Анита Лус

Джентльмены предпочитают блондинок

© В. В. Пророкова, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

Джентльмены предпочитают блондинок

Глава 1

16 марта

Вчера я ужинала в «Ритце» с одним джентльменом, и он сказал, что если бы я записывала все свои мысли на бумагу, получилась бы настоящая книга. Я едва не расхохоталась – да не книга бы получилась, а целая энциклопедия! Собственно говоря, я только и делаю, что обо всем размышляю. Это вообще мое любимое занятие, я иногда часами сижу и все думаю, думаю, думаю. Так вот, этот джентльмен сказал, что если у девушки есть мозги, ей непременно надо их использовать. А еще сказал, что уж он-то умеет отличать по-настоящему умных людей, потому что он сенатор и часто бывает в Вашингтоне и, как встретит человека с хорошими мозгами, всегда его примечает. На этом бы все и кончилось, но сегодня утром он прислал мне книгу. Моя горничная ее приносит, а я и говорю: «Ой, Лулу, опять книга! А мы еще и тех, что у нас есть, не прочли». Но тут я ее открыла и увидела – страницы-то чистые. И я вспомнила, о чем мне говорил этот джентльмен, и поняла, что это – дневник. Так что теперь я не читаю книгу, а сама ее пишу.

Сегодня уже 16 марта. Конечно, дневник надо начинать с января, но уж столько времени прошло, да это и не важно, потому что мой друг мистер Эйсман провел в городе почти весь январь и февраль, а когда он здесь, один день мало чем отличается от другого.

Собственно говоря, мистер Эйсман занимается оптовой торговлей пуговицами в Чикаго, его все Чикаго так и называет – Гас Эйсман, Пуговичный Король. Ему очень нравится расширять мой кругозор, и он всякий раз, когда приезжает в Нью-Йорк, очень интересуется тем, что нового я узнала, пока его не было. Но уж если мистер Эйсман в Нью-Йорке, мы занимаемся все время одним и тем же, и мне достаточно описать в дневнике один день, а остальные похожи на него как две капли воды. Собственно говоря, ужинаем мы всегда в «Колони», потом смотрим шоу и едем в «Трокадеро», а потом мистер Эйсман провожает меня домой. Конечно же, если джентльмену нравится расширять кругозор девушки, он любит посидеть у нее и поговорить о событиях прошедшего дня и уходит очень поздно, поэтому назавтра я чувствую себя совершенно разбитой и встаю, только когда уже пора одеваться и ехать в «Колони».

Вот будет забавно, если из меня действительно получится писательница. Собственно говоря, дома в Литтл-Роке, штат Арканзас, вся родня мечтала, чтобы я посвятила себя музыке. Все мои друзья говорили, что у меня талант, и все приставали ко мне, чтобы я занималась. Но мне почему-то никогда это не нравилось. Не могла же я часами заниматься музыкой ради какой-то там карьеры! И в один прекрасный день я просто вышла из себя, зашвырнула мандолину в угол и больше никогда к ней не прикасалась. Совсем другое дело – быть писательницей, это так увлекательно, потому что не надо ничему учиться, не надо целыми днями репетировать, а ведь это кого угодно выведет из себя. Вот удивительно – я только сейчас заметила, что исписала два листа, до 18 марта, так что на сегодня и завтра хватит. Вот какая я увлекающаяся натура – если уж за что возьмусь, меня не остановишь.

19 марта

Вчера вечером позвонила Дороти и сказала, что в вестибюле «Ритца» с ней познакомился один джентльмен. Он ее пригласил на ланч, а потом на чай и ужин, а после они поехали на шоу и в «Трокадеро». Так вот, Дороти сказала, что зовут его лорд Куксли, а она его называет Куку. А еще сказала, поехали со мной и Куку вечером на «Шалуний»[1] и Гаса бери с собой. Тут мы с Дороти немножко поссорились, потому что Дороти всякий раз, когда говорит о мистере Эйсмане, называет его по имени и никак не хочет понять, что когда такой важный джентльмен, как мистер Эйсман, тратит столько денег на расширение кругозора девушки, очень непочтительно называть его просто по имени. Мне, например, и в голову не придет называть мистера Эйсмана по имени, и уж если я хочу к нему обратиться, то зову его «папулей», а на людях даже «папуля» не говорю. Поэтому я Дороти сказала, что мистер Эйсман будет в Нью-Йорке только послезавтра. Ну вот, а потом Дороти и Куку за мной заехали, и мы отправились на «Шалуний».

А сегодня утром позвонил Куку и пригласил меня на ланч в «Ритц». Эти иностранцы такие воображалы! Этот Куку решил, раз он англичанин да к тому же лорд, девушка будет тратить на него свое время ради какого-то ланча в «Ритце». Он только и знает, что говорить про какую-то там экспозицию, в которую он отправился, когда был в каком-то там Тибете. Я его слушала несколько часов, пока не поняла, что там, кроме кучи китайцев, никого не было. Так что я очень рада буду повидать мистера Эйсмана. С ним-то, по крайней мере, всегда интересно – вот, например, когда он приезжал в прошлый раз, он подарил мне очень симпатичный браслетик с изумрудами. Тем более что на следующей неделе у меня день рождения, а на праздники у него всегда припасен для меня какой-нибудь сюрприз.

Сегодня мы с Дороти как раз собирались сходить на ланч в «Ритц», но тут возник Куку и, конечно же, все испортил. Пришлось менять наши планы и сказать ему, что я не могу пойти с ним на ланч, потому что мой брат приехал в Нью-Йорк по делам и заболел свинкой и я никак не могу оставить его одного. Если бы я все-таки пошла в «Ритц», то обязательно бы нарвалась на Куку. Я порой сама поражаюсь своей фантазии – у меня, конечно же, нет никакого брата, а про свинку я сто лет не вспоминала. В общем, ничего удивительного, что у меня так складно получается писать дневник.

А на ланч в «Ритц» я собиралась потому, что в «Ритце» живет мистер Чаплин, а я люблю поддерживать старые знакомства. С мистером Чаплином я однажды виделась – мы с ним работали в Голливуде на одной площадке, и я уверена, он бы меня непременно узнал. По-моему, джентльмены красивых блондинок никогда не забывают. Собственно говоря, я бы хотела стать если не писательницей, так кинозвездой, и у меня неплохо шли дела в кинематографе, но из-за мистера Эйсмана я все бросила. Конечно, когда джентльмен так желает помочь девушке расширить кругозор, девушке следует показать, что она это ценит, а мистер Эйсман категорически против того, чтобы девушки снимались в кино, потому что у него мать отродоксальная.

20 марта

Завтра приезжает мистер Эйсман, как раз к моему дню рождения. И я решила, что неплохо было бы до его приезда хотя бы разок как следует развлечься, поэтому вчера вечером я пригласила к себе нескольких джентльменов из литературных кругов: мистер Эйсман любит, когда я общаюсь с литераторами. Дело в том, что ему нравится, когда девушки развивают свои умственные способности, и меня он ценит прежде всего за то, что я всегда стремлюсь развивать свои способности и попусту время не трачу. И еще мистеру Эйсману хочется, чтобы у меня был, как его называют французы, «салон» – это когда люди вечерами собираются вместе и развивают свои умственные способности. Так что я пригласила всех самых умных джентльменов, каких только знала. А знала я профессора всяческих экономик из Колумбийского университета, знаменитого издателя «Нью-Йорк Транскрипт» и еще одного джентльмена – он знаменитый драматург, написал несколько очень-очень известных пьес, в которых все про Жизнь. Его фамилию всякий знает, только я ее вечно забываю, потому что мы, его настоящие друзья, зовем его просто Сэмом. Сэм попросил разрешения привести с собой одного джентльмена, он из Англии, пишет романы, и я сказала, да, конечно. Я позвала Глорию и Дороти, а джентльмены принесли выпивку с собой. Ну конечно же, сегодня утром все было в полной разрухе, и мы с Лулу трудились, как те собаки, чтобы все убрать, но когда нам починят люстру, одному богу известно.

22 марта

Ну вот, мой день рождения прошел, но была такая тоска. Мне кажется, что такой джентльмен, как Гас Эйсман, если уж действительно хотел бы помогать девушке расширять свой кругозор, то уж постарался бы, чтобы у нее был самый большой в Нью-Йорке бриллиант. Собственно говоря, вынуждена признаться, что, когда он принес мне какую-то безделицу, которую без лупы и не разглядишь, я была крайне разочарована. Так что я ему сказала: спасибо, как мило, но у меня ужасно болит голова и хочется мне только одного – весь день провести в постели, а еще я сказала, что встречусь с ним, возможно, завтра. Даже Лулу сказала, что вещица совсем маленькая и что на моем месте она пошла бы на решительные действия, ведь недаром говорят: «Расставайся с ними, пока еще молода и прекрасна». Но к ужину мистер Эйсман явился снова и принес очень красивый браслетик с вполне приличными бриллиантами, и мне сразу стало гораздо лучше. Так что мы поехали на ужин в «Колони», а потом, как всегда, на шоу и в «Трокадеро». Надо отдать ему должное – он сам понял, какой маленький был подарок. Он все рассказывал, как плохо идут дела и сколько в пуговичном бизнесе появилось большевиков, от которых одни только неприятности. Мистер Эйсман действительно считает, что наша страна под угрозой большевизма, и меня это очень беспокоит. Если большевики действительно придут, с ними справится только один джентльмен – мистер Д. У. Гриффит[2]. Никогда не забуду, как мистер Гриффит снимал «Нетерпимость». Собственно говоря, это был мой последний фильм, потом мистер Эйсман заставил меня оставить кинематографическую карьеру, а я там играла одну из девушек, которые теряют сознание, когда мужчины падают с башни. Когда я смотрела, как мистер Гриффит управляется со всеми этими толпами в «Нетерпимости», я поняла, что он может все, и я серьезно считаю, что американское правительство должно просить мистера Гриффита быть наготове – на случай, если большевики решат выступить.

Совсем забыла написать о том, что тот английский джентльмен, который пишет романы, когда узнал о моих литературных талантах, весьма мной заинтересовался. Собственно говоря, он каждый день звонит, и я уже дважды ходила с ним на чай. На день рождения он прислал мне целое собрание книг какого-то мистера Конрада. Похоже, все они о морских путешествиях, впрочем, читать их у меня времени не было, я их только просмотрела. Мне очень нравятся романы про морские путешествия с тех самых пор, как я позировала мистеру Кристи для обложки морского романа Макграта. Я всегда говорила, лучше всего девушка смотрится на борту парохода или хотя бы яхты.

Так вот, зовут английского джентльмена мистер Джеральд Лэмсон, и это имя знают все, кто читал его романы. Он мне прислал несколько своих книг тоже, и они, похоже, все об английских джентльменах средних лет, которые живут в сельской местности где-то неподалеку от Лондона и ездят только на велосипедах, чего в Америке не встретишь, разве что на Палм-Бич. Я рассказала мистеру Лэмсону, что записываю все свои мысли, а он сказал, что как меня увидел, сразу понял – я не такая, как все. Когда мы с ним познакомимся поближе, я обязательно дам ему почитать свой дневник. Собственно говоря, я даже мистеру Эйсману про него рассказала, и он очень обрадовался. Потому что мистер Лэмсон – человек знаменитый, и мистер Эйсман, который постоянно ездит поездом, похоже, перечитал множество его романов, а еще мистер Эйсман обожает общаться со знаменитыми людьми и по субботам приглашает их ужинать в «Ритц». Я, конечно же, не стала говорить мистеру Эйсману, что увлеклась мистером Лэмсоном, хотя, похоже, так оно и есть. Мистер Эйсман считает, что мистер Лэмсон интересует меня как писатель.

30 марта

Мистер Эйсман наконец-таки на экспрессе «Двадцатый век»[3] отбыл в Чикаго, а я, должна признаться, очень утомилась и совсем не прочь немного отдохнуть. Я хочу сказать, что могу развлекаться допоздна, например танцевать, но мистер Эйсман не такой уж хороший танцор, поэтому мы чаще всего просто сидим, пьем шампанское или ужинаем, и я, конечно, когда бываю где-то с мистером Эйсманом, ни с кем другим не танцую. Но мистер Эйсман и Джерри (мистер Лэмсон настаивает, чтобы я его называла именно так) очень подружились, и несколько вечеров мы провели втроем. Теперь мистер Эйсман наконец уехал, и мы с Джерри собираемся пойти куда-нибудь вдвоем. Джерри сказал, чтоб я не слишком наряжалась, потому что он во мне больше всего ценит мою тонкую душу. Так что мне пришлось сказать Джерри, что если бы все джентльмены были такими, заведение мадам Фрэнсез, знаменитой портнихи, просто-напросто разорилось бы. Джерри не нравятся женщины, которые только и знают, что наряжаться, он считает, что женщина должна каждый вечер подавать мужу шлепанцы и помогать забыть про то, чего он натерпелся за день.

Перед тем как уехать в Чикаго, мистер Эйсман сказал, что летом собирается по делам в Париж, и, по-моему, он думает пригласить с собой меня: он считает, что ничто так не расширяет кругозор, как путешествия. Так оно и есть. Даже Дороти пошла на пользу ее прошлогодняя поездка за границу – она все время рассказывает, что в Париже карусели не с лошадками, а со свинками. Но я, честно говоря, даже не знаю, радоваться мне или нет, потому что, если я поеду в Париж, мне придется оставить Джерри, а мы с ним решили больше не расставаться никогда.

31 марта

Вчера вечером мы с Джерри ужинали в одном очень необычном местечке и ели ростбиф с печеным картофелем. Собственно говоря, Джерри настаивает на том, чтобы я ела, как он говорит, «питательную пищу», а ведь большинство джентльменов об этом даже не задумывается. Потом мы с ним сели в экипаж и долго-долго катались по парку – Джерри сказал, что свежий воздух мне полезен. Удивительно приятно, когда кто-то заботится о таких вещах, о которых большинство джентльменов даже не задумывается. Мы с Джерри много беседовали. Джерри отлично умеет разговорить девушку, и я рассказала ему много такого, о чем даже в дневнике не пишу. Когда он услышал про то, как я жила, он ужасно расстроился, и мы оба чуть не расплакались. Он сказал, что и представить не мог, чтобы девушка через такое прошла и осталась по-прежнему милой и ни капельки не обиженной на жизнь. Собственно говоря, Джерри считает, что большинство джентльменов грубы и жестоки и о девичьей душе даже не задумываются.

Оказывается, Джерри сам много пережил, он даже жениться не может из-за своей жены. Они с ней никогда не любили друг друга, но она была суфражисткой и предложила ему на ней жениться, и ему ничего другого не оставалось. Мы катались по парку допоздна, разговаривали на всякие философские темы, и я в конце концов сказала ему, что, по-моему, жизнь птиц является высшей формой цивилизации. Джерри называет меня «мой маленький философ», и я совершенно не удивлюсь, если мои размышления подскажут ему кое-какие идеи для его романов. Потому что Джерри говорит, что никогда не встречал девушек с такой внешностью и таким умом. Наши пути пересеклись в тот момент, когда он уже почти отчаялся повстречать свой идеал, а я ему сказала, что такие встречи – это судьба.

А еще Джерри говорит, что я напоминаю ему Елену Троянскую, которая была гречанкой. Я знаю только одного грека – мистера Георгополиса, он очень богатый человек, из тех, кого мы с Дороти называем «отличными покупателями» – ему можно позвонить в любое время дня и ночи и предложить пройтись по магазинам, и он, в отличие от большинства джентльменов, всегда с радостью соглашается. И еще – его совершенно не волнует, сколько чего стоит. И вообще, мистер Георгополис очень культурный человек: я знаю нескольких джентльменов, которые могут объясниться с официантом по-французски, а мистер Георгополис может поговорить с официантом еще и по-гречески, а это мало кто из джентльменов умеет.

1 апреля

Отныне я буду писать в дневнике с особым старанием, потому что теперь я пишу его для Джерри. Мы с ним решили как-нибудь вечерком усесться у камина и почитать мой дневник вслух. Только вот сегодня вечером Джерри уезжает в Бостон, потому что в Бостоне он должен прочитать лекции про все свои романы, но он обещал при первой же возможности примчаться назад. Пока его не будет, я решила заниматься самоусовершенствованием. А сегодня днем мы с ним идем в музей на Пятой авеню, потому что Джерри хочет показать мне какую-то очень-очень красивую чашу, которую давным-давно сделал ювелир по имени мистер Челлини, и еще он хочет, чтобы я прочитала книжку про жизнь мистера Челлини, она очень интересная, и пока Джерри будет в Бостоне, мне скучать не придется.

Сегодня утром позвонил мой приятель, знаменитый драматург по имени Сэм, – он хотел пригласить меня на литературный вечер, который они с друзьями-литераторами устраивают во «Флоренс Миллз» в Гарлеме, только Джерри не хочет, чтобы я шла туда с Сэмом, потому что Сэм все время рассказывает всякие рискованные истории. Лично я придерживаюсь широких взглядов и всегда говорю, что ничуть не против рискованных историй, если они по-настоящему смешные. Дело в том, что у меня прекрасное чувство юмора. Но Джерри считает, что Сэм не всегда отбирает подходящие истории, и он бы предпочел, чтобы я с Сэмом не ходила. Так что я останусь дома, буду читать книжку мистера Челлини, потому что, собственно говоря, главное для меня – овладевать знаниями. Так что пока Джерри будет в Бостоне, я собираюсь только этим и заниматься. Только что я получила телеграмму от Уилли Гвинна – он завтра возвращается из Европы, но я даже встречаться с ним не хочу. Он милый мальчик, только толку от него никакого, и я теперь, познакомившись с таким замечательным джентльменом, как Джерри, не собираюсь тратить свое время на Уилли Гвинна.

2 апреля

Сегодня с утра я пребываю в унынии, так со мной всегда бывает, когда я не знаю, чем себя занять. Потому что книжку мистера Челлини я решила не читать. Собственно говоря, кое-где даже забавно, потому что там есть довольно рискованные места, только они не подряд, а мне никогда не нравилось рыскать по книжке в поисках тех мест, которые мне интересны, особенно если по-настоящему забавных в книжке не так уж и много. Так что я решила времени на это не тратить, а сегодня утром велела Лулу работой по дому не заниматься, а прочитать книжку под названием «Лорд Джим» и мне все рассказать – так я в отсутствие Джерри буду овладевать знаниями. Но, доставая книжку, я чуть было не перепутала и не дала Лулу вместо нее книжку под названием «Негр с „Нарцисса“», что могло бы ее обидеть. Собственно говоря, я не понимаю, почему писатели не могут употреблять «цветной» вместо «негр», ведь негры же тоже не бесчувственные.

Только что я получила телеграмму от Джерри (он возвращается завтра) и орхидеи от Уилли Гвинна, так что сегодня, вместо того чтобы предаваться унынию, я вполне могу сходить в театр, ведь он все-таки очень милый мальчик и никогда не совершает предосудительных поступков. Очень уж тоскливо целыми днями сидеть дома и все читать, читать, читать… Разве что книжка попадется интересная, но это редко случается.

3 апреля

Сегодня утром я была такая расстроенная, что даже обрадовалась, когда получила письмо от мистера Эйсмана. А все потому, что вчера пришел Уилли Гвинн, чтобы отвезти меня на «Шалуний», но он был в состоянии такого опьянения, что мне пришлось позвонить в его клуб, чтобы прислали такси и доставили его домой. Поэтому в девять часов вечера я оказалась дома одна с Лулу, делать мне было совершенно нечего, я заказала телефонный разговор с Бостоном, хотела поговорить с Джерри, но дозвониться не удалось. Лулу пробовала научить меня играть в маджонг, но я никак не могла сосредоточиться на игре, а все потому, что была очень расстроена. Думаю, сегодня надо зайти к мадам Фрэнсез, заказать несколько вечерних платьев, может, хоть это меня взбодрит.

Ну вот, Лулу только что принесла мне телеграмму от Джерри, он приезжает днем, но встречать на вокзале его не стоит – из-за репортеров, которые вечно встречают его прямо у поезда, откуда бы он ни приезжал. Он сразу же поедет ко мне, потому что ему надо о чем-то со мной поговорить.

4 апреля

Какой вчера был вечер! Оказывается, Джерри безумно в меня влюблен. Потому что – он так сказал – все время, пока он был в Бостоне и читал лекции в женских клубах, он смотрел на лица этих клубных дам и все думал, как я прекрасна. А еще он сказал, что в мире есть одна-единственная женщина, и это я. Но, похоже, Джерри находит мистера Эйсмана ужасным типом и считает, что ничего хорошего из нашей дружбы получиться не может. Это меня очень удивило, ведь они так хорошо ладили, но Джерри, похоже, хочет, чтобы я с мистером Эйсманом никогда больше не встречалась. Он хочет, чтобы я забросила все и учила французский, а он получит развод, и мы поженимся. Потому что Джерри не нравится та жизнь, которой мы все живем здесь, в Нью-Йорке, и он мечтает, чтобы я поехала домой, в Арканзас, к папе, а он мне будет присылать книжки, чтобы я там не заскучала. А еще масонское кольцо, которое еще времен Соломона и которое он даже своей жене никогда не разрешал носить, он подарил мне в знак помолвки, и сегодня днем его знакомая дама принесет мне свой учебник – она придумала новую систему обучения французскому. Но я все еще немножко расстраиваюсь. Я всю ночь не спала, все думала о тех ужасных вещах, которые Джерри наговорил про Нью-Йорк и мистера Эйсмана. Я, конечно, понимаю, что Джерри ревнует меня к моим друзьям-джентльменам, и я, конечно, никогда не считала мистера Эйсмана Рудольфо Валентино, но Джерри сказал, что его просто тошнит, как он подумает, что такая милая девушка дружит с мистером Эйсманом. От этого я так и расстроилась. Вообще-то, Джерри обожает долгие разговоры, а я считаю, что от долгих разговоров одно расстройство, и еще от них в голову лезут всякие мысли, о которых, когда есть чем заняться, не задумываешься. Поскольку Джерри не возражает против моих встреч с джентльменами, общение с которыми дает пищу для ума, я иду на ланч с Эдди Голдмарком из «Голдмарк Филмз», который все уговаривает меня подписать контракт и сниматься в кино. Дело в том, что мистер Голдмарк безумно влюблен в Дороти, а Дороти ужасно хочет, чтобы я вернулась в кинематограф: она говорит, что если я стану сниматься, она тоже станет.

6 апреля

Ну вот, я наконец написала мистеру Эйсману, что собираюсь замуж, а он, похоже, решил немедленно приехать, потому что хочет мне дать какой-то совет. Джерри говорит, что женитьба – дело очень и очень серьезное, и он часами об этом беседует. Собственно говоря, он вообще разговаривает непрерывно, он, по-моему, вообще не хочет ходить ни на шоу, ни на танцы, а хочет только разговаривать и разговаривать, а я, если не найду наконец, чем себя занять, больше этого не выдержу!

7 апреля

Ну вот, сегодня утром приехал мистер Эйсман, мы с ним имели долгую беседу, и я в конце концов решила, что он прав. Потому что такую возможность упускать никак нельзя! Дело в том, что я собираюсь поехать в Париж – расширять кругозор и работать творчески. Действительно, зачем мне выходить замуж за писателя? Ведь тогда я так и буду просто женой Джеральда Лэмсона и больше никем. Более того, я окажусь вовлеченной в скандал с разводом, что опозорит мое честное имя. А мистер Эйсман сказал, что девушкам нечасто предоставляется такая возможность и упускать ее не стоит. Так что во вторник я отплываю во Францию и в Лондон и беру с собой Дороти, а мистер Эйсман присоединится к нам позже. Дороти знает там все ходы-выходы, и в Париже она ведет себя так, будто знает французский, а кроме того, она знает одного французского джентльмена, который там родился и воспитывался, по-французски говорит, как абориген, а Париж знает как свои пять пальцев. А еще Дороти говорит, что в Лондоне и так почти все говорят по-английски. Так что все складывается удачно: мистер Лэмсон уехал в Цинциннати читать лекции и вернется только в среду, и я напишу ему письмо и сообщу, что должна отбыть в Европу, а с ним мы, возможно, увидимся позже. Так я буду избавлена от необходимости вести с ним длинные беседы, которые бы меня так расстроили. Мистер Эйсман подарил мне очень миленькое жемчужное ожерелье, а Дороти – бриллиантовую булавку, и мы все поехали ужинать в «Колони», а потом – на шоу и в «Трокадеро» и провели замечательный вечер.

Глава 2

Превратности судьбы

11 апреля

Ну вот, мы с Дороти уже на пароходе, плывем в Европу – это понятно по тому, что кругом океан. Обожаю океан! Собственно говоря, я обожаю пароходы, и от «Мажестик» я просто в восторге – даже непохоже, что это корабль, здесь все как в «Ритце», и стюард говорит, что в этом месяце океан не такой противный, как обычно. Мистер Эйсман собирается через месяц встретиться с нами в Париже, ему туда надо по делам. Он говорит, что самые модные фасоны пуговиц можно найти только в Париже.

Дороти прогуливается взад-вперед по палубе с джентльменом – она с ним познакомилась на трапе, а я не собираюсь тратить свое время на прогулки с джентльменами, потому что, если бы я только и знала, что гулять, я бы не вела дневник и не читала бы всякие замечательные книжки, которые так расширяют мой кругозор. Дороти на кругозор наплевать, я ее всегда ругаю за то, что она только и знает, что тратить время попусту, и прогуливается с джентльменами, у которых за душой ничего нет, в то время как Эдди Голдмарк из «Голдмарк Филмз» человек очень состоятельный и дарит девушкам такие замечательные подарки. А она тратит время попусту и вчера, как раз в день нашего отплытия, не пошла на ланч с мистером Голдмарком, а отправилась на ланч с джентльменом из Балтимора по имени мистер Менкен, который всего-навсего издает какой-то журнал, в котором даже картинок нет. Мистер Эйсман всегда говорит, что не всякая девушка так стремится расширять кругозор, как я.

Так вот, мистер Эйсман и Лулу пришли меня проводить, и Лулу все время плакала. Я даже думаю, что будь она белой, а не цветной, она бы, по-моему, все равно не могла бы любить меня сильнее! У Лулу была такая тяжелая жизнь – когда она была совсем молоденькая, ее безумно полюбил один носильщик с вокзала. Она поверила ему, он ее увез из дома в Аштабулу, а там обманул и бросил. Так вот, когда она оказалась обманутой и брошенной, она хотела вернуться домой, но оказалось, что уже поздно – ее лучшая подружка, которой она доверяла как себе, отбила у нее мужа и тот отказался принять Лулу назад. Я ей всегда говорю: работай у меня, сколько захочешь, и она будет присматривать за моей квартиркой, пока я не вернусь, потому что сдавать ее другим жильцам я не буду ни за что. Вот Дороти сдала, когда в прошлом году уезжала в Европу, а джентльмен, который ее снял, принимал у себя девушек сомнительного поведения.

Мистер Эйсман буквально завалил нашу каюту цветами, и стюард, бедный, запарился, пока нашел вазы для всех. Собственно говоря, стюард сказал, что как только увидел нас с Дороти, так сразу понял: для нашей каюты ваз понадобится немало. И конечно же, мистер Эйсман прислал, как всегда, множество книг, потому что знает, как я рада хорошей книге. Он мне достал большую книгу про этикет, потому что, как он говорит, в Англии и Лондоне без этикета никуда и девушкам полезно будет ему поучиться. Так что после ланча я возьму ее с собой на палубу и буду читать. Мне всегда хотелось узнать, как, например, следует вести себя девушке, когда джентльмен, которого она видит впервые в жизни, обращается к ней в такси. Мне это обычно досаждает, но я считаю, что надо обязательно давать человеку шанс.

Пришел стюард, говорит, что настало время ланча, так что я отправляюсь наверх, потому что джентльмен, с которым Дороти познакомилась на трапе, пригласил нас на ланч в «Ритц» – это такая специальная столовая зала, где можно потратить кучу денег, потому что в соседней зале еду разносят бесплатно.

12 апреля

Сегодняшнее утро я намереваюсь провести в постели, поскольку очень расстроена: я повстречала некоего джентльмена, это меня и расстроило. Я не вполне уверена, что это был именно тот джентльмен, так как я видела его в баре издалека, но если это действительно он, это доказывает, что если уж у девушки трудная судьба, то такой она и останется. Когда мне показалось, что я увидела именно этого джентльмена, я была с Дороти и майором Фальконом, тем самым джентльменом, с которым Дороти познакомилась на трапе, и майор Фалькон заметил, как я расстроилась, и все спрашивал меня, что случилось, но все это так ужасно, что мне даже рассказывать никому не хочется. Так что я пожелала майору Фалькону спокойной ночи и оставила его с Дороти, а сама пошла к нам в каюту и расплакалась, а потом послала стюарда за шампанским, чтобы хоть немного взбодриться. Собственно говоря, шампанское всегда настраивает меня на философский лад, потому что, выпив его, я понимаю: если у девушки такая трудная судьба, с этим ничегошеньки не поделаешь. Так что сегодня утром стюард принес мне кофе и кувшин воды со льдом, и я решила остаться в постели и шампанского до ланча не пить.

Дороти понятия не имеет, что такое трудная судьба, поэтому и тратит свое время попусту, и я даже сомневаюсь, правильно ли я поступила, взяв с собой ее, а не Лулу. Вообще-то, она производит на джентльменов не лучшее впечатление, потому что употребляет много жаргонных словечек. Когда вчера я шла на ланч с ней и майором Фальконом, я услышала, как она говорит майору Фалькону, что порой ей «до чертиков» нравится пребывать в состоянии опьянения. Она даже не сказала про состояние опьянения, а употребила жаргонное слово, а еще мне всегда приходится ей напоминать, чтобы она не говорила «до чертиков», потому что это тоже жаргонное выражение и ей не следует им пользоваться.

Майор Фалькон хоть и англичанин, но оказался милейшим джентльменом. Он действительно тратит много денег, и мы замечательно провели время в «Ритце» сначала за ланчем, а потом за ужином, но тут я увидела джентльмена, встреча с которым меня так расстроила, и, поскольку я по-прежнему расстроена, я, пожалуй, оденусь и выйду на палубу, чтобы проверить, действительно ли это тот человек, про которого я подумала. Собственно говоря, делать мне сейчас больше нечего, потому что в дневнике я уже пописала, а книжку про этикет решила не читать – я ее просмотрела, и в ней, похоже, нет ничего, что бы мне хотелось узнать, потому что там слишком много понаписано про то, как следует обращаться к лордам, а все лорды, с которыми я встречалась, сами мне говорили, как их называть, и обычно это оказывалось какое-нибудь миленькое имечко вроде Куку, который на самом деле лорд Куксли. Так что незачем мне на такую книжку время тратить. До чего же все-таки обидно, что меня так расстроила встреча с тем джентльменом!

13 апреля

Джентльмен действительно оказался тем самым человеком, и когда я в этом убедилась, мне чуть с сердцем плохо не стало. Потому что я вспомнила про такое, о чем любой на моем месте предпочел бы забыть. Так вот, вчера, когда я пошла на палубу проверить, тот ли это джентльмен, я повстречала милейшего джентльмена, с которым познакомилась на одной вечеринке. Зовут его мистер Гинзберг. Только теперь его зовут не мистер Гинзберг, потому что один джентльмен из Лондона по имени Баттенбург (он какой-то там родственник какого-то короля) сменил свою фамилию на Маунтбаттен, что значит, как сказал мистер Гинзберг, практически то же самое. А мистер Гинзберг тоже сменил фамилию и зовется теперь мистер Маунтгинц – он считает, что так аристократичнее. Мы с ним прогуливались по палубе и столкнулись с тем джентльменом лицом к лицу, и я поняла, что это и в самом деле он, а он понял, что это я. Он весь покраснел – будто краской его залили. Я ужасно расстроилась, сказала мистеру Маунтгинцу до свидания и побежала в свою каюту плакать. Но, спускаясь по лестнице, я столкнулась с майором Фальконом, и он заметил, что я расстроена. Так вот, майор Фалькон прямо-таки заставил меня пойти с ним в ресторан, чтобы я выпила немного шампанского и все ему рассказала.

И я рассказала майору Фалькону про то, как жила в Арканзасе и папа послал меня в Литтл-Рок учиться на стенографистку. Собственно говоря, мы с папой немножко поссорились, потому что папе не нравился джентльмен, который встречался со мной в парке, и папа решил, что мне лучше будет на время уехать. Я почти неделю пробыла в бизнес-колледже в Литтл-Роке, а потом в бизнес-колледж обратился джентльмен по имени мистер Дженнингз, которому нужна была стенографистка. Из всех девушек, что там учились, он выбрал меня. И он сказал нашей преподавательнице, что поможет мне завершить обучение прямо у него в конторе – он был юристом, и особых навыков от меня не требовалось. Так вот, мистер Дженнингз мне очень помогал, и я проработала у него почти год, а потом выяснила, что он не принадлежит к тем джентльменам, с которыми девушка может чувствовать себя в безопасности. Дело в том, что как-то вечером я пришла к нему в квартиру и обнаружила там девушку, известную на весь Литтл-Рок своим не слишком примерным поведением. И когда я поняла, что подобные девицы посещают мистера Дженнингза, со мной случилась настоящая истерика, я даже впала в беспамятство, а когда пришла в себя, оказалось, что в руке у меня револьвер, который выстрелил в мистера Дженнингза.

Так вот, этот джентльмен с нашего парохода оказался тем самым окружным прокурором, который присутствовал на суде, и на суде он вел себя крайне резко и обзывал меня такими словами, которые я в дневнике даже писать не хочу. Вообще-то, в суде все, кроме окружного прокурора, были со мной очень милы, а мужчины-присяжные даже плакали, когда мой адвокат, указав на меня, сказал им, что у каждого из них наверняка есть мать или сестра. Присяжные удалились всего на три минуты и признали меня невиновной, и они были такие милые, что я их всех-всех расцеловала, а когда я целовала судью, у него в глазах слезы стояли, и он отвез меня к себе домой и познакомил с сестрой. Собственно говоря, когда мистера Дженнингза застрелили, мне и пришло в голову сниматься в кино, а судья Хиббард купил мне билет в Голливуд. Судья Хиббард и дал мне это имя, потому что то, которое я носила, ему не нравилось, и он сказал, что имя девушки должно отражать ее натуру. Он сказал, что меня следует называть Лорелеей – так звали девушку, которая знаменита тем, что сидела на скале где-то в Германии. А в Голливуде, когда я снималась в кино, я познакомилась с мистером Эйсманом, и он сказал, что девушке с моим умом не следует сниматься в кино, ей нужно получать образование, и он забрал меня из кинематографа и занялся моим образованием.

Майор Фалькон слушал меня очень внимательно и сказал, что это удивительное совпадение, потому что окружной прокурор, которого зовут мистер Бартлетт, работает теперь на американское правительство и сейчас по каким-то секретным делам Дяди Сэма направляется в место под названием Вена, но это – страшная тайна, а мистеру Фалькону очень хотелось бы эту тайну узнать, потому что английское правительство специально за этим послало его в Америку. Но конечно же, мистер Бартлетт не должен знать, кто майор Фалькон на самом деле, потому что это тоже секрет, но мне его майор Фалькон рассказал, потому что видит, кому можно доверять. А еще майор Фалькон говорит, что, по его мнению, такая девушка, как я, должна простить и забыть, что мистер Бартлетт был со мной резок, он хочет нас свести поближе и думает, что мистер Бартлетт, когда узнает меня лучше, будет счастлив со мной беседовать. Как бы это было романтично, если бы мы с мистером Бартлеттом подружились, а джентльмены, которые работают на Дядю Сэма, очень любят романтические отношения с девушками. Так что сегодня вечером, после ужина, он устроит нашу встречу на палубе, и я прощу мистера Бартлетта и стану с ним беседовать, потому что незачем девушке держать зло на джентльмена, который просто исполнял свой долг. А еще мистер Фалькон принес мне большой флакон духов и игрушечную собаку – их продают в магазинчике здесь, на корабле. Да уж, майор Фалькон действительно умеет поднять девушке настроение, так что сегодня вечером я обязательно помирюсь с мистером Бартлеттом.

14 апреля

Ну вот, мы с мистером Бартлеттом вчера вечером помирились и отныне собираемся дружить и обо всем друг с другом беседовать. А когда, уже довольно поздно, я вернулась к себе в каюту, зашел мистер Фалькон – он хотел узнать, подружились ли мы с мистером Бартлеттом, потому что он считает, что такой умной девушке, как я, найдется о чем поговорить с таким умным джентльменом, как мистер Бартлетт, который знает все про секреты Дяди Сэма.

Так вот, я рассказала мистеру Фалькону, что мистер Бартлетт считает, что у нас с ним все как в пьесе, потому что тогда, в Литтл-Роке, когда он меня обзывал всякими словами, он думал, что я такая и есть. А теперь он понял, что я не такая, и признался мне, что раньше считал, будто я бессердечная и только и знаю, что делать гадости. А теперь он думает, что мне обязательно надо написать пьесу про то, как он меня обзывал в Литтл-Роке всякими словами, а теперь, семь лет спустя, мы стали друзьями.

И я сказала мистеру Фалькону, что сказала мистеру Бартлетту, как бы мне хотелось написать пьесу, только у меня действительно нет времени, потому что много времени уходит на ведение дневника и чтение хороших книжек. Мистер Бартлетт и не знал, что я читаю книжки, а он – какое совпадение – их тоже читает. Сегодня днем он мне принесет философскую книжку «Улыбайтесь, улыбайтесь, улыбайтесь», которую читают все самые умные сенаторы в Вашингтоне: она отлично поднимает настроение.

А еще я сказала мистеру Фалькону, что дружба с мистером Бартлеттом очень расстраивает нервы, потому что мистер Бартлетт ничего не пьет, а уж танцует так, что об этом лучше не упоминать. Он пригласил меня поужинать за его столиком, то есть не в «Ритце», и я сказала, что не могу, но майор Фалькон сказал, что я обязательно должна это сделать, но я сказала мистеру Фалькону, что всему есть предел. Так что до ланча я буду сидеть в каюте, а потом пойду на ланч в «Ритц» с мистером Маунтгинцем, который умеет угодить даме.

Дороти наверху, на палубе, тратит попусту время с одним джентльменом, который всего-навсего чемпион по теннису. Так что я сейчас позвоню стюарду и закажу шампанского: оно очень полезно во время морских путешествий. Стюард – очень милый мальчик, у него была такая тяжелая жизнь, и ему нравится мне все про себя рассказывать. Дело в том, что его арестовали во Флэтбуше, потому что он пообещал одному джентльмену принести ему какое-то очень хорошее виски, а его приняли за бутлегера. Его посадили в тюрьму, в камеру к двум другим джентльменам, которые оказались очень-очень знаменитыми грабителями. Собственно говоря, их фотографии были опубликованы во всех газетах, и о них только и говорили. Так вот, мой стюард, которого на самом деле зовут Фред, очень гордился тем, что сидит в камере с такими знаменитыми грабителями. И когда они его спросили, за что его посадили, он не хотел говорить, что он простой бутлегер, а рассказал им, что поджег в Оклахоме один дом и сгорела целая семья. Все бы ничего, но полиция установила в камере диктофон, и его рассказ использовали против него же, а его не выпускали, пока не расследовали все дела о пожарах в Оклахоме. Я всегда считала, что гораздо полезнее общаться с такими людьми, как Фред, которые через многое прошли и много страдали, а не с джентльменами вроде мистера Бартлетта. Но мне придется весь день общаться с мистером Бартлеттом, потому что майор Фалькон договорился с ним за меня, что я проведу время с ним.

15 апреля

Вчера вечером на корабле устроили настоящий бал-маскарад, и все – в благотворительных целях, потому что, оказывается, у многих моряков есть дети-сироты – ведь моряки выходят в море, а там штормы и бури. Так что мистер Бартлетт произнес целую речь о сиротах, особенно о тех, у кого родители моряки. Мистер Бартлетт вообще любит произносить речи. Собственно говоря, он их произносит, даже когда прогуливается с девушкой по палубе. Бал-маскарад получился очень даже симпатичный, а один джентльмен был просто вылитый мистер Чаплин. Мы с Дороти, вообще-то, не хотели идти на бал, но мистер Бартлетт купил нам в корабельном магазинчике две шали, мы повязали их на бедра, и все сказали, что из нас получились премиленькие Кармен. Мистер Бартлетт, майор Фалькон и чемпион по теннису были судьями. А мы с Дороти получили призы. Вообще-то, я надеюсь, что больше мне не будут дарить игрушечных собак, потому что теперь их у меня целых три, и я никак не пойму, почему капитану не предложить мистеру Картье открыть на корабле ювелирную лавку, ведь совершенно неинтересно ходить с джентльменами на корабле за покупками, когда ничего, кроме игрушечных собак, купить нельзя.

