Уилл Дин

Пусть все горит

Посвящается моей матери. Всегда

Will Dean

THE LAST THING TO BURN

Copyright © Will Dean 2021

© Горин С., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Глава 1

Я не вернусь.

Ни сегодня, ни завтра – никогда. Моя правая лодыжка распухла до размеров кулака, и я чувствую, как обломки костей, которым уже без малого шесть лет, трутся друг о друга, пока я ковыляю от домика на ферме в сторону дороги.

Я вижу, куда мне надо идти, но заветная точка не приближается. С горем пополам хромаю до заветного места, преодолевая чудовищную боль. Я оглядываю дорогу: сначала смотрю налево, затем направо, не приближается ли откуда-то он. На дороге почти нет машин. Только грузовики, перевозящие капусту и сахарную свеклу, и машины с рабочими, которые собирают фрукты. Один автобус в день.

У меня с собой пятифунтовая купюра. Его пятифунтовая купюра. Мой билет из этого проклятого места. Смятая зеленая бумажка, свернутая трубочкой, спрятана у меня в волосах, которые каким-то образом не поседели за девять лет этого ада в Британии.

Каждый шаг похож на милю. Ниже колена старые и новые болячки сливаются в агоническую симфонию боли, словно кипящее масло и острые как бритва сосульки в одном флаконе.

Проселочная дорога по-октябрьски бледно-коричневого цвета, кругом развороченная, засохшая грязь. Грязь, развороченная трактором. Его трактором.

Я двигаюсь так быстро, как могу, кусая язык зубами, пытаясь не потерять рассудок под напором всех оттенков моей боли. Стараюсь изо всех сил.

Он не появится. Я бы заметила его «Ленд Ровер» за милю.

Я останавливаюсь передохнуть. Надо мной летят облака, словно выгоняя из этого богом забытого места, подталкивая в спину, поддерживая, пока я иду вдоль дороги к остановке автобуса, который ходит раз в день, пряча в волосах свою пятифунтовую банкноту.

Погодите, а это ли не…

Нет.

Пожалуйста, нет. Быть не может.

Я замираю на месте, чувствуя, как кости в лодыжке стучат сильнее, чем сердце, а он стоит прямо на горизонте. Не его ли это грузовик? Может, просто та же модель. Может, это какой-нибудь продавец сельхозтехники или школьный учитель. Я смотрю направо, в сторону города за мостом, и налево, в сторону деревни. Туда, где я ни разу не была. Мои глаза прикованы к машине, его машине. Поезжай, боже, только бы это был кто-то другой, поезжай.

Но он сбрасывает скорость, и сердце проваливается в пятки. Он сворачивает на проселочную дорогу, его проселочную дорогу. Дорогу, которая ведет к его ферме, его земле.

Я смотрю направо в пустоту, в бесконечные поля, которые он возделывал, и шпили вдалеке, потом налево, где среди пустоты высятся ветрогенераторы. Затем оглядываюсь и тут начинаю рыдать. Рыдать без шума, без слез. Я падаю. С хрустом складываюсь пополам, чувствуя острый камень под правой коленкой. Наконец-то что-то отвлечет меня от боли в лодыжке.

Он едет в мою сторону, и я замираю.

Может быть, с чистой головой и ясным умом я бы смогла убежать. Но не с такой больной ногой. Не тогда, когда он всегда возвращается. Всегда проверяет, где я. Всегда пристально наблюдает.

У меня на уме только Ким Ли, и я не пущу его в свои мысли. Моя сестра, сестренка, только ты даешь мне сейчас силы дышать, пока я иду по этой разбитой сельской дороге на этой необозримой равнине. Я с тобой. Я существую, чтобы ты могла жить дальше. Я знаю, что грядет, какие новые ужасы ждут меня. И я вынесу их ради тебя и только ради тебя.

Он нависает надо мной.

И вновь я существую лишь в его тени. Она поглотила меня.

Я не взгляну на него, не сегодня. Я думаю о тебе, Ким Ли, девчонке с мамиными глазами, папиными губами и своим собственным носом. Я не взгляну на него.

Я миновала запертые ворота на полпути.

Но не дальше.

Это все еще его земля вокруг. Земля, которая сдавливает меня.

Он нагибается, протягивает руки, аккуратно поднимает меня с земли и закидывает на свое плечо, а затем несет в сторону домика.

Жизнь покидает меня.

Слезы капают в грязь на отпечатки собственных следов, которые я оставила час назад, следы от мужских сандалий сорок пятого размера: один след под прямым углом к другому. Это не просто следы. Каждый след – это победа, побег и полный провал.

Он идет молча, его сильное плечо впивается в мою талию. Он держит меня как пушинку. Его власть абсолютна. Сейчас ему не нужно насилие, потому что он обладает властью над всем, чего касается взгляд. Я чувствую его предплечье под коленями, и он придерживает меня так аккуратно, словно скрипач свой смычок.

Лодыжка превратилась в месиво из нервных окончаний, костей и сухожилий, словно каша из боли. Я чувствую, как она горит огнем, и ничего больше. Я уже привыкла к ежедневной боли, но не к такой. Это катастрофа. Мой рот открыт, и из него раздается безмолвный крик. Бесконечный крик, полный безнадежности.

Он останавливается и открывает дверь, которую я каждое утро надраиваю, и мы входим в дом. Моя попытка побега провалилась, и я думаю, что же он сделает со мной на этот раз?

Он поворачивается и проходит мимо зеркала, коробки для ключей, которая прикручена высоко на стене, и направляется в единственную подходящую комнату на первом этаже. У моей семьи во Вьетнаме было шесть таких комнат. Он несет меня мимо закрытого телевизора, мимо камеры и кладет на обернутый целлофаном диван, словно я уснувший младенец, уставший после долгой поездки на машине. Он смотрит на меня.

– Полагаю, ты захочешь таблетку.

Я зажмуриваюсь и киваю.

– Будет тебе таблетка.

Он достает из кармана ключи от машины и возвращается к коробке на стене в прихожей. Снимает ключ с цепочки на шее, открывает коробку, кладет туда ключи от машины и закрывает ее.

Затем он возвращается. Он вдвое больше меня, но порядочности в нем и на половину крысы не наберется.

– Выворачивай!

– Что? – не понимаю я.

– Выворачивай карманы, живо!

Расстегиваю его флисовую рубашку, замок немного заедает, поскольку я сижу сгорбившись на диване, а затем лезу в свою сумку, сумку его матери. Оттуда я достаю четыре оставшихся предмета, четыре вещи во всем мире, которые принадлежат мне.

– Осталось четыре, – киваю я.

– Ну, сама виновата. Тебе некого винить, кроме себя, Джейн.

Меня зовут не Джейн.

– Выбери одну.

Я смотрю на целлофановый чехол на диване, на свою ID-карточку с последними словами на моем родном языке, последней фотографией меня, где видно, как я выглядела до того, как случился этот ад. Это последняя вещь, на которой написано мое настоящее имя.

Танн Дао, дата рождения 3 ноября, место рождения Бьенхоа, Вьетнам. Это доказательство того, что я та, за кого себя выдаю.

Рядом с карточкой лежит фотография мамы и папы. Мама стоит со светящимися глазами и зализанной прической, она слегка ухмыляется одним уголком губ. Точно так же иногда улыбается и моя сестра. Они держатся за руки с отцом, который источает флюиды любви, тепла, доверия, дружелюбия каждой клеточкой своего тела.

Затем я вижу письма от Ким Ли. Милая сестренка! Моя жизнь теперь твоя, мое будущее в твоих руках, проживи, пожалуйста, каждую секунду, прочувствуй каждую кроху удовольствия. Я смотрю на смятую бумагу и думаю о том времени, когда она жила в Манчестере, о ее работе, о независимости, доставшейся ей с таким трудом, которая вот-вот станет самой настоящей, полной, безоговорочной.

Четвертый предмет достался мне в наследство от его матери. Я не хотела его брать, но он был мне нужен. До сих пор нужен. Я нашла его в шкафчике в маленькой спальне, в той самой, где он заставляет меня спать все недели, кроме одной из четырех. Томик «О мышах и людях», принадлежавший его матери, который я иногда читала или про который думала. Я желала его каждый день на протяжении многих лет, так что могу сказать, что он по праву принадлежит мне.

Я смотрю на него, в его безжизненные сине-зеленые глаза.

– Ленн, пожалуйста, не забирай их. – Я нервно сплетаю пальцы. – Ленн, пожалуйста!

Он шагает к плите, открывает дверцу, кладет внутрь горсть ивовых веток, закрывает ее и поворачивается ко мне.

– Ты решила смотаться отсюда, так что выбирай, что пойдет в печь. Сама не выберешь, я помогу!

Он идет к раковине, и я замечаю стеклянную банку наверху шкафчика.

– Можно, пожалуйста, сначала таблетку?

– Выбери вещь и затем получишь свою таблетку!

Моя ID-карточка. Фото родителей. Бесценные письма сестры. Книжка. Моя, мое, мои, моя – все мое! Не его – мое!

Я уже знаю, что выберу. Я проигрывала этот момент в воображении. Каждую ночь я планировала, строила схемы. Надеялась на лучшее и готовилась к худшему. К этому.

– Ты даже трети пути не осилила, – фыркает он. – Что у тебя только в голове творилось, тупая дрянь!

Я сосредотачиваюсь на мамином лице. Намертво врезаю его в память болью в лодыжке, всей моей жгучей болью и сухими слезами. Я отмечаю каждую подробность. Ее несимметричные брови. Теплоту взгляда. Я смотрю на отца и впитываю каждую родинку и морщинку на его лице, каждый волосок на голове.

Я протягиваю фотографию Ленну и собираю все письма, книгу и ID-карточку, затем глубоко прячу их в сумочку его матери.

Это эгоистичный поступок, но мне кажется, родители все бы поняли. Мне нужна книга, чтобы не слететь с катушек; нужна моя карточка, чтобы не забыть, кто я такая; мне нужны письма, чтобы просыпаться каждое утро и засыпать каждую ночь. Родители бы меня простили.

Ленн берет фотографию в руки, держа ее за уголки, лишь бы не прикоснуться к изображению. Он кладет ее в свой замаранный маслом комбинезон, затем тянется к стеклянной банке наверху шкафчика и снимает ее. Банка похожа на что-то, что вы могли бы найти в магазине сладостей: высокая, стеклянная, с закручивающейся металлической крышкой. В ней лежат таблетки размером с ластик. Ленн не говорит мне, что это за таблетки, но я и так знаю. Он фермер. Он может заказать их, и никто ухом не поведет. Ленн достает таблетку, и на его загрубевших, словно у тяжелоатлета или скалолаза, пальцах белым порошком проступают рисунки отпечатков. Он ломает таблетку пополам. Вторую половину кладет обратно в банку и крепко завинчивает крышку. Так крепко, что я ни за что в жизни не смогла бы ее открыть. Потом возвращает банку на место. Да, я уже подмешивала ему таблетки. По крайней мере, пыталась. Ну а что вы думаете, я бы не попыталась? Половинки почти двух таблеток растворились в горячей подливке. Однако, когда дело касается еды, он очень привередлив. Ленн почувствовал, что вкус какой-то не такой, но к тому моменту он уже почти расправился с ужином. Я смотрела на него, молясь всем богам и призывая их. Его потянуло в сон, но он все равно, словно разъяренная оса в дреме поздним летом, направился в мою сторону. Вот так я потеряла свою одежду и серебряное кольцо, которое подарила мне бабушка в день, когда я ушла из дома. Он распробовал транквилизаторы для лошадей в своем курином пироге. Теперь Ленн стал более осторожным.

– На тебе.

Он наливает мне стакан воды из-под крана и протягивает вместе с половиной таблетки. Я глотаю ее и запиваю водой.

– Леонард, пожалуйста, можно мне вторую половинку?

– Тебе поплохеет, точно тебе говорю!

Таблетка схватывается медленно. Я мысленно направляю ее блаженный туман вниз, к лодыжке, усилием воли подгоняя действующие вещества по паутине сосудов и тропкам нервов, чтобы они скорее усмирили боль.

– Насчет второй половинки посмотрим. Может, дам после ужина.

Вот она, надежда. Вдруг меня вырубит, унесет течением в глубокий сон без сновидений. Ленн будет, как всегда, следить за мной, наблюдать, впиваясь своими глазами, пялясь на меня, как на свою собственность, но к этому моменту я уже буду на дне морском, вдали от этого мрачного болота, в длительном отпуске из ада.

– Давай-ка займись колбасками, пока я сморю записи. И штоб как у мамы сделала: поджарь как следует, штоб никаких бледных пятен не было!

Я пытаюсь встать с дивана, но лодыжка все еще сильно болит, даже лошадиные таблетки не помогли. Ковыляю к холодильнику, пока он сидит за старым компьютером, аккуратно вводя свой пароль; его широкая спина закрывает экран от моего взгляда. Затем загорается экран. Вся еда в холодильнике его. Конечно, и мне немного достанется, но я ничего не покупала, не выращивала и не выбирала. Я выкладываю свиные колбаски на чугунную сковородку и ставлю ее на плиту. Ленн просматривает записи, записи с семи камер, которые он установил в доме, в его доме, чтобы наблюдать за мной каждую секунду. Колбаски брызжут соком на сковородке. Я смотрю, как жир вытекает и кипит внутри оболочки, как двигаются пузырьки, и затем одна колбаска лопается и начинает шкворчать.

– Ну и денек у тебя выдался, а? – хмыкает он, показывая на экран, где видно, как я пару часов назад собирала свои вещи, мои четыре сокровища, из которых осталось только три, и выходила через парадную дверь.

– Ну и отпуск ты себе устроила, да? – Он наблюдает за картошкой в раковине. – Чтоб никаких комочков в этот раз, слышишь, Джейн! Мама никогда не делала пюре с комочками, я не люблю комочки!

Глава 2

Я ставлю перед ним тарелку и кладу вилку рядом со стаканом лаймового лимонада. Он требует, чтобы напиток был, цитирую: «цвета утренней мочи». Что он заказывает, то и получает.

– Неплохо выглядит, – произносит он, сверля глазами тарелку. – Но мы еще посмотрим.

Свою еду я ставлю напротив него и смотрю в тарелку на коричневые и бежевые куски. Я не могу сильно нагружать лодыжку, поэтому аккуратно кладу ногу на ногу, чтобы больное место висело в воздухе, как в каком-то зловещем средневековом эксперименте.

– Ничего так, – чавкает он с открытым ртом, откуда на меня смотрит пережеванная еда. – Сойдет!

Половинка таблетки подействовала: из тела исчезли все ощущения, голова стала легкой и внимание размылось. Я немею.

Ленн режет свою сосиску вилкой, отчего та разваливается; грубая текстура застревает между зубцов вилки, и он собирает пюре (без комочков, как заказывали) и пихает себе в рот. Камера висит в углу, а ключи заперты в коробке.

– Хлеба! – требует он, не глядя на меня.

Я аккуратно придерживаю больную лодыжку и хромаю к хлебнице, держа почти весь вес тела на здоровой ноге. Кладу два кусочка на хлебную доску.

– Не надо марать тарелки!

Ковыляю обратно к столу и предлагаю ему хлеб. Он берет кусочек, складывает его пополам и подбирает им оставшееся пюре, затем жует и глотает. После заливает в себя лаймовый лимонад.

– Кода мы с матерью ездили в Скегнесс[1] – я тода совсем мальцом был, – она, бывало, готовила нам такие колбаски, и мне нравилось, понимаешь? У тебя начинает лучше получаться, не так, как у матери, но лучше. Подрумянь их посильнее в следующий раз, что ли.

Я киваю и выбрасываю недоеденное с тарелок.

– Ты течь уже закончила или еще денек будет, как думаешь?

Застываю у раковины с тарелками в руке. Я хочу разбить их и осколками порезать ему шею. Я мечтала об этом во сне и наяву. Мечтала о том, как кровь из его яремной вены зальет обернутый в пластик диван. Как жизнь покинет его гигантскую тушу. Как на меня опустится облегчение.

– Наверное, еще день. – Я вру, и он может проверить. Он раньше так делал.

Ну давай. Вперед. Проверяй.

– Понял, вана тогда не нужна. Помой посуду и идем спать.

Я чищу тарелки, – между передними зубами у меня застрял кусок колбасной шкурки, – затем складываю их на старую чугунную сковородку, сковородку его матери, и мою их водой. Он не хочет покупать мне перчатки для посуды, потому что его мать никогда не пользовалась ими, и поэтому мои руки так ужасно выглядят сейчас.

– Я пошел хряков кормить. У нас есть что им дать?

Чертовы свиньи живут лучше меня. Я смотрю на улицу из кухонного окна, того, маленького, прямо над раковиной, и вижу свинарник вдалеке. Стены из шлакоблока и шиферная крыша. Свинарник стоит настолько далеко, что я могу закрыть его кончиком большого пальца.

Там, дальше к морю, за дамбой, нет ничего, кроме болот и его свиней. Я достаю объедки из корзины: немного картофельной кожуры, хрящи из колбасы, которые я не смогла разжевать, несколько кусочков просроченного свиного окорока из магазина «Спар». Закидываю это все в специальную корзинку с отходами и вручаю ему.

– Ты огня разведи к моему приходу, на улице черт-те что, и облака на небе какие-то мрачные.

Я мою посуду и прислушиваюсь к звукам из-за двери. Вот и все.

Раздается звук задвижки.

Долгожданное облегчение. Делаю глубокий выдох и замираю со скребком для посуды в руках. Я вижу, как он рассекает поле за домом на своем квадроцикле; монстр, едущий вдаль на четырех колесах к своим свиньям, своим братьям. Я желаю, чтобы в пути его разбил инфаркт или он неудачно упал, может, прямо в дамбу, чтобы там утонул под своим квадроциклом и чтобы туда еще молния ударила. Но с ним никогда ничего не случается. Ленн простой и крепкий, как бетонная стена. Как бы я ни молилась всем богам, горизонту, четырем шпилям, которые вижу к северу отсюда в ясный день, ветрогенераторам, чтобы наконец его постигла хоть какая-то кара, какое-то наказание, ни волоска с его головы еще не упало.

Запись идет. Она всегда идет. Стоит мне пошевелиться, как начинается запись; такую он установил систему. Когда дело касается сантехники или электроники, Леонард – парень рукастый. И он может вернуться. Он сказал, что поехал кормить свиней, этих зверей, которые по-королевски купаются в роскоши на своем троне из грязи, которые совершенно не в курсе своей относительной свободы, но он точно так же может примчаться спустя пять минут. Чтобы удивить меня. Проверить, как я тут. Чтобы контролировать свой мирок, чтобы дела там шли именно так, как нравится ему.

Три моих сокровища по-прежнему покоятся в сумке. В сумке его матери. Я достаю из нее томик «О мышах и людях», повернувшись спиной к камере, и приставляю к подоконнику, чтобы читать, пока притворяюсь, будто мою посуду. Я знаю всю книгу наизусть. Я постоянно скольжу взглядом в окно, проверяя обстановку. Я думаю о Джордже и Ленни[2], их лужайке с люцернами, кроликах, их мечте, свободе, и я думаю о своей сестренке Ким Ли. Каждое мое потенциальное будущее, все они теперь инвестированы в ее реальное будущее. Я сбегу отсюда благодаря ее духу и буду продолжать жить благодаря ей.

Мы прибыли сюда вдвоем.

Это случилось девять лет назад, и тогда это было самое прекрасное, что мы только могли себе вообразить. Нам отлично втюхали эту идею – поехать в Великобританию и работать на хороших работах, где платили бы в десять раз больше, чем во Вьетнаме, чтобы мы могли отправлять деньги домой. Те двое парней, которые пришли к нам, знали, что делали. У них были визитки, а у одного из них даже кожаный чемодан. Главный улыбнулся маме и пожал руку папе. Они пили наш чай. Эти люди сидели с нами, плели свои речи и кормили нас отвратительнейшей ложью. Они втюхали нам неосуществимую мечту и сделали это великолепно, наобещав лужайку с люцернами и возможность приглядеть за родителями, чьи образы сгорят сегодня в печи.

Его. Печи.

Если что-то находится здесь, в его доме или на этой земле, и это не его вещь, значит, это ее вещь, его матери, а это еще хуже, потому что она его родила, вынянчила. Она создала его.

Я кладу книгу обратно в протертую сумку, пока за окном тает серый свет и с соляных болот, куда мне не достать взглядом, но которые, по его словам, находятся там, за свинарником и лесочком, наступает осенний туман. Порой вечерами я чувствую соль в воздухе. Чувствую ее вкус. Что-то издалека, откуда-то, куда не достает его рука. Я поворачиваюсь спиной к нему, его свиньям и оглядываю эту жалкую комнату. Слева от меня стоит плита, служащая нам и обогревателем, и местом, чтобы разогреть еду и вскипятить воду, и духовкой, и светильником, и элементом уюта; я смотрю на сердце этого проклятого дома. Вижу маленький сосновый столик с двумя сосновыми стульями, вижу кресло рядом с плитой, где на веки вечные в подушках высечен его силуэт. Я вижу закрытый шкафчик для телевизора, диван, покрытый целлофаном. Вот и все, если не считать прихожей, лестницы, ведущей наверх, и пристроенной ванной комнаты; больше ничего тут нет.

Я с трудом волочу себя сквозь дверной проем и вхожу в ванную. Здесь всегда сыро. Сыро и холодно. Пол холодный, словно чуждый земле снаружи. Полгода этот пол на ощупь ледяной и мокрый. Когда Ленну было около сорока, восемь лет назад, он сам построил эту комнату после смерти своей первой жены. Я не закрываю за собой дверь, потому что таково правило.

По крайней мере завтра я приму горячую ванну. Обжигающе горячую; вода для ванны идет из нагревателя, примостившегося за плитой, докрасна раскаленного обогревателя. Я люблю, чтобы вода была настолько горячей, насколько смогу выдержать. Жги меня, выключи мне мозг, помоги больше ничего не чувствовать. Плохо то, что случится после.

Холод… сырость этой комнаты. Мы с сестрой прибыли в Ливерпуль девять лет назад в грузовом контейнере. Самое холодное время в моей жизни. Из сайгонской жары я попала в ледяную железную коробку. Нас было семнадцать человек, и мы прятались за коробками, набитыми, словно сельдь в бочке. Мы сидели за хлипкой перегородкой с одеялами, бутылками воды и с ведрами. Я помню, как вцепилась в сестру и в свой рюкзак. Фотографии родителей. Шестнадцать из нас добрались до Ливерпуля, и порой мне хочется, мне часто хочется, чтобы той семнадцатой была я.

Тащусь наверх, вытягивая себя по лестнице, цепляясь за перила, словно играю в перетягивание каната, шажок за шажком. Мне нужна вторая половинка таблетки, потому что лодыжка не ноет, она орет от боли. Лишь раз в жизни я теряла сознание от боли, и это было тогда, когда я повредила лодыжку.

В доме, в его доме, есть две спальни. Его комната, которую он называет наша комната, выходит окнами на проселочную дорогу, которую я не осилила сегодня, закрытые ворота, силосную яму, сарай, двор, старые плуги. В комнате есть обогреватель, гардероб и большая кровать. В другой, маленькой комнатушке, я сплю одну неделю из четырех.

Эти плюс-минус шесть дней я могу спать в одиночестве. Он не терпит моего присутствия в своей спальне. Я живу ради этих шести дней, ради ночей, когда могу поспать в одиночестве, предоставленная сама себе. В эти дни мне кажется, что я почти живу.

Но дверь в спальню никогда не должна быть закрытой.

Это еще одно правило.

Никаких закрытых дверей. Он передвинул кровать к стене, чтобы наблюдать за мной с лестничного пролета или с кровати. Я не чувствую никакой защищенности, никаких личных границ. Мне негде прятаться и нечем защититься. У меня нет никакого личного пространства, ничего, что могло бы отдаленно его напоминать. Я постоянно под наблюдением, под взглядом камер, вся моя жизнь записывается и пристально рассматривается. Я живу в открытой тюрьме в окружении бескрайних полей и торфяников, где нет заборов. Широта местных равнин не дает мне сбежать из этого плена. Я заключена здесь, в самом открытом пространстве на земле.

Слышу его квадроцикл. Мчусь к шкафу в маленькой спальне. Левая сторона моя. Шкаф был полным, когда меня, растерянную и испуганную, привезли сюда с другой фермы. Меня, не уверенную в том, на что я согласилась. У меня было семнадцать вещей. Теперь их осталось только три. На противоположных полках справа покоятся старые вещи его матери. Он никогда ничего для меня не покупал. Я вынуждена обходиться вязаной одеждой, одеялами и нижним бельем его матери. Я не могу носить ее обувь. Так-то я вообще никакую обувь не могу носить, поэтому приходится довольствоваться его сандалиями. Старыми сандалиями с разрезанным кожаным ремешком, чтобы я могла носить их на моей изуродованной ноге.

Кладу свою ID-карточку, книгу и письма сестры на дощатые полки. Эта сторона шкафа выглядит тоскливо. Практически пустая. Кухонные песочные часы, в которых почти закончился песок. Затем я беру письма, все семьдесят два письма, и прижимаю их к губам, к мягкой коже под носом, и вдыхаю запах.

– Ты где? – кричит Ленн с порога. – Я вернулся.

Пока он снимает сапоги в прихожей, открывает ключом на шее коробку, я прихожу в гостиную. Он кладет ключ от квадроцикла в коробку, и да, разумеется, я пыталась угнать этот квадроцикл, хоть и понятия не имела, что делаю. Это было года четыре назад, может, пять. У меня ничего не получилось, тогда я потеряла свой карандаш, сточенный до самого основания. Тогда он забрал его и сжег на моих глазах. С тех пор я ни строчки не написала.

– Иди ставь чайник, на улице ветрюга страшный.

Я ставлю чайник на плиту.

– Ладно, давай делать дело, – Ленн достает фотографию моих родителей из кармана комбинезона. Кончики его пальцев кровоточат. – Открывай духовку.

Я открываю дверцу, за которой виднеются тлеющие угли.

Он держит фотографию, которой для меня уже не существует. Я смирилась. Он облизывает губы.

– И штоб эт было в последний раз, Джейн!

Меня зовут не Джейн.

– Еще раз такое выкинешь, и ничего не останется, чтобы сжечь!

Я смотрю на угли.

Он кладет фотографию внутрь, но не успевает ее отпустить, как края скручиваются, искажаясь от жара. Я вижу белую вспышку, скучное тление горящей ивы и затем… их больше нет. Они превратились в жар, который согреет его кровоточащие руки и нагреет воду для его бледного чая с сахаром. Их больше нет.

Я ничего не чувствую.

Наливаю кипяток в две кружки, пока Ленн открывает шкафчик с телевизором в углу комнаты. Я говорю «шкафчик», хотя это полноценная дверь, прикрученная к стенам в углу по диагонали. Дверь открывается со скрипом.

Он надежно запирает ключ от телевизора в коробке с ключами и садится в кресло, держа пульт в руках. Он хочет посмотреть свой телевизор.

Он говорит: «Спасибо, курочка», пока я ставлю рядом с ним бесплатную кружку с логотипом какой-то компании, занимающейся пестицидами.

– «Матч дня», – произносит он. – Вроде твоя любимая програма!

Я оглядываюсь на таблетки: таблетки для лошадей, таблетки для коров, какие-то таблетки, в общем. Таблетки стоят в банке на шкафу. Транквилизаторы, не прошедшие клинические испытания на людях и не предназначенные для людей. Какие-то таблетки для свиней и рогатого скота.

– Ленн, можно мне, пожалуйста, вторую половинку?

Он мельком смотрит на мою лодыжку, превратившуюся в ком костей и сухожилий, в ком боли, на синяки, на кровь, которая стекает к основанию стопы под растерзанной кожей, на саму стопу, повернутую под прямым углом. На мою изувеченную стопу.

– Открой духовку, штоб тепло было, а то в комнате дубак!

Он встает и тянется за стеклянной банкой, отворачивает крышку, я вижу, как напрягаются мускулы на его безволосом предплечье, а затем протягивает мне вторую половинку лошадиной таблетки. Я беру ее и открываю дверцу плиты так, чтобы каким-то непонятным образом комната, вот эта самая комната, его комната, превратилась в его и только его глазах в уютную гостиную.

– Что надо сказать?

– Спасибо, Ленн.

Он садится обратно в кресло, а я устраиваюсь так, как ему нравится: на полу, рядом с его коленями. В его ногах. Он смотрит программу с субтитрами (когда-то он так решил сделать мне подарок, чтобы я подтянула английский) и гладит меня по голове.

– А что, неплох же! Неплох живем! – Ленн потягивает свой бледный чай, а пламя из духовки освещает половину его лица. – В тепле, под крышей, с полными брюхами, вместе живем. Неплох же, а!

Я сижу с пульсирующей болью в лодыжке и чувствую, как его грубые, огромные пальцы зарываются в мои волосы, гладят по голове. Затем я проглатываю половину таблетки.

Глава 3

Я просыпаюсь, но не так, как просыпаетесь вы.

Есть ощущение, будто я больше не сплю, но я отдалилась от этого чувства, я далеко. И потом меня накрывает боль.

Боль не подкрадывается, как можно ожидать. Она разгоняется с глубокого транквилизаторного сна, считай, комы для чайников, до той степени, что хочется орать. Я опускаю глаза. Я в маленькой спальне его дома, под одеялом его матери, и моя лодыжка распухла вдвое больше своего обычного размера. Пальцы на ногах почернели от крови. Я лежу на спине, и левая стопа смотрит вверх как обычная стопа обычного человека, а вот правая… Правая стопа смотрит в сторону, непонятно как прикрепленная к ноге масса переломанных костей, склеенных заноз, скомканная в огромный шар лодыжки. Кошмар, а не сустав.

Мне нужна еще одна половинка таблетки.

Надо сильнее заглушить боль. Отдалиться, закрыться туманом.

Настенные часы показывают половину двенадцатого. Слышу сквозь расшатанные оконные рамы, как работает его трактор, и чувствую сухость, которой веет с его полей.

Делаю глоток воды и пытаюсь встать. Лодыжка напоминает своим цветом и консистенцией какой-то давно забытый мягкий фрукт. После вчерашней неудавшейся прогулки лодыжка ощущается еще более разбитой, чем обычно. Мне кажется, она развалится на части, стоит мне перенести на нее хоть грамм своего веса.

Я иду вприпрыжку, но от этого становится только хуже. Правая нога болтается и от этого начинает болеть сильнее, так что я сажусь обратно на кровать; капли пота стекают по лбу и шее, на моем лице застывает гримаса боли.

Трактор работает где-то рядом, может быть, на поле в 10 акров[3] к востоку от дома, может, на поле с озимой пшеницей на границе с дамбой.

Выпрямляюсь и тащу себя вниз по лестнице: шаг за шагом, приступ агонии за приступом. Кусочки костей внутри лодыжки трутся друг о друга, и когда я спускаюсь, то слышу глухой хруст.

На улице дымка; небо заволочено тучами.

Я стою у входной двери, влажный ветер облегчает мою боль, а взгляд прикован к его трактору, на котором он вспахивает поля. Внутри кабины виднеется силуэт его головы, и я все еще могу разглядеть свои вчерашние следы в грязи: каждый след – это победа и поражение.

Ленн останавливает трактор и выходит из кабины. Чем ближе он подходит ко мне, тем больше растет его силуэт.

– И сколько, по-твоему, щас времени?

– Дай таблетку, – прошу я, скрипя зубами.

Он подходит ближе, а затем направляется на кухню. Дает мне половину таблетки, которую я тут же проглатываю.

– Совсем из графика выбьешься, давай-ка принимайся за дело!

– Хорошо.

Ленн варит кофе себе и мне. Себе он наливает кофе в свою кружку с логотипом пестицидной компании, а мне дает кружку с цветами, из которой пила его мать. Сухой нескафе и два кубика сахара. Цветы на фарфоре выцвели и стали едва различимыми. Я своими руками драила эти кружки. И Джейн, его мать, драила их. И Джейн, его первая жена, тоже драила их.

Таблетка начинает действовать. Скоро я попрошу его давать мне по две трети. Ленн может разломить их, дать мне большую часть, делая так три дня подряд, а на четвертый дать остатки. Так будет удобнее для него и лучше для меня. Тогда я справлюсь. Я буду продолжать жить ради Ким Ли.

Кладу обломки ивовых веток в печь и разжигаю огонь.

Вода на плите закипает.

Пол в ванной холодный, как лужа в феврале. Он мягкий, в этом-то и дело. Пол не просто холодный или мокрый, он мягкий, словно губка, как будто Ленн положил линолеум прямо на грязь. И запах… Пахнет каким-то разложением. Гнилью. Земля, на которой стоит эта ванная комната, плохая, и кругом такой резкий запах, что меня начинает тошнить.

Я расчесываю волосы, а он стоит у меня за спиной и смотрит. Ленн остановился у нижней ступени лестницы, и по правилам я не должна закрывать двери внутри дома. Он смотрит, как я расчесываю волосы, впиваясь взглядом мне в спину. Сегодня он велит набрать ему ванну. Поэтому-то я и пыталась сбежать вчера, в последний день месячных – это был последний шанс избежать повторения кошмара. Я собиралась расплатиться пятифунтовой купюрой, той самой купюрой, которую спрятала в обогревателе в маленькой спальне, за телефонный звонок. За звонок любому человеку, кому угодно. Я взяла эти деньги почти год назад. Не знаю, кому я могу позвонить. Кому-нибудь в Манчестере? Кому-то, кто нашел бы мою сестру и сказал ей: «Прячься!», «Беги». Потому что, если б я тогда сбежала, Ленн позвонил бы своему дружку Фрэнку Трассоку. Ее бы отправили прямиком назад, и все те годы, что она горбатилась, вся ее работа и жертвы, на которые она шла, чтобы расплатиться с людьми, которые привезли нас сюда, которые обманули нас, – все это было бы впустую.

Ленн уходит, закрывает входную дверь и уезжает.

Я готовлю тосты из его СуперБелого хлеба. На упаковке не написано «СуперБелый», но так уж он его называет, поэтому и я так его называю. СуперБелый. На вкус как стекловата, но я уже привыкла. Привыкла. Черт, он мне даже немного нравится.

Лодыжка немеет, и вместе с ней немеет моя голова. Поэтому воспоминания хаотичны, как мозаика, разбросанная по столу. Я могу найти кусочки этого, вспомнить часть того, но в общем и целом это полный бардак. Как я сюда попала, кто я, что он со мной сделал. Я помню его правила. Тут вопросов нет, я помню его правила и расписание приемов пищи, что он ест каждый день недели и как любит, чтобы ему готовили картошку, окорок и яйца. А вот о себе я иногда забываю. О том, кто я на самом деле. О прошлой себе. Но у меня по-прежнему есть книга, ID-карточка и мои письма.

Загружаю вещи в старую стиральную машину. Это тоже вещи его матери. В первые недели я умоляла Ленна купить мне тампоны или гигиенические прокладки, когда он каждую неделю ездил в магазин за едой в соседнюю деревню. Но Ленн всегда отрезал: «Мать никогда не пользовалась этими новшествами, и тебе нечего!» Это было оскорбление, настолько глубокое личное унижение, что мне поплохело. Поэтому приходится пользоваться полотенцами его матери. Проеденными насквозь молью полотенцами, которыми она пользовалась сама и которые надевала на него в качестве подгузников. Она их носила, он их носил, и теперь их ношу я. Сейчас я уже привыкла. Такова стоимость пяти или шести тихих ночей в месяц, которые я могу провести в маленькой спальне наедине со своими мыслями и прекрасными воспоминаниями.

Было время, когда я не знала забот. Когда девчонкой играла в салки с соседским мальчишкой, когда подростком учила историю, влюбляясь в парней, когда я была юной девушкой, полной грез о прекрасном будущем.

Камера в гостиной следит, как я вытаскиваю старые вещи из стиральной машинки и выношу их на улицу. Моя сумка, сумка его матери развевается на мокром болотном ветру, пока я иду к веревке, натянутой между домом и сараем. Развешиваю одежду на деревянные прищепки его матери, закрепляя каждую на пластиковой веревке. Я внимательно смотрю на горизонт. Если вы когда-нибудь видели фото, сделанные на границе космоса, то понимаете, что я высматриваю. Этот плавный изгиб, настоящий или выдуманный. Чувство, словно смотришь на край мира. В этом направлении видны четыре шпиля, и два из них загорожены его сараем. Шпили, церкви, старые деревья, мое спасение. Места, куда я бежала до того, как повредила ногу, до того, как случилось это все, в самом начале. Я никогда не могла убежать дальше его полей. Полей, принадлежавших только ему. Отсюда они кажутся безграничными, одно за другим, необъятные и однообразные, с кустами, чьей высоты хватает, чтобы загородить собой все, что находится за ними.

Я слышу хлопанье крыльев дрозда, который летит в сторону моря.

Ковыляю обратно в дом и вижу ярко-зеленое мерцание в трещинах между камнями. Мне кажется, Ленн достаточно далеко. Время есть. Бегу к стене и выковыриваю оттуда спрятанный леденец, мой взнос, сделанный несколько месяцев назад. Я говорю «взнос», потому что это мой банковский счет, мои сбережения, банковская ячейка, где я храню счастье. Единственные маленькие радости, которые находятся в моей власти, радости, которые я могу отсыпать и получать порциями так, как мне заблагорассудится.

Он подкармливает меня ими время от времени. Это его пряник вместо кнута. Ленн дает мне конфетку из своего «Ленд Ровера», словно я побирушка или ребенок. Иногда, когда мне совсем грустно, я съедаю ее сразу. Иногда засовываю в стену или припрятываю в укромном месте, в каком-нибудь дереве. Конечно, они ломаются, само собой. Конфетки, которые лежат ближе к южной стороне дома, тают под летним солнцем и становятся бесформенными, прямо как моя правая стопа. Расплавленная конфетка заполняет трещины, словно крошечный витраж. Теми конфетами, которые я прячу в деревьях, периодически угощаются белки и всякие насекомые. Но в дни, когда у меня нет ничего, в дни, когда небеса безжалостно хмурятся, в эти дни у меня есть по крайней мере мои леденцы, и я снимаю их со своего счета. Я ими наслаждаюсь.

Кладу зеленый леденец на язык. Эдакий крошечный бунт. Ковыляю вокруг крошечного домика, едва касаясь рукой пыльных желтых камней, и до самых печенок впитываю весь ужас моего существования.

Чувствую зеленый сладкий вкус во рту, что-то напоминающее вкус яблока, который я помню, а вокруг меня равнины. Когда я стою спиной к ванной комнате, все вокруг кажется совершенно пустым. До самого моря. Отсюда мне не видно воды; сегодня я не чувствую запаха соленого воздуха, но я могу чуять его, как могли его чуять люди с допотопных времен. Земля вокруг плоская, но при этом она искривляется под каким-то неуловимым углом. Она аккуратно ускользает.

Я сверлю взглядом его свинарник. Проклятые свиньи. Я редко их слышу, но когда они кричат, то словно слетают с катушек. Когда с моря дует ветер и позволяет воздух, я слышу их отчаянный голодный визг, пока он их кормит. Далекие, едва уловимые крики, но я слышу, как вопят эти свиньи, пока он заботится о них.

Прохожу мимо дымохода, нагретого плитой, которая стоит с другой стороны стены, и вижу кучу пепла: сгоревшие ветки и сгоревшие сокровища. Вдалеке виднеются ветрогенераторы. Я аккуратно рассасываю карамельку, стараясь случайно не сгрызть ее: я хочу, чтобы она таяла медленно, окрашивая слюну зеленым; растягиваю свое выстраданное удовольствие.

Он возвращается.

Проглатываю карамельку и возвращаюсь обратно в дом, за работу: драить полы горячей водой с мылом.

– Так-так, – раздаются его слова.

Я перевожу взгляд от пола на свою правую ногу, распластанную возле меня так, словно это какая-то лишняя запчасть.

– Скоро вернусь обедать.

С этими фермерами (по крайней мере, с некоторыми фермерами) всегда так: они постоянно возвращаются. То ключи взять, то кофе, то шляпу забудут или обедать захотят. Они постоянно торчат на ферме, а если их там нет, то ни за что не узнаешь, когда они вернутся. У меня нет никакой власти ни над дверьми, ни над тем, что я ем, ни над своим телом или одеждой – ни над чем.

Я наблюдаю сквозь окно над кухонной раковиной, как Ленн уезжает на своем тракторе к свиньям. У старой развалюхи поднят плуг. Он твердит мне, что «ферма едва держится на плаву», имея в виду, что каждый год едва уходит в ноль. Денег на новое оборудование нет, так что ему приходится ремонтировать все самому и обходиться своими силами. Сегодня на обед будет сырная нарезка на СуперБелом хлебе (тоже в нарезке) c овощными консервами. Ленн заставляет меня выковыривать оттуда каждый твердый кусочек, чтобы содержимое напоминало жиденькую подливку. Эти кусочки достаются мне. Затем он съедает яблоко и запивает его стаканом лаймового лимонада. Я предлагала Ленну выращивать свои овощи для экономии денег, но он ни в какую. «На рынке их продай!» – был его ответ.

Камера не сводит с меня объектива, пока я драю ванную комнату, унитаз с трещиной в бачке и холодную железную ванну. Я мою все с хлоркой, но пятна не поддаются. Красно-коричневые пятна в районе слива. Время от времени там цветет плесень, и тогда мне приходится тереть ее железной мочалкой, а затем покрывать герметиком. И все это под неусыпным оком камеры.

Начинается дождь.

Чувствую свежий воздух и запах мокрой земли.

Я иду к входной двери, чтобы снять белье с веревки, но на улице кто-то стоит. На его дороге. Прямо на моих вчерашних следах. Ворота, стоящие на полпути к ферме, уже у нее за спиной, я вижу ее машину, припаркованную у сарая и старого комбайна. Она идет ко мне. Он, конечно же, ее перехватит. Невозможно, чтобы она прошла весь путь. Доставщик зерна дважды почти добрался до дома, однажды сюда занесло Свидетеля Иеговы, а один раз пришла какая-то компания школьников, но он всегда их перехватывал, словно сокол. Почти никогда ему ничто не загораживает обзор на ферме. Я жду на пороге, чувствуя, как сердце стучит по ребрам. Если она подойдет ближе, то, может быть, я смогу подняться по лестнице, взять свою ID-карту и показать ей. Попробую рассказать, что за кошмар здесь творится. Но я знаю, что ничего подобного не сделаю. Я не могу. Ким Ли почти что расплатилась по своим долгам, и вскоре она станет совершенно свободной, сможет начать нормальную жизнь в Манчестере. Настоящую жизнь. Ей ничто не помешает завести друзей и собственную семью. Ее жизнь будет в ее власти. У нее будет свой дом и возможность делать все что угодно по выходным. Смотреть то, что ей нравится, по телевизору, и может быть, однажды она вернется и найдет меня в этой темнице под открытым небом. Женщина подходит ближе и улыбается. Широкой, искренней улыбкой.

Ее рыжие волосы намокли под дождем. На ней флисовая рубашка и бежевые конноспортивные бриджи. Скоро, скоро он ее поймает, примчится на своем квадроцикле и проводит до ворот.

Но его нигде нет.

Нигде.

– Как же хорошо, что вы дома, – раздается ее голос.

Глава 4

Я киваю и немного поворачиваюсь так, чтобы дверь прикрывала мою больную ногу.

– Извините за беспокойство, – говорит она, улыбаясь и слегка хмурясь. – Я не смогла проехать весь путь, поэтому припарковала машину у вас во дворе, там, около ворот. Надеюсь, ничего страшного.

Помогите.

– Ну и сырость сегодня! – Она замолкает. Ее глаза смотрят на меня. – Вы в порядке?

Помогите.

– Ой, простите, – она протягивает руку, – так грубо с моей стороны, меня зовут Синтия. Синтия Таунсенд, приятно познакомиться!

Я пожимаю ей руку.

– Меня зовут Джейн.

Меня зовут не Джейн. Меня зовут Танн Дао.

– Приятно познакомиться, Джейн, какое очаровательное у вас тут местечко. Я недавно въехала в один из старых муниципальных домов в соседней деревушке, ну в эти, которые с треугольными окнами над дверью, знаете, да?

Я киваю.

Я не знаю, о каких домах она говорит.

Я никогда не была в соседней деревне. Там, где стоят дома с треугольными окнами, принадлежавшие раньше муниципалитету.

– В общем, я недавно сюда переехала и думала завести себе лошадь, знаете, какую-нибудь старушку, ничего эдакого, так, для прогулок и компании.

Я киваю.

– Я хотела узнать, вы, случайно, не знаете, у кого можно было бы снять леваду[4], с конюшней и водопоем, ничего экстраординарного, недалеко от деревни.

Помогите.

Голоса в голове орут до хрипоты. Где-то там, глубоко внутри. Но на поверхности я совершенно спокойна. Ради Ким Ли. Я должна держаться ради нее.

– Ну или вдруг у вас есть свободное место на ферме, я никому не помешаю.

Ленн вернется в любой момент, уведет ее отсюда с улыбкой на роже, проводит до машины у закрытых ворот и скажет, мол, может, у Фрэнка Трассока на ферме у моста есть левада и сносная конюшня, раньше у них было много животных.

Но он не приходит. Я чувствую, как пот собирается на спине.

– Вы подумайте об этом, если вам интересно, – говорит женщина.

Я думаю, что хочу, чтобы она увезла меня из этой равнинной преисподней, но тогда Ким Ли с позором вышвырнут обратно и заставят полностью выплатить ее долг; на семью посыплются угрозы, а затем эти угрозы превратятся в действия. На каждой из нас висело по восемнадцать тысяч фунтов[5] долга, которые причитались мужчинам, которые привезли нас сюда. Ким Ли уже почти расплатилась. Почти. Осталось еще два года и месяц. Ей нужно расплатиться с хозяевами квартиры, с водителем, не забыть про проценты и прочие расходы, но свобода уже видна у нее на горизонте. Свобода. Еще пара лет.

Я качаю головой.

– Что, никого не знаете? – Она все говорит. – Или у вас левады нет?

Я уже практически хочу, чтобы Ленн поскорее вернулся и прекратил этот цирк, эту пародию на спасение, прогнал прочь эту руку помощи, что трясется у меня прямо перед носом и которую я вынуждена не замечать. Женщина по имени Синтия, рыжеволосая Синтия с добрым лицом, кому я не могу ни слова проронить ради моей сестренки.

– Вам лучше спросить Ленна, моего мужа.

Он не мой муж. Он ничто.

– Ленн точно знает.

– А он тут? Можно с ним поговорить?

Я качаю головой.

Она глядит мне за спину туда, в комнату с плитой, столом для двоих, запертым шкафчиком для телевизора и старым компьютером.

– Точно все хорошо? – раздается вопрос.

Внутри меня буря. Я жажду выложить ей все, но прикусываю язык.

– Точно, – слышу я свой голос. – Все хорошо. Возвращайтесь, когда будет Ленн, он вам поможет.

Она улыбается во все лицо; улыбка искрится в ее глазах, на морщинах и веснушках, и мне кажется, что Синтия по-своему красива ласковой, небрежной красотой.

– Хорошо. Спасибо, Джейн, отличных вам выходных! Думаю, еще увидимся!

И на этом она и ее улыбка, ее рыжие волосы, сверкающие в тусклом болотном свете, разворачиваются и покидают меня. Синтия шагает как ни в чем не бывало, не то что я вчера, у нее точно нет никаких шрамов на правой ноге. И все. Ее нет.

