вера почувствовала, как у нее заколотилось сердце. Она прежде не говорила о любви, тем более так, как сейчас с ним. Все эти прежние флирт и признания школьных мальчишек и Подушкина были совсем не похожи на то, что происходило между ней и Ларионовым. С Ларионовым ее природные соки совсем иначе потекли по жилам. Вера узнала страсть.

Она смутилась, и он это заметил.

– Я говорю это вам потому, что вы доверяете мне. А не следовало бы, – сказал он сурово.

– Не следовало бы? – Глаза Веры увлажнились.

Ларионов подошел к ней, уже немного внутренне собравшись.

– Верочка, вы доверяете мне как человеку, и я благодарен вам за это и счастлив этим, – сказал он мягко. – Но не следует доверять мне всегда как мужчине, потому что я самому себе сейчас не доверяю. Я не могу трезво мыслить. Когда вы смотрите на меня, когда я вижу вас, я забываю о том, кто я и где. И я боюсь за вас… за нас.

– И как же с этим быть? – робко спросила Вера. – Ведь вы – все, что мне надо на этой земле… Ведь я знаю, что все хочу и могу сделать для вас. Вы не смотрите, что я мала. Ведь сердце мое уже давно умеет чувствовать.

Ларионов нахмурился. Он был уверен, что в этот момент решается что-то важное в его жизни, что от его слов и действий зависят его и ее судьба. Но страх сковывал его дух. Он не мог избавиться от мысли, что не знает, как быть счастливым и, следовательно, как сделать счастливой ее. Он представил долгие месяцы службы вдали от Москвы, от Веры и ее семьи, представил, как будет взрослеть она среди равных ей, таких как Подушкин, окруженная вниманием московской интеллигенции, достойных мужчин, в достатке и покое, в то время как он будет слоняться по гарнизонам: грязный, усталый, измученный убийствами людей. Но он ничего другого не знал и не умел делать. Так он думал тогда. Он сражался за великую идею и не мог просто осесть в Москве и жить жизнью «краснопольских».

Несколько лет казались Ларионову огромным сроком для ожидания. Он был уверен, что именно Вера не сможет столько ждать. Она забудет его с ее темпераментом, импульсивностью и страстностью. Разве сможет она даже думать о нем хотя бы год?! Тогда ему и в голову не могло прийти – спросить ее. Нет, он был уверен, что с ее восторженностью и одержимостью она станет уверять его в обратном. Она заставит его поверить.

Страх ошибки и неизвестности тянул в свои лапы. Ларионов подбирал слова, чтобы объясниться. Но Вера уже видела его решение. Она видела его душой.

– Верочка, – сказал он осторожно. – Я возвращаюсь в полк в понедельник. Это моя работа. И все это так далеко отсюда – в пыльном Туркестане… варвары среди варваров… Я буду долго отсутствовать и не знаю, останусь ли я вообще жив. Я военный, и мы погибаем часто и внезапно.

Он говорил это, не в силах взглянуть ей в глаза. Он смотрел во тьму окна, чувствуя, как слезы стали душить его, не понимая, зачем он говорит ей все это, зачем рушит их возможное счастье.

– Я ваш друг, и таким останусь навеки. И чувствую за вас ответственность, потому что я старше, и ваша семья добра ко мне…

Ларионов тер лоб, понимая, как ужасно то, что он говорит, чему свидетельствовало молчание Веры.

– Я хотел бы вашего понимания этой ситуации. Вера, прошу вас, не молчите!

Он наконец решился посмотреть на нее. Бледная и спокойная, как статуя Исиды, Вера сидела с прямой спиной на кровати, напоминая сейчас Киру. Она казалась теперь необычайно красивой и взрослой, и у Ларионова сжалось сердце. Его мгновенно снова охватили сомнения в праведности своих убеждений.

– Григорий Александрович, – сказала Вера покорно, словно птичка с обрубленными крылышками, – я понимаю вас и я согласна с вашим решением, каким бы оно ни было. Не беспокойтесь, я буду благоразумной.

Ларионов почувствовал, как скоро горечь проникала во все его клетки. Он знал, хоть и не мог ничего с собой поделать, что совершает что-то страшное, противное его душе, необратимое. И это знание было еще более ужасно оттого, что он видел, что она это тоже знала, но принимала его решение смиренно.

– Только выполните одно, – вдруг сказала она, и Ларионов увидел слабый блеск на дне ее глаз, – только обещайте.

Он вздохнул.

– Я обещаю, Вера.

– Прошу остаться здесь до конца. Так надо.

Ларионов молчал и выглядел несчастным.

– Вы обещали! – твердо сказала Вера.

– Хорошо, я сделаю так, как вы прикажете.

Возникло тягостное молчание.

– Пойдемте пить чай, – сказала тихо Вера. – Мы слишком долго отсутствуем.

Ларионов проводил ее восхищенным взглядом, теперь уже безвозвратно охваченный стремлением к ней.

Ларионов, оказавшись не в силах скрывать переживаний, был довольно мрачен. Но Вера выглядела спокойной и даже благостной. Она нежно улыбалась всем, подошла к Подушкину, сидевшему, нахохлившись, на диване, тоже несчастному и отрешенному, поговорила нежно с ним, потом целовала и ласкала мать, после отца. Затем похвалила пироги Степаниды и съела несколько кусочков. И так, Ларионов видел, постепенно она своими волей и теплом создала ту атмосферу вокруг, которую было всем надо.

И от этого еще сквернее стало ему на душе. Ларионов чувствовал, что хотел ее в своей жизни, и при этом сделал все, чтобы обрубить. Напряжение от этих мыслей нарастало в нем, он пытался находить оправдания своей глупости и поспешности заключений о предрешенной судьбе. И оттого, что это было сложно сделать, его охватывала ярость на самого себя. А Веру он теперь не мог вопреки собственным убеждениям выпустить из виду. Она словно еще больше распалила Ларионова покорным согласием с его решением держаться на расстоянии.

В эту ночь снова никто не спал.

Вера пришла к матери в спальню, пока отец, Краснопольский, Алеша и Ларионов играли на веранде в преферанс. Она любила ласкаться с матерью, но в этот вечер Вера пришла к ней потому, что не могла в полной мере совладать с первой болью. Она не могла и не хотела открываться матери, но ей необходимо было ощутить ее абсолютную любовь, которую она ждала от мужчины и не получила.

– Ну что, душа моя, – сказала нежно Алина Аркадьевна, прижимая дочь к груди, – намаялась?

Вера молчала и перебирала кружева на ночной сорочке Алины Аркадьевны.

– Скажи мне, дружочек, о чем вы беседовали с Григорием Александровичем? – спросила Алина Аркадьевна между прочим.

Вера поцеловала ей руку.

– Он уезжает в понедельник навсегда, – сказала Вера просто.

Алина Аркадьевна гладила Веру по голове и улыбалась.

– Ты влюблена в него, не так ли?

Вера похолодела, но лежала неподвижно, проводя пальцами по прожилкам на материнских руках.

– «Я не больна: Я… знаешь, няня… влю-бле-на»[9], – прошептала Вера и улыбнулась. – Мама, а он нравится тебе?

Алина Аркадьевна засмеялась.

– Да, он мне пришелся по душе.

– И отчего же? – возбужденно спросила Вера: ей хотелось говорить о Ларионове беспрестанно.

– Оттого, что он честен с тобой и нами, оттого, что добр, хоть и горд, и горяч… Мне нравятся решительные мужчины.

Вера села в кровати, изумленная тем, как много знала и понимала мать. Ее легкость и непринужденность не мешали ей видеть сущность происходящего.

– И он еще не готов к тому, что с ним происходит, Верочка, – добавила мягко Алина Аркадьевна.

– Почему же?! – воскликнула Вера.

– Тише. – Мать прижала ее к себе. – Потому, милая, что он одинок, в его жизни не было семьи и любви. Он молод, растерян и ищет свое место в жизни, а ты… ты еще слишком юна, чтобы оказать ему необходимую поддержку.

– Но я изменюсь! А он… он так и не узнает об этом?

Лицо Веры сложилось в гримасу.

– Ну, ну, – обняла ее крепко Алина Аркадьевна. – Этого никто не знает. Послушай меня, Верочка. Всему есть свое время. Если твой Ларионов действительно тот, кто предназначен тебе, он будет в твоей жизни. А если нет, ты никогда больше его не увидишь или, даже если увидишь, твои прежние чувства и восприятие изменятся. Ты должна научиться ждать и доверять провидению. Как писал твой папа из ташкентской командировки – «мактуб»[10]. И твой любимый Пушкин с его «случаем – Богом-изобретателем»…

Вера вдруг почувствовала облегчение. Она по-прежнему считала, что Ларионов был неправ в своем решении, но слова матери соответствовали ее душевным настройкам, и Вера постепенно успокоилась и оживилась.

– Что же мне делать, мама? – спросила она ласково.

Алина Аркадьевна обняла дочь и покачивалась с ней тихонько, как с младенцем на руках.

– Ничего. Перестань капризничать. Остынь, ты ставишь Григория в затруднительное положение.

– Почему?

– Потому что ты тоже нравишься ему, иначе захотел бы он так скоро уехать?

Вера почувствовала прилив тепла и счастья.

– Мама, как же хорошо! Как отлично!

Алина Аркадьевна смеялась.

– Моя непослушная, глупая обезьянка, – ласкала она Веру. – Конечно, он не в себе – бедняга. Ты вскружила ему голову, и он поддался этому порыву. А между тем вам с Кирой через месяц за парту.

– Мама, а ведь я чувствую, что буду счастлива! И что столько меня впереди ждет хорошего!

– Конечно, Верочка, – радовалась мать.

– Мама, а папе он нравится? – говорила Вера, но уже радостно.

– Нравится, – смеялась мать. – Только пьет он много и не ест ничего.

– Мама, а он любезный и добрый. Он красивый и ласковый… только очень грустный…

Алина Аркадьевна улыбалась нежности и заблуждениям молодого страстного ума. Ей понравился Ларионов. Единственное, что беспокоило Алину Аркадьевну, – это его горячий нрав, скрытый за внешней бесстрастностью и сдержанностью. Но теперь, поняв, что Ларионов приостановил пыл Веры, она стала ему доверять и еще больше его уважать.

– А что же с Подушкиным? – улыбнулась мать. – Он-то каков!

– Женя – добрый друг, мама. Я люблю его и люблю. Он мне дорог, как Алеша.

Алина Аркадьевна вздохнула.

– Дорог, как Алеша… Ох ты, глупышка моя. А он влюблен и страдает.

Вера вскочила.

– Уф, мама! Он все это напридумывал.

– Это еще отчего?

– А вот отчего. Подушкин в очках и похож на доброго снегиря, а такие могут быть только друзьями!

Алина Аркадьевна захохотала всей своей натренированной годами диафрагмой. С ней стала хохотать и Вера.

– Я хочу, чтобы поскорее наступил день, – сказала она задумчиво.

– И что же? – спросила лукаво мать.

– Тогда Ларионов увидит, что мне все равно. Что все забыто! И придет дядя Архип с гармонью, и как мы будем петь и танцевать! Я обожаю танцевать, мама!

Вера вскочила на кровати и стала на ней танцевать, играя шалью Алины Аркадьевны над головой, как одалиска.

Алина Аркадьевна смеялась от гордости и счастья за дочь. Но подспудно она думала и о другом. Она понимала Ларионова, и ей было жаль его и Веру, но его сейчас больше. Ведь Вера оставалась с любимой семьей, с друзьями, окруженная лаской, он же вынужден был лишиться уюта; Вера с ее молодостью и счастливой душой шла по жизни легко, ему же предстояло, как чувствовала Алина Аркадьевна, искать себя в кромешной тьме его (выбранной за него кем-то) жизни.

– Вот что, – вдруг сказала Алина Аркадьевна. – Я посоветуюсь с папой.

– О чем? – испуганно спросила Вера, и сердце ее снова заколотилось.

– Я попрошу его поговорить с Ларионовым. Ларионов должен знать, что двери нашего дома открыты для него, но не из вежливости, а со всей искренностью. Он поймет.

– Ах, мама! – Вера почти запрыгнула на мать и стала покрывать ее поцелуями до удушья.

– Ты счастлива?

– Да! Да! Да! Очень! – Вера поцеловала мать на прощание и бросилась в свою спальню.

Мужчины все еще играли в преферанс на веранде, а рядом спал на кушетке Подушкин.

– Что за человек! – восклицал Дмитрий Анатольевич, обращаясь к Ларионову. – Хоть с Краснопольским играй, он мне проигрывает.

Ларионов довольно ухмылялся. Ему нравилось быть с Дмитрием Анатольевичем. Его тяга к собственному отцу выражалась в тяге к отцу Веры. Доверие, появившееся между ним и Верой, установилось и между ним и ее отцом.

– Нет уж, – бросил карты Дмитрий Анатольевич, – завтра сыграем в ломбер[11]. Вы играете в ломбер?

– Я никогда не играл, – ответил Ларионов.

– Тогда научу вас и буду выигрывать! – обрадовался по-ребячески Дмитрий Анатольевич.

– Согласен, – улыбнулся Ларионов.

– А когда ты приедешь в следующее увольнение, – вдруг сказал Алеша, – мы обязательно пойдем на охоту. Это чудо! Сам я не охотник, но отец и дядя Архип – замечательные!

Ларионов смутился и почувствовал, что снова теряется.

– Непременно! – воскликнул Дмитрий Анатольевич. – К тому же вы отличный стрелок, что очевидно и чего не скажешь обо мне и тем более об Алеше.

– Только об одном стоит задуматься, – произнес с расстановкой Краснопольский, – не будут ли излишние волнения у Верочки. Она очень впечатлительна.

– О чем вы? – резко и неодобрительно спросил Алеша.

Ларионов вспыхнул.

– Я вот о чем, – сказал, неприятно улыбаясь, Краснопольский. – Верочка не любит насилия. Она милосердна и против всякого, – он подался вперед всей тушей, – всякого насилия и убийств. Пока она еще не придает значения роду занятий своих знакомых. Но однажды она задастся этими вопросами.

Дмитрий Анатольевич и Алеша растерялись от бестактности Краснопольского. И прежде чем Дмитрий Анатольевич спохватился, чтобы ответить, Ларионов вышел из-за стола и, глядя сверху на испуганного Краснопольского, спокойно произнес:

– Какой вы заботливый человек. И вы правы. Вера однажды задастся этим вопросом, как и тем, кто живет честно, а кто крутится.

Потом он обратился к Дмитрию Анатольевичу и Алеше:

– Доброй ночи, и простите мне мои несдержанность и неблагодарность.

Что-то в Краснопольском Ларионова настораживало и отталкивало. Его чутье подсказывало, что этот «человек в футляре» имеет казенное мышление, хитрость; что есть в нем трусость. Ларионов корил себя за эту предвзятость, но скорее оттого, что Краснопольскому доверяла семья Веры – он был вхож в их дом. Не стал бы Дмитрий Анатольевич привечать подлеца! Но, несмотря на то что Ларионов презирал Краснопольского, недобрые слова последнего произвели на его воспаленное сознание сильное действие. Происходила борьба добра и зла, и Ларионов чувствовал, что не может принять окончательного решения. Днем, целуя Веру, он испытывал счастье, потом, отказавшись от нее, думал, что все решено, но за карточным столом ощутил дружбу этой семьи и в нем снова зашевелилось человеческое, и только этот росток двинулся вверх, Краснопольский бросился топтать его, и Ларионова отбросило назад во зло.

Алеша зашел в спальню, когда Ларионов уже лежал в одежде на кровати.

– Послушай, – сказал Алеша со свойственной ему сердечностью, – не бери в голову слова Краснопольского. Это пустяки. Он человек безобидный… и пустой. Тебе все рады, и ты знаешь сам, что Вера рада больше всех.

Ларионов почувствовал горечь.

– Да нет, не пустяки, – задумчиво промолвил он. – Я еду убивать, и, зная это, все равно поеду и буду убивать. Спокойной ночи.

Алеша молча смотрел на друга, словно чувствуя его мучения.

– Ты только не зарывайся, Гриша. Я чувствую, что все будет хорошо. Надо просто упрямо идти вперед и верить в лучшее. И еще перетерпеть, преодолеть себя, что ли. А Краснопольский – ханжа и фигляр, и Вера его не терпит.

Ларионов тихо вздохнул. Эта манера Алеши и Веры всегда уверовать в лучший исход располагала и была трогательна. Ларионов хотел тоже так чувствовать. Но что-то глубоко запрятанное в нем мешало ему полностью открыться и пойти за своим природным добром и обрести радость.

Глава 6

Как всегда бывает с молодыми девушками на следующий день после первого поцелуя, Вера долго готовилась перед тем, как сойти вниз и встретиться глазами с Ларионовым. Она особенно тщательно прихорашивалась и выбирала одежду, долго гримасничала перед зеркалом, вырабатывая неприступное и в то же время дружелюбное выражение лица. Вера не знала, что все уже было заложено в ней от природы и что, сколько бы она ни старалась, ее нутро все равно будет выпирать из нее, как выпирает живот из беременной женщины, несмотря на все попытки скрыть его в бесформенных балахонах.

Ей было страшно. Больше всего страшилась она равнодушия Ларионова. Ее также душило смущение от воспоминаний об их поцелуе и того, как неловко от всего этого было теперь, но одновременно и радостно – от самого ощущения себя в чувствах, от жизни и мечтаний, которые вытесняли сомнения.

Вера сошла несколько ступеней вниз и свесилась с перил: на веранде никого еще не было, и она хотела уже подняться обратно в свою комнату, как заметила всюду расставленные вазы, ведра, кувшины с полевыми цветами. Она обходила комнату, подбегая то к одному букету, то к другому, задыхаясь от восторга.

В комнату вплыла довольная Степанида с очередным кувшином с цветами.

– Стеша, это что же за прелесть?! – воскликнула Вера и бросилась целовать Стешу.

– Поле, поди, выкосили, – затряслась всем надежным телом мудрительница.

– Как же это понимать?! Это же мои любимые!

Вера остановилась и с немым вопросом посмотрела на Стешу.

– Ведь только Алеша и Подушкин знают, что я люблю полевые цветы, – сказала она, не умея скрыть разочарование.

Степанида вытащила из фартука шоколад и положила за щеку.

– Но некоторые умеют наблюдать и угадывать чужие желания, – сказала она заговорщически.

– Он? – тихо спросила Вера и села на софу, трепеща от радости и нежности.

Степанида медленно кивнула и вышла в кухню. Вера вскочила и начала кружить по комнате между букетами, обнимая то один, то другой, и раскручивая платье. Она подскочила к зеркалу и усердно пригладила брови наслюнявленным пальцем, выпятив назад спину. Увидев в отражении поднимающегося на крыльцо Ларионова, она тут же отскочила от зеркала, но, не успев убежать к себе, приняла смиренную позу, поправляя ромашки в одном из букетов, сосредоточенно и непринужденно, едва скрывая улыбку. Но ее выдавала дрожь в руках.

Ларионов застыл в дверях, наблюдая за Верой. Вера не могла больше притворяться и, склонившись к букету, неестественно крикнула:

– Ой, кто здесь?!

Ларионов без тени смущения подошел к ней.

– Доброе утро, Верочка.

Вера замялась и кинула на него быстрый взгляд.

– Вы что так рано поднялись? – спросила она, вспоминая, как обычно вела себя в таких случаях Кира, но только Вера дергалась и юлила.

– Чуть раньше вас, – беспечно улыбался ей Ларионов.

– Тут кто-то понаставил всех этих букетов, – сказала она с искусственным безразличием.

– Вам разве не нравится? – спросил он вкрадчиво.

Вера оглянулась вокруг, с трудом сдерживая порыв прыгнуть ему на шею и целовать его от счастья и благодарности.

– Обычные цветы, – пожала она плечами, копируя Киру.

– Я думал, вам нравятся полевые цветы…

– Уже разонравились! – выпалила она и тут же почувствовала досаду.

Ларионов смотрел на нее сверху вниз.

– Значит, я ошибся, – сказал он ласково и ушел в спальню Алеши.

Вера бросилась наверх. Вбежав в свою комнату, она нашла брошь с маленькими цветочками, подаренную Ларионовым, и разрыдалась, сжимая ее в кулаке. Она не знала, как быть степенной, безучастной и гордой, не понимала, как быть непреклонной с тем, кто так дорог. Но мысль о том, что в ответ на ее ласки она снова получит от него вежливое объяснение а, в сущности, отказ, толкала Веру продолжать быть вызывающей и резкой.

Высушив слезы, она все-таки сошла к завтраку, когда там уже были все.

– Верочка, что за прелесть эти цветы! – закричала Алина Аркадьевна. – Когда твой отец ухаживал за мной, он приносил мне великолепные букеты роз!

– Я и сейчас приношу, – улыбаясь глазами поверх очков, сказал Дмитрий Анатольевич, не откладывая газету.

– Я не люблю розы, мама, – сказала ласково Вера. – Я люблю полевые цветы.

Ее глаза встретились с глазами Ларионова, и он слабо улыбнулся.

– Верочка, Гриша все утро их тебе собирал, – радостно сообщил Алеша со свойственной ему прямотой, как будто это не было уже ясно всем.

– А ведь Алеша помогал, – поспешила разрядить атмосферу Алина Аркадьевна.

Вера не могла понять Ларионова. Вчера он ей внушал, что у них нет будущего. Зачем же тогда эти ухаживания? Вера была сбита с толку и, как следствие, несчастна. Чего он добивался? Или он делал это из жалости, из сострадания к ее годам и чувствам? Зачем подвергал он ее этим несправедливым мучениям?

И естественным образом, без игры и усилий, Вера была грустна. Она по-прежнему оставалась участливой ко всем, и к Ларионову, но в ней не было обычного ребячливого задора. Она была тише и мягче, задумчивее и казалась более уязвимой и хрупкой.

Ларионов замечал эти перемены в ней и чувствовал замешательство. Он сам не понимал ясно, что ему было делать в сложившейся ситуации, а теперь и Вера казалась потерянной.

На реке она не плескалась, как вчера, не бегала радостно, как ребенок. В какой-то момент она вдруг спокойно поднялась на вышку и, постояв на ней некоторое время, глядя на воду, прыгнула вниз головой, словно делала это давно и каждый день.

До того как она прыгнула, все молча смотрели на нее с берега. Только Подушкин суетился и переживал.

– Вера, не смейте так! – кричал он с земли. – Гриша, скажи хоть ты ей, она послушает.

– Оставь ее, – сказал Ларионов мрачно. – Она теперь никого не послушает. Я доверяю ей, она сможет.

– Что с Верой? – спросила недоуменно Кира, обращаясь почему-то к Ларионову.

– Я не знаю, – ответил он сухо. – Должно быть, ваша сестра взрослеет, и это непростое дело.

– Зачем же так? – вдруг сказал Подушкин. – Она не сама стала такой, и ты это знаешь.

Подушкин, поникший, пошел в сторону леса к даче. Кира и Надя переглянулись и тоже отправились за ним. Алеша уплыл далеко с Машей. Ларионов сел на песок. Он чувствовал себя плохо. И он знал, что причина тому – грусть Веры. Она не жаловалась, не говорила ничего, не изображала оскорбленное достоинство. Она просто была печальна. И это разрывало Ларионову сердце. Он сомневался в правильности своей безоговорочной и жесткой позиции, но что делать, не понимал.

Вера вышла из воды и направилась к нему.

– А где же наши? – спросила она спокойно.

– Ушли. Вера, вы – бесстрашная девушка, – сказал он ласково.

– Мне не было страшно, – сказала Вера уверенно и опустилась возле него на коленки.

– Почему? – спросил он и почувствовал снова, как жар приливает к лицу.

– Потому что я знала, что рядом вы, – ответила она так же спокойно и просто, глядя на него немного грустно. – Мне никогда не страшно рядом с вами. Вы разве этого не знаете?

Ларионов хотел прижать ее к себе и долго, ласково целовать, пока на ее теле не осталось бы ни миллиметра, не тронутого им. Она увидела блеск в его глазах – более глубокий и нежный, чем вчера, когда он поцеловал ее в комнате.

– Пойдемте, – сказала она, и он последовал за ней.

Вера привела Ларионова на лодочную станцию. Лодочник дремал под солнцем на своем табурете, прислонившись к сараю, и, уронив голову на грудь, источал пары алкоголя, побрякивая губами. Лодки тихо терлись бортами, и слегка поскрипывали швартовы.

– Я хочу показать наше с Алешей место, – сказала Вера. – Это недалеко.

Они выбрали лодку, Ларионов запрыгнул в нее и помог Вере и, отвязав канат и бросив его на дно лодки, оттолкнулся от понтона веслом. Они шли против течения. Ларионов греб с усилием. Вера облокотилась на корму и изучала его.

– Дядя Андрон всегда пьяный. Мы забирались в его лодки без спросу и ходили на них до пойменных лугов. Много говорили о наших тайнах и мечтах, даже до болот добирались. Какое чудо! Эти луговые запахи и звуки я вспоминаю всю зиму в Москве…

Ларионов слушал, и печаль лишь разрасталась в его сердце.

– Я почему-то помню женщину в белом платье с зонтиком, – сказал вдруг он. – Она катала меня на лодке и смеялась, брызгала в меня водой. Я думаю, это был сон.

– Почему сон?

– Потому что я рос в простоте. Мать моя была учительницей, но она никогда не носила белые платья и не катала меня на лодке.

– Разве человек может видеть во сне тех, кого он ни разу не видел в жизни? – спросила Вера, внимательно глядя на Ларионова.

– Я никогда не думал об этом, – пожал плечами Ларионов. – Знаете, Верочка, с вами я вижу в себе и вокруг то, что прежде не замечал. Я словно вижу мир в других красках.

– А я с вами чувствую бесстрашие.

Вера улыбнулась своей обычной светлой улыбкой впервые за это утро. Радость снова начала наполнять Ларионова, только теперь ему казалось, что с Верой он был знаком всю жизнь и при этом не знал о ней ничего.

Они дошли до пойменных лугов. Вера показала Ларионову, где пришвартоваться, и они сошли на берег. Она привела его на привычное место на возвышенности, и они легли рядом на траву, а над ними вдруг выросло могучее синее небо.

– Знаете, почему я люблю смотреть на небо? – спросила она серьезно у Ларионова.

– Почему?

– Там все ответы.

Вера взяла Ларионова за руку, и он сжал ее кисть.

– У вас такие горячие и сильные руки, Григорий Александрович.

– Верочка, последний раз я лежал на земле и видел небо, когда меня контузило. Я смотрел на небо и чувствовал только боль и беспомощность, – сказал он глухо.

– А теперь?

Ларионов поднес ее руку к губам и тихонько поцеловал.

– А теперь я счастлив. Я ищу ответы, но пока не вижу их. Это трудно, Вера. Я никогда не искал ответы там, где видели их вы. Но одно я знаю – мне хорошо.

Вера вдруг преобразилась. Она оперлась на локоть и улыбалась ему счастливой улыбкой.

– Я хочу, чтобы вы их увидели! Я знаю, что в вас есть это! Ближе вас у меня никого нет…

– Вера, вы не ведаете, что говорите, – сконфузился Ларионов. – Все гораздо сложнее, чем вы думаете. Отчего вы смеетесь? – спросил он, убирая травинки с ее спутанных волос.

– Оттого, что все, что вы думаете, – че-пу-ха! Вы сами потом узнаете. Вы – самый лучший на свете. Я это знаю, а вы не верите мне. Какой вы смешной!

Ларионов снова прижал ее ладонь к губам и тут же поспешно оставил в покое. Он не мог не чувствовать нарастающего напряжения всякий раз, когда они были так близки.

– Мы с Алешей много тут намечтали. Но знаете что? – Вера поднялась.

– Что? – улыбался Ларионов ее магии.

– Ни одна мечта не может сравниться с этим мгновением… никогда! Я раньше не знала этого, а теперь буду помнить всегда.

Она пошла к лодке, а Ларионов смотрел ей вслед, понимая совершенно неожиданно для себя, что хочет ждать Веру и не готов отказаться от нее.

Назад они шли по течению, и Ларионов греб легко. Вера наблюдала за ним.

– Плыть против течения сложнее, – сказала она. – Хочется бросить весла. Я поняла одну штуку. Хотите, скажу?

– Хочу, – ответил энергично Ларионов, зная, что она скажет что-то важное.

– Дорога от дома всегда долгая. Трудно попасть туда, куда сильно стремишься – к какой-то цели. Надо грести изо всех сил и не бросать весла. Только так можно дойти. А домой… Домой всегда идти легко! И ноги сами несут, и часы тикают быстро.

– Душенька, иногда мне кажется, что я рядом с вами мальчишка, а вы – моя учительница, – покачал головой Ларионов.

– А я буду учительницей… или танцовщицей!

– Нет, уж лучше учительницей, – улыбнулся Ларионов.

– Отчего же?

– Я не хотел бы, чтобы на вас глазели чужие мужчины.

Вера опустила голову. «Неужели он все-таки думает обо мне? Неужели он отказался от этой нелепой идеи бесконечных войн и скитаний? Как бы я хотела, чтобы он жил только с нами! И чтобы он целовал меня, как вчера. Всегда!»

Домой они вернулись к обеду. Алеша крикнул с крыльца домашним: «Нашлись!»

Алина Аркадьевна пожурила Веру за то, что они не предупредили, куда уходят и что, как оказалось, их искали и на речке, и в лесу.

– Мы ходили на лодке к пойменным лугам, – сказала гордо Вера.

К чему ей было стыдиться общества Ларионова? Она не боялась быть с ним наедине, а наоборот, хотела этого, как и того, чтобы все знали, каково ее к нему отношение.

– Я же говорил! – воскликнул Алеша. – Так теперь, кроме меня, есть еще один человек…

– Кроме тебя и Григория Александровича – никогда и никто! – отрезала Вера немного шутливо.

Ларионов был смущен и не знал, куда девать руки. Подушкин кинулся протирать очки, опустив голову. Алина Аркадьевна бросила быстрый взгляд на Дмитрия Анатольевича, и тот поспешно встал с кресла-качалки и подошел к Ларионову.

– Григорий Александрович, голубчик, извольте пойти со мной и дать мне несколько дельных советов?

Ларионов кивнул и последовал за отцом Веры.

Дмитрий Анатольевич прошел в небольшой ухоженный сарай на заднем дворе. Там все было разложено по местам, был порядок. Дмитрий Анатольевич провел Ларионова к ящикам, и они открыли один из них. В ящике была двустволка. Ларионов стал ее рассматривать.

– На кого же вы с ней ходите?

– Ходим на уток и зайцев. Я бы хотел заручиться вашей поддержкой при выборе нового ружья. И мое предложение охотиться с нами в октябре остается в силе, – сказал Дмитрий Анатольевич, ласково глядя в глаза Ларионова. Не дожидаясь ответа, он продолжил: – Вы – очень желанный человек в моем доме и просто стали родной, и я говорю за всех членов моей семьи. Так что – встреча в октябре неизбежна!

Ларионов был растерян – никто никогда вот так просто и открыто не говорил ему таких сердечных слов. И это был отец Веры! Ларионов понимал, что такое откровенное приглашение в дом могло в будущем означать одобрение их с Верой отношений.

– Я не уверен, за что удостоен этой чести, – промолвил он робко.

Дмитрий Анатольевич смотрел своими добрыми, веселыми глазами на этого молодого человека.

– В вас чувствуется порода, а это не купишь за деньги, не приобретешь, – засмеялся он. – Хороший вы человек.

– Я родился в деревне в простой семье. Правда, мать моя была сельской учительницей, а отец – земский врач, но они были простые люди, – пробормотал Ларионов, – и я плохо помню их.

– Они рано умерли?

– Да… не знаю, – замялся Ларионов. – Похоже, они умерли не своей смертью. Их расстреляли… белогвардейцы…

– Вы сказали: «похоже». Значит, вы не уверены? – серьезно спросил Дмитрий Анатольевич, заметив волнение Ларионова.

– Нет, уверен, – резко ответил Ларионов. – Их расстреляла контра.

Дмитрий Анатольевич отечески и ласково похлопал Ларионова по плечу.

– Мы будем счастливы, поверьте, мой друг, самым искренним образом, если хоть как-то сможем оказать вам семейное гостеприимство. Ежели вы находите, что вам хорошо в нашей семье, мы совершенно однозначно счастливы видеть вас в нашем доме. Мои дети в восторге от вас, супруга относится с нежностью. Что же касается меня, я возьму на себя смелость давать вам по потребности заботливый совет!

Ларионов чувствовал, как его охватило волнение от этого неожиданного откровения. Он не мог ничего сказать и только потел. Дмитрий Анатольевич видел стеснение Ларионова и хотел помочь ему.

– Никто не торопит вас в решениях. Но мы ждем вас с радостью всегда и в любое время и в Москве, и здесь. При первой же возможности увольнения сообщите нам, и дети встретят вас. Вам необходимо подумать о своих планах на жизнь, мой друг. Я буду рад помочь, если вы сочтете нужным посвятить меня в эти планы. И вот еще что, – сказал Дмитрий Анатольевич, придавая особое тепло своему тону, – не слушайте никого. Вы, и только вы, принимаете все решения. А языки будут болтать всегда! Осуждение – один из самых больших человеческих изъянов.

Ларионов улыбнулся с благодарностью. Он понимал, что Дмитрий Анатольевич говорил о таких, как Краснопольский.

– Не сердитесь на меня за вчерашнее, – набрался смелости Ларионов. – Я погорячился. Я очень трепетно отношусь ко всем в вашей семье, и особенно… к некоторым. Я не смог сдержать себя, это было неправильно.

Дмитрий Анатольевич внимательно смотрел на краснеющего Ларионова.

– А я думаю – правильно! – сказал весело Дмитрий Анатольевич. – Пойдемте-ка в дом. Сейчас придет мой дальний родной – Архипушка! С гармонью! А вечером с ним про охоту поговорим, надо еще много распланировать. Я ходил на уток…

Ларионов чувствовал возрастающую сопричастность к жизни этой семьи и как менялось его положение тоже. Он видел, с какой деликатностью к нему обращался Дмитрий Анатольевич, оставляя ему право выбора. Но открывая для него двери в свой дом, он открывал ему двери к сердцу Веры.

Ларионов чувствовал, что его жизнь может измениться навсегда. Он не знал, что означали эти перемены, но понимал, что, будь он рядом с Верой, его жизнь поменялась бы, потому что изменился бы он сам. Вера была единственным лучом света в кромешной тьме его судьбы и даже, как он считал, души.

Когда они вернулись в дом, по радостному тону Дмитрия Анатольевича и Алина Аркадьевна, и Вера поняли, что мужчины остались довольны разговором. Вера улыбалась Ларионову, и он казался спокойным, хоть и задумчивым. Он теперь не мог выбросить из головы эту самую желанную цель – встречу с Верой в октябре.

В доме было шумно, но этот шум создавал не Архипушка. Давняя дачная подруга семьи Зоя Макаровна Расторгуева приехала на выходные и тут же, узнав о том, что ее любимые соседи тоже были на даче, поспешила с визитом.

Зоя Макаровна была женщиной пятидесяти пяти лет, но всегда говорила, что она вступила во вторую треть своей жизни, намереваясь, видимо, прожить до ста пятидесяти. Полная и цветущая, наносившая всегда много краски на лицо, она тем не менее не раздражала внешней вульгарностью, а забавляла и располагала к себе. Но основным атрибутом Зои Макаровны была ее домработница и компаньонка, которая еще при жизни мужа Зои Макаровны поселилась в их доме.

Иванка была здоровенной уроженкой Львова с коротко, по-мужски остриженными густыми волосами, светлыми и жесткими, как солома. Иванка выполняла всю домашнюю работу в Москве, работала она и все лето на даче. Но главной обязанностью Иванки было носить за Зоей Макаровной «ее магазин», как она сама его называла. Это была большая, тяжелая корзина для пикника, хотя Иванка, обладая недюжей силой, носила ее легко и к вечеру очевидно легче, чем с утра.

Зоя Макаровна любила «припустить». Каждый раз, когда она кричала: «Иванка, где мой магазин?!» – Иванка бежала к ней, открывала корзину, и Зоя Макаровна доставала «ассортимент» и прикладывалась, всегда наливая чекушку и Иванке. Потому «магазин» к вечеру терял в весе. Несмотря на то что Зоя Макаровна обычно посещала гостеприимных хозяев, она не могла изменить своей привычке таскать везде за собой и Иванку, и «магазин», тем более что она наслаждалась каждый раз эпатажем и реакцией на «магазин» людей.

– Ну! – протяжно и громко выдохнула Зоя Макаровна. – Вот мои красавицы! И выросли опять! А Верочка похорошела на глазах, только зад тяжеловат! Ты на Киру смотри. Что-то ты, Верочка, располнела за зиму, но хороша.

Алина Аркадьевна смутилась, поглядывая на Веру и Ларионова. Но те стояли у буфета и смеялись.

– А Подушкин-то приехал! Вот молодец! Что же, Женька, у тебя все в мозги ушло?! В мужике рост и мясо должны быть, а то подержаться будет не за что!

Дети любили Зою Макаровну и никогда не обижались на нее. А не обижался никто потому, что Зоя Макаровна и не хотела никого обидеть, а была искренней и прямолинейной.

– Зоя, ты помолодела! – хвалила ее Алина Аркадьевна.

– А я тебе скажу, почему!

– Не надо, Зоя, тут дети, – захохотал Дмитрий Анатольевич.

– Ему тридцать, и он…

– Сантехник! – засмеялась Вера.

– Вера! – ужаснулась Алина Аркадьевна.

– А что? – не унималась Вера. – В прошлый раз Зоя перевозила в Москве диван, так его поднимали грузчики!

– Верочка, ты всегда была проницательной и шустрой! В тебе есть огонек, который нравится мужчинам, как и во мне, – одобрительно подмигнула Зоя Макаровна. – На днях у меня пропал свет…

– Электрик! – хором крикнули Вера, Маша и Алеша.

– Это просто срам! – хохотала Алина Аркадьевна. – Степанида, самовар-то закипел?!

– Кипит уже! – выглянула с кухни Степанида. – И не только самовар…

Зоя Макаровна оглянулась.

– А по какому случаю столько цветов? Какой дендрарий, какие сады Семирамиды в наших провинциях!

Алина Аркадьевна взяла ситуацию в свои руки.

– Зоя, к нам приехал в гости друг семьи, он нам тут и оказывает внимание. Прошу любить и жаловать. – Она посмотрела в сторону Ларионова. – Григорий Александрович Ларионов. Он сейчас в увольнении и скоро уедет в часть.

Зоя Макаровна приложила свой дореволюционный лорнет и, быстро оценив «объект», как она называла мужчин, поняла, что поторопилась с электриком. Она протянула руку. Дети едва сдерживали смех.

Ларионов подошел к ней и учтиво склонился к руке, но не поцеловал. Его забавляла Зоя Макаровна, и он придерживался установленных ею правил игры, но и о своих не забывал.

«Подумать только, – пронеслось в голове у Алины Аркадьевны, – и откуда у этого деревенского мальчика-сироты все эти манеры русского офицера?!» Она вздохнула с тоской по своему прошлому, по юности и балам и порадовалась в душе за Веру. «Хоть бы у них все сложилось, – подумалось ей. – В нем есть какое-то природное благородство и вкус, которые нынче в большой редкости среди всех этих революционеров».

Зоя Макаровна зарделась и, развернувшись так, как будто сейчас запоет, выдохнула:

– Иванка-а! Где мой магазин?! Это знакомство надо отметить!

Иванка тут же подлетела с «магазином», из которого выглянули напитки в ассортименте. Иванка и Зоя Макаровна выпивали всегда залпом и наливали по половине граненого стакана. Зоя Макаровна говорила, что «больше – дурной тон, а меньше – нет чувства». Женщины приобрели более яркий пурпурный оттенок, поскольку это был уже не первый за сегодня рейд круглосуточного «магазина». Несмотря на бытовой алкоголизм (как отзывался о ее шалостях Дмитрий Анатольевич), Зоя Макаровна никогда не была слишком пьяна. Спирт словно протекал сквозь нее, не задерживаясь в ее жизнелюбивых эритроцитах.

– Она ужасно добрая, наша Зоя! – шепнула Вера Ларионову. – Ее семья погибла во время красного террора, а потом при загадочных обстоятельствах умер муж, и с тех пор она не расстается с «магазином».

Ларионов помрачнел. Вера поняла, что задела его.

– Григорий Александрович, это было давно: вы еще тогда были как я возрастом.

– Все хорошо, Верочка, – ответил он ласково, будто невзначай пожав ей руку.

С улицы послышались звуки гармони.

– Дядя Архип! – закричала Вера и бросилась на крыльцо.

– Веруня, дружок! – послышался голос Архипа, и сразу было ясно, что он добрый.

– Архипушка, как же мы ждали! – выплыла на крыльцо Алина Аркадьевна.

Вера кинулась его целовать и обнимать. За ней обнялись с Архипом Кира и Алеша.

– Дядюшка Архип, голубчик! Как же я соскучилась! Как же хорошо! Я так нынче счастлива!

Архип отстранил Веру за плечи, подкрутил усы и прищурился.

– Дай погляжу! Эх, как говорится, ахтунг-ахтунг, барышня что надо! А что, – тихо добавил Архип, – неужто Женька дождался?

Вера отрицательно замотала головой.

– Вы его полюбите, дядя Архип, он самый замечательный человек в мире! Он как вы и папа!

Архип снова подкрутил усы.

– Ну-с, как говорится, ахтунг-ахтунг, дело серьезное! Поглядим на твое счастье, Верушка. А в школу-то охота? – добавил он, по-старчески улыбаясь глазами.

Вера сразу поморщилась.

– Не до того мне сейчас, дядя Архип. Только по урокам словесности соскучилась.

Архип обнял ее крепко за плечо и пошел с ней в дом.

– Это понятно, – протянул он. – Дела сейчас поважнее. Но и про школу не забывай. Знание, Веруня, и в бою пригодится, и в дому сгодится.

– Я так люблю вас, дядюшка! А кто это?

Вера заметила девушку, стоявшую чуть в стороне в обнимку с гармонью, весело и немного нагло поглядывая на оживленное семейство. Она улыбалась ямочкой на щеке и сияла румянцем. Длинная русая коса ее была слегка расплетена и лежала на приподнятой пухлой груди.

Архип нетерпеливо подкрутил усы.

– А-а, это Шурка, племянница моя по покойнице-жене, девка ахтунг-ахтунг, черт в юбке, а не девка. Молчит всю дорогу, а беды не оберешься, – подмигнул Вере Архип. – Шурка, идем в дом, я тебя с такими людьми познакомлю! Не люди, а человеки!

В доме Архип и Зоя Макаровна долго обнимались, и все шумели и бесцельно суетились. Потом быстро сели пить чай вперемешку с «магазином». Зоя и Архип всех смешили байками, и Вера пребывала снова в привычном веселом и озорном настроении.

– А это Шурочка, – наконец решил представить племянницу Архип. – Приехала из Тулы погостить. Ее батя был братом моей покойницы, а теперь Шурочка – сирота.

Шурочке было около двадцати, но она была похожа на уже сформировавшуюся женщину. Гладкая кожа на груди ее особенно светилась из-за красной блузы. Белые ровные зубки и ямочка на щеке придавали ее лицу кокетливость, граничащую с неприличием, а серые глаза и аккуратный нос – миловидность. Шурочка не говорила, но взгляд и вид ее сообщали, что она знала, что мужчины желали ее, ей это нравилось, и до взаимности шаг был всегда короток. Вера подумала, что Шура была очень красива и соблазнительна. Только она не источала тепла, которое Вера так быстро угадывала в людях.

Однако сама Шура сразу заприметила Ларионова, стоявшего с равнодушным видом возле буфета и наблюдавшего за кутерьмой. Она одаривала его частыми взглядами, хоть и не переходила границ, словно говоря: «Ничего, можешь казаться неприступным, но я-то знаю, что все вы меня желаете и любой из вас не может устоять перед моей красотой».

Алина Аркадьевна видела, как Шура соблазняет Ларионова, и понимала как женщина, что, несмотря на свой холодный вид, он тоже этого не заметить не мог. Ее беспокоила только Вера. Но Вера казалась смешливой и радостной и не отходила от Архипа. В какой-то момент Шура, предлагая всем печенье по просьбе Степаниды, подошла к Ларионову.

– А чей вы? – спросила она, слегка покачиваясь и глядя на него в упор.

Рот ее не закрывался из-за слегка задранной верхней губы, обнажавшей ровные влажные зубки, которыми она щеголяла. Ларионов смотрел на нее сверху вниз, и уголки его губ иронично скривились. Он был знаком с женщинами этого типа: с ними было хорошо развлекаться и они выбирались мужчинами для вольностей и плотских удовольствий.

– Я не из этих мест, – ответил он уклончиво.

– Вы тут с супружницей или сами по себе? – продолжала Шура.

– Я с друзьями, – сказал Ларионов, ощущая, как сердце его застучало неодобрительно.

– Милочка! – позвала вдруг громко Зоя Макаровна. – Несите-ка сюда! Товарищ Ларионов не любитель десертов.

Архип подкрутил усы и растянул гармонь. Он пел знакомые с детства русские песни, и все подпевали ему и хлопали. Ларионов вспоминал, как иногда на привалах в деревнях слушали они гармонистов, и Архип был похож на одного из таких русских солдат, простых и душевных, которые играют на войне на гармони, словно война никак не останавливала их от любви к жизни.

Когда Архип запел «Светит месяц…», Шура вдруг оживилась.

– Страсть как танцевать хочется, – потянулась она с развратом, который не скрывала, а явно им гордилась.

– Ну, Шурка, айда! Глядишь, и все втянутся! – засмеялся Архип.

Он играл сначала медленно, а Шура вышла в центр комнаты и, натянув за спиной павловопосадскую шаль с бахромой, принялась выхаживать. Лицо ее сделалось страстным, и грудь нарочно бурно вздымалась. А Архип все ускорял, и Шура стала потеть; коса ее расплелась совсем; грудь волновалась и бултыхалась от каждого движения. Степанида выглянула из кухни и неодобрительно покачала головой. Ларионов чувствовал себя неловко, потому что понимал, что Шура выделывается для него. Он видел Веру по ту сторону круга рядом с Емелькой, выглядевшим совершенно безучастным, словно давно тоже понимавшим все ходы Шурочки и не видевшим во всем действе ничего для себя выгодного. Но Вера смотрела на Шуру с радостным и наивным любопытством.

Ларионов хотел было выйти в кухню к Степаниде, но в этот момент Шура уже накинула на него платок и потянула к себе. Он не сопротивлялся, но и не показывал желания участвовать в ее маневрах. Она обходила вокруг него, арканя его шалью. Когда она в очередной раз замахнулась на него платком, Ларионов ухватил его и набросил ей на плечо.

– Я не танцую, – сказал он спокойно, – но тут есть товарищ Краснопольский. Из него выйдет отличный партнер.

Ларионов вышел в кухню, а все смеялись над Краснопольским, пыхтевшим, как пузатый самовар, неуклюже стараясь нащупать правильные движения. Вера была в недоумении. Что это нашло на Ларионова?

Она вбежала в кухню, где Ларионов о чем-то весело говорил со Степанидой.

– Григорий Александрович! Что же случилось?! Отчего вы так с Шурой? Вы слишком суровы!

Ларионов смотрел на нее нежно.

– Верочка, Шуре нужен другой партнер, – сказал он шутливо, а Степанида прыснула.

– Вы все такие скучные! – засмеялась, убегая Вера. – Она так забавна, эта Шурочка!

Ларионов и Степанида молча переглянулись.

На веранде Шура уже окручивала Краснопольского, и все хохотали от того, как нескладно он двигался. Шура была уже раскрасневшаяся и потная. Степанида вошла с горячим самоваром и поставила недалеко от Алины Аркадьевны.

– Шалава она, – бросила Степанида походя.

– Что ты сказала?! – с замешательством провожала ее взглядом Алина Аркадьевна.

– Шоколада б, говорю, – сказала Степанида и направилась в сарай за дровами.

Теперь танцевали Кира и Краснопольский, и гармонь только еще больше стала расходиться. Вера прыгала от радости, совещаясь с Алешей и Машей по поводу номера.

Шура вышла в кухню, где у печки сидел Ларионов и поправлял дрова кочергой. На печке бурлил большой чугунный котел, в котором Степанида принялась варить жаркое на вечер.

– Что ж ты от меня, как от чумной? – спросила Шура, покачиваясь и задевая Ларионова юбкой.

– Преувеличиваешь, – сказал он, усмехаясь.

Она опустилась возле него на колени.

– А ты посмотри на меня…

Ларионов повернул нехотя голову: грудь ее, раскрасневшаяся и красивая, была близко от него, и он чувствовал ее запах и жар.

– Что, не люба я тебе такая? Некрасивая? Нежеланная?

Ларионов подтолкнул полено в глубь печи.

– Ты для любого и красивая, и желанная, – заметил он спокойно.

– А я тебя сразу заприметила – ладного такого, молодого. Повлекло меня к тебе, – говорила она грудным голосом выученного соблазна.

Ларионов почувствовал, как в нем поднимается плотское, знакомое чувство, звериное и простое, какое столько раз возникало и бесследно исчезало потом, и он даже не мог вспомнить лица женщин, с которыми проводил ночи.

– Тебе лучше уйти, – сказал он нарочито холодно.

Вера не могла понять, куда подевался Ларионов. Она заглянула в кухню. Шура стояла на коленях возле него, пышущая жаром, сытная, смелая, а он хоть и был отстранен (Вера почувствовала), был не похож на себя: таким странным взглядом он смотрел на Шуру – плотоядным и вместе с тем пренебрежительным. В нем не было привычных для Веры нежности и теплоты, но было что-то другое – дикое, грубое, чужое. И ее, Шурочкин, взгляд был таким же. Они были теперь похожи на двух животных, которым не о чем было говорить, но которых сближало это звериное начало.

Вера тихо ушла. Она не хотела видеть Ларионова. Она дрожала, но изменения, которые происходили теперь с ней, воспитание ее собственного характера толкали ее на путь сопротивления. Упрямство и решительность ее натуры брали верх над смирением и печалью.

Вера чувствовала небывалый прилив сил, словно всему миру и себе она должна была доказать, что она сама по себе есть сокровище, и те, кто разменяет ее на фальшивку, недостойны быть причастными к ней. Она не могла еще зрело воспринимать происходящее. Она не могла понять, что не было ничего абсолютного в этом мире, кроме любви ее матери и Бога, и что каждую минуту отсылались человеку разные испытания для его совести и духа. Ей было сложно оценить поведение Ларионова, который, в сущности, ничего дурного не совершил. Но, будучи бескомпромиссной натурой, Вера почувствовала обиду уже оттого, что он позволил Шуре так говорить с ним, стоять перед ним на коленях и смотреть на него так, словно они были близки.

Вера вернулась на веранду и что-то шепнула Архипу, а тот подмигнул и подкрутил усы.

– Эх, ахтунг-ахтунг, баловница-чаровница! – закричал он и запрокинул стакан самогона, налитого Иванкой из «магазина».

Вера позвала Алешу и Машу наверх, а Алина Аркадьевна уже знала, что младшая дочь опять что-то выдумала. Она, озираясь, заметила, что Шура куда-то исчезла, и немного заволновалась.

Наверху у Веры в комнате дети открыли старый сундук, где хранились всякие ценные вещи, которые годами копились в течение дачной жизни. Там были и сарафаны, и маски, и рубахи разных цветов, и шапки, и шали, и много разных костюмов, которые шились Алиной Аркадьевной и Степанидой или собирались по округе у деревенских и соседей для домашних представлений.

Алеша нарядился в маковый сарафан, Вера завязала ему вокруг головы алую ленту и нарумянила щеки; Маша надела «матроску» и штаны-клеш, а Вера выбрала бывший Алешин костюм казака, который теперь ей был впору, а ему мал, с кавказскими сапогами и лихой папахой. Маше нарисовали длинные черные брови, а Вере – казачьи усы. Она была похожа на атамана и выглядела неотразимо.

В ней не раскрылись еще женственность и томность, как у Шурочки, но были страстность и жажда жизни, собственная необычная красота, исходящая от восторга Веры перед жизнью. Эта красота обладала решительной силой единения тела, ума и души.

Они сбежали вниз, а Архип сразу заиграл «Яблочко». Сначала вышел Алеша, изображая девушку, а Маша пошла танцевать вокруг, периодически заваливаясь от неумелого матлота.

Степанида забежала в кухню и окликнула Ларионова, сидевшего в одиночестве у печи и смотревшего завороженно на огонь:

– Григорий Саныч, сюда! Наши пляшут – черти, да и только!

Ларионов вышел в столовую и попал в самый разгар сценки.

Маша кружила и приседала, а Алеша принимал угловатые и неловкие позы, подражая женскому кокетству. Публика хохотала и хлопала, а Архип с папиросой в зубах прикрикивал:

– Эх, черти! Ахтунг-ахтунг! Наподдай!

Даже Подушкин оживился и, поправляя очки, завороженно смотрел на резвую молодежь, со всем азартом увлеченную танцем. И когда девушка, то есть Алеша, уже была покорена матросом, на сцене появился лихой казак – Вера. Они схлестнулись с матросом в искрометной жиге, и гармонь, казалось, надорвется и лопнет.

Степанида свистнула через пальцы так, что оглушила Зою Макаровну, уже изрядно веселую к тому времени, и подтолкнула Ларионова:

– Знай наших!

Ларионов не мог наглядеться на Веру. Ее нерв, страсть, с которой она отдавалась роли, и чувство настроения музыки настолько увлекали за собой, что он уже забыл о глупой выходке Шуры. Он чувствовал не только нежность к ней, но и гордость за нее. Он был счастлив с ней, и только она давала ему ощущение гармонии в этом бушующем мире.

Вера никогда не училась танцевать, это было внутри ее. Энергия, кипевшая в ней, направлялась на все, что она любила. И Ларионов думал о том, что всем этим он бы хотел обладать, он все яснее чувствовал, что желал обладать Верой.

С последними аккордами каждый принял свою позу. Вера – на одном колене впереди, матрос-Маша позади, подбоченившись, а Алеша – кокетливо подперев рукой щеку.

Вера видела восхищенный взгляд Ларионова и как он и Степанида свистнули через пальцы. И только в ней возникла снова нежность к нему, как она заметила насмешливое лицо Шурочки, прикованное к Ларионову немым призывом к разврату. Вера вспыхнула. Она видела раскисшего, влюбленного Подушкина, и что-то толкнуло Веру, помимо ее воли, что-то страшное и необъяснимое направило ее по пути, по которому в другой момент она бы не пошла. Это было зло, которое было порождено ревностью и теперь разрушало все вокруг, заглушив робкий голос милосердия.

Вера решительно подошла к Подушкину и взяла его за руку. Она позвала его наверх, а он покорно за ней последовал. Ларионов проводил их взглядом из-под лестницы, но Вера не хотела даже его замечать. Все решили, что Вера затеяла еще какое-то действо, и принялись обсуждать танец и хвалили Алешу, Машу и Архипа.

– Верочка, ты такое чудо! – бормотал Подушкин. – Куда мы идем?

Вера молчала и тащила его наверх, на чердак. На чердаке Вера, все еще в костюме казака, остановилась. Подспудно она понимала, что делала гадость, но зло уже запустило маховики жестокости, и Вера со всеми ее добротой и нежностью не могла противостоять ему.

Она скинула папаху, подняла глаза на Подушкина и, несколько поколебавшись, взяла его за руки. Подушкин выглядел жалко и озабоченно.

– Женя, – спросила она тихо, – я нравлюсь тебе?

Подушкин задрожал и засуетился.

– Верочка, как же можно спрашивать? Ты же знаешь, что я готов на все ради тебя, я…

– Поцелуй меня, – сказала решительно Вера.

Подушкин опустил глаза, потом снова посмотрел на Веру, в его глазах мерцали слезы, и он глупо улыбался и быстро моргал.

– Ты действительно этого желаешь?

– Да, это надо, – не помня себя, говорила Вера.

– Надо? – изумленно спросил Подушкин.

– Замолчи, Женя! – вскрикнула Вера. – Ты поцелуешь меня?!

Подушкин дрожащими руками взял ее лицо, как берут в руки наполненную до краев чашу, которую боятся расплескать и не знают, куда пристроить. Вера зажмурилась.

Внизу тем временем Алина Аркадьевна заметила долгое отсутствие дочери и Подушкина и в предчувствии неладного окликнула Степаниду:

– Стеша, поди позови Веру и Подушкина.

– Я схожу, – вдруг резко сказал Ларионов и, не дожидаясь позволения, стал подниматься по лестнице.

Алина Аркадьевна нутром чувствовала приближение новой драмы. Она сетовала на то, что Архип привел с собой Шуру, но в то же время понимала, что не могла уберечь детей от взросления. Ей вспомнилось, как она сама была в юности влюблена в знакомца семьи, старше ее на три года, и как сгорала от ревности, когда он оказывал внимание другим девицам, и как плакала и делала глупости и даже хотела спрыгнуть с крыши, но крыша оказалась горячей и она передумала, а потом забыла о своем намерении.

Ларионов взбежал по лестнице и, услышав возню на чердаке, быстро поднялся туда. Войдя в чердачную комнату, он увидел Подушкина, прижавшего лицо Веры к своим губам и лобызавшего ее. Очки его перекосились, локти были неуклюже расставлены в стороны.

– Верочка, я люблю вас, – бормотал он.

– Пусти, дурак! – крикнула Вера и оттолкнула его.