Ну а после того как мы получили призы, я обещала мистеру Бартлетту прогуляться по верхней палубе, потому что он, похоже, обожает любоваться луной. Так что я ему сказала, чтобы он поднимался наверх и ждал меня, а я приду позже, потому что пообещала мистеру Маунтгинцу с ним потанцевать. Он меня спросил, как долго я буду танцевать, а я ему сказала, пусть подождет и сам узнает. Мы с мистером Маунтгинцем замечательно танцевали и пили шампанское, но потом нас нашел майор Фалькон. Он, оказывается, искал меня и сказал, что не следует заставлять мистера Бартлетта ждать. Так что я отправилась на палубу, где был мистер Бартлетт, который, похоже, действительно безумно в меня влюблен, потому что с тех пор, как мы с ним подружились, он совершенно потерял сон. Он даже предположить не мог, что я такая умная, но теперь, когда он это понял, ему кажется, что такую девушку он искал всю жизнь, а еще он сказал, что считает, что единственное подходящее для меня место – это Вашингтон, округ Колумбия, где он и живет. А я ему сказала, что такое случается только по велению судьбы. Он хотел, чтобы завтра я сошла с парохода во Франции и поехала с ним в Вену. Кажется, Вена – это во Франции, а Англия оттуда слишком далеко. А я ему сказала, что не могу, потому что если он действительно безумно в меня влюблен, пусть сам едет в Лондон. Но он сказал, что у него в Вене важное дело, очень-очень секретное. А я сказала, не верю, что дело – наверняка какая-нибудь девица, потому что таких важных дел не бывает. Он мне ответил, что у него задание из Вашингтона, от американского правительства, но он не имеет права никому об этом рассказывать. А потом мы долго любовались луной. Я ему сказала, что поехала бы в Вену, если бы была уверена, что у него там дело, а не какая-то девица, потому что я просто представить себе не могу, что бывают такие важные дела. И тогда он мне все-все рассказал. Оказывается, Дядя Сэм хочет заполучить какие-то новые аэропланы, которые хотят заполучить и все остальные, особенно Англия, и Дядя Сэм придумал хитрый способ все это устроить, но о нем слишком долго рассказывать. Ну вот, мы так и сидели, пока солнце не взошло, и я совсем окоченела и сказала ему, что, пожалуй, спущусь в каюту, потому что пароход сегодня прибывает во Францию, а раз уж я собираюсь сойти во Франции и поехать с ним в Вену, то надо собрать вещи.

Я спустилась в каюту и легла спать. А потом пришла Дороти, которая гуляла по палубе с теннисным чемпионом, только она не заметила, как взошло солнце, потому что она не любит природу, а только и знает, что тратит время попусту и портит себе одежду, а я ей всегда говорила: не пей на палубе шампанское из горлышка – корабль же качает. Ланч я попрошу принести в каюту, а мистеру Бартлетту пошлю записку, что не смогу сойти с парохода во Франции и в Вену с ним не поеду, потому что у меня разболелась голова, но мы с ним когда-нибудь обязательно встретимся. В двенадцать ко мне придет майор Фалькон, а я вспомнила, какими словами обзывал меня мистер Бартлетт в Литтл-Роке, и ужасно расстроилась. Собственно говоря, джентльмену никогда не приходится расплачиваться за такие вот вещи, а девушке приходится. Так что я, наверное, расскажу майору Фалькону все про эти дела с аэропланами, раз уж это так его интересует. Мистер Бартлетт такими словами меня называл в Литтл-Роке, что я вообще считаю, что он не джентльмен. А вот майор Фалькон джентльмен, и он действительно хочет нам в Лондоне во всем помогать. Дело в том, что он знаком с принцем Уэльским и думает, что нам с Дороти, когда мы с ним познакомимся поближе, принц Уэльский понравится. Так что я останусь в каюте, пока мистер Бартлетт не сойдет на берег во Франции, потому что мне вовсе не хочется больше с ним встречаться.

А завтра рано утром мы уже будем в Англии. Я так волнуюсь, потому что сегодня утром мистер Эйсман, как всегда, прислал мне телеграмму, и он мне советует заводить как можно больше знакомств, поскольку путешествие – лучший способ расширить кругозор. Мистер Эйсман всегда прав, а майор Фалькон знает в Лондоне все достопримечательности, в том числе и принца Уэльского, так что, похоже, мы с Дороти замечательно проведем время в Лондоне.

Глава 3

Лондон: ничего особенного

17 апреля

Ну вот, наконец-то мы с Дороти в Лондоне. Вообще-то, в Лондон мы приехали вчера, поездом, потому что пароход до самого Лондона не доходит, а только до берега и нужно пересаживаться на поезд. Собственно говоря, в Нью-Йорке все гораздо лучше, потому что пароход доплывает до него самого, и я начинаю подозревать, что Лондон не так уж и развивает кругозор. Но этого я мистеру Эйсману, когда вчера вечером посылала ему телеграмму, сообщать не стала, потому что мистер Эйсман послал меня в Лондон именно что расширять кругозор, и я ни за что ему не скажу, что Лондон – это просто ерунда какая-то, потому что в Нью-Йорке можно узнать гораздо больше.

Так вот, мы с Дороти приехали в «Ритц», где очень много американцев. Собственно говоря, можно даже подумать, что ты в Нью-Йорке, а я вообще считаю, что самое восхитительное в путешествиях – это когда все время встречаешь американцев и все время чувствуешь себя как дома.

Так вот, вчера мы с Дороти пошли на ланч в «Ритц» и за соседним столиком заметили милейшую даму-блондинку, и я легонько толкнула Дороти под столом ногой, потому что, по-моему, не очень прилично толкать человека на виду у всех, а я все время хочу научить Дороти хорошим манерам. Так я ей говорю: «Посмотри, какая милая дама, наверняка американка». И точно – она с совершенно американским выговором позвала метрдотеля и очень сердито ему говорит: «Я в этом отеле тридцать пять лет останавливаюсь, и впервые меня заставляют ждать!» Голос я узнала – это и впрямь оказалась Фанни Вард. Мы пригласили ее пересесть к нам за столик и прелестно поболтали. Вообще-то, мы с Фанни знаем друг друга уже лет пять, но мне порой кажется, что знакомы мы гораздо дольше, потому что моя мама знавала ее еще сорок пять лет назад, когда они ходили вместе в школу, а потом мама со вниманием читала в газетах обо всех ее замужествах. Так вот, теперь Фанни живет в Лондоне и считается здесь одной из самых хорошеньких женщин. По-моему, Фанни – личность историческая, потому что если женщина считается хорошенькой на протяжении пятидесяти лет, то сама становится историей.

Ах, если бы мама не умерла от закупорки вен, мы с ней и Фанни чудесно бы провели время в Лондоне, потому что Фанни обожает ходить по магазинам. Так вот, мы пошли покупать шляпки, только не в шляпный отдел, а в детский, и там мы с Фанни купили несколько премиленьких шляпок, потому что детские шляпки стоят в два раза дешевле. Фанни, оказывается, всегда так делает. Вообще-то, Фанни просто обожает шляпки и покупает их в детском отделе каждую неделю, поэтому экономит кучу денег.

А потом мы вернулись в «Ритц», где должны были встретиться с майором Фальконом, потому что майор Фалькон пригласил нас на чай к одной даме по имени леди Шелтон. Майор Фалькон и Фанни пригласил, но она была вынуждена отказаться – у нее начинался урок музыки.

Так вот, в доме у леди Шелтон было много всяких людей весьма английского вида. Оказывается, некоторые лондонские дамы называются леди, что то же самое, что лорды. А те, которые не леди, те достопочтенные. Правда, есть еще и не леди, и не достопочтенные, а такие же, как мы, их можно называть попросту «мисс». Ну, леди Шелтон была просто в восторге оттого, что мы, американки, пришли к ней домой. Она даже отвела нас с Дороти в малую гостиную и пыталась продать нам цветы из морских ракушек, которые она сама делает, по двадцать пять фунтов за штуку. Мы у нее спросили, сколько это будет деньгами, и оказалось, что сто двадцать пять долларов. Да, похоже, в Лондоне мне с Дороти придется нелегко, потому что ей никак не следовало говорить английской леди того, что она ей таки сказала. Вовсе не следовало ей говорить английской леди, что у нас в Америке мы используем ракушки точно так же, только под какую-нибудь одну прячем горошинку – это у нас игра такая. А я просто сказала леди Шелтон, что нам не нужны цветы из ракушек. А леди Шелтон сказала, что она знает, как мы, американцы, любим собак, поэтому она ужасно хочет познакомить нас со своей мамочкой.

Ну вот, поэтому она отвела меня, Дороти и майора Фалькона в дом к своей матери, которая живет тут же, за углом. Оказывается, ее мать называется графиней и она разводит собак. У матери тоже были гости, и мне показалось, что у нее для такой пожилой леди очень уж рыжие волосы и очень уж ярко накрашенные губы. А первое, что она спросила, так это купили ли мы у ее дочери цветы из ракушек. А мы сказали, что нет. Она, по-моему, вела себя совсем не так, как полагается вести себя графиням столь пожилого возраста, потому что она сказала: «Вот и правильно, милочки! Не позволяйте моей дочери себя надувать – они через неделю разваливаются». А потом она спросила, не хотим ли мы купить собаку. И я не успела остановить Дороти, которая тут же спросила: «А собаки через сколько разваливаются?» По-моему, графиня повела себя не так, как полагается вести себя графиням, потому что она громко-прегромко расхохоталась, сказала, что Дороти просто прелесть, а потом вцепилась в Дороти, поцеловала ее и уже не выпускала из своих объятий. Собственно говоря, я убеждена в том, что графине не следовало поощрять Дороти, а то получается, что она такая же невежа, как и Дороти. Но я все-таки сказала графине, что никакой собаки нам не нужно.

А потом я познакомилась с очаровательной английской леди, у которой в сумочке оказалась очень-очень симпатичная бриллиантовая диадема, потому что, как она сказала, она знала, что здесь в гостях будут какие-то американцы. Я вообще считаю, что бриллиантовая диадема – это просто чудесно, потому что я раньше не задумывалась о том, что бриллианты можно носить и на голове, и считала, пока не увидела эту диадему, что у меня есть почти все, что надо. Английская леди, ее зовут миссис Уикс, сказала, что она принадлежит ее семье уже давно, но бриллианты чем хороши – всегда выглядят как новенькие. Это меня заинтересовало всерьез, и я спросила, сколько это стоит по деньгам, и оказалось, что семь с половиной тысяч долларов.

Тогда я оглядела присутствующих и заметила одного вполне приличного вида джентльмена. Я спросила майора Фалькона, кто это, и он мне сказал, что зовут этого джентльмена сэр Фрэнсис Бикман и он вроде бы очень-очень богат. Тогда я попросила майора Фалькона нас друг другу представить, и, когда мы познакомились, я попросила сэра Фрэнсиса подержать мою шляпку, пока я буду примерять бриллиантовую диадему, ведь ее можно надеть вместо заколки, и я сказала сэру Фрэнсису Бикману, что, по-моему, так даже миленько. Он со мной согласился, но сказал, что, к сожалению, должен идти по делам. А потом ко мне подошла графиня, она, похоже, ужасная невежа, потому что она сказала: «Не тратьте на него время!», а еще сказала, что, когда сэр Фрэнсис Бикман тратит хоть грош, памятник некоему джентльмену по имени мистер Нельсон снимает шляпу и низко ему кланяется. Вообще-то, некоторые люди такие невежи, что у них обо всем и мнение такое же невежественное.

А я всем сердцем запала на бриллиантовую диадему и очень заволновалась, потому что миссис Уикс сказала, что вечером идет в один дом, где будет полным-полно всяких американцев, и они эту диадему с руками оторвут. А я так разволновалась, что дала ей сто долларов, и она обещала попридержать диадему для меня. И вообще, какой толк в путешествиях, если ты не можешь воспользоваться предоставляющимися возможностями, а выгодная сделка с настоящей английской леди – это так необычно! Так что вчера вечером я послала телеграмму мистеру Эйсману и написала ему, что он даже не представляет себе, насколько это дорогостоящее занятие – познавать мир в путешествиях, и мне просто необходимо раздобыть где-нибудь хотя бы десять тысяч долларов, но, надеюсь, мне не придется занимать эти деньги у малознакомого английского джентльмена, каким бы красавцем он ни был. Так что ночью я не могла сомкнуть глаз, и все из-за этих волнений – ведь если я не раздобуду денег на бриллиантовую диадему, забрать у английской леди сто долларов будет крайне нелегко.

Ну все, мне пора одеваться – майор Фалькон собирается показать нам с Дороти все лондонские достопримечательности. Но я совершенно убеждена в том, что, если не заполучу бриллиантовую диадему, моя поездка в Лондон окажется пустой тратой времени.

18 апреля

Ну и денек вчера выдался! Вообще-то, майор Фалькон заехал за нами с Дороти и собирался показывать нам достопримечательности. А я решила, что было бы чудесно пригласить еще одного джентльмена, и заставила майора Фалькона позвонить сэру Фрэнсису Бикману. Дело в том, что я получила телеграмму от мистера Эйсмана, в которой он сообщил, что не может послать мне десять тысяч долларов, а пошлет тысячу, а это в моих планах покупки бриллиантовой диадемы – что капля в море. Так вот, сэр Фрэнсис Бикман сказал, что он прийти не может, но я его по телефону так уговаривала, так уговаривала, что он в конце концов согласился.

Майор Фалькон сам водит машину, поэтому Дороти села с ним, а я – с сэром Фрэнсисом Бикманом, но я ему сказала, что не собираюсь называть его сэром Фрэнсисом Бикманом, а буду звать его Свинтусом.

В Лондоне все время устраивают жуткий шум ровным счетом из ничего. Собственно говоря, в Лондоне ничего стоящего и нету. Они, например, просто обмирают от какой-то башни[4], которая даже ниже, чем здания Хикокс в Литтл-Роке, а уж у нас в Нью-Йорке такие башни, что там печные трубы и то выше. А сэр Фрэнсис Бикман очень хотел, чтобы мы вышли из машины и на эту башню посмотрели, потому что, как он сказал, там как-то ранним утром отрубили голову одной их очень знаменитой королеве, а Дороти сказала: «Вот дурочка! Незачем ей было в то утро вставать с постели!», и это, по-моему, единственное, что Дороти в Лондоне сказала умного.

Так что больше мы достопримечательностей не осматривали, потому что в чудном новеньком ресторанчике «Кафе де Пари» просто замечательные коктейли с шампанским, в Нью-Йорке таких ни за какие деньги не получишь, и я сказала Свинтусу, что когда путешествуешь, непременно надо обращать внимание на то, чего дома нету.

Так вот, мы с Дороти в дамской комнате «Кафе де Пари» пудрились и встретили там одну американку, которую Дороти знала еще по «Шалуньям», а теперь она живет в Лондоне. И она нам про Лондон все рассказала. Похоже, у лондонских джентльменов старомодные обычаи и они почти не дарят девушкам подарков. Собственно говоря, английская девушка вообще может довольствоваться простым золотым мундштуком или «побрякушкой» – так англичане называют браслеты только из золота, безо всяких камушков, какие мы, американки, дарим своим горничным. Она сказала, сразу понимаешь, какие они, эти английские джентльмены, как увидишь, что даже их английские леди от них ничего добиться не могут. А еще сказала, что сэр Фрэнсис Бикман знаменит на весь Лондон, потому что тратит денег еще меньше, чем остальные джентльмены. Потом мы с Дороти распрощались с ее подружкой, и Дороти сказала: «Давай скажем нашим кавалерам, что у нас головная боль, и вернемся в „Ритц“ – там-то есть настоящие американские мужчины». Дороти вообще сказала, что общество сэра Фрэнсиса Бикмана – слишком уж дорогая цена за пару коктейлей с шампанским. Но я сказала Дороти, что никогда не надо складывать оружие и, по-моему, будет здорово, если такая американская девушка, как я, сумеет перевоспитать такого англичанина, как Свинтус, то есть сэр Фрэнсис Бикман.

Так вот, мы вернулись за столик, и я вынуждена признать, что Дороти насчет Свинтуса права, потому что он только и говорит что о каком-то своем приятеле, который был известным английским королем по имени Эдвард. Свинтус сказал, что никогда не забудет, как король Эдвард шутил: как-то раз, например, они все были на яхте, сидели за столом, и король Эдвард вдруг встал и сказал: «Мне, джентльмены, плевать, чем вы собираетесь заниматься дальше. Я лично закурю сигару». И тут Свинтус жутко громко засмеялся. Я тогда, конечно, тоже жутко громко засмеялась и сказала Свинтусу, что он потрясающе умеет шутить. Вообще-то, со Свинтусом всегда знаешь, когда смеяться, потому что он хохочет первым.

А днем нам позвонила куча английских леди, приятельниц миссис Уикс, которые узнали, что я собираюсь купить бриллиантовую диадему, и нас пригласили к ним домой на чай, и мы с Дороти взяли с собой джентльмена, с которым Дороти познакомилась в холле. Он настоящий красавчик, правда, оказалось, что он всего-навсего танцор и работает, когда может, в кафе.

И мы пошли в дом к даме по имени леди Элмсворт, а она, похоже, решила продать нам, раз уж мы американки, написанный маслом портрет своего папочки, про которого она сказала, что это уистлер[5]. Мы в Америке так называем свистунов, и я ей сказала, что мой папочка сам был свистун что надо, свистел с утра до ночи, а у меня его портрета так и нет, хотя каждый раз, когда он приезжал в Литтл-Рок, я его просто умоляла сходить сфотографироваться, но он так и не сходил.

Потом мы познакомились с дамой по имени леди Чизлби, которая тоже хотела пригласить нас к себе на чай, и мы ей сказали, что, вообще-то, покупать ничего не собираемся. А она сказала, что продавать ей совершенно нечего и она просто хотела занять пять фунтов. Но мы к ней не пошли, и я вообще очень рада, что мистер Эйсман не поехал в Лондон, потому что английские леди все время приглашали бы его на чай и он бы набрал целый обоз цветов из ракушек, собак и каких-нибудь древних картин, толку от которых совершенно никакого.

А вечером Свинтус, я, Дороти и танцор, которого зовут Джеральд, пошли в клуб «Кит-Кэт», потому что Джеральду, который сейчас без работы, все равно делать больше нечего. И мы с Дороти немножко поругались, потому что я Дороти сказала, что она слишком много времени тратит попусту, встречаясь со всеми подряд безработными мужчинами, только Дороти всегда начинает относиться к ним всерьез, а вести себя как следует так никогда и не научится. Я вот, например, всегда считала, что если девушке по-настоящему нравится проводить время с каким-то мужчиной, это ставит ее в крайне невыгодную позицию и ничего хорошего тогда не жди.

Ну а сегодня вечер обещает быть упоительным, потому что майор Фалькон везет нас на бал в дом одной леди, где обещает познакомить нас с принцем Уэльским. А теперь мне пора готовиться к свиданию со Свинтусом. Мы с ним, похоже, становимся настоящими друзьями, даже несмотря на то, что он мне пока что ни цветочка не прислал.

19 апреля

Вчера вечером мы и вправду познакомились с принцем Уэльским. Собственно говоря, майор Фалькон заехал за нами с Дороти в одиннадцать и повез в дом леди, которая давала прием. Принц Уэльский просто очарователен. Собственно говоря, он был бы очарователен, даже если бы не был принцем, потому что, даже если бы он не был принцем, он смог бы зарабатывать на жизнь, играя на гавайской гитаре. Ко мне подошла какая-то леди и сказала, что принц Уэльский хотел бы со мной познакомиться, и она нас представила друг другу, и я была так взволнована, когда он пригласил меня танцевать. Я решила, что запишу в дневник все-все, что он мне скажет, чтобы потом, когда я стану совсем старой, можно было это перечитывать. Так вот, когда мы пошли танцевать, я спросила его, хватает ли у него сил заниматься лошадьми, и он сказал: да, хватает. Мы с ним потанцевали, и он пригласил Дороти, а Дороти, по-моему, никогда не научится вести себя с принцами правильно. Потому что она сунула мне свой веер и в присутствии принца Уэльского заявила: «Подержи-ка, а я пойду впишу новую страницу в историю Англии». Я так беспокоилась, пока Дороти танцевала с принцем Уэльским, потому что она болтала непрерывно, и в конце концов принц Уэльский записал одно из жаргонных словечек, которые она вечно употребляет, на манжете, и если он как-нибудь скажет королеве какое-нибудь жаргонное слово из тех, что употребляет Дороти, то королева наверняка обвинит меня в том, что это я ввела такую девушку в английское общество. Так что когда Дороти вернулась, мы с ней немножко поругались, потому что Дороти сказала, что я, как познакомилась с принцем Уэльским, стала совсем уж англичанкой. А что такого – я часто вспоминаю, как мой папа в Арканзасе говорил, что его дедушка приехал из Австралии – это такое местечко где-то в Англии, так что ничего удивительного, что во мне иногда просыпается англичанка. Потому что, по-моему, девушка с английским акцентом – это очень мило.

20 апреля

Вчера днем я всерьез решила попробовать обучить Свинтуса вести себя с девушкой так, как ведут себя американские джентльмены. Так что я пригласила его прийти к нам в отель и выпить с нами чаю, потому что у меня разболелась голова. Дело в том, что в розовом пеньюаре я выгляжу совершенно очаровательно. Я дала задание коридорному, с которым мы с Дороти очень подружились, – его зовут Гарри и мы с ним часто беседуем. Так вот, я дала Гарри десять фунтов английских денег и велела ему пойти в самый дорогой цветочный магазин и купить на десять фунтов каких-нибудь очень-очень дорогих орхидей, принести их в четверть шестого нам в гостиную и сказать только, что это для меня. Ну вот, Свинтус пришел к чаю, и мы пили чай, и тут вошел Гарри, протянул мне огромную коробку и сказал, что это для меня. Я открыла коробку, а в ней, естественно, лежала дюжина очень-очень красивых орхидей. Я стала искать карточку, но, конечно, карточки никакой не было, поэтому я кинулась к Свинтусу и сказала, что мне хочется его обнять, потому что это наверняка от него. Но он сказал: нет, не от него. А я сказала: наверняка от него, потому что в Лондоне есть один-единственный такой милый и щедрый джентльмен, способный на столь широкий жест – послать девушке дюжину орхидей, и это он. А он все равно сказал: нет, это не он. Я сказала: точно – он, потому что в Лондоне есть только один такой замечательный джентльмен, который каждый день шлет даме по дюжине орхидей, и это он. Мне даже пришлось извиниться, что я так крепко его обняла, но я ему сказала, что я такая импульсивная, и когда я поняла, что он собирается слать мне по дюжине орхидей каждый день, я просто не могла сдержаться.

А когда пришли Дороти с Джеральдом, я им рассказала, что Свинтус оказался настоящим джентльменом, и еще сказала, что джентльмен, который шлет по дюжине орхидей каждый день, ведет себя как принц. Свинтус залился краской и был так доволен, что даже не сказал, что это не он. Потом я начала вокруг него суетиться и посоветовала ему быть начеку, потому что он такой красавчик, а я такая импульсивная, что как-нибудь не удержусь и прямо-таки его поцелую. Свинтусу было очень приятно, что его назвали красавчиком, и он все время краснел и глупо ухмылялся. Потом он пригласил нас на ужин, и они с Джеральдом пошли переодеться к ужину. А мы с Дороти, когда они ушли, немножко поругались, потому что Дороти меня спросила, кто из братьев Джессов Джеймсов мой отец. А я ей сказала, что никогда не опущусь до того, чтобы тратить время на мужчину, оказавшегося просто-напросто танцором, к тому же временно безработным. Дороти же мне сказала, что Джеральд – не просто мужчина, а настоящий джентльмен, потому что он прислал ей записку на бумаге с вензелем, а я ей сказала – ну и съешь его, этот вензель. Ну вот, а потом мы пошли одеваться.

Сегодня утром Гарри, наш приятель-коридорный, разбудил меня в десять утра – он принес коробку с дюжиной орхидей от Свинтуса. Пусть Свинтус пришлет мне еще несколько дюжин орхидей, тогда он поймет, что проще было бы согласиться на бриллиантовую диадему. Я твердо убеждена, что надо воспитывать в джентльменах привычку тратить деньги, и если начать с покупки дюжины орхидей каждый день, то привычка выработается легко.

21 апреля

Вчера днем я взяла Свинтуса за покупками, и мы отправились на Бонд-стрит. Я отвела его в ювелирный магазин – сказала, что мне необходима серебряная рамка, куда я вставлю его фотографию. А еще я сказала, что когда девушка знакомится с таким красивым джентльменом, ей хочется держать его фотографию на своем туалетном столике, чтобы все время на нее любоваться. Свинтус был явно польщен. Ну вот, мы с ним пересмотрели все серебряные рамочки, а потом я сказала, что серебряная рамка для его фотографии не годится, и я это поняла, как только увидела золотые. И тогда мы стали смотреть золотые. А потом оказалось, что на фотографии он в форме, я и сказала, что в форме он выглядит совсем замечательно и золотой рамки недостаточно, но платиновых у них не нашлось и пришлось просто купить лучшее, что у них было.

А потом я его спросила, не может ли он завтра, когда мы пойдем на чай к миссис Уикс, надеть форму. Он был очень польщен, улыбался во весь рот и сказал, что обязательно наденет форму. А я сказала, что я, бедняжка, рядом с ним в форме буду выглядеть такой простушкой. И тогда мы стали выбирать для меня браслет, но тут в магазин вошла хорошая приятельница его жены, которая живет в загородном доме, и Свинтус ужасно занервничал – не хотел, чтобы его увидели в ювелирном магазине, куда он столько лет не захаживал, и нам пришлось уйти.

Сегодня утром Дороти позвонил Джеральд, он сказал, что послезавтра устраивают прием в саду с благотворительной распродажей, и спросил, не согласимся ли мы с Дороти поработать на этой распродаже, и мы сказали: да, конечно.

А сейчас мне надо позвонить миссис Уикс и сказать ей, что я с ее позволения приведу на чай сэра Фрэнсиса Бикмана. Жаль только, что Свинтус так любит рассказывать всякие истории. Собственно говоря, мне даже нравится, когда джентльмен рассказывает истории, только когда эти истории разные, а когда он рассказывает все время одни и те же истории, это ужасно действует на нервы. Да и вообще, Лондон мало расширяет кругозор, я ничего нового не узнаю, только слушаю истории Свинтуса, и мне вовсе не хочется их запоминать. Так что Лондон мне уже надоел.

22 апреля

Вчера Свинтус пришел в форме, только он был очень расстроен, потому что получил письмо. Оказывается, в Лондон приезжает его жена, она каждый год ездит в Лондон перешивать свою одежду, потому что она из тех женщин, которые любят экономить. Так вот, она собирается остановиться у той самой дамы, которая видела нас в ювелирном магазине, потому что у друзей останавливаться дешевле. Я очень хотела Свинтуса подбодрить и сказала, что эта дама, по-моему, нас не видела, а если и видела, то наверняка своим глазам не поверила – ведь не мог же он оказаться в ювелирном магазине. Только я не стала ему говорить, что нам с Дороти хочется поскорее уехать в Париж, потому что общество Свинтуса очень действует девушке на нервы. Но я сделала все, чтобы Свинтус почувствовал себя в форме как можно лучше, и даже сказала ему, что могла бы соответствовать ему, только если бы у меня была бриллиантовая диадема. А потом я ему сказала, что даже когда его жена приедет в Лондон, мы с ним будем дружить по-прежнему, потому что я им восхищаюсь, вне зависимости от того, в Лондоне его жена или нет, и еще сказала, что, по-моему, такие встречи – это перст судьбы. Потом мы пошли на чай к миссис Уикс, и Свинтус договорился с миссис Уикс, что он купит у нее бриллиантовую диадему, а она чуть чувств не лишилась, но пообещала хранить это в тайне, тем более что ей бы все равно никто не поверил. Так что теперь у меня есть бриллиантовая диадема, и я не могу не признать – все всегда складывается к лучшему. Только я пообещала Свинтусу, что всегда буду жить в Лондоне и мы с ним всегда будем дружить. Потому что Свинтус говорит, я – единственная, кто ценит его за его истинные достоинства.

25 апреля

В последние дни мы были ужасно заняты, и у меня даже не было времени вести дневник, а теперь мы на пароходе, который плывет в Париж, и в Париже мы будем уже к вечеру. До Парижа, оказывается, гораздо ближе, чем до Лондона. Собственно говоря, мне совершенно непонятно, почему до Лондона надо добираться шесть дней, а до Парижа всего день.

Дороти совершенно расстроена, она даже ехать не хотела, потому что она безумно влюблена в Джеральда, и Джеральд сказал, что нам незачем уезжать из Лондона и надо посмотреть Англию, раз уж мы здесь. Но я сказала, что если Англия такая же, как Лондон, то мне совершенно непонятно, что в ней может быть интересного. Собственно говоря, мы даже немножко поругались, потому что Джеральд пришел на вокзал с браслетом для Дороти, вот я и сказала Дороти, что от такого человека надо избавиться. А Дороти пришлось ехать со мной, потому что ее дорожные расходы оплачивает мистер Эйсман и он хотел, чтобы Дороти была моей компаньонкой.

Последним событием в Лондоне был прием в саду. Я продала очень много красных воздушных шариков, а один шарик я продала Гарри Лодеру – это такой знаменитый шотландский джентльмен, известный тенор – за двадцать фунтов. А Дороти сказала, что мне незачем покупать билет на пароход до Парижа, потому что, если мне это удалось, я и через пролив могу пройти по воде.

Свинтус еще не знает, что мы уехали, но я послала ему письмо и написала, что мы с ним когда-нибудь еще увидимся. Я так рада была съехать наконец из «Ритца», потому что шесть десятков орхидей в номере очень напоминают похороны. Я послала телеграмму мистеру Эйсману и сообщила, что в Лондоне мы ничему не могли научиться, потому что и так знаем слишком много, а если мы поедем в Париж, то сможем хотя бы выучить французский, если захотим.

Я очень-очень заинтригована – я столько слышала про Париж и думаю, что там кругозор можно расширить гораздо больше, чем в Лондоне, и я мечтаю посмотреть на парижский «Ритц».

Глава 4

Божественный Париж

27 апреля

Париж божественен. Мы с Дороти приехали сюда вчера, и здесь действительно божественно. Потому что французы восхитительны. Когда мы сошли с парохода и проходили через таможню, было довольно жарко и чем-то пахло, а французские джентльмены на таможне визжали ужасно пронзительно. Я огляделась по сторонам и увидела одного французского джентльмена в роскошной форме и решила, что это, наверное, очень важный джентльмен. Я дала ему двадцать франков французских денег, он всех растолкал и отнес наш багаж прямо на таможню. Я считаю, что двадцать французских франков – это очень дешево для такого джентльмена, у которого только на мундире золотого шитья долларов на сто, про брюки я и не говорю.

Собственно говоря, французские джентльмены, по-моему, так пронзительно визжат, особенно таксисты, когда получают на чай всего лишь маленькую монетку, которая называется «пятьдесят сантимов». Во французских джентльменах что хорошо – каждый раз, когда французский джентльмен начинает пронзительно визжать, его – кем бы он ни был – можно остановить пятью франками. Так приятно становится, когда французский джентльмен перестает визжать, что на это и десяти франков не жалко.

Так вот, мы поехали в отель «Ритц», и «Ритц» просто божественен. Потому что, по-моему, если девушка сидит в восхитительном баре, пьет восхитительные коктейли и смотрит на всяких важных французов, это и есть счастье. Собственно говоря, когда девушка сидит и смотрит на сестер Долли, на Перл Уайт, Мэйбелл Гилман Кори и миссис Нэш, она получает высочайшее наслаждение. Потому что, когда девушка смотрит на миссис Нэш и понимает, что при миссис Нэш нет ни одного джентльмена, у нее дух захватывает.

Когда гуляешь и читаешь таблички с названиями всяких исторических мест, тоже дух захватывает. Мы с Дороти отправились на прогулку и прошли всего несколько кварталов, но увидели почти все исторические места – и «Коти», и «Картье», и я поняла, что мы наконец-то нашли то, что помогает расширять кругозор, и наша поездка удалась. Собственно говоря, я всячески стараюсь, чтобы Дороти расширяла свой кругозор и училась быть почтительной. Так что когда мы с ней стояли на углу какой-то там Плас Вандом, оказалось, что если повернуться спиной к памятнику, который у них стоит прямо посредине, и посмотреть вверх, то увидишь вывеску «Коти». Я спросила Дороти, разве ее не волнует то, что мы стоим рядом с тем самым историческим местом, где мистер Коти создает все свои духи? А Дороти сказала, что, наверное, мистер Коти приехал в Париж, понюхал, чем тут пахнет, и понял, что надо срочно что-то делать. Нет, никогда Дороти не научится уважать историю.

А потом мы увидели ювелирный магазин, а в витрине – драгоценности, и одна выглядела очень и очень привлекательно, но цена была во франках, а мы с Дороти не настолько сильны в математике, чтобы сказать, сколько франков в обычных деньгах. Мы зашли внутрь и спросили об этом, и оказалось, что стоит это всего двадцать долларов и это не бриллианты, а то, что называется «стразы», это слово, которое обозначает подделки. А Дороти сказала, что сама не знает, каким словом назвала бы джентльмена, который бы ей такое подсунул. Я бы со стыда провалилась, но джентльмен, похоже, не очень понял Дороти, потому что говорила она по-английски.

Как же это грустно, когда оказывается, что ты не смогла отличить какой-то там подделки. Собственно говоря, так и джентльмен может обмануть девушку – подарит ей что-нибудь, чему цена двадцать долларов. Так что когда на следующей неделе мистер Эйсман приедет в Париж, если он захочет сделать мне подарок, настою на том, чтобы он взял меня с собой, потому что он обожает во всем искать выгоду. А еще джентльмен в ювелирном магазине сказал, что многие известные парижские дамы имеют копии своих украшений, сами украшения держат в сейфе, а носят именно копии, чтобы ничто не мешало им развлекаться. Но я ему сказала, что, по-моему, ни одна настоящая леди не может развлекаться так бурно, чтобы забыть следить за своими драгоценностями.

Потом мы отправились обратно в «Ритц» и распаковали свои чемоданы, в чем нам помогал совершенно восхитительный официант, который принес нам в номер восхитительный ланч. Его зовут Леон, по-английски он говорит почти как американец, и мы с Дороти долго с ним беседовали. Леон сказал нам, что не стоит все время сидеть в «Ритце» и что нам обязательно надо посмотреть Париж. Поэтому Дороти сказала, что спустится в вестибюль и поищет какого-нибудь джентльмена, который нам покажет Париж. Через пару минут она позвонила из вестибюля и говорит: «Я тут поймала одну парижскую птичку, он французский аристократ, называется виконт, так что давай спускайся». – «А как француз попал в „Ритц“?» – спросила я. Дороти сказала: «Он зашел переждать дождь и не заметил, что дождь закончился». А я сказала: «Наверняка ты опять подцепила кого-то, кто даже за такси не может заплатить. Нашла бы лучше какого-нибудь американского джентльмена, у них всегда есть деньги». А Дороти сказала, что французский джентльмен наверняка знает Париж лучше. На что я сказала: «Он даже не знает, что дождь кончился», но все-таки спустилась.

Виконт оказался совершенно восхитительным. Мы поехали кататься по Парижу и убедились в том, что он действительно божественен. Собственно говоря, Ойфелева башня совершенно божественна, и она гораздо лучше лондонского Тауэра расширяет кругозор, потому что лондонский Тауэр не разглядишь даже в двух кварталах от него. А когда смотришь на Ойфелеву башню, понимаешь, это нечто. И Ойфелеву башню не заметить очень трудно.

Потом мы отправились пить чай в местечко под названием «Мадрид», и там было божественно. Дело в том, что там-то мы снова увидели сестер Долли, Перл Уайт, миссис Кори и миссис Нэш.

После этого мы поехали ужинать на Момарт, что было совершенно божественно, потому что мы снова их увидели. Дело в том, что на Момарте есть самые настоящие американские джаз-банды, там было множество людей из Нью-Йорка, которых мы знаем, так что казалось, что ты в Нью-Йорке, и это было божественно. Так что в «Ритц» мы вернулись довольно поздно. Мы с Дороти немножко поссорились, потому что Дороти сказала, будто я, когда мы осматривали Париж, спросила у виконта, как звали того неизвестного солдата, который похоронен у памятника. А я ей сказала, что вовсе не собиралась у него это спрашивать, а собиралась спросить, как звали его мать, потому что я всегда думаю о матерях погибших солдат даже больше, чем о самих погибших солдатах.

Французский виконт собирался позвонить нам утром, но я не хочу больше с ним встречаться, потому что французские джентльмены все ужасные обманщики. Дело в том, что они водят тебя по всяким приятным местам, дают тебе почувствовать себя комфортно, и тебе кажется, что ты замечательно проводишь время, но когда ты возвращаешься домой и вспоминаешь, как провела вечер, оказывается, что ты получила всего-навсего веер за двадцать франков и куколку, которую тебе дали в ресторане бесплатно. Собственно говоря, в Париже девушке надо постоянно быть начеку, иначе она так и будет приятно проводить время, а толку от этого никакого. Я действительно считаю, что американские джентльмены все-таки лучше всех, потому что, конечно, приятно, когда тебе целуют руку, но сапфир и бриллиант – это на века. Кроме того, полагаю, мне не следует встречаться в Париже с джентльменами, потому что на следующей неделе приезжает мистер Эйсман, а он мне говорил, что хочет, чтобы я встречалась только с интеллектуалами, потому что для умной девушки это и есть подходящая компания. В «Ритце» я почти не вижу джентльменов, которые составили бы умной девушке хорошую компанию. Так что завтра мы отправимся за покупками, и я полагаю, вряд ли нам удастся найти джентльмена, который понравился бы мистеру Эйсману и к тому же повез нас по магазинам.

29 апреля

Ну и денек вчера выдался! Мы с Дороти собирались за покупками, и тут зазвонил телефон, и нам сказали, что внизу леди Фрэнсис Бикман и она хочет подняться к нам. Я была так удивлена, что даже не знала, что сказать, поэтому сказала: хорошо, пусть поднимется. Я тут же все рассказала Дороти, и мы с ней стали думать, как быть. Потому что, похоже, леди Фрэнсис Бикман – жена джентльмена, которого зовут сэр Фрэнсис Бикман. Он был в Лондоне моим поклонником и так мной восхищался, что попросил моего позволения преподнести мне в подарок бриллиантовую диадему. Похоже, его жена про это прослышала и поэтому-то и примчалась сюда из Лондона. Тут раздался громкий-прегромкий стук в дверь, и мы сказали: «Войдите». Вошла леди Бикман – дама весьма внушительных размеров, очень похожая на Билла Харта. Собственно говоря, это только на первый взгляд кажется, что она похожа на Билла Харта, а на самом деле она похожа на его лошадь. Она сказала что-то насчет того, что если я немедленно не отдам ей бриллиантовую диадему, она устроит грандиозный скандал и погубит мою репутацию. А еще она сказала, что сама не понимает, как это произошло. Потому что они с сэром Фрэнсисом Бикманом женаты тридцать пять лет и последним его подарком ей было обручальное кольцо. Тут Дороти ей сказала: «Мадам, не в ваших силах погубить репутацию моей подруги. С тем же успехом вы можете погубить еврейский флот». Я была очень горда тем, что Дороти вступилась за мою репутацию, потому что в подругах самое удивительное – это то, что они друг за друга заступаются и друг дружку поддерживают. Леди Фрэнсис Бикман, может, дама и решительная, однако поняла же она, что не в силах потопить целый флот, в котором столько кораблей. И ей пришлось прекратить разговоры про мою репутацию.

Поэтому она сказала, что обратится прямо в суд и заявит, что это было злоупотребление влиянием. А я ей сказала: «Если вы явитесь в суд в этой шляпке, мы еще посмотрим, не сочтет ли судья, что никакого злоупотребления влияния в том, что сэр Фрэнсис Бикман смотрел на девушек, не было». Тут Дороти меня поддержала: «Мадам, моя подруга права. Такая шляпка сойдет с рук разве что английской королеве». Тут леди Фрэнсис Бикман разозлилась окончательно и сказала, что пошлет за сэром Фрэнсисом Бикманом, который, когда узнал, что леди Фрэнсис Бикман про все узнала, внезапно отправился охотиться в Шотландию. А Дороти сказала: «Вы что, отпустили сэра Фрэнсиса Бикмана одного к этим шотландским мотовкам?» И еще Дороти сказала, пусть следит за ним получше, а то он так и прогуляет все до последнего пенни. Я вообще предпочитаю, чтобы с такими невоспитанными дамами, как леди Фрэнсис Бикман, разговаривала Дороти, потому что Дороти говорит на их языке гораздо лучше, чем такая благовоспитанная девушка, как я. Так вот, Дороти сказала: «Вы уж лучше не посылайте за сэром Фрэнсисом Бикманом, потому что, если бы моя подруга решила его растрясти по-настоящему, у него бы ничего, кроме титула, не осталось». И тут уж я сказала, что да, я американская девушка, а нам, американским девушкам, на титулы наплевать, потому что мы, американские девушки, так говорим: что хорошо для Вашингтона, то и для нас хорошо. А леди Фрэнсис Бикман только еще больше разозлилась.

И тут она заявила, мол, если понадобится, она скажет судье, что сэр Фрэнсис Бикман, когда отдавал мне диадему, был не в себе. А Дороти ей на это: «Мадам, если вы отправитесь в суд, судья только на вас взглянет и сразу решит, что сэр Фрэнсис Бикман был не в себе еще тридцать пять лет назад». Леди Фрэнсис Бикман же сказала, что с самого начала знала, с какого рода людьми ей придется иметь дело, а она с такими людьми никакого дела иметь не желает, потому что это оскорбляет ее достоинство. А Дороти говорит: «Мадам, если мы оскорбляем ваше достоинство так же, как вы оскорбляете наши взоры, я бы вам пожелала стать членом общества „Христианская наука“»[6]. Это, похоже, леди Фрэнсис Бикман окончательно разозлило. И она заявила, что будет действовать через своего поверенного. А когда она выходила, то споткнулась о длиннющий шлейф своего платья и чуть на пол не рухнула. А потом Дороти высунула голову в коридор и крикнула ей вслед: «Юбку-то подоткните, на дворе нынче двадцать пятый год!» Я расстроилась ужасно – так все получилось неблаговоспитанно, и все потому, что пришлось общаться с этой грубиянкой леди Фрэнсис Бикман.