Мое сердце колотится о ребра. Хочется плакать, аж глаза горят, но ни одной слезинки не скатывается по щекам.

Я закрываю дверь.

Что я могла поделать?

Хочется больше таблеток, чтобы приглушить мою жизнь, но тогда я никогда отсюда не выберусь, и он будет делать со мной все, что пожелает. Все, что только пожелает. Приходится удерживать кошмарное равновесие: быть достаточно бесчувственной, чтобы жить дальше, но не слишком онемевшей, чтобы потерять остатки контроля. Надо, надо рассказать все этой Синтии. Нельзя упускать такую возможность. Но я стискиваю зубы и распахиваю входную дверь.

Холодный воздух бьет в лицо.

Вот она на улице, спиной ко мне. Рыжие волосы. Я открываю рот.

Я кричу, но вместо крика получается писк. Пустой, безмолвный писк. Нога болит, бедро болит, вся правая сторона моего тела, все кости там в каком-то беспорядке. Все болит. Но так же болят и мое сердце, мой разум, все мое нутро. Чувствую, как опускаются плечи, пока я закрываю дверь и смотрю на камеру на стене. Ленну понравится, как я справилась с этой ситуацией, как смогла быстро прогнать женщину с его фермы. Сестренка будет в порядке, потому что я поступила правильно. Она на йоту приблизится к нормальной жизни. Сегодня я поступила по его правилам, и Ким Ли будет в безопасности.

Я перечитывала ее письма последние пять ночей, кроме последней, когда съела целую таблетку лошадиного транквилизатора. Сестренка пишет самые чудесные письма. Исписывает весь лист А4 с двух сторон, складывая его втрое. Ленн требует, чтобы мы переписывались на английском. Она задает вопросы, пусть даже я и не отвечаю (это против правил), и я люблю ее за это. Ей не все равно. Наша переписка – самое близкое, что у меня есть, к живому общению. Она спрашивает, разговариваю ли я с родителями, слышала ли, что наш брат выиграл какой-то приз в школе. Она спрашивает, есть ли у меня кто-то. Влюбилась ли я. Она рассказывает о своей работе в маникюрном салоне, о постоянных клиентах, злых женщинах, что не обращают на нее никакого внимания, и о добрых женщинах, которые помнят ее имя. Английское имя, имя, что дал ей начальник. Мою сестру зовут не Сью.

Я перечитаю эти письма спустя три недели, когда вновь смогу спать в своей комнате. Не в своей, в его. Но я смогу дышать своим воздухом, если только он не вломится посмотреть, как я раздеваюсь перед сном или как сплю или расчесываю волосы расческой его матери.

Синтия.

Мне кажется, имя идеально ей подходит. У нее веснушки, как у Синтии, одета она в конноспортивные бриджи и сапоги, как Синтия, у нее помада, как у Синтии, и она носит флисовую рубашку, как Синтия. Никакого другого имени ей не дадут. Ее имя легко слетает у меня с языка. Я представляю себе ее и мир, в котором она живет. Сказать, что имя ей подходит, словно ключ к замку, значит, ничего не сказать. Надо подумать, что говорить, если она вернется. Составить план. Может, попросить ее как-нибудь передать весточку Ким Ли, так, чтобы Ленн не обнаружил? Как-нибудь так, чтобы Синтия не стала геройствовать и ненароком не сломать жизнь сестренке?

– Плуг весь в грязи, – говорит Ленн, открывая в дверь и разрушая мою фантазию. – Проклятая грязь везде лезет!

Он вешает куртку и снимает ботинки. Я вижу крохотные вкрапления озимой пшеницы в грязи на его подошвах. Каждое зернышко блестит. На каждой скорлупке отражается весь скудный тусклый свет в комнате, и я вижу все зернышки.

– Сделай-ка мне сэндвич. Знаю, еще рано, но ты все равно сделай.

Перед ужином он просмотрит записи. Ленн делал так каждый день на протяжении последних семи лет. Сказать ему про Синтию или пусть подождет?

Я достаю его СуперБелый хлеб из эмалированной хлебницы его матери. Развязываю прозрачный пакет и делаю ему сэндвичи. Шесть штук. С маргарином, нарезанным чеддером из магазина и нарезанной ветчиной. Я держу в руках нож для маргарина, смотрю на Ленна и воображаю его шею, как делала уже сотни раз до этого. Затем кладу нож на место. Он любит сэндвичи, нарезанные по диагонали в небольшие треугольники и похожие на воздушных змеев, которых мы в детстве запускали на холмах за нашим городом. Достаю целый пакет соленых чипсов, которые никогда нельзя класть на тарелку. Наливаю стакан лаймового лимонада цвета мочи и ставлю это все на стол.

– Ну и погодка на улице. С восточным ветром добра не жди.

– Тут была женщина.

– А ты что?

Я сажусь напротив него.

– Заходила женщина, хотела поле для лошади снять.

– На кой черт?

Он пялится на меня.

– Для лошади, – отвечаю ему.

– Лошди?

Я киваю в ответ.

– Ну а ты ей што сказала? Выкладывай все до последнего слова! Что ты сказала этой девке?

– Сказала, чтобы с тобой поговорила.

Ленн смотрит мне в глаза: то в один, то в другой, затем берет свой треугольный сэндвич, который выглядит совсем крошечно в его грязной руке, и кусает.

– Кто она?

– Не знаю.

– Значит так, вернется, – он проглатывает прожеванный сэндвич, – а меня нет, захлопни дверь, а сама поднимайся наверх, слышишь?

Я киваю.

– Штоб ни с кем больше не трепалась, слышишь?

Я киваю.

– Дверь не открывай, а то запру тебя наверху до весны!

– Хорошо.

Ленн доедает остатки ужина, пока я мою посуду, тру хлоркой раковину и чищу столешницу. Он обувается и надевает куртку.

– От меня тут ничто не скроется, Джейн, я все на ферме вижу, – говорит он. – Каждый закуток вижу. Ферма как плоская тарелка, от меня не спрячешься! Не забывай!

Три часа я латаю его высохшие рубашки, носки и тряпье его матери. Каждый раз, вонзая иголку в ткань, я представляю себе его кожу. Грубую. Пробитую, словно решето. Умирающую. Я пью свой бледный чай, к которому уже привыкла, и думаю о Синтии. Может, у нее есть парень. Парень, который слушает ее, действительно слушает. Кто-то, кто помнит ее день рождения и обнимает, когда она устала. Мужчина, на которого можно положиться, и мужчина, который не боится положиться на нее. Может, у нее в жизни есть кто-то такой. Я знаю, что у нее есть машина, «Фольксваген Жук». Может, у нее есть любимая работа, где она занимается чем-то интересным. Дома, во Вьетнаме, моя мама была учительницей, и она души не чаяла в своей работе. Она до сих пор иногда встречает на улице людей, и они говорят, мол, вы помните меня, а она отвечает, что, конечно, помню. И они называют ее своей любимой учительницей. Это так прекрасно! И это ее наследие.

Ленн возвращается, когда на улице темнеет, и говорит, что сегодня я приму ванну. Пока я готовлю его, нашу, треску в соусе с петрушкой, с гарниром из вареной картошки и замороженного горошка, он просматривает записи. На плите стоят кастрюли, а в топке горят тонкие поленья. Синтия не дает ему покоя: на записях ее не видно, и ему не дает покоя наш с ней разговор. Его аж скручивает. Своей огромной рукой он полностью накрывает мышку. Ленн заново прокручивает записи, наблюдая, как я жду, пока разогреется его рыба в пластиковом пакете для готовки. Зачем люди варят еду в пластиковых пакетах?

Мы ужинаем. Он разминает переваренную рыбу в соусе с картошкой и горошком, превращая ее в сплошное месиво, а затем закидывает в себя еду, словно кочегар в топку.

Звонит телефон.

Мы оба поворачиваемся к нему, точнее, к тяжелой металлической коробке, в которой он находится. Коробка прикручена к полу болтами. Провода протянуты под половицами в полуподвал. Компьютер подключен к внешнему миру через телефонные провода. Телефон звонит, коробка трясется, и мы оба не сводим с нее взглядов. Кому пришло в голову позвонить этому человеку?

Звонок прекращается.

– Набери себе вану, пока моешь посуду!

Я повинуюсь.

Вместо того чтобы сидеть у него в ногах, пока он смотрит телевизор, я мою посуду. Затем раздеваюсь и забираюсь в горячую ванну. Он рядом, смотрит за каждым моим шагом, но я не обращаю внимания. Он стал для меня невидимым. Неважным. Я стараюсь не поскользнуться. Залезаю в ванну, опираясь на руки и смотря на воду, а не на него. Моя обезображенная лодыжка погружается в воду, и я больше не вижу ее. Боль меняется. Она не ушла, но она утонула.

Пока я тру кожу, Ленн заходит в ванную. Мягкий пол прогибается под его весом. В руках у него кружка с чаем, он держит ее, пока пялится на меня; потягивая чай, Ленн скользит взглядом по моему телу и лицу. Затем он уходит, и я слышу, как по телевизору начинаются новости.

Мне хорошо в ванне. Тепло. Горячо. Я чувствую себя чистой. Отпускаю свой разум туда, где Ким Ли живет своей жизнью в Манчестере. В своем последнем письме она рассказала, что маникюрный салон стал закрываться позже по пятницам, в восемь вечера, чтобы не упустить мужчин и женщин (в основном женщин), которые хотят сделать красивый маникюр перед вечеринкой с друзьями. Мне хочется верить, что сестра по пятницам тоже не сидит дома. Ким Ли рассказывает, что в Манчестере есть Чайна-таун, где она может найти фрукты и специи, как дома. Не совсем как дома, но очень похоже. Она может купить quýt, nhãn и buởi[6]. Там есть ngò, húng cây и húng quế [7]. Может быть, она приготовит из них что-нибудь чудесное. По рецепту мамы, нашей мамы. Что-то, что перенесет ее на время домой.

Однако эта горячая ванна также знаменует начало долгой ночи и наступление следующих трех недель в его спальне. Я вытираюсь полотенцем, надеваю свою ночнушку, ночнушку его матери, и завязываю волосы в маленькое полотенце. Втаскиваю себя наверх и сажусь на край его кровати.

Телевизор затихает. Я слышу шаги.

Глава 5

Я высушиваю волосы полотенцем его матери.

Он моется в ванной внизу. Я слышу, как вода сливается в поля, в дамбу, а оттуда в море. Открываю бельевой шкаф его матери, достаю свежую белую простынь и еще одну, самую старую, почти прозрачную, как муслиновая марля. Я встряхиваю ее в воздухе и даю аккуратно упасть на постель.

Ему понадобится его особенное полотенце. Кладу его на правой стороне кровати, пока Ленн чистит зубы. Плюется. Полощет горло. Я слышу, как смывается вода в унитазе и скрипит первая ступенька.

– Хорошо вану приняла, да?

Он почти не произносит букву «н» в слове «ванна». Кто-то тянет эту «н», «ваннна», кто-то просто говорит «ванна». Я, например. А он говорит «вана». Если б можно было говорить это слово вообще без буквы «н», он бы так и делал.

Я киваю и стягиваю свою ночнушку. Ночнушку его матери, через голову.

Он смотрит.

Я смотрю прямо перед собой.

Ложусь на кровать и натягиваю на себя тонкую хлопковую простыню таким образом, чтобы она закрывала меня от пупка и выше. В некоторой степени это самое страшное. Ожидание. Потому что именно оно выставляет в полный рост, словно парус на прогнившем корабле, страшную правду. Меня не спрашивают. Ни капельки. Первую дюжину раз я сопротивлялась. Первую сотню. Я брыкалась и молила, я била его. Царапала его толстую шкуру и кусала так сильно, что как-то раз он подпрыгнул от боли. Я не могу сказать, что он прибегает к насилию, но Ленн всегда берет то, что, по его мнению, ему причитается, и делает это по-своему ужасающе мягко.

Я жду под простыней. Комнату освещает единственная лампочка под потолком, а я лежу и смотрю сквозь простыню на то, как он смотрит на меня. Ленн раздевается, складывает джинсы, носки и рубашку и кладет их рядом с бельевым шкафом. Он не сводит с меня глаз.

Под простыней я поворачиваю голову направо. Это превратилось в рефлекс, выученный костыль, который помогает мне пережить этот невыносимый кошмар. Вся моя жизнь – это строительные леса из таких вот костылей.

Планирует ли он такие вечера? Думает ли обо мне? Мне противно от одной только мысли, что я могу оказаться в его фантазиях. Я хочу, чтобы его разбил инсульт, стоит ему только подумать обо мне.

По коже на ногах ползут мурашки.

Он подбирается ближе, и я чувствую, как его бедра прижимаются к моим ступням, как скрипит кровать и прогибается матрас.

Я превратилась в мраморную статую самой себя, такую же неподвижную и безжизненную. Такую же холодную.

Закрываю глаза и ввожу себе то, что называю мысленной эпидуральной анестезией. Это все, что я могу сделать.

Тело от пупка и выше – мое и только мое. Это я. Все остальное – это не я. От пупка и выше я принадлежу самой себе, я могу думать что хочу, и быть кем захочу. Все, что покрыто простыней, простыней его мамаши, это я.

Мысленно пытаюсь вернуться домой. К выходным, когда родители готовили для нас целый пир. Мы с братом и сестрой садились за стол. К нам могли заскочить соседи, коллеги мамы, может, тети и дяди, приходившие без приглашения. Застолье было невообразимым. Настоящая мозаика оттенков, соусов и пряностей. На столе стоял каждый возможный вкус. Я пытаюсь вспомнить запахи, вкус пряностей и бульон с лапшой. Фрукты. Однако от моих вкусовых рецепторов не осталось и следа, словно язык превратился в дубовую кору, которую полируют каждый вечер.

Ленн заползает на кровать.

Под его весом я проваливаюсь в матрас.

В моих мыслях Ким Ли сейчас в Манчестере, веселится с друзьями, а может, даже сидит на свидании. Они берут Phở на компанию (если он есть), свежие спринг-роллы и запивают это ледяным пивом прямо из бутылок. Кругом стоит смех, и сестренка может говорить что угодно, строить какие угодно планы на будущее.

Его рожа почти у моего плеча, и я чувствую запах мыла сквозь простыню, но ментальная анестезия делает свое дело. Я не позволю этому со мной случиться. Я ничего не могу поделать с остальным своим телом, но выше пупка я принадлежу себе, и прямо сейчас я нахожусь в другом месте. Эта тварь заплатит за свои поступки. В этой жизни или в следующей.

Мы с сестрой думали, что будем работать в магазинчике, по крайней мере, так договорились наши родители. У нас будет агент, который приходил бы раз в месяц нас проведать. Ну и вздор. Нам сказали, что расходы на переезд будут большими, мы это знали. К тому же расходы на проживание в дальнейшем, но нас твердо заверили, что мы будем работать в магазинах и останемся вместе.

А затем нас прямо из контейнера отвезли на первую ферму.

Мы работали по двенадцать часов с одним выходным в неделю. Жить приходилось в деревянном сарае. Но у нас был душ и туалет, неплохая еда и нам платили. После расходов на жилье, процентов и разных сборов оставалось немного, но каждую пятницу нам приносили по конверту. Раз в неделю нам давали выходной. Но самое главное, мы были друг у друга. Это было в самом начале. А затем настал день, когда они увезли Ким Ли и продали меня Ленну.

Он скатывается с меня, и кровать заходится ходуном. У него не получается кончить со мной. Просто не выходит. Ему надо слезть и закончить дело самостоятельно, вот тут ему и пригождается полотенце. Я считаю это небольшой победой, пусть и пустой, олицетворение пирровой победы.

И затем все заканчивается. Мысленная анестезия прекращает действовать, и я снова забираю себе нижнюю половину моего тела. Ерзаю на кровати, а Ленн все еще лежит рядом со мной, скрючившись в позе эмбриона, пока я надеваю свою ночнушку. Выхожу из комнаты и хватаюсь за перила, ковыляя вниз по лестнице в ванную.

Меня тошнит. Как всегда. Просто наизнанку выворачивает.

Я держу дверь в ванную открытой, потому что таковы правила. Но сейчас он не выйдет из комнаты, он всегда так делает. По крайней мере, у меня есть немножко времени. Момент относительного уединения. Я моюсь. Наверное, надо увеличить дозу до двух третей таблетки для лошадей, или свиней, или коров, или для кого там еще эти таблетки. Такая самоосознанность для меня чересчур. Мне нужно сильнее отвлечься. Больше притупления. Завтра я попрошу у него.

Сиденье туалета обжигает холодом, а пол, покрытый линолеумом, мягкий и бугристый. Дверь открыта, но он не спустится. Сейчас относительно безопасно. Ленн останется в комнате, свернувшись в клубок и держа в руках свое маленькое полотенце. Я опускаю глаза на ступни. Правая лодыжка распухла, и пальцы глядят на ванну, вместо того чтобы смотреть прямо перед собой. В доме не слышно ни звука. Здесь нет электрического бойлера, как было у нас дома. Никакого кондиционера. Все покрыто гробовой тишиной, затерянное в одиночестве равнины.

Пару лет назад я чуть снова не повредила лодыжку. Когда это было, точно не помню. Мое терпение лопнуло. Я хотела вправить кость, дать ей срастись со стопой в правильном положении, восстановиться, а затем сбежать отсюда. У меня почти получилось, как бы отчаянно и глупо это не звучало. Я сидела на полу в маленькой спальне, а рядом со мной лежал молоток. Я подняла его и убрала на место. Почувствовала его вес, гладкую поверхность промасленной деревянной рукоятки. Я была почти готова стукнуть свою распухшую лодыжку, чтобы вправить больную кость. Я была готова поднять тяжелый молоток, замахнуться и впечатать его прямо в свое тело. Но у меня не хватило духу довести дело до конца.

До того, как я разбила лодыжку, моя жизнь была сплошным кошмаром, но было лучше, чем сейчас.

До того, как я разбила лодыжку, я могла ходить, прыгать, крутиться и просто-напросто заходить в ванну.

До того, как я разбила лодыжку, у меня была надежда. Призрачный шанс на побег.

Наверное, Ленн уже спит, так что торопиться не буду. Если немного подождать, то у меня получится тихонько прокрасться, и я смогу поспать на расстоянии от него, отвернувшись, смотря в стену, а его дыхание не будет меня касаться.

Я смотрю на плесень на потолке ванной комнаты.

Моя первая попытка побега, случившаяся много лет назад, стала почти последней.

Я взяла с собой тринадцать вещей, все, что у меня оставалось на тот момент. У меня все еще были кроссовки и нормальная одежда, у меня была сумочка и карточка с телефонными номерами.

Я тщательно готовилась. Я знала до последней запятой, что скажу первому встречному человеку. Я знала, как попросить о помощи, чтобы меня отвели в полицию. Я продумала до мелочей, как буду бороться и отбиваться, если встречу кого-нибудь из его друзей. Что буду делать, если случайно натолкнусь на Фрэнка Трассока, чья ферма находится у моста. Я испытывала оптимизм: пришло время покинуть это место.

Я ушла метров на 400, когда он заметил меня. На дороге сновали машины и грузовики, их было немного, но они были, ехали слева направо и справа налево. Я слышала звук моторов, звук переключения передач. На обочине стоял знак, указывающий дорогу к этой самой ферме, его ферме. Он очень маленький и стоит слишком далеко, чтобы я его увидела. Издалека приближался зеленый автобус, и я побежала. Когда-то я хорошо бегала. Я неслась со всех ног, но он меня поймал.

Я отбивалась. Тогда я была сильнее. Я кричала, звала на помощь, повернув голову к автобусу, но ветер уносил мои крики в сторону фермы и моря. Я извивалась, царапалась и выгибалась, стараясь вырваться из его лап. Я пиналась, словно лошадь, и кричала до хрипоты, но он схватил меня своими грубыми лапами и засунул в «Ленд Ровер», словно я была капризным ребенком. Ленн отвез меня обратно на ферму, и, хотя он этого не показывал, он был очень зол. Он ни словом не обмолвился со мной в машине, но по его шее текла кровь, и я видела, как он вцепился в руль. Я почти сбежала. Ленн увел меня в сарай рядом с домом и от воспоминаний о том, что случилось в том сарае, меня до сих пор колотит. Он отвел меня в сарай, усадил на скамейку с инструментами и снял со стены болторез. В его действиях не было ни нетерпения, ни ярости. Он был спокоен, словно все шло своим чередом. Я помню, как умоляла его. Драться было бесполезно, он гораздо сильнее меня, а я была слишком вымотана. Да и потом, вокруг не было ни единой живой души, которая могла бы услышать мои крики. Я умоляла его изо всех сил. Ленн рассказал мне о своих правилах и во сколько ему обошлась моя выходка. Он сказал, что это для моей же пользы. Что отныне все будет лучше и проще. Никаких больше игрушек. И затем он замахнулся болторезом, словно клюшкой для гольфа, и впечатал его в мою лодыжку.

В ванной холодно.

Под ногами у меня мягкий пол, а на стыке стены и потолка растет плесень. Паутина плесени, словно кружевной платок. Я смываю за собой. Мою руки обжигающим кипятком, нагретым плитой. Смотрю на гостиную, окутанную темнотой, и закрытый шкаф с телевизором. Убежала бы я сейчас, если б могла? Поставила бы под угрозу счастье моей сестренки, ее жизнь, ее будущее? Ради чего? Ну какая жизнь мне светит с такой больной ногой? Когда я перешла эту точку невозврата? Все это время намертво впечатано в мою душу, вырезано на позвоночнике.

Я сижу на нижней ступени лестницы. И здесь тоже не нахожусь под пристальным оком одной из семи камер. Тот день с болторезом стал для меня переломным. Переломным моментом могло бы стать путешествие в Великобританию, переломным моментом могла бы стать работа на первой ферме с сестрой. Но это было не так. То, что он сделал со мной в своем сарае, разделило мою жизнь на до и после. После того как Ленн взмахнул болторезом, память стала меня подводить. Мне кажется, я постоянно теряла сознание и приходила в себя, мир менялся с черного на серый и обратно. Но я твердо помню, как он рассказывал мне свои правила, пока грубо вертел мою стопу до тех пор, пока она не повернулась под прямым углом. Он налегал на нее всем своим весом и пересказывал свои правила.

В школе я бегала 400 метров. Самой быстрой я не была, но второе место по праву принадлежало мне. Для меня это было привычной дистанцией. Во мне не было взрывной энергии, необходимой для коротких спринтов, и не было стойкости, чтобы бегать на длинные дистанции. 400 метров были моей оптимальной дистанцией.

Я хватаюсь за перила, втягиваю себя наверх и иду в кровать.

Глава 6

Каждое рождественское утро я сплю до одиннадцати. Это единственный день в году, когда Ленн не работает, самый худший день в году. Весь день он торчит дома, за исключением моментов, когда ему надо быстренько покормить свиней. Все двери в доме открыты, и я не могу украдкой прочитать страничку из книжки или одно из писем Ким Ли. Никакого уединения.

Моя голова словно в тумане. Все эти шесть недель с того дня, как он согласился давать мне по две трети лошадиной таблетки в день, я словно онемела. Все как будто покрыто пеленой. Спросите меня, что произошло за эти несколько недель, и я отвечу, что ничего не случилось. Время просто шло вперед. Погода была сырой, и совсем ничего не происходило.

– С Рождеством, Джейн, – говорит он, пока я стою, задыхаясь и обливаясь потом, на грубой нижней ступеньке лестницы. – Сделай мне кружечку чая с пирожком, будь добра, и побыстрее.

Я иду в ванную с распахнутой настежь дверью умыться. Во рту ноет зуб. Лицо у меня словно у недавно забитой скотины. В глазах полно сонной корки, и они подернуты розовым налетом. Я стягиваю ночнушку через голову и не подсматриваю, стоит ли он у меня за спиной, наблюдает или нет. По позвоночнику бегут мурашки. Наркоманка, запертая в клетке. Мне нужна новая таблетка, но во мне еще достаточно сонливости, достаточно мертвенного покоя, чтобы не переживать на этот счет. И все же сегодня, в этот седьмой день Рождества в его доме, я решила рассказать ему.

Из-под крана течет чуть теплая вода. Я заканчиваю свои дела, одеваюсь и стараюсь думать о том, какими именно словами преподнесу ему новость; как он на нее отреагирует. Что именно он сделает в ответ. Во рту стоит привкус месяц как нечищенных зубов, моя правая лодыжка болтается и такое чувство, словно кости мягче обычного, словно им легче сломаться.

– Вот твой чай, – говорю я и ставлю его пестицидную кружку рядом с его креслом.

– Скачки по телику, – говорит он в ответ.

Днем телевизор никогда не работает, но сегодня Рождество. Ленн, как школьник, смотрит скачки; ноги в носках смотрят прямо в экран. Я мешаю кочергой угли в плите, вцепившись ладонями в железную рукоятку и думая о том, что его черепушка находится не дальше метра от моей руки. И снова сердце спорит с головой. Если я убью этого человека здесь и сейчас, то получится, что моя сестра все эти годы работала впустую. Если я решусь убить его, то уничтожу ее жизнь ради секундного удовольствия. Надо быть сильнее таких минутных порывов. Я запихиваю сучковатые поленья в печку и закрываю дверцу.

– Пирог давай. Сладкий.

Я разогреваю в духовке три пирога, сделанных по рецепту его матери, и подаю их на тарелке, а затем отхожу к раковине, вцепившись в нее, словно скалолаз в гору. На улице сырость и грязь. На Рождество у нас бывали и холода, и даже снег как-то раз, но сегодня на улице словно сырой ноябрь. Я пропустила тот час, когда солнце садится прямо над горизонтом, под облаками, над землей, в узкой полоске, в которой мы живем. В тот момент я была в коматозном состоянии из-за таблетки для лошадей. Снаружи моросит такой мелкий дождь, что его невозможно разглядеть, только почувствовать.

Я скажу ему попозже. Сегодня один из тех дней, когда Ленн почти счастлив, один из тех дней, когда в его жизни есть что-то, кроме обычной рутины. Сегодня его обычное меню немного поменялось. Мы должны были есть окорок, яйца и картошку, но не будем. Я выбрала именно сегодняшний день, чтобы поделиться личными новостями. Чем-то, что было в моей власти последние недели. Если он убьет меня, то по его же правилам с Ким Ли все будет в порядке. Такие дела. Если я покончу с собой, ее вышвырнут из страны. Если я убью его, то ее вышвырнут из страны, его дружок Фрэнк Трассок с фермы за мостом позаботится об этом. Если я сбегу – ее вышвырнут из страны. А ведь ей осталось всего ничего. Еще восемнадцать месяцев, и весь долг будет погашен. Конечно, Ким Ли будет считаться нелегалкой, но уже без долгов и без этих людей, которые привезли нас сюда. Она будет вольна жить своей жизнью. Ее будущее будет в ее руках и ни в чьих больше. И она сможет посылать достаточно денег маме и папе. К этому моменту они им очень понадобятся, если только родители уже в них не нуждаются. Как-то раз я размышляла о них, живы ли они, и в тот момент заключила с собой пакт никогда об этом не думать. Ну разумеется, они все еще живы, живы, и пьют себе по пятницам пиво с орешками. Они до сих пор разделяют друг с другом это маленькое удовольствие. Как только мне в голову лезет иное развитие событий, я сжимаю зубы и вонзаю ногти в ладони, и боль напоминает больше не соваться в такие фантазии.

– Принесу тебе таблетку, Джейн.

Он тянется к стеклянной банке. Таблетки бледно-голубого цвета с риской посередине. Ленн покупает их у какого-то торгаша сельхозпродукцией, и на них нет ни этикетки, ни бренда, ни логотипа, ни списка возможных побочек.

– На, ешь давай.

Я глотаю две трети таблетки. Мне сложно это сделать, потому что кусок таблетки такой большой, что грани царапают пищевод, и я чувствую, как он падает до самого желудка. К этому моменту таблетка начинает действовать, голова легчает, и я накрепко запираюсь внутри себя. Моя кожа уже в десять раз толще, чем раньше, и я прячусь внутри своего собственного тела.

– Давай-ка птицей займись, если мы хотим пожрать до утра Рождества.

Ленн уходит в ванную, закрывает за собой дверь и запирает ее на замок. Я начинаю чистить его картошку. Рядом стоит индейка из магазина, она лежит на своем собственном одноразовом противне, поэтому я просто отправляю ее в духовку и даю хорошенько подсохнуть. Ленн – фермер, но мы все равно питаемся как городские жители. Если б у нас была грядка с овощами и выводок цыплят, мы бы жили гораздо лучше. Богаче. Когда-то я ему это предлагала. Старалась украсить свое жалкое существование. Извлечь пользу из очень плохой жизни. Теперь нет. Я ем еду из магазина, проживаю каждый день и больше не ищу лучшего.

– Скоро будет «Индиана Джонс» про ковчег, – произносит он, выходя из ванной и вытирая руки о комбинезон. – Смотрела его?

Чищу еще одну картофелину, мои руки, словно во сне, погружаются в воду, и кончик ножа его матери вонзается в мой указательный палец.

– Нет, – отвечаю я, в то время как тонкая ниточка крови плывет, закручивается в спираль и веером расходится прямо под ногтем.

– Ну и славно, – говорит он. – Посмотрим его, пока птица жарится.

Я продолжаю заниматься готовкой. Я не почувствовала и не чувствую никакой боли от пореза на пальце. Вот какие хорошие мне дают таблетки. Я не подставила палец под холодную воду, не подержала его над головой, как учил отец, и не завернула в бумажное полотенце. Просто позволила крови вытечь в его рождественскую еду.

– Пошли давай! – прикрикивает он, похлопывая по подлокотнику.

Я ставлю кастрюлю с овощами на плиту, чтобы они варились несколько часов, как он любит, как его мать готовила овощи, и сажусь на полу у его кресла.

Ленн гладит меня по волосам.

Я даю крови из пальца стечь в половицы.

Бьюсь об заклад, мне же и придется потом это отмывать, но сейчас мне плевать. Я ковыряю порез, чтобы кровь не свернулась.

Я сосредотачиваю внимание на пространстве между телевизором и камерой, наблюдающей за нами, и думаю о том, что сейчас происходит дома. О еде. О благодатном тепле земли и воздуха. О насыщенных красках. О ярчайших цветущих цветах, которые только можно себе представить, ярче, чем масличный рапс, который Ленн планирует вырастить следующей весной. Может быть, мои братья и сестры отправились в Сайгон, чтобы сходить в торговый центр, купить друг другу небольшие подарочки, поесть bánh bèo[8]. Они будут смеяться, болтать, похлопывать друг друга по рукам и просить передать огурец. Они будут делиться друг с другом едой. Они будут улыбаться.

Я пытаюсь встать и почти что падаю на пол.

– Джейн, ты в порядке?

– В порядке, – отвечаю я, поднимая правую ногу за колено и хватаясь за спинку кресла, чтобы помочь себе встать и пойти в туалет. Мне больно писать. Все из-за таблеток, из-за них мне часто приходится бегать в туалет, и из-за них мне так чудовищно больно писать. От этой постоянной борьбы мое тело гниет изнутри. Зависимость. Таблетки для животных, которые отравляют мой человеческий организм. Я скажу ему сегодня. Иначе никак.

Мы едим за сосновым столом. Рядом с тарелкой его матери он положил два рождественских крекера из «Спара». Спустя неделю после Рождества он покупает коробку этих крекеров, и ее хватает на шесть лет. Из года в год Ленн следует одной и той же традиции. Никакой елки, никаких украшений, никаких подарков, или песен, или открыток. Но обязательно два крекера на тарелке его матери.

– Недурно так, – говорит Ленн, накалывая на свою вилку грудку индейки и запеченную картошку. – Может, на следующий год ее больше в духовке подержишь, а?

В следующем году… Я останусь здесь еще на год? Как так можно? Я киваю в ответ.

Я ем эту безвкусную птицу, такую же безвкусную, как воскресная жареная курица, которую я готовлю ему каждые выходные. Между этими сухими птицами нет буквально ни грамма разницы. С этой же тушкой я могла бы приготовить ему насыщенный, ароматный бульон фо, с лапшой, перцем, мятой, кориандром, чили и зеленым луком. Но он не разрешает. В первые дни я умоляла его позволить мне приготовить это хотя бы для себя, просто на обед. Ингредиенты стоят копейки. Но он говорил мне: «Джейн, тебе надо есть по-английски, ты теперь в Англии живешь».

Он тычет мне в лицо красной хлопушкой. Я берусь за свой конец.

Он тянет за свой конец, не прекращая смотреть мне в глаза. Смотрит своими глазами дохлой рыбы. Ленн аккуратно тянет, не сводя с меня взгляда, хлопушка с грохотом раскрывается, и он достает свою шляпу, шутку, написанную на клочке бумаги, и игрушку.

– Отверточки, – говорит он, а затем надевает шляпу. Шляпа синяя. Затем он читает шутку, смеется про себя, но вслух не читает.

Я протягиваю ему свою хлопушку, и мы вновь повторяем весь процесс. Победа за мной. В качестве игрушки мне достался брелок. Мне попалась та же шутка, что и пять лет назад. Я надеваю шляпу ядовито-зеленого цвета. Ленн забирает у меня брелок.

– Дай сюда, мож пригодится, еще как пригодится.

Мы сидим в комнате, а у плиты открыта дверца. У него на колене лежит маленькая картонная коробка шоколадок Quality Street. Он их любит. Ну, кроме апельсиновых и клубничных. Эти он бросает на пол у моей изуродованной лодыжки.

– Ничего по телику нету, совсем, – ворчит он. – Не то что раньше, когда «Моркамб и Уайз»[9] шли. Мать до слез с них хохотала.

Ленн каждое Рождество заводит эту песню.

– Мусор один по телику, – говорит он. – За что только плачу.

Он выключает телевизор и кидает еще одну клубничную конфетку к моей сандалии. Его сандалии.

– Иди как следует помойся! – говорит он.

Волоски на руках встают дыбом, а по голеням ползет холод от окон, стен и неровного пола ванной. Я отхожу от кресла, собираю фантики, которые разложила на капельках крови с кончика пальца, встаю, неустойчиво ступая, и бросаю их в огонь печи. Огонь трещит и прыгает, поглощая красные и оранжевые обертки. Я наблюдаю, как они превращаются в ничто. Превращаются в жар и дым. От бликов больно глазам, и я отхожу к сосновому столу.

– Ленн, мне надо тебе кое-что сказать.

– Сказать кое-что хочешь?

– Мне кажется…

– Ничего мне не говори, если я тебя не попрошу! Ну-ка иди и набери вану!

– Ленн.

Он смотрит на меня, на его языке видна ириска.

– Я беременна.

– Ты что?!

Мы смотрим друг на друга. Он достает ириску изо рта, и я опираюсь на стол.

– Как эта так?

Я пожимаю плечами.

– Я внутрь ничего не делал! Ничего!

– Я знаю.

– Я на полотенце все делал!

– Я знаю.

– Ты это нарочно, что ли?

– Что?

Он встает и бросается вон из комнаты, хватая по пути свою куртку. Ленн немного спотыкается перед тем, как надеть ботинки. Шкаф с телевизором не заперт, на моей памяти это первый раз, когда Ленн забывает его закрыть. Я наблюдаю за ним из окна, пока он идет к квадроциклу, его синяя кепка все еще на голове. Он едет кормить своих свиней.

Я знаю, что должна думать о малыше, но на самом деле он слишком мал, чтобы о нем думать. Идиотизм какой-то. Я даже не могу его почувствовать. Грудь болит, она стала больше, кожа изменилась, но я не могу думать об этой штуке как о ребенке. К тому же это его ребенок. В какого монстра вырастет этот малыш? В какого демона? Я не могу отвечать за продолжение этого рода. Это было бы преступлением. Последние недели, с тех пор как у меня пропали месячные, с тех пор как я поняла, что должно произойти, я беспокоилась, что этот ребенок вырастет. Будет выглядеть как он. Будет вести себя как он.

Но сейчас мне надо думать о себе. Следующие девять месяцев я буду спать с ним в большой спальне, в его постели. Больше никакого шестидневного перерыва раз в месяц в маленькой комнате. И в ванную больше от него не сбежать. Девять месяцев я буду жить рядом с ним, не отходя ни на шаг.

Я думала, чтобы убить это существо, но я понятия не имею, как это сделать. Может, если б я не приняла одну из этих таблеток, если б выкашляла их несколько раз. Можно ли попробовать словить передоз от таблеток для животных? Ребенка бы это точно убило. Или это бы покалечило нас обоих.

Я молюсь, чтобы этого ребенка не было. Если я не захочу его, если скажу себе, что это всего лишь он, его уменьшенная копия, мерзкая копия, то мое тело сможет исторгнуть его. Возможно. У меня нет связи с этим ребенком, нет привязанности, нет любви. Я хочу, чтобы его не было.

И что теперь?

Как мне быть с этим при моей-то лодыжке?

Я сажусь на обтянутый полиэтиленом диван, лезу в коробку с шоколадками и беру зеленый треугольничек, пралине, его любимые, разворачиваю и даю конфете растаять на языке.

Глава 7

Я пропустила День святого Валентина.

За прошедшие годы я, бывало, поглядывала на перекидной календарь с тракторами на стене, рядом с окном у раковины. Тот самый календарь, который я вешаю каждый январь на одну и ту же медную кнопку. Убери я сейчас этот календарь, то увижу семь дырок. Они похожи на дырки от пуль в каком-то крошечном тире, скучковавшиеся друг с другом. Кучка, означающая срок моего пребывания здесь. Каждый год, когда я вешала его фермерские календари на стену. Но сейчас я по-другому слежу за временем. Теперь это уже никак не связано с ним. Мой дневник, мой календарь и мои часы – все это внутри меня, внутри моего тела.

Моя беременность становится видимой.

У меня нет проблем со спиной или с одеждой, ее одеждой. Но я чувствую, чувствую это существо. Его, ее, кем бы это ни было. Я не доверяю этому существу, но люблю его. Как так случилось? От ненависти и страха – к любви. Вот прям так сразу. Я часто думаю об этом крошечном существе, каждый день, каждую минуту. Какое-то время я ненавидела это существо, а затем словно из ниоткуда я приняла его.

Этот ребенок будет моим, не его.

– Поставь чайник на плиту, у меня руки задрогли!

Я беру чугунный чайник с плиты, наливаю в него воду из-под крана, открываю крышку и ставлю на конфорку. Капли воды на дне чайника шипят и скатываются по горячей поверхности, прежде чем исчезнуть.

Ленн весь в краске. На нем его новый комбинезон, он заказал его из фермерского каталога, того самого, который я читаю, когда могу до него добраться так, чтобы камера не увидела. Когда я могу дорваться хоть до какой-то новой информации, нового языка, новых картинок. Каталог Argos годами служил мне верой и правдой. Он столькому меня научил! Я находила умиротворение на его страницах, в оглавлении, фотографиях, незаметных отличиях между тысячами единиц продукта. Но все это было раньше.

– Накрылся, кажется, мой старый плуг, – вздыхает Ленн, пялясь в окно в сторону дороги и закрытых ворот на полпути на ферму. – Но, если повезет, год еще послужит!

Я протягиваю ему пестицидную кружку со сладким чаем бежевого цвета.

– Хочешь, я приберусь в сарае с инструментами? – спрашиваю у него. – Я тут закончила.

Он смотрит на меня, затем переводит взгляд на мой живот.

– Штоб все на своих местах потом оставила, не смей играться, ничего прятать не смей, слышишь?

Я киваю, и он отдает мне в руки свою кружку. На его ногтях каемка от синей краски и окровавленные кутикулы.

С Рождества я думаю о той женщине, которая приходила к нам в гости, о той, которая искала поле для своей лошади. Пытаюсь вспомнить ее имя, но не могу. Мой мозг одурманен. Мягкий. Расплывшийся. У нее были рыжие волосы и она улыбалась во весь рот, это я помню.

Вчера вечером Ленн рассказал мне о своих каникулах в доме на колесах – тех, что он проводил в детстве с матерью. С тех пор как он узнал о ребенке, то рассказывает мне о них все чаще. Без особых подробностей, без сентиментальности, просто о том, куда и как долго они ездили. Он рассказывал скорее о логистике, чем делился эмоциями. Ловля крабов. Сладкая вата. Леденцы с картинками. Я все еще не могу представить себе это, но пытаюсь. Пирсы с игровыми автоматами. Воздушные змеи. Я могу сказать, что это его любимые воспоминания. Ленн цепляется за них. Возможно, именно в те дни он сбегал от всего; его мать, Джейн, позволяла ему сбежать с самой унылой из всех болотных ферм.

Даю стопе отдохнуть. Она болит, и боль отдается в глазах, но мне нужно отдохнуть, а таблетки начинают подводить. Я хочу еще. Я хочу целую таблетку, не половину. Мое тело жаждет их, но мне кажется, что и ребенок тоже хочет. Нам нужно больше. Это по-другому навредит моему организму, знаю, но я хочу больше лекарств. И при этом не хочу. Потому что чем больше я их принимаю, тем сильнее нуждаюсь в нем и тем дольше он может делать со мной все, что захочет, и тем выше риск для ребенка, и, что самое страшное, тем больше я буду сопротивляться попыткам уйти. Вернее, тем меньше сил я буду тратить на то, чтобы придумать что-то умное, план, при котором моя сестра будет в безопасности, а я смогу покинуть это место раз и навсегда. Но в эти дни я едва ли смогу пришить пуговицу или настроить стиральную машину, вот насколько запутался мой мозг. В прошлом месяце целую неделю у меня в голове не было ни одной нормальной законченной мысли.

Я встаю и иду на улицу.

Это моя единственная возможность побыть не под сверлящим взглядом камер. У меня больше нет личного времени в маленькой спальне, только он по одну сторону чертовой простыни, а я под другой. Ночь за ночью.

За окном ясный день и небо такое же голубое, как талая вода с ледников. Сейчас Ленн красит опрыскиватель у закрытых ворот на полпути к ферме. Я обхожу дом, держась рукой за стену, чтобы не нагружать лодыжку. Земля стала твердой. Мертвая трава и никаких насекомых. Шпили высятся на краю света, как вбитые гвозди, каждый из них – сигнал, символ, перст, указывающий и говорящий: «Я здесь, идите в безопасное место», и я вижу их каждый день и не могу до них дотянуться. Один шпиль выглядел бы издевательством, но видеть семь отдельных приходских церквей – это какая-то злая шутка.

Я протягиваю руку и провожу кончиком пальца по изогнутому гладкому краю желтой карамельки. В холодные ночи она может потрескаться, но пока с ней все в порядке. С Рождества, с тех пор как рассказала Ленну о ребенке, я напрятала больше конфет. Они могут мне понадобиться. Сахар может пригодиться в предстоящие изнурительные дни.

В сарае у него уже прибрано, с крюков свисают старые деревянные инструменты, а ведро промасленного песка в углу стоит и ждет, пока в него окунут помытые лопаты и вилы. Шероховатые кристаллы отчистят инструменты до блеска, а слой масла защитит их до следующего использования. Ленн очень хорошо заботится о своих инструментах.

Вот и болторез лежит на своем месте. Как всегда. Молчаливое напоминание. Он покоится в конце стены на двух пятнадцатисантиметровых гвоздях. Болторез смеется надо мной. Меня не держат в кандалах, никаких оков на моих лодыжках, и тем не менее я пленница.

Я подметаю пол его щеткой, выбрасывая стружку в сухой холодный воздух. Бахрома травы, пробивающаяся снаружи, желтеет. Достаю книгу из своей сумочки, сумки его матери, и читаю. Вот та часть, где Ленни прячет в кармане мышь. Мертвую мышь. Джордж обнаруживает ее и забирает у него. Я тянусь вниз и кладу руку на свой живот. Он твердый. Но ребенок не шевелится. Может, это случится позже. Но я беспокоюсь, что малыш не двигается из-за лекарств и жизни здесь, из-за убогой еды, которую Ленн покупает в магазине в деревне, из-за отсутствия нормального питания, из-за отсутствия радости в моей жизни.

Сейчас на дворе Tết, вьетнамский лунный Новый год. Мой седьмой год здесь и девятый в этой стране. Для нас Tết более важный праздник, чем Рождество. Время жары и влажности, время красных драконов и шумных застолий, когда друзья и родственники собираются вместе на несколько дней. То, как этот праздник отмечали там, на первой моей ферме, было мрачно, но не в пример лучше, чем здесь. Мы с Ким Ли откладывали немного денег из каждого конверта, который нам давали по пятницам. Мы покупали что могли в магазине на отшибе в городе. На второй год нашего пребывания в стране мы обнаружили на полке с чечевицей и рисом пюре из маша[10] быстрого приготовления в пакетиках и разрыдались от смеха. Радость. Облегчение. Мы готовили еду где-то в два раза меньше, чем обычно готовили дома, и делились липким рисом Bánh chưng[11]с нашими соседями из Польши и Румынии. Еда им нравилась, правда нравилась. В то время пироги казались какими-то странными на вкус, недостаточно хорошими, но оглядываясь назад с этого плоского болота, я думаю о той еде, словно это было меню со званого ужина. Девять человек в доме, рассчитанном на двоих, матрасы на полу, сидим, скрестив ноги, между нами дымящиеся миски с едой, банки с колой и бутылки с пивом. Ребята из Польши и Румынии относились к нам по-доброму. По-справедливому. Я не пила как следует с того дня, как покинула первую ферму. Мать Ленна не пила, так что и сам он тоже не пьет.

Когда возвращаюсь в дом, там холодно, поэтому я растапливаю печь ивняком и ложусь отдохнуть на кровать на втором этаже. Ленн дает мне днем полчаса на отдых из-за «детеныша». Я лежу, положив руки на ребенка, на свой живот, на мой твердый, постоянно меняющийся низ живота. Что будет с этим неподвижным маленьким человеком? Как я приведу его в этот мир, в это место; как буду заботиться о нем? Я просила Ленна сходить к врачу или акушерке, но он ответил: «Эт навряд ли». Я просила его о подгузниках и кроватке, о детской одежде, о вещах, которые, как я знаю или думаю, что знаю, понадобятся малышу. Он не обращает внимания на мои просьбы. От таблеток пульсирует в голове, но они помогают лодыжке. Это очень опасное равновесие. Когда до конца перерыва остается десять минут, я проваливаюсь в глубокий сон, а потом просыпаюсь, и часы показывают без десяти пять. Я в панике карабкаюсь по перилам и, крепко держась за них подмышкой, спускаюсь, словно с горного перевала, и оказываюсь внизу как раз перед тем, как Ленн появляется в прихожей и снимает свой синий комбинезон, ботинки и шерстяную шапку.

– Что-то пирогом не пахнет. Стряслось што?

– Я развела огонь, скоро будет готово.

Он идет в ванную и закрывает за собой дверь.

Я достаю пирог из холодильника. Я сделала его вчера из остатков сухой жареной курицы. Кладу его на самый верх в духовке, разжигаю огонь, открываю поддув, чтобы огонь смог разгореться.

Ленн возвращается в комнату и садится, чтобы посмотреть записи.

– Бестолково ты раковину помыла. Мать каждый день ее хлоркой мыла и после терла.

– Хорошо, – говорю я в ответ.

– Ну-ка погоди.

Я проверяю пирог в духовке, и что-то подсказывает мне, что от запаха пирога он подобреет.