Подушкин, сам не свой, пытался найти выход с чердака и наткнулся на Ларионова, который даже не смотрел на него, а смотрел на Веру, утиравшую лицо, с размазанными черными усами, возбужденную и встревоженную.

– Не смотрите на меня! Не смейте! Не смейте! – закричала она и бросилась вниз в свою комнату.

Там она рыдала на кровати от обиды и омерзения, от любви, раздиравшей ей сердце, а главное, оттого, что совершила мерзость по отношению к Подушкину: использовала его для того, чтобы отомстить и унять свою ревность. Кроме гадости и горечи она ничего не чувствовала.

– Гадость, грязь, грязь, – шептала она и заливалась слезами.

Ларионов спустился вниз и сообщил Алине Аркадьевне, что Вера пошла переодеться.

– А что с Подушкиным? Он выбежал прочь как ошпаренный. Размахивал руками, что-то бормотал, – обратилась она к Ларионову, на котором не было лица.

– Я только знаю, что с Верой все в порядке, – сказал он и, выпив залпом стакан водки, вышел на воздух.

Вера проплакала, как ей казалось, весь вечер. На самом деле прошло полчаса. Стеша постучалась в дверь, вошла и села подле Веры. Она доложила Вере, что женщины пошли в лес к теннисной площадке, а мужчины занялись дровами и что мать приказала ей идти играть в теннис с Машей, Кирой и Надей.

– А он? – тихо спросила Вера.

– Колет дрова, – засмеялась Степанида. – Сейчас наколет на год! Вера, я хоть и неученая, но скажу тебе, что ты дуришь. Умой личико и беги к нему. Он чернее тучи. Еще ужин не начался, а он уже два стакана хлопнул.

Вера шутя оттолкнула Степаниду.

– Не твоего ума дело, ступай, – сказала она, внезапно улыбаясь.

Глава 7

Вера помылась и переоделась к теннису. Пробило семь, и на улице было светло и все еще душно. Вера спустилась вниз и прошла через анфиладу в комнату Подушкина, откуда был хорошо виден задний двор. Алеша и Емелька складывали дрова, а Ларионов, голый по пояс, колол. Видно было его силу и как ходили мускулы на всем его теле, и она с ужасом представила, что могло бы случиться, разозлись он на Подушкина. Вере его красивое лицо сейчас показалось суровым и взрослым.

Она побродила по дому, зашла в кухню и, немного поболтав со Степанидой, вернулась в анфиладу, где в конце стояло большое зеркало в человеческий рост. Вера остановилась и рассматривала себя. Волосы ее, коротко остриженные до линии подбородка, были с одной стороны заколоты невидимкой, на лбу проступала подростковая сыпь; бледно-серое, с белым воротничком, льняное скромное платьице облегало ее полноватую, приземистую фигуру и подчеркивало только наметившуюся грудь; ноги казались короткими из-за нелепых белых носков. Она вспомнила пышную, роскошную грудь Шурочки и пожала плечами. Ей было невдомек, что именно такою она нравилась Ларионову, и не из-за груди или ног своих, а из-за своей натуры, которой не было у Шурочки. Она не понимала, что чистота ее помыслов и невинность души притягивали его, что десятки Шурочек уже побывали в его объятиях и он не нашел в них того, что нашел в ней, Вере.

Она вдруг увидела отражение Ларионова позади в другом конце анфилады. Он стоял, утираясь полотенцем, и разглядывал ее, а потом направился к ней.

– Что вы смотрите? – спросила она грубо, повернувшись к нему.

Ларионов улыбнулся.

– Я любовался вами, Верочка, как и сегодня, когда вы танцевали, – сказал он так, словно и не было этой неприятной сцены на чердаке.

– Я думала, вы любовались Шурочкой в кухне! – не смогла удержаться она и тут же сникла от досады на свою глупость.

Ларионов сделал к ней шаг, и Вере показалось, он хотел заключить ее в объятия. Она отшатнулась и неожиданно для себя залепила ему пощечину с такой силой, что ладонь ее загудела.

Ларионов, тяжело дыша, взял ее за запястье.

– Зачем же так, Верочка? – сказал он тихо. – Мне нет до нее дела.

Вера выдернула руку, не в силах совладать с яростью.

– Вы, вы… знаете, вы кто?! – Она задыхалась. – Вы… страшный человек! Предатель!

Она выбежала из дома и направилась через лес к теннисной площадке, с ужасом вспоминая пощечину. Как она могла так вести себя? Как могла его ударить? Он ей был ближе всех в этом мире! «Все кончено теперь! Он возненавидит меня и правильно сделает, – думала она. – Как можно любить такую дурочку!» Вера сжала гудевшую все еще руку.

Солнце медленно, лениво шло на запад. Лес остывал от жаркого дня и начал благоухать влажным ароматом. Стволы сосен сияли, как янтарь, сквозь вуаль паутин и частиц, витающих медленно в замирающем нежном свете вечера. Красота природы, любимой Верой природы русской земли, постепенно успокаивала ее кровь. Как могла она в этой красоте стать такой гадкой, склочной, низкой, что опустилась до ревности: залепила затрещину Ларионову, оскорбила Подушкина, расстроила всех. Она представила, как тяжело было Ларионову в эти дни. И вместо поддержки она всячески мучила его. Какое ребячество… И все же – пусть! Ревность все еще душила ее и распаляла мысли. Она чувствовала боль в самом центре груди, такую сильную и пульсирующую, что ей хотелось то кричать, то бежать, то бессильно плакать…

Кира, Надя и Маша уже играли. Недалеко от площадки сидели на небольших тканевых шезлонгах Алина Аркадьевна и Зоя Макаровна, чуть поодаль на пригорке под вязом – Иванка с «магазином» и Шурочка. Вера подошла к матери, с печалью окинув взглядом Шурочку.

– А где папа? – спросила она, чтобы скрыть досаду.

– Папа и Архип пошли к председателю, они будут к ужину. Присядь с нами на минутку, Верочка.

Вера почувствовала, что мать недовольна.

– Что там опять приключилось с Женей? На Ларионове лица не было.

– Ах, мама, оставь, прошу! – воскликнула Вера, готовая теперь плакать.

– Слушай мать, Верочка, – низким голосом бухала Зоя Макаровна.

– Вера, – еле слышно сказала Алина Аркадьевна, – перестань мучить Ларионова. Он вел себя достойно и не виноват в том, что Шурочка неприлично откровенна с мужчинами.

– Ха! – возмутилась Зоя Макаровна, не терпевшая конкуренции.

– Зоя, ради бога. – Алина Аркадьевна сделала знак Зое Макаровне, кивнув в сторону Шуры. – Твой Григорий – видный мужчина, что ж скрывать! Вера, доченька, в жизни будет еще много испытаний и гораздо более серьезных, чем те, что выпадают тебе сейчас. Не растрачивай себя понапрасну. И береги чувства тех, кто тебя любит. И еще – не пытайся ограничить свободу мужчины. Более неблагодарного и бесплодного занятия нет. Позволь ему быть таким, какой он есть, прими его со всеми его привычками и недостатками. А ваша любовь сделает свое дело.

Вера любила слушать мать. Это ее успокаивало и отшелушивало все лишнее. Она поцеловала Алину Аркадьевну и побежала играть с девочками.

– Не знаю, что делать с ней, – вздохнула Алина Аркадьевна. – В ней слишком много страсти. Измучила Ларионова, а он ей все прощает. Кажется, и впрямь влюблен.

– Ха! – гаркнула Зоя Макаровна. – Что и говорить – хорош собой, черт! А Верка-то повзрослела и не по годам созрела.

– Ума не приложу, как быть, Зоя. Мала она еще для него – ведь школьница! Подумать страшно. А он уже мужик – ходит вокруг нее как одурманенный. Нет, Боже сохрани! Он не позволяет себе никаких излишеств. Но я-то вижу, как там кровь бурлит. Это все на поверхности бесстрастность, а на самом деле там все бушует.

– Да уж, дела… Иванка-а! Где наш магазин?! Умна она больно, а женщине это зачем? Только страдать.

Иванка подбежала и налила себе и Зое Макаровне по полстакана.

– А что если сосватать ее, как в былые времена?

Алина Аркадьевна посмотрела на Зою Макаровну с искренним недоумением.

– Ты в уме ли, Зоя?! Мы в какой стране живем? Пионерка, сосватанная комбригу Красной Армии! Это скандал. А в прежние времена уж через год бы выдали, и дело с концом. А так как подумаю, что по самым скромным расчетам еще несколько лет им ждать…

– А он-то жеребец племенной! – оживилась Зоя Макаровна.

– Ох, Зоя, ты все о своем… Уедет в понедельник, а там видно будет. Только я чувствую сердцем, что Вера привязалась к нему душой, вот что страшно. А вдруг загуляет, забудет ее. Это травма на годы. Я сама такою была. И ты права, он – взрослый мужчина и ведет такой образ жизни, что не приведи Господь. А Верка моя исстрадается. Она хоть и сильная, но уж очень впечатлительная.

– Да, времена нынче скверные, – вздохнула Зоя Макаровна. – Если бы не Иванкин магазин, я бы пропала давно. А так бы сосватали…

– Зоя, тут и говорить нечего! Да и что теперь это значит? Без закорючки в ЗАГСе все скрепы – пыль. Надо ждать.

К ужину опять все собрались на веранде. Дмитрий Анатольевич рассказывал про поход к председателю. Ужинали спокойно. Архип травил байки про Первую мировую, что означало, что он уже достаточно взял в галошу.

– Они от нас, ахтунг-ахтунг, а мы от них! И все стреляют и бегут, бегут… Командир наш был здоровый мужик, метра два ростом и молодой еще. Ногу ему тогда оторвало, и я впервые видел, как мужик плачет. «Что ж ты, батюшка, плачешь?», – говорю я, значить, ему. А он плачет: «Я, – говорит, – Архип, в два метра ростом! Как же я теперь такой ходить смогу?» А я ему говорю: «На культе, батюшка». А он мне: «Так я же с таким весом землю рыть ею буду, а мне еще к жене возвращаться. На кой я ей – колченогий…» Вот тут я понял, что смерти и уродство войны мирной жизнью меряются.

Ларионов слушал его внимательно. Ему казалось, что командир был слаб духом. Остался жив, так что же заботиться о том, что жена подумает про его увечье?

– Разве имеет это значение, когда любишь? – сказала Вера пылко. – Да хоть бы и без двух ног, лишь бы живой!

– Эх, Веруня, ахтунг-ахтунг, бабы разные. Его баба себе нашла нового мужика, ушла от него к двуногому. А он спился.

– Не любовь это, дядя Архип!

– Много ты знаешь о любви, – усмехнулась Кира.

– Может, я не имею опыта, но я знаю! Внутри знаю. Любовь все прощает, так сказано, и она милосердна…

– Верочка права! – вдруг воскликнул Подушкин. – Любовь все прощает.

Вера опустила глаза. «Зачем он сказал это? Он все знает о нас с Ларионовым».

– А по мне, и с одной ногой лучше, чем ничего! – заголосила Зоя Макаровна. – Это ж без ноги. Куда хуже, когда без чего другого!

– А чай будет?! – позвала Алина Аркадьевна, смущаясь.

После чая, чтобы избежать новых драм, Алина Аркадьевна приказала девочкам идти спать. Вера противилась и говорила, что Шурочка не уходит, значит, все девушки могут остаться. Но Алина Аркадьевна настояла.

Подушкин и Алеша играли в шахматы, а Дмитрий Анатольевич позвал Краснопольского, Архипа и Ларионова играть в ломбер. Он намеревался отыграться за вчерашний преферанс. Ларионов быстро понял правила, проигрывал поначалу, но потом стал снова обставлять противников.

– Вот черт! – ругался Архип. – Играл, видно, прежде, признавайся!

Ларионов смеялся и отрицал.

– Вы – весьма способный в стратегии, – сказал заискивающе Краснопольский, не игравший с ними, но наблюдавший. – Вы никогда не думали, чтобы сменить род занятий?

Ларионов до сего дня не помышлял о переменах всерьез, но он думал о том, зачем вообще живет военной жизнью, и все чаще стал думать об этом за последние дни.

– Я никогда ничем другим не занимался, да и не умею ничего больше делать, – признался он просто.

– Вы можете подумать об этом сейчас. Ведь можно пойти учиться, вы еще молоды, – Дмитрий Анатольевич поднял глаза. – В Москве.

– Я буду там самый старый студент, – усмехнулся Ларионов.

– И что же? Ваша жизнь принадлежит лишь вам. Разве вам есть дело до мнения других в этом вопросе?

– Нет, но я не знаю, что хотел бы делать.

– Это уже сложнее, – сказал Архип. – Надо идти в Военную академию!

– Мне нравилось ходить с отцом по больным, – вдруг сказал Ларионов. – Мне кажется, лечить людей – благое дело.

– И сложное, – добавил Дмитрий Анатольевич. – Я, как врач, смею это утверждать. И все же никогда ничем иным бы не хотел заниматься. Но для этого надо много учиться.

– Поздно мне уже учиться на врача, – усмехнулся Ларионов. – Видно, моя судьба – Родине служить штыком.

– Это тоже, с позволения сказать, ахтунг-ахтунг, важное дело, дружок, – ласково сказал Архип.

– Несомненно, – поддержал Дмитрий Анатольевич. – А между тем Ларионов снова выиграл!

– Вот тебе и соперник достойный, Митрий Анатольевич! Жениться тебе надо, – вдруг сказал Архип, глядя на Ларионова старческими добрыми, озорными глазами.

Ларионов закашлялся сигаретным дымом.

– Я по себе знаю, – продолжал тот. – Одному мужику тяжело. Бабы знают, как нас, ахтунг-ахтунг, организовать. Без них мы творим глупости, хотя ради них творим еще большие глупости. Но так веселее.

Ларионов улыбался. Ему нравилось говорить с дядей Архипом и Дмитрием Анатольевичем.

– А что? – не унимался Архип. – И ходить далеко не надо. У нас Кирочка на выданье и Надюха. А Кирочка такая красавица, и хозяйка будет что надо.

Ларионов стушевался и замычал, пытаясь найти подобающие слова.

– А то и Верку подожди, – подмигнул Архип.

– Ты совсем напугаешь парня, – весело сказал Дмитрий Анатольевич. – Он приехал в отпуск, а его уж женят.

– Отчего же, я был бы рад ждать, – неожиданно возразил Ларионов и побагровел.

– Вот это мужской разговор! – прищурился Архип.

К столу подошла Шурочка.

– Дядь, я уж устала, – лениво сказала она. – Пусть Григорий Александрович проводит меня, темно уже.

Ларионов вздрогнул.

– Правда твоя, Шурочка, – потянулся Архип. – Не сочти за труд, Григорий, сведи Шурку до дому.

– А Емельки нет? – спросил Ларионов.

– Да уж давно ушел, – усмехнулась Шура. – Аль боишься, служивый?

Ларионов нехотя поднялся и пошел за Шурой.

Они брели по темной улице, по той, где вчера Ларионов ударил Подушкина, в молчании. Ларионов был напряжен.

– Гриша, – вдруг сказала Шура, – ты что, влюблен в эту девочку?

– Это мое дело, – нетерпеливо ответил Ларионов.

– Дочка богатеньких родителей. Решил жизнь себе устроить?

– Не болтай глупости, – отрезал Ларионов.

– Уедешь в гарнизон, а она по Москве будет хвостом вертеть. Нужен ты ей больно. Таких у нее в очереди стоит… Бегаешь за ней, как мальчишка, а мне что, много надо, Гриша?

Они уже вошли в калитку, как Шура увлекла Ларионова под навес, где были уложены дрова.

– Не дури, – сказал он устало.

Но накопленные за день переживания и ссора с Верой, ее поцелуй с Подушкиным довели его до предела. Он желал Веру, и это было главной причиной его напряжения.

Шура быстро раскрыла блузку. Она взяла ладонь Ларионова и положила на свою пухлую грудь. Ларионов сжал ее, сам не понимая, как это происходило.

– Побудь со мной, – шептала она. – Я знаю, что тебе надо.

Ларионов прильнул к Шуре и уже почувствовал, как стала вскипать его кровь, но внезапно отпрянул.

– Я не могу, – сказал он запыхавшись.

– Ты же хочешь этого, – притянула его обратно Шура.

– Я не хочу этого, – сказал с досадой Ларионов. – Мое тело хочет, а я нет. Просто давно не было – вот и все…

Он развернулся, чтобы уйти.

– Ты не сможешь так долго продержаться, – засмеялась Шура ему вслед. – Рано или поздно сорвешься. Какая разница, где? Дурак ты, Гриша!

– Прощай, – обронил он и скрылся за калиткой.

* * *

Вера не могла заснуть. Ей хотелось встретиться с Ларионовым и объясниться. Она чувствовала вину за оплеуху и то и дело вскакивала с кровати и подбегала к окну, прислушиваясь к голосам на веранде, где мужчины играли в карты. Потом все стихло.

Она вышла из комнаты в ночной сорочке и осторожно спустилась по лестнице в гостиную. В темноте Степанида дремала в кресле-качалке с коробкой шоколада на коленях.

– Стеша, – прошептала Вера, – где же все?

– Разошлись, уж за два. Архип уснул на софе прямо на веранде, перепил, что ли, а Григория попросил Шурку проводить, – процедила она сквозь дремоту.

Вера задрожала. «Нет! Этого не могло быть! Нет! Нет!», – неслось у нее в голове. Она босиком вышла на веранду, вглядываясь в темноту и закутываясь в шаль. «Уйти навсегда! Куда глаза глядят». Она сбежала с крыльца и направилась к калитке прямиком через двор. Из темноты калитки вышел Ларионов.

– Верочка, вы что здесь? – спросил он ласково.

Вера оглядывала его лицо, пытаясь найти ответ на свой вопрос.

– Мне страшно! – вдруг воскликнула она и обняла его.

Ларионов сжал ее в объятиях.

– Верочка, Верочка, ничего не бойтесь! Ну что за мысли? – шептал он, целуя ее в волосы.

– Я скучала! – почти кричала Вера. – Я скучала без вас!

Ларионов дрожал от волнения и страха за нее.

– Я никуда не делся, – успокаивал он ее. – Я довел до дома Шуру. Вера! Я не могу без тебя!

Ларионов подхватил ее на руки и, сам не понимая как, оказался с ней на заднем дворе. Он опустился, держа ее на руках, на пень, где днем рубил дрова. Из окна Алеши шел тусклый свет от керосинки, немного освещая часть двора.

– Я не могу без тебя, – повторял он, покрывая поцелуями ее голову. – Но и с тобой я не могу быть. Вера, я дурею от этого.

– Отчего же не можете? – спрашивала она, сжимая его одежду. – Я хочу вас всего. Я не могу принадлежать никому больше! Вы это понимаете?

Ларионов чувствовал, как слезы вот-вот польются из его глаз.

– Вера, я потерял голову…

– Поцелуйте меня.

– Я не могу…

Ларионов зарылся в ее волосы.

– Как же так? Ведь мы желаем этого!

– Если я буду прикасаться к тебе, я не смогу устоять! Я едва вчера сдержался.

– От чего?!

– От всего, глупенькая моя, – сказал он, пристально глядя ей в глаза, и она видела, как они снова блестели и как он зверел.

– Я хочу принадлежать вам, – сказала она тихо, и ей почудилось, что эти слова произнесла не она.

Ларионов прижал ее так сильно, что она почувствовала, как остановилось ее дыхание.

– Это невозможно, – прошептал он, жадно сжимая ее. – Невозможно сейчас.

– Но как же столько ждать?! – не помня себя, сказала Вера.

– Я не знаю, – выдохнул он. – Но я хочу этого.

Вера целовала его волосы у виска.

– Я буду ждать. Вы – все, чего я хочу в этой жизни.

– Я люблю тебя, Вера, – сказал он еле слышно. – Люблю.

Теперь Вера знала, что все решено в их жизни. Теперь она готова была ждать и терпеть разлуку с ним. Они долго сидели в объятиях друг друга, и Ларионов только гладил ее волосы, качал ее на коленях, как ребенка, и незаметно утирал слезы.

Наутро Емелька привел жеребца.

Ларионов скучал по верховой езде. Он сделал выезд и вернулся к завтраку, привязав жеребца у крыльца. Вера была счастлива, и Алина Аркадьевна смотрела на нее подозрительно. Она видела и состояние Ларионова. Оба были спокойны, и от напряжения прошлого дня не осталось и следа.

Алина Аркадьевна пыталась улучить минутку и поговорить с Верой, но та уклонялась от разговоров и витала в облаках. Алина Аркадьевна сильно встревожилась. Она опасалась, что между игрой в ломбер и сегодняшним утром произошло что-то, чего она больше всего боялась. Она доверяла Ларионову и дочери, но Вера была влюблена и слишком стихийна. Она уповала только на благородство и благоразумие Ларионова. Но в то же время мать понимала, что Вера могла сбить его с толку, а он был мужчина, которому Вера сильно нравилась. Эти страшные мысли будоражили ее. Она боялась совершить ужасное открытие насчет дочери, одновременно веруя в совершенную невозможность такого открытия ввиду абсурдности его относительно ее моральных устоев и традиций семьи.

Алина Аркадьевна попросила Ларионова проводить ее к председателю, чтобы отнести ему выпечку. Ларионов немного удивился, но возражать не посмел.

Они шли по дачной улице, и Алина Аркадьевна дрожала от самой мысли о предстоящем разговоре.

– Вы чудесно держитесь в седле, – наконец нерешительно промолвила она.

Ларионов посмотрел на нее внимательно.

– Да это для меня, как для вас вокал, – улыбнулся он.

– Вы умный человек, милый друг, – сказала она мягко.

– Мне нелегко в эти дни, – вдруг признался Ларионов, и Алина Аркадьевна почувствовала слабость в ногах. – Вы чуткая женщина и очень добры ко мне. Я знаю, что вас тревожит состояние Верочки.

Алина Аркадьевна замешкалась, глотая ртом воздух.

– Напрасно вы беспокоитесь о ней. Верочка – достойнейшая из девушек во всех отношениях. Она намного мудрее своего возраста и к жизни относится со всей ответственностью, отдавая отчет всем своим действиям, – закончил он, переводя дух.

Алина Аркадьевна почувствовала, как в ней выросла материнская любовь к Ларионову и благодарность за то, что он избавил ее от неприятного разговора. Она была счастлива, что он заботился о чести Веры, именно он, а не сама Вера, как подсказывало ей материнское чутье.

– Я рада, что вы стали частью нашей жизни, – вдруг сказала она, остановившись. – Пойдемте завтракать. Я думаю, выпечка для председателя обветрилась за ночь. Стеша приготовит новую.

Ларионов кивнул.

– Голубчик мой, – тихо сказала Алина Аркадьевна. – Верочка очень привязалась к вам. И поскольку мы с вами уже достаточно откровенны, я хотела понять, что вы думаете об этом.

Ларионов молчал некоторое время, а потом остановился, чтобы видеть глаза Алины Аркадьевны.

– Алина Аркадьевна, – начал он от волнения излишне строго. – Я полюбил вашу дочь. Это тяжкое испытание для меня, к чему лукавить, ведь Вера еще не может составить мне пару. Если бы это было возможно, я бы хотел видеть Верочку в качестве своей будущей супруги. И я готов ждать ее и вашего решения. Я не умею красиво говорить, но для меня не может быть большего счастья.

Алина Аркадьевна прослезилась. Она не ошибалась в нем! Это было благословением – иметь рядом с Верой того, в ком она не ошибалась.

– Я была бы рада видеть вас членом нашей семьи, – сказала она скромно и взяла его под руку. Алина Аркадьевна хотела сказать: «Я буду рада…» – но при всей своей сердечности она еще не привыкла к мысли, что у Веры может быть жених и все это ей не снится.

Когда они вернулись, Вера ждала на крыльце. Ей было страшно, и она издалека всматривалась в лицо матери. Но Алина Аркадьевна вернулась в добром расположении и держала Ларионова под руку.

Вера заулыбалась им с крыльца.

– Мама! – крикнула она. – Можно Григорий Александрович покатает меня верхом?

Алина Аркадьевна вздохнула, понимая, что Вера любила этого мужчину теперь больше, чем ее и отца, что всегда теперь она будет отдавать ему предпочтение и, главное, что, спрашивая разрешения, Вера никогда не предполагала, что поступит не так, как уже наметила.

– Только недолго, – согласилась Алина Аркадьевна.

– Мама, – подошла к ней Кира, пока Ларионов усаживал Веру впереди себя, – вы разрешили Вере кататься вот так с Ларионовым? Вы ее беспредельно балуете.

Алина Аркадьевна смотрела на Веру, прикрыв ладонью глаза от солнца.

– Ах, Кирочка, Григорий Александрович имеет серьезные намерения, и он – достойный человек.

Кира села на ступеньки.

– Я думала, он более благоразумный. И потом, она не может сейчас выйти замуж, – рассудительно сказала Кира. – Ей надо окончить школу.

– Он хочет ждать, – сказала Алина Аркадьевна и зашла в дом.

Вера сидела впереди Ларионова и чувствовала блаженство и уверенность. Она знала, что с ним ей никогда не будет страшно. Он катал ее по полям, потом учил, как правильно самой держаться в седле. Он был так красив, сидя верхом и полностью владея конем. Он собирал ей цветы, а она читала стихи. Он процитировал ей несколько строк из Тютчева. Вера была счастлива. Она чувствовала в Ларионове много талантов и испытывала гордость за него. Ей нравилось, что ему было чуждо притворство и что, будучи простым в обращении с людьми, он не был прост внутренне, ей было с ним интересно, она была увлечена его натурой. И, конечно, охвачена страстью.

Вечером они играли на гитаре и пели. Подушкин ушел спать раньше всех, и никто, казалось, не думал о том, что завтра всем возвращаться в Москву. На даче сложилась та атмосфера, из которой не хотелось никому выходить. Чувство, вспыхнувшее внезапно между Ларионовым и Верой, наполняло все вокруг энергией жизни.

– Машины приедут в половине одиннадцатого, – сказал вдруг Краснопольский и продолжил играть в шахматы с Дмитрием Анатольевичем.

В воздухе повисла тишина. Ларионов поднялся, чтобы отнести в комнату гитару. Через минуту он уже стремглав сбежал с крыльца и бросился прямиком на задний двор. Алеша кинулся за ним, и тут же возвратился бледный как полотно.

– Подушкин повесился! – закричал он и умчал обратно.

В доме поднялся страшный гам. Все бежали уже к сараю, толкаясь и одновременно хватая друг друга.

Подушкин лежал на земле, Алеша и Ларионов склонились над ним.

– Живой! – крикнул Алеша. – Дышит!

Вера бросилась к ним.

– Женя! Женя! – кричала она и обнимала его и целовала его лицо. – Я люблю тебя, Женя! Как же можно?! Что же это?!

Она вытащила из его руки записку, которую он забыл оставить и взял по рассеянности с собой.

– «В моей смерти прошу винить Ларионова», – прошептала она.

Она выронила бумажку и отскочила. С ней началась истерика. Мать хватала Веру, но та выворачивалась.

– Женя, Женечка! Прости меня! Прости! Я люблю тебя! За что?! Уйдите! – закричала она в лицо Ларионову. – Все! Все!

– Вера, замолчи! – Мать ударила Веру со всей силы по лицу, чего никогда в жизни не делала, и тут же стала ее целовать.

Ларионов побелел и вышел из сарая. Алеша бросился за ним.

– Гриша! Стой! Он был не в себе! И Вера! Он ее друг с детства! Я не понимаю, что на него нашло…

Ларионов не оборачивался на зов Алеши и шел к дому. Он вернулся в Алешину комнату, где были его вещи, надел гимнастерку, подпоясался ремнем и схватил армейский мешок. Алеша взял его за руку.

– Гриша, не делай глупости! Вера была безотчетна.

– Ты слышал, что она сказала, и ты видел, что он написал, – сказал с сухой яростью Ларионов.

– Подушкин потерял рассудок! Но ты же взрослый человек.

– Вера сама не знает, чего желает! – вскричал вдруг Ларионов и со всей силы швырнул старый венский стул так, что тот разлетелся вдребезги. – Она целовала его вчера на чердаке! А он видел нас ночью вместе…

– Я ровным счетом ничего не понимаю! – не выдержал Алеша. – Она не отдавала отчета…

– Я ухожу, – сказал Ларионов спокойно.

– Гриша, ты сейчас не можешь здраво рассуждать, – пытался возразить Алеша. – С горячей головой нельзя решать…

– Тогда мне надо остыть, – ответил Ларионов. – Но здесь это теперь невозможно.

Он обнял Алешу, и Алеша видел слезы в глазах Ларионова.

– Может, еще свидимся. Прости, – сказал он и вышел из комнаты.

Подушкина уже уложили на веранде, и все вились вокруг него. Дмитрий Анатольевич проводил осмотр. Вера тоже была рядом и держала его за руку. Ларионов остановился на мгновение, бросил на нее взгляд, но она даже не смотрела в его сторону. Он вышел из дома.

Алеша подошел к Вере. Лицо его было сурово.

– Вера, Ларионов уходит.

Вера сначала не поняла его слов, но потом вдруг бросилась из дома. Она бежала за Ларионовым через газон и звала его, но он не останавливался. Потом он все же остановился и развернулся к ней.

Вера стояла, окутанная туманом, босиком на траве.

– Я уезжаю, Вера, – сказал он, не приближаясь к ней. – Я больше так не могу.

– Вы не должны уезжать! – Вера дрожала.

– Простите, я не могу больше ничего сказать сейчас. Я не в себе. Я боюсь кого-нибудь убить.

Он повернулся и пошел по траве к калитке, оставляя Веру позади.

– Не уезжайте! – закричала она. – Не уезжайте…

Но он уехал. И больше они не виделись никогда. Ему казалось, что Вера не любила его, и после попытки самоубийства Подушкина он не мог больше вернуться в их дом. Ларионов считал, что теперь, после записки Подушкина, все винили в случившемся только его. Он был одинок и страдал один. Несколько раз он порывался написать Вере, но в отчаянии рвал бумагу.

Ларионов уехал в Среднюю Азию и участвовал там в военных операциях. Он даже хотел, чтобы его убило в бою, но пуля не любит тех, кто ее не страшится. Его ранило в грудь в одной из спецопераций, и он лечился в пульмонологическом госпитале, а потом жил в доме родителей ташкентского товарища, восстанавливаясь. Ларионов мог поехать в Москву, но остался в Средней Азии. Жизнь его была невыносима. Он не понимал, что ему делать. Ларионов то старался забыть о Вере и пускался во все тяжкие, то ежечасно думал о ней. Он чувствовал, что без нее душа его стала снова умирать.

Все закончилось, когда однажды он получил письмо от Подушкина. Подушкин, испытывая не меньшие страдания от того, что произошло тогда на даче, разыскал его по военным каналам. В письме Подушкин просил его приехать до зимы в дом Веры на Сретенском. Он писал, что Вера много страдала после его отъезда, и теперь, в день девятнадцатилетия, сообщила, что выходит в декабре замуж за некоего Павла (профессора, читавшего в ее институте лекции). Подушкин был уверен, что Вера Павла не любит, а делает это из упрямства, чтобы забыть навсегда его, Ларионова.

Все эти годы Ларионов ждал письма с той стороны. Но теперь, когда он его получил, он уже слишком отдалился от Веры, от всего, что было там, в гражданской жизни. Ему казалось, что Веру ждали с ним теперь одни разочарования. И он не поехал. Он знал наверняка, что Вера вышла замуж, как знал он наверняка, что она прыгнет с вышки в воду. Все было кончено. На мгновение он заколебался. Ему так хотелось увидеть, какою она стала. Но он, словно удушая младенца, с болью и ужасом удавил в себе эти порывы и все мечты о счастье с ней.

В августе 1937 года Ларионов был с коротким визитом в Москве. Вечером перед отъездом он напился с Тумановым и внезапно решился поехать в дом на Сретенском бульваре, сам не свой от этой затеи, но не в силах устоять. Прошло десять лет, и что он мог найти там теперь, кроме разочарований? Но какая-то сила несла его туда.

Он долго звонил в квартиру, а потом решил спросить у соседей. Женщина, открывшая ему дверь, выглядела удрученной. Ларионов ничего не мог понять.

– Вы за мной? – спросила она кратко.

– Я? Я хотел узнать, где ваши соседи, – ответил он. – Здесь жил профессор, его жена певица и их дети…

Соседка быстро все сообразила.

– Они съехали, – ответила женщина скомканно. – Больше тут не живут. А куда, я не знаю.

Она стремительно скрылась за дверью, а Ларионов отправился на вокзал, чтобы сесть в поезд до Новосибирска. След Веры и ее семьи простыл в пучине жизни. После разговора с соседкой в нем все же осталась какая-то необъяснимая горечь. Но он уже привык заглушать боль и отодвинул эти мысли, как он отгонял давно все воспоминания, которые заставляли его сомневаться.

Глава 8

Было темно. Ларионов вышел из избы. Холодный ветер ударил ему в лицо. На плацу заключенные уже построились на развод. Отдельно Грязлов построил новеньких. Среди них не было Рябовой, которую Саша определила в медпункт, старухи Рахович, которая не могла передвигаться и тоже была отправлена Сашей в медпункт для дальнейшего определения в больницу Пруста в Сухом овраге, и Александровой, сидевшей в ШИЗО по приказу Ларионова.

Грязлов доложил, что новенькие, за исключением троих, готовы были приступить к работам на лесоповале. Ларионов видел, что кроме, возможно, Урмановой, татарки из Сасово, никто больше не был пригоден для работы на делянке. Но он не мог пока ничего сделать. Не было возможности определиться, что делать с Ломакиной, которая хоть и не выказывала примет больной, выглядела бледной и немощной; и с Биссер, которая держала спину ровно, а голову высоко, но руками своими, как видел Ларионов, никогда и ничего не делала тяжелее приготовления форшмака.

– А с Александровой как? – спросил Грязлов.

Ларионов поморщился.

– Пусть помоет сегодня баню после того, как мы там закончим с Тумановым. Посмотрим, на что годится. С ней будут проблемы.

– Может, три дня без пайки? – спросил Грязлов, и глаза его блеснули.

Ларионов нахмурился, вспоминая ее тощую фигуру и понимая, что все они голодали неделями и месяцами на этапе. На этапирование отводилось шестьдесят пять дней, в течение которых искушение и алкание – все было исполнено в срок[12].

– Отставить. Просто за ней надо приглядывать. Я сам этим займусь, – добавил он, не желая почему-то подпускать к Александровой Грязлова, показавшего уже свою жестокость.

Инесса Павловна слышала их разговор и решила вмешаться. Она вместе с Ириной шла по этапу и боялась за нее. Несмотря на худобу, Ирина не болела, но Инесса Павловна переживала за ее душевное состояние. Она знала, что Ирина была отправлена по этапу из Бутырки, где провела больше месяца, ожидая приговора и этапа. Попав в один вагон с Инессой Павловной, они больше не расставались до самого лагпункта. Инесса Павловна видела искомую силу в Александровой, но дух ее был надломлен; она была закрыта и напряжена и словно заключена в горе, о котором не могла рассказать. Но Инесса Павловна понимала, что это было связано с арестами и смертями близких и родных, как у всех в десятках поездов, уходивших на восток регулярно.

– Простите, гражданин майор, – обратилась она к Ларионову, – Александрова нуждается в помощи. Она давно не ела…

– Отставить разговоры! – рявкнул Грязлов. – Тут не курорт!

Ларионов бросил на Биссер мрачный взгляд.

– Александрова здесь по определенным причинам, – сказал он спокойно, – как и все вы (он чуть было не сказал – мы). Она будет получать положенный рацион, как все. И в зависимости от производительности.

Инесса Павловна смотрела на Ларионова спокойно, словно изучая его лицо.

«Что за черт! – подумал Ларионов. – Прислали опять бог знает кого, со своим мнением, со своими оценками, взглядами». Он больше всего не хотел иметь дело с осужденными по пятьдесят восьмой. Уголовники были прозрачны, их истории, как правило, ясны, и взаимоотношения с ними строились просто. С контрой все было для Ларионова запутанно. Он не мог, сколько ни старался, воспринимать их как преступников. Если поначалу, как только был определен начальником лагпункта, он еще относился к ним с презрением и осуждением, то по прошествии трех лет Ларионов, живя с ними бок о бок, видел в них обычных людей, с которыми «на большой земле» он играл в карты, пил, жил и дружил.

Он перестал читать их дела, потому что в них всегда было написано одно и то же. Ему казалось иногда, что кто-то в НКВД сидит и переписывает тексты из дела в дело, меняя лишь адреса и имена. От этого ему и было так гадко. Поэтому Ларионов предпочитал держаться от политзаключенных подальше, чтобы не позволять себе испытывать к ним еще бо́льшие жалость и симпатию. Но в то же время он не хотел допускать жестокости, которую проявлял к «предателям» Грязлов. На зоне было установлено негласное правило для всех сотрудников охраны и персонала, а также для уголовников – не разрешалось «вступать в насильственные отношения личного характера и получать доступ через принуждение к личным вещам и рационам осужденных по пятьдесят восьмой статье УК РСФСР».

Когда однажды большое начальство из Москвы поинтересовалось, почему Ларионов так выделил этих граждан, намекая на протекцию, что было очень опасно для жизни самого Ларионова, он со свойственной ему иронией объяснил, что такие граждане – проще «контра» – «должны быть всячески отгорожены от прочих советских граждан, во избежание распространения контрреволюционных настроений среди контингента». Эта формулировка очень понравилась представителям ГУЛАГа. Они даже взяли такой подход на заметку и подчеркнули, что «не распространять гнилое семя врагов народа» соответствовало идее классовой борьбы и было очень партийно. Он научился с годами казенным формулировкам, которые до́лжно было излагать и которые хотели слышать наверху.

Но Ларионов знал, что часто ходит по тонкому льду. Ему приходилось врать, чтобы покрывать свои истинные мотивы и действия. Выбивая лекарства и одежду для заключенных, он утверждал, что это необходимо для повышения их работоспособности, потому что больные и обморозившие конечности люди не могли работать так, как было необходимо для выполнения норм. И в сущности, это на самом деле было так. Но для Ларионова это было ложью, поскольку он знал, что нормы не выполнялись никогда и ни в каких случаях, потому что попросту были невозможными к выполнению, и что лекарства, еда и одежда нужны не для выполнения норм, а для того, чтобы меньше людей страдало и умирало.

Ларионов в каком-то смысле радовался, что командовал отдаленным ОЛП[13], потому что мог благодаря этому устанавливать здесь правила, которые хоть как-то способствовали снижению смертности, заболеваемости и страданий заключенных. Такие ОЛП не так баловали вниманием инспекции, как большие лагеря, особенно привязанные к крупным производствам.

Он, убивавший на войне, чувствовал ответственность за жизнь заключенных именно потому, что они были безоружны и совершенно беспомощны. Ларионов не понимал, как можно убивать таких людей путем ужесточения и без того убогих условий их жизни. Но эти мысли были скрыты от всех. Он был холоден и суров, иногда даже жесток, но при этом продолжал поддерживать свою собственную политику управления лагпунктом. Иногда ему приходилось жертвовать чем-то малым во имя сохранения большего.

Перекличка закончилась; наряды были выданы. Раздался грохот рельса, и заключенных в сопровождении конвоя повели на лесоповал. Серая масса в тряпье потекла за ворота, как жидкая грязь, безмолвно в темноте холодного сибирского утра, постепенно сливаясь с мглой и растворяясь в ней.

Ларионов вернулся в избу. Там было светло и натоплено. Какое это было счастье – каждый раз заходить в избу с мороза и не видеть этих людей с их болезнями, страданиями и болью. Все еще спали, и он разделся и упал на кровать рядом с Анисьей.

Анисья приоткрыла глаза и, увидав Ларионова, обняла его, а потом стала ласкаться к нему. Ларионов убрал ее руку.

– Оставь это сейчас, – сказал он сухо. – Я хочу спать.

– Гришенька, ты всегда хочешь спать по утрам, а как выпьешь…

– Не болтай, – приказал он резко. – Я не хочу все это каждый раз слушать. Или иди в барак.

Анисья поцеловала его в грудь.

– Не сердись, желанный мой, я буду спать.

Ларионов лежал и не мог успокоиться. Он обдумывал, как можно было попросить Туманова помочь с вопросом о мамках и детях. С одной стороны, он понимал, что расставание будет тяжелее, если мамки и дети проведут вместе больше времени, но с другой, он также понимал, что, возможно, эти дети никогда больше не увидят своих матерей, как однажды он. И Ларионов хотел продлить время, хотя мучился и оттого, что отрезал хвост у собаки по кускам. Подспудно его раздражало еще и то, что женщины не могли понять его, не могли осознать, что он много думал о делах. Анисья беспрестанно молила его о близости и любви, словно не было больше в его жизни других забот.

Ларионов глубоко вздохнул, словно пытаясь на выдохе избавиться хотя бы от части своего душевного груза.

К одиннадцати утра Туманов проснулся и пошел искать Ларионова. Ларионов и Кузьмич были в рабочей комнате Ларионова и обсуждали отправку больных в Сухой овраг.

– Федосья сказала, Бася – вот те имя! – плоха и не дотянет до больницы. Отправлять?

– Отправляй, – Ларионов помедлил, – только Сашка и Паздеев пусть тоже едут. Тут она скорее помрет. А там есть шанс…

– Так точно, ваше высокоблагородие, – махнул шапкой Кузьмич, выходя.

– И не называй меня высокоблагородием хоть при начальстве, – сказал ему вслед Ларионов. – Проходи, Андрей Михалыч.

Туманов, отекший и расслабленный, ввалился к Ларионову и плюхнулся на бурый кожаный диван.

– Федосья! – окликнул Ларионов.

Федосья тут же юркнула в кабинет, словно ждала под дверью.

– Скажи Валентине, пусть приготовит завтрак. Я уже приказал Кузьмичу баню затопить.

Федосья метнула взгляд на Туманова и тут же скрылась за дверью. Ларионов налил Туманову рассол от похмелья.

– Я погляжу, – сказал Туманов и осушил чарку, – ты тут обжился, Григорий Александрович.

Ларионов курил и обдумывал свои планы.

– Я писал в НКВД рапорт, – сказал вдруг Ларионов, – просил перевести меня на другую должность. Пришел отказ. Ты ничего не знаешь?

Туманов вздохнул.

– Вот не слушаешь ты меня, Гриша, – сказал он протяжно. – Ты вспомни, как ты сюда угодил. Вот там кроется ответ на твой вопрос.

Ларионов задумался. Он не мог точно восстановить ход событий. Но вспомнил, что перед назначением в конце 1933 года в августе того же года после возвращения с Кавказа подал заявление на зачисление в Академию Толмачева. Его вызвали для беседы в Ленинград и долго расспрашивали о его прошлом, о знакомых, попросили написать все о том, с кем он когда-либо встречался и тесно общался.

– Я, в общем-то, на гражданке практически ни с кем близок не был, – говорил Туманову Ларионов, – вот только… Однажды я провел несколько дней на даче у друзей. Это было давно, десять лет назад. Я об этом, конечно, не написал. Это были милые люди, отец – врач, его жена – певица, дети еще учились…

Ларионов запнулся. Он не любил вспоминать ту историю.

– Гриша, а ты знаешь, сколько таких милых людей сейчас гниют в тюрьмах и лагерях и кормят червей в земле? – тихо сказал Туманов. – Я-то тебя с передовой знаю и понимаю, кто ты и какой ты честный коммунист. Ты – настоящий боевой товарищ, но тебя губит эта твоя принципиальность. Давай сделаем так: я по приезде в Москву выкрою время и осторожно наведу справки насчет истории твоего назначения и той семьи.

– Стоит ли? – раздраженно обронил Ларионов и неожиданно налил себе в стакан водки.

– Гриша, – еще тише заговорил Туманов, – хорошо, что я пока там. Ты здесь не случайно.

Ларионов резко повернулся к Туманову.

– Что ты хочешь сказать?

– Тебя изолировали… на время. В такие дыры так просто не назначают.

Ларионов нахмурился. Он вспомнил, как при отказе полковник, вызвавший его, сказал, что ему «надо бы еще набраться опыта, пройти испытания в самой сложной обстановке». И сразу же после этого его перевели из рядов РККА в НКВД.

– Так вот, друг мой, Григорий Александрович, – протянул Туманов, – не дури тут. Я смотрю, у тебя на каждого охранника по три контрика в обслуге, образно выражаясь. Побереги голову. Не дай ты бог кто узнает про эти послабления!

Ларионов усмехнулся.

– А я свою голову не берегу, – сухо сказал он. – На что мне она?

Туманов приподнял брови.

– Вот те раз! Ты посмотри на себя – здоровый мужик, молодой, красавчик, у баб по тебе слюнки текут! А ему жизнь не дорога.

Ларионов выпил стопку водки.

– Разве это жизнь? – сказал он с тоской в голосе. – Я как волк. Я и есть волк – злой, одинокий, одичавший, уставший от всего этого.

Туманов долго смотрел на Ларионова и качал головой в задумчивости. Он помнил Ларионова с юных лет по Гражданской. В нем всегда были какая-то отрешенность и грусть, но Туманов никогда не замечал за ним пренебрежения собственной жизнью.

– В баньку пойдем! Я там из тебя веничком дурь-то выбью! – захохотал он, устав от этого тяжелого разговора. – Ты погляди, баба у тебя какая! Я б за такую все отдал! Королева!

Ларионов внимательно смотрел на Туманова.

– А что, Анисья тебе и вправду так понравилась? – спросил он, и в глазах его что-то вспыхнуло.

Туманов поднялся с дивана и похлопал себя по животу.

– Не то слово, Гриша! Я такой сочной и красивой бабы никогда не видал. Запомни это, Гриша. В Москве бабы все унылые.

Ларионов закурил и вышел с Тумановым. Они направились в натопленную уже баню на холме. Нагибин и Сафонов следовали позади. Неожиданно выглянуло солнце и залило зону. С кургана были видны все бараки и изолятор, за зоной чернел лес и рассыпались березовые колки. Сейчас, в лучах солнца, зона выглядела не так убого и безысходно, как в серые дни, которых тут было немало в осеннее время. Баня, срубленная из сосны, казалась, как и изба Ларионова, хоромами по сравнению с остальными постройками.

В бане пахло размокшими березовыми вениками, мятой и чабрецом. Валька и Федосья крутились, раздувая самовар и накрывая на белой скатерти стол в просторном предбаннике. Снова были выложены фрукты, закуска, восточные сладости. Ларионов почувствовал запах яблок, такой нежный и родной. После смердящих бараков запах яблок был особенно вкусным.

Федосья принесла чистые белые простыни, без дыр, накрахмаленные и надушенные хвоей.

– Я тут рядом, – шепнула она Ларионову, – в случае чего.

«В случае чего», понимал Ларионов, были женщины, которых надо будет снова привести для офицеров.

Парная была рассчитана человек на десять, не менее: просторная, вытянутая, с двумя ступенчатыми длинными и широкими полками вдоль противоположной от входа стены, бочкой с горячей водой и печью из кирпича в левом углу – тоже напротив входа. Справа от входа в широком проходе, выстланном гладкими досками, потемневшими от воды и жара, стояли лавки и табуреты с тазами, ковшами и распаренными вениками.

Когда в бане уже было не меньше девяноста градусов, мужчины начали париться. Парились они неспешно, в промежутках ели и пили. Сам же Ларионов ничего не ел и не пил. Он должен был иметь трезвый рассудок, чтобы довести до конца свой разговор с Тумановым, и вообще он не любил есть и пить в мыльне, что, по его мнению, было крайне абсурдным занятием. Ларионова не останавливало и то, что Туманов предупредил его о возможных последствиях его «реформ».

Когда пришло время для веников, Ларионов уединился с Тумановым в парной, пока Сафонов с Нагибиным отдыхали в предбаннике. Ларионов в белых военных кальсонах (он не мог раздеваться догола при подчиненных), обнаженный до пояса, готовил веники; Туманов растянулся совершенно безлистый на полке и прогревался. Ему было жарко из-за выпитого и тяжело лежать на большом животе, и он постоянно кренился на бок, пытаясь хоть как-то пристроить поудобнее пузо. Ларионов посмеивался, глядя на этого добродушного и нелепого старика.

– Давай, Гриша, попарь меня хорошенько!

Ларионов гонял горячий воздух вдоль тела Туманова, а Туманов кряхтел от жара и удовольствия. Потом Ларионов начал бить его вениками, время от времени смачивая их в приваренной к горлу печи железной емкости и проходясь вдоль тела Туманова, создавая обжигающие вихры воздуха и окропляя старика брызгами кипятка.

– Баба бы попарила, Гриша!

Ларионов знал, что Туманов заговорит об этом.

– Тоскливо без баб гонять! – кричал Туманов под вениками. – Охота грудь прижать к себе! Ух!

– Андрей Михалыч, помоги еще с одним делом, – сказал Ларионов, особенно сильно паря Туманова в этот момент.

Туманов засопел, понимая стратегию Ларионова.

– Говори, что там у тебя еще, – прокряхтел он с неохотой. – Только это – последняя на сей раз просьба, Гриша.

– Последняя, – подтвердил Ларионов и окатил Туманова теплой водой. – Поворачивайся, я тебя спереди попарю. Мне надо детей с мамками подержать тут до школы.

Туманов завопил под веником:

– Ты что, Гриша! Совсем сдурел?!

– Что? Больно? – засмеялся Ларионов.

– Да нет, парь. Я про просьбу. Нет, и не проси.

– Андрей Михалыч, что так? Их в детдоме кормить, одевать, а тут у меня все уже налажено.

– При чем тут это?! Как я об этом буду хлопотать? Ты что тут, инкубатор затеял? Пулю в затылок захотел? И меня подведешь под монастырь. Приказ ведь знаешь…

– Зря, – протянул Ларионов, остановившись. – Я ведь тоже для тебя готов на все. Я могу тут немного, но все, что в моей власти, я сделаю.

Туманов сел и глотнул чаю из кружки. Седые его волосы торчали, он побагровел и выглядел как старый общипанный филин. Ларионов утер потное лицо полотенцем и широко улыбался. Туманов засмеялся, качая по-старчески головой.

– Бес ты, Гриша. И дурак.

– Возможно, – усмехнулся Ларионов.

– Неужто готов пожертвовать всем ради этой черни?

Ларионов смотрел на Туманова серьезно.

– Для меня в этом нет жертвы, Андрей Михалыч. Я ради тебя готов на все, – добавил он шутливо.

Туманов замешкался, и Ларионов почувствовал его колебание. Ему было неприятно и смешно, что эти люди считались чернью, так как он видел, как много тех, кто вчера отправлял эту чернь в лагеря, уже теперь сами в них сидели. Где пролегала граница между чернью и нечернью? Как было странно, что его друг Туманов этого не понимал, отрицая верховенство провидения над законами людей и государств.

– Хочешь, я приглашу Анисью? – спросил Ларионов сухо. Ему было противно это говорить, но он уже принял решение. Он презирал себя уже достаточно, чтобы не бояться опуститься на самое дно. Общественная мораль больше не могла служить для него препятствием, ибо он презирал давно уже все общество, в котором жил, и себя как часть его.

Туманов слез с полки и выглядел озабоченно. Он понимал, что Ларионов хотел отдать ему Анисью за рассмотрение его просьбы.

– Зачем тебе это, Гриша? – спросил он устало, недоумевая о мотивах Ларионова.

– Я так забавляюсь, – ответил непринужденно Ларионов. – Скучно тут мне, – добавил он, окатив Туманова ледяной водой.

Туманов вышел из парной, ничего не ответив. Ларионов умылся и пошел вслед за ним, потом в сени и приказал Федосье привести тех же женщин, что и вчера. Федосья побежала в барак, а Ларионов вернулся к мужикам. Через некоторое время женщины пришли. Мужики сразу оживились. Ларионов пригласил девушек за стол. Туманов был в раздумьях. Он смотрел на Анисью и потом на Ларионова. Ларионова это, казалось, забавляло.

– А мне бы вчерашнюю девку привести, – вдруг попросил Нагибин. – Я бы с ней не прочь… отдохнуть.

Ларионов неожиданно для себя вздрогнул.

– Это какую? – засмеялся Туманов, потрепав Нагибина за холку. – Ишь какой! Выбирает еще…

Нагибин немного застеснялся и вывернулся из-под лапы Туманова, краснея.

– А вон ту, что в ШИЗО отправили, – улыбнулся он. – Очень она мне глянулась. Строгая такая…

Ларионов почувствовал, как сквозь его сердце пробежал ветерок.

– Вот те на! – хмыкнул Туманов. – Ему персики в нектаре приготовили, а его на гречиху потянуло! Ну и молодежь…

– Да ладно вам, – еще больше засмущался Нагибин. – Есть в ней что-то, я б хотел ее… Она с вокзала в обозе болтала чудные вещи, понравилась…

– Отставить, – оборвал его резко Ларионов. – Она по пятьдесят восьмой и в ШИЗО. Не положено. Болтала она… Вот и доболталась. Бери, что есть, и не выдрючивайся. – Он обратился к Анисье, стараясь скрыть замешательство, все еще немного взбудораженный от неожиданной выходки Нагибина. – Анисья, – спокойно сказал он, – разденься.

Анисья улыбнулась своей блестящей улыбкой.

– Прямо здесь, Гриша? – спросила она кокетливо.

– Да, – коротко ответил он. – И ступай в баню.

Анисья, помедлив, встала и принялась медленно снимать одежду. Туманов сидел с открытым ртом. Анисья была красива. Ее тело было без изъянов, молодое и холеное. Она делала все без стеснения, зная о своей красоте, и смотрела смело на Ларионова и Туманова. Потом она плавно прошла в парную. Офицеры и другие женщины засмеялись, глядя на ошарашенного и немного испуганного Туманова.

– Решай, – тихо сказал Ларионов Туманову.

Туманов пыхтел и качал головой. Потом выпил и, надкусив яблоко, нерешительно пошел в парную. Валька принесла дров и быстро краем глаза подметила состояние Ларионова. Он сидел за столом угрюмый и грустный.

Девушки притихли, переглядываясь.

– А нам что? – спросила нерешительно Раиса.

Ларионов очнулся от своих мыслей.

– А вы развлекайте тут граждан офицеров, – сказал Ларионов, обулся в сапоги и вышел из бани.

Солнце ослепило его, а мороз приятно жег кожу. Он стоял на холме, закрыв глаза, в мокрых исподних, сапогах и без рубахи, глубоко дыша, и пар валил от его дыхания и тела. Грязь, в которой и с которой он жил, прилипла к нему, как ему казалось, намертво. То, как он поступил с Анисьей, женщиной и собственной своей любовницей, было более чем омерзительно. Пакостное чувство, которое Ларионов испытывал к себе, охватывало его до ощущения внутреннего предела. Он относился с презрением не только ко многим в этом мире, но к себе прежде всего. Ничто не могло уже случиться с ним, чтобы смыть этот позор.

Ларионов заметил, как Федосья торопливо прошла через плац в изолятор. Федосья шла передать охране отпустить Александрову прибраться в бане после развлечений начальства.

Александрову поместили в камеру, окном выходившую на баню. Встав на приступку, она выглянула в маленькое зарешеченное окошко. Там на холме она увидела Ларионова. Через некоторое время из бани выскочили люди – двое нагих мужчин, три женщины, а за ними – голый Туманов. Она вспомнила его в форме и невольно усмехнулась. Ларионов схватил снег и растер Туманова, а тот голосил на всю зону. Внезапно он поскользнулся и пролетел несколько метров с холма на голом заду под горку.

Александрова не сдержалась и засмеялась.

– Хоть бы зад свой разодрал, гад, – прошептала она. – Мы для них – нелюди. Даже одеться не потрудились.

Голые офицеры бросились за своим начальником, а тот, ругаясь матом, поднимался вверх на горку, и живот его колыхался, загораживал обзор под ногами и мешал идти. Ларионов хохотал, глядя на них с кургана.

Ирина видела, что все это его искренне позабавило. Ему нравились эти мерзости… Лицо ее омрачилось. Она спустилась, прижалась спиной к стене и закрыла глаза в позе княжны Таракановой Флавицкого. Да, она была в центре потопа, и ничто не сулило спасения в этом роковом для ее судьбы месте.

В это время лязгнуло окошко в двери, и в него заглянула Федосья.

– Не трухай, – проворно сказала она. – Сейчас согреешься. Григорий Александрович приказал тебе в бане прибраться. Сейчас москвичи баб долапают, и сведу тебя туда. Что найдешь по столам, ешь быстрее. Убирай и ешь. С собой не бери, охра в ШИЗО обыщет, все равно отнимет.

Она захлопнула окошко, а Александрова закрыла лицо руками. Это невозможно было вынести. И зачем выносить? Она больше не могла терпеть все это. СИЗО, Бутырка и этап были достаточным испытанием. ГУЛАГ ее убьет.

Она села на холодные нары и застонала от страданий, бессилия и голода, но больше всего от страданий. Душевная боль была такой невыносимой, что она издавала ритмичные, монотонные странные звуки, похожие на зов птицы: тоскливый, безутешный зов птахи в силке.

Анисья ждала в предбаннике, когда вошли Ларионов, а за ним женщины, офицеры и Туманов. Туманов протиснулся, присел подле нее и принялся обнимать и лобызать, как уже свою женщину на этот день. Ларионов бросил на Анисью быстрый взгляд. Он знал, что его ждали истерика и объяснения позже, и осознавал, что ему не было уже до этого дела. Он не мог чувствовать. Ларионов был уверен, что уже никогда не сможет ничего почувствовать по-настоящему. Его душа атрофировалась безвозвратно.