30 апреля

Само собой, наутро к нам явился поверенный леди Фрэнсис Бикман. Только на самом деле он никакой не поверенный, имя было указано на карточке – какой-то мсье Бруссар, и он вроде как адвокат – так по-французски называют юристов. Мы с Дороти еще не одевались и, как обычно, сидели в пеньюарах, и тут раздался громкий стук в дверь, мы даже «войдите» сказать не успели, а он уже ворвался к нам в номер. Да, он, похоже, действительно из французов. В том смысле, что визжать поверенный леди Фрэнсис Бикман умеет не хуже таксистов. Он, визжа, ворвался в комнату и все никак не умолкал. Мы с Дороти кинулись в гостиную, Дороти только на него взглянула и говорит: «В этом городе что ни утро, то какие-то скандалы!», а наши нервы уже этого не выдерживают. Этот мсье Бруссар протянул нам свою карточку и все визжал, визжал да еще руками размахивал. А Дороти сказала, что он совсем как Мулен-Руж, что значит «красная ветряная мельница», только Дороти решила, что от него шуму еще больше и ветер он сам нагоняет. Мы довольно долго стояли и смотрели на него, и нам в конце концов это надоело, потому что он все верещал по-французски, а мы ни слова не понимали. И Дороти предложила: «Давай проверим, остановят его двадцать пять франков или нет! Пятью франками можно таксиста остановить, а адвоката, наверное, двадцатью пятью». Шуму от него было ровно в пять раз больше, чем от таксиста, а пятью пять – двадцать пять. Он как услышал, что мы про франки заговорили, вроде как немного успокоился. Дороти достала свое портмоне и дала ему двадцать пять франков. Тогда он перестал визжать, сунул деньги в карман, а потом достал огромный носовой платок с лиловыми слонами и принялся плакать. Дороти опешила и говорит: «Послушайте, вы нас, конечно, очень позабавили, но если собираетесь продолжать в том же духе, то лучше уходите».

А он показывает на телефон, мол, вроде как позвонить хочет, а Дороти говорит: «Если вы думаете, что по этой штуковине можно звонить, валяйте, только мы пробовали – толку никакого». Он кинулся к аппарату, а мы с Дороти отправились одеваться. Он позвонил, а потом метался то к моей двери, то к двери Дороти и все говорил что-то, рыдая, но нам с Дороти это успело надоесть, так что мы на него внимания не обращали.

И тут снова раздался громкий стук в дверь, мы услышали, как он кинулся открывать, и пошли в гостиную посмотреть, что там такое. Посмотреть было на что. Оказалось, еще один француз заявился. Этот новый француз ворвался в комнату и с криком «папа!» бросился обнимать первого. Похоже, это и впрямь оказался его сын, потому что сын – партнер папаши в адвокатской фирме. Потом папа долго-долго что-то говорил и все показывал на нас с Дороти. Сын посмотрел на нас и как завизжит: «Ме папа, эль сон шарман!» Похоже, он говорил папе по-французски, что мы совершенно очаровательные. Тут мсье Бруссар перестал рыдать, надел очки и принялся нас разглядывать. А его сын отодвинул штору, чтобы папа смог нас разглядеть получше. Папа нас разглядел и остался очень доволен. Он расплылся в улыбках, ущипнул и Дороти, и меня за щечки и все повторял «шарман!», что по-французски значит «очаровательно!». А сын его перешел на английский, и по-английски он говорит прямо как американец. Он нам сказал, что папа позвонил ему и велел прийти, потому как мы вроде не понимали, что он нам говорит. Оказывается, мсье Бруссар все это время говорил с нами по-английски, только мы ничего разобрать не могли. Дороти сказала: «Если ваш папа по-английски говорил, то я должна была за свой греческий золотую медаль получить». Сын это рассказал папе, папа громко смеялся, хоть и шутили над ним, и ущипнул Дороти за щеку еще раз. А потом мы с Дороти спросили, что он такое рассказывал, когда говорил по-английски, и сын ответил, что это было про его клиентку, леди Фрэнсис Бикман. Тогда мы спросили сына, чего это его папа так плакал. А сын сказал, что папа плакал, потому что думал про леди Фрэнсис Бикман. А Дороти на это: «Если он плачет, когда только о ней думает, что же с ним бывает, когда он ее видит?» Сын растолковал папе, что сказала Дороти, и мсье Бруссар громкогромко рассмеялся, поцеловал Дороти руку и сказал, что нам надо распить бутылку шампанского. Потом он подошел к телефону и заказал шампанское.

Тогда его сын ему сказал: «Давай пригласим этих очаровательных леди сегодня в Фонтенбло!» А папа сказал, что это замечательная идея. Тогда я сказала: «А как нам вас называть? Потому что, если в Париже все так же, как в Америке, получается, что каждый из вас – мсье Бруссар». И тогда мы придумали – называть их по именам. Оказалось, что сына зовут Луи, и тогда Дороти сказала: «Я слыхала, будто в Париже все Луи пронумерованы». Нам постоянно говорили про какого-то Луи шестнадцатого, который, как мы поняли, занимался антикварной мебелью. Я даже поразилась тому, сколько Дороти теперь знает всего исторического. Может, она в конце концов и расширит свой кругозор. Дороти сказала Луи, что он ей свой номер может не говорить, она и так догадалась. А папу зовут Роббер[7], это Роберт по-французски. Дороти тут же вспомнила про двадцать пять франков и сказала Робберу: «Да, ваша мамочка знала, как вас назвать».

А еще Дороти сказала, что мы вполне можем поехать в Фонтенбло с Луи и Роббером, только при условии, что Луи снимет свои гетры – они у него были из желтой замши да еще с розовыми перламутровыми пуговицами. Дороти так и заявила: «Смеяться, конечно, полезно, но не все же время!» Луи только рад был нам угодить, но, когда он снял гетры, мы увидели его носки – клетчатые с радужными разводами. Дороти посмотрела-посмотрела на них и говорит: «Знаете, Луи, вы уж лучше наденьте гетры обратно».

И тут пришел с бутылкой шампанского наш друг-официант Леон. Пока он откупоривал бутылку, Луи с Роббером о чем-то говорили между собой по-французски, и я поняла, что мне просто необходимо выяснить, о чем именно – вдруг о бриллиантовой диадеме. Потому что французские джентльмены все очень галантные, но доверять им нельзя ни секунды. Так что при первом удобном случае я спрошу Леона, о чем они беседовали.

Потом мы поехали в Фонтенбло, оттуда на Момарт и домой вернулись очень поздно. Зато мы, хотя по магазинам не ходили и ничего не купили, провели замечательный день и вечер. Но думаю, по магазинам походить надо обязательно, потому что Париж создан прежде всего для этого.

1 мая

Ну, сегодня утром я послала за Леоном, это наш с Дороти друг-официант, и я спросила его, о чем говорили по-французски Луи и Роббер. Оказывается, по-французски они говорили о том, как мы им нравимся и какие мы очаровательные, и о том, что таких прелестных девушек они не встречали никогда. А еще они, оказывается, сказали, что будут нас всюду приглашать, а счета предоставлять леди Фрэнсис Бикман, потому что они обязательно выберут подходящий момент и украдут бриллиантовую диадему. А потом они сказали, что если не удастся у нас ее выкрасть, все равно мы такие очаровательные, что они с удовольствием будут проводить с нами время и так. Поэтому они в любом случае окажутся в выигрыше. Потому что леди Фрэнсис Бикман будет с радостью оплачивать счета – они ей объяснят, что всюду нас водят затем, чтобы улучить момент и выкрасть диадему. Леди Фрэнсис Бикман из тех богатых дам, которые тратят деньги только на судебные разбирательства. И ей все равно, сколько денег она потратит, потому что, оказывается, то ли я, то ли Дороти сказала что-то, что ее очень рассердило.

Тогда я решила, что настало время хорошенько подумать, и долго-долго думала. А потом я сказала Дороти, что, пожалуй, положу бриллиантовую диадему в сейф «Ритца», а в ювелирном магазине куплю диадему с так называемыми стразами. И эту поддельную диадему я оставлю на виду – пусть Луи и Роббер решат, что я ужасно рассеянная, это их обнадежит. А когда мы будем куда-нибудь ходить с Луи и Роббером, я ее буду носить с собой в сумочке и они будут знать, что она прямо у них под носом. А еще мы с Дороти будем таскать их по магазинам и заставим их тратить на нас много денег, но всякий раз, когда они будут падать духом, я буду открывать сумочку – они как увидят поддельную диадему, снова начнут надеяться на удачу и станут тратить еще больше денег. Я даже могу в конце концов позволить им ее украсть, потому что они на самом деле очаровательные и мне очень хочется помочь Луи и Робберу. Наверное, им будет очень приятно украсть ее для леди Фрэнсис Бикман и она им заплатит кучу денег, а уж потом поймет, что диадема поддельная. Леди Фрэнсис Бикман настоящей бриллиантовой диадемы сроду не видала и сразу не поймет, что эта поддельная, а Луи и Роббер получат то, что им причитается за работу. Собственно говоря, поддельная бриллиантовая диадема обойдется всего в шестьдесят пять долларов, а что такое шестьдесят пять долларов – ерунда, ведь мы с Дороти замечательно походим по магазинам и получим множество замечательных подарков, за которые, что особенно приятно, платить придется леди Фрэнсис Бикман. Это послужит леди Фрэнсис Бикман хорошим уроком: пусть знает, что нельзя американским девушкам говорить того, что она нам наговорила, тем более когда девушки в Париже совершенно одни и рядом нет джентльменов, которые могли бы их защитить.

Когда я рассказала Дороти, что я придумала, Дороти долго-долго на меня смотрела, а потом заявила, что у меня несравненные мозги. Собственно говоря, она сказала, что мои мозги можно сравнить с радио – его слушаешь целыми днями, и так оно надоедает, что прямо хочется его разбить, и вдруг оно выдает нечто, что оказывается настоящим шедевром.

А потом позвонил Луи, и Дороти ему сказала, что было бы просто чудесно, если бы они с Роббером завтра утром повели нас по магазинам. Луи спросил у папы, и папа сказал: хорошо. А потом они спросили, не хотим ли мы сегодня вечером пойти на представление под названием «Фоли Бержер». Луи сказал, что французы, живущие в Париже, обожают, когда к ним приезжают американцы, – это дает им повод сходить в «Фоли Бержер». Мы сказали, что пойдем. А сейчас мы с Дороти отправимся покупать поддельную бриллиантовую диадему, а заодно посмотрим другие магазины, решим, куда бы попросить Луи с Роббером отвезти нас завтра.

Я думаю, все всегда получается к лучшему. Потому что нам все-таки совершенно необходимы джентльмены, которые бы нас развлекали, пока в Париж не приедет мистер Эйсман, а с действительно приятными джентльменами мы не можем появляться, потому что мистер Эйсман хочет, чтобы я общалась только с теми джентльменами, у которых хорошие мозги. Так что я сказала Дороти, что по Луи и Робберу хоть и не скажешь, что у них есть мозги, мы объясним мистеру Эйсману, что у них мы учимся французскому языку. Французского я еще не выучила, зато научилась понимать английский Роббера, так что когда Роббер заговорит при мистере Эйсмане, а я буду понимать, о чем он говорит, мистер Эйсман, может, решит, что я знаю французский.

2 мая

Ну вот, вчера вечером мы ходили в «Фоли Бержер», и это было восхитительно. Так все артистично и красиво, и девушки почти что голышом. Одна из девушек оказалась подружкой Луи, он сказал, что она очень милая, а лет ей всего восемнадцать. А Дороти говорит: «Она тебе, Луи, голову морочит. Разве у восемнадцатилетней девушки могут быть такие грязные коленки?» А Луи с Роббером громко расхохотались. В «Фоли Бержер» Дороти вела себя очень невоспитанно. Я лично считаю, что обнаженные девушки – это очень артистично, и те, кто умеет ценить прекрасное, понимают, как это изящно. Я, например, никогда не стала бы хохотать в таких местах, как «Фоли Бержер».

Так вот, в «Фоли Бержер» я была в поддельной диадеме. Собственно говоря, она любого эксперта обманет, и Луи с Роббером с нее просто глаз не сводили. Но я ни капельки не волновалась, потому что очень хорошо ее закрепила. Ведь как было бы обидно, если бы они заполучили диадему до того, как поводили бы нас с Дороти по магазинам.

Сегодня утром мы наконец-таки собрались пройтись по магазинам. Роббер уже явился, он в гостиной, и мы ждем Луи. Диадему я оставила в гостиной на столике – пусть Роббер думает, что я очень рассеянная. Но Дороти за ним следит. О! Кажется, пришел Луи – я слышу, как он целует Роббера. Луи вечно целует Роббера, Дороти даже ему сказала, что, если он не перестанет целовать Роббера, люди о нем бог знает что подумают.

Мне пора присоединиться к остальным. Диадему я положу в сумочку – пусть Луи с Роббером решат, что я с ней не расстаюсь, – и мы пойдем по магазинам. А еще я как подумаю о леди Фрэнсис Бикман, меня смех разбирает.

3 мая

Вчера был упоительный день. Дело в том, что Луи с Роббером накупили нам с Дороти столько чудесных подарков! Но потом у них кончились все франки, что были с собой, и они заволновались, а как они заволновались, я попросила Роббера подержать мою сумочку и отправилась примерять блузку. Это его немного взбодрило, но Дороти, естественно, все время была рядом и с Роббера глаз не сводила, так что в сумочку залезть он никак не мог. Ничего, ему даже просто подержать ее было приятно.

Когда у них кончились франки, Роббер сказал, что ему нужно кое-куда позвонить, и он, наверное, позвонил леди Фрэнсис Бикман, а она, наверное, сказала: «Хорошо, действуйте!», потому что Роббер оставил нас в «Кафе де ла Пэ» – сказал, что ему надо отлучиться по делу, и вернулся он с целой пачкой франков. Так что они угостили нас ланчем, а после ланча мы опять немножко походили по магазинам.

Я все-таки понемногу учусь французскому. Например, если хочешь получить на ланч курицу с горошком, достаточно сказать «птипа» и «пуль». Французский – очень простой язык. Например, во французском слово «шейх» употребляют когда угодно, а по-английски мы так говорим только о мужчинах, которые похожи на Рудольфо Валентино.

Когда мы днем ходили по магазинам, я заметила, как Луи отвел Дороти в сторонку и что-то долго шептал ей на ухо. А потом я увидела, как Роббер ее отвел в сторонку и тоже что-то шептал ей на ухо. Когда мы вернулись в «Ритц», Дороти рассказала мне, о чем они шептали. Луи сказал Дороти, что если она украдет у меня бриллиантовую диадему, он даст ей тысячу франков, но только чтобы она его отцу ничего не говорила. Оказывается, леди Фрэнсис Бикман готова дорого за нее заплатить, потому что она ужасно рассердилась, а когда она так сердится, то ни о чем другом думать не может. Так что если Луи получит диадему тайком от своего папы, он все деньги оставит себе. А потом выяснилось, что когда Роббер шептался с Дороти, он предлагал ей сделать то же самое, но за две тысячи франков, но чтобы Луи ничего не знал, а он бы оставил деньги себе. Я считаю, что было бы замечательно, если бы Дороти смогла немного заработать, это придаст ей уверенности в себе. Завтра утром Дороти заберет бриллиантовую диадему и скажет Луи, что она ее украла и готова ему продать. Но сначала она получит от него деньги, а когда будет передавать ему диадему, войду я и скажу: «О, вот она, моя бриллиантовая диадема! А я ее везде ищу!» И я заберу диадему. А она ему скажет, что оставит тысячу франков у себя, потому что днем она ее снова украдет. Днем же она продаст диадему Робберу, и, думаю, Робберу мы ее и оставим. Потому что мне Роббер очень нравится. Такой милый пожилой джентльмен, и они с сыном так трогательно друг к другу относятся! Американцам может показаться странным, что сын все время целует отца, но я думаю, это действительно очень трогательно, и еще я думаю, что нам, американцам, пошло бы на пользу, если бы наши отцы и сыновья друг друга любили так, как любят Луи и Роббер.

У нас с Дороти теперь столько всяких прелестных сумочек, чулок, платочков, шарфов и всяких прочих мелочей, а еще – очень симпатичные вечерние платья, все расшитые поддельными бриллиантами, только на платьях они называются не «стразы», а «рейнские камешки». По-моему, в «рейнских камешках» девушка выглядит просто восхитительно!

5 мая

Вчера утром Дороти продала поддельную диадему Луи. А потом мы получили ее обратно. Днем мы поехали в Версаль. Луи с Роббером были ужасно рады, что мы не пойдем по магазинам. Наверное, леди Фрэнсис Бикман им сказала, что всему есть предел. В Версале я пошла прогуляться с Луи, чтобы дать Дороти возможность продать диадему Робберу. Она ее Робберу продала, и он положил ее себе в карман. Но когда мы возвращались домой, я как следует подумала и решила, что поддельная бриллиантовая диадема все-таки вещь нужная. Особенно если девушка в Париже и ей приходится всюду бывать с поклонниками французского происхождения. И еще я решила, что незачем приучать Роббера воровать драгоценности у девушек, тем более если девушки в Париже одни-одинешеньки и с ними даже нет джентльменов, которые могли бы их защитить. Поэтому я спросила у Дороти, в какой карман Роббер положил диадему, в автомобиле села с ним рядом и вытащила диадему у него из кармана.

Мы отправились ужинать в один прелестный ресторанчик, там Роббер сунул руку в карман и вдруг как завизжит! Будто что-то потерял. Они с Луи, как обычно, выдали по порции визга и пожимания плечами. Но Луи сказал своему папочке, что ничего у него из кармана не вытаскивал. Тут Роббер принялся плакать – от одной только мысли о том, что его сын мог выкрасть что-то у него из кармана. Мы с Дороти терпели сколько могли, а потом я им все рассказала. Мне на самом деле стало жалко Луи, поэтому я ему сказала, чтобы он прекращал плакать – это были всего-навсего стразы. И я их ему показала. Тогда Луи с Роббером, вытаращив глаза, уставились на нас с Дороти. Да, похоже, парижские девушки уступают по количеству мозгов американским.

Ну вот, когда все это закончилось, Луи с Роббером так расстроились, что мне стало их очень-очень жалко. И тут мне в голову пришла замечательная мысль. Я им сказала, что завтра утром мы пойдем в ювелирный магазин и они там купят еще одну поддельную диадему для леди Фрэнсис Бикман, а продавца мы попросим выписать счет на сумочку, и этот счет они предъявят леди Фрэнсис Бикман вместе со всеми остальными. Все равно леди Фрэнсис Бикман настоящей бриллиантовой диадемы в глаза не видала. А Дороти сказала, что леди Фрэнсис Бикман так плохо разбирается в бриллиантах, что ей вообще можно было бы кусок льда подсунуть, только лед, к сожалению, тает. А Роббер смотрел на меня, смотрел, а потом поцеловал меня в лоб, и мы все исполнились такой любовью друг к другу!

Остаток вечера прошел восхитительно. Мы в конце концов все друг друга поняли, и мы с Дороти вполне можем поддерживать платоническую дружбу с такими чудесными джентльменами, как Луи и Роббер. Собственно говоря, у нас есть много общего, особенно когда дело касается леди Фрэнсис Бикман.

Они собираются отдать леди Фрэнсис Бикман поддельную бриллиантовую диадему и выставить ей довольно большой счет, а я посоветовала Робберу, если она начнет возмущаться, спросить ее, знает ли она о том, что в Лондоне сэр Фрэнсис Бикман каждый день посылал мне орхидей на десять фунтов. Это ее так разозлит, что она никаких денег на бриллиантовую диадему не пожалеет.

Так вот, когда леди Фрэнсис Бикман выплатит им деньги, Луи с Роббером устроят в нашу честь ужин в «Сиросе». А когда в субботу сюда приедет мистер Эйсман, мы с Дороти попросим его дать в «Сиросе» ужин в честь Луи и Роббера, потому что они помогли нам, двум американским девушкам, которые оказались в Париже совершенно одни и ни слова не знали по-французски.

Луи с Роббером пригласили нас сегодня вечером в гости к сестре Роббера, но Дороти говорит, лучше не пойдем, потому что на улице дождь, а у нас новехонькие зонтики, причем очень миленькие, и Дороти ни за что не согласится оставить новенький зонтик в прихожей какой-то там француженки, а сидеть в гостях с зонтиком неприлично. Лучше уж мы дома посидим, так надежнее. Так что мы позвонили Луи и сказали, что у нас болит голова, но за гостеприимство огромное спасибо. Именно благодаря гостеприимству таких людей, как Луи с Роббером, мы, американцы, и считаем Париж божественным.

Глава 5

В центре Европы

16 мая

Я очень давно ничего не писала в дневнике, потому что в Париж приехал мистер Эйсман, а когда мистер Эйсман в Париже, мы все время занимаемся одним и тем же.

То есть мы ходим по магазинам, потом на шоу, потом на Момарт, а если ты с мистером Эйсманом, ничего интересного и не происходит. Я даже не стала дальше учить французский – я считаю, пусть этим занимаются те, кому, кроме как говорить по-французски, делать больше нечего. В конце концов мистер Эйсман, кажется, совершенно потерял интерес к хождению по магазинам. Он прослышал, что в Вене очень дешево продается какая-то пуговичная фабрика, и решил, что неплохо было бы иметь пуговичную фабрику в Вене. В Вену он и отправился, сказав, что сыт по горло рю де ла Пэ. А еще он сказал, если окажется, что Вена может помочь расширить кругозор, он нас с Дороти туда вызовет – мы приедем в Вену и постараемся там чему-нибудь научиться. Потому что мистер Эйсман хочет, чтобы я прежде всего расширяла кругозор, а не таскалась по магазинам.

Ну вот, мы получили телеграмму, в которой мистер Эйсман пишет, чтобы мы с Дороти сели на Восточный экспресс и поехали в Центральную Европу, потому что нам, американским девушкам, есть чему в Центральной Европе поучиться. Дороти говорит, раз мистер Эйсман так хочет, чтобы мы увидели Центральную Европу, значит во всей Центральной Европе никакой рю де ла Пэ не сыскать.

Завтра мы с Дороти поедем в Восточном экспрессе, и мне кажется, что для двух американских девушек это будет нелегким путешествием, потому что в Центральной Европе, похоже, говорят даже не на французском, а на каких-то совсем других языках. Но я считаю, что обязательно найдется какой-нибудь джентльмен, который позаботится о двух американских девушках, которые в полном одиночестве едут в Центральную Европу расширять кругозор.

17 мая

Ну вот, мы в Восточном экспрессе. Здесь все довольно необычно. Мы с Дороти сегодня утром проснулись, выглянули в окно и увидели, как все необычно. Кругом были какие-то фермы и много женщин, которые складывали маленькие стожки сена в один большой, а их мужья сидели под каким-то развесистым деревом и пили пиво. А еще мы с Дороти увидели двух женщин, которые пахали землю на одной-единственной корове, и Дороти сказала: «Пожалуй, мы слишком уж далеко отъехали от Нью-Йорка. У меня есть подозрение, что Центральная Европа – неподходящее для нас место». Мы обе очень забеспокоились. Собственно говоря, я даже расстроилась, потому что если мистер Эйсман считает, что именно этому мы и должны учиться, это просто ужасно! Думаю, нет никакого смысла знакомиться с джентльменами, родившимися и выросшими в Центральной Европе. И вообще, чем больше я путешествую и чем больше узнаю всяких разных джентльменов, тем больше я начинаю ценить джентльменов американских.

Сейчас я собираюсь одеться, сходить в вагон-ресторан и поискать там какого-нибудь американского джентльмена, с которым можно побеседовать, потому что я в крайне расстроенных чувствах. А Дороти пытается расстроить меня еще больше, потому что она все твердит про то, что я закончу жизнь на какой-нибудь ферме в Центральной Европе, за плугом. У Дороти такие грубые шутки! Думаю, мне просто необходимо сходить в вагон-ресторан, съесть ланч и взбодриться.

Я пошла в вагон-ресторан и там познакомилась с изумительным американским джентльменом. Бывают же совпадения! Мы, девушки, постоянно слушали рассказы про Генри Споффарда, знаменитого Генри Споффарда из тех самых знаменитых Споффардов, старинной и очень-очень богатой семьи. Мистер Споффард – из очень известной нью-йоркской семьи, но он не такой, как все богатые джентльмены, он все время трудится на благо других. Собственно говоря, его фотографию можно найти в любой газете – он постоянно выступает с осуждением тех пьес, которые вредны для нравственности. Мы, девушки, отлично помним тот случай, когда он пришел на ланч в «Ритц» и встретил там своего приятеля, который пришел на ланч с Пегги Хопкинс Джойс. Он представил Пегги Хопкинс Джойс мистеру Споффарду, а тот развернулся и пошел прочь. Потому что мистер Споффард – очень-очень известный пресвитерианин, а пресвитерианину не к лицу общаться с Пегги Хопкинс Джойс. Собственно говоря, это редкость – чтобы такой молодой человек, как мистер Споффард, оказался пресвитерианином. Обычно джентльмены тридцати пяти лет думают совсем о другом.

Так вот, когда я увидела, что из джентльменов имеется только знаменитый мистер Споффард, я очень разволновалась. Многие из нас хотели быть представленными Генри Споффарду, а тут я оказалась с ним в одном поезде. Я подумала, как это было бы необычно – подружиться с мистером Споффардом, который на девушек даже не глядит, а если и глядит, то только на тех, кто хотя бы похож на пресвитерианок. А мое семейство из Литтл-Рока совсем не пресвитерианское.

Так что я решила сесть за его столик. А потом мне пришлось спросить его про деньги, потому что в деньгах, которыми пользуются в Центральной Европе, еще труднее разобраться, чем во франках, которыми пользуются в Париже. Они, кажется, называются кронами, и их, похоже, надо иметь довольно много, потому что даже маленькая пачка сигарет стоит целых пятьдесят тысяч крон, а Дороти говорит, что если бы в этих сигаретах еще и табак был, то этих крон понадобилось бы столько, сколько бы мы с ней даже поднять не смогли. Сегодня утром мы с Дороти попросили проводника принести нам бутылку шампанского и никак не могли решить, сколько ему давать на чай. Дороти сказала, чтобы я взяла то, что у них называется миллион крон, и она тоже возьмет миллион крон, но чтобы я сначала дала ему свои, а если он будет недоволен, она ему даст свои. Ну вот, мы расплатились за бутылку шампанского, а потом я дала ему свои миллион крон, а он как кинется целовать мне руку, даже на колени встал! Так что нам пришлось прямо-таки выпихивать его из купе. Похоже, миллиона крон оказалось достаточно. А мистеру Споффарду я рассказала, что мы не знали, сколько дать на чай проводнику, который принес нам бутылку минеральной воды. И я попросила его объяснить мне про эти деньги, потому что, сказала я, я считаю, что бережливость – залог всего. А мистер Споффард сказал, что это его любимый девиз.

Мы с ним разговорились, и я ему рассказала, что путешествую для расширения кругозора и пополнения знаний и со мной едет подруга, которую я пытаюсь перевоспитать, потому что считаю, что если она решит расширять кругозор и пополнять знания, то обязательно перевоспитается. Все равно ведь рано или поздно мистер Споффард увидит Дороти, и он может удивиться тому, что такая благовоспитанная девушка, как я, общается с Дороти. Мистер Споффард очень заинтересовался. Оказывается, мистер Споффард обожает перевоспитывать людей, а еще он любит блюсти нравственность, и в Европу он поехал затем, чтобы посмотреть на то, на что американцы обычно смотрят в Европе, а смотреть-то ведь надо совсем не на это, а на то, что имеется в музеях. Потому что если мы, американцы, ради этого едем в Европу, то уж лучше бы мы дома оставались. Так что мистер Споффард все время тратит на то, чтобы смотреть на вещи, которые наносят вред нравственности. У мистера Споффарда, должно быть, очень стойкая нравственность, и я думаю, что это – замечательно. Так что я сказала мистеру Споффарду, что цивилизация оказалась совсем не тем, чем должна была быть, и нам необходимо что-то взамен.

А мистер Споффард сказал, что днем он обязательно заглянет к нам с Дороти в купе и мы все обсудим, только если его матушке не потребуется его помощь. Оказывается, матушка мистера Споффарда всегда путешествует вместе с ним, и он никогда ничего не предпринимает, пока не посоветуется с матушкой. Он сказал мне, что по этой причине никогда не женился, потому что его матушка считает, что нынешние барышни-вертихвостки никак не подходят для человека с такими нравственными запросами, как у мистера Споффарда. Я сказала мистеру Споффарду, что полностью разделяю точку зрения его матушки насчет вертихвосток, а сама я девица в этом смысле старомодная.

И тут я очень забеспокоилась по поводу Дороти, потому что Дороти совершенно не старомодная и она может при мистере Споффарде такое сказать, что мистер Споффард очень удивится тому, как такая старомодная девушка, как я, общается с такой девицей, как Дороти. Так что я ему сказала, что мне очень трудно перевоспитывать Дороти и я бы очень хотела его с ней познакомить, чтобы он мне прямо сказал, не трачу ли я время попусту, пытаясь перевоспитать такую девушку. А потом он ушел – ему пора было к матушке. Я очень надеюсь, что Дороти при мистере Споффарде постарается вести себя попристойней.

Так вот, от нас только что ушел мистер Споффард, который все-таки нанес нам визит. Мистер Споффард все нам рассказал про свою матушку, и мне это было весьма интересно – вдруг мы с мистером Споффардом подружимся, а он ведь из тех джентльменов, которые всегда знакомят девушек с матерью. Дело в том, что если девушка знает, какая мать у джентльмена, она лучше понимает, о чем с ней беседовать. Таких девушек, как я, джентльмены всегда стараются представить своим матерям, а таких, как Дороти, – нет.

Мистер Споффард говорит, что ему много приходится заботиться о своей матушке. Дело в том, что разум матушки мистера Споффарда никогда не был крепок. Оказывается, его матушка из такого старинного рода, что когда она была совсем ребенком, ее отправили в специальную школу для детей из старинных родов и там делали все, чтобы не перегружать их мозги. Ей до сих пор нельзя перегружать мозги, поэтому при ней такая дама, компаньонка, которая повсюду ее сопровождает, и зовут ее мисс Чэпмен. Мистер Споффард говорит, что в мире постоянно происходит что-то новое, о чем в школе ей не рассказывали. Так вот, теперь мисс Чэпмен ей все рассказывает. Иначе бы она и не знала, как относиться к таким новшествам, как, например, радио. Тут Дороти говорит: «Какая ответственность легла на плечи мисс Чэпмен. Если бы, допустим, мисс Чэпмен ей сказала, что в радио разводят огонь, она бы в какой-нибудь холодный денек напихала в радио бумажек и подожгла бы его». Но мистер Споффард сказал Дороти, что мисс Чэпмен никогда бы не допустила такой ошибки. Поскольку мисс Чэпмен сама из очень старинного рода и мозги у нее замечательные. А Дороти говорит: «Раз у нее такие замечательные мозги, наверняка ее семейство когда-нибудь да пользовалось услугами мороженщика, которому доверять было никак нельзя». Мы с мистером Споффардом больше на Дороти внимания не обращали, потому что Дороти совершенно не умеет вести приличную беседу.

Потом мы с мистером Споффардом беседовали о нравственности, и мистер Споффард сказал, что будущее в руках мистера Бланка, окружного прокурора, который закрывает в Нью-Йорке все заведения, торгующие спиртным. А еще мистер Споффард сказал, что несколько месяцев назад, когда мистер Бланк решил попробовать получить место окружного прокурора, он вылил в раковину спиртного на тысячу долларов. Тут Дороти говорит: «Он вылил в раковину спиртного на тысячу долларов, чтобы заработать популярность на миллион долларов и получить место, а мы, если будем всё в раковину выливать, что получим?» Но мистер Споффард слишком умный джентльмен, чтобы отвечать на такие дурацкие вопросы. Он обратил на Дороти взгляд, исполненный достоинства, и сказал, что ему пора к матушке. А я всерьез рассердилась на Дороти. Поэтому я вышла за мистером Споффардом в коридор и спросила его, не трачу ли я время попусту, пытаясь перевоспитать такую девушку, как Дороти. Мистер Споффард считает, что трачу, потому что, по его мнению, Дороти невозможно научить вести себя прилично. А я сказала мистеру Споффарду, я столько времени потратила на Дороти, что неудача меня очень огорчит. И я даже заплакала. Мистер Споффард очень заботливый, и когда он увидел, что у меня нет носового платка, он достал свой собственный и вытер мне слезы. А потом сказал, что будет помогать мне с Дороти и попробует обратить ее внимание на вещи, расширяющие кругозор.

Потом он сказал, что нам следует сойти с поезда в месте под названием Мюних, потому что там много искусства, которое у них называется «кунст», и оно очень расширяет кругозор. Он сказал, что он, Дороти и я сойдем в Мюнихе, а матушка с мисс Чэпмен поедут в Вену – для его матушки все города на одно лицо. Так что мы сойдем в Мюнихе, а мистеру Эйсману я незаметно пошлю телеграмму. Думаю, не стоит рассказывать мистеру Споффарду про мистера Эйсмана, потому что религиозные взгляды у них разные, а два джентльмена с такими разными религиозными взглядами вряд ли захотят общаться друг с другом. Так что я дам телеграмму мистеру Эйсману, напишу, что мы с Дороти решили сойти в Мюнихе ознакомиться со всем их искусством.

Потом я вернулась к Дороти и сказала ей, чтобы она, когда ей нечего сказать, лучше бы молчала. Потому что мистер Споффард хоть и из старинного рода и истовый пресвитерианин, я вполне могу с ним подружиться и нам с ним есть о чем побеседовать. Собственно говоря, мистер Споффард очень любит поговорить о себе, что, сказала я Дороти, только доказывает, что он такой же, как все джентльмены. Но Дороти сказала, что ей нужны доказательства посерьезнее. А еще Дороти сказала, что ей кажется, я вполне могу подружиться с мистером Споффардом и особенно с его матушкой, с которой у меня много общего, но если я когда-нибудь столкнусь с мисс Чэпмен, то потерплю поражение, потому что Дороти видела мисс Чэпмен за ланчем, и Дороти говорит, что мисс Чэпмен из тех женщин, которые надевают рубашку с галстуком всегда, а не только для катания верхом. И Дороти сказала, что на мысль о мороженщике ее навел взгляд, которым ее одарила мисс Чэпмен. Про мистера Споффарда Дороти сказала, что с его мозгами можно только монетки совать в электрическое пианино, но я решила, что на такое и отвечать не стоит. А теперь нам пора собирать вещи, потому что в Мюнихе мы сходим – нам же надо осмотреть весь тамошний «кунст».

19 мая

Вчера мистер Споффард и мы с Дороти сошли с поезда в Мюнихе, для того чтобы осмотреть кунст, только Мюнихом его можно было называть в поезде, а когда сходишь с поезда, оказывается, что это Мюнхен. Там сразу становится понятно, что в Мюнхене очень много кунста, потому что слово «кунст» большими буквами написано повсюду, и даже в будке чистильщика обязательно есть кунст.

Мистер Споффард сказал, что в Мюнхене нам обязательно надо пойти в театр, там в театре тоже много кунста. Мы просмотрели афиши всех театров, в чем нам помог весьма образованный портье в гостинице, который нам все прочел и объяснил, потому что мы ни слова разобрать не могли. Похоже, во всем Мюнхене дают «Кики», и я сказала, пойдемте посмотрим «Кики», ведь в Нью-Йорке мы смотрели «Ленор Ульрик», поэтому мы поймем, что там происходит, даже если они не будут говорить по-английски. И мы пошли в Кунсттеатр. Похоже, в Мюнхене одни немцы, и в фойе Кунсттеатра было полным-полно немцев, они все пили пиво и ели сардельки с луком и чесноком и крутые яйца. Там так воняло, что мне даже пришлось спросить мистера Споффарда, в тот ли театр мы пришли. Но мистер Споффард, кажется, решил, что в фойе Кунсттеатра пахнет точно так же, как во всем Мюнхене. Тут Дороти говорит: «Можете сколько угодно говорить, что у немцев полно кунста, но, по-моему, у них полно деликатессенов».

Потом мы вошли в зал Кунсттеатра, но там пахло еще хуже, чем в фойе. Выглядит там все так, будто стены обклеили требухой и позолотили. Только самой позолоты под толстенным слоем пыли не видно. Дороти посмотрела по сторонам и говорит: «Если это и есть „кунст“, то центр мирового искусства находится в Юнион-Хилл, Нью-Джерси».

Тут стали играть «Кики», но, кажется, это не та «Кики», которую дают у нас в Америке, потому что это оказалась история про семью каких-то здоровенных немцев, которые все время друг другу лезли под руку. Потому что немцы такие здоровые, что когда на сцене оказывается их человека два-три, они просто разойтись друг с другом не могут. А потом Дороти начала беседовать с каким-то немецким джентльменом, который сидел за ее спиной и, как ей показалось, аплодировал. Но оказалось, что он разбивал о спинку ее кресла крутые яйца. По-английски он говорил с акцентом, наверное с немецким. Дороти спросила его, появилась ли на сцене Кики. Он сказал, что нет, а еще сказал, что играет ее замечательная немецкая актриса, приехавшая прямо из Берлина, и нам обязательно надо ее дождаться, даже если мы ни слова не понимаем. Наконец она вышла. Собственно, мы догадались, что это она, потому что немецкий джентльмен ткнул Дороти в спину сарделькой. Мы на нее посмотрели-посмотрели, и Дороти говорит: «Если бабушка Шумана Хайнке жива, то, наверное, это она и есть». Так что дальше мы «Кики» смотреть не стали, Дороти сказала: пока она не узнает наверняка, насколько прочно это здание, она рисковать жизнью не будет – ведь Кики в последнем акте должна падать в обморок. А еще Дороти сказала, что если здание такое же древнее, как этот запах, когда Кики рухнет на пол, может случиться обвал. Даже мистер Споффард был немного разочарован и сказал, что он стопроцентный американец и пусть эти немцы знают, что с нами, американцами, шутки плохи.

20 мая

Сегодня мистер Споффард собирается повести меня по мюнхенским музеям, в которых полным-полно кунста, а Дороти заявила, что вчера вечером она понесла наказание за все свои грехи и теперь собирается начать жизнь заново и пойдет с немецким джентльменом в место под названием «Хафбрау» – это самая большая в мире пивная. Так что, сказала Дороти, я могу наслаждаться кунстом, а она уж насладится пивом. Нет, Дороти никогда не стать утонченной натурой!

21 мая

Мистер Споффард, Дороти и я снова в поезде, и мы едем в Вену. Мы с мистером Споффардом провели целый день в мюнхенских музеях, но мне даже вспоминать об этом не хочется. Когда со мной случается что-нибудь ужасное, я вспоминаю «Христианскую науку» и стараюсь об этом просто не думать, просто считаю, что этого не было. Хотя ноги болят страшно. Даже у Дороти в Мюнхене был нелегкий день, потому что ее немецкий приятель, которого зовут Рудольф, зашел за ней в одиннадцать часов и предложил позавтракать. Дороти сказала, что уже завтракала. А ее приятель сказал, что у него первый завтрак тоже был, а теперь настало время второго. И он повел Дороти в «Хафбрау», где все в одиннадцать часов едят сардельки, соленые крендельки и пьют пиво. Они поели сарделек и попили пива, и он хотел прокатить ее по городу, но они проехали всего несколько кварталов, и настало время ланча. Они съели ланч, а потом он купил ей коробку шоколадных конфет с ликером и повел ее в театр на утреннее представление. После первого акта Рудольф проголодался, и они пошли в фойе, там ели сэндвичи и пили пиво. Дороти представление не очень понравилось, и после второго акта Рудольф предложил уйти, тем более что все равно подошло время чая. Они как следует попили чаю, и Рудольф пригласил ее поужинать, а Дороти была настолько потрясена, что просто не могла сказать «нет». После ужина они отправились в пивзал и пили пиво с солеными крендельками. Тут Дороти засобиралась и попросила его проводить ее до гостиницы. Рудольф сказал, да, конечно, только сначала надо заглянуть куда-нибудь перекусить. Так что сегодня Дороти чувствует себя совершенно разбитой, как и я, только Дороти не имеет никакого представления о «Христианской науке» и поэтому может только страдать.

Только, несмотря на всю «Христианскую науку», я очень волнуюсь насчет Вены. Потому что в Вене мистер Эйсман и я не представляю, как мне удастся проводить довольно много времени с мистером Эйсманом и столько же с мистером Споффардом так, чтобы они друг с другом не встретились. Пожалуй, мистер Споффард не сможет понять, почему мистер Эйсман тратит столько денег на расширение моего кругозора. А Дороти еще расстраивает меня разговорами о мисс Чэпмен. Она все твердит, что когда мисс Чэпмен увидит нас с мистером Споффардом вместе, то наверняка телеграммой вызовет семейного психиатра. Так что мне надо думать только о «Христианской науке» и надеяться на лучшее.

25 мая

Пока что все действительно складывается как нельзя лучше. Мистер Эйсман весь день ужасно занят своими пуговичными делами и хочет, чтобы днем я время проводила с Дороти. Так что днем мы видимся с мистером Споффардом. А потом я говорю мистеру Споффарду, что совершенно не хочу ходить туда, куда обычно ходят по вечерам, уж лучше я пораньше лягу спать и наберусь сил на завтрашний день. Затем мы с Дороти отправляемся ужинать с мистером Эйсманом, потом на шоу и допоздна сидим в кабаре под названием «Шапо Руж», а чтобы не уснуть, я пью шампанское. Если мы будем начеку и не столкнемся с мистером Споффардом, когда он отправится смотреть на вещи, которых американцам видеть не следует, все пройдет отлично. Собственно говоря, я даже по музеям мистера Споффарда ходить отучила, сказала ему, что природа мне нравится больше, а на природу в парке можно любоваться из кабриолета, поэтому ноги не так устают. Он теперь все время говорит, что мечтает познакомить меня со своей матушкой, так что все, кажется, складывается как нельзя лучше.