– Ты там сколько с ногой провалялась?

Я перевожу взгляд на него.

– Еще раз такое выкинешь, и я заберу письма твои, поняла? Тут тебе не долбаный летний лагерь, мать, бывало, до крови себе пальцы стирала, работая, а потом появляешься ты, за жилье не платишь, горя не знаешь, вваливаешься ко мне в страну, в мой дом и просто валяешься! – Ленн поворачивается и смотрит на меня. – Не потерплю такого, Джейн, слышишь?!

Меня зовут не Джейн.

– Я пойду свиней кормить, чтоб, когда я вернулся, пирог на столе был!

Когда он уходит, я иду проверить пирог. Он разогревается, тесто подрумянивается, но начинка, скорее всего, еще холодная. В прошлом месяце Ленн забрал мою ID-карту. Я забыла положить его полотенце – то маленькое, которое он использует после того, как заставит меня принять ванну. Я не достала его из бельевого шкафа и не положила на его сторону кровати, а когда пришло время кончать, Ленн застонал совсем не так, как обычно. Словно ему было больно без этого полотенца. А потом он отвел меня вниз и заставил положить три оставшиеся вещи на диван, обтянутый пленкой, и выбрать из них одну. Поэтому теперь я боюсь, что, если так и дальше пойдет, я забуду свое настоящее имя, свой день рождения, место рождения, и у меня не будет ID-карточки, чтобы напомнить мне об этом.

За окном виден свет.

Я ковыляю к окну, вытираю рукой испарину на стекле. У закрытых ворот на полпути стоит грузовик. Я открываю входную дверь, и от холодного воздуха моя кожа покрывается мурашками.

Это пожарная машина.

Из нее выходят люди. Я выхожу на улицу.

Они что-то кричат, но я их не слышу. Они все, как подобает, одеты в форму: каски, отражающие жилеты, ботинки.

Их где-то трое или четверо. Мужчины идут ко мне. Я поднимаю руку, и их голоса затухают за звуком квадроцикла Ленна, который несется к ним во всю прыть. Я смотрю, как они разговаривают. Один из пожарных смотрит на меня и затем пожимает руку Ленна, потом они забираются обратно в машину и уезжают.

Глава 8

Наступили пасхальные выходные, и Ленн сажает масличный рапс. Он говорит, что это самая важная культура в году.

Я помогаю Ленну с оформлением документов на ферму, субсидиями и заказами. Я лучше разбираюсь в цифрах, чем он, поэтому Ленн мне не мешает. Он ждет, что я буду мыть, убирать и готовить как обычно, но с моим беременным животом, спиной и лодыжкой, распухшей как никогда, мне нужно больше сидеть. Я работаю за компьютером, а он наблюдает за мной.

Сын Фрэнка Трассока – пожарный. Ленн никогда не говорил мне, что здесь делала пожарная машина, но в тот вечер я подслушала его разговор по телефону. Он разговаривал с Фрэнком. Ленн спрашивал о новой женщине в деревне, женщине с рыжими волосами. В это время года небо становится самым интересным. Цвета и их глубина. Вихри, облака и нереальные миры. Слои облаков, как пласты осадочных пород, накапливающиеся веками. Сегодня утром все, что находилось над землей, было розовым.

– Иди картошку ставь, – бросает мне Ленн, когда входит в комнату. Дверной косяк за его спиной цвета серых сумерек. – И штоб яйца не пережарила, желтки течь должны.

Он садится за стол, чтобы проверить записи за день, пока я достаю из морозилки замороженные картофельные дольки.

– Помнишь, ты про женщину говорил, – напоминаю ему.

Он кряхтит и пялится своими слезящимися глазами в экран.

– Ну для ребенка.

– Ты чего эт такое несешь?

– Женщина. Ты сказал…

– Не надо нам никакой женщины, я передумал. Сам все сделаю. – Он смотрит на меня. – Ставь картошку в духовку и иди сюда!

Я слушаюсь его.

– Давай кассеты!

– Какие?

Ленн отодвигается в сторону, и я сажусь за компьютер.

– Ну эти, что ты мне показывала. Короткие фильмы. Как когда я стиральную машину чинил. Где тебе говорят, что делать и всякое такое.

– «Ютуб»?

– Оно самое.

Я вбиваю в поиске «Ютуб», но из-за медленного интернета главная страница загружается несколько минут. По комнате разносится запах горячего масла.

– Когда оно из тебя полезет?

Я касаюсь своего живота.

Ленн опускает глаза на мой живот и повторяет:

– Когда полезет, спрашиваю, Джейн?

– Скоро.

– Найди мне видео, как это делать. Мать моя сама справилась, матери тыщу лет этим занимались, не сложнее, чем свиней накормить, наверное. Давай найди мне хорошее видео и яйцами займись!

– Но ты сказал, что знаешь женщину. – Он начинает злиться. – Ленн, пожалуйста, нам нужна нормальная помощь.

– Ты видео мне найди, а то ничего не поймем ведь. Давай, найди нормальное.

Я вбиваю в поиск видео с родами на дому и жду результатов.

– Вот, оно самое! – вскрикивает он.

Я выбираю одно видео и кликаю на него.

– Вот, это дело! – одобряет Ленн.

Я освобождаю стул и начинаю жарить ветчину с яйцами на плите в чугунной сковородке его матери. Горячие брызги масла попадают на мое запястье, я смотрю, как оно краснеет, и ничего не делаю.

– Кино твое не работает! – кричит он. – А, кажись, заработало!

Я не могу смотреть.

Я стою у плиты – тепло от огня согревает мой беременный живот – и смотрю, как пузырятся и дрожат яичные белки.

Из компьютера доносятся крики.

Ленн зачарован, его голова вплотную прижата к монитору, а руки вцепились в стол.

На одном из яичных белков образуется большой пузырь, и я протыкаю этот пузырь лопаточкой его матери, и он сдувается, тонет и шипит в масле. Крики меняются. Теперь кричит ребенок, а мать молчит. Мои плечи расслабляются. Ленн только что наблюдал за рождением ребенка, и, похоже, все обошлось.

– Черт возьми, – выдыхает он.

Я аккуратно переворачиваю яйца и перекладываю их со сковородки на тарелку. Три ему, два мне. Ветчина. Я достаю картошку из духовки, трясу ее и раскладываю дольки на тарелке так, как ему нравится. Затем ставлю обе тарелки на стол и наливаю нам обоим лаймовый лимонад.

– Ну вроде ничего сложного. – Он втыкает вилку в жидкий желток. – Так и знал, что нечего тут обсуждать. Сам справлюсь.

Сам справишься?

– Но если вдруг что-то пойдет не так, – начинаю я, – если будут осложнения?

Ленн жует свою ветчину с яйцами, и на его гладко выбритом подбородке блестит масляное пятно.

– Если что не так пойдет, тогда и посмотрим. Как до дела дойдет, так и поймем.

Я ем, а ребенок пинается в знак несогласия.

На днях я придумала имя ей или ему, хорошее имя, звучное. Но я забыла и не могу вспомнить.

– Ты ничегошеньки не помнишь, так ведь?

– А? В смысле?

– Ну первые наши дни, ни черта ж не помнишь, что случилось, так?

То, как меня везли сюда на заднем сиденье фургона Фрэнка Трассока. Гробовую тишину всю дорогу. То, как мне не дали и стакана воды. Как я понятия не имела, куда увезли мою сестру. То, как я впервые увидела эти бескрайние фермерские угодья. То, как впервые увидела Ленна. Как меня передали ему у запертых ворот на полпути, словно какую-то посылку.

– Помню, – отвечаю ему.

– Не помнишь. Куда я тебя повез на наш медовный месяц?

Я смотрю на свой ужин.

– Ты это помнишь?

Я смотрю на него.

– В Скигги ездили, помнишь? Две ночи провели, тебе понравилось!

– Медовый месяц?

– Не помнишь старых добрых деньков, тупица?

– Старых добрых деньков?

Не от таблеток у меня память путается. Не было никаких «старых добрых деньков» ни с тобой, ни с кем, ни одного-единственного «старого доброго денька».

Я помню день, когда он установил камеры, и день, когда рассказал мне о своей первой жене. До этого момента я полагала, что больше никаких браков у него не было. Помню, как впервые услышала телефонный звонок. Помню, как вскочила с места.

Ленн встает, отодвигает стул, и ножки скрипят по полу.

Мне это не нравится. Он ведь не доел свой ужин и нарушает привычный распорядок дня. Он никогда так не делает.

Я слышу, как Ленн отпирает дверь в полуподвал – дверь, расположенную прямо напротив входной. Я никогда туда не спускалась, потому что это было запрещено с самого первого дня. А еще потому, что там ужасно пахнет или пахло в первый год моей жизни здесь. Пахло тухлым мясом и старыми мусорными баками, гнилью. И еще потому, что он высотой в половину моего роста, там нельзя выпрямиться, даже близко, и потому что туда не ведет лестница, только крутой трап. Ленн откручивает верхний болт, затем – нижний. Зажигает там свет. Я вижу тусклое свечение между моими ногами из-под половиц. Он поднимается обратно.

– Нашел!

Ленн дает мне кусок картона. Я беру его, переворачиваю и вижу согнутую картонную рамку с фотографией посередине. Он и я. По краям расползлись споры плесени. Я в белом свадебном платье и в фате. На снимке проступают пятна сырости. Я улыбаюсь. На картоне видны остатки паутины. Рядом он, в рубашке и галстуке. Он не улыбается.

– Вспомнила теперь, да?

Я молчу.

Что это?

– Я как-то фотокарточки нашел с нашего медовного месяца, как ты на пляжу в Скигги была. Ох и ветер тогда дул, с ног сбивал!

Я хочу задать вопрос, но проглатываю слова.

– Скоро мы семьей станем, Джейн. Будем жить втроем в мамином домике. Я не позволю, штоб чего-то плохое с детенышем случилось, когда он из тебя выползет, ты на этот щет даже не переживай!

– Можно мне к врачу?

Ленн забирает фотографию.

– Ну говорю же, поглядим. Я хорошее кино посмотрел. Кажется, сам справлюсь, вытащу из тебя детеныша. Ты сильная, справишься. Мать моя так же рожала, никаких докторов не было. Я тебе целую таблетку дам, когда он из тебя полезет, целиковую таблетку от боли дам, если захочешь.

Это был наш самый долгий разговор за все время. Я тыкаю пальцем в фотографию.

– Ты хочешь сказать, я хотела за тебя выйти?

Он показывает на то, как я улыбаюсь на фотографии.

– Ленн, я хочу, чтобы моя сестра была рядом, когда ребенок родится, – говорю я. – Я хочу, чтобы она была рядом.

– Погоди тут.

Он спускается обратно в полуподвал, и я чувствую, как его тело движется подо мной. Слышу, как Ленн копошится, наверное, согнувшись вдвое, и вижу свет снизу сквозь щели в грубых деревянных половицах. Он поднимается обратно.

– Нашел!

Ленн протягивает мне свадебную фату. Она серая, края погрызены мышами, но она красивая, с кружевами. Она прекрасна, и я не могу вспомнить, что когда-либо видела ее раньше, кроме как десять минут назад на той фотографии.

Я поднимаю глаза на камеру в углу комнаты. Он следит за моим взглядом.

– Для твоего же блага тебя снимаю, сечешь, да и с камерами оно понадежнее будет, у тебя ж детеныш внутри. Нога твоя еще больная, я знать должен, все ли с тобой хорошо, что тебя ничто не беспокоит. С камерами это ж как с «Ютубом», который ты мне показала, одно и то же считай.

– Ленн, когда я буду рожать, я хочу, чтобы Ким Ли была рядом. Я вернусь, клянусь тебе. Можно мы будем вместе, хотя бы когда я буду рожать?

– Ничего она такого не сделает, чего бы я не смог.

Чувствую, как мне щиплет глаза, но слез нет. Я давно потеряла всякую надежду, и сейчас мне просто насыпали соль на рану.

– Я эт пойду обратно отнесу и свиней покормлю, а ты сходи-ка пока вану прими, пока плита горячая.

Ленн уходит. Собирая со стола тарелки, стаканы и столовые приборы, я замечаю огни на дороге. У запертых ворот на полпути стоит маленькая машина. Отставляю тарелки и, пошатываясь, иду к входной двери. Я не могу упасть, не так, не с таким большим животом. Я не могу причинить ему вред.

К дому приближается какая-то фигура.

Ленн пошел в хлев кормить свиней. Его долго не будет, он мог не заметить машину.

Это она, женщина с рыжими волосами и в конноспортивных бриджах. Как же ее зовут?

Я делаю шаг к двери, чтобы камера меня не видела, но правую ногу держу подальше от чужих глаз.

– Надеюсь, вы не против, что я опять к вам заскочила, – начинает она. – Я не отрываю вас от ужина или других дел?

Я качаю головой и чувствую, что хочу рассказать ей все.

– Поглядите-ка! – Она широко улыбается, показывая на мой живот; на ее губах новая помада, темно-розового оттенка. – Поздравляю, Джейн! Сколько вам уже?

Меня зовут не Джейн.

– Месяцев семь где-то, – отвечаю я.

Ее улыбка расползается шире, и в уголках глаз появляются морщинки.

– Пол уже знаете?

Она не лезет не в свое дело, просто по-человечески дружелюбная. На ее лице написано, что она за меня рада, она видит во мне кого-то вроде друга или соседа.

Я качаю головой.

– Мы специально не узнавали.

От вранья у меня встает ком в горле.

– Радость-то какая!

У нее на шее висит распятие.

– Вы не могли бы отправить за меня письмо? – спрашиваю я.

Женщина хмурится, затем смеется, ее рыжие волосы падают ей на глаза.

– Конечно могу, если хотите, но вам тоже надо на улицу выходить. Моя сестра, когда была беременна, поначалу постоянно мучилась от тошноты по утрам, у нее болела спина. Ну как поначалу, до самого последнего триместра, но она старалась выходить на улицу и двигаться столько, сколько здоровье позволяло. Ходила за продуктами, по полям гуляла. Мы, конечно, все разные. Но первые несколько дней после выписки из больницы вы никуда из дома не денетесь, так что пользуйтесь свободой, пока возможность есть.

Пользоваться свободой, пока возможность есть…

– А вы, случайно, не акушерка? – спрашиваю я. – Может, медсестра?

Женщина смеется.

– Я всего лишь фотограф, – отвечает она, застегивая свою флисовую куртку. – Портретная съемка, крупным планом и тому подобное. Хотя после того как я переехала сюда, то стала снимать и пейзажи. Небо тут невероятное!

Я хочу ей рассказать.

Я хочу сказать ей, чтобы она позвонила в полицию. У нее с собой есть телефон, у всех есть.

Я хочу, чтобы она посадила меня в свою машину и увезла прямиком в Манчестер, к Ким Ли.

– Но я хотела узнать, ваш муж дома? Может, вы с ним говорили? Про леваду. Я этим летом лошадь покупаю, так что очень хочу что-нибудь арендовать, и ваш участок выглядит изумительно, мне нужно-то где-то около гектара.

Я хочу ей все рассказать, но не могу. Все внутри меня орет: «Пусть она тебе поможет, не бросай эту ниточку, думай головой!»

Но что Ленн сделает с ребенком, если застукает меня?

– Он со свиньями пока занят, – отвечаю я. – Вы не могли бы через месяц заехать, он как раз с планами определится и будет видно.

Я хочу, чтобы она вернулась. Я хочу спасти Ким Ли. Но на самом деле я хочу, чтобы она вернулась тогда, когда у меня созреет хоть какой-то план. План, как спасти и меня, и малыша.

Женщина опускает взгляд на мою левую ногу. Я ношу сандалии Ленна сорок пятого размера. Она заглядывает в дом.

– Джейн, все в порядке?

– Извините, пожалуйста, я забыла, как вас зовут.

– Синтия, – отвечает женщина. – Зовите меня Синти, меня все так зовут.

И затем я понимаю, что она смотрит на мою правую ступню, на ее отражение в зеркале. Я прикрываю дверь.

– Я спросила о вас в магазине, – произносит она. – Там сказали: «Джейн умерла», так что мне пришлось им все рассказать.

– Я передам Ленну, что вы заходили, – говорю я, закрывая дверь. – Возвращайтесь через месяц, и мы посмотрим, сможем ли вам помочь.

Глава 9

Две недели назад он перестал давать мне лекарства.

Ленн узнал про Синтию. Синти. Я не должна забыть, как ее зовут. Мне надо вцепиться в это имя и вырезать его у себя в памяти. Он заметил Синти на записях, и, хотя я сказала, что ничего не говорила, хотя он, скорее всего, сам убедился в этом, увидев, как я закрыла перед ней дверь, Ленн запер таблетки для лошадей в полуподвале на целых три дня.

Я чуть не умерла от боли.

Боль в лодыжке под новым весом, но еще больше боль от отсутствия лошадиных таблеток именно тогда, когда я ждала их, когда мое тело их ждало. Отсутствие этого всплеска, этой помощи, этого сладкого необходимого забвения.

В первую ночь я спала на полу, прижавшись лодыжкой к холодной стене и выгнув спину дугой, как какое-то темное существо из фольклора, прячущееся в лесу. Я беззвучно выла.

Когда Ленн вернул стеклянную банку из полуподвала, из своего полуподвала, он предложил мне целую таблетку и сказал, что я усвоила урок, а я посмотрела ему в глаза и сквозь стиснутые зубы процедила, что приму только половину. Эти три дня мучений были ценой, которую я заплатила за ясность ума. В ближайшие месяцы мне понадобится ясный ум. Чтобы защитить малыша и себя, чтобы присматривать за ним, а также чтобы я помнила. Я хочу забыть большую часть своей жизни здесь, к этому я и стремлюсь, чтобы создать некое пространство между собой и этой так называемой жизнью. Но рождение. Мое первое. Возможно, и последнее. Мне нужно быть в ясном уме.

Я принимаю таблетку, чтобы притупить боль. Я не герой, не какая-то там суперженщина. Но я хочу увидеть лицо моего малыша, по-настоящему увидеть его.

Теперь я принимаю по полтаблетки в день и почти могу стерпеть боль. По большей части. Каждый раз, когда осколки костей в моем голеностопном суставе – если это можно назвать суставом, ведь внутри ничего особенно нет, – скребутся друг о друга, а дротики и иголки вонзаются в спину и в шею, каждый раз, когда боль вырывает дыхание из моих легких, я трогаю свой живот. Поначалу я ненавидела это живое существо, ненавидела, что оно растет внутри меня, потому что оно его и потому что я не принимала сознательного или добровольного участия в его создании. Но со временем, когда оно зашевелилось, запульсировало и я смогла определить, в каком направлении оно лежит внутри меня, я полюбила его так, словно знаю уже сотню жизней. Я разговариваю с ним. Мы разговариваем без слов. Мы вместе строим планы, но мой ребенок никогда не станет Джорджем для моего Ленни или Ленни для моего Джорджа. Я говорю и пытаюсь шептать вьетнамские детские стишки и слова Стейнбека и стараюсь быть сильной, знающей и успокаивающей. Как мать.

Сейчас я крашу ванную. Споры плесени распространились по потолку, из-за них в комнате пахнет хуже, чем когда-либо, и я беспокоюсь за малыша. Он еще не сделал свой первый вдох, и я волнуюсь за его легкие размером с оливку и за его будущее здесь, с Ленном в качестве отца.

Но Ленн не является его отцом с момента зачатия, потому что я взяла этого ребенка себе. Я буду матерью и отцом. Я буду для него родственниками, тетями и дядями, я буду собственной матерью и отцом, хорошими учителями, мудрыми друзьями. Я обязуюсь быть этими людьми для этого ребенка, потому что все, что у него есть, – это я.

От химического запаха краски меня тошнит. Ленн купил ее в городе за мостом. Когда он уходил, то сказал, что будет через час, а вернулся через десять минут, глядя на меня через окно, прижавшись грубыми руками к стеклу.

Он проверял меня. Теперь, когда до родов остался месяц, может, шесть недель, он боится, что я сбегу. Так он еще никогда не боялся. Как я могу сбежать? Даже если б я решила, по сути, отправить Ким Ли обратно, разрушить ее жизнь, сделать так, чтобы годы ее тайного труда пропали даром, даже если б я приняла это бессердечное решение, как я могла бы сбежать? Даже не будучи беременной, я не могла покинуть это место. Если б я попыталась сделать это сейчас, то точно бы легла и умерла на полпути.

Макаю его кисть в банку с краской и замазываю пятна плесени. Нужно нанести два толстых слоя резиновой белой краски, но плесень все равно каким-то образом прорастет обратно. Написано, что результат гарантирован, я прочитала это на банке. Я читаю любой текст, который попадается мне под руку. Я читала каталог Argos каждый день, пока Ленн не узнал об этом и не сжег его в печи.

В прошлые годы я рисовала, убирала и готовила для него, но теперь я делаю это для своего ребенка. Раньше я спала, мылась и расчесывала волосы для него, но теперь я делаю все это для своего малыша. Моего ребенка.

Синти не вернулась.

Наношу краску, а волоски со старой кисти выпадают и оседают в густую белую жидкость, и мне чудится, как приезжает Синти с полицией, предлагая Ким Ли какую-то неслыханную иммиграционную неприкосновенность, как налетает команда добрых, порядочных людей, и все потому, что она поняла по отражению моей правой лодыжки в зеркале в прихожей все, что я пережила и продолжаю переживать.

Каждый вечер перед сном я представляю себе детскую комнату моего малыша. Не детскую в этом доме, где есть одна погремушка, которую я нашла в шкафу, погремушка его матери, которую она купила для Ленна, а детскую моей мечты. Из каталога Argos 2004 года. Кроватка из сосны и черное автокресло с надежным ремнем. Мягкое одеяло, которое до этого не использовал ни один человек. И большая упаковка одноразовых подгузников, влажные салфетки, бутылочки, стерилизатор. Я хорошо помню эти приборы: четыре разных марки и модели на выбор. У ребенка будет несколько костюмов Babygro, шапочек и варежек, укачивающее кресло, возможно, пустышка. Но на самом деле у него есть только я и старая погремушка Ленна. Мне придется стать всем остальным. Мне придется стать его детской.

Я слышу звук входной двери.

– Бутерброд с сыром сделай, – кричит Ленн из гостиной. – Кружку чая, не лимонад.

Я опускаю кисть в банку с краской и хватаюсь за сухую часть стены, чтобы неловко спуститься вниз со стремянки, неторопливыми шагами преодолевая ступеньку за ступенькой.

– Красил там, ветер поднимается с большого поля с ячменем, портит все.

Мою руки кипятком из-под крана и затем готовлю ему и себе обед.

– Я тут про имена думал, – говорит он, пережевывая свой бутерброд с сыром на СуперБелом хлебе.

К тебе, Ленн, это не имеет никакого отношения.

– Думал, может, Джеффом назвать или Гордоном. – Он делает глоток чуть теплого бежевого чая с сахаром. – Джеффом прадеда моего звали, а Гордоном – мужа сестры моей матери, славный парень был, сильный, как бык.

Это больше не твой ребенок, Ленн. Он к тебе не имеет никакого отношения.

– Думаю, Джеффом назовем, – заключает он.

Я заканчиваю красить потолок в ванной, а потом, после куриного бульона, сваренного из вчерашней курицы по акции, мы смотрим «Матч дня». Ленн настаивает, чтобы я по-прежнему сидела на полу, хотя ему приходится помогать мне подняться. Деревянные доски холодные, а сквозняк из полуподвального помещения внизу затхлый и кислый.

– Лучшая часть дня, да ведь? Можно и телик чуть-чуть вместе посмотреть после трудового дня. Не так уж плохо мы и живем тут, а, Джейн?

Я не обращаю на него внимания. Я глажу головку своего ребенка, которая находится в миллиметрах под моей кожей, и придумываю для него разные сценарии детства. Разные. Множественное число. Разные варианты будущего: с отчимом, со мной и моими родителями, с Ким Ли в Манчестере.

Перед родами я как можно лучше подготовлю маленькую спальню. Придется использовать подушки на кровати, чтобы создать импровизированную кроватку на время, когда мне нужно будет заниматься домашними делами, а ребенок будет спать. Ленн сказал, что я получу два выходных дня, как это было с его матерью, а потом полностью вернусь к нормальной работе, чтоб не прохлаждаться. Он говорит, женщины себя так не ведут.

– «Тоттенхэм Хотспур» играют, твои любимые, – говорит он, а затем я чувствую, как пинается ребенок, но чувствуется это по-другому.

Все мое внимание, каждый джоуль моей энергии я сосредоточиваю на своем чреве. Внутри моего чрева. На моем малыше. Он шевелится, и у меня плохое предчувствие.

– Ленн, – шепчу я. – Ребенок.

– Чего?!

– Что-то не так. Слишком рано, он еще слишком маленький.

– Ты это чего?

Он вскакивает и смотрит на меня сверху вниз.

– Все в порядке, – говорю ему. – Кажется, обошлось. Кажется. Ленн, ты говорил, что знаешь какую-то женщину, которая, если что, сюда придет и ни слова не скажет.

– Сколько раз тебе говорить: нет никакой бабы!

– Но если что-то пойдет не так? Из-за таблеток или еще чего.

– Не судьба ему жить, значит, как братец мой, за дамбу отправится.

Кровь в моих жилах замерзает. От его слов я цепенею.

– Нет.

Я не позволю ему так поступить.

– Твой брат?

Я тянусь к подлокотнику, чтобы встать, и Ленн помогает мне сесть на него.

– Помер, когда мне семь было. Он размером с яблоко тогда был. В печи не пропекся как следует, мать сказала. Жалко засранца.

– Ленн, ты же понимаешь, что я могу умереть. Во время родов. И ребенок может.

– Посмотрим. Я кино по компьютеру посмотрел. Я знаю, что делаю, я не тупой.

– Сочувствую тебе. Твой брат…

– Тут и не такое бывает. Было и было, что теперь говорить.

Я продолжаю сидеть на диване, а Ленн подкидывает пару поленьев в топку – в это время года сильно топить не надо – и усаживается обратно.

Снаружи льется теплый вечерний свет, и тень от дома тянется по полю. Из окна кухни виден свинарник, его стены из пеноблоков и железная крыша светятся, как драгоценные камни.

– Эт не гол был, эт офсайд, видала, Джейн?

Мне нужно в ванную. В ней воняет химической краской для выведения пятен, и я сижу там с широко открытой дверью и пялюсь в телевизор, мерцающий из гостиной. Последнее письмо Ким Ли все еще свежо в моей голове, и я могу прокручивать его строчка за строчкой в своем сознании, поскольку теперь сократила дозу до половины лошадиной таблетки в день. Ее почерк плавнее моего, живее. Ее оценки всегда были лучше моих. Особенно по математике и естественным наукам. В письме сестра рассказала мне, как за две недели до этого на ее работу пришли с проверкой из миграционной службы и ей пришлось бежать через пожарный выход и спрятаться в переулке, пока не стало безопасно. Спрятаться между кирпичной стеной и мусорным баком. Она даже не смогла вернуться в свою квартиру, потому что там тоже проводили обыск. Но Ким Ли хранит свою ID-карточку и паспорт на крыше, и туда заглянуть не подумали. С ней все в порядке. Ким Ли работает шесть дней в неделю, у нее есть четыре постоянных клиента, которые ей очень нравятся. Они спрашивают ее о многом. Например, как ее зовут на самом деле. Им интересно, что она говорит, они действительно слушают ее. Но есть и другие клиенты – женщины, которые приходят перед вечеринкой, напряженные, спешащие, уткнувшиеся в телефоны. Сестра писала, что не возражает против таких женщин, если они не являются постоянными клиентами, но некоторые из них видят ее каждую неделю и относятся к ней как к вендинговому аппарату или парковочному счетчику.

Я встаю, чтобы смыть за собой, и замечаю кровь в воде.

Мое дыхание учащается, и я обхватываю руками живот, стараясь дышать медленнее, чтобы слышать малыша, чувствовать его, следить за ним.

– Лимонад тащи! – кричит Ленн из гостиной.

Кровь свежая, бледного цвета, розоватая. Я беззвучно говорю с малышом, спрашиваю его: «Ты в порядке?»

И затем чувствую, как что-то теплое бежит по ноге. У меня отошли воды.

Глава 10

Я молчу, как мышь.

Это мой момент, момент, который никому больше не принадлежит. Один момент, чтобы осознать, что происходит. Этот кусочек времени принадлежит только мне и моему малышу.

Я спускаю взгляд вниз, на мои блестящие ноги и на лужу у унитаза.

– Началось, что ли? – спрашивает Ленн прямо у меня за спиной в дверном проеме, глядя на меня и на пол. Его никто не приглашал.

Я киваю.

– Рановато вроде, – замечает он.

– Очень рано, – отвечаю я. – Ленн, он совсем крошка, мне нужна помощь.

– Сейчас вернусь. – Он поворачивается и уходит.

Я вытираю шваброй жидкость с пола и смываю ее в туалет, затем усаживаюсь на пластиковый чехол дивана. В доме тепло. Я чувствую спазмы, но схваток нет, по крайней мере мне так кажется. Мне снова надо в туалет.

К приходу Ленна у меня схватки каждые десять минут, и я точно знаю, как они ощущаются.

– А ну поди вон с дивана, Джейн, – приказывает он. – Сейчас я тебя у стола уложу.

Ленн разворачивает брезентовый лист, которым можно закрыть дыру в крыше, и расстилает его на полу напротив печки. На нем листья и сухая грязь.

Я смотрю на нее, затем на него.

– Сейчас грязь смахну!

– Мне надо в туалет.

– Иди, только дверь штоб открытой держала.

– Нет, Ленн, мне надо, чтобы ты мне помог дойти туда.

Он сглатывает слюну, и я вижу, как под воротником ходит туда-обратно его кадык. Ленн помогает мне подняться и дойти до ванной комнаты. Боль усиливается, и я думаю, в какой момент, если он, конечно, настанет, эта боль пересилит боль в моей лодыжке. Они будут одновременно меня донимать или одна боль затмит другую?

– Ты давай-ка шум из этого не поднимай, каждая мать на планете кровью текла во время этого!

Я хочу выколоть его глаза карандашом.

Ленн помогает мне добраться до брезента, и я опираюсь спиной о стену. Передо мной стоит плита, слева кухня, справа – запертый шкаф с телевизором и камера у окна.

– Достань таблетки с полки, – говорю ему.

– Ты уже сегодня половину с хлопьями сожрала, я сам видел.

От схваток у меня сжимаются зубы. Когда схватки проходят, я приказываю:

– Достань таблетки! Живо!

Ленн тянется за банкой и отвинчивает крышку.

– Скока тебе?

– Две, – отвечаю я. – Покроши их.

Ленн послушно крошит таблетки.

Схватки только начались, поэтому они пока небольшие. Мне нужны половинки таблеток сейчас, потому что потом с ним договориться не получится. Я вообще не хочу с ним разговаривать после этого. Это время принадлежит мне и моему ребенку. Я буду нужна ему, и он будет нужен мне, сегодня мы живем как одно целое или умрем как одно целое.

– Мать говорила, это как ягненка рожать, одно и то же.

Завали. Свой. Рот.

– У прадеда моего ягнята были, скот всякий! Он жил дальше к северу отсюда, на маленькой ферме, земля – камни одни, никакого дренажа. Мальчишкой туда ездил.

Схватки становятся сильнее, спину сводит от невыносимой боли.

– Видел я, как овцы рожали, ничего такого, выскользнули детеныши и все тут. У кого-то по три ягненка было, и почти все дожили до лета.

Я беру кусочек таблетки, где-то пятую часть, и проглатываю насухую.

– Воды, – прошу его.

Ленн кряхтит и наливает стакан воды, который ставит у моей руки.

– Хошь, телик включу? – спрашивает он.

Я плотно зажмуриваюсь. Будь здесь моя сестра, что бы она сделала? Она бы уложила меня в постель, а не на грязную брезентовую простыню. У нее наготове были бы свежие полотенца и детская одежда, обезболивающее, горячая вода и выстиранное белье. У нее была бы миска с фруктами – с засахаренными и свежими.

Следующая схватка настигает меня, как волна, сильнее которой я в жизни не чувствовала. Господи. Моя утроба словно разрывается на части, давление глубоко внутри меня, далеко внизу, раздвигает мой скелет, двигает кости, которые формировались всю жизнь. Я кричу и задыхаюсь, словно зверь.

Ленн подходит ко мне. Он неодобрительно смотрит вниз и снимает пояс. Я отшатываюсь. Что это? Что он делает?

Он сгибает ремень, сматывая его в улитку; потрескавшаяся коричневая кожа трескается при каждом движении.

– Джейн, кусай вот, если надо.

Господи, в каком веке меня заперли?

Ленн протягивает мне ремень, и я кладу его рядом с больной стопой.

Часовая стрелка тащится по циферблату, а ребенок из меня не выходит. Целые часы боли. Схватки все ближе, все сильнее. Я выпила одну и треть таблетки лошадиной силы сверх обычной половины, а в голове у меня мелькают какие-то образы, как во сне, и густой туман. На брезенте кровь. Некоторое время она текла по моим ногам и лодыжкам, и Ленн не стал ее убирать. Теперь она засохла, прилипла к дубовым листьям и пшеничной шелухе, превратившись в какую-то неслыханную эмблему плодородия откуда-то из другого места и другого времени. Я не могу сосредоточиться. То, что я вижу краем глаза, затуманено, а когда наступают боли, отрывистые и регулярные, как биение сердца синего кита глубоко под водой, глаза затуманиваются полностью, я запрокидываю голову назад и всхлипываю.

Моя лодыжка – это ерунда.

Боли не затмевают друг друга, не совпадают, они разные. Отдельно, но вместе. Таблетки помогают, но я уже совсем ослабла. Измотана. Как женщины справляются с этим без обезболивающих? Почему они это делают?

– Дай еды, – прошу его.

Он оглядывается с кресла на синие часы программы «Обратный отсчет» на телевизоре и спрашивает:

– Сыр с ветчиной пойдет?

Я киваю.

Мне плохо, я не могу есть, но и не могу позволить себе упасть в обморок. Ленн делает бутерброды для нас обоих.

Я вскрикиваю, когда на меня обрушивается очередная схватка. Это как спазм во время месячных, только усиленный до такой степени, что я разрываюсь на части. Раскалываюсь. Пытаюсь нащупать головку ребенка между ног, но там ничего нет. Как долго я еще протяну?

– На, держи свой бутерброд, – говорит он. – Вот, сделал тебе, ешь давай, полезно!

Я ем только потому, что мне нужно хоть какое-то топливо, и затем, во время передышки между приступами боли, меня тошнит этим бутербродом.

– Вишь, зачем я брезент принес, дошло? – Ленн бросает мне рулон бумажных полотенец. – Насвинячила тут, хоть убирать меньше придется.

– Мне надо в туалет.

– Опять, что ли.

Я пытаюсь сходить в туалет, но не могу. Совсем. Однако сидеть на унитазе не так неудобно. Лучше, чем на полу.

– Помоги лечь в кровать, – говорю ему.

– Никто не будет рожать наверху. Я тебе все специально устроил внизу, не капризничай, вы, бабы, сотни лет этим занимаетесь. Меня мать родила внизу, прям на том самом месте, лучше места не найти.

Ленн помогает мне вернуться на брезент, и некоторое время я сижу на корточках, зажав ремень во рту и прикусывая его во время схваток с такой силой, что зубы двигаются в деснах. Кожа на вкус напоминает его и корову.

– Все хорошо, – шепчу я малышу, – ты молодец.

Ленн качает головой.

– Тупость какая.

Схватки продолжаются, и я доедаю обломки таблеток. Ленн бросает на пол ворох газет. Понятия не имею зачем.

– Мне красить надо, пока не поздно, а то ветер подымится, по радио сказали.

Я хочу, чтобы Ленн оставил меня в покое, но это неправильное желание. Он может мне понадобиться. Я хочу, чтобы это было только между мной и малышом, чтобы Ленн тут был ни при чем, но вдруг что-то пойдет не так? Вдруг нам понадобится в больницу, что, если пуповина обернется вокруг шеи малыша, что, если я начну истекать кровью?

Больше давления, больше боли. Я почти падаю в обморок, поэтому хватаюсь одной рукой за ножку стола и скольжу вниз по спине, бросая взгляд на Ленна. В его глазах виден страх, чистый, неразбавленный страх.

– Лимонад! – ору я. – Дай мне лимонад!

Он бежит к раковине, делает крепкий лаймовый лимонад и помогает мне сделать глоток. Я протягиваю руку и касаюсь макушки своего ребенка, и это самое прекрасное, к чему я когда-либо прикасалась в своей жизни. Гладкая, сухая головка, идеально сформированная. Я прикоснулась к своему ребенку, и это все изменило, но муки продолжаются, только теперь они чего-то стоят.

– Чего делать-то?!

– Ничего, – отвечаю я.

– Чего?

– Да ничего, – ору в ответ, брызгая слюной на его кресло; капли пота слетают с моих волос, пока я трясу головой, чтобы взглянуть Ленну в лицо.

Я тужусь изо всех сил, чувствую импульс, энергию этой болотной фермы, которая сконцентрирована в нижней части моего живота. Нигде больше нет силы, которая могла бы сравниться с ней, силы этого ребенка, пробивающего себе путь в мир, разрывающего меня, продвигающегося ниже.

Мои крики отдаляются от меня самой. Не знаю, из-за таблеток или еще из-за чего. Я слышу их прежде, чем издаю, крики, способные свергнуть горы. Я кричу, отплевываюсь, тужусь, стискиваю зубы и вгрызаюсь в его прогорклый кожаный ремень.

– Головка появилась, – произносит Ленн.

Я тянусь вниз и касаюсь лица ребенка, его носа, передней части головы. Мой рот расплывается в улыбке. Подушечки пальцев нащупывают мягонькую кожу под подбородком ребенка. Я останавливаюсь, смотрю вниз, вижу черные волосы, тонкие, мокрые, матовые, окровавленные.

Еще один толчок, затем два. Снова. Веки плотно сомкнуты. Вскрикиваю, и его ремень выпадает из моего рта, а ребенок выскальзывает из меня, и я мысленно вижу олененка в лесу, когда наклоняюсь вперед, чтобы прикоснуться к малышу; мать-олениха, рожающая олененка в тихой заповедной лощине.

Я тянусь, чтобы взять ребенка, но Ленн хватает его первым.

– Не дышит детеныш! – вскрикивает он.

Я ору и пинаюсь своей здоровой ногой, и Ленн отдает мне ребенка, словно освежеванного зайца. Я забираю теплого малыша и поворачиваю его лицом к себе. Ее.

– Девка, – фыркает Ленн.

Я подбираю пальцем жидкость из ее идеального рта, с ее красных губ и поворачиваю, словно по команде какого-то древнего порыва, который я не подвергаю сомнению, и шлепаю по спине, глажу ее, пока она не начинает кричать. Затем прижимаю ее к себе и улыбаюсь самой широкой улыбкой. Мы лежим вместе, только я и малышка. Вместе.

– Девка родилась, говорю, – слышу его голос.

Я киваю и глажу ее крошечную головку, трогаю мочки ушей, крохотные жемчужины, и начинаю кормить грудью. Малышка не берет грудь сразу, так что я поправляю ее голову, пока она ищет меня своими алыми губами, а потом наконец находит.

– Сейчас одеяло ей принесу.

Он поднимается наверх, и мы остаемся одни. Не возвращайся, Ленн. Оставь нас.

Она пьет из меня. Я никогда не делала этого прежде, но мне кажется, что делала; она пьет и сосет из моего тела, и вместе нам тепло.

Он возвращается вниз.

– Сейчас еще полезет, – произносит Ленн.

Я смотрю на веки и нос своей дочери. Ее веки словно лепестки. Нос совершенен, будто камень, отшлифованный рекой. Она самая маленькая и самая сильная из всех, кого я когда-либо видела, и в тот момент, когда я держу ее на этом зеленом брезенте, я отдаю ей свое тело целиком. И свою душу тоже. Навеки. Я обещаю, без раздумий и слов, что буду ее матерью и ее отцом, ее братьями и сестрами, бабушками и дедушками, соседями, я буду ее учителем и ее священником и не позволю, чтобы к ней пришло зло. Я не допущу этого.

– Назовем Мэри, – говорит Ленн.

Он не один из нас. Он не живет в нашем мире или в какой-то его части. Может, для него тебя и зовут Мэри, но я придумаю для тебя подходящее имя, пока он будет пахать свои плоские поля, когда я изучу каждую твою пору и буду наблюдать за тобой, пока у меня не пересохнут глаза.

Я подтягиваю одеяло к себе и накрываю ее спину. Мы с ней одно целое.

Глава 11

Малышка спит.

Я лежу на односпальной кровати в маленькой спальне, полотенце обернуто вокруг моей талии, одеяло двойной толщины накинуто малышке на спину, а она спит впервые в жизни. Я чувствую ее дыхание на своей коже, каждый выдох – подарок ее безупречных легких. Ее сердце бьется быстро. Быстрее, чем я думала. Она маленькая, будто птичка, но такая совершенная, как все, что я когда-либо видела или представляла. Она чудесна.

Когда она просыпается, я несу ее (малышка весит меньше котенка) к шкафу и достаю стопку махровых пеленок, которые использую как гигиенические салфетки, старые тряпки его матери. Я должна была подготовить их, но она появилась слишком рано. Складываю их у обогревателя, укладываю дочку в гнездо из подушек, которое я соорудила на кровати, сворачиваю одну пеленку так, как делала это сотни раз за последние семь лет, и засовываю ее внутрь своего нижнего белья, белья его матери. Затем беру другую, складываю так же и оборачиваю ее на талии, на талии моей дочери, и она спит и выглядит такой крошечной. Она такая идеальная. Я не могу перестать улыбаться. Моя лодыжка ноет, но сердце раздувается от гордости за то, что я сама создала этого человечка и вывела его в мир, и за то, что сама его кормлю, и за то, что она так мирно спит, словно родилась в нормальном доме, в вашем, например.

Я ложусь рядом с дочкой и сворачиваюсь вокруг нее. Она издает звуки. Безопасные звуки. Довольные звуки. Мой живот все еще огромный, словно я вообще не рожала, но теперь он мягкий. У моей мамы были разрывы, когда она меня рожала, она мне рассказывала, и у нее были разрывы, когда она рожала мою сестру, и я думала, что со мной будет так же. Но, похоже, со мной все в порядке. Нежность и онемение, таблетки делают свою работу, но я в порядке.

– Все, закончил бурить! – вопит Ленн, входя в дом. – Треклятые птицы, никак в покое не оставят, что-то с ними не так, точно говорю.

Я плотнее сворачиваюсь вокруг малышки, моя спина словно стена между ним и ею.

– Пирог-то будет или что?

Я молчу. Просто смотрю на то, как дочка спит, как поднимается и опускается ее грудь, как слегка приоткрываются ее губы, как втягивается и выходит воздух, как у воробушка. Ленн поднимается по лестнице в нашу маленькую заднюю спальню. Ступени сначала скрипят, а потом прекращают. Он стоит у меня за спиной и наблюдает. Наблюдает за нами, не только за мной – она теперь живет под его крышей, с его вещами, по его правилам.

– Ты пирогом займешься?

Я закрываю глаза, чувствую ее прохладные ноги на своем животе, ее щеку рядом с кончиком моего носа и притворяюсь, что крепко сплю. Он наблюдает за нами. Он остается, но не пытается нас разбудить, просто наблюдает. А потом спускается обратно.

Я могла бы лежать здесь с ней сотни жизней. В ней нет ничего от него, в ней есть только добро, я знаю это всей душой, она пробыла на свете всего полдня. Я знаю это. Малышка морщит нос, и я думаю, что она вот-вот чихнет, но она принюхивается, открывает рот, словно для моей груди, а потом снова спокойно укладывается и отдыхает. Ее глаза двигаются под веками. Ей снятся сны. Я никогда не видела такой гармонии в его доме. Она – дар, и он недостоин даже знать, как она выглядит.

Я оставила пуповину внизу. Ленн предложил мне зажим для морозильника, а затем ножницы, которые он простерилизовал в кастрюле с водой на плите. Мы не были уверены, что это необходимо, но так нам показалось разумнее. Я накрыла ее пупок ветеринарной марлей и закрепила марлю изолентой. Ничего лучше я сделать не могла.

Я никогда не испытывала такой усталости и такого облегчения. Она родилась где-то на месяц раньше, может быть, больше, но малышка кажется идеальной. Ну она выглядит идеально, кушает и спит. Пальчики на руках и ногах на месте. Немного волос на голове, немного на плечах. Родинка на шее. Ресницы, ресницы моей сестры, и самые изящные ноздри, которые я когда-либо видела.

Я хочу изучать ее, как аспирант изучает узкую область своего предмета. Глубоко и целенаправленно. Сосредоточенность, которую трудно осмыслить. Я хочу узнать ее.

В конце концов, я съела три таблетки, целых три лошадиных таблетки, учитывая дозу, принятую утром. Как выяснилось, я сильна, как чертов слон. У меня анатомия какого-то давно забытого мамонта, какого-то кита-убийцы из холодных арктических глубин, я грозна, словно река в половодье. Возможно, теперь он это видит. Но мне нужно быть осторожной. Я смотрю на дочку и мыслю ясно, отныне так и должно быть ради нашего с ней будущего. Я должна быть бдительной и внимательной. Половина таблетки в течение следующих нескольких дней, затем треть. Может быть, со временем дойду до четверти, но, скорее всего, до трети.

Брезент до сих пор валяется внизу, если только он его не убрал. Скорее всего, оставит это дело мне. Кровь, отброшенная в сторону пуповина, лежащая, словно мертвая змея, пот, лаймовый лимонад, плацента и мертвые листья.

– Бутерброд бушь? – кричит Ленн снизу. – Ветчина с сыром пойдет? – Он предлагает мне бутерброд.

Предлагает мне его.

Меня удивляет не внезапное урчание в животе. Скорее удивляет эта смена ролей, наступившая перемена. Той кошмарной ночью, когда я лишилась своей здоровой лодыжки, шесть лет назад, он хотел колбасок с пюре и ждал, пока я пыталась приготовить его ужин, пока не потеряла сознание от боли прямо перед плитой.

Я разворачиваюсь, выпуская малышку из объятий, и сажусь на край кровати.

– Да, пожалуйста.

– Счас будет!

Я слышу лязг металла, с которым Ленн открывает хлебный ящик. Слышу, как целлофановая упаковка срывается с толстого куска СуперБелого. Она шуршит. Слышу, как он открывает холодильник и достает нарезанный сыр, нарезанную ветчину и маргарин. Он никогда не делал ничего подобного, а я сижу на односпальной кровати в маленькой спальне рядом со спящей дочерью и слушаю, как он готовит мне ужин.

Ленн поднимается с двумя тарелками и отдает одну мне, не сводя с нее глаз.

Он стоит в дверном проеме, опираясь огромным плечом о косяк, и мы оба смотрим на нее, оба жуем и глотаем, и в доме стоит полная тишина. В окне горит теплый июньский свет, отбрасывая отблеск на одну сторону ее лица, и малышка отбрасывает совсем крохотную тень.

– Хорошенький детеныш, да? – шепчет он.

– Да.

– Я завтра в город поеду, куплю продуктов на неделю, у нас лимонад почти весь вышел.