– Анисьюшка, – смеялся Туманов, – Гриша подстроил, чтоб я зад ободрал в отместку за наше уединение!

Анисья была немного пьяна и смеялась над Тумановым, но изредка посматривала на Ларионова, и в глазах ее блестела злость.

Туманов тоже был уже выпивший и веселый. Когда печь стала остывать, он взял Анисью в парную еще раз и пробыл с ней там недолго. Они еще час парились, потом устали и решили собираться в дорогу. Обычно Ларионов любил париться, именно когда печь уже начинает остывать и жар не обжигает кожу, а в пропаренной бане влажно и пахнет вениками и травами. Но в этот день ему хотелось поскорее избавиться от гостей из Москвы, преимущественно из-за какого-то напряжения, что его преследовало уже второй день и не давало покоя, словно было какое-то важное недоделанное дело, которое он не мог забыть, но и не умел облечь в ясную мысль.

Было три после полудня, когда запрягли и тронулись. Ларионов подошел к Туманову, уже сидевшему верхом и, взяв лошадь под уздцы, сказал ему напоследок:

– Я жду от тебя весточки, Андрей Михалыч. И вот еще что… узнай про тех людей… ну, ты понял… как будет возможность. Вот только фамилии их не знаю. Помню, что Дмитрий Анатольевич, Алина Аркадьевна и дети их: Алексей, Кира и… и Вера. И Подушкин… был друг их семьи – молодой ординат Евгений Подушкин. Особенно… про Веру… Сретенский 6/1!

Туманов махнул рукой, не оборачиваясь, словно обещая Ларионову, но не одобряя его. Ларионов долго провожал взглядом удаляющуюся круглую фигуру Туманова, покачивавшегося в седле.

Анисья прибежала в избу Ларионова сразу, как он вернулся. Федосья сказала ей, что он не велел ее пускать, пока не позовет сам. Ларионов слышал, как ругалась на Федосью Анисья, но Федосья знала в редьке вкус и хозяина никогда не подводила.

Ларионов сидел за столом, потирая лицо. Дело было сделано. Он чувствовал себя гадко и не мог встретиться с Анисьей, чтобы слушать сначала ее жалобы и упреки, а потом и признания в любви. Ночью он возьмет ее к себе, но не сейчас.

Федосья заглянула к нему.

– Александрову отправила в баню. Опосля в ШИЗО? – спросила она вкрадчиво.

Ларионов устало кивнул.

* * *

Александрова вошла в баню. В предбаннике был разоренный стол. Она почувствовала, как закружилась голова от тепла и запаха еды и спиртного. Она уже много месяцев не чувствовала вкуса нормальной еды, а иногда и вообще никакой. Еще стало так вкусно, до сведения в скулах, от запаха банного мыла! В этом запахе так много было уюта и покоя дома. А запах пота она не услышала. Этот был ей знаком как раз хорошо. Дурно пахнущие, немытые месяцами тела были везде – в тюрьмах, в вагонах, в бараках. Ее тело также было много месяцев немыто целиком и, должно быть, источало ужасный запах. Но она давно забыла про уход за собой. Не заметила она и запаха разврата.

Она вдыхала ароматы разогретого, влажного дерева и веников вперемешку с чаем на травах. Вокруг было столько недоеденных харчей – и хлеб, и мясо, и разные едва тронутые закуски.

В баню забежала Валька с ведрами, метлой и тряпкой.

– Вот, убирай, – подмигнула она. – Да не робей! Ты что захолонулась? Ешь быстрее. Только не переборщи, а то с голодухи напрешься и помрешь с несварения! – Валька быстро скрылась за дверьми.

Александрова стояла перед столом, покачиваясь от слабости. Ей страстно хотелось съесть окорок, проглотить целиком, не пережевывая, кусок. Она села на край скамьи и закрыла лицо руками. Перед глазами ее возникали лица палачей, через которых она прошла, лица ее близких, умученных ими в подвалах, убитых выстрелом в затылок на каких-то грязных пустырях, трусливо и подло. Она думала, как они пытали и убивали людей, а потом жрали и лапали баб вот в таких банях, смеялись и пили за здоровье таких же палачей, заглушая запах крови «Тройным одеколоном», а голос совести – спиртом.

Внезапно она вскочила и одним махом собрала скатерть по углам и свернула весь стол вместе с бокалами и тарелками в узел. Она долго стояла над узлом, запыхавшись, и плакала от горя по убитым близким, по тем, кто лишился ее, по своему разоренному дому, и еще она плакала о том, в чем не могла себе сейчас признаться, – так страшно было это знание.

Нет! Это было предательство! Общее предательство, большое и неискупимое. Предательством была ознаменована вся ее жизнь! Как же можно было все это теперь переварить, как можно было в этом жить, чтобы не лопнуло сердце…

Потом Александрова взяла веник и пошла в парную. Там стоял еще приятный утихомиренный жар. Она вздрогнула от тепла и аромата. Сама не зная, что делает, она забралась на полку ближе к печи и прижалась к каменному дымоходу, вытерев потекший нос грязным подолом своего летнего платьица. Она вспоминала загородный дом друзей семьи, где они весело парились и пили чай еще совсем недавно, и где было столько света, и тепла, и любви. Рядом с ней лежало надкусанное яблоко Туманова с уже потемневшей мякотью.

Ларионов долго сидел за рабочим столом, покручивая карандаш. Сердце его было неспокойно. Он не мог понять причину своего волнения. При мыслях о том, как он поступил с Анисьей, Ларионова одолевала лишь усталость. Это было другое волнение, которого он не испытывал уже давно. Это было то самое волнение, чью природу так сложно сформулировать, но которое приносит недомогание и затаенную радость одновременно.

Не надо было ему говорить с Тумановым о том случае. Ворошить прошлое – дурное дело. Он запретил себе думать о том, что тогда с ним случилось в Москве. Он запретил себе вспоминать это, чтобы не испытывать нестерпимую боль. Но все же не разговор с Тумановым тревожил его. Странная тревога, которую он чувствовал, касалась чего-то еще.

«Чего он искал? Чего ждал?» – вот вопросы, которые его мучили. «И как она посмела его осуждать?!» – снова пронеслось в голове. Он бросил карандаш и быстрым шагом направился в баню, даже не набросив шинель. Он шел туда, ощущая, как это волнение стало нарастать. Зачем он идет туда? Зачем хочет столкнуться с Александровой? Чтобы убедиться, что ему показалось вчера, – показалось, что она бросила ему вызов, осудив его. Что знала она о нем?! Как осмелилась быть столь дерзкой?!

Федосья сидела у барака, провожая его взглядом.

– Валька, – позвала она. – Зачем он туда?

Валька пожала плечами.

– А кто же его поймет? Он еще со вчера какой-то странный ходит.

Ларионов вошел в баню. Была тишина. На столе возвышался тюк со сваленной едой и посудой. Он заглянул в него – еда была нетронута, пара бокалов разбита. Он перевел дух. Чутье Ларионова не обмануло – надвигались проблемы. И главной из них была – она. Он тихонько отворил дверь в парную, волнуясь отчего-то все сильнее, словно он и боялся, и не мог избежать этой встречи. Дверь в тишине с мольбой заскрипела.

На полке он увидел худосочную девушку. Она сидела с закрытыми глазами, прижавшись к стене, и из-под тоненького, некогда красного платья в серый цветочек торчали тощие ноги, в валенках, которые выглядели особенно убого на ее худых ногах с синяками. Неопрятные длинные волосы прядями липли к истощенному лицу с уже впалыми щеками. Рядом с ней лежали надкусанное яблоко и метла. Ларионов окаменел. Она умерла?..

Александрова приоткрыла глаза и неподвижным взглядом смотрела на него из-под приспущенных лоснящихся век. Он почувствовал, что у него похолодело в груди. Ларионов несколько стушевался от неожиданности и собственного смущения. Его злило это чувство. Он неуверенно зачем-то сделал к ней шаг и сказал осипшим от волнения голосом:

– Александрова Ирина?

Она смотрела на него неподвижно какое-то время, потом что-то промелькнуло в ее взгляде и снова погасло.

– Я, – сказала она вяло и чуть вздрогнула.

Он не знал, что с этим всем было делать. Ее безучастность и безразличие к своей жизни рождали в нем необъяснимую тревожность. Но ведь и сам он так чувствовал.

– Что изволите делать? – спросил он хрипло, дивясь внутри этому вопросу.

– Убираю баню, – промолвила она.

– А в предбаннике что?

– Еда и посуда, – отвечала она односложно и томно.

– Я видел это. Почему бардак такой?

Она молчала и вдруг усмехнулась как хмельная. Его передернуло. Он чувствовал нестерпимую горечь, но не мог понять, отчего.

– А что, надо было сожрать? – процедила она.

Ларионов онемел и только смотрел на нее – как красиво было это истощенное лицо с заостренными чертами, окруженное грязными волосами, ее глаза, наполненные тоской и усталостью, глубокие, без конца и края; ее худые жилистые руки, лежавшие безвольно на коленках; и тело как у мальчика: без явных выпуклостей, с едва заметной грудью.

Он ужаснулся этим мыслям.

– Тебе не мешало бы… пожрать, – ответил он грубо ей в тон.

– С вашего стола? – Она снова нарочито усмехнулась.

Ларионов не выдержал и, схватив ее за локоть, стащил с полки и поволок в предбанник.

– Чего ты добиваешься?! – рявкнул он, толкнув ее на скамейку.

Она сидела молча, растопырив ноги в валенках и покачиваясь от слабости.

– Я уже всего добилась, – тихо сказала она.

Он не знал, как разговаривать с ней.

– Ты хоть отдаешь себе отчет, что подохнешь от голода или от чего еще с таким языком? – не выдержал он.

– Я ела пайку, – безучастно промолвила она. – Я все уберу. Только жратву убирать не буду. А если подохну, то вам забот меньше. Разве вы нас сюда не для того, чтобы мы дохли, отправили?

Ларионов был напряжен. Это было гораздо серьезнее, чем он предполагал. Но ярость закипала в нем оттого, что он знал, что она говорила правду.

– Вот что, – сказал он твердо. – Два дня тебе на то, чтобы отъесться, а потом я решу, куда тебя направить работать. Лесоповал по тебе плачет. Там дурь быстро проходит.

Александрова покосилась на него. Она думала, он добавит ей дней в ШИЗО.

– Ешь давай. Ты хоть в зеркало себя видела?

Она почувствовала, что голос его смягчился, и это было странно. Она привыкла к жестокости власти и от него ждала того же.

– Я не стану есть это! – вскочила и громко сказала она.

– Брезгуешь? – вырвалось у него.

– Да! – крикнула она. – Я не жру объедки за убийцами!

Ларионов, сам не зная, как это случилось, вдруг ударил ее наотмашь по лицу. Он никогда не бил женщин, и Ирина была первая, кого он ударил за всю жизнь. Она чуть не упала от силы его удара.

– Наконец-то! – вдруг захохотала она, растирая щеку. – Теперь я узнаю стиль ваших!

Ларионов чертыхнулся. Он не должен был давать волю ярости.

– Зачем ты делаешь это? – спросил он, переводя дух.

Александрова встала со скамьи и приблизилась к нему.

– Всю жизнь меня мучил один вопрос.

Ларионов был сильно напряжен, и не потому, что она вызывающе вела себя, а оттого, что почувствовал какое-то необъяснимое родство с этой женщиной и несокрушимую волю в этом маленьком тельце.

– Я думала, что не получу ответа. Но я получила. И мне теперь нечего больше терять, понимаете, Григорий Александрович, – закончила она, особенно чеканя его имя.

Никто и никогда так не раздражал его, как эта женщина. Он смотрел на нее сверху вниз, не зная, как с ней поступить. Она опустила голову, и волосы снова скрыли ее лицо, ее ноздри слегка подрагивали. Ларионов выдохнул. Казалось, они долго простояли в молчании.

– Я пришлю Федосью, – вымолвил он. – Она поможет тебе, а потом пойдешь в барак.

Александрова быстро посмотрела на него.

– Не в ШИЗО?

– Ты хочешь в ШИЗО? – не выдержал он.

– Мне все равно.

– Тогда пойдешь в барак.

Он бросил взгляд на куль с едой и тарелками.

– Это надо разобрать. Еду можешь отнести в барак. Лишний кусок хлеба тут – роскошь. Не все желают себе смерти. Пусть поедят, – сказал он и вышел.

Ларионов направился к Федосье и отдал ей распоряжения. Федосья кивала. Александрова смотрела с кургана.

– Григорий Александрович, а что она там стоит, словно расконвоированная? – спросила удивленно Валька.

Ларионов повернулся и увидел Ирину, стоявшую у бани и смотрящую в их сторону.

– Чудная какая! – хихикнула Валька.

Ларионов нахмурился.

– Чертова ведьма, – бросил он и ушел к себе в избу.

Федосья с одышкой закатилась в баню, немного переваливаясь на своих кривых ногах. Александрова неторопливо раскладывала посуду отдельно, а еду отдельно. Федосья покачала головой.

– Гордячка, значит? – с добротой в голосе сказала она. – Ты не гордись. Молодая, красивая, тебе еще жить и жить. Поешь. Тут много сил нужно будет. А я тебе помогу.

Александрова вопросительно посмотрела на Федосью.

– На лесоповале ты загнешься. Тебе надо в лагпункте что-то подыскать. Я пока понаблюдаю, что да как. Потом порешим. Зови меня тетя Федосья.

Александрова не понимала ее разговоров и делала свое дело.

– Тетя Федосья, а давно он тут начальником? – спросила Ирина.

– Понравился? – Федосья улыбнулась.

Ирина бросила тарелки.

– Да вы что?!

– А что? – покосилась Федосья лукаво. – Мужик он видный. У него есть тут одна – Анисья. Сейчас познакомишься. Баба она дюже красивая. Казачка.

– Мне это неинтересно, – отрезала Ирина, дрожа.

– А я за знания деньги не беру, – засмеялась Федосья. – Хорошо ей живется при нем – и сыто, и тепло. Он ее одевает, спать позволяет иногда в избе, когда на ночь зовет.

– Прекратите! – воскликнула Ирина. – Это по́шло!

– Чего ты? Иль княжеских кровей? – обиженно промолвила Федосья. – Гордячка, одно слово.

За Александровой так и закрепилось это прозвище. Убрав баню, Федосья свела Ирину в барак. Она приволокла в мешке собранную в бане еду и наказала Ирине отдать ее Клавке. Некоторые «придурки» уже были в бараке и лежали на вагонках. Навстречу им поднялась барачная дневальная – Анна Ивановна Балаян-Загурская – пышногрудая дама лет шестидесяти с крупными чертами лица, сильными руками и мощной шеей со вдовьим горбом.

– Кого Федосья Прокофьевна нам привела? – радушно, голосом уверенной в своих позициях женщины заговорила она и двинулась навстречу Ирине и Федосье.

– Вот, Ирина Александрова – вчерашняя этапная, – засмеялась Федосья, и они с Анной Ивановной Балаян-Загурской обнялись по-свойски. – Там еда у ней, сами знаете…

– Добро пожаловать, Ирочка, в наш самый теплый и красивый барак на зоне, – чуть ли не восторженно сказала Балаян-Загурская с небольшим кавказским акцентом. Она, не стесняясь, по-родственному, так же крепко обняла Ирину.

Балаян-Загурская была на самом деле Ани Аванесовна Балаян-Загурская. Ее отец был армянский делец из Баку, при царе занимавшийся нефтедобычей, а мать – западенка. Отец матери женился на азербайджанке из завидной семьи, поскольку сам Загурский – дедушка Анны Ивановны, тоже был вовлечен в нефтепромысел. Это были очень богатые и успешные семьи, объединившие активы для постепенного выхода из западных картелей и открытия собственного. Но их планы нарушились в 1917 году.

Практически всю семью истребили. Мужа Балаян-Загурской – Саида Керим-заде – расстреляли в 1934 году, а ее неделей позже осудила «тройка» на семь лет лагерей. Она была этапирована к Ларионову, как раз когда он занимался организацией порядка во вверенном ему лагпункте и сразу же понял, что на зоне хороший дневальный может быть важнее политрука, а то и заместителя начальника. Так в течение нескольких месяцев Балаян-Загурская стала дневать в бараке № 1, а Федосья пошла на повышение, как шутил Кузьмич: была переведена на вольное поселение и практически стала домоправительницей и правой рукой Ларионова по хозяйственно-бытовой части.

Балаян-Загурская для своих лет была очень энергичной женщиной с пышными поседевшими буклями, характерным кавказским носом и довольно широкой грудью. За спиной заключенные с легкой руки Баронессы прозвали ее «Червонка» и еще «Романова», потому как она была практически точной копией Елизаветы Петровны на десятирублевой монете 1758 года. Откуда Баронесса знала о монетах 1758 года, никто установить не смог, потому что вскоре после этапа она сказалась больной и теперь стремительно впадала в непроглядную деменцию. Клавка считала, что Баронесса была представительницей почившего в бозе дома Романовых и тщательно это скрывала. Впрочем, Клавка была любительницей конспираций, поэтому ее умозаключения воспринимались многими как откровенное вранье.

Балаян-Загурская тем временем быстро вошла в роль, и вскоре ее громкий раскатистый голос усмирял за минуты любую женщину в бараке. Ее характерное «Ну-ка!» могло успокоить даже потасовку у́рок. При этом всех женщин Балаян-Загурская называла ласково, как добрая тетушка. Ее непререкаемый авторитет не позволял женщинам прерывать даже ее густой храп. Спала она не на нарах, а на потрепанной «дворянской» козетке у входа в «бабью казарму»: дворянской она считалась потому, что Пузенко приволок ее как-то из Новосибирска и сказал, что нашел бесхозной у старого особняка. Но Кузьмич считал, что Пузенко ее попросту спер, так как не мог никогда пройти мимо оставленной без присмотра любой, даже худой, вещи, ведь Пузенко и сидел за свои непреодолимые слабости в конечностях, как говаривал лагерный «придурок» – старик Лев Иванович Чмух. Ларионов тогда, прознав про хозяйственность водителя, приказал определить козетку для Загурской и обреченно махнул рукой на беспутного шофера, которого Кузьмич для проформы предлагал упечь в ШИЗО.

– Федосья, проводи Ирочку на ее место, – гостеприимно сказала Балаян-Загурская. – Ирочка, приходи поговорить, как устроишься, я тебе все по бараку расскажу. А харчи Клавушка пристроит.

Федосья пошла с Ириной вдоль широкого прохода, в котором стояло три столика. На дальних нарах сидели молодые женщины и посматривали в сторону Ирины и Федосьи.

– Это «придурки», – нашептывала Федосья. – Я сама из их рядов вышла. Некоторые на зоне батрачат, некоторые сотрудничают…

– Как же они сотрудничают? – искренне удивилась Ирина.

– Подмахивают кое-кому и стучат, да и просто проныры, – спокойно ответила Федосья со смешком.

– Я не понимаю, – прошептала Ирина.

– Эх ты гордячка! – засмеялась добродушно Федосья. – С мужиками живут. Кто с вохрой, кто с урками. Вон та с Грязловым путается, да и с урками нет-нет и спит.

– Какая красивая женщина, – заметила Ирина.

– Эта? А это хозяйская, Анисья, я говорила. Только не знаю, почему он не подженится. Не хочет ее брать насовсем, а она на все готова.

Александрова смутилась и села на вагонку.

– Вот твое место – рядом с Инессой Палной, – сказала Федосья. – Ладно, дел невпроворот. Матраца пока нет, придется поспать на чем бог пошлет. Скоро ваши вернутся. Анисья! Я новенькую привела.

Федосья исчезла. Ирина осмотрелась. Барак был прямоугольной формы с четырьмя рядами вагонок – по два с каждой стороны широкого прохода, который зэки прозвали «крестный путь», так как вдоль него нередко дефилировали монахини и пилястры нар напоминали виселицы средних веков. Щели в стенах кое-где заделали подручными средствами – где глиной, где соломой. Из щелей все равно поддувало. В большом проходе между двумя рядами нар стояли две самодельные буржуйки – одна ближе к выходу, другая в конце, где сидели Анисья и еще три девушки. У первой буржуйки стоял кустарно сколоченный столик. Вагонки были прибраны, но создавалось впечатление, что они завалены барахлом: на некоторых лежали соломенные матрацы, на других – набитые ветошью холщовые мешки вместо подушек. Недалеко от того места, куда определили Ирину, лежала старуха Изольда. Ирина нагнулась к ней.

– Вам сильно плохо? – спросила она.

– Это я-то оглохла? – закряхтела Баронесса, с усилием всматриваясь в Ирину. – Мария наша! Дождалась…

Ирина отпрянула. Рядом с Изольдой спала Наташа Рябова. Сашка, руководимая опытом, отправила ее из медпункта «доживать» в барак, так как лечить Рябову было нечем даже в больнице Пруста.

Ирина решила познакомиться с девушками и прошла в дальний конец барака.

Анисья сидела на верхнем этаже нар – там меньше дуло – в шифоновом платье и лисьем тулупе. Ее темные волосы были аккуратно уложены, глаза подведены, ногти покрыты ярко-красным лаком. Как ухожены были ее руки… Рыжая Ангелина с ней рядом, покачивая одной ногой, подпиливала ногти на другой. Напротив, на соседней вагонке, Надежда Семеновна и Раиса играли в самопальные карты, сделанные из склеенных книжных листов. Они постоянно собачились, не стесняясь в выражениях.

Девушки смотрели на Ирину сверху с показной надменностью и даже презрением, словно враждебность была необходима для соблюдения условия их существования.

– Замарашка вшивая, – шепнула Ангелина Анисье. – Контра из ШИЗО.

– Умолкни, – сказала Анисья и одарила Ирину ослепительной улыбкой, внимательно ее при этом изучая. – Кто это у нас тут?

Александрова заколебалась, а потом представилась.

– Александрова. Ирина Александрова.

– Пятьдесят восьмая? – спросила Надя, раскусывая сахар и прихлебывая громко чаем.

– Да, – ответила Ирина, разглядывая сахар.

– Хочешь? – вдруг спросила Анисья и медленно протянула кусок хлеба.

Ангелина подтолкнула ее, но Анисья не обращала на нее внимания, а смотрела только на Ирину. Ирине был знаком этот мокрый хлеб из рациона, и она взяла. Она села на вагонку внизу и медленно жевала, делая вид, что не голодна.

– Я не ем баланду на кухне и хлеб из пайки, – усмехнулась Анисья. – А ты тощая такая – кожа да кости.

Ирина молчала. Анисья спрыгнула вниз и облокотилась на вагонку.

– Тяжело тебе тут придется, – сказала она. – Гордячка.

Ирина посмотрела на нее удивленно. Откуда она знала, что Федосья так назвала ее?

– Я видела майора Ларионова, он рассказал мне про тебя. Он мне тут как муж, – с гордостью сказала она.

Ирина потупила взор и молчала, чувствуя небольшой напор со стороны Анисьи.

– Значит, брезгуешь их еду брать? Это пройдет. С майором старайся не разговаривать, лучше сторонись его – не то он снова тебя закроет в собачник. Он не любит контру. Держись Грязлова, он – ничего. Пять минут потерпишь, зато харчи и одежда будут. При твоей внешности тут на мужское внимание рассчитывать не придется.

Ирина поднялась с нар. Она слышала на улице крики вохры и возню.

– Мне не нужно внимание, – спокойно сказала она, опустив глаза. – Спасибо за хлеб.

Она ушла на свое место, и в это время ворота барака распахнулись и вместе с холодным воздухом под гортанные, но приветливые команды Балаян-Загурской ввалились женщины. Впереди шла Губина. Бросив взгляд на Александрову, она гаркнула:

– Почему не в ШИЗО?!

– Ларионов велел! – крикнула Загурская из прохода.

Губина смерила Ирину взглядом и ушла. Среди заключенных было сразу видно новеньких. Они шли позади, шатаясь и согревая руки дыханием. Кто-то бросился обогреваться у буржуйки; кто-то из-за пазухи вытаскивал небольшие поленья, которые не отняли при обыске, и сбрасывал к печкам как ценные трофеи. Инесса Павловна прошла на свое место и села на вагонку, уронив голову на руки. Она была не похожа на себя. Она тяжело дышала и стонала. Вскоре показались Урманова и Лариса Ломакина. Забута еле забралась на свою вагонку, а Лариса Ломакина села рядом с другими женщинами у буржуйки, серая и обескровленная.

– Мы все здесь погибнем, – прошептала Инесса Павловна. – Ты не знаешь, что такое валить лес…

Ирина быстро подсела к ней.

– Я завтра попрошусь с вами! – сказала она сердечно, обнимая Инессу Павловну и думая, что что-то зависело от ее воли – валить или не валить лес.

– Попросишься! – воскликнула Биссер. – Боже упаси! Посмотри на мои руки. Я никогда больше не смогу играть, и это был первый день.

– Ну что! – закричала Варвара-бригадирша, потирая руки. – Ой, жратвой пахнет!

Ирина вспомнила про мешок и бросилась его разворачивать.

– Вот, – она выложила содержимое на столик, – ешьте.

– Мать честная! – закричали женщины. – Клавка, глянь. Банкет!

В барак зашла Клавка и окинула взглядом еду.

– Кто принес? – спросила она сурово.

Бригадирша кивнула на Александрову.

– Сама ела?

– Нет, я не буду, – спокойно ответила Ирина.

– Гордая, что ли? – засмеялась Клава. – Или глупая?

Она быстро распределила ценные харчи между своими. Женщины молча жевали. Инесса Павловна тоже взяла свое.

– Ира, ты должна есть.

– Я не могу есть их еду, – тихо сказала Ирина Инессе Павловне.

Инесса Павловна смотрела на нее с нежностью и состраданием.

– Ты думаешь, мне приятно доедать за ними? – вдруг сказала она ровным голосом. – Но я должна выжить. У меня есть Лева, я хочу еще увидеть его. А у тебя – мама. И она страдает из-за твоей судьбы. Ты должна жить!

Ирина легла на полку, поджав ноги. Она достала что-то из своего ридикюля, припрятанного по ее просьбе Инессой Павловной, потом запрятала ридикюль и заплакала – беззвучно, горько, надрывно.

– Да ты что, девочка? – не выдержала Инесса Павловна и взяла ее голову на колени.

Александрова тряслась от рыданий, и из нее то и дело вырывались стоны.

– Что это с ней? – спросила Клавка, энергично пережевывая пищу. – Помер, что ли, кто?

На эти слова Ирина начала еще горче плакать. Она с момента ареста не плакала. И сейчас, когда она оказалась в лагпункте, в конце этого путешествия, словно обмякла.

– Это ужасно! – причитала она. – Как это страшно! За что?! За что?!

– Такое бывает в первые недели, – промолвила Варвара-бригадирша. – Потом привыкнет, если не помрет.

– Нет, – тихо сказала Инесса Павловна, – тут что-то другое. Я знала Иру по этапу. Мы уже там понимали, что нас не ждет ничего хорошего. На этапе погибали люди…

– Всем привет! – влетела с мороза Полька Курочкина. – А кто это плачет?

Она побежала к Ирине и наклонилась к ней.

– Голубушка, да что же это?! Ты не плачь! Мы полюбим тебя, – ласково шептала она.

Ирина подняла голову и смотрела на Польку, словно узнавая себя прежнюю.

Она оглядела женщин вокруг. Они были такие разные и при этом объединенные здесь общим горем. Она вспомнила мать с ее любовью к ней, мать, которая ждала ее. Ирина смотрела на Клавку, та кивала ей, на Ларису Ломакину, которая ей улыбалась, на бригадиршу, азартно подмигнувшую. Это была теперь ее семья.

– Ты чем занималась-то? – спросила Клава Сердючка.

– Я – учительница, – ответила Ирина. – Работала в школе после института.

– Училка, значит! – хмыкнула она. – А у меня тоже высшее образование – дворакадемия с дипломом психолога. Как говорит Кузьмич – высший пилотаж верховой езды!

Женщины захохотали. Ирина улыбнулась. «Вот они, – думалось ей, – русские женщины». Кто они? Матери, жены, сестры; воровки, музыкантши, учительницы, проститутки, блаженные, а в сущности – мученицы. Что знали они в жизни, что видели – одни лишения и предательство! И за любовь платили горем, и побои терпели. Как мало среди них счастливых жен, матерей и дочерей. Только Инесса со своим Левушкой… А остальные, и она в их числе, не знали настоящего счастья.

– Ты послушай, – ласково шептала Инесса Павловна, – нам надо выжить им назло. Мертвые молчат. А мы обязаны говорить. Надо жить…

Ирина прижимала руки к груди.

– Инесса Павловна, – прошептала она. – Я посмотрела в лицо всему самому страшному, что может представить человек! Я не знаю, как жить…

Инесса Павловна обняла ее голову и качала ее, как когда-то мать.

– Ты еще не знаешь себя, моя дорогая. Самое главное внутри тебя – твоя любовь. Ты не представляешь, какой силой она обладает. В ней исцеление. Ее нельзя потерять…

Балаян-Загурская приказала всем идти на ужин. В столовую шли строем. Столовая отличалась от барака только тем, что там не было вагонок, вместо которых стояли длинные, сколоченные как попало из распиленной сосны столы и лавки. На ужин подали баланду – водянистый бульон, из которого редко выныривали куски картошки, свиного сала с кожей, кормовой моркови и переваренного лука. Дали всем по причитающейся пайке хлеба. На второе была сельдь и потемневший мерзлый отварной картофель. На десерт – суррогатный чай с порцией рафинада.

– Мой любимый рататуй, – элегантно улыбнулась Мирра Евсеевна, присаживаясь недалеко от Ирины. – А Фролушка все растет…

В смены лагерного шефа Фролушки особенно не хватало калорий.

Инесса Павловна заметила, как быстро и жадно ела Ирина, и предложила ей свой рацион. Ирина поначалу отказывалась, но потом все же съела. Она сказала Инессе Павловне, что всегда хорошо ела после того, как поплачет, и Инесса Павловна с нежностью погладила ее по голове. Инесса Павловна была несчастна оттого, что приходилось переживать молодым и старикам, детям и больным, попавшим в лагерную систему.

Потом так же строем вернулись в барак. Анисьи не было, и Ирина поняла, что та с Ларионовым. Она легла спать в ватнике, подложив под голову один валенок, а обе ноги засунула в другой. Если бы она постелила ватник на жесткие доски вагонки, ей нечем было бы укрыться, и, наоборот, укройся она ватником, ей бы было жестко спать на вагонке. Это были ее первые шаги к выживанию на зоне.

Уснула она быстро – в бараке все же показалось уютнее и теплее, чем в ШИЗО, да и близость людей словно согревала рядом спящей живой душой. Живот бурлил, отвыкнув от еды. Сквозь сон Ирина еще слышала громкий голос Клавки, спорившей о чем-то с бригадиршей, и как Варвара ворчала на новеньких за то, что те плохо работали и не могли два часа повалить одно дерево. «Нет, – подумала она, засыпая, – жить по совести – вот что. И теперь только надо суметь сохранить себя!»

Глава 9

Как и ожидал Ларионов, Анисья устроила истерику: кричала, что он не любит ее, подложил под Туманова. Ларионов слушал ее молча, попивая коньяк. Он много пил в тот вечер и все думал о пощечине, которую дал Ирине в бане, и о ее лице – сухом, строгом, полном тоски, с темными глубокими глазами.

Потом он разделся и лег в постель с Анисьей, не проронив ни слова. Анисья видела, как грубо и машинально он все делал, словно нехотя исполнив привычный и обещанный долг, чтобы она умолкла. Он всегда был скуп на ласки, но обыкновенно не был груб. В эту же ночь было что-то не так, и Анисья не понимала, а просто чувствовала, что что-то в нем переменилось, и очень внезапно. Он словно и не был с нею…

– Гриша, – прильнула она к нему, когда все закончилось, – отчего ты такой? Ты одной рукой ласкаешь, а другой отталкиваешь.

– Плохо тебе со мной? – спросил он задумчиво, понимая причину ее вопроса.

– Хорошо, Гришенька! Я жить не могу без твоих ласк. А ты все о чем-то своем думаешь. Ты хоть раз любил?

Ларионов лежал неподвижно, глядя в низкий потолок.

– Не знаю, – сказал он тихо. – Может, и любил. Я не помню.

Анисья приподнялась.

– Как же такое не помнить? – усмехнулась она. – Я вот люблю одного тебя.

– Не любишь ты никого, – сказал он. – Это не любовь.

– А что? – улыбнулась она и стала целовать его грудь и руки.

– Прихоть, – кратко ответил он.

– Дурак ты, Гриша, – засмеялась Анисья. – А любовь тогда это как?

Ларионов не мог объяснить Анисье.

– А ты могла бы мне все простить? – спросил он.

Анисья пожала плечами.

– Могла бы. Только измену бы не простила!

Он усмехнулся.

– Убью я за тебя, Гриша. Если узнаю, что ты на другую смотришь, убью ее, – сказала она с улыбкой.

Ларионов посмотрел на нее пристально.

– Дура ты, – бросил он. – Одни от вас проблемы, от баб. Ты иди в барак, Анисья. Сегодня мне надо побыть одному.

Ларионов поднялся с постели и оделся.

– Гриша! Я же не мешаю. Да что с тобой? – вскочила за ним Анисья.

– Ступай в барак, завтра придешь на ночь, – сказал он сухо и вышел из опочивальни.

Ларионов прошел в кухню. Там сидели Валька и Федосья и пили чай. Увидев Ларионова, женщины встрепенулись.

– Случилось что? – засуетилась Федосья, не ожидая уже увидеть хозяина до утра.

– Ты зайди ко мне через полчаса, а Анисья пусть возвращается в барак, – приказал он.

Федосья так и сделала: свела недовольную Анисью в барак и вернулась к Вальке в кухню. Она плюхнулась на табурет и стала растирать ноги.

– Ой, хорошо как! – стонала она, потягивая горячий чай.

– Теть Федосья, чего это он Анисью спровадил? – любопытничала Валька. – Слышала, как она ругалась с ним?

Федосья кивнула и откусила сахар, а потом захлюпала чаем, отпивая из блюдца.

– Теть Федосья, а, может, че приключилось? Он второй день чернее тучи ходит. Как зверь в клетке, – не унималась Валька.

– Думается мне, у нас на носу перемены, – сказала она с прищуром бывалой осведомленности. – Девка ему одна приглянулась.

– Да ну?! Кто? – выпучила глаза Валька. – Татарка поди? Луноликая такая и крепкая.

Федосья издала смешок и махнула рукой.

– Да нет. Ирка Александрова – гордячка наша. У меня на это глаз-алмаз.

– Да вы что! Врать-то вы горазды, – засмеялась Валька. – Она ж страшная и тощая, как вобла! А Анисья – пава.

Валька встала, прошлась, копируя походку Анисьи, и захохотала.

– Тише ты, – шикнула Федосья. – Говорю тебе. Да не такая уж она и страшная – ей бы откормиться маленько да опериться. Зацепила она его чем-то, ей-богу, вот тебе крест.

Федосья быстро перекрестилась.

– Давеча послал ее в баню прибраться и сам туда пошел – ну ты знаешь. Никогда не ходил, а тут пошел. Долго был там, а потом вышел весь черный, злой. Видать, девка с характером. Есть отказалась, гордая, куда там. Нос воротит от него и дерзит – страху в ней нет. А он бесится.

Валька закатила глаза.

– И из этого вы решили, что она его зацепила? – недоверчиво сказала Валька.

– Молодая ты еще, – возразила Федосья. – Цыплят по осени считают. Интерес у него к ней какой-то. Я еще понаблюдаю, а потом, может, чего и решу. Девка она вроде добрая, только ершистая. Помочь бы ей тут устроиться.

– Завтра посмотрим. Если на лесоповал ее пошлет – ваша неправда, – хмыкнула Валька.

Когда Федосья пришла к Ларионову, он уже был достаточно выпивший и что-то писал.

– Вот записка для Пруста, – протянул он письмо Федосье. – Сошли завтра с Кузьмичом. Сядь.

Федосья присела и приготовилась. Ларионов подошел к окну, явно мешкая с разговором.

– Что в бараках? – спросил он непринужденно.

Федосья заморгала, пытаясь понять, откуда дует ветер, но понимая, что интересовал его только один барак.

– Анисья печальной сказалась, остальные все спят, – коротко ответила она.

– Все? – переспросил он.

Федосья пожала плечами.

– Ну, новенькие все, – подтвердила она.

– Что же нам делать с этой, как ее… Александровой? – проронил он и облокотился спиной о подоконник.

Федосья поджала губы, довольная правильностью своих предположений.

– А что с ней?

– Здорова она?

– Да вроде не жалуется. Только худая больно.

– Завтра пойдет на лесоповал, – сказал он вдруг. – Только Варваре скажи, пусть нормы не жмет на новеньких.

– Сделаю. Григорий Александрович, а вы бы к ним присмотрелись, побеседовали. Может, они на что еще сгодятся, – осторожно предложила Федосья.

Ларионов посмотрел на Федосью исподлобья.

– В свое время. Александрову надо поставить на место. Больно дерзкая и строптивая.

Федосья сочувственно кивала.

– А так она – ничего, – вкрадчиво продолжила Федосья. – Упрямство есть малость, но к ней надо с другим подходом – не через колено. Она – девка ученая, с изысками. Ей бы можно и тут по хозяйству со временем…

– Ну ладно, – оборвал ее Ларионов. – Я сказал, что будет видно.

Федосья ушла, зная уже, как ей действовать дальше.

Утром после завтрака, как обычно, заключенных построили, и Губина провела перекличку. Среди них была и Ирина. Ее назначили в бригаду Варвары. Варвара была лесорубом – одна из двух женщин-бригадиров в лагпункте. В ее бригаде работали сильные работники и выдавали хорошие нормы.

Было холодно и ветрено. Ирина чувствовала, что впереди их ожидает страшный день. Ларионов тоже вышел на плац в шинели и фуражке, щурясь от ветра. Он прошелся вдоль шеренг и остановился недалеко от Ирины. Они о чем-то говорили с Губиной, а потом та позвала Варвару и что-то втолковывала ей. Варвара бросила взгляд в сторону новеньких и кивнула. Потом Ларионов вернулся в избу, а заключенных строем повели под конвоем на делянки.

Шли они долго, с час, не меньше, и когда добрались до места, где должны были валить лес, Ирина уже чувствовала усталость.

Лагпункт Ларионова работал на лесобазу Тайгинского леспромхоза, который в тридцатые годы относился к Новосибирской области, но располагался фактически на границе Новосибирской и Кемеровской областей на расстоянии двухсот тридцати километров от Новосибирска, по северо-западной дороге, пролегающей через Красное на востоке, где находилась лесобаза, и через Кольцово или Гусиный брод на западе дороги.

На лесобазе в основном работали расконвоированные заключенные и наемные работники. На самом же лесоповале были заняты именно зэки лагпункта Ларионова.

Лесоповал считался в лагерях адом. Но многие заключенные отмечали и другие, более тяжелые и тоскливые работы: земляные или корчевание пней – более физически выматывающие и монотонные.

Лесозаготовительная промышленность имела сложное и комплексное устройство. Ларионову пришлось при назначении командующим лагпункта разбираться не только с порядком и бытом в лагпункте, но и с системой и нюансами лесозаготовки. Его предшественник проработал в лагпункте совсем недолго. После года работы его обвинили в сговоре с лесобазой и хищении государственного имущества и осудили на двадцать лет лишения свободы, сослав в Воркуту. Однако Ларионов пришел уже не на «нулевую» делянку. Работы были так или иначе развернуты, система хоть и малопонятная, но существовала.

Прочитать дополнительную информацию

Уже на этапе определения кубатуры лесники начинали мухлевать, показывая бо́льшую кубатуру, и тут не обходилось без туфты – прибавления объема к выполняемому плану. Ларионов понял это только тогда, когда однажды решил проверить склад с круглым лесом. Все звенья цепи стали очевидными. Цепь нельзя было разрубить (круговую поруку не так просто нарушить, а иногда и опасно), но и давать слишком много воли махинаторам тоже.

Когда Ларионов осознал эти тонкости, решил разобраться с ловкачами. Но вскоре осознал он и то, почему делать этого не следовало и что достаточно было дать им понять, что он в курсе их махинаций, чтобы лесники не «путали берега», как характеризовал их жульничество Кузьмич.

В течение первого года работы в лагпункте Ларионов выявил две фундаментальные проблемы: одна из них была организационно-бытовая, вторая – производственная. После решения этих корневых проблем стало легче двигаться дальше и удавалось управлять работами и лагпунктом более эффективно.

Первая проблема была связана со смешением среди контингента уголовников и политзаключенных. Тем не менее среди и тех и других были «работяги» и «придурки». Работягами считались все заключенные, задействованные на общих работах[14]. Придуркам вменялись «непыльные» подряды, в том числе учетчиков, лесников, сотрудников зоны, обеспечивающих делопроизводство и поддержку основного промысла – лесоповала.

Поскольку среди уголовников были урки или «блатари», жившие по жестким воровским законам, и уголовники, которые имели весьма косвенное отношение к строгому блатному миру (конокрады, мелкие экономические нарушители, «джентльмены удачи», нарушители паспортного режима и прочие далекие от блатного мира люди), первоочередно было разграничить урок и несистемных или неопасных уголовников, которые при социально благоприятных условиях в обществе вряд ли таковыми бы стали и имели достаточно неплохой шанс интегрироваться в обычную жизнь, выйдя из мест заключений.

Прежний начальник лагпункта не был, видимо, заинтересован в установлении порядка среди самих зэков. Дисциплина достигалась только наказаниями и угнетением заключенных. Ларионов достаточно быстро понял, что для выполнения рабочих задач необходимо ввести жесткий порядок на зоне и первым делом, насколько возможно, развести по разным баракам урок и безопасных уголовников и политзаключенных.

В некоторых бараках с политзаключенными уголовники все же были, но обычно неопасные и неагрессивные. Уже в течение нескольких недель дисциплина за счет этой меры улучшилась: снизились случаи драк, самоубийств, убийств, насилия и жалоб. При таком разделении не потребовалось далее отделять придурков от работяг. И работяги, и придурки делились с махровыми блатарями едой и всем остальным, что обеспечивало им относительно мирное существование, а блатарям позволяло не работать, играть по ночам в карты и потом отсыпаться днем в бараках. Их тунеядство было возможно только за счет паразитирования на других заключенных. А паразитирование было возможно только потому, что администрация это допускала.

Ларионов понимал, что авторитеты воров могли устроить саботаж в бараках, если их излишне пережимать. Поэтому он лично провел беседу с каждым и договорился о компромиссных правилах. Избежать договоров паханов и администрации на зоне было невозможно. Блатные были уважаемы среди своих, и вертикальные связи среди воров были нерушимы как на воле, так и на зоне: любое решение пахана было непререкаемым. Их расшатывание повлекло бы только рост внутренней преступности. Ларионов, например, позволял блатным в бараках использовать для удовлетворения своих прихотей женщин, но только тех, которые шли на это добровольно. Насилие было запрещено и жестко наказывалось неделями в ШИЗО, лишением передачек и прочими нетелесными наказаниями. Это равновесие установилось не сразу, но когда зэки поняли преимущества регламентов, признали Ларионова как «правильного» начальника. Главным образом им нравилось то, что Ларионов не стремился унижать людей, пользуясь положением. То есть, по воровскому «бусидо», он был «справедливым ментом».

Самым сложным оставался вопрос сотрудничества с администрацией. Если урка был уличен своими в любом сотрудничестве с администрацией, он немедленно переходил в разряд «сук». Но и среди «сук» были как бы не совсем «суки», а скорее «козлы», которых обычно не сильно трогали. Если тот или иной уголовник брал на себя ответственность работать, например, в бухгалтерии, его могли не трогать. Но если заключенный, тем более урка, был уличен в стукачестве или предательстве, то его «опускали» или могли вовсе убить, даже не требуя доказательств[15].

Интересна была и каста «опущенных». Это были либо доходяги, которые естественным путем скатывались и, как правило, погибали от голода и болезней, либо в прямом смысле «опущенные» урками самым порой жестоким и гнусным образом.

«Опущенные» затем превращались в последних рабов – они мыли сортиры, выполняли самую грязную работу, могли подвергаться непревзойденным по изощренности унижениям со стороны блатарей. И Ларионов сразу заметил, что жесткость правил и справедливость наказаний снижали количество как «опущенных», так и разнузданных блатарей. Это было очевидно сразу: уважение и беспристрастие со стороны администрации влекло за собой очеловечивание заключенных.

Ларионов, конечно, как только немного освоился в роли начальника, задал вопрос одному «блатарю»: «Почему систему каст не ликвидировать?» И получил ответ: «Потому что это не нужно администрации!» А администрации это не было нужно потому, что, во-первых, мало вообще кого волновала жизнь людей вне закона, и, во-вторых, потому, что так проще их контролировать и даже ликвидировать. А в некоторых случаях администрация побаивалась блатарей. Тот же саботаж мог закончиться и поножовщиной.

Далее Ларионов назначил сильных дневальных. Дневальные, по сути, были бригадирами в «домашних» условиях. Они помогали решать конфликты в бараках, следили за порядком и гигиеной, иногда играли даже роль психотерапевтов.

На производстве же Ларионов понял, что эффективность растет при формировании более малых бригад до двенадцати человек на делянке. Средняя бригада на делянках, подотчетных Ларионову, вырабатывала «на бумаге» по двести пятьдесят кубометров леса в месяц. Это почти в два раза стало превышать нормы, выполняемые прежде, в целом по лагпункту. Одной из причин роста производительности помимо состава бригад была система нарядов. Ларионов заметил, что при незначительной ротации бригада лучше срабатывалась и была эффективнее. В бригаде более тяжелой работой занимались мужчины (часто уголовники). Тяжелая работа состояла прежде всего в валке леса, чокеровке[16] и трелевке[17].

Некоторые женщины становились хорошими лесорубами, и в лагпункте «выросло» два бригадира-женщины – Варвара была одной из них. Но чокеровку и трелевку лучше было поручать мужчинам, как и корчевание пней – здесь вообще лучше всего работали крупные, сильные мужчины. А вот на подрубке сучков и даже толкании могли участвовать женщины. Подрубка сучков была тяжелой работой, но все же требовала меньше мышечной мощности для ее осуществления. Иногда мастерство было тут важнее силы.

Успехи были замечены начальством Ларионова, и вскоре ему дали погоны майора[18]. Как говорили урки: «Хозяину лыжи дали»[19].

Но все эти тонкости лесозаготовки прояснились со временем и благодаря тесному взаимодействию Ларионова с лесобазой, лесниками, учетчиками, бригадирами и точковщиками. Он вскоре понял, что система туфты была уже налажена в каждой сфере занятости зоны, особенно сопряженной с тяжелым трудом и нормами. Для отслеживания туфты и предотвращения злоупотреблений шулерством периодически он проводил ротацию в бригадах или на некоторое время определял наряды в новых областях – лесоруба мог определить на корчевание пней. Вскоре, когда бригадиры поняли, что это мешало выдавать план, туфта «урезонилась», чтобы удовлетворять и нормам, и ожиданиям хороших паек, и экономии сил.

Понял он, и почему «туфта» была неизбежна.

– Смотри, гражданин начальник, – кратко объяснил ему как-то суть вопроса складской дока, сплевывая махорку и щурясь с гордостью за ликбез самого майора НКВД. – Заказ откуда приходит? С самого верху. – Он ткнул пальцем в небо. – Им же надо рост показать. А откуда его взять, коль норма валки хоть режься, хоть топись, на рыло – одна? Вот ты можешь пять плошек супа зараз съесть? – Он ухмыльнулся. – То-то и оно. Кишка тонка. Хотя я бы не отказался от халявы! Вот и доходяги твои не могут больше нормы повалить, чтоб копыта не откинуть, и бабы твои сучков мерзлыми пальцами больше не насучат. Стало быть, всем нужна «туфта». И там, – он снова ткнул пальцем в небо, – больше, чем нам всем вместе взятым! Посему ей быть до тех пор, пока начальникам надо будет ее показывать еще бо́льшим начальникам. А контролировать и по шапке давать надо. – Он добродушно улыбнулся. – А то народ у нас такой: меры ни в чем знать не хочет. Сколько позволят, столько и сопрет!

* * *

– С делянки не отходи, – сказала Ирине Клавка, как только они добрались до места, – снайперы снимут.

Ирина вздрогнула. Она вдруг сейчас стала понимать, как страшно было ее и всех здесь положение.

– Александрова! – крикнула бригадирша. – Иди к Савельеву. Инстру́мент возьми.

Она махнула рукой в сторону мужчин, которые уже начали работать – кто пилами, кто топорами.

С трудом передвигаясь, Ирина пошла к ним, волоча тяжелый топор. Она смотрела издалека на Инессу Павловну, как та неуклюже пыталась подрубить сосну. Все это казалось спектаклем. Что могли нарубить эти инженеры, врачи, музыканты, учителя? Зачем был весь этот фарс, глупый и жестокий?

Савельев оказался мужчиной лет тридцати пяти. Это был уголовник – могучий и довольно высокий. Руки его сплошь украшали затейливые наколки. Они работали вдвоем. Ирина старалась Савельеву подражать, но топор то выскальзывал из ее замерзших пальцев, то при замахе заваливал ее назад. В какой-то момент кто-то крикнул: «Щемись!» – и сосна с треском рухнула.

– Ты что! – гаркнул Савельев. – Убьешься же!

Варвара, женщина сильная телом и духом, с уже начавшей меркнуть в ее сорок лет красотой, держала в руках десять мужиков и докладывала начальнику участка о нормах. Варвара знала, как грамотно гнать «туфту», то есть обманывать по нормам, и ее бригада всегда получала хорошие пайки, но никогда не была в лидерах. Варвара знала, что стоит бригаде вырваться в лидеры по нормам, как начальство начнет искать изъяны, усиливать наблюдение за работниками, чтобы не увеличивать пайки. Те, кто давал регулярно сверх нормы, быстро уставали, начинали спустя какое-то время болеть и умирали через год или раньше, а кто перебарщивал с «туфтой», мог загреметь и на дополнительный срок. Гнать «туфту» было делом филигранным. А Варвара заботилась о своих бригадных, и ее главная задача заключалась в умении работать, не привлекая особого внимания Грязлова, который лично курировал делянки, и при этом получать нормальные пайки, сохранив людей.

Савельев работал у Варвары уже несколько лет. Она его ценила как продуктивного работника и поставила Александрову к нему стажироваться. Варвара могла сделать Александрову сучкорезом, что было легче, чем валить лес, но от Грязлова пришло распоряжение новеньких ставить на подрубку, чтобы выжимать из них с первых же дней все соки – вгонять в ритм зоны, чтобы сломить остатки духа. Варвара знала, что постепенно ей удастся перекинуть их на более щадящий фронт, но пока она этого сделать не могла. Варвара была женщиной подкованной и знала, что лучше через несколько недель пойти к Грязлову и предложить ему перевести новеньких на сучкорубные работы. К Ларионову она сразу пойти не могла, так как Грязлов ей бы этого не простил и начал бы мешать в работе. Поэтому Варвара, ничего не говоря новым зэкам, просто поставила их к более опытным лесорубам.

Савельев окинул Ирину взглядом, посмотрел на ее красные руки.

– Я что-то тебя раньше не видал, позавчера привезли?

– Позавчера, – сказала она беспомощно. – А вы ловко это делаете.

Савельев усмехнулся.

– Ты тоже научишься. Тяжело первые десять лет, – засмеялся он, блеснув золотой фиксой. – Ну-ка, поди сюда, – вдруг сказал он. – Распахни вату.

Она послушно распахнула телогрейку. Он изучил ее платье и ноги.

– Щуплая. Штаны-то чего не выдали? Во дают! Одежда тебе нужна другая. Рейтузы теплые, чулки, кофта…

– А что, можно где-то достать? – спросила Ирина.

– Для тебя, киска, я подгоню лучшее. – Савельев улыбнулся.

Ирина смутилась.

– Не смейте фамильярничать, – сказала она спокойно и взяла топор.

– Я слов-то таких не знаю, – хмыкнул он. – Ладно, не дуйся. Тебя как зовут-то?

– Ирина.

– А я – Саня. Ну, что, Ириша, давай валить лес. Я за тобой присмотрю. Тебе бы очухаться… А так ты нарядная шмара.

Александрова решила, что это было что-то лестное, и улыбнулась Савельеву – на всякий случай.

Новенькие вливались в рабочий процесс тяжело, и тут многое зависело от бригадира и технолога на делянке.

После трех часов работы Ирина чувствовала, что у нее не только нет сил, но что она с трудом шевелится. Она сильно замерзла, руки ее не слушались. Она никогда не думала, что можно испытывать такие физические мучения. Прежде ее терзали только душевные страдания. Теперь они стали отодвигаться на второй план из-за постоянной физической боли. Тяготы, которые она прошла на этапе, хоть и были вызваны нередко физическими лишениями, все же больше связывались в ее уме с моральной болью от бытовых унижений и голодом. Теперь же она не могла даже думать о своей душе – так плохо было ее телу.

Саня Савельев в какой-то момент подошел к ней и распахнул телогрейку.

– Поди сюда, погрейся.

Ирина заколебалась, но потом пошла. Она чувствовала дурной запах от его потного немытого торса, несмотря на холодный воздух, но это было теперь неважно. Он был теплый.

Вечером, когда они добрели до лагпункта, Ирина уже не могла плакать. Усталость была настолько нестерпимой, как и боль в конечностях, что все ее прежние терзания растворились. Это было удивительно, как быстро тело стало показывать, кто в доме хозяин, усыпляя тревоги привыкшего к капризам в удобствах ума. Ей теперь казалось, что ум мог терзать человека, только когда телу уютно и спокойно.

До ужина вошла Губина и кинула на вагонку, где сидела Ирина, ватные штаны, кофточку и пару варежек, и усмехнулась.

– Тебе от Сани Савельева, – бросила она и ушла.

Клавка переглянулась с Варварой-бригадиршей.

– Вот так дела! Что за шняга? – засмеялась она. – А ты шустрая. Повезло тебе.

– Почему? – удивилась Ирина. – Он был очень добр ко мне.

Женщины засмеялись. Инесса Павловна и Лариса Ломакина тоже выглядели озадаченнными.

– Да, он еще тот добряк, – протянула Клавка. – Только мотает срок за мокруху.

– За убийство, – пояснила Варвара, скидывая валенки.

Ирина вздрогнула. Но она не хотела судить этих людей. Он проявил заботу о ней, как же она могла его осуждать? Страдания тела, как оказалось, снижали и степень страхов. В обыденной обстановке она бы не посмела сближаться с преступником. Но на лесоповале страхи, мысли, предубеждения оказались мифическими сущностями, тогда как муки тела были сильно ощутимыми и единственно значимыми.

На следующий день все болело, и работать было еще тяжелее. Саня сказал ей сидеть на пне, пока он рубил, и брать топор, только когда подходят надзиратели. Иногда он подзывал ее и обнимал своей телогрейкой. Вечером он передал ей теплые рейтузы. Женщины ничего не говорили. Но в какой-то момент Варвара подсела к Ирине.

– Ну, как тебе работается с Саней? – спросила она.

– Хорошо, – оживленно ответила Ирина. – Он заботится обо мне. Я ему бесконечно благодарна.

– Эх ты, училка, – усмехнулась бригадирша. – Ты ко мне подойди, если он тебе что не то скажет, поняла?

– Хорошо, – пожала плечами Ирина.

Ирина быстро привыкла к Саньке и рассказывала ему о своей прежней жизни и работе. Поначалу Савельев ничего не говорил, но ее изысканность и знания нравились ему. Он часто переспрашивал ее слова, которые не понимал, ссылаясь на то, что она говорит «не по фене». А она читала ему наизусть стихи, объясняла смысл поступков литературных героев, и он смотрел на нее восхищенно и часто повторял, что ему никто и никогда ничего подобного не внушал.

Ирина почти не видела Ларионова. Только на плацу утром и иногда на вечернем разводе. Она постепенно стала привыкать к лагерю. Каждый день они узнавали новые тонкости лагерной жизни. И однажды на делянке Ирина узнала еще одну.

Как обычно, она работала при Савельеве. Пообедав рационом, они собирались уже идти валить новое дерево, как Савельев позвал ее погреться. Она уже привыкла к этому и не без радости залезла под его ватник, как под одеяло в детстве. Ирина чувствовала, как сопел Савельев, и ей показалось, что он касается ее головы.

– Ириша, – вдруг сказал он как-то глухо. – Уже почти две недели прошло, как мы с тобой вместе. Я привык к тебе. С тобой интересно как-то, что ли. Со мной такого никогда не было. Я еще так долго ни с одной не базарил[20].

Ирина засмеялась.

– Так это же хорошо! Я так соскучилась по урокам.

Савельев вдруг поцеловал ее в голову. Ирина вздрогнула.

– Что это вы, Саша?

– А что? – спросил он, и она увидела этот блеск, значение которого в глазах мужчины понимала. Это было желание. – Я же не железный. И так уже ждал долго.

– Я не понимаю, – пролепетала она.

– Ты же не девочка, – проронил Савельев. – Должна понимать.

Он вдруг плотно прижал ее.

– Ириша, сделай мне приятно, – шептал он, захватив ее со спины и не давая ей вывернуться. – Поласкай! Я уже месяц не был с бабой.