Но как же мне трудно вечерами с мистером Эйсманом! Дело в том, что вечером мистер Эйсман в таком состоянии! Каждый раз, как он собирается договариваться о пуговичной фабрике, оказывается, что у всех джентльменов время пить кофе. Или же кому-то из венских джентльменов приходит в голову устроить пикник, они все надевают штаны до колен и шляпы с перышками и отправляются в Тироль. Все это мистера Эйсмана очень удручает. А я считаю, что уж кому удручаться, как не мне, потому что девушка, которая за целую неделю не смогла выспаться как следует, никак не может не удручаться.

27 мая

Все! Я в конце концов сломалась, а мистер Споффард сказал, что, по его мнению, такой хрупкой девушке, как я, не следует пытаться переделать мир и уж тем более начинать с Дороти. Он сказал, что в Вене есть знаменитый доктор, доктор Фрейд, и он может избавить меня от всех моих волнений. Лекарств он не дает, он помогает тебе выговориться, и это называется «психоанализ». Так вот, вчера он отвел меня к доктору Фрейду. И мы с доктором Фрейдом долго беседовали по-английски. Оказывается, у каждого из нас есть так называемые запреты – это когда хочешь что-то сделать, но не делаешь. И вот то, чего не делаешь, снится тебе во сне. Доктор Фрейд спросил, что мне снится. А я ему сказала, что, вообще-то, мне ничего не снится. Дело в том, что я так напрягаю мозг в течение дня, что ночью он просто отдыхает. Доктор Фрейд очень удивился тому, что мне ничего не снится. И он стал меня расспрашивать про мою жизнь. Он такой участливый и умеет разговорить девушку. Я рассказала ему даже то, чего в дневнике не пишу. Я ему сказала, что всегда делаю то, что хочу, и его это очень заинтересовало. И он меня спросил, неужели мне никогда не хотелось сделать того, чего я не делала. Например, не хотелось ли мне совершить какой-нибудь жестокий поступок, например пристрелить кого-нибудь. Я сказала, что хотела, но пуля только вошла в легкое мистера Дженнингза и тут же вышла. Доктор Фрейд долго-долго на меня смотрел, а потом сказал, что это просто невероятно. Тут он пригласил своего ассистента, показал на меня и долго говорил что-то по-венски. Потом ассистент долго-долго на меня смотрел, словно я – какой-то исключительный случай. А доктор Фрейд сказал, что мне необходимо выработать какие-нибудь запреты и как следует выспаться.

29 мая

Дела идут все хуже. Вчера мистер Споффард и мистер Эйсман оба оказались в вестибюле отеля «Бристоль», и мне пришлось сделать вид, что я ни того ни другого не заметила. Собственно говоря, сделать вид, что ты не замечаешь какого-то джентльмена, довольно легко, но не замечать двух джентльменов гораздо труднее. Так что скоро что-нибудь обязательно должно произойти, иначе мне придется признать, что складывается все не очень удачно.

Сегодня днем мы с Дороти должны были в четыре часа идти на чай с графом Сальмом, только в Вене это называется не «чай», а «йоузер», и пьют при этом кофе. Так странно – в Вене все прекращают работу и идут на йоузер примерно через час после ланча. Впрочем, для венских джентльменов время не имеет значения, им важно только, когда пора пить кофе, а уж этого они не пропустят, разве что ошибутся и придут чуть раньше. Мистер Эйсман жалуется, что когда речь заходит о пуговичной фабрике, они тут же теряют интерес к разговору и мистер Эйсман нервничает просто ужасно.

Так вот, мы отправились в «Деймелс» на встречу с графом Сальмом. Но когда мы пили кофе с графом Сальмом, пришли матушка мистера Споффарда и ее компаньонка мисс Чэпмен, и мисс Чэпмен все на меня смотрела и что-то про меня говорила матушке мистера Споффарда. Я очень занервничала и пожалела о том, что мы здесь с графом Сальмом. Собственно говоря, мне и так было трудно убедить мистера Споффарда, что я перевоспитываю Дороти, а если я стану ему объяснять, что перевоспитываю и графа Сальма, он может решить, что предел есть всему. Похоже, матушка мистера Споффарда глуха, потому что пользуется слуховым рожком, и я слышала почти все, что мисс Чэпмен про меня говорила, хоть подслушивать и неприлично. Так вот, мисс Чэпмен говорила матушке мистера Споффарда, что я «особа», а еще она говорила, что я, по-видимому, и виновата в том, что ее сын в последнее время к ней так невнимателен. Матушка мистера Споффарда все на меня смотрела, а по-моему, так долго смотреть на человека неприлично. Мисс Чэпмен говорила и говорила, и я слышала, как она упомянула Уилли Гвинна. Похоже, мисс Чэпмен наводила про меня справки и, наверное, узнала про то, как семейство Уилли Гвинна имело со мной долгую беседу и за десять тысяч долларов уговорило меня не выходить за Уилли Гвинна замуж. Уж лучше бы мистер Споффард представил меня своей матушке до того, как она наслушается про меня всяких сплетен. Ну вот, одно за другим, и я так нервничаю, а у меня даже не было времени сделать так, как учил меня доктор Фрейд.

Так что сегодня вечером я скажу мистеру Эйсману, что хочу лечь спать пораньше, и поеду с мистером Споффардом кататься и любоваться природой. Может, он скажет мне что-нибудь определенное, потому что определенное джентльмены чаще всего говорят на прогулках при луне.

30 мая

Вчера вечером мы с мистером Споффардом долго катались по парку, только по-венски это называется не «парк», а «Пратер». Пратер изумителен, очень похож на Кони-Айленд, только он в лесу, там множество деревьев и есть широкая дорога, по которой ездят в колясках, запряженных лошадьми. Я узнала, что, оказывается, мисс Чэпмен наводила обо мне справки, и я была очень удивлена, когда поняла, что она, собственно, обо мне узнала. Она только не знает, что мистер Эйсман расширяет мой кругозор. Ну вот, мне пришлось сказать мистеру Споффарду, что я не всегда была такой благовоспитанной, потому что мир полон джентльменов, притворяющихся волками в овечьей шкуре и думающих только о том, как бы воспользоваться девичьей доверчивостью. Тут я расплакалась, рассказала ему, как я покинула Литтл-Рок совсем юной девушкой, и мистер Споффард тоже заплакал. А еще я ему рассказала, что родом я из очень порядочной семьи, что папа у меня интеллектуал, член благотворительного ордена Лосей. И я сказала мистеру Споффарду, что когда уезжала из Литтл-Рока, думала, что джентльмены только защищают девушек, а когда поняла, что это не так, было уже поздно. Перевоспиталась я, когда прочитала про него в газетах, и, увидев его в Восточном экспрессе, поняла, что это судьба. Я сказала мистеру Споффарду, что та девушка, которая перевоспиталась, понимает о жизни гораздо больше, чем та, которая была воспитанной с самого начала. Тут мистер Споффард наклонился и очень почтительно поцеловал меня в лоб и сказал, что я напоминаю ему девушку, про которую написано в Библии и которую зовут Магдалина. А еще он сказал, что сам когда-то был певчим в хоре[8], поэтому не имеет никакого права бросать в меня камни.

Мы катались по Пратеру допоздна, и это было восхитительно, потому что светила луна и мы говорили о нравственности, а оркестр играл «Мама любит папу». «Мама любит папу» только сейчас вошла в моду в Вене, они от нее все с ума посходили, а в Америке это уже устарело. Ну вот, а потом он отвез меня обратно в отель.

Все складывается как нельзя лучше, потому что сегодня утром мистер Споффард позвонил мне и сказал, что хочет познакомить меня со своей матушкой. Я ему сказала, что хотела бы провести ланч с ней вдвоем и поболтать с глазу на глаз. И я попросила его привести матушку на ланч к нам в номер. Сюда уж мисс Чэпмен не войдет и испортить ничего не сможет.

Он привел матушку к нам в гостиную, а я надела простенькое платье из органди (я с него спорола все оборочки), черные кружевные перчатки, которые Дороти надевала в «Фоли», и туфли совсем-совсем без каблуков. Он нас друг другу представил, и я сделала книксен, потому что, по-моему, это очень мило, когда девушка делает книксен. Он нас оставил наедине, и мы чудесно побеседовали: я ей рассказала, что сама я совсем не такая, как эти нынешние вертихвостки, потому что воспитывали меня по старинке. А матушка мистера Споффарда сказала мне, что мисс Чэпмен ей сказала, будто слышала, что я совсем не такая старомодная. Я же ей ответила, что, наоборот, я очень старомодная, что уважаю старших и никогда не осмелилась бы им советовать, что и как делать, как, например, позволяет себе мисс Чэпмен.

Потом я заказала ланч и, решив, что шампанское ее взбодрит, спросила, не хочет ли она глоточек. Оказывается, она очень-очень любит шампанское, но мисс Чэпмен считает, что пить спиртное неприлично. Я ей сказала, что придерживаюсь правил «Христианской науки», а там считается, что плохого нет ни в чем, и действительно, что может быть плохого в маленькой бутылочке шампанского? Оказывается, она никогда раньше не рассматривала шампанское с такой точки зрения, а мисс Чэпмен тоже исповедует «Христианскую науку», только из всех напитков полезной считает лишь воду. Ну вот, а потом нам принесли ланч, и она чувствовала себя просто великолепно. Тогда я подумала: пожалуй, надо выпить еще бутылочку шампанского, и сказала ей, что, будучи истовой приверженницей «Христианской науки», считаю, что и в двух бутылках шампанского большого вреда нет. И мы выпили еще одну бутылку шампанского, а она очень заинтересовалась «Христианской наукой» и сказала, что это, наверное, даже лучше, чем пресвитерианство. Она сказала еще, что мисс Чэпмен пыталась заинтересовать ее «Христианской наукой», но она не обладает моим талантом убеждения.

Тогда я ей сказала, что мисс Чэпмен, наверное, завидует ее красоте. А она сказала, что так и есть, потому что мисс Чэпмен заставляет ее носить черные шляпки из конского волоса, потому что конский волос не давит на мозг. Я ей пообещала отдать одну свою шляпку с розами и принесла ее, но мы ее не смогли надеть – она слишком маленькая для большой копны волос. И я сначала хотела взять ножницы и немножко подстричь миссис Споффард, но потом решила, что для первого раза достаточно.

Матушка Генри сказала, что я – луч солнца в ее жизни, и когда Генри за ней пришел, она даже уходить не хотела. Но он ее увел, а потом позвонил мне по телефону и был очень взволнован и сказал, что хочет со мной поговорить о чем-то очень важном. Я пообещала, что увижусь с ним вечером.

А сейчас мне необходимо повидаться с мистером Эйсманом, потому что у меня появился план и осуществить его надо немедленно.

31 мая

Ну вот, мы с Дороти и мистером Эйсманом едем поездом в место под названием Будапешт. Перед отъездом я не смогла повидаться с Генри, но оставила ему письмо. Потому что я решила: если он хочет сделать мне предложение, пусть об этом напишет, а если я буду с ним в одном городе, то писать ему будет незачем. Я ему сообщила, что должна была немедленно уехать, так как выяснила, что Дороти чуть было не совершила один опрометчивый поступок, и если бы я не вмешалась, все мои труды пошли бы прахом. Я его попросила написать все то, что он хотел мне сказать, и послать письмо в отель «Ритц» в Будапешт. Я верю в пословицу «Что написано пером, не вырубишь топором».

Уговорить мистера Эйсмана уехать из Вены было нетрудно, потому что вчера он ездил осматривать пуговичную фабрику, но там никто не работал – все справляли день рождения какого-то святого. Оказывается, когда у святых день рождения, они не работают, а устраивают праздник. Мистер Эйсман посмотрел их календарь и выяснил, что дни рождения святых почти каждую неделю. Поэтому он решил, что хватит с него и Америки.

Генри не сможет поехать за мной в Будапешт, потому что его матушка проходит курс лечения у доктора Фрейда и у нее, похоже, случай более сложный, чем у меня. Наверное, доктору Фрейду нелегко приходится, потому что она все время путает, что ей приснилось, а что было на самом деле. Так что она рассказывает ему все, а он уж должен сам решать. И когда она рассказывает, как молодой красавец пытался с ней заигрывать на Пятой авеню, ему приходится во всем самому разбираться.

Скоро мы снова окажемся в отеле «Ритц». Как это будет замечательно – «Ритц» в самом центре Европы!

1 июня

Вчера пришло письмо от Генри, где черным по белому написано, что они с матушкой никогда прежде не встречали такой девушки и он просит меня стать его женой. Я отнесла письмо Генри в фотоателье и сделала с него много-много фотографий. Ведь письмо Генри можно потерять, и тогда у меня не останется о нем никаких воспоминаний. Но Дороти говорит, чтобы я берегла письмо пуще глаза, потому что фотографии его не заменят.

Сегодня днем я получила от Генри телеграмму, там написано, что папа Генри в Нью-Йорке очень тяжело заболел и им надо немедленно отправляться в Нью-Йорк. У него сердце разрывается при мысли о том, что он меня не увидит, поэтому не могла бы я послать ответ телеграфом, чтобы ему было чем утешаться на пути в Нью-Йорк. Я послала ему телеграмму с согласием. А вечером получила еще одну телеграмму, где Генри пишет, что они с матушкой совершенно счастливы и матушка уже совсем не может выносить мисс Чэпмен, а Генри надеется, что я немедленно приеду в Нью-Йорк и составлю его матушке компанию, тем более что, как ему кажется, в Нью-Йорке мне будет удобнее перевоспитывать Дороти, потому что там сейчас сухой закон и спиртного раздобыть невозможно.

Так что теперь мне нужно всерьез решать, хочу я замуж за Генри или нет. Я многое повидала в жизни и понимаю, что за такого джентльмена, как Генри, не стоит выходить, не взвесив все как следует. Генри ведь из тех, кто может ужасно действовать на нервы, а если джентльмен только и делает, что действует на нервы, то жизнь становится совершенно невыносимой. Потому что если у джентльмена имеется собственный бизнес, у него имеется и контора, в которую ему нужно ходить, а если джентльмен занят только тем, что сует нос в чужие дела, то он хоть и уходит порой из дому, но в любой момент может вернуться. Так что у его жены почти и нет свободного времени. А когда Генри не будет дома, придется общаться с его матушкой, которая считает меня лучом солнца в ее жизни. Так что проблема очень серьезная, и я в большом затруднении. Может, лучше пусть Генри решит, что ему незачем жениться, пусть передумает, пусть бросит несчастную девушку, и тогда будет вполне справедливо, если девушка подаст на него в суд за нарушение обещания.

Но я считаю, что в любом случае нам с Дороти пора возвращаться в Нью-Йорк. Пусть мистер Эйсман отошлет нас обратно. Полагаю, он не станет возражать, потому что в противном случае я снова начну ходить по магазинам и это уж заставит его одуматься. На обратном пути в Нью-Йорк мне надо будет принять окончательное решение. Потому что у нас, девушек, есть идеалы, и иногда мне в голову приходят самые романтические вещи: мне начинает казаться, что где-то существует джентльмен с внешностью и манерами графа Сальма, но при этом еще и с деньгами. А когда девушка начинает предаваться таким романтическим мечтам, она никак не может решить, выходить ей замуж за Генри или нет.

Глава 6

Мозги – это главное!

14 июня

Ну вот, вчера мы с Дороти прибыли в Нью-Йорк, потому что мистер Эйсман в конце концов решил отправить нас домой: он сказал, что его пуговичные дела идут не очень хорошо и он не может больше себе позволить помогать мне расширять кругозор в Европе. Так что в Будапеште нам пришлось распрощаться с мистером Эйсманом, потому что мистеру Эйсману нужно было отправляться в Берлин к своим голодающим родственникам, которые голодают с самой войны. Перед самым отплытием я получила от него письмо. Он отыскал всех своих голодающих родственников, посмотрел на них хорошенько и решил не везти их с собой в Америку, потому что среди его голодающих родственников не нашлось ни одного, кому не пришлось бы покупать дополнительный железнодорожный билет – они все имеют избыточный вес.

Мы с Дороти сели на пароход, и всю дорогу я думала, выходить мне замуж за знаменитого Генри X. Споффарда или нет, потому что он ждет моего возвращения с таким нетерпением, что никак не дождется. Но я не все время тратила на размышления о Генри, потому что даже если я не выйду за него замуж, все равно у меня есть несколько его писем, которые мне очень могут пригодиться. Дороти во многом со мной согласна и говорит, что согласилась бы принадлежать Генри только при условии, что в восемнадцать лет она овдовеет.

Я решила, что не буду знакомиться на пароходе ни с какими джентльменами, потому что проку от знакомства с джентльменами на пароходе никакого – там всего один магазинчик и товаров дороже пяти долларов в нем нет. Кроме того, если бы я познакомилась на пароходе с каким-нибудь джентльменом, он бы захотел по прибытии в Нью-Йорк меня проводить и тогда бы обязательно столкнулся с Генри. Но потом я узнала, что здесь, на пароходе, есть один джентльмен из города Амстердама, который занимается торговлей бриллиантами. Я с ним познакомилась, и мы с ним провели вместе немало времени, но в ночь перед прибытием мы разругались, так что, спускаясь по сходням, я на него даже не взглянула, а камушки, то есть бриллианты, чтобы не предъявлять их на таможне, я просто положила в сумочку.

На таможне меня уже ждал Генри, он специально приехал из Пенсильвании, чтобы меня встретить. Дело в том, что их поместье находится в Пенсильвании, там же его отец, который очень серьезно болен, поэтому Генри вынужден почти все время проводить там. На таможне была целая толпа репортеров, которые пронюхали про то, что мы с Генри помолвлены, и им не терпелось узнать, кто я и откуда, а я им сказала, что я – девушка из хорошей семьи, из Литтл-Рока, штат Арканзас. А потом я ужасно рассердилась на Дороти, потому что один репортер спросил у Дороти, когда я дебютировала в свете, и Дороти ответила: на ежегодной ярмарке братства Лосей и было мне пятнадцать лет. Дороти вечно ухитрится показать свою невоспитанность, даже когда общается с джентльменами из литературных кругов.

Ну вот, а потом Генри отвез меня на «роллс-ройсе» домой и по дороге сказал, что хочет подарить мне обручальное кольцо, и я очень разволновалась. Он сказал, что был у «Картье» и посмотрел там на все обручальные кольца, но решил, что ни одно из них меня не достойно. А потом он вынул из кармана коробочку и сказал, что все эти огромные бриллианты – холодные камни, в них нет никакого чувства, поэтому он подарит мне свое классное кольцо, полученное в Амхерст-Колледже. Я на него долго-долго смотрела, но я знаю, что на этой стадии игры нельзя терять самообладание, поэтому я сказала, как это мило, что у Генри столько чувства ко мне.

Потом Генри сказал, что ему придется вернуться в Пенсильванию и уговорить отца разрешить нашу свадьбу, потому что его отец твердо решил ее не допустить. А я сказала Генри, что если я познакомлюсь с его отцом, я сумею завоевать его сердце, потому что что-что, а завоевывать сердца джентльменов я умею. Но Генри сказал, что в этом-то вся проблема: девушки постоянно завоевывают сердце его отца и они с него глаз не спускают, даже в церковь одного не отпускают. Потому что когда он последний раз ходил в церковь один, какая-то девушка завоевала его сердце прямо на улице, и домой он вернулся без денег, а когда сказал, что все их пожертвовал на церковь, ему никто не поверил, потому что за последние пятьдесят лет он на церковь больше десяти центов не жертвовал.

Похоже, именно поэтому отец Генри и не хочет, чтобы он на мне женился. Отец Генри говорит, что Генри, мол, хочет все самое приятное только для себя, а когда отец, мол, чего-то желает, Генри его вечно останавливает и даже в больницу, где он мог бы немного поразвлечься, не отпускает, а держит дома с сиделкой, причем с сиделкой-мужчиной. Так что он против меня возражает, только чтобы Генри насолить. Генри говорит, что долго это не продлится, ведь отцу уже под девяносто и природа рано или поздно возьмет свое.

Дороти говорит, что я дура и зря теряю время на Генри – ведь я могу познакомиться с его отцом, и через несколько месяцев все будет кончено, а я окажусь практически владелицей поместья в Пенсильвании. Но я не считаю, что надо следовать совету Дороти, потому что за отцом Генри смотрят во все глаза и Генри сам является его поверенным, так что ничего из этого не получится. И вообще, что мне слушать советы Дороти, которая проехала всю Европу, а домой вернулась с одним-единственным браслетиком!

Генри провел вечер у меня, а потом ему надо было возвращаться в Пенсильванию, где ему необходимо быть в четверг к утру, потому что по четвергам проходят заседания общества, осуждающего кинофильмы. Они настаивают на том, чтобы из кинофильмов были вырезаны все сомнительные эпизоды, которые недостойны внимания добропорядочных граждан. Члены общества смонтировали все сомнительные эпизоды в один фильм и постоянно его просматривают. Было бы жестоко лишить Генри возможности посетить заседание в четверг, потому что он всю неделю только четверга и ждет. Ему так нравится осуждать безнравственность в кинофильмах, что к кинофильмам, из которых все безнравственное уже вырезали, он теряет интерес.

Когда Генри ушел, я долго беседовала с Лулу, которая присматривала за квартирой в мое отсутствие. Лулу считает, что мне все-таки надо выйти замуж за мистера Споффарда, потому что Лулу, пока распаковывала мои чемоданы, за ним наблюдала, поэтому она совершенно уверена: когда мне надо будет на время избавиться от мистера Споффарда, достаточно будет дать ему несколько безнравственных открыток, достойных осуждения, и это займет его на столько времени, сколько мне понадобится.

Генри хочет, чтобы я приехала на уик-энд в Пенсильванию и познакомилась с его родственниками. Но если все родственники Генри такие же борцы за нравственность, как и он, мне предстоит тяжкое испытание.

15 июня

Вчера утром мне выпало тяжкое испытание, потому что все газеты напечатали рассказ о том, как мы с Генри обручились, но о том, что я девушка из хорошей семьи, написала только одна газета, которая к тому же процитировала рассказ Дороти о том, как я дебютировала на ярмарке братства Лосей. Так что я позвонила Дороти в «Ритц» и сказала, что таким девушкам, как она, при репортерах лучше рта не раскрывать.

Оказывается, Дороти звонила целая куча репортеров, но Дороти им ничего не рассказала, только на вопрос о том, где я беру средства, она сказала, что я пользуюсь пуговицами. Дороти ничего такого говорить не следовало, потому что многие знают про то, что мистер Эйсман расширяет мой кругозор, а в Чикаго он известен как Гас Эйсман, Пуговичный Король, так что кое-кого это может навести на всякие мысли.

Но Дороти сказала, что про мой первый выход в свет в Литтл-Роке она больше ничего не рассказывала, потому что Дороти ведь знает, что он не состоялся, ведь как раз когда настало время моего первого выхода в свет, моего знакомого джентльмена мистера Дженнингза застрелили, а после суда, на котором присяжные меня оправдали, я была так утомлена, что мне было не до того.

А еще Дороти предложила устроить вечеринку, чтобы я наконец дебютировала в свете, и это всех их поставит на место. Похоже, Дороти просто не терпится устроить вечеринку. Это первое разумное предложение, которое я услышала из ее уст, и я считаю, что девушка, помолвленная с джентльменом из такого старинного рода, просто обязана дебютировать в свете. И я ей сказала, чтобы она немедленно приезжала, мы все обсудим, но вечеринка должна быть очень скромной и давать ее надо завтра вечером, потому что если Генри узнает, что я дебютирую в свете, он обязательно приедет из Пенсильвании и все испортит – ведь Генри для того, чтобы испортить вечеринку, достаточно просто на ней появиться.

Дороти приехала, и мы с ней все придумали. Сначала мы решили, что надо заказать приглашения, но на это всегда уходит столько времени, и глупо его тратить попусту, потому что все джентльмены, которых мы собрались пригласить на мой дебют, состоят членами клуба «Ракетка», так что достаточно написать извещение о том, что у меня дебют, и отдать его Уилли Гвинну, а он пусть вывесит его в клубе на доске объявлений.

Уилли Гвинн вывесил его на доску объявлений, а потом позвонил мне и сказал, что такого воодушевления он не наблюдал со времен боя Демпси с Фирпо и что ко мне собирается клуб «Ракетка» в полном составе. Нам осталось только решить, кого из девушек пригласить на мой дебют. Я знаю мало женщин из общества, что вполне естественно, потому что до дебюта девушка и не общается с ними, а уж потом все женщины из общества приходят к дебютантке с визитами. Но мужчин из общества я знаю практически всех, потому что почти все они состоят членами клуба «Ракетка», так что после того, как на моем дебюте побывают члены клуба «Ракетка», для того, чтобы занять надлежащее место в обществе, мне останется только познакомиться с их матерями и сестрами, поскольку возлюбленных их я и так знаю.

Но я считаю, что лучше, когда на вечеринке много девушек, особенно если там присутствует много джентльменов, поэтому было бы замечательно пригласить девушек из «Шалуний», но это невозможно, так как они не моего круга. Я об этом много размышляла и решила, что приглашать их на вечеринку было бы нарушением этикета, но можно их нанять для развлечения гостей, а потом, когда они развлекут гостей, они могут остаться, и в этом никакого нарушения этикета не будет.

Тут зазвонил телефон, Дороти подняла трубку, и оказалось, что это Джо Сангинетти, почти что официальный бутлегер клуба «Ракетка». Джо сказал, что узнал про мой дебют, и спросил, нельзя ли и ему прийти вместе с членами его клуба, клуба «Серебряные брызги» из Бруклина. Он возьмет на себя заботу о спиртном, и ром будет течь рекой.

Дороти ему сказала, да, пусть приходит, а потом повесила трубку и рассказала мне о его предложении, и я очень рассердилась на Дороти, потому что клуба «Серебряные брызги» даже нет в «Светском альманахе» и его членам нечего делать на дебюте порядочной девушки. Дороти же сказала, что когда начнется настоящее веселье, никто уж не разберет, кто член чего – «Ракетки», «Серебряных брызг» или «Рыцарей пифии». А я все-таки почти что пожалела о том, что допустила Дороти до подготовки моего дебюта, хотя Дороти очень может пригодиться, если придет полиция, потому что Дороти умеет обращаться с полицейскими и я еще не встречала полицейского, который бы в Дороти не влюбился. А потом Дороти позвонила всем репортерам и пригласила их на мой дебют, чтобы они всё увидели своими глазами.

Дороти сказала, она лично проследит, чтобы мой дебют попал на первые полосы газет, даже если для этого нам придется совершить убийство.

19 июня

Вечеринка в честь моего дебюта началась три дня назад, но вчера вечером я устала окончательно и, покинув гостей, отправилась спать, потому что на третий день я обычно теряю интерес к вечеринкам, а Дороти не теряет его никогда, и сегодня утром, проснувшись, я увидела, как Дороти прощается с какими-то гостями. У Дороти столько жизненной силы – ведь последними гостями были те, которых мы пригласили, когда ездили купаться на Лонг-Бич, а это происходило позавчера, и они-то были еще совсем свеженькие, но Дороти выдержала всю вечеринку с начала до конца и даже, в отличие от большинства джентльменов, не ходила в турецкие бани. Мой дебют оказался очень необычным, потому что многие из гостей, дошедшие до конца, оказались совсем не теми, кто был на нем сначала, а ведь редко бывает, чтобы на дебюте у девушки побывало столько джентльменов. Успех огромный, потому что о моем дебюте написали почти все газеты, и я была очень горда, когда на первой полосе «Дейли Вьюз» увидела заголовок: «Фантастический дебют Лорелеи». А «Зитс Уикли» написала, что если эта вечеринка устроена в честь моего первого выхода в свет, они ждут не дождутся, когда я, преодолев свойственную дебютанткам скромность, заявлю о себе в полный голос.

Мне пришлось извиниться перед Дороти насчет Джо Сангинетти, потому что он действительно привез все спиртное и даже более того. Его бутлегеры доставляли спиртное на такси прямо из доков, и была только одна проблема – как только они вносили его в квартиру, их невозможно было оттуда выгнать. Так что в конце концов даже вышла небольшая ссора, потому что Уилли Гвинн обиделся на то, что бутлегеры Джо попирали права его друзей, членов клуба «Ракетка», и не давали им петь с их квартетом. Бутлегеры Джо сказали, что парни из «Ракетки» хотели петь неприличные песни, а они, бутлегеры, предпочитают песни о матерях. Тут мнения разделились, но девушки из «Шалуний» с самого начала были на стороне бутлегеров, потому что слушали их пение со слезами на глазах. Парни из «Ракетки» обиделись, а потом – одно к другому – кто-то вызвал «скорую помощь» и приехала полиция.

Дороти, как всегда, была с полицией на высоте. Оказывается, полицейские получили приказ от судьи Шульцмейера, который ведет все дела о нарушении сухого закона, чтобы, когда полицию вызывают на вечеринку, они немедленно, в любое время дня и ночи, ему об этом сообщали, потому что судья Шульцмейер просто обожает вечеринки. Так что полиция вызвала судью Шульцмейера, и он явился в мгновение ока. А потом Джо Сангинетти и судья Шульцмейер оба безумно влюбились в Дороти. Они даже поссорились, и судья сказал Джо, что если бы его бурду можно было пить, он бы добился ее конфискации, только это такая дрянь, которую порядочный джентльмен в рот не возьмет, поэтому он ее даже конфисковывать не будет. Часов в девять утра судье Шульцмейеру пришлось уйти – ему надо было в суд, допрашивать всех преступников, которые нарушают закон, так что ему пришлось оставить Дороти с Джо, и он ужасно злился. А мне было очень жаль всех тех, кто должен был в то утро предстать перед судьей Шульцмейером, потому что он каждому присудил по девяносто дней заключения и к двенадцати дня вернулся обратно. Он проторчал с нами, пока мы не поехали на Лонг-Бич, а это было позавчера. Судья Шульцмейер тогда потерял сознание, и мы оставили его в санатории в Гарден-Сити.

Мой дебют был самым большим успехом сезона, потому что на второй день моей вечеринки сестра Уилли Гвинна давала бал в поместье Гвиннов на Лонг-Айленде, и оказалось, что все лучшие джентльмены им пренебрегли, поскольку находились у меня. Похоже, если я заставлю себя стать миссис Генри Споффард, я буду в свете заметной фигурой и хозяйкой салона.

Сегодня утром позвонил Генри и сказал, что наконец уговорил отца, так что, пожалуй, меня можно ему представить, так что днем Генри за мной заедет и я отправлюсь в Пенсильванию знакомиться с его родственниками и осматривать его знаменитое родовое гнездо. Еще он спросил, как прошел мой дебют, о котором упоминали даже филадельфийские газеты. Я ему сказала, что дебют случился совершенно внезапно, все решилось в один день, и я постеснялась сообщать ему об этом – не хотела отрывать от семьи всего-то из-за какой-то вечеринки.

Так что теперь я готовлюсь к визиту в поместье Генри, и у меня такое чувство, что от него зависит все мое будущее. Потому что если семья Генри будет меня раздражать так же, как меня раздражает Генри, дело может закончиться судом.

21 июня

Я провожу уик-энд с семейством Генри в их родовом поместье неподалеку от Филадельфии и постепенно прихожу к убеждению, что в жизни, кроме семьи, имеются и другие ценности. Например, в семье Генри принято вставать чуть свет. Собственно говоря, нет ничего плохого в том, чтобы вставать рано, но только в том случае, если предстоит что-то интересное, а когда встаешь рано и оказывается, что ничего интересного тебя не ждет, это кажется пустой тратой времени.

Вчера мы все встали рано – я как раз должна была познакомиться с семьей Генри, потому что в Пенсильванию мы с Генри ехали на машине и добрались туда, когда все уже спали – в начале десятого вечера. Поэтому утром ко мне в комнату пришла матушка Генри – она хотела разбудить меня к завтраку. Дело в том, что матушка Генри очень меня любит, хочет носить такие же платья, как у меня, и очень интересуется тем, что я привезла с собой. Обнаружив коробочку конфет с ликером, она была совершенно счастлива. Я наконец-таки оделась, она выкинула пустую коробку из-под конфет, и я помогла ей спуститься в столовую.

В столовой нас ждали Генри с сестрой, с которой я и познакомилась. Оказывается, до войны она была совсем другой, а мужскую рубашку с галстуком надела, когда в войну работала на машине «скорой помощи», только теперь никто не может уговорить ее их снять. Потому что, как война кончилась, сестра Генри решила, что женская одежда чересчур легкомысленна. И теперь сестра Генри думает только о лошадях и автомобилях, и найти ее можно либо в гараже, либо в конюшне. Собственно говоря, она почти не уделяет внимания своей семье, а Генри – и того меньше, потому что считает, будто у Генри ум не очень мужской. А потом мы ждали, когда придет отец Генри, который должен перед завтраком читать вслух Библию.

И тут случилось настоящее чудо. Оказывается, отец Генри уже много месяцев практически не вставал с инвалидного кресла, и его мужчина-сиделка должен был повсюду возить. Мужчина-сиделка его привез, и Генри сказал: «Папа, это твоя будущая невестка», а папа посмотрел на меня, встал с кресла и пошел. Все ужасно удивились, только Генри не удивился, потому что он отца знает как свои пять пальцев. Потом они долго успокаивали отца Генри, и он пытался читать вслух Библию, только он никак не мог сосредоточиться на Библии и никак не мог есть, потому что когда человек настолько слаб, он не может одновременно смотреть и на девушку, и на овсянку. Генри в конце концов очень расстроился и сказал своему отцу, что ему надо пойти к себе и отдохнуть, иначе у него случится рецидив. Тогда мужчина-сиделка увез его, и его было ужасно жалко, потому что он рыдал, как ребенок А я вспомнила, что мне советовала Дороти насчет отца Генри, и решила, что если бы он смог ото всех избавиться и немного пожить, как захочет, можно было бы советом Дороти и воспользоваться.

После завтрака мы все собрались в церковь, только сестра Генри не ходит в церковь и предпочитает проводить воскресенье в гараже, где она разбирает на части и снова собирает семейный грузовичок. Генри говорит: то, что война сделала с его сестрой, даже страшнее самой войны.

Ну вот, в церковь пошли Генри, его матушка и я. Из церкви мы вернулись к ланчу, и ланч почти ничем не отличался от завтрака, только отец Генри к ланчу не выходил, потому что после встречи со мной у него случилась лихорадка и послали за доктором.

Днем Генри ушел на молитвенное собрание, а мы с матушкой Генри отдыхали перед вечерним походом в церковь. Матушка Генри считает, что я луч солнца в ее жизни, и она меня от себя не отпускает, потому что не любит оставаться одна – когда она остается одна, мозги у нее почти совсем отключаются. Она обожает примерять мои шляпки и все время рассказывает, что мальчики из церковного хора не сводят с нее глаз. С ней, конечно, приходится соглашаться, а соглашаться с человеком, разговаривать с которым можно только через слуховую трубку, очень трудно, потому что рано или поздно интонации тебя выдадут.

Ужин оказался почти таким же, как ланч, только к ужину вся новизна пропала окончательно. Я сказала Генри, что у меня ужасно болит голова и я не могу идти в церковь, так что Генри с матушкой пошли в церковь, а я пошла к себе в комнату, там села, подумала и решила, что жизнь слишком коротка, чтобы посвятить ее всю семье, даже если в семье очень много денег. Так что теперь мне необходимо придумать какой-нибудь план, чтобы Генри отказался на мне жениться. Я постараюсь получить от него сколько смогу, этим и довольствуюсь.

22 июня

Вчера Генри посадил меня в Филадельфии на поезд, а самому ему я велела оставаться, чтобы быть рядом с отцом, у которого может случиться рецидив. Я сидела в купе и думала о том, что настало время избавиться от Генри любой ценой. Я решила, что лучший способ досадить джентльмену – отправиться с ним по магазинам. Потому что даже мистер Эйсман, который просто создан для того, чтобы девушки ходили с ним по магазинам, и который знает, чего от этого ждать, после похода по магазинам бывает крайне раздосадован. Я решила, что в Нью-Йорке отправлюсь к «Картье», потрачу там крупную сумму и запишу ее на счет Генри, потому что с тех пор, как о нашей помолвке написали все газеты, его счет – все равно что мой.

Я об этом размышляла, и тут раздался стук в дверь, я сказала: «Войдите!» – и вошел джентльмен, который сказал, что часто видел меня в Нью-Йорке и все мечтал со мной познакомиться, потому что у нас с ним множество общих друзей. Он дал мне свою карточку, на которой было написано, что зовут его мистер Джилбертсон Монтроуз и он по профессии сценарист. Я предложила ему присесть, и мы с ним завели беседу на литературные темы.

У меня такое ощущение, что вчерашний день был поворотным в моей жизни, потому что я наконец встретила джентльмена, у которого есть не только литературные таланты, но и замечательные мозги. Он из тех джентльменов, которых девушка может слушать целыми днями, потому что все время узнает что-то новое. Ведь ничто так не привлекает девушку, как мужской ум, особенно ту девушку, которая провела уик-энд с Генри. Мистер Монтроуз говорил без умолку всю дорогу до Нью-Йорка, а я сидела и слушала. По мнению мистера Монтроуза, Шекспир – великий драматург, и он считает, что «Гамлет» – замечательная трагедия, а что касается романов, то он убежден, все обязательно должны читать Диккенса. А когда мы коснулись поэзии, он принялся читать наизусть «Расстрел Дэна Макгрю» и читал так, что на самом деле были слышны выстрелы.

Потом я попросила мистера Монтроуза рассказать о себе. Оказывается, мистер Монтроуз возвращается домой из Вашингтона, округ Колумбия, куда он ездил встречаться с болгарским послом, у которого хотел узнать, не согласится ли Болгария финансировать сценарий на историческую тему, а точнее, об интимной жизни Долли Мэдисон[9], который он написал. Оказывается, в болгарском ресторане на Лексингтон-авеню мистер Монтроуз познакомился с несколькими болгарами, которые и посоветовали ему попросить на это денег у Болгарии. Мистер Монтроуз сказал, что может вставить в сценарий пропаганду Болгарии, а болгарскому послу он сказал, что когда он думает о том, как мало американские любители кино знают о Болгарии, у него сердце ноет.

Я сказала мистеру Монтроузу, что мне даже неловко беседовать с джентльменом, который столько знает о Болгарии, потому что я про Болгарию знаю только, что там есть зулаки. Мистер Монтроуз сказал, что, по мнению болгарского посла, история Долли Мэдисон не имеет непосредственного отношения к ситуации в Болгарии, но мистер Монтроуз ему объяснил, что все дело в организации сюжета. Мистер Монтроуз сказал, что может ввести в сценарий нового возлюбленного Долли Мэдисон, болгарина, который хочет на ней жениться. Долли Мэдисон задумается о том, какие у нее будут замечательные внуки, если она выйдет замуж за болгарина, и ее мысленному взору представится Болгария в 1925 году. А мистер Монтроуз поедет в Болгарию и снимет это на пленку. Но болгарский посол отверг это предложение, однако подарил мистеру Монтроузу большую бутылку болгарского национального напитка. На вид болгарский национальный напиток ничем не отличался от воды, да и на вкус был не очень крепок, но уже через пять минут начинаешь понимать, что совершила ошибку. Но я решила, что если это заставит меня забыть все то, через что я вынуждена была пройти в Пенсильвании, уж лучше я совершу ошибку. И мы выпили еще.

Потом мистер Монтроуз рассказал мне, как трудно он пробивался в кинематограф, потому что все его сценарии слишком сложны. Мистер Монтроуз пишет о сексе, и там очень много психологии, а когда об этом пишут другие, там только прозрачные одежды и роскошные ванные комнаты. Мистер Монтроуз считает, что у кинематографа нет будущего и выход только один – кинематографисты должны разобраться в сексуальных мотивах жизни и понять, что у женщины двадцати пяти лет сексуальных проблем не меньше, чем у шестнадцатилетней вертихвостки. Мистер Монтроуз вообще предпочитает писать о женщинах опытных, и он против того, чтобы опытных женщин играли пятнадцатилетние девчонки, которые ничего не знают про жизнь и даже в тюрьме не сидели.

Мы и не заметили, как доехали до Нью-Йорка, и я подумала: поездка с Генри на «роллс-ройсе» показалась мне бесконечно долгой, и тут-то я поняла окончательно, что деньги – это не главное, потому что в конечном счете все решают мозги. Мистер Монтроуз проводил меня домой, и мы с ним договорились встречаться за ланчем в кафе «Примроуз» практически ежедневно, чтобы беседовать о литературе.

А потом мне надо было придумать, как избавиться от Генри и при этом избежать неприятностей. И я позвала Дороти, потому что Дороти хоть и не знает, как увлечь джентльмена с деньгами, но может посоветовать, как от такового избавиться.

Дороти сначала сказала, чтобы я рискнула и вышла за Генри замуж, потому что, как ей кажется, если Генри на мне женится, он через две недели обязательно покончит жизнь самоубийством. Но я ей рассказала о своей идее с магазинами и еще – что я вызову Генри, но устрою так, чтобы, когда он приедет, меня дома не было. А Дороти окажется у меня, начнет с ним беседовать и сообщит ему о моих походах по магазинам и о том, какая я расточительная, а еще объяснит, что если он на мне женится, то через год окажется в ночлежке.