Я улыбаюсь ребенку. Мне надо в туалет, и я хочу взять ее с собой, никогда не отпускать дальше расстояния вытянутой руки. Но малышка спит, и я не хочу лишать ее необходимого отдыха.

– Можешь приглядеть за ней, пожалуйста? – прошу его. – Мне надо в туалет.

– Конешн могу.

Ковыляю к двери, он отходит в сторону, и я прыгаю к перилам, стаскивая себя вниз, оглядываясь с каждым шагом, чтобы увидеть ее там одну, хрупкую, беззащитную. Правая ступня стала совсем плоха. Хуже, чем обычно. Если я хоть немного на нее наступлю, мне кажется, что она с хрустом отвалится. Вцепляюсь в стену, чтобы добраться до унитаза, затем сажусь; одна стопа глядит на дверь, другая – на ванну. Пальцы на ногах посинели, кровоток становится с каждым годом все хуже и хуже.

Из меня текут жидкости. Не так много, как я ожидала, но все равно. Я подмываюсь и брызгаю ледяной водой на лицо и шею, и какая-то неведомая сила тащит меня наверх. Прошло слишком много времени. Я должна видеть, как она дышит, как двигается ее грудь, ее веки, ее ноздри. Я должна поделиться с ней своим теплом.

Ленн все еще стоит в дверях и наблюдает за ней. Я, ковыляя, прохожу мимо него, а она все еще спит, укрытая кольцом подушек.

Проверяю ее дыхание, оно неглубокое и учащенное, но дочка выглядит здоровой. Я бы отдала свою почку и легкое за то, чтобы ее прямо сейчас осмотрел врач, провел полное обследование, выдал какой-нибудь отчет или справку о том, что она здорова, что у нее ничего не болит, что она будет жить и здравствовать и что она никогда не будет такой, как он. Я бы даже согласилась на то, чтобы рыжеволосая женщина вернулась проведать мою малышку. Чтобы заверить меня, что мой ребенок сильный.

Ленн доедает свой бутерброд, а я – свой. Я устала. Она скоро проснется, чтобы покушать, а мне нужен отдых, нужно восстановить силы.

– Мне надо поспать, – говорю ему.

– Еще одно одеяло возьми. Ночь ясная, на дворе холоднее, чем кажется. – Ленн показывает пальцем в окно.

Я иду к комоду. Справа лежат вещи его матери, слева – пачка моих писем от Ким Ли, обвязанная шпагатом, и мой потертый томик «О мышах и людях». Я беру одеяло из стопки его матери, держусь за косяк и оборачиваюсь, чтобы в ужасе увидеть, как он держит моего ребенка.

– Что… – я еле дышу, говоря нервным шепотом. – Что ты делаешь?!

– Дочку держу. – Он смотрит на нее с улыбкой, держа ее тело своими огромными лапищами, его мерзкие ногти в сантиметре от ее головы и бедер.

Я подхожу к нему.

– Дай ее мне, ей нужно покушать.

– Сильный детеныш, – говорит Ленн, поднимая подбородок, чтобы взглянуть на меня. – И если тебе хоть раз взбредет в голову сбежать с ней отсюда, – он двигает свою ладонь так, что его плоские пальцы скрючиваются вокруг крошечной шеи моей дочки. – Я ее в дамбе утоплю.

Я бросаюсь к нему и забираю малышку. Ленн отпускает ее безо всякой борьбы; я поворачиваюсь к нему спиной и крепко прижимаю дочку к груди, к своему животу.

– Усекла?

Я киваю, по-прежнему стоя к нему спиной.

– Усекла, сказал?

– Да, – отвечаю ему.

– Вот и славно. Ну теперь, когда с этим разобрались, я тебе скажу то, что хотел сказать уже давно.

Я оглядываюсь на Ленна, по-прежнему сидя к нему спиной. Она словно ограждение между ним и малышкой. Дочка стала искать мою грудь во сне.

– Ты, Джейн, вроде довольна собой. Все тебе нравится.

Я хмурюсь, глядя на него.

– И теперь я знаю, что никуда ты не денешься, ни шагу отсюда не ступишь после того, что я тебе сказал.

Малышка прикладывается к груди и начинает кушать.

– Сестра твоя, видишь что, – начинает он. – Нету ее больше в Манчестере.

Что?

– Вышвырнули ее, говорю тебе, пограничники выставили из страны где-то пять лет назад, нету ее больше в Англии.

– Что? – непонимающе спрашиваю я, поворачиваясь к нему лицом так, что покрывало раскрывается. – Ты врешь.

– Выдворили ее, взад в джунгли, нету ее здесь, только ты и я остались, ну и малышка Мэри.

– Нет, ты врешь, у меня письма сохранились.

– Старье у тебя сохранилось, – фыркает он. – Я тебе их по норме выдавал, потому что там дни не написаны. Те, где новости были, я в печь отправил, штоб лишнего не узнала, где-то страничку сжег, где-то все письмо. Эта тупица тебе много писала. Но ты бодрячком из-за писем держалась, что есть то есть. – Он бросает взгляд на малышку. – Но больше писем нет. Осталась парочка, но я их все сжег. Не живет она больше в Англии, Джейн. Давно ее вышвырнули из страны. Отправили туда, откуда вы вдвоем пришли. Нелегалка она. Никого у тебя тута больше нету, только я и детеныш. Только мы у тебя есть, и никуда ты не денешься, если только не хочешь, чтобы малышка Мэри на дно дамбы отправилась.

Глава 12

Стоит глубокая ночь, свет из окна маленькой спальни тусклый и тихий.

Ленн храпит в другой комнате.

Я попросила полтаблетки перед сном, и он согласился. Теперь я лежу, прислонившись к стене, на односпальной кровати, кормлю, думаю и страдаю. Я в забвении, но недостаточном.

Мою сестру выслали много лет назад? Как? Моя реальность была ложью, мои надежды, спроецированные на нее, пережитые во время ее медленного пути к свободе, были обманом. Она ни на йоту не приблизилась к освобождению от своего долга. Теперь он всю жизнь будет на ней висеть. Все долги и ни одной возможности с ними расплатиться. Я спросила Ленна, как именно ее депортировали – на самолете или каким-то более опасным способом. Официально или неофициально. Он не знал. Я молилась, чтобы Ким Ли посадили в самолет вместе с вещами и отправили домой во Вьетнам. Но думаю, ее засунули в контейнер, похожий на тот, в котором мы приплыли. Жадные люди перевозили ее из порта в порт, больную, замерзшую, велели молчать, угрожали, что не дадут ни еды, ни воды.

Моя малышка кушает хорошо. Ее силы растут. Я чувствую силу в ее губах, живость крошечного ротика, когда она сосет мою грудь. Я наслаждалась одним днем счастья с ней. Ленн подарил мне этот день. Я потеряла сестренку и обрела дочь. И все это его рук дело.

Дочка прекращает кушать и засыпает у моей груди. Ее ротик открыт, щечки горячие, красные и полные, ее тело прижимается к моему, ее тонкие волосики потеют в моем локтевом сгибе. Она пахнет молоком. Сладостью. Я слышу ее крошечное, как у полевки, дыхание и его ворчливый храп, и больше ничего.

Я сплю, когда спит она, и таблетки помогают справиться с болью в теле, голове и животе. Я сломлена внутри и снаружи. Бедная моя сестренка.

Подгузники для моей малышки – целое испытание, которого я никак не ожидала. Кормление проходит нормально, сон тоже, и дочка почти не кричит и не плачет, как будто уже понимает, что ему это не понравится, и старается максимально облегчить мне жизнь, пока я перевариваю весь ужас того, что он мне сказал. Каждый подгузник – черный. Черная жижа на ее спине такая густая и липкая, что я с трудом могу ее убрать. Когда я все оттираю, остаются красные следы, и я боюсь, что дочка заплачет, но она не плачет. Я вытираю кожу бумажными полотенцами и водой, а когда это не помогает, пробую фланелевой рубашкой, одной из тех, что были у Ленна. Это немного помогает, но после этого малышка остается сырой. Эта черная жидкость – нормальное явление? Я хочу, чтобы старая мудрая медсестра сказала мне, что это нормально, что с малышкой все будет хорошо и что когда-нибудь она вырастет счастливой женщиной, женщиной со своей собственной жизнью.

На следующий день рано утром Ленн отправляется на уборку ячменя. Этот месяц выдался жарким, и, по его словам, урожай будет приличным. Я сижу на односпальной кровати и шепотом читаю дочери «О мышах и людях». Ту часть, где Джордж и Ленни рассказывают Кенди о кроликах. О планах. О мечтах. Она кушает и издает довольные звуки, пока я читаю дальше. Ким Ли отправили домой, и я чувствую, что это сделал Ленн, хотя он просто рассказал мне о случившемся. Он скрыл новости. Он использовал мою надежду на спасение сестры против меня. Ким Ли депортировали, и теперь я как Джордж в конце книги, когда он стреляет в Ленни и остается один на один со своими надеждами на люцерну, и я всегда думала, что буду Ленни, а она – Джорджем. Я буду читать эту книгу своей дочери снова и снова. Я не позволю ему забрать у меня книгу. Она необходима ей. Если понадобится, я буду учить ее жизни по этой книге. Я буду перечитывать ее, чтобы вызубрить наизусть, и она тоже.

– Бутерброд мне пораньше сделай, – кричит он с лестницы. – Сделай два!

Я несу с собой малышку, гладя ее по узкой спине, чтобы она срыгнула, вокруг моего правого плеча перекинуто полотенце. Я в совершенстве успела освоить это дело. Потихонечку спускаюсь по лестнице на попе, словно ребенок, вцепившись в дочь, не обращая внимания на перила. Это не идет на пользу лодыжке, но по крайней мере так я не упаду и не раздавлю мою малышку.

– Давай сюда Мэри, – говорит он.

– Нет, – отвечаю я. – Она хочет есть. Я покормлю ее и приготовлю тебе бутерброды.

Он смотрит на меня так, словно собирается что-то сказать, но проглатывает слова. Я несу ее, а она утыкается лицом мне в грудь под рубашкой. Однако малышка не кушает, просто тыкается мне в грудь.

Я протягиваю ему тарелку с бутербродами и пакет соленых чипсов.

– Как ее депортировали? – спрашиваю я.

Он чавкает с открытым ртом и смотрит на меня, хмурясь.

– Мою сестру.

– А мне почем знать? – отвечает он. – Нелегалкой была. Ей тут не место, поэтому вышвырнули ее вон, Фрэнк Трассок говорит, такое постоянно случается.

Ленн смотрит на мою малышку, которая отвернулась от его пристального взгляда.

– Ты когда купаться пойдешь?

Я застегиваю рубашку и отворачиваюсь от него. Что за человек такой? Что за животное?

– Нескоро, это как рана, она должна зажить.

Он молча ест, потом оставляет тарелку на столе и пустой пакет из-под чипсов и уходит.

Я стою у входной двери, солнце греет мое лицо.

– Однажды ты пойдешь по этой дороге, малышка, – говорю ей. – Ты отправишься в свою жизнь, прочь от этого кошмара. И я буду рядом с тобой. Но пока этот день не настал, мы будем вместе, и я буду твоей, только твоей.

Вдалеке проезжает грузовик, между нами ядовито-зеленые посевы, они так сильно разрослись, что я не вижу ни одного коричневого пятна. Я выхожу и оглядываюсь. Дует теплый ветерок. Земля – вся, от моей сломанной ноги до самого горизонта, – принадлежит ему. Он определяет, в каком мире мне жить. Пройдя несколько шагов, прислоняюсь к навесу и накрываю голову дочери ладонью, чтобы заслонить ее от солнца. Небо принадлежит мне. Он не имеет права на небеса, не бурит и не собирает урожай. Никакого влияния. Это его земля, но небо – мое; ее и мое. Горизонт, тонкая полоска, где они встречаются, – вот и все, что у нас есть.

Я укладываю дочку на покрытый пластиком диван и обкладываю подушками, пока стираю тряпки. Ей требуется восемь в день, а мне – три, так что приходится постоянно быть начеку. Лошадиная таблетка работает в полную силу, и боль от раздробленной лодыжки словно находится в другой комнате, может быть, там, в полуподвале, подо мной, все так же рядом, но между ней и нами что-то есть. Развешиваю мокрые тряпки на веревке на деревянные прищепки его матери и проверяю, как дела у малышки. Скоро мне нужно будет дать ей настоящее имя. Мой воспаленный мозг рвется назвать ее Ким Ли. Но это эгоистичная мысль. Плохая мысль. Я потеряла сестру, признаюсь, и назвать ребенка в ее честь было бы дешевым утешением. Я должна сопротивляться этому желанию. Это как если бы вы потеряли дорогого питомца и тут же захотели купить на замену ему щенка, дать ему то же имя, а потом остановили бы себя. Я подумаю о других именах сегодня вечером, в спокойное время кормления.

Я так и не прочитала письма, потому что они меня сломают. Я хочу прочитать их как криминалист, чтобы понять, как смогла принять два года ее писем за семь.

Моя малышка зовет меня, я сажусь к ней на диван и кормлю ее. Она очень голодная, ее губы сразу же находят мою грудь. Она словно подталкивает мое тело, заставляя его вырабатывать больше молока для нее, и когда я смотрю на нее, то вижу Ким Ли. Это естественно. В детстве я заботилась о Ким Ли, словно была ее второй мамой; я помогала нашей маме, стремилась помочь ей. Но здесь, в этом забытом ветрами месте, у моей малышки есть только я.

Я не буду сокращать дозу таблеток. Знаю, обещала сделать это ради ребенка, но я не могу сейчас сорваться. Я не могу рухнуть. Так что пока буду принимать три четверти. Я буду в порядке.

– Иди-ка посудой займись, – говорит Ленн, входя в комнату с пакетами из «Спара» в руках. – Черт-те что на улице творится.

Я иду к двери.

– Мэри со мной оставь, – приказывает он, забирая малышку. – Вот так, Мэри, иди к отцу.

Ты ей не отец. Ты ничто. Ее семья – это я.

Я поворачиваюсь и, ковыляя как могу, выхожу на улицу и сдергиваю влажные тряпки с веревки, чтобы деревянные прищепки разлетелись во все стороны. Возвращаюсь в дом, моя правая лодыжка волочится по грязи, бросаю тряпки, тряпки его матери, на стол, забираю дочку у Ленна и шепчу ей по-вьетнамски, что теперь все хорошо.

– А ну-ка заканчивай давай, – говорит он. – Это Англия, и она будет говорить по-английски, как я и все мы. Не потерплю этой иностранщины, не морочь ей голову!

Киваю, но в моем взгляде ледяная сталь, и я буравлю его лоб. Я буду говорить с моим ребенком так, как считаю нужным, и твое слово здесь пустое место.

– Давай рыбу ставь, – бросает он.

Я растапливаю печь, подкладываю ивняк и убираю продукты. Я умоляла его купить кое-что для ребенка, но Ленн так и не купил. Он покупает то, что, по его мнению, нам нужно: нарезанную ветчину, туалетную бумагу, чипсы и печенье Rich Tea. Но он не хочет покупать одноразовые подгузники, влажные салфетки и детские кремы. Ленн говорит, в «Спаре» таких вещей нет. Он говорит, они нам не нужны.

Когда огонь достаточно разгорается, я отвариваю треску в пакете в соусе из петрушки. Мы съедим ее за столом, когда Ленн просмотрит записи. Мы обедаем в тишине, с замороженным зеленым горошком и вареным картофелем. Я голодная как волк. Вчера вечером я съела полпачки печенья Rich Tea и выпила целый кувшин воды, когда кормила ребенка. Голод был неимоверным. От меня и от дочери исходит тепло, энергия, сила, круговорот молока и еды, и мне нужно продолжать подпитывать этот огонь.

На десерт он купил бисквитный рулет Arctic Roll. Это что-то вроде сладкого пирожного, обернутого вокруг столбика мороженого. Ленн иногда покупает его. Оно ему нравится. Мы едим, и у меня начинает болеть задний зуб, как будто кто-то колет его иголкой.

Спинка у малышки красная. Я купаю ее в ванне, подставляя руку под все тело. Я хочу использовать горячую воду, потому что в жаркие дни мы даем плите утихнуть после ужина, иначе не сможем заснуть. Я проверяю воду, потому что она льется из крана обжигающе горячей, и в первый раз купаю мою дочь. Она кричит, а я улыбаюсь и успокаиваю ее. Затем заворачиваю ее в полотенце и поднимаюсь с ней медленным шагом, держась рукой за перила, чтобы спасти нам обеим жизнь, и несу ее в маленькую спальню. Я дую на ее кожу, складываю свежую ткань, чтобы получилась пеленка, заворачиваю дочку и закрепляю булавкой, одной из тех, что были у его матери.

Малышка согрета и спокойна.

Я слышу, как он отпирает шкаф с телевизором внизу, а потом прячет ключ в ящик для ключей, прикрученный к стене у входной двери.

– Иди телик смотреть, – кричит он.

Я сижу с ребенком и почти засыпаю с ней в руках. Такой усталости я никогда не чувствовала. Начинаю кормить малышку и слышу его голос.

– Телик, говорю, иди смотреть, спускайся давай!

Я ерзаю к концу кровати и смотрю на свою стопу. Жидкость, скопившаяся у сустава, холодная на ощупь. Кости разбиты, мышцы порваны, а стопа словно чужая. Если я отсюда выберусь, то скорее всего, какой-нибудь врач отрежет ее, что будет самым лучшим выходом из ситуации.

– Дже-е-ейн!!!

Меня зовут не Джейн.

– Спускаюсь!

Я ковыляю вниз, прижимая к себе малышку.

– Сюда садись давай. – Ленн похлопывает по подлокотнику на кресле.

– Ленн, я не могу. У меня ребенок. Я на диване посижу.

– Самое лучшее время: мы втроем смотрим телик. А ты садись туда, куда тебе велят!

Я подхожу к креслу, пытаюсь сесть, но мои ноги слишком слабы для этого. Неловко падаю на пол, прямо на правую ступню и взвываю от боли. Малышка начинает плакать вслед за мной, и я чувствую, как от ее слез намокает грудь.

– Мэри жрать хочет, – говорит он.

Я до крови прикусываю внутреннюю сторону щеки. Прижимаю малышку к груди, она кушает и что-то воркует, а мне кажется, что я сломала какую-то неправильно сформированную кость, какое-то сращение тканей, некое подобие голеностопного сустава. Кусаю щеку, а он гладит меня по голове, и я чувствую его взгляд на своей груди, его взгляд над моей головой, смотрящий вниз на то, как я кормлю своего ребенка, сидя на его голых половицах.

– Хорошо ж сидим тут втроем вечерком! Недурную я тебе жизнь устроил, а? – Ленн снова гладит меня по голове, по моим немытым волосам. – Счас бильярд досмотрим, и я пойду свиней покормлю.

Смотрю на экран со слезами на глазах. Внутри меня пустота. Усталость. Не только от рутины, но и от безнадеги. Дочка кушает, и я разжимаю зубы, чувствую вкус крови на языке, ощущаю, как задний зуб шатается в десне, и думаю о том, чтобы убить его. Раньше, когда Ленн угрожал отправить мою сестру домой, он говорил, его приятель Фрэнк Трассок сразу же поймет, что что-то не так, потому что они разговаривают каждый день, и если Ленн напишет ему, то Ким Ли сразу же депортируют. Но Ленн больше не может использовать это против меня, поэтому теперь угрожает моему ребенку. Значит, я не могу сбежать: ставки слишком высоки. Я не могу выбраться отсюда. До рождения ребенка у меня всегда была возможность покончить с собой, может быть, в дамбе, но тогда Ленн сделал бы так, чтобы мою сестру отправили обратно. Теперь я не могу покончить с собой, потому что моей дочери придется терпеть немыслимо жестокую жизнь, и ей придется терпеть это одной. Но я могу покончить с ним. Риск в том, что мы застрянем здесь без еды, что припасы иссякнут, еда закончится, и мне придется ждать какого-нибудь случайного посетителя. Или его приятеля Фрэнка Трассока. Может быть, мне придется сражаться с Фрэнком. Защищать нас обеих. Ленн гладит меня по голове и отпускает замечания по поводу одного из игроков в бильярд, а я сижу, кормлю свою дочь и планирую его гибель.

Глава 13

Моя дочь растет, и ей нужно имя. Она заслуживает нормального имени.

Я пытаюсь представить себе свое детство. Цвета, крышу нашего дома, запах цветов лотоса летом и то, как отец гонялся за нами по саду, прячась за кустами бамбука и притворяясь, что не может нас найти, а потом выбегал, ревел, смеялся и снова убегал, словно соседский мальчишка. Имя дочери придет ко мне само собой.

Когда я была маленькой, у нас случались трудные годы. После рождения младшего брата у нас не было денег на обувь и новую одежду. Но мы никогда не голодали. Позже отец рассказывал мне, как он часто беспокоился за семью. Но я этого не замечала. Родители ограждали нас от своих забот, и их отношения были настолько крепкими, что они опирались друг на друга. Они нашли друг друга после вечеринки в ресторане на берегу реки в 1989 году.

Ленн оставил для меня таблетку у кухонной раковины. Я принимаю ее и поднимаюсь к дочери, чтобы вздремнуть в полдень. Ее глаза бегают по комнате. Поднимаюсь по лестнице, нога болит, рот болит, а она смотрит на меня сверху, прямо в глаза, на лицо, впитывая в себя.

Мы лежим вместе, и я кормлю малышку. Таблетка работает. Теперь это большая пыльная квадратная таблетка – он сменил поставщика. Ленн уверяет, что внутри то же самое лекарство, но мне кажется, оно сильнее.

Когда я просыпаюсь, y меня пересыхает во рту. Губы слиплись и прилипли к подушке односпальной кровати в маленькой спальне. Мне требуется время, чтобы вспомнить, где я. Кто я. Я нахожусь в том туманном состоянии, которое испытываешь, когда почти засыпаешь, а может быть, уже погружаешься в сон, а потом тебя будит какой-то шум, и тебя переполняет неопределенность и тепло, и хочется удержать этот тихий гул.

Где мой ребенок?

Что он с ней сделал?

Я поворачиваюсь и чувствую ее под своей грудью, под собой. Мой вес давит на нее. Я приподнимаюсь на одном локте, сердце в груди стучит как барабан. Что я с ней сделала? Я достаю дочку из-под себя, но она неподвижна.

Тихо.

Нет.

Что я сделала?

Ее глаза закрыты. Я подношу малышку к своим губам, ее рот к своему, чтобы почувствовать ее дыхание, но дыхания нет. Дочка теплая, но это мое тепло.

– Нет, нет, нет, – повторяю я, но слова улетают в пустоту. Комната начинает вращаться вокруг меня.

Я держу малышку перед собой и сдавливаю до тех пор, пока ее крошечный носик не начинает морщиться, она фыркает и открывает ротик.

Я поднимаю ей веко. Она закрывает его обратно. Прижимаю ее к груди, малышка открывает ротик и припадает к соску, но не кушает. Она жива. Меня накрывает волнами облегчения, каждая сильнее предыдущей. Но внезапно я трезвею, и с моей головы спадает таблеточный туман. Боже мой, Танн Дао, ты чуть не убила собственную дочь!

Кровь застывает в жилах от мыслей о том, что могло бы случиться. Эти новые таблетки, что в них напичкано? Ленн никогда не говорил мне, для какого вида животных они предназначены. Я в бешенстве от недостатка информации. Этот человек контролирует меня десятками разных способов. Сотнями способов.

Я должна отучить себя от таблеток, иначе случайно убью собственного ребенка. Я сплю слишком глубоко, мой сон чересчур нереален.

Малышка отрывается от моей груди, и с ее губ стекает капля молока, а на подбородок – другая.

– Прости меня, крошечка, – шепчу ей. – Прости меня, пожалуйста, я больше так не буду.

Она открывает глаза и смотрит на меня так, словно говорит, что я уже идеальная и она самый счастливый ребенок на земле, живущий в полной безопасности.

– А ну давай вниз!

Я вытираю слезы с глаз, проверяю малышку, она в порядке, так что мы снова сползаем по лестнице.

– На кассетах видно, что ты весь день ни черта не делала!

– Я плохо себя чувствую, – объясняю ему. – Ленн, моя нога, мне плохо. Я отдыхала с Мэри наверху, по-другому было никак.

– У тебя вся ночь есть, штоб отдохнуть как следует! Днем работать надо. – Он показывает пальцем на плиту. – И плиту прозевала, дуреха. Наплевать ей и на мой чай, и на то, что я пашу как проклятый в поле, когда сегодня черт-те что за погода, плевать ей, да? Ну так вбей себе в мозг, что если мне еды не достанется, то никому из нас не достанется!

Я смотрю на часы, которые показывают десять минут шестого.

– Прости, пожалуйста, Ленн.

– Иди ужин готовь, пока я с голоду не помер!

Я беру длинную спичку из полупустой коробки и разжигаю печь. Моя малышка спит на диване, обтянутом полиэтиленом, вокруг нее лежат подушки. Я жарю ему ветчину и яйца в старой чугунной сковороде его матери, поджариваю замороженную картошку в духовке, хотя печь недостаточно прогрета, чтобы сделать это как следует. Ленн наверху. Я разогреваю плиту, но она слишком холодная, и яйца получаются не такими, как он любит, а на стене тикают часы, и дочке скоро снова надо будет кушать.

Ленн спускается обратно.

– Холодновато, да?

– Печка прогревается, – отвечаю ему, – я еще дров подбросила.

Он достает томик «О мышах и людях» из своего заднего кармана.

– Я думаю, это поможет.

В уголках моих глаз появляются слезы, о которых еще месяц назад я и не подозревала, но сейчас они почему-то текут легче, они ближе к поверхности, то ли из-за дочери, то ли из-за того, что случилось с сестрой, а возможно, и из-за того, и из-за другого.

– Пожалуйста, не надо, – прошу я.

– Книжку или письма сестры, или то, или другое, выберешь сама. Если б ты делами по дому как следует занималась, мы бы счас этим не занимались. Не я в этом виноват!

Показываю пальцем на диван. На прекрасную, воркующую малышку в обрамлении подушек.

– Я хочу когда-нибудь ей почитать.

Ленн улыбается.

– Не до книжек ей будет, она работать будет, штоб на жизнь себе зарабатывать, как ее отец. Я ей прохлаждаться не дам, запомни мои слова! А теперь живо открыла заслонку!

Я открываю дверцу печи. Много лет назад я все еще надеялась, что он смилостивится, снизойдет до милосердия. Помню, как Ленн сжег фотографию моей семьи, семнадцать человек за раз – двоюродные братья, дяди, бабушки и дедушки, – сжег за то, что я попыталась добраться до телефона, который он засунул в металлический футляр и прикрутил к балкам пола. Я со всей яростью орудовала инструментами из его сарая и даже близко не смогла вытащить трубку.

Ленн подходит к плите, смотрит на книгу, переворачивает ее, разглядывает заднюю сторонку, загнутые края, шрифт, фотографию Стейнбека, потом смотрит на меня и бросает книжку в огонь. Пламя вспыхивает, и я наблюдаю, как книга чернеет, как каждая страница хрустит, сжимается и становится янтарной и серой одновременно.

Его картошка слишком бледная.

– И что это такое? – хмуро спрашивает он. – Как ты это называешь?

Я молчу. Ем свою картошку, яйца и ветчину. Я должна, должна есть ради нее. Я бросаю взгляд на него, а он смотрит на мою правую руку. Опускаю глаза и сжимаю в руке столовый нож так, что костяшки белеют, а нож дрожит в руках. Ленн встает.

– Все как прежде, ты ж понимаешь? Случись что со мной, несчастный случай или что еще во сне, я не выйду на связь со стариной Трассоком, он сделает с Мэри то, о чем я тебе говорил, уж он позаботится об этом. – Ленн оглядывается на диван. – Джейн, мы же дружная семья, так что не забивай себе башку глупостями!

Я киваю.

– Ладно, просто делай, что говорят! И вот еще, пора тебе вану принять. Иди приведи себя в порядок, а я за детенышем пригляжу. Пошла давай!

Я все еще сжимаю нож. Я молчу, не шевелясь.

– Может, мне еще и письма твои спалить? Я ведь спалю!

Я встаю, убираю тарелки и набираю ванну. Я не могу лишиться ее писем. Когда я приехала сюда, у меня было семнадцать вещей, а теперь осталась лишь одна. Одна вещь и одна дочь, и именно с этим я уеду однажды, когда пойму, как это сделать. И если Фрэнк когда-нибудь появится здесь, я убью и его, и Ленна на месте. Похороню их обоих у кучи пепла, не задумываясь дважды.

Я лежу в ванне, и мои ребра мерцают под поверхностью. Горячая вода, нагретая моей единственной книгой, моей драгоценной сожженной книгой, помогает лодыжке; помогает, может быть, процентов на двадцать. Я лежу здесь с открытой дверью, сквозняк гуляет по шее, но мне тепло и кажется, сейчас провалюсь в сон. Веки тяжелеют. Малышка с ним в гостиной, но я ничего не могу с этим поделать, совсем ничего. Я умываюсь. Дождь стучит по гофрированной железной крыше, и я доливаю горячую воду, от которой идет пар.

Я могу пошевелить языком свой задний зуб. Он болит, но зуб с левой стороны болит в сто раз сильнее. Мне нужна детская медсестра, чтобы осмотрела дочь, а для меня нужны хирург-ортопед и стоматолог.

Выхожу из ванны и вытираюсь старым серым полотенцем его матери, пол под ногами кажется мягким и ворсистым. Здесь что-то прогнило. Что-то плохое. Я накрываюсь. Натягиваю ночную рубашку, принадлежащую его матери, и заворачиваю волосы в полотенце. Стук дождя по крыше усиливается до заунывного рева, а температура падает.

Он держит ее на руках.

Ленн сидит в кресле с малышкой на руках, и, кажется, она не против. Он улыбается ей, но его массивное тело неподвижно. Совершенно неподвижно. Невинный ребенок и чудовищная статуя, сцепившиеся в нелепом поединке кто-первый-отведет-глаза.

– Ну пошли наверх, – говорит он. – Мне Мэри взять или ты сама справишься?

– Сама.

Ленн передает дочку мне, мышцы на его руках упираются ей в голову. Я ковыляю наверх, а он приходит несколько минут спустя.

– Покорми ее хорошенько и возвращайся в постель.

Я не смотрю на него.

Она хочет есть, и я перекладываю ее на другую грудь, подложив под нее подушку, чтобы поберечь спину и руку. Я кормлю дочку, и она засыпает, ее рот медленно приоткрывается; она лежит рядом с моей кожей с ярко-алыми щеками, со своим теплом, пухлостью, и я разглядываю каждую ее ресничку.

Я укладываю дочку спать. Четыре подушки окружают малышку, еще одна лежит на полу на всякий случай, а потом я запахиваю ночнушку и выхожу к лестнице.

Он стоит у окна и смотрит на запертые ворота и дорогу за ними. Тонкая хлопчатобумажная простыня сложена на кровати, рядом лежит его полотенце.

– Ленн, я еще не готова. Мне…

– Да нормально все с тобой. Я не грубо, давай!

Его голос звучит мягко. Ленн не хочет будить малышку. Я не привыкла к этому и никогда не привыкну. Каждый такой случай меняет мою жизнь. Я сильная ради своей дочери, но я отомщу этому человеку. Я заставлю его заплатить.

Стягиваю ночнушку через голову и скольжу под простыню, глаза щиплет от слишком большого расстояния между мной и Хуонг. Моей дочерью. Хуонг. Так зовут мою дочь. Имя само нашло меня. Я слабо улыбаюсь. Хуонг Дао. Она спит в соседней комнате, а я, ее мать, застряла здесь.

Натягиваю простыню на себя так, чтобы была прикрыта только верхняя половина тела. Я защищу малышку Хуонг и помогу ей.

Чувствую, как он приближается, отворачиваюсь лицом к стене, как всегда, и ощущаю его дыхание на своем бедре. Пытаюсь представить себя со стороны. Я пытаюсь сделать свою анестезию, но у меня ничего не получается, потому что мне нужно прислушиваться к маленькой Хуонг, нужно полностью присутствовать рядом с моей дочерью.

Она молчит.

Хуонг издает какой-то звук, и я поднимаю голову. Она начинает плакать. Рыдать. Его руки теперь на моих бедрах.

– Не обращай внимания, – он дышит словами в мое тело. Это невыносимо. Я не могу вот так лежать здесь, не обращая внимания на малышку. Ей нужна я. Мое тело разрывается на части от желания быть с ней. Хуонг всего две недели, я ей нужна.

Он запускает свои лапы под меня.

По моим щекам катятся слезы. Я хочу сомкнуть мои ноги так сильно, чтобы выдавить из него последний вздох. Разломать его пополам как хворостинку. Уничтожить его. Хуонг плачет сильнее, чем раньше, и я чувствую это в моей груди. Из груди сочится теплое молоко, пропитывая простынь, от чего она становится прозрачной, струя стекает на живот. Малышка требует меня.

И тут он отступает.

– Что за…

Я поворачиваюсь и смотрю на его силуэт сквозь простыню. Что ему еще от меня надо? Хуонг кричит и кашляет.

– Из тебя течет, – бормочет он.

– Я знаю.

– Не пойму, что это. – Он натягивает простыню на нижнюю половину моего тела и отходит. – Это ненормально. У тебя там рана какая-то, ты вся мокрая, иди подмойся.

Я оборачиваю простыню вокруг себя и встаю.

– Приведи себя в порядок, дура, – бросает он. – И следи за собой. – Ленн натягивает джинсы, рубашку и спускается. – Я пойду свиней покормлю и вернусь. Чтоб к моему приходу была в маленькой спальне!

Я быстро, как могу, подбегаю к малышке, обнимаю ее, прижимаю к себе и сажусь спиной к стене; она всхлипывает, находит меня, вцепляется, и мы сидим, слушая, как его квадроцикл мчится к далекому свинарнику.

Глава 14

Хуонг три недели от роду.

Я жажду узнать, сколько она весит, какой у нее рост. Во Вьетнаме это нормальная практика, вы узнаете это в день родов. Информация. Жесткая статистика. Официально зафиксированные в системе данные. То, за что можно зацепиться. Цифры, которые можно запомнить и поделиться с любопытными бабушками и дядями, которые в свою очередь сравнят их с другими членами семьи. Но я не имею ни малейшего представления об этом всем. Малышка выглядит вполне здоровой, хотя я беспокоюсь, что она слишком сильно хочет пить. Я беспокоюсь, что она стала зависима от лошадиных таблеток и что ей нужно мое молоко, чтобы получить свою дозу, как мне нужно три четверти таблетки ежедневно, чтобы просто быть в состоянии функционировать.

Сейчас середина дня, и солнце светит сквозь переднее окно. С той ночи Ленн ни разу не просил меня остаться в его спальне. Я чувствую себя как никогда уязвимой из-за боли в лодыжке, зубной боли и моих сгоревших сокровищ. Письма моей сестры. Если я потеряю их, то потеряю последнюю связь с Ким Ли и потеряю последнюю вещь, последнюю частичку себя, которая существует в этом сыром безликом мире.

Я мою пол и смотрю на нее. Хуонг не спит, она сопит на диване, и ее руки то сжимаются, то разжимаются. Опускаю швабру в ведро с мыльной водой и вытираю пол, а малышка слушает, как вода течет по половицам. Скрип, а еще мерное капанье, когда вода пробирается между досками и попадает в темный полуподвал. Теперь Хуонг может обхватить мой палец. Мне кажется, она сильная, эдакий сконцентрированный сгусток силы и возможностей. Мое дело просто помочь ей раскрыть его.

Солнечный свет исчезает, и комнату наполняет тьма. Он там, у переднего окна. Затем свет снова наполняет комнату, и входная дверь открывается.

– Через часок где-нить закончу с сеном и вернусь. Разберусь сегодня с твоим ртом. Сказал, что разберусь, и разберусь.

– Давай еще денек подождем, – прошу его.

– Твои гнилые зубы детенышу на пользу не пойдут. Я их выдерну, пока вы обе не заболели. Матери так сделал, и все с ней нормально было, даже не пикнула. После ужина выдеру твои зубы.

Может, оно и к лучшему. Думаю, это зубы мудрости, нижние восьмерки, по одной с каждой стороны. Последний раз я была у стоматолога вместе с мамой и братом девять лет назад. Стоматолог также преподавала в местном медицинском университете. Она была доброй, строгой, но доброй, и могла заставить меня расслабиться. Мне ставили только пломбы и проводили плановые осмотры. Зубы никогда не вырывали.

Даю полу высохнуть. Я боюсь, что в один прекрасный день слишком сильно нагружу больную ногу, и она повредится еще больше. Или еще больше вывернется. Я подхожу к Хуонг, беру ее на руки и поднимаюсь по лестнице. Наверх, к своим письмам. Сажусь на кровать спиной к прохладной стене и достаю письмо из-под подушки. Разворачиваю его, засовываю под подушку и позволяю дочке прижаться к ней. Мне нужно запомнить слова Ким Ли, как я сделала это с «О мышах и людях». Мне нужно читать и перечитывать письма, чтобы потом пересказать Хуонг, когда она немного подрастет. Я несу перед ней ответственность за то, чтобы она знала свою тетю, чтобы понимала часть нашего наследия, чтобы знала страну за пределами этих бескрайних равнин.

У меня разболелся рот и заныла стопа, но я довольна. Я чувствую тепло малышки на своем теле, наше единение, запах ее кожи, слышу, как она кушает, биение ее крошечного голубиного сердца о мое. И слова. Ким Ли хорошо писала. В этом письме она рассказывает о городском парке, через который она проезжает по пути из маникюрного салона в квартиру. Ей приходится еженедельно платить за проезд, это автоматически вычитается из ее зарплаты, так же как плата за жилье и отопление. Отказаться нельзя. Она рассказывает о том, какого цвета деревья и о влажной серости стен и статуй. Пишет о резвящихся детях на карусели и о добром старичке, который каждый день кормит голубей. Возможно, мне следовало бы заподозрить, что это письма за два года, а не за семь, но я этого так и не поняла. Возможно, должна была увидеть правду в смене времен года, в медленном темпе жизни. Но, как и в этом письме, многое из того, что Ким Ли пишет, – воспоминания, потому что, как мне кажется, она хотела меня утешить. Она пишет о папиных шутках, о маминых лекциях по поводу домашней работы и о том, как наш брат в детстве гонял на велосипеде прямо по дому.

Я вкладываю палец в крошечную ладошку Хуонг, и она хватается за него.

– Никогда не отпускай, – шепчу ей.

Я отношу малышку вниз и оставляю спать на диване. На это уйдет минут двадцать – полчаса, но этого времени хватит, чтобы приготовить ужин.

Чищу картошку у раковины. Мои глаза налились тяжестью, а там, на дальних полях, тех, что выходят к свинарнику, уже лежит туман. Туман – это прямые, бритвенно-тонкие линии. Они висят над полями и закрывают дальний обзор. Они соединяют землю с небом, и я чувствую в воздухе осень.

Печь пылает. Бросаю еще одну охапку ивняка в топку и закрываю отдушину, чтобы пламя улеглось. Курица с картошкой уже томятся внутри. Вода для гороха кипит на конфорке, а подливка из порошка уже готова. Челюсть пронзает боль. Она не похожа на боль в лодыжке, такое чувство, словно кто-то вонзает грязное лезвие прямо в мою плоть и прощупывает нерв. Острая боль отдается в голове. Я упираюсь подбородком в руки и впиваюсь ногтями в виски, и тут Хуонг начинает плакать.

Ее подгузник уже полон.

Опускаю малышку на пол и достаю свежий тряпичный подгузник из тайника, который храню под диваном с пластиковой упаковкой, а также миску с водой и рулон бумажных полотенец. Распахиваю ткань. Я очень, очень устала. Это уже не черная смола, а зеленая. У нее ужасные высыпания, сочащиеся язвы. Я вытираю малышку и промокаю кожу, но она вся красная; я дую на ее раны, на ее нарывы и ранки, но Хуонг кричит так сильно, что ее язык торчит изо рта, как клювик.

Щурюсь от боли – мои собственные зубы горят, нервы оголены. Дую ей на кожу и говорю, что все будет хорошо, что ей уже лучше, но когда я беру дочку на руки, на новом подгузнике остается кровь. Кровь от сыпи.

– Все, хватит на сегодня, – устало произносит Ленн, вешая свою куртку и снимая ботинки. – Комбайн смазать надо, масла нужно.

– Ей нужен крем, – говорю ему.

– Крем? Что?

– Мэри. Крем нужен Мэри. У нее от подгузника сыпь, которая кровоточит.

– Не глупи, дура. Пусть все идет своим ходом, моя мать всегда так делала, никаких кремов и лосьонов. Ты Мэри в чистоте держишь?

– Ей нужен крем, – настаиваю я, стиснув зубы. – В деревне в магазине продается. Пожалуйста, Ленн, я все что угодно сделаю, только купи ей крем. – Я вскидываю подбородок. – Ленн, умоляю!

Он смотрит на меня, а затем на плиту.

– Курица готова?

– Еще десять минут.

Мы едим, и малышка кушает с нами за столом. Он наблюдает. Ленн даже не пытается скрыть свой взгляд. Заставляю себя проглотить горох, подливку и немного курицы, но я не могу жевать, только кусать передними зубами. Я знаю, мне нужна еда ради малышки, чтобы у меня было молоко, чтобы ее кости и мозг росли и развивались, поэтому я ем то, что могу.

– Недурно так-то, – замечает он. – Приведи себя в порядок, я тебе зубы починю.

Я покорно соглашаюсь. А что еще я могу сделать? Какие у меня есть варианты?

Хуонг спит на диване, когда Ленн приносит газеты и расстилает их под сосновым стулом, на котором я только что сидела и ела свой ужин. Стараюсь не думать о ее сыпи, о язвах, о кровоточащих ранах, которые служат доказательством того, что я не справляюсь с задачей матери.

– На еще полтаблетки. – Он кладет на стол половину таблетки и ставит стакан воды.

Я выпиваю таблетку.

Ленн достает плоскогубцы из кармана штанов.

– Простерилизуй их сначала, – прошу его с широко раскрытыми глазами. – Ленн, они должны быть стерильными.

Он относит их к плите, ставит чайник на конфорку и ждет, пока тот закипит. Ленн льет кипяток на плоскогубцы. Они проржавели, и резиновые насадки на ручках потрескались.

– Открой рот широко, как можешь, – говорит он.

Я запрокидываю голову и цепляюсь здоровой ногой за ножку стула.

– Шире давай! – прикрикивает Ленн.

Я открываю рот так широко, что уголки губ начинают болеть. Он смотрит мне в рот, и я хочу его укусить.

– Два этих, сзади которые, так? – спрашивает Ленн. – Никаких больше?

Я качаю головой.

Он кладет свою левую руку на мое лицо; его пальцы давят мне на глазницы, скулы и макушку головы.

– Давай готовься, – произносит он.

Я чувствую, как металл плоскогубцев касается моего зуба, того, что шатается и кровоточит. Щипцы горячие и кажутся огромными, как будто кто-то водит грубым молотком по моим коренным зубам. Ленн раскрывает щипцы, захватывает мой зуб и левой рукой сильнее надавливает на мое лицо.

Зуб вырывается.

Я чувствую привкус крови во рту и сглатываю. Ленн убирает руку с моего лица, а мой язык движется по десне, чтобы прощупать свежую дырку.

– Ничо такого. – Ленн осматривает вырванный зуб, который все еще держит в плоскогубцах, разглядывая его нечеловечески длинные корни.

– Так, теперь второй.

Я сглатываю, чувствуя, как моя кровь течет по горлу. Но часть боли испарилась.

– Открой! – кричит Ленн.

Его рука снова на моем лице, вдавливает мою голову в шею. Металлические зубцы плоскогубцев скребут по моим зубам, а затем разжимаются. Боль проникает в меня из зуба, моего нешатающегося зуба. Ленн захватывает его, надавливает на мое лицо и тянет.

Господи, боль просто невыносима.

Мой позвоночник сжимается под ладонью этого человека.

Я плачу.

Ленн снова берет меня за лицо, хватает щипцы и дергает зуб вверх, выкручивая его, а мое зрение расплывается по краям. Я хочу, чтобы это прекратилось.

Хуонг плачет. Во рту все больше крови, Ленн раскрывает плоскогубцы, захватывает зуб и расшатывает его вперед-назад, а я закрываю рот, потому что боль слишком сильна, чтобы ее терпеть. Он вытаскивает плоскогубцы и разжимает мне челюсть.

– Не валяй дурака, почти все уже. На проглоти.

Что-то касается моего языка. Я сглатываю и осколки таблеток царапают пищевод. Я снова глотаю и чувствую еще больше крови. На вкус она теплая, отдает металлом. Ленн хватает зуб плоскогубцами, я смотрю ему в глаза, эти водянистые серо-голубые глаза, а он тянет и тянет мой зуб. Слышу, как плачет Хуонг, а затем у меня в глазах темнеет. Он останавливается. Хватаюсь за стул подо мной, он дергает мой зуб, что-то говорит, но я не слышу. Я слышу стук. Ленн тужится с плоскогубцами, и вдруг все проваливается во тьму.

Глава 15

Мои веки открываются.

Я моргаю и прочищаю глаза.

Я шевелю челюстью, боль уходит; теперь у меня болит только лицо и десны. Глубокая боль, боль в костях, нервах и челюсти, закончилась.

Я сажусь. Где она?

Оглядываю маленькую спальню. Как я сюда попала? Перебираюсь на край кровати и встаю. Мне сложно удерживать равновесие.

– Ленн, – зову его, заглядывая к нему в спальню. Никого.

Я держусь за перила и спускаюсь по лестнице; моя правая нога болтается в воздухе, когда я спрыгиваю вниз.

Хуонг плачет, она чувствует меня. Я прохожу на кухню, а малышка, как и прежде, лежит на диване, обложенная подушками. Она кричит на меня, и я чувствую, как теплое молоко стекает по моему животу, а рубашка становится мокрой. Я подхожу к ней, целую ее в лоб и прижимаю к груди. Она безумно хочет молока, кричит, причмокивает губами. Дочка прижимается ко мне и начинает кушать.

Но крики не прекращаются.

– Помогите!

Я вскакиваю с места, держа Хуонг у груди.

– Что? – удивленно спрашиваю я. Может, это таблетки? – Кто это сказал?

Входная дверь открывается, и в дом заходит Ленн с двумя пакетами из «Спара». Он ставит их на сосновый стол. Два моих зуба лежат на окровавленной салфетке рядом с пакетами.

– Ш-ш-ш, – говорю я. – Слушай!

Но голос затих.

Может, это все же таблетки, но мне кажется, я что-то слышала. Чей-то голос. Кто-то звал на помощь.

– Чего? – спрашивает Ленн, роясь в пакете. – А ну сядь, – приказывает он.

Я сажусь обратно на диван и слышу чьи-то всхлипы, чей-то плач.

– Я это часто делать не буду, так что не вздумай привыкать, на вот тебе, держи.

Он садится в свое кресло. Всхлипы не затихают, словно работает телевизор в другой комнате. Но телевизор здесь, в этой комнате, и он закрыт в шкафу в углу. Ленн протягивает мне какую-то коробочку в своей грубой руке.

Маленькая баночка вазелина.

– Для детеныша.

У меня на глазах выступают слезы. Это самое лучшее, что я видела в жизни.

– Спасибо, – благодарю его.