Ирина попыталась вырваться.

– Что же с вами?! Как же можно?

– Я тебя буду содержать, – продолжал он. – Ты у меня сытая и одетая будешь. Тебе что, жалко дать разок-другой?!

Она чувствовала, как слабеет.

– Не надо, вы не должны…

– Я сильно захотел тебя, – говорил он, стараясь опустить ее на снег.

Но она сама вдруг упала на спину и не шевелилась, глядя застывшими глазами в серое небо, на фоне которого, как башни заколдованного замка, темнели верхушки сосен.

– Ты чего? – промычал он немного растерянно, склонившись над ней.

Глава 10

– Ну что еще? – отозвался Ларионов на стук в дверь.

Федосья метнулась в кабинет, запыхавшись.

– Там Александрову с делянки доставили. Она там сознание потеряла!

Ларионов резко поднялся.

– Григорий Александрович, дело такое: ее Санька Савельев обхаживал, шмотки дарил, подкармливал, а она – дурочка – думала за просто так. А сегодня он ее там, видать, решил оприходовать. Что делать?

Ларионов принялся ходить по комнате.

– Цела? – спросил он робко, а потом взорвался: – А Варвара куда смотрела?!

– Да цела она, цела! Только испугалась, видно. Она сейчас в бараке. Сидит как статуя… А Варвара ее предупреждала, что в случае чего – к ней.

– Приведи Александрову, я должен с ней поговорить, – сказал он сурово.

– Давно пора, – буркнула Федосья и исчезла.

Ларионов не мог представить, что Ирина зашла так далеко с этим уркой. Он не мог унять волнение и быстро выпил коньяку.

Вскоре Федосья привела Ирину. Она вошла в его комнату и села на диван без приглашения. Ларионов налил коньяку и ей. Она запрокинула бокал и закашлялась. Он приготовил ей чай с сахаром и смотрел на нее, опершись о стол, пока она глотала непрерывно чай.

– Как такое могло приключиться? – спросил он спокойно, и она медленно подняла на него глаза, чувствуя какие-то незнакомые нотки в его голосе. В его взгляде не было прежних холода или резкости. Он выглядел озабоченным.

Внезапно все, что копилось в ней эти дни, вдруг стало литься наружу. Она не хотела даже скрывать своих мыслей и чувств от него. Одиночество измучило ее, и хоть она понимала, что Ларионов ей чужой, что он – начальник лагеря и, стало быть, враг, она не могла больше держать в себе напряжение последних месяцев.

– Там было так холодно и тяжело, – начала она, сжимая красными дрожащими пальцами стакан с чаем, – так одиноко. У меня сильно болели руки! Вы не представляете, как от мороза страшно болят руки… Он был добр ко мне, он согревал меня в своей телогрейке. Я прижималась к нему, чтобы не было так холодно. Потом он дал мне одежду, ведь у меня, кроме этого платья, ничего больше нет! – Ирина расплакалась, утирая нос и глаза рукавами фуфайки.

– Добр, – повторил Ларионов с досадой в голосе и снова вскочил. – Ты позволяла ему лапать себя!

– Но он просто согревал меня! – не выдержала она.

– Он – мужик и уголовник! – негодующе сказал Ларионов. – Тебе никогда не приходило в голову, что такие, как он, обычно не обнимают женщину по-дружески?

– Я читала ему стихи, – продолжала она, и Ларионов видел, как смягчился ее взгляд. – Я рассказывала ему о любви, о добре, о том, как поступают благородные люди…

– Что еще? – спросил он тихо.

– Я рассказывала ему, что люди ради дружбы и любви становятся другими, что любовь может пробудить в человеке самое хорошее, светлое. Мне казалось, он понимал меня…

Ларионов был мрачен, но одновременно в лице его было что-то еще.

– Григорий Александрович, не наказывайте его, – вдруг сказала она и опустила глаза.

– Почему же? – спросил он с досадой.

– Он доверял мне, и если вы его накажете, он больше не будет никому верить. Он же не виноват, что животное чувство взяло верх. Он вырос в горестных условиях и не знал любви и тепла.

Ларионов вздохнул, глядя на Александрову серьезно.

– Я отправлю его в ШИЗО, хотя следовало бы пристрелить! – вдруг сказал он с оттенком ярости в голосе.

Ирина подскочила к нему.

– Прошу вас, не убивайте его! Он не дал мне замерзнуть и погибнуть, – быстро говорила она, глядя ему в глаза.

Он смотрел на нее сверху вниз и чувствовал странное волнение.

– Что, ударить опять хотите? – спросила она тихо.

Ларионов был вне себя от ее дерзости, но перевел дух.

– Ты ведь учительница? – спросил он наконец.

– Да.

– Ты хочешь работать на лесоповале?

– Нет, – призналась она. – Но я могу, если надо. Я уже смогла сама повалить одно дерево. Правда, оно было небольшое.

Он молча оглядывал ее изможденное обветрившееся красное лицо с белыми кругами под глазами и обметанные потрескавшиеся губы.

– Будешь работать здесь, – сказал он глухо.

– Где здесь? – спросила она неуверенно.

– При мне и на зоне, – ответил он сухо и раздраженно.

– Но у вас и так тут есть работники…

– Тогда иди на лесоповал! – взорвался он.

Ирина замолчала и опустила голову.

– Я хочу, чтобы ты была здесь, – сказал он успокоившись. – Так будет лучше.

Она продолжала молчать.

– Я пойду? – спросила она затем неуверенно.

– Выпей еще коньяку, – Ларионов протянул ей стакан, – ты вся продрогла.

– Я чувствую, что пьянею, – сказала Ирина.

Ларионов усмехнулся, но в лице его была мягкость, которую она в нем не видела прежде.

– Посиди тут немного, я скоро.

Он вышел и приказал Кузьмичу отправить Савельева в ШИЗО на неделю. Когда он вернулся, Ирина, свернувшись калачиком, спала на диване. Валенки на ее ногах выглядели, как валенки взрослого на ребенке. Ларионов смотрел на ее нежное лицо, которое сейчас было расслаблено, и только брови домиком указывали на перенесенные мучения. Он знал, что за многие месяцы она впервые спала на мягком диване и в тепле. Его охватило странное чувство, которое он уже забыл, – это было чувство потребности в заботе и душевности. Кто она была? Эта женщина появилась в его жизни, когда он меньше всего ее ждал. Он чувствовал, что она притягивала его чем-то – какой-то своей странностью и силой и вместе с тем уязвимостью. Но было в этом влечении что-то еще, неясное ему. Он хотел узнать о ней, хотел узнавать ее.

Ларионов стянул с нее валенки и накрыл ее байковым одеялом, под которым сам дремал иногда в кабинете. Затем он сел за стол и занялся делами, изредка поглядывая на нее. Она спала глубоко. Он улыбнулся, сам не ведая от чего. Ему нравилось работать, зная, что она спит рядом. Это было новое и волнительное для него ощущение.

Со следующего дня Александрову определили работать на зоне. Из-за того что на зоне было и так уже много людей, освобожденных от работ на лесоповале, Ирина работала в сменах. Три раза в неделю она приходила убирать в доме Ларионова, а в остальные дни мыла бараки, столовую, трудилась в прачечной. Иногда она работала в ночные смены. На зоне график определяла Губина. Работа в ночные смены имела некоторые преимущества – получалось днем не только выспаться, но и привести себя в порядок без очередей и толкотни в санузлах и помывочных, что было самым безобразным опытом на зоне.

Полька Курочкина, нередко работавшая с Ириной в сменах, наставляла ее, что и как делать. Она сказала, что ночью работать необязательно, что все тут «гонят туфту», то есть симулируют, потому что только так можно выжить.

Ирина замечала косые взгляды некоторых женщин, особенно тех, кто работал на делянке, и испытывала неловкость, понимая, что решение определить ее работать на зоне – лишь прихоть Ларионова. Она не знала, почему он так решил. Возможно, хотел наблюдать за ней, боялся, что она снова что-то скажет или сделает, что может навредить ему. В любом случае, Ирина решила работать честно, и уже через несколько недель она наставляла Польку Курочкину. Полька говорила, что не хочет хрячить на зону, а Ирина объясняла ей, что работать надо для себя, чтобы «сохранить себя цельной».

Постепенно женщины стали ухаживать за собой. В ход шло все. Из старых консервных банок они делали пуговицы, иголки из рыбьих костей и зубчиков расчесок; натирали хвоей под мышками.

Ирине было тяжело чувствовать зависть женщин, тем более что она сама знала о неоправданности своего положения. И постепенно она начала думать над тем, как можно здесь применить ее знания и навыки учителя, чтобы приносить людям больше пользы. Пока это еще были робкие мечты, не оформленные в ясный план. Но сама того не замечая, она начала крепнуть духом.

Когда Ирина работала в доме у Ларионова, она старалась не попадаться ему на глаза. Он тоже будто не замечал ее. Пока она прибиралась у Ларионова, Анисья никогда не приходила, но Ирина знала, что она бывала у него.

Как только она видела Ларионова в сенях, сразу уходила в гостевую спальню, куда он никогда не заглядывал, и была там, пока он не закрывался в своей комнате или не уходил из избы. Иногда они с Федосьей и Валькой пили чай. Но никогда Ирина не ела в его доме. Она продолжала есть пайки, и каждый раз, когда Валька и Федосья садились обедать, Ирина доставала рацион и ела только свое. Поначалу Федосья и Валька смеялись над ее упрямством, но потом они поняли, что это было не упрямство, а важная необходимость для нее. Это была ее дисциплина.

Встречаясь с Ларионовым в доме, Ирина вежливо здоровалась и шла делать свое дело в помещение, где его не было. Он здоровался сухо, мимоходом, не задерживая даже на ней взгляд, и обычно казался замкнутым и суровым. Шло время, и Ларионов видел, что с ее стороны не было никаких попыток заговорить с ним. Она даже не смотрела в его сторону, сторонилась его. Это было очевидно, если не подумать нарочно. Напротив, он стал замечать, что Ирина начала жить какой-то своей жизнью на зоне.

В один из дней он уехал утром в Сухой овраг и сообщил, что вернется вечером. Но вернулся раньше. День был солнечный, и Ирина была в прекрасном настроении, как и всегда, когда не было рядом Ларионова. Дом был пуст, и она весело натирала в прихожей зеркало, напевая, когда неожиданно открылась дверь и вошел Ларионов.

Она тут же умолкла, сдержанно поздоровалась, схватила ведро и ушла в кухню. Он вошел в свою комнату и достаточно заметно хлопнул дверью. Но вскоре дверь открылась, и она услышала хруст его сапог. Он шел в ее сторону. Ирина замешкалась и стала что-то поспешно перекладывать на кухне, думая, куда деваться – в гостевую спальню бежать было уже глупо. Он остановился на пороге и молча наблюдал за ее суетой. Ирина чувствовала смятение и не знала, что делать, но не поворачивалась к нему.

– И долго ты будешь от меня бегать? – вдруг сказал он.

Ирина вздрогнула и не сразу повернулась к нему, лихорадочно обдумывая, что могло вызвать его недовольство. Потом все же обернулась.

Ларионов стоял, облокотившись о дверной косяк, и сверлил ее взглядом.

– Что вы, – скромно ответила она. – Я не бегаю.

– Бегаешь, как от прокаженного, – продолжал он. – Неужели я вызываю такую неприязнь?

Ирина опустила глаза, не в силах бороться со смущением и негодованием.

– Вовсе нет, – тихо отвечала она, раздраженная в глубине души его такими личными вопросами. – Я выполняю наряды, к чему вам мешать? Есть субординация, и она мне ясна, – решилась более резко сказать она.

Ларионов усмехнулся, прошел в кухню и сел за стол.

– Угости меня чаем, – попросил он. – Мне будет приятно.

Ирина принялась готовить чай, механически раскладывая перед ним на столе сладости из буфета. Он изучал ее исподлобья. Потом она налила ему чая и спросила:

– Еще что-нибудь желаете?

– Желаю, – ответил он коротко. – Присядь. Я хочу попить чай с тобой.

Ирина выглядела подавленной. Ее беспокоил этот разговор и вообще его странный настрой. Она присела, и он показал ей жестом налить и себе. Они сидели в тишине, пили чай, она – уставившись в чашку, он – на нее.

– Ты ничего не ешь, впрочем как всегда.

– Я ем пайки… – тихо ответила она, не желая ему грубить, но и противясь объяснениям.

– Неужели я так тебе противен? – вдруг спросил он.

Она вспыхнула. Ей было неуютно от его настойчивых расспросов и пристального взгляда.

– Говорю же – это не так.

– А как? – Он слегка подался вперед, и она невольно отшатнулась, хоть сидела от него на расстоянии. – С другими ты более приветливая и разговорчивая, – неожиданно заметил Ларионов после некоторого молчания.

Ирина вскинула на него взгляд, не понимая, как он мог знать. Ей казалось, он ничего не знал о том, как она жила последнее время на зоне, и вообще не замечал ее. Вряд ли его интересовал ее быт!

– Мы с вами по разные стороны, – наконец решительно сказала она.

Ларионов безрадостно улыбнулся.

– Наконец-то я слышу что-то большее, чем «Да» и «Нет, Григорий Александрович».

Он закурил. В Ирине нарастало раздражение.

– Вы просто ищете, к чему придраться, – вдруг быстро заговорила она. – Разве я плохо работаю? Что-то делаю не так? Вы скажите мне прямо. К чему все эти допросы?

Ларионов изучал ее лицо. Она смотрела на него теперь пристально, но слегка опустив голову, и от этого взгляд ее казался особенно пронзительным и строгим. Этот взгляд мимолетно что-то всколыхнул в нем, но он был слишком увлечен желанием вывести Ирину на разговор, которого он давно хотел.

– Я всегда говорю прямо, – сказал Ларионов, но он лукавил. Он сам не мог понять, чего хочет от нее. Он знал из своих источников, что Ирина была очень активна среди заключенных, но стоило ему оказаться у нее на пути, как она замыкалась и молчала. – Никто из моих заключенных так не нелюдим со мной, как ты. Отчего?

– Я не понимаю, что же вы желаете? – спросила она, теряя терпение. – При чем здесь моя нелюдимость? Это дело личное. Мы на зоне и не обязаны взаимодействовать с администрацией за рамками регламента. Наше дело – выполнять наряды. Вы целыми днями заняты; у вас здесь есть всё. Всем известно, что вы считаете нас «контрой». Такие, как я, не стоят вашего внимания…

– Ты ошибаешься. Я хотел бы знать, чего ты хочешь, в чем нуждаешься, – сказал он, словно пропуская мимо ушей ее раздражение и скрытые оскорбления, почувствовав, что она немного открылась для разговора.

– Какая забота, – язвительно заметила она. – У меня все есть, настолько, насколько это возможно на зоне.

– Я не говорю о еде, поскольку ты все равно ничего не ешь из рук убийц, – проронил он, и Ирина вспыхнула. – Возможно, у тебя есть какие-то неудовлетворенные потребности? Я готов выслушать.

Она смотрела на него внимательно.

– То, что я попрошу, вы вряд ли дадите…

– Что же это? – спросил он с интересом.

– Мне нужны бумага и карандаш, хотя бы один, – вдруг промолвила она.

Ларионов отпил чая, в глубине души удивленный ее просьбой.

– Для чего же?

– Я хочу записывать идеи, – робко сказала она. Заметив, что он слушает, она продолжила, немного оживившись: – Понимаете, у многих заключенных есть неплохие мысли по обустройству нашей жизни подручными средствами. Мы решили создать Комитет, в котором бы несколько заключенных собирали эти идеи и потом предлагали вам. Например, мы хотим отметить Новый год, а для этого понадобится план и кое-какие средства. Многие из нас никогда не трудились руками, но зато работали мозгами. От дела выиграют все!

Он наблюдал, как постепенно в ней разгоралась искра, как вдохновенно она стала объяснять ему свои планы и грядущую пользу. Ее интерес к жизни, которого еще не было месяц назад, почему-то радовал его. Ларионов понимал, что его она хотела использовать в своих целях, но даже это его сейчас не расстраивало. Разговор начал поворачивать совсем в другую от задуманной Ларионовым сторону и словно вытрезвлял его зашлифованный привычными плотскими алгоритмами разум. Он привык говорить с женщинами-зеками по делу либо использовать их для своих сиюминутных потребностей самца. И ему было странно сбиваться с Ириной на тему каких-то общественных затей, в то время как он просто решил покорить ее, прогнуть ее волю и утвердиться в роли ее хозяина. Эта мысль удивила его. Но он, сам не замечая, охотно пошел по предложенному ею пути, вспоминая и совет Федосьи по укрощению ученых барышень.

– А ты знаешь, что праздновать Новый год вам запрещено? – спросил Ларионов лукаво.

– Да! – поспешно ответила она. – Но мы не будем это называть Новым годом. Мы уже это обсуждали. Мы будем отмечать достижение норм в конце года.

– Я вижу, вы там стали вести активную жизнь, – заметил он с улыбкой. – И кто же еще в этом Комитете?

Она вдруг замкнулась.

– Этого я не могу сказать, – твердо сказала она.

– Почему же?

– Вы их запрете в ШИЗО.

Ларионов не мог скрыть улыбку.

– Если бы я хотел этого, давно бы разогнал вашу подпольную организацию, – заметил он.

– Вы знали? – удивилась искренне Ирина.

– Я все знаю, – ответил Ларионов, и Ирина заметила, как блестели его глаза.

– Так вы не против наших идей… в целом? – неуверенно спросила она, глядя на него с надеждой.

– В целом не против, – ответил он.

– Правда? – не могла поверить Ирина.

– Только я должен знать всегда и абсолютно все обо всех ваших планах и движениях, – добавил он. – Ты довольна?

– Очень, очень довольна! – Она впервые улыбнулась.

– Я рад, – тихо сказал он, и она почувствовала, как его рука накрыла ее руку, и он не убирал ее. – Ты не будешь больше бегать от меня?

Ирина была обескуражена этой внезапной лаской. Она покачала головой, но все же вынула свою руку из-под его ладони.

– Так сколько и чего ты от меня ждешь? – спросил он, вставая.

– Листов десять бумаги, три карандаша…

– Речь шла об одном, – заметил он с напускным недовольством.

Ирина наклонила голову и вдруг стала прелестна своей лучистой улыбкой.

– Проси вдвое больше, чтобы получить половину, – парировала она.

Она почувствовала, что в ней не было к нему неприязни, как прежде. Но она все еще не доверяла ему. Ведь он был начальником лагпункта, а она – заключенной. Об этом тут никто не забывал.

И Комитет заработал. В него вошли Ирина, Инесса Павловна, Лариса Ломакина и Клавка Сердючка. Клавка представляла интересы уголовников, что было очень важно для объединения этих противоборствующих сторон. Кроме того, у Клавки были смекалка и практические знания, которых не доставало большинству политзаключенных. До Нового года оставалось два месяца, и Комитет стал активно планировать свои действия.

В ИТЛ не разрешалось привлекать к общественной деятельности сидящих по пятьдесят восьмой статье. Но Ларионов объяснил Губиной, что Комитет будет заниматься культмассовой работой и только под ее непосредственным присмотром. Непременным условием существования Комитета было регулярное обсуждение всех предложений его членов с Ларионовым и Губиной.

Анисья и ее приближенные с презрением смотрели на работу Комитета. Но все больше заключенных втягивались в эту затею. Духовная жизнь и разговоры, которые вели женщины в Комитете, притягивали одичавших людей.

Комитет собирался три раза в неделю в кабинете Ларионова, и они подолгу обсуждали все вопросы. Поскольку Комитет был самообразованным органом, урки не возражали против вовлечения в него Клавки, так как это не считалось пособничеством администрации, а, наоборот, способом ее «прессовать». Роль Клавки сводилась к лоббированию практических вопросов. Лариса и Инесса Биссер искали компромиссы, а Ирина отвечала за общую стратегию.

Ларионов сам не заметил, как тоже втянулся в предприятие, хотя изначально согласился создать Комитет, чтобы приручить Ирину. Страсть, с которой эти люди относились к своему делу, вызывала в нем восхищение и неподдельный интерес. Обсуждения все чаще заканчивались задушевными разговорами и философствованиями, и Ларионов видел, что ничто не могло заглушить тягу людей к творчеству, к жизни, к реализации своих идей – даже голод, изоляция и смерти.

Когда они обсуждали, где проводить мероприятие, поначалу было решено ограничиться бараком. Но масштабы идей предполагали нечто большее.

– А если достроить актовый зал в клубе? – вдруг предложила Клавка. – А что? Снимем людей с делянки на неделю и такое там забубеним!

Ларионов приподнял брови.

– Клава, ты так скоро начальником лагеря станешь, – заметил он с улыбкой.

Все стыдливо засмеялись, но молчали, принимая шутку Ларионова за несогласие.

– А ведь она права, Григорий Александрович, – осмелилась сказать Ирина. – Нас на зоне много. Вместо того чтобы ночами туфту в столовой гнать, надо зал восстановить. И с делянки никого снимать не надо.

– И как я это объясню? – спросил Ларионов, втайне обескураженный тем, как скоро Ирина овладела местной терминологией и методами выживания.

– Да просто, Григорий Александрович! – оживилась Клавка. – У нас же на зоне предусмотрена политчасть. Вы с нами должны проводить политработу! А где ее проводить? Актовый зал заброшен. Гражданка Губина не выполняет свои обязанности…

– Ладно, Клава, ты не зарывайся, – сказал серьезно Ларионов, но глаза его поблескивали. – Я подумаю. Может, вы и правы. Посадил я вас на шею. А все начиналось с одного карандаша и листа бумаги. Впрочем, многие громкие дела именно с этого и начинались.

– Эх, Григорий Александрович! – Клавка спрыгнула со стола. – Да вы же – золотой мужик! Мы вас любим, да нас много, а вы – один!

Женщины стыдливо улыбались смелости Клавки. Ларионов заметил, что Ирина светилась радостью. После собрания засобирались в барак.

– Ирина, задержись, – вдруг сказал он.

– Вы позволите нам поднять актовый зал? – спросила она, оставшись.

– Ты хочешь этого?

– При чем тут я?! Ну что вы, ради бога, говорите банальные вещи! Ведь вы – не Губа! – ответила Ирина, не стараясь скрыть раздражение. – А разве вы этого не хотите? Посмотрите на Клаву. Раньше она только рассказывала про свои воровские уловки. А теперь целый день готовится, хочет петь. У нее голос хороший. А Инесса Павловна ей помогает. Разве вы не видите, как дело меняет людей?

Ларионов подошел к ней близко.

– Вижу, – сказал он вкрадчиво. – Я вижу, как заблестели твои глазки.

Ирина смутилась. Она не любила оставаться с ним наедине. Когда они были среди народа, Ирина чувствовала дистанцию и безопасность, но, оставаясь с Ларионовым вдвоем, не знала, что говорить и как держать себя, и замыкалась. И ее более всего возмущало и обижало то, что он вел себя так пошло в минуты обсуждения важных и сущностных вещей. Ее злило то, что он не может видеть в женщинах равных себе, уважать их и не вплетать каждый раз в их разговоры свои гнусные намеки.

– Все чураешься меня? – спросил он осторожно. – Никак не привыкнешь?

– Я все время у вас на виду, что же еще? – нетерпеливо сказала Ирина, не зная, что ответить. – Вы странный человек, – не выдержала она. – С вашими умом и способностями вы пускаетесь в эти ничтожные разговоры про ничтожные желания! – брякнула она и отшатнулась, ожидая оплеухи.

Ларионов приоткрыл рот, словно оторопев от ее слов, и вдруг опустил голову, интенсивно блуждая глазами по полу.

– Вы очень хотите этот актовый зал? – спросил он.

– Конечно.

– Он ваш, – сказал он сухо. – И вот еще что, – добавил он вдогонку, – не смей думать, что я один из этих болванов, что лапает вас на делянке! То, что мне действительно хочется, я присваиваю без сомнений. И тебе придется мириться с моими прихотями – говорить с тобой в любое время и так, как я того желаю!

Ирина выдохнула и бросилась вон из его избы в смятении. Чего он ждал от нее?! Хотел удовлетворить свои амбиции? Ведь он встречался с Анисьей, они были любовниками. А с ней он заигрывал из азарта, как кот с мышонком.

Эти мысли приносили ей боль. Ее оскорбляло его легковесное ко всему отношение, его пренебрежение женщинами, потребительство и безразличие к ее человеческим принципам. Он вроде бы ничего не предлагал ей, не трогал, но Ирина чувствовала, что он следит за ней, как хищник, готовый в любой момент шарахнуть лапой с когтями и притянуть к себе безвольную игрушку. И все это из праздного любопытства и желания подчинить ее. Как он ошибался в ней! И как горько, что он такой. И как гадко слышать от него эти противные слова в духе самодержца.

Ирина бежала через плац, и ярость на свое бессилие раздирала ее. Ей хотелось бить его лицо – бить, бить, бить! – до крови на губах, до слез в его наглых глазах, до боли в его холодной груди. Она испытывала напряжение всех своих мышц и кулаков, готовых сейчас физически терзать, ломать и громить все, попадающееся на пути.

Ирина, совершенно впав в аффект, с неведомой силой опрокинула огромную бочку у барака со страшным и диким рыком взбудораженного первобытного инстинкта. А потом колотила в ворота барака, пока оттуда не выскочила Балаян-Загурская и не втащила ее, опасливо озираясь, внутрь.

Вскоре после этого дня Федосья попросила Ирину протереть пыль с книг на полках в кабинете Ларионова. Книг было не так много, но она с интересом изучала его вкус. Она не обращала внимания на политическую литературу, но среди сакрального советского «хлама» было истинное сокровище. Она с любопытством подметила, что он читал Достоевского и Гоголя, нашла томики Блока, Чехова и фолианты Толстого. Поверх этих левитов Ирина увидела маленькую затертую книжку. Это был Тютчев. Она, помедлив, открыла томик, и, увидев написанное корявым почерком посвящение, захлопнула.

В этот момент в кабинет вошел Ларионов. Ирина поспешно вернула Тютчева на место и, поздоровавшись, стала быстро протирать пыль – слишком энергично, словно пытаясь скрыть следы преступления.

– Вы вся дрожите, – вдруг сказал он, сам удивившись, что назвал ее на вы, видимо, от неожиданности встретить ее в своем кабинете. – Что с тобой?

Ирина молчала и тряслась, не в силах поднять на него взгляд. Он поспешно подошел к ней и усадил на диван.

– Тебе что, нехорошо? – не мог понять Ларионов. – Я позову Сашу.

– Не надо! – вскрикнула она. – Дайте лучше коньяку, у вас он всегда под рукой.

Ларионов, улыбаясь ее непохожести на всех его знакомых женщин, поднес ей бокал, и она выпила его залпом, но уже не закашлялась.

– Еще!

– Так ты у меня опьянеешь, – засмеялся он и «освежил» ее бокал.

– Не волнуйтесь, на диване не засну, – иронично ответила она.

– А я и не волнуюсь, – сказал он мягко и присел рядом. – Я был бы рад этому. Я попросил Федосью приготовить чего-нибудь особенного. Поужинай сегодня со мной, я очень этого хочу. Нам есть о чем поговорить.

Ирина потягивала коньяк, возмущенная внутренне безапелляционностью его тона и его самоуверенностью. Он даже не предполагал, что она могла отказаться от его компании. Самонадеянность и безразличие Ларионова к ее принципам душили ее. Она недоумевала, почему он не осознавал унизительности своего поведения.

Ирина быстро допила и попросила еще, обдумывая свое положение. Ларионов налил немного добавки и сел совсем близко к ней. Он вдруг взял ее руку, и она заметила, что его руки тоже слегка дрожали.

– Тебе лучше?

Она сдержанно кивнула.

– Что все-таки стряслось? Ты что, увидела на полке мышь? – спросил он шутливо, чтобы отвлечь ее.

Ирина неожиданно затряслась от рыданий.

– Я не могу больше так! Я не могу больше выносить этого! За что мне послали это испытание?! За что?! – надрывалась она, уткнувшись в колени.

Ларионов растерялся. Он не знал, что ему делать. Ее отчаянные слезы были не просто досадой на жизнь в лагере. Он чувствовал, что она страдала от чего-то. Что-то в ней не могло примириться. Словно две личности сошлись в какой-то час и спорили в ней.

Он колебался и долго не мог дотронуться до нее. А потом все же обнял. Это было так странно – обнимать ее. Она была его заключенной, сосланной за измену Родине, но он чувствовал к ней необъяснимую тягу. Он хотел быть интересен ей. Он хотел, чтобы к нему она стремилась, а вместо этого получал только холод и презрение. В редкие моменты он видел ее улыбку, но улыбка эта относилась не к нему, а к тому, чем она занималась. Он чувствовал, что не понимает ее, что не знает ничего о ее мыслях. Но Ларионов также думал, что она не осознает, как он унижен в этих попытках сблизиться с ней. Ведь он мог одной рукой повалить ее на диван и сделать своею! Мог, но не допускал. Он чувствовал необъяснимую потребность испытать хоть каплю интереса и с ее стороны и чувствовал тупиковость любого принуждения этой женщины. И Ларионов сносил унижение, как он считал, своего мужского достоинства в попытках сблизиться с ней более гуманными путями.

– Ира, в самом деле, – шептал он, оглаживая ее по плечам и спине, – что с тобой происходит? Я бы хотел знать.

Она вдруг повернулась к нему.

– Зачем?! Зачем вам это?

Ларионов опешил.

– Я не знаю, – ответил он с досадой. – Я просто этого хочу.

– Вот именно, – резко сказала она, слегка заплетаясь языком из-за выпитого. – Вы привыкли, чтобы все вам подчинялись, удовлетворяли ваши прихоти! Но никогда, слышите, никогда вы не хотели увидеть в нас, во мне, человека! И в Анисье своей вы не видите! Она нужна вам для удовлетворения ваших потребностей. А что у нее есть душа, разве вам до этого есть дело? А она любит вас. Пусть так, как может, заключенная в своем ограниченном мирке, но любит!

Ларионов чувствовал, что в нем закипала ярость, как и в прошлый раз в бане. И снова он знал, что ярость эта была следствием того, что она говорила ему правду.

– Замолчи, – сказал он глухо.

– Я замолчу, замолчу, Григорий Александрович! Но мы оба знаем, что внутри вас голос не замолчит. Вы заглушаете его коньяком и развратом, но он все равно прорывается. Может, еще не все умерло там, внутри? Может, еще не все вы вытравили, что есть в вас благородного, светлого, человеческого!

Она выбежала на улицу и неслась в барак по морозу, забыв у Ларионова телогрейку. Остановившись на плацу, Ирина смотрела в небо. Хлопья снега падали ей на лицо. Она бесконечно устала от этой борьбы. Все кончено! Он теперь не позволит им ничего делать. Она подвела всех, провалила труд стольких недель. Он не простит ей то, что она наговорила.

Но разве она могла молчать? Она ведь знала, что в нем разрасталось зло. Как долго она еще сможет молчать, прежде чем вонзит ему в сердце кинжал совсем уже убийственной правды?

Ирина опустилась на колени. Куда она бежит? Зачем? Она понимала, что в ней самой разрасталось зло. Зло на него за все, что она выстрадала от мужчин и от тех, кто разрушил ее жизнь.

Но невозможно было просто все бросить теперь. Она должна была довести дело до конца. Там, в бараке, были ее друзья. Их радости, такие хрупкие ростки надежды, которые теперь могут быть снова разрушены из-за ее гордости, из-за ее собственных страданий. Она пожертвовала надеждой этих людей во имя того, чтобы разделить свои страдания с Ларионовым, который даже ничего не понимал о них.

Ирина поднялась с колен и повернула обратно к дому Ларионова. Она не могла поверить, что делает это. Он может выгнать ее, ударить, бросить в ШИЗО, но теперь уже было все равно. Она должна была попробовать исправить то, что испортила. Она зашла в дом. Было тихо. Ирина прошла к кабинету, там никого не было. Она увидела его в кухне, где был накрыт стол. Он стоял у печи и завороженно смотрел на огонь.

Ирина неуверенно вошла, ожидая всего, чего угодно, но не того, что произошло. Ларионов повернулся, услышав шаги. Он смотрел на нее подавленно, и в глазах его затаилась грусть.

– Ты пришла? – вдруг спросил он мягко. – Я думал, ты никогда больше не придешь ко мне.

Она стояла в оцепенении, мокрые волосы прилипли к лицу и шее. Она тряслась от холода и страха. Ларионов принес забытую в кабинете телогрейку и набросил на ее худенькие плечи.

– Ты совсем продрогла. Поди сюда.

Он взял ее за руку и подвел ближе к печи.

– Побудь со мной сегодня.

Ирина смотрела на него, и ей казалось, что он не в себе. Она окинула взглядом стол. Он был накрыт для двоих. Он даже не подразумевал, что она могла отказаться от ужина с ним теперь, когда от него зависели их планы.

– Зачем все это?

Он смотрел на нее долго и часто дышал, не решаясь заговорить.

– Ты не права, что я не знаю, зачем мне все это. – Он помедлил. – Ты нравишься мне.

Ирина подняла на него глаза.

– И давно вы это решили?

Ларионов немного колебался и волновался.

– Я знаю, что это звучит как безумие. Но я возжелал тебя, как только увидал, – глухо произнес он. – Я и сам не знаю отчего. Меня тянет к тебе, и сильно. Я нуждаюсь в тебе. Бог его знает, как до этого дошло…

Он не приближался к ней, но она видела, как его лихорадило.

– А как же Анисья? – спросила она нарочито спокойно, желая дойти до конца.

Ларионов раздосадованно выдохнул.

– Анисья тут ни при чем. Не нужна мне она, не нужна. Мне нужна ты. Весь день я думаю о тебе… Я уже не мальчик, чтобы бегать за тобой по зоне и вымаливать ласку. Скажи, что мне сделать, чтобы получить твою благосклонность. Я все сделаю! Не бойся меня. Я не кусаюсь… Может, тебе станет хорошо… Свыкнешься и захочешь…

Ирина рассматривала его. Ларионов чувствовал, как в нем закипало нетерпение. Она нравилась ему именно такой – странной, измотанной, грустной, одинокой. Ее гордость и упрямство вызывали в нем уважение, и в нем нарастало желание обладать ею. Ему действительно хотелось нравиться ей.

– Вы хотите сделать меня своей второй любовницей? – заговорила она тихо, чеканя слова.

Ларионов не выдержал, подошел к ней и взял ее за плечи.

– Ириша, посмотри на меня, – сказал он. – По-твоему, я совершенно конченый человек?.. Ты будешь единственной. Разве это не ясно?

– Пока не найдется замена, как Анисье? – спокойно вымолвила она.

Желваки у него задвигались, он сверлил ее взглядом.

– Зачем ты пришла?

– Вы позволите нам довести наш план до конца? – спросила она ровным голосом.

Ларионов резко развернулся и, схватив со стола бутылку с коньяком, со всей силы швырнул ее о печную полку. Она разлетелась вдребезги. Ирина вздрогнула.

– За что ты так со мной?! – взорвался он. – Нет, ты не за этим пришла. Ты пришла, чтобы унизить меня! Ты пришла, чтобы еще раз указать мне на мое место – вертухая, разве не так?! Ведь именно таким ты меня видишь.

Ирина закрыла лицо руками. Он подошел к ней и отнял силой ее руки от лица.

– Не надо закрываться, не трону я тебя, – сказал он, почти прижимая ее к себе. Но что-то останавливало его от грубости, которая в нем нарастала от нетерпения и отчаяния. – Все это время ты издеваешься надо мной. Ты хочешь заставить меня страдать. Так знай, если тебе это доставит радость, я страдаю. Я страдаю всю жизнь! Всю жизнь я не знаю, кто я и зачем я пришел в этот мир. Я потерял все – родителей, любовь, веру – все…

Она бросила на него быстрый взгляд, и он заметил, как в глазах ее что-то вспыхнуло.

– Разве вы не могли сохранить?..

– Как?! Если я идиот. Я ничего не мог сохранить тогда. И вот я повстречал тебя на свою беду. Я думал, что все кончено со мной. Но тут появилась ты, и я почувствовал то, о чем забыл уже. Но я недостаточно хорош для тебя, – сказал он с горечью и яростью. – Я недостаточно страдал, чтобы быть для тебя привлекательным. Я – палач, и со мной делить постель хуже, чем с уркой, не так?

– Прекратите! – вскричала Ирина.

– Но ведь так. Я не нравлюсь тебе и никогда не понравлюсь. Если бы я гнил в бараке, у меня был бы шанс. Но я – начальник лагеря. Со мной всегда будут спать только воровки и проститутки.

– Вы не в себе!

– Да, я не в себе. И давно. Я болен женщиной, которая меня унижает.

– Это лишь ваша прихоть! Вы делаете это от скуки, от тоски. Вы хотите позабавиться. Это просто животное желание. Вы не можете любить!

– Что ты знаешь обо мне? И что, по-твоему, любовь? – сказал он устало.

– Я почти ничего о вас не знаю, вы правы. Но я знаю, что любовь – это когда ты отодвигаешь ничтожные прихоти во имя радости другого человека.

– А разве я не показываю интерес к твоим делам и жизни? – спросил он с усмешкой. – Я потакаю всем твоим желаниям.

– Нет, нет, все не то, – быстро говорила она. – Вы не любите никого. Для вас все вокруг чужие и далекие.

Ларионов отвернулся и смотрел на огонь в печи.

– Что же я должен сделать?

Ирина покачала головой.

– Это должно прийти само. Только тогда оно будет иметь ценность для вас.

– С меня хватит, – сказал он уныло. – Ты отказала мне, и больше я тебя не потревожу. Мне не нужна женщина, которая меня не желает… Я не стану противиться вашим затеям, потому что считаю их нужными. Постель тут ни при чем.

Ирина посмотрела на него с уважением. Он и сам не знал, что именно этого она так долго ждала от него. Она ждала его решений, его принципов. Он только что сделал то, что и было его приближением к людям. И он не знал, что ей самой было страшно оттого, что он тоже стал ей небезразличен.

– Это меня устраивает, – сказал она насмешливо, скрывая трепет. – В конце концов, вы ничего не потеряли. У вас есть самая красивая и желанная женщина на зоне, и она ваша. Это должно вас утешить.

Ларионов метнул на нее взгляд, полный ярости. Чего она хотела теперь? Унизила его и насмехается? Она невыносима!

Ирина подняла упавшую на пол телогрейку и ушла.

Анисья ждала свидания, но Федосья ее к Ларионову не позвала.

– Федосья, ты за мной? – спросила она, когда та пришла в барак.

– Не велели, Анисьюшка, – сказала Федосья и мельком посмотрела на Ирину. – Работы много, поди.

Анисья давно стала замечать, что Ларионов изменился. Если раньше она видела в нем безразличие и отрешенность, теперь она чувствовала в нем какую-то борьбу. Сначала ей не хотелось связывать это с появлением в лагпункте Александровой, но работа Комитета и подготовка к празднику, которые он внезапно поддержал, стали укреплять ее предчувствие беды. Она видела, что в отношениях их возникла трещина. И не то чтобы он ей говорил что-то обидное, грубил или прогонял от себя. Наверное, так ей было бы даже понятнее. Но Ларионов становился все более отчужденным. Да и близость случалась все реже. В моменты уединения он стал вовсе скуп на ласки, и Анисья видела, что он бесконечно думал о чем-то, и порой на лице его стремительно сменялись чувства – то он казался раздосадованным и грустным, то взволнованным и радостным. В постели он был где и с кем угодно, только не с ней…

Она упрашивала его запретить работу Комитета, говорила, что это может плохо для всех кончиться, но Ларионов только отмахивался от Анисьи и не хотел даже говорить с ней об этих делах.

В тот вечер, когда Ирина вернулась в возбужденном состоянии от Ларионова и тот не позвал Анисью, она поняла, что необходимо было что-то предпринимать – женская интуиция была важнее фактов, и интуиция Анисьи подсказывала ей, что Ларионов под видом дел Комитета давно уже ухаживает за Александровой и именно от этого так охладел к ней. Анисья не могла предположить в силу своей ограниченности, что в Ларионове противоборствовали заблуждения и надежда, но безошибочно ее инстинкт угадал связь его состояния с появлением в его жизни вдохновения, что для Анисьи означало лишь появление соперницы. Так как она могла выходить из барака без разрешения, Анисья направилась к Грязлову: ей казалось, что в его лице она может найти правильного союзника.

Грязлов жил в небольшом срубе за столовой, где по разным комнатам разместились еще несколько сотрудников зоны и Губина – подобие общежития для старшего состава. Он сидел за грязным столом и засаленными пальцами перебирал карты. С ним играл Касымов. В комнате было сильно накурено.

Грязлов был невысокого роста, худощавый и сутулый. Он смотрел на людей прищуренными глазами, и губы его были всегда как-то напряженно поджаты, что придавало его лицу брезгливое, недовольное и безжизненное выражение.

Анисья презирала Грязлова, но ревность и страх окончательно потерять Ларионова толкнули ее на этот отчаянный шаг – обратиться к нему за помощью. Она знала, что если об этом узнает Ларионов, он навсегда откажется от нее, но рискнула.

Когда она пришла, Грязлов удивился, хоть и не подал виду, но сразу отправил Касымова прочь. Он приподнял бровь, и лицо его от этого стало еще более резким и злым.

– Чем обязан? – спросил он ехидно, указывая на стул.

Анисья с отвращением окинула взглядом жилище Грязлова.

– Есть дело, – коротко сказала она и присела на край стула, словно боясь испачкаться о его мебель. – Я хочу поговорить о Комитете.

Грязлов неприятно улыбнулся и подался вперед.

– Выпьешь?

Анисья взяла стакан не оттого, что хотела выпить, но ей было нужно расположить Грязлова. Она выпила немного водки, оставив на стакане след от алой помады, а Грязлов смотрел на нее, раздумывая, что на самом деле привело к нему любовницу начальника. Он прекрасно понимал, что Анисья была далека от работы Комитета и что ее ничего, как и его, кроме собственных благ, не волновало.

– Так что там с Комитетом? – спросил он лениво.

Анисья сняла с головы шаль.

– Комитет работает для проведения какого-то праздника. Так они всем говорят. И голову запудрили Григорию Александровичу. Но многие считают, что они под этим прикрытием ведут антисоветскую пропаганду, – говорила Анисья, не стесняясь шаблонов.

– А тебе-то что? Ларионов и Губина в курсе – твое дело маленькое, – с усмешкой сказал Грязлов. – Или он вместо того, чтобы тебе под юбку лезть, слишком активно занялся работой этого Комитета?

Анисья выпрямилась. Она не была слишком умна, чтобы вести такие разговоры на дипломатическом уровне, и недовольство сразу проступило на ее лице.

– Во всем виновата Александрова! Это она придумала Комитет, она отравляет нам жизнь. Все забыли про нормы, все хотят участвовать в делах Комитета!

– А что, начальство стало спать с Александровой? – напрямую спросил Грязлов, неприятно перебирая пальцами, похожими на паучьи лапы.

Анисья не выдержала и расплакалась.

– Нет. Но мне кажется, он ее обхаживает, – прошептала она сквозь слезы. – Помогите, закройте Комитет…

– А при чем тут этот Комитет? – спросил Грязлов, но в глазах его появилось что-то неприятное, словно Анисья подкормила в нем какого-то свирепого зверя. Не об Александровой были теперь его мысли, он стал думать о чем-то еще.

Анисья замялась. Она открылась перед Грязловым и не знала, что из этого должно теперь следовать. Она боялась Грязлова, потому что считала его психопатом. Но еще больше она боялась, что Грязлов доложит Ларионову об этом разговоре, и заплакала сильнее.

– Хватит, – сказал Грязлов холодно. – Я подумаю. Иди.

Глава 11

Ларионов в тот вечер, оставшись один, чувствовал, что ему стало очень плохо. Какая-то необъяснимая тяжесть лежала у него на сердце от всех тех слов, что ему наговорила Ирина. Он то думал про ее строгое лицо и надрывность, с которой она плакала в его комнате, и Ларионову казалось, что он увидел ее обнаженную душу, и ему становилось горько оттого, сколько боли было заключено в этой молодой женщине; то думал о ее словах про убийц и каждый раз вскакивал и ходил по комнате, ощущая дрожь от осознания бессилия перед сложившейся ситуацией; то думал о ее презрении из-за домогательств к ней и его отношений с Анисьей, и ему представлялось лицо любовницы – красивое, наглое, пьяное, с желанием к нему, и еще большая дрожь охватывала его. Он понимал теперь, что чувствовали обычно самоубийцы накануне. Безысходность своего положения и положения всех этих людей казалась ему в тот момент настолько непреодолимой, что он не мог ни за что зацепиться: словно твердой почвы не стало вовсе. Ничто не может вызвать в мужчине большей ярости, чем бессилие.

Ирина своей правдой и бесстрашием будто снимала с него старую кожу, и он чувствовал почти физическую боль от этого освобождения. Не так Ларионов думал, он будет жить, когда сражался за революцию, – не морить людей в Сибири голодом он хотел, не с Анисьей разделять постель, не в глуши лагпункта спиваться от понимания этого своего бессилия и несправедливости, которая с ними приключилась.

В нем то закипала ярость на Ирину за отпор, который она ему давала, и унижение, которому его подвергала, то возникало сострадание к ее мукам в лагере. Ему казалось, что она, как никто другой, чувствовала страдания от одного того, что была заключена на зоне. В Ирине он видел внутренние силы и свободу, которые она не умела скрывать, и это могло стоить ей жизни, будь рядом не он, а кто-то другой – такой как Грязлов. Но даже теперь, после того как она окончательно дала ему понять, что никогда не соприкоснется с ним, он испытывал к ней еще бо́льшую нежность и тягу.

Ирина своим упорством в отвоевывании человеческой территории вопреки отчаянию, порождала в Ларионове надежду. Он сам не знал, в чем была его надежда, но надежда – не предмет, а состояние; и это состояние стало укрепляться в нем через отчаяние. Он видел в Ирине родство, но ее душа была обнажена перед этим миром, ее душа говорила всем о своих боли, мечтах, страданиях, вере, а его душа была замурована и спрятана от всех и от него самого. Он боялся столкновения со своей душой потому, что человек, столкнувшись с ней, не сможет больше жить в притворстве. Самое сложное решение для любого человека – принять сторону своей совести и остаться на этой стороне. Осознание собственной жизни оказалось крайне болезненным процессом.

Ларионов стал чувствовать беспокойство, которое он уже однажды испытал, когда встретился с Верой и ее семьей. Тогда он вдруг увидел, что теперь решалась его судьба; и после он жалел много лет, что его непреклонная гордость, горячность и страх обнажить до конца свою душу развели его со счастливой судьбой. Так и теперь Ларионов видел, что происходило что-то важное с ним, и он стоял снова близко к главному решению в своей жизни. Он стал понимать, как далеко отбросил его жребий от возможности дотронуться до счастья. Он пытался найти равновесие в отчуждении, отрицании, пьянстве и забытьи. Но это словно была вода, от которой невозможно оттолкнуться. Однако и в надрывном вскрытии боли собственной души, казалось, не было возможно никакое равновесие. И все же, чем более Ларионов позволял боли вытекать из его ран, тем свободнее он становился день ото дня.

Ирина отказала ему в близости, и этот отказ не был связан лишь с близостью физической. Она не хотела соприкасаться с его миром – он был противен ей, Ирина им брезговала и не хотела принять. Это осознание своего статуса и порождало в нем боль. Ларионов отдавал себе отчет, что в его власти было взять ее силой, но он знал, что мог принудить Ирину к сожительству, но не мог заставить ее принять его.

Поначалу ему казалось, что Ирина права, обвиняя его в азарте. Она считала, что он желает ее только оттого, что не может подчинить. Но теперь он думал иначе. Лежа на своей постели в одежде и не в силах заснуть, Ларионов все яснее стал осознавать, что не знает, отчего он желает ее, и более того, чувствовал, что желание его было не в том, чтобы испробовать ее тело. Ему действительно хотелось нравиться ей, хотелось видеть ее желание, он хотел стать предметом ее нежности и гордости, быть нужным ей. Ларионов боялся сказать себе, что хотел, чтобы она полюбила его. Но именно так и было. Он желал, чтобы Ирина была в него влюблена, ему хотелось познать, каково это – быть любимым избранной женщиной. Ларионов словно пытался оживить давно мертвый образ несостоявшегося счастья с Верой, которая была тоже избрана им. И думал с усмешкой, что, видно, не дается ему удача быть любимым избранными им женщинами. Видно, жестокая поговорка про сверчка и шесток именно об этом и о нем.

Ларионов не знал, как это случилось, но уже глубокой ночью он думал об Ирине иначе, чем после того, как она ушла от него накануне. Вместо уязвления он стал испытывать еще более сильное притяжение. Он знал, что не сможет стерпеть больше ее отказа, но куда было деваться от желания видеть ее, ощущать ее присутствие и слышать, как она говорила – пусть не с ним, но хоть возле него. Он чувствовал, как начал зарождаться в нем интерес не только к Ирине, но и ко всем ее друзьям и общему делу, ради которого они шли на риски. Он увидел, что в этой мутной жидкости его жизни оттолкнуться можно было только от дела. Дело было почвой.

На следующий день Ларионов приказал Федосье собрать Комитет. Он никогда прежде сам не приглашал Комитет, и когда Федосья пришла в барак, женщин охватила тревога, а больше всех – Ирину. Она мгновенно сникла в предвкушении неприятного разговора и еще более оттого, что он не сдержал обещание. Ирина понимала, что такой непредвиденный созыв мог означать только его нежелание больше поддерживать их работу.

Варвара сердито смотрела на Ирину.

– Ну что, – сказала она строго, – неужто так он тебе не люб, что столько делали-делали, а теперь все развалится?

– Вы не смеете судить! – не выдержала Ирина. – Вы ничего не знаете о нас… обо мне…

– А что он – мужик плохой? Да вы послушайте, что про другие лагеря народ толкует! Там одни наказания да издевательства, народ мрет от голодных болезней – каждый день мешки выкидывают за забор. А он всего-то ничего – хотел за бабью грудь подержаться. Все же он – начальник. А ты нос воротишь, словно он последний вертухай!

Ирина не выдержала и рухнула на свою вагонку, чтобы не наговорить Варваре грубостей. Что знала Варвара о ней и Ларионове? Как могла говорить она все эти глупости и пошлости об отношениях двух людей? Разве понимала она ее мучения от этой связи, возникшей между ней и Ларионовым? И что могла знать Варвара о том, как она винила себя за то, что из-за ее гордости теперь пострадает общее дело?

– Прекратите, – спокойно сказала Инесса Павловна, – Ирина ни в чем не виновата. Вы совершенно не знаете, зачем нас зовут.

Федосья переминалась с ноги на ногу, как старый усталый слон, не зная, что и говорить.

– А почему? – вдруг громко сказала Анисья. – Пусть все знают, что происходит!

Она слезла с вагонки и медленно прошла в начало барака, где все собрались.

– О чем ты поешь? – крикнула ей сверху недовольно Клавка.

– Девочки, – прошептала Лариса Ломакина. – Это дурно закончится. Лучше прекратить…

– А ты у нее спроси сама, – надменно ответила Анисья, облокотившись о вагонку. – Что вчера было.

– Вы ничего не понимаете, – строго ответила Ирина. – Это не ваше дело.

– А чье это дело, когда к моему мужику в постель лезут?! – выкрикнула Анисья, и лицо ее стало страшным: красоты не осталось, а виден был теперь только звериный оскал.

– Вы глупы, – спокойно сказала Ирина, распрямив плечи. – Он мне не нужен, и никогда не будет нужен.

Ирина поднялась и отвернулась от Анисьи, готовая уже идти за Федосьей, как Анисья одернула ее за плечо.

– Врешь! Все знают, что ты была с ним вчера! – закричала она.

Ирина резко откинула ее руку, но Анисья уже схватила Ирину за телогрейку и повалила на пол. Женщины закричали – кто-то пытался их разнять, кто-то с удовольствием наблюдал за схваткой, радостные, что их скуку развлекали, а кто-то кричал:

– Начальство зови! Тетя Аня, сюда!

Балаян-Загурская пыталась ухватить за шиворот Анисью, чтобы оттащить от Ирины, но Анисья и Ирина оказались достаточно сильными и так крепко сцепились, что даже Балаян-Загурская отпрянула и звала вохру.

Федосья бросилась за Ларионовым, и уже через несколько минут они с Касымовым влетели в барак. Касымов оттащил Анисью, а Ларионов поднял с пола Ирину – обе были растрепанные. На щеке Ирины виднелась ссадина, и Ларионов чуть было не дотронулся до ее лица в порыве. Анисья визжала какое-то время, вырываясь, но потом стихла и тяжело дышала и рыдала. Женщины ждали, что сделает Ларионов.

Ларионов – бледный и суровый – смотрел на Ирину, а она не могла поднять на него глаза.

– Цела? – спросил он тихо.

Она не сразу поняла, что он обращался к ней, и молчала.

– Да что же это такое, Гришенька?! – запричитала Анисья.

– Уймись, – резко бросил он, побагровев от того, как она назвала его при всех. – Касымов, Фролову в изолятор на трое суток. Александрова, Сердючка, Биссер и Ломакина – ко мне.

– Гриша! – закричала Анисья, срывая голос. – Да как же это?!

Касымов уже волок Анисью из барака в ШИЗО, а женщины испуганно расступались, перешептываясь. Ирина почувствовала вдруг жалость к Анисье. Анисья любила Ларионова, и Ирина не могла поверить, что он мог так жестоко обойтись с женщиной, с которой делил постель, в сущности, из-за нее – из-за своей глупой мужской прихоти получить любой ценой новую игрушку.

Ирина сторонилась Анисьи последнее время и даже избегала самих мыслей о ней. Она была честна с Анисьей, но внимание майора становились столь заметными всем на зоне, что было невозможно убеждать каждого в отсутствии между ней и Ларионовым связи. И самое неприятное для Ирины было в абсурдности положения: физической связи не было, но появилась связь незримая. И Ирина страшилась признаться себе в том, что связь эта была, увы, обоюдная.

Ларионов развернулся и пошел к выходу, не обращая внимания на причитания Анисьи. Ирина, оттолкнув Федосью, ринулась за ним и вцепилась в рукав его гимнастерки, не в силах видеть, как на ее глазах Касымов волок Анисью по снегу, а та все вырывалась и звала Ларионова.

– Вы даже не разобрались и бросили ее в ШИЗО! – не выдержала она. – Анисья не сделала ничего ужасного!

Ларионов резко остановился и окинул Ирину суровым взглядом.

– Я жду вас у себя через минуту, или все сядете в ШИЗО с этой истеричкой, – сказал он сухо и ушел в свою избу.

– Ладно, – пробурчала Федосья, выбежавшая следом за ними. – Собирайтесь и – к начальству. Вот беда…

Шли они, ожидая теперь уже не только отказа в проведении праздника, но и наказания для всех. С момента прибытия их в лагерь это был второй самый неприятный для них день. Ирина теперь знала только одно, что она должна взять всю вину на себя. Не разозли она Ларионова своим упрямством и оскорблениями, ничего этого бы не было. Она чувствовала еще и стыд за то, что все в бараке думали теперь, что он заменил ею Анисью. Как теперь она будет смотреть ему в глаза, когда все знали о том, что он предложил ей стать его любовницей? А Сердючка? Она так хотела петь на празднике, стремилась быть красивой и нужной для всех, а теперь все было перечеркнуто этой пошлой склокой.

Перед тем как они вошли в избу, Ирина вдруг остановилась.

– Послушайте, – сказала она тихо, – я, видимо, все испортила. Простите меня. Но теперь вы должны знать, что я бы хотела сделать все, чтобы наш праздник состоялся. Это теперь – самое важное.

Глаза ее болезненно блестели. Инесса Павловна поспешно взяла Ирину за руку.

– Ты ни в чем не виновата, – сказала она ласково, – правда, девчата?

Клавка хмуро смотрела на Ирину исподлобья.

– По правде сказать – стерва она, Анисья. А Ларионов просто измотался как мужик. Черт с вами! Ирка, я тебя не виню. Но дура ты стоеросовая, это факт! Держимся вместе, а там – будь что будет!

Они вошли в избу, и Федосья (сама напуганная ситуацией) осторожно постучала в дверь к Ларионову.

– Вот, привела, – заискивающе начала она.

– Войдите, – сказал Ларионов холодно.

Ларионов сидел за столом, перед ним лежал открытый томик Тютчева. Ирина смотрела на томик и не могла взглянуть на Ларионова. Она чувствовала, что слабеет от волнения, и кусала губы. На щеке ее была ссадина и грязные разводы, волосы взъерошены после драки.

Ларионов смерил ее быстрым взглядом и встал, засунув руки в карманы галифе.

– Я позвал вас, чтобы поговорить о празднике, – начал он. – Но я вынужден прежде поговорить о дисциплине в вашем бараке.

Женщины стояли, потупив взор, но по тону его голоса Клавка вдруг почувствовала, что Ларионов не был зол на них. Напротив, ей казалось, что он был раздосадован. Она не могла поверить, что начальник лагпункта был готов беседовать с ними, заключенными, о дисциплине вместо того, чтобы бросить всех в ШИЗО и морить голодом.

– Я не хотел бы применять более строгие меры пресечения этого хулиганства, но в следующий раз вынужден буду отправить в ШИЗО всю вашу веселую компанию, – говорил он спокойно.

Ирина вскинула на него глаза.

– Вы должны знать, что во всем виновата лишь я! – быстро заговорила она.