Дороти мне посоветовала попрощаться с Генри и поручить его ей, потому что в следующий раз я увижу его в качестве свидетеля на суде, а тогда я ведь могу его и не узнать – она его так напугает, что это наверняка отразится на его внешности. И я окончательно решила передать его в руки Дороти и уповать на лучшее.

10 июля

Весь прошлый месяц был полон событий, и я теперь твердо убеждена, что я – именно такая девушка, с которой вечно что-то происходит. Должна признаться, что жизнь – удивительная штука. За последние несколько недель столько всего произошло, что у меня голова идет кругом.

Ну, сначала я отправилась к «Картье» и купила очаровательный изумруд и длинную нитку жемчуга, записав все это на счет Генри. Потом я позвонила Генри по междугородному телефону и сказала, что ужасно хочу его видеть, а он очень-очень обрадовался и пообещал, что приедет в Нью-Йорк немедленно.

Я попросила, чтобы Дороти приехала ко мне, встретила Генри, показала ему все, что я купила за его счет, и рассказала, какая я расточительная. Я разрешила Дороти зайти так далеко, как она сочтет нужным, только пусть не очерняет мой моральный облик, потому что мой моральный облик должен остаться незапятнанным – это может пригодиться впоследствии. Генри должен был ко мне приехать в начале второго, поэтому я велела Лулу приготовить ланч для него и Дороти, а Дороти я попросила сказать Генри, что я отправилась смотреть драгоценности царской семьи, которые выставила на продажу в «Ритце» какая-то русская великая княгиня.

А на самом деле я пошла в «Примроуз» на ланч с мистером Монтроузом. Мистер Монтроуз очень любит делиться со мной своими планами и говорит, что я напоминаю ему одну даму по имени мадам Рекамье, с которой обожали делиться планами все французские мужчины, хотя в то время и шла французская революция.

Мы с мистером Монтроузом отлично поели. Впрочем, когда я с ним, я даже не замечаю, что ем, потому что мистер Монтроуз говорит так замечательно, что главное удовольствие – его слушать. Но пока я его слушала, я все думала про Дороти и очень беспокоилась, как бы она не зашла слишком далеко и не сказала Генри чего-нибудь такого, что может мне потом повредить. Даже мистер Монтроуз это заметил и сказал: «Дорогая моя, о чем вы так глубоко задумались? Ну-ка, рассказывайте!»

И тогда я все ему рассказала. Он тоже задумался, а потом говорит: «Очень жаль, что образ жизни мистера Споффарда вас не устраивает, потому что мистер Споффард – именно тот человек, который мог бы финансировать фильм по моему сценарию». И еще мистер Монтроуз сказал, что с самого начала понял: из меня бы получилась идеальная Долли Мэдисон. Это навело меня на кое-какие мысли, и я сказала мистеру Монтроузу, что в скором времени рассчитываю получить крупную сумму денег и сама смогу финансировать фильм. Но мистер Монтроуз сказал, что будет поздно, потому что все кинокорпорации уже гоняются за этим сценарием.

Тут я почти что впала в панику, потому что вдруг поняла: если я выйду замуж за Генри и буду сниматься в кино, образ жизни Генри мало будет меня беспокоить. Потому что, если занимаешься чем-то серьезным, можно и Генри потерпеть. Но тут я вспомнила, что сейчас делает Дороти, и сказала мистеру Монтроузу, что, возможно, уже поздно. Я кинулась к телефону, позвонила домой и спросила Дороти, что она успела сказать Генри. Она ответила, что рассказала про изумруд, который я купила к зеленому платью, и про то, что на платье я посадила пятно, поэтому теперь собираюсь и то и другое отдать Лулу. А еще она показала ему жемчуг и рассказала, что я его купила, а потом пожалела, что не выбрала розовый, потому что белый – такой банальный, и теперь хочу, чтобы Лулу пришила жемчужины мне на пеньюар. А еще она сказала, как жаль, что я собралась покупать драгоценности царской семьи, потому что у нее предчувствие – они приносят несчастье, но я ей говорила, что если решу, что они несчастливые, кину их как-нибудь ночью в новолуние через левое плечо в Гудзон, это снимает проклятье.

Тут Генри разволновался, а она ему сказала, как рада тому, что я наконец выхожу замуж, ведь мне так не везло – стоило мне с кем-то обручиться, как с моим женихом тут же что-нибудь да случалось. Что, например, спросил Генри. Дороти сказала, что парочка женихов попала в психиатрическую лечебницу, один из-за долгов застрелился, а об остальных теперь заботятся исправительные учреждения. Генри спросил, что их до этого довело, а Дороти ответила, что моя расточительность, и она очень удивлена, что Генри об этом ничего не слышал, ведь мне достаточно сходить с каким-нибудь биржевым маклером на ланч в «Ритц», и на следующий день рынок обваливается. А еще она сказала, что не хочет ни на кого наговаривать, только за день до того, как рухнула немецкая марка, я как раз ужинала с одним крупным немецким бизнесменом.

Я чуть с ума не сошла, но велела Дороти держать Генри в квартире до тех пор, пока я не приеду и сама ему все не объясню, а потом ждала у телефона, пока Дороти спросит у Генри, может ли он немного подождать. Через минуту Дороти вернулась и сказала, что в гостиной никого нет, но если я сейчас побегу на Бродвей, то наверняка увижу, как Генри с ураганной скоростью мчится на Пенсильванский вокзал.

Мистеру Монтроузу я сказала, что мне во что бы то ни стало нужно найти Генри. Сказать, что мы покинули «Примроуз» поспешно, значит не сказать ничего. Мы примчались на Пенсильванский вокзал, и я едва успела вскочить в поезд до Филадельфии. А мистер Монтроуз стоял на перроне и нервно грыз ногти. Я ему велела возвращаться в отель и ждать моего звонка.

В поезде я нашла Генри, сидевшего с совершенно убийственным выражением лица. Увидев меня, он съежился чуть ли не вполовину. Я села с ним рядом и сказала, что мне стыдно за его поведение и, если его любовь не выдержала даже той крохотной проверки, которую устроили ему мы с Дороти, я с ним даже общаться больше не желаю. Еще я ему сказала, что если он не может отличить настоящий изумруд от безделушки из дешевой лавки, ему самому должно быть стыдно. А если он считает, что любые белые бусинки – это жемчуг, то нечего удивляться тому, что он не умеет разбираться в женщинах. И тут я расплакалась – из-за того, что Генри так легко отказывается от своих чувств. Он пытался меня утешать, но до самого Ньюарка я была безутешна. А когда мы Ньюарк проехали, Генри сам разрыдался, а когда мужчины плачут, мне их так жалко становится. Поэтому я его простила. Так что, как приеду домой, надо будет все немедленно вернуть в «Картье».

Потом я объяснила Генри, как хочу, чтобы наша жизнь была наполнена истинным смыслом и чтобы мир наконец стал лучше. А еще я сказала, что он так хорошо разбирается в кинематографе, так хорошо понимает, что в нем безнравственного, что ему самому необходимо заниматься кино. Такой человек, как он, просто создан для того, чтобы снимать высоконравственные фильмы, и только он может всем показать, что же это такое. Генри это ужасно заинтересовало, – оказывается, он никогда не думал о кинематографе с этой точки зрения. Я ему сказала, что мы можем попросить мистера X. Джилберта Монтроуза писать сценарии, он будет проверять их на предмет нравственности, а я буду играть главные роли, и мы будем создавать настоящие произведения искусства, очень высоконравственные. Когда мы подъезжали к Филадельфии, Генри сказал, что, вообще-то, он согласен, только мне сниматься не следует. Но я ему сказала, что встречала женщин из общества, которые пытались сделать карьеру в кинематографе, и полагаю, что это не нарушает никаких устоев, так что мне удалось уговорить его даже на это.

Приехав к Генри в поместье, мы обо всем рассказали его родственникам, и они пришли в восторг. Потому что после войны они никак не могли придумать, чем заняться. Сестра Генри сразу же ухватилась за эту идею и сказала, что будет заниматься на студии парком машин. А матушке Генри я даже пообещала, что она будет сниматься. Думаю, иногда можно будет вставлять один-два крупных плана с матушкой Генри, потому что в любом фильме должно быть что-то смешное. Отцу Генри я пообещала, что мы привезем его на студию, чтобы он полюбовался на всех актрис, и у него чуть не случилось очередного рецидива. Потом я позвонила мистеру Монтроузу и предложила ему встретиться с Генри и все обсудить, а мистер Монтроуз сказал: «Благослови вас господь, дорогая моя!»

Когда все говорят, что ты – луч солнца, начинаешь понемногу верить в то, что людям общение с тобой приносит только счастье. Единственное исключение – мистер Эйсман. Когда я вернулась в Нью-Йорк, прочитала все его каблограммы и узнала, что он прибывает на «Аквитании» на следующий день. Я встретила его в порту, отвела на ланч в «Ритц» и все ему рассказала. Он ужасно расстроился: ведь вышло так, что только он расширил мой кругозор, как я тут же решила выскочить замуж. Но я ему сказала, что он может мной гордиться, потому что я стану женой знаменитого Генри X. Споффарда, и когда он будет встречать меня в «Ритце», я буду с ним раскланиваться, а он будет показывать на меня своим друзьям и рассказывать им о том, что это именно он, Гас Эйсман, помог мне стать такой. Это очень обрадовало мистера Эйсмана, потому что, в конце концов, его друзья – люди не моего круга и, что бы он им ни сказал, в моем кругу об этом не узнают. Так что, думаю, мистер Эйсман, может, и огорчился, но он не мог не испытать облегчения – ведь чего ему стоили одни мои походы по магазинам.

А потом была моя свадьба, на которой собрался весь свет Нью-Йорка и Филадельфии, и все мужчины были так милы со мной, потому что оказалось, что многие успели написать сценарии. Все в один голос говорили, что свадьба была великолепная. Даже Дороти так сказала, только она мне призналась – чтобы не расхохотаться прямо при гостях и иметь серьезный вид, она вынуждена была весь праздник думать о резне в Армении. Но это говорит лишь о том, что даже таинство брака для Дороти пустой звук. Я слышала, как после церемонии Дороти разговаривала с мистером Монтроузом, и она ему сказала, она уверена, что из меня получится отличная актриса, но для меня нужно написать такую роль, где мне придется изображать радость и кокетство или несварение желудка. Так что, боюсь, Дороти все-таки не самый мой преданный друг.

Мы с Генри не поехали ни в какое свадебное путешествие – я сказала Генри, что мы не можем быть такими эгоистами, ведь от нас зависит столько людей. Ведь нам с мистером Монтроузом приходится много работать над сценарием вдвоем, потому что мистер Монтроуз в восторге от того, сколько у меня идей.

Чтобы Генри было чем заняться, пока мы с мистером Монтроузом работаем над сценарием, я предложила Генри создать Благотворительную лигу для девушек-статисток, чтобы они могли делиться с ним всеми своими проблемами, а он им оказывал духовную поддержку. Получилось просто замечательно, потому что на других студиях сейчас работы мало и девушкам-статисткам делать особенно нечего, а они отлично знают, что работу им Генри даст только в том случае, если они встанут на правильный путь. Чем больше они рассказывают Генри, как неправильно они жили до встречи с ним, тем больше ему это все нравится. Дороти говорит, что вчера была на студии, и она считает, что если бы про то, что рассказывают девушки Генри о своей жизни, написать сценарии и снять фильмы, кинематограф сделал бы огромный шаг вперед.

Генри говорит, что я открыла для него новый мир и он никогда прежде не был так счастлив. Да, похоже, все вокруг меня никогда прежде не были так счастливы. Я уговорила Генри разрешать своему отцу приезжать на студию каждый день, потому что все равно на каждой студии есть несносные личности и на нашей пусть это будет отец Генри. Осветителям я велела не ронять на него софиты – пусть человек наслаждается, ведь в жизни у него было так мало радостей. А матушка Генри сделала завивку и поговаривает о подтяжке. Она собирается играть Кармен – в свадебном путешествии она видела в этой роли некую мадам Кальв и убеждена, что сможет сыграть лучше. Я ее не отговариваю – пусть себе порадуется. Только с осветителями насчет матушки Генри договариваться не собираюсь. А сестра Генри так счастлива не была со времен Верденской операции[10], потому что в ее ведении находятся шесть грузовиков и пятнадцать лошадей, и она считает, что съемки фильма больше всего походят на военные действия. Даже Дороти счастлива и говорит, что за месяц столько смеялась, сколько не смеялась за целый год. А что касается мистера Монтроуза, то, думаю, он счастливее всех, потому что пользуется моим вниманием и участием.

Я и сама очень счастлива, потому что главное в жизни – дарить радость другим. Ну, поскольку счастливы все, пожалуй, пора мне заканчивать свой дневник, тем более что я так занята работой над сценарием мистера Монтроуза, что для других литературных занятий просто времени не остается. А еще я занята тем, что несу радость Генри, а это, я твердо убеждена, и есть самое лучшее занятие для женщины. Так что я прощаюсь со своим дневником, тем более что все складывается как нельзя лучше.

Но женятся джентльмены на брюнетках

Глава 1

Я снова решила вести дневник, потому что у меня сейчас есть время, которое я не знаю куда девать. Дело в том, что у меня множество замыслов, и я считаю, что каждая замужняя женщина, если у нее хватает денег на слуг, просто обязана заниматься своей карьерой. Особенно если замужем она за таким человеком, как Генри. Потому что Генри ужасный домосед, а если бы и жена его была домоседкой, они бы вечно сталкивались нос к носу. Поэтому-то я и пытаюсь делать в жизни что-то важное – ведь на браке с любимым человеком жизнь не заканчивается. Я считаю, что общаться надо с самыми разными людьми, а поскольку муж мой из богатой семьи, я предпочитаю общаться с умными мужчинами, с теми, у которых имеются идеи. Я практически всегда от них узнаю что-то новое, и когда возвращаюсь домой к Генри, у меня обязательно наготове что-нибудь свеженькое. А если бы мы с Генри все время проводили вместе, откуда бы было взяться интересным мыслям? Это и помогает нам поддерживать огонь в домашнем очаге и не дает нашим чувствам завянуть.

Когда мы с Генри поженились, я стала заниматься кинематографом. Мы создали потрясающий фильм о сексуальной жизни во времена Долли Мэдисон. Только когда сценарий написали, у нас возникла масса трудностей, потому что сценарист настаивал, чтобы там было побольше «психологии», режиссер требовал массовых сцен и роскошных декораций, а Генри хотел, чтобы картина получилась нравоучительная.

Мне было совершенно все равно, что там будет, лишь бы было побольше сцен, в которых главный герой за мной бегает по парку, а я выглядываю из-за дерева – как Лилиан Гиш[11]. И тогда мистер Голдмарк, киномагнат, сказал: «Пусть там на всякий случай будет всего понемногу».

Сценарий получился восхитительный, потому что это была не просто любовная история, там были и «психология», и нравоучения, и роскошные декорации, и бунт в войсках. Там было столько всего, что иногда одновременно происходило и одно, и другое, и третье. Например, самая психологическая сцена – это когда Долли Мэдисон в инкрустированной перламутром ванной комнате президентского особняка думает о своем возлюбленном, а за окном как раз бунтуют войска.

Оказалось, что Долли Мэдисон родом из Вашингтона, поэтому нам пришлось, чтобы соблюсти историческую точность, некоторые сцены снимать там. В Вашингтоне кино снимать ужасно трудно, потому что только найдешь какое-нибудь живописное местечко рядом с Капитолием, как тут же появляется то сенатор Боррер, то еще какой-нибудь великий политик и лезет в камеру. Собственно говоря, в Вашингтоне совершенно невозможно что-нибудь снимать – в объектив все время лезут какие-нибудь мужчины. Эти сенаторы вообще погубили бы картину, потому что они одеваются хоть и забавно, но не так, как в эпоху Долли Мэдисон. В конце концов я попросила Дороти, чтобы она под каким-нибудь предлогом их увела. Дороти им сказала, чтобы они нам не мешали, потому что мы снимаем психологическую картину, а они по умственному развитию еще не достигли уровня эпохи Долли Мэдисон. Но я все-таки считаю, что с сенаторами Долли могла бы быть и потактичнее.

Ну вот, а когда фильм был снят, выяснилось, что он будет называться «Сильнее страсти» – так придумала одна очень умная девица из конторы мистера Голдмарка. Мораль же картины такова: девушка может удержаться на стезе добродетели, если вовремя вспомнит о своей матери. Крупный план меня, задумавшейся о матери, вышел просто великолепно. Мы бы и дальше снимали фильмы, если бы не случилось «кое-что».

Я обожаю детей, а женщину, вышедшую замуж за такого состоятельного джентльмена, как Генри, материнство очень красит, особенно если ребенок похож на папочку. Даже Дороти говорит, что «ребенок, похожий на богатого папочку, это еще надежнее, чем счет в банке». Вообще-то, Дороти порой склонна к философии. Иногда такое скажет, что невольно задумаешься: почему это девушка, столь склонная к философии, сама только тратит время попусту?

Я убеждена: чем скорее после свадьбы женщина становится матерью, тем больше шансов на то, что ребенок будет похож на папочку. То есть делать это надо сразу, а то вдруг кто-нибудь тебя отвлечет. Дороти сказала, что на моем месте остановилась бы на одном ребенке, потому что всего, что похоже на Генри, достаточно иметь в одном экземпляре. Нет, Дороти никогда не научится относиться к материнству с почтением.

Естественно, кинематограф мне пришлось оставить, не могла же я поступить так же непорядочно, как одна замужняя кинозвезда, которая подписала контракт на сериал, а про свой «секрет» кинокомпании не рассказала. Сериал успели сделать до середины, а потом уже стало невозможно снимать ее в полный рост, потому что по сценарию она незамужняя девица. Поэтому им пришлось во всех сценах показывать, как она высовывает голову из-за куста или смотрит из окна, и у нее столько крупных планов было – как ни у одной кинозвезды. Только я думаю, неприлично добиваться крупных планов таким способом.

Ну вот, Генри как узнал мой «секрет», сразу решил, что надо переезжать в родовое поместье, где и должен появиться на свет «наш мышонок». Мы так придумали – называть его «нашим мышонком», пока не узнаем, кто родился. Я же хотела остаться в Нью-Йорке, поэтому напомнила Генри, что в предместье Филадельфии и так родились все его родственники, так что, может, мы хоть нашему мышонку дадим шанс? Я прочитала в научной медицинской книжке «Ждем малыша», что перед родами лучше всего жить там, где можно любоваться на произведения искусства, а еще полезно думать только о приятном и читать хорошие стихи и романы. А Дороти считает, что мне надо время от времени прочитывать страничку-другую Ринга Ларднера, чтобы если у меня будет мальчик, он не стал продавцом в галантерее. В общем, я сказала Генри, что нам надо жить в Нью-Йорке, где столько искусства и литературы.

А Генри сказал, что гостиная их поместья под Филадельфией просто ломится от произведений искусства, которые его отец коллекционировал долгие годы. Там действительно полным-полно фарфоровых статуэток барышень с кавалерами, танцующих менуэт, а еще – три витрины со старинными часами, не говоря уж о мраморной статуе ребенка, купающегося в ванне, с настоящей губкой в руке. Поэтому Генри и сказал: в доме столько искусства, что в Нью-Йорк ехать совершенно незачем. А я Генри ответила: в нашей гостиной только искусство прошлого, а в Нью-Йорке оно живет полной жизнью, на выставке можно поговорить с художником, спросить, почему он создал именно эти произведения, и узнать много нового.

Но Генри счел, что должен быть рядом с отцом. Потому что отцу Генри уже за девяносто, и Генри очень хотел отучить его от дурной привычки переписывать завещание всякий раз, как к нему приглашают новую сиделку. Ему стараются находить сиделок поуродливее, но это не имеет никакого значения – отец Генри все равно ухитряется каждую увидеть в романтическом свете. Так что порой даже нам хочется, чтобы он наконец предпринял что-нибудь определенное – либо выздоровел, либо…

Матушка Генри такая же романтическая, как его отец. Вообще-то, если семидесятидвухлетней даме вечно кажется, что в нее влюблен дворецкий, в доме постоянно возникают проблемы с дворецкими. Дороти считает, что если бы нам удалось познакомить всех поэтов, сочиняющих песни, с матушкой Генри, мы бы избавили мир от песен про матерей раз и навсегда.

Что до сестры Генри, то с ней у меня практически нет ничего общего. Собственно говоря, я совершенно не против того, чтобы девушки носили мужскую одежду, но при условии, что она следует рекомендациям из журнала мод и читает советы рубрики «Что носят молодые люди». А Энн Споффард из тех, кто всю жизнь проводит в конюшне и на псарне. Я вообще стараюсь думать о людях как можно лучше и считаю верхом альтруизма то, что девушка неделями, забывая про себя, моет своих собак жидкостью от блох. Но если бы она заботилась и о людях тоже, она хотя бы пользовалась одеколоном, перед тем как появиться в гостиной.

Так что в конце концов мне пришлось крепко задуматься о том, как заставить Генри переехать в Нью-Йорк. И когда я таки задумалась, то поняла: истинная причина того, что Генри так стремится жить поближе к Филадельфии, в том, что здесь он фигура достаточно заметная, а в Нью-Йорке – такой же, как все. Потому что заметные фигуры в Нью-Йорке – это, например, мистер Отто Кан[12], который так много делает для искусства, или же реформаторы, которые против искусства борются. Вообще-то, мистеру Кану, чтобы привлечь к себе внимание, достаточно устроить постановку какой-нибудь оперы, а реформатору, чтобы привлечь внимание к себе, нужно добиваться ее запрета. У Генри никогда не хватит ума не только устроить что-нибудь, но и запретить. В Нью-Йорке таких людей полным-полно, и конкуренция очень жесткая.

Единственное, что Генри умеет, так это рассуждать насчет падения нравов. Похоже, он даже не может вызвать ни в ком чувство раскаяния, потому что слушают его разговоры только те, чья нравственность и так на высоте. Даже самое занятное, что Генри способен придумать, может заинтересовать разве что жителей Филадельфии, а в Нью-Йорке это никого не волнует.

Да, конечно, люди из Канзас-Сити или Сент-Луиса тоже приезжают в Нью-Йорк и понимают, какие они невидные, но они всегда могут придать себе важности, щедро раздавая чаевые в ресторанах, покупая билеты в театр у спекулянтов и общаясь с примами ночных клубов. Вот Тексас Гинэн может называть по имени любой, заплативший ей пару сотен долларов. Но Генри вряд ли захотел бы быть знаменитостью в кругах, где вращается Тексас Гинэн. Он разве что мог бы сходить к ней в известное заведение, посмотреть, как там люди развлекаются, а потом бы потребовал этот клуб закрыть.

Так что мне пришлось действительно крепко задуматься о том, как же сделать Генри заметной в Нью-Йорке фигурой, и я решила, что самый простой путь – сделать его членом какой-нибудь ассоциации.

И тут я вспомнила про моего друга, одного джентльмена из Нью-Йорка, человека очень-очень заметного, члена всего, что только возможно. Я написала ему и спросила, не мог бы он прислать Генри приглашение приехать в Нью-Йорк и стать членом чего-нибудь. Этот джентльмен состоит членом Друзей культуры, Ассоциации любителей природы, Нью-Йоркской лиги борцов с чумкой и Общества Огайо. Оказывается, Общество Огайо – самое труднодоступное, потому что туда принимают только уроженцев Огайо. Но он раздобыл для Генри приглашение вступить в Общество Пенсильвании, в него вступить проще – для этого всего-навсего надо быть уроженцем Пенсильвании.

Так вот, когда к Генри посыпались все эти предложения, он очень обрадовался, подумал, что его известность докатилась и до Нью-Йорка. Он решил немедленно туда ехать и вступать во все, куда его приглашают. Конечно, ему пришлось взять с собой и меня. Когда я снова оказалась в «Ритце» – после всего, что мне пришлось претерпеть, живя семейной жизнью, – я поняла, что снова дышу полной грудью.

В первый же вечер в Нью-Йорке Генри отправился на банкет и сидел за одним столом с Эми Роттсфилд Рэнд, очень интеллектуальной дамой, которая однажды побывала в Китае и с тех пор почти ничего не слышит, Перси Гилкрист Сондерс, которая знаменита тем, что считает, будто правописание должно зависеть от произношения, и Честером Уэнтвортом Пибоди, который вечно рассказывает о своих наблюдениях за сусликами, а еще очень достоверно описывает все, что они делают. Встреча с такими знаменитыми людьми навела Генри на всякие мысли и на многое открыла глаза. Потому что, побеседовав с ними, Генри с удивлением обнаружил, что мозгов у него не меньше, чем у них. Это всегда происходит с людьми, которые из-за комплекса неполноценности боятся рот раскрыть. Ведь совершенно неважно, насколько неполноценен твой комплекс – в Нью-Йорке всегда найдешь очень известных людей, у которых мозгов ничуть не больше, чем у тебя.

Когда Генри вернулся домой после банкета, я заглянула к нему в спальню в новом розовом пеньюаре и наконец-то заставила его пообещать, что мы будем жить в Нью-Йорке, где наша жизнь будет в интеллектуальном плане гораздо более насыщенной.

А еще я записала Генри в клуб «Книга месяца»: там советуют, какую именно книгу следует прочесть в этом месяце, чтобы подчеркнуть свою индивидуальность. Организовано все просто замечательно, и пятьдесят тысяч человек каждый месяц читают одну и ту же книгу.

Потом мы сняли квартиру в новом доме на Парк-авеню, и я туда взяла только антиквариат – все самое старинное итальянское и одного из старых художников – Рембрандта. Вспомнить смешно – раньше я считала, что в интерьере должно быть много розового атласа и шелка. Но женщина, разбирающаяся в искусстве, признает только итальянский антиквариат. Так что если раньше я носила шифоновые пеньюары, отделанные страусовыми перьями, то теперь они у меня все из старинной итальянской парчи, которая прежде служила одеянием какого-нибудь средневекового папы римского, она такая чуть выцветшая и очень изысканная.

Когда мы обставляли детскую для «нашего мышонка», декоратор отыскал настоящую итальянскую колыбельку какого-то стародавнего века. Только Дороти сказала, что итальянский мастер, когда ее делал, наверное, думал: если ребенок помрет, из колыбельки получится отличный гробик А еще Дороти боится, что дитя, которое будет в ней спать, вырастет мрачным меланхоликом. Все-таки иногда Дороти рассуждает вполне здраво, потому что, как оказалось, итальянский антиквариат ужасно действует на нервы, особенно в дождливые дни. Так что Дороти практически у нас живет – чтобы спасать меня от тоски, которую на меня нагоняет вся эта итальянская старина.

Наконец настало время «нашему мышонку» появиться на свет, и мы с Дороти отправились на ланч в «Ритц». После ланча Дороти собиралась пройтись по магазинам, а потом попить чаю «запросто». Она позвала меня с собой. Я обожаю ходить по магазинам и пить чай «запросто», но все-таки я решила, что лучше мне пойти домой. И когда под вечер я взяла наконец-то на руки «нашего мышонка», я почувствовала себя вознагражденной за все лишения.

Я позвонила Дороти, пившей чай, чтобы сообщить ей, что ребенок оказался мальчиком. Ничто так не трогает людские сердца, как история про женщину, прошедшую «долиной невзгод» и вышедшую оттуда с младенцем на руках. Поэтому все, кто пил чай, изъявили желание немедленно ко мне приехать. Я сидела в кровати в своем раннеитальянском халатике, и мы устроили настоящую вечеринку в честь «нашего мышонка». Люди всё приходили и приходили, и я все время звонила и заказывала сэндвичи. Няня, к сожалению, показывала «нашего мышонка» только издали, потому что шум и табачный дым вредны для новорожденных.

В конце концов я была вознаграждена за все свои мучения, потому что Генри отписал на меня значительную сумму. Особенно сентиментальны мужья бывают в тот день, когда могут назвать супругу «мамочкой».

Ну вот, все так благополучно завершилось, и Генри, конечно же, решил, что теперь я буду сидеть дома и стану Женой и Матерью. Но едва я встала с постели, как почувствовала прилив сил и начала думать о дальнейшей карьере. Только я решила больше в кинематографе не работать, потому что «Сильнее страсти» по непонятным для меня причинам провалился и принес одни убытки. Поэтому я решила заняться литературой и дома не сидеть, а как можно больше вращаться в литературных кругах.

Глава 2

Ну вот, вскоре я узнала, что самые литературные круги Нью-Йорка собираются в отеле «Алгонкин» – туда литературные гении ходят на ланч. Известно это потому, что каждый литературный гений, съевший ланч в «Алгонкине», обязательно пишет о том, что именно туда ходят на ланч литературные гении. Так что я позвала Дороти сходить со мной на ланч именно в «Алгонкин».

Только Дороти сказала, что если мне так уж необходимо познакомиться с интеллектуалами, она все равно собирается на литературную вечеринку, которую Джордж Джин Нейтан[13] устраивает где-то в Джерси, в месте, знаменитом тем, что там подают пиво, сделанное без спирта, если только я ничего не путаю. Там должны были быть мистер Г. Л. Менкен, Теодор Драйзер, Шервуд Андерсон, Синклер Льюис, Джозеф Хергешаймер и Эрнест Бойд. Так что я сказала Дороти: «Если они все такие культурные, то зачем едут в Нью-Джерси, там же, как известно, совсем никакой культуры нет!» И Дороти, подумав, решила, что единственной причиной поездки является пиво. Но я все-таки решила поехать, потому что кое-кто из них написал довольно известные книжки.

Если кто подумает, что в Нью-Джерси устроили литературный салон, то очень ошибется – о литературе они даже не вспоминали. А если бы и вспоминали, их бы все равно слышно не было, потому что они постоянно совали монетки в электрическое пианино, а оно играло всякие разухабистые песенки. По-моему, если литераторы хотят устроить музыкальный вечер, гораздо культурнее пойти послушать хорошую оперу. Но я сама должна была догадаться, какого рода литературой интересуются литераторы, общающиеся с такой неразвитой девушкой, как Дороти.

Так что потом я все-таки повела Дороти на ланч в отель «Алгонкин», где и была вознаграждена за все. Там собираются критики, которые всем объясняют, как и что надо делать, а уж они-то вести себя умеют.

На ланч в отель «Алгонкин» мы пошли довольно рано, чтобы увидеть, как они все собираются. Самый надежный способ заполучить столик рядом с тем, кто тебя интересует, – это подружиться с метрдотелем. Метрдотель в «Алгонкине» очень знаменитый, и зовут его Джордж. Он перекрывает вход в небольшую столовую для избранных бархатным шнуром, для того чтобы люди, не разбирающиеся в гениях, не лезли туда, где им не место. Я сказала Джорджу, что мы бы хотели сесть где-нибудь поблизости от знаменитого Круглого стола литераторов, чтобы хоть послушать, о чем они говорят. И Джордж посадил нас за самый близкий к ним столик, а обслуживал нас официант, который обслуживает их. Ну вот, мы с официантом разговорились, и выяснилось, что зовут его Тони и он тоже стремится к высоким идеалам. Чем больше я узнаю людей, тем больше понимаю – сразу никогда не поймешь, кто перед тобой. Тони мне объяснил, что телом он грек-официант, а душа его впитала в себя всю культуру древних греков.

Собственно говоря, оказалось, что Тони по воспитанию джентльмен, потому что отец его был очень известным в Греции человеком, и у него был еще один сын, законный. Отец Тони воспитывал их вместе и нанял им учителя, который ознакомил их со всей греческой классикой. Только отцу Тони окончательно надоела мать Тони, поэтому он попросил своего приятеля-турка устроить так, чтобы она оказалась в числе пострадавших от зверств. Оказывается, турки больше всего любят устраивать зверства, и Тони считает – это все оттого, что у них сухой закон. У турков всегда сухой закон, и поэтому когда турку что-то начинает действовать на нервы, он не может просто пойти напиться и выбросить это из головы, а доводит себя до такого состояния, что ему просто необходимо бывает совершить акт насилия. Тони говорит, что когда он читает про новые способы убийства, которые мы, американцы, изобретаем, и про то, как мы любим всякие судебные процессы, он сразу вспоминает про турков. Поэтому-то Тони и решил, что все это из-за сухого закона.

Я сделала Тони комплимент – сказала, что у него замечательные мозги и он здорово во всем разбирается. А Дороти сказала, что тоже хочет сделать ему комплимент – за то, как быстро он подает куриное рагу. Так что ему пришлось прервать беседу и идти за рагу, потому что за ланчем Дороти практически всегда думает только о еде, а я, когда слышу что-нибудь интересное, даже не замечаю, есть еда или нет.

Ну вот, когда Тони вернулся, я попросила его рассказать про гениев за Круглым столом. Оказалось, что Тони их всех очень хорошо знает и он им очень нравится. Дело в том, что официантов обычно больше интересуют чаевые, нежели разговоры гениев, а официант, который обслуживал их до Тони, был простым греческим парнем из Сарданополиса и к культуре практически не тянулся.

Тони же совсем другой, он ловит каждое их слово и слышит даже больше, чем сами гении, – они ведь все думают, как бы поостроумнее ответить собеседнику, и времени выслушивать других у них просто нет.

Первым из гениев пришел Джоэль Крабтри, великий писатель, который каждый день пишет колонки обо всем. Естественно, обо всем том, что случается с его друзьями и знакомыми. Мистеру Крабтри очень хочется, чтобы все думали, что его друзья гениальнее чьих-нибудь еще друзей. Поэтому каждый божий день он упоминает в своей колонке всех своих друзей, и публика, которая настолько интересуется литературой, что эту колонку читает, знает, чем каждый из них занимается. А они, естественно, стараются заниматься чем-нибудь, о чем интересно читать, – то играют в буриме, то ставят шарады на вечеринках, то устраивают в Центральном парке игру в крокет, а там толпу можно собрать по любому поводу.

Потом появился знаменитый театральный критик Гарри Эплбай. Он занимается тем, что отыскивает повсюду девушек, похожих на известную актрису Элеонору Дузе. А это на самом деле нелегко, потому что отыскиваются, естественно, в основном молоденькие девушки, а такие молоденькие девушки, естественно, не владеют техникой так, как великая Дузе. Но если девушка во всех остальных смыслах достаточно хороша, на этот факт мистер Эплбай внимания не обращает. Потому что больше всего на свете этот театральный критик любит прелестных актрис или даже актеров. А если и пьеса прелестная, то он считает, что наконец-то получился великий спектакль. Тони обожает слушать мистера Эплбая и своему кузену в Афины пишет, что он напоминает ему Софокла. Дело в том, что он должен ссылаться на имена, которые его кузен знает, потому что, как Тони говорит, кузен у него довольно невежественный и не знает, что мистер Эплбай в «Алгонкине» считается гением – как и мистер Эплбай не знает, что в Афинах гением считается Софокл.

Следующим пришел Питер Худ, писатель, который все время влюбляется в разных девушек. А когда гений влюбляется в женщину-гения, то, как говорит Тони, начинается «дым коромыслом», потому что не может же он, как простой официант, завести себе роман по-тихому. Нет, он должен во всем сознаться жене, потом они это трактуют с точки зрения психоанализа, потом обсуждают с другими гениями, но ни к какому выводу никогда прийти не могут.

Ну вот, наконец все гении собрались, и разговор, который они вели, был просто восхитителен. Сначала один гений сказал другому: «Что это ты такое потрясающе смешное сказал в прошлый вторник?» Тот рассказал, и все смеялись. Тогда настала уже его очередь спросить: «А ты что в пятницу такое исключительно умное сказал?» Тогда и у первого гения появилась возможность выступить. Ну вот, все так друг другу подыгрывали, и каждый имел шанс поговорить о себе.

Но потом пришел мистер Эрнест Бойд и сел к ним за стол. Я-то была уверена, что этому никто не обрадуется – на вечеринке мистера Нэйтана в Нью-Джерси он исполнил ужасно неприличную песню. Ну разве может такой человек поддержать беседу в «Алгонкине»? Но смеялся он громче всех. Собственно говоря, он смеялся, даже когда никто другой не смеялся, и они в конце концов стали бросать на него мрачные взгляды.

И тут все они начали вспоминать про свою знаменитую поездку в Европу. Они там потрясающе проводили время, потому что, где бы они ни оказывались, они сидели в отеле, играли в литературные игры и делились воспоминаниями об «Алгонкине». А я думала о том, как это замечательно – иметь столько внутренних ресурсов, чтобы не надо было даже ниоткуда снаружи подпитываться.

Потом мистер Бойд спросил: «А кого из собратьев по литературному цеху вы встретили за границей?» Нет, мистер Бойд не знает даже элементарных правил этикета – он задает вопросы, на которые никому не хочется отвечать.

Но оказалось, что у одного из них было письмо литератору, которого зовут Джеймс Джойс, но он им не воспользовался, потому что, как он сказал, Джеймс Джойс все равно не знает, кто он такой, да и зачем встречаться с человеком, которому ничего не известно об «Алгонкине», разве что то, что «алгонкинами» называют племя совершенно нецивилизованных индейцев. Но мистер Бойд не отставал. Он спросил: «Как же вы не воспользовались такой уникальной возможностью? Он бы мог рассказать вам что-нибудь!»

А они все ответили мистеру Бойду, что каждый раз, встречаясь с новым человеком, они должны объяснять ему все про свой призрачный мир и тогда только их шутки становятся понятны и смешны, а это все – напрасная трата времени. Я вот действительно не понимаю, почему гении из «Алгонкина» должны лезть из кожи и узнавать что-нибудь про старушку Европу, уж лучше пусть она сама про них узнаёт. Так вот, они вернулись назад, потому что нет на свете места лучше «Алгонкина». Я думаю, это факт весьма примечательный, ведь даже в старинной притче говорится о пророке, которого дома никто не почитал. А с ними все как раз наоборот.

Ну вот, Дороти доела наконец свое куриное рагу и заявила, что интеллектуальных разговоров наслушалась достаточно и пойдет теперь искать своего приятеля, который, когда у него зубы болят, говорит только о себе.

Я даже рада была, что она ушла. Потому что затем я попала в неловкое положение, но потом оказалось, что это увлекательнейшее событие моей жизни. Дело в том, что мистер Бойд посмотрел в мою сторону, поэтому я, естественно, улыбнулась ему. А он обратился ко всему Круглому столу и заявил: «Джентльмены, вы вечно выискиваете то Дузе, то Сафо, то Клеопатру, и я считаю, теперь наступил мой черед. Потому что я увидел молодую даму, являющую собой всех троих одновременно. Вы позволите мне пригласить миссис Генри Споффард к нам за стол?» Они, вообще-то, почти не обращают внимания на то, что говорит мистер Бойд, но тут все-таки сказали: пожалуйста, они не возражают. Он проводил меня к ним за стол, представил меня, почти все мне кивнули, а кто-то даже что-то сказал. И они любезно позволили мне сидеть рядом с ними до конца ланча.

Мистер Худ заметил, с каким благоговением я ловлю каждое их слово, и в конце концов сказал мне, что понял: во мне есть нечто незаметное с первого взгляда, и он пригласил меня приходить на ланч каждый день. Я нисколько не удивлюсь, если окажусь следующей, кто вместе с мистером Худом займется психоанализом. Когда я рассказала об этом Дороти, она сказала, что это ему пойдет только на пользу, потому что уж я-то знаю, что делать в таких случаях, и он наконец-то получит хоть что-то дельное. Так что я, возможно, войду в крут знаменитых Муз.

Ну вот, а затем мне пришлось вступить в Лигу Люси Стоун[14], для того чтобы бороться за право сохранить после брака девичью фамилию. Потому что имя женщины священно, а принимая фамилию мужа, она теряет собственную индивидуальность. Когда женщина истово борется за сохранение девичьей фамилии, она доказывает окружающим свою значимость. Лучше всего настаивать на своей девичьей фамилии, когда оказываешься в отеле вместе с собственным мужем. Потому что если портье узнает, что дама с джентльменом носят разные фамилии и проживают в одном номере, начинаются выяснения, и женщина чувствует свое превосходство над всеми, кто в этот момент находится в вестибюле отеля.

Но Дороти посоветовала мне быть поосторожнее. Она говорит, обычно портье не обращают внимания на дам из лиги, поскольку чаще всего они принадлежат к тому типу дам, которых в отели водят только собственные мужья. А вот если мы с Генри заявимся в отель и попросим комнату на мою девичью фамилию, портье на меня посмотрит и отправит Генри в участок за нарушение закона Манна[15].

Но от Дороти я не желаю слушать никаких советов насчет литературы. Поэтому в лигу я вступила. И теперь могу писать свою книгу, не боясь того, что моя индивидуальность будет задавлена фамилией мужа.

Глава 3

Ну вот, когда я наконец занялась литературой, то решила, что не хочу уподобляться писательницам, которые не стремятся улучшить мир, а, наоборот, хотят его разрушить. Я же всегда буду стараться преподать читателям урок, и тогда мир, возможно, станет лучше. Самый важный урок можно извлечь из жизни моей подруги Дороти. Так что об этом я и решила написать. Только жизнь Дороти будет не примером для подражания, а, наоборот, предостережением.

Собственно говоря, начать надо с того, что росла Дороти в убогой среде. Убогая среда отлично смотрится в кино – Мэри Пикфорд, например, вытаскивают чуть ли не с помойки, но с нее будто с гуся вода, и в конце концов она все равно выходит замуж за какого-нибудь красавчика-миллионера. Дороти хоть и сменила убогую среду на отель «Ритц», но даже проживание в «Ритце» не заставило ее отказаться от своих идеалов, потому что она только и делает, что безумно влюбляется в джентльменов, которые как без денег родились, так с тех пор их и не заработали.