Я пытаюсь отнять Хуонг от груди и намазать ее вазелином, но она не дается. Малышка умирает с голода.

– Сколько я спала? – спрашиваю его.

– Откуда я знаю, часов двенадцать или около того. Я не думал, что уже проснулась.

Двенадцать часов…

– Но как же Мэри?

Ленн улыбается и касается пальцем своей головы.

– Ну я ж принес ее к тебе, так? Прям к тебе принес и к соску приложил, штоб Мэри поела, каждые пару часов или около того так делал. Ты все в отключке была, как убитая. С детенышем все в порядке, мы с ней хорошо сработали, Мэри и я.

Я смотрю вниз. Глаза Хуонг плотно закрыты, ресницы слиплись, их кончики почти касаются моей кожи. Я прослеживаю пульс на ее идеальной шее. Все это время ты была с ним? И я проспала? Все это время?

– Я, наверное, от таблетки отключилась.

– Не без этого, да и зубы у тебя, как у лошди. Никогда таких не видел, в два раза длиньше моих и матери. Я чуть не грохнулся, пока вытаскивал второй зуб.

Я снова слышу всхлипы. Откуда? Из ванной? Сверху?

– Ленн, ты слышишь?

– Жрать хочешь? – спрашивает он.

Я киваю.

Я замечаю на его шее красную царапину.

– Щас я тебе бутерброд с сыром и ветчиной сделаю, и мы поговорим.

Заканчиваю кормить малышку, кладу ее на диван и снимаю подгузник. Давно пора. Я достаю бумажные полотенца и миску с водой, которую держу под диваном, подмываю дочку и складываю использованные полотенца в пакет из «Спара». Старая грязь уже засохла. Мне приходится смачивать ее и соскабливать, но как бы нежно я это ни делала, Хуонг кричит и вопит. Раздраженная кожа. Кровь.

– Я знаю, крошечка, – успокаиваю Хуонг. – Я знаю. Прости меня, пожалуйста. Уже почти все. Теперь у нас есть крем, и скоро ты поправишься, я обещаю.

Я смачиваю бумажное полотенце. За криками Хуонг я уже не слышу чьих-то всхлипываний. Лицо малышки покраснело. Она плачет, слезы брызжут, а те, что оседают на ее щеках, дрожат.

Мой инстинкт подсказывает щедро намазать ее попу вазелином, искупать в нем. Я читаю этикетку, но она мне мало о чем говорит. Беру указательный палец, зачерпываю немного густого, гладкого геля и наношу его на раны моей дочери. Я осторожна. Я не хочу втирать его слишком сильно или причинять ей еще больше боли, я и так уже достаточно натворила. Намазываю самые крупные участки сыпи, засохшую кровь, волдыри и заворачиваю Хуонг в новый подгузник. Я обнимаю ее, и она мгновенно засыпает в моих объятиях. Я чувствую, как ей полегчало. Сижу с ней, а всхлипывания все еще раздаются где-то рядом.

Когда Хуонг глубоко засыпает, ее веки дрожат, я встаю, подхожу к раковине и мою руки.

– Умоляю, помогите, – слышится голос. – Джейн, помоги мне.

Мое сердце срывается в галоп.

Ленн вскакивает с кресла и бежит к входной двери. Я наблюдаю от печки, как он отпирает дверь полуподвала и захлопывает ее за собой. Я прислушиваюсь. Ни слова ни от него, ни от нее. Неужели это Синти? Рыжеволосая женщина с лошадью? Должно быть, так, ведь никто больше не знает моего имени, моего ложного имени, к которому он меня принудил.

Внизу что-то грохочет. Доносится сопение.

Потом я слышу шаги: он поднимается по крутой деревянной лестнице к полуподвальной двери, открывает ее и снова захлопывает.

– Садись давай, – приказывает Ленн, показывая пальцем на два сосновых стула.

Я послушно сажусь.

– Нравится Мэри этот крем, да? Всю ночь спокойно с ним проспит!

– Да, – отвечаю я, переводя взгляд с его лица на половицы. – Кто это? – спрашиваю шепотом.

Ленн качает головой.

– Не твоего ума дело, Джейн. Я тебе вот что скажу: раз уж ты с детенышем, я подумал, тебе кой-какие вещи понадобятся, вроде крема, что я в «Спаре» купил. Ты продолжай свою работу делать, за домом присматривай, за Мэри, а я свое слово сдержу, уговор? Вроде как сделка у нас будет. Да и пора тебе кой-каких обновок купить. Будешь жить в маленькой спальне, займешься собой и Мэри, а об этом ни слова больше, усекла?

Из подвала больше не доносится ни звука. Полная тишина.

Это тот момент, где я прекращаю повиноваться. Момент, где я встаю и борюсь. Я кричу женщине под ногами, что не брошу ее, что не оставлю без помощи.

Но Хуонг… Я даже не представляю, насколько недоношенной она была, когда родилась. Насколько она еще уязвима. Если ей суждено пережить эти опасные первые недели, если я хочу жить, кормить и питать ее, дать ей вырасти, то я должна быть эгоисткой. Ради Хуонг. По крайней мере, пока она не подрастет. Я не могу рисковать ее здоровьем. Я смотрю на ее спящее личико, круглые щечки, волосы, мягкий подбородок.

– Мне нужен градусник, – говорю я. – Если вдруг у нее начнется лихорадка, мне нужно знать, насколько ей плохо. И мне нужен парацетамол. Его мне давала мама от болезней. Он очень нужен.

Ленн кивает.

– Посмотрим. Вы двое давайте-ка наверх в спальню, а я нам ужин сделаю. Бульон с хлебом. Вы отдохните, а я тут все приготовлю. И штоб никакой больше болтовни, вопрос закрыт!

Мы делаем то, что велит Ленн. Мы поднимаемся в спальню.

После того как я потеряла сознание и слышала крики Синти из вонючего полуподвала, мы оставляем все это позади. Что же я за ужасный человек, раз могу просто лечь спать после всего этого? Я изгибаюсь, как полумесяц, вокруг Хуонг, она посапывает, и мы вместе спим.

Когда мы спускаемся, на улице уже стемнело, и по полу гуляет холодок.

– Бульон горяченький, хороший, – произносит Ленн. – Сам на стол накрыл, садись, ногу свою не нагружай.

Я сажусь. Хуонг проснулась, но ведет себя тихо.

Мы едим дымящийся бульон, разогретый на плите, и добираем остатки СуперБелым хлебом с маргарином. Разделавшись с едой, я приступаю к кормлению дочки, а Ленн приносит две жестяные банки. Я поднимаю на него глаза. Что это?

– Кусочки ананаса, – говорит он с улыбкой и кладет чайную ложку рядом с открытой банкой. – Мэри на пользу пойдет. Витамины всякие, и для твоего молока хорошо.

Я ем. Это просто фантастика, я ем ананас впервые за многие годы, мое первое разнообразие в рационе с момента прибытия на эту ферму. Сок даже не щиплет мои раны на деснах, они в порядке. Заживают. Язык пощипывает от кислоты, и это замечательно.

Синти все еще там, внизу? Жива ли она? Не слышно ни шума, ни всхлипов.

Я купаю Хуонг в ванне с чуть теплой водой, и теперь, когда ее пупок зажил, а хрустящий остаток пуповины отпал, малышка выглядит завершенной. Я смазываю ее раны и старую сыпь. Вазелин начал действовать.

Когда я возвращаюсь в кухню, Ленн уже убрал посуду в раковину. Он впервые это сделал. Вытираю Хуонг насухо, наношу свежий слой вазелина, благодарю Бога за этот крем, за это чудо, надеваю на нее новый подгузник, затем старую детскую одежду Ленна и кладу малышку на обтянутый полиэтиленом диван, пока мою посуду.

– Пойду телик включу, – говорит он.

Я слышу, как Ленн отпирает шкаф на стене у входа, открывает шкаф телевизора в углу, а потом запирает ключ обратно в коробку.

Мы сидим. На улице сыро, в доме сыро, поэтому он впервые за это время года открывает дверцу печи и дает пламени трепетать и плеваться, свет изнутри печи лижет стены и нащупывает потолок. Мы смотрим вечерние новости; я сижу на полу, а Ленн гладит меня по голове и спутывает волосы, дочка кушает у меня на руках, вкус ананаса еще мерцает на моих губах.

И тут звонит телефон.

Коробка, в которую он запрятан, заглушает звук, но я чувствую вибрацию сквозь половицы.

– Помоги-ите-е-е!!! – Синти кричит из подвала, ее голос напоминает вой животного, не человека. – Умоля-я-я-ю-ю-ю!!!

Телефон звонит и звонит, а мы трое просто сидим, словно ничего такого не происходит. Его рука все еще на моей голове. Жесткая, твердая. А потом телефон замолкает, и Синти кричит что-то нечленораздельное.

Ленн стучит по полу ногой в носке с такой силой, что я подпрыгиваю. От этого Хуонг тоже немного подпрыгивает, а затем снова находит мою грудь и продолжает кушать как ни в чем не бывало.

– Славно сидим, – произносит Ленн, поглаживая меня по волосам. – Хорошо ж живем, а? Неплохо.

Глава 16

Он уже почти закончил собирать урожай. Я наблюдаю с порога, как вывозят зерно и капусту, а он стоит у запертых ворот на полпути в своем комбинезоне, встав между мной и грузовиками, между нами и водителями грузовиков.

Я круглосуточно поддерживаю огонь в печи. Хуонг мерзнет по ночам, если отодвигается от меня, и, к сожалению, таблетки, которые мне до сих пор приходится пить, заставляют меня спать так крепко, что иногда я не так близка к ней физически, как мне хотелось бы при пробуждении. Мои соски потрескались, а левый кровоточит. Но это из-за лодыжки. Я не могу отказаться от таблеток. Не могу даже уменьшить дозу. Сырость, октябрьская болотная сырость проникает в суставы, в то, что от них осталось, и заставляет их опухать, застывать и пульсировать. Но это также из-за нее. Там, внизу. Этот непрекращающийся ужас. Я ничего не могу с этим поделать, не могу придумать гениальный план, как помочь ей, как помочь Синти. Поэтому я полностью сосредоточиваюсь на Хуонг, на том, что нужно малышке каждую минуту, чтобы не думать о том, каково ей там, внизу, в вонючем полуподвале.

Синти.

Синтия.

Я должна держать в памяти ее имя. Повторять его снова и снова у себя в голове. Если я забуду ее имя, то не смогу себя простить. Я должна дать ей хоть немного человеческого достоинства. Она все еще личность, там, внизу, в этой черной дыре под этим богом забытым местом. Она еще жива. Она не просто женщина, запертая в полуподвале. Ее зовут Синти.

За семь лет жизни на этой ферме я ни разу там не была. Таково правило. Но я заглядывала вниз. Когда солнце опускается к порогу входной двери, в конце долгого летнего дня, оно освещает темные уголки этого дома. Я заглядывала туда лишь дважды, в первые дни, в те ясные дни, когда обе мои лодыжки были здоровы, когда задвижки были ослаблены, и в том полуподвале всегда было темно и удивительно прохладно; пахло спорами, тленом, мокрым картоном и гнилью.

Я кормлю Хуонг наверху, и она начинает кусаться. У нее нет зубов, но мне кажется, я чувствую что-то в глубине ее десен, что-то твердое. Я клянусь заботиться о ее зубах, когда они появятся, и если когда-нибудь ей понадобится профессиональная стоматологическая помощь, я как-нибудь обеспечу ей это.

Синти спрятана в полуподвале. Если она и плачет, то мне отсюда не слышно, и поэтому я почти не бываю в гостиной, только готовлю Ленну обед и ужин да поддерживаю огонь в печи. Ленн облегчил мне работу по дому, и это немного идет на пользу моей ноге даже при таком сыром воздухе.

Синти высокая.

Вот что еще не выходит из моей головы: ее рост. Я и сама высокая, но она выше меня, а этот полуподвал, по словам Ленна, высотой по грудь. Там приходится сгибаться чуть ли не пополам, или приседать, или даже становиться на колени. Там близко негде встать в полный рост. За все время, которое Синти там провела, она даже выпрямиться не смогла.

Я истратила целый тюбик вазелина, и Ленн купил мне еще два. Сыпь от подгузников почти прошла. Хуонг теперь выглядит довольнее, но кушает она, точно дикий зверь после засухи: сосет и стучит головой о мою грудь, чтобы получить больше молока, пытается выжать его из меня. Это из-за того, что она кушать хочет? Или потому, что ей, как и мне, нужны лошадиные таблетки?

Я слышу, как скрипит входная дверь.

– Чай! – кричит он.

– Сейчас спущусь, – отвечаю я.

– Не дури. Джейн, чаю бушь? Я счас принесу тебе.

Такое случается впервые на моей памяти.

– Спасибо.

Хуонг все еще кушает, и я слышу, как Ленн ставит чайник на плиту. Я слышу, как Синти кричит из своей тьмы. Он топает ногой. Синти затихает, чайник начинает свистеть, и он поднимается к нам.

– Детеныш-то хорошо жрет, а?

Я киваю, и Ленн ставит рядом кружку с чаем, ту самую, которая ему досталась от поставщика удобрений, у моей кровати.

– Спасибо, Ленн.

– Давай-давай, пей как следует, Мэри! – Он не спускает с нее глаз. – Расти большая!

– Ленн, – говорю я. – Можно ей немножко еды отнести?

– Чего?!

Я киваю в сторону подпола. Его челюсть напрягается.

– Я чуть позже до магазину доеду, ты хочешь что-нить? Может, Мэри вазелину надо?

– Нет, Ленн, спасибо!

Он подходит к комоду в маленькой спальне, открывает дверцу и поворачивается к дощатым полкам справа, на которых лежат вещи его матери.

– Тут одежка кой-какая есть, старье мое, моль все пожрала, но и так сойдет. Ты заштопай, где надо, хошь, я тебе ткань в магазине куплю?

Представляю себе, что я могу сшить для Хуонг. Разноцветные вещи. Мягкую новую одежду, которую я сошью для нее, а не ту, которая его мать сшила для него. Новые вещи, которые будут источником уверенности для нас обеих. И может быть, я смогу перешить старые вещи, приспособить рубашки и брюки, прежде чем малышка вырастет.

– Да, Ленн, если можно.

Он поворачивается ко мне лицом, и в его руке я вижу письма от Ким Ли. Все семьдесят две штуки. Между его пальцев свисает шпагат, которым они связаны, свисает, словно кукольные волосы, раздавленные в его ладонях.

– Тебе еще нужны эти письма? Не наигралась еще с ними?

Я напрягаюсь.

– Да, нужны.

– Ну тогда и не суй свой нос куда не следует! Я не собираюсь с тобой обсуждать, что творится в подполе. Ты за детенышем присматривай, дом в порядке держи, ужин мне готовь, вот твоя работа!

Я киваю.

– Ничего у тебя ведь больше не осталось?

Я снова киваю. Это последнее, что у меня есть на этой земле.

– Так что не потеряй все из-за своей тупой башки.

Я опускаю взгляд на дочь. Она все еще кушает, ее щечки румяные, волосы блестят, словно шелк, от этого тепла, нет, жары между нами, от физического напряжения.

Ленн спускается по лестнице и уезжает на своем «Ленд Ровере». Я укладываю Хуонг на подушки, накрываю одеялом и осторожно спускаюсь по ступенькам на спине. В подвале тихо. Подхожу к входной двери и проверяю, что его нет, а потом смотрю на черный железный засов в верхней части полуподвальной двери и на точно такой же – внизу. Я слышу шум. Скрип дерева. Полуподвальная дверь двигается в косяке.

– Джейн? Джейн, это ты? Это ты? Помоги мне!

Я открываю рот, чтобы что-то ответить, а потом смотрю направо, на камеру в углу гостиной над запертым телевизором. Она подмигивает мне красным огоньком. Я закрываю рот, облизываю губы, прищуриваюсь и возвращаюсь на кухню. После этого она больше ничего не говорит. Я мою посуду, вытираю кастрюли, развожу огонь и втираю грудное молоко в соски, чтобы унять боль. Много лет назад, после травмы лодыжки, но до того, как Ленн сжег мои кроссовки, я попросила у него новый лифчик, на что он сказал, что я обойдусь лифчиком его матери. Недавно я снова попросила подобрать мне подходящий, отчасти из-за моей спины, но Ленн снова сказал, что лифчика его матери будет достаточно. Ей-то ведь нормально было, так?

Через час он возвращается из «Спара» с двумя сумками, и, пока я убираю покупки, Ленн просматривает записи.

– Молодец, – хвалит он, глядя в мерцающий монитор, отбрасывающий на его лицо серый свет. Его усики отчетливо видны в отблесках экрана. – Будешь вести себя нормально, и никаких проблем не будет, усекла?

Я открываю последний пакет. До сих пор там было все то же, что Ленн покупал нам каждую неделю: курица, пакет с корнеплодами, замороженный зеленый горошек, свиные колбаски, бульонные кубики, ветчину и сыр в нарезке, апельсиновый сок, печенье Rich Tea, спички, СуперБелый хлеб, нарезанный толстыми ломтиками, чипсы с солью, чай в пакетиках, сахар, цельное молоко, маргарин, треска в соусе из петрушки в пакете, картофель и замороженная выпечка. В последнем пакете, под горохом, лежит бутылка шампуня для чувствительной кожи от Johnson & Johnson. Для тела и волос. Я беру в руки розовую бутылочку, рвусь прочитать состав, мне не хватает новых слов, хочу узнать, чем эта жидкость поможет моей малышке.

– У Мэри, смотрю, кожа под задницей сухая и за ушами тоже. Это средство поможет.

Ленн прав. У нее и правда начинает шелушиться кожа на голове и теле. Я открываю флакон и чувствую свежий, умиротворяющий запах, что-то новое в этом стылом доме.

– Спасибо, – благодарю его.

– И плесень на потолке в ванной не разводи, слышишь, Джейн. Детенышу навредит. Там в сарае краски полно, так что если споры поползут, сама возьми и покрась, не жди, пока я тебе скажу.

– Хорошо.

Я начинаю заниматься ужином. Готовлю пирог из вчерашней курицы, сдирая мясо с костей. Пока я выковыриваю мясо с «устриц»[12], представляю себе, что у меня под пальцами его глаза. Пока я отрываю мясо с крыльев и бедер, представляю себе, что он беззащитен и не может сопротивляться. Его мать делала пироги с кусочками моркови и горошком внутри теста, а не на тарелке, нет-нет-нет, она любила добавлять в них нарезанный картофель и оставшуюся подливку. Ленн рассказывал про то, как готовила его мать, в первые дни моего здесь пребывания. Снова и снова, как заевшая пластинка. Про то, как она складывала его рубашки. Насколько бежевым она заваривала ему чай и каким способом отбеливала раковину. Я срезала остатки мяса с тушки. Он забрал большую часть вчерашних овощей свиньям, так что я использую кое-что из новой партии. Нарезаю, приправляю, кладу ложкой мясо в пирог и выкладываю тесто сверху.

У входа раздается громкий стук.

Мы с Ленном подходим туда: она чем-то колотит по полуподвальной двери – то ли плечом, то ли еще чем-то из того, что Ленн держит внизу, а в воздухе висит пыль, поднимаемая сквозняком от входной двери.

Я смотрю на него, и он проводит пальцами по черным задвижкам.

– Джейн, иди лучше пирог в духовку отправь.

Я возвращаюсь на кухню, Ленн отпирает засов, а Синти кричит каким-то глубоким гортанным голосом; я такой тональности никогда не слышала. Рев из преисподней. Что-то, что даже Данте представить себе не мог ни на одном уровне ада, что-то, что он так и не решился нам поведать. Последний выдох человека в агонии. Ленн молчит. Я слышу, как она борется с ним, колотит его, но я знаю, слишком хорошо знаю, что ему на это наплевать. Он каким-то образом закалился от этого. С детства или сейчас. Словно каменный голем. Шум прекращается, и они оказываются там, внизу, вместе. Я слышу, как Синти протяжно кричит «Нет!», а потом Ленн поднимается по лестнице, закрывает дверь на засов, возвращается на кухню и садится за стол.

– Джейн, ужин скоро будет?

– Через полчаса, – отвечаю я.

На его лбу проступили капли пота, и я вижу свежие царапины у него на шее и на руках.

– Ладно, тогда вану перед ужином приму. Будь умницей, набери мне вану.

Я набираю ему ванну, и Хуонг просыпается. Я чувствую, как она проснулась наверху в маленькой спальне еще до того, как слышу ее писк. Грудь твердая от молока. Кажется, у меня забились протоки.

– Я принесу малышку и покормлю ее у плиты, – говорю я.

– Джейн. – Он нависает надо мной, кладя свою ладонь с засохшей корочкой на свежих порезах на мою руку. – Я тут прикинул, моя мать знала мужика одного в соседней деревне, дальше отсюда, он был врачом. Когда Мэри подрастет, отвезем ее к нему, пусть посмотрит. Тебе, правда, тута придется остаться, ты ж не англичанка, да и нелегалка, но я ее отвезу, скажу, мол, дочь рабочего человека. Врач на пенсии уже, но он свой, местный. Глянет малышку.

– Я хочу поехать с ней, – отвечаю ему. – Ей без меня никак будет.

Ленн прикусывает щеку, смотрит на половицы, а затем на меня.

– Поговорить надо, – произносит он. – Мож быть, ты в «Ровере» останешься, пока я к врачу пойду, привяжу тебя на заднем сиденье, может, сработает. Но если мы к врачу поедем, ты должна себя как следует вести, усекла?

Я киваю.

– Чтоб нормально все было, никаких фокусов, у меня и так дел по горло. Бушь себя хорошо вести, тогда посмотрим. Может, втроем скатаемся в путешествие.

Глава 17

Небо меняется.

Из окна маленькой спальни наблюдаю, как солнце поднимается из-за соленых вод, которые я не могу разглядеть, сколько бы ни вглядывалась, а потом в течение дня, когда мою, кормлю и стираю, оно движется по небу. Низко, практически над головой, а после снова опускается, тая в шпилях на горизонте, пока я стою у входной двери, спиной к полуподвалу, и смотрю, как ускользает еще один день.

Стирать теперь приходится меньше. У меня по-прежнему есть подгузники, ее салфетки, но каждый день их уходит огромное количество, и они ей велики. Но мне больше не нужны тряпки для себя. Понятия не имею, знает он или нет, но с той ночи Ленн больше не просил меня принять ванну. Он не приглашал меня в свою спальню.

Молока у меня мало. Раньше его было много, и малышка была довольна, но теперь, когда Хуонг растет и хочет есть как никогда, молоко то появляется, то исчезает. Это ее злит. И тогда я задумываюсь, от меня ли этот гнев, гнев, заставляющий думать, или все же от него. Я молюсь небесам, чтобы он был от меня. Или ее собственный.

– Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш, – шепчу ей, – успокойся, малышка.

Я хочу сказать «успокойся, Хуонг» и хочу сказать это на моем родном языке, но я не должна забывать о камере в углу комнаты. Если Ленн услышит, как я говорю с ней по-вьетнамски, если он услышит ее настоящее имя, он заберет мои письма. Или вазелин, или свою доброту, или мы не поедем к врачу на пенсии, или однажды заберет мою дочь. Я думаю о его жуткой угрозе каждый раз, когда вижу длинную дамбу. Я смотрю на эту бесконечную линию неподвижной воды, и сердце у меня замирает. Это невыносимо. Чудовищно. Я прижимаю дочь к себе, и она бьется лбом о мою грудь. Я прикладываю ее к другой груди, но та слишком болит, и молока там тоже нет. Малышка все плачет и плачет, а я укачиваю ее, успокаиваю, целую в макушку и говорю, что скоро будет больше молока.

Когда он приходит с посева озимой пшеницы, я показываю ему малышку.

– У меня молоко прошло, – говорю ему. – Совсем почти не осталось.

– Мать моя сиськой кормила, пока мне четыре года не исполнилось, вернется твое молоко. И, это…

– Нет! – я перебиваю его, и мой голос становится тверже. – Ей надо гораздо больше, чем я могу дать, Ленн, ей нужна смесь, специальный порошок для детей, который заменит молоко. Ей нужна бутылочка, я больше не могу кормить ее грудью.

– Ты решила меня подоставать после того, как я с полей вернулся? Где ужин, спрашиваю!

– Через двадцать минут будет.

– Смотри у меня!

Он умывается, затем закрывает от меня рукой клавиатуру, вводит пароль и смотрит записи. Большую часть, как обычно, в режиме ускоренной перемотки. Записи, на которых я сегодня утром мою окна, застилаю его постель, чищу хлоркой раковину, кормлю Хуонг в маленькой спальне и читаю письма Ким Ли, по-быстрому бегаю в туалет между отчаянными, неудачными попытками кормления, а малышка кричит на меня, потому что я не справляюсь; готовлю ему ужин, прошу детскую смесь, чтобы сохранить жизнь малышке. В свою первую неделю здесь я пыталась войти в компьютер. Одна неудачная попытка ввода пароля за другой. Я пробовала ввести и Джейн, и Фен Фарм, и Гордон, и Моркам, и Уайз, и Ленн, и дату его рождения. Потом экран заблокировался. За это он забрал мой кулон на шее. А когда кулон не сгорел, Ленн отнес его в отдаленный свинарник и скормил своим свиньям.

Ленн отпирает дверь полуподвала и спускается по лестнице. Я ничего не слышу. Синти молчит уже несколько дней, покорилась или умерла, а может, у нее кляп во рту или она ранена. Беспомощна.

Он забирается обратно и запирает дверь. Затем выходит из дома, выезжает на главный двор через запертые ворота и возвращается с пластиковой банкой.

– Вот, бутыль для поросят, – говорит он, показывая мне предмет в своей руке, какая-то штука с прилипшей ко дну соломинкой и серой грязью. – Свиньям подходит, и детенышу подойдет. Вот, смотри, два размера: большой и маленький. – Ленн достает из кармана две резиновые насадки на соску: синюю и белую. Синяя покрыта чем-то липким. – Посмотри, что ей подойдет, Мэри как раз с мелкого поросенка будет.

Я смотрю на бутылку. На грязь, которой она покрыта. Когда много лет назад у нас в доме появился каталог Argos, я знала практически все страницы наизусть. Если б вам понадобился чайник, гладильная доска, трехместная палатка или фотоаппарат, я бы нашла нужную страницу со второго или третьего раза. Там были бутылочки на продажу, со стерилизаторами. Они были новые. Чистые. Идеальные. Именно такие, какие должны быть у детей. А не эта штука. Во имя всего святого, Хуонг не поросенок!

– Мне нужна нормальная смесь, – настаиваю я. – Настоящая детская смесь, Ленн, ей и двух месяцев нет!

Он чешет голову.

– Ну я ничего поделать не могу. Что я, просто зайду в магазин и буду там смесь искать, да? Ты в своем уме? Сью или Ларри скажут, ты совсем свихнулся, Леонард, тебе на кой черт эта смесь здалась? Не буду я ее искать, Джейн, и дело с концом. Мэри из-под коровы молока попьет, мы же пьем, ничего с ней не случится, вырастет сильной, как мать!

– Дай сюда, – говорю я, забирая бутылку.

Огромную, сельскохозяйственную, грязную, отвратительную бутылку и две грязные резиновые соски. Я открываю кран с горячей водой в кухонной раковине и мою бутылку снаружи и внутри, затем соски, смываю моющее средство, снова споласкиваю их и вытираю насухо чистыми полотенцами. Затем промываю их снова, чтобы убедиться, что бутылочки чистые. Я беру молоко из холодильника и подогреваю в кастрюле его матери, пока оно не нагревается где-то до температуры тела. Наполняю бутылочку на одну восьмую и закручиваю большую резиновую соску.

– Не давайте это ребенку!

Я опускаю взгляд на половицы, из-под которых раздается голос.

– Почему? – спрашиваю я, в первый раз заговаривая с Синти. – Почему?

Ленн топает так, что весь дом трясется.

– ПОЧЕМУ?! – я срываюсь на крик.

Он бежит к двери полуподвала, отпирает ее, и она кричит мне что-то о том, что ребенку нельзя пить коровье молоко, что это может быть опасно, но Ленн уже добрался до нее. Я слышу плач, а затем дверь снова захлопывается, и передо мной появляется Ленн, его седые волосы закрывают выпученные глаза.

– Тащи Мэри сюда. И письма свои возьми!

Я качаю головой.

– Ленн, пожалуйста.

– А ну живо, я сказал!!!

Я тащусь наверх, сердце выпрыгивает из груди. Хуонг спит там, где я ее оставила. Поднимаю малышку, она просыпается, прижимается ко мне головой и находит мой сосок. Я ей не мешаю, хоть это и без толку. Она злится и стучится об меня головой, пока я ковыляю вниз.

– Покорми ее, и дело с концом!

Я беру бутылочку размером с большой пакет молока из магазина. Сажусь на диван, а на глаза наворачиваются слезы, и они скатываются на ее безупречное лицо, пока я пытаюсь попасть резиновой соской поросячьей бутылочки в ее прекрасный рот. Она не хочет ее брать. Дочь хочет меня, хочет моего молока, моих прикосновений, моего тепла; ей не нужна эта штука, которую он принес. Я пытаюсь покормить своей грудью, но ничего не получается. Я прикрываю грудь и снова пытаюсь сцедить молоко из бутылочки и белой соски, но малышка кричит, пока ее слезы не смешиваются с моими: ее – полные соли, мои – пустые, безнадежные и черствые.

– Пожрет девка, – говорит Ленн, наблюдая за нами от плиты. – Проголодается и пожрет как миленькая, запомни мои слова.

Но она не ест. Хуонг только кричит и вопит, смотрит на меня, прямо мне в душу.

Ленн требует ужин, так что я кладу дочку на диван, а она оглушительно кричит. Мои уши, стопа, спина, кожа – все болит, и сердце обливается кровью как никогда раньше. Я жарю ему яйца с ветчиной в чугунной сковородке его матери так, как это делала она.

– Мороз в воздухе, – говорит Ленн, доедая все на тарелке. – Утром небо красным будет, запомни мои слова.

Я убираю со стола и еще раз пытаюсь дать Хуонг бутылочку. Я даже сама пью из нее, чтобы она видела. Хуонг отказывается. Она доводит себя до того, что покрывается пятнами, а потом срыгивает ту каплю молока, что попала к ней в желудок, задыхается и плачет. Ее тело перестает быть мягким и гибким. Голова кажется слишком большой для ее тела. Я даю ей грудь, чтобы она успокоилась, и это помогает, но малышка так голодна, и это меня выбешивает.

– На вот, успокойся. – Ленн протягивает мне осколок лошадиной таблетки, четверть. В последнее время я стала пить таблетки на ночь, вроде снотворного. Иначе никак не справиться. А я не могу не справиться. У меня нет другого выбора.

Ленн отпирает угловой шкаф и включает телевизор. Там идут местные новости. Я вижу страх в его глазах, когда диктор упоминает о пропавшей женщине по имени Синтия Таунсенд. Он отходит в угол комнаты, ближе к телевизору, и закрывает экран своей тушей. Сюжет длится секунд тридцать, может, меньше, но с Ленном что-то происходит. Он возвращается к креслу и тяжело садится. Ленн смотрит на половицы, а затем подзывает меня к себе.

Может, это мой шанс? Полиция найдет нас всех здесь?

Поможет нам?

Мы смотрим гонку Гран-при. Один и тот же круг снова и снова, будто каждый день моей жизни. Гонка проходит в Малайзии, и хотя это не похоже на дом, и люди одеты по-другому, и свет не тот, растения кажутся знакомыми. Я смотрю на деревья. В конце концов, Хуонг берет бутылочку, хотя я вижу, что она ее терпеть не может, и если б могла, то так бы мне и сказала, она бы ударила меня по коленям в знак протеста, если б могла. Я сижу и кормлю ее из этой громоздкой бутылки, а Ленн нависает надо мной, его окровавленные кутикулы путаются в моих волосах, его сухая ладонь лежит на моей коже, а Синти – прямо подо мной. Она молчит, но я чувствую, как она там, внизу, теряет силы, согнувшись вдвое. Вся надежда угасает. Как и каждый вечер, он относит остатки еды вместе с ведром воды вниз. А потом приносит ведро обратно и выливает его у дальней стороны сарая, а иногда прямо в отстойник, который сам построил в юности. Синти сейчас там, внизу, слушает нас. Наверняка она медленно сдается.

Когда гонка заканчивается, он помогает мне подняться на ноги, и я иду наверх. Ленн бросает мне вслед:

– Спокойной ночи, поспите хорошенько с Мэри. – А затем берет из маминого шкафа тонкую белую простыню и маленькое полотенце, складывает их под мышкой и спускается в полуподвал.

Глава 18

Малышке Хуонг становится хуже.

Все началось с того, что она плакала по ночам, и Ленн просил меня заткнуть ее, а теперь она затихла, но ее рвет коровьим молоком, как только даю ей его.

Она бледная и исхудавшая. Младенцы не должны выглядеть исхудавшими. Ее кожа посерела. Я слежу за пульсом на ее шее.

Я не могу дать ей хлеб или печенье; Ленн все время уговаривает меня попробовать, мол, разомни их сначала во рту, как птица в гнезде на дереве, но Хуонг еще слишком мала для этого. Те крошки печенья, которые я ей дала один раз, она срыгнула обратно на меня с таким выражением лица, словно говоря: «Мама, почему ты так со мной поступаешь, почему ты не можешь мне помочь?»

У нее аллергия на коровье молоко или просто слишком рано ей давать его? Я готова сию же секунду отдать почку. Почку и один глаз, одну руку за то, чтобы ее каких-то десять минут осмотрел нормальный врач. Я бы и больше отдала. Только б врач осмотрел ее, послушал сердце и легкие, сделал анализы, взял кровь, сказал, что нужно делать, и произнес: «Ваша дочь выживет».

Я готовлю ему обед: отделяю каждый нарезанный квадратик мягкого чеддера от соседнего, кладу его на маргариновую жижу, размазанную по толстым ломтям СуперБелого хлеба, и накрываю сверху еще одним ломтем. Дома у нас были нарезанные багеты Bánh mì[13] со свининой на гриле, покрытые жиром, с хрустящей корочкой, с ярко-зеленым кориандром и перцем. Они были изумительно вкусными, а эти бутерброды – полная их противоположность. Хуонг спит на диване, и ее щечки уже не такие румяные, как раньше.

– На «Ровер» надо колеса, штуки две, я думаю. Задние уже лысые, как яйцо, с такими техосмотр не пройдешь.

– Ленн.

Он смотрит на меня, и бутерброд в его жирной руке кажется совсем крошечным.

– Малышка не ест.

Он кусает свой бутерброд, бросает взгляд на Хуонг, лежащую на обтянутом пластиком диване, как ее пульс проступает на шее под челюстью.

– Привыкнет, ты не спеши.

– У нее в подгузниках кровь, Ленн. Больше, чем раньше. Она срыгивает коровье молоко, не держится оно в ней.

Он смотрит на меня.

– Кровь?

Я киваю.

– От сыпи?

Я качаю головой.

Ленн шмыгает носом и вытирается рукавом.

– Ну не могу я зайти в магазин и сказать: «Дайте две банки смеиси», понимаешь? Доходит до тебя эт или нет?!

– Может, ты где-то еще купишь? Может, поедешь чуть дальше, куда-нибудь в город побольше, где тебя никто не знает? Пожалуйста, купи с запасом, чтобы на несколько недель хватило, никто тебе ничего не скажет, никто ничего не узнает.

Он смотрит в окно, словно обдумывая, куда можно поехать.

Ну согласись же, нелюдь! Умоляю, ради ребенка!

– Чтоб ты смотаться попробовала с детенышем, да? Вот что ты задумала? Меня час не будет, пока я там за мостом околачиваюсь, а ты со своей сломаной ногой опять к дороге побежишь, так?

Я качаю головой.

– Ленн, малышка умрет.

Он смотрит на нее, проглатывает кусок бутерброда.

– Подумаю сегодня, а вечером скажу. Городские вечно свой нос куда не надо суют. Не так-то все просто, как тебе кажется, Джейн. Ты совсем не знаешь, как в Англии дела делаются.

– Спасибо.

Это самое лучшее, на что я могу надеяться. Даже лучше. Я знаю, когда нужно остановиться и замолчать. Я научилась выживать с этим существом и понимать, в какой момент нужно отступить, несмотря на то что внутри меня все кипит от ярости, когда я это признаю.

Он идет к двери, и в этот момент звонит прикрученный к полу телефон, мы оба замираем. Телефон звонит, и Хуонг просыпается на диване, а снизу раздается вопль, полный дикой ярости. Ленн топает ногой, и Хуонг с Синти умолкают.

Он уходит.

Я беру Хуонг и пытаюсь покормить ее грудью, но ничего не получается, и она только раздражается. Я думала, это ее успокоит: я с ней рядом, тепло, знакомый запах, но малышка злится, и запястья у нее уже не такие, как неделю назад, они потеряли колечко жирка под кистью, в них больше нет невинности. Теперь это миниатюрные руки взрослого человека.

Я беру эту проклятую бутылку для поросят, соску, на этот раз голубую, она ей почему-то больше нравится. Я грею молоко на плите, наливаю его и проверяю температуру на языке, на руке, на верхней губе. Хуонг ее принимает. Она сосет и обхватывает бутылочку руками, словно новую маму, и присасывается к ней. Но потом ее рвет, и она плачет. Ее слезы больше не брызжут, они просто падают. Они катятся по ее щекам без энергии, необходимой для полета. Теперь это слезы взрослого человека, причем больного взрослого человека.

Я чувствую тепло на своей руке, достаю из-под дивана полотенце и раскрываю ее подгузник. Там жидко. У нее понос уже который день. Те капли молока, которые малышка пьет, не задерживаются в ее в теле.

– Прости меня, – шепчу ей. – Ты будешь в порядке, малышка, мы скоро найдем тебе еды, обещаю, все будет хорошо. Держись, Хуонг, еще чуть-чуть продержись.

Я подмываю ее бумажным полотенцем и водой, затем бросаю подгузник в стиральную машину. Слава богу, что есть вазелин, он ей теперь нужен каждый день.

Из окна кухни вижу, как Ленн уезжает к своим драгоценным свиньям.

Раздается шум.

Я приседаю и заглядываю в кухонные шкафчики; звук похож на шипение змеи из сада моих бабушки и дедушки.

Хуонг лежит на диване. Я смотрю на нее, а потом снова на пол. Шипение и стук. Что-то металлическое. Приседаю, но лодыжке слишком тяжело, поэтому я опускаюсь на пол – шипение не прекращается – и открываю шкаф под кухонной раковиной.

Там стоит ведро. Ведро, которое я использую для мытья полов, качается само по себе. Отодвигаю его, и мне на глаза показывается самый грязный кончик пальца, который я когда-либо видела.

Я смотрю на него.

А потом протягиваю руку и касаюсь этого пальца своим, слышу плач снизу, прямо подо мной; Синти всхлипывает, и мягкие подушечки наших пальцев – мои чистые и ее почти черные от грязи – соприкасаются, соединяются.

Она убирает палец и шепчет через отверстие:

– Спасибо.

Чувство вины едва не убивает меня.

За что она благодарит меня? За то, что я коснулась ее пальца своим? После всех этих недель, когда я стояла в стороне, потворствовала ее заточению, слишком боясь за жизнь своей дочери, чтобы прийти к ней на помощь? За это она меня благодарит?

– Я вернусь, – шепчу в ответ. – Подожди меня.

Хватаюсь за дверцу шкафа, потом за фарфоровую кромку раковины, поднимаюсь на ноги и нахожу его тарелку. Ленн оставил один край сэндвича с мягким чеддером недоеденным. Как обычно, я убираю тарелку в раковину, а затем, повернувшись спиной к наблюдающей за мной камере в углу комнаты, снова приседаю на корточки. Надо спешить.

Нарезаю край бутерброда на тонкие полоски и пропускаю первую, в основном корочку, в отверстие, и Синти выхватывает ее у меня, словно пиранья. Я скармливаю хлеб целиком, а потом говорю:

– Я вернусь, когда смогу, и сделаю все, что в моих силах.

– Спасибо, – доносится шепот в ответ.

Я качаю головой, чувствуя невыносимый стыд от происходящего, затем беру Хуонг на руки, заворачиваю ее в одеяло и выношу на улицу подышать воздухом.

За окном ярко и солнечно.

Облака плывут в небе, словно воздушные шары, снизу они серые и плоские, а их верхушки похожи на подушки в доме богача. Я показываю Хуонг каждый предмет вокруг: шпили на севере и ветрогенераторы на юге, равнину, спускающуюся к солончакам мимо свинарника на востоке, и крошечные цветные крапинки, проносящиеся друг за другом по ровным дорогам на западе. На ее щеках вновь загорается румянец, но запястья все еще исхудавшие.

Я сжимаю ее ручки. Чувствую ее ножки сквозь ткань одеяла. Я прикладываю ладонь к ее лбу в отчаянной попытке понять, здорова она или нет.

Мне кажется, в небе появляется самолет, но я знаю, что это не так. И на птицу это не похоже, я знаю всех птиц, которые летают по этим болотам, и это точно не одна из них.

Это что-то среднее. Гудит в небе, словно насекомое-переросток, с каким-то вентилятором на спине, как дельтаплан с двигателем. Не высоко в небе, как самолет, и не так низко, как птица, что-то среднее. Мне хочется закричать, сжечь этот дом дотла, чтобы показать, где я нахожусь, умолять пилота забрать нас, меня, Хуонг и Синти, и улететь с нами за горизонт, в безопасное место.

Но я просто смотрю, как аппарат с гудением и жужжанием пролетает мимо.

Однажды, в самом начале, я уже пыталась спалить этот дом.

Это случилось уже после того, как я лишилась лодыжки, спустя полгода или около того, когда мне было совсем плохо. Я взяла коробок спичек с собой наверх и подожгла кучку скомканных газетных страниц в углу большой спальни. Я подожгла простыню, старую простыню, под которой он заставлял меня лежать. Но Ленн быстро заметил. Он работал на тракторе, вспахивал поле под капусту, увидел дым, вернулся в дом и потушил огонь. Фермер в этих краях видит всю свою землю, где бы он ни находился. В тот раз я лишилась своего паспорта.

После этого мне пришлось перекрашивать спальню, хотя я едва могла стоять на ногах. Одиннадцать раз перекрашивала, пока не исчезли следы от копоти.

Сегодня на ужин колбаски с пюре. Я не против. В этот раз я должна сделать все идеально, чтобы Ленн согласился купить завтра для дочки детской смеси, ждать дольше нельзя. Я должна беречь ногу. Скоро мне понадобится капельница, лекарства, антибиотики, врач, целая команда врачей и неотложная помощь.

Хуонг у меня на первом месте, но я не должна подвести и Синти. Как только я позабочусь о здоровье и благополучии моей малышки, то позабочусь о том, чтобы Синти тоже выжила. Я справлюсь и с тем, и с другим.

Я сосредоточена до предела. Словно пилот или часовщик. Колбаски должны быть точно такими, как готовила его мать. Нельзя отступать от строгих правил, установленных им.

Я разогреваю сковороду на плите.

Жарю колбаски так, как он любит, пока Ленн просматривает записи. Я стою с прямой, точно столб, спиной, насторожившись и внимательно вслушиваясь в каждый его вздох. Увидит ли он, как я шепталась с Синти под раковиной? Пронюхает ли, чем я занималась?

– Я тут подумал над твоими словами, про магазин в городе за мостом.

Впиваюсь в него взглядом. Пожалуйста, я сделаю все, что ты попросишь, малышке нужна еда, без нее она умрет. Молю, умоляю!

– Вроде смогу сделать на той неделе. Пока лучше не высовываться зря.

Я качаю головой. Спокойствие, жарь колбаски, жарь эти проклятые колбаски, как жарила его мать в своей чугунной сковороде. Следи, чтобы не подгорели, чтобы не лопнули.

– Ленн, малышка не доживет до этого. Она ужасно ослабела. Ей нужна еда не позднее завтрашнего дня, молю тебя!

Он смотрит, как на сковороде шкворчат колбаски. Затем переводит взгляд на Хуонг, свернувшуюся во сне клубочком на обтянутом пленкой диване.

– Ну знач завтра.

Я готова его расцеловать. Я готова бросить все и припасть к его ногам сорок пятого размера.

– Спасибо, – благодарю его, следя, чтобы колбаски подрумянились ровно.

Мы едим в тишине.

– Колбаски что надо! – хвалит Ленн. – Пойду свиней покормлю.

Мне хочется крикнуть: «Ну почему ты не можешь отдать их Синти? Она же тебе ничего плохого не сделала, совсем ничего! Ну поделись с ней половиной!», но я держу рот на замке. Сначала надо получить смесь. Я должна вести себя хорошо, чтобы все прошло по плану. Я должна быть осторожна, словно заяц в лесу, полном волков, и быть тише мыши. Еще денек.

Он уходит, и через несколько мгновений я снова слышу шипение под ногами. Закрыв глаза и прикусив губы, я забираю Хуонг вместе с ее поросячьей бутылочкой с молоком и несу наверх. Позади меня все еще раздается шипение, стук под ведром, но я не обращаю внимания на ее тихую мольбу; женщина забыта, мать с ребенком ушли.

Глава 19

Я просыпаюсь с туманной головой от лошадиных таблеток, а малышка на ощупь холодная.

Прижимаю ее к груди, затем укутываю простынями и одеялами. Я глажу ее по спине, по тонкой коже, покрывающей позвоночник, по бугоркам каждого позвонка, по крыльям бабочки на лопатках, которые с каждым часом словно становятся все острее. Я дышу ей в лицо, отдаю ей все свое тепло. Прохладная, бледная малышка. Моя малышка.

Cпускаюсь по лестнице на пятой точке и подбрасываю побольше ивняка в огонь. Я набиваю топку до отказа, а затем подкладываю витое сучковатое полено и закрываю дверцу. Затем набираю дочке ванну, чуть больше, чем обычно, и чуть теплее, чем обычно. Вода теплая, но в ванной комнате холодно и сыро, по потолку разрослись споры плесени, паутинкой расползаясь по стенам, а пол пружинит под ногами. Я опускаю малышку в ванну. Она не вздрагивает и даже не кричит, не смотрит на меня, как обычно, ее губы скорее фиолетовые, чем алые. Я пускаю горячую воду, прикрывая малышку рукой от обжигающих капель.

– Хуонг, – шепчу ей. – Сегодня он поедет в магазин, купит тебе еды, нормальной еды. – Я брызгаю на нее горячей водой из-под крана. – Все будет хорошо, солнышко, будь сильной. На ужин тебе будет молочко, нормальное, как положено деткам.

Она смотрит на меня пустыми глазами.

Она совсем не реагирует на капли воды, даже не моргает.

Я отношу Хуонг к плите, чтобы она обсохла, и вытираю ее одним из потрепанных полотенец его матери. Открываю заслонку печи. Кажется, дочке нравится смотреть на огонь, желтые и красные всполохи будто облизывают ей глаза, пока я смотрю на малышку с тревогой и любовью, ужасом и надеждой.

Она согрелась.

Но она не кричит, и это хуже всего.

От нее не слышно ни писка, да и от Синти тоже.

Ленн приходит, когда я разогреваю коровье молоко. Я ненавижу это молоко, не хочу больше его видеть. Бутылка, поросячья бутылка, сушится на теплом месте у плиты.

– Завтра, наверн, съезжу в магазин большой в городе, не знаю пока.