– Я это знаю, – ответил он спокойно, и она почувствовала, что вспыхнула от стыда, вспоминая их вчерашний разговор и его признания.

– Тогда прошу вас наказать по всей строгости лишь меня, – продолжала она, а Ларионов смотрел на нее измученными глазами.

– Ты можешь хоть минуту помолчать? – не выдержал он, но в голосе его просквозила ласка.

Клавка оживилась, чувствуя все увереннее, что Ларионов вовсе и не собирался наказывать не только Александрову и их всех, но, наоборот, хотел говорить с ними о другом.

– Если вам ясен мой приказ, я хотел бы все же поговорить о празднике, – сказал он, и, стараясь опередить Ирину, быстро добавил: – Я хотел предложить привлечь специалистов, которые смогут помочь хорошо сделать актовый зал.

Женщины наконец подняли на него глаза. Ларионов смутился и прошелся по комнате.

– У нас есть инженер-строитель, Скобцев Михаил, сидит по… пятьдесят восьмой, – говорил он, запинаясь. – Я хочу, чтобы вы с ним решили, как грамотно и быстро организовать процессы…

– Так неужто будет?.. – выдохнула Федосья.

Ларионов замешкался, чувствуя неловкость перед женщинами, которые знали теперь, чего он хотел от Ирины, как и об ее отказе.

– Так это отлично! – воскликнула Клавка. – Вот, Григорий Александрович, мировой вы наш начальник! Так мы такой зал состряпаем, вы потом оттуда выходить не захотите.

Невольно все улыбнулись, и Ларионов тоже. Он посмотрел на Ирину и заметил ее растерянность, она не ожидала такого исхода. Ларионов взял лист бумаги, и женщины тут же окружили стол. Потом привели Скобцева – невзрачного, с квадратным носом, на кончике с зарубкой бобыля, – и тот стал давать дельные советы. Кузьмич говорил свое про лесоповал, чтобы обеспечить лес для реконструкции, женщины щебетали восторженно о благоустройстве. Надо было все успеть сделать за несколько недель.

Ларионов неуклюже и смущенно приказал Федосье всех угостить чаем. Та радостно носилась между комнатами, быстро собрала скромный стол в кухне, и заседание перенеслось из кабинета Ларионова туда. Заключенные с удовольствием пили чай и ели то, что собрала второпях Федосья. Инесса Павловна чувствовала, как ей хотелось плакать от благодарности к Ларионову за его доброту. Все вдруг стали счастливы, и воцарилась веселая и радушная атмосфера. Ларионову нравилось слушать, с какой искренней вовлеченностью эти люди обсуждали строительство на зоне, как они шутили, вспоминая прошлую жизнь. Эти разговоры были ему ближе и приятнее, чем пошлые и однообразные беседы с военными, Тумановым и другими энкавэдэшниками.

Но Ирина была грустна. Она думала об Анисье и о том, как жестоко было ее закрыть в изолятор. Она стояла у огня и не могла участвовать в обсуждении планов реконструкции.

Ларионов оставил своих «гостей поневоле» и подошел к ней. Он оглядывал ссадину на ее лице и чувствовал себя неуклюже.

– Не больно тебе? Я позову Сашу, – сказал он вкрадчиво.

– Нет, нет, это лишнее… – Ирина вздрогнула.

Ларионов переминался с ноги на ногу.

– Ты хоть рада? – спросил он тихо.

Ирина потерла лицо руками.

– Как вы могли так с ней поступить? – резко, но спокойно прошептала она.

– Ну что ты в самом деле? – Ларионов нетерпеливо пожал плечами. – Неужели я снова огорчил тебя?

– Огорчили? Вы отправили в ШИЗО женщину, вашу женщину! – без жалости и милосердия…

– Ира, – прошептал он, заметив, как на них стали коситься люди, – перестань, прошу тебя. Она напала на тебя.

– И что же? Изолятор для всех?

– Да, – промолвил он. – Там могут быть все, раз даже ты там была. Палачи безжалостны.

Ирина вспыхнула, а Ларионов смотрел на нее сверху вниз, не скрывая свою привязанность, как и знание того, как он ей противен, как и горечь от этого.

– Я никогда не смогу вас понять, – сказала она, чтобы скрыть свое смущение: ей было больно признать, что он был интересен ей.

– Я знаю, – спокойно ответил Ларионов. – Неужели ты думаешь, что я настолько жалок, что не понял, как ты презираешь меня? И что я всегда для тебя буду худшим из всех падших людей этого лагеря? Не говори мне этого больше, Ириша. Я уже сам знаю все о себе. И все, что ты говорила обо мне, так и есть. Я – падший человек и таковым всегда буду для тебя и, самое страшное, для себя самого.

Ирина слушала его, едва дыша. Покой в его голосе был обреченностью. Все презрение к нему, отторжение его вдруг стерлись, и остались только жалость к этому одинокому человеку, который вдруг говорил ей такие страшные слова о себе. Она потерянно смотрела на огонь в печи, а он смотрел на нее. Он так хотел умыть ее лицо, в грязных разводах и кровоподтеках. Как бы он желал дотронуться до ее лица, и сам не зная отчего.

Ирина чувствовала, что была готова заплакать от сострадания. И просто молчала – напряженно, тяжело дышала. Ларионов видел ее волнение и чувствовал, как в груди его сжимается что-то от боли. Неужели она не понимала, что он не собирался ее обижать? Неужели ждала от него жестокости?

– Ира, – сказал он, – поди умойся, у тебя все личико измазано. И кровь запеклась. Я все же позову Сашу, чтобы хоть йодом тебе обработала ранку.

Ирина посмотрела на него, думая, как все это было ужасно и как они оба были несчастны теперь, и поспешно ушла умываться. А он раздосадованно смотрел ей вслед.

Там у рукомойника она долго стояла, рассматривая свое отражение в зеркале. Как все могло так сложиться? Как могла так обходиться с ней жизнь? Но весь ужас был в том для нее, что он нравился ей. И именно оттого, что Ирина это понимала, она должна была держаться от него подальше. Все и так слишком далеко зашло.

К ней приковыляла Федосья.

– Дитятко, – начала она напевно и нежно, – вот тебе полотенчико свежее.

Ирина вытерла лицо и смотрела опустошенными глазами на Федосью.

– Ну, что ты сумасбродствуешь? Уж весь лагерь видит, что мужик сохнет, а ты так…

– Оставь меня в покое, – устало промолвила Ирина.

– Ну, неужто так не мил тебе он? Неужто так воротит?

Ирина смотрела на Федосью усталыми глазами.

– Ни от кого я не хочу так бежать прочь, как от него, – тихо сказала она.

Ирина говорила это, а по щекам ее уже прокладывали бороздки слезы. Федосья прикрыла рот рукой.

– Батюшка, милостивый, горе прямо. Да как же так приключилось? Так ведь человек-то он неплохой даже, и хорош собой как…

– Я не желаю больше об этом говорить. Он – начальник лагпункта, а я – заключенная. Для меня это будет неизменно.

Федосья замялась. Она чувствовала неладное во всем этом, но Ирина была так холодна и решительна, что Федосья только мотала непрерывно головой.

– Ой, беда, да и только…

* * *

С момента, как Ларионов решил провести реконструкцию актового зала, работа Комитета приобрела совершенно иные масштабы. Ларионов приказал Губиной выделить стол и письменные принадлежности для Комитета в здании политчасти и библиотеки. В члены Комитета теперь добавились Скобцев и Файгельман: оба занимались строительно-монтажными работами. Был разработан краткий Устав Комитета, утвержденный Ларионовым. В Уставе было прописано много необходимых формулировок, которые могли понадобиться в случае проявления к его деятельности интереса со стороны НКВД. Цель Комитета была, следовательно, сформулирована как «усиление агитационной работы среди заключенных по внедрению в культурную жизнь принципов социализма и коммунизма», тогда как на практике цель его была создать деятельность для тупеющих и угнетенных заключенных, необходимую для духовного развития людей, оказавшихся в полной изоляции от общества и нормальной жизни.

Клавка проявляла самый высокий интерес к работе Комитета. Она причисляла свою воровскую деятельность к торговой сфере и теперь чувствовала, что в ней рождается общественно-культурный активист. Она исправно брала уроки пения у Инессы Биссер, для чего был привлечен Кузьмич с баяном, и успевала при этом участвовать во всей мыслительной работе Комитета, что очень раздражало Варвару-бригадиршу, которая жаловалась Ларионову на невыполнение ее бригадой нормы, после чего Ларионов временно освободил «Клавдию Сердючко от выполнения работ на лесоповале». Клавка очень гордилась этим. Впервые ее освободили от работ на делянке не из-за хитрости и симуляции, а из-за ее важности и нужности. Авторитет ее среди уголовников вырос сразу же.

Однако Клавка стала жаловаться Ирине на то, что в Комитете она одна представляет интересы уголовников против пяти, представлявших интересы «контриков». Несмотря на то что Лариса убеждала Клавку в том, что интересы они преследуют общие, Клавка чувствовала в этом какой-то подвох со свойственной криминальному миру бдительностью. На очередном заседании Комитета Клавка внесла предложение включить в Комитет еще пять уголовников – двух мужчин и трех женщин. Ирина заметила беспокойство Ларионова, но она соглашалась, что Клавка по-своему права.

– Мы, граждане начальники и контрреволюционеры, – говорила на заседании важно Клавка, поворачиваясь в разные стороны, как будто перед ней сидела тысячная аудитория, – в Уставе записали, что преследуем цели социализма и коммунизма. А ведь главная цель для всех нас – достигнуть равенства, так? Так вот, Клавка Сердючка просит вас обеспечить, так сказать, квоту для граждан уголовничков.

Ирина видела, как лукаво поблескивали глаза Ларионова, когда он слушал речь Клавки. Лариса Ломакина подняла руку.

– Говори, Лариса, – попросила Инесса Биссер, председательствующая на заседании.

– Ты, Клава, несомненно, права в целом, но тогда Комитет станет слишком большим. Поэтому я даю самоотвод, – сказала Лариса.

Ирина и Лариса переглянулись. Ирина поняла, что Лариса жертвует своим местом в Комитете, потому что стремится ограничить в нем количество уголовников.

– И еще, – добавила Лариса, – нам нужно избрать председателя.

– Есть ли возражения? – спросила Инесса Биссер.

Все согласились с предложениями Ларисы.

– Тогда предлагайте председательство.

Клавка снова встала.

– Я думаю, все поддержат, если председателем станет Александрова. – Люди принялись кивать как на партсобрании. – Это была ее идея, и она нам помогла сплотиться и стать тем, кто мы есть – без балды, полноценным органом на зоне. Она донесла до гражданина майора доходчиво, так сказать, почем фунт лиха.

Ларионов криво улыбнулся, вспоминая их с Ириной встречи, а женщины смущенно переглянулись. Ларионов заметил, что Ирина слушала Клавку с нетерпением.

– Ирина, почему ты молчишь? – спросил он. – Тебя все предлагают.

Ирина поднялась и окинула взглядом людей, чужих еще два месяца назад, а теперь таких близких и симпатичных ей. Ирина чувствовала радость былых дней, когда деятельность делала людей красивыми и значимыми в собственных глазах, и она видела, что Ларионов был рад всему происходящему не меньше остальных.

– Я не покривлю душой, – начала она робко, – если скажу, что не ожидала такого доверия к моей персоне. Еще недавно мне казалось, что моя жизнь закончилась… Я выросла в семье, где было много любви, и мне было тяжело оказаться на зоне среди вас – будто далеких и непонятных мне людей… в полном заточении, без надежды, без веры…

Она видела печаль в глазах Ларионова, но хотела договорить главное. Она была благодарна людям и ему за то, что жизнь ее не кончилась, а продолжалась и обретала новый смысл.

– Сегодня я вижу других людей, и не потому, что они изменились, а потому что изменилась я. Наше дело важно для меня потому, что я верю, что мы должны создавать что-то хорошее друг для друга, какое-то добро, и только это может сделать нас счастливыми. Клава, совсем недавно ты только и делала, что играла в карты на вагонках и пела песни… воровские песни. А посмотрите на Клаву сегодня! Она помогает организовать строительство нового актового зала, пишет тексты к выступлениям и учит арии Верди с Инессой Павловной. Именно она, а не я, проделала огромный путь за последний месяц, который, возможно, изменит всю ее жизнь. И поэтому то, что я скажу, может быть неожиданно для всех, но именно Клаву я предлагаю избрать председателем нашего Комитета и прошу поддержать это предложение.

Ирина видела на лице Ларионова озадаченность и смотрела на него пристально, словно говоря: «Доверься мне, не останавливай теперь то добро, которое мы вместе начали». Клава поднялась, прижимая к груди косынку, онемев от услышанного. Ей, уголовнице, мотающей второй срок за квартирные кражи, хотели доверить быть главным человеком в Комитете!

Ларионов терпеливо молчал.

– Да что же это? Да как же это? – промолвила Клавка, комкая косынку.

Инесса Биссер нежно улыбалась, а Лариса Ломакина кивала. Мужчины переглядывались и в нерешительности смотрели на Ларионова и Губину, присутствовавшую все время на заседании.

Губина нагнулась к Ларионову и что-то шептала ему, явно предостерегая его, что было понятно из того, как она ставила ребром руку. Клавка опустила голову.

– Такого не будет, верно? – сказала она тихо.

Ларионов наконец остановил Губину и оглядел всех присутствующих.

– Не скрою, для меня было неожиданностью услышать предложение Александровой, – сказал он бодро, а Ирина смотрела на него с каким-то знакомым ожиданием в глазах. – Я услышал ваши мнения и увидел их… и могу сказать, что я не возражаю против этого предложения…

Все вдруг зашумели, стали ободрять Клавку, а Губина ворчала что-то, глядя снизу вверх на майора.

– Граждане, я не закончил, – сказал Ларионов с улыбкой. – Но при всем при этом я хочу, чтобы Клава сама сказала, справится ли она с этой ответственностью – это первое. А второе – все свои решения внутри Комитета она должна будет согласовывать с Ириной Александровой и, конечно, мной и гражданкой Губиной. Так как, Клава?

Клавка широко улыбалась, вертела головой и дрожала.

– Граждане, так ведь я за честь почту и ох как буду председательствовать! Я еще и гражданина Моцарта теперь выучу!

Люди смеялись и галдели, но Ларионов сделал знак рукой всем притихнуть.

– Тогда, Клавдия, поздравляю тебя. Но поскольку Ломакина дала самоотвод от участия в Комитете, а ты, Клава, теперь избранный председатель и у тебя право двух голосов по всем известным правилам, со стороны граждан уголовников мы можем теперь принять только двоих, – закончил он.

Ларионов и Ирина встретились глазами, и он увидел в ее взгляде одобрение и смешливые искры. Клавка почесала затылок.

– Выходит, что так, – промолвила она. – Так по справедливости будет – за двух битых «контриков», одного небитого урку дают. Все по правилам нашего блатного мира получается, Григорий Александрович.

Все снова стали смеяться, но тут Клавка воспрянула.

– Но тогда нам надо дисфертифицироваться!

– Диверсифицироваться, Клава, – погрозила шутливо пальцем Инесса Павловна. – Объясни нам.

– Дело – вот какое, – снова начала Клавка важно. – Я ведь представляю сферу, так сказать, торговли. Значит, нам надо привлечь кого-то из сферы услуг, то есть предлагаю первую кандидатуру Ангелины, на воле известной как работник сферы услуг, то есть проститутка.

Губина не выдержала.

– Это что же, граждане заключенные, вы такое предлагаете? Комитет направлен на борьбу с антисоветчиной, а вы проституток в его члены рекомендуете! Григорий Александрович!

Ларионова это все немало забавляло.

– Сядьте, товарищ Губина, – приказал он ровным голосом. – Среди уголовников вы вряд ли найдете приличные профессии. А ты, Клава, разъясни народу, зачем тебе представитель из сферы, м-м-м, услуг.

Клавка оживилась.

– Так тут все ясно, товарищ, то есть гражданин начальник. Ангелина и вся их, ну, сами понимаете, группировка, – немного засмущалась Клавка, понимая, что говорит о проститутках лагеря, среди которых числилась, по ее мнению, и Анисья, – ну, словом, граждане – работники сферы услуг – не приобщаются к труду в лагере, помимо основной деятельности с гражданки. Даже Муся Плахова, а ее за мокруху повязали, и то нам плакаты помогала рисовать. А гражданки-проститутки – тунеядки. Дормоедствуют и паразитируют в прямом смысле на человечине. Так вот я думаю, что Губина, то есть гражданка Губина, сама понимать должна, что исправительная работа им только на пользу будет – статью за тунеядство никто не отменял! И потом, Гелька – эстет, от нее толк в оформлении может быть. Я все сказала.

Ларионов оглядел заседающих.

– А вы что думаете, гражданка Александрова? – сказал он с иронией в голосе.

Ирина пожала плечами.

– Я поддерживаю Клаву. Я думаю, из всех «работников сферы услуг», – подчеркнула она тоже иронично последние слова, – Ангелина подходит для работы в Комитете больше всего. А что ей делать, мы придумаем.

Ларионов усмехнулся.

– Тогда я утверждаю это предложение. А как насчет второго кандидата?

Клавка подскочила.

– Мужика надо, Григорий Александрович! У нас их всего двое, не считая вас.

Женщины засмеялись и одернули Клавку.

– А что? – прищурилась Клавка. – Вот граждане инженеры у нас есть, а нам нужен прораб, кто-то, чтобы считать умел – в нашу пользу. На зоне есть Фимка – аферист Замоскворецкий по кличке Главбух, – он вам такие сметы подобьет! Уж Фимка дебет с кредитом сводить умеет – сам «железный Лазарь» позавидует.

Было решено, что Ангелина и Фимка войдут теперь в Комитет от уголовников, и на этом заседание было закрыто.

Когда женщины вернулись в барак, они увидели Анисью – ее по приказу Ларионова выпустили из изолятора. Ее прежде цветущее лицо выглядело усталым и злым; не было в нем былой наглой и веселой уверенности, словно красота ее всегда зависела только от внешних обстоятельств; и как только эти внешние обстоятельства изменились в худшую сторону, красота ее тоже стала меркнуть. С потухшими глазами лицо ее казалось измученным лицом средних лет женщины, некогда блестящей и красивой.

Ирина почувствовала жалость к ней, и снова в ней всколыхнулось негодование на Ларионова. Как вероломны мужчины! Как легко они отказываются от старых привязанностей, стоит появиться новым. Как мог он хотеть ее доверия, поступая так со своей любовницей?

Женщины в бараке встретили Анисью в молчании, разглядывая опальную фаворитку, которая теперь была такой, какой она себя чувствовала – униженной, брошенной женщиной с прошлым проститутки и унылым будущим. Ирина дернулась, но почувствовала, как ее держит рука Ларисы Ломакиной.

Ирина выпростала руку и подошла к Анисье, снимавшей косынку и тулуп (как странно, смешно и жалко смотрелся теперь на ней этот меховой тулуп; в этой убогости барачной жизни он выглядел как насмешка над хозяйкой). Ирина дотронулась до плеча Анисьи.

– Анисья, – сказала Ирина твердо, но в ее голосе чувствовалась вина, – мне очень жаль, что так получилось…

Анисья резко откинула руку Ирины и посмотрела на нее, злобно улыбаясь.

– Нужна мне больно твоя жалость, – устало вымолвила она. – Радуйся, добилась своего, теперь он – твой, да надолго ли? Придет на твое место получше, он и тебя бросит в собачник.

Ирину огорчили слова Анисьи. Анисья была не способна понять ее и поэтому не могла простить, хотя прощать ее было, в сущности, не за что.

– Ты неправа. Между нами ничего не было и не будет. И я считаю, что он обошелся с тобой несправедливо, – все-таки решилась сказать Ирина.

Анисья хмыкнула сквозь зубы и залезла на вагонку. Ангелина, Раиса и Надя тоже сидели молча; они никогда не видели Анисью такой поникшей и слабой.

– А вот что случается, когда люди задирают нос на пустом месте, – громко сказала Клавка. – А кто-то насмехался, когда я сказала, что у майора сердечко дрогнуло…

– Ну-ка! – заголосила тут же из угла вездесущая Балаян-Загурская.

– Девочки, прекратите, – строго сказала Инесса Павловна. – Все это кончится новой потасовкой, и нас в этот раз накажут.

Ирина постояла еще недолго и пошла к себе, не в силах больше выносить эти унижения.

– Нам есть о чем поговорить, – громко объявила на весь барак Инесса Павловна.

– Кто стал опять сорить? – прокряхтела Баронесса с вагонки.

Женщины захихикали. Инесса Павловна объявила всем о решениях Комитета и Ларионова о назначении Клавы председателем и, главное, о предложении Клавы включить в Комитет Ангелину. Ангелина, не оправившаяся еще от метаморфоз, произошедших с ее приятельницей, растерянно хлопала глазами. Другие женщины-уголовницы стали возмущаться, почему не предложили их, но Клава, воспользовавшись возросшим авторитетом, указала им на место и разъяснила, что это было окончательно решением Ларионова, а не Комитета.

Ангелина восприняла эту новость вяло. Ирина была уверена, что включить ее в Комитет было поспешным решением Клавки, но спорить не стала. Она знала, что Ларионова будут раздражать постоянные административные изменения, и считала, что было важно сконцентрироваться на существенных вопросах. Главное, в чем она была уверена: Ангелина не будет мешать.

Жизнь в лагере постепенно стала казаться обыденной для всех новеньких. За два месяца пребывания в лагпункте они поняли, что человек может привыкнуть ко всему, ко всяким лишениям и жестокости. Единственное, к чему никто не мог привыкнуть, – это голод. Несмотря на сносные нормы питания «на бумаге», на деле все постоянно чувствовали недоедание. Это происходило оттого, что люди много и тяжело работали на воздухе и к тому же продукты приходили нередко некачественные. По накладным все было правильно, а по факту продукты воровали на всех этапах поставок, и только когда приходили уж совсем скверного качества рыба или мясо или гнилые овощи, пищеблок отказывался принимать их у снабженцев, и дело доходило даже до рапортов и драк. Но через какое-то время история повторялась. И страдали обычно непосредственные лагерные снабженцы, а не те, кто еще до них урвал лучшее.

С некоторых пор в лагпункте появился ларек, куда привозили более качественные продукты, и заключенным, у которых появлялись премиальные, удавалось купить там приличную колбасу или молоко. Доступ к ларьку и возможность покупать там что-либо зависели тем не менее не только от наличия денег у заключенного, но и от того, не был ли, например, заключенный наказан за что-то, выполнял ли он регулярно нормы. Поскольку это регулирование было достаточно сложным, возникло понятие «взяток»: заключенные немного накидывали денег поверх цены, чтобы продавец отпускал им товар либо заначил дефицитный.

Хлеб выпекали в Сухом овраге и доставляли на подводах вольнонаемные селяне. Часто хлеб был мокрый для придания ему большего веса и клеклый. Урманова однажды слепила из него пуговицы для своей рубахи, порванной на этапах, и пришила недостающие.

Урманова выросла в многодетной семье в Сасове. В любви и доброте прошло ее детство со старенькими татарскими бабушками и дедушками, в работе и подготовке к свадьбе. Отец Урмановой – зажиточный крестьянин Сасове – был раскулачен и сослан со всей семьей в Семипалатинск. Урмановой не было в тот день дома, отец отправил ее в соседнее село к родственникам для помощи в полевых работах. Когда Забута вернулась, дом ее был пуст. Соседи плакали и рассказывали, как за считаные часы заставили несколько семей погрузиться с тем, что успели собрать на обозы, и отправили по этапу в Казахстан – навсегда. Те, кто оказался дома, как Забута, остались на свободе, при этом никто не проверял, где на самом деле были эти люди. Отец Забуты сказал, что дочь уехала в город и он не знает ее местонахождения. Это лишь подтверждало нелепость и стихийность происходящего.

Забута поселилась в доме родни, заколотила окна в своем доме и стала ждать лета. До лета планировала она собрать деньги на дорогу с полевых работ и отправиться на перекладных в Семипалатинск. Летом, в сезон сбора урожая, в тот год стояла хорошая погода. Однажды на стогу она работала вилами, и случилось неприятное событие. Забута, заработавшись, случайно проткнула вилами портрет Сталина на растяжке над стогом – на красном сукне привычное лицо с проникающим взглядом с прищуром.

Когда к вечеру приехал председатель и узнал об этом происшествии, никто не думал, что всего спустя несколько недель Забуту заберут куда-то с узлом с вещами. В тот день, когда ее забрали, Забута подумала, что теперь ее наконец-то отправят в Казахстан к семье. Но ее осудили по пятьдесят восьмой статье и сослали в Сибирь. Не в Казахстане со своей сосланной семьей теперь жила она, а в Сухом овраге, осужденная на пять лет лагерей, валила лес.

Цветущая и пышная девятнадцатилетняя девушка, она теперь выглядела такой же усохшей от недоедания и непосильной работы на лесоповале, как все: и юные, и старухи. Только личико ее, луноликое и белое, оставалось таким же спокойным и невозмутимым. Она привыкла к труду и знала, что ей нужно спокойно работать, чтобы однажды разыскать своих.

Она пришивала свои пуговицы, сделанные из плохого сырого мякиша, ощущая голод. Но она хотела сделать себе пуговицы, потому как ее оскорбляло то, что чужие мужчины в лагпункте могли видеть ее нижнее белье. Делала она все тихо, уверенно и молча, не объясняя свои действия никому, даже женщинам, с кем была близка в бараке.

Она не думала о трудностях, иначе не смогла бы выжить. Она думала только о том, как однажды обнимет мать и отца. Только это простое желание было у нее и у многих людей – обнять однажды снова того, кого любишь, если они будут живы…

Глава 12

Вскоре пришли Федосья и Полька Курочкина; Федосья, с одышкой от своей полноты, села на край вагонки у буржуйки, а Полька, бледная, с вытянутым лицом, бесцветными, но живыми глазами и сбившейся косой, была необычайно тиха и встала у стенки. Федосья, отирая влажное от снега круглое свое лицо, выдохнула:

– Бася Рахович померла.

Новенькие встрепенулись и застыли. Все знали, что старуха Рахович была плоха, и еще на этапе ждали ее смерти, хотя об этом не говорили. Но для новеньких это была первая смерть в лагпункте, свидетелями которой они стали. Другие женщины, уже сидевшие давно на зоне, привыкли, что кто-то постоянно уходил.

Ирина почувствовала, как холод пробирается в ее душу. Нет, здесь им никогда не забыть о смертях и страданиях. Всегда будет происходить что-то, что будет напоминать, где они и что их может ждать. Каждый из них мог в любой момент умереть – от холода, голода, болезней или просто по стечению обстоятельств. Месяц назад на лесоповале придавило отвалом мужчину из соседнего барака. Но его они не знали, а старуха Рахович ехала с ними по этапу и они с Инессой Павловной заботились о ней.

В глазах Наташи Рябовой, чахоточницы, был ужас. Она каждый день думала о смерти, ждала ее и боялась спать ночью от страха не проснуться утром. Эта пытка продолжалась уже несколько месяцев, но она не умирала. Каждая смерть напоминала ей о собственной приближающейся гибели. Только человек, ожидающий смерти, знает, как страшно это ожидание – и не предчувствием боли и предсмертных мук, а осознанием неизбежности исчезновения. Именно этой безысходностью больше всего страшила смерть.

Полька вытащила из-за пазухи маленький сверток в лоскутке старой ткани и с остановившимся взглядом положила на столик у буржуйки.

– Это все, что осталось от Рахович, – процедила она.

Женщины подошли к столу и развернули тряпочку. Там Ирина увидела маленький медальон из латуни, обшарпанный и, видно, открывавшийся часто его бывшей владелицей. С обеих сторон в нем были вставлены крошечные фотографии двух мужчин – это были ее сын и муж. На обратной стороне фотографий женщины прочли: «Ефим и Соломон Рахович». Никто не знал, что с ними стало, были ли они живы: старуха Рахович никогда не рассказывала о них; она была все время плоха и почти не говорила.

Долгое молчание прервала Ирина. Она думала о своих близких, убиенных где-то в подвалах Лубянки или в тюрьме; она так и не узнала всего об их судьбах – знала только, что были они приговорены к расстрелу и казнены.

– Мы должны что-то сделать для нее, – проговорила она, и ее бледные губы тряслись.

Федосья вздохнула.

– Похоронили ее в Сухом овраге, похоронили уже…

– Расписались на лбу зеленкой[21] и закопали как собаку… – промолвил кто-то в глубине барака. – Всех нас так закопают – без имени, без роду, без срока… И коронки вырвут напоследок.

Ирина посмотрела на Федосью глазами, полными слез и жесткости, словно хотела рассказать всему миру об их горе.

– Если мы не можем помочь живым, мы должны хоть исполнить свой долг перед мертвыми, – сухо произнесла Александрова.

– Что ты предлагаешь? – спросила Лариса Ломакина.

Ирина глубоко и часто дышала.

– Мы должны сохранять и передавать кому-то ценные вещи: предметы, фотографии, письма – все, что может рассказать о нашей истории. Федосья, ты можешь выходить за территорию зоны, – обратилась она к Федосье. – Ты должна найти кого-то надежного в Сухом овраге, чтобы он или она хранили наши ценности и вели записи. Возможно, сын или муж Рахович будут еще живы, когда все это закончится. А оно должно однажды закончиться. И тогда мы сможем рассказать наши истории и отдать дань тем, кто умер и умрет в тюрьмах и лагерях. Мы сможем принести на их могилы, если больше некому будет их возвращать, ценные и дорогие их сердцу вещи. У нас должен быть создан мемориал…

Сказав это, она вдруг разрыдалась – горько и безутешно. Она рыдала от горя, которое их постигло, от горя за тех, кого отправили раньше срока в холодную бездну, и от знания того, что у нее тоже, как у Баси, был при себе лишь один дорогой ее сердцу предмет, который она хранила под половицей своей вагонки из страха обыска.

Клавка склонила голову, и слезы капали на ее огрубевшие колени. Она с ужасом вдруг осознала, что сама стала причиной своего заключения на зоне, а все они, эти беспомощные «каэры»[22], были посажены сюда ни за что. Она осталась бы на свободе, если бы не воровала, а они не могли быть на свободе – эти честные и ученые люди. Ее преступная жизнь стала ее выбором, а их заключение всегда было выбором чужим.

Было в этом открытии для нее что-то потрясающее и горькое. Слова Ирины произвели на Клавку неизгладимое впечатление; она видела столько страсти в желании Ирины восстановить справедливость, что ей стало стыдно за свою жизнь – никчемную и жалкую жизнь домушницы. Такие кулоны воровала она у одиноких старух, а потом продавала за бросовую цену на барахолках. Ей было стыдно, что она воровала чью-то память и святость, не задумываясь о людях и даже о своей собственной судьбе.

Инесса Павловна сжимала в объятиях Ирину и тоже плакала. Барак охватило смятение, женщины одна за другой принялись реветь и обнимали друг друга или плакали в одиночестве. Но все они плакали от жалости к собственному и общему горю. И, несмотря на то что это были слезы, порожденные горечью и несчастием, Инесса Павловна вдруг почувствовала, что в слезах этих была и надежда; надежда на то, что однажды имена этих людей, посаженых за дело или нет, то есть их имена, будут написаны на камне истории как имена жертв геноцида – совершения величайшего зла против собственного народа, против себя самих. Ей казалось в тот момент, это было единственное, что для них могли сделать потомки, и единственное, что могло искупить этот страшный грех. Нет. Было тут и другое. Инесса Павловна думала, что нельзя было больше никогда допустить подобного. Ирина была права: однажды этот ужас закончится. Погибнет много людей – виновных и невинных, но больше невинных. И идущие за ними поколения должны класть жизнь за свободу и за то, чтобы больше никто не посмел сажать и убивать людей за то, какими они были.

Ирина посмотрела в упор на Федосью.

– Ты сделаешь это для нас? – спросила она.

Федосья долго молчала, качая головой, словно убеждая себя в том, что как бы она ни не хотела заниматься этим делом, но отказать тоже не могла. Они все – серой стеной в своих телогрейках и тряпье, худые и измученные – стояли перед ней, как надгробные камни своих ушедших родных и товарищей. И Федосья согласилась.

В тот вечер Денис Паздеев патрулировал зону и, проходя мимо первого барака, услышал женский вой. Он знал, что умерла Рахович, и подумал сначала, что женщины оплакивали ее смерть. Но так как он был весьма любознательным молодым человеком, то подошел вплотную к бараку и послушал разговор женщин через его располагающие стены. Он понял, что они хотели от Федосьи, и глаза его вопреки ожиданию наполнились слезами. То, что казалось мелочью в жизни на свободе, вдруг стало приобретать важный смысл на зоне.

– Есть еще одно, что мы можем сделать, – узнал он голос Забуты, – мы можем помолиться.

– Ты Аллаху молишься, а другие Христу, – тихо сказала Полька, – а мы должны одному Богу молиться, чтобы вся наша сила шла туда как одно.

– А разве это имеет значение, кому? – сказала Инесса Павловна. – Важно, о чем и как.

Забута постелила на пол барака какой-то лоскут тряпья и встала на колени. Долго она шептала что-то и наклонялась вперед, касаясь лбом пола, а потом словно омывала водой лицо.

Клавка усмехалась, а многие смотрели на нее с интересом, понимая, что совершала она в этот момент молитву, но не такую, какую они видели прежде в своих православных церквях. Она так же стояла на коленях и приклоняла голову к земле, как делали это христиане, так же шептала что-то, прося у Бога то, что просили все люди – и христиане, и евреи, и все, кто был в лагере, – за своих близких, и за свою жизнь, и за свободу, которой им хотелось. Только руки ее не ходили ко лбу, потом вниз к груди, потом направо, потом налево, а складывались ладошками вверх, как будто она набирала в них воды и омывала лицо.

Инесса Павловна почувствовала, как слезы сдавили переносицу, как потом они потекли из ее глаз впервые за несколько месяцев с момента ее ареста и капали тихо на руки, ее изувеченные работой и морозом руки пианистки. Она думала о Леве и о том, как сейчас ему страшно и тяжело в лагере без нее, без их любви, и что до сих пор ничего не знает о его судьбе; думала о доме на Малой Грузинской, где она родилась и выросла, где было всегда много людей, и смеха, и счастья; но больше всего она думала сейчас почему-то о них – обо всех людях, которые жили на ее глазах в несчастье и боролись за свою жизнь, и многие умирали прежде, чем их освобождали. Она думала о людях в поездах, вспоминая страшный этап и страдания, которые не она, как ей казалось, испытывала тогда, а те, другие, остальные люди, которые хоронили у дороги умиравших от голода и болезней детей и потом садились и ехали дальше, навсегда оставляя свою надежду у той дороги, где потом закапывали их близких – кое-как, наспех, словно стыдясь этого убийства и не желая о нем помнить.

А потом она плакала оттого, что они стали так сильны и дружны с этими разными женщинами, и она почувствовала впервые, что такое Бог, когда смотрела на Забуту, почувствовала, что Бог – это непреклонная надежда человека на спасение. Инесса Павловна знала, что сейчас Забута молилась за них всех, и она открыла незыблемую о себе истину, что никогда больше не сможет смотреть с предрассудками на людей, печься об их принадлежности, потому что не религию в тот момент видела в Забуте, а веру. Она знала, что Забута просит Бога, и что теперь он для всех был един.

Когда Забута закончила молитву, она села на свою вагонку и сложила тряпку. Клавка спрыгнула с верхней полки и бросила на вагонку Забуты кусок сахара.

– Съешь, что ли, – сказала она небрежно. – И вот еще что: сможешь мне кофточку вышить? Страсть как хочется красоты.

Забута взяла сахар и кивнула.

Паздеев вытер слезы и, стыдясь своей слабости, начал озираться по сторонам – не видел ли кто его плачущим. Он смотрел в лилово-зефирное сибирское небо, с которого словно с ускорением падал снег, и ему показалось, что действительно сейчас Бог должен слышать их.

Часовые на вышках мерзли от ветра. Кого было охранять и от кого? Ближайший населенный пункт был Сухой овраг, до которого дойти по снегу в лютый мороз двадцать километров мало кому под силу. Метель мела в эту ночь особенно яростно, раскачивая фонари.

Над воротами в лагпункт фонарь то отклонялся, скрывая во тьме лозунг над ними, то, наоборот, освещал его. На растяжке было написано: «Труд – путь к благоденствию и счастью народа»; пониже висел лозунг с более мелкими буквами и гласил: «Дадим в 1937 году стране 500 000 кубометров леса». Денис почувствовал особенную горечь, вдумываясь в эти лозунги: под вой женщин в бараке и вьюги, закручивающей снег на плацу, эти слова казались ему не смешными и пошлыми, а насмешливыми и подлыми.

Лозунг этот водрузили еще в момент основания лагпункта, и каждый год менялись лишь цифры. Сначала он висел со стороны входа, и Ларионов попросил его заменить чем-то менее циничным, но начальнику Новосибирского управления лозунг нравился и его пришлось оставить со стороны выхода, чтобы заключенные, которые идут на работу, «помнили о цели своего пребывания в лагере». Ларионов тогда усмехнулся в душе, подумав: «Оставь надежду всяк сюда входящий»[23]. Ему это казалось вполне уместным посланием для вотчин ГУЛАГа. Он еще не знал тогда, что его ироничная мысль через некоторое время воплотится в жизнь в еще большей трагедии человечества.

Со стороны входа повесили растяжкку со словами Сталина: «Труд в СССР есть дело чести, славы, доблести и геройства» – советский лозунг, образованный из политического отчета Центрального Комитета XVI съезду ВКП(б), представленного Сталиным двадцать седьмого июня 1930 года[24].

Заключенные шутили, что труд сопровождает их теперь везде – и на входе, и на выходе. На тему труда было создано множество анекдотов и присказок. Один бригадир лесоповала как-то сказал: «Туфта» есть дело чести, славы, доблести и геройства».

С одной стороны, Денис представлял огромные стройки страны, куда подвозили эти кубометры леса, и веселые советские рабочие в пропагандистских «документалках» с задором командовали «вира» и «майна» и позировали с отбойными молотками или бобинами пряжи в «Правде» и «Известиях», с другой – он вспоминал профессоров физики с пилами и топорами… заключенных, с которыми виделся каждый день: в робах, с ввалившимися щеками, торчавшими ключицами, беззубых, покрытых язвами от обморожения, сыпного тифа, страдавшими пеллагрой и дизентерией, и тех из них, кто падал на лесоповале, так и не дождавшись воли.

Он начал быстро ходить вдоль избы Ларионова, считая шаги, чтобы не слышать этого внутреннего голоса, который говорил ему страшные вещи. Он шмыгал носом и потом принялся читать Блока; и от этого вышагивания и скрипа фонарей Блок казался еще более свирепым со своим «Аптека, улица, фонарь…». В ритме его стиха слышался приговор, который уже давно приведен в исполнение.

Ларионов уже тоже знал о смерти Рахович и что ее похоронили в Сухом овраге, где она умерла в больнице после долгих, мучительных недель болезни и борьбы Пруста за ее жизнь скудными средствами. Смерти в его лагпункте не были частыми вследствие его лояльности к заключенным, но каждая смерть напоминала ему о том, что жизнь в лагере была тяжелой, даже несмотря на его усилия, и для части заключенных – непереносимой. Он тер виски и мучительно думал, что все потуги тщетны.

То он представлял веселые картины изменяющейся к лучшему жизни, которые сулила работа Комитета; вспоминал горящие глаза людей, стремившихся воспрянуть из самой тьмы пропасти, в которую их погрузили; вспоминал благодарный взгляд Ирины на последнем собрании (с оттенком милосердия и грусти) и ее строгое, уверенное лицо; то все ему рисовалось в самых мрачных тонах и он представлял заключенных, особенно женщин, с их вечным упреком и усталостью в лицах; думал о словах Ирины, когда она назвала его «палачом»; и тогда ему казалось, что надежды для него быть не может, и он хотел сгинуть, как другие, чтобы от него не осталось и следа, ибо какой след мог оставить он – «палач» в их глазах и ничтожество в собственных.

Ларионов с тоской думал об общей безысходности для страны в подобной ситуации. Сколько людей стремились в лагере к улучшениям? Это были единицы. Те, кого более всего страна старалась раздавить. Масса народу просто представлялась ему загнанными в условия выживания животными. Единственная возможность улучшить жизнь была – отдать власть таким, как Александрова, Биссер, Скобцев и им подобным. Но именно их и им подобных расстреливали и изолировали, лишали всякой власти и способности на что-то влиять. Одним из самых страшных последствий происходящего Ларионов видел совершенное обесценивание жизни человека, привыкание к насилию. Замылились слова «убить», «расстрелять», «ликвидировать». Уже посадка на этом фоне казалась спасением, а срок в десять лет – гуманностью. И многим лагеря тоже казались гуманными – там перепадали какие-никакие деньги, открывались лавки, давались пайки, койки и помывочные. И кому-то казалось странным недовольство этим положением, а все потому, что и свобода, как и жизнь, были ценны лишь для единиц.

Ларионов увидел фигуру Паздеева, с необычайной интенсивностью снующую взад и вперед за окном. Он вышел на крыльцо и окликнул его. Тот подскочил к начальнику с неизменной готовностью помочь. Ларионов приказал ему войти в дом. Паздеев последовал за майором. В комнате Ларионов попросил его снять шинель, так как было натоплено, и сесть на диван. Паздеев так и сделал и присел, нервно облизывая обветренные алые губы. Его правый глаз слегка косил, и Паздеев выглядел очень трогательно, когда старался быть серьезным. Ларионов едва скрывал улыбку.

– Как служится, Паздеев? – спросил он сухо, чтобы не выдать причину приглашения Паздеева, то есть свои одиночество и метания.

Паздеев серьезно смотрел на Ларионова.

– Хорошо, товарищ майор, – ответил он как-то сострадательно, но искренне.

– Отчего тебя зовут болваном Грязлов и другие в Охре? – спросил он, понимая нелепость своих вопросов, но не в силах говорить с Паздеевым о человеческом, то есть о том, что его на самом деле волновало.

– Не могу знать, товарищ майор, – четко ответил Паздеев, но Ларионов заметил, что в глазах Паздеева просквозила какая-то жалость, или ему так казалось оттого, что он сам к себе ее почувствовал.

– Ты и впрямь создаешь впечатление не очень умного и шустрого парня, – сказал Ларионов, желая уязвить Паздеева и этим вызвать на разговор.

Паздеев немного опустил глаза, а в голове его все выстукивало: «Аптека, улица, фонарь…» Ларионов внимательно смотрел на этого юношу с красным большим добрым ртом и ясными синими глазами.

– Ты сегодня патрулировал зону, – вдруг сказал он. – Я видел тебя из окна у первого барака. Что там происходило?

Паздеев густо покраснел, и шея его пошла пятнами.

– Они говорили о смерти Рахович, – тихо сказал он.

– И что же?

Паздеев смотрел прямо в глаза Ларионова, все еще красный от стыда и волнения.

– Они жалели ее и говорили, что как ни крути, а Пруст все сделал, чтобы ее спасти…

Ларионов изучал его лицо, но Паздеев смотрел на него прямо, не опуская глаз, и краснота его постепенно стала спадать.

– Выпей и иди на вахту, – сказал наконец Ларионов, наливая Паздееву в стопку водки.

Он знал, что Паздеев ему лгал. Паздеев выпил и слегка наморщился.

– Разрешите идти, товарищ майор? – обратился он громко.

– Иди, – нехотя ответил Ларионов, провожая его взглядом и улыбкой.

Несколько дней в лагере было затишье. Условившись с Федосьей, заключенные взяли с нее слово не обсуждать с Ларионовым идею о создании мемориала. Они понимали, что не стоит слишком рассчитывать на молчание Федосьи, но уповали на ее собственный страх. Федосья теперь как бы была с ними заодно в этом деле.

До праздника оставалось три недели, и все были поглощены последними приготовлениями. Губина сетовала на то, что заключенные, вовлеченные в процесс подготовки праздника, расхаживали по зоне безо всякого контроля. Они носили голубые повязки на руках, чтобы Охра каждый раз их не останавливала и не обыскивала. И тут же появились новые голубые повязки и у других заключенных. Под прикрытием голубых повязок ходили из барака в барак, выходили из бараков по любой надобности, передавали повязки, уверяя Охру, что подменяют кого-то, согласно распоряжению начальства.

На строительстве актового зала была обнаружена пара заключенных, целовавшихся в уединении, словно они прятались в тенистых аллеях парка, а не среди балок на зоне в лютый мороз; оживилась торговля между бараками; все чаще Охра наблюдала «почтальонов», снующих из одного барака в другой с малявами[25]. Постепенно настроение женщин первого барака стало улучшаться. Все были очень рады, что у них было общее и важное занятие, которое давало им надежду на сохранение рассудка, силы воли и духа на зоне и отвлекало их от гнетущего быта.

Впервые за два месяца сразу трое новеньких получили письма. Губина, отвечавшая за проверку писем, зашла в воскресный день в барак, где хозяйничали и штопались женщины, выкроив время на собственные дела, и стала вызывать одну за другой для выдачи писем. Политзаключенные имели право на переписку раз в квартал, и все очень ждали весточек.

Когда вдруг послышалось имя Инессы Биссер, Инесса Павловна сначала этого не осознала и продолжала штопать кофточку, глядя поверх очков на Губину. Губина рявкнула еще раз, и та поняла, что получила письмо. Инесса Павловна, сначала с радостью и надеждой, а потом со страхом, извлекала письмо из конверта. А потом, узнав почерк Левы, что свидетельствовало о том, что он был жив, затряслась от рыданий, быстро пробегая глазами по письму, словно желая удостовериться сначала, что в нем не было ничего страшного. Потом еще много раз она перечитывала письмо и думала о чем-то, устремив взгляд сквозь стены барака.

Следом за Инессой Биссер письмо получила Ирина. Письмо и посылка пришли с адреса Ясю́нинской, актрисы театра им. Вахтангова. В конверте, вскрытом Губиной, было письмо от матери Ирины и от самой Ясюнинской, а в посылке были небольшие гостинцы. Ирина несколько раз перечитывала письма, потом почему-то бросила их в буржуйку и плакала, глядя на то, как они быстро сгорели. Инесса Павловна удивилась тому, что Ирина сожгла письма, но та не хотела говорить об этом и только еще горше плакала при каждом вопросе Инессы Павловны.

Потом пришла очередь Ларисы Ломакиной. Она открыла письмо со свойственной ей сдержанностью, читала спокойно, а потом лишилась чувств. Женщины, приводили ее в себя, и спрашивали, в чем было дело. А Варвара-бригадирша бесцеремонно прочла содержимое письма. Оказалось, что мужа Ларисы Ломакиной, осужденного за шпионаж в научно-исследовательском институте, месяц назад расстреляли в Бутове. Ларису уложили на вагонку и отпаивали. Несколько дней Лариса была очень молчалива, а потом ей стало хуже. Ее тошнило, и она была направлена к Сашке. Женщины видели через щели в стенах барака, как Сашка промчалась через двор к Ларионову и с ужасом ждали вестей о смерти Ларисы.

Сашка вбежала к Ларионову, когда тот разбирался с Клавкой, Главбухом Фимкой и Файгельманом относительно строительства.

– А сможешь сделать, чтобы на печь хватило? – спросил Ларионов.

– Все будет четко, как в аптеке, – уверял его Фимка.

– Григорий Александрович, я на минуту, – запыхавшись, протараторила Сашка. – Только наедине.

Ларионов попросил всех удалиться и пригласил Сашку.

– Ну что у тебя? – спросил он.

– Тут вот какое дело, – начала быстро Сашка, сверкая своими заячьими зубами, – Ломакина поступила с жалобами на тошноту и потерю сознания. А она ведь беременна!

Ларионов выдохнул с грустью.

– Не думал, что Ломакина тоже тут себе ухажера нашла, – сказал он устало.

– Да нет же! – воскликнула Сашка. – Она уже месяце на четвертом-пятом, а животик малюсенький такой.

– Черт знает что! – процедил Ларионов. – И все это время она молчала и работала на лесоповале?

– Да, – радостно ответила Сашка, улыбаясь заячьими зубами.

– Позови Ларису ко мне и пока ничего никому не говори, – приказал он.

Сашка привела Ларису, бледную и измученную. Ларионов усадил ее на диван и протянул ей горячего чаю с сахаром. Ларисе показалось, что он был особенно учтив с ней, хоть и не подавал виду.

– Как же так получилось, Лариса? – спросил он с лаской и укором в голосе.

– Вы о беременности? – спокойно спросила она со слабой улыбкой.

– Нет, – смутился Ларионов, – о том, что ты ее скрывала так долго.

– Мы только поженились, когда мужа забрали, а потом и меня, – ровно говорила Лариса. – Я и не знала, пока на этапе не поняла, что уже в положении. Я словно не хотела себе признаваться в том, что жду ребенка.

Ларионов качал головой, но в глазах его была горечь.

– Я не хотела принимать, что он родится тут, на зоне, за колючей проволокой, что я голодом его морю, и жила поэтому так, словно его во мне нет. На днях я получила письмо о том, что мужа расстреляли, а мать моя сильно больна, – продолжала Лариса спокойно, словно смирившись с судьбой, – и не смогла больше скрывать.

Ларионов был мрачен. Сколько раз он слышал эти слова: «расстрелян», «забрали», «умирает»… Лариса была ему глубоко симпатична, и он чувствовал, как грудь его сжималась от боли.

– Черт-те что! – выругался он.

Лариса усмехнулась.

– Григорий Александрович, – тихо сказала она, и на глазах ее навернулись слезы. – Если он родится живым, вы его прямиком отправьте в дом малютки. Я бы не хотела его видеть.

Лариса вдруг достала из кармана телогрейки рукодельного тряпичного ежика.

– Я смастерила малышу игрушку из лоскутков: ему ведь нужно будет чем-то играть, – почти прошептала она.

Ларионов почувствовал, как слезы сдавили его горло.

– Не говори глупости! – вдруг сердито пробурчал он. – Родишь и выкормишь. Тебе дали пять лет. Выйдешь отсюда со своим малышом. А живым он родится… если ты позаботишься о себе.

Ларионов нахмурился, понимая, что позаботиться о ней мог только он.

– С питанием я решу вопрос, на лесоповал больше не пойдешь. Ты же библиотекарем была? – спросил он, о чем-то размышляя.

Лариса вяло кивнула.

– Вот и займешься нашей библиотекой. Пора ее тоже привести в порядок. А у нас никто не знает ничего о библиотечном деле.

– Зачем вам это? – спросила Лариса спокойно, но с легким оттенком нежности и жалости в голосе.

– Ты же готовишься стать матерью, – сказал он, краснея от смущения.

Лариса улыбнулась краешками губ, чувствуя в нем нерастраченную нежность и думая о том, как ему не хватает счастья и семьи.

– Нет, я про библиотеку… Просто чтобы занять меня чем-то?

Ларионов устремил взгляд сквозь Ларису.

– Скотство опостылело, – сказал он сухо, надел фуражку и вышел из комнаты.

Ларионов приказал Сашке подержать Ларису на спецпайке в медпункте, пока та не окрепнет, и устремился в первый барак. Ему необходимо было видеть Ирину, поговорить с ней, чтобы унять свою боль. Он думал о Ларисе; о том, какой чудесной матерью она будет. Перед глазами у него в тумане невыплаканных и непозволительных мужчине слез все стоял этот образ рукодельного ежика. Ему нестерпимо хотелось сейчас же сжать Ирину в своих объятиях, чтобы направить в это русло огонь сжигавшего его месяцами напряжения.

Лариса была необыкновенно красивой женщиной. Она была красива простой, но ясной русской красой. Ее волосы цвета темной пшеницы, напоминавшие ему солнечный день и летнее русское поле; ее серые умные глаза, похожие на утреннее октябрьское небо; ее волевой подбородок и прямая спина, свидетельствовавшие о стойкости и натуре организованной, делали ее образ законченным, как у античных скульптур. Лариса с ее меланхолией напоминала широкую реку, несшую неспешно воды меж бескрайних полей. Ларионов думал о том, какая она была бы прекрасная жена, любящая своего мужа надежной любовью без пафоса и жеманства, но с готовностью стоять за его спиной, и его распирали растущие ярость и несогласие.

Только Ирина, с ее обнаженной душой и неспособностью лгать, могла сейчас дать ему облегчение. Даже ее брезгливое к нему отношение не пугало его. Она была справедлива и честна. Ларионов боялся признаться себе в том, что хотел видеть ее потому, что ждал ее поддержки, что ему трудно было жить без такой поддержки в последнее время. Он искал тепла.

Ларионов увидел ее недалеко от библиотеки. Она сидела на корточках и что-то рисовала на снегу для Скобцева, Файгельмана и Фимки. Немного подальше копошились люди в серых телогрейках – кто-то пилил, кто-то таскал доски, кто-то заколачивал гвозди. Ларионов подумал, что стройка была как нельзя кстати; ему было теперь страшно подумать о том, в какой хандре он пребывал бы, не затей он это дело.

Он решительно подошел к группе и поздоровался с мужчинами за руку, чем вызвал в них большое смущение. Ларионов и сам смутился этому бессознательному действию. Ирина подняла на него глаза и встала. Она прикрывала рукой лицо от солнца, которое их часто радовало зимой. Под глазами у нее были видны маленькие бурые веснушки, а солнце запуталось в пушистых, выгоревших кончиках ресниц. Как проста и этим прелестна она была! Ларионов почувствовал облегчение от одного ее присутствия.

Фимка рьяно объяснял Ларионову, что они придумали, как отапливать зал без постройки печи. Он говорил, что Скобцев и Файгельман (Ларионова забавляло это сочетание, напоминавшее название артелей или мануфактур дореволюционного времени) предложили построить рукав от библиотеки, где была большая печь, прямо в зал. Это было необходимо из-за отсутствия кирпичей. Фимка уверял, что будет все четко, «как в аптеке дяди Шмули», и красиво, «как в ювелирном дяди Мони», а Файгельман вспоминал мамин форшмак.

Он был высоким худощавым евреем лет сорока в треснутом пенсне, и на лице его было написано, что он был «старой девой» и его единственной любовью в жизни была его еврейская мама Циля. Скобцев был, напротив, коренастый, лысоватый и широкоплечий мужчина лет тридцати, невзрачный и немногословный, но талантливый, как многие неприметные люди, нашедшие себя в точных науках. Он любил борщ пятидневной давности и боялся женщин ровно настолько, насколько в душе интересовался ими. Между мужчинами возникло единение двух холостяцких душ, увлеченных архитектурой. Клавка звала их за глаза «тюфяками», но с тех пор, как они присоединились к Комитету, она стала просить выщипывать ей брови и красила губы свеклой, вынесенной с кухни Полькой Курочкиной.

Ларионов кивал, оглядывая схемы на снегу, но Ирина видела, что мысли его были далеко. Одобрив их предложение, он повернулся к Ирине. Фимка перебил его:

– Только вот что, гражданин начальник, вы уж попросите гражданина младшего начальника, – говорил Фимка про Грязлова, – чтобы он не лез в наши дела. Вчера вынюхивал что-то весь день… клешнями шевелил и зенками сверкал.

– Ты, Фима, не заговаривайся, – ответил строго Ларионов, с трудом сдерживая улыбку. – А не то я разгоню эту вашу артель.

Он попросил Ирину отойти с ним в сторону. Они шли медленно и молчали какое-то время. Она видела, что он пришел не из праздного любопытства, а хотел с ней поговорить. Так они дошли до ворот лагпункта. Он кивнул Охре, и дежурный быстро отворил калитку. Ирина неуверенно озиралась, но покорно шла за майором. Она никогда не покидала зону – только когда работала на лесоповале: уходили они на лесоповал, когда было еще темно, а возвращались, когда было уже темно.

Сегодня, впервые за много недель, она вышла за ворота. Солнце заливало лес, окружавший их со всех сторон, и снег весело блестел на дороге, уходившей вперед между березками, темными пихтами и соснами с рыжими стволами. От легкого ветерка сухой снег слетал с ветвей и рассыпался по воздуху, сверкая, как перламутровая пудра.

Они продолжали идти, удаляясь от лагеря, и Ларионов с неожиданной радостью видел, как менялось лицо Ирины, очарованной и взволнованной от обретенной, хоть и ненадолго, свободы и волшебства русской зимы. Ирина посмотрела на него беспомощно.

– Почему мы здесь?

Ларионов чувствовал, как горечь после разговора с Ларисой постепенно сменялась в нем на радостное напряжение.

Они говорили о стройке и подготовке к концерту, и через километра два вдруг свернули влево с дороги и шли между пихт и берез, неспешно, словно на прогулке по Александровскому саду, а не в лесу за воротами зоны. Снега еще выпало немного, и можно было пробираться без усилий. Зона давно исчезла из вида, и Ирина почувствовала, как ее охватил трепет от окружавшего их покоя.

– Я не хотел говорить в лагере, – сказал он честно. – Я никогда не могу почувствовать там уединения, даже в своем доме.

– Для чего же уединяться? – спросила она, но он заметил, что в ее голосе не было неприязни, скорее легкая озабоченность.

– Я хотел поговорить с тобой… о Ларисе Ломакиной, – промолвил он нерешительно.

– Что с ней?! – встревожилась Ирина.

– Ничего страшного, скорее наоборот, – ответил Ларионов с улыбкой. – Она в положении, и скоро у нас родится малыш.