Когда я сказала Генри, что хочу описать жизнь Дороти, мы с ним даже поругались. Генри, оказывается, считает, что мир будет только лучше, если ему не рассказывать о жизни такой девушки, как Дороти. Вообще-то, Генри, как все великие реформаторы, придерживается широких взглядов, которые необходимы для того, чтобы видеть все происходящее с разных сторон. Он ничего не имеет против того, чтобы девушка прошла через испытания, главное – чтобы она в конце раскаялась. Генри говорит, что когда такие девушки не расплачиваются за свои ошибки, люди нравственные не могут получить удовлетворения, поскольку не наблюдают их страданий. Это же настоящая угроза христианским устоям.

В конце концов я уговорила Генри позволить мне написать эту книгу и пообещала, что он ее прочтет, а без его санкции она свет не увидит. Потому что свет она может увидеть только в том случае, если девушки, перед тем как ее прочесть, смогут быть уверены, что вынесут из чтения нечто для себя полезное.

Первое, что Дороти о себе помнит, – это что, когда она была маленькой, ее отец работал в Тихоокеанской компании ярмарок и уличных празднеств на побережье Тихого океана. Оказывается, всякий раз, когда «Рыцари пифии», или литовская община, хотят устроить в каком-нибудь городке благотворительный карнавал, они обращаются в компании, которые как раз только тем и занимаются, что ездят из города в город и устраивают карнавалы. Эти компании не только устанавливают карусели, организуют цирковые выступления и торгуют куклами, нет, на мой взгляд, их основное занятие – обманывать публику. Дороти рассказывает, что после праздника «Рыцари пифии», или литовская община, оказывались на грани разорения и долгие годы уже не могли себе ничего такого позволить.

Оказывается, в каждой карнавальной компании имеется человек, который устраивает специальное представление на потребу публике, например, надев розовое трико, прыгает со здания почты в бак с водой. В их карнавальной компании этим занимался не кто иной, как отец Дороти, мистер Шоу. Мне пришлось спросить Дороти, не страдал ли ее отец от того, что ему приходится этим заниматься? Оказалось, что однажды у него случилась накладка: он хронически пребывал в состоянии алкогольного опьянения и как-то раз, перепутав час выступления, прыгнул с крыши почты в бак до того, как в него налили воду. Дороти говорит, особого вреда ему это не принесло, поскольку в нем самом оказалось предостаточное количество жидкости.

Пока отец Дороти прыгал с крыш, ее мать жила в премиленькой квартире в Сан-Франциско. Она была настолько не приучена к семейной жизни, что никакого мужа рядом с собой выносить не могла, но время от времени в ней просыпались материнские чувства, и тогда она посылала за Дороти. И отец, препоручив Дороти заботам проводника, отправлял ее поездом в Сан-Франциско.

На вокзале Дороти встречала мама в сопровождении какого-нибудь своего богатого друга, который не отходил от нее ни на шаг. Они восторгались Дороти, покупали ей наряды, водили на бега и в рестораны и пили за ее здоровье шампанское. Но в один прекрасный момент, обычно посреди какого-нибудь праздника, мама и ее друг внезапно теряли материнский инстинкт и с каким-нибудь посыльным отправляли Дороти в квартиру. Потом мама Дороти начинала забывать приходить домой, и Дороти целыми днями сидела дома в компании повара-китайца, который только и делал, что заполнял билетики какой-то китайской лотереи. Так что Дороти очень радовалась, когда мама наконец приходила домой и отправляла ее обратно в Карнавальную компанию.

Когда Дороти было двенадцать лет, отец получил телеграмму, в которой сообщалось, что мама Дороти внезапно скончалась на ипподроме Тиа-Ванна – там рухнула переполненная трибуна. Дороти говорит, что ее отец один-единственный раз выиграл пари – он поспорил, что среди погибших был и один известный миллионер из Сан-Франциско. Оказалось, что да, так оно и было. Вот и все про маму Дороти. По-моему, мама Дороти не была примером для подражания, поскольку позволяла прислуге играть в лотерее.

К тому времени, когда Дороти исполнилось четырнадцать, она уже участвовала в праздниках, работала так называемой «подставкой». Дело в том, что там устраивались состязания в бросании колец или ножей, и тот, кто выигрывал, получал этот нож. Так вот, Дороти делала вид, что она – девочка из толпы, и этот нож выигрывала, а потом незаметно отдавала хозяину аттракциона. Потому что ножи, оказывается, покупали оптом по два доллара за штуку, а зачем тратить два доллара зря? Но я сказала Дороти, что это, по-моему, обман публики, а Дороти ответила, что не такой уж и обман, потому что лезвия у ножей все равно были алюминиевые и резать ими так и так было нельзя.

А когда Дороти было почти пятнадцать, ее отец попал в беду. Дело в том, что мистер Шоу снова женился. Это очень интересная история, и произошла она из-за аттракциона, который назывался «Петля любви».

«Петля любви» представляла собой трассу в форме мертвой петли, по которой несся маленький автомобиль. Сделав мертвую петлю, автомобильчик взмывал в воздух и приземлялся на помосте, стоявшем поодаль. Но больше всего публику интересовала блондинка в комбинезоне, сидевшая в этом автомобиле. Девушка должна была сделать мертвую петлю, чтобы встретить свою Любовь. Любовью как раз и был мистер Шоу, который стоял в своем розовом трико на помосте, встречал блондинку и под оглушительные аплодисменты помогал ей спуститься с помоста. Дороти говорит, она так и не решила, чему так оглушительно аплодировали – то ли тому, что девушка делала мертвую петлю, то ли тому, что отец, несмотря на свое состояние, умудрялся спуститься с лестницы, не споткнувшись.

В качестве блондинки Карнавальная компания обычно использовала какую-нибудь местную официантку, мечтавшую о карьере актрисы, на которую надевали светлый парик. Но у них были трудности с официантками – после нескольких «Прыжков любви» у них начинали ломаться позвоночники. Поэтому менеджеру все время приходилось сводить знакомство со все новыми официантками.

Ну вот как-то раз в городке под названием Модесто менеджер нашел официантку, которая не сказала ему про то, кто ее мать. А ее мать была хозяйкой местной гостиницы. Оказывается, девушка испугалась, что менеджер, узнав, что у нее такая строгая родительница, не разрешающая ей идти в циркачки, не возьмет ее в номер. И эта официантка, которую звали Хейзел, тайком от матери сбежала с Карнавальной компанией. Хуже того, Карнавальная компания съехала из гостиницы, забыв попросить у портье счет.

В следующем городке их настигла хозяйка гостиницы. Дороти говорит, что появилась она с налитыми кровью глазами. Судьбе захотелось, чтобы на Главной улице она оказалась как раз в тот момент, когда отец Дороти прыгал в своем розовом трико с крыши масонского храма. И хотя хозяйка гостиницы, когда мистер Шоу у нее останавливался, не обращала на него никакого внимания, увидев его прыгающим вниз, влюбилась до безумия.

В конце концов менеджеру пришлось вступить в переговоры с матерью Хейзел. Но вскоре стало ясно, что утихомирит ее только одно – брак с мистером Шоу. Ничего не поделаешь – отцу Дороти пришлось на это пойти, иначе Карнавальную компанию отдали бы под суд за похищение официантки и неуплату по счету. Их поженил лютеранский священник, а потом у них было новомодное бракосочетание в клетке со львом, и Дороти обрела мачеху.

Первым делом мачеха Дороти отправила Хейзел обратно в Модесто – присматривать за гостиницей, потому что считала, что работа в Карнавальной компании будет слишком тяжким испытанием для нравственности Хейзел. Правда, по словам Дороти, нравственность Хейзел прошла огонь, воду и медные трубы в Модесто, и Карнавальной компании добавить было бы уже нечего.

Сама мачеха Дороти осталась с Карнавальной компанией. Она оказалась настоящей мегерой – она больше не разрешала мистеру Шоу прыгать с крыш, и он начал терять индивидуальность. В конце концов дошло до того, что мистер Шоу мог развлекать публику одним-единственным способом: в каждом городе, куда они приезжали, он сочетался браком – то на воздушном шаре, то в клетке с тиграми – с миссис Шоу. Так что, говорит Дороти, если кто скажет про ее отца, что он не из тех, кто женится, она ответит, что ее отец – рекордсмен Тихоокеанского побережья по количеству официальных бракосочетаний.

Но дела шли все хуже и хуже. Потому что миссис Шоу хоть и выходила замуж постоянно, вести себя, как подобает молодой жене, она так и не научилась. Она вечно критиковала своего жениха, даже перед алтарем, и поэтому публика на церемониях никак не могла понять, что он в ней нашел. Дороти говорит, ну кому охота платить четверть доллара за то, чтобы полюбоваться, как женятся на такой злобной бабе, которой и лет к тому же под пятьдесят.

Я лично не могу винить миссис Шоу в том, что она в конце концов разочаровалась в своем избраннике, потому что отца Дороти идеальным мужем назвать было никак нельзя. Он, похоже, считал, что пьянство – это вид общественного протеста, а было это еще задолго до сухого закона. В конце концов миссис Шоу по горло пресытилась Карнавальной компанией, ей захотелось обратно в свою гостиницу, особенно когда она узнала, что о гостинице пошла недобрая слава. Оказывается, ни один мало-мальски симпатичный коммивояжер даже не думал оплачивать счета. А когда мачеха Дороти узнала, что Хейзел перенесла завтрак с шести тридцати на восемь, она решила, что ее дочь зашла слишком далеко. Так что она заставила мистера Шоу отказаться от карьеры и отвезла его в Модесто, в «Мэншен-Хаус».

Мачеха предлагала и Дороти забрать с собой, но Дороти все обдумала и решила не ехать. Дороти говорит, она могла бы выдержать Хейзел, ее мамашу или Модесто по отдельности, но все три испытания вместе – это выше человеческих сил.

И Дороти, естественно, пришлось самой зарабатывать на хлеб. Карнавальная компания собрала деньги и купила ей никелированную вафельницу, а менеджер сказал Дороти, что, пока она за нее не выплатит, ее даже освободят от платы за аренду помещения, где эту вафельницу установят.

Договорились, что Дороти будет жить под присмотром мистера и миссис Аль Ле Вино, владельцев «Храма искусств», представлявшего собой палатку, где мистер Ле Вино пел песни, а его жена в белом трико под них танцевала. У мистера и миссис Ле Вино была идеальная семейная жизнь, потому что им не нужно было останавливаться в гостинице – дом себе они обустроили в той же палатке, потому что были очень домовитыми. Дороти говорит, что иногда на банкете в «Колони» какое-нибудь особенно изысканное блюдо заставляет ее забыть о жарком миссис Ле Вино. С Ле Вино одно было плохо – они прожили вместе семнадцать лет, но сюсюкали друг с другом не переставая, и рано или поздно Дороти это должно было достать.

Ну вот, когда Дороти пристроили, они с отцом попрощались и его увезли на вечные мучения в Модесто, где он и пребывает до сих пор – живет с миссис Шоу в «Мэншен-Хаус» и топит свое горе в вине, насколько это ему позволяет сухой закон. Единственное его утешение – это муж Хейзел. Хейзел отлично устроилась и вышла замуж. Дороти говорит, что ей не повезло только в одном – она опередила свое время. Потому что нынче все девицы так себя ведут, а Хейзел оказалась только первой ласточкой, неопытной и несмышленой. Замуж она вышла за «лучшего парня» во всем Модесто, редактора местной газеты. Фермеры расплачиваются с мужем Хейзел виноградом и сушеным хмелем. Мистер Шоу с мужем Хейзел устроили в редакции настоящую лабораторию, где проводят интереснейшие опыты. В прошлом месяце Дороти послала отцу на день рождения лучший дистиллятор, какой только смогла найти.

Вафельницу наконец доставили. К ней была приложена брошюра, в которой говорилось, что «пользоваться вафельницей под силу даже ребенку». Это и навело Дороти на мысль препоручить агрегат одному местному мальчишке, чему тот был несказанно рад. В результате то вафельницу приходилось чинить, то всю прибыль съедал мальчишка.

В конце концов в городе Сан-Диего с Карнавальной компанией приключилась беда. Виной всему был один их сотрудник по прозвищу Док. Док торговал «Волшебным пятновыводителем» – покупал в ближайшей лавке хозяйственное мыло по пять центов за кусок, разрезал на части, каждую заворачивал в блестящую фольгу и продавал уже по двадцать пять центов.

Но похоже, этот Док вечно все делал не так и в каждом городе оставлял вереницу обманутых мужей. Это-то его и сгубило: в Сан-Диего он не только продал жене бакалейщика «Волшебного пятновыводителя» (сделанного из мыла, купленного на десять центов у ее же мужа) на четыре доллара, но вдобавок воспользовался ее доверчивостью, а еще стащил из спальни часы бакалейщика. Часы стоили семьдесят пять долларов, поэтому бакалейщик рассердился и донес на Дока властям.

Помощник шерифа Сан-Диего взял след и настиг Карнавальную компанию в городке под названием Санта-Барбара. Оказывается, этот помощник шерифа был личностью известной: он не только был родом из старинной и обеспеченной семьи, но еще очень следил за нравственностью девиц, стоящих на пороге совершеннолетия. К тому же он был членом совета директоров исправительного дома для малолеток, а делом жены бакалейщика занялся лично потому, что она как раз была выпускницей этого заведения и ее низкий моральный уровень давно не давал ему покоя.

Так вот, помощник шерифа приехал на ярмарку в Санта-Барбару рано утром, когда публика еще не собралась, и увидел Дороти, сидевшую у палатки Ле Вино и наблюдавшую за тем, как миссис Ле Вино вышивает ночной чепчик. Он подошел к миссис Ле Вино и спросил про Дока, но взгляд его то и дело устремлялся к Дороти. И практически с этой минуты стало ясно, что его служебный долг – передать Дока в руки правосудия, но душа его тянется к Дороти. На Дока он вообще закрывал глаза, и Док до того обнаглел, что не пропускал ни одной юбки, а «Пятновыводителем» торговал направо и налево. Помощник шерифа же был занят только одним – как бы зажать Дороти где-нибудь в уголке и начать ей рассказывать про то, что в ее возрасте надо выбирать людей нравственных, вроде него, которые помогут ей из юной девушки стать взрослой женщиной.

Просто удивительно, как Дороти дожила в Карнавальной компании до шестнадцати лет, толком и не узнав жизни. Вот когда мне было всего тринадцать, я пела в церковном хоре, и почти каждый из мальчиков со мной об этом заговаривал, а некоторые шли еще дальше. Но «Карнавальной компании» до церковного хора было далеко. Потому что для «Карнавальной компании» нет ничего святого, они вечно при Дороти отпускали шуточки насчет любви, и Дороти так со смехом все и воспринимала. В церковном же хоре любовь – дело святое, о ней говорят только шепотом, и поэтому она окружена ореолом тайны. А таинственное всегда притягивает. Поэтому в нашем церковном хоре любви было гораздо больше, чем в Карнавальной компании, для которой ничего святого нет. Так что у Дороти было совершенно неправильное отношение к этому предмету, а ведь в эти годы она как раз должна была мучиться проблемами девичества, размышлять о жизни и ждать чего-то необыкновенного.

Глава 4

По-моему, если девушка в шестнадцать лет нисколько не задумывается о том, какое будущее ждет ее с Карнавальной компанией, она делает первый шаг к пропасти.

Оказывается, к тому времени Дороти уже стала закадычной подругой укротителя змей по прозвищу Кучерявый. И когда ей пришлось выбирать между ухаживаниями помощника шерифа и дружбой с человеком, все состояние которого заключалось в коробке с ядовитыми змеями, Дороти без малейших колебаний сделала неверный выбор. В конце концов помощник шерифа начал беспокоиться за Дороти, поэтому пошел к Кучерявому и сказал ему, что просто неприлично всюду появляться с юной девицей, вступающей в пору расцвета, поскольку это наводит окружающих на нехорошие мысли.

Кучерявый густо покраснел, но сказал помощнику шерифа, что они с Дороти вместе «просто хихикают» и ни о чем нехорошем даже не помышляют. А еще Кучерявый поблагодарил помощника шерифа за совет и сказал, что в будущем будет относиться ко всему серьезнее. Поэтому при следующей встрече с Дороти Кучерявый долго-долго на нее смотрел, а потом сказал: «Да, старушка, ты, похоже, уже выросла!»

В Карнавальной компании Кучерявый занимался еще и тем, что расклеивал по всем улицам афиши, извещавшие о ярмарке. Дело было весной, погода стояла чудесная. Кучерявый позвал Дороти пойти с ним. Они дошли до квартала особняков, и тут Кучерявый выкинул все афиши в урну и предложил прогуляться по лесу.

Они сели на трамвай и доехали до конечной остановки, где и начинался лес. Солнце ярко светило, в небе порхали прелестные птички, на лугу цвели фиалки – в такой атмосфере любой начинает думать о любви. Любой, но не Дороти. Собственно говоря, она совсем не такая, как я, потому что я почти в любой обстановке, если нахожусь наедине с джентльменом, понимаю, что случиться может всякое.

Ну вот, Кучерявый начал вроде как просто так расспрашивать Дороти о том, что она думает о доме мистера и миссис Аль Ле Вино. Сам Кучерявый считал его идеальным, хоть и находился он в палатке. Но Дороти сказала Кучерявому, что он так думает только потому, что с ними не живет. А что касается ее, то она, кажется, исчерпала запасы терпения, и если Аль Ле Вино так и будет называть Перл Ле Вино «моей пампушечкой» по двадцать раз на дню, она не выдержит и пристукнет его булыжником.

А потом Кучерявый пытался объяснить Дороти, что хоть раз в жизни все люди испытывают такие чувства, и единственная разница между Ле Вино и остальными в том, что Ле Вино эти чувства сохранили. На что Дороти сказала Кучерявому, что если он когда-нибудь начнет замечать такое за ней, пусть натравит на нее одну из своих змей.

Тогда Кучерявый ненадолго замолчал. А потом сказал Дороти, что она, наверное, еще слишком юна для разговоров на эти темы, и предложил вернуться обратно на ярмарку.

Всю дорогу до ярмарки Кучерявый был очень грустный и не произнес ни слова. И тут Дороти стала размышлять. И задалась вопросом: неужели она, если в кого-нибудь влюбится, станет такой же мерзкой, как Перл Ле Вино?

Но была весна, фиалки источали свой аромат, и, как рассказывает Дороти, в конце концов ей стало интересно, каково это, когда парень тебя прижимает к себе и целует прямо в губы. А это доказывает, что Дороти даже о любви думает очень неизысканно.

Ну вот, Дороти все думала, пока не пришла к выводу, что достаточно всякого понаслушалась про эту самую любовь и пора уже проверить, каково это на самом деле, не слишком ли ее разрекламировали. Полагаю, вы не станете обвинять Дороти в скептицизме – ведь она всю жизнь провела среди людей, которые рекламировали себя как пожирателей змей и великих фокусников, а на самом деле занимались надувательством.

И когда Дороти решила все-таки сделать это, единственным, кто пришел ей на ум, был помощник шерифа, потому что Кучерявого она даже не могла представить своим возлюбленным. Они вернулись на ярмарку, и помощник шерифа был там – сидел, как всегда, у палатки Ле Вино, делал вид, что помогает Перл лущить горох, а на самом деле поджидал Дороти. А Дороти, поскольку решила узнать все про «это», о Кучерявом и думать забыла, а с помощником шерифа, наоборот, была очень ласкова впервые с тех пор, как он стал ездить за «Карнавальной компанией». В конце концов она пообещала вечером сходить с ним в кино.

Наступил вечер, Дороти бросила свою вафельницу и отправилась в кино с помощником шерифа. И – какое совпадение – фильм был тоже про любовь, а электрическое пианино все время играло «Ну целуй меня, целуй!», и Дороти в конце концов разрешила помощнику шерифа взять себя за руку. Дороти говорит, что доллара бы не пожалела за то, чтобы узнать, что он в этом нашел, потому что ей лично это было ничуть не приятнее, чем держать в руке сырую вафлю. Поэтому Дороти все время себе говорила: «Нет, на самом деле должно быть гораздо лучше. Или Ле Вино оба совсем ненормальные!»

Когда они вернулись на ярмарку, там никого не было – кругом тишина и темнота, только луна светит. Они остановились около палатки Ле Вино, и Дороти позволила помощнику шерифа пропеть песнь о том, как прекрасна пора девичества, особенно когда девушка уже приближается к порогу зрелости. Когда он наконец выговорился, Дороти, стиснув зубы, позволила помощнику шерифа себя поцеловать. После этой процедуры, говорит Дороти, она чувствовала себя маленьким мальчиком, узнавшим, что Санта-Клаус на самом деле не Санта-Клаус, а директор воскресной школы.

Но оказалось, что все это время за палаткой прятался Кучерявый – он хотел убедиться, что Дороти доберется до дому в целости и сохранности, а когда она позволила помощнику шерифа себя поцеловать, он вышел и довольно грубо велел Дороти идти домой спать. А потом Кучерявый имел долгий разговор с помощником шерифа.

На следующее утро помощник шерифа явился к миссис Ле Вино и сказал, что вызвал телеграммой свою мать – они с матерью заберут Дороти к себе домой в Сан-Диего и определят в школу, а когда она получит образование, они решат, что делать дальше, потому что его цель – сочетаться с Дороти браком.

Услышав это, Дороти поняла, что все это – дело рук Кучерявого. Она отправилась его искать и нашла – он сидел со своими змеями. Дороти говорит, что она принялась его распекать за то, что он заставил мать помощника шерифа тащиться в такую даль на поезде из-за полной ерунды, и если это шутка, то дурацкая, потому что Дороти совершенно не собирается никуда уезжать с помощником шерифа.

Тут настал черед Кучерявого беседовать с Дороти. Он ей сказал, что, может, она этого и не заметила, но все ее друзья из Карнавальной компании очень о ней беспокоятся. Потому что она стала для всех серьезной проблемой. А сам Кучерявый решительно не знает, что и думать. Ну как может девушка утром вести невинные беседы о жизни, а вечером того же дня позволять помощнику шерифа делать с ней в темноте такое! Нет, не понимает Кучерявый женщин! Дороти пыталась придумать какое-нибудь объяснение, но не смогла.

А еще Кучерявый сказал, что Дороти надо задуматься о нравственности и Карнавальная компания – не лучшее место для подобных размышлений. Потому что в Карнавальной компании честных людей нет. Даже Дороти стала воровать клей для афиш и печь из него вафли, а это может пагубно сказаться на ее личности.

Потом Кучерявый заявил, что он весьма невысокого мнения об умственных способностях помощника шерифа, но он человек известный и состоятельный и девушка с его матерью может чувствовать себя в безопасности. Еще Кучерявый сказал, что Дороти должна ценить заботу о ней, пусть поедет поживет с ними пару лет, научится быть честной и правдивой, а если не в силах будет больше их выносить, то она же может в любой момент сбежать.

Дороти принялась умолять Кучерявого, чтобы он позволил ей остаться в «Карнавальной компании», и пообещала, что исправится и даже будет добавлять в тесто для вафель яйца.

Но тут оказалось, что Кучерявый сам собирается покинуть Карнавальную компанию. Оказалось, что он осознал – фокусы со змеями ничему не научат, а еще он сказал, что если бы понял это раньше, он бы занялся чем-нибудь другим и, возможно, тогда ему было бы что предложить девушке. Но он послал три доллара в Канзас-Сити, откуда ему обещали прислать тысячу точильных камней, и когда их пришлют, он отправится в путь, будет искать свою дорогу в жизни и станет настоящим мужчиной.

Когда Дороти узнала, что Кучерявый уезжает, она поняла, что для нее кочевая ярмарочная жизнь закончена и она больше не может жить с супругами Ле Вино. Все складывалось одно к одному, и в конце концов Дороти пообещала Кучерявому, что дождется матери помощника шерифа и посмотрит на нее, а если окажется, что они могут притерпеться друг к другу, она попробует начать новую жизнь.

Странно было, что помощник шерифа все время подкарауливал Дороти и пытался вести с ней беседы. Дороти говорит, она никогда не слышала такой смеси проповедей и стихов от мужчины, на уме у которого было одно – как бы девушку за что-нибудь ухватить. Она никак не могла решить, рассказывать об этом Кучерявому или нет, – ей было стыдно, что она создает людям столько проблем, и поэтому терпела молча.

На вокзале мать помощника шерифа встречали сам помощник шерифа, Дороти, Кучерявый и супруги Ле Вино. Она оказалась хрупкой дамой, с виду совершенно безобидной. Помощник шерифа кинулся к ней, заключил в объятья и долго целовал. Дороти говорит, он так на разные лады повторял «Мамочка!», что напоминал ирландского тенора, исполняющего партию неблагодарного сына.

Вся Карнавальная компания была в восторге – ничто не трогает сердца людей так, как сыновние чувства. Аль Ле Вино ходил от одного шатра к другому и рассказывал всем, что «мама помощника шерифа просто лапочка». В тот же день помощник шерифа пошел и наконец арестовал Дока, и назавтра уже можно было уезжать в Сан-Диего.

Все в Карнавальной компании немного грустили, ведь Дороти провела с ними столько лет. Они устроили ей прощальную вечеринку в Главном шатре, Перл Ле Вино испекла пирог и приготовила лимонад, а на прощание Дороти подарили огромную Библию, чтобы показать матери помощника шерифа, какие хорошие люди работают в Карнавальной компании.

Они плакали, целовали Дороти и с большим чувством говорили о «матерях». Дороти дали хороший совет: всегда поступать так, как советует мать. Дороти, правда, заметила, что помощник шерифа говорит не умолкая, а мать его не произносит ни слова. Но все кругом были так довольны, что Дороти не хотела портить им праздник, так что о своих наблюдениях она никому не говорила. И вот уже пора было собираться на поезд в Сан-Диего, но тут Дороти поняла, что не может не попрощаться с Кучерявым. Кучерявый попросил Дороти незаметно выйти вместе с ним и поговорить напоследок.

Кучерявый с Дороти направились к яме со змеями, и, когда они туда пришли, он подарил Дороти на прощание корзинку из броненосца. Ее делают из панциря зверька, который водится в Техасе, она обита китайским шелком, а от носа к хвосту вместо ручки протянута ленточка. О такой корзинке Дороти мечтала. Но я считаю, что это очень жестоко – убивать несчастных броненосцев и делать из них корзинки. Я вообще считаю, что животных убивать нельзя, а если и убивать, то только тех, из которых получается что-нибудь действительно полезное, например норковое манто.

Дороти поблагодарила Кучерявого за корзинку и сказала, что хочет, чтобы он забрал вафельницу – он ее может продать и купить себе прощальный подарок от Дороти, например складной столик, который ему пригодится для торговли точильными камнями.

Но Кучерявый сказал, разве настоящий мужчина может принять подарок от девушки? А еще он сказал, что камнями он будет торговать, разложив их прямо на тротуаре, а потом разбогатеет и выйдет в люди.

Вдруг они услышали, как все громко кричат «Дороти!», потому что было пора на поезд. Они побежали, и на вокзале была ужасная суета, их усаживали в вагон, грузили вещи Дороти и корзинку из броненосца. Дороти только помнит, как Кучерявый стоял на подножке и кричал: «Прощай, подруга! Может, и не свидимся больше. Но ты помни, в душу ты мне запала!» А потом ему пришлось спрыгнуть, потому что поезд тронулся.

У Кучерявого было такое странное выражение лица, и Дороти, войдя в вагон, села рядом с матерью помощника шерифа, глубоко задумалась и тут вдруг поняла, что Кучерявый в нее влюбился. Но от мысли о том, что тот, которого она считала настоящим мужчиной, вдруг превратился в типа вроде Аль Ле Вино, ее затошнило.

Глава 5

У Дороти появилась возможность забыть о прошлом и поселиться в маленьком городке, где жизнь непорочна, а мысли у людей чисты и светлы. Когда они приехали в Сан-Диего, помощник шерифа сопроводил Дока в тюрьму, а его мать повела Дороти домой. Оказалось, что живут они в очень красивом большом деревянном особняке весьма впечатляющего вида – с шестью зубчатыми куполами на крыше, возведенными предками помощника шерифа. У Дороти была комната с эркером и клетчатыми занавесками с оборочками, обои были в розочку, а еще – старинная этажерка, а над кроватью орехового дерева портрет молящегося Джорджа Вашингтона. Но когда мать помощника шерифа оставила Дороти одну, бедняжке показалось, что атмосфера здесь ужасно гнетущая, и ей захотелось, чтобы кто-нибудь прислал ей посылочку с напильником и веревочной лестницей.

Тут в дверь постучала служанка, которую звали Эмма, и спросила Дороти, не надо ли помочь ей распаковать чемодан. Дороти пригласила ее в комнату, и пока они разбирали вещи, Дороти ее обо всем расспрашивала.

Оказалось, что Эмма – выпускница исправдома для малолеток. Помощник шерифа больше всего любил дать падшему созданию шанс исправиться и постоянно поддерживал контакт со своими подопечными. Эмма сказала, что когда-нибудь ей окончательно надоест то, что он поддерживает с ней контакт, и помрачнела. Так что Эмма не очень подбодрила Дороти, и Дороти снова стала сожалеть о том, что дала Кучерявому честное слово продержаться здесь год.

Спустившись вниз, Дороти поняла, что мать помощника шерифа всегда говорит мало, не только когда помощник шерифа слова ей вставить не дает. Наверное, жизнь с таким знаменитым сыном отнимала у нее слишком много сил.

Наконец наступило время ужина, и приехали помощник шерифа с гостем. Гостем оказалась крашеная блондинка-секретарша весьма среднего возраста, которая много лет назад начинала у него работать простой машинисткой. Похоже, тогда у них случился роман. Роман закончился, но остались кое-какие общие дела. Например, когда он вел большое строительство и кое-где вместо мрамора положил гранитную крошку, секретарша вела всю его бухгалтерию, поэтому он без нее никак не мог обойтись. Он вообще ничего не осмеливался предпринимать, не рассказав сначала секретарше и не узнав, что ему надо сделать, чтобы получить на это разрешение. И естественно, ему надо было получить разрешение насчет Дороти, поэтому он стиснул зубы и решил представить их друг другу сразу.

Дороти секретарше не понравилась с первого взгляда. После ужина они с помощником шерифа удалились в гостиную и закрыли за собой дверь, но секретарша выражала свое неудовольствие столь громогласно, что ему пришлось вывести ее прогуляться. Дороти пыталась скрыть свои чувства, загородившись журналом, но слезы так и катились у нее из глаз.

Когда помощник шерифа вернулся с прогулки, его отношение к Дороти совершенно переменилось. Вел он себя так, будто его что-то гнетет, и от его жизнерадостности не осталось и следа. Самое большее, на что он осмеливался, – это украдкой поглядывать на Дороти, но близко к ней он не подходил.

Однако образованием Дороти он занялся усердно. Его мать водила Дороти в очень привилегированную школу для девочек, где она должна была получать соответствующее образование. Впервые в жизни Дороти получила возможность общаться с благовоспитанными девочками из добропорядочных христианских семей, у которых она могла научиться Правде и Честности.

Только Дороти не научилась ни Правде, ни Честности, потому что в первый же день с ней случилась неприятность. Девочка, сидевшая впереди, попросила у нее карандаш. У Дороти карандашей была целая коробка, и половину она отдала ей. Всех девочек предупредили, чтобы с Дороти они были поосторожнее – ведь раньше она общалась с людьми совсем другого круга. Так вот, эта девочка доложила учительнице, что Дороти направо и налево раздает карандаши. Учительница велела Дороти остаться после уроков и устроила разбирательство, в ходе которого все-таки выяснила, что Дороти карандаши не украла. Тогда учительница объяснила Дороти, что Зла надо избегать во всех его проявлениях и что в будущем ей следует быть осторожнее.

Дороти говорит, что пока она была в этой школе, на нее доносили как на мертвых. Последней каплей была история, случившаяся как-то днем на школьном дворе, где она гуляла с какими-то девочками. Так вот, эти девочки стали, как всегда, говорить неприличности. Не то что они рассказывали неприличные истории, в которых есть хоть что-то смешное, нет, они просто говорили неприличности, чтобы показать, какие они раскованные. Дороти эти разговоры скоро надоели, но все остальные были сами от себя в таком восторге, что Дороти решила рассказать им одну действительно смешную историю. К ее огромному удивлению, девочки были очень шокированы тем, как вольно Дороти беседует на эту тему. Поэтому они донесли на Дороти учительнице – за то, что она срывает покровы с того, о чем девочкам и упоминать не следует.

Дороти вызвали к директору, который сказал, что должен ее исключить, потому что она оказывает пагубное влияние на девочек из добропорядочных христианских семей. А еще он спросил у Дороти, неужели она, приехав в Сан-Диего, так и не поняла, что такое быть истинной христианкой.

Дороти сказала, что, как она поняла, это – когда ты говоришь, что все в полном порядке, только не подаешь виду, что тебе и в самом деле все нравится.

Тогда директор велел Дороти подождать в кабинете, а сам пошел беседовать о ее нравственности с классом. Выходя, он обернулся, погрозил Дороти пальцем и сказал: «Ах ты, маленькая язычница!» Я думаю, он был бы очень не прочь с ней пофлиртовать, если бы на это хватило его мужской силы.

Так вот, директор пошел в класс Дороти и сказал девочкам, что Дороти столько лет жила без настоящего дома и им нужно организовать комитет помощи Дороти, чтобы она не сбилась с пути окончательно. После этого Дороти действительно оказалась в центре внимания, и продолжалось это до тех пор, пока другая девочка не оступилась с заезжей футбольной командой, и тогда интерес к Дороти угас.

Только Дороти никак не желала пользоваться предоставленными ей возможностями. В конце концов она начала прогуливать и вместо школы ходила в городской зоопарк – тамошний запах напоминал ей о Карнавальной компании, а глядя на животных, она забывала про жителей Сан-Диего.

Дома дела шли все хуже и хуже. Эмма бросала на помощника шерифа все более мрачные взгляды и отпускала себе под нос замечания, которые отлично были слышны всем присутствующим. Бормотала она чаще всего одно слово: «Несправедливость!», потому что Дороти жила в роскоши, в чудесной комнате, а Эмме приходилось не только терпеть помощника шерифа, но вдобавок к этому выполнять обязанности горничной. В конце концов настал момент, когда помощник шерифа уволил бы Эмму, но из-за ее длинного языка он этого сделать не мог.

На работе помощник шерифа тоже не находил покоя, поскольку вынужден был выслушивать замечания своей крашеной секретарши, говорившей и о строительстве, которое он вел, и о законе Манна, который он однажды, переезжая с ней из штата в штат, нарушил.

Бесконечно так продолжаться не могло, и постепенно помощник шерифа свыкся с обстоятельствами. Он даже начал снова поглядывать на Дороти. И вот как-то вечером он, забыв об осторожности, решил послушать, как Дороти молится на ночь.

Дороти пришлось молиться при нем в ночной рубашке, а потом помощник шерифа захотел подоткнуть ей одеяло и, присев на краешек ее кровати, побеседовать о Чистоте Девственности. Но его действия шли вразрез со словами, и Дороти уже приготовилась выскочить из кровати и броситься через окно на крышу, но тут помощник шерифа странно закашлялся и повалился на бок – все от яда, который Эмма подсыпала ему в кофе.

Послали за доктором, а когда помощнику шерифа стало получше, он перво-наперво велел всем держать рты на замке и рассказывать, что он слег с тяжелой пневмонией. С Эммой он поступил великодушно – не стал ее арестовывать, а только отослал назад в исправдом, чтобы на суде не всплыли ненужные подробности.

Когда секретарша помощника шерифа узнала о том, что произошло, она решила поставить его на ноги, и никакой силой ее было не остановить. Она со всем своим скарбом перебралась в дом помощника шерифа и вела себя так решительно, что вскоре все оказались у нее под каблуком. Все, кроме, естественно, Дороти, потому что секретарша всячески намекала Дороти, чтобы та поискала развлечений где-нибудь в другом месте, и Дороти вскоре последовала ее совету.

Глава 6

В Сан-Диего приехали странствующие актеры – Театр Фредерика Моргана, и как-то в среду днем Дороти, которая, как всегда, прогуливала школу, отправилась на представление. Давали пьесу под названием «История двух городов», и главную роль в ней исполнял сам Фредерик Морган.

Фредерик Морган принадлежал к тому типу людей, которые как выйдут на сцену, так все внимание – сразу на них. Все потому, что у него была привычка расхаживать по сцене взад-вперед так, чтобы зрителям его лица видно не было. Как только он понимал, что они не в силах больше выдерживать напряжение, он внезапно разворачивался и принимал картинную позу. Дороти говорит, когда он так делал, ее будто током прошибало, словно стул, на котором она сидела, был электрическим.

Так вот, Дороти сидела словно в трансе и не спускала глаз со сцены. И в последнем акте, когда Фредерик Морган стоял на ступенях и говорил про то, что быть повешенным – это лучшее, что он мог сделать в своей жизни, Дороти наконец узнала, что такое зов плоти. Дороти говорит, что тогда она поняла: когда это с ней пытался сделать помощник шерифа, она только брезгливо отодвигалась, но если эту роль возьмет на себя такой герой, все будет совершенно иначе.

После представления Дороти отправилась в фойе полюбоваться фотографией кумира. Но – перст судьбы! – оказалось, что Фредерик Морган тоже имел привычку после представления идти в фойе и любоваться своей фотографией. Когда он увидел, что и Дороти от нее в восторге, он понял – у них много общего, поэтому сказал ей что-то милое. Слово за слово, и мистер Морган предложил Дороти пойти выпить с ним кока-колы и рассказать о своей жизни. Как только он услышал, что все детство Дороти провела с Карнавальной компанией, а отец ее был настоящим циркачом, он почувствовал в ней родственную душу и спросил, не хочет ли она вернуться к прежним занятиям. А Дороти, пребывавшая на седьмом небе от счастья, сказала на предложенные двенадцать долларов в неделю «да!».

Дороти даже не пришлось придумывать, как сбежать из дому. Потому что помощник шерифа хоть и выздоровел, но прежним так и не стал – он беспрекословно повиновался своей крашеной блондинке-секретарше. Так что когда она сказала ему, что Дороти мечтает о карьере артистки, он провел с Дороти беседу и сообщил ей, что раз уж так вышло и он все равно не может делать то, что ему хочется, он не будет чинить ей препятствий. Дороти покинула единственный приличный дом, в котором ей довелось пожить, и переехала в меблированные комнаты, где брали семь долларов в неделю. Через два дня после переезда Дороти увидела в газете «Сан-Диего Юнион» заголовок: «Помощник шерифа завоевывает сердце своей секретарши». Так вот Дороти упустила возможность стать женой состоятельного джентльмена, но зато начала репетировать роль без слов – девушку в баре в пьесе «На Юконе».

Так все и продолжалось вплоть до следующей недели, когда начали работу над знаменитой бродвейской пьесой, в которой Фредерик Морган исполнял роль легкомысленного ирландца, который целовался с каждой встречной девушкой. Дороти он дал роль девушки, с которой он встречается во втором акте. Пока шли репетиции, мистер Морган «до дела» не доходил, но на генеральной играл с полным чувством. И когда наконец он это сделал, Дороти не могла себе не признаться, что ей это понравилось.

Мистер Морган и сам вдруг увидел Дороти в другом свете, и в результате удовольствие от работы стали получать оба.

Когда они отыграли этот второй акт несколько раз, стало окончательно ясно, что необходимо что-то предпринять. В среду после вечернего представления мистер Морган пригласил Дороти сходить съесть по сэндвичу, и Дороти заметила, что когда мистер Морган делал заказ, он сказал официанту: «Только без лука!»

Они съели сэндвичи, и мистер Морган сказал Дороти, что ему надо кое о чем с ней поговорить, и пригласил к себе. Дороти пошла. У себя дома он начал рассказывать Дороти историю своей жизни. Оказалось, что у него была жена, только артистам нельзя жениться, поэтому он отправил ее назад, туда, откуда он ее взял, потому что артист должен прислушиваться к своим чувствам и развивать свой темперамент. А потом он сказал Дороти, что она, возможно, и сама станет настоящей артисткой, но только когда познает жизнь и разовьет темперамент.

Он сказал, что сам с удовольствием поможет ей познать жизнь. А еще сказал, что для девушки это – исключительная возможность. Ведь того же добиваются дамы из общества в жемчугах и бриллиантах. Закончив свою речь, он спросил, хочет ли Дороти вернуться домой или заберет оттуда вещи и поживет немного с ним.

Дороти решила забрать вещи.

Глава 7

Дороти говорит, что ни она сама, ни публика, ни критики не заметили, чтобы после того, как она познала жизнь, в ее игре стало больше темперамента. Но я лично думаю, все дело было в том, что для Дороти познание жизни оказалось не слишком увлекательным занятием. Дело в том, что Дороти не очень любит общаться с глазу на глаз. Мистер Морган это прекрасно понял, поэтому оставил Дороти в покое.

Как-то раз труппа выступала в городке под названием Монтерей, знаменитом роскошными отелями. В одном из них проживала нью-йоркская команда игроков в поло. Капитаном ее был не кто иной, как Чарли Брин из очень обеспеченного семейства Брин.

Ну вот, однажды команда вышла на раннюю утреннюю тренировку, поэтому к вечеру интоксикация у них была даже больше обычного. А вечером они как раз отправились на спектакль Театра Фредерика Моргана. Пьеса их интересовала мало, они все время отпускали грубые шуточки насчет актеров, а когда злодей набросился на мистера Моргана, Чарли Брин закричал: «А ну, навесь ему!»