– Нет, – отрезаю я, и мои руки трясутся от гнева. Гнева и страха. – Ленн, посмотри на нее, она же умрет.

– Ну смотрю, все с ней в порядке. Ты, Джейн, прекращай меня нервировать, как сделаю, так и сделаю.

– Твоя дочь, – начинаю я, хотя никакая она ему не дочь и никогда не будет, ничего ее с ним не связывает, – умрет сегодня ночью, – произношу с неумолимостью то ли священника, то ли политика в голосе.

Он смотрит на нее и фыркает.

– Ладно, сейчас бутерброд съем и, может, съезжу, но не обещаю!

Я говорю «спасибо» одними губами, поскольку хочу, чтобы последнее слово осталось за ним, будто от этого оно станет твердым, как камень.

Ленн снимает банку с лекарством с верхушки шкафа, отвинчивает большую металлическую крышку, достает оттуда три кусочка и кладет их на сосновый стол.

Я киваю ему и склоняю голову.

Пока он ест свой сэндвич, я кормлю Хуонг из большой пластиковой поросячьей бутылочки. Она не кушает. Я двигаю голубую соску и пытаюсь немного сжать бутылочку, но дочка ни в какую, даже не смотрит мне в глаза, и я вот-вот сдамся. Она отворачивается от меня. Если она сейчас умрет, то лишь с одной мыслью в ее младенческом уме, ясной, словно горизонт осенью: родная мать ее подвела. У меня была одна задача. Я пытаюсь переложить малышку на другую сторону, подкладываю под руку подушку, маню ее синтетической соской, но она ни в какую не хочет прикладываться.

– Ну же, солнышко, кушай, – умоляю я, и мой голос застревает в горле. – Радость моя, пожалуйста, хоть чуть-чуть. Сделай глоточек.

Хуонг открывает рот, я аккуратно подношу соску, и мне кажется, она пытается сосать, будто бы оживает некий рефлекс, но потом молоко просто выливается у нее изо рта. Она кашляет, я глажу ее по спине, и малышка обмякает в моих руках.

Я поворачиваюсь к Ленну, он видит ужас в моих глазах и тут же уходит.

Я смотрю, как его «Ленд Ровер» уезжает быстрее, чем обычно; как вода разлетается брызгами из луж на дороге. Я прижимаю малышку к себе. Он отпирает запертые ворота на полпути, проезжает через них, снова запирает и уезжает. После того как он увидел сообщение о Синти в телевизоре, Ленн установил новый знак. Я видела, как он прикручивал его к воротам, но не знаю, что на нем написано.

Ленн ушел, но уже через несколько минут я хочу, чтобы он вернулся. Впервые в жизни я хочу, чтобы он вернулся домой.

Я отношу Хуонг к печке, чтобы она согрелась, беру свои тряпки, ведро и мыло. Опускаюсь на пол у раковины и открываю шкаф. Ведро стоит на месте. Я отодвигаю его в сторону и шиплю, как шипит она, прижимаю Хуонг к себе (малышка уже спит) и просовываю палец в отверстие.

Ничего не происходит.

Я шиплю и шиплю, тычу пальцем в дырку в половице, и наконец кто-то касается кончика моего пальца и выталкивает его обратно. Я смотрю, как ее ноготь, длинный и грязный, пробивается сквозь пол в шкафу под раковиной.

– Помоги мне, – шепчу я.

– Помоги мне, – отвечает она.

– Моя малышка заболела. Она не пьет коровье молоко.

– Она в сознании? – спрашивает Синти.

– Да.

– Давай ей молочко понемножку, пусть с пальцев капает. Или окуни сосок в молоко. Добавь немного сахара, главное, чтобы молоко было теплым. Этих капелек хватит, чтобы она продержалась до того, как будет смесь. Дай ей капельку водички. И не давай малышке замерзнуть.

Я проталкиваю сквозь щель треть лошадиной таблетки.

– Что это? – спрашивает она.

– Это от боли, – говорю я, а в ответ тишина. – Спасибо, – продолжаю я. – Ты мне очень помогла.

– Спасай ребенка, – слышу голос Синти. – А затем спаси меня.

Она снова просовывает палец в отверстие, и я пожимаю его большим и указательным пальцами, а потом наклоняюсь, чтобы просунуть голову в шкаф и поцеловать его.

Ленн возвращается через час.

Ленн гонит по дороге как сумасшедший, а я развожу огонь в плите. Поросячья бутылочка вымыта и ждет, когда в нее зальют смесь. Малышкино лекарство.

Я открываю входную дверь, а Ленн выбегает из «Ленд Ровера» с пакетами из «Теско».

– Жива малышка? – кричит он.

– Дай сюда! – практически кричу я.

Ленн ставит оба пакета на обтянутый пленкой диван. Мне кажется, я готова его обнять.

Он протягивает мне большую цилиндрическую банку с детской смесью, я открываю ее и нахожу внутри пластиковый мерный совочек, читаю инструкцию так быстро, как только могу, а Ленн протягивает мне новую бутылочку, свежую, не для поросят, а для детей, человеческих детей. Я опускаю ее в кипящую на плите воду и стряхиваю, чтобы она высохла. Малышка поникает, я чувствую это. Выглядит она так же, но как будто сдается.

Я набираю в бутылочку воду, встряхиваю ее и выдавливаю каплю на запястье – она слишком горячая. Но я не могу больше ждать. Я баюкаю Хуонг на руках, малышка весит меньше наволочки. Я подношу соску – специальную детскую соску нужного размера – к ее рту.

Она не хочет ее брать.

– Пожалуйста, крошечка, – умоляю я.

– Дай ей немного времени, – говорит Ленн.

Капля стекает ей на губы. Хуонг не ест. Я пытаюсь влить ей смесь прямо в рот, но она тотчас ее срыгивает.

– Ленн, зови врача. Сейчас же. Нам нужна помощь.

– Чушь какая, ничего с ней не случится, с нашей Мэри. Да и там люди рыщут, точно тебе говорю. – Он смотрит на половицы. – Плакаты везде развесили, опасно счас. Продолжай в том же духе, и девка сама сообразит, как надо делать.

Я в отчаянии. Измотана. Я хочу, чтобы Синти была здесь, чтобы была акушерка, которой у меня никогда не было, и чтобы была мама, которую я не видела девять лет, и моя сестренка, и опытный педиатр. А все, кто у меня есть, – это он.

Я глажу малышку тыльной стороной ладони, и она смотрит на меня. Ее глаза, ее ресницы, ресницы моей сестренки. Она открывает рот и берет сосок. Она сосет недолго, всего несколько секунд, но успевает покушать немного молока, и не срыгивает. Я смотрю на Ленна, а он отворачивается, вздыхает и потирает голову.

После кормления дочка засыпает. Я кладу ее на пол, она все еще бледная, как саван, но выглядит довольной. Он купил нам две бутылочки, каждую с соской, и где-то трехмесячный запас детской смеси. И кролика. Ленн купил Хуонг плюшевого кролика, бледно-голубого, по имени Томми. Это было не обязательно, но он это сделал. Разогреваю на сковороде треску быстрого приготовления в соусе из петрушки. Я отвариваю его картофель и замороженный горошек. Внимательно слежу за каждой мелочью из-за этого кролика. Я хочу, чтобы сегодня Ленн хорошо поел, чтобы он насладился ужином, потому что он спас жизнь моей дочери и купил ей игрушку.

Он садится на квадроцикл и уезжает кормить свиней. Хуонг посапывает на диване.

Я выхожу на улицу.

В воздухе стоит густой дым и мороз, где-то жгут дерево. Птицы висят в бездвижном воздухе, словно мухи, попавшие в какую-то потустороннюю паутину. Я ковыляю к задней части дома, к его самодельной пристройке к ванной, подхожу к тому месту, где стена соединяется с крышей, а под ней – щель, возможно, трещина от мороза, образовавшаяся между уложенными шлакоблоками, и достаю оттуда оранжевую карамельку. Ленн называет их конфеткой из машины. Я никогда не ела их в машине. Она растрескалась и запылилась, под ней застряло что-то мертвое, крошечный красный паучок, но она все равно съедобна.

Я убеждаюсь, что Ленн все еще в свинарнике, потом возвращаюсь в дом и осматриваю Хуонг, а затем открываю шкаф под раковиной. Двигаю ведро и шиплю, шиплю и шиплю. Хуонг просыпается и кричит. Такие красивые звуки. Громкие. Живее, чем в последние дни. Высовывается почерневший палец, я кладу в отверстие оранжевую расплавившуюся конфету, а потом проталкиваю, и она с трудом протискивается. Я кручу конфетку, толкаю ее, и она наконец падает вниз.

– Храни тебя Господь, – всхлипывает Синти.

Глава 20

Нам выпало несколько славных деньков.

Потребовалось время, чтобы Хуонг начала брать бутылочку, пить смесь и не срыгивать ее. Поначалу мне приходилось кормить ее мучительно малыми порциями. Мне было больно от того, как мало она кушала. Желудок Хуонг, должно быть, уменьшился и стал размером с миндаль. Но вскоре она снова стала теплой, и к ней вернулся здоровый цвет кожи. Она с нетерпением ждет каждую новую бутылочку, настоящую бутылочку, с соской, предназначенной для ее безупречного рта, а не для рта свиненка.

Ленн предоставил нас самим себе. Я занимаюсь своими делами и слежу за тем, чтобы у него была правильно пожаренная с двух сторон яичница, не слишком хрустящая снизу, ни в коем случае не лопнувшая, всегда румяная. Не так-то это просто на дровяной печи. Нужно правильно разжечь огонь, рассчитать время, все спланировать, поставить сковороду в нужное место на плите, оценить зоны прогрева сковороды – в этом весь фокус.

Я лежу, свесив здоровую ногу с кровати, а больная покоится под каким-то ужасным углом. Из нее постепенно уходит чувствительность. Если подумать, это просто спасение, поскольку вместе с чувствительностью уходит и боль, но я помню, как подобное произошло с моим дядей. Он потерял чувствительность в одной ноге. Сначала было покалывание. Нога умирала. Врачам пришлось отрезать ее. Его положили в хорошую больницу, но он все равно вскоре умер. Сепсис не любит шутить.

Малышка спит на моих руках.

Ее волосы, темные, прекрасные волосы, начинают немного виться, как у него. Я провожу по ним кончиками пальцев, пока она тихонько мурлычет в глубоком детском сне, прижавшись к моей руке, сытая и довольная. Понос прекратился, кровь тоже. Ее по-прежнему тошнит, стоит мне накормить ее слишком много за один раз, но я стремлюсь вырастить ее, чтобы в один прекрасный день она была достаточно сильной, чтобы покинуть это треклятое место, и тогда я сделаю что-то хорошее в своей жизни. Пусть мою сестру отправили домой, но у Хуонг будет полноценная жизнь в этой стране, я дам ей все что нужно: все уроки, всю уверенность в себе и своих силах, а потом отпущу на свободу. Может быть, она успеет кому-то сообщить, чтобы меня успели спасти, а может, это будет невозможно. Это совершенно не важно. Когда-нибудь она покинет этот дом. Лет через девять-десять. Будет бежать по дороге с посланием и пятифунтовой купюрой, которую я храню за обогревателем в задней спальне. Я улыбаюсь этой мысли. Ее уход. Это мои кролики и моя люцерна.

Я сплю. Дочка меня будит, и я несу ее вниз покушать. Она улыбается.

Это нечто новое, наичудеснейшее, радость для любого ребенка, а для Хуонг – особенно. Она счастлива. Она смотрит на меня и, хоть ей приходится жить здесь, улыбается мне прямо в глаза. Моя доченька здорова и спокойна.

– Я пойду схожу свиней пораньше сегодня покормлю, пока фейрверки пускать не начали!

Я хмурюсь, глядя на него, пока Ленн снимает свою куртку и вешает ее на запертый шкафчик с ключами.

– Фейрверки сегодня, порох, измена и сговор[14]. Всякие идиоты спускают деньги, которых у них нет, вот что это такое! Свиньям не нравится, они от страху под себя ходят.

Страшно им? А мне не страшно? А дочери моей не страшно? Что, если – я бросаю взгляд на половицы – что, если ей страшно? За свиней он переживает…

– Не буду сегодня кассеты смотреть, – вдруг говорит он. – Штоб когда я вернулся, ужин уже на столе был.

Я не верю ему.

Он проверит записи.

Но мне нужно достать кусочек таблетки, который я не выпила, и передать его ей. Я не говорила с Синти последние три дня отчасти потому, что будет выглядеть подозрительно, если я каждый день стану убираться в шкафу под раковиной, а отчасти потому, что мне требовалась полная доза в три четверти. Каждый четвертый день Ленн дает мне половинки, а я делюсь с ней одним кусочком. Не знаю, помогает ли это Синти, но это лучше, чем ничего. Мне удалось просунуть ей через дырку несколько кусочков холодной картошки, свернутый ломтик ветчины, немного мягкого чеддера и хлебных корочек. Она жива, но совершенно затихла. Ни всхлипов, ни мольбы, ни плача. Она даже не шипит больше, просто стучит по ведру. Я не могу себе этого представить. Согнулась в три погибели или лежит на земле, ни ванны, ни туалета, только ведро. Ленн спускает его к ней вниз с отходами еды, а наверх поднимает с ее испражнениями. Синти не заслуживает этого. Кромешная тьма. Никакой смены одежды. Сможет ли она снова видеть? Как она умрет там, внизу, без света?

Я чувствую, словно меня заставляют играть в русскую рулетку. Возможно, это плохой пример; это как если б Вселенная сказала: «Я пристрелю твою мать или твоего отца. Если ты не выберешь кого-то одного, застрелю обоих. Теперь выбирай».

Я слышу хлопок.

Через окно вижу свет в небе, красные и желтые всполохи то тут, то там. Что-то рано. Всего лишь дети. Дома у нас были завораживающие фейерверки, россыпь ослепительных красок, треск и хлопки; мы собирались вместе, чтобы насладиться зрелищем, мы держались за руки с улыбками на лицах и ловили запах пороха в теплом вечернем воздухе.

Я кладу поленья в топку и ставлю кастрюлю с бульоном на плиту. Полупрозрачные кляксы жира пробегают по поверхности посудины. Когда Хуонг сможет это попробовать? Или пожевать немного вареной морковки? Следующей весной? У меня нет никого, кто мог бы подсказать ответы, нет книг по воспитанию детей. Кто мне поможет? Уж точно не Ленн. Это мой путь, и я должна пройти его сама.

Я беру Хуонг с дивана, обтянутого пленкой, и она моргает мне. Мы стоим у раковины. Ведро дребезжит, я почти слышу его. Делаю вид, будто роняю салфетку для кормления Хуонг, потом я с дочкой на руках присяду и открою дверцу шкафа. Я знаю, что Ленн будет просматривать записи, и мне нужно поторопиться. Я двигаю ведро. Ее палец. Словно черный корень, торчащий из-под земли. Это мерзкий, порочный мир, где все с ног на голову. Я быстро прикасаюсь к пальцу, достаю из кармана сумки его матери половинку лошадиной таблетки и просовываю ее в дырку. Синти захватывает ее грязным кончиком пальца и протаскивает к себе. Что еще ей нужно? Что еще я могу ей дать? Ей нужно что-то еще. И тут Хуонг шевелит ногой. Я подношу дочку навстречу пальцу. Прижимаю ее к отверстию щечкой, которая снова почти стала по-детски припухлой, и Синти, женщина, которой принадлежит этот почерневший палец, гладит пухленькую щечку моей дочери. Снизу раздаются всхлипывания. В моей голове Синти улыбается, дрожащий кончик ее пальца поглаживает свежую кожу, чистую и пышную, ее союзника, друга, ребенка, невинного ребенка. Она всхлипывает, а потом шепчет.

– Храни тебя Господь, ребеночек. И тебя, Джейн.

Я забираю Хуонг и касаюсь кончика пальца своим, затем придвигаю ведро, но Синти не убирает палец. Он скоро вернется. Я несколько раз стучу ведром, и она с неохотой, медленно опускает полусогнутый палец. Я ставлю ведро на место, закрываю дверцу шкафа и молюсь небесам, чтобы щечка моей дочери дала Синти еще немного сил.

Возвращается Ленн, и мы ужинаем бульоном. Дома я бы добавила дюжину трав и специй, кинзу и мяту, по горсти каждой, базилик, чили, имбирь, гвоздику, анис, лапшу и лайм, и это стало бы прекрасным блюдом. Но и так сойдет. Это бульон как-никак, базовая составляющая всего рациона, так что я приправляю его большим количеством молотого черного перца.

Ленн отхлебывает из своей ложки. Кусочек морковки остается у него на губе. Он нервничает с тех пор, как узнал, что полиция разыскивает Синти.

Он не привык к такому. Меня никогда никто так не искал, как ее.

Я кормлю Хуонг, теперь она может кушать чуть больше, а затем разжигаю печь, пока температура на термометре не приближается к максимальной.

– Пойдем салют поглядим, – говорит Ленн.

Поэтому вместо того, чтобы открыть шкафчик с телевизором, Ленн распахивает входную дверь. И вместо того, чтобы смотреть бильярд, новости или футбол, мы смотрим на землю, его землю. Мы стоим на пороге вместе, как настоящая пара, нашим спинам тепло, но лицо обдувает холод. Хуонг удовлетворенно спит. Синти приняла лошадиную таблетку, и я надеюсь, что это принесло ей некоторое облегчение, какое-то кратковременное избавление.

Насыщенные цвета, освещающие нижнюю часть облаков, придают золотистую окантовку деревьям и шпилям вдалеке. Я смотрю, как огни с ревом взмывают в небо, затем наступает пауза, сладостное ожидание, и потом все взрывается тысячью искр, а после шум доносится сюда, на эту жалкую равнинную ферму.

Фейерверки длятся полчаса. Хуонг все это время спит, ее тело гладкое и намазано вазелином, а желудок полон.

– Иди спать, – велит мне Ленн. – Все равно по телику ни черта интересного нет.

Я поднимаюсь с дочкой в спальню.

Когда она засыпает у меня на руках, а я перечитываю пятое письмо сестры – бумага помятая и потрепанная по краям от времени, которое я провела с этими письмами, – Ленн приходит к нам, смотрит на нас обеих, потом улыбается, хватает тонкую хлопковую простыню с полотенцем и направляется вниз, в полуподвал.

Я стараюсь не думать об этом – а толку? Стоит тишина.

Перечитываю письмо Ким Ли, ее слова о надежде, о выживании. Она рассказывает о своем новом дружелюбном начальнике в маникюрном салоне, и я преисполняюсь нелепой надеждой, хоть и прекрасно знаю, что начальник окажется злостным вором, что его депортируют где-то между двадцать восьмым и двадцать девятым письмом, что Ким Ли вернется во Вьетнам, а долг останется невыплаченным. Пытаюсь сосредоточиться на том, что, по ее словам, она видит из окна общей спальни. Лису. Скорее серую, чем рыжую. Она возвращается ночь за ночью, и Ким Ли думает, что лиса живет под соседским сараем. Я пытаюсь напиться словами сестренки, чтобы отогнать от себя мысли о том, что происходит сейчас в аду, который творится в полуподвале.

Хуонг спит, положив холодную липкую ладошку мне на грудь. Ее запястья медленно приходят в норму. Мне кажется, они превращаются из запястий взрослого человека обратно в младенческие. Защитный барьер возвращается под ее кожу.

Внизу раздается хлопок. Закрываются задвижки. Шаги. Лестница. Прижимаю Хуонг к себе, обхватываю ее руками, выстраивая перед ней стену из своего тела.

– И как это, черт тебя дери, называть?

Ленн протягивает свою огромную раскрытую ладонь, стоя в дверном проеме. Я вижу несколько, три или пять, половинок лошадиной таблетки.

– Ленн, я…

– А ну быстро встала с задницы!

Синти их не ела, берегла для чего-то? Почему? Зачем?

– Вниз, живо! – Он показывает пальцем на лестницу.

Я шаркаю к двери, смотрю на него, сажусь на верхнюю ступеньку и начинаю спускаться ступенька за ступенькой.

Синти копила их. Синти собиралась покончить с собой там, внизу, с помощью этих жалких осколков. Я бы попробовала сделать то же самое много лет назад, если б не Ленн, наблюдающий, как я глотаю их каждое утро. Синти понадобилось бы три целых таблетки, думаю, кусочков девять. Мне бы понадобилось не меньше четырех. Она почти справилась. Она почти выбралась из этого кошмара.

Ленн указывает на дверь в полуподвал, и я покорно иду туда, держа Хуонг на руках, укрывая ее одеялом.

– Спелись, да, две птички? – громыхает он.

– Нет.

– А не посадить ли мне вас с Мэри туда на недельку-другую, в подвале посидите без бутылок всяких, никакой роскоши, мож, мозги на место встанут?

Он начинает отвинчивать задвижки на двери.

– Нет, – умоляю его. – Мы не можем.

– Только на время, пока не закончатся поиски. Они везде ищут. Может, так будет к лучшему, не попадетесь никому на глаза. Лучше перестраховаться, Джейн.

– Нет, Ленн. Мэри не выживет там. Только не там.

– Одна тогда пойдешь, детеныша мне оставь, а сама с подружкой своей посидишь.

– Ленн, пожалуйста, – всхлипываю я. – Прости меня. Умоляю, прости. Я просто думала, что ее мучает боль.

– Тащи сюда свои письма. Тебе еще повезло, что я вас с Мэри туда не засуну.

Я смотрю на него. Мои глаза молят о пощаде. Мои глаза говорят: «Письма – это все, что у меня осталось, они – мое единственное сокровище, они – моя семья, мои корни и мой якорь». С моих губ срывается лишь:

– Ладно.

Глава 21

Я тащусь вверх по лестнице, моя лодыжка – обмякшая, распухшая, изуродованная – волочится за мной.

В шкафу в маленькой спальне пахнет его матерью. Хотя я никогда не встречала эту женщину, я точно, словно парфюмер, знаю, чем она пахла. Пахнет. Все это до сих пор живет здесь. И с каждой моей вещью, которую он сжигает в печи, ее запах усиливается, а мой исчезает. Ее вещи остаются, а мои превращаются в пепел в куче на улице у бака с отходами. Справа в шкафу лежат аккуратные стопки ее вещей. Аккуратные, потому что я их стираю, сушу и складываю. Подъюбники, которые я не ношу, тряпки, которые использую для Хуонг и, вероятно, скоро снова начну использовать сама. Полотенца, тонкие и грубые, как старые ковры. Фартучки. Джемперы, прогрызенные молью, юбки из толстой ткани, чулки, которые я ни разу не надевала, шапка и пара перчаток, которые иногда надеваю зимой. От всего этого ужасно пахнет Джейн, его матерью. С левой стороны шкафа расположены шесть одинаковых деревянных полок. На третьей полке с правой стороны перевязанная шпагатом пачка писем, написанных от руки. На них нет даты. Мысли, мечты, размышления и наблюдения Ким Ли за два года; воспоминания о нашей матери и школьных годах. Это мое. В груди поднимается паника. Моя последняя вещь. Он, безусловно, сожжет их сегодня, но когда они превратятся в золу, взлетающую к небу через искореженный дымоход, когда они превратятся в пепел в саду, они будут по-прежнему моими.

Я беру их и подношу к носу.

Я передаю ему письма у подножия лестницы. Я не смотрела на них и ни одного не утаила, потому что он все равно узнает. С этого момента я не могу совершить ни одной ошибки. Никаких маленьких бунтов. У меня не осталось козырей, мне нечего терять, кроме нее, не за что уцепиться. У меня нет ничего своего. Ни-че-го.

На той неделе мне приснился кошмар. Я передержала его яичницу на сковородке, и желтки затвердели. Я проснулась в животном ужасе за секунду до того, как он отправил Хуонг туда, где плита пожирает ивняк. Я никогда не чувствовала такого ужаса, он пробрал меня до самых костей. Этот сон… он изменил меня.

– Будешь себя хорошо вести теперь?

В моем взгляде не остается никакой осмысленности, и затем я киваю.

– Смотри у меня, – предупреждает Ленн.

Он тычет в Хуонг пачкой писем, которую сжимает в своей руке. Ленн показывает на мою дочь пачкой писем ее родной тети. А потом бросает их в угли.

Несколько мгновений они лежат там. Скручиваются. Чернеют. Будь я сильнее, смелее, глупее, я смогла бы дотянуться и выхватить их. Вырвать из огня, а потом избить его кочергой. Но я просто смотрю. Он тоже смотрит. Вся стопка занимается одновременно, пламя поднимается из-под них, из какого-то очага, из случайной раскаленной точки, хватает их. Держит. Пожирает. Комната наполняется светом. Семьдесят два письма, написанные от руки моей родной сестренкой. Десятки тысяч ее прекрасных слов. Хуонг кладет свою ручку так, что та упирается в кожу на моей ключице, и успокаивает меня. Это мне следует заботиться о ней, но в этот момент, на этой ферме, его ферме, когда пламя лижет дверцу топки, именно дочь поддерживает меня. Ее прикосновение. Весь потенциал ее крошечного тела, возможности, скрытые в ней. Она утешает меня, и я принимаю ее утешение.

– Вот и дело с концом, – произносит Ленн, уходя в ванную и закрывая за собой дверь. Это одно из того, что мне строго-настрого запрещено делать на протяжении семи лет: закрывать за собой дверь и чувствовать себя одной в комнате.

Пламя угасает и становится янтарно-красным. Через окна по обе стороны от меня виднеются искры и каскады в огромном небе над болотами. Периферийным зрением замечаю смутные фейерверки. Грохот приглушен, но от огней не скрыться. Я молюсь небесам, чтобы Ким Ли, Хуонг и Синти, чтобы они были в безопасности.

На следующий день я просыпаюсь и чувствую пустоту.

Что теперь будет моей опорой, когда последний клочок того, что делало меня мной, уничтожен? Хуонг? Для нее это непосильная ноша. Чересчур тяжелая. Мне кажется несправедливым обрекать ее на долю быть моим единственным путеводным маяком в жизни, единственным намеком на добро. И все же она смотрит на меня после утреннего кормления, улыбается и выглядит как новая путеводная звезда.

В эти дни каждый раз, когда я выглядываю из окна, мне хочется увидеть полицейскую машину. Поисковую группу с факелами и винтовками. Собак-ищеек. Группу друзей Синти, ходящих от двери к двери.

Внизу Ленн лежит под кухонной раковиной.

– Мыши прогрызли, – говорит он, зыркая на меня. – Давно прогрызли. Крысы тут шарахались, вот под ведром дыру прогрызли. Но ты об этом уже узнала своим любопытным носом.

Он комкает фольгу, сжимает ее своей огромной рукой, затем берет еще один лист фольги, снова комкает и засовывает в дыру. Сверху кладет обрезок сосновой доски и прикручивает его к половицам восемью винтами.

– Вот и дело с концом.

Весь день Ленн занимается озимой пшеницей и чистит старый комбайн. К тому времени, когда я вижу, как он возвращается к закрытым воротам на полпути, по всей земле стелется туман. Он слоистый, как полоски, словно белые шерстинки на животном, плывущие горизонтально вдаль, каждая почти прозрачная, каждая прямая и нежная, словно шепот.

Мы едим ветчину, яичницу и картошку. Ему все нравится. Я могу думать только о том, хватает ли Синти воздуха сейчас, после того как он заделал дырку под раковиной. Мне снилось, что я передала ей спицы и клубок шерсти, проталкивая пряжу вниз, а она тянула за один конец и сматывала ее в клубок там, во тьме. Она могла бы связать себе свитер. Сейчас очень холодно, и я не знаю, как она до сих пор жива в этой тьме, без возможности выпрямиться, а еще он спускается к ней, когда ему вздумается.

На десерт – бананы и заварной крем. Объедение. Время от времени Ленн приносит какое-нибудь новое лакомство, например ананасы, а однажды это был бисквитный пудинг. Я разогреваю готовый заварной крем на плите, и он похож на яичные желтки, смешанные с ярко-желтой краской. Я нарезаю два банана и подаю его в двух мисках его матери.

– Недурно, а?

Восхитительно. Я ем, и когда в миске почти ничего не остается, то собираю мизинцем остатки крема и даю его Хуонг. Ей нравится. Она улыбается и морщит носик, словно это лучший день в ее жизни. Как будто ей повезло, что она жива.

– Тебе скоро надо будет учить Мэри всякому, – говорит он. – Как морковь с картошкой чистить, раковину мыть, полы драить, всякое такое.

Нет.

Хуонг станет пилотом, или инженером, или учителем, или медсестрой, или будет работать на фабрике, или станет профессором, художником, или сантехником. Она не превратится в меня. Не допущу.

Мы смотрим «Матч дня». Ленн грузно развалился в кресле, положив руку мне на голову, а я сижу на полу и думаю, как там Синти прямо подо мной. Я хочу передать ей что-нибудь, весточку или кусок хлеба.

– Недурно же, а? – произносит Ленн. – Мы с тобой, детеныш, сидим тута, огонь трещит, футбол по телику, крыша над головой, чего еще надо?

Я опускаю взгляд на Хуонг. Она спит у меня на руках, ее ресницы трепещут во сне. Мечтай, мое солнышко. О чем угодно, только не об этом месте. Мечтай о саванне и семейных прогулках по лесу, мечтай о том, как будешь играть в Lego со своими будущими друзьями в Сайгоне, плавать в море и водить машину. Ты сиди у меня на коленях и мечтай, а я буду жить в этой равнинной реальности за нас обеих.

Ленн запирает тумбу с телевизором, кладет ключ в ящик у входной двери и запирает его, надев ключ на шею. Он смотрит в окно – в последние дни он стал постоянно это делать. Смотрит на запертые ворота и дорогу за ними. Проверяет. Осматривает горизонт.

Раньше я думала, что он может умереть.

Сердечный приступ, рак, да что угодно. Тихая смерть наверху, в большой спальне; я обнаружу его неподвижным и остывшим. Или что-то более эффектное. Аневризма разобьет его в комбайне или сердечный приступ, пока он грузит дрова в прицеп за квадроциклом. Я была уверена, что однажды он сдохнет. Я воображала, как поднимаю его труп с помощью шкива и веревки, какой-нибудь подъемной системы, чтобы поднять ключ от шеи к ящику, открыть его и достать ключ от «Ленд Ровера» и сбежать отсюда. Поднять его мне будет не по силам, я знаю. Я бы взяла болторез, которым Ленн разбил мою лодыжку. Я бы сорвала толстую цепь с его шеи, но не стала бы избивать его труп болторезом, я бы не позволила себе зайти так далеко.

Ленн желает мне спокойной ночи, а потом спускается в полуподвал с ведром, полным перезрелых бананов, и двумя мисками с засохшим заварным кремом на дне – я оставила столько, сколько смогла, чтобы он ничего не заметил, – берет сало от бекона и одно просроченное сырое яйцо.

Я меняю Хуонг подгузник. Я все еще храню запасные салфетки, булавки, вазелин, миску с чистой водой и бумагу под диваном. Я чувствую, что Ленн там. С ней. Она еще жива, но они ничего не говорят друг другу. Щели между половицами достаточно большие, чтобы я могла это понять. Но не настолько большие, чтобы я смогла просунуть что-нибудь сквозь них, и не настолько широкие, чтобы между ними мог пролезть ее палец, даже если б была возможность так рискнуть. Но ее нет. У меня не осталось ничего, что можно было бы сжечь.

Он поднимается, захлопывает дверь и смотрит на меня.

– Джейн, – он осматривает меня с ног до головы, – ты еще течешь после детеныша?

Глава 22

Прошлой ночью ударил сильный мороз. Когда сегодня утром я выглянула из кухонного окна, вокруг была серебристо-белая безликая равнина, где каждая травинка оказалась покрыта кристалликами льда и замерзшими волнами грязи. Мир замер.

Хуонг теперь лучше спит, ее живот увеличился, во всяком случае, мне так кажется, и она может кушать больше смеси из бутылочки. У меня все еще есть две настоящие детские бутылочки, и я отношусь к каждой из них так, словно это драгоценная семейная реликвия, редкое и ценное произведение искусства; я одинаково дорожу ими обеими. Малышка становится сильнее, и страх, сковывающий меня, когда я задаюсь вопросом, сколько еще проживет Хуонг, что еще я могу сделать, как ей помочь, исчезает.

Но Ленн наблюдает за мной. Не для того, чтобы проверить, выполняю ли я свои обязанности, – не так въедливо рассматривает записи, – он наблюдает за мной, как раньше, когда я только оказалась тут. Когда я принимаю ванну, Ленн стоит в дверном проеме. Пялится. Наблюдает. За тем, как я хожу в туалет, как раздеваюсь в маленькой спальне. Он пока не приглашал меня в свою комнату, но я знаю, что это лишь вопрос времени.

Наполняю топку ивняком и открываю вентиляционные отдушины, чтобы помочь огню разгореться, а затем выхожу на улицу, чтобы принести еще дров. Ленн поднимает тяжести – мои бедра и колени теперь слишком перекошены, а лодыжки болтаются, как пережаренный бараний окорок.

Когда я возвращаюсь, то что-то слышу.

Она там, внизу, скребется о половицы. Словно мышка. Изможденная мышка. Я слышу, как ее почерневшие ногти царапают доски снизу, собирая щепки под каждым ногтем, а кончики пальцев скребут по дереву. Не существует никаких слов. У меня нет ни писем, ни ID-карты, ни одежды, ни паспорта, ни книги. Ничего. Так что, если я переступлю черту, у меня останется только Хуонг. И две детские бутылочки. И вазелин, который уже на исходе. Приходится контролировать расход. Если я расстрою Ленна, он накажет Хуонг, потому что все вещи теперь только у нее, а не у меня.

Я сползаю на пол, не забывая о своей раздробленной лодыжке, стараясь не повредить ее еще больше. Кожа меняет цвет, на ней постоянно появляются синяки. Онемевшая лодыжка болтается, но все еще болит. Я спускаюсь на пол, достаю пеленальные принадлежности и расстегиваю подгузник Хуонг. Скоро мне придется складывать ткань по-другому, скоро дочка станет слишком большой для того, как я пеленаю ее сейчас.

Подо мной раздается голос.

– Помоги мне.

Я смотрю вниз, но ничего не вижу сквозь доски. Мою спину сверлит взглядом камера. Я снимаю испачканную ткань, разворачиваю ее и вытираю тело Хуонг.

– Помоги мне.

Это больше похоже на хрип. Скорее кашель, чем голос. Как же ей там холодно. Как сыро. Насколько ей плохо? Глядя в пол и повернувшись спиной к камере у запертой тумбы с телевизором, я шепчу: «Помогу». Я шепчу: «Не сдавайся, тебя ищут люди, оставайся сильной, ты должна держаться», а потом бегу к печке и подтапливаю пламя кочергой, чтобы оно стало еще жарче, чтобы жар шел вниз, а не вверх.

Мы с Хуонг дремлем, а где-то внутри меня давит тяжелый груз вины, придавливает к матрасу, матрасу его матери. Я кормлю дочку, и она кушает. Вместо Стейнбека я цитирую ей отрывки из ранних писем Ким Ли. Я рассказываю о фруктах и овощах дома. Я рассказываю о планетах Солнечной системы и самых крупных наземных животных на Земле. Рассказываю о континентах и о том, как одни из них расходятся, а другие сталкиваются друг с другом. О горных цепях и океанских хребтах. О вулканах. Я перечисляю реки, что текут дома, каждая из которых кишит рыбой, все, которые помню с уроков географии в школе, а потом перечисляю всех ее родственников, нашу семью, наше семейное древо, разрастающееся в моей голове, имена, которые утешают меня, когда я делюсь ими с дочкой: дядя, покойная прабабушка, двоюродный брат и все ее троюродные братья и сестры. Она не одинока.

Мы спим.

Меня будит ее кашель. Не детский кашель, а что-то вроде лая, сухой звериный хрип. Я смотрю на малышку и прикладываю ладонь к ее лбу. Она горячая. Я отношу ее вниз, даю ей воды и готовлю новую бутылочку со смесью. Когда входит Ленн, Хуонг плачет.

– Сделай милость, заткни ее к чертовой матери, я промерз до костей.

Я даю Хуонг бутылочку и укладываю ее поудобнее у себя на руках, но она беспокойно ворочается. Ее тело на ощупь горячее, волосы вспотели и вьются.

– Или сама ее заткнешь, или я позабочусь.

– У нее температура.

– Да плевать мне, я весь день вкалывал на полях, штоб дома меня эти вопли ждали?

– Я пойду отнесу ее наверх.

– Ты оглохла совсем? Давай ужин на стол, чаю сделай и заткни ее.

Я отвариваю пакеты с треской в соусе из петрушки на плите. Так как я пытаюсь хоть немножко прогреть полуподвал, плита раскалена до предела, но от этого Хуонг становится только хуже. Так или иначе мои действия вредят кому-то из них. Обеим помочь не получается. Хуонг корчится и кашляет у меня на руках, ее кожа покраснела.

– Ленн, погляди на нее.

Он выходит из кухни, а затем возвращается, держа в руках охапку ивняка. Ленн бросает его в корзину у плиты.

– После ужина искупай ее в холодной воде, поможет.

Может, он и прав, откуда мне знать. Мне бы могли подсказать бабушки или соседи, а может быть, врачи, медсестры, мудрые местные женщины, которые сталкивались с подобным сотни раз.

Она немного успокаивается, и мы ужинаем. Тут же подо мной раздается царапанье, и я говорю громче, чем обычно, чтобы перекрыть этот звук. А когда звук становится подозрительно громким, щипаю Хуонг за бедро, и она начинает плакать. Это немного перекрывает скребущийся звук, потому что ничего хорошего не выйдет, если Ленн разозлится сильнее. Если мне понадобится врач или лекарство для Хуонг, его нужно радовать.

– Иди вану прими, а я Мэри возьму.

– Ленн, ей плохо.

– Может, ей отец нужен, ты иди вану прими, а я с ней посижу.

Я моюсь так быстро, как только могу, прислушиваясь к любому шуму в гостиной. Когда я выхожу с полотенцем на голове, Мэри спит у него на руках.

Ленн подмигивает мне, и я забираю малышку у него.

– Ни черта по телику сегодня нет, – вздыхает он. – Спать пойдем, утром свиней покормлю.

Мы поднимаемся, и он помогает мне преодолеть каждую ступеньку. Я прижимаю Хуонг к себе, чтобы она могла выспаться и выздороветь, чем бы она ни болела. Она потеет. Краснеет. В моих руках словно горячая жареная курица.

– Туда ее положи, ничего с ней не случится!

Я укладываю дочку на односпальную кровать в маленькой спальне, и она беспокойно хрипит во сне. Ее маленькое сердечко бешено колотится. Я обкладываю Хуонг подушками, а Ленн передает мне сложенную простыню и маленькое полотенце и говорит, что вернется через минуту.

Если прямо сейчас посмотреть из космоса вниз, то можно увидеть маленькую крышу с дымящейся трубой, расположенную в центре огромного плоского ряда полей, соединенных между собой дорожками, низкими изгородями и дамбами. Над неподвижными водами дамбы лежит тонкая корочка льда. Стеклянная крышка. Белая земля. Если взглянуть из космоса сквозь слои атмосферы, то можно увидеть крышу, затем мать с ребенком, хрипящим и перегревшимся, затем мужчину, моющегося в построенной им ванной, а затем еще одну женщину, едва выживающую под всем этим в холоде и темноте.

Я стягиваю с себя ночнушку, ночнушку его матери. Кладу сложенное полотенце на другую сторону его кровати, ложусь и наполовину накрываюсь простыней.

Это хуже всего.

Мысленно прошу его поторопиться и никогда, никогда, никогда не пытаться причинить мне удовольствие. Умоляю. Не бывать такому, я не позволю, ни за что. Идиот. Самозванец. Ничтожная тварь. Он пыхтит надо мной, его лицо отчетливо проступает сквозь тонкую хлопковую простыню. Малышка просыпается. Я пытаюсь подняться на ноги, мои ослабевшие мышцы живота напрягаются, что-то в позвоночнике откликается на ее вздохи, но Ленн мягко толкает меня обратно.

Она закашливается, и это похоже на лай какой-то маленькой больной собачки. Она с трудом дышит, кашляет, а у меня из глаз текут слезы, падая на мокрую простыню. Он все еще не спешит. Я мысленно желаю ему сердечного приступа, разрыва какой-нибудь вены, закупорки артерии, ведущей к мозгу, инсульта или смертельного кровоизлияния. Но он продолжает. Хуонг рыдает в другой комнате, в шести метрах от меня, совсем одна. Он отходит, я встаю и бросаю простыню на пол, а Ленн лежит, скрючившись с полотенцем в позе эмбриона. Беру дочку на руки, прижимаю ко рту, смотрю на нее и глажу по шее. Она дышит, но похоже, в горле у нее полно слизи, что-то не так с ее горлом. Глажу ее по спине, и она закатывает глаза. О нет. Нет, пожалуйста, Хуонг, нет. Я обхожу маленькую спальню и хочу захлопнуть дверь, чтобы здесь были только мы с ней, но это запрещено его правилами. Мне нельзя делать ничего, что могло бы вывести его из себя.

Я переношу ее на кровать. Накрываю нас обеих простынями и одеялами, потому что воздух здесь холодный и тяжелый. Беру бутылочку, которую приготовила перед этим. Она едва теплая на ощупь, как кровь в моем теле. Я предлагаю малышке смесь, но она отказывается. Я прикладываю ее к груди, чтобы согреть, а потом даю бутылочку, и она немного пьет, кашляя и прижимаясь к моей коже.

Ленн стоит в дверях.

– Иди вниз, подмойся, а я пока на детеныша посмотрю, вдруг ей врач с деревни понадобится.

Так, ладно. Это уже какая-то подвижка. Если есть надежда, то я сделаю так, как он хочет. Я передаю ему Хуонг на руки – себя, завернутую в простыню из маленькой спальни, ее, завернутую в изъеденное молью одеяло. Я спускаюсь, подмываюсь и молюсь небесам, чтобы Ленн отвез ее к грамотному врачу или купил ей какое-нибудь детское лекарство в аптеке в большом городе за мостом или в «Теско», где купил две бутылочки и детскую смесь.

Я поднимаюсь обратно.

Он с ней в главной спальне, сидит на краю кровати и обнимает ее. Малышка выглядит довольной.

Ленн поднимает на меня глаза.

– Чет не похож детеныш на Мэри, рожа не та, что думаешь? – Он трогает ее за кончик носа. – Не, не Мэри это, я видел Мэри, и этот детеныш на нее не похож. Облажались мы с именем.

Хуонг хрипит и кашляет, смотря на меня полузакрытыми глазами.

– Думаю, будем ее Джейни звать, что скажешь? Она похожа на махонькую Дженни, так что будет Дженни, и дело с концом.

Глава 23

На протяжении всей ночи я просыпаюсь каждый час или около того. Каждый раз, когда Хуонг шевелится, кашляет или кричит, я тут же просыпаюсь; несмотря на лошадиные таблетки, я начеку, словно мать-кошка. Даже будучи под наркотиками, мне кажется, я начеку. По крайней мере, надеюсь, что это так. И вот над полями снова появляется свет, до восхода осталось около часа, а я совершенно измождена.

Она больше не горячая на ощупь. За ночь жар перешел в озноб; Хуонг дрожала, а ее плечи тряслись. Будь у нее зубы, они бы стучали. Но сейчас жар, кажется, прошел или спал. Жаль, что у нас в доме нет градусника, чтобы измерить температуру. Я не знаю ни ее веса, ни роста, ни группы крови. Я понимаю все это каким-то чутьем, но цифры придали бы больше уверенности. Словно паспорт или свидетельство о рождении. И я очень хочу, чтобы ее увидели мои родители. Чтобы мама покачала малышку на руках, а отец положил палец в ее крошечную ладошку. Так было бы надежнее и спокойнее.

Ленн встает рано, чтобы покормить свиней, и к тому времени, как он возвращается, мы уже спустились. Малышка спит, укутанная в двойное одеяло на диване, и все еще хрипит. Неужели в ее груди завелась сырость? Это туберкулез? Какой-то вирус, от которого теперь прививают других детей?

– В пакете и на миску не осталось, – говорит он, тряся коробкой с хлопьями.

Я пожимаю плечами. Уставшая. Побежденная.

– Ничего не осталось, только пыль одна. Пойду вниз отнесу.

Он отвинчивает засовы в полуподвальной двери. Оттуда не слышно ни звука. В комнате поднимается студеный ветер, Хуонг закашливается на обтянутом пленкой диване, роняя на него нить слюны. В стене гудит печная труба. Ленн поднимается к нам и завинчивает дверь. Должно быть, он оставил хлопья на лестнице.

– Я уже привыкла, что ее зовут Мэри, – говорю ему. – Я уже несколько месяцев зову ее Мэри, она наша Мэри.

Пожалуйста, ради бога, никогда больше не зови ее другим именем. Это не она. Пожалуйста, прекрати это невыносимое страдание. Делай, что хочешь, со мной, только не с ней.

Ленн качает головой.

– Она теперь Джейни, так что привыкай. По мне, так она на Джейни похожа. Все, детеныша Джейни зовут, глаза разуй и сама увидишь!

Я хватаюсь за стальной поручень плиты, чтобы не упасть. Сжимаю ладонь так, что костяшки на руках белеют. Вздор это все.

– Я, может, попозжее в «Спар» съезжу или в город за мостом. Фрэнк говорит, счас надо аккуратнее себя вести, не высовываться. У Джейни еда заканчивается, наверно?

– Одна банка осталась.

– Ну вот и ладно.

Ленн уходит, а я опускаю Хуонг на пол. Она неописуемо бледна. Бледнее ее я никогда не видела. Белая как мел. Я расстегиваю ее подгузник. Что-то застряло, и я вожусь с тупой булавкой, которая принадлежала его матери, а затем подгузник окрашивается в красный цвет, и на моих пальцах оказывается кровь. Я осторожно поворачиваю дочку и вижу след от укола. Неужели это моих рук дело? Это я проткнула ее подгузник? Как? Когда? Прошлой ночью? Разве она не кричала, когда я приколола подгузник булавкой? Я промакиваю кровь старой тряпкой от подгузника. Должно быть, это произошло перед рассветом, как раз когда я меняла ей подгузник. Или когда она проснулась до этого, в кромешной тьме. Насколько я бдительна в темноте, когда в моем организме эти таблетки? Сколько раз я переодевала Хуонг подгузник прошлой ночью? Я ранила своего больного ребенка, и у нее не осталось сил кричать.

Подношу малышку к своему лицу, касаюсь щекой ее щеки, а она холодная. Подползаю на спине к камину, но не могу прислониться к нему, слишком жарко, поэтому сажусь рядом, прислонившись спиной к спинке его кресла. Разве она не закричала, когда в нее воткнули булавку?

Я слышу царапанье.

Шевелю больной ногой, своей искалеченной лодыжкой, и сползаю вниз, пока полностью не ложусь на доски пола. Я поворачиваю лицо к теплу.

Снова царапанье прямо подо мной.

– Синти? – шепчу я.

Она начинает плакать там, внизу.

– Ты знаешь мое имя, – произносит она.

Я тоже начинаю плакать, и мои слезы падают на сухие половицы, которые еще вчера скребла.

– Я не могу тебе ничего передать, он заделал дыру.

– Я знаю, – отвечает она. – Мне ничего не надо, я только жду. Еще немного осталось.