Ирина почувствовала, как сердце ее забилось и сжалось от тоски: то, с какой нежностью он произнес эти слова, и то, где он это сделал и какие слова подбирал, вызывали на поверхность сердечность. Она старалась не оказываться с ним наедине, оттого что боялась почувствовать к нему нежность. Ирина словно противилась естественному чувству, одолевавшему ее постепенно. Это было чувство симпатии к нему и сопричастности к его чаяниям. Ларионов заметил ее замешательство.

– Ты рада этой новости? – спросил он, заглядывая ей в глаза.

Ирина не решалась смотреть на него.

– Я рада за Ларису, но ее мужа убили, – она запнулась, – казнили. И она сильно подорвала здоровье на лесоповале.

Ларионов с грустью пожал плечами.

– Я знаю, – сказал он тихо. – Но ничего не могу с этим поделать. Лариса слишком долго скрывала от всех свою беременность.

– Что же вы хотите от меня? – спросила Ирина с нетерпением.

– Я хотел попросить тебя опекать ее. По стечению обстоятельств начальство из Новосибирска попросило меня восстановить библиотеку, – говорил он, комкая слова, по чему Ирина поняла, что он лгал. – Она этим займется, а там и роды весной. Отправим ее в Сухой овраг к Прусту, там разрешится и побудет какое-то время… да, какое-то время…

Ирина заметила, что он говорил обо всем во множественном числе, словно для него было непререкаемо и очевидно, что беременность и роды Ларисы были теперь их совместной обязанностью. Это вызывало в ней невольную улыбку. Но она заметила и другое. Его слова о том, что Лариса там побудет какое-то время, были сказаны как-то странно. Ирина чувствовала, что он думал о чем-то серьезном, но не мог пока оформить эти мысли в ясную идею.

– И потом, – вдруг сказал Ларионов с редким воодушевлением, – я подумал, что тебе было бы приятно со мной прогуляться.

– Не могу понять, что вас натолкнуло на такое предположение? – язвительно заметила Ирина.

– Мне всегда казалось, что мое общество приятно для изысканного слушателя, – ответил он, и прежде чем Ирина вспыхнула, она увидела его ироничную кривую усмешку с едва уловимой грустью в глубине глаз, и отвернулась, не в силах скрыть собственную улыбку. Все же он был неисправимым прохвостом в ее глазах.

– Вот так бы шла… и шла… и шла… – сказала она, глядя на свои ноги в нелепых валенках, – и никогда не останавливалась и не глядела назад.

Ирина брела в задумчивости, вдыхая глубоко морозный воздух, который ей казался чище и ароматнее воздуха на зоне, подставляя лицо солнцу и не замечая, как улыбается, не обращая внимания на Ларионова, который с мукой смотрел на нее. Он, так же как и она, хотел брести вперед, не оглядываясь в свое прошлое, не возвращаясь больше никогда на зону. Но он желал идти рядом с ней, а она не хотела его видеть. Ларионов чувствовал печаль, которой он давно не испытывал с такой осознанностью. Он нестерпимо хотел целовать ее в шею, в ее прикрытые глаза, держать ее за руку.

– Я уже стала отвыкать от красоты, – сказала она с едва заметной дрожью в губах. – Я стала забывать…

– Ириша, – вдруг сказал Ларионов, останавливаясь и удерживая ее за руку. Он развернул ее к себе и держал за плечи, словно отец, который собирался сделать внушение своей юной дочери. – Это однажды закончится. Возможно, ты не понимаешь меня сейчас, но все может измениться гораздо быстрее, чем ты думаешь.

Она попыталась освободиться, но Ларионов держал ее крепко.

– Я знаю, что ты считаешь меня чудовищем, – продолжал он немного срывающимся голосом. – Но в одном ты можешь не сомневаться: я не хотел бы, чтобы ты испытывала страдания и была узницей этой зоны.

Он запнулся. Он хотел сказать другое; он хотел, чтобы она не просто не испытывала страдания, но была счастлива. Он сейчас это так ясно понимал, когда смотрел в лучах солнца на ее нежное юное лицо с легким румянцем, которого он не видел с момента ее появления в лагпункте.

– Я не умею говорить, – сказал он с досадой. – Да и не слова тебе нужны…

Он подошел и облокотился о березу: с нее звездной пылью посыпался снег и растаял капельками на его лице. Он был необычайно хорош собой и привлекателен. В Ларионове Ирина видела скрытую пылкость натуры и то, что женщины любят называть мужской силой. Она смотрела на него, стараясь не показывать интерес к нему, а он смотрел на нее, не в силах скрыть досаду на самого себя и влечения к ней.

– Нам пора возвращаться, – наконец вымолвила она, обходя вокруг другой березы и прислоняясь к ней лицом, словно пытаясь уцепиться за свободу. – Мы и так уже долго отсутствуем.

– Но ведь ты здесь со мной, а главнее меня в лагере никого нет, – сказал он лукаво. – И потом… это деловое свидание, не так ли?

Ирина хотела показать ему невольно язык, но вместо этого потерлась носом о березу. Она знала этот тягучий взгляд, который не раз на себе испытывала, и каждый раз после того, как он давал волю своим желаниям, между ними возникала ссора. Но на этот раз он перевел дух.

– Ой, что это? – Ирина погладила зарубку на дереве. – И вон там дальше на сосне зарубка…

Ларионов смотрел на нее в упор и задумчиво молчал какое-то время.

– Обещай, что сохранишь в тайне, – вдруг сказал он.

Ирина обожала тайны и подошла к нему, кивая, словно здесь их мог кто-то подслушать.

– Это тропа жизни, – сказал он, и Ирина звонко захохотала, а он ловил ее за плечи, понимая, что она не верила ему, а еще больше от радости впервые слышать ее смех.

– Правда, правда, – улыбнулся он. – Видишь там вдалеке еще зарубку? – Он обнял ее и развернул в сторону леса.

Ирина вывернулась из его объятий и закивала.

– Зачем они? – спросила она с интересом. – Это навигация? Для кого?!

Он молчал и наблюдал за ней. Ирина невольно задергала его за рукав шинели, а потом осеклась.

– Это тайная тропа, – проговорила она тихо. – Но куда она выходит?

– Ты задаешь много вопросов, – усмехнулся Ларионов. – Просто тебе надо знать о ней и молчать. Ясно?

– Ясно, – серьезно закивала Ирина. – А кто еще знает о ней?

– Только я, ты и Кузьмич. – Ларионов неожиданно взял ее за руку, и они повернули в сторону лагпункта. – Давай выбираться отсюда.

– А ваша… ваши приближенные тоже не знают? – осмелилась спросить она.

– У меня нет приближенных. – Ларионов смерил ее взглядом. – Если ты говорила о Фроловой, то она не в курсе.

Ирина покраснела до ушей, освободила свою руку, о которой на мгновение забыла, из его и смотрела под ноги. Ирина знала, что Анисья больше не бывала в его доме с той ночи, когда он открыто предложил ей, Ирине, сожительство. Но Ирине было стыдно даже от мыслей об Анисье и всей этой странной ситуации. Ведь Ларионов вел одинокую жизнь. И хоть времени прошло еще немного и он мог вернуть Анисью в любую минуту, он словно перестал замечать прежнюю любовницу и казался поглощенным делами зоны и строительством и даже, видимо, не испытывал от этого одиночества сожалений, свидетельством чего было его приподнятое настроение.

Ирина стремительно открывала в Ларионове новые грани. Восстановление клуба словно окрыляло его, и он все чаще улыбался и много времени проводил среди людей. «Как удивительно, – думала Ирина. – Поставив ограничение на что-то одно, человек может обрести больше свободы в чем-то другом, более важном для его счастья…»

– Хочешь поехать со мной завтра в Сухой овраг? – вдруг спросил он после некоторого молчания.

Ирина вздрогнула. Он снова пытался сбить ее с толку. Зачем ему все это было надо? Ирина считала, что поскольку Ларионов был по натуре азартен, он не мог смириться с ее отказом и хотел, чтобы она все-таки упала в его объятия, как все его женщины – сами и без его понуждения. Он был коварен и опытен, разумела Ирина. И именно это создавало в Ирине непрерывное сопротивление. Она не хотела даже на мгновение представить себя одной из этих многочисленных поклонниц его харизмы, которых он использовал из сиюминутной блажи. Были и другие причины, которые не позволяли ей приближаться к нему и позволять приближаться ему. Но о них она старалась даже не думать, настолько они были болезненны.

– Я не могу, – ответила она.

– Не можешь или не хочешь? – неуверенно спросил он.

Ирина вспыхнула от своей неосмотрительности.

– И то и другое, – сказала она с нарочитой грубостью.

Она заметила, что Ларионова это задело, но он сохранял спокойствие.

– Отчего же? Клава отлично управляется с этими двумя занудами – ей и полк был бы по плечу. Мне необходимо увидеться с Прустом, а ты посмотрела бы Сухой овраг и вернулась в лагерь с Кузьмичом. Я уезжаю на пару дней в Новосибирск…

– Вот как? – вырвалось у нее. Она замешкалась, а потом с подчеркнутым упреком добавила: – Так значит, мы окажемся отданы на откуп Минотавру в погонах?

Ларионов не скрывал удовольствия от доз яда, которыми Ирина его периодически потчевала.

– Да, моя прелесть, – сказал он, зная, что это вызовет в ней еще большее негодование. – Уверен, ты справишься.

Она одарила его гримасой.

– Я думала, вы предпочитаете другую компанию для развлечений, – ответила она ему в тон.

– Если бы я не знал обратное, то подумал бы, что ты способна на ревность… – ответил тихо Ларионов.

Ирина чуть не взорвалась, но заметила его благодушную усмешку и отвернулась, в глубине души надеясь, что они дойдут до ворот лагеря прежде, чем она задохнется от негодования на его самонадеянность и собственного смущения.

– Я должен показать тебе Сухой овраг, – сказал Ларионов серьезно.

– Зачем же?

– Возможно, тебе придется однажды побывать там одной, и я хотел бы познакомить тебя с этим местечком.

– Вы порой удивляете меня, – сказала она немного игриво.

Ларионов смотрел на нее с нежностью, стараясь придать своему взгляду непринужденность.

– А ты меня удивляешь всегда, и никогда не перестанешь удивлять, – ответил он просто.

– Если вам это действительно надо для дела, то я поеду, – все-таки скомканно вымолвила она, не в силах отказаться от возможности снова вырваться с зоны на волю хоть с ним, хоть с чертом лысым.

– Я рад этому и благодарен. – Ларионов пожал ей руку.

Ворота перед ними открылись, и они вошли на зону – оба с ощущением непосильного груза, который снова ложился на их плечи. Ларионов усмехнулся.

– А знаешь, Ирина, – сказал он ей доверительным тоном, который все чаще у него возникал при общении с ней с момента появления в их жизни Комитета. – Единственное, что нас отличает сейчас, это то, что я ношу форму, а ты – ватник.

Она заколебалась, но потом все же ответила:

– Нет, не только это. – Она запнулась, словно в ней боролись жалость к нему и презрение к тем, кто отвечал за их несчастья. – Вы еще можете нас наказывать и приставить дуло к затылку.

Ирина тут же пожалела о том, что сказала. Никогда она еще не видела в его глазах столько горечи. Она уходила в барак, а он смотрел ей вслед: магия, окружавшая их за забором зоны, закончилась, и ему не оставалось ничего другого, как замирать в муках от обидных слов, которыми Ирина жгла его как каленым железом с завидной безжалостностью.

Но в ней была жалость. Она разрасталась в ней слишком быстро. Ирине было все труднее обижать его; она все чаще стала задумываться над оправданием его положения. Весь ужас ее цугцванга был в том, что посмотреть на Ларионова и на ситуацию объективно она вообще не могла. Да и кто мог? С каждым годом существования ГУЛАГа и лагерей в его подчинении противоречий в этой системе становилось все больше.

Сближение администрации и зэков не было чем-то уникальным для лагпункта Ларионова. В этой сложной паутине было много узлов. Поскольку в администрации лагерей работало больше мужчин, узницы как подвергались насилию или «мягкому» принуждению со стороны некоторых их них, так и порой сближались по любви. От насилия или возникшей привязанности рождались дети. Между зэками происходили ровно те же процессы: насилие, ненависть, предательство, любовь, страсть, дружба – все это происходило повсеместно. Противоречия усугублялись экономическими предпосылками: коррупция, подкуп, воровство, кумовство, сговор, мошенничество – все это тоже процветало как между зэками, так и между администрацией и узниками. «Кто смел, тот и съел…» Непрерывная борьба за ресурсы и жизнь сталкивалась постоянно с борьбой за сохранение в себе человека.

Ирине плохо спалось той ночью от тяжелых и волнительных мыслей, центральное место в которых занимал Ларионов. Она не сказала никому в бараке, что Лариса была беременна и, главное, о том, что она с Ларионовым гуляла по лесу и он предложил ей ехать в Сухой овраг.

Подспудно Ирина чувствовала вину за то, что Анисья теперь страдала от неразделенной страсти, а он, не стыдясь своих привязанностей, все-таки ухаживал за ней, Ириной, хоть и прекратил откровенные домогательства. Ей не хотелось также, чтобы женщины считали ее избранной и думали, что все нововведения, происходившие в лагере, были следствием влечения к ней начальника, тем более что Ирина видела, что Ларионов искренне желает улучшений, а она лишь послужила толчком для его созревших намерений.

Инесса Павловна, как и все остальные, наблюдала развитие отношений между Ириной и Ларионовым и, зная характер Ирины, Ларионову не завидовала. Она угадала истоки противоречий, раздирающих Ирину, и понимала, почему ей было нелегко признать свою ответную к майору симпатию. Она также знала, что Ирину давно что-то гложет, и ей казалось, что это было как-то связано с прошлой жизнью. Но Ирина никогда не говорила о прошлом, а если говорила, рассказы ее касались в основном раннего детства.

Инесса Павловна была слишком деликатна, чтобы заводить с Ириной разговоры о Ларионове, но, видя ее сомнения и терзания, она все же решилась затронуть эту тему. В ту ночь она интересовалась у Ирины, почему она так возбуждена и не спит. Ирина вздыхала и довольствовалась отговорками о том, что ее беспокоят общие тревожные мысли.

– А знаешь, как я стала женой Льва Ильича? – спросила вдруг Инесса Павловна, лежа на вагонке.

– Нет, расскажите.

– Я была ужасно влюблена в своего соседа! Он был высок, красив, заносчив и немногословен – в общем, таков, каких любят молодые мечтательные барышни. Он растерзал мне сердце, а мама всегда говорила мне, что любовь не может приносить страдания, любовь – это благо. С годами его образ поблекнул: сошел лоск юности, исчезла бравада, и он превращался в посредственность. Как-то раз по завершении концерта у выхода из зала меня поджидал на вид невзрачный человек с цветами от друзей из Ленинграда. Мы разговорились, и он предложил меня проводить до дома. Уже через полчаса я не замечала его невзрачности. Меня сразу захватили его доброта и светлый ум. Разве может быть что-то важнее? Это был Лева. Но страсти не было. Я согласилась выйти за Леву замуж, но иногда все еще вспоминала о своем непутевом соседе. Каждый день нашей жизни он баловал меня, любил приносить в постель кофе, читать мне на ночь; накрывал мне ноги пледом, если я засыпала на диване с книгой; тайком подкладывал мне в тарелку кусочки мяса, так как я всегда плохо ела… – Она радостно засмеялась, будто окунаясь в те мгновения наяву. – Он считал, что я всего этого не замечаю, а я не замечала, как полюбила его. Мы не могли завести детей, и Лева сказал мне однажды, что готов отпустить меня. Но я не ушла. Я чувствовала, что не в ребенке было наше счастье, а в том, как мы любили друг друга. Он был готов потерять меня, чтобы дать мне возможность испытать материнство, а я готова была не стать матерью, чтобы сохранить нашу семью. Так я узнала любовь.

Инесса Павловна закончила и устроилась на нарах. Ирина лежала на боку и думала над ее словами. Ей хотелось открыться Инессе Павловне, но она не могла побороть стыд.

– Он был врач, – только и смогла вымолвить она.

Инесса Павловна поняла, о чем хотела сказать Ирина и не могла.

– Сущность человека не меняется от обстоятельств. Напротив, именно сложные обстоятельства скорее обнажат сущность. И потом, – добавила Инесса Павловна, снова привстав, – мы привыкли судить о человеке по конечному результату, а не по пути, который к нему вел. Понять кого-то можно, только полностью открывшись друг другу. Страх перед болью сильнее самой боли, потому что боль идет от недоверия. А когда есть доверие (хоть человеку, хоть Богу), выбор становится неминуем.

– Получается, чтобы увидеть суть, надо дойти до конца? – прошептала Ирина.

– Если это единственный способ ответить на вопрос, который жизненно важен для тебя, то да. Да и конец этот – всего лишь начало твоего доверия себе и тому, второму…

Ирина молчала. Она была в душе согласна с Инессой Павловной, но не могла превозмочь страха разочарования.

– Спокойной ночи, – сказала она тихо, – и спасибо.

Глава 13

Наутро Федосья пришла в барак, и Ирина нарочито копалась в своих вещах, ожидая, что скажет Федосья.

– Ирина и Полька, – позвала Федосья, – Григорий Александрович приказал вам с Кузьмичом ехать в Сухой овраг, сказал, что Кузьмич знает зачем.

Ирина вздрогнула. «Значит, сам он не поедет. Выходит, передумал, – пронеслось у нее в голове. – Так даже лучше», – подумала она, но почему-то разочаровалась.

Было уже светло, когда они выехали, и Ирина наслаждалась красотой леса, забыв уже о Ларионове. Они проехали мимо тропы, на которую ее водил вчера Ларионов, и Ирина вспомнила зарубки на деревьях. Вдруг эта тайная тропа могла однажды стать спасением и для нее. Но мысль о побеге была тут же отметена. Ей стало страшно.

Полька весело болтала с Кузьмичом, а Ирина лежала на соломе и смотрела в небо. Как давно она не смотрела в небо!

– Дядь Кузьмич, – не переставала Полька, – а откуда такое название у Сухого оврага?

– Да, Кузьмич, – подхватила Ирина, – расскажи.

Кузьмич хмыкнул, намекая на свою осведомленность, и поправил папаху.

– А история вот какая, – начал он с охоткой. – Раньше звалась эта деревня Еловка, потому что среди елей стоит, а некоторые говорят, Елошка жил там, вот ее и стали называть Еловка, значить, крестьяне необразованные. Вот народ! Пшла, миленькая. Шельма окаянная!

Он слегка подстегнул лошаденку.

– А как каторжников стали на поселение оставлять, жители в шутку прозвали место Сухой овраг.

– Не понять! – не терпелось Польке.

– Да ты слушай, бедовая твоя башка, – засмеялся добрым смехом Кузьмич. – Вот какое дело. В Москве, в матушке Первопрестольной, место такое было, говаривали: там весь ваш брат собирался и прятался, у кого волчий билет был.

– Это как? – спросила со смешком Ирина.

– Зэков бывших не пускали жить в больших городах после освобождения, значить. – Кузьмич закашлялся. – Либо паспорт не давали, работать не брали… А давали им специальную метку. Вот и стали эту пометку в документах звать «волчий билет», то есть метка, с которой ты сиделый. Волки эти, отребье, уголовники, нищие и прочий такой деловой люд прятался в жутком месте – на Хитровке, стало быть.

– Хитровка… Что-то знакомое, а вспомнить не могу что… – процедила Ирина.

– Место страсть жуткое. Его лет пятнадцать назад истребили властью Моссовета, – продолжал Кузьмич. – На Хитровке был «Сухой овраг», ночлежка между Хитровской площадью и переулком Свиньинским, за «Утюгом»[26]. Там и прятались деловые люди. Вот и стал народ тутошний звать Еловку или Елошку Сухим оврагом – значить, место поселения бывших, понимаешь, зэков, с волчьим билетом, понимаешь.

– Так это было давно, во времена каторжан, при царе еще? – пожала плечами Ирина.

– Давно, голубушка, давно. Давно-то давно, да мало что с тех пор поменялось, – сказал Кузьмич устало.

– Как это, дядь Кузьмич? – спросила весело Полька.

Кузьмич молчал какое-то время, причмокивая своей кобылке.

– Эх, жизнь, – протянул он. – Вот как выпустят вас с зоны, даст Бог, так и получите вы свой волчий билет-то. Говорят, что не отменят его теперь вовек или пока чего не случится. С ним только на выселках жить…

Полька сидела тихо и больше не улыбалась.

– Нам что, тоже в Сухом овраге жить придется? – спросила Ирина, чувствуя, как срывается ее голос.

Кузьмич вздохнул.

– Полстраны, поболее, тебе – Сухой овраг, – сказал он с тоскою. – Выбирай любой. А про Москву забудьте лучше. Я думал, вы знали. Эх, сука подколодная, пшла-а!

Кузьмич ударил кобылку что есть мочи, но она не спешила ускорять ход, потому как была столь же уставшей и голодной, как заключенные, рядом с которыми она жила.

Ирина с Полькой притихли. Ирине стало вдруг так больно от понимания, что имел в виду Ларионов, когда говорил, что однажды ей придется там побывать одной. Они были обречены жить в одном из таких Сухих оврагов. Значит, все было решено. И он знал! Знал всегда…

Но, к своему удивлению, отчаяния Ирина не чувствовала. А больно было, потому что Ларионов так жестоко пошутил. Это было подло.

И впервые за все время она вдруг запела, задорно и громко, а Полька потихоньку подхватила и тоже стала петь все веселее и громче, словно они обе пытались заглушить боль, противопоставляя злу силу любви к жизни.

«Виновата ли я? Виновата ли я? Виновата ли я, что люблю?», – запели они на всю округу, а Кузьмич задорно присвистнул и подстегнул лошаденку.

– Ох, и девка! – причмокнул Кузьмич. – Шельма, а не девка! Головы твоему мужику не сносить!

– А зачем он мне без нее?! – смеялась Ирина тем громче, чем сильнее ей хотелось плакать.

Кузьмич покачивался в такт ходу Шельмы.

– Ничего, погоди, Иришка, счастье оно ведь как ветер – не ждешь его, а он как налетит!

Они смеялись и пели, а позади их нагонял всадник. Вскоре с ними поравнялся Ларионов. Он был раскрасневшийся и запыхавшийся.

– Вашу песню я услыхал издалека, – сказал он весело.

Ирина даже не привстала и смотрела на Польку, словно майора и не было. Полька прыснула.

– Что, Кузьмич, молчишь? – спросил Ларионов. – Хорошо тебе с девчатами ехать?

Кузьмич покосился на Ларионова с озорством в глазу.

– А чего ж не хорошо? Поют мне, а я им байки рассказываю.

– Да уж, – усмехнулась Ирина. – Увлекательнее байки я и не слыхивала.

Ларионов слегка насторожился, заметив сразу ее сарказм.

– И что ж он вам поведал? – спросил Ларионов, а Кузьмич навострил уши и погрузился в тулуп.

– Вам будет неинтересно, вы и так эту байку знаете получше Кузьмича, – сказала с сухим смешком Ирина, подтолкнув Польку. – Вчера я ее от вас слышала, да только не до конца. А вот Кузьмич прояснил.

Ларионов почувствовал, как в сердце его прокрался холодок.

– И что же это за байку я вчера тебе поведал и не до конца? – спросил он.

– Да про Сухой овраг! – выпалила Полька. – Что билет нам волчий дадут, а потом жить нам на отшибе до скончания века!

Ларионов смотрел на Ирину в упор.

– Так, значит, ты решила, что я об этом тебе вчера говорил?

– Мне кажется, это ясно как божий день, – ответила Ирина с напускной непринужденностью.

– Ты и впрямь считаешь меня таким негодяем?

Ирина вздрогнула. Ларионов выглядел несчастным.

– А вам и впрямь есть дело до моего мнения? – бросила она, чувствуя, как закипает внутри Ларионова ярость.

– Я не услышал ответа, – повторил он, и мерин под ним занервничал, словно настроение всадника передалось ему.

Ирина видела, как он пылал от негодования, и в ней снова зародилось сомнение в том, что он хотел ей сказать вчера.

– Идите к черту! – вырвалось у нее.

Полька прикрыла рот рукой и съежилась, думая, что он сейчас ударит Ирину нагайкой.

– До чего ж ты жестокосердная! Душу ты мне всю вымотала, – бросил он в сердцах и пришпорил лошадь.

Ларионов быстро скрылся из виду. Ирина почувствовала себя плохо. Возможно, она была неправа насчет него, но все же не могла совладать с собой.

– Эх, шельма, – тихо вздохнул Кузьмич. – Что ж ты, Ириша, так горячишься? Он к тебе со всей душой, я-то уж его знаю. Стал бы он терпеть все это от другой?

Ирина насупилась. Она не желала обсуждать ничего с Кузьмичом, который к тому же мог судить об их отношениях только поверхностно.

– Пусть не терпит, – спокойно сказала она. – Я его не принуждаю с собой общаться. Мне до него нет никакого дела. Он – начальник лагеря, а я – заключенная. И встреч я с ним не ищу!

Кузьмич усмехнулся.

– Молодая ты еще, – сказал он по-доброму. – Голова горячая. Язык острый. А сердечко?

Ирина тяжело дышала от возмущения беспардонностью Кузьмича.

– Ладно, – промолвил Кузьмич. – Остынете еще оба до Сухого оврага, я-то вас знаю. Дюже вы похожи с майором.

Ирину бесило больше всего то, как Кузьмич говорил о ней и Ларионове в собирательной форме и претендовал на то, что знает о них больше, чем они сами. Кузьмич был ей глубоко симпатичен, но сейчас Ирине хотелось стукнуть его по шапке, чтобы он умолк.

Полька слушала их с интересом.

– А я вот думаю, когда меня любовь настигнет? – протянула она.

– Ты-то хоть помолчи, – не выдержала Ирина и повеселела. – Любовь! Тебе бы учиться еще, а не про любовь помышлять.

– Как ни крути, – сказал Кузьмич протяжно, – а любовь-то, оказывается, самое главное в жизни. Без нее человек как камень или как пень сухой. Даже Фараон, и тот любовь понимает. А он – псина шелудивая.

Ирина опустила голову на колени, не в силах больше все это слушать, но поймала себя на том, что улыбается. Только где был сейчас Ларионов? «Уехал в Новосибирск в бешенстве», – думала она. Теперь уж он наверняка перестанет с ней любезничать и покажет свое истинное нутро. Она вспоминала рассказ Инессы Павловны. Ей хотелось увидеть в Ларионове все как есть. И чем больше она его выводила из себя, тем ближе, как ей казалось, была развязка. Рано или поздно он не удержится и, как тогда в бане, проявится.

Они приехали в Сухой овраг к двум часам пополудни. Кузьмич катил по улицам деревни и рассказывал девушкам, кто где жил и чем занимался. Сухой овраг оказался довольно большим поселением со множеством домов, магазином и школой. Кузьмич показал рукой.

– А вот дом Сахатыча, – вдруг сказал он.

– А кто это? – спросила Полька.

– Сахатыч-то, – хмыкнул Кузьмич. – А зэк бывший. Теперь помогает сбежавшим заключенным. Переправляет их куда надо, с документами подсобит, если прижмет.

Ирина смотрела на Кузьмича с неподдельным изумлением.

– И вы так просто говорите об этом?

– А чего не говорить? – засмеялся Кузьмич. – Я ж тебе, а не кому еще говорю. А Полька уши закроет и никому не скажет, не то мы ее в ШИЗО отправим.

Полька нахмурилась.

– Болтаете вечно, – буркнула она. – Так вам и поверили! Вы же – Охра! Будет охра говорить про тех, кто покрывает беглых? Знаю я вас – вы любите приврать, дядь Кузьмич.

Кузьмич засмеялся.

– И то верно. Только все же язык за зубами держи, если в собачник не хочешь.

Полька съежилась при мысли о ШИЗО. Ирина внимательно разглядывала дом Сахатыча. На крыльце показался и сам хозяин и поздоровался поклоном с Кузьмичом.

– Здоро́во живешь? А сам где? – спросил Кузьмич.

– У Марфы уж давно вас ждут, а сам, мож, и у дохтура! – крикнул басом Сахатыч, подбоченившись огромными кулаками, и махнул рукой в сторону больницы. Длинной мохнатой рыжей бородой он был похож на старорежимного купца.

Кузьмич покатил по широкой улице. Дома были на ней вполне аккуратные, хоть и простые, везде с маленькими деревянными оградами; окошки с резными наличниками. У некоторых домов мужики чистили снег, и все кивали Кузьмичу, как завсегдатаю этих мест.

Вскоре они подкатили к зданию, отличавшемуся от всех домов и своими размерами, и облицовкой. Здание было замазано штукатуркой, покрашено в белый цвет, на котором выделялись ядовито-синие рамы и дверь. Справа от двери висела вывеска «Лазарет Тайгинского леспромхоза». К ограде был подвязан мерин Ларионова. Сердце Ирины забилось чаще. «Не уехал», – подумала она и забеспокоилась.

Кузьмич слез с повозки и поманил девушек. На крыльце их встречала Марта в белом халате и колпаке с красным крестом – худощавая, вытянутая, немного сутулая женщина неопределенного возраста, с землистым чопорным лицом и бледными тонкими губами. Но, когда они приблизились, она улыбнулась и поприветствовала их радушно «Mano vardas Marta», выговаривая затем русские слова с особой тщательностью и тяжелым литовским акцентом.

Больница, особенно после зоны, казалась роскошным заведением с занавесками и маленькими на подоконниках горшками с геранью и алоэ, за которыми ухаживала Марта. Сразу после небольшого приемного помещения открывалась общая палата с койками в три ряда, рассчитанная на пятьдесят мест. Половина коек была занята. Марта провела гостей через общие покои и показала небольшую одиночную палату с улучшенными условиями, предназначенную на случай болезни руководства лагеря.

– У нас таких три, – гордо, но мягко сказала она, особенно протягивая гласные и «акая», иногда вставляя неосознанно литовские слова. – А с другой стороны apžvalga – смотровая, операционная и манипуляционная, но нам туда не надо. Лучше пойдем к доктору Прусту, они с Григорием Александровичем в его kabinetas.

У Ирины екнуло сердце. Они вошли к Прусту. Кабинет был организован с высочайшей немецкой аккуратностью. Накрахмаленная белая скатерть покрывала стол, из-под которой торчали ножки со следами рубанка. Видимо, Пруст не мог просто замаскировать стол скатертью, ему хотелось, чтобы порядок был не только снаружи, но и внутри. Сам доктор Пруст сидел на своем месте и смотрел поверх очков на вошедших девушек и Кузьмича. Он быстро встал и приветливо пожал всем руки. Это был крупный и крепкий мужчина лет шестидесяти, с седыми густыми волосами, высоким лбом, круглым носом и добрыми серыми глазами. Руки его были большими, мягкими и теплыми, со скругленными ухоженными ногтями. Ирина прослезилась. Ей хотелось подольше держать его за эти руки.

Ларионов не поднялся с места, но смотрел на них со стороны с болезненной улыбкой. Ирина избегала встречи с ним глазами, но чувствовала, что он следит за ней, и невольно тоже мельком посмотрела на него. На его лице не было признаков ярости или обиды. Напротив, ей показалось, что он сожалел об их ссоре. Он выглядел устало. Но, осмотрев стол, Ирина поняла, что он был не просто уставшим, но и, как говорила Клавка, «бросившим на колосники». На столе стояла ягодная наливка Марты. Литровая бутылка оказалась почти выпита. Стакан Пруста был наполнен, а стакан Ларионова пуст, из чего Ирина поняла, что Пруст потягивал наливку, тогда как Ларионов осушал стаканы до дна.

– Познакомьтесь, доктор, – сказал протяжно Ларионов. – Это Ирина и Полина. Полина прибыла в марте, а Ирина в октябре.

– Очень приятно, прошу, – пригласил их присесть доктор, радостно переводя взгляд с девушек на Ларионова.

Кузьмич отпил наливки из рюмки, которую поднесла Марта, и пошел посплетничать с больными. Марта налила наливки и девушкам.

– Как это говорят в России: мартовский заяц и октябренок? – спросила с очень серьезным лицом Марта, расставила рюмки, больше напоминавшие мензурки, и похлопала одобрительно Польку по плечу. – Я тоже kovo kiškis. Поэтому я – Марта.

Девушки скромно засмеялись.

– Не уверена, что я получила комплимент, как Полина, – немного осмелев, вымолвила с улыбкой Ирина. – Но меня не успели назвать Октябрина. Я родилась до семнадцатого года.

Ларионов окинул ее немного затуманенным взглядом и выглядел обмякшим и благодушным.

– Мы обсудили все вопросы с доктором, – сказал Ларионов, – и теперь время немного поразвлечься.

Ирина чувствовала, что он был возбужден и немного пьян – она уже знала, что означало, когда его тягучий голос становился еще более глухим и тягучим. Пруст смотрел на Ларионова с любопытством.

– Григорий Александрович много делает для больницы, – сказал он неожиданно, наклонив голову набок, как старый добрый какаду.

– Мы же решили оставить в покое дела, – недовольно промолвил Ларионов.

Но Пруста не смутили его слова. Он смотрел на Ларионова по-отечески и улыбался с пониманием. Пруст поднял стакан.

– За скорую поставку новых медикаментов! – радостно сказал он.

Ларионов не пил больше, а Ирина опрокинула разом рюмку с наливкой и отказалась закусывать. Марта с одобрением кивала. Она считала, что нет ничего хуже, чем пить водку, и с гордостью предлагала всем свою наливку из «черноплодки». А наливка оказалась действительно волшебной! Ее аромат заглушал неприятный привкус сивухи и придавал напитку особенный флер. Ирина почувствовала, как за секунды наливка пробежала по всему ее окоченевшему в дороге телу, ударила в ноги, а потом прилила к щекам и ушам, остановившись в кончиках пальцев. Ларионов смотрел на нее с едва заметной улыбкой. Полька, глядя на Ирину, тоже запрокинула рюмку и закашлялась. Марта хлопнула ее по спине своей сильной рукой и сдержанно улыбнулась.

– Вам еще? – спросила она.

Ирина кивнула. Она не знала, отчего ей хотелось пить. Ирина никогда не любила вкус алкоголя, но наливка была приятной, и она была слишком возбуждена из-за внезапной ссоры с майором, чтобы уповать на благоразумие. Полька тоже протянула рюмку. Жизнь их была так тяжела, что вылазка в Сухой овраг и впрямь походила на развлечение.

– Предлагаю выпить за Марту, – сказал Ларионов. – Надеюсь, мы заслужили бутылку вдогонку?

Марта одобрительно кивнула и уплыла за наливкой. Пруст некоторое время изучал внимательно девушек поверх очков, улыбаясь добрыми глазами, а потом нежно посмотрел на Ларионова.

– Вы желаете что-то сказать? – спросил Ларионов.

Пруст молча кивал, рассматривая лицо Ларионова.

– Извольте, – начал он. – Я – врач, и, слава богу, я лечу. И, слава богу, я все еще могу носить белый халат. И, слава богу, есть еще те, кто мне помогает. Каждый должен заниматься своим делом. Ирина, душенька, вы кто по профессии?

– Я – учительница, – ответила она. – Работала в школе. Но недолго.

Пруст заметил ее иронию.

– Учитель должен учить, – сказал он нежно и посмотрел на Ларионова.

Ларионов медленно моргал и был серьезен.

– Я хочу предложить этот тост за наших дам, – неожиданно закончил Пруст как раз, когда вернулась Марта с наливкой. – А за дам, как известно…

– Пьют стоя, – закончил с улыбкой Ларионов.

Пруст и Ларионов встали, и оба до дна осушили стаканы. Ирина и Полька разом одновременно закинули свои стопки. Ирина почувствовала, как мягко проскользнула внутрь вторая. Только теперь она понимала, что означало «легко пошла». Алкоголь стал уже менее заметно расползаться по телу.

– Спасибо, и нам пора, – сказал Ларионов, поправляя фуражку. – Нас еще ждет ужин у Марфы.

Пруст раскинул руки.

– О-о, тогда я думаю, вам лучше идти, – засмеялся он всем могучим телом.

– И наливку не забудьте! – сказала Марта, махая им вслед с крыльца. – Только это для девушек, Григорий Александрович.

Ларионов кивнул и легко вскочил в седло, словно и не был охмелевшим. Вскоре они подъехали к дому Марфы. Это был достаточно богатый двор по сравнению с остальными дворами Сухого оврага. Изба выглядела ухоженной, с красивыми резными белыми наличниками, ровной крышей и чистыми, занавешенными белым тюлем окнами.

На крыльцо выплыла Марфа – женщина без возраста, как и Марта, но с авторитетными формами: высокая и пышногрудая, с завязанной вокруг головы на мордовский лад пестрой косынкой и румяным довольным лицом. Она распростерла объятия и расцеловала Ларионова как старого друга, а потом и Кузьмича, который залихвацки обхватил Марфу за талию, остававшуюся у нее, несмотря на полноту. Марфа была той женщиной, которую мужчины любили за веселый характер и сердечность.

На Ирину и Польку из дома маняще пахнуло сдобными пирогами, а Марфа, расцеловавшись с мужчинами, так же радушно захватила девушек в свои мягкие бесконечные объятия. Она была мать-земля, теплая и благостная, и Полька тут же обмякла. Ирина, хоть и улыбалась, никак не могла раскрепоститься. Мысль о том, что их путешествие было мимолетным и скоро ее ожидала зона, давила на нее, угнетая ее природную живость и восторженную натуру. Она вела себя скромно и тихо. И присутствие после стычки рядом Ларионова ее тоже сковывало.

– Ох, Марфушка, стосковался я по тебе! – куражисто обхаживал Марфу Кузьмич.

– Вот и проходите, ужин уж ждет! – низким, но нежным и певучим голосом говорила Марфа, пропуская всех в избу.

Ларионов представил девушек, и их провели в горницу, где был накрыт большой стол, и за столом уже сидели какие-то люди, судя по всему – деревенские. Ирина обрадовалась, что среди них не было «граждан» в форме; напротив окон, под которыми был накрыт стол, стояла большая выбеленная печь, и чуть дальше часть комнаты была отгорожена пестрыми ситцевыми балдахинами – там сквозь щель виднелась запруженная подушками и периной кровать.

– Ну, Полюшка, садись с Матвеем Петровичем! – скомандовала Марфа, усаживая Польку рядом с крупным мужчиной лет пятидесяти с окладистой седоватой бородой. – Матвеюшка, ухаживай за Полюшкой, она у нас на выданье.

Полька смутилась, удивленная и позабавленная тем, что такой старый человек все еще ходит в женихах.

– Ты на его седину не смотри, – прогремела Марфушка, – ему еще и сорока нет!

Ирина и Полька не могли скрыть удивления.

– А ты не удивляйся, – сказал Матвей Петрович с ласковой улыбкой. – Я ведь десять лет каторги – от звонка до звонка.

Ирина опустила глаза. Как это было чудовищно! Вот так и она за пять лет состарится на зоне, а потом в Сухом овраге вынуждена будет жить до конца своей жизни и будет в тридцать лет выглядеть как сорокалетняя старуха.

Ларионов не сводил с нее глаз. Марфушка села за стол и только руками показывала своей помощнице Серафимке, куда и как прислуживать.

– Серафимке двадцать лет, – сказала Марфа. – Мать ее забрали в тридцать втором, а Серафимка сбежала из приюта, разыскала ее и поселилась тут прислуживать. Мать померла два года как: Серафимка тут и осталась с нами.

– Уеду учиться и останусь в городе учительствовать, – вмешалась Серафимка.

– А зачем же оставаться? – сказала Ирина. – Я тут школу видела.

– В город все рвутся. Сама, поди, домой хоть завтра бы рванула, – подмигнула Марфа. – А нам и тут хорошо! Ешьте, гости дорогие, и пейте! Я – от души!

Ирина заметила, что, несмотря на богатство стола, среди блюд не было изысков. Марфушка достала из погреба свои заготовки, напекла пирогов, и все было по-простому, по-деревенски. Ирина дала Марфушке наливку, а та принялась ее целовать и благодарить.

– Ты, душенька, только не сердись, но Марфа любит веселиться. Макар Кузьмич, сыграй на баяне, согрей душу.

Полька чувствовала, как у нее начала кружиться голова от обилия пищи, а Ирину стало подташнивать. Ларионов заметил, как тяжело девушкам терпеть воздержание от еды за таким столом, и посмотрел призывно на Марфу. Та тут же позвала Серафимку; Серафимка начала накладывать угощения на тарелки.

– Ешьте и пейте, девчата, – засмеялась Марфа. – Я все с лета заготавливаю. Я ведь сама когда-то, как вы, тут отбывала за делишки кое-какие. Кто по молодости не ошибается?! Вот и Федосья со мной мотала. Так что от своих к своим примите, не побрезгуйте.

– Да что вы, как можно! Мы вовсе не голодны и даже не предполагали… – вспыхнула Ирина.

– Ну ты это брось – не голодны! – громко приказала Марфа, оглядывая тощие фигуры девушек. – У Марфы все хорошо едят и пьют, правда, Григорий Александрович?

Ларионов кивнул, затягиваясь папиросой. Он знал, что Ирина не притрагивалась к еде, привезенной для него из Москвы, как и ко всему, что исходило от НКВД, и был рад, что Марфа знала, что вовремя сказать.

Марфа отсидела за вынос продуктов со склада. Она всю жизнь работала в общепите, и для нее накормить человека было так же естественно, как для Марты поставить градусник.

Постепенно дружелюбная атмосфера дома Марфушки, веселые разговоры гостей, баян Кузьмича и спиртное убаюкивали Ирину. Полька хохотала и уплетала за обе щеки, а Ирина ела немного и вела себя очень сдержанно. Марфушка, Кузьмич, Матвей Петрович и еще двое мужчин вспоминали забавные случаи на зоне, своих старых друзей, и Ирина постепенно успокоилась. Это были веселые и добрые люди, которые могли бы быть другими, сломавшись от обид на несправедливость. Но они выглядели счастливыми и довольными, они смогли сохранить в себе человеческое. Она стала также думать, что их довольство шло уже оттого, что остались они живы и вышли на свободу.

– Помню, только пришел ты к нам, Григорий Александрович, стал принимать лагерь; тут и построение было, и начальство из Москвы прикатило, и вы – такой важный, серьезный – шли вдоль шеренги, – весело говорил Матвей Петрович. – А тут – бац! – и Дуняша Стрельцова на плацу грохнулась прямо вам под ноги.

Матвей Петрович засмеялся, словно рассказывал веселый анекдот.

– Вот был переполох! А она от усталости чувств лишилась – стояли-то не один час уже, – обратился он к Польке, когда та сидела с набитыми щеками. – А вы ее давай поднимать! А начальство кричит: «В ШИЗО ее!» – а вы: «В медпункт ее». Начальство давай наседать, мол, в изолятор ее надо. А Григорий Александрович тогда перед всеми зэками вдруг говорит, мол, я – теперь тут хозяин, мне и решать. Делов было! Начальство притихло, чтобы чего опять не вышло. А меня через полгода отправили на вольное поселение. Вот и живем тут, поживаем.

– Правда ваша, – кивала Марфушка, – начальник наш зазря никого в ШИЗО не кидал.

Ирина взглянула на Ларионова, и он покраснел и сконфузился.

Марфушка семафорила глазами Серафимке, а та – расторопная и хитроглазая – подливала кому наливки, кому первака. Ирина намеренно пила много, а Полька с ней за компанию. Ларионов видел, как хмелели девушки, но не смел их останавливать. Уже к девяти вечера Ирина осознала, что окончательно пьяна, но кроме этого осознания не могла более ничего сообразить.

– А когда же нам ехать? – спросила она, как будто слыша свой голос со стороны – каким-то заторможенным и чужим.

Ларионов смотрел на нее ласково.

– Не волнуйся, ночь вы тут поспите теперь, а с утра тронетесь в лагерь. Уже поздно, да и Кузьмич по Марфушке соскучился, – сказал он с улыбкой.

Ирина сквозь туман поняла, что Кузьмич собирался провести ночь с Марфой, а их с Полькой определят где-то в избе. Она видела, что и Ларионов много выпил, но держался хорошо. Ей стало так уютно в доме Марфы. Она так соскучилась по дому, по теплу и вкусным запахам, что ее сильно разморило. Наливка Марты оказалась необыкновенным напитком. Ирина долго сохраняла трезвость ума, но поняла, что ноги совершенно перестали слушаться ее. Она пыталась встать, но в ногах была сильная слабость. Губы ее онемели, а глаза не могли ни на чем фокусироваться.

Она не помнила, как оказалась в постели за балдахином – мягкой, свежей, пахнущей Марфушкой, но чувствовала, что ее туда кто-то уложил. Сквозь пелену она видела Польку, засыпавшую рядом с блаженным лицом; а потом перед ней возник он; его темные глаза были совсем близко, и ей казалось, что они занимали все пространство вокруг. Ирина думала, что видит сон – Ларионов совсем рядом, склонившийся к ней, что-то шепчет; потом ей казалось, что он гладит ее голову.

Он говорил ей, что ему пора уезжать в Новосибирск и что скоро он вернется. Ирина кивала, но не совсем понимала, что именно он говорил, и почему лицо его почти соприкасалось с ее, и почему его глаза светились радостью. Он наклонился совсем близко к ней и вдруг прильнул к ее губам. Он дрожал от волнения и все сильнее целовал ее, а потом отклонялся и смотрел на нее, переполненный счастьем, а потом снова целовал, словно не мог насытиться. Он не смог устоять, потому что знал, что Ирина не понимала уже в полной мере границ реальности и забытья. Она лежала с полуприкрытыми глазами и почти спала. Все казалось божественно! Ирина не понимала, что происходило, но чувствовала что-то очень нежное и мягкое, волнительное на своих губах. И когда Ларионов снова припал к ним, она ответила ему поцелуем. Алкоголь притупил ее чувства, но инстинктивно она стала ощущать необходимость тоже целоваться и непроизвольно сжала рукав его гимнастерки.

– Душенька моя, – тихо говорил Ларионов, покрывая ее лицо неторопливыми частыми поцелуями. – Если бы ты знала, как я не хочу расставаться с тобой. Радость моя, я хоть так тебя приласкаю. Душенька моя…

Ирина улыбалась слабой улыбкой, не понимая, как во сне можно так явственно чувствовать удовольствие.

Поцеловав ее в последний раз в нос, он поднялся с колен и вышел в сени. Там его ждали Марфушка и Кузьмич. Ларионов возвращался через два дня. Сердце его колотилось от волнения и возбуждения. Он был счастлив, но в то же время понимал, что Ирина не отдавала себе отчета в том, что происходило. И все же его охватил радостный трепет. Ларионов и сам не знал, отчего ему казалось, что он шел, не касаясь земли. Он старался скрыть эти переживания, но счастье на его лице не могло ускользнуть от тех, кто знал его так давно, как Марфа и Кузьмич.

Он кивнул Кузьмичу и хотел было что-то сказать Марфе, но та уже сама ему говорила:

– Ты езжай с богом, отец мой! Не волнуйся ни о чем, Григорий Александрович. Позабочусь о них, а Кузьмич завтра свезет девчат в лагерь. Господь тебя храни…

Она перекрестила его вслед, словно провожала родного, а не бывшего своего начальника лагеря.

Глава 14

Ирина проснулась на запах блинов. За пестрой ситцевой шторкой слышались тихие голоса Марфы и Кузьмича; курился самовар, и слышно было песни по радио. Ирина потягивалась с улыбкой. Она была дома; это не могло быть иначе: как же было хорошо – мягко, тепло, радостно. Она чувствовала сильную жажду. А потом она повернулась и увидела Польку, и поняла, что не дома они. Она вспомнила вчерашний день, и что были они в Сухом овраге, и что много пили у Марфушки, а потом ей снился странный сон – чудесный и приятный, полный наслаждения. Она потрогала свои губы, но не могла вспомнить ничего, кроме огромных, темных глаз Ларионова перед ней.

– Полька, – толкнула ее легонько Ирина. – Поля, просыпайся.

Полька еле открыла глаза и обняла Ирину, словно они были две сестры, и сейчас их позовет к завтраку мама, и не надо будет таскаться весь день по зоне и ждать пайку.

– Хорошо как! – Полька села в кровати, потягиваясь.

Ирина засмеялась и ударила ее шутливо маленькой кружевной подушечкой.

– Ну, красавицы, проснулись наконец?! – услышали они добрый зычный голос Марфушки. – Ну-ка, марш умываться и блины лопать!

Девушки слезли с кровати и выглянули из-за занавески, отделяющей место, где они спали, от горницы. Они были одеты в длинные рубашки, волосы их растрепались, и Марфушка с тоской подумала, как прелестны были эти молодые, нежные девочки, которым так шла эта белая одежда. Как нелепо было видеть их в серых телогрейках и ушанках.

– Ступайте к завтраку! – скомандовала Марфушка.

Кузьмич улыбался с хитринкой.

– Ох, и уши вы давить горазды, девки! – засмеялся он. – Ну-ка рассольчику хлебните.

Девушки пригубили рассола, а потом жадно пили кружками воду, стекавшую на ночные сорочки, и смеялись. В избе было хорошо натоплено: печь прогревала весь дом, и девушкам было жарко даже в рубашках. Кузьмич подправил усы и покачал головой. Он думал про то же, про что думала Марфушка. Ирина и Полька сели за стол, и Марфушка подвинула к ним тарелку с блинами. Полька схватила блин и стала смотреть через дырочки на Ирину, а Ирина смеялась и облизывала варенье с пальца, как в детстве.

– Много ль нам, человекам, надо для счастья? – вздохнула Марфушка и налила всем чаю. Сама она пила чай из блюдца и весело посматривала на девушек. – Дома да постели, харчей да баньки, да доброго слова.

Ирина отвела взгляд. Ее переполняла нестерпимая грусть. Это была грусть оттого, что ей было хорошо и что это сейчас же закончится.

– А я вот что думаю, – сказала Марфа. – Все наладится. Нас, баб, так просто не сдюжить. Мы живучие!

– Верно, Марфушка, верно, – вторил Кузьмич, втягивая чай с блюдца.

– Вот хотела бы я стать пчелкой и поселиться тут. Блины бы с вареньем ела, – сказала с полным ртом Полька.

Ирина кусала губы, уставившись в одну точку.

– А я бы не хотела стать пчелкой, – медленно произнесла она. – Я бы хотела стать исполином и раздавить все зло на земле одним разом, чтобы хорошим людям никто не мешал жить.

Она помолчала.

– Только ведь зло неистребимо. – Она взглянула на Марфу. – В себе его надо задавить сначала, в себе! А я не могу…

Марфушка с нежностью смотрела на Ирину.

– Так против зла только одно оружие есть, – сказала Марфушка спокойно и радостно. – Любовью все лечится и терпением. Вера…

Ирина быстро взглянула на Марфу.

– Вера нужна, – вздохнула Марфа. – Я смотрю на образа и молюсь. За себя не прошу, мне Бог все дал, что надо. А за других прошу. Человеков жалко очень, уж больно несчастные все. А счастье есть. Есть. Только народ у нас чудной. Не любит себя. А как же жить, если самого себя не почитаешь? Так и никто тебя не будет любить. Полюбить бы нашему народу себя, жить бы стали хорошо.

– А я вот, Марфушка, тебя люблю, – сказал Кузьмич и ущипнул ее.

Марфушка взвизгнула.

– Да ну тебя, старый леший! – засмеялась она. – Девок бы хоть посрамился.

– А чего срамного в чуйствах моих? – Кузьмич причмокнул сахар. – Любви срамиться нечего! Любовь – это важная наука. А девки у нас все на выданье, им уж пора знать. Тебе сколько лет-то, Иришка?

– Двадцать четыре.

– И всё в девках!

Ирина ласково смотрела на Кузьмича.

– А я замужем уже побывала, – сказала она.

– Ишь ты! – воскликнула Марфушка. – Вот те на! И кто же он? Важный, небось, был. По тебе видно, что девушка ты серьезная, скромная, хоть и забияка.

– Вот чудно́! – засмеялась Полька. – Расскажи, Ира.

– А что рассказывать? – пожала плечами Ирина. – Встретились, он был влюблен… поженились, прожили недолго, потом развелись…

– А что так? – спросил вкрадчиво Кузьмич.

– Я его не любила. – Ирина отвернула голову. – Не получилось у нас. Да и нечестно это было перед ним. Притворяться я не хотела, а полюбить не смогла…

Кузьмич смотрел на Ирину внимательно и нежно, понимая о ней что-то, что она о себе пока сама не понимала.

– Да-а, – протянула Марфушка. – Без любви ни денег, ни красоты не надо, все одно – тоска, а полюбишь – и с хромым, и с косым будешь на седьмом небе.

Ирина опустила глаза. Не хромота избранника заботила ее. Она думала о душе. Могла ли она поверить в душу человека теперь, когда прошла через предательство и увидела всю гнусность человеческой натуры? Ирина ловила себя на мысли, что самое сложное для нее было – просыпаться каждое утро и находить причины, по которым она должна продолжать любить людей. Это было страшное чувство для нее, жизнь которой с самого рождения была освещена любовью. Она вспоминала свою восторженность и ожидание чуда, и ей хотелось снова ощущать все это. Но все время происходило что-то, что отбрасывало ее назад. Ирина боролась со злом внутри себя. Это чудовище было ненавистью к тем, кто причинил ей и ее семье и миллионам людей столько страданий. Ненависть – не свойственное ей чувство – выражалось в презрении к людям, ответственным за смерти и погубленные судьбы ее народа. Презрение это было не пассивным, созерцающим, а активным, противоборствующим, энергичным.

Ирина не была готова расстаться с жизнью, но понимала, что, сложись ситуация так, что от нее потребуется выразить свое отношение к несправедливости, она не сможет смолчать. Она в глубине души осознавала, что ей и другим заключенным несказанно повезло, что именно Ларионов был начальником их лагпункта.

Информация, которая беспрестанно просачивалась через разные источники из других ИТЛ, иногда казалась вымыслом, настолько изощренными казались способы унижения там людей. Зэки боялись, что назначат нового начальника или переведут их в другой лагпункт до освобождения. О зверствах администраторов и Охры в некоторых лагерях истории складывались в легенды.

Заключенный, переведенный из Ухтпечлага в начале ноября, сначала не мог поверить, что возможна такая лояльность, как в лагпункте, где командовал Ларионов. Таких лагерей, по его словам, было ничтожно мало. От него заключенные узнали, что тридцатого июля 1937 года был издан оперативный Приказ Народного комиссара внутренних дел Союза ССР № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов».

Прочитать дополнительную информацию

В материальном смысле в лагерях дела тоже обстояли по-разному. Экономика лагерей была достаточно сложной и путаной, в том числе по причине необходимости оставлять лазейки для лавирования и маневренности руководства. Средняя норма хлеба была четыреста граммов в день – вдвое меньше, чем год назад, а перевыполнявшие нормы могли рассчитывать не более чем на дополнительные двести граммов в день.

Переполненные лагеря становились причиной болезней. Дизентерия уносила жизни сотен и тысяч людей, заключенные повально страдали пеллагрой из-за систематического недоедания или однообразного питания. Бичом были вши, клопы и куриная слепота.

Несмотря на то, что в большинстве лагерей заключенные не могли свободно передвигаться по лагерю после отбоя, по ночам происходили случаи убийства и насилия над женщинами и над мужчинами. Ларионов допускал много послаблений для «своих зэков», но он строго ограничил количество расконвоированных лагерников, то есть тех, кто мог без специального разрешения или конвоя передвигаться по всей территории лагеря или тем более выходить за его пределы. Среди таких оказались Пруст, Марта, Сашка, Валька Комарова и еще несколько заключенных. В основном – женщины. Ларионов знал, что мужчины были менее законопослушными и более склонными к хулиганству и насилию, поэтому в его обслуге и среди расконвоированных трудилось больше женщин.

Запирать заключенных снаружи запрещалось из соображений безопасности – барак мог загореться и люди при запертых дверях и воротах могли погибнуть в считаные минуты. Дневальные обязаны были обеспечить порядок в бараках и следить за тем, чтобы ночью заключенные бараки не покидали. Патрульные делали обход зоны, а дозорные следили за контуром забора. Кроме того, на зоне были «деловые» собаки, которых иногда выпускали на ночь для устрашения зэков, особенно в теплое время года, когда была бо́льшая вероятность нарушений и побегов.

Заключенный Ухтпечлага рассказывал о тяжелой жизни женщин на зоне, что девушки, которых преследовали уголовники, не раз бросались с мольбами на вахту и даже просились в ШИЗО, и иногда их этапировали в другой лагерь. Спать часто приходилось не на вагонках, которых не было, а на сплошных нарах, от чего у заключенных распространялись вши и другие кожные инфекции. В моменты особой переполненности бараков многие спали под нарами на полу, застужали почки, болели пневмонией.

Но и в лагпункте, где командовал майор Ларионов, условия были ниже всякого человеческого достоинства. Лагерные терпели это без особых жалоб только из-за лояльности администрации. Полы в бараках, хотя и покрытые досками, были плохо положены; дежурным не выделялись моющие принадлежности и средства, и при этом требовали регулярно очищать пол от грязи. Женщины скоблили полы чем придется: ножи им не доверяли, половых щеток и скребков не выдавалось.