Так все и продолжалось, пока на сцене не появилась Дороти, исполнявшая роль горничной, подошедшей к телефону. Тут игроки в поло наконец заинтересовались пьесой. Они начали кричать и махать руками, а когда Дороти ушла со сцены, просто не давали продолжать спектакль. Так что, думаю, познав жизнь, Дороти все-таки приобрела мастерство.

А потом игроки в поло посмотрели в программке, что это была за актриса, и принялись распевать хором: «Дороти на сцену! Дороти на сцену!» – и унять их было абсолютно невозможно. Их даже из зала нельзя было вывести, поэтому мистеру Моргану пришлось послать Дороти в зал, чтобы она сидела рядом со спортсменами, а ему дала доиграть спокойно. А Дороти все равно на сцене делать было нечего, потому что телефон в пьесе больше не звонил.

Как только Дороти села рядом с игроками в поло, они все поутихли и стали вести себя как настоящие джентльмены. Особенно старался Чарли Брин, поскольку он, как выяснилось, с первого взгляда безумно влюбился в Дороти. Чарли хоть и угомонился, но винные пары у него не выветрились, и он дышал на Дороти перегаром, все время к ней прислонялся и бормотал что-то бессмысленное. Таких девушек, как Дороти, это всегда утомляет. Поэтому, когда после представления они пригласили Дороти на ужин с шампанским, она сказала, что, к сожалению, занята. Дороти говорит, что с тех пор она всегда норовит удрать от всех миллионеров, которые встречаются на ее пути.

На следующий день команда отправилась на юг, но Чарли Брин не забыл девушку, покорившую его сердце. Он написал ей письмо, в котором просил ее немедленно отправиться в Нью-Йорк и устроиться в «Шалуньи Зигфелда», а он потом там ее найдет. К записке было приложено рекомендательное письмо к одному нью-йоркскому биржевому маклеру, который был лично знаком с мистером Зигфелдом, и чек на тысячу долларов. Но Дороти ни на письмо, ни на чек никакого внимания не обратила – она была настолько невежественна, что думала, будто деньги бывают только в долларах и центах. Я вот, например, совершенно другая – есть вещи, которые я чувствую инстинктивно.

Как-то раз Дороти и еще одна актриса, характерная, собирали вещи – они уезжали в Сакраменто, – и тут Дороти попалась на глаза записка Чарли Брина. Она показала ее характерной актрисе. Оказалось, что характерная актриса на заре своей юности общалась с одним строительным магнатом, поэтому знала, что такое чек. Она все Дороти объяснила и посоветовала ей ехать в Нью-Йорк и сделать все то, о чем написал Чарли Брин.

Но когда настала пора уезжать в Нью-Йорк, Дороти решила, что мистер Морган все-таки многое сделал, чтобы обучить ее актерскому мастерству, поэтому она купила ему трость с золотым набалдашником. Потому что Дороти – из тех девушек, что сами делают джентльменам подарки. Я очень стараюсь ее не осуждать – ведь я придерживаюсь весьма широких взглядов и имею представление о психологии, поэтому понимаю, что встречаются люди с противоестественными инстинктами и поделать с собой они ничего не могут. Но я внутренне содрогаюсь, как представлю себе Дороти одну в огромном городе, где полным-полно девушек в сто раз симпатичнее ее. В кармане у бедняжки было меньше тысячи долларов, а голова была забита совершенно неверными представлениями о жизни.

Глава 8

Дороти так никогда и не научилась одеваться как следует, и когда все девушки носили розовое или голубое, Дороти обязательно выбирала что-нибудь ярко-красное, и джентльмены с первого взгляда понимали, что перед ними девушка, которая ни в чьей помощи не нуждается. Да, на красное джентльмены обращают внимание, но настоящий интерес у них вызывает только розовое и голубое. И вместо того чтобы попробовать свести знакомство с каким-нибудь джентльменом, который поможет ей расширить свой кругозор, всю дорогу до Нью-Йорка Дороти слушала проводника, который рассказывал ей истории из жизни цветного населения Америки. Так что в Нью-Йорк Дороти прибыла, не сведя знакомства ни с каким джентльменом, который мог бы оказать ей помощь.

Но Дороти была исполнена уверенности в себе и даже не понимала, что выглядит не так, как другие девушки. Самой серьезной ее ошибкой было то, что, вместо того чтобы упаковать вещи в небольшой чемоданчик или сумочку, Дороти все сложила в корзинку из броненосца.

Выйдя на вокзале Гранд-сентрал, Дороти отправилась по 45-й улице искать гостиницу и зашла в первый попавшийся отель. Но швейцар только взглянул на ее корзинку и тут же ее остановил, сказав, что с животными в отель нельзя. Дороти ему объяснила, что это всего лишь чучело броненосца и вреда от него никакого. Но он ей сказал, что броненосцев в этом отеле отродясь не бывало, ни живых, ни мертвых, и кто она, собственно, такая, чтобы нарушать правила?

Дороти обожает спорить, поэтому она сказала, раз в этом отеле разрешены чемоданы из крокодиловой кожи, то за что же дискриминируют броненосцев? Но ей так и не удалось его переубедить, а поскольку вокруг них начала собираться толпа, Дороти пришлось ретироваться.

Следующим оказался отель для благовоспитанных дам средних лет. В вестибюле как раз находилось довольно много пожилых дам. Дороти повесила корзинку-броненосца на спинку стула и подошла к конторке, а одна дама как раз решила усесться именно на этот стул. Но тут она увидела броненосца и от ужаса упала в обморок. Когда недоразумение наконец выяснилось, портье мрачно посмотрел на Дороти и сказал, что свободных номеров нет. Дороти отправилась попытать счастья на 44-й улице. Я совершенно уверена, что она бы ни за что не нашла отеля, но судьба всегда помогает таким, как Дороти.

Потому что следующим отелем оказался «Алгонкин», где живут все знаменитые актрисы и кинозвезды, и Дороти подошла ко входу как раз в тот момент, когда в отель со съемок возвращались Бастер Китон со своей киногруппой и они все еще были в гриме и костюмах. Так что когда Дороти вошла в отель, портье решил, что она тоже из киногруппы, и дал ей номер. А ошибку свою он понял, только когда все отправились ужинать. Но изгонять Дороти было уже поздно.

Спустившись к ужину, Дороти заметила, что на нее все смотрят. Как она рассказывает, она всех окинула суровым взглядом, давая понять, что неприлично так пялиться на девушку только потому, что она хорошо одета. Она гордо прошествовала в специальную столовую для кинозвезд и литературных знаменитостей, а метрдотель Джордж, увидев ее, настолько обалдел, что усадил ее за столик. Дороти заказала на ужин салат из омаров, салат из курицы и фруктовый салат и решила, что наконец-то стала Настоящей Дамой.

Дороти, как всегда, начала мило болтать с официантом и первым делом сообщила ему, что приехала в Нью-Йорк поступать в шоу «Шалуньи». Официант рассказал об этом метрдотелю, и когда знаменитости интересовались у Джорджа, что это за девушка, он рассказывал, что эта девушка решила, будто ее возьмут в «Шалуньи», и они очень смеялись. В конце концов о Дороти заговорил весь отель «Алгонкин». А за Круглым столом, где сидят знаменитые критики, смеялись больше всего. Потому что один из самых известных литераторов, сам мистер Питер Худ, пытался устроить в «Шалуньи» свою знакомую, которой действительно было что предложить. И он-то уж знал, как трудно попасть к мистеру Зигфелду на прием.

Эта знакомая была высокой брюнеткой а-ля русская княгиня, такая почти что женщина-вамп. У нее были черные волосы и черные глаза, выражение лица человека, настрадавшегося от большевиков, а еще она обожала огромные старинные серьги. Дороти говорит, надо отдать ей должное, она почти сумела доказать, что можно выглядеть ухоженной и не пользуясь водой. Куда бы она ни пошла, люди глаз от нее не могли отвести и все спрашивали друг дружку, а кто это такая?

Самое удивительное, что с мозгами у нее было все в порядке – она могла говорить часами практически на любую тему. Но лучше всего ей удавалось вести беседы о Любви с джентльменами. Вернее, с каким-нибудь одним джентльменом. На тему Любви ей было что сказать, ну совсем как девушке в великом романе «Зеленая шляпка».

Нет, она, конечно, была для «Шалуний» чересчур эффектна, а в театре не могла играть из-за очень сильного европейского акцента. Но она собиралась, научившись говорить по-американски, показать американцам, как она трактует знаменитых писателей вроде мистера Стриндберга. Она только и мечтала попасть в «Шалуньи» и познакомиться с состоятельными биржевыми маклерами, интересующимися искусством, чтобы они дали ей денег на собственную труппу.

Неудивительно, что весь Круглый стол считал ее божественной. А Питер Худ, тот, который ее нашел, от этого ощущения так и не смог избавиться. В первый же вечер он взял ее с собой на литературную вечеринку, где все литераторы из «Алгонкина», днем напрягающие мозги, чтобы быть остроумными, вечером напрягают мозги, занимаясь так называемыми шарадами, потому что они, кажется, никогда просто так не сидят и не отдыхают.

Ну вот, посреди одной очень остроумной шарады один из великих писателей, который ее придумал, так воодушевился собственным успехом, что уронил горящую свечу на кучку конфетных фантиков. Они загорелись, и все в панике убежали. Оказавшись на улице и пересчитав друг друга, они поняли, что одного человека не хватает. Они долго разбирались и поняли, что нет русской княгини, и Питер Худ решил, что раз с ней пришел он, то ему ее и спасать. Он бросился обратно в горящее здание и, когда добежал до квартиры, где случился пожар, увидел, что княгиня сидит и задумчиво смотрит на пламя. «Как же огонь прекрасен!» – сказала она.

Питер Худ как услышал, о чем она говорит в такую минуту, сразу понял, что она совсем не такая, как другие красотки. Что у нее есть еще и душа. И он стоял и зачарованно смотрел на нее. Но тут все фантики сгорели и пожар закончился. Тогда-то все и поняли, что она гениальна. Так вот, когда приехала Дороти, эта девушка как раз была предметом восхищения всего Круглого стола. Они все пытались договориться, чтобы мистер Зигфелд ее принял, но его совершенно невозможно было застать. Так что неудивительно, что над Дороти они искренне посмеялись.

На следующее утро Дороти позвонила знакомому биржевому маклеру Чарли Брина и сказала, что у нее есть к нему рекомендательное письмо. Этот маклер побеседовал с Дороти по телефону и остался крайне доволен, потому что маклеры больше всего любят знакомить девушек с мистером Зигфелдом. Он сказал Дороти, что сейчас же за ней заедет и отведет на ланч в «Ритц». Но, увидев Дороти в вестибюле «Алгонкина», он на нее посмотрел-посмотрел, и интерес его начал угасать. Потому что к этому моменту Дороти обнаружила магазин бижутерии в «Блумингсдейлс», и ее и без того необычный внешний вид стал еще необычнее. Так что в конце концов ему пришлось отвести ее в артистическую чайную комнату, где никто не обратил внимания на то, как она одета.

Но Дороти не сумела заинтересовать собой маклера. Она все время пыталась его рассмешить, что является роковой ошибкой. Потому что биржевые маклеры если и смеются, то только в театре или когда у себя на бирже рассказывают друг другу непристойные истории. А общаясь с девушками, маклеры ведут себя серьезно и дают им умные советы.

Первым делом маклер рассказал Дороти, что Нью-Йорк – место опасное. Но вместо того чтобы почтительно ему внимать, Дороти спросила, не может ли он дать ей пару адресов. На этом беседа застопорилась. В конце концов маклер сделал вид, что не заметил ее оплошности, и продолжил. Он сказал Дороти, что она должна быть очень-очень осторожна с джентльменами, которые будут попадаться на ее пути, и велел сначала обо всех них советоваться с ним. А Дороти ему сказала, что пока что общалась только с лифтером в «Алгонкине», но если у маклера есть возражения насчет лифтера, Дороти будет пользоваться лестницей. Маклеру стало не по себе: он понял, что Дороти – девушка без страха и трепета. Но тут он вспомнил, что Чарли Брин его друг, и сказал, что постарается ей помочь.

Оказалось, что у этого маклера есть единственный ход к мистеру Зигфелду – они пользуются услугами одного и того же поверенного. Так что он пригласил Дороти и поверенного на ужин в «Эрроу Хед». Этот поверенный посмотрел за ужином на Дороти и сказал ей, что только что порекомендовал мистеру Зигфелду одного бутлегера, а в голове у того оказались одни опилки, поэтому рекомендательное письмо от поверенного может сослужить девушке плохую службу. Так что ничего из этого не вышло.

У Дороти в конце концов кончились деньги. Но Дороти и в нищете предпочитала жить, забыв о счетах, поэтому все продолжалось по-прежнему и она большую часть времени проводила в вестибюле отеля «Алгонкин», и они с лифтером стали закадычными друзьями. И каждый, кто входил в лифт или выходил из него, обязательно останавливался и спрашивал: «Ну, мисс Шоу, так когда же вы пойдете работать к мистеру Зигфелду?» В конце концов Дороти это надоело, и однажды утром она отправилась в контору мистера Зигфелда в театре «Новый Амстердам», где познакомилась с рассыльным и спросила, не мог бы он представить ее мистеру Зигфелду. Рассыльный попросил Дороти подождать, а сам отправился в кабинет мистера Зигфелда. Потом Дороти заметила, как дверь кабинета приоткрылась и снова закрылась. Тут рассыльный вышел и сказал, что Дороти может войти. Так она познакомилась с мистером Зигфелдом.

Да, то, что случилось с Дороти, можно назвать почти чудом. Мистер Зигфелд велел ей встать поближе к свету, а сам смотрел, и смотрел, и все курил сигару, и наконец написал распоряжение мистеру Жану Баку дать Дороти ангажемент, а самой Дороти велел приходить на репетицию в понедельник.

Нет, все-таки это было не чудо, а дело все в гениальности мистера Зигфелда. Потому что мистер Зигфелд умеет рассмотреть в девушке за дурными чертами хорошие. Дороти говорит, почти все девушки из «Шалуний» поначалу были отвергнуты практически всеми биржевыми маклерами Нью-Йорка, но потом мистер Зигфелд делал из них звезд. Ведь маклер обязательно выберет какую-нибудь благовоспитанную и очень образованную девицу, а потом еще удивляется, что с ней что-то не так А все потому, что маклеры вообще не разбираются в психологии и почти ни один из них не понимает, что настоящий предел его мечтаний – какая-нибудь провинциальная девчонка, точно такая же, в какую он, маклер, был влюблен в шестнадцать лет. А мистер Зигфелд про психологию знает все, поэтому именно этот тип девушек и выбирает. Дороти говорит, для того чтобы сделать из девушки звезду, мистеру Зигфелду достаточно научить ее вычесывать сено из волос и больше никогда не крахмалить нижнее белье.

А что до платьев, то мистер Зигфелд предпочитает, чтобы девушки заказывали их в Париже, штат Кентукки, а не в том Париже, что во Франции. Потому что кому, как не мистеру Зигфелду, знать, что маклерам гораздо милее штапель в горошек, а не крепдешин. Поэтому девушки из «Шалуний» вне сцены больше всего похожи на учениц воскресной школы, отправившихся на пикник. С рекомендательными письмами к мистеру Зигфелду ходить бесполезно, потому что он их каждый год получает по двадцать тысяч. Дороти говорит, в них всех написано одно и то же:

«Уважаемый мистер Зигфелд! Позвольте мне представить вам мисс… которой я бы хотел помочь лишь потому, что это юное создание искренне мечтает раскрыть свой талант». Дороти говорит, когда мистер Зигфелд получает такое письмо, обычно оказывается, что юное создание разъезжает в «роллс-ройсе» и что мистер Бьюдел или мистер Таппе уже пытались сделать из нее звезду, поэтому собственную индивидуальность создание утратило. Дороти говорит, что лучшие актрисы пришли к мистеру Зигфелду прямо с улицы, как и она сама.

Когда Дороти получила ангажемент, она вернулась в отель «Алгонкин» и в вестибюле встретила мистера Худа, того самого, который нашел знаменитую русскую княгиню. Он подошел к Дороти и, как всегда, спросил: «Ну, мисс Шоу, так когда же вы начинаете репетировать у мистера Зигфелда?» А когда Дороти сказала, что в понедельник, он ушам своим не поверил. Поэтому Дороти показала ему записку от мистера Зигфелда мистеру Баку. Ну, тут он чуть не свалился замертво. Новость распространилась по всему отелю, и все чуть не свалились замертво. А когда про это услыхала русская княгиня, она действительно чуть не свалилась замертво. Потому что она восемь недель ходила к мистеру Зигфелду в контору и принесла ему десять рекомендательных писем, но дальше рассыльного ее так и не пустили.

Уже потом Дороти узнала, что если к мистеру Зигфелду посылают девушку от какого-нибудь интеллектуала, он всегда сначала рассматривает ее через щелочку в двери. А если она к тому же оказывается женщиной-вамп, то личной встречи он старается избежать. Потому что кто-кто, а уж мистер Зигфелд знает, что из девушек такого типа никогда ничего путного не выходит. В «Шалуньях» нет ни одной женщины-вамп. Даже знаменитая Долорес, высокая красавица-брюнетка, была вовсе не вамп, а «мадонна».

Вот и получилось, что русской княгине не помогли ни ее мозги, ни темперамент. Потому что таким типом женщин интересуются в основном литераторы, а они с маклерами полные противоположности. Никакой маклер не будет чувствовать себя уверенно с девушкой, которая рассуждает на такие скользкие темы, как любовь. И вообще, девушек, которые разговаривают о любви, мужчины обычно избегают.

То, как все получилось, лишний раз подтверждает одно: мистер Зигфелд всегда прав. Потому что Дороти, даже несмотря на все свои недостатки, в конце концов стала одной из самых знаменитых девушек Нью-Йорка, а русская княгиня играет в массовке, когда ставят пьесы о тяжкой жизни венгерских или румынских крестьян.

Когда маклер, приятель Чарли Брина, узнал, что Дороти репетирует в «Шалуньях», он чуть дара речи не лишился. Но когда пришел в себя, то понял, что да, Дороти действительно довольно симпатичная. А Дороти становилась все симпатичнее и симпатичнее, потому что у нее всегда хватало ума понять, где что не так. Она перестала носить бижутерию, отдала красное атласное платье горничной, купила себе на Шестой авеню розовое льняное платье в клеточку и стала выглядеть, как все девушки из «Шалуний».

Тогда-то приятель Чарли Брина, маклер, начал слать телеграммы Чарли в Калифорнию, где хвастался, что устроил Дороти в «Шалуньи». Чарли очень разозлился и послал ему довольно ехидную телеграмму в ответ:

«Ты меня удивляешь. Чья здесь заслуга? Кто ее нашел? Чарли Брин».

Чарли начал каждый день слать Дороти телеграммы, в которых поздравлял себя с тем, что он ее нашел. Выяснилось, что в Калифорнии он сидит из-за поло, и в конце концов он выиграл какой-то международный турнир, но Дороти телеграфировал, что больше всего он будет горд в тот день, когда устроит в Нью-Йорке вечеринку в честь того, что это он нашел девушку, которую взяли в «Шалуньи».

Пока Чарли всей душой рвался в Нью-Йорк, Дороти репетировала в «Шалуньях». Начала она с поисков подружки. Но вместо того чтобы знакомиться поближе с девушками, ведущими светскую жизнь, например с Пегги Хопкинс, Дороти, как всегда, пошла своим путем.

В «Шалуньях» всегда имеется не менее восемнадцати девушек из так называемого английского балета, которым достается самая трудная работа. Они никогда никуда не ходят, потому что им приходится все время репетировать, как солдатам перед парадом. И все они как на сцене, так и вне ее на одно лицо. Так вот, когда Дороти решила найти себе подружку, именно это она и выбрала.

Собственно говоря, Дороти одну девушку так и не выбрала. По-моему, не очень-то прилично расхаживать по Нью-Йорку с целым кордебалетом, тем более что она могла бы разъезжать в «роллс-ройсе» в компании какой-нибудь девушки с будущим. Но Дороти говорит, что ни одна из танцовщиц кордебалета не выходит из дому без остальных семнадцати. Дороти призналась, что выбрала их потому, что никогда раньше не слышала, как английские девушки говорят на кокни. Она могла часами слушать болтовню английского балета и никогда не переставала ею восхищаться.

Ну так вот, в один прекрасный день в Нью-Йорк приехал Чарли Брин. Он повел Дороти на ланч и сказал, что должен немедленно ехать в свое загородное поместье, потому что у его отца тяжелейшее воспаление легких. Он извинился перед Дороти и сказал, что к десяти вечера вернется, чтобы отвести ее на вечеринку, которую он в ее же честь и устраивает.

После репетиции, вместо того чтобы пойти к себе в комнату и отдохнуть перед вечеринкой, Дороти со своими восемнадцатью английскими подружками села в автобус и отправилась на Кони-Айленд. Она так замечательно проводила время, катаясь на каруселях, что на часы даже не смотрела. В отель она вернулась после двенадцати, а Чарли Брин, прождавший ее больше двух часов, уже с ума сходил от беспокойства. Но он таки сопроводил Дороти на вечеринку, где было полно биржевых маклеров и девиц в вечерних платьях, а у Дороти на чулках были огромные дырки, потому что она слишком долго каталась с Горки Дьявола да к тому же чуть не вывихнула бедро.

Глава 9

Ну вот, а потом Дороти дебютировала в «Шалуньях», и Чарли Брин окончательно обезумел от любви. Однажды вечером он повез ее кататься по Центральному парку на такси и спросил ее, что она собирается делать со всем этим. Оказалось, что Дороти ничего с этим делать не собирается, а собирается только выйти из такси, потому что характер у Дороти замкнутый и ей часто кажется, что даже двое – это слишком много. Но Дороти очень не хотелось ранить чувства Чарли, поэтому она ему наплела с три короба про то, какая она ревностная католичка и не может совершать поступков, услышав про которые католический священник, к которому она пойдет на исповедь, будет крайне удивлен.

Но когда Чарли понял, что Дороти не только чиста, но к тому же и набожна, любовь его стала благоговейной и он возымел матримониальные намерения. Поэтому он пошел к своей матери и долго беседовал с ней о браке и о замечательной девушке, вошедшей в его жизнь.

Оказалось, что мать Чарли Брина всегда мечтала, чтобы он женился, остепенился и выпивал в своем собственном доме, а не в ночных клубах, где всякий видит, как он порочит доброе имя своей семьи. Но к сожалению, выбор миссис Брин никогда не совпадал с выбором Чарли. Миссис Брин отдавала предпочтение девушке по имени Мюриэл Деванант, чьи предки были выходцами из той же среды, что и предки Бринов. Из Мюриэл должна была получиться идеальная жена, потому что она не обращала никакого внимания на парней, а все свое время проводила с подружками. Правда, Мюриэл вообще не интересовали мужчины, а девушки, с которыми она дружила, очень уж были с виду похожи на парней. Так или иначе, но она очень хотела сделать над собой усилие и выйти за Чарли – из-за его денег.

Главной причиной, по которой миссис Брин хотела заполучить Мюриэл себе в невестки, было то, что Мюриэл отлично знала, как вести себя в обществе. Чарли же объяснял матери, что умение вести себя в обществе нравится только тем, кому это нравится. А для тех, кому это не нравится, это кажется сплошным притворством, поэтому ему больше по душе девушки вроде Дороти. В конце концов миссис Брин смирилась и сказала, что для нее главное – чтобы Чарли женился на той, кого сам выберет. Поэтому она попросила его привести Дороти к ним домой, чтобы все родные и близкие имели возможность с ней познакомиться.

Оказалось, что хоть миссис Брин и аристократка, но взглядов она придерживается самых широких, потому что очень богата. Она все время приглашала к себе домой тех, кто хоть чем-нибудь занимается, и всячески пыталась дать им понять, что они люди ничуть не менее значимые, чем те, кто вращается в высших кругах и кому не надо ничего делать, чтобы свою значимость доказать.

Всякий раз, когда Чарли безумно влюблялся в какую-нибудь девушку из «Шалуний», миссис Брин просила привести ее к ним домой. Вела себя она очень-очень мило и заводила с девушкой беседу о литературе, музыке и живописи, чтобы Чарли сам мог понять, насколько она впишется в культурную среду. Но каждый раз, когда миссис Брин это устраивала, обязательно случалось что-нибудь непоправимое. Потому что после того, как его мама беседовала с девушкой из «Шалуний», Чарли начинал сомневаться в том, стоит ли заводить роман с такой девушкой.

Миссис Брин так хотела познакомиться с Дороти, что попросила Чарли привести ее на семейный ужин. Сначала с ней должны были познакомиться родственники, а после ужина собирались заглянуть друзья, люди из общества. Чтобы никому не было скучно, миссис Брин решила пригласить струнный квартет. Она сказала, раз Дороти выступает в музыкальном шоу, она наверняка любит струнные квартеты. Конечно же, миссис Брин и не подозревала, что девушки вроде Дороти совершенно не интересуются струнными квартетами. Но Чарли – такой милый мальчик – нашел мамину идею восхитительной.

Для девушки приглашение в гости в старинный особняк на Пятой авеню – само по себе событие. Потому что входить туда нужно через три двери, причем две первые – железные. Но когда Чарли проводил через них Дороти, она думала только о том, что у семейства Брин имеется по крайней мере три возможности выставить ее за дверь, и она даже начала понемногу терять присущее ей самообладание.

Когда они прошли третью дверь, дворецкий повел их по огромному пустому холлу, в котором не было ничего, кроме фаянсовых слонят в натуральную величину, от вида которых Дороти стало совсем не по себе. Наконец они добрались до библиотеки, где сидел отец Чарли Брина. Дороти говорит, она так перенервничала, предвкушая эту встречу, что сам отец Чарли ее нисколько не поразил. Собственно говоря, он был из тех джентльменов, которые всю жизнь ровным счетом ничем не занимаются. Семейство Брин всегда ставило его Чарли в пример, говоря, что и он мог бы стать таким, если бы дал себе труд хоть немного подумать.

Дороти посмотрела на мистера Брина, и ей стало намного легче. Мистер Брин сказал Дороти, что ему очень приятно с ней познакомиться, потому что пять лет назад кто-то водил его на «Шалуний» и он не помнит, когда еще проводил вечер с такой приятностью. На что Дороти ему ответила: «Если вам действительно так понравилось, то почему бы вам еще разок туда не сходить?» Мистер Брин сказал, что это просто замечательная мысль и просто удивительно, как она ему самому в голову не пришла.

Пока мистер Брин удивлялся, вошла миссис Брин. Миссис Брин была с Дороти более чем мила и разговаривала с ней как с равной. Сначала она поинтересовалась мнением Дороти по поводу нескольких старинных книг, первые издания которых имелись у них в библиотеке. А когда миссис Брин спрашивает чье-нибудь мнение, она вежливо замолкает и ждет ответа. Но у Дороти никакого ответа не было, поэтому атмосфера стала довольно напряженной. Дело в том, что Дороти мало знакома с правилами этикета и не знает, что если девушке нечего ответить, лучше всего попросить стакан воды. Если просишь стакан воды там, где тебе довольно затруднительно его найти, начинаешь понимать, какая ты важная персона.

Когда миссис Брин убедилась, что Дороти почувствовала себя достаточно неловко в библиотеке, она пригласила ее в галерею, где хотела показать ей свое новое приобретение – картину испанского художника Зуляго. Миссис Брин попросила Дороти рассмотреть ее повнимательнее и сказать, что она думает про игру светотени. У Дороти на эту тему не имелось практически никаких соображений, но тут ей в голову пришла замечательная мысль, и она спросила Чарли, что он думает по этому поводу. А Чарли так прямо и сказал: «Да я понятия не имею, что это такое!» Тут миссис Брин стало немного стыдно за то, что у нее сын такой необразованный. Но она быстро взяла себя в руки и очень ласково сказала, что у нее для Дороти имеется маленький сюрприз. Сюрпризом оказался Джефферсон Брин, знаменитый дядюшка Чарли, который является не только главой клана Бринов, но и одним из самых видных американцев эпохи. Дядюшка должен был прийти после ужина специально познакомиться с Дороти.

Пока они ждали, когда Джефферсон Брин придет и посмотрит на Дороти, появилась знаменитая на весь город дебютантка Мюриэл Деванант. Мюриэл с самого начала пришла от Дороти в полный восторг, очень сердечно ее приветствовала, а руку пожала настолько крепко, что Дороти повела себя так, как воспитанные особы себя не ведут. Она отпрянула от Мюриэл и стала искать глазами выход. В конце концов даже Чарли заметил ее беспокойство, отвел Дороти в сторону и спросил, что случилось. А Дороти ответила: «Ничего особенного. Одно небольшое землетрясение – и никаких последствий». Чарли не понял, на что она намекает, и посмотрел на Дороти с подозрением.

Наступило наконец время ужина, и миссис Брин сказала, что мистера Джефферсона Брина они дожидаться не будут, потому что мужчин, которые ворочают делами всего государства, может задержать что угодно. Миссис Брин провела их через пять или шесть гостиных с очень скользкими полами, устланными крохотными армянскими ковриками, и Дороти говорит, единственное ее отличие от Элизы, бегущей по льду, было в том, что миссис Брин забыла спустить бладхаундов.

Наконец они добрались до огромной столовой, обшитой дубом, и стол, накрытый в ее честь, напоминал поминальный пир. Когда они рассаживались, явился великий Джефферсон Брин. Едва он вошел, как Дороти поняла, что встречала его раньше – в квартире одной девушки из «Шалуний», Глории. Только к Глории он ходил под псевдонимом мистер Джонс. Когда Джефферсону Брину представили Дороти, он был крайне удивлен, но в присутствии семьи не пожелал вспоминать о том, что они уже знакомы. А вместо этого прочел молитву перед ужином.

За ужином Джефферсон Брин очень доверительно беседовал с Дороти о греховности современной жизни и даже упомянул о встрече с Дороти в квартире Глории. Он объяснил Дороти, что с Глорией общается для того, чтобы удержать ее от дурных поступков. Он сказал, что убежден в том, что если джентльмены будут дарить девушкам дорогие квартиры, автомобили и драгоценности в награду за то, что девушки не совершают дурных поступков, мир станет гораздо лучше и чище. Вот это, сказал он Дороти, он и делает с Глорией. Дороти пришлось прикусить язык, потому что единственный ответ, который она могла дать этому старому коту, не следует произносить вслух в приличном обществе.

А потом миссис Брин принялась расспрашивать Дороти про девушек из «Шалуний». Оказалось, что миссис Брин придерживается весьма широких взглядов и хочет знать о жизни все. Дороти говорит, миссис Брин девушки из «Шалуний» представлялись чем-то вроде красных муравьев, а Дороти про красных муравьев знала мало, поэтому не могла отвечать на ее вопросы. Дороти все думала, как дать Чарли знак и уйти, как только ужин закончится. Но Чарли ничего не понимал, потому что был убежден, что Дороти замечательно проводит время.

Не успел ужин закончиться, как прибыл струнный квартет. И на музыкальный вечер стали собираться люди из общества. Миссис Брин была так внимательна к Дороти, что выбирала самых титулованных аристократов и представляла ее им, не обращая ни малейшего внимания на то, что Дороти совершенно не знает, как к ним обращаться. Вместо того чтобы воспользоваться возможностью и завести себе друзей, Дороти только давала всем понять, как она несчастна. А у Дороти, когда она чувствует, что чего-то выносить больше не может, появляется такое выражение лица, что всем начинает казаться, будто она страдает косоглазием. Поэтому люди из общества старались держаться от Дороти подальше. А Чарли миссис Брин попросила расставить по залу позолоченные стулья, поэтому он не мог составить Дороти компанию. Всякий раз, когда он смотрел на Дороти из дальнего угла зала, он видел, что она сидит в одиночестве и выражение лица у нее очень расстроенное. Я боюсь, именно в этот момент Чарли и начали одолевать сомнения.

В конце концов к Дороти подошла миссис Брин и посоветовала ей улыбаться, наслаждаться вечером и общаться с людьми. Но Дороти не умеет делать усилие и не умеет вести себя в обществе так, как приходится нам. Наконец струнный квартет заиграл нечто обозначенное в программке как «Фуга Баха», и Дороти стало совсем худо.

Но тут начались неприятности у самой миссис Брин. Потому что ей никак не удавалось угомонить любителей музыки. Не успевала она попросить группу гостей в холле вести себя потише, как другая, в зале, тоже начинала разговаривать в голос. Миссис Брин пришлось бегать по залу и всем говорить: «Тсс!»

И тогда снова оживлялись гости в холле. Миссис Брин пыталась утихомиривать их на расстоянии. Но им было море по колено. Так что ей снова приходилось пробираться между золочеными стульями и говорить «Тсс!» в холле. Но все было напрасно. И музыканты из струнного квартета все мрачнели и мрачнели.

А потом стало еще хуже. Кто-то прознал, что дворецкий в библиотеке подает шампанское. Начался настоящий исход из зала, в котором в конце концов осталось всего четыре человека – струнный квартет. Миссис Брин чуть не обезумела. Она кинулась в библиотеку, но туда уже битком набились приглашенные на музыкальный вечер. Она пробралась сквозь толпу и объявила, что шампанское не откупорят, пока не кончится концерт, так что лучше бы гости пошли и дослушали струнный квартет. Она вытолкала всех из библиотеки и заперла дверь, поэтому гости поняли, что лучше уж пойти тихо посидеть в зале. Но миссис Брин не знала, что в библиотеке остались заперты дворецкий, один гость и все шампанское. Естественно, этим гостем была Дороти.

Дворецкий очень подружился с Дороти. Он сам пребывал в крайне большевистском настроении, потому что, вообще-то, это был его свободный вечер. А он был дворецким из немцев и очень любил музыку, поэтому купил себе билет в оперу на «Лоэнгрина». Но ему пришлось от него отказаться. Он даже не мог послушать струнный квартет, потому что из-за гостей его заперли в библиотеке. И он решил, что в этом мире только богатым позволено любить музыку. Поэтому они с Дороти, чтобы забыть о своих невзгодах, немного выпили.

Шампанское было отменное, поэтому они выпили еще, и тут Дороти почувствовала, что ей становится гораздо лучше. К тому времени, когда струнный квартет закончил играть, Дороти достигла такого состояния, что была бы счастлива где угодно – хоть в дремучем лесу. Она вышла из библиотеки и направилась к гостям, улыбаясь направо и налево и раскланиваясь даже с теми, кому она не была представлена.

Дойдя до зала, Дороти решила исполнить новый танец, который она разучила для «Шалуний». Собственно говоря, никто ее об этом не просил, но никто не рассердился, а, наоборот, все были страшно довольны. А потом Дороти решила исполнить песню, которую ее подружки сочинили в гримерной и которая не предназначалась даже для исполнения в «Шалуньях», не говоря уж о светском приеме. Но поклонники музыки нисколько не были шокированы, а, наоборот, стали стекаться обратно в зал. Струнный квартет никак не мог пробраться сквозь эти толпы, и гости даже чуть не сломали виолончель.

Дороти стала настоящей королевой вечера. Чарли Брин гордо стоял рядом и не сводил с нее исполненного любви взора. Миссис Брин в конце концов пришлось подойти и взять Дороти за руку, чтобы ее остановить. Потому что, как сказала она гостям, нашей милой девочке совершенно не следует себя переутомлять.

Тут Дороти стала прощаться с хозяйкой, и многие гости стояли рядом и слушали, потому что теперь у Дороти была репутация совершенно исключительной особы. И миссис Брин была с Дороти более чем мила, она взяла ее за руку и хотела с ней побеседовать напоследок. Но Дороти никак не могла понять, что она говорит, потому что миссис Брин постоянно переходила на французский. Когда Дороти жила на юге Калифорнии, она выучила несколько мексиканских словечек, поэтому, как рассказывает Дороти, отвечала она ей по-мексикански. Дороти совершенно не следовало разговаривать с такой важной дамой по-мексикански, потому что важные дамы в большинстве своем мексиканского не знают, а еще Дороти не было известно, что вести беседу по-мексикански с тем, кто по-мексикански не понимает, является верхом неприличия.

Дороти говорит, что напоследок она сказала миссис Брин по-мексикански: «Угощайтесь чили!», взяла Чарли под руку и отбыла. Уходя, она видела, как миссис Брин стоит в толпе гостей, восхищающихся Дороти, от досады скрежещет зубами и говорит Чарли, чтобы он обязательно приводил свою подругу как-нибудь еще.

Чарли был на седьмом небе от счастья, потому что впервые в жизни его маме так понравилась девушка из «Шалуний», что она пригласила ее заходить еще. Да и все были в таком восторге от Дороти, что Чарли чуть не лопался от гордости. И тогда он предложил Дороти стать его женой.

Дороти отнеслась к этому предложению, как всегда, скептически. Она вбила себе в голову, что миссис Брин восхищалась ею неискренне и перед свадьбой все это откроется. Поэтому она попросила у Чарли время обдумать предложение. Дороти говорит, ей показалось, что будет очень занятно, если она отплатит миссис Брин за гостеприимство, пригласив ее на свадебный завтрак. Оказывается, даже у таких девушек, как Дороти, иногда возникает желание сделать что-нибудь приятное ближнему.

Глава 10

Ну вот, Дороти принялась все обдумывать. Чарли, вообще-то, был совсем не тем мужчиной, которые нравятся таким, как она. Потому что он все время говорил ей, что она замечательная, а он по сравнению с ней никто. А Дороти предпочитает мужчин, которые считают верхом совершенства себя, а ее об этом периодически извещают. А если они вдобавок к этому соизволяют принимать от нее подарки, тогда ее восхищению вообще не бывает границ. Чарли же пошел неверным путем: он осыпал ее орхидеями и трогательными любовными записочками, в которых было написано «Ты – девушка моей мечты!» и всякое такое.

Приблизительно тогда же мистер Зигфелд послал телеграмму в Портленд, штат Орегон, и вызвал оркестр под названием «Джаз-банд Хендерсона», который на родимой земле родился и вырос, а после стал знаменитым. Так вот, этот джаз-банд наконец прибыл в Нью-Йорк, и мистер Бак ввел его в «Шалуньи». В «Джаз-банде Хендерсона» был саксофонист по имени Лестер, который зарабатывал всего шестьдесят долларов в неделю. В результате он стал занимать деньги.

Я все-таки считаю, что не стоит писать о том, что случилось, когда у Дороти вошло в привычку одалживать деньги Лестеру. Потому что именно тогда, когда ее руки добивался миллионер, она, конечно же, влюбилась в саксофониста. Объяснить это она могла только тем, что на саксофоне он играл божественно, ведь именно он разражался в блюзах долгими сольными стенаниями. Да, наверное, саксофон будит романтические струны в душе каждой девушки, у которой нет железной силы воли.

В конце концов Дороти стала носить свои костюмы за кулисы, где и переодевалась при помощи рабочего сцены, и все потому, что так она могла любоваться своим саксофонистом. А про то, чтобы улыбнуться Чарли Брину, который каждый вечер платил по двадцать два доллара за место в первом ряду, она и не думала.

Но Дороти с саксофонистом могли только смотреть друг на друга через сцену, потому что сразу после «Шалуний» джаз отправлялся играть в «Момарт», после чего они ехали домой спать, так как за ланчем и чаем они играли в «Ритце».

Каждый день Чарли водил Дороти в «Ритц» на ланч и чай, а вечером – ужинать в «Момарт». Это была душераздирающая история, потому что Чарли думал: еще немного, и Дороти совсем к нему привыкнет и научится выносить его общество долго. Он даже не догадывался, что все это делалось для того, чтобы Дороти с саксофонистом могли глазеть друг на друга. Чарли – чудный парень, он никогда не замечает, что творится вокруг него, даже когда не пьет. А когда пьет, то замечает и того меньше.

И вот как-то раз Дороти и саксофонист столкнулись за кулисами, и он сказал ей, что ему опостылела жизнь джазмена, особенно потому, что сам он никому не нужен. Это дало Дороти возможность продолжить разговор, и – слово за слово – он в конце концов предложил ей выйти за него замуж и стать хранительницей его очага. Дороти решила попросить совета у двух своих подружек. Одна из них была главной в английском балете, а другая – Глория, приятельница Джефферсона Брина.

Глория предупредила Дороти, что брак с саксофонистом – роковая ошибка, сначала надо наобщаться с ним так, чтобы он надоел до смерти. И еще она сказала, что было бы очень глупо упускать Чарли Брина, потому что самое худшее, что от него можно ожидать, это алименты.

Девушка из английского балета была очень романтична – как все девушки, у которых на пути не встречалось достаточного количества мужчин. Она посоветовала Дороти выйти за того, кого выбрало ее сердце.

Думаю, мне даже не надо писать, совету какой из подружек последовала Дороти. Она приняла предложение саксофониста, и они решили в воскресенье поехать в Джерси-Сити и пожениться. Дороти попросила у Чарли Брина его машину, только забыла сказать ему, зачем она ей понадобилась. Девушку из английского балета и мистера Хендерсона она пригласила поехать с ними.

И тут, единственный раз в жизни, Дороти показалось, что она совершает ошибку. Потому что по дороге в Джерси-Сити она впервые посмотрела на Лестера при дневном свете и поняла, что где-то в Нью-Йорке он нашел место, где умеют стричь на орегонский манер. Чем ближе они подъезжали к Джерси-Сити, тем больше Дороти думала о том, зачем она это делает. Но отступать было поздно, потому что она не могла испортить весь день девушке из английского балета и мистеру Хендерсону, ведь они уже настроились побывать на свадьбе. Так что Дороти сдержала свое слово.

На вечер Дороти пригласила несколько человек гостей. И Чарли ездил в поместье к своему отцу за шампанским. Дороти выпила немного шампанского и стала лучше относиться к Лестеру. Она вывела его из спальни, где он пытался, уложившись в пятьдесят слов, сообщить телеграммой новости в Портленд, штат Орегон, и объявила гостям, кто перед ними.