– Нет, – говорю я, чувствуя, как у меня на руках Хуонг становится горячее на ощупь, хрипит и как сильнее стучит ее сердце. – Не сдавайся, борись!

– Кончились силы, – отвечает она. – Я уже и так под землей, осталось только закопать.

– Он встречался с Фрэнком Трассоком у ворот на полпути сюда, – говорю я. Этого не было, но мне приснилось, будто Фрэнк предупредил Ленна, что полиция скоро явится с облавой на ферму и нас заберут в безопасное место. – Скоро придут люди, подожди еще немножечко.

– Джейн, никто не придет.

Я широко распахиваю глаза, поднимая взгляд на свет из окна, и понимаю, что тон ее голоса стал другим. Он стал спокойнее, словно ее дух погибает на моих глазах.

– Синти, – говорю я ей. – Ты там?

– Да.

Я сглатываю слюну.

– Давай сбежим отсюда. Мы втроем. Давай.

– Я не могу, – отвечает она. – Я слишком слаба, у меня сил не хватит.

– Моя малышка, – произношу я, поворачивая голову к Синти, наши губы разделяют половицы, мои слезы капают на дерево и пыль. – Ей все хуже и хуже. И у него на нее планы. Я чувствую, что он впадает в отчаяние. Ленн знает, что тебя ищут, он словно загнанная в угол крыса. Ждать нельзя. Синти, я не могу оставить тебя там, внизу, надолго. Варианты закончились.

– Нет, – говорит она. – Иди одна. Я слишком слаба, ты понятия не имеешь.

Я поворачиваюсь, и Хуонг напряженно наблюдает за мной своими большими и чистыми глазами. На окне, на проводах снаружи сидят птицы, где-то с дюжину ворон. Одна улетает, и за ней улетают остальные.

– Когда он в следующий раз поедет в город. Мы втроем отсюда сбежим. Мы с тобой можем поддерживать друг друга, но нам придется спешить. Я знаю дорогу.

– Оставь меня здесь, – шепчет она.

– Ты не понимаешь. Я не могу уйти без тебя, я не могу ходить. И малышка без меня не справится. Если ты решишь остаться, то мы все тут останемся.

Из печки раздается треск, и искры поднимаются вверх по трубе.

Мы с Хуонг лежим на полу в ожидании.

– Я постараюсь, – обещает она.

Ленн возвращается за своим бутербродом. Проваливай к черту из этого проклятого дома, дьявольское ты отродье. Оставь нас в покое.

– Нашел мертвого угря у плотины рядом со свинарником, видел, как сюда плыл. Окоченевший, как труба.

Уйди отсюда.

– Пойду в крапиву его кину. Эт не змея, а здоровый угорь. Оставь его в покое. И если сюда кто придет, то бегом наверх и штоб ни писку от тебя не было. Я попросил Фрэнка Трассока держать ухо востро если что, я ж не тупой. Чуть что не так сделаешь, и я тебя на пару дней к свиньям отправлю, посмотрим, как тебе там у болот понравится!

Я киваю.

– Как там Джейни? Следишь за ней?

– Она больна, – отвечаю я с негнущейся спиной. – Пожалуйста, купи лекарств. Парацетамола для младенцев, чтобы температуру сбить.

Ленн выпячивает нижнюю губу, смотрит на малышку, затем берет свою куртку, забирает ключи от «Ленд Ровера» из запертого ящика с ключами у входной двери.

– Чтоб пирог к пяти был готов, – прикрикивает он.

Давай уже, вали!

Я смотрю вслед его «Ленд Роверу», как становятся меньше красные огни на багажнике, превращаясь в капельки крови, которые я оставила на бедре Хуонг сегодня.

Болты.

Осматриваю верхний засов, а затем оглядываюсь на входную дверь. Я дотрагиваюсь до него и отступаю. Что, если он что-то забыл? Что, если вернется? Я снова прикасаюсь к засову, и Хуонг засыпает у меня на руках, бледная, липкая. Я тяну за конец задвижки. Сглатываю и с силой толкаю засов. Дверь поддается. Оглядываюсь, но его там нет. Две бутылочки со смесью стоят полные и разогретые, готовы, чтобы я взяла их с собой. Я выпила еще полтаблетки, чтобы облегчить боль. Ленн не вернется, путь свободен. Сдвигаю нижнюю задвижку. Ее заклинило. Опять оглядываюсь назад. Никого. Все безопасно. Все чисто. Хуонг хрипит у меня на руках, я шевелю ногой, и ремешок его сандалий сорок пятого размера цепляется за дверной косяк в гостиную и тянет мою больную ногу не в ту сторону, а мое лицо искажает гримаса боли.

Я прикусываю язык, острые передние зубы давят, и во рту появляется кровь. Хоть какое-то новое ощущение. Дергаю нижний засов, дверь распахивается, и холодный влажный воздух обдает меня и Хуонг. Там пахнет старым мусором. Тухлым мясом.

– Синти? – кричу я. – Синти, ты идешь? Он ушел, никого нет.

– Синти, пожалуйста, поспеши, он уехал в город, у нас очень мало времени.

Тишина. Никого.

Но я не могу спуститься вниз по этой деревянной лестнице – я никогда не поднимусь обратно.

– Синти!!! – кричу в полный голос.

Что-то шевелится. Я вижу тень на полу. Но это не тень, нет, это Синти. Она ползет. Она вся почернела, а ее глаза покраснели, словно редиски.

– Вылезай! – кричу я, Хуонг с температурой лежит у меня на руках, ее пот пропитывает мой рукав. – Поторапливайся!

Синти ползет к нижней ступеньке и взбирается наверх. С каждым рывком к поверхности земли она становится все более жалкой. Когда она оказывается на самом верху, я обнимаю Хуонг и пытаюсь помочь Синти встать на ноги. Она скрючилась, словно горбун, уронив голову на грудь. На ней конноспортивные бриджи, но они не бежевые, как в прошлый раз, когда я их видела, а коричневые. Темно-коричневые. Ее рыжие волосы почернели от грязи и свалялись. Ее кожа и прозрачная, и грязная одновременно.

– Пора идти, – тороплю я.

– Где он? – спрашивает она дрожащим голосом.

– В город уехал.

Синти крестится.

– Мне надо поесть, – выдыхает она.

– Потом, – отвечаю я ей.

– Молоко, – умоляет она.

В моем крошечном кармане две бутылочки со смесью. Это для Хуонг, и только для нее. Но я с неохотой делюсь с Синти одной бутылочкой. Она отвинчивает крышку и выпивает половину содержимого, а затем ее рвет.

– Нет, – успокаиваю я. – Не спеши.

Она отпивает из бутылочки, накручивает соску, и мы отправляемся к дороге. Вдалеке, слева и справа от нас, виднеются дороги, но они слишком далеко. Мы должны пройти по тропинке и миновать запертые ворота на полпути.

Синти смотрит на мою лодыжку и кладет мою руку себе на шею. Мы ковыляем вместе; моя искореженная правая лодыжка болтается, а Хуонг, завернутая в одеяла, крепко лежит у меня под рукой.

– Храни Господь вас обеих! – всхлипывает Синти. – Вы спасли меня!

Я молчу. Мы набираем бодрый темп, я опираюсь на нее, и все идет нормально. Синти слаба: я чувствую, как ее острое плечо впивается мне в подмышку, но она не жалуется.

Воздух свеж и кусается морозцем.

– Мой дом в двенадцати милях отсюда, – произносит Синти, жадно хватая ртом воздух, сплевывая на землю. – Все это время мой дом был вот там, – она вглядывается в пространство, – до него рукой подать.

– Что это? – спрашиваю я.

Вдалеке виднеются крошечные огни, словно дырки от булавки.

– Машина, может, помощь едет, – отвечает Синти. – Поисковая группа.

– Это он, – говорю я, разворачивая нас. – Скорее, надо бежать.

Мы ковыляем быстрее, силы беречь уже не надо. Мы бежим обратно в дом, я завожу Синти в полуподвал и оглядываюсь. Вижу, как Ленн стоит у ворот на полпути. Заметил ли он нас?

Я толкаю ее обратно в полуподвал.

– Нет, – умоляет Синти. – Дай мне с ним поговорить.

– Завтра попробуем еще раз, – обещаю ей.

– Нет, – отвечает она, – я не могу туда… обратно…

Я оглядываюсь через стекло во входной двери, а он там, в каких-то шести метрах. Я толкаю Синти, но она так слаба, что вообще не сопротивляется. Я закрываю дверь и задвигаю верхнюю задвижку, Синти всхлипывает с другой стороны, а потом я задвигаю нижний засов, и Ленн заходит в дом.

Глава 24

Чувствует ли он, как быстро колотится мое сердце, как сильно оно бьется о ребра? Знает ли, что мы покидали это место?

Я опаздываю с ужином, потому что не ожидала, что вообще буду его готовить. Куриный пирог. Рублю мясо с овощами, в результате получается какое-то убожество, отдаленно похожее на пирог, кладу все в форму для выпечки, принадлежащую его матери, бросаю в духовку, засыпаю ивняк в печь, открываю поддув и изо всех сил молюсь, чтобы пирог поскорее испекся.

Ленн возвращается и снимает куртку. Он не спускался в полуподвал с тех пор, как мы… Я не могу произнести это даже у себя в голове. Какой-то ад, у нас почти получилось, но как жестоко все обернулось: ей пришлось вернуться туда, а мы с Хуонг остались здесь. И вот я варю для него картошку в кастрюле его матери на плите.

– Недурно пахнет, – замечает он, втягивая ноздрями воздух, – пойду умоюсь.

Ленн идет в ванную.

Пожалуйста, только не смотри записи. Не надо. Что угодно, только не это.

– Счас только кассеты посмотрю.

Ленн садится и включает компьютер. Тот жужжит и пищит. Экран мигает. Значит, все, конец? Как он это сделает? Нас всех… В каком порядке?

Я беру Хуонг на руки с дивана, обтянутого пластиком, и она выглядит испуганной, как будто точно знает, что сейчас произойдет. Ее губы сжаты. Она горячая и красная, ее глаза оглядывают комнату, не фокусируясь на моем лице.

Кочерга? Нож? Эти мысли приходили мне в голову сотни раз. Тысячу. Я не могу бороться с ним: он слишком силен, слишком тяжелый. Это так же бессмысленно, как бороться с приливной волной или скалой. Экран компьютера заполняется мной. И Хуонг. Вот мы на унитазе, в кровати, завариваем чай в его пестицидной кружке. Я подхожу к кухонной раковине.

– Там оса, – вскрикиваю я. Осы нет. Нажимаю на раму, но оставляю нижний шпингалет запертым, надавливаю, а затем сжимаю кулак и бью по левому нижнему стеклу так, будто это его лоб.

Звук разбивающегося стекла пугает Хуонг.

– Ты с ума сошла, что ли? – он вскакивает с места.

По всей руке рассыпались осколки стекла, кровь стекает в белую эмалированную раковину – раковину, которую я отмывала каждый день на протяжении последних семи лет.

– Что ты творишь, тупая баба?

У Хуонг на лице крошечные осколки стекла. Треугольники. Одни равносторонние, другие равнобедренные, я помню их формы еще со школы. Смотрю на безупречную кожу и глаза дочки и вспоминаю внутренние углы. На компьютере воспроизводится запись, и пока Ленн в саду выбивает оставшееся стекло, осколки которого цепляются за шпаклевку, окружающую окно, я наблюдаю на экране, как Синти, Хуонг и я покидаем этот дом. Ленн выбивает осколки стекла, прикрывая руку рукавом.

– Пойду возьму инструмент свой из сарая, заколочу эт как следует, а ты давай уборкой занимайся, убирай бардак свой. И чтоб пирог мне не испоганила!

Казнь откладывается.

Ленн уходит, а я встаю между ним и компьютером. Поворачиваюсь, оглядываю пустую гостиную и слышу, как Ленн открывает свой сарай. Я смотрю на экран и вижу, как толкаю Синти вниз, в полуподвал, и вижу, как он возвращается. Я не останавливаю запись. Пирог в печи пахнет так, будто он почти готов.

После ужина мы сидим и смотрим телевизор с открытой дверцей печи и квадратным куском фанеры, прикрученным к оконному отверстию. За то время, что понадобилось Ленну, чтобы заколотить недостающее стекло, температура в доме упала, и теперь с трудом удается прогреть комнату.

– Не поехал в магазин? – спрашиваю его, пока он держит свою лапу у меня на голове. В такие моменты он спокойнее всего, наслаждается своим фарсом: счастливая семья сидит вечером у телевизора, я на полу, он у себя в кресле, пульт лежит у него на подлокотнике.

– Ну да, – отвечает он.

Я сижу и баюкаю Хуонг, чтобы успокоить ее, и молчу. Я знаю, что таким образом Ленн проверял меня, прервав свою поездку в магазин, держал меня в напряжении, не давая уединиться, не давая уверенности, не давая покоя.

– Наверно, завтра поеду. – Он скользит пальцами по моим волосам, по коже на голове, словно пять мерзких змей продираются сквозь длинную траву. – Куплю малыхе Дженни таблеток, еще этого порошка съедобного, не истери, женщина.

Его пальцы сжимаются в кулак, и мои волосы стягиваются в пучки, а кожа головы тянется вверх, навстречу его рукам. Мне не по себе. Я ничего не говорю, просто сижу, пытаясь утихомирить свою дочь, а этот человек, этот незнакомый мне человек, зарывается кончиками пальцев в мои волосы.

Он кормит свиней. Мы с Хуонг ложимся спать в маленькой спальне, и я беспокоюсь о Синти, которая снова в плену у ледяной тьмы, снова согнулась вдвое, и сладость отнята у нее после того, как она только что потянулась за ней.

Хуонг кашляет и хрипит. Она плохо спит. Я кормлю ее, укачиваю, успокаиваю и говорю, что однажды она окажется в кругу семьи, друзей и соседей, и кашель пройдет. Ей не будет ни холодно, ни страшно, ни голодно, и ей не придется присматривать за мамой, потому что со мной все будет хорошо.

На следующее утро Ленн берет инструменты, чтобы заготовить побольше ивняка. День яркий: в голубом небе четко виднеются следы от самолетов, словно бог поиграл в крестики-нолики. Я кормлю Хуонг и ем сама. Она все еще горит. Камера наблюдает за мной из угла. Нагреваю сахар в кастрюле его матери, добавляю немного воды, переливаю в чистую бутылку и подхожу к Хуонг, лежащей на диване. Стоя спиной к камере, я стучу по полу и поднимаю ребенка. Подо мной раздается царапанье. Слабое царапанье. Я нахожу щель между половицами шириной с лист бумаги, а может, и с лист картона и делаю вид, будто кормлю дочку, а затем соска отваливается от бутылочки, и теплая сахарная вода выливается на половицы. Часть стекает через щель. Большая часть скапливается на дереве, и мне приходится ладонью помогать ей стечь.

– Какая я глупышка, – притворяюсь, словно говорю с Хуонг. – Что за неуклюжая дуреха!

Мне кажется, ей что-то досталось. Бутылка, полная воды с сахаром. Возможно, ее стошнит. А может, Синти и вовсе ничего не досталось. Снизу не доносится ни звука, ничего. Ни хлюпанья, ни чмоканья губами, ни царапанья. Сахарная жидкость исчезла. Она вся там.

– Храни тебя Господь, – шепчет Синти. – Я готова.

– Подожди, – отвечаю я.

Когда Ленн возвращается, я даю ему бутерброд с сырной нарезкой и ветчиной, а также пакет соленых чипсов.

– Я счас в магазин поеду, но если на дороге у моста будет полно машин, я вернусь и поеду завтра.

Он смотрит прямо на меня.

– Хорошо, – отвечаю я. Его нельзя торопить, ни в коем случае нельзя.

У меня наготове две горячие полные бутылки. Одеяла заправлены под диван. Еще сохранились остатки моих бутербродов, не так много, чтобы он заметил, но и не так мало; хоть что-то для Синти. Они тоже с сахаром. Ей нужен заряд бодрости, если мы хотим добраться до дороги, и это лучший способ, который пришел мне в голову.

Ленн надевает куртку.

Натягивает один сапог. Затем другой. Затягивает шнурки.

– Как эти таблетки назывались, для малышки Джейн, которые от горячки?

– Парацетамол.

– Поглядим, – говорит он, а затем отпирает коробку с ключами, берет ключ от своего «Ленд Ровера», закрывает коробку, щурится и выходит на улицу.

Мое сердце колотится, и у Хуонг тоже. Словно она знает. Или это ее болезнь обостряется. Мы стоим у плиты. Ее тело слишком вялое. Ей холодно, а я хочу, чтобы перед этим она как можно больше согрелась. Ленн доходит до закрытых ворот на полпути. У меня в ушах звенит от одной мысли о том, что мы будем сейчас делать. Я вижу, как он заводит двигатель, из выхлопной трубы валит серый дым и застывает в тумане у земли. Он включает фары. Он выезжает на трассу.

Я быстро пробираюсь к полуподвальной двери, отпираю ее, а Синти уже ждет, ее глаза светятся в полумраке.

– Спасибо, – всхлипывает она, вылезая оттуда.

– Подержи ее минуточку. – Я передаю ей дочку. Чувствую, словно делаю что-то неправильное, когда отдаю малышку. Хуонг кричит и царапается своими ручками. Я тянусь под диван, достаю оттуда оба одеяла и засовываю бутылочки к себе в сумку.

На щеках у Синти чуть больше цвета, она чем-то вытерлась, то ли водой, то ли слюной; на этот раз она выглядит чище. Синти подносит Хуонг к печке, разговаривая с ней, чиркает спичкой о коробок – он уже почти пуст – и пытается успокоить ее, показывая ей яркое пламя, но моя дочь не успокаивается.

Я беру Хуонг, и мы выходим на улицу, в промозглый ноябрьский воздух.

– Нет, – произносит Синти, показывая на дорогу у закрытых ворот. – Это не сработает.

Глава 25

Я тяну Синти за рукав.

– Пора идти, – говорю ей. – Я не знаю, как долго его не будет дома, так что идти надо сейчас.

Она стряхивает мою руку и, сгорбившись, заворачивает за угол дома. Все в грязи. Синти осматривает горизонт, а я иду за ней, качая Хуонг на руках.

– Нам надо идти…

– В той стороне есть проселочная дорога, – говорит она, перебивая меня и показывая пальцем в противоположную от главной дороги и закрытых ворот сторону. – Там меньше машин и больше вероятность сбежать.

Я ковыляю к ней. Смотрю в пустоту, которая находится в том направлении. Простор. Бесконечное расстояние. Надежда – в другой стороне: и еда, и магазин, и деревня, и все машины, которые я когда-либо здесь видела, приходят с другой стороны. Я мечтала сбежать в другую сторону. Это и есть наш выход.

– Слишком далеко, Синти, до дороги в той стороне слишком далеко идти, грузовики слишком маленькие, я не справлюсь.

Она оглядывается на ворота на полпути и двор. Затем смотрит на мою лодыжку.

– Если мы пойдем по той дороге, он нас перехватит, – замечает она. – Или он застанет нас на обочине, когда поедет обратно. Нам надо идти до свинарника. Он как раз на полпути, там мы передохнем. Если он к этому времени вернется, а мы доберемся до свинарника, значит, у нас все еще будет шанс. Он не догадается, что мы там. Он поедет искать нас на дорогу.

Синти дрожит от холода. Ее щеки впали, а матово‐рыжие волосы блестят от кожного сала на морозном свету.

– Если доберемся туда, а он вернется домой, – продолжает она, – тогда, может, вы с малышом сможете спрятаться, а я добегу до той стороны дороги и попрошу помощи. Вызову полицию. Он подумает, что мы пошли в другую сторону. Лучше возможности уже не представится.

Я смотрю на надежду, на дорогу, по которой меня сюда привезли, а потом на бескрайние равнины, на которые смотрит она. Синти видит там надежду. А я вижу бесконечные поля, которые засеял Ленн, за которыми ухаживал, спускающиеся к морю. Ничего хорошего в том направлении нет, единственное, что приходит оттуда, – это ненастье.

– Ты уверена? – спрашиваю я.

Она кивает и кладет на себя мою руку, чтобы поддержать и чтобы я смогла снять вес со своей лодыжки.

– Вперед, – говорит она.

Мы идем по гравию, стараясь не оставлять следов. Проходим мимо гниющего дохлого угря, скелет которого похож на доисторическое ископаемое, мимо кучи пепла, где покоились мои вещи, а затем обходим край ближайшего поля. Здесь уже поросль, крошечные остатки пшеницы, и они хрустят под моими сандалиями сорок пятого размера. Мы идем десять минут, мои ноги уже замерзли, но это помогает справиться с оцепеняющей болью. Каждый шаг ощущается как наступление на перевернутые соломинки для питья, которые мы привыкли использовать для прохладительных напитков дома. Плечо Синти упирается мне в подмышку, и мы, пошатываясь, пытаемся держать ритм, пытаемся идти дальше. Хуонг не издает ни звука. Либо она понимает, что мы делаем, либо ей еще хуже, чем я предполагала.

В конце первого поля мы пересекаем небольшую канаву, перешагивая через сваю, и следующее поле оказывается больше. Оно вспахано. Гребни земли застыли и сверкают, каждый кусочек грязи неподвижен во времени и пространстве, поверхность настолько неровная, что мы чуть не падаем через каждые несколько шагов. Мы держимся у края поля, но оно вспахано близко к канаве.

Запястья Синти покрыты царапинами или порезами.

Я оглядываюсь на дом. Я никогда не видела его с такого расстояния, с такого ракурса. Пристройка к ванной похожа на мою лодыжку: какая-то неправильная, под неправильным углом, грубо приделанная с одной стороны.

– Не останавливайся, – говорит Синти. – Продолжай в том же духе, ты молодец!

Но это она молодец. Она – скрюченный скелет, который бредет по этим ноябрьским полям, ее глаза красные от света, а согнутая фигура такая маленькая по сравнению с моей.

Я протягиваю ей конфету из своего кармана, одну из трех, которые достала из стен сегодня утром. Синти выхватывает ее у меня, и я слышу, как она хрустит на ее желтых зубах, и на какое-то время мы, кажется, идем быстрее.

Пара фазанов, петух и курица вылетают из-за низкой живой изгороди и приземляются на полпути к полю. В сторону коттеджа, к карандашной линии ивового дыма, поднимающегося от плиты. Они летят не в ту сторону.

Хуонг шевелится в моем пальто, пальто его матери. А потом она кричит. Я останавливаюсь, и вместе со мной останавливается Синти, и я пытаюсь успокоить малышку, укачать, поговорить с ней. Я говорю ей, что у нас все хорошо, и прошу ее держаться. Но она вырывается, а потом снова начинает кашлять. Задыхаться. Я достаю из кармана бутылочку, уже тепловатую, и даю ей покушать. Синти с тревогой смотрит на меня краем глаза, сканируя горизонт, не сводя взгляда с трассы и запертых ворот на полпути. Я убираю соску, Хуонг хватается за нее, и я успокаиваю ее: «Позже, чуть попозже», а она кричит еще громче. Я прижимаю малышку к груди, убаюкиваю, и мы снова отправляемся в путь.

– Далеко ушли? – спрашиваю я скорее себя, чем Синти.

– Нет, уже почти полпути до свинарника прошли. Худшее позади. Давай не сбивай ритм!

От моего дыхания в воздухе образуются облака. Мы пересекаем еще одно поле, зерно рассыпано по земле. Сорняки засохли в бороздах от тракторных шин, которые испещряют каждое поле неглубокими колеями. Мы пытаемся обойти участок мокрой земли, но мои сандалии становятся грязными, и каждый шаг превращается в испытание. Я скребу сандалией по земле, но грязь только липнет, и моя здоровая нога весит почти столько же, сколько плохая.

Джордж и Ленни и мышь. Танн и Синти и безупречный ангел.

На этом поле есть возвышенность, может быть, на метр выше общего уровня равнины, может, на два метра выше уровня моря. Когда мы поднимаемся на нее и пересекаем живую изгородь, то видим дамбу. Синти молчит, и я молчу, и мы просто продолжаем идти. Но мы обе осматриваем всю длину дамбы, ищем переправу, мост или сужение. А ничего нет. Ничего, что бы нам помогло. Те две переправы, которые я вижу, находятся в милях от нас, может быть, в четырех в каждую сторону.

– Как нам…

– Возьмем и сделаем, – говорит она.

– Ты плавать умеешь? – спрашиваю я.

– А ты? Там будет неглубоко, вброд перейдем.

Я оглядываюсь, и домик уже совсем крошечный; из трубы поднимается тонкая струйка седого дыма, словно шпиль, а затем ветер ломает ее, и она тянется к облакам, к небесам под небольшим углом. Возвращаться уже поздно. Точка невозврата пройдена, а на моих сандалиях образовалась корка тяжелой грязи. У меня на груди лежит злая Хуонг. Так мы и застряли между молотом и наковальней.

– Давай остановимся на минуточку, – прошу я. – Малышка проголодалась. И у меня для тебя бутерброд есть.

Синти задыхается. Я не представляю, как она продолжает держаться, как находит в себе силы для этого после месяцев, проведенных под землей, согнувшись вдвое. Локти у нее острые, как бритвы, и я вижу голые участки кожи головы, где ее рыжие волосы либо выпали, либо вырваны клочьями.

– У свинарника остановимся, – возражает она. – Если остановимся сейчас, то все кончено. Остановимся, когда до свинарника доберемся. Дай мне бутерброд, а сама попробуй покормить дочку на ходу.

Я протягиваю ей бутерброд с нарезанным сыром и ветчиной, сама беру конфету и пытаюсь накормить Хуонг. Это борьба. С каждым шагом, который мы совершаем, – этой жалкой гонки на трех ногах без других участников, которая проходит на поверхности какой-то враждебной планеты, – бутылочка выскальзывает у нее изо рта или я чуть не падаю. У Хуонг постоянно течет из носа, а дыхание становится поверхностным. Моя больная лодыжка измазана грязью, а кости внутри нее скребутся друг о друга. У меня больше нет таблеток для лошадей. Ни одной. Я готовлюсь к воде. Льду? Как можно перейти дамбу с ребенком и вывихнутой, изуродованной лодыжкой, в ноябре, в сандалиях сорок пятого размера? Как?

Но Хуонг расправляется со всей бутылочкой, а потом засыпает, и качка от наших бесконечных шагов погружает ее в мирную дремоту, сон свободы, надежды, семьи и радости. Ей снятся сны. Но это может быть слишком глубокий сон. Возможно. Мне хочется разбудить ее. Проверить ее. Синти доела свой бутерброд, и мы прибавляем шаг, приближаясь к амбару, а дамба, кажется, становится шире с каждым шагом. Из низкого ряда живой изгороди выскакивает заяц и мчится по этому неровному полю, словно мог бы бежать в три раза быстрее, если б захотел. На что это похоже? Мы втроем тащим себя, друг друга, по грязи, огибая края этих огромных безликих полей, его полей, а заяц просто решает уйти и уходит. Ну и как вам такое?

Синти спотыкается о выступ жесткой земли и увлекает меня за собой. Падая, я вижу, как крутится сарай. Наши ноги запутываются, и я падаю на правую лодыжку, кости не трещат, но сустав прогибается подо мной, как холодец. Когда я выпрямляюсь, осколки кости в суставе, если его вообще можно так назвать, скребут друг о друга, и я запрокидываю голову назад от вспыхивающей боли. Прищурившись, чувствую, как Хуонг просыпается. Я в агонии. Я не могу идти дальше. Я разбита.

– Прости, пожалуйста, – извиняется Синти. – Это я виновата, прости, пожалуйста.

Я не могу ей ответить. Я сосредотачиваюсь на том, чтобы не отрубиться, чтобы держаться в сознании. Сжимаю зубы, раздуваю ноздри, но у меня нет слез, которые я могла бы пожертвовать этой агонии.

Над головой пролетает самолет. Смотрю вверх и вижу, как он бесшумно проходит через небольшое облако и выходит с другой стороны. Спокойно и уверенно. Внутри полно людей, которые занимаются своими обычными делами. Я должна это помнить: там, в самолете, есть люди, которые летят из одного места в другое, скорее всего, сотни людей, и в один прекрасный день я могу стать одной из них.

Мы идем дальше.

Свинарник по-прежнему вдалеке; пейзаж обманывает нас, ровность полей – проклятие, иллюзия, жестокая игра. Но вот мы подходим к дамбе. Вода неподвижна. Дамба не очень большая, я бы сказала, метра четыре с половиной в поперечнике, или где-то три с половиной.

Вижу облака, отражающиеся в неподвижной воде, смотрю вниз на свои мокрые, покрытые грязью сандалии и молю небеса, чтобы мы благополучно перебрались через эту штуковину.

Глава 26

Синти помогает мне спуститься на берег.

Трава по обе стороны от серебристо-черной воды мертва. Желтая, как желчь. Мы карабкаемся вниз к кромке воды, и последние несколько футов я скольжу на спине. Прижимаю Хуонг к себе так крепко, что она вскрикивает, а я подношу ее к лицу – вода всего в нескольких дюймах от моих грязных сандалий – и целую.

– Мы уходим отсюда, – говорю я дочке. – Мы уходим, солнышко, и я позабочусь о нас обеих.

Синти тыкает пшеничной соломинкой в воду, чтобы проверить глубину, но соломка слишком вялая и всплывает на поверхность. Она смотрит вниз.

– Вроде неглубоко. – Она смахивает с лица свои сальные волосы, оставляя следы от ногтей на грязи за ушами. – По-моему, не очень глубоко. По-моему.

Я смотрю вдоль дамбы. Она такая же прямая, как магнитная полоска на обратной стороне кредитной карты. И такая же блестящая. Она заканчивается у моста, который теперь является нашим горизонтом, но я знаю, что дамба заканчивается за много-много миль отсюда, в сторону моря.

– Если я упаду… – начинаю я.

– Не упадешь, – обрывает Синти.

Я окунаю руку в воду, вожу ей, и отраженное небо искажается, закручивается и опускается на дно.

Вода ледяная. Она настолько неподвижна, что похожа не на воду, а на жидкий металл. На ее поверхности не жужжат насекомые, как это бывает летом. Вообще никаких живых существ.

Мы входим в воду.

Рука об руку нерешительно погружаемся в ледяную воду.

Дно близко, но оно мягкое. Оно обманывает нас. Я делаю шаг, выскальзываю из сандалии сорок пятого размера, поворачиваюсь и падаю в воду, подняв руки над головой. Хуонг корчится.

– Возьми ее, – вскрикиваю я, хватая ртом воздух, барахтаясь и сплевывая грязную воду.

Синти притягивает меня к себе, берет Хуонг, и малышка кричит еще громче.

– Никак не найду, потеряла, – говорю я.

– Сандалию?

– Пропала сандалия, – отвечаю я, стуча зубами и хватая ртом воздух.

Синти отдает мне Хуонг, и я стою, упираясь больной ногой в ил, – вес ощущается на ней мучительно ужасно, коренные зубы скрежещут друг о друга.

Синти ощупывает дно ногами, дрожа, как какая-то мерзкая болотная тварь.

Она качает головой.

Мы плывем вместе, она помогает мне и Хуонг, крепко держа меня за руку, и мы перебираемся через низкую, вонючую дамбу; вода почти доходит нам до бедер.

Нам так невыразимо холодно.

– Не сдавайся, – говорит Синти, – мы молодцы.

Я смотрю на нее и стараюсь не потерять опору. Она все еще дрожит. Ее рыжие волосы засалены, а пряди разметались, открывая новые залысины. Бедная Синти. Мой носок полон грязи. Я по пояс в воде, до груди все промокло. Ледяной холод. Хуонг дрожит, но я крепко прижимаю ее к себе и дышу ей в затылок, чтобы согреть. Мы доплываем до другой стороны – я в одной сандалии, Синти с сорняками вокруг щиколоток – и садимся на берегу.

– Угри, – Синти задыхается и вздрагивает, выжимая брюки. – Ты их почувствовала?

Я качаю головой. Что за богом забытая яма находится на этой равнине?

Почему ее вообще отвоевали у морей?

Синти помогает мне подняться по склону, а я помогаю ей. С этой стороны берег круче, выше. Потом мы оглядываемся на дом, словно солдаты, выглядывающие из окопа. Ничего. Дым поднимается из трубы, но «Ленд Ровера» нет у запертых ворот на полпути. Ленн все еще не вернулся.

– Еще полчаса, – говорит Синти. – Мы доберемся до свинарника, передохнем, может, ты ее быстренько покормишь, а затем пойдем на дорогу. Уже почти пришли. – Она крестится.

Мы продолжаем путь, но я не могу унять дрожь. Я становлюсь рассеянной. Усталой. Ветер примораживает мою мокрую сумку к ногам, а Хуонг тяжелая, как шестилетний ребенок. Синти движет какая-то невидимая сила, что-то, что толкает ее, тащит, помогает. А может, все дело в том, что она видела в том полуподвале, в той жалкой доброте, которую, как она слышала, оказывали мне, но которую она никогда не получала.

Поле каменистое. Я ощущаю каждый шаг своей необутой ногой, как животное, вынужденное идти по неровной земле. Каждый осколок кремня, каждый затвердевший комок земли вгрызается в меня, в мою единственную здоровую стопу, на которую я опираюсь, чтобы вынести себя и свою дочь из этого болотного мирка.

Но мы продвигаемся вперед. Свинарник растет на горизонте, и теперь я вижу грузовики на проселочной дороге, о которой говорила Синти, по крайней мере, белые грузовики и тракторы. Автобусов я пока не заметила, но сегодня я бы приняла помощь и от велосипедиста и пешехода.

Хуонг дрожит.

Она прижимается к моей груди, и ее лицо синеет. Неужели она промокла на дамбе? Или это из-за ее тяжелого тканевого подгузника, из-за жидкости на ее идеальной коже она замерзает с каждой минутой? Я дышу на нее. Выпускаю тепло из себя и вливаю его в ее кожу, в ее кровь. Мне хочется, чтобы малышка быстрее согрелась. Мое тепло – для нее. Когда мы переходим через следующую ограду, я достаю ее бутылочку со смесью, но она холодная на ощупь. Как я могу спасти дочь от этого ветра?

Мы перелезаем через перила, Синти отходит, и я тяну ее назад.

– Стой, – говорю я, – малышка замерзла.

Синти смотрит на меня, потом на Хуонг, и я вижу тревогу в ее покрасневших глазах. Она подходит ко мне, распахивает свою флисовую рубашку, прижимается ко мне, и мы укрываем Хуонг от равнинных ветров, как две стороны устричной раковины, защищающие жемчужину. Она дует на лицо Хуонг, а я дую малышке на шею и глажу по спине, затем Синти очень быстро сводит руки вместе и трет ноги Хуонг под одеялом. Две женщины, незнакомки, подруги, соединившие свое тепло, чтобы создать здесь нечто вроде семьи.

Хуонг довольна. Она стала спокойнее, Синти выглядит менее обеспокоенной, и мы отправляемся в сторону свинарника, через каждые несколько шагов оглядываясь на дом и дорожку. Дым из трубы уже слабый. Почти невидимый. Ленн еще не вернулся. Но он вернется.

Моя здоровая ступня увязает в грязи, а больная не чувствует ничего.

Мы идем по краю поля с масличным рапсом. За несколько месяцев до рождения Хуонг он был самого насыщенного желтого цвета. Синти сейчас очень слаба. Как будто тепло, которым она поделилась с моей дочерью, забрало последние силы. Она отдала его не задумываясь, и теперь оно принадлежит Хуонг, а Синти слишком замерзла, чтобы продолжать бороться.

Но мы идем дальше. В земле попадаются обломки камней, и моя здоровая нога больше не выдерживает, поэтому я останавливаюсь и решаю снять сандалию со своей больной ноги и надеть ее на здоровую. Синти помогает мне. Она расстегивает сандалию, и я вгрызаюсь в свою ладонь. Она снимает сандалию, я царапаю лоб ногтями, а в лодыжке снова появляется какая-то чувствительность, непрошеная, но вернувшаяся. Синти пытается засунуть мою здоровую ступню – клубок темной грязи и нераспустившихся пшеничных зерен – в кожаные ремешки, но ничего не получается. Все напрасно. Она снова надевает ее на мою бесформенную ступню и осторожно затягивает пряжку, и меня пронзает такая боль, что я на мгновение теряю зрение.

Свинарник совсем рядом. Бревенчатые стены, крыша из гофрированного железа, несколько мешков с кормом и мусор, разбросанный повсюду. Он меньше, чем я предполагала. Это будет первое новое здание, в котором я побываю за семь лет. И первое, в которым побывает Хуонг. Я оглядываюсь на дом, на печь, в которой одна за другой сгорали все мои вещи.

– Пойдем внутрь, – говорит Синти. – Быстренько покормишь малышку внутри, а я постою снаружи. У нас мало времени. Затем рванем к дороге. Свинарник будет как раз между нами и домом, используем его как прикрытие.

Я киваю. Мы продолжаем идти. Эти поля слишком огромные, слишком бесчеловечные, они – бесконечное испытание для нас троих, вечный ад, через который мы должны пробираться.

Мы перешагиваем через выброшенные мешки с кормом для свиней и доходим до стены сарая, сплошной стены из шлакоблоков, обращенной к домику. Мы расходимся, и я опираюсь на прочную конструкцию. Обнимаю Хуонг и шепчу ей:

– Скоро, солнышко. Скоро у меня будет для тебя еда. – Я думаю согреть бутылочку в подмышке или потереть ее руками, чтобы жидкость нагрелась, но, скорее всего, я просто покормлю дочку как есть. Она голодна, ей нужен комфорт, тихий уголок вдали от непогоды, крыша над нами обеими; я смотрю на нее, как она ест и ест, на ее руку на моем запястье.

Сбоку от сарая есть ржавые ограждения для свиней, что-то вроде открытой площадки. Мы проходим мимо них, в сарае сильно пахнет животными. Подходим к краю стены и заглядываем внутрь, но свиней здесь нет.

Ни одной.

Глава 27

Синти отдыхает, облокотившись о палеты, на ее ботинках налипли комья грязи, а капли пота проложили дорожки сквозь грязь на лице, напоминая гравировку.

Я смотрю на дом. Ленн еще не вернулся.

Захожу в сарай с бутылочкой Хуонг под мышкой. Она взволнована, привязанная к моему телу одеялом, вокруг нее накинуто еще одно, и все это под моим пальто, пальто его матери.

Здесь воняет свиньями, фекалиями и кровью.

Первая половина постройки – пустые загоны для свиней, отделенные металлическими ограждениями. На земле солома. Кормушки из нержавеющей стали, в которых нет ничего, кроме черного и белого птичьего помета, кормушки для поросят с сосками, направленными вниз, но без поросят, которые могли бы их найти.

Бутылка слегка нагрелась. Она еще не дошла до температуры тела, но уже не такая холодная. Синти обходит перегородку со шлакоблоком, и я снова оглядываюсь на дом.

Его там нет. Пока.

– Джейн, – говорит она.

Во мне еще меньше от Джейн здесь, вдали от дома, от маленькой спальни, от плиты, от запертой тумбы с телевизором и от тряпок его матери.

Я обхожу заграждение, чтобы встать рядом с Синти; ветер свистит в щелях между блочными стенами и крышей из гофрированного железа.

– Если дверь открыта, лучше покорми ее там, там меньше ветра. – Мы поворачиваемся к домику на колесах.

Он ветхий. Может быть, это тот самый дом, в котором Ленн отдыхал с матерью в Скегнессе? Он по-прежнему здесь? Большинство окон заколочены или заклеены, а основание подперто шатающимися шлакоблоками.

– Унеси малышку с ветра, – говорит Синти, – я постою на улице.

Но я не уверена, что хочу войти в этот домик на колесах, принадлежащий Ленну и его матери. Я иду к нему, порывы ветра завывают в гофрированной железной крыше, вдалеке мелькают машины, в нескольких часах ходьбы от домика, и это не похоже на безопасное место. Теперь я отчетливо вижу, что он заперт. Огромная цепь прикреплена к бетонному полу сарая.

– Все чисто, – говорит Синти. – Давай, залезай, и через пять минут снова двинемся.

– Зайди со мной, – прошу ее.

– Кто-то должен наблюдать снаружи, – отвечает она. – Я помогу тебе, а потом вас тут подожду, хорошо?

– Кажется, он закрыт.

Мы приближаемся к домику на колесах.

В правом нижнем углу двери автофургона есть небольшое отверстие – треугольный вырез. Через это отверстие проходит цепь, прикрепленная к бетонному полу свинарника, в котором нет свиней.

Мы с Синти переглядываемся, и я прижимаю Хуонг к себе.

Она молчит и не двигается. Тишина. Здесь нет ничего.

– Давай корми ее, – говорит Синти, – и поторапливайся. Нам скоро идти, он вот-вот вернется.

Я тянусь к двери из стекловолокна и дергаю ручку. Не заперто. В лицо мне ударяет теплый, затхлый воздух.

– Есть тут кто? – спрашивает Синти.

Тишина.

Я вхожу в дверной проем, и автофургон слегка шатается на своих шлакоблочных опорах. Он заброшен. Справа от меня небольшая кухня, треснувшая пластиковая раковина, окно затянуто пузырчатой пленкой. Возле крана лежит каталог Argos. Двести семнадцатая страница. Электрические газонокосилки.

– Никого нет, – произносит Синти.

Она щелкает включатель чайника, тот загорается, и мы переглядываемся.

Я ставлю воду кипятиться.

– Надо торопиться, – говорю Синти. – Я в порядке. Постой на улице, мне надо минут пять. Три, если малышка покушает в темпе.

Спальня – это две односпальные кровати, разделенные узким проходом, и кучи тряпок, простыней и грязных одеял, наваленных поверх каждой. Я открываю дверь в душевую. Она заплесневелая, но чистая. Здесь есть зубная паста. Какая-то старая марка, которую я никогда раньше не видела.

– Давай, крошечка, – говорю я, усаживаясь на односпальную кровать. Достаю бутылочку из-под руки. Подношу ее ко рту Хуонг, и она припадает к ней так, будто ее не кормили несколько дней. Она сосет и прижимает одну холодную ручку к бутылочке, а другую – к моей груди, к ее якорю, к ее теплу. И тут одеяла на другой кровати начинают шевелиться.

Вскакиваю и отступаю от кровати, Хуонг выпускает бутылочку изо рта, вскрикивает, и я спешно ковыляю к двери. Цепь, проходящая через дверь, та, что снаружи, прикреплена к кровати. К подвижной кровати.

Надо спрятаться. Бежать.

Я пробираюсь к месту, где автофургон прикреплен к бетонному полу.

– Привет.

Я останавливаюсь.

Оборачиваюсь – в дверях фургона Ленна стоит женщина. Прищуриваюсь, но я и так знаю этот голос. Чуть не роняю собственную дочь. Я сплю? Неужели мне привиделось из-за лошадиных таблеток? Я умерла?

– Ты пришла, – шепчет она.

Глава 28

Мне стало еще холоднее, мороз пробирает до самых костей, а Хуонг затихла.

Женщина стоит, вытянув руки, прикованная цепью к лодыжке с помощью какой-то ужасной оковы, по ее щекам текут слезы.

– Нет, не может быть, это не ты.

– Ты пришла, – всхлипывает она. – Я знала, что ты меня найдешь.

Я оглядываюсь, но не вижу Синти.

– Как ты сюда попала? – спрашиваю я, постукивая пальцами по виску. – Не может быть.

Я подхожу к ней. Она отходит на шаг, бросает взгляд на мою лодыжку и потрясенно выдыхает, прикрывая рот руками.

– Танн? – спрашивает она.

– Ким Ли!

На ней слои тряпок и одеял, волосы длинные, до бедер, а тело истощено до состояния каркаса.

Я протягиваю руку.

Она берет ее и прикладывает к впалой щеке, и я падаю. Морщу лоб, задавая себе сотню неотложных вопросов. Она падает на меня, Хуонг между нами. Мы сливаемся в таком неистовом объятии, что ничто и никогда не сможет его разорвать. Моя ладонь упирается ей в щеку, мой нос – в ее волосы, ее рука – в мой затылок, ее лицо – в мою шею, рядом с ее маленькой племянницей.

– Ты пришла. – она всхлипывает. – Слава богу, ты пришла!

Я качаю головой.

– Я никуда отсюда и не уходила. – Я показываю на стену сарая в направлении его дома. – Я была вот там, в доме Леонарда.

– Ты знала, что я здесь? Он тоже тебя в кандалы заковал? – Она смотрит на мою изуродованную лодыжку.

– Я не знала, Ким Ли, я понятия не имела. Ублюдок. Сволочь. Он сказал мне, что тебя пять лет назад депортировали из страны.

По ее щекам текут слезы, но мои щеки сухие.

– Что он с тобой сделал, – спрашиваю я, оглядывая автофургон и цепь. – Что он сделал?!

– Он хотел, чтобы я была тут. Он приезжает каждый вечер на своем квадроцикле. Говорит, мне будет лучше здесь, чем дома во Вьетнаме. За квартиру не надо платить, есть свежая вода, электричество. Три года у меня был маленький телевизор, но потом он сломался. – Она смотрит на меня, и я вижу в ее глазах нашу маму. – Он сказал, что ты работаешь на ферме, на какой-то птицеферме дальше отсюда. Сказал, ты неплохо зарабатываешь, выплачиваешь свой долг. – С ее рта срывается капелька слюны. – Разве не так?

Я качаю головой.

– Я была здесь все это время, и ты тоже здесь была?

Она опускает взгляд на Хуонг.

– Это твоя дочка?

– Да.

Ким Ли улыбается. А затем улыбка спадает с ее губ.

– И его?

– Нет, – твердо говорю я. – Только моя.

Она кивает, и мы касаемся друг друга лбами, целуем друг друга в щеки. Мы обнимаем друг друга, пока весь мир вокруг нас крутится волчком.

– Его не видно, – произносит Синти, возвращаясь. – О Господи, ты кто?

– Ким Ли, это свои, – говорю я. – Синти, подруга. Она мне помогает.

– Вы знакомы? – спрашивает Синти, подходя к нам и осматривая цепь, прикрученную к полу, один конец которой обвит вокруг лодыжки Ким Ли.

– Это, – начинаю я, и слезы льются у меня по щекам. Я касаюсь волос Ким Ли. – Это моя сестра. Моя младшая сестренка.

– Это он с тобой такое сотворил? – спрашивает Синти, показывая пальцем на цепь.

Ким Ли кивает.

– Пора идти, – говорит Синти, – медлить нельзя. Пора идти, он скоро вернется.

– Нельзя, – возражаю я.

– Он скоро вернется, – повторяет Синти с огнем в глазах. – Ты знаешь, что он сделает, ты посмотри на… на ЭТО! – кричит она. – Смотри! – Синти показывает пальцем на лодыжку Ким Ли.

– Сначала покормлю Хуонг, – говорю я, – а затем мы вместе сбежим отсюда.

Сестра смотрит на меня, затем на Синти, затем берет в руки цепь, которой она прикована.

– Пожалуйста, – умоляет Ким Ли, держа цепь в руке. – Возьмите меня с собой!

Глава 29

Синти берет лежащий шлакоблок и бьет им по цепи рядом с тем местом, где она исчезает в бетонном полу. Блок крошится, и Синти щурится, когда осколки летят ей в глаза. Толстые металлические петли лязгают и звенят при каждом ударе, а затем шлакоблок раскалывается пополам.