Наиболее насущным и самым отвратительным местом были помывочные и сортиры. Никакие дежурства и уборка этих помещений не спасали от постоянной грязи и неприятных запахов. Хлорка сыпалась непрерывно и часто поверх нечистот, ослепляя и удушая людей, которые пользовались уборными сразу после дезинфекции. При том что построили дополнительные санитарно-гигиенические узлы, рост численности заключенных не позволял обслуживать эти помещения должным образом. А нормативы надо было соблюдать, поскольку сама жилая площадь, предусмотренная на заключенного, редко превышала два квадратных метра[27].

Снабжение было налажено, но и тут нормы нарушались из-за воровства и халатности снабженческих структур. Заключенные в лагпункте Ларионова получали по полотенцу в год; простыни должны были выдавать раз в два года; наволочка была рассчитана на четыре года, а одеяло – на четыре или пять лет. Но когда Ларионов стал командовать лагерем, он понял, что ждать новых принадлежностей даже по консервативным регламентам придется долго. Ему несколько раз было отказано в обновлении постельных принадлежностей. За семь лет существования лагпункта для замены старых не был выдан ни один новый матрац, набитый по правилам соломой. За семь лет почти все матрацы износились, и заключенные набивали в них что придется – стружку, еловые ветки, листья, старую одежду, если была. Этим же набивались и наволочки, так как новые подушки были несбыточной мечтой.

Ирина несказанно обрадовалась, когда через месяц после прибытия в лагпункт все же получила ветхий, набитый барахлом матрац, от которого исходила страшная вонь. Пришлось вытряхивать всё и перебивать матрац заново. Но ни листьев, ни мха добыть зимой в лесу невозможно. Она была очень рада, когда Федосья натаскала ей из жалости соломы. Тряпья своего у нее не было, поэтому она подстилала под голову телогрейку, завернутую в наволочку, а укрывалась дырявым засаленным одеялом с заплатами.

Одна заключенная, бывшая ткачиха, взялась штопать одеяла за двадцать граммов хлеба за одеяло. Потом ее побили урки, и ей пришлось штопать для них бесплатно.

Заключенная из Интлага, переведенная к Ларионову в лагпункт, рассказывала, что в бараке прежнего лагеря бывало так холодно, что кожа и волосы примерзали к нарам, а по утрам от дыхания валил пар. Температура в бараках могла опуститься ниже нуля.

Как ни старались бороться в лагерях с паразитами, в бараках водились вши и клопы, которые не погибали при стирке, так как не хватало моющих средств и экономили на мыле, что приводило к низкому качеству стирки и даже отмывания тел и волос людей. Заключенные женщины стали нередко выбрасывать одежду и постель на тридцатиградусный мороз, что обеспечивало хоть какую-то дезинфекцию. Потом по очереди одежду грели на веревках поближе к печам – там, где они были. Редко можно было найти буржуйки. Зэки строили по возможности каменки или приспосабливали бензобаки: проделывали в них дверцы, выводили сверху трубу. На таких печах можно было подогревать старый размоченный хлеб, варить шкурки от картофеля, моркови, свеклы, которые дежурные по кухне таскали под подолами или в карманах. Буржуйки быстро нагревались и давали много тепла, но не держали его так, как каменные печи. В бараках из круглого бревна было теплее, но не все бараки и не везде строились как добротные избы. Поэтому когда было мало дров, в бараках становилось нестерпимо холодно. В такие дни близкие друзья спали рядом, чтобы греть друг друга. Ирина спала то с Инессой Павловной, то с Ларисой, то с Полькой.

Зима была тяжелым испытанием для всех лагерников, особенно в условиях Крайнего Севера, где лютовали морозы ниже минус сорока с вьюгами и ветрами, когда пробираться между постройками можно было только по глубоким траншеям из снега. Но зима имела и преимущества: при морозе гибли паразиты, приносившие не только неприятные ощущения, но и аллергические реакции, и страшные эпидемии сыпного тифа.

Лето снимало проблему обогрева, но приносило не менее жуткую – преследование комарами и мошкой. Были случаи пыток заключенных комарами, когда человека в наказание привязывали в тайге и снимали уже мертвым – закусанным насмерть либо погибшим от отека Квинке. Одеколон «Гвоздика» был роскошью: в ход шли любые народные средства, начиная от березового дегтя, заканчивая рыбьим жиром, отварами из полыни, пырея и порошка пиретрума.

Когда-то Ирине все, что ее окружало, казалось таким естественным. Она не придавала значения предметам быта – посуде, столовым приборам, зубному порошку и мылу; тратила, не задумываясь, горячую воду, выливала остатки супа в бак для отходов, не доедала хлеб. Теперь она смачивала палец и собирала по привычке крошки хлеба с колен, любая найденная нитка не выбрасывалась, а складывалась про запас на случай, если надо будет что-то привязать, пришить или заштопать; замечательной находкой могла быть чашка или миска, отломанная ложка – столовых приборов всегда не хватало. Академики, воры, убийцы, бывшие политики и военные, крестьяне и инженеры – все они теперь были нищими, собиравшими по крохам жалкий скарб и мусор: все было ценно в скудном барачном хозяйстве.

И все же они жили. Многие зэки, особенно политзаключенные, были горды тем, что научились выживать и даже делать успехи на зоне. Необходимость выживать порождала творчество: заключенные делали посуду из дерева, коры, старых консервных банок, вышивали и мастерили игрушки – отсылали их домой детям. В ход шло все.

Ирина, сидя в теплой избе Марфушки, с горечью подумала, что стала тоже одной из «придурков», то есть тех, кто не был занят на общих работах. Но перебирая в памяти все события и ощущения последних недель, она в то же время верила в правильность текущего положения дел. Лагпункту необходимо было получить что-то, кроме лесоповала и окружавших его забот. Низкоквалифицированный, тяжелый и монотонный труд вгонял людей в состояние исступления, когда изо дня в день повторялось одно и то же – развод, работа на делянках, перекличка, поверка или (что еще тягостнее) шмон, и сон вперемешку с удручающими процедурами питания и гигиены.

Создание Комитета стало спасением. Уже сейчас Ирине становилось ясно, что при поддержке администрации лагпункта они смогут возродить библиотеку, наладить курсы для наиболее интересующихся зэков, вовлекать в культурную жизнь народ зоны. Изначально идея работы Комитета поддерживалась политзаключенными, изголодавшимися по умственной и душевной деятельности. Но при активном участии Клавки стало ясно и то, что появились уголовники, которым была небезразлична их жизнь на зоне. Кроме того, Ирина искренне считала, что от нее, как и от таких, как она – изящной Инессы Биссер, или меланхоличной Ларисы Ломакиной, или хрупкой Польки Курочкиной, – было мало прока на лесоповале.

Она уверовала, что только продуктивная и полезная работа Комитета могла оправдать несправедливость, в которой одни убивали себя на делянке, а другие проводили весь день на зоне. Ничто не могло сравниться с тяжелым трудом на общих работах – жестоких, непосильных и абсурдных в своей низкой продуктивности. Ирина отказывалась от всяких прочих поблажек, которые время от времени пытался внести в ее жизнь Ларионов. Ей претило думать, что тогда как ее соратники слепли от плохого питания, она ела бы лучше них и спала бы на более мягкой постели. И Ирина замечала, что постепенно уважение к ней выросло. Если изначально женщины предположили, что она теперь – протеже хозяина, то вскоре стало ясно, что у Ирины была независимая позиция, и стоило Ларионову начать нажимать на нее, она противилась и делала это без боязни наказания.

Многие шептались за ее спиной и говорили, что ее бы давно пристрелили, будь на месте Ларионова такой садист, как Грязлов. Ирина соглашалась с этими предположениями, но не считала нужным ни оправдываться, ни гадать, что бы было, если бы она оказалась в другом лагпункте. Ирина не стремилась совершить революцию, ей были незнакомы и чужды насильственные методы, и она не обладала достаточными идеологическими знаниями и лидерскими качествами.

Она и сама понимала, что, окажись на месте Ларионова кто-то другой, ей просто пришлось бы работать на лесоповале. Ее позиция заключалась в том, что она не хотела иметь ничего общего с теми, кто их охранял, но противоборствовать всеми путями Ирина не желала, не знала как и не могла. Ее миссия, как казалось Ирине, заключалась в чем-то другом, духовном. Она убедилась, что можно добиваться успеха малыми делами. Ей нравилось работать с людьми, наблюдать за их развитием и переменами, происходящими в головах. Счастье, которое она ощущала от метаморфоз, происходивших с Клавдией, было сродни тому чувству, что ей довелось испытать в самые лучшие моменты своей жизни.

Постепенно Ирина стала думать, что жили они не на зоне, а в особом мире, созданном ворами добра человеческого. Поначалу она, как и многие осужденные, надеялась на иной исход – ждала оправдания, думала долгими днями в Бутырке, что ее вызовут и скажут, что все кончено, что это была ошибка. С ней ждали и другие. Но никто не дождался освобождения. Когда ее и нескольких других осужденных после вынесения решения тройки вывезли на «воронке» из Бутырки немногословные сотрудники ГУЛАГа и потом повезли на вокзал, Ирина впервые поняла, что происходит страшное, необратимое зло.

На зоне ожидание окончательно прошло. Она стала вливаться в новую жизнь и даже испытывать радость от общения с интересными людьми, от заведения новых друзей и, как ни тяжело ей было признать, от отношений с Ларионовым.

Ирина не могла в полной мере уяснить природу этих отношений, а точнее, ей не удавалось определить свое восприятие этих отношений. Их возникшее общее дело все больше располагало ее к Ларионову. Ирина не могла не признать, что он не стремился наказывать заключенных, если не было провинностей (случай с ней выбивался из обычного хода дел); не ускользнуло от ее внимания и то, что Ларионов был учтив с большинством женщин. Но были непримиримые обстоятельства, которые мешали ей принять Ларионова. Он хотел большей близости с ней, чем просто деловые отношения. И он нравился ей, что она тщательно скрывала и отрицала, и этим только подтверждала свою симпатию к нему. Но чем больше Ирина размышляла о противоречиях, мучивших ее, тем больше понимала, что одна главная причина отчуждения ее от Ларионова крылась в ее неспособности довериться ему и поверить в него, а вторая – не менее важная – крылась в том, что она не могла расстаться с остатками своего человеческого достоинства.

Мысли Ирины прервал Кузьмич. Он сообщил, что пора ехать на зону. Марфушка собрала им в дорогу гостинцев и дала пузырь самогона для товарищей. Она знала, что гостинцы не могли удовлетворить и тысячной доли потребности заключенных, но также знала, что любая забота была лучшим подарком для узников лагерей.

Полька попросила у Марфы полотенце – ей очень хотелось обтираться белым чистым полотенцем, а Марфа отпиралась и говорила, что не положено давать полотенце в подарок «без копеечки», что это к похоронам, а Ирина потешалась над суевериями Марфы. Полька все же выпросила полотенце, и Марфа ей и Ирине дала по одному конопляному сугуму с вышивкой, по куску мыла и по перьевой подушке с наперниками.

Девушки радостно простились с Марфушкой, а Кузьмич жарко поцеловал ее на прощание. Погрузившись на сани, они выехали со двора. Девушки были веселы и пели всю дорогу, подложив под голову настоящие подушки.

Вскоре пошел снег, небо было пасмурным и тяжелым. Внезапно Ирина почувствовала надрывную тоску в груди. Ей хотелось спрыгнуть с телеги и бежать через леса. Ей казалось, что она могла преодолеть любые расстояния, пройти через самые страшные сугробы, терпеть голод и мороз во имя свободы. Она снова смотрела на тропу с непреодолимым желанием броситься вперед. Свобода была сейчас так близка. Но Ирина не была еще к этому готова, к тому же она понимала, что Ларионов не позволил бы ей уйти. А, может, он пристрелил бы ее…

Глава 15

Сани подкатили к воротам, и девушки уже издалека услышали на зоне какую-то возню. Сани въехали во двор, и Кузьмич и девушки увидели заключенных, построенных на плацу: мужчины стояли отдельно, женщины – отдельно; шла перекличка под командованием Грязлова. В стороне бани стояли два грузовика и две черные «Эмки»[28]. Кузьмич видел растерянные лица Паздеева и Касымова. К ним подошли Фролов и чужой лейтенант.

– Стриженов Макар Кузьмич? – спросил сухо лейтенант.

– Так точно, – ответил Кузьмич, слезая с телеги.

Ирина и Полька почувствовали, что происходило что-то нехорошее.

– На санях? – кратко спросил офицер.

– Заключенные Александрова и Курочкина, – спокойно сказал Кузьмич.

– Ясно. В строй этих. Почему отсутствовали?

– По приказу Григория Александровича были по делам больницы в Сухом овраге, товарищ лейтенант, – отвечал Кузьмич, но Ирина заметила беспокойство Кузьмича.

Фролов прикладом подтолкнул девушек к строю.

– Кузьмич! – крикнул Грязлов. – Поди сюда!

Кузьмич заковылял к нему. На лице Грязлова была решимость, которой раньше Кузьмич не замечал. Он всегда недолюбливал заместителя Ларионова, но не думал, что в нем было столько зверского.

– Дело важное, – быстро говорил Грязлов. – Я уже приказал Федосье подготовить горницу в доме Ларионова… товарища майора. Приехала комиссия из самой Москвы и опергруппа из Маслянино. Чистка.

Последнее слово он сказал торжественно. Кузьмич не торопился.

– А что же Григорий Александрович? – спросил Кузьмич сухо.

– Он приедет завтра, ты же знаешь, – сказал Грязлов, и тонкие губы его неприятно натянулись в подобии улыбки.

Кузьмич видел, что Грязлов был рад, что не было Ларионова и что теперь он, как старший по званию и должности, будет участвовать в заседании тройки.

Тройка состояла из полковника и майора НКВД и областного прокурора. С ними приехал гарнизон солдат из Новосибирска и сотрудники НКВД Маслянино.

Перекличка продолжалась около полутора часов, потому что офицер постоянно сбивался. Снег валил все сильнее. Заключенные стали переговариваться. Кто-то свистел, кто-то крикнул «каратели», и тут Охра прикладами начала бить в лицо всякого, кто оказывался в первом ряду. Заключенные немного утихли, но все равно из дальних рядов слышались выкрики: «А что случилось?», «Когда распустят, задницу морозить неохота!», «Где наш начальник», «Кончай волынить!»

По результатам переклички составили список отсутствовавших. Кузьмича позвали в хату, где за столом, как на страшном суде, сидели три прокуратора, а с краю – Грязлов.

Кузьмич снял шапку и молчал.

– Да ты проходи, Макар Кузьмич, – сказал довольно Грязлов.

Кузьмич видел, что тот чувствовал себя хозяином. Ему нравилось сидеть за столом с чекистами из Москвы, просить Вальку и Федосью прислуживать, заглядывать в шкафы Ларионова, пить его коньяк и, главное, принимать за него решения. Но его сутулые плечи, бегающие глаза и манера жаться к краю стола выдавали в нем натуру пресмыкающегося.

– Звали? – спросил спокойно Кузьмич.

– Вот. – Грязлов протянул ему список отсутствующих. – Объясни товарищам, где двадцать заключенных.

Офицеры НКВД смотрели на Кузьмича устало, им хотелось есть и спать. Кузьмич быстро пробежался по списку глазами.

– Двое на работе в больнице, остальные на лечении там же, в Сухом овраге, значить, – сказал Кузьмич, возвращая список.

– В лагпункте две тысячи пятьсот тридцать пять человек, – сказал майор. – Десять процентов из них в больнице. М-да…

Кузьмич пригладил усы.

– Я, прошу покорно простить, проценты не понимаю эти…

Начальство брезгливо переглянулось.

– Один процент, – шепнул майору рядом сидящий офицер.

– Но, – продолжал Кузьмич, – зазря там никто не будет лежать. Нормы и нам известны…

– Хватит, Кузьмич, – оборвал его Грязлов.

В этот момент в комнату метнулась Валька и поставила на стол закуску. Она бросила на Кузьмича тревожный взгляд.

– Вот что, ты имей в виду, что начальство высокое приехало для важнейшего дела. Сегодня и завтра до приезда Григория Александровича будут проверены все личные дела. Комиссия решит, кто под «вышку».

Кузьмич вскинул взгляд на людей, сидевших перед ним. Они ели и пили с невозмутимым видом. Полковник кивнул Кузьмичу и пригласил его к столу выпить и закусить.

– Ты ешь, ешь, завтра сил много надо будет. Отстреляем шваль, и нам еще дальше ехать. Сам товарищ Ежов руководит операцией. Летом про вас забыли – вы тут в глуши. Так что нагнать надо квоты по области.

Кузьмич видел, как пот проступал на лбу полковника от усилий, которые тот прилагал, пережевывая пищу, и чувствовал, как на его старом лбу тоже проступил холодный пот, только от понимания настигшей их беды.

– Ты знаешь, что товарищ Сталин сказал?

Кузьмич молчал, комкая шапку, плечи его были опущены.

– Товарищ Сталин… ну-ка подай-ка селедочки, больно хороша. Да, товарищ Сталин сказал, – он откинулся на спинку стула, – что врагов народа надо выкорчевывать, как сорняки.

– Выполним на высшем уровне, – заискивающе сказал Грязлов, но полковник даже не посмотрел на него.

Кузьмич вышел из избы, утирая старческие слезы. Он не умом своим, а сердцем знал, что завтра будет великое горе. Он понимал, что значило слово «квота». Там должно было выполниться количество. Он, служивший при царе и вставший на сторону революции, никогда не видал и не слыхал, будучи на войне – и на Первой мировой, и на Гражданской, – чтобы народ просто убивали на основании плана – без суда, без вины, глупо и жестоко, как скот на мясозаготовке.

Кузьмич был так огорчен, что бросил телегу недалеко от дома майора и только распряг ее, чтобы отвести Шельму в денник. Лошадь устала и должна была поесть. Делал это Кузьмич машинально, потому что все думал, что о лошадях тут пеклись больше, чем о народе…

После ужина комиссия взялась за работу. Они просматривали дела заключенных, а Грязлов консультировал. Главным образом отсеивали тех, у кого был приговор свыше пяти лет, кто не мог работать и кто не нравился Грязлову. Однако вскоре стало ясно, что квота так не набиралась. Принялись рассматривать списки повторно. К утру определились, кого казнят оптом.

В бараках заключенные уже знали о цели приезда комиссии, и там поднялась страшная паника. Ночью ни в одном бараке не спали. Многие кричали и стучали через стены и ворота бараков, требовали Ларионова. Паника дошла до истерии. К трем часам утра десять заключенных покончили жизнь самоубийством, трое лишились рассудка, несколько урок были убиты своими же неизвестно за что. В мужских бараках сразу начались драки и мародерство.

Полька рыдала и проклинала себя за то, что выпросила полотенца у Марфы; Инесса Павловна, уверенная в том, что ее расстреляют, писала огрызком карандаша письмо Леве, которое, она знала, потом найдут и передадут заключенные. Лариса Ломакина была спокойна, а Рябова не могла встать с постели, ее мучил кашель. Она так устала от болезни, что впервые не боялась умереть. Ей было безразлично.

Ирина с ужасом смотрела на хаос, воцарившийся в бараке. Она чувствовала страх перед неизвестностью и смертью. Никогда она не знала, что значит бояться умереть. И теперь она боялась умереть.

Она не могла понять, почему не было Ларионова. Он ничего не знал, иначе не поехал бы в Новосибирск. Или знал и уехал, чтобы обелить себя?

Она закрыла лицо руками от мыслей о смерти и о нем. Она долго размышляла, потом взяла клочок бумаги и, как Инесса Павловна, стала быстро что-то писать. Записка предназначалась Ларионову на случай, если ее расстреляют. Она была короткая и говорила: «Григорий Александрович, под половицей вагонки в ридикюле вы найдете принадлежащий мне предмет, который я завещаю вам на случай моего расстрела. Александрова».

Руки Ирины слегка дрожали, она старалась сдерживать страх. Неминуемость гибели теперь была так близка, что Ирина убеждала себя, что единственное, что она могла сейчас сделать правильного, – это не верить в гибель. Она словно сгруппировалась, сжалась до горошинки в ожидании утра.

Она лихорадочно перебирала в голове все возможные ситуации и образы из своего прошлого, которые могли бы помочь ей найти силы, но ничего не помогало. От страха мысли прыгали с события на событие, тысячи несвязанных картин проносились в голове и разлетались осколками сознания по бездне паники разума. Ужас нарастал, и когда она уже была близка к истерии, вдруг что-то внутри ее ослабло, словно натянутые до предела канаты вдруг были кем-то отпущены.

Есть же высшая сила! Ирина почувствовала ком в горле. Есть что-то или кто-то, кто не даст ей погибнуть. Кто-то важнее ее и всей их жизни, мудрее их всех. Разве может она теперь умереть? Она не хотела этого и молила Его о спасении. «Вот! – пронеслось вдруг в ее голове. – Жизнь! Ничего нет важнее жизни! Ничего ценнее жизни! Я слаба, труслива, низменна, проста. Я не могу жертвовать своей жизнью, не могу отдать ее даже за чью-то жизнь. Я не способна на высокие поступки, цена которым моя жизнь! Только жить и жить! Жить и жить! Ничего нет лучше жизни».

К часам четырем утра в бараках вдруг все стало стихать. Трупы людей были вынесены Охрой; обезумевших отвели в ШИЗО. Люди перестали стенать, плакать, говорить, ходить. Каждый занял свое место, кто-то даже уснул, устав от борьбы со страхом и ожидания конца.

В женских бараках было даже тише, чем в мужских. Женщины под утро стали говорить о прошлой жизни; о семьях, о счастье, о мечтах – словно все почувствовали, что в последний миг надо говорить о самом хорошем.

Ирина смотрела на них, понимая, что она их любит: и воровку Клавку, и Варвару-бригадиршу, которая заставляла их работать, как вьючную скотину, и Анисью – всех. Теперь она будет знать о них то, чего никогда не знала, – они были дороги ей.

Верующие женщины молились; молилась и Забута на своем коврике. Она была спокойна, как Сфинкс.

– Ты не боишься? – спросила Полька Забуту, когда та закончила.

– Нет, – просто сказала она. – Аллах милостив. На все Его воля.

Клавка покачала головой.

– Хотела бы я так верить, – сказала она искренне.

– Вера нас всех спасет, – говорила мать Вероника, проходившая мимо с лицом мученицы Катерины перед самопожертвованием на колесе. – Вера.

Ирина проводила ее взглядом с тоскою. В чем была ее вера? Она верила в Бога, и только сейчас она стала понимать, что означала вера – безотчетное доверие высшей силе, знающей, умной, доброй. Но Ирина с грустью подумала, что человек идет к Богу лишь с просьбой или от страха потерь. Когда не у кого больше ни искать защиты, ни просить о помощи. Как беспредельно узка была это дорожка к Нему…

Варвара-бригадирша расчесывала гребнем волосы и кивнула девчатам:

– Не дрейфить! Нас голыми руками не возьмешь. Мне еще внуков растить.

Ирина подошла к вагонке Клавки.

– Клава, – сказала она тихо, – нас хотят убить. Мы не можем так просто позволить им это сделать. Мы должны объединиться. Их меньше нас. Я уверена, мужчины сейчас обсуждают то же самое. Они не станут стрелять во всех подряд. Я хочу бежать.

Клавка села на вагонке, ошарашенная поначалу словами Ирины.

– Шансов мало, но это лучше, чем покорно подставлять лоб под пулю, – закончила Ирина.

Клавка закурила махорку и помолчала.

– Дело ведь толкуешь. Хорошо, я организую наших, ты – своих. В случае чего, бежим с мужиками малыми группами.

– Я знаю, куда идти, там помогут, – сказала спокойно Ирина.

До восьми утра в бараках была уже достигнута определенная договоренность по действиям против карателей. Люди организовались. Связанные страхом и одной надеждой – уцелеть и получить свободу, – они молча сплотились, без лозунгов, пышных фраз, суеты. Все было решено.

Прочитать дополнительную информацию

Количество побегов по мере становления системы ГУЛАГа из года в год снижалось, но все же было весьма впечатляющим – в среднем десять процентов от всего контингента в год[29], учитывая строгость наказаний за побег, вплоть до расстрела. С 1934 по 1937 год из ИТЛ и колоний ГУЛАГа бежали 267 560 человек, из которых вернули – 164 091[30].

* * *

Этим утром никто не вызывал на перекличку, не позвали и на развод. Ирина чувствовала, что они делали это из страха. Заключенных было удобнее держать запертыми в бараках. Не раньше четвертого часа пополудни ворота барака заскрипели, и Охра стала выгонять всех на плац.

Человек сто стрелков держали плац в плотном каре, за ними еще охранники с рвущимися вперед собаками. Строили по восемь рядов по пятьдесят человек в шеренге; мужчины и женщины стояли по отдельности. Появилась комиссия с Грязловым. Они долго перебирали списки, о чем-то совещались, потом майор взял списки и вдруг начал перекличку. Они очевидно тянули время. Инесса Павловна и Лариса Ломакина держали под руки Баронессу. Но перекличка обещала быть долгой. Им пришлось усадить Баронессу на снег. Так как стояли они не в первом ряду, они надеялись, что этого не заметят.

– Они ждут Ларионова, – тихо сказала Инесса Павловна. – Все, видимо, уже решено, но они не могут начать без него. По́шло и гадко.

Ирина смотрела под ноги. Какой смысл был теперь думать о том, что могло бы быть? Знал он или нет? Это теперь не имело значения. Смерть стирала все. Даже ее память и знания не нужны теперь. Как просто. Но именно эта ясность придавала ей теперь сил. Она собралась и была готова к борьбе. Надо только бороться до последнего, до самого последнего, неся голову в руках[31].

Перекличка тянулась невыносимо долго. Полковник поглядывал на наручные часы. Да, он ждал Ларионова. Ирина почувствовала, как слезы наполнили ее глаза от жалости к людям, даже к палачам. Они были прокляты всеми, они нуждались в жалости.

Глаза Клавки и Ирины встретились. Ирина пожала руку Ларисе. Что бы ни было, они теперь решили идти до конца.

Полковник ходил вдоль шеренг, глядя на заключенных, как на пустое место. Для него они были квотами, а не людьми. Сколько таких уже было им убито. Он давно сбился со счета. У него не было ни страха, ни удивления, ни злобы на них. Он ничего не чувствовал. Только холодный ветер раздражал.

Грязлов заметил Баронессу на земле и крикнул:

– Встать!

Лариса Ломакина пыталась поднять Баронессу.

– Она больна и стара, – с мольбой сказала Лариса.

Грязлов бросился к ним и ударил прикладом Баронессу в плечо. Та со странным стоном повалилась на Инессу Павловну.

– Гады! – послышалось вдруг в толпе.

Полковник проходил мимо рядов мужчин и услышал четкий голос из толпы:

– Палачи!

Он резко повернулся, лицо его было полным брезгливости к этим людям.

– Ах ты падаль контрреволюционная! – закричал он. – Все вы трусливые шакалы!

– Я и в лицо скажу, – вдруг произнес тот же голос.

Полковник разглядел в толпе невзрачного мужчину.

– А ну выйди и повтори, – сказал полковник с усмешкой.

Мужчина вышел, протискиваясь среди народа. Это был Скобцев. Он подошел к полковнику и стоял скромно, как и всегда; его нос с квадратным кончиком раздувался, а в глазах была кротость.

– Ну что, жить надоело? – презрительно сказал полковник. – Имя?

– Скобцев, – ответил тот спокойно.

Полковник посмотрел в список приговоренных и не нашел в нем Скобцева.

– Вот дурак, – хмыкнул он и дописал имя внизу.

– Вы – подлецы и убийцы, – так же кротко сказал Скобцев, а потом вдруг обернулся к заключенным и прокричал: – В крови потопят Россию и в водке! Не дайте России погибнуть, убейте палачей!..

Он не успел вобрать воздух, как полковник пустил ему пулю в затылок из «нагана». Но в этот момент толпа мужчин вдруг бросилась вперед, сбивая с ног полковника; кто-то бежал уже к Охре; кто-то пырял кустарными перьями конвоиров наотмашь; кто-то летел уже с припасенным топором; женщины с криком рассыпались в разные стороны, а солдаты по приказу Грязлова открыли огонь. Сто человек палили по заключенным без разбора из винтовок и АВС[32]. Заключенные, бежавшие к забору, зацепившись за колючую проволоку, оставались на нем, застреленные в спину, в причудливых позах; кто-то бежал в столовую; спустили собак, и они рвали и валили заключенных; стоял оглушительный шум. Люди давили друг друга, и снег на плацу быстро стал окрашиваться красными заплатками. Пули, метавшиеся по плацу, как люди, пробили подушки Марфушки, брошенные Кузьмичом на телеге у крыльца Ларионова, и вокруг летало перо. Грязлов тоже стрелял по зэкам без разбора, словно хотел успеть уничтожить больше людей.

Ирина увидела на земле недалеко от барака Инессу Павловну, лежавшую на снегу, придавленную Ларисой и Баронессой. Ирина стала пробираться к ним на карачках. Когда она подползла к женщинам, она увидела, что Баронесса мертва, а Лариса ранена в плечо.

– Господи! – шептала Ирина, не зная, что делать. – Господи! Да что же это?! Спасите, кто-нибудь…

Она закричала, но ее голос не был слышен из-за пальбы, криков людей и месива в центре плаца.

В этот момент она увидела Ларионова, ворвавшегося верхом в лагпункт. Конь вертелся под ним, и он с пригорка увидел страшное – беспорядочную толпу, в которую стреляли со всех сторон такие же рассредоточенные и не понимающие, что делается, солдаты.

Телеграмма, полученная Ларионовым в Новосибирском областном НКВД, кратко сообщала о прибытии специальной комиссии из Москвы и опергруппы из области. Он спешил в лагпункт, даже не подозревая, что там уже вершится самосуд. Только подъезжая к лагпункту, он услышал пальбу; ноги его ослабли в стременах от предчувствия несчастья.

Когда Ларионов оказался внутри лагеря, он увидел уже сотни трупов лежащих по всему периметру плаца, висящих на колючей проволоке. Он увидел Польку, бежавшую под свистящими пулями в его сторону. Полька налетела на коня, хваталась за седло и ногу Ларионова и кричала что-то.

– Лариса! Она ранена! Помогите, сделайте что-нибудь! Господи!

– Дура, убьют! – закричал он. – Ложись, я сам займусь!

Он пришпорил лошадь и, выхватив нагайку, стал сбивать и Охру, и зэков, обозначив себя в центре толпы.

– Касымов! Прекратить огонь, полковника в укрытие! – кричал он сквозь грохот стрельбы и вопли людей.

– Прекратить огонь! – вдруг крикнул Касымов, и это стало передаваться солдатам, прекращавшим палить с теми же недоумением и покорностью, с какими еще недавно они начали убивать людей.

Зэки, увидев Ларионова, тоже стали сбиваться в кучи и отползать к баракам. Касымов и Паздеев тащили полковника в дом Ларионова. Он заметил наконец в сумятице Ирину. Они с Полькой и Балаян-Загурской стаскивали Ларису с Инессы Павловны. Потом Ирина, Полька и Инесса Павловна вместе волокли Ларису в барак, а Загурская, как раненая медведица, на карачках пыталась тащить еще кого-то.

Ирина заметила открытые ворота зоны. Свобода была снова так близко. Лариса стонала. Ирина знала, что через минуту окажется в бараке, а не за воротами. «Я сейчас», – бросила она женщинам и ринулась к воротам. Еще через минуту, когда начнет восстанавливаться порядок, ворота закроются! Было всего несколько секунд на побег, который бы никто не заметил. Она почти домчала до ворот. Но зачем-то обернулась. Ее взгляд встретился с Ларионовым. Он отвернулся. Ирина знала, что он все понял. Она быстро побежала к воротам и остановилась за несколько метров от выхода. Она отыскала глазами Польку с Инессой Павловной – они волокли беременную Ларису по снегу. За воротами темнел лес… В груди Ирины что-то рухнуло. Она еще раз метнула взгляд в сторону леса и бросилась обратно к бараку.

– Ира, ну где ты была?! – воскликнула Полька. – Ларису нам одним не дотащить!

Вскоре многие мужчины и женщины стали оттаскивать раненых в укрытие, пока еще несколько секунд продолжалась одиночная стрельба. Ларионов подъехал к женщинам.

– Я же сказал уйти в укрытие! – закричал он.

– Тут раненые, – ответила Ирина издалека.

Ларионов всмотрелся в нее, затем кивнул, понимая, что она должна была делать то, что делала, стегнул лошадь и начал быстро отдавать распоряжения приходившим в себя солдатам из лагерного и прибывшего с тройкой гарнизонов. К нему поспешил Кузьмич, а потом побежал куда-то дальше; после появилась Федосья и вложила ему в руку записку.

Ирина видела это и в ужасе зажмурилась. Федосья не знала, была ли она, Ирина, все еще жива, и передала ему записку, как условились. Ирина предвидела неприятный разговор с расспросами, хотя все еще было неясно, продолжатся ли расстрелы. К чему сейчас ее мучили эти мысли? Еще минуту назад ее могли убить! Еще минуту назад Бог казался особенно близко! Еще минуту назад она могла бежать. А теперь она думала о какой-то ничтожной записке. Почему?

Охра разгоняла зэков по баракам, била прикладами и колола штыками, но больше не стреляла. Люди словно стали опять надевать личины людей после совершения зверства. Женщины кричали и причитали, но уже тоже стали подчиняться Охре и расходиться по баракам.

Ларионов спешился, так как его мерин спотыкался о трупы, которыми был завален плац. Он перешагивал через людей, с ужасом видя многих зэков, с кем он был прежде в хороших отношениях и которые теперь лежали убитыми в месиве из снега, грязи и крови. Он увидел среди трупов Скобцева, так и не достроившего актовый зал; ближе к первому бараку лежала с открытыми глазами и ртом Варвара-бригадирша, попавшая под обстрел; как крошечный кулек подле нее – ссохшаяся мертвая Баронесса с маленьким спокойным, будто спящим лицом.

Ларионов отвернулся, не в силах думать о произошедшем.

Грязлов подбежал к нему и стал объяснять обстоятельства. Но Ларионов жестко оборвал его:

– Отставить. Организуйте инспекцию людей. Отвечает Губина. Только тщательно, чтобы раненых не свалить с трупами! Возьмите грузовики комиссии, грузите тяжелых и отправляйте с конвоем в больницу. Отвечает Кузьмич. Из больницы вернуть выздоравливающих, чтобы не занимали койки. Легко раненных – в бараки. Саше взять в помощь нескольких женщин и мужчин из заключенных и быстро развернуть перевязочную в бараке номер один для женщин и в номере два – для мужчин. Отвечает Губина. Касымов отвечает за порядок в бараках. Фролову разобраться с гарнизоном. Докладывать по мере выполнения. Отвечаешь ты. Я к полковнику. Как понял?

– Вас понял, – сказал покорно Грязлов.

Убийца снова надел маску добродетели.

– Федосья! – крикнул Ларионов, направляясь в хату. – Найди Александрову и Сердючко и помогите Губиной и Охре организовать женщин по баракам – не знаю, живы ли дневальные. Если кого-то из дневальных убили, Губина назначит временных. Инесса пусть будет с Ломакиной. Лариса ранена. Саше помочь развернуть в первом перевязочную. Поверка сегодня на вас – считать людей некому. Выполняйте.

Федосья кивнула и побежала в первый барак. А тем временем зэки и Охра, которые еще несколько минут назад убивали друг друга, теперь вместе осматривали лежащих на земле и висящих на колючей проволоке людей и оттаскивали раненых в бараки либо к грузовикам, а мертвых укладывали в шеренги на плацу.

Вскоре сторона, где укладывали трупы, выросла, и через два часа Грязлов доложил, что было убито шестьсот двадцать три человека, из которых почти пятьдесят были женщинами и шестеро – солдатами. Составлялись списки убитых. Трое зэков, судя по всему, смогли бежать… На их розыск были отправлены пять солдат с двумя собаками. Ларионов знал, что их не найдут, но все равно отдал приказ по уставу.

Ларионов сидел за столом с комиссией. На кухне он выпил залпом граненый стакан водки, не в силах унять дрожь в теле. Он с трудом собрал волю в кулак, потрясенный массовым убийством. Будучи военным, Ларионов видел много смертей, но расправа над заключенными в его лагере была для него ударом, от которого, он знал, никогда полностью оправиться не сможет.

Дело было в том, что Ларионов находился далеко от центра и не знал всех подробностей про аресты, допросы, расстрелы, депортацию и истребление народа. Он лишь получал конечный результат, то есть каторжников. За три года службы в лагпункте он начал понимать, что происходит что-то необъяснимое, не поддающееся логике заурядного человека. Лагпункт, вмещавший от трехсот до пятисот человек, еще при предшественнике Ларионова вырос до полутора тысяч. За три года командования Ларионова – более чем до двух с половиной тысяч. Бараки продолжали достраивать ежегодно.

Его душевные мучения росли по мере роста числа заключенных, из которых как минимум тридцать процентов сидели по пятьдесят восьмой, остальные по большей части за мелкие преступления. Доля преступников, сидевших по серьезным уголовным статьям, не превышала пятнадцати процентов. Иными словами, восемьдесят пять процентов заключенных в его понимании либо не должны были вообще сидеть, либо могли бы отделаться легкими приговорами или условными сроками. Это было очень много.

События сегодняшнего дня навсегда перевернули его представление о существующем режиме. Перед глазами его были картины залитого кровью снега на плацу и эти странные позы и лица убитых людей.

И все же он знал, что сейчас нельзя думать о том, что случилось, и предвидел, что бойня могла продолжиться. Ларионов со свойственной ему быстротой реагирования думал о дальнейшей стратегии. Он боялся, что тройка может навредить бо́льшему количеству людей. Еще желательно было найти список, утерянный в сумятице на плацу полковником.

Ларионов попросил Вальку разыскать Кузьмича, но потом передумал, потому что Кузьмич занимался ранеными и был слишком потрясен, и попросил позвать Паздеева. Паздеев прошел в кабинет. Ларионов некоторое время говорил ему что-то, а Паздеев кивал, и лицо его было бледно и полно готовности служить майору. Ларионов вернулся к комиссии в горницу.

Полковник едва пришел в себя. Толстые его щеки тряслись. Он, убивший тысячи людей, не мог предположить, что могут убить его, что и он может умереть в одночасье.

Отчет Грязлова о количестве погибших воодушевил полковника. Майор и лейтенант находились в некотором оцепенении. Они были молоды и неопытны, и это оказался первый необычайный случай в их «мясницкой» практике. Прежде они просто приезжали в лагеря и расстреливали людей безо всякого сопротивления где-нибудь в лесу. НКВД часто шел на изощренные ухищрения, которые делали убийства еще более гадкими из-за степени цинизма и подлости. Людей могли долго готовить к пересылке, и когда те, собрав вещи, отправлялись через лес, их расстреливали на месте. Были случаи сопротивления, но они не носили систематического характера, так как люди часто были застигнуты врасплох: больны, слабы, голодны, напуганы, недостаточно вооружены и организованны.

Но случай в лагпункте Ларионова показал не только жестокость и беспринципность карательной машины. Ларионов впервые задумался о том, что лагеря не могли существовать так долго, если бы не покорность людей. Взбунтовавшиеся организованно лагеря могли стереть с лица земли существующую власть при определенном совпадении событий: например, если армия встала бы на сторону сопротивления. Он ужаснулся такой мысли, но сомнение относительно справедливости системы по отношению к собственному народу, которое снедало его долгие годы, возрастало и крепло. Он только не мог понять, кого винить в том, как все обернулось. Если в этом был повинен один человек, как мог весь народ быть столь безвольным и бессловесным, чтобы позволить этому человеку истреблять себя? Если же в этом было повинно много людей, как могло так случиться, что в одном месте и в одно время собралось столько безумцев с одинаковым образом мышления?

Ларионов знал искренних и совестливых коммунистов и не мог объяснить, как сборище подлецов могло заставить честных людей верить им и служить злу. Он впервые задался страшным для себя вопросом: что сделал бы он, прикажи ему расстреливать людей без суда и следствия, без должных доказательств и правосудия? Этот вопрос казался ему страшным – на войне он никогда не задавался им. Он и там шел убивать по приказу. Но на войне он знал, что противоборствующая сторона вооружена. Здесь же уничтожение казалось ему особенно противным человеческой натуре, потому что убивали безоружных и бессильных перед обстоятельствами людей.

Ларионов знал в глубине души и то, что, будь он на месте зэков, тоже схватил бы в руки топор и попытался противостоять убийству. От этих мыслей Ларионов почувствовал жар.

Он понял, что тройка была озадачена сложившимися обстоятельствами. Этим необходимо было воспользоваться, чтобы избавиться от нее.

– Вот что, товарищ полковник. Произошло неприятное событие, – начал Ларионов, – было расстреляно много народу.

– Квота перевыполнена, – сказал Грязлов.

Полковник покачал головой.

– Мы планировали ограничиться двумя сотнями голов, – процедил полковник, словно говоря про скот. – А получили шестьсот с лишним.

– Заключенные будут отсылать в центр жалобы. Кроме того, в Приказе ясно указывается невозможность превышать квоты без разрешения товарища Ежова, – вдруг сказал Ларионов. – Не будет ли вернее исключить из рапорта ненужные подробности?

Полковник тупо смотрел на Ларионова.

– А где список? – спросил он. – Надо бы отправить кого-нибудь его отыскать.

– Непременно, – сказал Ларионов. – Я думаю, этим лучше всего заняться товарищу Грязлову.

Грязлов вспыхнул от неожиданности. Ларионов редко доверял ему подобные вопросы, имея приближенных, которые обычно занимались его делами.

– Только сначала предлагаю поужинать, – сказал Ларионов с улыбкой, хотя губы его слегка дрогнули. Он еще чувствовал в ноздрях запах крови на плацу, и его подташнивало. Ощущал плотоядный страх за жизнь уцелевших людей и осознавал нависшую над его женщиной угрозу.

Полковник вздохнул. Он сильно испугался, и предложение Ларионова показалось ему уместным.

Во время ужина Ларионов не ел и то и дело поглядывал на дверь. В середине ужина вошел Паздеев с дровами. Он молча прошел в амбар, и Ларионов тут же последовал за ним. Они пробыли там недолго, и Ларионов вернулся в достаточно благодушном настроении.

– Товарищ Грязлов уже насытился, полагаю, – сказал он с усмешкой. – Киря, иди ищи список, а мы пока тут потолкуем.

Грязлов нехотя удалился, а Ларионов задумчиво смотрел ему вслед. Во время ужина часто приходили то Кузьмич, то Фролов, то Касымов, то Федосья доложить и получить распоряжения. Тяжелораненые были отправлены под конвоем в Сухой овраг, незначительно пострадавшие остались в лагпункте. Лариса осталась, так как рана ее была не тяжелая, а долгая дорога по морозу в грузовике могла навредить ей и ребенку. Федосья шепнула Ларионову, что Ирина и Инесса Павловна были с ней и в безопасности. Она также сказала Ларионову, что Анисья ранена в ключицу и отправлена к Прусту. Ларионов был печален, но внешне безразличен и холоден.

Через некоторое время вернулся Грязлов и доложил, что найти список не удалось. Полковник тут же предложил начать обыскивать бараки, но Ларионов перебил его:

– Если кто-то из заключенных нашел список и унес в барак, его уже давно сожгли. Они могут быть уголовниками и контрреволюционерами, но не идиотами, – сказал он, но никто не заметил его сарказма.

Полковник думал, что в словах Ларионова был смысл, но из-за лени, стресса и скудоумия не мог сообразить, что делать дальше.

– Я предлагаю вот что, – сказал спокойно Ларионов, предварительно отослав Грязлова прочь, что последнего сильно задело. – Возьмем за основу список погибших. Среди них явно больша́я часть тех, кто и так должен был быть расстрелян.

Полковник наклонил голову в знак того, что эта мысль была ему ясна и он требует продолжения.

– А излишек объясним тем, что ряд заключенных напал на конвой, что вызвало ответный огонь, что, кстати, соответствует истине, – закончил Ларионов и закурил. – Но нападение на конвой случилось из-за того, что конвоир первым совершил физическую расправу.

– Это как же? – Лицо прокурора вытянулось. – Выходит, нашего расстрельщика отдадут под трибунал?

– Не отдадут. – Ларионов выпил коньяку и устало взглянул на полковника. – Он убит. В противном случае и мне придется писать в рапорте, что мало того, что расстрел произошел не по регламенту за пределами зоны, а внутри, был нарушен Приказ НКВД о квотах по первой категории, расстрел начался без моего присутствия. Ведь я не смогу выступать свидетелем действия, которого не видел. Я приехал, когда все уже произошло. Вся ответственность теперь на вас и на Грязлове. На момент инцидента старшим по званию в лагпункте были вы, товарищ полковник.

Воцарилось молчание. Прокурор не мог возразить логике Ларионова.

– А что? – промолвил лейтенант, опасавшийся повторения бунта и проблем с собственным начальством. – Это правильное решение. Виновный расстрельщик убит, и напавшие зэки тоже. Огонь открыли при оказании сопротивления. Как вы считаете, товарищ полковник?

Полковник сидел с напряженным выражением на лице, но на самом деле он нестерпимо хотел спать. Ему надоело это дело, и он был готов на все, лишь бы избавиться от ответственности и поскорее вернуться в Москву к жене и детям.

– Григорий Александрович, – протянул он, – я согласен. Но с условием…

Ларионов слушал его, чувствуя внутри напряжение и радость одновременно.

– Все это сугубо конфиденциально!

Ларионов ответил не сразу.

– Это в общих интересах. Главное, чтобы вы были довольны. Вы уложили сегодня более шестисот человек. Такие результаты устроят центр? – спросил он сухо.

Полковник налил водки и засмеялся.

– Сам товарищ Ежов такого бы не ожидал! Только, сволочи, шинель попортили.

Ларионову было сложно скрыть презрение к полковнику. Убив более полутысячи народу, он сожалел о попорченной шинели. Невольно Ларионов подумал: что была за женщина его мать, зачавшая, родившая и вскормившая такую мразь? И, должно быть, он ласковый муж и отец. Все это ему представлялось фантасмагорией, абсурдом, который он никогда не сможет ни переварить, ни понять, ни забыть. А гротескная фигура полковника со складками жира на затылке и низким лбом неандертальца сформировали в его представлении образ врага – да, именно такой образ восходил в результате бойни. Впервые врагом Ларионов увидел того, с кем был по одну сторону баррикад… Он подумал, сколько минут бы потребовалось, чтобы тройка поставила и его к стенке, узнай они его мысли…

– Я уверен, товарищ Ежов предоставит вам новую шинель, скорее всего, с новыми шевронами, – ровным тоном отметил Ларионов, что вызвало усталый смех тройки.

Ларионов добился желаемого результата, но окончательно успокоиться он сможет только тогда, когда тройка исчезнет за воротами лагпункта. Однако теперь он знал, что они в любой момент могут вернуться.

– А вы, товарищ Ларионов, любопытный человек, – вдруг сказал полковник.

Ларионов вопросительно приподнял брови.

– Я заметил, что вы хорошо тут все организовали, и дисциплина у вас, несмотря на казус, неплохая. Я бы рекомендовал вас начальником в большой лагерный комплекс – хоть бы в тот же Сиблаг, а потом, кто знает, может, и в Москву, – изрек полковник со значимым видом.

Ларионов выглядел задумчиво. Он знал, как скрывать свои чувства.

– Я бы пока повременил, – сказал он холодно. – Определенные граждане еще не в полной степени осознали вредность своего поведения для общества. Стоит над ними поработать, чтобы полностью удовлетворить цели, поставленные партией по части классовой борьбы.

Полковник покачал головой.

– Все бы были такими коммунистами, Григорий Александрович, – заметил он, и Ларионов знал, что полковник был столь же лицемерен в этот момент, сколь и он сам.

Ларионов всерьез стал задумываться над стратегией выхода из лагерной структуры. Но ему необходимо было решить несколько важных вопросов. Он не кривил душой, когда сказал полковнику, что еще не время. Он не хотел становиться начальником большого лагеря или какого-то бы то ни было лагпункта. Ему не меньше заключенных хотелось убраться отсюда. Он понимал, что излишнее промедление может быть рискованным, но также знал, что его судьба была сейчас здесь.

Полковник решил уехать утром. Ларионов распорядился определить всем спальные места. Когда тройка отошла ко сну, Ларионов начал обход бараков. Необходимо было захоронить тела убитых людей. Земля в декабре была уже промерзлой, и чтобы выкопать братскую могилу для шестисот человек, могло понадобиться несколько суток непрерывных костров. Ларионов определил заключенных, способных физически провести необходимые земляные работы. Их сняли с делянки. Жанне Рокотянской поручили за ночь напечатать десятки приказов и рапортов. К утру необходимо было подготовить все документы для завершения дела.

Трупы перенесли за конюшню, так как оставлять их на плацу было просто невозможно, а хранить где-то еще не было места. Заключенные быстро натянули брезент, чтобы тела не сильно заносило снегом. Людей приходилось штабелировать, так как даже на большой площадке за конюшней разместить шестьсот человек рядами оказалось невозможно; не было и столько брезента.

Другие заключенные уже в темноте в свете прожекторов чистили плац деревянными уборочными лопатами, снимая пласты окровавленного снега. Теплая кровь проникла в него местами на несколько сантиметров. Багряный снег был свален за ворота лагпункта. Кровь разных по цвету, полу и вероисповеданию людей смешалась в куче, ничто не мешало мертвым пребывать рядом в согласии и покое.

В бараках было еще тяжелее. Ларионов сначала пришел в мужской, где теперь появилось много свободных мест. Раненые были сгруппированы на нижних вагонках. Несколько женщин помогали делать перевязки. Бинтов не хватало, поэтому пришлось перевязывать разорванными тряпками. Женщины быстро понаделали бинтов из имевшихся белья и рубах, оставленных хозяевами, чьи тела теперь покоились на заднем дворе, уже окоченевшие, как мороженая рыба. Другие вещи быстро распределялись между оставшимися в живых заключенными. Всем распоряжались урки.

Затем Ларионов прошел в первый барак. Женщины более тщательно подошли к организации процедур по устранению постигшего их бедствия. Раненые были сгруппированы поближе к печке. Окровавленные тряпки полоскали в тазу с горячей водой. Вещи убитых заключенных сортировались под руководством Клавки. Ценные вещи с записками складывались отдельно и прятались от обыска, который мог произойти в любой момент. Другие бытовые принадлежности и одежда также распределялись Клавкой.

Лариса лежала на вагонке и дрожала. Рана ее сильно болела, но не была опасной. Балаян-Загурская, Ирина, Инесса Павловна, Урманова и монахини занимались ранеными и хозяйством, уцелевшие женщины приводили себя в порядок. В бараке слышался плач. Мать Ефимия ходила между рядов, не обращая внимания на вошедшего Ларионова, и молилась с лицом человека в глубоком трансе.

Ларионов окинул барак взглядом. Ирина поднялась ему навстречу.

– Все под контролем, раненые в порядке. Я думаю, никого больше не надо везти в Сухой овраг. Хотя завтра будет яснее. Мы уже расписали дежурство, – быстро говорила она. – Главное, чтобы ни у кого не начались нагноения ран. Йод закончился. Нужна ваша водка…

Ларионов не мог произнести ни слова. Он смотрел на нее, не в силах скрыть радости оттого, что она уцелела, восхищенный ее мужеством. Он кивал, и Ирина видела в его глазах и волнение, и радость, и горечь, и стыд за происшедшее.

– Их много? – тихо спросила она.

Ларионов кивнул. Их было слишком много.

Ирина опустила глаза. Он смотрел на нее с печалью. Что могла она теперь чувствовать к нему? Смертоубийство лишь увеличивало пропасть между ними. Но она вопреки его ожиданиям держалась с ним тепло.

Ларионов думал о том, как ей было страшно сегодня, и он не мог ее защитить. И думал о том, что она не сбежала. Не смогла. Это и радовало, и печалило. Ему хотелось сжать ее в объятиях и не выпускать. Но это было невозможно.

– Григорий Александрович, – решилась спросить она, – вы позволите заключенным проститься с друзьями?

Ларионов сел на вагонку, снял фуражку и расстегнул горловину гимнастерки.

– Присядь, – сказал он устало.

Ирина присела рядом с ним. Ларионов вздохнул.

– Я не знаю, как объяснить, – начал он, и она видела, что этот разговор стоил ему мучений. – Я не могу позволить всем прощаться, как на публичных похоронах. Если это дойдет до центра, может пострадать еще больше народу.

Последние слова он говорил совсем тихо.

– Ты не представляешь, что я пережил сегодня, услышав пальбу, – вдруг признался он. – Думал, я больше никогда не увижу…

Ларионов запнулся. Ирине показалось, что его душат слезы.

– Я не могу подвергнуть нас еще большему риску. Ситуация очень серьезная. Возможно, ты никогда не простишь меня, но похорон не будет.

Ирина молчала. Она знала, что он прав.

– Вы ни в чем не виноваты, – промолвила она. – И вас не за что упрекать в том, что произошло.

Ларионов поднял на нее глаза. Неужели она понимала его? Неужели не судила? Он некоторое время молчал.

– Но вот что я могу сделать, – сказал он. – Определите в Комитете трех представителей. Они будут участвовать в захоронении и в процессе сделают то, что следует. Я знаю, что людям это важно.

Ирина внимательно смотрела на него. Он сказал «трех». Это могло означать только одно: трех от каждой конфессии. Ирина чувствовала, что это было больше, чем он мог сделать для них. Она хотела осыпать его благодарностью, но не могла.

– Хорошо, – ответила она сдержанно. – Так будет лучше.

Ларионов посмотрел на нее с почтением. Тут он вдруг спохватился и стал искать по карманам записку Ирины, которую ему сунула Федосья. Он вынул клочок бумажки, развернул его и быстро прочел.

– Что это? – спросил Ларионов.

Ирина дерзко вырвала записку у него из рук и бросила в топку.

– Ничего, – взволнованно ответила она. – Пустяки.

– Что я должен был найти? – спросил он, и впервые за этот день на лице его промелькнула улыбка. – Я хочу знать, или я сам открою.

Ирина побледнела.

– Я и не сомневалась в том, что в вас нет ни капли уважения ко мне, – резко сказала она. – Ищите.

Ларионов ласково смотрел на нее.

– Я не ищейка, моя милая, – усмехнулся он. – Но я думал, что ежели я удостоился твоего доверия – что следует из записки, – я могу знать.

– Нет, – отрезала Ирина. – Это была крайняя мера.

В это время к ним подсела измотанная Клавка.

– Григорий Александрович, народ пайку весь день не получал! Прикажите раздать пайку. И за убитых, – добавила она смело.

Ларионов встал с вагонки.

– Клава, пайки выдадут. А вот пайки убитых распределят для раненых по двойной норме. С остальным посмотрим. Как поняла?

– Так точно, – вяло ответила Клавка.

Ларионов кивнул и вышел из барака. Женщины тут же подсели к Ирине.

– Ну, что он тебе говорил? – спросила Инесса Павловна.

– А список где? А завтра что будет? А хоронить-то где будут? А с корешами-то проститься можно? А пайку когда дадут? – интересовались люди.

Ирина оглядела народ.

– Тихо, – сказала она. – Слушайте. Прощания не будет. Но Комитет должен определить троих, кто от нас простится с убитыми товарищами. Клава, я думаю, ты скорее по своим каналам решишь это с мужиками. Пайка будет. Что со списком – не знаю…

Ирина растерла лицо, мельком бросив взгляд на нары Варвары: на ней остался лежать ее гребень, которым она еще недавно расчесывала волосы, подбадривая женщин. Она хотела растить внуков. Вот и нет Варвары. Просто и страшно.

Заключенных интересовало больше всего два вопроса: дадут ли пайку и где список, то есть будут ли по нему еще отстреливать. Но наутро стало ясно, что комиссия уезжает. Когда ворота за карателями закрылись, в бараках началось бурное, радостное ликование. Ларионов выехал с ними. Он направился в больницу Сухого оврага.

Глава 16

Больница из-за поступивших раненых была переполнена. Пруст и Марта не справлялись. Ларионов предвидел такую ситуацию и разрешил привлекать добровольцев из Сухого врага. В больнице была усилена охрана. Не хватало медикаментов, перевязочного материала, спирта. Но с этим поделать было нечего. Вместо спирта использовали самогон, раны промывали гипертоническим раствором, делали перевязки из собранного по домам доступного текстиля.

Ларионов накинул по просьбе Марты халат и прошел к Анисье. Она была помещена в небольшую отдельную палату, предусмотренную для администрации лагеря. Анисья была ранена в ключицу, но пуля прошла навылет, и, по мнению Пруста, операция не требовалась. Анисья была физически здоровая и сильная женщина и переносила ранение легко.

Ларионов вошел в палату. Анисья, бледная и измученная, лежала на кровати с перевязанным плечом. Она увидела Ларионова, и на лице ее появилась слабая улыбка.

– Гришенька, – тихо сказала она. – А я думала, ты не придешь.

Ларионов сел на табурет у койки и взял Анисью за руку.

– Как же я мог? – промолвил он. – Я говорил с Прустом: он считает, что ты вне опасности.

Анисья медленно моргала.

– Видишь, как получилось… – Ее пересохшие губы слегка затряслись. – Вернись ко мне, Гриша. Нет мне жизни без тебя…

Ларионов смотрел на нее с грустью и жалостью.

– Я не могу, – тихо произнес он и запнулся, не зная, что еще добавить.

Анисья часто задышала.

– Почему? – Из ее глаз покатились слезы.

Ларионов был напряжен и искал нужные слова.

– Тебе не стоит так волноваться, – сказал он тихо.