Чарли Брин едва устоял на ногах. Жалко его было очень, потому что он никак не мог понять, что ему делать. Дело в том, что он даже не мог удариться в пьянство, потому что занимался этим уже много лет. Поэтому он позвонил в клуб «Ракетка» и попросил заказать ему билет на первый же утренний пароход, отплывающий в Европу. После чего он попрощался с Дороти, пожелал ей счастья и сказал саксофонисту, что если он когда-нибудь тронет Дороти хоть пальцем, то будет отвечать по всей строгости закона. Когда Чарли, пошатываясь, вышел, Дороти поняла, что брак с Лестером все-таки не такая уж большая удача.

Глава 11

Дороти стала жить с Лестером и получила возможность слушать его рассказы о себе. Тогда-то она и узнала, что поначалу он был кондуктором в трамвае. На саксофоне он учился играть заочно, по почте, потому что мечтал быть душой компании. Но умом он так и остался трамвайным кондуктором и, хотя болтал непрерывно, ухитрялся сказать так мало, что Дороти порой приходилось просить его поберечь свои мозги для саксофона. Тогда они обычно начинали обмениваться резкостями, а потом в ход шли всякие предметы – фарфоровые статуэтки, подносы, мелкая железная утварь, и Дороти начинала всерьез подозревать, что ее брак был ошибкой. Но когда Дороти все как следует взвешивала, она решала потерпеть еще, потому что пообещала лютеранскому священнику в Нью-Джерси, что постарается.

Иногда Дороти вспоминала, что влюбилась в него, когда он играл на саксофоне, и тогда она просила его принести саксофон на воскресенье домой, они устраивали музыкальный день, и она снова в него влюблялась. Утром в воскресенье Дороти вставала, готовила ему изысканный завтрак и старалась быть с ним поласковее. После завтрака она приносила саксофон и просила Лестера поиграть блюзы, потому что от блюзов она становилась сентиментальной. К сожалению, оказалось, что блюзы, которые Лестер играет сам по себе, человеческим ухом почти не воспринимаются. Тогда-то Дороти и поняла, что как трамваю необходим кондуктор, так и саксофонисту – дирижер.

В конце концов Дороти попросила Лестера прекратить это раз и навсегда. Поругались они тогда очень серьезно, Дороти даже заперлась в спальне и позвонила в «Вестерн Юнион» – хотела послать каблограмму Чарли Брину и спросить у него про адвоката, потому что они с Лестером оказались совершенно несовместимы. Лестер слышал каждое слово и чуть не разнес дверь в щепы. А Дороти вышла и стала говорить, что его обвинения беспочвенны. Тогда он ударил ее настольной лампой, но Дороти схватила железную подставку для дров и выиграла схватку. Только вместо того, чтобы попасть куда-нибудь в безопасное место, Дороти угодила Лестеру прямо в челюсть, чем практически погубила его карьеру саксофониста.

Лестер слег в кровать на много дней, и Дороти приходилось его содержать. А как только муж привыкает к тому, чтобы его содержали, он тут же перестает приносить пользу.

На следующий день после ссоры Дороти получила каблограмму от Чарли Брина, где он сообщал, что фамилия адвоката Абельс и все счета по разводу Чарли берет на себя.

Дороти отправилась к мистеру Абельсу и рассказала ему про свое затруднительное положение. Но оказалось, что мистеру Абельсу известно про то, что Чарли живет на очень небольшие деньги, выделяемые ему семьей. А еще ему было известно, что семейство Брин не слишком обрадуется разводу Дороти. Мистер Абельс был из тех адвокатов, которых состоятельные жители Нью-Йорка нанимают, когда их сыновья заводят романы с девушками из низших слоев общества. Так что он позвонил миссис Брин и спросил ее мнение, а миссис Брин пообещала ему оплатить счета в том случае, если мистер Абельс будет притворяться, что помогает Дороти получить развод, а на самом деле сделает все возможное, чтобы оставить ее связанной узами брака. И мистер Абельс взялся выполнить эту задачу. Он послал Чарли каблограмму следующего содержания: «В Америку не возвращайся. Пытаюсь снова наладить отношения с Лестером. Мне не телеграфируй. Дороти».

А Дороти все удивлялась, почему от Чарли нет ни слова. Мистер Абельс ее успокоил, сказав, что миссис Брин и Мюриэл Деванант отплыли в Европу и Чарли решил задержаться в Париже, чтобы с ними встретиться. В доказательство он показал Дороти весьма сдержанную каблограмму от Чарли, в которой говорилось: «Передайте мисс Шоу пожелания счастья. Жду здесь маму и Мюриэл. Всего доброго. Чарльз Брин». Дороти ужасно расстроилась, потому что Чарли был ее единственным другом, на которого она могла рассчитывать в любом случае.

Мистер Абельс сказал Дороти, что она не может предпринимать никаких попыток развестись, пока Лестер не совершит какого-нибудь поступка, считающегося в штате Нью-Йорк противозаконным. А единственное, что считается для ньюйоркца противозаконным, это когда муж начинает интересоваться какой-нибудь посторонней женщиной. Поскольку Лестер давно уже перестал интересоваться Дороти, мистер Абель посоветовал пустить все на самотек, потому что это только вопрос времени. Лестер переехал в гостиницу, и все подружки Дороти за ним шпионили, но он не делал ничего предосудительного – только целыми днями лежал и читал, потому что к работе он так и не вернулся.

Дороти не знала, что мистер Абельс платит Лестеру очень неплохие деньги за то, что он блюдет святость брака. Время шло, а Лестер никак не желал предоставлять ей доказательства. Похоже, ему больше всего нравилось валяться в постели с газетой.

Но тут у мистера Абельса начались неприятности. Потому что Лестер стал задаваться вопросом, зачем ему все эти деньги, если его обложили со всех сторон и развлекаться позволяют только в присутствии третьего лица, то есть присматривающего за ним сыщика. И он занервничал, а потом имел беседу с мистером Абельсом, выказывал неблагодарность и грозился все рассказать. Мистер Абельс понимал, что у Лестера просто пошаливают нервы, и ему в голову пришла замечательная мысль. Он прислал к Лестеру своего знакомого, врача по нервам, чтобы тот помог ему успокоиться. Этот врач поставил Лестеру диагноз и прописал кокаин. Это Лестера и успокоило. С тех пор Лестер не доставлял мистеру Абельсу никаких неприятностей. Он превратился в настоящего домоседа и из своего номера никуда не выходил.

Как-то раз после утреннего представления Дороти с Глорией шли из театра и повстречали своего знакомого по имени Клод, который когда-то пел в хоре, но потом погубил свою карьеру, потому что приобрел привычку употреблять кокаин. Этот Клод вечно стоял у служебного входа и клянчил у девушек по доллару. Увидев его, Дороти, как обычно, открыла портмоне. Но, к ее удивлению, Клод сказал, что деньги ему не нужны, потому что теперь он получает сколько нужно «товара» практически задаром. И тут он огорошил Дороти, сказав ей: «Ну, ты представляешь? Я на Шестой авеню повстречал твоего муженька. Он, оказывается, тоже подсел».

Дороти чуть дара речи не лишилась – ведь кокаин дорог, и откуда же у Лестера на него деньги? А Клод сказал: «Лапочка, да у него этого добра куры не клюют. Нашел, видать, теплое местечко».

Дороти, естественно, решила, что Лестер стал приторговывать, но Клод говорит: «Выше бери! Чего ему работать? У него и так все есть. Он его даже раздает!» Тут Дороти сказала про Лестера такое, чего я даже записать не могу, а Клод в ответ: «Лапочка, может, когда-то он им и был, но сейчас это такая очаровашка!»

Когда Клод наконец убрался, Глория сказала Дороти, что привычка к кокаину убивает в мужчинах всяческий интерес к девушкам, поэтому доказательства Дороти теперь вряд ли получит. И тут Дороти задумалась. Они с Глорией сложили два и два и пришли к выводу, что за всем этим стоит мистер Абельс, который в глубине души Дороти не друг.

Дороти решила, что неплохо было бы купить на Шестой авеню револьвер и его пристрелить. Но у Глории был план получше. Она практически уговорила Джефферсона Брина свозить ее в Париж развлечься. Пусть Дороти поедет с ними, получит развод прямо в Париже и наслаждается мыслью о том, что за все эти удовольствия платят Брины.

Глава 12

Когда мистер Абельс прослышал, что Дороти с Глорией плывут в Париж, он телеграфировал миссис Брин.

Узнав эти новости, миссис Брин имела с Чарли в баре «Ритца» доверительную беседу. Она сказала ему, что раз уж Дороти с мужем счастливо живут в Нью-Йорке, то почему бы Чарли не отправиться в кругосветное путешествие в противоположном направлении? В один прекрасный день он проснется в чужой стране, и будет светить солнышко, и он вдруг поймет, что наваждение прошло, что он свободен от Дороти, и тогда он пошлет телеграмму Мюриэл Деванант, девушке своего круга. И все сложится к лучшему, как в романах. Чарли согласился отправиться вокруг света в компании человека, который будет показывать Чарли, что и где следует осматривать. На самом деле это был переодетый сыщик. Тут мама Чарли настолько уверилась в успехе, что решила экономить и телеграфировала мистеру Абельсу, чтобы он исключил Лестера из платежной ведомости.

А Дороти с Глорией, приехав в Париж, сразу отправились в «Ритц» искать Чарли. Им сказали, что он отправился в кругосветное путешествие и писать ему некуда. Оставалось только одно – самим искать французского адвоката и получать для Дороти развод. В дамской комнате одного миленького кабаре на Монмартре они нашли объявление с адресом адвоката, который, как он уверял, говорил по-английски.

Первым делом этот адвокат им сказал, что парижский судья обязательно захочет увидеть мужа Дороти лично, иначе развода ей не даст. Глория с Дороти стали думать, как доставить Лестера в Париж. И оказалось, что единственный, кто может им помочь, это Клод.

Клод принадлежал к тому типу людей, которые обожают скандалы, а Лестер был именно из тех людей, кто обожал их устраивать. Когда семейство Брин перестало платить ренту саксофонисту, Клод предложил Лестеру переехать к нему и стал Лестеру как мать. Но Лестер только выказывал Клоду свое презрение и даже швырялся вещами, а Клод все скандалы старался заминать.

Глория вступила в переписку с Клодом. Оказалось, что Лестер так зол на мистера Абельса за то, что тот перестал выплачивать ему содержание, что согласен приехать в Париж и развестись с Дороти. И Глория послала Лестеру с Клодом деньги на дорогу.

Еще французский адвокат велел Дороти найти квартиру, чтобы у нее здесь имелось законное жилище. Он направил их с Глорией к своему приятелю, который как раз занимался сдачей квартир.

Квартира, которую они нашли, принадлежала знаменитой французской актрисе. И обставлена она была во французском стиле – то есть там, где у нас, американцев, стоит стул, у французов вместо него кушетка. А там, где у нас кушетки, у них огромные двуспальные кровати. Одна из них, с атласным матрасом и балдахином, была переделана из настоящей венецианской гондолы, а другая, с четырьмя прикроватными столбиками и зеркалом над ней, принадлежала некогда мадам Помпадур. Дороти сказала, что, может, для французского суда это и законное жилище, но, на ее взгляд, это жилище имеет вид совершенно противозаконного.

Клод с Лестером прибыли в Париж и сразу, как только выяснили, где находится полусвет, начали в нем вращаться. Пока французский адвокат запускал маховики французской судебной машины, Глория посоветовала Дороти расслабиться и получить удовольствие от незнакомого города.

Сама Глория много где побывала – она ездит за границу каждый год и все свободное время проводит в Париже. Глория даже общается с настоящими французами. Поэтому она знает про них всю правду – у них, оказывается, очень возвышенные идеалы. Мы, американцы, все думаем, что французы обожают разврат, иначе зачем бы им было всюду открывать такие непристойные заведения для нас, американцев. Но сами французы никогда туда не ходят, а на риск идут исключительно ради денег, а не ради любви.

Каждый год миллионы американцев приезжают в Париж, но с настоящими французами они не общаются. Французы – народ разборчивый, и они никогда не приглашают американцев к себе домой. Так что настоящие французы общаются только друг с другом и в гости ходят только друг к другу. Глория велела Дороти попытаться познакомиться с какими-нибудь французами – так она больше узнает о мире. Но Дороти сказала: «Да что они знают о мире, если никогда никуда не ходят и ни с кем не видятся?»

Глория очень рассердилась, и Дороти пришлось обещать, что она постарается побольше вращаться в обществе и даже выучит французский язык. Дороти говорит, что первым словом, которое она узнала, было слово «саль»[16], которое употребляется перед всеми иностранными именами. Например, «саль америкен» или «саль англе», «саль аллемань», «саль итальян» и так далее.

В один прекрасный день Дороти представилась возможность познакомиться с настоящим французом. Дороти отправилась из своей квартиры в отель «Крийон», где должна была встретиться за ланчем с Глорией. На Елисейских Полях один французский джентльмен с окладистой бородой очень ею заинтересовался. Сначала Дороти показалось, что она ошиблась, потому что она всегда считала, что мужчины с такими бородами думают только о том, что им по силам. Дороти тогда еще не знала, что французы галантны от природы и от размеров бороды это не зависит. Ну вот, Дороти на него и внимания почти что не обратила, но это его не остановило, поэтому Дороти пришлось ему объяснить, что даже если он целую неделю проведет в парикмахерской, все равно он останется вне сферы ее интересов. Но он по-английски не понимал, поэтому продолжал в том же духе.

Тут Дороти увидела на углу двух французских полицейских, которые о чем-то спорили. Она подошла к ним и попросила ей помочь.

А французский джентльмен в этот момент зашел в небольшую уличную уборную. Поэтому Дороти никак не могла объяснить, о ком она говорит. Но полицейские были очень вежливы и очень хотели помочь американке, попавшей в затруднительное положение. Один из них достал часы и показал ей, который час, а второй стал жестами объяснять, где находится «Американ Экспресс». После чего они вернулись к своей беседе. Дороти оставалось только идти дальше, а французский джентльмен, естественно, вышел из своего укрытия и последовал за ней.

Дороти еще раз остановилась и предупредила его о последствиях, решив, что он хоть слов и не понимает, но выражение ее лица поможет ему догадаться, о чем речь. Но он, похоже, был из тех, кому нравятся девушки с характером, поэтому не отставал.

Когда Дороти наконец добралась до «Крийона», она быстро влетела в вестибюль, решив, что наконец-то от него избавилась. Но пока она стояла и высматривала Глорию, она почувствовала, что чья-то борода легла ей на плечо. Тут Дороти потеряла выдержку и залепила ему пощечину. Сказать, что он был вне себя, это значит ничего не сказать. Он собрал всю свою мужскую силу в кулак и ударил Дороти в челюсть так, что она упала.

Тут подошла Глория, помогла Дороти встать и отвела ее, униженную и оскорбленную, в дамскую комнату. Глории было очень стыдно за американку, давшую пощечину французскому джентльмену. Дело в том, что именно из-за таких вот инцидентов французы и считают, что американцы совершенно не умеют себя вести.

После этого Дороти решила, что пусть французы общаются между собой, а она будет ходить в «Американский бар», где собираются ее тоскующие по родине соотечественники. Там она, естественно, остановила свой выбор на Эдди Голдмарке из «Голдмарк Филмз», который как раз потерял весь свой капитал. Оказалось, он испытал самое сильное финансовое потрясение в своей жизни, а Дороти в ее тогдашнем состоянии была идеальной слушательницей.

Эдди Голдмарк приехал в Париж шестью месяцами раньше и был исполненным энтузиазма американским киномагнатом, который собирался открыть в Париже американский кинотеатр с вентиляцией. Он осмотрел все парижские театры и остановил свой выбор на том, что находился на Гран-бульвар. Энтузиазм бил из него ключом. Он встретился с французом, владевшим этим театром, купил здание, и казалось, все идет отлично.

Но тут он узнал, что происходит с американцами, решившими модернизировать Париж. Начать хотя бы с того, что тот француз, который продал ему театр, был не единственным его владельцем.

Всякий раз, когда парижский театр переходит к новому хозяину, предыдущий владелец обязательно оставляет за собой права то на одно, то на другое, что дает ему возможность принимать участие во всех последующих сделках. А поскольку многие театры в Париже существуют со времен Наполеона, то количество их владельцев практически не поддается исчислению. Со всех концов Парижа к мистеру Голдмарку начали стекаться французы, у каждого из которых были готовы для продажи права на что-нибудь. Энтузиазм у мистера Голдмарка начал иссякать, потому что он платил одному французу за другим, но они все не кончались.

Но настал наконец момент, когда французы перестали появляться, и мистер Голдмарк приготовился приступить к осуществлению своих планов.

И тут-то мистер Голдмарк узнал, что театры в Париже священны и что нельзя устанавливать вентиляцию, пока не пройдешь Государственную архитектурную комиссию, которую интересует один вопрос: зачем это нужно? Потому что, как рассказывает Дороти, в стародавние времена людей, которые ходили в театр, нисколько не заботило, как они пахнут. А французы обожают поддерживать традиции.

Эта Государственная комиссия вскоре известила мистера Голдмарка о том, что американцы не имеют никакого права приезжать во Францию и осквернять исторические места Парижа. Так что дела у мистера Голдмарка были совсем плохи.

Наконец один влиятельный француз отвел мистера Голдмарка в сторонку и сказал ему, что все можно устроить за пятьдесят тысяч франков. У мистера Голдмарка не было никаких сил сопротивляться, поэтому он сдался, заплатил пятьдесят тысяч франков и облегченно вздохнул, решив, что все его невзгоды позади.

Но оказалось, что нет, не позади. В этот самый день французский кабинет министров распустили, а с ним исчез и влиятельный француз с пятьюдесятью тысячами франков. Так что на следующее утро мистеру Голдмарку пришлось общаться с совершенно новым составом правительства.

К этому времени решимость мистера Голдмарка исполнить задуманное стала почти что навязчивой идеей. Он стиснул зубы и общался с каждым новым правительством, а менялось оно все лето. Он платил и платил, без звука. Любой, кто знаком с историей Франции и кто помнит, как быстро здесь может меняться правительство, может вычислить, во сколько это обошлось мистеру Голдмарку.

Но в конце концов настал тот день, когда мистер Голдмарк заплатил французским чиновникам столько, что они почти что достигли предела насыщения. Не осталось ни одного члена ни одного правительства, который не получил бы хоть что-нибудь от мистера Голдмарка.

Так что все потихоньку наладилось, и одним прекрасным утром мистер Голдмарк взялся за перестройку театра. Документов, подтверждающих его права на это, накопилось столько, что он мог заткнуть ими рот практически всем.

Ну вот, мистер Голдмарк пришел в театр, где его ждали рабочие. Он собрал отряд французских водопроводчиков и повел за собой. Начать наступление он задумал с туалетных комнат.

Когда они пришли туда, их встретила пожилая смотрительница туалетов, державшая в руке какой-то документ. Мистер Голдмарк довольно скоро догадался, что войти в туалеты он сможет только через ее труп. Немедленно послали за юристами и переводчиками, и выяснилось следующее.

Пожилую даму звали мадемуазель Дюпон, и двадцать пять лет назад у нее была безумная любовь с одним французом. Но продолжалось это недолго, потому что французу пришлось послушаться родителей и жениться на своей невесте. А мадемуазель Дюпон, возраст которой уже начинал давать о себе знать, поняла, что ей необходимо обзавестись профессией. Чтобы быть уверенным в том, что она никогда не будет испытывать нужду, француз в качестве прощального подарка купил ей лицензию на этот туалет сроком на двадцать пять лет. Мадемуазель Дюпон отработала только пятнадцать лет из двадцати пяти и имела право еще на десять.

Мистер Голдмарк достал чековую книжку и ручку и спросил, сколько она хочет. Но мадемуазель Дюпон гордо заявила, что ее лицензия не продается. Мистер Голдмарк решил, что она просто набивает цену, и предложил больше. Но она отказалась. Тогда он предложил ей столько, сколько она не заработала бы за всю свою жизнь. Однако оказалось, что мистер Голдмарк повстречал наконец существо себе подобное. Дело в том, что мадемуазель Дюпон не только любила свою профессию, но была привязана к месту – ведь это был подарок ее возлюбленного. Так что продавать лицензию она не соглашалась ни за какие деньги.

Тогда-то мистер Голдмарк узнал, что в Париже есть и такие французы, которых нельзя купить. Это и есть те настоящие, честные и порядочные люди, о которых мы, американцы, столько слышали, но почти никогда не видели. А мы встречаем миллионы других французов и после этого еще заявляем, что отлично знаем эту нацию.

Когда мистер Голдмарк услышал последнее слово мадемуазель Дюпон, силы окончательно его покинули. Он все еще раз обдумал, но не мог заставить себя устроить американский кинотеатр с доисторическими парижскими туалетами. Потому что в своих мечтах он видел два туалета: мужской и женский, с вентиляцией и ватерклозетами, как в Америке. И ни на что другое он согласиться не мог. Так что мадемуазель Дюпон оказалась последней каплей, переполнившей чашу. Мистер Голдмарк сдался и все забросил. В Париже он выжидал теперь, когда в Америке про него перестанут вспоминать, а его друзья-магнаты забудут, как он клялся, что покажет французам, каким должен быть настоящий кинотеатр.

Вот так Дороти, слушая рассказы мистера Голдмарка и вставляя изредка замечания насчет Французской Республики, тратила понапрасну время и возможности, пока наконец французский судья не посмотрел на Лестера и не выдал ей свидетельство о разводе. И Дороти, наконец свободная, отбыла на благословенную родину.

Глава 13

Муж Дороти опустился окончательно и уплыл с Клодом обратно в Нью-Йорк, где они и следовали по линии наименьшего сопротивления. Дороти же говорит, что наименьшее сопротивление они обнаружили на 45-й улице, где обитали какие-то художники-декораторы.

Все свое свободное время Лестер тратил на то, чтобы попасть на прием к мистеру Абельсу – он хотел выяснить, почему семейство Брин прекратило выплачивать ему пособие, а ведь он бы мог здорово испортить им жизнь и порассказать многое, что бы свидетельствовало против них. Но мистер Абельс был слишком известным адвокатом и не желал тратить свое время на таких, как Лестер, а Лестер и его приятели во всех общественных местах только и делали, что порочили Бринов, поэтому в конце концов он согласился выслушать Лестера.

Клод умолял Лестера, чтобы тот взял его с собой, потому что мистер Абельс был человеком очень влиятельным, а Клод в глубине души был неутомимым охотником.

Лестер в конце концов сдался и позволил Клоду пойти с ним. Когда они пришли в обставленный мебелью красного дерева кабинет мистера Абельса, Клод вел себя донельзя почтительно и уважительно – он считал, что такая тактика обязательно принесет плоды. Им предложили сесть, и Клод заговорил первый:

– Мистер Абельс! Мы счастливы здесь оказаться. Долгими вечерами мы с Лестером сидим дома и зачитываемся вашими речами – для самообразования.

Но тут Лестер довольно грубо его оборвал:

– Ты, ничтожество! Да когда это ты сидишь дома и читаешь?

Клод очень расстроился и сказал:

– Зачем ты так! Ну что про нас подумает мистер Абельс?

Тут они начали выяснять отношения и чуть не разругались. Но мистеру Абельсу их перепалка скоро надоела, и он попросил «вернуться к нашим баранам».

Тут снова заговорил Клод, который заявил:

– Нам ничего не нужно, мы просто хотим добиться справедливости.

А Лестер сказал:

– Да заткнись ты!

И выяснилось, что Лестеру как раз нужно десять тысяч долларов, иначе он расскажет эту скандальную историю всем бульварным газетенкам.

Мистер Абельс сказал, что ему нужно посоветоваться со своими клиентами. И когда он с ними посоветовался, Брины ужасно запаниковали. Потому что еще со времен Революции они были образцовым семейством, и что бы они ни делали, наружу это никогда не выходило.

Но мистер Абельс им объяснил, что, если они не хотят запятнать честное имя Бринов, они должны дать ему карт-бланш и не жалеть денег. Естественно, при условии, что их не будет волновать судьба мужа Дороти. А они, поскольку чуть не спятили от беспокойства, на это согласились.

Тогда мистер Абельс призвал на помощь своего тайного партнера по имени Джерри, который был видной фигурой бруклинского полусвета. Другими словами, этот Джерри возглавлял банду гангстеров, которые перед лицом закона притворялись бутлегерами, а на самом деле занимались делами посерьезнее, например убийствами.

Через пару дней Джерри свел знакомство с Клодом и Лестером и пригласил их на вечеринку, которую устраивали на последнем этаже одного многоэтажного дома в Бруклине. В банде Джерри было полным-полно бывших торговцев льдом, которых похолодание климата оставило без работы, и этим торговцам льдом жутко не понравился Клод. Они решили, что в сравнении с ним Лестер намного лучше, и если бы выбор был за ними, они бы оставили в живых именно его. Но Джерри им сказал: «Какого черта! Кто здесь заказывает музыку?» Они вынуждены были признать, что Джерри. Джерри сказал: «Тогда соблюдайте правила. И кого столкнуть – не перепутайте!» Лестер по ходу вечера становился все противнее, так что они на условия согласились.

Часов в пять утра, когда все пребывали в прекраснейшем расположении духа, Джерри зашел в альков и, выглянув из окна, обернулся и позвал Лестера: «Парень, иди-ка сюда. Ты глянь, какой восход роскошный!» Лестер заглянул в альков, но тут он, наверное, поскользнулся, потому что выпал из окна. Суд признал это самоубийством.

Похороны бывшего мужа Дороти были необычные. Клод устроил все в квартире одного авангардиста-декоратора. Оказалось, что у Клода имеется собственная философия вроде «Новой мысли»[17], и все было очень-очень красиво.

Народу на похоронах было много, потому что Клод позвал всех своих приятелей и целую ватагу певчих из хора. А еще Клод отыскал где-то удивительную греческую вазу – для праха, всю в обнаженных танцующих юношах. Оказывается, Клод продумал целую церемонию с прахом и этой вазой, красивую и романтичную.

Но сначала Клод произнес прекрасную речь и сказал, что «это» не что иное, как увлекательное путешествие. А еще Клод сказал, что Лестеру хотелось бы, чтобы все именно так это и восприняли, и надо делать так, как «он» бы этого хотел.

Поэтому никто не рыдал, все держались стойко, а потом Клод достал бутылку какого-то очень редкого старого вина и сказал, что все должны выпить – в память об ушедшем.

Все выпили, а затем следовало спеть, только не поминальные песни, а что-нибудь, что любил он, например «Путь далек».

Все спели, а потом выпили еще немного вина. Но вина всем не хватало, поэтому его перелили в кувшин и добавили джина.

Тут Клод опять завел беседу о философии. Но пока он разглагольствовал, пришел один танцор по имени Осмер с бутылкой абсента, который решили тоже вылить в кувшин и выпить. Абсент выпили, и Клод хотел продолжить свою речь. Но тут некоторым гостям стало казаться, что Клод слишком уж щеголяет своей философией, будто больше ни у кого философии нет. Поэтому гости разобиделись и принялись рассказывать, каждый про свою, отчего получилась полная неразбериха, потому что кто-то был за «Новую мысль», кто-то за оккультизм, кто-то за кришнаитов. И разговора не получалось.

Тут Клод ненадолго исчез и вернулся, облаченный, как греческий танцор, босой и с повязкой на голове, – он собрался начать церемонию погружения праха в прекрасную вазу, достойную ее содержимого. Он пытался призвать гостей к порядку, но все уже давно занялись своими делами, поэтому Клод сказал довольно иронично: «Что ж, если никто не возражает, продолжим похороны».

Оказалось, что гости все еще обижены на Клода, и один из гостей хлебнул для храбрости и заявил: «Меня от тебя просто тошнит!»

От такой наглости все притихли. Но Клод взял себя в руки и сказал: «Что ты имеешь в виду? Как это – тошнит?»

Тут этот гость хлебнул еще и выложил ему все, что он на самом деле думал о покойном. Все, кроме Осмера, потеряли дар речи. Оказалось, что Осмер весь вечер ждал такого поворота событий. И он сказал: «Ты совершенно прав. Он был низкий тип и ничего, кроме презрения, не заслуживает!»

Несколько мгновений Клод просто не верил собственным ушам, а когда наконец обрел дар речи, сказал: «Я это отрицаю!» Вместе с ним это начали отрицать еще несколько человек, и дело приняло опасный оборот.

Но тот, кто заварил всю эту кашу, спросил ехидно: «А как насчет того случая, когда он тебя стукнул щеткой для волос?»

На что Клод ответил: «Это была не щетка для волос, а зеркало. И оно, увы, разбилось».

Но тот не унимался: «A-а, значит, семь лет жди одних несчастий!»

Клоду пришлось признать, что с зеркалом так действительно обращаться нельзя, тем более разбивать его о человека суеверного.

Тут вмешался Осмер и сказал: «А помнишь, как тебе пришлось от него запереться во избежание телесных повреждений? А он еще обложил дверь соломой и поджег?»

А потом еще один подлил масла в огонь и говорит: «А когда он в ресторане Чайлда обзывал тебя последними словами так, что все это слышали?»

Клоду ничего не оставалось, как признать, что так оно и было. Одно неприятное воспоминание влекло за собой другое, и в конце концов эта тема всем надоела, и никто не захотел даже взять себе что-нибудь на память, потому что кому захочется вспоминать такого человека. Тут все ринулись искать эти сувениры, и Клод босой ногой наступил на вазу с прахом. Это оказалось последней каплей, ведь у Клода нервы и так были на пределе. Он заорал: «Да будь он проклят!» – и высыпал пепел в раковину, на чем похороны Лестера и завершились.

Глава 14

Кругосветное путешествие оказалось для Чарли Брина очень познавательным, потому что именно в нем он приобрел обширные знания о саке, мескале, водке и гаоляне. Но в конце концов напитки всех стран и народов стали на нем сказываться, и он оказался в больнице в Шанхае. Но даже во время лечения от белой горячки, когда всем другим мерещатся всякие экзотические животные, Чарли мерещилась Дороти. И сопровождающий сообщал матери Чарли очень неутешительные новости.

Но Чарли с сопровождающим добрались наконец до Сан-Франциско, и миссис Брин отправилась в Калифорнию их встречать, все-таки лелея надежду, что Чарли излечился. Собственно говоря, белая горячка ее мало пугала, она опасалась только Дороти. Потому что она как-никак была матерью и испытывала материнскую любовь, а если бы ее единственный сын женился на девушке по своему выбору, он вполне мог бы на веки вечные оказаться за пределами их круга.

Когда миссис Брин услышала от своего агента всю правду, она чуть не обезумела от отчаяния, потому что Дороти уже вернулась в Нью-Йорк и была вольна выходить замуж за кого угодно. Вечером она позвонила из отеля «Святой Франциск» в Нью-Йорк мистеру Абельсу и велела ему непременно сделать что-нибудь с Дороти, пока Чарли туда не приехал.

Мистер Абельс позвонил еще одному тайному партнеру, специалисту по критическим ситуациям, и передал дело в его руки. Этот партнер решил, что лучше всего будет подбросить Дороти в сумочку наркотики, тогда полиция за их хранение Дороти арестует. И это докажет Чарли Брину, что на роль матери своих детей он выбрал совершенно неподходящую особу. Одна дама-сыщик подложила наркотики в сумочку Дороти в дамской комнате клуба «Довер», и все прошло по плану.

Полицейские отвели Дороти в участок, где ей пришлось сидеть в камере с девушками с улицы, а рядом с Дороти сидела цветная. Звали ее Лулу, и она была очень дружелюбно настроена. Она сказала Дороти: «Привет, лапуля!», и Дороти ответила: «Привет!» А Лулу спросила: «Тебя за что сцапали?»

Дороти с трудом сдерживала слезы, но боялась показаться невежливой. Кроме того, ей совершенно не хотелось рассказывать Лулу, что она невиновна, потому что сама Лулу с виду была вполне виновная, поэтому Дороти сказала: «Да, видать, за то же, за что тебя». А Лулу говорит: «А, значит, тоже мужиков цепляла…» И тут Лулу задумалась, а потом сказала Дороти: «Ну чего они добиваются? Не прекратят же они это!» Лулу решила, что полиция слишком уж старается.

Я всегда говорила, правда шутя, что Дороти докатится до тюрьмы, но когда так и случилось, я ушам своим не поверила. Представьте себе, какой это шок для матери семейства, когда ей в четыре часа утра в клубе «Лидо» сообщают, что ее лучшая подруга сидит в участке. Мы с Генри, естественно, сразу же туда поехали. Но когда мы добрались до участка, там уже не было ни одного полицейского, занятого своей непосредственной работой. Дороти ведь из тех девушек, которые пользуются огромной популярностью у полиции, поэтому за преступниками никто не следил, и все из-за нее.

Дороти привели в какой-то кабинетик, чтобы мы могли с ней побеседовать. У нее из глаз ручьем текли слезы, но она старалась держаться, и улыбки, которыми она всех одаривала, топили лед в душах властей. Никогда не забуду, как Дороти взглянула на меня сквозь слезы и сказала: «Ну что ж, Лорелея, не могли же мы рассчитывать, что никогда сюда не попадем…»

Первым делом Генри послал за Дадли Филдом Мэлоуном, одним из самых знаменитых адвокатов, специализирующимся на защите угнетенных. Он приехал в участок, выслушал историю Дороти, и кровь закипела в его жилах. Потому что он просто обожает привлекать к ответственности богатеньких, которые считают, что им закон не писан. Он сложил два и два и решил, что семейство Брин наделало столько делов, что их всех можно засадить в тюрьму на сто девяносто лет без права на помилование.

Так что мистер Мэлоун отправился к Бринам, побеседовал с ними, и Дороти не только немедленно выпустили, но положили ей пятьсот долларов ежемесячно и пожизненно в возмещение морального ущерба.

На следующий день из своих странствий возвратился Чарли. Встреча Дороти и Чарли Брина была одной их самых трогательных сцен, которые имели место в ресторане «Колони». Мы с Генри и Дороти там сидели и ели изумительный суп, а потом вдруг увидели Чарли. Больно было смотреть на то, что кругосветное путешествие и заморские напитки сделали с его внешностью.

Он, весь трясясь, подошел к нашему столику и, взглянув на Дороти, так разволновался, что чуть не лишился чувств. Меня всегда так умиляет, когда джентльмены лишаются чувств, что я даже всплакнула. А Дороти просто сказала:

– Привет, Чарли! Как же ты кошмарно выглядишь!

Нет, Дороти никогда не научится вести светскую беседу.

Ну вот, Чарли сел к нам за столик, и мы продолжили ужин. А когда он услышал, что его семейство хотело повесить на Дороти, он чуть было не превратился в неблагодарного сына. И на следующий день он собрал всех своих родственников, сказал им в лицо несколько суровых истин и лишил себя наследства.

А потом Чарли пришлось идти к Дороти и говорить, что у него за душой нет ни гроша. И впервые за все это время у Дороти проснулся к Чарли интерес.

Я провела с Чарли беседу и посоветовала ему идти еще дальше – взять у нее денег взаймы. Тогда он занял у Дороти пятьсот долларов, чтобы начать новую жизнь и торговать автомобилями. Тут уж Дороти совсем заинтересовалась.

Оказалось, что, выйдя на работу, Чарли решил бросить пить. А когда он бросил пить, то перестал стесняться, потому что теперь ему не за что было извиняться. Хуже того, он стал настоящим занудой, потому что всем подряд рассказывал о том, какая вредная привычка это пьянство, а он сам теперь и капли в рот не берет. А когда Чарли начал себя расхваливать, Дороти потихоньку стала терять голову.

Но решающим было то, что вместо того, чтобы говорить Дороти комплименты вроде «Какая же ты замечательная!», Чарли смотрел на Дороти трезвым взглядом и, увидев ее наконец в истинном свете, начинал ворчать: «Пойди умойся! Сколько же на тебе косметики!» Тогда Дороти влюбилась окончательно.

Я сказала Дороти, что, учитывая все обстоятельства, церемонию следует провести в кабинете какого-нибудь мирового судьи и тогда отсутствия на ней родственников жениха никто не заметит. Но Дороти, как ни странно, вдруг стала очень приличной и хотела пышного венчания в церкви. Выяснилось, что она даже вызвала из Модесто своего отца, чтобы он, как отцу и положено, передал ее с рук на руки жениху. Я сказала Дороти, что она сильно рискует, потому что ее отец мало знаком с этикетом и умеет разве что прыгать с крыш на ярмарках. В общем, я очень разволновалась. Но Дороти было не удержать, она даже заказала у «Картье» приглашения и разослала их не только семьям из «Светского альманаха», но и всем подружкам из «Шалуний».

Все подружки Дороти и светская молодежь приняли приглашение, а старшее поколение отказалось. Единственным исключением была леди Вандервент – она во всем умеет найти положительный момент. К тому же она не знала, кого именно Чарли берет в жены, потому что читала только «Крисчен Сайенс Монитор»[18] и представления не имела о том, сколько в мире зла.

За день до бракосочетания мы с Дороти пошли на вокзал Гранд-сентрал встречать отца Дороти. С поезда он сошел с четырьмя огромными чемоданами, каждый из которых могли поднять только два носильщика вместе, потому что они были битком набиты спиртным с тихоокеанского побережья. Оказалось, что оно его собственного изготовления и в Нью-Йорк он привез такое количество не потому, что пьет только его, а потому, что гордится своими достижениями. Однако я сказала Дороти, что такого рода достижения для участия в церемонии бракосочетания не пригодятся.

Впрочем, как выяснилось, мысль пригласить мистера Шоу на свадьбу была очень удачной. Потому что у него имелся огромный опыт и он отлично умел помогать дамам спускаться по лестнице. Дороти в руки жениха он передавал с таким изяществом, какое нынче редко встретишь.

После венчания был свадебный прием, который устроили у меня. И я не могу не отметить, как достойно вели себя некоторые из нас. Например, все девушки из «Шалуний» были просто потрясены торжественностью момента. И даже мистер Шоу, который пил довольно много, вел себя весьма галантно. Чего я не могу сказать о светских знакомых. Чтобы подать им пример, я отказалась от шампанского. А они стали пить в таких количествах, что в конце концов ко мне подошла миссис Вандервент и сказала, что, к сожалению, больше здесь находиться не может. Но она очень извинялась за поведение своих знакомых и препоручила нам с Дороти поддерживать устои. А еще она сказала, что очень хотела бы, чтобы домой ее проводил очаровательный мистер Шоу.

Я велела Дороти предупредить своего отца, чтобы он не переборщил с галантностью, и Дороти, отведя его в сторонку, сказала прямо: «Пап, если ты по дороге попробуешь пристать к леди Вандервент, завтра же утром я тебя первым поездом отправлю домой».

Но на следующий день лакей миссис Вандервент сказал моему шоферу, а тот передал горничной, что отец Дороти «приставал» к миссис Вандервент в кабриолете и она была этим очень довольна.

Так что все сложилось как нельзя лучше. В последний раз я видела Дороти, когда Чарли, будучи совершенно трезв, садился с ней в поезд до Атлантик-Сити. Дороти вела себя на удивление прилично, я бы сказала, даже с некоторым благородством.

А мы с леди Вандервент стали практически неразлучны, потому что, как выяснилось, у нас с ней очень на многое совпадают взгляды. Я очень надеюсь, что окажусь следующей, кто попадет в «Светский альманах», потому что когда кого-нибудь из него исключают, то другой занимает его место. Хорошо бы это была я! А когда я туда попаду, я постараюсь включить в него и Дороти, потому что мы ведь через столько всего прошли вместе. И уж если мне удастся включить Дороти в «Светский альманах», я поверю в то, что этот мир не так уж плохо устроен даже для таких девушек, как Дороти.

Примечания

1

«Шалуньи Зигфелда» – музыкальное шоу-ревю, шедшее на Бродвее до 1931 года. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Д. У. Гриффит – знаменитый американский кинорежиссер. «Нетерпимость» – один из самых известных его фильмов.

3

«Двадцатый век» – название фирменного поезда-экспресса «Нью-Йорк – Чикаго».

4

Имеется в виду лондонский Тауэр.

5

Игра слов, whister – свистун (англ.). Здесь имеется в виду американский художник Джеймс Уистлер (1834–1903), много лет проживший в Лондоне.

6

«Христианская наука» – религиозная организация.

7

Грабитель (англ.).

8

Пресвитериане не признают церковных хоров.

9

Долли Мэдисон (1768–1849) – жена президента Дж. Мэдисона, одна из самых известных первых леди.

10

Верденская операция – знаменитая операция Первой мировой войны.

11

Звезда немого кино.

12

Отто Кан (1882–1967) – банкир и меценат, был членом попечительского совета «Метрополитен-опера».

13

Джордж Джин Нейтан – редактор и влиятельный театральный критик. Далее также следуют имена известных писателей и критиков.

14

Люси Стоун – знаменитая американская суфражистка.

15

Закон Манна – федеральный закон, направленный на борьбу с проституцией.

16

От sаl (фр.) – грязный.

17

«Новая мысль» – религиозно-философское течение, возникшее в XIX веке.

18

Ежедневная газета, финансируемая религиозной организацией «Христианская наука».

Content

Анита Лус
Джентльмены предпочитают блондинок

Джентльмены предпочитают блондинок

Глава 1

Глава 2 Превратности судьбы

Глава 3 Лондон: ничего особенного

Глава 4 Божественный Париж

Глава 5 В центре Европы

Глава 6 Мозги – это главное!

Но женятся джентльмены на брюнетках

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Примечания