– Я уже пробовала, – вздыхает Ким Ли. – Я все перепробовала.

– Сейчас что-нибудь придумаю, – говорит Синти.

Я смотрю, как она выбегает из сарая, и оглядывается на плоские поля в сторону дома и полуподвального помещения. Она оглядывается на меня, как бы говоря: Ленн еще не вернулся, но скоро вернется.

Мы с Ким Ли и Хуонг забираемся в автофургон. Там пахнет свиным жиром. Сестра смотрит на мою лодыжку.

– Его рук дело?

Я киваю.

– Дьявол, – злится она. – Дьявольский человек!

– Мне надо дочку покормить, – говорю я, но Хуонг не берет бутылочку. Она беспокойна, ей хочется исследовать все вокруг, своими яркими глазками она вцепилась в тетю.

– Вылитая ты, – замечает Ким Ли.

– Она похожа на тебя.

Сестра протягивает мне два небольших одеяла, и я укутываю в них Хуонг, пока не остаются видны только ее щеки, глаза и немного волос.

Снаружи раздаются удары, и сквозь стекло мы видим, как Синти отчаянно бьет по цепи, размахивая лопатой, снова и снова ударяя по тяжелым металлическим звеньям, словно шахтер глубоко под землей. В ней столько силы! Я понятия не имею, откуда она берется и как ей удается продолжать. В воздухе вспыхивают искры. Но у Синти ничего не получается; она бросает лопату и бежит искать что-то еще.

– Как наши родители? – спрашивает Ким Ли. – С ними все хорошо?

– Я не знаю. Ким Ли, я здесь уже несколько лет. Вот там, смотри.

Она трясет головой.

– Я получала письма!

Она смотри на меня с какой-то абсурдной надеждой в глазах.

– Правда?!

– Из Манчестера, из маникюрного салона.

Она кивает.

– Я думала, там было не сладко. Но потом он привез меня сюда. Он и таблетки.

– Лошадиные таблетки? – спрашиваю я. Ким Ли хмурится. – Большие таблетки, которые сложно проглотить?

Она показывает пальцем на три с половиной таблетки на складном столике между односпальными кроватями.

– Мне теперь две в день надо. Он дает мне две, если я веду себя хорошо. Он не забывает. Я последнее время много сплю: не меньше четырнадцати часов. – Ким Ли смотрит на меня. – Мне кажется, я умру от этих таблеток. Мои органы начинают меня подводить, Танн.

Я щурюсь и качаю головой. Затем распахиваю глаза, вижу ее прикованную лодыжку и говорю:

– Мы тебя отвезем к врачу.

– Первые несколько месяцев я орала. – Она прикладывает руки ко рту. – Орала на них, на машины, фургоны и грузовики. Я их видела, но они меня не видели и не слышали. Слишком далеко. Я голос сорвала от крика, и Леонард вышел из себя. Он давал мне вещи, зубную пасту, одеяло и брусок мыла, если я вела себя тихо. Но я могла безо всего этого прожить, я жила без них годы. – Ким Ли показывает пальцем на пыльные таблетки. – Но без них я жить не могу. Теперь не могу. Они контролируют меня лучше, чем он.

Я вспоминаю, как кричали свиньи. Отчаянные голодные визги разносились по влажному морскому воздуху. Это была Ким Ли? Неужели в те ночи я слышала свою собственную сестренку?

Выглядываю в окно на то, как Синти колотит по цепи снова и снова.

– А тут вообще свиньи были? – спрашиваю я. Ким Ли вздрагивает и пытается не скорчить гримасу. – Никогда и не было?

– Да, – отвечает она, – тут было полно свиней.

Слава богу, это кричали свиньи. Всего лишь свиньи.

– Он их продал?

Она смотрит на меня и опять морщится.

– У него была жена…

– Джейн? – уточняю я.

– Джейн, – отвечает она.

– А при чем тут свиньи?

– Танн, Джейн… Умерла.

– Я знаю.

Ким Ли качает головой.

– Она умерла, и я понятия не имею, как это случилось. Может, он убил ее, может, она покончила с собой, я понятия не имею.

Я киваю, качая Хуонг на руках.

– Однажды вечером, вскоре после того как я здесь оказалась, я орала на проезжающие вдали машины, и Леонард сказал мне, что оставил ее тут, со свиньями.

У меня отвисает челюсть.

– То есть… – начинаю я, и Ким Ли кивает.

– Но на следующий день он сказал, что шутил. Напугать меня хотел. Танн, я понятия не имею, что случилось на самом деле. Вполне возможно, Леонард оставил ее свиньям.

Чувствую, как у меня кружится голова. Нельзя терять сознание, только не сейчас.

– Все эти годы, – говорит Ким Ли, качая головой с глазами, полными слез. – У меня не было никакой другой еды. Леонард сказал, что это была идиотская выдумка. Шутка, знаешь ли. Он сказал мне, что свиньи жрут отходы, вот и все.

Я протягиваю ей ладонь, и Ким Ли хватается за нее. Я чувствую, как ее колотит.

– Я отказывалась есть мясо, которое он мне давал. – Она сглатывает слюну и кивает в сторону кухни, расположенной в дальнем углу автофургона, где стоит электроплитка и духовка. – Просто на всякий случай, вдруг Леонард не врал. Но я так хотела есть, Танн. Я бы умерла. Я была слишком слаба, у меня выпадали волосы. Я сказала себе, что животное, чье мясо он мне принес… Оно питалось только отходами овощей, ничем больше.

Прикусываю губу и опускаю взгляд на дочку.

– Я точно в этом уверена, – говорю Ким Ли, пытаясь дать ей хоть какую-то надежду, что-то, за что можно уцепиться. – Ленн рассказал мне о том, что случилось с Джейн, его первой женой. Он кормил свиней отходами, больше ничем.

Она с облегчением закрывает глаза и сжимает мою ладонь.

– Ничего не получается, – Синти тяжело вздыхает, выдергивая нас из этого ужаса. В стекловолоконной двери автофургона появляется ее грязная голова. – Можно тебя на пару слов?

Я отдаю дочь сестре и выхожу к Синти на улицу. Она по-прежнему держит в своих почерневших руках толстую цепь.

– Эту цепь не разбить, – говорит Синти, пытаясь перевести дыхание. – Джейн, надо бежать. Твою сестру взять с собой не получится, не сейчас, но у нас есть шанс. Нельзя его упускать. Побежали к дороге, свинарник нас прикроет. Мы позовем на помощь. Полицию. Или фермера. Мы вернемся и поможем твоей сестре, обещаю.

Я смотрю на дорогу.

– Я не могу оставить сестру тут.

– Мы за ней сегодня вернемся.

– Синти, ты не понимаешь. Она здесь была в одиночестве все это время. Совсем одна. Моя сестренка. – На глаза наворачиваются слезы. – Я ее никогда больше не оставлю, ни за что. Нам надо держаться вместе.

Синти вскидывает руки в воздух.

– Мы умрем, – говорит она, и ее подбородок дрожит.

– Болторез, – шепчу я.

– Что?

Я смотрю на нее и улыбаюсь. Затем улыбка превращается в гримасу, пока я думаю о каждом шаге, который предстоит сделать, и каждый этот шаг отдается в моей лодыжке, в моих бедрах, в спине.

– Болторез в сарае у дома. Мы вернемся, принесем его, освободим Ким Ли и сбежим отсюда вместе. Все вместе.

Синти качает головой.

– Ты не успеешь добежать туда и вернуться обратно. И я не успею. А он к тому времени вернется домой, голодный, и будет требовать ужин. Джейн, ты же сама знаешь.

– Надо попробовать.

– Я пойду за помощью, – возражает она. – Так будет лучше. Я сама добегу до дороги, позову на помощь и тут же вернусь.

Смотрю в сторону дороги, на которой нет машин. Ни грузовиков, ни мотоциклов, ни тракторов, ни автобусов – ничего.

Я качаю головой.

– Я не вернусь в подвал, – отрезает Синти, в ее глазах неприкрытая паника, она вся скукоживается. – Нет-нет, только не туда, только не снова.

– Я оставлю Хуонг здесь с сестренкой, – говорю я, кивая сама себе. Слышу свои слова, и они меня поражают до глубины души, но при этом я совершенно не удивлена. Я никогда не отходила от Хуонг дальше, чем на шесть метров. Но при этом мысль о том, чтобы оставить ее с Ким Ли, наполняет меня надеждой, а не ужасом. Я оставлю им бутылочку. Я покажу сестре, как Хуонг нравится, чтобы ее укачивали, как с ней обращаться. – Нам надо взять болторез, Синти. Идти надо сейчас.

Я бросаюсь к автодому. Хуонг и моя сестра смотрят друг на друга. Слышатся шорохи, но я не могу понять, от кого они исходят. Они выглядят спокойными.

– Там, в доме, есть инструменты. Болторез, – говорю я сестренке. – Мы с Синти пойдем, возьмем его и тут же вернемся. Я оставлю Хуонг с тобой, нам вдвоем будет быстрее.

Ким Ли кивает и вцепляется в мою дочь.

– Спасибо, – шепчет она.

Я поворачиваюсь, а Синти уже и след простыл.

Только не это.

– Синти! – кричу я. – Синти, пожалуйста, вернись.

Я выхожу на улицу, но нигде ее не вижу.

– Синти, пожалуйста, я без тебя не справлюсь!

Соленый ветер свистит вокруг.

– Я сама не справлюсь. – Слышу, как дрожит мой голос, застревая в горле. – Мне нужна твоя помощь!

Она появляется из-за стены свинарника.

– Я знаю. Я знаю, что не справишься. На горизонте чисто, – говорит она. – Идем вместе. Давай шевелись!

Я вбегаю обратно в автодом, беру Хуонг у Ким Ли и целую дочку в лоб, вдыхая ее запах.

– Эта женщина – твоя вторая мама, – шепчу в ее восхитительное ушко. – Я говорила тебе, что я твоя семья, я твоя тетя и твои друзья, но я ошибалась. Вот твоя семья. – Я вожу носом о ее пухлую щечку. – Солнышко мое.

Потом передаю Хуонг обратно сестре, не смея взглянуть на нее в последний раз, потому что тогда я точно не справлюсь.

Я целую Ким Ли в лоб, и она говорит:

– Иди.

Глава 30

Меня тащит назад.

Меня тащит на запад, к тому злосчастному дому, забрать болторез, но при этом меня тянет на восток, к моей потерянной сестре и ребенку. И к дороге. Во все стороны. Уже стемнело, солнце опустилось на землю, и я вижу, как на той далекой дороге то и дело вспыхивают фары.

Мы идем быстрее. Ким Ли дала нам по половине таблетки для лошадей прямоугольной формы, и это помогает. Мы знаем, как далеко идти за болторезом, и это успокаивает, и мы знаем, как много поставлено на карту, сколько жизней, сколько потерянных лет, сколько возможностей. Мы уже сделали это однажды и можем сделать это снова. Мы знаем, что у нас есть реальное будущее, до которого почти рукой подать, и это тоже помогает. Это подпитывает нас.

В воздухе витает сырость. Мне кажется, я слышу, как Хуонг зовет меня, но это обман жестоких равнинных ветров. Синти обхватывает меня за талию своей костлявой рукой. Мы вошли в ритм, не разговаривая, только она и я, три здоровые ноги на нас двоих; два ботинка и одна сандалия.

– Это он? – спрашивает она.

Мы прибавляем темп, ее костлявое плечо почти протыкает мою подмышку, а на большой дороге виднеются огоньки. На той самой дороге, которую я видела, когда появилась здесь семь лет назад.

– Нет, не он, – отвечаю я.

Машины едут вперед, а не поворачивают. Я не вижу мерцания поворотников или как кто-нибудь выруливают на его, Ленна, дорогу. Он все еще в магазине. Он еще не вернулся.

– Может, мост подняли? – говорит Синти.

– Боже, надеюсь, что так и есть.

Я видела этот мост много лет назад в местных новостях: я сидела на полу, а его пальцы ощупывали мой скальп. До появления Хуонг. До того, как он сжег мой паспорт, мою одежду и фотографию всех моих родственников. Мост поднимается, чтобы пропускать большие лодки по реке. Машины вынуждены останавливаться. Может, это его задерживает?

Мы в считаные секунды преодолеваем изгородь и мчимся к дамбе.

– Давай вместе перейдем ее, – предлагает Синти. Словно мы идем пешком. Вместе. Джордж и Ленни.

Мы погружаемся прямо в воду цвета темного металла. Там ничего нет: ни угрей, ни крыс, ни тварей, готовых утащить мою сандалию. Вода еще грязнее, чем раньше; и хотя на этот раз мы переходим дамбу в другом месте, я все еще надеюсь выудить из этого вонючего черного ила свою сандалию сорок пятого размера.

Когда мы поднимаемся по крутому берегу и возвращаемся на равнину, которая простирается во все стороны, вода стекает с нас, и мы хлюпаем дальше, разводя под ногами свою грязь. Я снова и снова поскальзываюсь, но Синти не дает мне упасть. Она похожа на маленького олененка, но в ней есть сила шайрской лошади[15].

– Давай, не сдавайся, – говорит она. – Вот так вот, молодец!

Холодно, промозгло, температура с каждой минутой становится все ниже, солнце погружается в землю, обрушиваясь на шпили, которые ни разу не помогли мне, и деревья, к которым я никогда не прикасалась.

Его здесь нет. Он все еще там, в магазине, в своем «Ленд Ровере». Мы возьмем болторез и побежим назад, освободим Ким Ли и выберемся на ту проселочную дорогу.

У меня уже несколько недель нет молока, но грудь болит, как прежде, и жаждет ее. Я жажду ее. Оглядываюсь на свинарник и не боюсь за своего ребенка, с Ким Ли она в безопасности, но я тоскую по дочери. Это такая боль, от которой не помогут лошадиные таблетки. Я в сто, в тысячу раз дальше от своей малышки, чем была когда-либо. И никогда больше не буду. Мы пересекаем поле озимой пшеницы, и Синти замедляет ход. Я стараюсь не сбавлять темп, но теперь мне приходится практически нести ее, наполовину принимая ее вес.

– Почти пришли, – говорю я. – Скоро ты вернешься в свой дом, Синти. Треугольные окна. Скоро расслабишься, давай, не сдавайся.

Она пытается, но в ней почти не осталось жизни. Ее колени трясутся, отчего она спотыкается.

Синти молчит.

– Я не справлюсь сама. Синти, мы теперь зависим друг от друга. Давай, еще рывок. Последний рывок.

– Я не выберусь назад.

– Выберешься. Возьмем болторез, и ты вернешься в нормальную жизнь. Мы обе вернемся.

– Джейн, я доведу тебя до дома, и все.

Печальные разбитые слова плывут и витают в сыром болотном воздухе. Они ждут, когда налетят ветры и унесут их в море. «Я доведу тебя до дома, и все».

Там нет дыма. Нет света. Я оглядываюсь через плечо: вдали темнеет свинарник. Он маленький. Они вдвоем там, в том автодоме, его и его матери, они вместе внутри, никакой еды для Хуонг, никакой смеси. Я возьму немного в доме, это займет всего минуту, секунд тридцать.

Последнее поле.

Плодородный чернозем, давно отвоеванный у морей.

Земля распахана на гребни. Они вдвое выше, и о них вдвое легче споткнуться, чем когда мы шли из дома. Морозов еще нет, но они уже на подходе. Они опускаются с серого неба, словно холодный шелк.

– Его нет, – произносит Синти. – Иди возьми болторез.

Я молчу. Я не возьму. МЫ возьмем. Мы все еще вместе. Мы ковыляем по прошлогоднему ячменю, который хрустит у нас под ногами. Мой носок, носок его матери, протерся до дыр. Назад придется идти с одной босой ногой.

– Зайди в дом и возьми банку смеси и пачку печений. Они лежат у раковины. Я возьму болторез из сарая. – С трудом перевожу дух, мои легкие горят внутри. – На все минута, потом беги обратно.

Синти молчит. Ее рыжие волосы, когда-то такие яркие и вьющиеся, такие красивые, теперь чернеют в сумерках, будто ленты засохшей крови. Но она продолжает двигаться, все, что у нее есть, заставляет ее двигаться. Она почти у цели.

Край поля.

Мы пересекаем низкую изгородь из боярышника, и я касаюсь стены дома. Мы расходимся. Она заходит внутрь, а я, опираясь на стену, иду к сараю. Сегодня дом выглядит мертвым: ни людей, ни света, ни тепла, ни огня. Ни ветчины, ни яиц, ни картошки.

Добираюсь до сарая, открываю дверь и тянусь за болторезом, мой живот напрягается, когда я разгибаюсь. Беру его в руки и получаю прилив энергии от того, что взяла эту ужасную вещь. Он заточил меня здесь, но теперь он освободит мою сестру. Так и будет.

– Пойдем, пойдем, – торопит Синти, стоя в дверном проеме сарая с оттопыренными с каждой стороны карманами.

За ее спиной виднеются огни.

Она оглядывается через плечо, и я вижу фары.

Его фары.

– Нет, – выдыхает она. – Бежим!

Я вываливаюсь из сарая с болторезом в руках, закрываю дверь, и мы бросаемся к углу постройки. Но я уже знаю, что это не сработает. Мы его не перехитрим. Он найдет нас через несколько минут, а потом найдет их. Так или иначе одна жизнь против четырех.

– Давай внутрь, – командую я.

Синти смотрит на меня так, словно я – это он.

– Внутрь, бегом. Доверься мне, нам нельзя пока назад.

Она качает головой. Тоненьким, словно детским, голосом она скулит:

– Я не могу, Джейн.

– Ты там долго не задержишься, доверься мне.

Она смотрит на меня, потом на фары, затем снова на меня. Огни гаснут. Он остановился у ворот на полпути.

– Ты знаешь, что делать? – спрашивает Синти. – Ты вернешься за мной?

Я киваю.

Мы вбегаем в дом, и мне хочется выть. Я снова здесь, в его доме. Холодно. Камера мигает, пока я иду. Синти спускается в полуподвал и молча оглядывается.

Я закрываю дверь на засов.

Потом раздеваюсь догола у запертого ящика с телевизором, забрызгивая грязью половицы, засовываю мокрую одежду под диван, обтянутый пленкой, и бросаю туда же болторез.

Как же мне все провернуть?

Я должна думать головой, у меня нет права на ошибку. Я должна защитить свою семью, всех троих. Всех.

Включаю краны в ванной и бегу на кухню, достаю из-под раковины новый коробок спичек, зажигаю огонь в печке, открываю вентиляционные отверстия, чтобы усилить пламя, дую в очаг, дрожу и наполняю ее лучшим ивняком, который только могу найти. Вытираю пол бумажными полотенцами и засовываю испачканные коричневые полотенца в печь, а потом еще убираю землю, семена и воду из дамбы, сжигаю бумагу, убираю следы.

Слышу, как открывается дверь, когда я залезаю в ледяную воду в ванне.

Его шаги.

Я вздрагиваю от холодной воды.

На кухне шуршат пакеты из магазина.

– Ну ни черта себе тут холодно!

Я слышу, как он открывает печную дверцу, затем снова закрывает ее.

Слышатся шаги.

Ленн стоит в дверном проходе.

– Ужин скоро?

Он здесь, я здесь, опять в этом доме, дверь нараспашку, я пытаюсь не дрожать в этой ледяной воде, стараюсь угомонить зубы, чтобы они не стучали.

– Через полчаса, – отвечаю я.

– Смотри у меня, – грозится он, – иди за огнем следи. Джейни где?

– Спит, – вру я.

– Ну хорошо, я пойду свиней до ужина покормлю.

Глава 31

Я сажусь в ванне и даю воде стечь с меня.

Он пялится.

Ленн стоит в дверном проеме и пялится на меня так, как пялился каждый день за последние семь лет.

– Через пятнадцать минут ужин будет готов, – говорю я, моя кожа покрыта мурашками. – Ванна остыла, я вылезаю.

– Пятнадцать, говоришь?

Я киваю, встаю, беру тонкое, изъеденное молью полотенце, принадлежавшее его матери, и оборачиваю его вокруг себя. Вода коричневая, но это не страшно. Ленн смотрит именно на меня. Только на меня. Неужели он действительно что-то подозревает? В его серо-голубых глазах нельзя ничего прочитать, и так было всегда. Словно мертвые стеклянные шарики в его голове.

– После тогда свиней покормлю. Не пережарь яйца, и чтоб корочки на них не было!

– Да, – покорно отвечаю я.

Он садится за компьютер в гостиной и включает его.

Никаких подозрительных движений, вообще ничего.

Я ковыляю к нижней ступеньке, мое тело тоскует по Хуонг. Почему она не со мной? Моя душа чувствует себя истощенной. Пустота. Затем я говорю:

– Там мертвый фазан у боярышниковой изгороди.

Ленн смотрит на меня.

– В смысле насмерть мертвый?

Я киваю.

Он фыркает, встает и идет на улицу. Мертвечину он складывает в заросли крапивы у септика; он не любит мертвечину в своем саду.

Я поднимаюсь по лестнице, моя лодыжка стала на треть больше, чем обычно. Порезы на другой ступне зарубцевались от прохладной воды в ванне. Я добираюсь до верха лестницы, до маленькой спальни. Здесь царит призрачный свет. Неподвижность. Я уже распрощалась с этим гнилым местом и не должна сюда возвращаться. Собираю подушки в некое подобие квадрата на односпальной кровати и сгребаю простыни под себя. Я беру несколько тряпок. Тряпок его матери. Ими пользовалась я, ими пользовалась Хуонг, но они есть и всегда были и будут тряпками его матери. Я сворачиваю их так, что они напоминают силуэт ребенка, и запихиваю под простыни в центр подушек.

К тому времени, как Ленн возвращается в дом, огонь в печке горит жарко, и комната прогревается. Но в ней все еще сыро. А Синти лежит подо мной. Молчит. Ждет. О чем она думает там, внизу? У нас не было времени поговорить о таком развитии событий. Вернее, было, но мы так и не успели. Я уже решила, что мы уйдем отсюда сегодня вечером, когда он уснет. Это новый план. Синти догадается, о чем я думаю. Мы обе придем к этому плану, потому что ничего другого сделать не в состоянии. Пока Ленн верит, что Хуонг спит наверху в маленькой спальне, это может сработать. Просто может.

Кладу его картошку на противень его матери, ставлю его в духовку и начинаю жарить ветчину с яйцами. Каждое движение, каждое привычное действие, сотни раз опробованное и проверенное, чтобы сделать все идеально для него, затягивает меня обратно сюда, в это место. Мой ребенок там, в свинарнике у горизонта. С моей сестрой. А я снова здесь, в этой безлюдной тюрьме, в этом загоне для свиней, творении его рук.

– Решил я с птицей, – говорит Ленн, возвращаясь в дом. – Фазан выглядел напуганным до смерти. Что-та его напугало там.

Белки яиц пузырятся, и я протыкаю их один за другим, подкидываю в печь больше ивняка.

– Малышка Джейни спит?

– Она все еще выздоравливает, пусть отдохнет.

– В маленькой спальне, да?

Я киваю, но мое тело хочет убраться отсюда. Я держусь за поручень из нержавейки на плите, старой плите его матери, и порываюсь дернуться и убежать.

Он подходит к лестнице и смотрит наверх. Время замирает.

Он поднимается туда.

Не паниковать. Чистая голова, никаких мыслей.

На столешнице лежит разделочный нож, а рядом с плитой покоится кочерга, и я знаю, что и то и другое против него бесполезно. Моя лодыжка болит. Я прислушиваюсь. Доски пола наверху скрипят, когда он передвигается. Он на лестничной площадке. Теперь он в передней спальне. Он спускается вниз.

– А с печеньем что случилось? Ты что, всю пачку сожрала? Целиком?

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

Жар от печи обжигает мою лодыжку, по шее стекает пот, капли катятся между лопаток.

– В раковину их уронила. Размокли все. Прости, Ленн.

Он смотрит на меня, словно думает, что со мной сделать, а может, пытается понять, не вру ли я.

– Как думаешь, счас Джейни таблетку дать или попозже? – спрашивает он.

– Парацетамол? Попозже дай, пусть отдохнет.

Ленн смотрит на сковородку.

– Яичницу не запори, а то в доме жрать больше нечего.

Снимаю с плиты сковороду и перекладываю ужин на тарелки. У меня живот сводит от голода, я могу проглотить обе порции, но мне нельзя подавать виду, что что-то не так, что я практически смогла сбежать, что я не знаю, что он держит мою сестру, живую, спрятанную от посторонних глаз, на цепи. Словно я не знаю, на какие ужасы он обрек свою жену.

– Недурно, – говорит Ленн, втыкая вилку в желток, словно ученый, который проводит эксперимент. Поверхность поддается. Я смотрю, как от давления разрывается пленка на желтке, как жидкость насыщенного желтого цвета стекает по его ветчине и картошке. – Сойдет.

Синти, словно измотанный скелет, сейчас под нами в подполе. Мы обязаны друг другу всем. Джордж и Ленни.

– В сарай сегодня ходила? – спрашивает он.

Я закашливаюсь, в горле у меня застряла кожура от картошки.

– Надо было проверить… – начинаю я, и мой голос меняется от застрявшей кожуры.

– На, лимонаду попей, Джейн. Не в то горло попало, – говорит Ленн. – Кусок картошки не в то горло пошел, вот и все. Пей давай.

– Надо было проверить, есть ли краска, – выдавливаю из себя. – Хочу потолок в ванной перекрасить.

Ленн кивает, смотрит на меня, засовывая себе в рот розовый кусок ветчины, жует и не сводит с меня взгляд.

– И? – спрашивает он.

– И что, Ленн?

– Мне краски надо покупать или нет? Краска денег стоит, герметическая краска. Немного плесени никого не убьет. Джейни сильная, как ее отец, легкие у нее как у кабана.

– Все в порядке, есть еще краска. В банке кое-что осталось.

Господи, Хуонг. Ты в порядке? Я знаю, что ты в безопасности с Ким Ли, но что ты сейчас чувствуешь, о чем думаешь? Я не бросила тебя. Я не предала. Я все еще твоя семья, твои соседи, твои учителя и твои друзья. И так будет всегда.

– Люди ищут эту девку до сих пор. Развесили плакаты с ее рожей.

Я молчу. Нельзя его провоцировать.

– Плохо дело, Джейн.

Ленн бросает взгляд на половицы, я же смотрю в окно в направлении моей сестры с дочерью.

– Думаешь иногда, что знаешь что-то, – продолжает он. – Но иногда это не так, да?

Я смотрю на плиту. На кочергу.

– Думаешь, все в порядке, потому что всегда все было в порядке, но не угадаешь, как на самом деле дела обстоят, сечешь?

Я смотрю на свою пустую тарелку, сердце начинает биться быстрее, на тарелке его матери высыхают следы от желтка.

– Особенно когда все отлично, работает как надо, а затем все меняется, сечешь?

Из подпола раздается царапанье.

Я смотрю на него. Лицо Ленна не выразительнее стены.

– Больше Arctic Roll не продают в магазине. Не только в магазине за мостом, в «Спаре» тоже его нет, нигде нету. В три магазина подряд заехал, в «Спаре» говорят, его не достать, в большом магазине говорят, что через неделю завезут, в мясной лавке в деревне говорят, что фабрика закрылась. Я тридцать с лишним лет его жру, и тут на тебе. Все.

Я мою его и свою тарелки.

– Ты уверена, что с Джейни все в порядке? – спрашивает Ленн. – Даже писка от нее не слышно.

– Она устала, но мне кажется, температура спадает. Пойду проведаю ее.

– Ага, а я пойду свиней покормлю.

Ленн складывает остатки еды – только со своей тарелки, жир и шкурку от ветчины – в ведро с отходами, потом идет в ванную и закрывает дверь. Я поднимаюсь по перилам и заглядываю в пустую маленькую спальню, к ненастоящему ребенку, спящему на односпальной кровати, а потом спускаюсь обратно к печке.

Я не могу позволить ему пойти в свинарник.

Беру кочергу и разжигаю огонь до тех пор, пока топка не раскаляется докрасна, но потом опускаю кочергу на место.

Раздается звук смыва.

Ленн выходит из ванной, вытирая ладони о комбинезон, и смотрит на меня.

– Ну? – спрашивает он. – Что?

– Джейни в порядке, спрашиваю, или что?

– А, она в порядке. Скоро проснется.

– Чот холодно сегодня дома, да? Я когда с магазина вернулся, внутри было холоднее, чем на улице.

Я смотрю на печку. Дрожащими руками подбираю ивняк и кидаю его в огонь, открывая заслонки.

– Ты что, меня за дурака держишь?

Я качаю головой.

– Нет, конечно же, нет.

– Тут весь день не топили, Джейн! У меня в доме изморозь!

– Я буду следить за огнем, обещаю. Больше он не погаснет.

– Ничего больше твоего сжечь не осталось?

Как же я устала от этого. Сил моих больше нет, как устала.

– Нет, – отвечаю, – ты все сжег.

– Так вот почему?

– Думаешь, я поэтому за огнем не уследила?

– Вот почему ты весь день бездельничала?!

– Да, прости меня, Ленн, я весь день спала с дочкой наверху, потому что она болеет.

Он кивает и берет ведро с отходами. Затем ставит его обратно и говорит:

– Вот почему ты открыла дверь в подвал?

– Что? – Я возвращаюсь обратно к плите.

– Задвижки кто-то открывал.

Огонь обжигает мои икры.

– Нет, – бормочу я. – Я бы ни за что…

Ленн смотрит на ведро с отходами, затем на меня, затем на потолок.

– Даже крика оттуда не слышно, красота какая.

Я чувствую какой-то запах. Печка.

– Видел вас двоих, когда домой возвращался. Обе у меня в фарах мерцали, когда из сарая выходили.

Нет. Я качаю головой, но колени меня не слушаются, не держат. Моя дочь. Моя сестренка. Моя подруга.

– Ленн, нет, – начинаю я, а затем шепчу: – Она по-прежнему там, внизу. – Я показываю на пол и хмурюсь. Сквозь зазоры в половицах толщиной в бумажный лист идет сизый дым, подталкиваемый снизу сквозняком.

Ленн бросает ведро и мчится в полуподвал.

Глава 32

Он отодвигает верхнюю задвижку. Молча.

Я стою прямо за ним.

Из-под двери поднимается сизый дым.

Он откручивает нижнюю задвижку, и дверь распахивается. Оттуда валит густой дым.

Ленн кашляет и делает шаг вперед, а я вижу что-то рыжее у своих ног. Волосы Синти. Она свернулась в клубок на вершине лестницы, внизу, возле его ботинок, ее шарф обмотан вокруг рта.

Ленн машет рукой, чтобы рассеять дым. Я отклоняюсь назад.

А затем подаюсь вперед и толкаю его в спину размером со стену, и он спотыкается в этом сером дыму. Синти поднимается и брыкается, и мы сталкиваем его вниз и кричим.

С ним покончено.

Вниз по лестнице.

Исчез в дыму. Он там, внизу, а мы здесь, наверху.

Я подтаскиваю Синти ближе, захлопываю дверь в полуподвал и тянусь запереть верхнюю задвижку, пока Синти делает то же самое с нижней, у пола.

Но она слишком медлительна. Она хрипит, хватаясь за воздух, делает все слишком медленно. Синти что-то выкашливает. Дверь прогибается внизу, напрягая петли. Рама трещит в стене, бревна скрипят. Он стучит кулаком. Мы обе нажимаем, вдавливаясь в нижнюю половину двери всем своим весом, моя единственная здоровая ступня упирается в стену в поисках опоры. Ленн пятится, и мы отталкиваемся. Из-под двери вьется черный дым. Он снова бьет по ней кулаком, и Синти вскрикивает, напрягая руку и с силой задвигая засов.

Все затихло.

От Ленна не слышно ни звука.

Дверь снова грохочет, новая попытка прорваться сквозь огромные черные железные засовы, но он не может этого сделать. Не под таким углом. Не без разбега. Не с лестницы. Он там, внизу, а мы здесь, наверху.

– Рубашку свою подожгла, – говорит Синти, – твоими спичками. – Она показывает мне коробок спичек.

– Рубашку?

Она кивает.

Дым все еще струится в гостиную сквозь щели в половицах, под компьютерным столом, огибает ножки двух сосновых стульев и соснового стола, вырывается из-под кресла, из-под дивана, обтянутого пленкой.

Пол вздувается и трясется, пока Ленн мечется, пытаясь прорваться, прорваться в комнату на первом этаже.

Я приседаю и достаю из-под дивана болторез.

Пыль и дым смешиваются в воздухе.

– Помоги мне подняться по лестнице, – говорю я, – помоги.

Синти качает головой.

– Нам пора, – возражает Синти. – Тебя дочка ждет, сестра.

– Помоги мне подняться.

И она помогает.

В доме становится жарко. Жарче, чем я когда-либо испытывала, даже в середине августа, когда дамба пересыхает и трава окрашивается в бело-желтый цвет.

Снова удары из-под дома. Его плечо врезается в дверь и половицы. Его тело превращается в таран.

Открываю бельевой шкаф в его спальне и достаю тонкую хлопковую простыню и его маленькое полотенце. Мы спускаемся по лестнице; чугунная печь раскалилась докрасна. Открываю дверцу топки, и пламя вырывается в комнату, а я бросаю туда тонкую простыню и полотенце и закрываю дверцу. Печь, печь его матери, пожирает их.

Его вещи сгорают.

Я беру с собой болторез и баночку с молочной смесью, которую Ленн купил для Хуонг сегодня днем в городе за мостом.

– Это рубашка так горит? – спрашиваю я, пока из-под половиц поднимается дым, как когда-то поднимались мольбы Синти, ее отчаянный шепот.

– Да, там больше нечему гореть, – твердо отвечает она.

Но на ее лице написано другое. На ее лице написано, что она прикончила его.

Мы выходим на улицу, в свежую морозную ночь.

Мы как единое целое поворачиваем налево, лицом к ветрогенераторам на горизонте. Мы шагаем как единое целое, мимо дома, мимо кучи пепла из печи, где покоятся все семнадцать моих вещей. Синти поддерживает меня, пока мы проходим мимо изгороди из боярышника и останков угря. В руках у меня приятная тяжесть болтореза. Из сумки, сумки его матери, торчит баночка со смесью.

В воздухе витает запах гари.

Мы поворачиваем: я и Синти, в спину нам дышит жар от горящего дома, и мы направляемся к свинарнику, к моей сестренке и дочери.

Эпилог

Я не праздную годовщину его смерти. Я праздную год со дня начала моей жизни. Нашей жизни. Нас четверых.

Отбеливаю раковину, и это приносит мне радость. Никаких камер, следящих за каждым моим шагом. Никакого надзора.

Слова Стейнбека смешиваются с парами отбеливателя. Аудиокнига играет через телефон. Мой собственный телефон. Договор заключен на мое имя. На мое настоящее имя. У меня до сих пор есть коробка. Я храню ее в шкафу наверху. С одной стороны – мои вещи. Мои сокровища. Копия книги «О мышах и людях», подаренная мне Синти и ее новым молодым человеком на Рождество. Моя карточка национального страхования, завернутая в желтую бумагу. Письмо, подтверждающее мое право пребывания здесь. Рядом с моими вещами лежат вещи Хуонг. Я охраняю каждую ценную вещь, словно ротвейлер. Ее свидетельство о рождении, в котором я указана как мать и явлена миру ее настоящая фамилия. Ее настоящее имя. Уникальный подарок, который я подарила дочери еще в доме на ферме.

Ополаскиваю раковину и на мгновение бросаю взгляд в окно. Здесь нет болотных полей. Просто маленький городок, откуда местные жители хотят сбежать, но который я буду любить вечно. Молодые влюбленные парочки, пабы, смеющиеся дети, кофейни, парки, где люди общаются, пока их дети резвятся у качелей. Старики, везущие свои покупки домой в собственном темпе. Жизнь перемешивается и свободно определяет себя.

Фрэнк Трассок проведет в тюрьме больше десяти лет.

Адвокаты и полиция сказали, что я не обязана появляться на суде. Они говорили, что я могу дать письменные показания или подключиться онлайн. Но я все же настояла. Я хотела быть там, в зале суда, перед настоящим судьей и перед Фрэнком Трассоком. Лицом к лицу с ним. Глаза в глаза. Я как могла дала показания о том, в чем участвовали он и Ленн. Я отвечала на вопросы адвоката и сохраняла самообладание. Ким Ли делала то же самое. В конце того дня в суде я проспала пятнадцать часов подряд.

Когда полицейские устроили облаву на ферме Фрэнка Трассока, то обнаружили еще троих невольниц. Еще шестерых – при обыске мест, контролируемых его сообщниками. Они обнаружили ферму по выращиванию марихуаны в окрестностях Кингс-Линна в заколоченном здании, которое раньше было букмекерской конторой. Но работники сбежали до того, как провели рейд. Иногда я думаю, жаль, что они сбежали. Возможно, я могла бы им помочь. Провести их через всю бумажную волокиту и собеседования. Помогла бы найти им безопасный дом.

В соседней комнате раздается стук, и я ковыляю туда. Одна операция сделана, но три главные еще впереди. Мне выписали рецепт на обезболивающее. Нормальные таблетки для людей.

Хуонг смотрит на меня своими прекрасными глазами и смеется. За ней тянется своего рода поезд: игрушки и одежда, связанные в одну большую змею. Змея сбивает пульт от телевизора с кофейного столика.

– Ой-ей, мамочка.

Улыбка на моем лице настолько широкая и глубокая, что растягивает кожу.

Она улыбается в ответ.

Хуонг может сказать «мама» по-вьетнамски и по-английски. Ее английский акцент уже лучше моего. Она просто чудо.

Дочка встает, идет ко мне, все еще таща за собой пластиковые мечи, плюшевых медведей и бутылки из-под напитков, заклеенные скотчем. Она стоит у моих ног, ее мягкие безупречные руки подняты в воздух.

Я напрягаюсь и поднимаю ее.

Ее вес – это чудо. Благословение. Дар божий. Она здорова, несмотря на все лошадиные таблетки, и где-то глубоко внутри себя я чувствую, что опасность миновала. Врачи подтвердили это. Хуонг больше не уязвимый ребенок. Теперь она сильная девчонка. Жизнерадостная. Она способна справиться со всем, что ждет ее в будущем. Она – могучий боец, родившийся в самом худшем месте, которое только можно себе представить, и тем не менее она цветет.

Я вытягиваю губы, и она повторяет мое движение. Это нежнейший из поцелуев, словно целуешь зеркало.

У нее есть имя и ID-номер. Хуонг числится в системе, привита, и у нее есть специальный человек в социальной службе, который проверяет ее. Проверяет регулярно. Мне это нравится. Другие матери в моей ситуации, те, с кем я общаюсь по работе, возмущаются участием государства. Но для меня это еще один уровень защиты для моей Хуонг. У нее есть я. У нее есть государство. А между ними – моя сестра, и ее крестная Синти, и ее бабушка в Бьенхоа[16], которая научилась общаться по «Скайпу», чтобы иметь возможность разговаривать с любимой внучкой и плакать от радости при виде ее.

Но Хуонг никогда не встретится со своим дедушкой.

Он умер за год до нашего побега. Сердечная недостаточность. Часть меня задается вопросом, не разрушила ли его сердце потеря дочерей за все эти годы. Другая часть меня знает, что да, так оно и было. Я даю Хуонг огурец. С ее прекрасными зубами она может отгрызть кусок огурца, будто бобер бревно.

Меня до сих пор бьет озноб.

Возможно, это панические атаки или посттравматическое стрессовое расстройство. А может, это просто мои кости вспоминают. Но иногда, когда я иду по этому маленькому городку, у меня по коже бегут мурашки. Мы находимся примерно в часе езды от фермы Ленна, но говор почти такой же. Если я слышу, как мужчина говорит: «Не будь дураком» или «Ты о чем, Карен», я замираю. Моя кровь сворачивается в жилах, и мне приходится заставлять себя глубоко дышать и продолжать жить. Однажды я чуть не потеряла сознание от страха, когда нашла треску в соусе из петрушки в морозилке магазина на углу. Я держала ее в руках, холодную и жесткую, и это отправило меня прямо туда. В тот маленький домик. В ту маленькую спальню наверху. Запертые ворота на полпути и угорь в зарослях крапивы. Бугристый влажный пол ванной комнаты в пристройке.

Нас спас фермер.

Добрый бородатый мужчина на пикапе, который возвращался с какого-то совещания по переработке сахарной свеклы. Его остановила Синти. Ее руки были широко раскинуты, а тело стояло прямо посреди неосвещенной дороги. Я прижимала Хуонг к своей груди. Она была такой холодной той ночью. Такой крошечной. Ким Ли все еще тащила за собой перекусанную цепь. Я помню звук, с которым она скреблась по асфальту. Синти умоляюще смотрела на фермера в машине. Он выглядел напуганным до мозга костей. Сколько ужаса было в его глазах той ночью! Он помог нам всем забраться в свой пикап и включил печку. Этот мужчина поделился с нами своим шоколадным батончиком и бутылкой кока-колы. Он отвез нас в ближайшее отделение полиции. Он даже подождал снаружи, чтобы убедиться, что с нами все в порядке.

Мы были не в порядке. Но со временем будем в порядке.

Что меня спасает, так это люди. Незнакомые люди. Старушки. Владельцы магазинов. Молодые влюбленные, и разносчики молока, разъезжающие по адресам, и мойщики окон с лестницами, закрепленными на крышах их фургонов. Отдельные люди, не замечающие друг друга, но в каком-то смысле вместе действующие как страховка. Невидимая паутина. На улице такого маленького городка не произойдет ничего страшного, потому что люди здесь повсюду. Если что-то ужасное и случится, то это, скорее всего, будет кратковременным явлением. В таких местах преступления сложнее скрыть. В конце концов, кто-то вмешается или позвонит в полицию. Однако ужасы все равно могут случиться, но люди заботятся друг о друге, даже если они никогда не задумываются об этом.

Хуонг берет пульт от телевизора и переключает канал. У нас у всех есть право голоса в том, что мы смотрим. Ким Ли одержима соревновательными кулинарными программами, и я не говорю ей, что тоже на них подсела, но так оно и есть. Простой выбор канала. Принятие решения. Все мы наслаждаемся выбором. Актом единения.

Я предпочитаю документальные фильмы и новостные программы. Никогда не смотрю бильярд или «Матч дня». Сторонюсь их как огня. Что-то вязкое в их заставках. Даже когда в комнате находятся мои сестра и дочь, входная дверь заперта, а в свободном мире нет ни одного живого врага, мелодии этих заставок могут отправить меня обратно к его ногам, к открытой дверце его печи и к его рукам в моих волосах.

Входная дверь открывается.

– Змея! Ш-ш! – кричит Хуонг.

Ким Ли смотрит на меня и улыбается, затем кладет сумочку и ключи и падает на пол рядом с племянницей, шипя и дергая за шеренгу приклеенных друг к другу игрушек.

– Еще полчаса, – говорю я. – Как дела на работе?

– Неплохо, – отвечает она. – В следующем году, может, будет открыта должность заместителя управляющего.

– Ты справишься со своей учебой?

– Конечно, справлюсь.

На ее лодыжке до сих пор виден шрам. Тонкая бороздка. Ее лодыжка не превратилась в узел из хрящей и костей, но она, как и я, несет на себе клеймо своей травмы.

Хуонг прибавляет громкость на телевизоре, а Ким Ли снова убавляет. Я одеваю Хуонг в ее праздничное платье с золотым значком шерифа и черные лакированные туфли. Ким Ли принимает душ и надевает джемпер, который я купила ей на Рождество, и юбку, которую она нашла в благотворительном магазине на центральной улице. Ее короткие красивые волосы мокрые на кончиках. На заднем плане негромко играет поп-музыка, и квартира наполнена непринужденным счастьем.

Хуонг берет с журнального столика открытку. На ней изображена Синти верхом на лошади, а на оборотной стороне – большое фиолетовое сердце.

Мы достаем еду и напитки, Ким Ли роняет стакан. Мы прибираемся.

Я проверяю, как там бульон фо. Дверь открывается.

Хуонг радостно визжит, а Ким Ли закрывает дверь.

Рыжие волосы. Веснушки. Конноспортивные бриджи. Когда она поднимает Хуонг с пола и держит ее, чтобы рассмотреть, раздается смех.

Из моего телефона доносится знакомый сигнал вызова «Скайпа», и Хуонг снова визжит.

Мой мир в этой квартире. Моя семья.

Мне следовало выбрать момент до появления моих детей, потому что с тех пор я лишилась возможности умереть. Резкий запах их выжженных солнцем волос, запах пота на их спинах, когда они просыпаются от кошмара, пыльный запах их рук, когда они выходят из классной комнаты, означал, что я должна жить, чтобы быть потрясенной тенью их ресниц, тронутой снежинкой, сбитой слезой на их щеке.

Kim Thúy, Ru[17]

Слова признательности

Сердечная благодарность:

Моей маме.

Моим друзьям и семье.

Моему агенту Кейт Берк и всем, кто работает в Blake Friedmann.

Моему сценарному агенту Джеймсу Кэрроллу и всем сотрудникам Northbank.

Моему редактору из Великобритании Джо Дикинсону и всей команде Hodder.

Моему редактору в США Эмили Бестлер и всей команде Emily Bestler/Atria/Simon & Schuster.

Хейли Вебстер, Бетани Раттер и Лиз Барнсли за вычитывание ранних черновиков.

Всем библиотекарям, продавцам книг, международным издателям, блогерам, рецензентам, организаторам мероприятий и переводчикам.

Тханмай Буй-Ван. За ваши мудрые и щедрые слова.

Максин Мей-Фунг Чанг. За ваши добрые ободряющие слова.

Моим жене и сыну. Я люблю вас.

Примечания

1

Скегнесс – приморский город, расположенный в округе Ист-Линдси графства Линкольншир, Англия. Город находится на Линкольнширском побережье Северного моря, недалеко от Линкольна и Бостона.

2

Джордж и Ленни – главные герои повести Джона Стейнбека «О мышах и людях».

3

10 акров – примерно 405 соток.

4

Левада – открытое пространство для выгула лошадей и летних тренировок.

5

Чуть больше двух миллионов рублей.

6

Quýt (вьет.) – мандарин, nhãn (вьет.) – лонган, buởi (вьет.) – помело.

7

Ngò (вьет.) – кориандр, húng cây (вьет.) – перечная мята, húng quế (вьет.) – тайский базилик.

8

bánh bèo (вьет.) – вьетнамское блюдо, родом из города Хуэ, представляет собой лепешки из водяного папоротника.

9

«Моркамб и Уайз» – британское скетч-шоу.

10

Маш, или бобы мунг – зернобобовая культура, происходящая из Индии.

11

Bánh chưng – блюдо вьетнамской кухни, пирог из клейкого риса, бобов мунг и свинины.

12

Куриные устрицы – сочные кусочки курицы, спрятанные между ножкой и позвоночником.

13

Bánh mì (вьет.) – короткий багет с хрустящей корочкой и воздушной текстурой.

14

Отсылка к английскому стихотворению The Fifth of November.

15

Шайр – британская порода лошадей-тяжеловозов.

16

Бьенхоа – город на юге Вьетнама, столица провинции Донгнай.

17

Цитата канадской писательницы Ким Тхюи из ее романа «Ru».

Content

Уилл Дин
Пусть все горит

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Эпилог

Слова признательности

Примечания