– А я хочу знать…

Анисья отвернулась. Ларионов долго молчал, решая для себя, говорить ли Анисье правду. Потом он все же решил сказать, чтобы положить конец ее мучениям.

– Я не люблю тебя, – вымолвил он не без усилий.

Анисья резко повернулась к нему и сжала его руку.

– А ты и раньше не любил. Не любил, Гриша! А все был со мной…

– Не могу я так больше, понимаешь, не могу! – не выдержал Ларионов и поднялся.

– Учительницу любишь… – покачала головой Анисья с горькой усмешкой, и Ларионов вздрогнул от этих простых и ясных слов.

– Это никого не касается, – отрезал он.

– Дурак ты, Гриша, – сказала Анисья с прежней надменностью. – Она тебя использует. Ты кругами ходишь возле нее, монахом скоро станешь, а она от тебя нос воротит!

– Замолчи! – сорвался Ларионов.

– Не нужен ты ей, – продолжала Анисья, приподнимаясь на одном плече. – А я тебя всю жизнь любить буду! Она на тебя свысока глядит – думаешь, я не вижу? А мы с тобой одного поля ягоды…

Ларионов бросил на нее усталый и тоскливый взгляд и вышел.

Он вернулся в лагерь и прямиком прошел в свою хату. В амбаре достал глиняный кувшин, запрятанный за коробками, и извлек из него бумаги. Вчера, когда Ларионов разговаривал с Паздеевым, он поручил ему найти списки. Паздеев нашел и принес их с дровами. Теперь, когда комиссия уехала, Ларионов хотел узнать имена тех, кого комиссия приговорила. Списки были неполные – где-то была оторвана половина листа, где-то размазались чернила. Но в целом переписанный рукой Грязлова начисто в алфавитном порядке список был понятен. Черновики энкавэдэшники, конечно, сожгли – они предпочитали не оставлять следов, притом что любили все документировать.

Ларионов сразу же перешел к фамилиям на «А» и выдохнул с облегчением, не найдя фамилию «Александрова». Но в списке были Инесса Биссер и Файгельман. Ларионов стал сравнивать список погибших и список тех, кто подлежал уничтожению. Скобцев, например, застреленный одним из первых, в списке не значился, как и Варвара-бригадирша, как и Лариса Ломакина; зато значилась Баронесса, которую и так убили. Иногда сердце его падало, завидев знакомое имя. Он поймал себя на том, что выискивал в расстрельном списке имена Польки, Клавки и других людей, с которыми он сблизился в последнее время, но их там не было. И, главное, была жива она!

Ларионов отметил для себя, что в списке было мало законных оснований, и это свидетельствовало о том, что его формировали не без участия Грязлова. Большое количество стариков и людей, менее пригодных для «общих работ», указывало и на прагматичность составителей.

Ларионов бросил список в тлеющую печь и смотрел на догорающие клочки бумаги со смертоносным приговором. Он все думал о горе: про убитых людей, складированных, как замороженные мясные туши, на заднем дворе.

Жалость к ним смешивалась в Ларионове с негодованием на их покорность. Он вспоминал службу на Кавказе, где столкнулся с бесстрашием местного населения. Отсутствие страха перед смертью у некоторых народов казалось ему столь же избыточным, как чувство покорности у его народа. Он думал иногда, были ли где-то люди, которые могли отстаивать свои права без надобности бросаться на штык; были ли где-то законопослушные граждане, способные противостоять несправедливости. Люди, думал Ларионов, готовы на кровавый бунт или на рабскую покорность. Это происходило, по его мнению, от темноты народа.

Образованного человека от необразованного должна отличать способность первого делать выводы из истории, собственной жизни и внесения изменений в последующее свое поведение и действия. Себя Ларионов причислял к людям малообразованным. Он также считал, что женщины более способны к развитию, чем мужчины. Единственное, что его раздражало в женщинах, – это их зависимость от мужчин. Даже умные женщины становились глупыми, жертвуя своими свободой, принципами и образом жизни ради мужчин и только во имя того, чтобы мужчина был рядом, чтобы считаться пристроенной.

Так Ларионов долго сидел у печи и смотрел на тлеющие угли, наблюдая течение своих мыслей.

Прервал его Грязлов.

– Товарищ майор, – сказал Грязлов, войдя без стука и оглядывая бегающими глазами комнату, все поверхности и печь, – нехорошо получается, надо бы меры принять.

Ларионов нехотя повернулся в его сторону. В этот момент он желал только одного – никогда больше не видеть Грязлова. Ему становилось все труднее скрывать неприязнь и раздражение к нему.

– В чем дело? – спросил Ларионов сурово.

– Какие-то враги народа тайком привязали по всей зоне черные лоскуты, – сказал Грязлов с неприятной насмешкой. – Траур по таким же антисоветским гадам.

Ларионов потирал лицо. «Как бы все послать к черту?! – думал он. – Взорвать все, спалить, вывернуть наизнанку; и себя тоже вывернуть».

– Пошел вон! – вдруг закричал Ларионов, срывая связки. – Вон! Я вас всех, скотов, под трибунал пущу! Всех к стенке поставлю!

Он схватил кружку и запустил в Грязлова, едва уклонившегося и выскочившего из избы.

– Разгулялось быдло! – не мог успокоиться Ларионов. – Всех в порошок сотру! Всех…

Он стоял, опершись о стол и задыхаясь от ярости. Когда он медленно поднял голову, перед ним была Ирина. Она испуганно смотрела на него. Ларионов не мог перевести дыхание.

– Что стряслось? – спросил он хрипло, подчиняя гнев воле.

Ирина в нерешительности стояла на пороге.

– Теперь, когда эти уехали, я хотела сказать вам… Впрочем, я думаю, я не вовремя. Вы сильно удручены, это будет неуместно и глупо…

Она развернулась, чтобы уйти.

– Погоди, – окликнул он ее. – Прошу, не уходи. Прости, Ира, я был вне себя. Это не связано с моими людьми. Я просто не могу больше выносить этого типа. Мне страшно оттого, что я хотел убить его.

Ирина быстро подошла к столу, и в глазах ее была озабоченность.

– Что случилось? – спросила она с тревогой.

Ларионов покачал головой, подошел к буфету и налил себе коньяку. Он быстро выпил и налил еще.

– Будешь? – спросил он.

Ирина кивнула и выпила из стакана Ларионова.

– Зачем тебе это? Нечего загружать свою головку всей этой пакостью, – сказал он, и в его голосе появилась нежность. – Просто я немного устал.

Ирина знала, как сильно он измотался. Она сама валилась с ног, измученная не только потрясением последних суток, но и голодом.

– Ирина, – сказал осторожно Ларионов, и в глазах его была мольба. – Прошу тебя, поешь. Ты бледна…

Ирина слабо улыбнулась и покачала головой. Ларионов быстро запрокинул коньяк и закурил.

– Я, пожалуй, пойду, – сказала она робко.

– Ты не сказала, зачем приходила, – устало спросил Ларионов, не в силах думать ни о чем.

Ирина смотрела на него с жалостью.

– Я хотела сказать вам спасибо, – тихо ответила она.

– За что? – Ларионов повернулся к ней.

– За то, что спасли нам жизнь, – сказала она с искривленной от страданий улыбкой и зашагала к выходу.

Ларионов смотрел ей вслед. Неужели она начала доверять ему? Неужели стала видеть в нем не системное чудовище?

Он заволновался. Нет, надо было идти вперед. Надо было бороться. Ларионов не понимал, против чего он собирался бороться, но знал, за что хотел бороться. Он желал идти до конца, чтобы понять, кто он и зачем вся эта жизнь. Хотел найти смысл, отличный от сделанного за него выбора. Он чувствовал, что его всю жизнь окружала какая-то ложь, окутанная в праведную упаковку. И он эту ложь не только принимал за истину, но и добавлял к этой упаковке ленты и фестоны, чтобы все тщательнее скрывать от себя это явное уродство фальшивки.

И теперь он шел на ощупь, где единственными истинными путеводными зарубками среди обманчивых признаков верности пути была Ирина. По ней он сверял путь. Он доверял ее оценкам и реакциям – не умом, а каким-то внутренним компасом, и с удивлением признал, что ближе нее в этом мире у него никого и не было. Та, что отвергла его, ущемила его мужское самолюбие, бросила вызов его человеческим принципам, оказалась ему ближе всех остальных и стала невозможно дорога. Его вдохновляло то, что она была желанна для него как женщина. Это было его естество, которое Ларионов принимал как данность своего мужского воплощения. И вдохновение это было необходимо для него, но недостаточно, чтобы он обратился внутрь себя с вопросами и поисками. На обращение в центр своего существа его вдохновляло соратничество с ней, близость атомных систем, составлявших два их отдельных существа. И соратничество с другими людьми словно подтверждало, что связь с этими людьми он искал не по половому или внешним признаку, а по этим атомарным признакам, по этим петлям, к которым подходили его крючки.

Весь день и потом уже в темноте заключенные рыли траншею за забором зоны. Работали посменно, так как оказалось мало ломов, мотыг и лопат и было холодно. Земля стала уже твердой, как скала, и заключенные рубили деревья и жгли костры, чтобы растопить мерзлоту. Никто не требовал лишних паек – они знали, что работа эта делалась для отправки в последний путь товарищей, прикрывших, в сущности, их собой при расстреле.

На третий день все было готово. Тела грузили на сани и подвозили к траншее. Ларионов запретил Грязлову пробивать черепа погибших кирками, что было в ту пору стандартным решением освидетельствования факта смерти зэка перед его вывозом за пределы зоны, как бы гарантией, что он мертв. Он пил ночами до отупения, но утром поднимался и снова входил в ритм зоны, решая все вопросы, и все не мог забыть плац с его убитыми людьми. И в наступившей новой ночи он снова пил в одиночестве, пока не отключался в постели.

Бо́льшая часть заключенных не была в момент погребения в лагпункте. Работа на лесоповале продолжалась; и утром, как обычно после развода, заключенных повели под конвоем на делянки.

Заключенные, участвовавшие в захоронении, аккуратно раскладывали тела в братскую могилу, отделяя мужчин от женщин. Некоторые мужики не могли сдержать слез и сильно сопели. Не было ничего ужаснее, чем видеть эти измененные смертью и морозом лица уже ставших близкими людей.

Среди землекопов было трое выбранных Комитетом представителей. В процессе работы каждый шептал молитву. Каждый молился своему Богу. Охра заметила странное поведение землекопов, но так как охранники ничего не понимали в их действиях, им было сложно что-либо возразить. Иногда они покрикивали на номинированных священников, но не могли ни к чему придраться. Со стороны это выглядело чудно́. Еврей что-то бесконечно шептал, христианин крестился, откладывая лопату и делая это незаметно, якобы поправляя шапку или плечи; а мусульманский импровизированный мулла омывал руками лицо.

Охранники шептались.

– Вот придурков поставили, – говорил один.

– Ларионов приказал, – отвечал Андрюха – деревенский паренек из гарнизона лагпункта.

Когда дело дошло до убитых расстрельщиков, мужики попросили сделать перекур. Они, не сговариваясь, думали, как же хоронить убийц со своими жертвами. Кто-то обронил:

– Надо было отдельную могилу вырыть.

Мужики молча курили, и снова кто-то проронил:

– Да ладно, Потап, все одно – люди. Да и мертвых как мерить? Все после смерти равны…

– Точно, – сказал могучий крестьянин. – Мать, вишь, даже их не оплакнет. Молодые все. Мы-то хоть помянем своих, а ихние драпанули далече, побросали всех как есть…

Мужики докурили, и по тому, как стали они укладывать солдат в общую могилу, было ясно, что именно так все думали. Потом траншею закидали землей и стали ставить сколоченный березовый крест.

– Не положено, – послышался голос охранника. – Убирай.

– Да ты чего? Кончай, Андрюха, – забасил Потап. – Нехорошо так.

– Говорю, не положено, – процедил охранник. – Бога нет. Ты Ленина читал?

– Да я читать-то не могу! – хмыкнул Потап.

Мужики невольно засмеялись.

– Убирай, – повторил неуверенно Андрюха, который сам читал плохо и с трудами Ильича знаком не был.

– Эх, мало того что не своей смертью померли, еще теперь не по-людски хороним, – качал головой Потап.

– А черти за тобой придут, Андрюха, – осклабился один из зэков.

Андрюха схватился за винтовку и пригрозил ею. Но потом опустил.

– Ну-ка, черт с тобой! – выкрикнул он сердито, поправляя ушанку. – Ставь. Только если начальство прикажет убрать, черти уж не за мной придут.

Мужики ухмылялись наивности Андрейки и собственной смекалке.

– Точно, – протянул Потап и подмигнул своим.

И они установили крест. Мужики долго топтали землю, ровняли, а придурки возились и все что-то выкладывали камнями. Охранники не могли толком разобрать, что они выкладывали по обеим сторонам от креста. Но при взгляде сверху было ясно, что с одной стороны была выложена восьмиконечная звезда, а с другой – звезда Давида. Это было рискованное предприятие, но они понимали, что большего сделать для своих товарищей не могли.

Ларионова позвали принять работу. Он, увидев крест, слегка нахмурился. Мужики стояли без шапок вряд и переминались с ноги на ногу, утирая грязные, потные лица. Ларионов немного поколебался, а потом бросил:

– Ветками накройте. – И ушел.

– Хоть черти теперь не замучают, – буркнул Андрюха.

На следующее утро Ларионов проснулся поздно и не вышел на развод. Он много выпил вечером и забылся. День был пасмурный, и он испытывал сильную меланхолию и опустошение. Это настроение было у всех. Как бывает после смерти близкого человека, когда находит оцепенение, так было и с людьми, пережившими смерть таких же, как они, людей.

В доме было тихо, даже несмотря на тарахтение генератора.

Когда Ларионов вышел в кухню, там сидели Федосья и Валька. Валька чистила картошку и что-то напевала под нос; курился самовар; за околицей валил снег, и было пасмурно. Ларионов поздоровался и попросил чаю. Он не хотел идти в кабинет, а сел на кухне. Ему хотелось человеческого тепла, нормальной жизни, семьи; хотелось быть далеко от всего этого безумия, не участвовать в абсурдном акте человекомученичества и человекоубийства. Его охватывала нестерпимая тоска от понимания того, что это было невозможно.

– Ох, Григорий Александрович, – вдруг протянула Федосья. – А Комитет-то с утра заседает в бараке. Бабы неугомонные вам достались…

Ларионов вяло пережевывал хлеб с салом, запивая чаем. Он нехотя поднял глаза на Федосью, зная, что та никогда ничего не говорила без умысла.

– Что же бабы говорят? – поинтересовался он.

– А что говорят? – засмеялась Федосья. – Не хотят останавливаться. Хотят достраивать актовый зал и выступать. Что-то еще про совесть и честь говорили, да кто ж их разберет? Там же бабы ученые, мне их не уразуметь всецело.

Ларионов потягивал чай из стакана. Валька улыбалась, начищая кастрюлю.

– Я так понимаю, гражданин майор, – воодушевленно сказала она, – надо вперед смотреть, а не назад. Вот о чем бабы говорят. А если бабы говорят, так оно и будет!

– Пророк ты, Валентина, – усмехнулся Ларионов. – Значит, вперед хотят идти? Позови-ка ты ко мне Комитет.

Федосья кивнула.

– Только к обеду, – вдруг сказала она.

Ларионов вопросительно посмотрел на нее исподлобья.

– Так ведь раскочегаритесь к полудню только. Я ж вас знаю: вам надо дозреть, а то грешным делом поругаетесь еще с… ну, с членами Комитета, – пробурчала она, покрывая голову серым пуховым платком и зажимая один конец подбородком, чтобы заправить платок с нахлестом в тулуп.

Ларионов махнул рукой и ушел в кабинет. У него больше не было сил противостоять этим женщинам. Он сочувствовал мужчинам, считавшим, что именно они, а не женщины управляют жизнью, как и мужчинам, которые решались противостоять женщинам и их капризам, в которых всегда был ясный мотив.

Ларионов уже был глубоко убежден в свои тридцать четыре года, что женщины всегда добивались того, чего хотели, и у них в арсенале было куда больше для этого средств, чем у мужчин. Мужчины все решали силой; женщины были способны находить сложные комбинации, предусматривающие манипулирование на всех уровнях. Поэтому ему казалось, что лучшая стратегия с женщинами только одна: сотрудничество.

Настроение у Ларионова было подавленное. Он не понимал, для чего они все это делают. В любой момент могла приехать какая-нибудь новая комиссия и все разрушить. Неужели они хотели продолжать работу, невзирая на то что четыре дня назад расстреляли их товарищей у них на глазах, едва не убили их самих?

К обеду двери заскрипели, и в дом стали входить один за другим члены Комитета. Ларионов увидел потемневшие от пережитого, еще более осунувшиеся лица. Файгельман был похож на высохший стручок французской фасоли: пенсне едва держалось на его тонком носу, выделявшемся из-за дистрофии физиономии. Фимка-бухгалтер не был разговорчив, как обычно, а Клавка казалась непривычно задумчивой. Но Инесса Павловна и Ирина, хоть и выглядели изможденными, источали спокойствие и самообладание.

Ларионов предложил заключенным чая с сушками, что стало уже обыкновением на заседаниях Комитета. Как обычно, Ирина угостилась чаем, но есть ничего не стала.

Ларионов сел во главу стола и выглядел измученным бессонными ночами, спиртным и дурными мыслями. Он молчал, и в комнате только слышался хруст сушек, и за спиной у него тихо напевала под нос Валька, перебиравшая крупу. Ему хотелось сжечь в праведном огне лагерь; нет, ему хотелось взорвать весь мир.

– Григорий Александрович, к обеду гречка с подливкой будет, – сказала веселым голосом Валька.

– Эх, щи да каша – счастье наше! – Клавка потянулась.

Ларионов смотрел перед собой, не понимая, почему все люди продолжали жить так же, как жили прежде: ели, спали, смеялись, говорили, когда ему хотелось выть.

– Однажды, – вдруг сказал Файгельман, обычно немногословный, – я остался дома с дедушкой. Мне было велено читать, но я все не сидел на месте, не слушался, вскакивал, ходил на кухню за ватрушками. А дедушка сидел и молчал, ничего не говорил. Я не выдержал и спросил: «Дедушка, почему родители меня всегда ругают, а ты ничего не говоришь?» Дедушка ответил: «Знаешь, Сема, евреи сорок лет молча ходили по пустыне за Моисеем. Так неужели ж я не могу помолчать час? Сема, терпение – это великая мудрость, и только постигший ее дойдет до конца и будет спасен». Я тогда сел и все прочел.

Ларионов поднял на него глаза, на лице его промелькнуло нечто похожее на улыбку.

– А дедушка не сказал, как ее постигнуть? – спросил он.

– А как же, – робко улыбнулся Файгельман. – Чтобы дедушка сказал «А» и не сказал «Б»? Он сказал, что не надо думать о времени и о будущем; надо понять, что ценен только тот миг, в котором ты находишься в данную минуту. И этой минуте надо отдавать все свои силы. Путь к истине состоит из скучных и порой трудных обыденных шагов.

– А как же будущее? – спросила Клавка.

– Будущее, – задумался Файгельман, поправляя пенсне, – это, судя по всему, – надежда.

Ларионов проглотил ком в горле и продолжал пристально и с горечью смотреть на Файгельмана. Но все знали, что необходимо было пройти через это испытание. И горечь от этого испытания могла стать разочарованием, а могла превратиться в опору.

– Ух ты! – выдохнула Валька. – Жалко, я с вашим дедушкой не была знакома, а то бы я столько глупостей не наделала! Хорошо быть умной, ей-богу!

– И хорошо уметь держать язык за зубами, – заметил Ларионов, криво улыбаясь.

Валька насупилась и принялась шуметь крупой.

– А что я? Я – ничего… В кои-то веки проняло, Григорий Александрович, а вы крылья махом рубите сплеча! – пробурчала она, и заключенные тихо засмеялись, словно стыдясь способности улыбаться и продолжать жить.

– Значит, надежда, – протянул Ларионов. – Именно она, полагаю, вас сегодня ко мне привела.

Ирина отрешенно уставилась на скатерть. Инесса Павловна тактично закашляла.

– Дело в том, Григорий Александрович, – сказала она с нежностью в голосе, – что мы считаем, что надо довести дело до конца: достроить актовый зал и провести представление.

– Прямо пир во время чумы какой-то, – нахмурился Ларионов, и перед его глазами мелькнуло имя Инессы в списках на расстрел.

– В том-то и дело, что чумы! – вмешался Фимка. – Чума жрет людей, а люди живут! Куда деваться? Это как на лесоповале – идешь домой усталый, ноги не держат, а ты иди: упадешь, не встанешь, и – конец тебе, замерзнешь на дороге.

Ларионов усмехнулся.

– А ты-то про лесоповал откуда знаешь? Ты там сроду не работал.

Фимка заелозил и надулся.

– А что, я виноват, что у меня астма? – промямлил он обиженно.

Ларионов замотал головой и закатил глаза, зная, что Фимка был виртуозный симулянт и жулик.

– Следовательно, – продолжила Инесса Павловна, – мы хотим попросить вас помочь избрать нового специалиста из архитекторов-строителей в помощь Семену Файгельману на смену… погибшему Даниилу Скобцеву.

При упоминании Скобцева лицо Ларионова снова исказилось. Ему хотелось попросить у своих людей прощения. Но он не мог. Ларионов не понимал, что заключенные видели, что он испытывал такие же чувства, как и они, и потому пришли. Он был слишком погружен в собственные переживания, чтобы увидеть в людях солидарность, а не обвинение.

– Знаете что? – вдруг выпалила Клавка. – А вы не серчайте на нас, гражданин майор! И на себя тоже не серчайте! Жизнь такая, а Бог всех простит!

– Клава, – одернула ее Инесса Павловна.

Ларионов почувствовал стыд за свою слабость; он бросил взгляд на Ирину. Ее молчание ему не нравилось. Ему казалось, что она словно отмежевалась от него. Он не понимал, что это все происходило от усталости, навалившейся на него и на всех. Последние несколько месяцев жизнь в лагпункте меняла направления так стремительно, что и он, и Ирина, и все люди чувствовали изнеможение и необходимость передышки. Ларионов ведь и сам устал: от собственных чувств; от мучений и сомнений; от страсти, не разделенной с женщиной, на которую она была направлена; от непреодолимых обстоятельств, ставивших его в положение надзирателя, а ее и других людей – в положение арестантов.

То же изнеможение чувствовала Ирина. Расстрел заключенных стал какой-то новой точкой отсчета, будто стер значимость всех прежних событий, сделал их другими людьми в одночасье. В одиночестве переносимой боли Ирина находила, что не хотела больше противостоять Ларионову, доказывать ему, что он и все, что связано с ним и его миром, – зло. Она больше не знала, где кончается его мир и начинается ее, где кончается истина и начинается иллюзия. Этот душевный труд отнимал много сил.

Люди, особенно связанные хоть и неочевидной взаимностью, были сродни сообщающимся сосудам, в которых наполнение с одной стороны всегда ведет к наполнению с другой, как и опустошение. Ирина видела, что Ларионов опустошен; что не осталось в нем энергии управлять ни лагерем, ни своей жизнью, ни отношениями. Но ведь и в ней образовалась какая-то пустота.

И Ларионов считывал в ней пустоту: бесстрастность ее взгляда, безволие в ее истощенном лице. И как обыкновенно бывает, когда бесчувственность связана с потрясением и усталостью, а не с действительным затуханием чувств, требовалось найти силы к возрождению. И так, Ларионов, наблюдая ее отрешенность, начинал беспокоиться, этим расшевеливая уже свою энергию действия и возвращаясь таким образом к жизни.

– Тебя что-то смущает, Ирина? – спросил он, внимательно глядя на нее.

Ирина вздрогнула, не ожидая внимания к себе, и подняла глаза. Ларионов не увидел в них ни презрения, ни укора, ни горечи – только смирение.

– Что вы, вовсе нет, – сказала она спокойно. – Я полностью поддерживаю ребят, иначе я не была бы с ними сейчас.

Ларионов уже знал в Ирине эти внезапные погружения в себя. Она в такие моменты взрослела и была особенно красива. В таких погружениях людям виделось отчуждение, но именно внутренняя пауза делала связь между людьми прочнее, потому что, выныривая из глубин своей души, человек уже милосерднее и бережнее смотрел на мир – в нем развивалось сострадание к собственным слабостям, что вело неизменно к состраданию слабостям других.

– Что ж, – сказал Ларионов, – тогда, полагаю, с завтрашнего дня все продолжается. И надо бы программу уже согласовать.

– Что касается программы, – сказала Ирина, охватив взглядом всех в комнате и не задерживаясь ни на ком, – мы с Клавой набросали кое-что и готовы показать, когда у вас будет время.

Ларионов едва скрыл радость от предвкушения новой встречи.

– Тогда, возможно, после обеда, к чему тянуть? – промолвил он ей в тон.

– Мы с Клавой готовы и после обеда, – ответила Ирина, – только надо бы и гражданку Губину привлечь. Все же она отвечает за идеологическую работу в лагере. Если вы сочтете уместным…

Ларионов кивнул. Инесса Павловна заметила его неуверенность, и ей стало жаль его. Она думала о том, что Ларионов проявлял мужество в попытках находить пути в каверзных тоннелях его отношений с Ириной. Ирина была непростой женщиной для любого мужчины. Но Ларионов, хоть часто и неуклюже, старался не побить все предметы, продираясь по этому темному лабиринту женской души. «Ах, как они еще молоды и горячи! Как категоричны! Как сложно им выпутываться из заблуждений…» – подумала Инесса Павловна с нежностью.

Комитет разошелся, и Ирина покидала комнату, даже не взглянув на Ларионова. А он испытывал привычное уже чувство мучительного отчаяния. Он не мог понять, почему ее смирение и спокойствие угнетали его еще сильнее, чем упреки и насмешки. В уколах, видимо, был хоть какой-то интерес к нему. В моменте Ларионов не осознавал важности уединения каждого из них. Он видел в уединении возникающую дистанцию, на которую больше не был готов. Он нуждался в Ирине все чаще и острее.

Когда заключенные брели к баракам, Инесса Павловна спросила у Ирины ласково:

– Устала?

– Не знаю. – Она немного помолчала. – Я не могу понять, что со мной произошло. Мне кажется, я вижу себя сейчас со стороны, как будто знаю что-то, чего раньше не знала.

– Беда делает нас взрослее, – сказала Инесса Павловна с грустной улыбкой и обняла Ирину за талию. – Погибли люди. Это все очень страшно и необъяснимо… Только его сейчас жаль. Он волнуется и не понимает…

– Мне тоже его жаль, он много пережил за эти дни, – быстро сказала Ирина.

Инесса Павловна посмотрела на Ирину с заботой, а та шла, глядя под ноги и потирая нос о ворот телогрейки.

– Анисья в больнице, – вдруг добавила она. – Ей нужна поддержка.

– Мне кажется, его заботит нечто другое, – заметила Инесса Павловна деликатно.

Ирина бросила на нее печальный взгляд.

– Я знаю, что этот случай, это убийство в лагере потрясло его. Я вижу его терзания, – сказала она, и голос ее задрожал.

Инесса Павловна взяла Ирину за руку, когда они уже входили в барак.

– Ира, возможно, это будет нескромно с моей стороны, но я все же хочу сказать, что ты не желаешь посмотреть правде в глаза.

Ирина вспыхнула, но не решилась сразу пресечь разговор о ее с Ларионовым отношениях, поскольку любила Инессу Павловну.

– Я действительно не знаю, где правда.

– Но по итогам последних событий стало ясно по крайней мере одно: Ларионов – не трус и не мерзавец! – не выдержала Инесса Павловна, которой казалось, что Ирина излишне строга с Ларионовым.

– Разве я это отрицаю? – уклончиво согласилась Ирина, желая поскорее закончить. – Я поблагодарила его… Мне его жаль, искренне жаль!

Инесса Павловна погладила Ирину по голове.

– Ну, хорошо, я не буду больше давить на тебя, – улыбнулась она. – Но все же не благодарности и жалости он бы хотел видеть от тебя, и именно это его огорчает.

Ирина всплеснула руками. Ей казалось, что Инесса Павловна изменила всем своим принципам, пустившись в эти неловкие откровения.

– Прости, – стушевалась Инесса Павловна, – я наговорила много лишнего и личного. Мне просто показалось, что ты огорчена.

Ирина пожала плечами.

– На то было немало причин в эти дни, – отделалась она общей фразой, и женщины зашли в барак.

После обеда Клавка и Ирина пришли вновь в хату Ларионова. Он их ждал. Это было видно по тому, как быстро он вышел из кабинета, и по тому, как на столе уже стояли чистые чашки с блюдцами. Девушки присели, и вскоре вошла Губина. Она прошла своей рабоче-крестьянской походкой к столу, попросила разрешения присесть и вынула из планшета блокнот.

– Пройдемся по программе, – скомандовала она голосом политрука.

Ларионову был вручен лист с перечнем номеров, их кратким описанием и продолжительностью. Он не мог сосредоточиться и перебегал со строки на строку затуманенными глазами. Ирина ничуть не изменилась с обеда. Она была так же смиренна и апатична, что-то объясняла ему, потом Губина изучала список и спрашивала, что он думает. Ларионов машинально сказал, что не видит никаких изъянов, после чего Губина пристально и удивленно уставилась на него, а он вопросительно смотрел на Ирину. Ирина смутилась, понимая, что он был рассеян и думал о чем-то другом все это время, пока они обсуждали программу, и ничего не уловил.

– Товарищ майор, – назидательно промолвила Губина. – Да где же это видано – все номера про любовь да народ? А про партию где?

Клавка нагнулась к чашке, чтобы сдержать смех, но не выдержала и сильно поперхнулась. Ларионов, заметив ее реакцию, сам чуть было не улыбнулся. Глаза Ирины искрились насмешкой.

– Мы думали об этом, – сказала она. – Но будет ли уместным марать святое? Мы ведь – враги народа, уголовники, отбросы общества. Негоже нашими руками (или в данном случае связками) марать сакральные ценности.

Ларионов чувствовал, как в нем снова нарастает желание, вытесняя пережитое за эти дни. Он поглаживал подбородок, ожидая с любопытством реакцию Губиной. Губина не могла предвидеть такого поворота и засуетилась, беспомощно глядя на Ларионова.

– Так… так… – занервничала она. – Так значит, надо что-то другое предложить!

– Почему бы вам самой не выступить? – вдруг сказал Ларионов, и Ирина видела, что, несмотря на все его усилия скрыть удовольствие от общения с Губиной, в глазах его плясали огоньки бесовства.

Клавка снова сильно поперхнулась, а Ирина со всей силой шлепнула ее по спине.

– Я? – Брови Губиной поползли вверх, казалось, до самых волос. – Но как же я…

– А что?! – подхватила Клавка. – Отличная мысль, гражданин начальник.

Губина беспомощно посмотрела на Ларионова.

– Но у меня нет слуха…

– Зато у вас есть партбилет, – сказал он спокойно. – Ступайте, товарищ Губина. Продумайте номер, а то и два, и готовьтесь. Можете взять в подмогу Кузьмича и Паздеева для массовости. Выполняйте.

«Мама Люба» закусила губу и процедила:

– Слушаюсь…

Она уходила уже не полномочной рабоче-крестьянской походкой, а шагом усталой женщины, чья молодость увядала без надежды вспыхнуть новыми красками бабьего лета в унылой глуши зоны.

Когда Губина ушла, оставшиеся предприняли все усилия, чтобы не пуститься в смех и обсуждение того, что обещало быть самым увлекательным номером программы.

Вдруг Клавка дернулась.

– Вот башка! – воскликнула она. – Мне же надо срочно с Фимкой одно дельце запетлить. Разрешите идти, гражданин майор?! А Иришка тут вам все растолкует подробнее.

Пойманный врасплох, Ларионов поспешно согласился, и Клавка, схватив телогрейку, тут же испарилась. Возникла неуклюжая пауза.

– Ну, кажется, все ведь обсудили, – сказала Ирина вежливо.

– Пожалуй, – ответил Ларионов, чувствуя, как разгоняется его сердце.

Ирина поднялась и взяла со стула телогрейку. На пороге кухни она повернулась к нему, и Ларионов вздрогнул.

– Я только хотела спросить у вас?

– Все что угодно, – поспешно ответил он.

– Как Анисья? Ей лучше?

Ларионов почувствовал, как кровь помимо его воли прилила к лицу. Но он видел, как спокойно и ласково произнесла она эти слова. Он смутился и пожал плечами.

– Думаю, да, – расплывчато ответил он, негодуя в душе, что ей пришло в голову говорить об этом.

Ирина улыбнулась.

– Ира, – вдруг не выдержал он. – Ну что ты в самом деле?

– Я просто хотела знать, – сказала она спокойно, но с оттенком оправдания в голосе.

– Да нечего там знать, – ответил он раздраженно и раздосадованно.

– Так вы были у нее? – спросила Ирина, выискивая что-то в его лице.

Ларионов вздохнул, едва скрывая свои муки. Он смотрел на Ирину с грустью, совершенно не понимая истинных мотивов ее расспросов.

– Был, – все же признался он.

– Это хорошо, – обрадовалась Ирина.

Ларионов отвел глаза нетерпеливым движением, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди.

– Вот как? – сказал он уныло.

Ирина растерялась. Она не могла понять, отчего он так огорчен.

– Конечно, – она словно подбирала слова. – Мне бы было прискорбно узнать, что вы ее бросили одну в больнице в такой момент. Это бы сделало ее несчастной, а вас… жестоким.

Ларионов отвернулся к печи, не в силах превозмочь боль. Он тяжело дышал.

– Я просто думаю, что вы… вы поступили хорошо, – тихо добавила Ирина, чувствуя нараставшее в нем возбуждение, стараясь всеми силами вложить в свои слова именно их прямой и истинный смысл.

Ларионов повернулся к ней.

– За что я повстречал тебя? – вдруг сказал он глухо, и Ирина слегка отпрянула. – За что помимо прочих мне было послано еще и это мучение?

Она покачала головой, желая объяснить, но она уже видела, что он совершенно иначе, чем она хотела, воспринял ее расспросы.

– Видно, не будет мне покоя на этой земле, – с усмешкой добавил он.

Ларионов привычным жестом достал из буфета бутылку с коньяком, налил в стопку и быстро выпил.

– Ступай, Ирина, – тихо сказал он.

Она, замерев, стояла в дверях, беспомощно глотая воздух.

– Ступай же! – сказал он громче.

Она ушла. А Ларионов, как всегда, смотрел ей вслед, думая о том, что он не в силах отказаться от нее, невзирая на все свои с ней неудачи. Он чувствовал без нее пожирающее одиночество.

Ирина вышла от Ларионова, и ее била дрожь. Она понимала, что сделала ему больно, но не могла никак осознать, что стало причиной этой боли. Она всячески отталкивала от себя мысль, что причина была в том, что он желал ее, как и прежде, и ее безучастность и спокойствие просто разбивали ему сердце. Ирина старалась найти причину в том, что он снова решил быть с Анисьей и испытывал стыд, не мог признать этого; или что она своим нравом окончательно стала его раздражать.

Но помимо слов были его глаза, его чувства; и подспудно она понимала, что все дело в том, что он по-прежнему хотел близости с ней и что его огорчало то, что он не мог отказаться ни от близости, ни от запрета на нее.

* * *

Последние две недели перед Новым годом личные тревоги будто отступили на второй план. Между Ириной и Ларионовым установились вежливые отношения. Он, видимо, принял ее решение держаться на расстоянии, и Ирине казалось, что Ларионов был занят своими делами и перестал ее замечать. Она успокоилась и отдавалась полностью работе. Лариса Ломакина поправлялась, и, хоть рана ее еще болела, разбиралась в библиотеке и составляла перечень литературы. В лагере нельзя было долго болеть – длительное пребывание в постели могло пойти во вред, следовало мобилизовываться и идти вперед, чтобы выжить.

Ирина собиралась уже выходить из барака, как ворота распахнулись и в барак ввалился местный балагур и вечно косой Пузенко, втаскивая на спине новый, плотный матрац. Вслед за ним, молча, другие зэки затаскивали еще матрацы.

Ирина отошла в сторону и теперь с удивлением наблюдала за бессловесными устроителями. Так они втащили семь матрацев. Затем в барак зашли еще зэки, которые волокли новые подушки, добротные одеяла, комплекты жесткого, еще белоснежного белья. Оставив все на нарах ближе к выходу, они так же молча ушли.

– Что происходит? – опомнилась Ирина.

– Майор велел привезти из Новосиба, – выдохнул перегаром Пузенко, задвигая кепку на затылок.

– А почему из Новосиба, а не через снабженцев? – спросила она, не понимая происходящего. – И почему по семь комплектов?

– А кто его знает, – ухмыльнулся Пузенко. – Мое дело – привезти куда велено. А вы уж разбирайтесь с Ларионовым или Загурской. Мне майор три пузыря и денег дал. Чего ж не сгонять?!

Пузенко подмигнул и вышел из барака. Вскоре из-за двери выплыла Балаян-Загурская и радостно вознесла к небу руки.

– Ирочка, солнце мое, – запела она. – Гражданин майор велел обновить постели у членов Комитета и библиотекаря. И меня не забыл, – добавила она кокетливо.

– И так быстро привезли? – Ирина запрыгала от радости.

– Ирочка, – заговорщически наклонилась к ней Балаян-Загурская, – на что только мужчины не идут во имя искусства. Майор – почетный меценат зоны и тайный эмиссар культуры, – почти шепотом закончила она.

Ирина, улыбаясь, пожала плечами, немного озадаченная объяснениями Балаян-Загурской. Она накинула фуфайку, косынку и побежала разыскивать Ларионова.

В доме его не было. Недалеко от здания администрации она наткнулась на Жанну Рокотянскую.

– Ты не видела майора? – спросила она весело. – Нам привезли новейшие матрасы и комплекты постельного белья!

Жанна обрадовалась, а потом вдруг сосредоточилась.

– Странно. Накладных не было. Я бы запомнила.

– Как не было? Пузенко только что приволок все в барак и сказал, что привез из Новосиба по указанию майора и что тот ему дал три пузыря и денег… Погоди! Так это что – Ларионов?..

Жанна шутливо пожала плечами.

– Накладных не было. Наверное, майор вам решил подарок сделать. Странно, что именно ты этому удивляешься… – улыбнулась она и направилась в администрацию с кипой бумаг.

Ирина постояла недолго в раздумьях, внутренне возмутившись намекам Рокотянской, и двинулась в сторону клуба. Она нашла Ларионова недалеко от входа в актовый зал в компании Фимки и Клавки.

– Вот сейчас у Ирины и спросим, – сказал он Фимке, завидев ее.

Ирина подошла к ним и испытующе посмотрела на Ларионова.

– Ирина, – начал он, не замечая ее настроения, – я не пойму, вам хватит ста метров плюша или надо больше?

– Ста?! – засмеялась она. – Мы что, Большой театр одеваем?

Ларионов улыбнулся ей в тон немного растерянно.

– Да мне откуда знать? Главбух накрутил такую цифру… Он же силен в математике!

– А что сразу Главбух?

– Эх ты! – Клавка дала Фимке легкий подзатыльник. – Михайло Ломоносов!

– Ты скажи сколько, – улыбался Ларионов. – Будет, как ты скажешь.

Она с любопытством и лукавством изучала его лицо.

– Что? – смутился он.

– Интересно, а сто метров плюша тоже Пузенко завтра привезет? – спросила она, и Фимка переглянулся с Клавкой, ничего не понимая.

– Если надо, привезет, – немного краснея, ответил Ларионов, начиная понимать, откуда дует ветер.

– Система становится все более эффективной. – Она улыбалась все так же лукаво, но ласково.

Ларионов закатил глаза и улыбнулся ей в ответ.

– Я работаю над этим…

– А в чем я-то виноват? – не выдержал Фимка. – Привозите хоть двести, раз пошла такая пляска. Продам с наваром! Вы в доле…

– Проваливай, – невольно рассмеялся Ларионов. – Чтобы через час сообщил мне о недостающих материалах. А Ирина проверит. Нарком торговли в тебе не родился.

– А я что, виноват, что вы лаве не считаете, – хохотал Фимка, уходя с Клавкой в актовый зал.

Когда они исчезли, Ирина стала посерьезнее.

– Спасибо вам за новые постельные принадлежности, – решилась сказать она. – Это просто чудо и роскошь. И так неожиданно…

Ларионов пожал плечами.

– Это необходимая мелочь для вашего комфорта, – скомканно сказал он. – Вы много делаете для зоны.

– А вас не заругает партия? – не преминула провокационно и шутливо спросить его Ирина.

Ларионов без стеснения оглядывал ее с ног до головы.

– Ты волнуешься за меня?

Ирина выдохнула.

– Есть немного, – кивнула она, опуская глаза.

– К счастью, партия пока не добралась до нашей постели, – сказал он тихо, и она почувствовала, как сердце ее опять запрыгало. Как он подбирал эти слова? Стоило ей немного приоткрыться, как он тут же готов был сорвать все двери с петель.

– Ну, знаете ли! – Она не нашлась ответить ничего лучшего и собиралась уйти.

Ларионов успел ухватить ее за руку.

– Ну, прости, – сказал он с искренней лаской. – Просто тебе не стоит думать об этих пустяках. Спи в новой постельке и набирайся сил для концерта.

Ирина взглянула на него с искренней благодарностью. Он внимательно всматривался в нее, почему-то чувствуя промелькнувший холодок в центре груди.

Она стушевалась, отняла руку и засмеялась.

– А знаете, что выдала Балаян-Загурская?

– Что же мы на сей раз запишем в лагерную летопись цитат Анны Ивановны? – улыбнулся Ларионов, словно вернувшись в момент из какого-то мимолетно нахлынувшего оцепенения.

– Она вас наградила почетным званием мецената культуры и искусства зоны.

Они рассмеялись и разошлись каждый по своим делам. Ларионов обернулся ей вслед, словно все пытался вспомнить что-то важное, что увидел или услышал минуту назад. Но не мог уже восстановить эту неуловимую, но чем-то резко всколыхнувшую его вспышку бессознательного.

Ларионов вернулся в кабинет и занялся бумагами. Никогда он не чувствовал себя таким окрыленным. Его забота об Ирине и заключенных творила с ним чудеса. Он наполнялся все большей энергией деятельности и не заметил, как начал периодически строить какие-то планы и даже мечтать.

В дверь постучались. В проеме показалась косматая голова Кузьмича.

– Входи, входи, – воодушевленно сказал Ларионов. – С чем пожаловал?

Кузьмич пригладил бороду, подкрутил усы и залез во внутренний карман мохнатого тулупа.

– Танцуйте, ваше высокоблагородие, – улыбнулся Кузьмич беззубым ртом. – Давеча почту забирал. Губина нашла и для вас конвертик.

Воодушевление Ларионова немного потускнело. Но увидев, что письмо от Туманова, он махнул рукой:

– Спасибо, Кузьмич. Ступай.

Кузьмич ухмыльнулся и исчез за дверью. Ларионов удивился, что Туманов пренебрег телеграфом и отправил ему письмо. Он открыл конверт и развернул ополовиненный лист бумаги. На нем была лишь короткая фраза: «Нашлась Вера».

Ларионов сидел неподвижно и не мог оторвать глаз от этой надписи. Его бросило в жар. Он расстегнул горловину гимнастерки и тяжело дышал. Его охватила нервная дрожь, и он, не в силах выдержать эту новость, бросился к шкафу и выпил несколько глотков коньяка. Он утер рот и снова схватил письмо. «Нашлась Вера»! Эти слова беспрестанно теперь бились в висках. От прилива крови у него резко заболела голова.

Лицо его полыхало, а руки заледенели. Он снова выпил, открыл окно и вернулся за стол, сидя в оцепенении. Так он просидел с полчаса. Периодически он вздрагивал, ходил по комнате, непрерывно курил и хватался за голову. Это была его любовь! Это была несбыточная мечта! И она нашлась…

Дверь печально заскрипела. Он вздрогнул и обернулся. На пороге стояла в ватнике Ирина.

– Я стучала, – пожала она плечами с улыбкой, – но вы молчали.

Ларионов заметил почти испуг на ее лице. Должно быть, ее напугало невменяемое выражение его лица. Она не могла не видеть, как горели его щеки и лихорадочно мерцали глаза.

– Что с вами? – почти прошептала она.

Ларионов, закрыл окно, сел за стол и почему-то не мог заставить себя взглянуть ей в глаза. Он смотрел на лежащий перед ним лист с роковыми словами и никак не мог протолкнуть ком в горле.

– Что это? – спросила Ирина робко, кивнув на лист бумаги.

Ларионов вдруг смял его и сунул в карман.

– По работе, – буркнул он и не знал, куда девать себя. – Скажи лучше, чем тебе помочь.

Ирина сразу почувствовала, как фальшиво прозвучали эти слова. Нет, лист содержал что-то важное. Ларионов лгал. А значит, это не было связано с работой.

– Вы будете смотреть прогон? – спросила она, и Ларионов тоже заметил, что Ирина угадала фальшь. Она его слишком хорошо знала, слишком близко чувствовала. От этого сердце его сжалось от тоски, и он помрачнел.

– Я не смогу, – вдруг честно сказал он. – Я должен подумать над одним важным делом.

– Хорошо, – тихо сказала Ирина, и от Ларионова не ускользнул ее померкший взгляд.

Она казалась сейчас такой нежной и уязвимой. Ему хотелось завыть. Хотелось броситься к ее ногам и признаться во всем этом безумии и молить ее спасти его. Но он продолжал сидеть в оцепенении, как загипнотизированный этим коротким, влекущим и одновременно страшным текстом, и бесцельно вертел пальцами карандаш.

Ирина повернула к выходу. Он слышал, как за ней тихо затворилась дверь в хату, и потом смотрел через окно, как ровной походкой она прошла мимо с особенно выпрямленной спиной.

Ларионов с яростью бросил карандаш на стол.

Как только Ирина ушла, он снова стал метаться по дому. И что же теперь было делать? И как было не ехать?! Он так долго ждал этого дня. Всю жизнь! А как ехать?! Как?! Он вдруг неистово захотел Ирину; захотел ее немедленно и безудержно.

Ларионов к вечеру почувствовал, что близок к помешательству. Он вдруг позвал Кузьмича и совершенно неожиданно сообщил, что завтра утром его надо свезти в Новосибирск и что ему необходимо срочно съездить ненадолго в Москву, словно слыша свой голос со стороны. Будто кто-то диктовал ему эти слова, а он покорно их повторял. Но то был не он.

Кузьмич топтался и понимающе кивал, не говоря ни слова, но Ларионову казалось, что Кузьмич осуждает его. Он судил его своими молчанием и покорностью. Судил, как Ирина, смирением и тишиной!

– Что ты так смотришь?! – не выдержал Ларионов.

– Да я-то что? – закряхтел добродушно Кузьмич. – Коль приспичило вам, так чего ж не ехать?

– Ты о чем?! – взорвался Ларионов. – Я не волен выбирать! Слышишь, не во-лен!

Кузьмич мял шапку и соглашался, кивая косматой седой головой.

– Коли не вольны, то и нечего смутьянить, – спокойно говорил Кузьмич.

– В восемь и тронемся! – рявкнул Ларионов. – И не суйся ко мне с советами!

Что происходило с ним? Он давно уже не чувствовал себя так плохо. Тело ныло и ломило. Его мутило. Он не чувствовал членов, не слышал своего дыхания, словно оказался в чужом корпусе, внутри которого был тягостный, глухой вакуум. Одновременно в нем нарастали ярость и тревога.

Просидев еще с полчаса за рабочим столом, Ларионов гаркнул на весь дом, и в кабинет тут же прибежала Федосья.

– Позови Ирину! – приказал Ларионов, и Федосья помчала в барак, на ходу перекрестившись.

Уже через несколько минут Ирина снова стояла перед ним. Ларионов почувствовал и жуть, и боль, увидев ее лицо. Ирина была словно окаменевшая статуя. Ничего не осталось от ее утреннего задора там, у актового зала, когда она с такой лаской смотрела на него, благодаря за привезенную постель. Словно не было всех тех месяцев и испытаний, в результате которых между ними наметилась душевная близость.

От мук Ларионов заскрежетал зубами.

– Ира, – вдруг тихо сказал он, по-прежнему избегая смотреть ей в глаза. – Я должен завтра уехать… в Москву.

Она вдруг мгновенно встрепенулась, словно оттаяв.

– Что случилось?! – воскликнула она.

Ларионов опустил голову на руки и медленно, ритмично сжимал волосы, уставившись в стол, словно пытаясь вытянуть на поверхность поверженный мороком рассудок.

– Я не могу об этом говорить! – вдруг признался он. – Я не знаю как…

– А наш концерт? – прошептала она, почувствовав, как сильно заболели глаза от запретных слез.

Ларионов вскочил и прошелся к окну, сжимая кулаки. Он простоял так с минуту, подавляя злость на себя самого. Отчаяние и даже ужас охватили его всецело. Он неожиданно развернулся к ней, и глаза его болезненно блестели, выдавая борьбу, несоизмеримую с возможностями человека справиться с ней.

– Ира, – Ларионов резко побледнел, – я не могу понять, что творится со мной! Эта записка… Все это чудовищно, и сложно понять.

– Ради бога, – пролепетала Ирина, – вам угрожает опасность?

Ее искренняя тревога только указывала на его трусость и подлость. Он вдруг словно обмяк, как только признался себе в истинной причине своих мучений – своем малодушии.

– Нет, – устало и хрипло вымолвил он. – Много лет назад я встретил девушку…

Теперь Ларионов заметил, как побелела Ирина. Подбородок ее стал подрагивать, глаза увеличивались, как у растерянного ребенка.

– Это было очень давно, – продолжил Ларионов. – Долго рассказывать. Прошло десять лет. В общем, я бросил ее. Так вышло. Она нашлась…

Ларионов вдруг заметил, что Ирину словно бьет озноб. Он подскочил к ней и усадил ее на диван.

– Ну что с тобой?! – Ларионов налил ей коньяку и сам держал бокал, так как у нее сильно тряслись руки. – Я не знаю, что нашло на меня! Это хуже пыток!

Ларионова вдруг прорвало. А Ирина в полузабытьи блуждала по его лицу.

– Я должен разобраться с этим делом! Меня словно распилило на две части… Я уеду завтра, но я вернусь… Я должен увидеть Веру… – Он тискал ее руки, внезапно понимая, что готов сейчас же сделать ее своею. Его словно вогнало в транс: границы между реальностью и наваждением стерлись; он чувствовал, что его уволокла в свою бездну мгла души. Ларионов отчаянно сжал Ирину в объятиях, словно хотел поглотить ее всю, и впился в ее шею нещадным поцелуем, повалив Ирину на диван всей тяжестью своего тела.

Она словно очнулась от гипноза и вдруг со всей силы наотмашь ударила Ларионова по лицу. От неожиданности его выкинуло из мглы в абсолютную реальность. Ирина вскочила, волосы ее были растрепаны, щеки полыхали.

– Я ненавижу вас! Слышите! – закричала она, срывая связки. – Ненавижу! Не смейте прикасаться ко мне никогда! Слышите! Никогда! Я лучше умру, чем буду с вами! Вы мне противны! Противны!

– Ира! – воскликнул Ларионов, задыхаясь от волнения. – Ну что ты в самом деле! Ну сорвался я! Прости… Ира…

Она сжала губы и кулаки, словно готова была наброситься на него. Но потом резко метнулась прочь из комнаты, столкнувшись в сенях с Кузьмичом.

Кузьмич неторопливо вошел к хозяину. Ларионов стоял у окна, наблюдая, как Ирина исчезает за воротами барака, и тяжело дышал, словно после борьбы с неравным противником.

– Я… это… значить… – Кузьмич мялся в проходе. – Завтра всё ж едем?

Ларионов молчал. Кузьмич тоже. И Ларионов даже в этом молчании Кузьмича слышал крик Ирины ему в лицо.

– Да, – наконец тихо вымолвил Ларионов, не поворачиваясь, и Кузьмичу показалось, что он шмыгнул носом.

К утру повалил снег и завьюжило. Ларионова знобило. Он словно готовился взойти на эшафот. Ночь он провел без сна. Он вышел на крыльцо и бросил взгляд на барак. Глаза его на морозе словно обжег кипяток от набежавших слез. Он прошел к саням. Вахтенный отворил ворота. Сани тронулись. Ларионов ехал к Вере.

Ирина проводила взглядом удаляющиеся сани из окошка барака. Это был конец. Она легла на вагонку, и струйки слез быстро намочили подушку. Вот и дошла она до самой сути, о которой говорила Инесса Павловна. Неожиданно и страшно.

Он ехал на встречу с Верой, движимый прошлым, даже не поняв, что совершал предательство в дне настоящем. «Так и бывает часто, – подумалось ей с непроглядной тоской, – человек, спасаясь от одного предательства, совершает другое…»

Примечания

1

Исправительно-трудовой лагерь. – Здесь и далее примечания автора.

2

Статьи 581, 581а – 581 г и 582–5814 Уголовного кодекса РСФСР 1922 года в редакции 1926 года и более поздних редакциях устанавливали ответственность за контрреволюционную деятельность. Отменена в 1961 году. В народе именовалась просто как «58-я статья» или «58-я».

3

Военизированная охрана.

4

До 1939 года в ИТЛ был один выходной день.

5

Кирпич из глины и соломы.

6

Моторные катера («трамвайчики» в народе) были запущены в 1923 году.

7

Все, приготовленное на углях (арм.)

8

Аркадий Петрович Гайдар жил долгое время в поселке Клязьма, описанном в повести «Тимур и его команда».

9

А. С. Пушкин, «Евгений Онегин».

10

Судьба (араб.).

11

Неазартная карточная игра между тремя игроками: двое играют против третьего.

12

Иисус сорок дней «был искушаем от диавола и ничего не ел в эти дни, а по прошествии их напоследок взалкал» (Лк. 4:2). Тогда приступил к нему дьявол и тремя обольщениями попытался соблазнить его на грех, как всякого человека. И искушал его сатана голодом, гордыней и верой. Большевики добавили двадцать пять, сумма цифр которого давала число 7, которое символически означает совершенство.

13

Отдельный лагерный пункт.

14

В случае с лесоповалом – работы по валке леса и его обработке.

15

В 30-х система каст только формировалась вместе с формированием системы ГУЛАГ.

16

Ручная прицепка деревьев, хлыстов или сортиментов к грузовому канату трелевочного транспорта (трактора, лошади) или канатной трелевочной установки.

17

Транспортировка поваленных деревьев, хлыстов, сортиментов на погрузочную площадку (верхний склад).

18

Обычно в ИТЛ начальствующий состав начинался с чинов лейтенантов, чаще – майоров и полковников.

19

«Лыжи» на блатном жаргоне – погоны майора, из-за двух полосок.

20

Базарить – говорить (блат.).

21

В советской и российской уголовной среде существует выражение «намазать лоб зеленкой», первоначально означавшее расстрел (смертную казнь), а впоследствии – и просто убийство (при помощи огнестрельного оружия). Это выражение возникло во времена сталинских репрессий, когда расстрелянным или умершим заключенным писали зеленкой на бедре арестантский номер. Поэтому первоначально бытовало выражение: «зеленкой ногу намазать», а про «лоб» стали говорить позднее, хотя лоб к написанию номера зеленкой никакого отношения не имел.

22

Контрреволюционеры (к/р), согласно 58-й статье УК РСФСР.

23

Данте, «Ад», III, 9.

24

«Самое замечательное в соревновании состоит в том, что оно производит коренной переворот во взглядах людей на труд, ибо оно превращает труд из зазорного и тяжелого бремени, каким он считался раньше, в дело чести, в дело славы, в дело доблести и геройства».

25

Записки (жарг.).

26

Угловое здание на стрелке Певческого и Петропавловского переулков по адресу Певческий переулок, 1/2, называли «Дом-утюг» – из-за его формы, а также Кулаковка – по фамилии нового владельца в конце XIX века.

27

Земсков В. Н.: ГУЛАГ (историко-социологический аспект). Социологические исследования. 1991, N.6 С. 10–27; 1991, N.7. С. 3–16.

28

«ГАЗ М-1» (простореч. название: «Эмка») – советский легковой автомобиль, серийно производившийся на Горьковском автомобильном заводе с 1936 по 1942 год.

29

Общая численность заключенных ГУЛАГа с 1934 по 1937 год составляла 2 896 077 человек, при общем количестве бежавших за это же время – 267 560 человек. Земсков В. Н.: ГУЛАГ (историко-социологический аспект). Социологические исследования. 1991, N.6 С. 10–27; 1991, N.7. С. 3–16.

30

Земсков В. Н.: ГУЛАГ (историко-социологический аспект). Социологические исследования. 1991, N.6 С. 10–27; 1991, N.7. С. 3–16.

31

Дионисий Парижский (фр. Saint Denis, лат. Dionysius) – христианский святой III века, первый епископ Парижа, священномученик, проповедовал христианство. Во время преследования христиан языческими властями его и еще двух проповедников обезглавили на вершине Монмартра. Именно в связи с казнью трех святых эта гора и получила свое современное имя (фр. Montmartre – гора мучеников). По преданию Святой Дионисий взял свою голову, прошествовал с ней до храма и только там пал мертвый. Благочестивая женщина Катулла погребла останки мученика.

32

Автоматическая винтовка Симонова образца 1936 года.

Content

Алиса Клима
Сухой овраг. Вера

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Примечания